Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду

Часть веселья исчезает с его лица.

О книге

Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду

Автор: Маккензи Рид

Серия: одиночка

Тропы

Паранормальное роментези

Босс / подчиненная

Слоуберн

Путешествие через ад

Вынужденная близость

МГГ — тайный охотник на

демонов

Много юмора и шуточек

Одна кровать

Эта готова

Можно сюда еще добавить

«Сверхъестественное» встречает «офис»

ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

Данный перевод является любительским и не претендует на профессиональный. Перевод выполнен для ознакомления. Все права на оригинальный текст принадлежат автору и правообладателям.

Ответственность за скачивание, хранение и распространение несет сам читатель.

Просьба не выкладывать русифицированные обложки и текст в социальные сети

(Instagram, Tik Tok, Pinterest, Fb

др.)! Приятного чтения!

Лауре, подруге, ради которой я с радостью пройду через ад и обратно.

Один

Дорогая Дебра, я тебя убью.

Я яростно жму на бэкспейс1, пока какой-нибудь любопытный коллега не успел прочесть дерзкий черновик письма у меня через плечо. Из-за отсутствия личной жизни в условиях «аквариума» — и хоть какой-то конфиденциальности, с ним связанной — весь офис в курсе всего, что я делаю с восьми до четырех, пока моя задница прикована к стулу за стойкой администратора у самого входа. Конечно, их задницы тоже должны быть прикованы к стульям, но я убеждена, что никто не умеет так мастерски красть рабочее время, как сотрудники страховой компании «Curated Care Life».

Я делаю вторую попытку, стараясь написать что-то, из-за чего меня не вызовут на ковер в отдел кадров.

Дорогая Дебра!

Надеюсь, у тебя все хорошо! Возвращаюсь к нашему вопросу: готов ли отчет к концу недели? Было бы здорово положить его на стол Люку к четырем.

Заранее спасибо, дай знать, если я могу чем-то помочь!

С наилучшими пожеланиями,

Бри

Я колеблюсь, не выкинуть ли восклицательные знаки, но в этот момент думаю: к черту. Если Дебра не хотела видеть в своем почтовом ящике излишне рьяного администратора, ей следовало прислать отчеты до полудня, как положено.

Я со вздохом жму на кнопку отправки и отъезжаю от стола. За пять месяцев работы в «Сurated Care» я прошла путь от слезливой благодарности за то, что меня наконец хоть куда-то взяли, до необходимости каждое утро произносить себе ободряющие речи перед зеркалом в ванной, пока собираюсь.

Увлажняющий крем: Новый день. Сделай его отличным!

Подводка для глаз: Ты самая горячая секретарша (она же — единственная секретарша) во всей конторе. Жги.

Тушь для ресниц: Какое счастье получать зарплату два раза в месяц! Процветаю!

До конца рабочего дня остается двадцать минут, и я бреду к кулеру с водой, который стоит рядом с кабинетом Дебры. Поскольку мы на одном этаже, я могу просто допечь ее лично, что до недавнего времени отлично работало. Мне даже нравилось отчасти. Раньше от Дебры исходили вайбы милой бабулечки — казалось, больше всего на свете она любит усаживать меня в своем кабинете и пичкать имбирным печеньем из банки, что стоит у нее на краю стола. Но я начинаю подозревать, что это была всего лишь уловка, чтобы новенькая чувствовала себя как дома. Теперь я прекрасно знаю прокрастинирующее чудовище, скрывающееся под ее ангельской личиной.

Я почти уверена, что она спит на рабочем месте, судя по ее прижатому к груди подбородку. Я откашливаюсь, а когда она никак не реагирует, повторяю попытку. Господи, неужели она умерла? Я знаю, что она в возрасте, почти пенсионерка, но не настолько же.

— Какого хрена, — бормочу я, встряхивая пустой бутыль. Несколько капель уныло падают в подставленный стакан, и на этом все.

— Почти пора, — бросает Тед из отдела продаж, проходя мимо меня из коридора, который соединяет офис с лестницей, ведущей к запасному выходу. От него слабо пахнет чем-то чересчур приторным для натурального запаха — верный знак, что он бегал смолить вейп. — Кстати, не забудь отправить по факсу недельные показатели продаж в головной офис. Кажется, я видел, как Люк оставлял записку об этом у тебя на столе.

Во-первых, Тед, не суй нос в чужие дела. Во-вторых…

— Только жду, пока Дебс пришлет мне отчет, — процеживаю я сквозь зубы. На липком листке, обнаруженном на моей громоздкой клавиатуре по возвращении с обеда, аккуратным почерком было выведено:

Б.,

Пожалуйста, отправь недельный отчет в головной офис по факсу и оставь копию у меня на столе.

Заранее спасибо,

Л.

Мало того что мой начальник считает, будто я не способна нормально выполнять свою работу без подсказок, так мне еще предстоит насладиться предвкушением еженедельной драки с нашим доисторическим факсом. Тем временем мысль о том, что я могла бы отправить отчет PDF-файлом в прикрепленном письме, висит надо мной, как сочный стейк. Если бы только «Сurated Care» не продолжала жить по уставу из восьмидесятых.

Тед проявляет инициативу завязать разговор и опирается локтем о пустой кулер.

— Есть интересные планы на выходные?

Тед принадлежит к тому типу мужчин, которые проявляют к моей жизни чуть больше интереса, чем положено по протоколу коллеги, но его с проседью волосы и залысины не позволяют понять, задает ли он свои еженедельные вопросы в стиле «папочки из офиса» или «папика из офиса». Ради нас обоих я отчаянно надеюсь на первое.

— Ничего особенного, — отвечаю я стандартной фразой, которую повторяю каждую пятницу с момента устройства на эту работу. — Еда на вынос, тупое шоу по телику, текила — полный набор!

Мне следовало бы в ответ поинтересоваться его планами, но я никогда этого не делаю, потому что это нарушает одно из моих священных правил: не лезь в чужую личную жизнь, и в твою тоже никто не полезет.

Он как-то бестолково улыбается, явно не уловив отсылку.

— Здорово, звучит неплохо. Скучаю по тем временам, когда текила не заканчивалась тем, что моя голова торчит из унитаза.

— Железный желудок, — хвастаюсь я. Наглая ложь, учитывая, что я даже не пью текилу и не стала бы ставить деньги на то, что она не полезет обратно, если я ее выпью. Большинство дней для меня — уже достижение, если я выпиваю больше двух стаканов воды, даже при наличии полного кулера.

Прежде чем мы успеваем углубить беседу, я бросаю пустой бумажный стаканчик в урну и поворачиваюсь к своему столу.

Стоит мне отойти всего на пару шагов, как он прочищает горло.

— О, и это… вода в кулере закончилась. Было бы неплохо ее заменить,

Он неспешно плетется к своему столу, а я стараюсь не показывать средний палец его удаляющейся спине. Когда я подписывала контракт на эту должность, я не подозревала, что это превратит меня в офисную прислугу.

Вытаскивая из подсобки новую бутыль, я чуть веселею, заметив, что Дебра снова бодрствует — в ее очках отражается открытая входящая почта. Проведя мини-тренировку на выносливость при замене бутылей, я бегом возвращаюсь к столу и обнаруживаю в пустой доселе почте письмо от нее.

Отчет в приложении…

Это все, что она соизволила написать. Будь это наш первый забег, зловещие многоточия могли бы насторожить. Но после недель такой игры в кошки-мышки у меня выработался иммунитет к дебриному этикету переписки, хотя обычно она добавляет какое-то прощание. Как и я, она использует «С наилучшими пожеланиями», но в отличие от меня, она не перепроверяет письма в приступе тревожности, поэтому не раз я получала ответы с подписью:

С уважением,

Дебра

Я ее на самом деле не виню, потому что если бы мне было за семьдесят и я работала бы в той же компании, куда устроилась в двадцать семь лет обычной секретаршей, мне бы тоже было глубоко наплевать.

С другой стороны, у меня нет ни малейшего намерения торчать здесь сорок лет спустя.

Я отправляю короткое «Спасибо!», распечатываю страницы и скрепляю один комплект для Люка. Ровно в тот момент, когда маленькая стрелка на часах над дверью перескакивает на четверку.

Тед и остальные ребята из отдела продаж, как обычно, вываливаются за дверь первыми. Все остальные тянутся следом, болтая о планах на выходные и надвигающемся празднике. Восемь утра и четыре вечера — это часы под названием «Признай существование Бри», когда на меня обрушивается поток приветствий и прощаний от людей, с которыми я едва общаюсь, если не считать общих собраний, дней рождения (меня под давлением заставили вступить в комитет по празднованию дней рождения, когда я была новенькой) или, судя по всему, случаев, когда кулер требует замены бутыли.

— Эй, ангел, ты готова идти?

А вот и Кристал Сантьяго.

— Почти, — говорю я, натягивая пальто, пока Кристал опирается на мой стол. Люминесцентные лампы не придают ей и намека на болезненный вид, в отличие от меня — то ли благодаря ее сияющей светло-коричневой коже; то ли десятиступенчатой системе ухода за лицом, на которую она молится, как на Библию; то ли лучезарной энергии колибри, у которой стакан всегда наполовину полон. До переезда в Тарентаун, штат Пенсильвания, я никогда не встречала людей, которые улыбались бы так же часто, как Кристал, если не считать моего папу. Может, именно поэтому она — единственная, кого я подпускаю к себе. Как бы ни болели воспоминания о нем, я жадно ловлю любые крохи, чтобы подпитывать их и не дать ему исчезнуть.

— Я держу отчет, одаривая ее улыбкой. Не фальшивой, как для Теда, а самой настоящей. — Только закину это в кабинет Люка.

Ее свежевыщипанные брови взлетают вверх.

— Сколько уговоров потребовалось Дебс на этой неделе?

— Всего лишь моя душа и кровь первенца, — отвечаю я.

— Последние дни она ужасно рассеянна, — замечает Кристал. — Раньше она никогда столько нервов тебе не трепала.

— Повезло мне. — Я обхожу край своего стола и стучу в закрытую дверь кабинета Люка. Он не отвечает, чего я и ожидала, поскольку через жалюзи вижу, что там пусто. Обычно я не врываюсь без приглашения, но оставить отчет на столе кажется вполне безопасным, раз он сам просил об этом в записке.

Его кабинет выглядит таким же унылым, как и всегда за тот месяц, что он здесь работает. На замысловатом палисандровом столе стоит лишь кружка для ручек с надписью «ЛУЧШИЙ В МИРЕ БОСС», на полке справа лежит пара книг, а еще там красуется табличка с именем ЛЮК Д’АНДЖЕЛО, которую ему оставил прежний начальник. Никаких украшений на стенах или фотографий второй половинки и детей. Да и вообще любой семьи. Люк пока еще не пустил корни.

Что ж, нас таких двое.

Мой взгляд цепляется за объемистый бумажный пакет цвета хаки, спрятанный за его столом. Он лежит поверх толстой книги с потрепанным кожаным корешком. На ней вытиснены поблекшие золотые буквы, но даже в линзах я не могу разобрать надпись. Я упираюсь ладонями в стол, чтобы податься вперед и прочитать…

— Вам что-то нужно?

Я резко разворачиваюсь к своему начальнику в дверях. Только вот он не в дверях — он здесь. Прямо здесь, за моей спиной. Так близко, что мое плечо задевает его, и я отшатываюсь от столкновения. Но сзади его стол, деваться некуда: задняя часть моих бедер ударяется о край, и я заваливаюсь назад, приземляясь обеими ягодицами на столешницу, а вместе с равновесием теряю и остатки достоинства.

Чьи-то руки хватают меня за плечи, чтобы удержать, прежде чем я окончательно опрокинусь. Мир замирает, равновесие возвращается с боями, а я пялюсь на шелковый галстук баклажанового цвета, потому что мой охваченный ужасом взгляд ни за что не встретится с глазами мужчины, над столом которого я только что нависала.

— Вы меня напугали! — выпаливаю я.

— Вообще-то, это мой кабинет. Если прислушаться, в обычно ровном голосе Люка можно уловить нотку иронии. Его руки отпускают мои плечи, и он отступает назад, чтобы я могла соскочить со стола. — Вам что-то нужно?

Повторный вопрос не звучит обвиняюще, но мне все равно кажется, будто меня поймали на горячем. Что ж, да, со стороны это наверняка так и выглядело, хотя на самом деле я просто проявила любопытство.

— Я зашла отдать отчет. — Я отлепляю его от стола и протягиваю ему. Листочки помялись оттого, что я на них присела, но если его и смущает бумажка с отпечатком моей жопы, он об этом не упоминает.

Он бегло просматривает бумаги.

— Спасибо, что занесли.

«И за позорище тоже», — мысленно добавляю я.

— На этой неделе показатели продаж выглядят неплохо, — произношу я вслух.

Он одобрительно кивает.

— Это отлично.

Лицо горит от стыда, и становится лишь хуже от того, как отчаянно я стараюсь не замечать, что рукава его белой рубашки на пуговицах мастерски закатаны чуть ниже локтей, обнажая загорелые предплечья и жилистые руки. Руки, фантомное тепло которых я все еще чувствую на своих плечах. Я резко поднимаю глаза, но все остальное в нем ничуть не лучше. Короткие темно-каштановые волосы, завивающиеся на кончиках, такие же темные глаза, которые совершенно невозможно прочитать. Именно из-за них сложно угадать его возраст — хотя я

— Вам нужно что-нибудь еще, прежде чем я уйду? — спрашиваю я, так и не научившись толком завершать с ним разговоры. Он единственный человек в этом офисе, которого я не могу раскусить. Похоже, как и я, он не слишком стремится кого-то к себе подпускать. Это вроде бы должно успокаивать, но его отстраненность действует мне на нервы. Он дал понять, что моя польза для него заключается в успешном загоне всех в конференц-зал на ежемесячное общее собрание и в домогательствах до Дебры насчет недельного отчета, чтобы ему самому не приходилось этого делать. Судя по его пинкам в виде стикеров, уверена, что насчет моей эффективности в последнем деле он уже сделал собственные выводы.

— Я свободен. Хороших выходных, Брианна.

Мне стоит огромных усилий не ощетиниться. Я не люблю, когда меня называют по полному имени, но поскольку Брианна — даже не настоящее мое имя, это оскорбительно вдвойне. Сначала я спускала это на тормозах, потому что он был новеньким, потом неделя превратилась в две, и вот мы здесь. Но между кулером с водой и уклончивостью Дебры мне пора начать завоевывать хоть какое-то уважение в этом месте. — Вообще-то, меня зовут…

— Деб? — окликает Люк, проходя мимо меня. Его костяшка задевает мое запястье, и по телу пробегает электрический разряд. — Можете остаться на пару минут? У меня есть вопросы по отчету.

Досада выжигает остатки смущения, пока я выхожу из его кабинета, а Дебра проскальзывает мимо меня. Я жду, пока мы с Кристал выйдем в коридор, чтобы выпустить пар.

— Какие бы вопросы у него ни были, он мог задать их мне, — киплю я, с силой нажимая на кнопку вызова лифта вниз. — Все, что делает Дебра, — это кликает на кнопку, чтобы сформировать отчет. Я — та, кто действительно его просматривает.

— Уверена, он просто не хотел задерживать тебя подольше, — говорит Кристал, когда мы заходим внутрь. — Наверное, он думает, что ты спешишь домой к какому-нибудь горячему мачо, который набьет ему морду, если кто-то потревожит его прекрасную крошку.

— Эта прекрасная крошка сейчас с нами в одной комнате?

Она смеется, просунув руку в мою, пока мы выходим из лифта на парковку.

— Брось. С такой роскошной шевелюрой, — произносит она, сдувая мне со лба непослушный каштановый кудряшек. От нее пахнет жвачкой. — И таким знойным взглядом…

— Большинство людей называют это «стервозным выражением лица»…

— Люк, наверное, умирает от желания узнать тебя поближе. И я говорю это в самом буквальном и физическом смысле. Ты бы видела, с какой скоростью он маршировал к своему кабинету, когда увидел, что ты туда зашла. Достойно олимпийских наград.

— Да уж, конечно. — Я морщусь, заправляя за ухо выбившуюся прядку. Концы волос чуть ниже плеч и кажутся светлее, потому что если бы я полностью состригла отросшее мелирование, получился бы боб. Это было бы слишком по-секретарски. — А еще я свалилась на его стол.

— Я знаю. Я видела все от начала до конца. Уверена, любой, кто еще оставался в офисе, тоже. Пятница выдалась скучной.

Я стону. — Тогда ты поймешь, почему я должна уехать на Аляску и сменить имя. Что напоминает — Люк даже мое имя запомнить не может! Он опять назвал меня Брианной.

— Может, она твое великолепное, сексуальное альтер эго, которое до смерти хочет переспать с боссом?

— Думаю, у Брианны стандарты повыше, чем у мужика, чьим единственным украшением кабинета является кружка «ЛУЧШИЙ В МИРЕ БОСС». К тому же ключевое слово здесь — «босс». Табу.

Кристал закатывает свои карие глаза.

— Он средний менеджмент. Вершина его власти — управление термостатом, и, как новичок, он, наверное, даже не знает, как им пользоваться. Сомневаюсь, что он долго тут продержится. Выглядит так, будто перерос эту должность. Но хватит о Люке. Я хочу поговорить с тобой о другом.

Как и каждый день, наши машины припаркованы бок о бок. Мы останавливаемся у багажников, и она возится с ключами, неожиданно для себя подбирая слова.

— Я влипла в неприятности? — шучу я.

Она смеется.

— Нет, вовсе нет. Я просто хотела пригласить тебя на День благодарения к нам с Амелией и девочками. Если у тебя, конечно, нет других планов.

В груди завязывается узел, выжимая воздух из легких. День благодарения. Праздник, который проводят с семьей и близкими. Я знала, что он приближается, но даже не осознавала, как близко.

— Ой, это очень мило с твоей стороны, — выдавливаю я. — Но я…

— Тебе не обязательно отвечать прямо сейчас, — перебивает она, чувствуя отказ. — До него еще две недели. Мы просто собираемся по-семейному с моими родственниками со стороны мужа… то есть жены. Аурелия тренировалась для школьного мюзикла про индейку и планирует устроить собственное выступление, так что будет даже развлечение. Для первоклашки у ребенка отличный голос.

Я пытаюсь это представить. Сижу за обеденным столом в доме Кристал с ее женой Амелией и двумя маленькими дочками. Ее родственники спрашивают, не полить ли мне пюре подливкой. Пытаюсь удержать улыбку на лице, в то время как воспоминание о прошлогоднем Дне благодарения выскребает последнюю крошку моей воли к жизни. От этого мне становится жутко стыдно, ведь Кристал — гордый спонсор этой самой последней крошки.

— Спасибо. Я дам тебе знать на следующей неделе.

Мой ответ не изменится. Я не собираюсь праздновать никакие праздники, мне нужно просто пережить их. Лучший способ сделать это — притвориться, что их вообще не существует.

— Отлично! — Она снова светлеет лицом. — Тогда до встречи.

Я усаживаюсь в свой старенький «Форд Эскейп» и почти выезжаю со стоянки, как вдруг резко бью по тормозам.

— Черт! — стону я, опуская голову на руль. Я забыла отправить отчет по факсу.

Я не утруждаю себя повторной парковкой, просто подруливаю к тротуару и выпрыгиваю наружу. Нужно поторопиться, чтобы успеть домой до наступления темноты. К моему раздражению, двери уже заперты. Они должны быть открыты до шести.

Я несколько раз жму на кнопку звонка. Несмотря на то что машины Люка и Дебры все еще стоят на парковке, никто мне не открывает. К счастью, черная дверь приоткрыта — ее подперли пустой картонной втулкой от бумажных полотенец, — и я проскальзываю внутрь.

— Спасибо тебе, Тед, и твоей никотиновой зависимости, — бормочу я, взбегая по лестнице.

Офисные огни погашены, погружая пространство в багровое свечение аварийного освещения. Я нахожусь уже на полпути к своему столу, как из кабинета Люка доносится глухой стук.

Жалюзи опущены, свет выключен, хотя из-под

Но с чего бы Люку устраивать в кабинете свечи и издавать такие звуки?

— Не может быть, — выдыхаю я, и меня охватывает ужас, когда до моих наивных ушей доносится то, что смахивает на стон. Ни за что на свете Люк и Дебра не занимаются сейчас этим самым. Быть того не может. Она же годится ему в бабушки.

Но вдруг его привлекают женщины в возрасте? Вдруг он стесняется или, если это действительно Дебра, не хочет раздувать то, что несомненно станет кошмаром для отдела кадров.

Может, именно поэтому Дебра сегодня была такой сонной?

Мои руки взлетают ко рту. Мне нужно уйти.

В памяти всплывает мускулистая фигура Люка. Он выше меня на добрых несколько дюймов, а я выше Дебры по меньшей мере на полфута. Он запросто сможет ее одолеть. Вдруг Люк причиняет ей вред? Стоит этой мысли зародиться, как она пускает корни, подобно сорняку. Я не могу уйти, не убедившись, что все в порядке.

Приготовившись к сильнейшей психологической травме, я тихо шагаю между рядами кабинок, пока не добираюсь до двери Люка. Здесь стоны слышны отчетливее, но нет, это все не то. Больше похоже на какое-то клокотание.

Боже правый.

Помимо клокотания, до моих ушей доносится еще один звук, куда более странный. Песнопения. Судя по всему, на латыни или чем-то столь же древнем.

Прежде чем успеть подумать о непоправимом ущербе, который это может нанести моим сетчаткам, я заглядываю в небольшое окошко на двери Люка.

Я судорожно втягиваю воздух, переполненная неверием от открывшегося зрелища. Вопреки моим худшим опасениям, Люк и Дебра вовсе не разделись и не кувыркаются на его столе. Но ситуация может оказаться еще хуже.

Стол Люка сдвинут к книжному шкафу, освобождая середину комнаты, где на синем брезенте нарисован пентакль — судя по всему, кровью. По пяти точкам расставлены зажженные свечи, а в центре извивается Дебра. Ее челюсть выглядит так, будто вывихнута и оторвана от черепа, а клокочущий звук издает темная теневая масса, которую какая-то невидимая сила пытается вытянуть из нее наружу.

В противоположном углу кабинета лицо Люка искажено холодной, мрачной яростью. С его губ слетают заклинания, пока он читает книгу, которую я видела на полу ранее.

— Какого черта?

Я хлопаю себя по рту ладонями, но уже слишком поздно. Взгляд Люка отрывается от Дебры, и его глаза расширяются от шока, когда он встречается со мной взглядом.

Этой секундной потери концентрации оказывается достаточно. Тени втягиваются обратно в тело Дебры, ее шея неестественно хрустит, а глаза устремляются на меня — они превратились в бездонные провалы нечеловеческой черноты.

И быстрее, чем способна двигаться хоть одна женщина за семьдесят, она бросается на меня.

Два

В одну секунду между нами была дверь.

В следующую — ее уже нет.

Обжигающая волна горячего воздуха опаляет мне лицо, когда окно, в которое я заглядываю, разлетается вдребезги, а деревянная рама вокруг него оказывается охвачена пламенем, мгновенно превращаясь в пепел. Тело Дебры врезается в мое с силой лайнбекера 2, нацеленного на чемпионский перстень Супербоула. Мы летим прямо на мой стол, и от удара у меня выбивает весь воздух, пока мы скользим по лакированной поверхности.

Монитор, на который я трачу 80 процентов рабочего дня, проклиная его за медлительность, падает на пол всего за секунду до того, как рухнем мы сами. Мое скрипучее кресло на колесиках смягчает падение, но тут же быстро откатывается в сторону, из-за чего моя голова со всего маху ударяется о пластиковый коврик для защиты ковролина.

Все вокруг сломано, или ничего не сломано, или сломано что-то одно. Я не могу понять, но черт побери, как же больно. Мои легкие ошеломлены, словно они позабыли, как работать. Дебра приземляется рядом со мной, но тут же начинает карабкаться на меня, усаживаясь верхом на мои бедра в такой позе, по которой я обязательно оформлю жалобу в отдел кадров.

Вот только я вполне могу не дожить до оформления бумаг. Она поднимает голову, ее шея хрустит, а бесконечная чернота ее глаз поглощает меня. Кажется, будто ее зрачки сожрали зеленые радужки и окружающие их белки. Ее язык высунут наружу, она варварски облизывает губы, а мне в лицо бьет горячее дыхание. Меня тошнит от зловонного, металлического смрада. Словно от крови.

— Хорошенькая, — хрипит она, и голос одновременно ее и не ее. Палец тянется к моему лицу, оглашая щеку и застревая в одном из кудрей, которые забились мне в рот. Она выдергивает его наружу. — Вкусная.

— Вообще-то нет, — выпаливаю я, но мой голос так сдавлен от страха и адреналина, что я не уверена, способна ли она меня услышать. — По сравнению с ее имбирным печеньем ты будешь ужасно разочарована.

Ее нога прижимает мою левую руку к телу, но правая свободна. Мои пальцы задевают что-то пластиковое: степлер, слетевший с моего стола.

— Голодная, — свирепеет она еще сильнее, широко открывая рот под немыслимым углом, словно собирается меня сожрать. Что за «Молчание ягнят»…

Она взвывает от боли, когда я со всего маху бью ее степлером по виску.

— Плохая! — верещит она, и порыв удушающей жары опаляет мне брови. — Мертвая!

Ее рот снова открывается, а рука с силой опускается на мое правое запястье, пресекая новую атаку. — Простите за письмо! — выкрикиваю я, хотя очевидно, что перед лицом не та Дебра, к которой я приставала час назад. И все же это единственное, о чем я могу думать — я, мое занудство и восклицательные знаки.

Внезапно ее вес исчезает. Я судорожно отползаю на локтях и заду, пятясь назад, пока не ударяюсь затылком о картотечный шкаф за моим столом. У меня отвисает челюсть.

Люк держит Дебру за пучок поседевших волос, оттягивая ее голову назад так, что изгиб ее морщинистого горла смотрит в потолок.

— Проваливай нахуй туда, откуда приползла, — рычит он, отшвыривая ее в проход между офисными кабинками. Она пролетает сквозь стеклянную стену его кабинета и шмякается, как мешок с картошкой, на брезентовый пентакль.

Я никогда не слышала, чтобы Люк ругался матом. Он всегда хладнокровен и собран. Но, как и в случае с Деброй, это совсем не тот Люк, которого я знаю. Мужчина передо мной, с бугрящимися мышцами под порванной белой рубашкой, с резко очерченным волевым подбородком и глазами, полыхающими яростью — этот Люк невероятно горяч и смертельно опасен.

— Соль! Бри!

И, судя по всему, он все-таки знает мое имя.

Мир резко возвращается в фокус с горькой, жуткой ясностью. Люк переступает через разбитую стеклянную стену своего кабинета прежде успевающей броситься на нас Дебры. На полу там, где раньше была дверь, видна прерванная линия из белого порошка. Наверное, я рассыпала ее, когда заглядывала внутрь. За ней, на углу стола Люка, стоит внушительная банка соли.

Я бросаюсь в кабинет Люка, пытаясь увернуться от хаотично взмахивающих конечностей и Люка, и Дебры, которые борются на пентакле. Я хватаю соль.

— Прямо по линии! — командует Люк, кивком указывая на единственную сторону кабинета, не отгороженную стеной. Руки дрожат, соль сыплется из коробки, пока я провожу кривую линию параллельно той, что была у двери. Мои балетки хрустят по осколкам стекла и испорченным виниловым жалюзи.

Какой бы эффект ни производила соль, она заставляет Дебру — или то, что сидит в Дебре — рухнуть на колени. Это позволяет Люку отступить назад за пределы пентакля и возобновить чтение латинских заклинаний. Дебра пытается подняться, но слова Люка звучат все быстрее и громче. Они прижимают ее к полу, так что она садится на пятки.

— Это только начало! — вопит она, и этот звук режет мне слух. Я зажимаю уши руками, когда из ее открытого рта вырывается еще один рев. Теневая черная масса вытягивается из нее к потолку, где из ниоткуда появляется клубящееся облако тьмы. Оно напоминает мне мультяшные грозовые тучи, какие я видела в начальной школе во время тренировок на случай торнадо.

Как только черная масса касается краев темноты, ее затягивает внутрь, и она исчезает, словно фокус с уловкой и дымом. Чтение Люка обрывается, и облако рассеивается, оставляя Дебру безвольно рухнуть на пол.

Тишина окутывает нас, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием. Люк опирается на край стола, совершенно вымотанный. Коробка с солью все еще в моей руке, в другой — по-прежнему степлер. Я перевожу взгляд с одного на другое, а когда снова поднимаю глаза на Люка, он смотрит на меня с абсолютно нечитаемым выражением лица.

— Вы что сейчас… — Мой голос срывается, когда до меня доходит смысл увиденного. — Вы что, только что провели экзорцизм над Деброй из бухгалтерии?

Три

— Да, — невозмутимо отвечает Люк. Он опускается на колени перед Деброй и переворачивает ее так, чтобы она лежала на спине.

— Почему? — выдыхаю я. Перед глазами до сих пор стоят ее бездонные черные глаза, когда она сидела у меня на груди, и то, как она рычала от голода, намекая, что я здесь главное блюдо.

— Сама видела. — Люк проверяет у нее пульс. — Я провел его, потому что она была одержима.

— Демоном? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Отличное наблюдение.

Я моргаю, глядя на него и держась на безопасном расстоянии.

— Ты не выглядишь и наполовину так напуганным, как я прямо сейчас.

— Думаю, это как раз и усиливает твой испуг, — замечает он. Затем, словно Дебра не весит абсолютно ничего, он подхватывает ее на руки. Черт, знала бы я, что ключ к тому, чтобы мужчина носил меня на руках как принцессу — это одержимость демоном, я бы больше времени проводила на перекрестках.

— Думаю, мой испуг вполне обоснован, — защищаюсь я, пытаясь замедлить бешено колотящееся сердце.

Его туфли хрустят по стеклу, когда он переступает из декораций фильма ужасов в нетронутый холл. Локтем он нажимает кнопку лифта. Его густые темно-каштановые брови сходятся на переносице, когда он смотрит на меня с сожалением.

— Прости. Предполагалось, что к этому часу все уже разойдутся.

Я откладываю соль со степлером и иду за ним в лифт.

— Она мертва? — выдавливаю я из себя через подступающий к горлу ком, пока мы спускаемся.

— Вряд ли. — Люк выходит в пустой вестибюль и опускает Дебру на пол. Его рука нежно касается ее щеки. Я привыкла видеть этой рукой подписи на договорах с клиентами, отчего происходящее кажется еще более сюрреалистичным. Он слегка шлепает ее по щекам. — Дебра, вы меня слышите?

Никакой реакции. Я тянусь за телефоном, чтобы набрать 911, прежде чем вспоминаю, что он остался в машине. Через стеклянные двойные двери видно, что мотор все еще работает. Я могла бы сбегать за ним…

Я едва не подпрыгиваю от неожиданности, когда Дебра с садится и распахивает глаза. К моему огромному облегчению, они снова стали нормальными, хоть и полны растерянности. Добро пожаловать в клуб, сестра.

— Что случилось? — слабо спрашивает она, кашляя.

— Вы серьезно приложились при падении, — говорит Люк, возвращаясь к привычному низкому и ровному тону, но с ноткой заботы в голосе. — К тому моменту, когда все, кроме нас с Бри, уже ушли домой. Вы шли по лестнице, и мы услышали крик. Кажется, вы с нее упали.

Шла по лестнице. Я еле сдерживаю усмешку. Я знаю, что Люк работает здесь всего месяц, но Дебра скорее покинет офис на крыше на вертолете, чем добровольно воспользуется лестницей.

Она моргает, глядя на него снизу вверх, явно думая о том же самом.

— Я не… я не помню.

— Я как раз об этом переживал. Похоже, вы сильно ударились головой. — Его палец касается шишки на виске, куда пришелся удар моего степлера. Я с завороженным изучением наблюдаю за его актерской игрой, слишком ошеломленная, чтобы вымолвить хоть слово. — Было бы неплохо заглянуть в больницу. Я с радостью вас отвезу.

Это выводит меня из оцепенения. Я опускаюсь на корточки перед ней, осторожно поворачивая ее подбородок к себе.

— Думаю, у вас сотрясение мозга. — Я осматриваю ее, замечая, как ей трудно сфокусировать взгляд. — Вам нужно сделать КТ, просто чтобы убедиться в отсутствии чего-то более серьезного, например внутреннего кровотечения.

— О нет, не стоит, — отмахивается Дебра. С помощью Люка она поднимается на ноги, хотя ее шатает. — Я в порядке. Мне просто нужно найти ключи…

— Вы не можете сесть за руль, — настаиваю я. — С такой травмой головы вы подвергнете опасности себя. И других. Поверьте, я училась в медицинском. Вам нужен снимок, особенно если вы принимаете какие-нибудь препараты для разжижения крови.

— Ты училась в медицинском? — Люк с любопытством смотрит на меня.

Я игнорирую его, потому что сейчас это совершенно неважно. Дебра мнется и сомневается.

— Моя машина…

— Бри права, — легко перебивает Люк. — Кто-нибудь перегонит вашу машину за выходные. Давайте я отвезу вас домой, чтобы муж мог отвезти вас в больницу. Иначе я сегодня глаз не сомкну.

Я следую за ними к выходу, останавливаясь у своей урчащей машины. Ключи уже у меня в

Люк усаживает Дебру на пассажирское сиденье своей машины. Закрыв дверцу, он встречается со мной взглядом. Мое лицо, должно быть, отражает всю глубину моего внутреннего потрясения, потому что он решительно направляется ко мне. Его глаза скользят по мне сверху донизу, задерживаясь на моих бедрах.

— Ты в порядке?

— Ты только что изгнал демона из моей коллеги, — дрожащим голосом возражаю я. — Как по-твоему?

— Перефразирую. Ты не пострадала?

Вот оно что. Вот почему он меня осматривал. Разумеется.

У меня все болит, меня трясет, и, судя по всему, я в состоянии легкого шока, потому что увиденное просто не могло произойти наяву. Он подходит ближе, заслоняя собой весь обзор — спасибо его росту и широким плечам. Его руки взлетают вверх, словно он хочет ухватить меня за плечи, чтобы поддержать, как в тот раз, но в последний момент опускаются вдоль тела.

— Нет, — решаю я. — Но ты же отвезешь ее домой, да? Я не знаю, есть ли тут какие-то правила или…

— Отвезу, — подтверждает он. — А ты поезжай домой.

— Поеду домой, — эхом отзываюсь я. Он открывает мою дверцу, и я плюхаюсь на сиденье. Прежде чем он успевает захлопнуть ее, моя рука взмывает вверх, останавливая его.

Я смотрю на него снизу вверх. Хотя еще и пяти нет, солнце уже садится. Под тусклым светом офисных ламп он никогда не казался мне устрашающим. Теперь же, по мере того как сгущаются сумерки, я не могу не заметить, насколько резкие у него черты лица: от острых скул до волевого подбородка. Как и у меня, у него карие глаза, но в лучах заходящего солнца они вполне могли бы сойти за черные, как у демона-Дебры.

— Что это было? — Слова вылетают пулей, но произнесены так тихо, что он мог их и не расслышать.

Однако судя по тому, как дернулся мускул на его щеке, он все услышал.

— Моя проблема. Не твоя. — Дважды хлопнув ладонью по корпусу моей машины, он закрывает дверь. Через разделяющее нас стекло он бросает: — Поезжай домой и забудь о том, что случилось. Больше об этом не вспоминай.

Садиться за руль в состоянии шока — идея так себе, но ехать в темноте — тоже не вариант. Убедив себя, что со мной все абсолютно в порядке, я вцепляюсь в руль побелевшими пальцами на всем протяжении короткой поездки до моей квартиры.

• • •

Честно говоря, я из всех сил стараюсь не думать о Люке. Или о демоне-Дебре. Или о том, что демоны, судя по всему, существуют.

Эту фразу я повторяла про себя весь уик-энд, но она так и не стала звучать убедительно. Да, я видела демона-Дебру своими собственными глазами. Да, я видела, как Люк чертовски профессионально проводил над ней экзорцизм. Нет, я в это не верю. Демоны бывают только в кино, книгах и видеоиграх. Они не должны портить мне репутацию, затягивая с отправкой недельных отчетов в пятницу после обеда.

Интернет утверждает обратное.

В субботу я наконец срываюсь после того, как смотрю столько серий «Продажи с закатом», что начинаю верить: если демоны и существуют, в материальном мире они обязаны быть элитными риелторами. Весь остальной уик-энд превращается в бесконечное блуждание по веткам Реддита, глючным сайтам с мифологией и думскроллинг в соцсетях. Мой алгоритм начинает подсовывать мне контент вроде «Замечен реальный демон на Бруклинском мосту» или «Элдричское чудовище в Национальном парке Пига».

Я засиживаюсь допоздна за просмотром видео о теориях заговора — но неужели это и правда просто теории заговора? — так что в понедельник глаза слипаются отчаянным образом. К обеду я уже готова бежать в ближайший магазинчик за банкой «Монстр Энерджи», чтобы влить ее в себя, когда к моему столу подходит Кристал.

— Ты в порядке, ангел? — Она жвачкой чмокает так, что это должно бы раздражать, но почему-то не раздражает, потому что она — живое воплощение бисексуального лучика солнца. — У тебя какой-то вид помятый. Тяжелые выходные?

Я делаю вид, что увлечена раскладыванием конвертов, лишь бы не смотреть ей в глаза.

— Пожалуй.

— Вряд ли они были тяжелее, чем у Паркеров, — вздыхает Тед, вклиниваясь в разговор. В руке у него полная чашка воды — благодаря мне, между прочим. — Слышали новости?

— О, мне Амели рассказала, — хмурится Кристал. — Просто ужас.

— Что случилось? — спрашиваю я. — Кто такие Паркеры?

Кэрол, наш менеджер по персоналу, к которой я по-хорошему должна была обратиться этим утром с пачкой жалоб на недостойное поведение Дебры и Люка, если бы каждая такая жалоба не начиналась со слов «значит, демоны, оказывается, существуют», подкатывает на кресле из своей кабинки.

— Паркеры — соседи Дебры. Наверное, поэтому ее сегодня нет на месте.

Я не могу сдержать вздрагивания при упоминании имени Дебры.

— Почему? — спрашиваю я, чувствуя, как сжимается грудь.

Молочно-голубые глаза Кэрол распахиваются шире — перспектива поболтать об офисных сплетнях слишком соблазнительна, чтобы ее упускать.

— У Паркеров есть дочь, Поппи. Она примерно твоего возраста и успела заиметь проблемы с полицией из-за наркотиков и всякой такой дряни. Но потом взялась за ум, когда один ее дружок-наркоман умер. Ничто так не пугает и не заставляет лечь в рехаб, как передоз со смертельным исходом.

Кристал напрягается, ее пальцы на степлере, которым я врезала Дебре по голове, сжимаются сильнее.

— Она катилась по наклонной, но вроде пошла на поправку. Во всяком случае, выглядела лучше, — подмигивая, говорит мне Тед.

Я демонстративно игнорирую это.

— Так что с ней случилось?

— Она пропала, — сухо бросает Кристал.

— С вечера пятницы о ней ни слуху ни духу, — добавляет Тед. — Об этом трещали во всех новостях. Разве ты не видела?

Прости, Тед, я была слишком занята выискиванием в интернете всего, что касается одержимости демонами.

— Я смотрю только стриминговые сервисы.

— Ставлю на срыв. — Кэрол вздыхает, поправляя осыпанные стразами очки, висящие на шнурке из бусин у нее на груди. Если от Дебры веет обманчиво-сладкими вайбами бабулечки, то Кэрол больше похожа на эксцентричную двоюродную бабушку, которая проводит выходные на ярмарках ремесел. — Надеюсь, она скоро объявится. Живой.

После этого зловещего прогноза Кэрол откатывается обратно в свою кабинку. Тед стучит пальцами по моему столу.

— Подобные новости сильно потрясают такой маленький городок, как наш. Просто опустошение. Кстати, ты отправила отчет по факсу в пятницу?

— Черт, — вырывается у меня. Глаза Теда расширяются, и даже Кристал бросает на меня предупреждающий взгляд, переведя взор на закрытую дверь кабинета Люка. На дверь, в которой, как кажется мне одной, совершенно другая текстура

— Я собиралась, но… — я лихорадочно ищу оправдание.

— Бри, зайди ко мне в кабинет, — просит Люк, прислонившись к косяку.

Кристал широко распахивает глаза от волнения, словно Люк вручает мне личное приглашение воплотить в жизнь сцену из одного из ее романов об офисных романах, где главную героиню прямо на столе имеют во все щели. Не могу сказать, что это входит в число моих фантазий, особенно если учесть, что стол Люка стоит на месте недавнего экзорцизма.

Тед же, напротив, выглядит разочарованным тем, что их прервали.

— Отправишь по факсу сегодня?

— Обязательно, — обещаю я.

Проходя мимо него в его кабинет, я улавливаю шлейф его парфюма. Смесь гвоздики и чего-то сладкого, вроде меда.

— Присядь. — Он закрывает за мной дверь, но я не сажусь. Вместо этого я оглядываю комнату в поисках хоть каких-то несоответствий. Как и в случае с дверью, жалюзи и стеклом, ничего необычного нет. Даже кружка «ЛУЧШИЙ В МИРЕ БОСС» стоит на том же самом месте, и хотя я не пересчитывала ручки в пятницу, я практически уверена, что их ровно столько же.

Он не просит меня сесть во второй раз — и сам тоже не садится. Мы стоим друг напротив друга, разделенные лишь шириной его стола.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, когда тишина становится неловкой.

Я изучаю его глаза, пытаясь понять, ждет ли он, что я выложу все как на духу: как меня потрясло увиденное и что мой алгоритм в соцсетях, пожалуй, уже никогда не оправится. Но его лицо остается бесстрастным, поэтому я придаю своему такое же выражение.

— Я в порядке. — Я сглатываю, крутя золотое колечко на безымянном пальце правой руки. Это единственное украшение, которое я никогда не снимаю. — Тед и Кристал как раз рассказывали мне о пропавшей женщине.

Люк кивает.

— Я читал об этом в сегодняшней газете. Поппи, кажется, ее звали.

Звали. С чего бы ему сходу предполагать, что она мертва?

— Ты была с ней знакома? — спрашивает Люк.

Я качаю головой.

— Нет. Но надеюсь, с ней все в порядке.

— Я тоже, — слишком быстро соглашается Люк. Слишком быстро. Он вздыхает, потирая лоб. — Послушай, насчет пятницы. Мне не следовало так с тобой общаться. Я понимаю, это было невероятно жутко, и если у тебя есть вопросы…

— Насчет какой пятницы? — Я моргаю, изображая на лице полное недоумение.

Удивление заставляет его брови взлететь вверх. Весь уик-энд я размышляла, поднимать ли тему экзорцизма или нет. Было нечестно с его стороны просить меня просто забыть об этом. Невозможно выкинуть из памяти то, как твоя коллега сидела у тебя на бедрах и грозилась тебя сожрать.

Но он сказал «была». Словно он знает, что Поппи не вернется. В пятницу Люк казался тем, кто делает доброе дело, проводя экзорцизм и все такое. Но то, как он безупречно замел следы и приказал мне вести себя так, будто ничего не было, оставляет лазейку для сомнений. Возможно, в мире демонов и прочих созданий нет понятия добра. Есть только плохое и худшее.

Неделю назад его равнодушие ко мне и сугубый профессионализм меня раздражали. Теперь же я хочу, чтобы он ничего не знал обо мне, и сама желаю знать о нем еще меньше. Нахождение в этой маленькой комнате после всего, что произошло в пятницу вечером, заставляет меня нервно дергаться в предвкушении побега.

— Я как раз собиралась на обед, так что пойду поем.

Я ухожу, не дожидаясь его реакции, хотя чувствую, как его шок жжет мне спину. Но он больше не зовет меня обратно и не пытается заговорить со мной до конца дня.

Все это завершается в 15:59 моей победой в двадцатиминутном сражении с факсом — после того как я обложила его всеми ругательствами и пару раз от души треснула.

— Получай, сраный ты кусок неисправной техники.

— «Бри Бенсон и сраный сломанный факс» звучит как отличное название для инди-группы, — замечает Кристал, пока стрелки часов переваливают за четыре. Она наклоняется ближе, ее глаза сияют. — Кстати, кое-кто весь день не сводил с тебя глаз.

Моя голова резко поворачивается в сторону кабинета Люка. Он стоит в дверях, пока Кэрол пытается показать ему фотографии своей незамужней племянницы, с которой безуспешно пытается его сосватать, но вместо того, чтобы смотреть на ее телефон, он пялится на меня. Я первая отвожу взгляд и спешу к выходу, а Кристал едва за мной поспевает.

— Боже, между вами прямо искры летают, — обмахивает она себя ладонью в лифте. — По-моему, сегодня я ловила его взгляды на тебе раз двадцать. Кто бы мог подумать, что вязаный кардиган способен поставить мужика на колени?

Я сильнее запахиваю кардиган, когда мы выходим в прохладный ноябрьский воздух. Если бы она только знала, как сильно ошибается и что Люк, скорее всего, просто следит за тем, чтобы я не сболтнула лишнего о его тайной страсти к экзорцизму. Я ускоряю шаг, чтобы заглушить желание поправить ее.

— Куда ты так спешишь? — запыхавшись, спрашивает она, следуя за мной к машинам.

— «Манчестер Юнайтед» играет… то есть «футбол», — вру я. — Вперед, «Биллс»!

Она фыркает.

— Смело заявлять такое в городе фанатов «Иглз». К тому же разве мы не собираемся в восемь вечера продолжить запойный просмотр «Острова любви»?

Черт, я совсем забыла про наш еженедельный вечер реалити-шоу.

— Э-э, да, можем собраться, если хочешь.

Она прислоняется к дверце моей машины, преграждая мне путь.

— Могу захватить какой-нибудь десерт.

— Не нужно. — Я жутко хочу поскорее со всем покончить, чтобы успеть немного погуглить перед тем, как провести оставшуюся часть вечера за криками в экран телевизора.

— Ты отказываешься от вкусняшек? Это твое «моргни дважды, если нужна помощь»?

Я судорожно втягиваю воздух, маскируя это под кашель.

— Вообще-то я с удовольствием съем что-нибудь сладенькое. Спасибо.

Она прищуривается.

— Ты точно в порядке?

— Все хорошо.

Слова звучат холодно и резко, даже резче, чем мне хотелось бы. Я усаживаюсь в машину, позволяя волосам закрыть лицо, и пристегиваю ремень безопасности, чтобы она не увидела написанное на моем лице чувство вины.

— Ангел, ты можешь со мной поделиться. Что происходит?

Я прикусываю губу, судорожно соображая, какое бы придумать оправдание. Мой телефон загорается, подкидывая идеальный вариант.

— Мой бывший жених, — признаюсь я. Не то чтобы ложь, но и неправда на текущий момент. — Он продолжает мне писать, а я игнорирую. В общем, Санта-Барбара.

— О

Кое-что…

— Да ничего особенного, просто… я вроде как бросила его перед самым переездом сюда, а он никак не поймет, что я не хочу с ним разговаривать. Я смахиваю экран сообщений и читаю самое свежее:

У тебя есть с кем провести День благодарения? Тебе стоит вернуться домой.

Будто у меня есть дом, куда можно вернуться.

— Скажи ему, что проводишь День благодарения со мной, — оживляется Кристал. — Ты ведь придешь, да?

Воздух между нами замерзает от укуса осеннего ветерка.

— Я безумно ценю предложение, но не стоит. Спасибо тебе огромное. Правда.

Ее поникший вид едва не заставляет меня взять свои слова назад, но я стою на своем.

— Конечно, — выдавливает она наконец. — Ты так напоминаешь мне мою сестру.

— Чем же? — Я и не знала, что у нее есть сестра.

На ее лице отражается нечто среднее между тоской и отрешенностью.

— Ты как грецкий орех.

Я драматично ахаю.

— Ты только что сравнила меня с самым худшим орехом на свете?

— Тебя трудно расколоть. — Кристал легко смеется, возвращаясь в реальность.

Я киваю на телефон.

— Я просто продолжу игнорировать бывшего. В конце концов он поймет намек. Увидимся через пару часов. Махнув ей рукой, я закрываю дверь и включаю заднюю скорость.

Проехав лишь полпути со стоянки, я останавливаюсь и опускаю стекло.

— Кристал?

Она оживляется возле своей машины.

— Да?

— Жутко глупый вопрос, но… — я замираю, размышляя, не ошибка ли это. — Ты веришь в демонов?

Четыре

— Конечно, я верю в демонов. Я колумбийка и выросла в католической семье. Мама просто не могла внушить мне страх Божий без упоминания его сатанинского двойника.

Ответ Кристал крутится у меня в голове на повторе, пока я гуглю демонов и мифологию разных культур перед тем, как она приходит ко мне на наш марафон «Острова любви». Она произнесла это в шутку, и я рассмеялась, будто так оно и было. Но спустя почти четыре часа и одну коробку посредственной тайской еды на вынос я так и не смогла избавиться от тяжести в груди, которая зияет во мне с пятницы. Ничто не способно заглушить мою тревогу. Конечно, я могу запастись солью и обсыпать ею всю квартиру (уже сделала) или пожечь шалфей (в субботу вечером чуть было не устроила из-за этого пожарную тревогу), но нет никакого надежного способа избавиться от демонов, учуять их или хотя бы с уверенностью узнать, не одержима ли я сама. Я на 99 процентов уверена, что нет, хотя я бы не отказалась списать свой панический заказ одежды на двести баксов на какое-нибудь высшее существо, которое заодно умудрилось запомнить номер моей кредитки.

Я проваливаюсь в сон прямо посреди статьи о колумбийских ведьмах, имеющих дело с демоническими сущностями, как вдруг вибрирующий телефон резко выдергивает меня из реальности.

Я едва не отключаю звук, но замечаю местный код в номере.

— Алло? — спрашиваю я, пытаясь скрыть раздражение оттого, что меня разбудили.

— Это Бри Бенсон?

Голос кажется знакомым, но я не могу сообразить, чей он. Вопрос сопровождается всхлипом, словно собеседница плакала.

— Да, это я, — подтверждаю я. — А вы… кто?

— Амелия. Жена Кристал.

Кристал. Она должна была быть здесь уже давно. Я проверяю время на ноутбуке. Почти десять. Я проспала гораздо дольше, чем думала.

— О боже, да, простите ради бога! Амелия, привет. Все в порядке?

Она слишком долго молчит, прежде чем произнести:

— Кристал сегодня так и не вернулась с работы. Я знаю, она должна была заехать к тебе посмотреть «Остров любви». Она у тебя?

Мой желудок падает куда-то в район пяток.

— Нет, она не приезжала. Простите, я тут отвлеклась, уснула и…

— Все в порядке, — перебивает меня Амелия с напускным спокойствием, которое кричит о материнском инстинкте. И все же я не могу не расслышать страх в ее голосе, когда она добавляет: — Она бы никогда вот так не пропала. Мне кажется, с ней что-то случилось.

• • •

Поговорив со мной, Амелия официально заявила об исчезновении Кристал.

Я просидела всю ночь, шагая из угла в угол по квартире и ожидая новостей. Несколько раз я хваталась за ключи, намереваясь выйти на улицы. Но я не садилась за руль после наступления темноты с того самого вечера, и эта ночь не стала исключением. Чувство вины пожирало меня изнутри, пока я в третий раз проверяла, заперты ли двери и окна, а в мыслях всплывала Поппи — женщина, пропавшая в минувшие выходные. Конечно же, эти два случая никак не связаны.

Я собираюсь на работу на целый час раньше. Не зная, чем еще заняться, я беру ключи. Даже при дневном свете я настолько растрепана, что мне требуется еще пять минут, чтобы хоть как-то настроить себя и завести машину. Лишь когда я въезжаю на подъездную дорожку дома Амелии и Кристал с пакетом бейглов и сливочным сыром из углового деликатесного магазина, я останавливаюсь. Машины Кристал здесь нет.

А вот машина Амелии на месте. Я звоню в дверь.

— Бри? — Амелия явно плакала. Если не по опухшим красным глазам, то по скомканной в кулаке салфетке. — Ты что здесь делаешь?

Я протягиваю пакет с бейглами.

— Подумала, что тебе может понадобиться завтрак. Знаю, как легко бывает забыть поесть.

Ее взгляд теплеет, когда она берет пакет.

— Спасибо. Я жду родителей, они должны приехать с детьми. Аурелия чувствует, что что-то не так, но я не пускаю их в школу и держу подальше от дома, пока разбираюсь с полицией. Хочешь зайти на минутку?

— Эм, вообще-то… — я смотрю на телефон. Уже половина восьмого, но до работы недалеко. К тому же я не могу противостоять умоляющим голубым глазам Амелии за стеклом ее очков в тонкой оправе. — Давай.

Я уже бывала у них дома, но меня снова окатывает волна восхищения, прямо как в первый раз. Дом со вкусом обставлен в стиле середины века, с яркими акцентами и картинами Амелии на стенах. «Тебе никогда не придется волноваться, что меня уволят, — шутила как-то Кристал в офисе. — Моя жена приносит в дом деньги, зато у меня есть соцпакет».

— Как ты держишься? — спрашиваю я, хотя сама терпеть не могла, когда люди задавали мне этот вопрос. Теперь же я понимаю, что перед лицом катастрофы действительно нет правильных слов.

Она шмыгает носом.

— Было трудно. Но Крис будет в порядке. Она обязана.

— Конечно, — соглашаюсь я. — Полиция же занимается этим, да?

Что-то вроде презрения мелькает на лице Амелии.

— Типа

Я поднимаю бровь.

— Или нет?

Она вздыхает и усаживается на столешницу.

— Мне кажется, они занимаются этим совсем не так, как нужно. Не знаю, сколько Крис тебе рассказывала, но у нее было прошлое с зависимостью, хотя она уже много лет чиста. Они думают, что ее исчезновение в никуда — часть этого, несмотря на то что я твержу обратное. Послушай, черт побери, ее машину буквально нашли под мостом у Корт-стрит, и двигатель все еще работал. Там лежала ее сумка и все остальное. Нельзя сказать, что она ушла вот так по собственной воле.

— Она бы никогда так не поступила, — говорю я, потому что если я и знаю о Кристал что-то наверняка, так это то, что она невероятно предана близким. — Просто отвратительно, что полиция тебя не слушает.

— Они пытаются найти общую нить между Крис и той другой женщиной, Поппи, которая тоже пропала. Но единственная связь между ней и Крис, о которой мы знаем, — это то, что они обе были знакомы с кем-то, кто умер от передозировки. Мне кажется, они пытаются всё списать на банальные совпадения, вместо того чтобы признать: где-то на свободе бродит похититель или маньяк.

— Это ужасно. Они обе знали одного и того же человека? — спрашиваю я.

— Вряд ли. Крис потеряла младшую сестру, Шанию. Своего единственного близкого родственника.

— Оу. — Я не знаю, что еще сказать. Кристал — один из немногих людей в Тарентауне, кому удалось расколоть мой орех настолько, чтобы я проговорилась о гибели родителей. Понятное дело, она не была обязана в ответ вываливать на меня свои душевные травмы, но, особенно после вчерашних слов о том, что я напоминаю ей сестру, я удивляюсь, узнав, что Шания мертва.

— Это было почти восемь лет назад, и именно тогда Крис наконец решила завязать. Она встретила меня месяц спустя на курсах арт-терапии, которые я вела, и с тех пор чиста. В общем, именно поэтому она называет тебя ангелом — твой первый рабочий день в «Сurated Care» совпал с годовщиной смерти Шании, и она восприняла это как знак от сестры.

Мне стоит огромных усилий сохранить самообладание. Но пропавшая жена не у меня, поэтому я проглатываю подступающий к горлу ком и произношу то, что так хотела сказать самой Кристал.

— Она и для меня была ангелом.

На уставшем лице Амелии появляется слабая улыбка, которая тут же увядает. Она смотрит в окно, словно Кристал может стоять на заднем крыльце, и говорит:

— Я знаю, дело не в срыве, как хочется верить полиции. Они смотрят на прошлое Крис и Поппи и видят закономерность. Но это никак не объясняет Маделин Валеро. Это еще одна женщина, об исчезновении которой сообщили в воскресенье вечером. В отличие от Крис и Поппи, у Маделин, судя по всему, нет истории проблем с наркотиками. Но зато хватает собственных ментальных трудностей. Ее семья погибла при пожаре, когда она была ребенком. Если все они действительно как-то связаны, я сама прикончу ублюдка, который за всем этим стоит.

— Мы найдем их, — уверенно говорю я, хотя сама ни в чем не уверена. Мысль о том, что это может быть частью какого-то жуткого плана, заставляет меня содрогнуться.

Мой взгляд падает на часы на плите, чьи неоново-зеленые цифры заставляют меня вскочить на ноги.

— Мне пора. Если тебе что-нибудь понадобится или появятся новости, пожалуйста, дай знать.

Я уже почти у двери, когда тревожный голос Амелии останавливает меня.

— Будь осторожна, ладно? Если какой-то псих действительно разгуливает на свободе…

Она замолкает на полуслове, но я прекрасно понимаю, к чему она клонит. Сейчас опасное время, чтобы быть женщиной.

Но разве бывает иначе?

• • •

Когда я прихожу на работу, новости об исчезновении Кристал уже докатились до офиса. Атмосфера мрачнее обычного. Дебры все еще нет, а кабинка Кристал пустует.

Я механически выполняю рутинные утренние обязанности, пока Тед не прочищает горло.

— Прости, — говорю я, понимая, что он стоит прямо перед моим столом. — Что такое?

Тед одаривает меня сочувственной улыбкой.

— Я знаю, вы с Кристал были близки. Если находиться здесь слишком тяжело, можешь пойти домой.

Это предложение прозвучало бы мило, если бы исходило от того, кто надо. Добро должен дать Люк.

Но Люка я не видела с самого утра. Его дверь наглухо закрыта, жалюзи опущены.

Будто прочитав мои мысли, Тед поворачивается ко всем присутствующим.

— Эй, народ, небольшие новости. Люку пришлось неожиданно взять отгул, и он попросил меня подменять его, пока он не вернется. Точные сроки неизвестны, но, надеюсь, ради нашего общего блага это затянется ненадолго. Шутка не заходит, в ответ царит гробовое молчание. — А пока я за главного!

Он тыкает себя большим пальцем в грудь и кивает остальным, направляясь к своему столу, словно он здесь мэр, а не временный заместитель. Все возвращаются к работе, но меня что-то гложет. Куда понадобилось уехать Люку так внезапно? И почему он оставил за главного именно Теда? Это кажется личным оскорблением.

В памяти всплывает кое-что из вчерашнего гугления. Там говорилось о том, что демоны бывают территориальными. Я отворачиваю монитор от праздных взглядов и пытаюсь вспомнить сайт. Мне требуется несколько поисковых запросов и смена ключевых слов, прежде чем нужная страница находится.

«Монстры и беспредел» — так называется сайт. Все, что нужно знать о тех, кто таится в тени.

Я кликаю на статью, которую читала прошлой ночью, гадая, обращает ли наш сисадмин внимание на историю поисковых запросов. Каждое предложение заводит меня все дальше в тупик.

«Некоторые демоны известны своей территориальностью. Они маскируются лучше остальных и могут даже прожить целые жизни среди нас, обзаведясь семьями и детьми. Если их существованию начинает угрожать демон помельче, они его уничтожают. Они пойдут на все, чтобы сохранить эту иллюзию».

Я смотрю на абзац так долго, что в глазах все расплывается. В пятницу Люк явно знал, что делает. Но я никогда не задавалась вопросом, откуда он это знает. В школе менеджмента курс «Экзорцизм 101» не преподают. Что, если причина его осведомленности в том, что он сам демон?

Демоны питаются страданием, вспоминаю я, открывая другую статью на другом сайте. Смертью, отчаянием, чувством вины, скорбью — чем угодно. Это деликатес.

Амелия говорила, что полиция пытается связать прошлое Кристал и Поппи, связанное с наркотиками, с их исчезновениями. Но что, если они копают не там? Возможно, дело вовсе не в их зависимости, а просто в том, что они обе потеряли близкого человека. Если общий знаменатель — женщины, переживающие утрату и

Если виноват Люк — а значит, он демон, — то получается, он мог изгнать Дебру, потому что она была мелким демоном на его территории, а теперь охотится на убитых горем женщин, потому что он… голоден?

Господи.

— Ну и что ты думаешь?

Я подпрыгиваю на фут, закрывая вкладки так быстро, будто от этого зависит моя жизнь. Мой статус на работе, пожалуй, от этого точно зависит.

— О чем я что думаю? — спрашиваю я Теда.

— Ты остаешься до конца дня?

Я уже забыла об этом предложении. Если я пойду домой, то просто сяду там и меня накроет еще сильнее. Я хочу найти Кристал, но не знаю, с чего начать.

Хотя, пожалуй, знаю.

— Нет, — отвечаю я Теду. — Мне нужно сделать еще кое-что, а потом я поеду домой.

— Отлично. — Он хлопает меня по краю стола. — Не забудь отметиться при уходе.

Меня охватывает раздражение. Надо было догадаться, что предложение Теда не было бескорыстным. Я работаю в компании недостаточно долго, чтобы заработать оплачиваемый отпуск или больничные, так что ранний уход означает урезание зарплаты. А это удар по моему тщательно распланированному бюджету.

Но об этом я подумаю после того, как найду Кристал, Поппи и Маделин. Возможно, я их единственная надежда. В конце концов, я единственная, кто знает, что Люк может быть демоном.

Быстро злоупотребив полномочиями администратора в поисковых системах компании, я выясняю, где именно его искать.

Пять

Ветерок треплет мои кудри, пока я уверенным шагом иду по подъездной дорожке к дому Люка. Это причудливый двухэтажный дом с темно-серыми стенами, затерянный на сельской окраине города, где вокруг больше полей и леса, чем чего-либо еще. В радиусе по меньшей мере пяти миль на дороге нет ни одного другого дома. На крыльце стоит одинокое кресло-качалка, покачиваясь так, будто кто-то только что встал и ушел. В моей голове зазвенели тревожные звоночки.

Я стучу в дверь, но когда проходит целая минута и никто не отвечает, дергаю за ручку. Она поддается, заставляя меня задуматься: то ли Люк кого-то ждет, то ли это просто обычный образ жизни одиноких мужчин, которым плевать, кто может попытаться вломиться к ним в дом. Между тем, дома в моей квартире есть замок, засов и цепочка. И я уже подумываю о том, чтобы купить один из тех упоров, что подставляются под дверь, особенно сейчас, когда пропали женщины.

— Ау? — зову я, переступая порог дома. Под ногами скрипит потертый паркет, но пространство, куда я попадаю, на удивление аккуратное. В дальнем конце комнаты стоит коричневый кожаный диван, а на журнальном столике разбросано несколько старых книг, пара из них открыта.

— Люк? — Мой голос эхом разносится в пустом пространстве. Заглянув в ближайший дверной проем, я обнаруживаю совмещенную кухню со столовой. Все выглядит устаревшим, цветочные обои отклеиваются по швам. Но, как и гостиная, здесь поддерживается порядок: стоит старомодная газовая плита, а на ней — серебряный чайник. Столешница в основном пуста, если не считать подставки с ножами, которые блестят в лучах полуденного солнца, падающих из окна над раковиной.

Еще одна вещь на столе — кулинарная книга, открытая на странице с рецептом курицы с клецками. Я заглядываю на обложку, и на меня смотрит Марта Стюарт. У моей мамы была точно такая же книга. Вероятно, ее продали вместе с коробкой других на одной из наших ежегодных гаражных распродаж.

Конечно же, демоны не едят курицу с клёцками. Если жизнь Люка настолько нормальна, как кажется, значит, я сейчас незаконно проникла на частную территорию. Я могу потерять работу или, что еще хуже, быть арестованной.

Страх сжимает желудок, когда я замечаю под книгой кое-что еще — сегодняшнюю газету «Таррентаун Трибюн» с заголовком:

Число пропавших женщин растет на фоне участившихся странных исчезновений

Я отпускаю обложку кулинарной книги, и она снова падает на газету, позволяя бедной Марте с глухим стуком удариться о столешницу.

За раздвижной стеклянной дверью находится небольшой внутренний дворик, полоса травы, а дальше — лес. Но сквозь деревья проглядывает другое здание. Не совсем здание, скорее полуцилиндрическое и частично проржавевшее. Я уже видела такие в своем родном маленьком городке на окраине Майами. Ангар типа «Квонсет» с наполовину приподнятой большой гаражной дверью.

До деревьев можно быстро дойти по свежескошенной траве. Запах успокаивает, напоминая о том, как я сидела на качелях на площадке, которую построил мой папа, и играла на улице, пока он стриг газон. Я умоляла его выстричь в траве какие-нибудь фигуры, но максимум, что у него получалось — это размытые пятна, за что мама потом ругала его. Она не хотела, чтобы соседи думали, будто мы вызываем инопланетян с помощью кругов на полях.

Я отгоняю воспоминания, перешагивая линию деревьев. Вблизи ангар оказывается еще больше, это цельнометаллическая конструкция, которая выглядит инородно среди окружающей флоры. От него исходит странный запах, похожий на то, как будто внутри жгут какие-то травы.

Я ныряю под приоткрытую дверь. С потолка свисают большие лампы, но света от них минимум, поскольку включено меньше половины. В отличие от скромно обставленного дома Люка, ангар забит старой сельхозтехникой, что закрывает мне обзор на все помещение. Я осторожно обхожу торчащие металлические рычаги и шины больше моего роста, радуясь, что потрескавшийся бетон заглушает мои шаги. Странный запах здесь ощущается сильнее, почти сбивая с ног. Я поднимаю край футболки, чтобы прикрыть нос.

— Я надеялся, ты появишься.

Я вздрагиваю от голоса Люка. Из-за разделяющего нас полуразрушенного трактора я его не вижу. В его словах чувствуется холод, и им вторит металлический звон. По спине пробегает дрожь. Он что-тоточит.

— Бесполезно от меня прятаться, — продолжает он. — Рано или поздно все равно бы к этому пришло.

Мое сердце колотится как безумное. Я могла бы побежать, но мне никогда не пробиться через лабиринт железяк, отделяющий меня от выхода. Не говоря уже о сотне ярдов от леса до моей машины. Нет, я должна стоять на своем. Пусть я и угодила в его ловушку, это не значит, что я собираюсь в ней умирать.

Мой лихорадочный взгляд цепляется за ржавые грабли, прислоненные к стене. Не совсем стандартное средство самообороны, но сойдет и это. Я хватаю их, направляя зубья вперед, как копье. Боже, мне действительно стоило заниматься своими делами. Мне следовало забыть обо всех этих демонах, о Дебре и отбросить любые мысли о том, что Мы Здесь Не Одни.

Но тут я вспоминаю

— Не настроена разговаривать? Я тоже. — Его слова звучат тихо и зловеще — такого голоса я бы никогда не связала с Люком еще неделю назад. — Давай покончим с этим.

Его тень скользит по стене — знак того, что он заходит сзади трактора. Я поднимаю грабли, проклиная дрожь в руках. Эта штука чертовски тяжелая, а из-за длины с ней тяжело управиться.

Паника сдавливает грудь, когда Люк выпрыгивает на свет. В его руках оружие, похожее на мое тем, что оружием оно на самом деле не является. Это фермерские вилы, но в то время как мои зубья покрыты ржавчиной и затуплены, его три острия блестят в тусклом свете, смертоносные, как лезвия. Из меня вырывается крик, я изо всех сил размахиваю граблями, но бью слишком рано — промахиваюсь мимо Люка и разношу вдребезги стекло трактора. Осколки сыплются, как снег, а острие вил приближается, нацеленное прямо мне в горло.

— Какого черта? — орет Люк, в последний момент отдергивая вилы в сторону. Вместо того чтобы проткнуть меня насквозь, как шашлык, они вонзаются в стальную стену позади меня — так близко, что ветер от удара треплет мои волосы.

— Я знаю, что ты сделал, — выпаливаю я, тяжело дыша и пытаясь выдернуть грабли, застрявшие в дверце трактора. — Ты похитил Кристал.

Люк хмурится.

— О чем ты вообще говоришь? Что ты здесь делаешь? Ты должна быть на работе.

— Ты тоже, — парирую я. Этот аргумент звучал бы весомее, если бы я не продолжала сражаться с трактором за свои грабли. — Как только Тед объявил, что берет все на себя, пока ты в каком-то загадочном отпуске, все встало на свои места. Только демон мог поставить во главе Теда.

Лицо Люка темнеет.

— Ты думаешь, я демон?

— Разве нет? — Я ненавижу то, как дрожит мой голос. Наконец мне удается выдернуть грабли, но от резкого движения они со стуком падают на землю. Я судорожно подхватываю их, удерживая дистанцию между нами.

— Ты видела, как я изгоняю демона, — напоминает Люк, словно я способна это забыть. — Зачем бы мне это делать, будь я сам одним из них?

— Потому что ты высший демон, — говорю я, уже не так уверенная в этом, как по дороге сюда. — И ты злишься на демона-Дебру за то, что она чуть не провалила твое прикрытие. Я еще не до конца во всем разобралась, но высшим демонам не нужно одерживать тела, им нужна жизненная сила, чтобы поддерживать свой маскарад. Демонов привлекают страданья. Ты выбрал трех невинных женщин, убитых горем и виной, потому что для тебя это все равно что икра.

Мою тираду прерывает странный утробный звук. Его желудок.

— О боже мой, — ахаю я. — Я права. Ты просто голоден.

— Потому что я не позавтракал, — возмущенно заявляет он. — Из какой статьи на Википедии ты набралась этого бреда? Ты даже не представляешь, как глубоко все заблуждения.

Меня охватывает ужас. Это, должно быть, написано у меня на лице. Раздражение Люка сменяется осторожностью.

— Я не это имел в виду, — поправляет Люк, делая шаг ко мне. Я отступаю назад, но моя спина упирается в стену. Рядом со мной вилы все еще бросают вызов гравитации.

— Держись от меня подальше, — предупреждаю я, поднимая грабли так, чтобы зубья упирались ему в грудь. На нем надета лишь тонкая черная футболка и темные джинсы — в таком неформальном виде я его еще никогда не видела. Это подчеркивает ширину его плеч и рельефный пресс. Он представляет собой устрашающее зрелище: высокий, крупный и мощный. — Я здесь только из-за Кристал. И остальных двух. Но в основном из-за Кристал.

— У меня нет ни ее. Ни их. Никого. — Голова Люка откидывается назад, обнажая чистый изгиб горла, пока он стонет, глядя в потолок. Поперек его шеи тянется тонкий белый шрам. Я замечала его и раньше, но никогда еще он не бросался в глаза так явно. Кожа слегка приподнята, хотя рана давно зажила.

Сейчас был бы идеальный момент, чтобы проткнуть его граблями. В них, конечно, нет такого потенциала, как в вилах, но кровь пустить они бы заставили.

Я серьезно думаю, что могу это сделать, пока не вспоминаю о вилах рядом со мной. И о том, что они лежатрядом, а не торчат во мне. Что они не продырявили мне горло, заставляя давиться собственной кровью.

— Ты сам сказал, что надеялся на мое появление, — напоминаю я ему и самой себе, потому что сейчас не время терять бдительность. — Ты бросился на меня с вилами.

— Я не бросался на тебя. Когда я услышал шаги, то решил, что горящая сера сработала и приманила демона, за которым я охочусь уже несколько дней. Если бы я пытался заманить тебя, я бы купил эту отвратительную бурую жижу, которую Данкин зовет кофе, и распаковал свежую пачку текстовыделителей.

— Засуди меня, мне нравится этот запах, — огрызаюсь я. — И не надо гнать на кофе из Dunkin', сторонник листовой водички. Я видела чайник на твоей плите.

— Ты заходила ко мне в дом?

— Сам виноват, что оставляешь дверь незапертой.

Мы сверлим друг друга взглядом, а между нами все еще торчат грабли. Он бросает на них взгляд.

— Я не демон. Но если тот, кого я жду, явится, ты точно не захочешь здесь находиться. Поверь мне. Тебе нужно уходить.

Я сглатываю, но стою на своем.

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду, а не пытаешься меня выдворить, чтобы ты мог дальше спокойно пировать на душах ничего не подозревающих женщин?

— Ты определенно умеешь рисовать яркие образы, — с каменным лицом произносит Люк. — Клянусь, я…

Металлический визг прерывает его, звук рикошетом разносится по нашему жестянке-убежищу. Он настолько громкий, что мои руки взлетают к ушам, а за глазами мгновенно появляется тупая боль.

— Ложись, — приказывает Люк, и в его голосе прорезается острая срочность. Он сокращает расстояние между нами, чтобы оттащить меня от стены. Пытаясь защитить уши, я выронила грабли. Я спотыкаюсь о них, пока он прижимает меня к боку трактора, зажимая между ним и теплом своего тела.

— Что это было? — пищу я, когда страх, который я все это время заталкивала внутрь, вырывается на поверхность.

— Он здесь, — мрачно констатирует Люк. Он выдергивает вилы из стены, и скрежет металла только усиливает звон в моих ушах.

— Кто — он?

Когда его глаза встречаются с моими, я без тени сомнения понимаю, что мы в полном

— Белиар.

Мой разум лихорадочно перебирает бесчисленные вкладки Google, пытаясь вспомнить, почему это имя звучит так знакомо.

— Белиар — демон лжи и обмана.

— Среди прочего, да. Определение меняется в зависимости от текста. Ты останешься здесь, а я выйду наружу. Что бы ты ни услышала, не выходи. Поняла?

Я киваю, присаживаясь на корточки и крепко сжимая грабли.

— Хорошо. — Люк отступает назад, и прохладный ноябрьский воздух заменяет тепло, которое он оставлял за собой. — Я вернусь за тобой, когда все будет в безопасности.

— А если нет?

Он встречается со мной взглядом через плечо.

— Вернусь.

Он проскальзывает под дверью и исчезает из виду. Тяжелая тишина опускается на ангар, пока тянутся минуты. Звон в моих ушах стихает, но на смену ему ничего не приходит. Ни криков, ни воплей, ни рычания, ни тех звуков, которые по идее должны издавать демоны. Никаких больше пронзительных металлических скрежетов — судя по всему, что-то царапало стальную обшивку ангара. Меня бросает в дрожь при мыслях о загнутых когтях, острых, как ножи, и я не сомневаюсь, что они легко могли бы разорвать Люка на куски.

Я жду так долго, что начинают ныть ноги — жжение в бедрах не идет ни в какое сравнение с двадцатиминутными тренировками по пилатесу с YouTube, о которых я вспоминаю лишь раз в два месяца. Я опускаюсь на колени, стараясь не порезаться о валяющееся вокруг стекло.

После того как проходит целая вечность, шум у входа в ангар заставляет меня вскочить на ноги.

— Это я. — Низкий голос Люка доносится из-за разделяющего нас оборудования. — Один.

Я выпрямляюсь, но грабли не опускаю. — Где Белиар?

— Ушел.

…

— Ты разобрался с… ним?

— Как только я вышел наружу, он сбежал. Он знал, что это ловушка. Поймать его не удалось.

Я сужаю глаза, крепко упираясь ногами в пол.

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду и что он тебя не вселился?

— Демонам вроде Белиара не нужно вселяться в людей. Они могут сами создавать себе тела.

— Докажи.

Люк тяжело вздыхает, на мгновение задумываясь.

— На дне рождения Кристал в мою первую неделю в «Сurated Care» ты испекла шоколадный торт, а Кэрол уронила его по дороге в конференц-зал.

— Я до сих пор ей этого не простила.

На мгновение уголок его рта едва заметно подергивается в подобии улыбки, прежде чем лицо снова принимает суровое выражение.

— Белиар больше не вернется. Пойдем.

Я следую за ним наружу, шаркая ногами по траве, чтобы стряхнуть с подошв балеток застрявшие осколки стекла. Мы обходим дом сбоку и выходим к подъездной дорожке. Проходя мимо его машины, я впервые замечаю, сколько всего в нее набито. В основном это книги и какие-то разности, а на переднем сиденье лежит рюкзак.

— Ты куда-то уезжаешь? — спрашиваю я, заглядывая в окно, чтобы рассмотреть получше.

Он вздыхает, останавливаясь в нескольких ярдах дальше по потрескавшемуся асфальту. Очевидно, он надеялся просто прогнать меня домой на моей машине, точно так же, как и в тот раз.

— Надеюсь, что нет, — отвечает Люк. — Но ты испортила ловушку, так что да, мне придется уехать.

— Ты знаешь, где Белиар может прятать Кристал?

— У меня есть догадка.

— Тогда зачем весь этот театр? — спрашиваю я, кивком указывая на лес и ангар. — Разве ты не теряешь время?

В его глазах мелькает раздражение.

— Идти за ним опаснее, чем заманивать к себе. Здесь я на своей территории. На его поле боя нас ждет слишком много непредвиденных опасностей.

Я снова заглядываю в его машину. Она забита под завязку, но место еще есть.

— Возьми меня с собой.

Резкий смех Люка режет воздух.

— И и в мыслях не было брать тебя с собой. Ты вообще не должна во все это ввязываться. И то, что ты приперлась сюда сегодня — уже перебор. Езжай домой, Бри. Забудь обо всем, включая меня. Мне не нужно, чтобы ты сорвала еще один план.

— Я ничего не срывала! — хмурюсь я. Пока мои бедра горели от долгую сидения на корточках в ожидании Люка, до меня кое-что дошло. — Я здесь вообще-то из-за того, что Белиар пришел именно сюда.

— Он пришел из-за серы.

Так вот что это был за запах.

— Он пришел, потому что охотится за своей следующей жертвой, — заявляю я. — Я видела книгу на твоем журнальном столике. Там написано, что демоны предпочитают четные числа нечетным, особенно когда речь заходит о жертвах и ритуалах. Так что, если он этим и занимается, ему нужен еще один человек.

— Ну, тогда ты не подходишь. Ты сама сказала — он охотится на женщин, переполненных виной и скорбью.

Мои зубы скалятся от холодного воздуха, и из-за ненависти к самой себе эта улыбка превращается в гримасу.

— Этого добра у меня навалом.

Внимательные карие глаза Люка изучают меня. Мое предположение о том, что я приманила Белиара, было лишь догадкой, но судя по тому, как закрутились шестеренки в его голове, оно попало в точку. Его рот приоткрывается, словно он хочет спросить, откуда у меня столько вины и скорби, чтобы привлечь демона, но он передумывает и качает головой.

— Ты никуда не едешь. — Он разворачивается и направляется к моей машине. Какая наглость!

— Между прочим, я могу помочь. В подростковом возрасте я занималась стрельбой из лука. Куда бы ты ни направлялся, нет ни одной причины, почему я не могу…

— Ты не можешь поехать со мной, Бри. — Люк поворачивается ко мне лицом, и его глаза выглядят серьезнее, чем когда-либо. И холоднее. Словно скованные непреклонной правдой. — Потому что я отправлюсь в ад.

Шесть

Он не может говорить серьезно.

— Не издевайся надо мной.

— Хотел бы я шутить. — Люк вздыхает. — Совершенно так же, как демоны, монстры и любой другой источник невообразимого хаоса, это вполне реальное место. И исчезновение Белиара только подтвердило, что именно там он прячет Кристал и остальных. В своем имении. В аду.

— С чего ты вдруг сделал такой вывод?

Люк прислоняется к боку моей машины, закрывая глаза и наклоняя голову к затянутому тучами солнцу.

— А я-то думал, твои бесконечные вопросы — просто признак любознательного сотрудника.

— Или любознательного напарника по спасению.

Его глаза широко раскрываются.

— Вот уж кем, а этим ты не являешься. Езжай. Домой.

Он пытается открыть дверь моей машины, но в отличие от того дня, она заперта.

— Я не могу, — говорю я.

— Не можешь что?

— Поехать домой. — Я чувствую себя униженной из-за внезапно появившегося кома, перекрывшего горло. — В смысле,

— С чего ты взяла, что у меня нет никого, кто бы по мне скучал? — спрашивает он, и его взгляд теплеет, пока он вглядывается в мои блестящие от слез глаза.

Мне хочется отвести взгляд, но я не могу.

— Потому что ты проработал в «Сurated Care» почти месяц, и никто о тебе ничего не знает. Ты вежлив, но отстранен. Загадочен и холоден. Поверь, я знаю, потому что…

Я осекаюсь, тяжело дыша. Он приподнимает бровь, изучая меня.

— Потому что?

— Потому что я сделала это первой. Я занималась этим еще до того, как ты здесь появился. Так что ты меня не проведешь своим маскарадом в офисе. Теперь я вижу тебя насквозь.

Он вздрагивает, словно эти слова прозвучали как пощечина.

— Мне положены ответы. Настоящие, — продолжаю я. — Так что давай начнем сначала: откуда ты знаешь, как попасть в ад и что он существует? Кто ты такой?

Он хмурится.

— Такой же, как ты. Человек, по которому точно никто не будет скучать. И человек.

Я подавляю истерический смешок. Я не чувствовала себя человеком с той ночи, когда погибли мои родители. Скорее, я просто пустая оболочка, которой управляет кукловод.

— Конечно. Ведь все люди знают, как сжигать серу, чтобы приманивать демонов, как проводить экзорцизмы и где искать ад.

— Я человек с особым набором навыков, — поправляет он.

— Чушь собачья.

Это ругательство застает его врасплох. Его тщательно выстроенная маска трескается, и его взгляд падает на мои губы, словно он мысленно заставляет меня повторить это слово. Мне нравится эта оговорка больше, чем следовало бы. Мне хочется расколоть его панцирь и выложить мозаику из осколков.

Я тыкаю указательным пальцем в его крепкую грудь.

— У тебя есть книги о монстрах и демонах. Ты живешь на отшибе. Ты готов отправиться в место, откуда можешь не вернуться. Все это не описывает обычного человека. Это свойственно только…

Я замолкаю, чувствуя себя слишком глупо, чтобы произнести это вслух. Он приподнимает густую темную бровь, отталкивается от моей машины и сокращает расстояние между нами. Мой локоть сгибается от неожиданной близости, а палец распрямляется, так что ладонь ложится на его тонкую рубашку, чувствуя под ней бешеный стук сердца.

— Только что — что? — подначивает он меня. — Давай, Бри. Не время стесняться.

Мягкий баритон его голоса пускает по моему телу искры. Я игнорирую их, выдавливая единственные слова, которые имеют смысл.

— Ты охотник на монстров.

— Если бы это было так, ты бы меня боялась?

Я уже немного его боюсь, хотя, наверное, совсем не так, как следовало бы.

— Меня мало что пугает в последнее время, — отвечаю я.

— Только темнота?

Этот удар бьет точно в цель, осознает он это или нет. Я отступаю назад, увеличивая расстояние между нами, убираю руку с его груди и скрещиваю руки.

— С чего ты это взял?

— Ты не садишься за руль после захода солнца, — замечает он. — Я был бы плохим коллегой, если бы этого не заметил.

Он не спрашивает, откуда у меня этот страх, а я и не собираюсь ему рассказывать. — Похоже, я действительно права, опасаясь того, что прячется в темноте.

— Вот в этом ты ошибаешься. Худшие из них без проблем разгуливают при свете дня.

— Значит, ты всё-таки охотник на монстров.

Он откидывается назад, словно эти слова прозвучали слишком горячо и пьяняще, а не шепотом.

— Между прочим, я вообще-то на пенсии.

Из меня вырывается смешок, выдавая сдерживаемые нервы слишком звонким звуком.

— Охотник на монстров на пенсии. Прости. Твоя работа с восьми до четырех в качестве большого босса — это чтобы не раствориться на диване за просмотром мыльных опер?

— Большой босс? Ты сильно переоцениваешь мою роль.

— Отвечай на вопрос.

— Хочешь верь, хочешь нет, но охота на монстров не особо оплачивает счета. Я там по той же причине, что и ты, — чтобы получать зарплату.

— Почему ты ушел на пенсию? Тебе ведь еще и шестидесяти нет.

— Потому что это опасно. — Его слова звучат как лезвие косы, рассекающее осенний воздух. Он глубоко вздыхает, возвращая голосу напускное спокойствие. — Это не игра, Бри. Я знаю, как попасть в ад, потому что уже бывал там раньше. Я всю жизнь изучал то, что там таится, и тренировался сражаться с ними. Но там всё по-другому. Когда я говорю тебе бросить это и жить своей жизнью, я не проявляю доброту. Я говорю серьезно. Даже великодушно. Существует вполне реальная вероятность, что я не вернусь, и если я прав насчет того, что Кристал там, ее шансы вернуться тают с каждой часом. Все, что ты делаешь, — это просто задерживаешь меня.

— Я не считаю это игрой, — говорю я. Но у меня больше ничего не осталось. Я исчерпала все аргументы.

— Я уезжаю сегодня ночью, — произносит он с ноткой окончательности в голосе. — И ты со мной не едешь.

• • •

Когда я возвращаюсь в свою квартиру, трудно поверить, что сейчас всего лишь начало дня. Я с трудом поднимаюсь на три пролета лестницы и, оказавшись внутри, бросаю ключи на журнальный столик. Быстрый взгляд на телефон показывает отсутствие новых сообщений от Амелии.

Моя злость на Люка выдохлась еще по дороге назад. Ее место занимает беспомощность, словно одеяло, которое с каждым разом затягивается все туже и туже, пока я не перестаю мочь дышать. Я должна что-то сделать. Лежать на диване и чахнуть больше не вариант.

В резком дневном свете становится очевидно, до какого запустения я довела это место. Я начинаю с кухни, горстями выбрасывая протухшие контейнеры из-под еды на вынос. К тому моменту, как я заканчиваю, холодильник выглядит так, будто он принадлежит какому-то студенту, впервые живущему самостоятельно. Ничего, кроме йогурта, палочек сыра и соусов.

Я протираю столешницу вокруг раковины, постепенно входя в ритм. Возможно, мне не нужно ехать с Люком, я могу помочь

Демон, забирающий жертвы в ад, с другой стороны…

Это невероятно. Неправдоподобно. Что возвращает меня к исходной точке и заставляет гадать, не является ли все это изощренным розыгрышем, устроенным Люком, чтобы сбить меня со следа настоящего преступника.

Как только кухня становится чище, чем в день моего переезда, я сдергиваю простыни с незастеленной кровати. Понятия не имею, когда в последний раз стирала их, но судя по тому, как в комнате держится стойкий запах, который не до конца перебивает спрей из Bath & Body Works, который я разбрызгивать каждое утро, я знаю, что прошло слишком много времени.

С руками, полными постельного белья, я замираю перед комодом. Верхний ящик приоткрыт. Ящик с бельем.

Холодок пробегает у меня по спине. Я никогда не оставляю ящики открытыми.

Я бросаю простыни на пол, перешагиваю через них и заглядываю в ящик. Моя прошлая склонность к перфекционизму сошла на нет, и я еще никогда об этом так сильно не жалела. Я понятия не имею, пропало ли что-нибудь. Там такой же беспорядок, как и всегда.

Может быть, я забыла. Я уже несколько месяцев не та «прошлая я». Раньше я никогда не держала еду так долго, чтобы у нее заводились мохнатые друзья, и не оставляла плед на диване в виде кучи. Очевидно, на второй план отошло не только закрывание ящиков. Это не повод для беспокойства.

Порыв ветра заставляет меня поежиться. Окно пожарной лестницы открыто. Я абсолютно уверена, что оставляла его запертым. Я его не открываю, потому что на нем нет сетки — о чем я уже давно докучаю управляющей компании.

Я подхожу, чтобы закрыть его, но то, что оказывается на подоконнике, заставляет меня замереть. То, чтораньшебыло на подоконнике.

Йодированная соль, которую я аккуратной линией насыпала на выходных, теперь превратилась лишь в несколько разбросанных кристалликов.

Волоски на затылке встают дыбом, когда меня накрывает отчетливое ощущение, что здесь кто-то побывал. Возможно, не кто-то. Что-то.

Я делаю фотографии открытого окна без сетки с прерванной соляной линией и своего ящика с бельем. Переключившись на рабочую почту, я открываю самое свежее письмо от Люка. Внизу подпись — не только рабочий номер телефона, но и мобильный, потому что он из тех правильных парней. Лично я предпочла бы отправиться прямиком в ад, чем дать кому-либо из «Сurated Care» прямой доступ к себе в нерабочее время.

Его ошибка, не моя. Я вбиваю его номер в новую цепочку сообщений, прикрепляю две фотографии и пишу: «У Белиара есть склонность воровать женское белье?»

Мой палец колеблется над кнопкой отправки. Отправка фотографии ящика с бельем человеку, с которым мы делим один принтер, кажется пересечением HR-границы, возврата из которой не будет. Не говоря уже о царящем там беспорядке, где бабушкины панталоны, стринги и хипстеры борются за первенство. Может быть, он уже на полпути в ад. Я понятия не имею, сколько туда ехать и какая там мобильная связь.

Еще один порыв ветра проскальзывает сквозь открытое окно. Прохладный воздух выводит на первый план всю серьезность моего положения. Если это действительно был Белиар, возможно, это его способ пометить меня. Жаль, что я не спросила Кристал, не происходило ли с ней чего-нибудь странного. Возможно, был знак, который мы упустили.

Я нажимаю «отправить».

Всего через несколько секунд мой телефон вибрирует ответа.

Адрес?

И затем, прежде чем я успеваю ответить:

Оставайся на месте. Никому не открывай дверь.

Мне хочется пошутить насчет того, что он пишет по два сообщения подряд, но мои руки дрожат слишком сильно, чтобы напечатать что-то еще, кроме адреса, и я нажимаю «отправить». Люк отвечает смайликом с поднятым вверх пальцем.

Я запихиваю простыни в стиральную машину, потому что что еще мне делать с собой в ожидании похищения демоном? Через двадцать минут в дверь раздается зуммер. Люк добрался с рекордной скоростью. Я зажимаю кнопку домофона.

— Алло? — спрашиваю я.

— Это я. — Голос Люка звучит грубо. — Впусти меня.

— Извини, мне отдали строгий приказ никому не открывать.

Я жду ответной остроты, но ничего не происходит.

— Алло? Ты меня слышишь? — Все еще тишина. — Я просто пошутила. Я на третьем этаже, квартира 307.

Я удерживаю кнопку разблокировки несколько долгих секунд, давая ему достаточно времени, чтобы проскользнуть внутрь. Отпускаю кнопку и оборачиваюсь.

Только для того, чтобы подавить крик. Из моего все еще открытого окна спальни появляется голова. Люк шагает внутрь, и легкость его проникновения вызывает новую волну панического страха. Если Белиар действительно пытался до меня добраться, то это оказалось совсем несложно.

— Я вообще-то впустила тебя снизу, — говорю я ему, пока он осматривает подоконник, прежде чем направиться к моему комоду. Видеть его в своей заваленной грязным бельем комнате — это как в тех странных снах, когда ты выступаешь перед классом и вдруг понимаешь, что стоишь в нижнем белье. Только я абсолютно бодрствую, и это больше похоже на кошмар.

— Белиар ведь не должен был пересечь соляную линию, верно? — спрашиваю я, чувствуя необходимость заполнить тишину.

— Высшие демоны играют по другим правилам. Здесь не всегда действуют те же законы, — говорит Люк, казалось бы, совершенно не смущаясь тем, что он изучает мой все еще открытый ящик с бельем. — Что-нибудь пропало?

— Я не знаю, — признаюсь я. Моя жалкая попытка навести порядок едва ли что-то изменила. В отличие от опрятного дома Люка, моя квартира выглядит так, будто по ней пронесся ураган. Еще до визита демона. — Это мое чистое белье. Разве он не стал бы брать что-то из корзины для белья?

— Не совсем. — Люк закрывает ящик и прислоняется к комоду. — Свежее белье дольше сохраняет твой запах. Но, может быть, это и не Белиар. У тебя есть безответные поклонники, чьи сердца ты разбила?

— Не совсем, — повторяю я за ним.

— Сталкеры? Злые бывшие? — настаивает он, приподняв бровь.

В памяти всплывает мой бывший жених и град его безответных сообщений — вспышка жизни, которая, как мне когда-то казалось, станет моим вечным счастьем. Я порвала с ним после почти шести лет отношений. Он был не просто зол — он был в ярости. По его словам, я потратила время нас обоих.

Несмотря на это, я знаю, что он тут ни при чем.

Я открываю рот, чтобы сказать об этом, но

— Ты кого-то ждешь? — спрашивает он.

— Нет. Но иногда мой сосед забывает ключи и просит мой телефон, чтобы позвонить своей второй половинке, чтобы та пришла и открыла дверь.

Я иду к двери и снимаю цепочку, прежде чем дотянуться до засова.

— Подожди, — говорит Люк, замирая в дверях моей комнаты. — Я не думаю…

— Бри? Ты здесь?

Моя кровь превращается в лед от голоса, доносящегося с другой стороны двери. Голос Люка.

— Не открывай эту дверь.

Мой взгляд мечется на Люка, стоящего в моей гостиной. Его глаза широко раскрыты, а руки подняты в универсальном жесте «не стреляй».

— Ты добрался очень быстро. — Я думала, он гнал так потому, что волновался за меня, но теперь понимаю, насколько это было глупо.

— Я люблю превышать скорость. Это у меня с детства.

— Бри? — Голос Люка доносится со стороны двери. — Впусти меня!

— Полагаю, высшие демоны тоже умеют менять форму, да? — дрожащим голосом спрашиваю я Люка, стоящего передо мной.

— Многие демоны на это способны, — отвечает он, сохраняя безопасную дистанцию между нами. — Клянусь…

— Знаешь, что должно было стать самым большим сигналом? — Дверь за моей спиной начинает трястись от ударов кулака с той стороны. Я не свожу глаз с Люка в гостиной. — Ты точно знал, какая пожарная лестница ведет к окну моей спальни. Почти так, будто ты уже бывал здесь раньше.

Люк качает головой.

— Я…

— Оставь это при себе, Белиар, — рычу я, отпирая засов и распахивая дверь.

Семь

Дневному свету в моей гостиной внезапно становится тесно, так как в проеме появляется второй Люк.

Все в них абсолютно идентично: темно-каштановые волосы, обрамляющие одинаково темные глаза, носы с горбинкой, будто их не раз ломали, тени щетины на челюстях и едва заметные белые шрамы на горле. Одежда выглядит так, будто их только что одели в одном отделе дисконт-центра, а суровые складки на губах — результат нажатия кнопок копировать и вставить. Я думала, что нахождение их обоих в одной комнате подтвердит мое предположение, но все, к чему это приводит, — лишь к тому, что страх и путаница скручивают меня изнутри.

Люк-Белиар выхватывает из-за спины что-то блестящее. Это кинжал — его лезвие такое же черное, как одежда нападающего, а острие грозит смертельным исходом. Он обращается с оружием как тот, кто уже бывал в переделках и знает толк в ножевых боях.

Мои ноги словно врастают в пол; между мной и ими простирается лишь дешевый диван по скидке. Я перевожу взгляд с одного Люка на другого.

— Держись за мной, Бри, — говорит настоящий Люк, всё еще застрявший в дверном проеме. — А лучше убирайся отсюда. Оставь меня разобраться с ним и отправить его туда, откуда он вылез.

— Нет! — рявкает Люк-Белиар. Или, может, он и есть настоящий Люк? Никогда в жизни я не была так ни в чем не уверена. — Ты побежишь — и он погонится за тобой. Ему достаточно лишь прикоснуться к тебе, чтобы вытащить из этого мира в свой.

— В твой, — поправляет его настоящий Люк… или тот, что из прихожей? — Бри, ты должна мне доверять.

— Заткни пасть к чертям, — рычит спальный Люк, бросаясь на того, что у двери. Они сцепляются в яростной схватке, и от удара их тел входная дверь с грохотом захлопывается. Ни один из Люков не падает, вместо этого они отчаянно борются за превосходство. Они задевают лампу с ценником из T.J. Maxx на прикроватном столике, и та со звоном рушится на пол, разлетаясь на осколки фарфора.

Я пытаюсь держаться так, чтобы диван служил мне укрытием. Если удастся прорваться к спальне, я смогу сбежать через окно и по пожарной лестнице. Воздух наполнен их хрипами и то и дело вспыхивающим лезвием кинжала, хотя пока никто из них не нанес точного удара. Настоящий Люк уворачивается от каждой попытки, отвечая жесткими выпадами, от которых Люк-Белиар тяжело стонет и рычит. Они полностью поглощены дракой, втаптывая друг друга в узкое пространство за диваном, где свалены мой коврик для обуви и вешалки.

Повторяя их движения, я оббегаю диван, оказываясь ближе к спальне. Но прежде чем я успеваю рвануть туда, настоящий Люк перекидывает Люка-Белиара через спинку дивана прямо на подушки. Люк-Белиар соскальзывает с них на стеклянный журнальный столик, возле которого стою я.

Стол разлетается на мелкие куски под его весом. Его кинжал со звоном скользит по виниловому полу прямо ко входу на кухню.

Дверь в мою спальню слева от меня. Я еще успеваю. Люк-Белиар поднимается на ноги. Взгляд настоящего Люка прикован к кинжалу, хотя он находится дальше всех и всё еще зажат за диваном.

Я не думаю ни о чем — просто бросаюсь мимо спальни на кухню. Мои пальцы смыкаются на еще не остывшей рукояти.

— Отдай его мне, — командует настоящий Люк, надвигаясь на меня. Люк-Белиар находит опору под ногами и бросается вперед, оттаскивая настоящего Люка за воротник футболки. Настоящий Люк сопротивляется, его пронзительный взгляд прожигает во мне дыру, пока он протягивает руку за кинжалом. — Мне нужно прикончить его. Пожалуйста, Бри.

— Дашь ему этот кинжал — и любые шансы выбраться отсюда живыми испарятся, — произносит Люк-Белиар. — Никакого спасения Кристал или остальных.

Одним резким рывком он отшвыривает настоящего Люка обратно на диван, снова вставая между нами. Мы встречаемся взглядами, его рука протянута за оружием. Уголок его рта приподнимается.

— Давай, Брианна, не подводи меня.

— Нет! — кричит настоящий Люк, вскакивая на ноги. — Он даже твоего имени не знает!

— Не знает, — соглашаюсь я. Но именно эта оговорка убеждает меня в том, что Люк-Белиар — это настоящий Люк, а значит, тот, второй…

Это Белиар.

Я швыряю кинжал Люку и задерживаю дыхание, пока он ловит его в полете и разворачивается. Расчет идеален: Белиар как раз бросается на него с дивана. Лезвие глубоко уходит в грудь Белиара, и его рот приоткрывается в беззвучном вздохе.

На секунду меня охватывает ужас: а вдруг я ошиблась? Но затем разорванная черная футболка вокруг кинжала начинает осыпаться, и то же самое происходит со всем Люком. Только это вовсе не Люк, и с каждой секундой это становится все очевиднее: куски его кожи и одежды раскалываются, как осколки стекла и фарфора, усеявшие мой пол. Края сворачиваются трубочкой, как горящая бумага, пока его полностью не поглощает угольно-черная тьма — точь-в-точь та тень, что на прошлой неделе вырвалась из Дебры. Издав отвратительный крик, тьма скручивается в вихрь фиолетового дыма и исчезает, оставляя после

Кинжал падает в руку Люка, когда он шумно выдыхает и разминает плечи. Он поворачивается ко мне.

— И всё дело было в том, чтобы назвать тебя Брианной?

Я и не подозревала, как сильно меня трясет, пока из груди не вырывается судорожный вздох, замаскированный под смешок.

— Меня бесило это сокращение целыми неделями. Я даже не думала, что ты знаешь мое настоящее имя.

Он хмурится.

— Конечно, я знаю твое настоящее имя. Я просто звал тебя Брианной, потому что…

Снаружи раздается завывание сирен, прерывая его на полуслове. Он быстрым шагом направляется к кухонному окну и заглядывает за тюлевую занавеску. У подъезда и правда припарковались две полицейские машины.

— Слишком наивно надеяться, что они не к нам? — спрашивает он.

— На месте моих соседей снизу я бы решила, что это семейные разборки века.

— Справедливо, — фыркает Люк.

— И что нам делать?

Я мысленно готовлюсь к тому, что он сейчас бросит меня разгребать весь этот бардак. И речь не только о раненой квартире, но и о том, как объясняться с полицией. Не говоря уже о соседях.

— Ты куда? — спрашиваю я, следуя за ним в спальню. Он не бросается к пожарной лестнице, как можно было бы ожидать. Вместо этого он подхватывает мою дорожную сумку, висевшую на спинке стула в углу, и бросает ее мне.

— Собирайся. Только самое необходимое. Я угоню машину и загоню ее прямо под твое окно. У тебя пять минут.

— Прости, что?

Он уже перешагивает через подоконник на пожарную лестницу.

— Пять. Минут.

И исчезает. Сирены продолжают выть, и внезапно к ним добавляются шаги в коридоре. Секунду спустя раздается стук.

— Это полиция Таррентауна, — доносится с той стороны суровый мужской голос. — Нам поступила жалоба на шум, мы проводим проверку. У вас все в порядке?

— Да! — кричу я, и это слово приводит меня в движение. Я распахиваю ящик с бельем, который Люк так любезно закрыл, загребаю горсть трусиков и носков, а затем запихиваю все в сумку.

— Мы можем войти?

Следующая случайная охапка из ящика с футболками; несколько пар леггинсов.

— Эм, я только что вышла из душа! Весь этот шум, наверное, из-за того, что я уронила бутылку с шампунем. Я просто ужасно неуклюжая!

Послушайте, я же не претендую на «Оскар» за актерское мастерство, ладно?

— В квартире кто-то есть с вами?

Я натягиваю единственную пару обуви в спальне — свои потрепанные «доктор мартенс».

— Только я! Я одинока!

— Мы спросили, одна ли вы, а не одиноки ли. — Полицейский звучит раздраженно. — Вы можете открыть дверь?

— Иду! — лгу я, запихивая в сумку толстовку вместе с охапкой гигиенических принадлежностей. Последним я хватаю чехол для очков, в котором также лежит контейнер для линз. Сумка набита до отказа, застегнуть ее удается с трудом, но я все-таки справляюсь как раз в тот момент, когда стук повторяется.

— Придется взламывать дверь.

— Нет! — кричу я, бросая взгляд на дверь. Я так и не заперла ее после того, как впустила Белиара. — Я иду!

На самом деле никуда я не иду. Гудение мотора снаружи доказывает это. Люк выходит из машины, оставляя дверь водителя открытой и делая мне жест рукой: спускайся.

Падать тут высоко, но я ни секунды не колеблюсь, прежде чем вытолкнуть дорожную сумку в окно за пределы пожарной лестницы. Люк подхватывает ее и закидывает на заднее сиденье.

Я натягиваю джинсовую куртку, которая совершенно не подходит для такой погоды. Но я не могу вернуться в гостиную за пуховиком, висящим у двери. Стук тем временем перерос в грохот, так как я перестала отвечать. В любую секунду они поймут, что она даже не заперта.

Последнее, в чем я убеждаюсь перед уходом — на месте ли мое кольцо. Оно сидит на безымянном пальце правой руки, как обычно: крошечный аметист в золотой оправе, подарок родителей на окончание школы. Я оставила почти всё, когда уезжала из Южного Дейда, Майами, но только не это. Оно приехало со мной тогда, едет со мной и сейчас.

Я пробираюсь сквозь окно как раз в тот момент, когда полицейский объявляет:

— Мы входим!

Дверная ручка поворачивается.

Я не жду, пока она распахнется, и с замирающим сердцем карабкаюсь вниз по ржавой лестнице. Пожарные лестницы на уровне третьего этажа, конечно, положены по нормам, но я очень сомневаюсь, насколько они им соответствуют на самом деле. Не говоря уже о том, есть ли у этой штуки весовой лимит. Хотя Люк высок и мускулист, я не сильно уступаю ему в росте и точно выигрываю, когда речь заходит о формах и небольшом запасе на животе и бедрах.

Но я не пережила слезы в примерочных Hollister в подростковом возрасте только для того, чтобы какая-то хлипкая лестница прикончила меня в мои двадцать с небольшим. Я быстро преодолеваю спуск, и мои ноги наконец касаются асфальта внизу.

— Садись! — Люк перегибается через пассажирское сиденье, чтобы открыть мне дверь. Я запрыгиваю внутрь и едва успеваю захлопнуть ее, как он вдавливает педаль газа в пол. Мы с ревом вылетаем на улицу, и он делает резкий левый поворот, уходя подальше от полицейских машин, сирен и любопытных зевак. Еще череда поворотов заставляет меня полностью потерять ориентацию в пространстве. Я вцепляюсь в ручку безопасности, с зубами сведенными от напряжения и намертво застегнутым ремнем, пока Люк лавирует по внутренностям Таррентауна, как гонщик Формулы-1.

Только когда мы выезжаем на длинный участок фермерской дороги и проезжаем знак с надписью: «Вы покидаете Таррентаун. Не прищемите дверь напоследок!», он немного сбрасывает газ. Мы проезжаем последний поворот, и Люк провожает его взглядом в зеркало заднего вида.

— Даже не думай разворачиваться, чтобы бросить меня здесь, — угрожаю я ему.

Он хмурится, бросая на меня быстрый взгляд.

— Я не хочу, чтобы ты ехала.

— Тогда зачем ты сказал мне садиться в машину?

Он отвечает не сразу, перебирая пальцами по рулю.

— Кинжал, которым я пырнул Белиара — обсидиановый. Это единственная вещь, способная по-настоящему навредить монстрам. Особенно демонам. Я думал, Белиар ушел по собственной воле после того, как побывал у меня дома. Но это не так. Он почуял твой запах и последовал за ним к тебе. Или, может быть, сначала учуял его у тебя, потом пошел за тобой ко мне, а затем снова вернулся к тебе. Не знаю. Но удар кинжалом должен был отправить его в его мир раз и навсегда.

— В ад? — я поворачиваюсь к

— Теперь ты должна быть в безопасности от него.

— «Должна быть»? Что-то мне подсказывает: если бы ты действительно в это верил, ты бы оставил меня разбираться с последствиями в одиночку.

— Вариант оставить тебя позади все еще в силе.

— Ну так выбрось его из головы, — возражаю я. — Я еду с тобой спасать Кристал. И точка.

У Люка дергается мускул на челюсти. Я прячу руки под бедра, чтобы не сделать какую-нибудь глупость вроде того, чтобы провести пальцем по этой резкой линии.

Мы едем чуть выше лимита скорости, хотя уже не так бешено, как раньше. Тишина окутывает нас, пока я пытаюсь осмыслить последний час своей жизни. Как кожа Люка-Белиара трескалась, словно обгорающие осколки. Дым и зловоние. Ничего подобного я раньше не видела — это не просто тление, а что-то худшее. Что-то гнилое и скверное. Потустороннее.

— Ты ранена.

— Что? — я вздрагиваю от голоса Люка, а точнее — от проскользнувшей в нем заботы.

Он кивает на мою ладонь. На ней размазана кровь.

— В бардачке есть салфетки.

Меня охватывает оцепенение, его слова доходят до меня с задержкой.

— Не помню, когда порезалась, — бормочу я, вытаскивая коричневые салфетки. — Наверное, о ржавую лестницу. Или о стекло на полу.

— Или о лампу, — добавляет Люк.

— Или о лампу, — повторяю я, вытирая кровь, пока не остается лишь тонкая красная полоска. Я скомкиваю салфетку и запихиваю ее в карман на дверце.

— Я не хочу, чтобы ты ехала, — повторяет Люк. Я открываю рот, чтобы поспорить, но он продолжает раньше, чем я успеваю. — Я не хочу, чтобы ты ехала, потому что в аду опасно, и ты можешь пострадать. Серьезно пострадать. — Он кивает на совершенно несерьезный порез на моей руке, словно мысль о том, что со мной может случиться что-то худшее, — его личный крест. — Но ты права. Я бы оставил тебя позади, если бы был абсолютно уверен, что Белиар исчез навсегда.

— А ты не уверен? — спрашиваю я, пока мимо нас проносятся мили лесов.

— К сожалению, нет.

— Почему нет?

Он с досадой выдыхает.

— Вот это мне и предстоит выяснить.

— Кстати о выяснениях: откуда ты знал, какая пожарная лестница ведет к моему окну?

Долгая секунда проходит в молчании.

— В пятницу вечером я заехал к твоему дому после того, как подвез Дебру, чтобы убедиться, что ты добралась до места — я знаю, что ты не любишь ездить в темноте. Мне показалось, что я повел себя не слишком деликатно в той ситуации. Прости за это. Я не пытался вести себя жутко, просто случайно увидел тебя у окна. Вот откуда я знал.

— Оу. — Мои щеки теплеют, и я невольно гадаю, была ли я тогда хоть сколько-нибудь прилично одета. Наверное, нет, ведь я переоделась в пижаму сразу же, как рухнула в квартиру. И все же мысль о том, что он проверял, доехала ли я домой, вызывает неожиданную волну тепла в животе. — Значит, мой адрес ты уже знал?

У него небольшой загар, так что трудно разобрать, но клянусь, кончики его ушей покраснели.

— Возможно, я посмотрел его в корпоративной табличке Кэрол с праздничными открытками.

Я не могу удержаться от смеха.

— Черт, почему я сама до этого не додумалась? Мне пришлось копаться в каталоге сотрудников, чтобы найти твой.

Уголок его рта едва заметно приподнимается, прежде чем выражение лица снова становится суровым.

— Я знаю, как найти Белиара, но это будет непросто, — говорит он, возвращаясь к делу. — В наш мир есть точки входа из ада. Нам нужно вернуться к ближайшей из них, а затем потратить несколько дней пути, чтобы добраться до места, где Белиар, скорее всего, прячет Кристал и остальных. Подземный мир не похож на наш, хотя поначалу может таковым казаться. На каждом шагу там подстерегают монстры, которые постоянно пытаются обмануть тебя, навредить или полакомиться твоей скорбью. Они поймут, что ты человек. Ты будешь не единственной, но ты — свежее мясо. Если ты собираешься ехать со мной, я должен быть уверен, что ты понимаешь все риски. Мы можем опоздать не только спасти Кристал, но и спасти самих себя. Чем дольше ты находишься в аду, тем меньше шансов оттуда выбраться.

Я сглатываю.

— То есть у меня выбор: добровольно отправиться с тобой в ад на потенциально смертельную спасательную миссию или сидеть дома, зажигая все свои свечи для манифестаций в надежде, что Белиар не вернется за мной. Что, если он все-таки вернется, неизбежно сделает меня участницей той же смертельной миссии, но уже в роли беспомощной девы в беде.

— Не думал, что ты из тех, кто верит в манифестации, Бри Бенсон, — замечает Люк с кривой усмешкой.

Я выдыхаю, откидываясь на спинку сиденья, чтобы скрыть, как сильно меня задело то, что он назвал меня по полному имени.

— Между прочим, я никогда не была «девой в беде».

— Я бы на это не поставил.

Его глаза снова устремлены на дорогу, предоставляя мне отличную возможность рассмотреть его профиль. Короткие волны волос едва касаются лба. Темные ресницы обрамляют глаза. Изгиб губ. И эта линия челюсти. Челюсть, о которой Кристал с таким удовольствием напоминала мне при каждом удобном случае, в ответ на что я закатывала глаза и демонстративно игнорировала ее — как и все остальное, что было связано с Люком, помимо отчетов и рабочей ерунды.

Теперь, когда он находился на расстоянии вытянутой руки, от Люка некуда было деться. Особенно от этой чертовой линии челюсти.

— Я еду с тобой. — Кристал и ее широкая улыбка ярко всплывают в моем воображении. Я верну ее домой, чтобы у ее детей было столько же времени, сколько было у меня с моими родителями, а лучше — на десяток лет больше.

— Ты будешь меня тормозить, — бросает Люк, но это половинчатый аргумент, учитывая, что мы все еще мчимся прочь от Таррентауна.

— Может быть, это ты будешь меня тормозить, — парирую я. — К тому же моя полезность в качестве напарника по спасению может тебя приятно удивить.

— Я уже более чем удивлен, — бормочет Люк.

Я смотрю в окно.

— Куда мы вообще направляемся? Где эта точка входа, о которой ты говорил?

— Некоторые называют это адом на земле, — хмурится он. — Мы едем на Таймс-сквер.

Восемь

Когда мы наконец добираемся до Нью-Йорка, Люк паркует машину под тенистым путепроводом. Последние пятьдесят миль мы преследовали сияющие огни города. Теперь мы оказались в

— Дальше придется идти пешком, — говорит Люк, стягивая с заднего сиденья рюкзак. Он протягивает мне мою дорожную сумку.

— Спасибо, — отзываюсь я, чувствуя, как голос осип от долгого молчания. Мы провели большую часть дороги в тишине, несмотря на сотни вопросов, застрявших в горле. Каждый раз, когда я пыталась задать один из них, Люк прерывал меня, чтобы уточнить дорогу, или я просто глотала слова обратно, боясь спугнуть его и заставить передумать.

Люк захлопывает заднюю дверь и нажимает кнопку открытия багажника. Моя челюсть отвисает.

— Откуда у тебя цельный арсенал?

— Тсс! — он озирается по сторонам, проверяя, одни ли мы. Повернувшись обратно к багажнику, он начинает рыться в оружии. Возможно, мне следовало испугаться раньше, но только когда Люк берет в руки «глок» и засовывает его в кобуру, я по-настоящему начинаю сомневаться, не ввязалась ли я в дело, которое мне не по зубам.

— Как у тебя с меткостью? — спрашивает он, вытаскивая еще один ствол.

— Никакой? — я уставилась на него, чувствуя, как внутри все переворачивается. — Как-то раз стреляла по тарелочкам с бывшим.

— И сколько разбила?

— Ни одной.

— А из скольких?

— Из многих.

Он заглядывает внутрь багажника. Несмотря на то, что там лежит с дюжину металлических, стальных и острых предметов, все аккуратно разложено. Что-то лежит в расстегнутых сумках, что-то висит на маленьких крючках, воткнутых в ворсистую обивку.

— Лучше всего я стреляю из лука, — говорю я.

— В смысле, из лука и стрел?

Я киваю.

— У меня был период увлечения стрельбой из лука благодаря феномену «Голодных игр». И я была весьма неплоха.

— «Голодные игры»?

— Ты никогда не слышал о «Голодных играх»?

Он колеблется, затем качает головой.

Я таращусь на него.

— Это же одна из самых пронзительных книг этого века! Смесь социальной сатиры на капитализм, жадность, бедность и…

— При чем здесь вообще лук?

— Главная героиня, Китнисс Эвердин, пользовалась им. И даже не заводи меня насчет Пита Мелларка, моей первой любви…

— У меня нет лука, — перебивает меня Люк, явно не заинтересованный в моем монологе о том, как фраза «если бы не ребенок» в одиночку изменила меня как читателя.

— К тому же это непрактично. Слишком медленно.

— Я говорила тебе то же самое про наше CRM-приложение в твою первую неделю работы, но тебе понадобилось ждать аж до прошлого среды, чтобы посмотреть новую систему, которую я нашла.

— Я знал, что ты до сих пор на это зла.

— Ты не воспринимаешь мои предложения всерьез.

Он хмурится, словно глубоко оскорблен тем, что я считаю, будто он не ценит мое мнение.

— Неправда.

Он достает кинжал из потайного отделения, где обычно прячут запасное колесо. Черное лезвие точь-в-точь такое же, как у того, которым он ранее отправил Белиара на покой, и которое он засунул за пояс сзади, прикрыв рубашкой.

— Они парные, — объясняет он, протягивая его мне за лезвие, чтобы я взяла за рукоять. Оружие оказывается не таким тяжелым, как я ожидала. — Если мы потеряем друг друга, брось его на землю, и оно укажет направление к паре. Они как компасы. Всегда найдут друг друга.

— И куда мне его девать?

После коротких поисков он протягивает мне ножны.

— На бедро.

Я пристегиваю их поверх джинсов на правое бедро и вкладываю кинжал.

— Чувствую себя Ларой Крофт.

— Кем?

— Твои познания в поп-культуре требуют серьезной доработки, — бормочу я, пока он продолжает вооружаться. В завершение он накидывает на плечи просторную кожаную куртку — угадайте какого цвета? Черную.

Довольный своим арсеналом, он захлопывает багажник. Скрестив руки на груди, я приподнимаю бровь.

— Что, копье решил с собой не брать?

— Я все еще сомневаюсь, стоит ли брать тебя. — Он смотрит на закрытый багажник так, будто раздумывает, не запереть ли меня там. — Это твой последний шанс передумать. Как только мы сядем на этот поезд…

— Это билет в один конец туда, куда не светит солнце, — заканчиваю за него я, стараясь придать голосу фальшивую уверенность. — Я читала мелкий шрифт. Я еду. Мы теряем время.

Он щетинится, но больше ничего не говорит, когда мы выходим из-под путепровода. Темнота вызывает привычную волну страха. Во время поездки я заглушила это чувство — с чужим водителем за рулем всегда легче. Теперь же удлиняющиеся тени игнорировать невозможно.

— И как именно выглядит вход в ад? — спрашиваю я, когда мы сворачиваем в более оживленный район.

— Разве это еще не похоже на ад? — Люк кивает на толпу людей, перед которой мы останавливаемся в ожидании зеленого сигнала светофора.

— Не любишь «Большое Яблоко», да?

— Слишком тесно на мой вкус. — Загорается зеленый свет, разрешающий переход. Как косяк рыб, мы устремляемся на другую сторону. — А ты?

— Обожаю. Раньше каждый декабрь приезжала сюда с мамой посмотреть на елку у Рокфеллер-центра, — объясняю я, шагая бодро, словно это поможет мне убежать от нахлынувших воспоминаний. — Мы останавливались на выходные и шли на бродвейское шоу. Это было мое любимое место. Когда я уехала из дома, план был в том, чтобы перебраться сюда. — Сбежать сюда. — Но у меня не было работы или накоплений из-за учебы. Я доехала лишь до Таррентауна, пока… — Я запаниковала за рулем и чуть не разбила машину. Снова.

Я спотыкаюсь — одновременно о правду и о бордюр. Рука Люка мгновенно вытягивается, чтобы поддержать меня, а я подхватываю заготовленную отговорку.

— Пока моя машина не сломалась. Ремонт стоил дорого, поэтому я начала рассылать резюме, искать квартиру и так и не уехала. Но Нью-Йорк по-прежнему моя конечная точка. Он напоминает мне о ней.

— Вы были близки? — спрашивает он. Мы останавливаемся на следующем светофоре.

— Да. — Я сглатываю это короткое слово, чтобы оно не звучало так надломленно, как я себя чувствую.

Сигнал светофора меняется, и я шагаю вперед. Шаги Люка совпадают с моими, и мы одновременно достигаем противоположной стороны. Еще один поворот — и мы погружаемся в буйство огней и экранов Таймс-сквер.

На моем лице расплывается улыбка, магия этого места поражает меня так же, как в детстве. Как всегда, здесь полно народу. Я бросаю взгляд на Люка и замечаю, что он смотрит на меня с каким-то странным выражением, будто видит меня впервые. Огни, танцующие на его лице, придают ему розовато-фиолетовый оттенок.

— Что? — смеюсь я. Энергия в воздухе заразительна, а ароматы жареных орехов, пончиков Krispy Kreme и халяльной еды окутывают меня манящей дымкой.

Это слово разрушает странный транс, в котором он пребывал. Он качает головой и смотрит на часы.

— Черт. Мы

Мы прорываемся сквозь толпу к станции метро на Сорок второй улице.

— Разве нам не нужно ждать у путей? — спрашиваю я, проносясь мимо турникетов.

— Не у этих путей. — Он тянет меня к грязной белой кафельной стене, находящейся в стороне от основного потока людей.

Я оглядываюсь назад, сбитая с толку.

— Ниже основных путей есть другие?

— Если знаешь, где искать.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он толкает хлипкую дверь, ведущую на лестницу.

Но ведь секунду назад никакой двери здесь не было. Я в этом уверена.

— Какого чёрта…

— Как я и говорил, — произносит он, заталкивая меня в проем, — нужно знать, где искать.

Это зловещее напутствие — всё, что мне достается, пока эхо наших шагов наполняет крутую лестничную клетку. Мы спускаемся всё ниже и ниже, от давления начинают болеть уши. Я стараюсь не думать о тоннах земли над нашими головами, не говоря уже о зданиях, людях и автомобилях. Если всё это обрушится, никто и не узнает, что мы заживо погребены здесь, особенно если, как и я, они даже не видят входа. Может, меня просто добавят в растущий список исчезнувших женщин Таррентауна.

А может, уже добавили.

Внизу Люк придерживает для меня дверь, и я вываливаюсь на платформу, жадно заглатывая густой, сырой воздух. В отличие от обычных платформ наверху, здесь нет лестниц и лифтов посередине — только гигантская плита потрескавшегося бетона, уходящая в бесконечность. В дальнем конце платформы горит единственный тусклый фонарь.

— Мы еще не выбрались. Нам нужно купить билеты, — говорит Люк.

Несмотря на срочность в его голосе, его рука на моей пояснице, подталкивающая меня к свету, на удивление нежна. Хотя легкие горят, я заставляю ноги поспевать за его быстрым шагом.

— Билеты? — задыхаюсь я. — Нам нужно платить за проезд в ад?

Он одаривает меня озадаченным взглядом.

— Разумеется. А как по-твоему они должны финансировать содержание инфраструктуры?

Я отвечаю ему таким же недоумением.

— Я… как-то не думала, что у них с этим строго.

На его лице мелькает тень улыбки.

— Я объясню подробнее, когда мы сядем в поезд, но в этом плане здесь на самом деле не так уж отличается от верхнего мира. Деньги правят всем, даже если они выглядят иначе привычных нам.

— Верхний мир, — повторяю я. Это слово слетело с его губ так легко. — И я так понимаю, мы отправляемся в подземный мир?

— Это одно и то же. Ад, подземный мир, бездна.

— То есть кто угодно может спуститься сюда в любой момент?

Он колеблется, хотя шагов не замедляет.

— Не обязательно. Единственная причина, почему мы нашли эту лестницу, заключается в том, что я видел дверь. Обычно она невидима, если не знаешь, как ее искать.

Он резко останавливается. Мы оказываемся достаточно близко, чтобы я наконец смогла разглядеть то, что освещает фонарь: билетную кассу. За стеклом сидит одинокая фигура.

— Черт, — выругался Люк, снова бросая взгляд на часы.

— Почему мы остановились? — спрашиваю я, обнимая себя за плечи. Здесь чертовски холодно.

Его взгляд встречается с моим, между бровей залегает складка.

— Ты не можешь…

Его прерывает резкий гудок поезда. Платформа содрогается под нашими ногами.

Его рука крепко сжимает мою руку, и он тащит меня к билетной кассе. По спине пробегает дрожь — по мере приближения температура падает всё сильнее.

— Два билета на прибывающий поезд в ад, — говорит он женщине за стеклом.

— Пожалуйста, — добавляю я.

Она поднимает взгляд от монитора. Ее очки сидят низко на носу, а зрачки настолько широкие, что глаза кажутся абсолютно черными. Несмотря на отсутствие морщин, ее возраст трудно определить — ей может быть как тридцать, так и пятьдесят. Бейдж на ее черной форме гласит: «Эсмар — специалист по работе с клиентами».

— В конец очереди, сэр, — тянет она голосом человека, способного заниматься этим целыми днями.

Какую очередь? Я оглядываюсь назад, но позади лишь пустая платформа.

— Нам нужно сесть на этот поезд, — настаивает Люк, пока очередной свисток прорезает воздух. Фара поезда освещает пути, хотя сам состав еще не показался из туннеля.

Женщина совершенно невозмутима, ее ногти издают стучащий звук —чик… чик… чик— пока она с черепашьей скоростью что-то набирает на клавиатуре.

— Продажа билетов на этот поезд закрылась тридцать минут назад. Вы можете купить два билета на следующий поезд, который отправляется в то же время завтра. Покупая онлайн, вы экономите десять процентов. Мы стараемся переходить на безбумажные технологии.

— Мы не можем ждать до завтра. — Я бросаю на Люка панический взгляд, пока поезд подруливает к платформе.

— Приносим извинения за неудобства. — Эсмар ни капли не выглядит сожалеющей. — Я с радостью дам вам номер нашей линии поддержки. Представитель сможет перевести вас на разговор с менеджером.

— Я не хочу говорить с менеджером, — рычит Люк. — Я хочу сесть на этот поезд.

Он тыкает пальцем в сторону остановившегося поезда. Дверь ближайшего вагона с шипением раздвигается.

— К сожалению, я действительно ничем не могу…

Ее прерывает Люк, который подается вперед, чтобы заговорить прямо в переговорное устройство, врезанное в плексиглас. Поток слов на незнакомом языке срывается с его губ смертоносным шипением, от которого глаза Эсмар расширяются настолько, что я вижу желтоватое кольцо вокруг ее зрачков.

— Разумеется, — заикается она, и все ее поведение мгновенно меняется. Внезапно она начинает печатать с невероятной скоростью.Чик-чик-чик-чик-чик.Раздается жужжание. Она проталкивает два билета через щель в стекле. Я ошибалась, думая, что шумное печатание было из-за ногтей. У нее когти. — За счет заведения.

— Вы слишком любезны. — Люк хватает билеты и сует один мне.

— Что ты ей сказал? Это была латынь? — спрашиваю я, пока мы спешим к вагону.

— Да, — отвечает Люк, хотя первый вопрос игнорирует. Новая волна холода накатывает на нас, когда мы достигаем края платформы. Он жестом приглашает меня войти. — Дамы вперед.

Девять

Люк следует за мной в вагон, и дверь за нашими спинами с шипением задвигается. Под очередной гудок поезд срывается с места, уходя со станции. Мы едва успели.

Освещение здесь тусклое, как в любом другом ночном поезде. Я прохожу мимо рядов пустых сидений в потрепанных черных кожаных чехлах — некоторые настолько изношены, что из них вылезает желтая поролон. Багажные полки наверху пусты, подтверждая мою догадку: вагон пуст.

— Давай сядем здесь. — Люк кивает на группу из четырех сидений со столиком посредине. Прежде чем я успеваю возразить, он забирает у меня сумку и забрасывает ее на верхнюю полку.

— Спасибо, — бормочу я. Прохожу до

Не знаю, каким я представляла себе поезд в ад, но то, что это самый обыкновенный, ничем не примечательный состав, пугает в десять раз сильнее. Словно любой человек может по ошибке сесть не в тот вагон и обречь себя на вечные муки.

Беспокойство давит на грудь, пока мы мчимся сквозь туннель. В окна ничего не разглядеть, хотя я подозреваю, что за ними нет ничего, кроме тех же унылых седых стен, что окружали километровую платформу, с которой мы только что сошли. Я всегда ценила граффити как искусство, но никогда еще оно не казалось мне таким утешением. Сейчас мне не хватает всего, что оно символизирует. И прежде всего — самой жизни.

— Кажется, это твое самое тихое состояние с тех пор, как мы уехали из квартиры, — замечает Люк.

— Я была тихой и в машине, — парирую я.

— Ты мурлыкала под нос.

— Ничего подобного.

— Мурлыкала.

— Нет, — отрезаю я, и мой голос звучит резче, чем планировалось. Его брови взлетают вверх, а меня бросает в жар. Я поудобнее устраиваюсь на сиденье. — Прости, просто… я больше не мурлыкаю. Не делала этого с тех пор, как…

Я замолкаю. Люк изучает меня тем непроницаемым взглядом, каким мысленно оценивают соперника.

— С каких пор?

Он ждет продолжения, но я молчу. Потому что это нарушает мое правило — не подпускать людей слишком близко. К тому же, с какой стати мне выкладывать все карты, если он сам выдает мне лишь крохи? Большую часть которых я добыла сама путем сомнительных гипотез и диких предположений. Если он намерен хранить молчание, я превращусь в неприступный сейф.

Я перевожу тему.

— Как близко этот поезд довезет нас до логова Белиара?

В его глазах мелькает искорка веселья.

— До логова? У него вообще-то дом, знаешь ли. У большинства обитателей ада есть жилье. Или хотя бы таунхаус, или квартира.

— Думаешь, он держит Кристал и остальных у себя дома?

— Это не просто дом. Он руководит логистическим центром в том месте, которое ты знаешь как Калифорнию. По моим расчетам, в верхнем мире это место соответствует Долине Смерти.

— В смысле — «в том месте, которое я знаю как Калифорнию»?

Люк вздыхает, сцепляя руки на столе.

— В отличие от верхнего мира, ад не делится на штаты, хотя та же географическая основа сохраняется. Вместо этого он разделен на департаменты. То, что мы называем Калифорнией, в подземном мире именуется Департаментом транспорта. Прямо сейчас мы в Нью-Йорке, но в аду это Департамент маркетинга и по связям с общественностью.

— Зачем аду департамент маркетинга?

Люк одаривает меня недоумевающим взглядом, словно это очевидно.

— Чтобы продвигать новую политику и тушить кризисные пожары, разумеется. Помимо прочего. Ты удивишься, насколько подземный мир похож на верхний. Хотя ад, пожалуй, организован куда лучше.

Это звучит абсурдно, но в выражении лица Люка нет ни капли фальши. И все же я не могу отделаться от ощущения, что он недоговаривает куда больше, чем кажется.

— Значит, Белиар живет на логистическом складе в Калифорнии, он же ДТ? То есть прямо на работе?

— В аду это обычное дело. Большинство живет там же, где работает, или поблизости. Чтобы тратить больше времени на работу.

Я морщусь.

— Звучит как… ад.

Его губы трогает редкая, искренняя улыбка.

— Вот теперь до тебя дошло. Отвечая на твой первоначальный вопрос: если мы проведем в этом поезде все два дня пути до Калифорнии, то сможем выйти на станции, достаточно близкой, чтобы преодолеть остаток пути пешком. Хотя в какой-то момент, пожалуй, стоит угнать машину, на случай если нам понадобится быстро сделать ноги.

Меня передергивает от одной мысли о том, как мы будем спасаться бегством на территории высшего демона. Сомневаюсь, что мы уйдем далеко.

— Ты так много знаешь об адской кухне, — замечаю я, не в силах скрыть подозрительность в голосе. — Охота на демонов — это у вас семейное? Некоторым людям достаются секретные рецепты печенья от прабабушек, а тебе передали способность надрать задницу нечисти и ориентироваться в потустороннем мире?

Люк пожал плечами.

— Звучит куда полезнее рецепта печенья.

— Если только ты не участник шоу «Лучший пекарь Великобритании».

— С чего это британцы соревнуются в выпечке? — он любопытно склоняет голову набок.

Это заставляет меня рассмеяться. Почти.

— Потому что они отличные. Это же следует из названия. В общем, отвечай на вопрос.

— Какая ты требовательная, — размышляет он с ухмылкой. — Да, это семейное. Некоторые наследуют мамину юридическую фирму, другие — папин ресторан. А мне достались стопки книг об аде и обо всем, что в нем обитает.

— Депрессивненько.

— А что унаследовала ты?

Его взгляд прожигает меня насквозь — это вызов, если я вообще способна его распознать.

— Дом моего детства от моих умерших родителей, — выпаливаю я прямо. Вина вонзается между ребрами, словно нож, при воспоминании о том, как я запирала уютное бунгало в тот день, когда уехала полгода назад.

Мне не хочется видеть реакцию Люка, поэтому мой взгляд смещается на унылые стены за окном. Я прячу кулаки в карманы джинсовой куртки, жалея, что не захватила что-нибудь потеплее. В поезде адски холодно.

Серый цвет меняется, когда мы вырываемся из туннеля. На дезориентирующее мгновение я уверена, что мы сели не на тот поезд. Снаружи все выглядит примерно так же, как в оставленном нами Нью-Йорке. Но, как и со всем остальным в этом поезде, здесь что-то не так.

Звезды и луна усеивают небо, и я могу различить главные созвездия: Большую Медведицу, Пояс Ориона. Но выделяется то, что находится за ними.

Небо не темно-синее. Оно глубокого, зловеще-фиолетового оттенка.

— Это нормально, чтобы небо было…

Слова застревают у меня в горле, когда я поворачиваюсь к Люку и вздрагиваю, заметив кого-то рядом с собой. Я резко оглядываю весь вагон. Почти на каждом сиденье сидит человек с опущенной головой, так что лиц не разглядеть. Маленький мужчина рядом со мной уставился себе на колени, а с его губ срывается бессвязное бормотание. Это имело бы смысл, если бы он смотрел в телефон или читал книгу, но в руках у него ничего нет.

— Полнолуние… то есть полный поезд, — голос Люка заставляет меня перевести взгляд на него. Я жду, что он отразит мое озадаченное выражение лица, но он лишь приподнимает бровь.

— Откуда здесь взялось столько людей? — шепчу я. Даже при том, что мой голос звучит максимально тихо, мужчина рядом со мной наверняка может услышать. Однако он никак

— Они сели вместе с нами, — говорит Люк. — Технически, даже до нас, раз уж мы чуть не опоздали.

— Мне пришлось бы перешагнуть через него, чтобы добраться до своего места, — я киваю в сторону мужчины. — Этот вагон был пустым.

— Был? — спрашивает Люк, точно преподаватель, которому не терпится увидеть, как я сама додумаюсь до правильного ответа.

Он терпеливо ждет, пока я складываю кусочки пазла воедино.

— Они были на платформе, да? — я вспоминаю слова Эсмар о том, что мы лезем без очереди. — Я их не видела. Почему?

— Мы были в верхнем мире. Как и в случае с лестницей, ведущей на нижнюю платформу, нужно знать, куда смотреть.

— Но ты их видел?

— У меня больше практики вглядываться.

— А что изменилось сейчас? — Я знаю ответ, но мне нужно услышать его от него.

Он выполняет мою просьбу.

— Мы больше не в верхнем мире. Добро пожаловать в ад.

Я киваю, и это движение такое же механическое, как и воздух, который я заставляю себя вдыхать и выдыхать. Я сама на это подписалась. Я попросила Люка взять меня с собой. Чего я ожидала? Что он лгал?

Возможно, крошечная частичка меня надеялась, что все это — сложный розыгрыш или один из тех кошмаров, проснувшись от которых я обнаруживаю себя в холодном поту, но в безопасности.

Это действительно кошмар, но не из тех, что снятся во сне.

— Ты в порядке? — Голос Люка на удивление мягок, так же как и его рука, которая тянется через разделяющий нас стол и ложится поверх моей. Я даже не замечала, что побелевшими от напряжения пальцами вцепилась в край. — Дыши, Бри.

— Хочешь верь, хочешь нет, я занимаюсь этим всю свою жизнь. Это один из моих самых отточенных навыков, — слабо шучу я. Но его слова и тепло его руки действительно помогают. Я прекращаю свое нападение на стол. Его рука отдергивается, и мне тут же начинает не хватать ощущения ее тяжести на своей ладони. — Я в порядке.

Он кивает.

— А теперь слушай.

Меня пробирает дрожь, когда я прислушиваюсь к бормотанию, наполняющему вагон, — некоторые звучат на незнакомых мне языках. Мужчина рядом со мной что-то шепчет по-итальянски. Женщина в нескольких рядах позади монотонно, по кругу повторяет цепочку «Радуйся, Мария».

— Они молятся, — выдыхаю я, желая, чтобы выражение лица Люка было хотя бы наполовину таким же испуганным, как мое собственное.

— Боюсь, уже слишком поздно. Но люди часто обращаются к этому, когда не знают, что еще делать, — мрачно говорит он. — Это души, направляющиеся в свое загробное место. Чтобы иметь билет в один конец туда, куда мы направляемся, они должны были совершить нечто худшее, чем просто недостаток молитв.

— Например?

Его взгляд скользит по рядам за моей спиной.

— Убийство. Насилие. Жестокость. Никто не знает, во что или в кого правильно верить, а во что нет. Даже я. Так что, если где-то действительно существуют жемчужные врата, я понятия не имею, что нужно, чтобы через них пройти. Но я точно знаю одно: если ты в этом поезде, значит, ты совершил нечто выходящее за рамки простого неверия. Что-то непростительное.

Я совершила нечто непростительное. Я прикусываю слова, готовые сорваться с языка. Может, у меня еще будет время избежать места в этом поезде, когда придет мой час.

Если он еще не пришел.

Я отворачиваюсь обратно к окну, слишком взволнованная, чтобы смотреть на что-либо, кроме проносящихся мимо силуэтов деревьев и какого-то водоема, по краю которого мы едем. В отражении я отчетливо вижу полупрозрачные души, заполняющие вагон. Из-за этого все вокруг кажутся еще более призрачными и жуткими, чем прежде.

— Что с ними будет? — выдавливаю я из себя. — Когда мы приедем, куда они отправятся?

— Мы уже приехали.

— Верно. Я просто не понимаю. Все выглядит так… нормально. То есть, небо странное, но здесь есть вода, деревья и…

— Луна? Созвездия? — подсказывает Люк. — Самое опасное в подземном мире то, что он точь-в-точь как верхний. Все будет казаться нормальным до определенного момента. Те же луна, солнце и звезды, но само небо не синее, а фиолетовое. Та же трава, зелень и деревья, только вместо белок и певчих птиц на них живут стервятники, пирующие на плоти и костях. Общее правило: держись подальше от любых берегов — будь то река, пруд, озеро или море. Сирены и морские нимфы известны своим коварством.

Мой разум плавится от обилия информации.

— Разве это всё не… мифология?

— А как ты думаешь, откуда берется мифология?

— Из книг? Истории? Многовековых древних преданий, которые обрастают новыми деталями при каждом новом пересказе? Следующим ты мне скажешь, что вампиры и оборотни тоже существуют.

— Не глупи, конечно, существуют.

Я взмахиваю руками.

— Может, лучше сразу обсудить, чего тутнесуществует?

— Может, лучше для начала говорить потише? — предупреждает он. — Прямо сейчас все вокруг считают нас душами, обреченными на вечные муки. Нам нужно слиться с толпой, чтобы это не изменилось.

— Мне что, начать молиться? — полусерьезно спрашиваю я.

— Тебе стоит помолчать, — отвечает он. — Поспи, пока есть возможность. По мере того как мы будем продвигаться вглубь подземного мира, на станциях станет подсаживаться всё больше народу. И далеко не все из них — души. У монстров и демонов, знаешь ли, тоже есть свои дела.

— Какая я бестактная, что не подумала о том, что они не просто так слоняются по аду и воют, — бормочу я. Но я действительно устала, и чем больше я думаю о завывающей тьме за окном, тем труднее унять панические мысли. — Ты ведь возьмешь первую вахту и разбудишь меня, если что-то случится?

Он кивает. Я прислоняюсь лбом к прохладному стеклу, представляя, будто это свежо взбитая подушка и я нахожусь дома. Не в той квартире в Таррентауне, а в том ярком доме, где я выросла и который унаследовала лишь для того, чтобы бросить. Его, и всё остальное.

Я сжимаю телефон в кармане джинсовой куртки. Я так и не ответила на сообщения бывшего. Наверное, стоило, но теперь уже слишком поздно.

Сомневаюсь, что в аду есть сотовая связь.

• • •

Кошмар начинается так же, как и все остальные.

Падающий шар под Новый год. Касание маминых губ к моей щеке. Отец, выкрикивающий «С новым годом!» так громко, что у меня звенит в ушах. Ресторан, наполненный радостными криками, трещотками и сверкающими дешевыми украшениями, которые придавали всему происходящему какую-то нереальность. Это было то же самое районное заведение, где мы отмечали каждое важное событие. Дни рождения, выпускные, годовщина свадьбы моих родителей, на которую

Находясь вне своего тела, я смотрю, как мои родители и Прошлая Я направляемся к машине. Асфальт мокрый от недавнего дождя. Отец говорит что-то такое, от чего мамин смех колокольчиком звенит в ночном воздухе, но Прошлая Я этого не слышит, потому что машет на прощание остальным отдыхающим. Несмотря на то, что этот сон снится мне каждую ночь, я никогда не могу разобрать слов.

Отец и Прошлая Я стоят у водительской двери, пока она наконец не уговаривает его отдать ей ключи. Я выпила всего один бокал шампанского, аргументирует она. До дома меньше мили. Мы могли бы и пройтись пешком.

Надо было идти пешком.

Я пытаюсь прокричать это Прошлой Себе, но она не слышит. Она садится за руль, пока я нахожусь на заднем сиденье рядом с мамой. «Пристегнись, — умоляю я ее. — Мам, пристегнись».

Она не слушает. Она не может послушать, потому что для предупреждения уже слишком поздно. Прошлая Я настраивает зеркала спереди. Это та «я», которая имеет значение, а не Сонная Я, которая прокручивает эту ночь, как поцарапанную пластинку, становящуюся все более искаженной и разрушенной с каждым повтором.

Прошлая Я сворачивает на боковую дорогу, ведущую к дому. Улицу обрамляют деревья, возвышающиеся над потрескавшимся асфальтом. Дорога, по которой я ездила столько раз до этого, что могла бы проехать ее с закрытыми глазами.

Я тянусь к маминой руке, чтобы сжать ее в последний раз, но, как всегда, она выскальзывает сквозь мои пальцы. И вдруг все ускользает сквозь мои пальцы. Машина рассыпается вокруг меня в шепоте дыма, словно ее никогда и не было. Мои родители исчезают вместе с ней, как и моя прошлая версия. Я стою на разбитой дороге, а тьма давит со всех сторон.

Мое сердце колотится.

— Эй? — кричу я, вглядываясь в переплетение ветвей. — Здесь есть кто-нибудь?

Хрустит ветка, потом еще одна. Я приказываю ногам двигаться, но они не слушаются. Корни пробиваются сквозь трещины в асфальте и обвивают мои лодыжки, затягивая в свои тиски. Крик вырывается из моего горла, но его некому услышать — даже луны на небе нет.

В темноте вспыхивают булавочные уколы золотых глаз. Те же золотые глаза, что я видела перед своей машиной той ночью посреди улицы. «Животное, — сказал коронер. — Скорее всего, олень. Для них обычное дело переходить дорогу в этом районе. Вы вильнули, чтобы избежать столкновения, и потеряли управление, врезавшись в дерево».

Олень убил моих родителей.Яубила моих родителей.

Снова шелест листьев, хруст сучка, глухой стук чего-то, что неоднократно ударяется о землю. Оно мчится ко мне, его золотой взгляд приближается. Корни добрались уже до середины моего тела, не оставляя надежды на спасение. Оно вырывается из-за деревьев…

Я просыпаюсь от резкого толчка, ударившись головой о стеклянное окно, на которое опиралась. На дезориентирующее мгновение я не понимаю, где нахожусь. Затем до моего слуха доносится бормотание, а фиолетовое небо обретает резкость, когда я моргаю, сгоняя пелену со своих линз. Должно быть, я проспала дольше, чем казалось, потому что наступила какая-то сумеречная пора, небо меняет цвет, словно приближается рассвет.

Я проспала далеко за полночь и за первую вахту. Это осознание заставляет меня вспомнить, что я здесь не одна, даже если пустое сиденье напротив намекает на обратное. Сиденье Люка. Он бросил меня.

Или, может быть, его здесь никогда и не было, и это еще одна часть моего вечно меняющегося кошмара. Возможно, я застряла в нем с пятницы, когда впервые увидела, как Люк проводит экзорцизм над Деброй. Я заперта в похожем на сон состоянии, которое с течением времени становится все более странным.

Я подумала то же самое, когда очнулась в больнице после аварии. Это все сон. Меня напичкали лекарствами, чтобы купировать бесконечную паническую атаку, стирая грань между реальностью и блуждающим сознанием. Но когда действие препаратов закончилось, игнорировать суровую правду стало невозможно.

И точно так же реально всё происходящее сейчас, несмотря на любые защитные механизмы, с помощью которых мой разум пытается объяснить, почему я сижу в поезде проклятых душ.

Где, черт возьми, Люк?

Я встаю на колени на сиденье, чтобы оглядеть вагон, но он выглядит точно так же, как и раньше, разве что стал еще более заполненным. Его рюкзак исчез, и на том месте, где он лежал, теперь кто-то сидит. Неужели он бросил меня и сбежал? Или я пропустила нашу остановку, а он был настолько добр, что не захотел меня будить?

Я никак не могла пропустить остановку. Люк говорил, что поездка на поезде займет два дня, и пусть я проспала дольше, чем планировала, на календаре все еще среда. Он вернется. Он бы не бросил меня.

По крайней мере, мне хочется в это верить.

Я пытаюсь переждать, но самым очевидным признаком течения времени становится мой мочевой пузырь, который вот-вот лопнет. Как только эта мысль оформляется в голове, ни о чем другом думать уже не получается. Единственное, что может сделать поездку по аду в миллион раз хуже — это намочить штаны, как малыш, напившийся яблочного сока.

— Простите, — обращаюсь я к мужчине рядом со мной. Его это ничуть не отвлекает от молитвы. — Простите ради бога, можно я протиснусь мимо вас в туалет?

Он никак не реагирует на мои слова.

—Scusi, scusi, — бормочу я, решаясь просто перешагнуть через него. Он не двигается и не пытается освободить проход. Когда я переступаю через его ноги, мои собственные проходят сквозь них. Точно так же, как стекло, он кажется бестелесным.

К тому же от него веет холодом проруби. Вот почему в воздухе висит этот озноб, почему я чувствовала его еще на платформе. Это все они.

Я иду по указателям к туалету в конце вагона, и необходимость справить нужду заставляет меня ускорить шаг. Когда я добираюсь до места, дверь заперта. Красный индикатор показывает, что она занята.

Каким-то образом мысль о том, что монстрам и душам в подземном мире тоже нужно справлять естественные надобности, кажется мне самой нелепой из всех параллелей с реальным миром. Как бы то ни было, времени терять нельзя. Я толкаю дверь следующего вагона и перехожу туда, где туалет, разумеется, находится в самом дальнем конце. Я спешу вперед, выдыхая с облегчением, когда зеленый цвет на двери сигнализирует о свободной кабинке.

Здесь все как в любом другом поезде: тесно, а пол подозрительно липкий — факт, от которого я тут же мысленно отмахиваюсь. У раковины стоит мыло, то самое бледно-розовое, каким

Я прохожу уже половину вагона, когда чья-то грубая рука мертвой хваткой вцепляется мне в запястье.

Десять

Моя первая мысль — корни из моего кошмара. Они настоящие.

Но это не корни. Это чья-то узловатая женская рука. Несмотря на жутковатый вид, лицо у женщины доброе, исчерченное морщинами заботы и возраста.

— Ты не отсюда.

Ее голос совсем не вяжется с ее внешним видом. Он бархатистый, мягкий, с какой-то материнской ноткой. Успокаивающая подушка, в которую так и хочется уткнуться лицом.

Она сдвигается на свободное место у окна и похлопывает по сиденью рядом с собой. — Хочешь присесть?

— Мне нужно вернуться на свое место, — бросаю взгляд на проход.

— Так скоро? — спрашивает она. — Ты заблудилась, дорогая?

— О нет. — Мой смех звучит неестественно сухо. — Я просто ходила в туалет. Мое место в соседнем вагоне.

— Нет, я не о том, что ты заблудилась в этом поезде. Я о том, что ты заблудилась в жизни.

Мягкость ее тона царапает сердце. Я судорожно ищу слова, чтобы возразить, но их нет.

— Есть немного, — признаюсь я. — Но знаете, молодость для того и дана, верно?

— Такая юная, — размышляет она. — Я ведь была в твоем возрасте целую вечность назад.

Как давно?— думаю я. —Мне кажется, я сама застряла в этом возрасте на целую вечность.

Она хмурится.

— Да, я вижу. В тебе чувствуется усталость, редко встречающаяся у людей твоих лет. Боль. Она исходит от тебя волнами. Ты не устаешь от этого?

Дышать вдруг становится так же трудно, как победить в олимпийском забеге. Ее простые наблюдения ранят до глубины души.

— Всегда, — шепчу я, словно признаюсь в чем-то еще — в том, о чем часто думала, но тут же отгоняла мысли, не успевая погрузиться в них с головой. Я так устала. Устала от кошмаров и горя. Устала от того, что едва могу сесть за руль без панической атаки. Устала от пустоты, которую раньше заполняла моя прежняя жизнь. Жизнь с ясным будущим, друзьями, партнером и живыми, здоровыми родителями. Я истощена. И если я хоть на минуту позволю себе осознать это, если не буду заглушать каждый бодрствующий момент работой, реалити-шоу и часами прокрутки соцсетей, станет предельно ясно, насколько сильно я устала. Настолько сильно, что уже не смогу продолжать путь.

— Никто не должен нести такое горе, — бормочет женщина, и ее глаза сияют сочувствием. Они светло-карие, с более темным ободком вокруг радужки — мамины глаза. Мои глаза. Меня поражает, как сильно она похожа на постаревшую версию моей мамы. На версию, которую я никогда не увижу.

Я не замечаю, как в какой-то момент опускаюсь на сиденье рядом с ней. Она достает из сумочки платок и протягивает мне. Мои щеки залиты слезами, которые каплями падают на подбородок. — Ты не заслуживаешь чувствовать себя так. Ты же понимаешь это, верно?

— Нет, — возражаю я. — Я заслуживаю каждую калю этого дерьма. Каждую секунду. Я заслуживаю никогда больше не чувствовать себя счастливой.

— О, милая, это неправда, — воркует мама. Но она не моя мама. Просто похожа.

Правда?

— Ты заслуживаешь забыть о боли, вине и горе, — говорит она.

— Я хочу забыть.

— Я могу помочь тебе, — предлагает она, и ее доброта кажется долгожданной переменой после сурового нрава Люка.

Люк.Мне нужно вернуться к нему. Наверняка, куда бы он ни ушел, он уже на месте. Мне нужно…

— Хочешь быть счастливой и легкой? — спрашивает она, беря мои руки в свои. Они не выглядят такими жилистыми, как мгновение назад. Они мягкие и теплые. — Хочешь раз и навсегда избавиться от боли и страданий?

— Было бы неплохо. — Мой голос звучит чужой. Он сладкий и призрачный, словно я напилась, чтобы утопить горе, но оно все равно прячется на дне бутылки.

Ее большой палец гладит тыльную сторону моей ладони.

— Скажи «да», и я все исправлю. Я могу сделать так, чтобы вся боль исчезла. Это будет маленькая сделка между нами.

Сделка.Тревожные звоночки проносятся в голове, пробиваясь сквозь туман. Я пытаюсь вытащить руки из ее ладоней, но хватка оказывается слишком крепкой и теплой.

— Тебе больше никогда не будет больно, — обещает она. — Ни от потерь, ни от любви, ни от искусства, ни от гнева. Ты будешь блаженно счастлива до конца своих дней.

— И сколько именно из этих дней ты ей милостиво оставишь?

Враждебность в голосе Люка разит сильнее пощечины. Нужной пощечины. Она рассеивает туман в моей голове и пугает женщину настолько, что я успеваю выдернуть руки из ее хватки. Стоит разорвать контакт, как прилив ясности полностью смывает сладкую пелену. Люк резко поднимает меня на ноги, вставая между мной и женщиной.

— Ровно столько, сколько пальцев на твоей левой руке, — отвечает она. Ее знакомое лицо искажается в быстрой обманчивой ужимке. Она не моя мама. Конечно же, нет. Это была уловка.

— Пять дней? — выдыхаю я. — Я была бы мертва через пять дней?

— Не мертва — счастлива, — возражает она, а в ее ставших черными глазах пляшет озорство, пока она с любопытством принюхивается к Люку. — Тебе бы тоже не помешало немного счастья, полагаю. Твое горе пахнет ничуть не хуже.

— Пойдем. — Люк ведет меня по проходу. Я роняю женский носовой платок на пол, и он безжалостно втаптывает его в грязь своими ботинками. Рукавом куртки я судорожно вытираю лицо, мокрое от слез.

— Как она это сделала? — спрашиваю я Люка, дрожа после всего пережитого. — Она выглядела как моя мама. Но она…

— …демон, — заканчивает он за меня, когда мы проходим через дверь в конце вагона и оказываемся в межтамбурном пространстве. Прежде чем я успеваю толкнуть дверь в наш вагон, Люк останавливает меня. — Она выглядела как ты, но постаревшая. Она играла на твоих эмоциях, и ты чуть не заключила сделку с демоном. Сделку, которая привела бы к необратимым последствиям.

Его голос дрожит от едва сдерживаемых эмоций. Мой — ничуть не тверже.

— Прости, я… — Я осекаюсь, не в силах договорить. Мне ведь действительно больше не хотелось чувствовать боль.

Словно услышав мои мысли, он смягчает тон.

— Это то, чем занимаются демоны. Они заманивают в ловушку, подсовывая тебе самое заветное. Но это лишь обман.

— Она сказала, что может забрать всю мою боль, — шепчу я, все еще ощущая манящий отголосок этого предложения. Вдруг, если я вернусь, еще не поздно согласиться?

Люк мягко берет меня

— И что тогда? — спрашиваю я, высвобождаясь, чтобы снова вытереть глаза. Наверное, мне стоило бы смутиться от того, что он видит мои слезы, но заставляет отвернуться вовсе не это. А глубина его взгляда и, что еще важнее, страх. Он боялся за меня.

— Обратной дороги не будет. — Его голос тяжело падает под грузом правды. — Потеряв человечность, ты больше не сможешь вернуться в верхний мир.

Меня передергивает.

— Никаких сделок с демонами. Поняла.

— Это касается не только демонов, — говорит он. — Чем дольше ты находишься в аду, тем труднее отсюда выбраться. И не только потому, что здесь опасно и шансы не стать добычей местных жителей не в твою пользу. Чем дольше ты здесь остаешься, тем больше твое существо адаптируется к условиям подземного мира ради выживания. Частички твоей человечности будут постепенно отпадать. А если пробыть здесь слишком долго, можно потерять ее целиком.

— Значит, у нашей спасательной миссии действительно есть таймер, — осознаю я. — Нам нужно успеть войти и выйти до того, как истечет время. Сколько у нас есть времени до того, как мы превратимся в монстров?

Он хмурится, явно недовольный таким определением.

— Не знаю. Неделя, если повезет. Больше — и все станет слишком рискованно.

— Ты говорил, что мы можем проехать в этом поезде два дня, и он доставит нас близко к логову Белиара. Два дня туда, закладываем два дня на саму спасательную миссию, потом два дня обратно. Шесть дней. Это как раз укладывается в неделю.

Он неохотно кивает.

— Это оставляет совсем мало пространства для ошибок.

Я открываю дверь нашего вагона и смотрю на него через плечо.

— Значит, мы не допустим никаких ошибок.

Прежде чем я успеваю сделать шаг за порог, Люк хватает меня за руку. В отличие от хватки той женщины, его прикосновение дарит успокаивающее тепло, а его пульс отчетливо бьется под ладонью. Или, может быть, он сжимает меня настолько сильно, что я чувствую собственный пульс. В любом случае, мне это даже нравится.

— Тебе обязательно было это произносить? — спрашивает он.

— Что произносить?

Но тут я вижу, на что именно он смотрит. Я навлекла на нас беду.

В задней части вагона два огромных громилы насторожились при нашем появлении. На их лицах расползаются ухмылки, обнажая рваные зубы с заостренными клыками. Их уши тоже вытянуты и торчат из-под густых темных волос. Если что и очевидно наверняка, так это то, что перед нами вовсе не заблудшие души. Совсем наоборот: они выглядят так, будто нашли именно то, что искали.

Нас.

— Черт, — выругается Люк. Он начинает пятиться назад, увлекая меня за собой.

— Моя сумка!

— Мы заберем ее, — уверяет он. — Но нам нужно оторваться от этих парней.

— Ты их знаешь? — спрашиваю я, пока мы несемся обратно через ту же дверь, из которой только что вышли.

— У нас с ними… прошлое. Я думал, у нас в запасе будет больше времени до того, как они нас найдут. Мы в опасности.

— Будто до этого мы были в безопасности. — Я не могу сдержать сарказма в голосе, когда мы врываемся в следующий вагон. Мы успеваем пройти половину прохода, прежде чем те мужчины тоже появляются внутри.

— Уже возвращаетесь? — спрашивает женщина с медовым голосом, а в ее глазах пляшет озорство.

— Не к вам, — бурчу я на ходу. Мы достигаем конца вагона и проходим сквозь дверь. — И как мы должны от них оторваться и вернуть мою сумку? Поезда вообще-то движутся только в одну сторону, если ты не забыл.

— «Оторваться» — не совсем подходящее слово, — бросает Люк, когда мы преодолеваем тамбур и дверь третьего вагона. Как и два предыдущих, этот забит людьми, но мы проносимся слишком быстро, чтобы я успела разглядеть грешные души среди прочей публики. — Нам нужно перехватить инициативу.

Мы добираемся до двери и проскакиваем в следующий отсек. Пока мы пересекаем тамбур, поезд резко кренится на повороте, швыряя меня прямо на металлическую стену. Прежде чем я успеваю впечататься в нее, Люк хватает меня за куртку и рывком прижимает к своей груди. Он держит меня так секунду — ровно столько, чтобы я успела почувствовать его дыхание на своей шее, — а затем отпускает. Я ловлю равновесие и заставляю ноги двигаться дальше, шаря пальцами по стенам по обе стороны от себя, пока не прохожу через следующую дверь.

— Как именно мы перехватим инициативу? — спрашиваю я, когда очередной толчок поезда швыряет меня на ближайшее сиденье. На этот раз мягкая обивка смягчает падение. Задыхаясь, я смотрю снизу вверх на Люка, который даже не пошатнулся, несмотря на все виражи и повороты пути.

Его губы искривляются в подобии победной ухмылки.

— Мы найдем пустой вагон.

Он сильным рывком помогает мне подняться на ноги. В отличие от предыдущего вагона, этот совершенно пуст — лишь ряды и ряды пустых сидений. Когда я снова поворачиваюсь к Люку, мой взгляд цепляется за массивные фигуры мужчин, быстро пересекающих тамбур.

— Они идут! Пустой вагон — раз. Что дальше?

— У тебя с собой тот кинжал, что я тебе дал?

— Угу. — Я вытаскиваю его из набедренных ножен как раз в тот момент, когда дверь с шипением раздвигается и появляются мужчины.

— Отлично. Используй его, если придется.

Мужчины надвигаются на нас с опасными ухмылками, искривляющими их и без того сомнительные черты. Густые волосы покрывают не только их головы. Они густой бородой устилают лица и выбиваются из-под воротников рубашек. На тыльной стороне ладоней видятся клочья шерсти, и я ничуть не удивлюсь, если под одеждой они заросли целиком. В сочетании с заостренными ушами, широким торсом и бычьими чертами лица это придает им звериный вид, поистине чудовищный — хотя и по-своему притягательный.

— Джентльмены, — приветствует их Люк. — Не думаю, что вы прислушаетесь к совету и уберетесь к чертовой матери?

Ругательство звучит с губ Люка так непринужденно, что застает меня врасплох, и внутри разливается нежелательное тепло. Не вовремя же.

— Совет от тебя? — хохочет тот, что справа. На нем рабочие штаны и красно-черная фланелевая рубашка. Его голос дребезжит, будто исторгнутый из самых глубин души. Впрочем, может,

От этого образа меня мутит. Люк стоит непоколебимо, превратившись в стену между мной и монстрами.

— Не могу обещать, что мы покажемся вкусными. У нас специфический привкус.

— Все смертные вкусные. — Мужчина слева жадно смотрит на меня; на нем надета джинсовая куртка темнее моей и раз в десять грязнее. — Нам редко выпадает шанс отведать такой деликатес.

— Какая прелесть, — отзываюсь я, пытаясь скопировать мертвую хватку Люка на рукояти кинжала. Его плечи напрягаются, словно его раздражает мой голос. Но теперь, когда их внимание приковано ко мне, прятаться за его спиной бессмысленно. — Должна вас предупредить. Если вы меня укусите, я не ручаюсь, что не укушу в ответ.

Это заставляет их обоих расхохотаться, однако они не останавливают наступление. Я пячусь назад, и Люк отступает вместе со мной. Скоро проход закончится.

— Забавно, — бросает Фланелевый. — Жаль, что такое чувство юмора пропадает у смертных с столь короткой продолжительностью жизни.

— Полагаю, сейчас она станет еще короче?

— Бри, — предупреждающе шипит Люк.

— Я болтаю, когда нервничаю, — шепчу в ответ. — И каков план?

— Это и есть план.

— Паршивый план.

— Ты угадала верно, — подначивает Джинсовка. — Понятия не имею, зачем вы приперлись, но ваша ошибка — наша награда. Когда мы доставим вас нашему боссу, мы получим сполна.

— Боссу? — переспрашиваю я. — Даже здесь не скрыться от корпоративной иерархии?

Они переглядываются, словно говоря друг другу: «Что за херню эта девчонка несет?».

Это именно та секундная оплошность, которая нужна Люку для удара.

Он бросается вперед, рассекая воздух дугой клинка. Фланелевый отражает атаку, блокируя ее чем-то, что я не сразу удается разобрать. Вместо собственного оружия у него ногти на пальцах длиной в несколько дюймов — почти с лезвие кинжала и такие же толстые. Они загнуты на кончиках, напрочь лишая его шансов когда-либо воспользоваться телефоном, хотя что-то подсказывает мне, что это заботит его в последнюю очередь.

Моя правота подтверждается в тот же миг, когда Люк делает резкий вираж, уворачиваясь от свирепого взмаха, и ногти Джинсового вспарывают многострадальную обивку сиденья, словно она сделана из папиросной бумаги.

Печальная правда заключается в том, что у Люка всего один клинок, а на двоих у этих монстров с их бритвенно-острыми когтями целых двадцать.

Но у Люка есть не только один клинок. У него припрятан целый арсенал оружия. И у него есть я.

Пока он не задвигает меня за спину, так что мне не остается ничего другого, кроме как попятиться за последний ряд.

— Иди в следующий вагон! — командует он, уворачиваясь от очередной атаки. К счастью, проход играет нам на руку, не позволяя Джинсовому и Фланелевому атаковать одновременно так, чтобы случайно не задеть друг друга. Но здесь слишком мало места для маневра, и Люк не сможет уворачиваться от них вечно.

Дверь у меня за спиной заперта на тяжелый рычаг, на котором ярко-красными буквами выведено: «НЕ ОТКРЫВАТЬ».

Это вовсе не дверь в тамбур и другой вагон. Это дверь на улицу.

— Плохие новости! — кричу я, отступая назад. Шаг — и моя спина врезается в Люка. Они загнали нас в угол. — Мы в хвостовом вагоне!

— Открывай дверь! — приказывает Люк, делая широкий размашистый выпад. Судя по вою, вырвавшемуся изо рта Джинсового, мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять — Люк его задел. Но, судя по всему, простой царапины здесь недостаточно. Джинсовка зажимает рану рукой, но снова бросается вперед с глазами, горящими яростью. — Сейчас же!

Против здравого смысла я наваливаюсь всем весом на рычаг, с трудом проворачивая его. Дверь распахивается наружу, ее проржавевшие петли пронзительно визжат. Меня швыряет вместе с ней, впечатывая в заднюю стенку поезда.

— Бри! — кричит мне вслед Люк, продолжая сражаться с ними внутри.

— Я в порядке! — вою я, и мой голос тут же тонет в бешеном свисте ветра. Под ногами обнаруживается узкий карниз, но меня от одного взгляда на размытые рельсы начинает мутить. Мы несемся с убийственной скоростью.

— Оставайся там! — приказывает Люк. Мои руки судорожно вцепляются в ржавые железные перила.

Страх сжимает грудь тисками, когда Люк перехитряет Фланелевого, хватая его за воротник. В тот же миг он цепляет Джинсового и резко поворачивается ко мне.

— А теперь убери дорогу!

Он вышвыривает их за порог, и у меня едва хватает времени прижаться к задней стенке поезда, чтобы не попасть под их размахивающие конечности. Они влетают в перила, и те ломаются под их весом. Джинсовый кубарем летит прямо за край.

У меня вырывается испуганный вздох, когда он со страшной силой скользит по рельсам — скорость поезда оказалась такой же смертоносной, как я и думала. В воздухе распускается брызги черной крови, но мы проносимся мимо слишком быстро, чем она успевает меня забрызгать. Это похоже на пролитые чернила на фоне светлеющего неба.

Фланелевый чудом избегает участи подельника и истошно матерится, пытаясь удержать равновесие. Не успевает он встать на ноги, как Люк втаскивает меня обратно в вагон.

— Беги назад к нашим местам, забери свою сумку и жди меня в голове поезда.

— Ждать тебя? — недоверчиво переспрашиваю я. — Я не собираюсь разделяться…

— Ты закроешь эту дверь за мной и уйдешь, ты меня поняла? Я догоню тебя. Обещаю.

— Как? Ты же не сможешь пройти обратно через вагоны!

Его взгляд горит решимостью. Я смотрю туда, где его пальцы крепко сжимают мою руку — достаточно сильно, чтобы я не свалилась с хвоста поезда, но без боли и синяков.

— Я найду способ. А теперь иди. Мы не уйдем далеко, пока этот гад преследует нас.

Подтверждая слова Люка, Фланелевый бросается на него с растопыренными когтями. Люк отпускает меня и резко разворачивается, впечатывая плечо в живот противника так, что они оба вылетают обратно на узкий карниз.

— Давай, Бри!

Я захлопываю дверь и опускаю засов ровно в тот момент, когда в нее со всего маху вредно чьё-то тело — хотя понятия не имею, Люк это или Фланелевый. Стоит ему оступиться, и Люк разделит участь Джинсового, а я, скорее всего, навсегда застряну в подземном мире, терзаемая бесконечными сожалениями.

Но мне не привыкать жить с сожалениями, поэтому я оставляю его позади.

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

Одиннадцать

Я мчусь проходом поезда, не оглядываясь, отчаянно пытаясь вернуться в вагон, где осталась моя сумка. Теперь различить, где простая душа, а где монстр, стало проще простого.

Когда чья-то рука снова обвивается вокруг моего запястья, на этот раз я к этому готова. Я выдергиваю руку из хватки, но женщина успевает подняться и заступает мне дорогу с такой скоростью, что от последних сомнений в её нечеловеческой сущности не остается и следа.

— Передумала насчет моей сделки, горемыка? — умоляюще шепчет она. Я отшатываюсь, пытаясь разорвать путы ее певучего, манящего голоса. Её лицо уже начинает меняться, приобретая зловеще знакомые черты. — Готова поддаться и получить жизнь, свободную от боли и страданий?

— Короткую жизнь, — поправляю я её, мне жизненно необходимо произнести это вслух. Слишком легко поддаться ее мелодичным речам, стирающим грань между вымыслом и реальностью. Люк на этот раз меня не спасет. Может, он уже мертв — сброшен с хвоста поезда и лежит на рельсах в луже крови.

Эта мысль отрезвляет и служит отличным напоминанием: спасать себя придется самой.

— Оставь меня в покое, — рычу я.Злись.Держаться за что-то живое, пусть даже за худшую часть себя — сейчас это вопрос жизни и смерти.

— Я же делаю тебе одолжение, — мурлычет она. Её палец тянется к моему лицу. Я резко отдергиваю голову, вспоминая, как в прошлый раз потеряла всякий контроль, стоило ей коснуться моей руки. Любая её магия ощущается как прилив, утягивающий в открытое море. Я сжимаю руки в кулаки по бокам, впиваясь ногтями в ладони, чтобы вернуть ясность рассудка.

— Говорят, за твои одолжения приходится слишком дорого платить.

Сочувственная улыбка на ее лице не исчезает, но глаза каменеют, сменяя цвет с карего на угольно-черный.

— Тот мужчина, что был с тобой. Он убедил тебя, будто я лгу, верно? Уверяю тебя, лжец здесь он, и остерегаться нужно его. Прямо как твою боль, я вижу его боль. И это боль человека, скрывающего нечто катастрофическое.

Ее слова выбивают почву из-под ног. Я ничего не знаю о Люке, и всё это время утешала себя тем, что не позволяю ему узнать слишком много обо мне. Я думала, что защищаюсь, но, возможно, только калечу себя.

— Если ты не дашь мне пройти, мне придется тебя зарезать, — предупреждаю я, нащупывая рукоять кинжала, закрепленного на бедре.

Она снова тянется к моему лицу.

— Я твоя подруга, горемыка. Не враг…

Когда теплые кончики ее пальцев касаются моего подбородка, я выхватываю клинок и вонзаю его ей прямо в живот. Она шумно выдыхает, широко распахнув глаза. Я тоже замираю. Мне еще никогда не доводилось никого убивать. Я ожидала большего сопротивления, большего времени на раздумья. Но кинжал входит по самую рукоять, и воздух наполняется мерзким, слишком близким к хлюпанью звуком.

— К сожалению, — произношу я, проворачивая лезвие, — мне приходится считать здесь каждого врагом.

Я выдергиваю клинок и отступаю назад, пока по ее телу стремительно ползут черно-фиолетовые тени, оплетая фигуру со всех сторон. Непоглощенным остается только лицо. Лицо моей мамы. Мое собственное. Но и оно начинает искажаться. Её глаза вспыхивают чистейшей, первобытной ненавистью, снова становясь абсолютно черными.

— Ты сдохнешь здесь, смертная! — верещит она, и её голос звучит слишком громко для тесной консервной банки вагона. — Запомни! Мои! Слова!

Конец фразы тонет в шипении кипящего пара, по мере того как тени затягивают ее открытый рот. А затем, точно так же, как с Белиаром в моей квартире, она исчезает. На ее месте остаются лишь клубы рассеивающегося дыма.

Меня бьет крупной дрожью, я хватаюсь за спинку ближайшего сиденья, чтобы ноги окончательно не подогнулись. Я только что убила человека. Точнее, демона — очевидно, демона, — но это ни капли не уменьшает моего ужаса. Равно как и отвращения к самой себе от осознания того, что я не чувствую ни капли раскаяния. Ни сожалений, ни угрызений совести, ни страха. Ничего подобного. Мне даже хорошо.

Что там говорил Люк насчет пребывания здесь? Чем дольше мы остаемся, тем сильнее наше существо адаптируется. Это и есть адаптация? Потеря человечности по кусочку? Или я просто радуюсь, что осталась жива? Пытаюсь убедить себя, что поступила правильно?

— О дьявол… она убила Мелинду.

Я оборачиваюсь, чтобы оглядеть пассажиров, моргающих в ответ. Пассажиров, которые совершенно очевидно не являются смертными. И душами — тоже. Эти пассажиры всех мыслимых форм, размеров и цветов кожи, включая оттенки васильково-синего, травяного-зеленого и кирпично-красного. У некоторых есть рога, а у других — заостренные зубы, как у Фланелевого и Джинсового. Несколько пар глаз смотрят на меня с жутковатым человеческим выражением, в то время как остальные настолько чужды, что я даже не могу угадать, на что они похожи.

Слово «демон» не подходит для описания всех, кто смотрит на меня в ответ, хотя я уверена, что некоторые из них — именно демоны. Это монстры. Те самые, которых дети боятся обнаружить под своими кроватями. Те самые, про которые снимают малобюджетные фильмы ужасов. Те самые, которых просто не должно существовать в реальности.

— И Мелинда сказала… смертная? — раздается второй голос с оттенком того, что я могу определить только как чистый восторг. Я лихорадочно шарю глазами по лицам, пока не натыкаюсь на одно из зеленокожих существ. У него большой искривленный нос и огромные уши, заостряющиеся к затылку. Он огромен, и его расплывающаяся ухмылка обнажает полный рот кривых желтых зубов.

— Что ты делаешь в этом поезде?

Его вопрос сопровождается таким злорадством, от которого мне становится еще более не по себе, когда черный язык выскакивает наружу и облизывает его губы. Здесь что, в аду каждый — каннибал?

Гудок поезда раздается так, будто дает на этот вопрос оглушительное «да».

— У меня есть билет. — Я хлопаю себя по карманам. Я понятия не имею, где вообще билет. Он пропал. — Но вообще-то я как раз выхожу. Это моя остановка.

Я срываюсь с места, мчась по проходу и бросаясь к двери в конце вагона. За мной несется целая толпа, топот шагов наполняет пространство, когда я врываюсь в вагон, где мы сидели с Люком. Здесь тише, полно душ, которые все еще шепчут свои молитвы. Никаких монстров, но это не останавливает тех, кто сидит у меня на хвосте. Я успеваю преодолеть лишь половину пути к нашему ряду, когда сзади распахивается дверь и какофония голосов нарушает тишину.

— Держите ее!

Они громыхают следом, но их задерживают толкотня и давка в узком проходе. Я наконец добираюсь до нашего ряда как раз в тот момент, когда поезд снова подает свисток. Выдернув

И отлетает назад.

Поезд скользит по рельсам, резко тормозя, и нас швыряет на пол. Я падаю на сумку, и она смягчает удар. Монстры качнутся назад, кубарем валившись друг на друга.

— Бри!

Я резко дергаюсь на голос Люка. Он стоит в открытом дверном проеме, сквозь который я почти прорвалась, но сила падения отбросила меня на несколько рядов назад. Его глаза ярко горят от паники, а рука тянется к кинжалу.

Мой кинжал все еще у меня в руке. Я вскакиваю на ноги и разворачиваюсь лицом к стене монстров, которые несут на меня, как разъяренный бык на красный флаг. Мой клинок может прикончить одного, ну максимум двух, но у меня нет шансов справиться со всеми сразу. Паника на лице Люка полностью оправданна.

Я пытаюсь прорваться к Люку, но цепляюсь ногой за что-то и падаю. Тяжесть перекинутой через плечо сумки швыряет меня на землю, и я успеваю перевернуться на спину как раз вовремя, чтобы увидеть мчащихся на меня монстров. Люк слишком далеко.

Я крепко зажмуриваюсь перед неизбежным нападением. Проходит пара секунд, и сердитое шипение заставляет меня открыть глаза.

— Убирайся! — рычит существо с пятнистой синей кожей, и из его верхней челюсти выдвигаются клыки. — С дороги!

Над моим телом возвышается та самая душа, рядом с которой я сидела. Его голова все так же опущена, с губ срываются итальянские молитвы, но теперь он служит живым щитом между напавшими монстрами и мной, распростертой на полу. К нему присоединяются другие души, проходящие прямо сквозь меня своими бестелесными телами. Я морщусь, когда босая ступня проходит насквозь через мой живот, хотя не чувствую ничего, кроме ледяного дуновения.

Те же законы, похоже, не распространяются на моих нападавших. Они толкаются, рычат и пытаются пробиться сквозь плотную стену душ, но те стоят на своем. Они защищают меня.

В груди поднимается волна сильных чувств от этого осознания.

— Пошли, — говорит Люк, рывком поднимая меня на ноги.

Я шагаю в тамбур как раз в тот момент, когда дверь, ведущая на внешнюю платформу, сдвигается и начинает закрываться.

— Нет! — кричу я, бросаясь на нее. Платформа проносится мимо, пока поезд отъезжает от станции.

— Живо! — командует Люк. Он просовывает пальцы в зазор между дверью и стеной. Потертая кожа его куртки натягивается на плечах, и с тяжелым стоном он раздвигает створки. — Нам нужно прыгать!

— Ты с ума сошел? — кричу я, а ветер тут же забивает мне рот распущенными волосами. — Он едет слишком быстро!

— Пока еще нет. Прыгаем сейчас же!

Он тащит меня за собой к самому краю. Земля под ногами начинает кружиться. Перед глазами стоит лишь та кровь от тела Джинсового, что осталась на рельсах. Интересно, присоединился ли к нему Фланелевый, раз Люк здесь, а его нет.

— Готова? — кричит он.

— Что за вопрос…

— Сейчас!

Его рука крепко сжимает мою, так что у меня не остается выбора — я прыгаю вместе с ним. Ощущение полета по воздуху — это то, что я ненавижу сильнее всего на свете. Невесомость, паника, абсурдность происходящего.

А затем — неизбежное падение.

В какой-то момент наши руки разъединяются, поэтому, когда я ударяюсь о землю, я понятия не имею, где Люк. Есть только я, трава и боль, пронзающая все тело от удара. Я кувыркаюсь снова и снова, теряя по дороге дорожную сумку, пока наконец не останавливаюсь на спине с полным ртом травинок и волос.

Поезд уносится вдаль, буквально оставляя нас позади в клубах пыли. С моих губ срывается стон, воздух застревает в легких, а сила падения заливает тело паникой — вдруг что-то важное сломано? Я слишком боюсь пошевелиться и проверить это.

Люк, судя по всему, не разделяет этот страх. В нескольких футах от меня он перекатывается на живот, а затем поднимается на колени. Его черная футболка порвана посередине и распахнута, обнажая полоску живота. Я быстро отвожу взгляд, чтобы не пялиться слишком откровенно, и сосредотачиваюсь на лавандовом небе, которое светлеет с приближением рассвета.

— Черт, — стонет он, поднимаясь на ноги и проверяя свою кожаную куртку, на месте ли оружие. — Ты в порядке?

— Не знаю. — Я морщусь, опираясь на локти. Теперь, когда я снова могу дышать, каждый вдох отзывается резкой болью в боку. Ушибленные ребра, но, надеюсь, не сломанные. Да и все остальное тоже отбито, судя по ноющей боли в руках и ногах.

Его рука протягивается ко мне сверху. Я беру ее, позволяя помочь мне подняться. Не рассчитав силу его рывка, я врезаюсь прямо в него. Его пальцы крепко сжимают мою талию, возвращая равновесие, и по моему телу пробегают искры. До станции осталась по меньшей мере миля, вокруг — только он, я и высоченные деревья.

— Что там произошло? — Весь недавний испуг в его голосе испарился, уступив место резкости, которая ясно дает понять: план полетел к чертям, и виновата в этом, судя по всему, я.

Разозлившись оттого, что в случившемся винят меня, хотя бросил-то меня именно он, я срываюсь на объяснения:

— Я зарезала демона — ее, кстати, звали Мелинда, — и перед тем, как исчезнуть туда, куда отправляет этот кинжал, она завопила, что я смертная. Это привлекло внимание всех монстров, которые, судя по всему, в основном каннибалы — спасибо огромное за столь ценную информацию, которую стоило сообщить заранее! Они смотрели на меня так, будто я лакомство.

— Ты и есть лакомство, — резко бросает Люк. Его руки всё еще сжимают мою талию, помогая держать равновесие, но от такой близости у меня начинает кружиться голова. Я вырываюсь из его хватки и отхожу на шаг назад.

— Польщена, — язвлю я. Его брови хмурятся — он явно не уловил современный подтекст. Этот парень, судя по всему, отроду не пользовался сайтами знакомств и не смотрел ни одного фильма, вышедшего после 1990 года.

— Это был не комплимент, — парирует он. — Вот тебе следующий урок: большинство местных обитателей съедят что угодно, включая тебя. Если не демон жаждет твоей души или человечности, то монстр алчет твоей плоти. Так что да, для них ты — перекус. И к тому же ты кровоточишь.

— Ничего подобного, — заявляю я тоном капризного ребенка. Но когда я опускаю взгляд, мое правое колено оказывается залито кровью. Джинсы на нем порваны, обнажая месиво из содранной кожи, в которую впились травинки и мелкий гравий.

— Снимай их, — приказывает Люк, кивая

— Что? — выдыхаю я.

Он смотрит на меня с непроницаемым выражением.

— Следующий поезд будет не раньше чем через сутки. Мы не можем столько ждать. Нам придется идти пешком и искать машину. Но до ближайшего поселения много миль. Сначала нужно обработать твое колено. Инфекция только задержит нас еще сильнее. Так что снимай штаны, я тебя перевяжу, и мы перестанем терять время.

Он подбирает с земли свой рюкзак и начинает рыться в вещах. Раньше мне казалось унизительным даже отправлять ему фото моего ящика с бельем. Но это какой-то совершенно новый уровень.

И всё же я знаю, что он прав. Если оставить колено без обработки, проблем не оберешься.

Я скидываю ботинки и, морщась от каждого движения, стягиваю джинсы. Никогда еще я не чувствовала себя столь нелепо, стоя перед кем-то в одном белье — самых обычных черных трусиках-хистерах, хотя на них хотя бы есть кайма.

— Садись, — командует Люк, хотя голос его звучит напряженно. Он кивает на приподнятые деревянные шпалы. Я аккуратно опускаюсь на них, и он присаживается на корточки передо мной. Несмотря на раздраженный вид, его руки действуют бережно, когда он выпрямляет мою правую ногу, чтобы осмотреть рану. Я шиплю от боли, когда ободренная кожа натягивается.

Он не извиняется за это, как не извиняется и за вскрик, срывающийся с моих губ, когда его пальцы выковыривают застрявшие камешки. Это внезапно пробуждает воспоминание о том, как отец делал нечто похожее, когда я в детстве разбила колени, гоняя по улице на массивных роликах Barbie. Тогда он отчитал меня за то, что я забыла надеть защитные наколенники, но в его голосе звучало то же самое стоическое терпение, что и сейчас.

— У тебя есть дезинфицирующее средство? — спрашиваю я, силой прогоняя это воспоминание.

Люк кивает, доставая его из аптечки, которую он взял с собой. Он берет мою ногу в ладонь, протирая ссадину влажным ватным диском. Я судорожно втягиваю воздух, пытаясь сосредоточиться на чем угодно другом. Например, на том, когда я в последний раз брила ноги. Во мне нет ни единой частички души, которой было бы не все равно, что он обо мне думает, и тем не менее, это единственная мысль в моей голове. Прошло по меньшей мере несколько дней.

— Этого должно быть достаточно, — говорю я, когда большую часть грязи и крови удается стереть. — Теперь можешь наносить антибактериальную мазь.

Его глаза мгновенно поднимаются на мои. В них мелькает что-то похожее. Веселье.

— Что? — раздраженно спрашиваю я.

— Ты тут пытаешься руководить процессом, пока я о тебе забочусь. Я умею обрабатывать раны.

— Ой, — произношу я, даже не осознавая, что именно я делала. — Прости. Привычка.

— Еще бы, со времен учебы в медицинском? — Он вытаскивает из рюкзака небольшую жестяную баночку. — Я воспользуюсь этим бальзамом, он должен ускорить заживление.

— Откуда ты знаешь, что я училась в медицинском?

— Ты обмолвилась об этом после того, как я изгнал демона из Дебры. Вся та сцена после полудня слилась для меня в сплошной туман. — До каких пор ты доучилась?

Я закрываю глаза, задирая подбородок к небу, пока он аккуратно мажет ногу бальзамом.

— Третий год. Начала практику, побывала на дежурствах в педиатрии и приемном покое.

— И бросила, — констатирует он очевидное.

— Всего за год до получения диплома.

— Почему? — Его любопытство звучит на удивление искренне и лишено какого-либо осуждения.

Я сглатываю, радуясь, что он слишком занят поисками бинта и медицинского пластыря в аптечке. Найдя их, он принимается забинтовывать ногу.

— Не знаю, — вру я, прикусывая губу, когда он чуть туже затягивает повязку. — Ой.

— Прости, — отзывается он. Это тоже звучит неожиданно искренне. В этом извинении чувствуется что-то большее, чем просто реакция на боль — словно он извиняется и за то, что сорвался на меня из-за раскрытого прикрытия, и за то, что вообще бросил меня там.

Тишина рассвета окутывает нас. Бросив еще один беглый взгляд на свою работу, он застегивает рюкзак и поднимается на ноги. Я позволяю ему помочь мне встать и осторожно переношу вес на ногу. Болит, но я справлюсь.

— Как результаты осмотра? — спрашивает он, протягивая мне джинсы.

— Неплохо, — беру их я. — Хотя над манерой общения с пациентами тебе еще стоит поработать.

Короткая улыбка озаряет его лицо, мелькнув белизной зубов.

— Принято к сведению.

Вставая, я остро осознаю, что стою перед ним полуголая. Его взгляд задерживается на моем теле, но, заметив мое смущение, он прочищает горло и демонстративно смотрит в небо.

Я пытаюсь втиснуться в джинсы, но согнуть ногу в забинтованном колене оказывается непросто.

— О черт, — выдыхаю я, едва не теряя равновесие. Его руки тут же хватают меня за бедра, и тепло его ладоней на моей голодной коже заставляет меня подавить трепет. Я не могу отделаться от мыслей обо всех тех местах, которых он коснулся за последние полчаса, оставляя невидимые следы на моем теле: сначала талия, потом нога, а теперь бедра.

Он отпускает меня лишь тогда, когда я начинаю натягивать штаны поверх его рук. Он быстро отступает назад, словно сам не осознавал, что делает. Я встречаюсь с ним взглядом, пока застегиваю джинсы. Он первым отводит глаза.

— Надень это обратно, — командует он, поднимая мой кинжал и ножны оттуда, где я их уронила. Я подчиняюсь, а затем обуваюсь, упираясь ногой в деревянную рельсу, чтобы завязать шнурки.

— Нам нужно идти, — грубо бросает он, закидывая мою дорожную сумку на плечо. Я пытаюсь забрать ее у него, но он делает шаг в сторону. — Я сам. До ближайшего городка, наверное, с пару миль, а то и больше. Будем надеяться, там найдется что-нибудь на колесах. Иначе до Велиара придется добираться очень долго.

Он начинает шагать в том направлении, куда умчался поезд. Хотя жжение в горле подсказывает, что нужно поблагодарить его за обработку раны, слова застревают. Но тишина слишком давит и полна вопроса, который я не в силах сдержать.

— Мелинда сказала, что ты тоже по кому-то скорбишь. По кому?

Тело Люка замирает настолько неестественно, что я бы решила, будто у него началось трупное окоченение, если бы он не стоял. Из-за тишины кажется, что мы остались единственными людьми на всем белом свете.

— Мой брат. — Он глубоко вздыхает, словно признать это вслух дается ему с трудом. Стоя к нему спиной, я не вижу его лица, но слышу боль в его словах. — Он не умер. Но можно считать, что да. А ты?

Когда адреналин вымывается из крови, а колено начинает пульсировать от боли, я уже не

— Я скорблю по прежней себе. По той, что училась в медицинском. У которой были друзья, жених, нормальная жизнь и родители.

Он смотрит на меня. Нежность в его взгляде — словно ему жаль ту, кем я была, и ту, кем я стала — заставляет горло сжаться от слез. Между нами проскальзывает понимание, придающее мне смелости продолжить.

— А потом она потеряла родителей и поняла, что жизнь, которую она, как ей казалось, хотела прожить в роли врача, больше не имеет смысла, если некому за этим наблюдать. И ее жених решил, что она пускает свое будущее под откос, поэтому она выставила его вон. А потом все ее друзья приняли его сторону и тоже бросили ее.

Это не вся правда, особенно если использовать такое легкомысленное слово, как «потеряла», но так проще. Говорить о себе в третьем лице, как о какой-то несчастной девчонке, которую я вовсе не знаю.

— Мне жаль, — произносит он тихо, ровно и с такой искренностью, что мне хочется отвести глаза, но какая-то высшая сила не позволяет мне этого сделать. — Ты этого не заслуживала.

Мой безрадостный смешок раскалывает тишину, словно яйцо, разбитое о сковородку, прежде чем его содержимое растечется по раскаленной поверхности. Я начинаю идти, проходя мимо него.

— Может, и заслуживала. Может, это и есть плата за то, что каждый твой выбор делается ради кого-то другого. Чтобы все вокруг были счастливы, гордились тобой, не волновались или…

— В безопасности? — подсказывает он.

Я оборачиваюсь, замечая, как напряглась его челюсть и как тяжело вздымается грудь. Он понимает. Понятия не имею как, но он понимает. Я киваю.

— Но стоило мне перестать играть этот спектакль, как всё рухнуло. И когда я сошла со сцены, то осознала, что понятия не имею, кто такая Бри Бенсон на самом деле.

Плечо Люка касается моего, когда он начинает шагать со мной в ногу. В этом жесте есть какое-то утешение, которое мне не хочется анализировать — даже когда он бросает на меня взгляд, словно действительно видя меня насквозь, и произносит:

— Начинаю подозревать, о себе тоже.

Двенадцать

Солнце неуклонно поднимается во время нашей ходьбы, но определить его точное положение невозможно из-за сливовых туч, затянувших небо вскоре после рассвета. Они сплотились над нашими головами зловещей массой, погружая всё вокруг в тени. Мы идем вдоль путей, держа их по левую руку, а бесконечный лес — по правую. Люк подсчитал, что на поезде мы проехали достаточно далеко, чтобы почти выбраться из Пенсильвании — то есть из Департамента Горного Дела. Это могло бы показаться успехом, если бы мы не начинали путь именно там, пусть и в другом мире.

— Ты всё время смотришь на небо, — замечаю я.

— Приближается буря, — отвечает Люк. Он по-прежнему тащит мой баулы и свой рюкзак, и ничто из этого, кажется, не замедляет его шаг. Я же, напротив, нахожусь на грани полного истощения. Мое колено пульсирует от боли, ребра ноют, а в животе уже часа два как урчит огромная черная дыра.

— Очень загадочно, — комментирую я. — Нам нужно искать укрытие?

Он качает головой.

— Не поможет. Эти тучи — не обычная буря. Они значат…

Он зловеще умолкает.

— Что? — спрашиваю я, семеня в пару шагах позади него. Его взгляд прикован к чему-то вдали.

— О, слава богу, — с облегчением выдыхаю я. — Закусочная!

Я ускоряю шаг, направляясь к колоритному заведению. Рядом с ним красуется небольшая вывеска, сообщающая, что здесь находится следующая железнодорожная остановка. Сама закусочная пристроилась прямо у путей в виде серебристого вагона, который ярко блестит вопреки затянутому тучами солнцу. Вдоль всего фасада неоново-зелеными буквами выведено: «Закусочная и деликатесы Салливана».

— Бри, подожди. — Люк останавливает меня как раз в тот момент, когда я направляюсь к приоткрытой двери. Он озирается по сторонам, понижая голос, хотя вокруг нас ни души. — Нам лучше идти дальше. Мы дальше от следующего города, чем я думал.

— Похоже, нам нужно спросить дорогу, — заявляю я, упирая руку в бок.

— Мне не нужны указатели. — Челюсть Люка напрягается от раздражения. — Я знаю, куда мы идем.

— Ты это очень убедительно утверждал последние шесть часов, пока я любезно делала вид, будто не замечаю, как ты то и дело озираешься и вытаскиваешь из заднего кармана заляпанный кофе снимок карты, а твои брови сдвигаются всё сильнее. Но я зверею от голода, так что моя любезность на исходе. Можешь признать: мы заблудились.

— Мы не заблудились, — спорит он. — Просто всё выглядит иначе, чем я помню.

— И еще кое-что, — рассуждаю я, продолжая двигаться к закусочной. — Ты до сих пор не рассказал, откуда тебе так хорошо знакомы эти места. Да и вообще ничего толком не объяснил.

— Я потратил последние шесть часов на то, чтобы рассказать тебе обо всех местных тварях.

— С очень длинными паузами между рассказами, — напоминаю я, хотя наш разговор оказался полезным. И хотя не каждую нечисть можно загнать в рамки какого-то определенного шаблона, я изо всех сил старалась объяснить Люку тех, кого видела в поезде. Существа с зеленой кожей и заостренными ушами обычно оказываются гоблинами, если они мелкие, или редкэпами, если крупные — те же гоблины, только куда более свирепые и кровожадные. В любом случае они жрут всё подряд, включая людей. Монстры с сильной синевой в оттенке кожи, как правило, хладнокровные рептилоиды. Демоны либо состоят из теней, мрака и тления, либо принимают человеческий облик, как Мелинда. Вампиров и оборотней тоже легко спутать с людьми, но они предпочитают не совать нос в чужие дела. Люк еще раз подтвердил, что держаться подальше от крупных водоемов жизненно важно: водяные демоны и сирены могут заманить в воду и утопить. Что, как я отметила, очень напоминает реальность русалок. Он закатил глаза, но спорить не стал.

— К тому же, разве ты не голоден? — спрашиваю я.

Он колеблется.

— Немного.

Я закатываю глаза.

— Ну а я не ела почти сутки, так что «немного» тут даже близко не описывает мое состояние.

— Ладно, — уступает он. — Но у местных закусочных есть свои… условия.

• • •

Внутри условия, о которых предупреждал Люк, ясны на тысячу процентов: меню в лучшем случае хаотичное, в худшем — от него выворачивает наизнанку. Наряду с привычными блюдами вроде бургеров, картофеля фри и молочных коктейлей там красуются совершенно ненормальные позиции вроде козьих сердец, лесных зябликов и стакана смертных слез. Я стараюсь не думать о том, где они берут последнее и не ищут ли

Посетители выглядят не так шокирующе. Хотя в угловой кабинке напротив сидит крайне свирепое существо с клыками, остальные редкие посетители закусочной кажутся вполне обычными людьми.

— Перестань пялиться, — Люк постукивает по моему меню, чтобы вернуть мое внимание. — Так мы себя выдадим.

— Похоже, здесь есть и другие люди, — тихо замечаю я, разглядывая десертное спецпредложение. Пирог с селезенкой. Великолепно.

— Выглядящие как люди, — поправляет он. — И есть вероятность, что мы можем столкнуться с настоящими людьми. Теми, кто заключает сделки с демонами или проводит сатанинские ритуалы и в итоге оказывается здесь. Разумеется, чем дольше они здесь находятся, тем меньше в них остается человеческого. Но начинают-то они именно с этого, так что мы здесь не совсем одни.

— И сюда захаживают охотники на монстров, полагаю? — допытываюсь я.

— Только если им это необходимо. — Он вглядывается в покрытое грязью окно. — И большинство отсюда не возвращается.

— Ты же вернулся.

Его глаза впиваются в мои.

— Мне повезло.

Жгучее желание узнать больше скребется под кожей, но к нашей кабинке подходит миниатюрная женщина, которую на первый взгляд можно было бы принять за человека. При ближайшем рассмотрении странная, морщинистая текстура ее бледной кожи, похожая на высохшую бумагу, которую предварительно вымочили в воде, заставляет в этом усомниться.

— Чо заказывать будете?

Голос у нее низкий, с хрипотцой. На ней прямые джинсы и черная рубашка на пуговицах, спадающая с одного плеча. Из-под растрепанных штанин выглядывают грязные босые стопы.

— Бургер прожаркиrareи картофель фри, — говорит Люк, протягивая ей меню. — И чай, если есть.

Я морщусь, но воздерживаюсь от комментариев.

— А мне блины с шоколадной крошкой. Полную порцию. И черный кофе. Спасибо.

Она кивает, забирает наши меню и удаляется на кухню. Люк скептически приподнимает бровь.

— Блины с шоколадной крошкой? Серьезно?

— В меню написано, что завтраки подают весь день, — жму я плечами. — Мне хочется чего-нибудь сладкого. Знаешь ли, любой прием пищи может оказаться для меня последним.

Он награждает меня тяжелым взглядом и озирается по сторонам, проверяя, не услышал ли кто из посетителей это заявление. — Поосторожнее.

— Кто она? — спрашиваю я, кивая на нашу официантку.

— Скорее всего, мелкий демон или молодая карга.

— И что всё это значит?

— Что именно?

— Закусочная. Поезд. Одежда.

— Ты думала, все в аду круглые сутки разгуливают голышом?

— Честно говоря, да, — признаюсь я. — Уж точно не ожидала встретить блины, да еще и с шоколадной крошкой.

Из его груди вырывается смешок, но этот гад тут же маскирует его под кашель.

— Ну, знаешь, далеко не все здесь питаются исключительно отчаянием, кровью и обманом. Кому-то требуется нормальная еда, а кому-то вообще не нужно есть. Обращенные люди и полудемоны — те, кто родился от союза демона и человека — склонны питаться обычной пищей. Иногда потому, что вынуждены, а иногда просто ради привычного комфорта.

— Но как это всё производится? — наседаю я. — Здесь что, есть фермы? Фабрики?

— Всего понемногу. Айова — это адский Департамент сельского хозяйства. Большую часть одежды импортируют из-за моря, но Департамент текстильной промышленности находится где-то в районе Джорджии. Поскольку мы всё еще в Департаменте горного дела, ты пока не видела зданий и небоскребов. Но они существуют.

— Не могу поверить, что адские создания каждый день ходят на работу. Прямо корпорация монстров какая-то.

Он хмурится.

— Понятия не имею, что это такое.

— Ты обделен, — комментирую я, пока перед нами ставят тарелки с дымящейся едой. — Это анимационный фильм о монстрах, которые зарабатывают на жизнь тем, что пугают детей. В детстве это был один из моих любимых мультиков.

— Здесь всё устроено иначе. Некоторые монстры могут занимать высокие посты, но большинство не занимается низкоквалифицированным трудом.

— А кто тогда? — я щедро поливаю блины сиропом и отправляю в рот первый кусочек. С ними что-то не так — то ли сироп слишком приторный, то ли сами блины, но я настолько голодна, что мне плевать.

Люк берет свой бургер, который выглядит точно так же, как любой другой бургер из придорожной закусочной.

— Души.

Мой огромный кусок блина превращается во рту в какую-то бумажную массу. Я с трудом проталкиваю его внутрь глотком воды, которую чуть не выплевываю обратно из-за сильного осадка и привкуса тины. Похоже, фильтров для воды или кувшинов вроде «Бритты» в аду не водится.

— Вроде тех, что помешали монстрам напасть на меня в поезде?

Люк кивает.

— Они едут на другой конец страны, где босс распределит их по должностям на всю оставшуюся вечность. Сами адские тварии куда лучше подходят для офисной работы. Души же пашут на заводах, фермах и везде, где требуется тяжелый ручной труд. Но души используют и для кое-чего еще.

Одно слово цепляет слух, и аппетит мгновенно улетучивается. Я опускаю вилку на стол.

— Босс?

— Дьявол. Аид. Царь демонов. Князь Тьмы. Лидер. У него много имен. Выбирай любое на свой вкус.

— Он существует на самом деле? — по спине пробегает мороз. Я догадывалась, что раз уж всё вокруг не оказывается безумным сном, то и он реален. Но сама мысль о неком высшем существе, восседающем на троне за кулисами всего этого кошмара, возвращает к суровой реальности, в которой я совсем не нуждалась. Я делаю глоток кофе, чтобы согреться, но он оказывается слишком горьким.

— Представь, что весь ад — это огромная корпорация, — поясняет Люк, понижая голос и отправляя в рот картофеля фри. — Адские создания работают сотрудниками на разных уровнях управления. Есть те, кто стоит прямо под дьяволом — в так называемом D-сегменте. Правая рука, или операционный директор, следит за тем, чтобы всё работало как часы. Он решает, где души нужны больше всего. Есть левая рука — финансовый директор, который контролирует адскую экономику. Ну а над ними всеми возвышается исполнительный директор, то есть сам дьявол, которого еще называют DEO.

Я снова беру вилку, но аппетит уже пропал наполовину.

— Он вершит суд над душами, обрекая их на вечное рабство?

— Никто здесь не вершит суд. По крайней мере, в таком смысле. Если души оказались в этом поезде, решение уже принято. Дьяволы отвечают лишь за то, чтобы определить их на подходящее место.

— Дьяволы… во множественном числе?

Люк доедает последний кусок бургера и задумчиво пережевывает. Для человека, который был «немного голоден», он умял еду с невероятной скоростью. У меня так и чешутся руки спереть у него парочку оставшихся картофелин, но я сдерживаюсь.

— Во множественном числе. Такая структура, плюс-минус, повторяется в каждом филиале. Ну или на каждом континенте, полагаю.

— То есть дьяволов семеро? — вытаращиваю глаза я.

— Тсс, — шикает он

— Чего-нибудь еще желаете? — спрашивает она. Я запихиваю в рот еще один кусок блина, чтобы скрыть, что до сих пор нахожусь в шоке от этой новости.

— Только счет. Как далеко отсюда до ближайшего входа на Ночной рынок? — спрашивает Люк.

— Миль десять, может чуть больше, — отвечает она.

— А что насчет свалки или гаража? Есть тут поблизости что-нибудь?

Приложив ручку к губам, она задумчиво грызет колпачок.

— По дороге к Ночному рынку вы пройдете через небольшое селение, где особо не на что смотреть. Но, может, что и отыщете. А как доберетесь туда, вход на рынок будет всего в нескольких милях.

— Спасибо, — говорит Люк.

Она кивает, зубами стягивает наполовину сжеванный колпачок, проглатывает его, кладет на стол выписанный от руки счет и неспешно бредет обратно на кухню.

Люк поворачивается ко мне, его брови хмурятся, пока я отодвигаю от себя недоеденные блины.

— Советую доесть. Я не могу гарантировать, когда у нас будет следующий прием пищи.

— Я всё еще зациклена на теме с семью дьяволами, — признаюсь я, хотя всё же делаю еще один укус.

— Вообще-то… восьмью. — Осторожное выражение лица Люка могло бы меня рассмешить, если бы меня не тошнило. — Семеро дьяволов, управляющих своими филиалами, составляют совет директоров при истинном дьяволе, который выступает в роли председателя правления или президента. Но его самого вживую никто и никогда не видел.

— И откуда тогда ты знаешь, что он существует?

Люк ковыряется в оставшемся картофеле фри.

— Просто знаешь. Это не так уж отличается от верхнего мира. Ангелы ходят среди вас, как и мелкие, менее известные хранители. Но никто никогда не видит того, что скрывается за этим. Всё держится на вере, верно? Если у людей наверху есть вера в единое божество, то вполне логично, что у людей здесь есть вера в другое. Между мирами всегда должен сохраняться баланс. И это он и есть.

— А дьяволы ладят между собой?

Нос Люка морщится — такое мальчишеское выражение лица согревает мне живот, хотя, возможно, это всё-таки блины.

— В основном они сидят каждый в своем филиале, и так даже лучше. Им незачем общаться, за исключением столетнего Саммита дьяволов. По сути, это просто большая конференция.

— Звучит потрясающе весело, — сухо парирую я.

— Без понятия. — Он пожимает плечами, отпивая чай. — В общем, нам нужно выдвигаться, чтобы успеть на Ночной рынок к самому открытию. Ближе к ночи там становится слишком людно.

— А что такого на Ночном рынке?

— Поскольку остальной путь до Белиара нам придется преодолевать своими силами, нам кое-что понадобится. В первую очередь — деньги. У меня впритык хватит только на этот счет. На рынке я смогу выменять всё остальное.

— Полагаю, Venmo они не принимают? — шучу я, пока он роется в рюкзаке. Люк бросает на меня взгляд, и я поднимаю руки в защитном жесте. — Ладно-ладно. Я в туалет. Спасибо, что заплатил.

Я нахожу уборную и делаю свои дела в крошечной кабинке. Мое отражение в грязном зеркале смотрит на меня, пока я мою руки. Бледная оливковая кожа, отчаянно нуждающаяся в витамине D, густые темные брови, двухдневная тушь, потрескавшиеся губы со следами от зубов, искусавших их до крови. Я просто обычная девчонка в паршивой туалетной кабинке закусочной. Никто бы и не подумал, что я нахожусь в аду, и меньше всего — я сама.

Снаружи меня ждет Люк. Я забираю у него сумку, и на этот раз он даже не спорит.

Мы шагаем большую часть второй половины дня, а небо темнеет всё сильнее, пока тучи сбиваются в плотные узлы. Когда мы доходим до следующей остановки поезда, Люк останавливается, сверяется с картой и указывает свернуть на боковую дорогу. Она приводит нас к ряду заброшенных, обветшалых домов.

— Этот город что, заброшен? — спрашиваю я Люка, пробираясь по растресканному асфальту. Из трещин пробиваются сорняки и завядшие полевые цветы.

— Похоже на то. — После выхода из закусочной он заметно напрягся. Его рука то и дело замирает у пояса, рядом с ножнами.

— Мы всё ещё в Пенсильвании? — интересуюсь я, разглядывая очертания небоскребов на горизонте.

— Вход на Ночной рынок находится на границе с Западной Вирджинией — это уже Департамент торговли, так что да.

— Что значит «вход»?

— Как я уже говорил, ад невероятно упорядочен. Иначе он превратится в хаос. Но Ночной рынок — другое дело. Это беззаконное место для торговли: что-то там легально, но большая часть — нет. Это такое себе подсознательное пространство на собственной плоскости существования с точками входа по всему аду. Все они ведут в одно и то же место, но когда ты уходишь, то возвращаешься туда, откуда пришел.

— Звучит как место, которого нам стоит избегать.

— Абсолютно, — соглашается он. — Но у нас нет выбора.

Мы входим в центральную часть городка, где жуткие дома сменяются заколоченными витринами магазинов. В сочетании с пасмурным небом это идеальная декорация для жутковатого фильма ужасов.

— Такое ощущение, будто здесь что-то произошло, — бормочу я, разглядывая выбитые стекла витрин и раскачивающиеся на ветру двери.

— Держись ближе ко мне, — бросает он, и это звучит примерно менее всего утешительно из всего, что можно придумать.

— Похоже, это свалка. — Я указываю на огороженную территорию впереди. До нее оказывается дальше, чем казалось, и когда мы наконец добираемся до открытых ворот, я прислоняюсь к металлической сетке, чтобы перевести дыхание.

— Наверное, тебе лучше остаться здесь, — предлагает Люк, отчего я мгновенно ощетиниваюсь.

— Исключено, — возражаю я. — Мы не можем разделяться в заброшенном городе. Это же правило номер один в любом фильме ужасов.

— Что-то мне подсказывает, что он не такой уж заброшенный, — бормочет он, оглядываясь назад, словно подозревая, что нас преследуют. — Если идешь со мной, будь готова бежать. Мы собираемся совершить тяжкое преступление.

Тринадцать

— Мы угоняем машину? — спрашиваю я Люка, пока мы пробираемся через свалку.

— Если здесь найдется тот, у кого ее можно украсть, то да.

По обе стороны от нас обветшалые машины выстроились вдоль узкой грунтовой тропинки. У одних не хватает дверей, у других — лобовых стёкол или бамперов. Третьи покрыты таким толстым слоем ржавчины, что первоначальный цвет уже не угадать. Общая тенденция такова, что все они находятся в плачевном состоянии и выглядят так, будто развалятся, если кто-то просто сядет внутрь, не говоря уже о том, чтобы нажать на газ. И это если они вообще работают на бензине, а не на криках замученных сирот или какой-нибудь подобной мрачной дряни.

— Не то чтобы мне очень

— Нам нужно всего лишь четыре колеса и двигатель. — Люк сворачивает в один из многочисленных рядов. Я выбираю соседний, чтобы охватить больше пространства.

— Даже это звучит как непосильная задача, — бормочу я. У большинства повозок два-три колеса, а то и вовсе ни одного — стоят на шлакоблоках. — И как ты собираешься заводить эту рухлядь?

— С помощью ключа?

— Я-то думала, тебе придется замыкать провода. Образ того, как он склонился под капотом одного из этих ведер с болтами, нахмурив брови от концентрации, заставляет волну странного чувства — того самого, которое лучше бы проигнорировать — прокатиться по низу живота.

— Может, и придется. Но ключ предпочтительнее.

Я перехожу к следующему ряду, но каждый вариант оказывается хуже предыдущего. К тому моменту, когда мы с Люком преодолеваем половину свалки, небо темнеет сильнее, чем от туч. Ночь подкралась незаметно.

— Каков вердикт? — спрашиваю я, ежась от того, как резко похолодало.

— Продолжаем искать.

— Прямо здесь?

— Мы обязаны что-то найти, — терпение в голосе Люка начинает иссякать. — Я не хочу идти на Ночной рынок пешком.

— Тебе нужна машина на случай, если придется делать ноги?

Это больше шутка, но он колеблется перед ответом:

— До тех пор, пока нас не засекли, экстренный побег не понадобится.

До меня доходит догадка, когда он скрывается за фургоном, разделившим нас.

— Тебе нужна машина, чтобы оставить меня в ней, да?

Мы выходим с другой стороны фургона. Он останавливается и поворачивается ко мне.

— Я хочу зайти и выйти. Без лишнего шуму. Ночной рынок полон обмана и уловок. Если не выбраться оттуда до рассвета, когда он исчезает, ты исчезаешь вместе с ним — до следующей ночи, когда он снова появится. У нас нет времени терять целый день на поиски выхода.

— Я же говорила, что разделяться — плохая идея, — напоминаю я, стараясь говорить ровно, чтобы не выдать нарастающее раздражение. — Если ты застрянешь там, пока я буду сидеть на пассажирском сиденье этой консервной банки и ждать твоего возвращения, лучше нам от этого не станет.

Глаза Люка загораются.

— Отлично.

— Что? — спрашиваю я. Но он уже не обращает на меня внимания. Я поворачиваюсь вслед за ним. — Ты что… Нет.

— Ты никогда раньше не ездила на мотоцикле? — спрашивает он, останавливаясь возле черного байка.

— Нет, и не планирую. К тому же мы не сможем проехать на нем через всю страну.

— Почему нет?

— У нас будут постоянные судороги в промежности! Не говоря уже о проблемах со спиной. Должно же здесь быть что-то с колесами побольше.

Он обводит рукой окружающую нас свалку.

— Выбирай. У всего, что должно иметь четыре колеса, их три или меньше. По крайней мере, этот может ездить на двух, и состояние у него вполне приличное.

— Он наверняка не заведется, — заявляю я с равной долей надежды и ужаса. Последнее усиливается, когда Люк сдергивает с левой ручки цепочку с болтающимся на ней ключом.

— Давай проверим наши ставки.

Он вставляет ключ, и двигатель издает хриплое кашляние. С усилием он пробует снова, но результат тот же. Он бросается на меня быстрый взгляд.

— Не смотри так самодовольно.

— Я? — изображаю невинность я. — Никогда.

— В нем есть бензин, так что, возможно, его просто нужно как следует пнуть.

На беду, та самая картинка, которую я старалась не представлять, оживает наяву. Люк бросает рюкзак и скидывает кожаную куртку, оставаясь в одной порванной черной футболке. Я прислоняюсь спиной к стоявшему рядом грузовику с прогнившим кузовом, но мой взгляд помимо воли снова скользит по его фигуре. Он опускается на колени, осматривая обнаженный мотор байка, и его руки уже покрыты грязью. Футболка натягивается на широких плечах, и меня так и подмывает запустить ногти под эту тонкую ткань, проведя ими по его коже.

Я с усилием перевожу взгляд на небо, где за сгустившимися тучами наверняка прячется луна. Несмотря на плотную пелену, здесь не так темно, как могло бы быть. Нам по-прежнему хватает света, чтобы видеть дорогу. Пока что.

— Можно тебя кое о чем спросить? — нарушаю я затянувшееся молчание, от которого его недовольное ворчание становится уже совсем невыносимым.

— Обязательно? — бурчит он.

— Да. — Я делаю глубокий вдохи готовлюсь задать вопрос, ответа на который, кажется, даже не хочу знать. — Ты ведь уже бывал здесь раньше. В аду. Почему? И как долго?

Он вытаскивает из рюкзака несколько мелких инструментов и принимается копаться в мотоцикле.

— Экзорцизм помогает не против всех монстров, — произносит он наконец. — Некоторым требуется более прямой подход.

— А как же обсидиановые клинки? — спрашиваю я. — Разве они не могут отправить обратно в ад вообще что угодно?

Он не сразу отвечает, полностью сосредоточившись на двигателе.

— Когда демон вселяется в человека, я не могу просто так взять и пырнуть его ножом. Человек тоже пострадает. К тому же эти клинки огромная редкость, и мне не хочется привлекать к ним лишнее внимание, так что не вздумай размахивать им направо и налево.

Я вытаскиваю свой клинок, чтобы взглянуть на него.

— Откуда они у тебя?

— Мама, — бросает он коротко.

— То есть это семейная реликвия? Они оба твои, или один принадлежал твоему брату?

Быстрее, чем я успеваю сообразить, он оказывается на ногах прямо передо мной — так близко, что мне приходится вжаться спиной в борт грузовика, чтобы хоть немного увеличить расстояние. Он сердито смотрит на меня сверху вниз и цедит:

— Я разрешил тебе пойти со мной. Я позволяю тебе уходить от моих вопросов твоими полушуточками и загадочными фразами. Я позволяю тебе хранить твои грязные маленькие секреты. Так позволь же и мне делать то же самое. Нам необязательно узнавать друг друга ближе банальной вежливости.

Его слова колят больнее всего, но еще сильнее пугает то, как слово «грязные» заставляет мое тело вспыхнуть от жара. Я отказываюсь сдаваться этому чувству и нахожу ближайшую эмоцию, способную его заглушить: злость.

— С чего ты взял, что у меня есть грязные секреты? — бросаю ему вызов я.

Его пронзительный взгляд падает на мои губы — они так близко к его лицу, что я ощущаю его дыхание на коже. Он подается вперед, и я уже готова поклясться, что они сейчас соприкоснутся. В самый последний момент он смещается и шепчет мне прямо на ухо, касаясь губами мочки:

— Белиар не захотел бы тебя, если бы их не было.

Это

Я толкаю его в грудь, и он отступает, оставляя мне достаточно места, чтобы вырваться из тесной ловушки его тела и палящего между нами жара. Но этого мало. Мне нужно держаться от него подальше, пока я снова не притянула его к себе и не совершила глупость, о которой буду жалеть. Прежде чем он заметил, как сильно меня потрясли его слова.

Повернувшись к нему спиной, я направляюсь в противоположную от мотоцикла сторону.

— Ты куда? — кричит он мне вслед.

— Искать шлемы в этом чертовом городе-призраке!

Уходить в бешенстве — по-детски глупо, но стоять перед ним, когда между нами невидимой стеной висят наши невысказанные грязные секреты, было еще хуже. Он не бросается за мной, и это к лучшему.

На противоположном конце свалки возвышается та самая гора хлама, мимо которой я проходила раньше. Всё еще кипя от недавней перепалки, а в глазах от досадных слез щиплет, я начинаю рыться в том, что лежит ближе всего. Большинство находок — случайные детали двигателей и грязные автомобильные коврики. Я беру их двумя пальцами, словно щипцами, не зная, какие твари водятся в аду и могли сделать этот мусор своим домом.

— Ты что делаешь?

Я едва не выпрыгиваю из собственных штанов и резко оборачиваюсь. Всего в нескольких шагах от меня стоит маленькая девочка. Она с любопытством пялится на меня, ее светлые косички растрепанны и лежат криво. В правой руке она держит за лапу потрепанного плюшевого мишку, чьи лапы волочатся по земле.

Сама по себе картина выглядит жутковато, но ее усиливает розовое платье, сплошь забрызганное чем-то подозрительно похожим на запекшуюся кровь.

— Ты что делаешь? — повторяет она высоким голосом. И в нем нет ничего милого — только сплошной скрип. — Ты ведь не воруешь, правда?

Сердце колотится где-то в горле, пока я осторожно кладу обратно на кучу разбитое боковое зеркало, которое держала в руках. Я заставляю свой голос звучать непринужденно.

— Конечно нет. А ты что здесь делаешь?

— Я здесь живу, — просто отвечает она. — А ты?

— Проездом, — говорю я. — Извини, что вторглась в твой дом. Я могу уйти.

Она хмурится.

— Еще нет. Ты должна остаться на чаепитие.

Я быстро оцениваю пути к отступлению. Она преграждает прямой путь к Люку, но свалка — настоящий лабиринт из тропинок. Если я сверну направо или налево, одна из них наверняка выведет к нему.

Как же раздражает, что я даже такую простую вещь, как поиск шлемов, не могу сделать сама. Наверное, я и правда влезла не в свое дело и мне стоило остаться в Таррентауне.

Теперь уже поздно.

— К сожалению, я больше по кофе, — бросаю я, пятясь назад. Демонические девочки должны были стоять выше в моем списке адских ожиданий. Она невинно моргает, глядя на меня снизу вверх, но Люк больше не застанет меня врасплох. Я раскусила ее.

— Мама не разрешает мне пить кофе, — бормочет она. — Говорит, от этого не растут.

— Она права. Тебе стоит ее слушать. — Отвоевать еще хоть шаг назад мешает куча мусора за спиной, поэтому я обхожу ее по дуге, пока не оказываюсь прямо напротив свободного прохода между двумя машинами. Пусть это не прямой путь к Люку, но по крайней мере дорога свободна.

— Я больше не могу ее слушать, — грустно произносит девочка. — После того как я перерезала ей горло.

Ну вот и всё. Я одариваю жуткого ребенка улыбкой, надеясь, что между нами достаточно расстояния для хорошего рывка.

— Соболезную твоей утрате.

Я круто разворачиваюсь на каблуках и мчусь прочь. Ожидая услышать за спиной топот крошечных ножек, я оглядываюсь после нескольких резких поворотов и зигзагов между брошенными машинами, но позади никого нет. Я останавливаюсь, чтобы перевести дух, и прижимаюсь спиной к капоту полуразрушенного тягача.

— Куда ты побежала?

Моя шея хрустит, когда я резко поворачиваю голову в сторону: девочка преграждает мне путь. Секунду назад ее там не было. Этого просто не может быть…

— Куда. Ты. Побежала, — повторяет она, и в ее словах закипает ярость.

— Я…

Мой голос тонет в реве мотора. Люк проносится мимо нее на полной скорости и резко тормозит прямо передо мной.

— Садись!

К черту шлемы. Я вскакиваю на байк как раз в тот момент, когда девочка начинает вопить во всю мочь.

— Я не могу уйти, значит, и вы тоже не сможете! Мы никогда не уйдем! Никто отсюда не уйдет!

— Держись! — командует Люк. Я обвиваю руками его талию, и мотоцикл срывается с места. Вместо того чтобы объехать девочку, он сбивает ее.

— Нет! — выдыхаю я ему в спину, зажмуриваясь. Потому что внезапно под колесами оказывается вовсе не маленькая девочка, а какое-то животное с горящими золотыми глазами. И мы едем уже не по свалке, а по лесной дороге. И рулит не Люк — я.

Я снова оказываюсь в той машине в ночь гибели моих родителей.

— Будь со мной! — Крик Люка вытягивает меня из пучины травмирующего воспоминания, возвращая в здесь и сейчас — в мчащийся сквозь лабиринт автомобильных трупов и хлама байк.

Я сильнее вцепляюсь в него, пытаясь оглянуться назад на девочку.

— Мы только что сбили…

— Мы проехали сквозь нее, — кричит он в ответ. — Это никакая не обычная девочка.

— Откуда она вообще взялась? Она появилась из ниоткуда!

— Ты была права, — бросает он, закладывая такой крутой поворот, что байк, кажется, сейчас завалится на бок. Я вжимаюсь в него, впиваясь пальцами ему в живот, и какими-то судьбами он выравнивает машину.

— Я была права?

Он резко жмет на тормоз, выехав к пересечению двух дорожек. На перекресток.

— Ты сказала, что это город-призрак. Мне следовало сообразить это сразу, как только мы вошли и всё вокруг показалось заброшенным. Это город мстительных духов. Днем они спят, а ночью просыпаются, чтобы преследовать это место.

— Целый город мстительных духов? Прямо-таки в стиле худшего товарищества собственников жилья? Ты серьезно?

— К сожалению. Нам нужно убираться отсюда, пока остальные не проснулись.

Что-то мелькает у него за плечами.

— Похоже, для этого уже поздно.

Я киваю на то место, где материализуется девочка, а рядом с ней — женщина. Судя по распоровшей шею жуткой ране и старомодной ночной сорочке, ее мать.

— Тогда не туда, — бормочет Люк, давая газ и круто уходя влево. Мы пролетаем по проходу между двумя рядами товарных вагонов и вылетаем на другой конец.

И резко замираем.

— Какого

— Вы не уйдете, — маленькая девочка выступает вперед, по-прежнему сжимая в одной руке мишку, а в другой — руку матери. — Пока вечеринка не закончится.

Люк дает газу, но судя по хриплому кашлю мотора, байк предпочел бы этого не делать. Он наклоняет голову, чтобы я расслышала его слова сквозь рев, и бросает:

— Как же жаль, что ты не нашла те шлемы.

— Это что должно сейчас значи… А-а-х!

Он вдавливает ручку газа до упора, и мы несемся прямо на кегли из призраков, словно тяжелый шар для боулинга.

При ударе байк заносит, но Люк чудом удерживает нас от падения на землю. Я зарываюсь лицом в спину Люка, стараясь сжаться до минимума. Вопли духов заглушают вой мотора, хотя проезд сквозь их призрачные оболочки, судя по всему, им не вредит. Пальцы тянутся ко мне, царапая руки и ноги — появляются на секунду и тут же исчезают. На их месте расцветает боль, подтверждая неприятную истину: эти призраки не такие бестелесные, как души в поезде. У меня нет ни малейших сомнений, что на моих джинсах и куртке появились новые дыры. Колено пульсирует от каждого движения, когда я сильнее прижимаю ноги к корпусу мотоцикла.

— Ты в порядке?! — кричит Люк, когда мы пролетаем сквозь ворота и вылетаем на растрескавшийся асфальт дороги, по которой пришли.

— Просто персик! — дрожащим голосом отзываюсь я, но хватку не ослабляю. — Мы оторвались?

— Я как раз хотел спросить тебя об этом. Я же за рулем!

Я бросаю взгляд через плечо, и сердце сжимается от увиденного.

— Ну так что? — спрашивает он.

Духи преследуют нас, лавиной срываясь следом с холма, по которому мы несемся вниз. Они движутся стремительно, словно паря над землей, а их ноги волочатся по грунту. Несмотря на нашу скорость, они не просто держатся за нами — они сокращают дистанцию.

— Они нагоняют нас, — кричу я ему. — Очень многие. Двадцать, может, тридцать. И сбавлять скорость они явно не собираются.

— Блять. — Он выжимает из байка невозможную скорость. Рывок увеличивает расстояние между нами и преследователями, но избавиться от них пока не удается. — Помнишь, я говорил, что не хочу устраивать шум на Ночном рыке? Планы меняются.

Четырнадцать

Бесконечную тьму впереди прорезает россыпь далеких огней.

— Это и есть Ночной рынок? — спрашиваю я, и в груди вспыхивает искра надежды. Духи настигают нас, и от каждой выбоины на дороге кажется, что мотоцикл прямо сейчас развалится под нами.

— Будем надеяться, — кричит в ответ Люк. Мы мчимся к ним, как мотыльки на пламя, и огоньки с каждой секундой становятся ярче. — Духи не уживаются с остальными, именно поэтому у них свой собственный глухой городок. По сути, они анархисты, которых нельзя подпускать к офисной работе. Притащить их сюда — значит устроить хаос в месте, которое и без того им полным-полно. Чем быстрее мы их скинем и скроемся, тем лучше.

Он с визгом тормозит у самого начала торговых рядов, замирая в тени первой палатки.

— Слезай.

— Я? — переспрашиваю я, будто мы подобрали автостопщика и он обращается к кому-то другому.

— Хочешь быть частью этого наравне со мной? Вот твой шанс. Нам нужно обмануть время. На Ночном рынке время течет иначе. Оно ускользает незаметно: секунды длятся как минуты, а минуты — как часы. Чтобы дать себе как можно больше времени, нам нужно оказаться в двух местах одновременно. Ты берешь наши сумки и находишь лавку Хазаара. Он продает зелья. Он поторгуется с тобой за содержимое моего рюкзака. Соглашайся минимум на двести банок с душами. Ничего не пей и не ешь, не заключай никаких сделок ни с кем другим, даже не останавливайся, чтобы поболтать или посмотреть на чужие прилавки. Найди Хазаара, а я найду тебя. Понятно?

Он выгружает свой рюкзак и мой дорожный баул прямо мне в руки. Я таращусь на него, пока он снова садится на байк.

— А ты?

— Не зря же их называют мстительными духами, — Люк кидает взгляд назад, где духи продолжают нестись за нами. — Они так просто не сдадутся. Я дам тебе фору, чтобы ты успела шмыгнуть на рынок, а потом заманю их за собой, выиграв тебе время на сделку.

Внутри меня всё трепещет от страха, но ведь именно этого я и хотела, не так ли? Действительно помочь.

— Понятно, — я задираю подбородок и выпрямляюсь, пытаясь изобразить фанатичную браваду. — Еще увидимся.

Я не задерживаюсь, чтобы заметить вспышку удивления в его глазах от моего легкого согласия, хотя мне безумно хочется этого. Я шагаю на Ночной рынок: потрескавшийся асфальт под ногами сменяется неровной булыжной мостовой, а атмосфера наполняется разноцветным праздничным шумом.

Во время поездок в Нью-Йорк с мамой мы всегда заглядывали в Зимнюю деревню в Брайант-парке. Я до сих пор помню, как ныряла в палатки и выныривала из них, выбирая рождественские подарки, а пальцы грел бумажный стаканчик с дорогим горячим шоколадом, который я цедила, пока он не остывал. Это напоминает мне те дни, разве что палатки пестрят всеми цветами радуги и теснятся друг к другу так же плотно, как толпы прохожих. Затеряться здесь не составит труда, а вот отыскать Хазаара при таком изобилии лавок — задачка со звездочкой.

Я опускаю голову, протискиваясь между созданиями с одним глазом или шестью, с кожей из плоти или чешуи, с четырьмя конечностями и больше. Воздух полон гомона: монстры торгуются с торговцами, вываливая горстями банки в жадные протянутые лапы. Тащить с собой сумки в такой толчее жутко неудобно. Я протискиваюсь в сторонку, чтобы перехватить их поудобнее, чтобы они никого не задевали.

— Чую, пахнет чем-то вкусненьким, — раздается каркающий голос из-за распахнутого полога палатки. Торговец стоит за столом, сплошь заставленным стеклянными банками. Внутри плещется что-то неразличимое в мутной жиже.

— Желаете маринованное копытце поросенка? — предлагает продавец, приподнимая одну банку. И тут же тянется за другой. — Или, может быть, маринованные клювики попугаев? У нас всё маринованное на любой вкус.

— Спасибо, я пас, — вежливо улыбаюсь я. — Не подскажете, как пройти к…

Хор криков привлекает всеобщее внимание, заглушаемый отчетливым ревом надрывно работающего мотора. Люк.

— Духи! — орет кто-то громовым голосом. Я стремглав ныряю вглубь палатки, прячась с глаз долой. — Вам здесь не рады!

— Вечно одно

— Угу, да, — я заглядываю наружу из палатки, чтобы убедиться, что Люк и его свита из мстительных духов уже пронеслись мимо. — Так вот…

— С тех пор как к власти пришло новое руководство, это место катится по наклонной. И не помогает то, что в преддверии затмения все вокруг начинают бесноваться. — Торговец тяжело вздыхает и усаживается на табурет за прилавком. Я могла бы принять его за человека, если бы не копытца, выглядывающие из-под штанин. Наличие маринованных свиных копытцев в меню кажется чем-то слишком близким к дому, но откуда мне знать.

— Если не чертовы призраки буйствуют, то редкэпы каждые два дня развязывают войну. Если не они, то демоны притаскивают из верхнего мира мерзких смертных в качестве сувениров. Если не они, то паршивые вампиры портят весь рынок крови. Если не…

— Погодите, что вы сказали насчет демонов, которые притаскивают смертных? — перебиваю я, чувствуя, как колотится сердце.

Он издает драматический вздох и поправляет на носу тонкие очки в проволочной оправе.

— Это всего лишь слухи, но, судя по всему, каждый раз, когда случается Расплата, все больше адских созданий сбегает в верхний мир. Поговаривают, что в основном это демоны, поскольку они всегда странным образом увлекались верхним миром, хотя любой здравомыслящий человек знает, что это опасное место. Но высшие демоны с легкостью смешиваются с толпой. — Он фыркает. — Везунчики.

— Что такое… — мои губы запинаются на слове «Расплата», так как я боюсь, что этот вопрос может меня выдать. Я откладываю его для Люка. — Я слышала, что некоторые демоны собирают в верхнем мире сразу нескольких людей, чтобы притащить их сюда. Может быть, для жертвоприношения?

Я задерживаю дыхание, надеясь, что в моих словах нет ничего слишком подозрительного. К счастью, торговец кажется слишком довольным возможностью посплетничать.

— Для жертвоприношения из всех жертвоприношений. Полное лунное затмение, полутеневое лунное затмение и частное лунное затмение произойдут через четыре дня, в три часа пополуночи в воскресное утро. Это приведет к появлению супер-луны цвета крови — самой редкой из лун. Говорят, что крупное жертвоприношение смертной крови способно ослабить завесу между мирами, которая и так истончилась, если судить по участившимся Расплатам. Если это правда, то боюсь, конец света, каким мы его знаем, уже не за горами.

В голове роится масса вопросов, но каждый из них кажется тем, на что я по идее уже должна знать ответ. Всё, что я знаю — у Кристал осталось четыре дня, а может, и меньше. Нам нужно включить максимальную скорость в этой поездке.

Раскат грома пугает меня, и торговец хохочет над моим испугом. Я выдавливаю непринужденную улыбку, повторяя недавние слова Люка.

— Буря приближается, да?

— Истинная буря. Это будет уже вторая Расплата за неделю. Упаси нас дьявол ждать, что здесь хоть что-то побудет в покое хотя бы ненадолго. Ты собираешься что-нибудь покупать?

— Э-э, нет, извините. — Я выскальзываю из палатки раньше, чем он успевает ответить, и снова растворяюсь в толпе. Небо давит на плечи, словно тучи стали еще ближе. По ним полосуют белые вспышки молний.

Еще больше тревожит то, что я больше не слышу рева мотора Люка. Я понятия не имею, куда они с призраками могли скрыться и не добрались ли те до него. Всё, что заполняет мои уши — это грохот грома, гул голосов и пронзающий воздух смех.

— Извините, — обращаюсь я к очередной проходящей мимо торговке. У нее огромные круглые глаза, как у насекомого, и зеленоватая кожа с желтыми пятнами. — Вы не подскажете, как пройти к лавке Хазаара?

— Хазаар… — Она буквально «пробует» это имя на вкус. Раздвоенный язык высушивается изо рта и облизывает воздух. — Всё, что продает он, у меня есть гораздо лучше.

Она обводит рукой свой прилавок, заставленный самыми разными предметами. Некоторые похожи на бумагу, некоторые переливаются перламутром, другие покрыты шерстью. Все они разных размеров.

— Это крылья, — доходит до меня. Судя по всему, сорванные со спин самых разных существ.

— Сама содрала с их владельцев, — улыбается она. Каждый сияющий белый зуб во рту заострен на конце. — С чего бы тебе хотелось начать?

— Я уже всё решила.

Я снова ныряю в толпу, углубляясь в лабиринт рынка. Воздух кажется наэлектризованным, когда я прохожу мимо уличного музыканта с скрипкой. Его голос выводит мелодию поверх всеобщего хаоса:

«Конец приближается, близится новый рассвет,

Держитесь за друзей, мы встретим катарсис в ответ.

С начала года всё идет кувырком,

Наш король исчез и не вспомнит о том.»

Уличный музыкант выглядит человеком, хоть и потрепанным жизнью. По бокам его лица, от висков до челюсти, тянутся два глубоких шрама. Он замечает мой взгляд и подмигивает. Я ускоряю шаг.

«Где же ты, Хазаар?» — бормочу я, заглядывая в приоткрытые пологи палаток и тут же отшатываясь, когда обнаруживаю там явно не зелья. Мне очень хочется проверить время на телефоне, но это может привлечь лишнее внимание, поэтому я продолжаю идти.

Всего пару минут спустя я снова натыкаюсь на того же уличного музыканта. Его мелодия звучит быстрее, окровавленные пальцы перебирают струны с такой яростью, что кажется, они сейчас лопнут.

Учитывая извилистость уловок этого места, я, должно быть, случайно сделала полный круг, раз снова вернулась к нему. Чтобы не повторять ошибку, я выбираю другой поворот, минуя ряд палаток. В одной продают свечи из ослиного уха, в другой выставлена жутковатая коллекция застывших в ужасе лиц в гигантских банках, плавающих в какой-то жидкости. Третья палатка ненадолго дарит надежду рядами склянок, похожих на зелья, но я быстро разочаровываюсь: это всего лишь дымящийся котел с пастушьей похлебкой. Тьфу.

Я проверяю каждую палатку на этой полосе с возрастающим чувством разочарования. Выйдя на небольшую площадь в конце ряда, я резко останавливаюсь.

Здесь снова играет тот же музыкант, но этого просто не может быть. Я только что видела его и сделала всего один поворот. И тем не менее, это он.

Его песня звучит еще быстрее, словно руки и голос не успевают за ритмом:

«Бойтесь монстров, что ищут былых огрехов,

Бойтесь времени, что бежит без помех.

Поверьте мне, разоренному бреду,

Я зашел на рынок — и канул в лету.»

Мелодия веселая — глупая, хоть и лихорадочная. Но в его глазах нет и следа веселья. Он предупреждает меня. Пытается сказать, что я могу застрять здесь навсегда, как он сам. Может быть, я уже застряла. Кажется,

Теперь, когда я это поняла, я чувствую это физически. Наэлектризованный воздух — это не просто признак надвигающейся бури. Вокруг пульсирует невидимый ток, удерживающий меня в этом вихре.

Мой взгляд цепляется за узкий просвет между двумя палатками. В отличие от ослепительных красок и суеты заколдованного круга, эта аллея тонет во тьме. В другое время я бы избегала таких мест стороной, но сейчас я бросаюсь туда, не обращая внимания на тех, кого отталкиваю на бегу. Я проскальзываю между навесами в темный переулок, а безумная музыка за спиной наконец стихает.

Я явно оказалась в другой части рынка. Палатки здесь старые и грязные, их цвета поблекли или настолько заляпаны, что кажутся черными. В отличие от непрекращающегося шума на остальной территории рынка, здесь тихо. Люди ходят, низко опустив головы, словно боятся привлечь к себе внимание. На смену праздничному ажиотажу пришла атмосфера строжайшей секретности. Проходя мимо одной из палаток, я заглядываю внутрь и замечаю вывеску: «Кровь девственницы».

Я не замечаю человека прямо перед собой, пока с размаху не врезаюсь в чью-то мохнатую грудь.

— Ой! — выдыхаю я.

— Простите…

Мои слова обрываются, когда я смотрю на лицо, скалящееся надо мной. На лицо существа, с которого я своими глазами видела, как оно свалилось с хвоста поезда в облаке крови.

— Простите? — переспрашивает монстр в джинсовой куртке, преследовавший нас с Люком в поезде, и его ухмылка растягивается, обнажая пожелтевшие клыки. — Кажется, для извинений уже поздно.

Пятнадцать

— Из меня вырывается писк. — Как ты…

— Выжил? — перебивает Джинсовый. Его фирмовая куртка теперь залита темной кровью. — Что-то мне подсказывает, твой дружок не с тобой, м?

— Он мне не друг, — я стараюсь держать голос непринужденным. — И да, он где-то рядом. Тебе стоит пойти поискать его.

— С чего бы мне это делать, когда у меня есть то, что приведет его прямо ко мне?

— Во-первых, я не «то», — говорю я, грозя ему пальцем. — Во-вторых…

Я срываюсь с места и беду по зловещему переулку. Он кричит мне вслед, и его шаги служат нежелательным подтверждением того, что он не собирается оставлять меня в покое. Хотя эта часть рынка не так заполнена, как остальная, здесь все же достаточно зевак, чтобы лавировать между ними и получить фору перед Джинсовкой. Он орет позади, расталкивая людей в разные стороны. На данный момент у меня, может, и есть преимущество, но я не смогу вечно уходить от погони. Особенно учитывая, что я так и не выполнила главную задачу, которую поручил мне Люк.

Из темно-бордового шатра появляется адское создание, и я ныряю внутрь. Меня окутывает чувственная музыка, освещение здесь тусклое и направлено на сцену. Женщины танцуют на шестах в нарядах, оставляющих мало простора для воображения. Другие расхаживают по залу, разливая светящиеся жидкости в хрустальные бокалы. Напиток плещется через края, пока клиенты гогочут или наклоняются к танцовщицам, шепча что-то им на уши.

Беглый взгляд через плечо позволяет заметить, как Джинсовый протискивается в входной проем. Я пригибаюсь ниже, надеясь, что он меня не заметит. Судя по внешнему шуму, он ведет себя далеко не так тактично, как я, расталкивая всех подряд. Вокруг поднимаются ропот и жалобы. Когда я смотрю снова, Джинсовка оказывается заблокирован стеной из двух мужчин… или чего-то в этом роде. Они даже выше его ростом, а в воздухе из стороны в сторону рассекают грязные хвосты.

— Ой! — взвизгиваю я, врезавшись в чье-то тело. Чьи-то руки подхватывают меня, не давая упасть, и в темноте вспыхивают ярко-зеленые глаза с вертикальными зрачками.

— Ты в порядке, малышка? — спрашивает одна из танцовщиц. — Выглядишь так, будто увидела призрак. Говорят, они сегодня шастают тут.

— Да, прости, я просто… э-э, немного спешу, и… — я оглядываюсь туда, где Джинсовый пробивается сквозь двух вышибал.

— Этот пёс донимает тебя?

— Можно и так сказать.

— Я могу вытащить тебя через черный ход. — Она берет меня за руку. Ее кожа прохладная и обладает странной текстурой, которую я не могу определить. Она проводит меня сквозь толпу, останавливаясь лишь для того, чтобы подманить двух других танцовщиц.

— Видите вон того пса в джинсовой куртке? — ухмыляется она. — Идите уделите ему немного любви.

На их лицах расцветают злорадные улыбки, и они змейками направляются к нему. Когда мы наконец добираемся до занавеса в задней части невероятно огромного шатра, я бросаю взгляд назад и вижу, как женщины льнут к Джинсовке, который сидит на бархатной тахте с выражением лица наполовину убийственным, наполовину соблазненным. Когда одна из танцовщиц наклоняется, чтобы поцеловать его, желание в нем побеждает, и он усаживает ее себе на коленки.

— Точно сука во время течки, — хохочет женщина, все еще сжимающая мою руку. — Кстати, я Шонда.

— Я Бри, — представляюсь я, когда мы выходим из шатра в переулок, который оказывается еще тише предыдущего. — Спасибо, ты спасла мне задницу.

— И не упоминай об этом. Ненависть к этим псам — то, что объединяет нас всех. К черту этих дьявольских ублюдков.

— Псам?

— Адским гончим, — поясняет Шонда. — Наполовину мелкие демоны, наполовину ищейки — отсюда их навыки выслеживания, ну и избыток волос на теле.

— Я думала, они греки или итальянцы.

Смех Шонды разрывает воздух.

— Возможно, они еще и наполовину смертные. Но поверь, они — чистокровные сосунки рогов. Предоставляю твоему воображению догадаться, какой именно рог они усердно посасывают. — Она подмигивает мне. — Ты здесь новенькая? Заключила сделку с тем, с кем не следовало?

— Вроде того.

Она кивает с пониманием, и вспышка молнии заставляет ее глаза засидеться. Свет озаряет тонкие линии на ее коже. Нет, не кожа — чешуя. Змеиная.

— Что ж, не хочу тебя расстраивать, но если тот парень внутри взял твой след, тебе крышка. Он ни перед чем не остановится, чтобы вернуть тебя главарю.

— Слишком наивно надеяться, что меня и дальше будут так же удачно спасать прекрасные и добрые женщины вроде тебя? — слабо шучу я. Мысль о том, что Джинсовка чует мой запах, вызывает тошноту.

Ее накрашенные красные губы растягиваются в улыбку Чеширского Кота. Она перекидывает через плечо длинные до бедер косы и смотрит на меня, придерживая полог палатки, из которой мы только что сбежали.

— Для смертной у тебя подвешен язык. — Мое лицо, должно быть, вытягивается от удивления.

Еще раз подмигнув, она скрывается за занавесом.

— Погоди! — кричу я. Она снова высовывает голову наружу, приподняв бровь. — Где я могу найти Хазаара?

• • •

Когда я переступаю порог зелено-золотого шатра, на который указала Шонда, над головой звенят колокольчики.

В отличие от обманчивого экстерьера клубного шатра, где я оставила Джинсового, внутри царит уют. Полки слева и справа заставлены маленькими стеклянными бутылочками с разноцветными жидкостями и пробковыми крышками. В глубине висят пять огромных котлов, подвешенных на тросах, закрепленных в потолке прямо над небольшими кострами. Если быть до конца честной с собой — это самые настоящие котлы.

Мужчина стоит на маленькой стремянке, наклонившись над центральным котлом и помешивая его содержимое. Он тихонько напевает веселую, незнакомую мне мелодию. Погодив немного и заметив, что он не поворачивается, я прокашливаюсь.

— Я всего лишь слепой, но не глухой. Я слышал колокольчики, когда ты пришла, — произносит он хриплым голосом.

— Извините, — говорю я. — Вы Хазаар?

Он кладет большую деревянную ложку поперек котла. Спускаясь со стремянки, он вытирает руки о белый фартук и поворачивается ко мне.

— Для некоторых — да. Какая муха укусила тебя навестить меня?

Его глаза полностью белые, будто они закатились куда-то вглубь головы и так там и застряли — как взрослые любят предупреждать дерзких подростков. Помимо фартука, он одет просто: в бежевые брюки, футболку и кепку-бейсболку на голой голове. Его смуглая кожа покрыта тонким слоем пота. Если бы не глаза, я бы решила, что он такой же человек, как я.

— Мне сказали разыскать вас. У меня есть кое-какие вещи на обмен.

Я бросаю на землю свой баул, чтобы снять с плеч рюкзак Люка и расстегнуть его. Хазаар подходит ближе, втягивая носом воздух.

— И впрямь. Кто тебя прислал?

— Мой др… коллега. Люк Д'Анджело.

Его брови сдвигаются, словно он пытается вспомнить это имя.

— Интересно. Он здесь с тобой?

— Где-то поблизости. — Я думала, он уже найдет меня, учитывая все мои петляния.

Я предполагала, что Люк, как и я, набил рюкзак одеждой и самыми необходимыми вещами. Вместо этого я вытаскиваю стеклянные банки, блокноты и крошечные бутылочки размером с миндаль. Хазаар протягивает руку ладонью вверх, и я вкладываю в нее самую большую банку, наполненную пузырящейся студенистой массой. Он снимает крышку и принюхивается.

— М-м, — одобряюще мычит он. — Закваска для хлеба.

— Чего?

Он берет другую банку, открывает ее и погружает палец в янтарное содержимое. Поднеся его к губам, он чмокает, слизывая сладость.

— Как я и надеялся. Мед.

Я роюсь в остальных вещах. Еще мед, банка чего-то похожего на кокосовое масло, пакетик семечек подсолнуха.

— Всё это совершенно обычные вещи. Я думала, тут будут, типа, языки младенцев-котят.

— Для тебя, пожалуй, обычные.

Я слишком поздно осознаю свою оплошность.

— Я не это имела в виду…

Он смеется. Легкость этого звука настолько напоминает мне раскатистый отцовский хохот, что у меня перехватывает дыхание. Горло сжимается от неожиданной параллели, начиная задыхаться. Я не могу вздохнуть…

— Успокойся, смертная. — Хрипотца в голосе Хазаара гасит отцовский смех, пока я наконец не удается сделать глубокий вдох. — Меня интересуют только те сокровища, что ты принесла. К слову, в Подземном мире их отыскать невероятно трудно. Твой Люк прекрасно знает о моих пожеланиях. Они чисты. Того, что здесь никогда не вырастет. Я смогу сотворить из этого чудесные зелья. Сколько ты хочешь?

Он думает, что моя реакция вызвана страхом. Желая доказать обратное, я откашливаюсь и задираю планку повыше, прогоняя желание уточнить, что Люк мне вовсе не «мой».

— Пятьсот.

Он трет редкие жесткие волоски на подбородке.

— Триста.

— Четыреста пятьдесят, — торгуюсь я.

— Триста пятьдесят. — Это больше, чем велел просить Люк, но меня переполняет жгучее желание произвести на него впечатление.

— Четыреста двадцать пять. Последнее предложение.

Хазаар смеется, но на этот раз этот звук совсем не похож на отцовский — он переходит в сухой кашель.

— Ты знатная торговка. Как насчет ровно четырехсот, и я кое-что добавлю, чтобы подсластить сделку?

Идет. Волоски на затылке встают дыбом, но это единственный человек, с которым мне разрешили заключать сделки, так что я игнорирую подступающий дискомфорт.

— И что это за «кое-что»?

— Мудро с твоей стороны быть подозрительной. Будь я более циничным, как ты, может, и не заключил бы сделку, из-за которой лишился этого. — Он указывает на свои невидящие глаза, но улыбается. — Хорошо хоть, в моем деле они не нужны.

Я не знаю, стоит ли смеяться, поэтому в ответ улыбаюсь, прежде чем вспомнить, что он этого не видит.

— Вы собирались рассказать, что еще входит в сделку.

— Сплошной деловой подход! Уважаю. — Он сгребает содержимое рюкзака Люка в руки и перекладывает его на одну из и без того забитых полок справа от меня. Одна банка едва не скатывается на пол, и я открываю рот, чтобы запоздало предупредить его. Он ловит ее на лету, даже не дождавшись, пока слова сорвутся с моих губ, и надежно ставит на место. — Чуть не уронил. Хорошо хоть слух у меня такой же острый, как и нюх.

Он достает с полки две пустые стеклянные склянки и направляется к котлам. Воспользовавшись пипеткой — штукой, которая была мне отлично знакома во времена пика моего ныне несуществующего ухода за кожей, — он набирает немного темно-зеленой жидкости, капает ее в склянку и закупоривает пробкой. То же самое он проделывает с непрозрачной желтой жидкостью из котла чуть подальше.

— Это, — он поднимает зеленую склянку, — яд настолько мощный, что он сразит даже сильнейшего демона, погрузив его в беспокойный сон ровно на сто лет и шесть дней, который не смогут прервать ни Расплата, ни призыв. Достаточно лишь сделать глоток или смазать клинок, пронзающий плоть. Даже простая царапина подойдет. Я называю его «Фатальность».

Я беру склянку из его рук. Он поднимает желтую. — А это «Витальность». Как и во всем, здесь нужен баланс. Если «Фатальность» приносит смерть к вашему порогу, то «Витальность» дарит жизнь. Эта единственная доза может спасти вас от верной гибели. Для такой хрупкой смертной, как ты, это бесценно.

— Я ценю это, — осторожно произношу я, поскольку благодарить демона — если Хазаар действительно демон — кажется мне поступком, против которого Люк наверняка предостерег бы. — И надеюсь,

— Надежда, — задумчиво произносит он. — Какое чисто верхнемирское слово.

Он запускает руку в карман фартука и выгребает оттуда горсть крошечных баночек размером не больше моего ногтя с такими же крошечными пробками. Изнутри исходит мягкое голубое свечение.

— Я бы посоветовал тебе пересчитать их, но не уверен, что тратить на это время в твоих интересах. Приближается рассвет.

— Рассвет? — Неужели я провела на Ночном рынке столько времени? Но Люк же предупреждал, что время здесь течет по-другому. Мне нужно найти его и выбраться отсюда, пока не стало слишком поздно.

Хазаар ссыпает горсти крошечных банок в рюкзак Люка. Ближе к верху есть отдельный кармашек с отделениями для ручек. Я аккуратно вставляю туда склянки, жалея, что у меня нет чего-нибудь для их защиты.

— Некоторые из них — мои лучшие души, так что передай своему Люку, чтобы в следующий раз он подбирал товары с умом, — наставляет Хазаар. — Работяги высшего класса.

— Души в этих банках… настоящие души?

Люк действительно называл их банками с душами, но с трудом верится, что те самые существа из поезда могут сжаться до таких крошечных, призрачных форм.

— О, разумеется. — Хазаар продолжает шарить по карманам фартука в поисках новых банок. — Это наша главная валюта. Их можно держать в банках для торговли или выпустить на волю, чтобы они исполнили твое поручение. Но убедись, что дело уже ждет. Если выпустить их без какой-либо работы, они рассеются и наконец обретут вечный покой. А ты пустишь на ветер хорошие деньги. К тому же это здорово подрывает экономику.

Несмотря на все те ужасные поступки, что эти души совершили при жизни, от мысли, что их будут использовать целую вечность, у меня к горлу подступает тошнота. Прежде чем я успею сделать какую-нибудь глупость — например, разбить горсть банок о булыжную мостовую, — я застегиваю рюкзак молнией.

— Было приятно иметь дело, — произношу я, закидывая на плечо ставшую заметно легче ношу.

Хазаар улыбается, но из-за его невидящих глаз эта улыбка кажется зловещей.

— Взаимно.

Я делаю шаг из шатра, и мой нос снова во что-то врезается — уже во вторую грудь за сегодняшний вечер.

— Ты здесь, — голос Люка звучит так, будто он удивлен моему успеху, что одновременно приятно и оскорбительно.

— Я уже начала думать, что ты меня бросил, — лгу я, чтобы скрыть вполне реальный страх, затаившийся на задворках сознания: а вдруг призраки всё-таки добрались до него.

— Мне пришлось сначала разобраться с духами, а потом я столкнулся с… кое-какими другими неприятностями, — говорит он.

— Эти неприятности неподалеку, — перебивает Хазаар, поднимая палец, чтобы призвать к тишине. Снаружи палатки проносятся тяжелые шаги, сопровождаемые недвусмысленным грубым рычанием Джинсовки.

— Он побежал туда!

Мы с Люком расслабляемся только тогда, когда шаги за пологом затихают, сменяясь далекими отголосками музыки, треском костров под котлами и бульканьем зелий.

— Они ушли, — констатирует Хазаар, поворачиваясь к нам спиной и продолжая помешивать зеленую жидкость. Фатальность. — Я тебя помню.

Стоящий рядом со мной Люк напрягается.

— О?

— Твой голос, — произносит Хазаар, не прекращая размешивать варево. — Твой запах. — Он подносит ложку так близко к лицу, что я задерживаю дыхание, уверенная, что она вот-вот коснется его губ. Вместо этого он глубоко втягивает воздух, улыбаясь какому-то неуловимому аромату. Среди сотен запахов, борющихся за первенство в тесном пространстве, невозможно понять, что именно привлекло его внимание. — Твое дыхание.

— Тогда ты знаешь, что я друг, — говорит Люк. — Приближается рассвет, нам нужно уходить.

— Это точно, — соглашается Хазаар. — Песочные часы вот-вот перевернутся.

Шестнадцать

— Что это за хреновы загадки? — спрашиваю я Люка.

— Расскажу, когда выберемся отсюда. — Люк закладывает такой резкий поворот, что мои заплетающиеся ноги едва не подкашиваются. Заметив, что я чуть не шмякнулась носом в грязь, он плавным движением перекидывает мой дорожный баул со своего плеча обратно на мое. — У нас есть минуты, может быть, секунды до рассвета. Если мы не успеем…

Он резко останавливается, и я со всего маху врезаюсь ему в спину. Любой обычный человек отлетел бы назад, но Люк едва покачивается.

— Зачем ты…

— Похоже, вы куда-то спешите, — раздается насмешливый голос. Я выглядываю из-за спины Люка — и тут же жалею об этом. Джинсовка во всей своей волосатой, адско-гончей красе преграждает нам путь, а по бокам его поддерживают еще три создания столь же мускулистого телосложения. Они скалят зубы, точь-в-точь как одичалые псы.

Люк извлекает на свет свой обсидиановый клинок. Я следую его примеру.

— У меня есть послание для твоего босса, — говорит Люк. — Передашь ему, Бадульф?

Ухмылка на лице Джинсовки — Бадульфа — становится еще шире.

— Полагаю, ты сможешь передать его лично, когда мы наконец швырнем тебя к его ногам. И девчонку тоже.

— Забавно. Именно высокомерие погубило Зекииля, когда он захлебывался кровью на конце моего клинка, пока я сбрасывал его с крыши мчащегося поезда. Жаль, что ты не составил ему компанию.

Глаза Бадульфа мечутся к небу.

— Думаю, мы воссоединимся довольно скоро.

— Для меня это недостаточно скоро. — Люк делает выпад, полоснув кинжалом. Бадульф ждет атаки на себя, поэтому у него нет времени отреагировать, когда Люк резко разворачивается и проводит клинком дугу прямо по горлу адской гончей слева от себя. Тварь даже не успевает завопить, как рассыпается в вихре черно-сливовых теней.

Остается четверо, включая Бадульфа, и все они разом наваливаются на Люка. Чувствуя себя абсолютно беспомощной, я сжимаю рукоять кинжала, пытаясь выгадать момент, когда смогу хоть чем-то помочь. Несмотря на неравные силы, Люк держится великолепно. Он сражается как герой боевика, уворачиваясь от ударов в молниеносных пируэтах и снова бросаясь в гущу схватки с неизменно готовым к бою клинком наперевес. Еще одна адская гончая обращается в тени, на мгновенье скрывая их всех за пеленой.

Несмотря на свинцовые тучи над головой, небо светлеет. Рассвет близко. Рассвет уже здесь.

— Люк! — кричу я, пока он смертельным ударом разит еще одну гончую. — Нам нужно уходить! Небо!

Он бросает взгляд вверх, и этой секундной отвлеченности оказывается достаточно для Бадульфа и оставшейся гончей, чтобы наброситься на него. Его кинжал вылетает из рук, со звоном отскакивает от булыжников и падает на открытый грунт за пределами рынка. Выход из Ночного рынка. Мы так, так близко.

Люк все еще пытается отбиться локтями, и я принимаю волевое решение — бросаюсь им на помощь. Я далеко не так быстра и координирована, но мне удается оставить глубокую рваную рану на боку безымянного пса. Тварь взвывает, когда

— Лови! — я швыряю Люку свой кинжал. Он ловит его на лету и в том же движении вонзает по самую рукоять в грудь Бадульфа. Обе гончие исчезают одновременно, взмывая вверх и сливаясь с нависающими тучами, в то время как молнии рассекают небо прямо у нас над головами.

— Быстрее! — кричит Люк, его голос тонет внезапно налетевшем шквале ветра. Я мчусь за ним по переулку, а буря бьет в лицо, словно пытаясь запереть меня на Ночном рынке навсегда. Безысходность накатывает волной, заставляя глаза защипать от слез.

— Что происходит? — кричу я, чувствуя, как ураган выбивает воздух из легких. — Люк?

— Я здесь! — Его рука крепко и надежно сжимает мою, увлекая к выходу, которого я уже не вижу. Мы внезапно оказываемся в эпицентре торнадо: фиолетовые молнии вспыхивают вокруг, а сливовые тучи густеют, превращаясь в непроглядный туман, заполняющий все пространство. Все, что у меня есть — это тепло ладони Люка и доносящийся сквозь свирепый ветер обрывок зловещей песни. Это тот самый скрипач, но его голос звучит пугающе хрипло и надрывно, режа слух там, где раньше он казался таким веселым.

«Они возвращаются, так было всегда,

Придут за тобою лихие года,

И эту песню пою не зря,

Встречай же с нами зарю Расплаты!»

— Мы почти на месте! — обещает Люк, тача меня сквозь бурю. — Держись…

Ветер внезапно стихает, и вся поднятая им пыль и сор опадают на землю единым тяжелым пластом, словно хлынувший ливень. Люк несется вперед, проносясь мимо последних палаток. Сжав его руку, я делаю шаг — и вылетаю за пределы Ночного рынка.

Но тут же испускаю крик, когда острые, как ножи, когти впиваются в кожу моей второй руки.

Моя хватка на руке Люка размыкается, меня с силой дергают назад, а Люка отшвыривает в сторону, прямо на землю. Моргая, чтобы вернуть контактам фокус, я смотрю снизу вверх на самое жуткое из возможных лиц.

— Сегодня явно не твой день, да? — ухмыляется мне Бадульф.

Несмотря на то, что я только что видела, как он растворился в клубах дыма и теней, он здесь — целый и невредимый, и, к моему ужасу, не один. Его окружают те самые адские гончие, которых мы только что отправили на тот свет, а также Фланелевый. Или Зекииль, как назвал его Люк, разминающий затекшую шею.

— Отпусти ее! — рявкает Люк, с зажатым в руке кинжалом бросаясь к нам. Но времени на драку у нас нет. Облака рассеиваются, и небо открывается во всей красе. Невероятный, прекрасный оттенок сирени. Или, по крайней мере, он был бы прекрасным, если бы это не означало, что рассвет наступил, а я все еще нахожусь внутри Ночного рынка.

— И правда, не мой день, — соглашаюсь я с Бадульфом. — Впрочем, у меня редко бывают другие. К этому моменту я уже привыкла.

Я поддаюсь на его рывок и падаю прямо на его грудную клетку, оказываясь до отвращения близко к зловонному, гнилостному дыханию. Я изо всех сил бью головой вперед, и в глазах вспыхивают яркие искры, когда мой череп совершает жуткое знакомство с его носом. Его черная кровь брызжет мне на лицо, и, собрав последние остатки разума, я отталкиваю его. Он врезается в других адских гончих, и они падают, как домино, на дрожащую булыжную мостовую.

— Бри! — Люк дергает меня так резко, что я валюсь прямо на него. Мы падаем вместе, кувырком катясь назад по земле. Воздух прорезает оглушительный хлопок, похожий на звук лопнувшего от иголки воздушного шара, и я успеваю выпрямиться как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ночной рынок рушится в дрожащей, содрогающейся лавине цвета. Еще мгновение — и он исчезает, унося с собой адских гончих и не оставляя никаких следов того, что он вообще здесь был. Только потрескавшийся асфальт, грязь и желтеющая трава.

Люк тяжело дышит, и каждое движение его груди заставляет меня двигаться вместе с ним. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, приоткрыв губы от шока.

— Привет, — пищу я, не в силах игнорировать наше положение. Я сижу верхом на нем, наши тела прижаты друг к другу вплотную, а ноги переплелись. Его сердце колотится под моей ладонью — так успокаивающе, что мне стоит невероятных усилий не прижаться ухом к его груди, чтобы сосчитать удары.

— Ты меня пугаешь, — признается он. От этих слов по моей покрытой потом спине пробегает дрожь.

— Разве попытка пробить головой монстра не входила в сегодняшние планы?

Его смешок застревает в горле.

— Однозначно нет.

Он не сгоняет меня с себя, да я и сама бы слезла, правда слезла бы, но я почему-то забыла, как именно двигать конечностями. К тому же его рука лежит у меня на спине — теплая и странно утешающая, удерживающая на месте.

— Держу пари, теперь ты жалеешь, что взял меня с собой, да? — слабо шучу я.

На его лбу залегает складка от хмурого взгляда.

— Пока нет.

— Вопрос открытый.

Мои слова звучат легко, но при нашей близости и висящем в воздухе напряжении все это кажется невероятно серьезным. Особенно когда я робко спрашиваю:

— И всё-таки, почему ты позволил мне пойти?

— Думаю, что-то не так с завесой, разделяющей миры, — именно так Белиар вообще попал в верхний мир. Если это правда, то он, скорее всего, сможет вернуться обратно. И если я здесь, а ты там, то…

Он обрывает фразу, уставившись взглядом на мои губы.

— То что? — подгоняю я.

— То я не смогу защитить тебя, если мы будем по разные стороны миров.

Мой судорожный вздох тонет в его смешке, и от этого движения содрогается все его тело. Его большой палец легко проводит по тому месту на моем лбу, где, судя по всему, остался отпечаток носа Бадульфа. Отличный сувенир, который к тому же адски болит.

— Хотя в моей защите ты, очевидно, не нуждаешься.

Его слова застревают у меня на языке бесформенной каши. К моему огорчению, его руки бережно сдвигают меня с него на землю. Он подбирает мой брошенный дорожный баул. Порывшись в нем, он добавляет:

— Я еще разрешил тебе пойти потому, что подумал: Кристал может понадобиться подруга. Я не знаю, в каких условиях держит ее Белиар, но могу догадаться — ничего хорошего. Ты будешь ей нужна.

Ты будешь ей нужна.Меня уже давно никто не нуждался.

Пытаясь проглотить подступивший к горлу ком, я спрашиваю:

— Что ты ищешь?

— Воду.

— Не отказалась бы от воды, — соглашаюсь я, когда он

Люк без лишних слов выливает остатки воды мне прямо на лицо, и я мгновенно становлюсь мокрая насквозь.

— Эй, полегче?

— Нам нужно смыть кровь гончей, пока она не разъела кожу. Это ихор. Демоническая кровь.

Он вытирает мне лицо краем своей рубашки, что теоретически выглядит пикантно, учитывая, что я нахожусь примерно на уровне его пояса. Приподняв мой подбородок за лицо, он большим пальцем стирает остатки ихора с такой заботой, что заслуживает высшую оценку за манеру обращаться с пострадавшими.

— Разве тебе от этого не больно? — спрашиваю я.

— Я привык, — отвечает он, хмуря брови от сосредоточения. — И прости, что без предупреждения. Не хотел, чтобы эта дрянь въелась в кожу и оставила шрамы.

Я касаюсь своего лица, ощущая, насколько чувствительной стала кожа на месте ихора.

— Спасибо, — говорю я, хотя голос звучит пусто, пока я смотрю на него снизу вверх, а он смотрит на меня сверху вниз. Его взгляд горит с такой интенсивностью, что я прокашливаюсь и отвожу глаза в сторону земли. Что-то блестит прямо у ног. — О, эй. Твой кинжал.

Подняв его, я встаю и протягиваю ему.

— Меняемся?

Он вытаскивает мой из-за пояса, возвращает мне и забирает свой. Они абсолютно одинаковые, так что это глупый обмен, но почему-то он кажется необходимым.

— Кажется, ты сломала Бадульфу нос, — с гордой ухмылкой хвалит меня Люк. Дышать внезапно становится труднее, чем минуту назад. Он подхватывает рюкзак и мой баул. Я даже не пытаюсь спорить насчет ноши, потому что сейчас я слишком до чертиков устала, чтобы изображать из себя феминистку.

— Может, это придаст ему привлекательности. — Я подстраиваюсь под его шаг. — Ну знаешь, создаст образ этакого «плохого парня со шрамом».

Люк смеется, и этот звук звучит чисто, как утреннее небо.

— Будто в нем мало злодейства.

Мой тихий смешок сливается с его, но тут же обрывается, когда до меня догоняет осознание того торнадо, через которое мы только что прорвались.

— А что это было за безумие с ветром? — спрашиваю я его.

— Это называется Расплата: все уничтоженные монстры и демоны, отправленные в бездну обсидианом и изгнаниями, возвращаются. Обычно с огромной тягой к мести.

— Эту часть я уяснила, — парирую я. Меня осеняет мрачная догадка. — Значит ли это, что Белиар вернулся? Раз ты пырнул его кинжалом, он должен был оказаться в…

— Бездне.

— Точно. Которая, судя по всему, представляет собой просто облака. Но теперь его там нет?

Губы Люка сжимаются в тонкую линию.

— К сожалению. Будем надеяться, что он вернулся лишь в подземный мир, а не в верхний.

«Будем надеяться» звучит не слишком утешительно.

— Один из торговцев на рынке говорил, что Расплаты стали происходить чаще. Плохи дела, я полагаю?

— Очень. Раньше они случались только во время лунных затмений примерно раз в десять лет. Последнее лунное затмение было почти год с небольшим назад, и судя по всему, с тех пор произошло уже несколько Расплат.

— Еще одно лунное затмение будет в воскресенье, — сообщаю я, вспоминая слова торговца маринованными копытцами. — Говорят, какое-то грандиозное, в результате которого появится суперлуна цвета крови.

Люк бросает на меня забавный взгляд.

— Суперлуна цвета крови?

К щекам приливает жар.

— Я вообще-то в медицинском училась, а не на астрофизика.

— Белиар собирается принести свои жертвы тогда, чтобы…

— Ослабить и без того шатающуюся завесу? — заканчиваю я за Люка. — Маринованные Копытца тоже так считает.

Люк в недоумении морщит нос. Точно так же, как в закусочной — это выглядит чертовски мило, и от этой мысли меня аж воротит. В нем не должно быть ничего милого.

— Я вообще хочу знать, кто такие Маринованные Копытца и откуда ты с ним знакома?

Я отмахиваюсь.

— У тебя были свои завороты на Ночном рынке, а у меня — свои. Важен только график. Мы сможем доехать на мотоцикле до Долины Смерти к субботе?

— Не придется. — Люк достает из кармана связку ключей и нажимает кнопку разблокировки. Он разворачивает меня лицом к полю справа от нас. В высокой траве стоит одинокий ржавый минивэн. Невозможно даже определить, какого цвета он был изначально и какой это вообще бренд. Лобовое стекло треснуто, и моргает лишь одна фара.

Словно предвидя мое недовольство, Люк с готовностью подсказывает:

— Ты же сама говорила, что тебе не нравится мотоцикл.

— Ты что, не мог найти ничего лучше этого куска дерьма?

— Это кусок дерьма, который заводится, в нем есть сиденья, и, может быть, даже работает прерывистый кондиционер, если ласково с ним поговорить, а не оскорблять. — Люк распахивает заднюю дверь, которая противно скрипит при этом движении. Он забрасывает мою сумку внутрь, а свою укладывает аккуратнее, поскольку она набита банками с душами. Мы ближе всего к моей двери, и он открывает ее для меня, приподняв бровь. — А теперь скажи «спасибо» и садись.

— Спасибо, — произношу я, утрированно выделяя каждое слово. Это всяко лучше мотоцикла и, скорее всего, безопаснее, хотя и ненамного. Пожалуй, я бы предпочла умереть, будучи раздавленной в этой смертельной ловушке для мамашек-футбольных фанаток, чем лететь юлой по шоссе.

Люк усаживается за руль, регулируя сиденье и единственное боковое зеркало, так как правое на моей стороне отсутствует напрочь. Вставив ключ в замок зажигания, фургон с кряхтением оживает, переходя на глухое рокотание, от которого у меня возникает твердая уверенность, что в нем отсутствует катализатор. Полагаю, в аду не слишком заботятся об экологии и озоновом слое.

— Держи. — Люк вытаскивает из заднего кармана карту и протягивает ее мне, выруливая с поля. — Вряд ли нам понадобятся указания, но следи за ней на всякий случай.

— Мы едем прямиком в Долину Смерти?

Люк кивает.

— Не больше суток займет дорога, как только мы выедем на Шоссе 666 в том месте, что мы знаем как Чикаго.

— Скажи, что ты шутишь.

Он бросает на меня косой взгляд.

— С чего бы мне шутить?

— Шоссе 666? Серьезно? Вообще-то оно называется Шоссе 66, и ты прекрасно это знаешь.

Его губы трогает легкая ухмылка.

— Надо же держать тебя в тонусе.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку.

— Сколько нам ехать до Чикаго?

— Пару часов. Остановимся на обед, закупим еды, воды и топлива — и поедем дальше.

Я киваю, вполне довольная таким планом действий. Откинувшись на спинку удивительно мягкого сиденья, я тут же ощущаю всю накопившуюся боль. Помимо пульсирующего колена, внутренние стороны бедер горят огнем — свободные джинсы спасают от сильного раздражения, но не до конца. Мелкие

Словно глубоких, как каньоны, синяков под глазами было мало, мои щеки украшают красные пятна в тех местах, где брызнула кровь Бадульфа. Хотя вода помогла, кожа всё еще саднит, стоит мне надавить на нее подушечкой указательного пальца. Расположение пятен таково, что кажется, будто мои слезы оставили шрамы.

— Это пройдет, — успокаивает Люк. — Если все еще болит, в переднем кармане моего рюкзака лежит аптечка, там есть мазь — она должна помочь.

— Всё в порядке. — Я закрываю зеркало, прежде чем успеваю разглядеть настоящее воронье гнездо на своей голове.

— Как прошло с Хазааром? Удалось уговорить его на двести банок?

— Вообще-то, я выбила четыреста.

Его брови взлетают вверх.

— Серьезно? Как тебе это удалось?

Опять этот голос. Этот его восхищенный тон, от которого мне положено фыркать, но вместо этого по телу разливается тепло.

— Я умею жестко торговаться.

— Еще как умеешь, — тихо произносит он, словно сам себе.

Нас окутывает тишина, и усталость наваливается тяжелым ударом. Я пускаю в ход все мыслимые трюки, чтобы не уснуть: грызу грязные ногти и отпиваю воду из бутылки Люка, раз уж моя опустела. Несмотря на это, веки слипаются. Стоит мне провалиться в сон, кошмары наверняка настигнут меня на перекрестке сновидений, но у меня больше не осталось сил бороться.

— Я должен перед тобой извиниться.

Голос Люка нарушает тишину. Я моргаю, чувствуя, как линзы сместились от клонящегося ко сну взгляда.

— За что?

— За то, что я сказал на свалке. — Люк бросает на меня взгляд, и сон как рукой снимает. — Я был зол, что мы не можем найти нормальную машину, но ты этого не заслужила.

Я не привыкла к тому, чтобы мужчины передо мной извинялись — мой бывший никогда не делал этого искренне. Я прикусываю язык, сдерживая первый порыв выдать обычную чушь вроде: «Да ладно, всё в порядке!», хотя на самом деле меня это задело. Вместо этого я позволяю его словам повиснуть между нами, словно тянущаяся карамель.

— Я ценю это, — говорю я. — Хотя могла бы выбрать и более подходящий момент для допроса.

— Например, сейчас? — На его лице читается вызов, словно он только и ждет, чтобы я продолжила.

— Смотря как посмотреть. — Я пожимаю плечами. Теперь моя очередь уходить от ответа. — Ты снова начнешь огрызаться?

— Зависит от того, что ты хочешь узнать.

Я прикидываю, что именно стоит расспросить.

— Хазаар говорил, что знает тебя. Адские гончие, похоже, тоже. Как так? Не могу представить, чтобы даже в свои лучшие годы охотника на монстров ты разгуливал по аду, разбираясь, кто друг, а кто враг.

— Ты права. Я ориентируюсь здесь вовсе не благодаря карьере охотника на монстров, — просто отвечает Люк. — Я знаю это место потому, что здесь вырос.

Семнадцать

— Как? — с ужасом спрашиваю я.

Здесь и во взрослом возрасте находиться паршиво. Даже представить страшно, каково тут ребенку.

— Не выгляди так потрясенно. Для меня это было привычным делом почти всю жизнь, — говорит Люк. — И то, как я здесь рос — не главный вопрос. Тебе следовало бы спроситьпочему.

— Ладно, тогда почему?

Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Тебе лучше пристегнуться. Буквально.

Я только сейчас соображаю, что не пристегнута. Я щелкаю застежкой ремня безопасности, но это простое действие тут же возвращает мои мысли в ту ночь. У меня вертелось на языке призыв пристегнуться к маме, но мы уже почти подъезжали к дому. Это казалось такой глупостью.

— Я никогда не видел своего отца, — начинает Люк, уводя меня от края пропасти знакомого воспоминания. — Сразу скажу: я никогда этого и не хотел. Он переспал с моей мамой, а затем бросил ее на произвол судьбы, оставив ее с двойней. На втором триместре она тяжело заболела. Врачи сказали, что выбор стоит жесткий: либо она, либо дети. Рыдая на скамейке возле больницы, она заметила подошедшего мужчину. Она понятия не имела, что сидит на перекрестке. Не знала, что он демон.

— Не знала, что ты из двойняшек, — замечаю я.

— Я и не говорил, что был одним из малышей.

— О, так ты не…

— Нет, я как раз один из них. Тебе просто не стоит делать поспешные выводы. — Уголок его губ дергается в ухмылке. Я шлепаю его по плечу, и он продолжает, не сводя глаз с бесконечной дороги и сиреневого неба. — Мужчина предложил моей матери сделку. Ей хотелось здоровых детей, чтобы не умирать без них, а им — остаться с ней. Он пообещал исполнить это. За определенную цену.

— С чего бы ей соглашаться?

— Ты когда-нибудь заказывала что-то в интернете, а когда посылка приходила, она оказывалась совсем не такой, как на картинке? Вот и с демоническими сделками так же. Тебе кажется, что это ты всех обдурила. Что идиоты тут они. Но это так не работает. Он пообещал ей шанс вырастить здоровых детей, чтобы они могли быть вместе. Отчаявшаяся и одинокая, она приняла сделку. Но когда ночью она уснула, он пришел за ней. Она очнулась уже в поезде, идущем в ад.

— А дети?

— Родились в аду. Выросли в аду. Были уверены, что и умрут здесь, пока… ладно, планы изменились. Конец.

Я во все глаза смотрю на него.

— Нельзя так просто закончить. В смысле — пока что? Как вы попали в Таррентаун? И неужели всё, что ты наговорил мне в поезде — ложь? Ты что, не из рода потомственных охотников на монстров?

— Не совсем ложь, — отзывается Люк, хотя в его голосе слышится нотка извинения. — Ты сама сделала такой вывод. Так было проще, чем говорить правду — что это монстры охотились на нас. Всё мое детство прошло в бегах. Книжки, что ты видела у меня дома, я насобирал уже в верхнем мире, но были и другие, доставшиеся от мамы. Как только до нее дошло, что мы здесь застряли надолго, она пустила в ход все средства, чтобы нас защитить. Изучала каждый трактат, заучивала с нами всех демонов и чудищ, без конца перевозила с места на место, чтобы мы нигде не засиживались, и учила нас драться. Ты же видела, каково на поезде. Людям здесь не выжить. Шансы изначально были не на нашей стороне.

Мне положена медаль за то, что я прикусила язык и не выдала шутку про «Голодные игры».

— Ты говорил, что чем дольше мы здесь находимся, тем сильнее

Я осекаюсь. Наверное, бестактно спрашивать в лоб, человек ли он вообще.

Он улавливает ход моих мыслей.

— К детям эти правила не применяются. У них есть врожденная невинность, которая защищает их души, пока они не подрастут и не потеряют ее. Для остальных это скользкая дорожка. Кто-то утрачивает человечность полностью, но многие цепляются за любые крохи, даже превращаясь снаружи в чудовищ. Мама всегда твердила, что ее любовь к нам сохранила в ней человека. Наверное, то же самое можно сказать и про меня. У большинства здешних обитателей нечего терять, но я жил в страхе, что ее и моего брата убьют. Страх помогает оставаться человеком.

— Должно быть, у тебя было жуткое детство. Мне жаль.

Он пожимает плечами.

— Другой жизни я не знал. И здесь далеко не все ужасные. Некоторые, вроде Хазаара, временами помогали нам. Другие — нет.

Мой взгляд цепляется за бледный шрам, пересекающий его горло, и я гадаю, откуда он и есть ли у него другие — там, где одежда скрывает тело.

Прежде чем я успеваю слишком глубоко задуматься о том, что скрывается под его одеждой, я спрашиваю:

— Когда ты перешел от роли дичи к роли охотника?

Он молчит долгие несколько секунд, словно пытаясь вычленить тот самый момент.

— У большинства демонических сделок есть какая-нибудь лазейка, если сумеешь ее отыскать. Сделка была заключена с мамой, а это значит, что хотя она осталась заперта в аду на вечные времена, со мной такого не предполагалось. Меня предали, и я отчаянно хотел выбраться, поэтому отправился к тому единственному, кто может даровать помилование по ту сторону завесы. К дьяволу. Я побился об заклад: если он отпустит меня в верхний мир, я буду колесить по земному шару и выслеживать любых монстров, сеющих там хаос. Он согласился на мои условия и выпустил меня.

Я пытаюсь представить, как Люк противостоит дьяволу — какому-нибудь щеголеватому типу в возрасте, взирающему на него с трона из костей, серы или человеческих зубов. Может, из всего вместе взятого.

— Разве дьяволу не хотелось бы закрепиться в верхнем мире? Ну, чтобы попытаться… — я неопределенно машу рукой, подбирая слова. — Захватить власть?

— Это принесло бы больше хлопот, чем пользы, — отвечает Люк. — К тому же дьявол отвечает за то, чтобы держать исчадий ада в узде, а делать это можно только на их поле. Всем выгоднее оставаться в своих собственных мирах.

— То есть ты сбежал из ада только для того, чтобы в итоге снова в него вернуться. Отстой. — Да уж, полнейший.

Люк со вздохом выпускает воздух.

— Держу пари, верхний мир стал для тебя культурным шоком, — подмечаю я.

— Привыкать пришлось долго. Я сильно романтизировал его, так что столкнуться с суровой реальностью оказалось тяжело.

— Например, с тем, что картошка фри в Макдоналдсе на самом деле не такая уж вкусная?

Его смешок застает нас обоих врасплох.

— Просто кошмарная, — соглашается он. — Раскисшая, пересоленная и при этом пресная.

— В Бургер Кинге лучше.

— Намного.

Я обдумываю всё, что он сказал, не в силах выкинуть из головы образ двух мальчишек, играющих в прятки посреди хаоса Ночного рынка. Или его маму — и то, как она выглядела. Или того, кто его предал — эта боль была настолько глубокой, что заставила его сдвинуть с места миры.

Я уже собираюсь задать вопрос, как его голос прерывает тишину.

— Ты отлично справляешься, Бри, — тихо произносит Люк. Всего три слова и мое имя, но от них глаза внезапно, по-идиотски защипало от подступивших слез. Прошло уже много месяцев с тех пор, как кто-то говорил мне это искренне. — Ты справляешься. И я говорю не только о сделке с Хазааром. Я прекрасно понимаю, насколько ужасен ад для тех, кто никогда здесь не бывал. Ты храбрая, и я бы ни за что не упрекнул тебя, если бы это было не так, но ты переносишь всё это гораздо лучше, чем я ожидал.

— А чего ты ожидал?

— Гораздо больше дрожи. Может быть, немного рвоты. И целое море слез. — Он бросает на меня теплый взгляд. — По крайней мере, нескольких моментов, когда ты будешь умолять меня вернуть тебя в верхний мир.

— Готов поспорить, ты с нетерпением этого ждал. Как я валяюсь в ногах и молю о пощаде.

Слова зависают в воздухе. Я совсем не собиралась придавать им такой двусмысленный оттенок, но атмосфера между нами меняется мгновенно. Он судорожно втягивает воздух, сильнее сжимая руль. Его глаза встречаются с моими и задерживаются так долго, что я даже рада, будто мы одни на дороге. Интересно, всплывает ли в его памяти та же дикая картинка, что и у меня — я в том самом положении после побега из Ночного рынка, на коленях, но вглядывающаяся в него совсем иначе?

Отчаянно пытаясь разрядить обстановку, я хватаюсь за ближайшую правду.

— Если ты удивлен, что я не так шокирована, как ты ожидал, то, наверное, всё потому, что самое худшее, что могло со мной случиться, уже произошло. После той автокатастрофы, в которой погибли мои родители, любые объективно ужасные вещи просто меркнут на этом фоне.

Что ж, отличный способ убить романтический настрой. Но на случай, если этого недостаточно, я добавляю:

— К тому же я сижу на мощных антидепрессантах.

Не то чтобы я исправно их принимала, но ему необязательно об этом знать.

Меня разбирает зевка, и Люк тут же цепляется за смену темы.

— Тебе нужно отдохнуть. Можешь лечь сзади, там поудобнее.

— Значит, теперь ты заботишься о моем комфорте? — поддразниваю я, пытаясь сделать вид, что только что промелькнувшая между нами искра не оставила меня без дыхания. — Где была эта забота, когда я просила новое кресло с поддержкой поясницы?

— Бюджетные сокращения никого не щадят.

— А как насчет тебя? Ты же не спал в поезде, верно? Ты на ногах уже несколько дней.

— Я в порядке. — Но мне не кажется? Или в его голосе и правда слышится легкая одышка? — Я предпочитаю довезти нас до Чикаго.

Я перебираюсь назад и устраиваю подушку из своего баула. От одного только движения в горизонтальном положении сознание начинает затуманиваться. Прежде чем сон успевает сморить меня, с моих губ срывается вопрос.

— Твой близнец — однояйцевый?

— Разнояйцевый. — Люк бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида. — И прежде чем ты спросишь: да, я красивее.

• • •

Люк будит меня посреди кошмара, его выражение лица нечитаемо.

— Прости, — извиняюсь я. Сообразив, что мои стоны и бормотание

Он хмурится. — Мы в Чикаго. Я сомневался, стоит ли тебе давать выспаться, но, пожалуй, рад, что разбудил.

— Я тоже. Ненавижу его, но отделаться не могу.

Кивнув в знак понимания, он говорит:

— Раньше мне часто снились кошмары. Теперь мне вообще ничего не снится.

— Завидую.

Мы останавливаемся у заправки и минимаркета, чтобы запастись едой и водой. Я отпрашиваюсь в туалет, чтобы привести себя в порядок и сменить порванные джинсы на мягкие леггинсы. Мои волосы — сплошное недоразумение, а поскольку они кудрявые, расчесать их невозможно без воды и порции бальзама. Я кое-как прочесываю пальцами самые страшные колтуны и собираю волосы в хвост. То ли короткий сон, то ли долгожданная пауза на туалет, то ли смена одежды — но выхожу я оттуда с ощущением себя совершенно новой женщиной.

— Прямо как в Seven-Eleven, — говорю я Люку, встречая его у входа в магазин.

— Где твой кинжал? — спрашивает Люк. Я поворачиваюсь, показывая, как он пристегнут к бедру и почти не выделяется на фоне леггинсов. — Я хочу максимально отдалить нас от Ночного рынка, чтобы у гончих не было шансов догнать нас, когда он снова материализуется и выпустит их на свободу.

— Справедливо. Мы возвращаемся к машине с сумками, набитыми всякими случайными снеками. Люк выбирал их сам, потому что я чуть не схватила упаковку сушеных глаз, приняв их за конфеты. Он расплатился горстью банок с душами. Сидевший за кассой сотрудник выглядел таким же уставшим и изнуренным, как любой работник круглосуточного магазина в моем мире, если не считать его цвета кожи — синюшного.

— Странно, — замечаю я по дороге. — В аду есть круглосуточные магазины и закусочные, но я до сих пор не видела ни одного парка. Чипсы и крендельки на месте. Машины есть, но выглядят древними. Почему так?

— Исчадия ада ненавидят в этом признаваться, но подземный мир во многом списан с верхнего. До недавнего времени возможности попасть туда почти не было, пока с завесой не началась вся эта хрень, так что всё здешнее копирование строится на догадках и воспоминаниях. Большинство похожих вещей здесь появились благодаря людям, которые обосновались в аду после заключения неудачных сделок с демонами, заперших их здесь.

— И «Боба» тут нет, — говорю я, проходя мимо того места, где по идее должен был быть парк Миллениум, но возвышается лишь очередной небоскреб.

— Художественных излишеств тут не сыщешь, — бросает Люк, подходя к минивэну. — Особенно учитывая, что Иллинойс — родина Департамента инженерных наук.

— Естественно, — бормочу я, залезая на пассажирское сиденье и закидывая дорожный баул назад.

— С чего начнем?

Он распахивает один из пакетов, демонстрируя ассортимент закусок. Меня вдруг осеняет: я не хочу ничего из этого. Более того, мне вообще не хочется есть.

— В чем дело? — спрашивает он, замечая, как я хмурюсь.

— Я не голодна. Хотя… Мы не ели уже больше суток. По идее, я должна умирать от голода. Я вечно голодная. — Нервный смешок срывается с губ, когда я встречаюсь взглядом с Люком, сглатывая подступающую панику. — Почему мне не хочется есть?

В его глазах проскальзывает тень беспокойства.

— Физический голод — это сугубо земное чувство. Голод здесь устроен иначе. Исчадия ада могут неделями обходиться без еды — по крайней мере, без той, что едят они.

— Это что, со мной происходит? — я судорожно втягиваем воздух. — Мы здесь всего два дня. неужели я уже превращаюсь в исчадие ада?

— Нет. — Слово звучит категорично и убедительно. — Это твой организм пытается адаптироваться. Тебе нужно поесть. Заставь себя. Это еще одно условие для поддержания человечности. Нужно делать всё ровно так же, как ты делала бы это в верхнем мире.

Он заводит мотор, а я начинаю есть. Я запихиваю в рот чипсы и крекеры, вливаю в себя целую бутылку воды, а напоследок полирую всё это пачкой раздавленного печенья «Орео», найденной в кармане баула. К тому моменту, когда мы выезжаем на Шоссе 66, пол под моими ногами усыпан пустыми пачками и салфетками. Кажется, я наелась. Ну, по крайней мере, должна была бы.

Но каждый следующий кусочек казался менее аппетитным, чем предыдущий.

Восемнадцать

— Почему мы останавливаемся? — спрашиваю я часы спустя, выныривая из очередного забытья. Вывеска у дороги гласит: «Добро пожаловать в отдел обслуживания клиентов». Вдали силуэты зданий светятся так, будто это обычные офисники. Я бросаю взгляд на карту, быстро прикидывая в уме: судя по всему, мы где-то возле Талсы, штат Оклахома. Еще и половины пути до Долины Смерти не проехали.

Люк устало рычит.

— Потому что я засыпаю за рулем.

Еще бы.

— Ты уже на ногах… сколько? Часов шестьдесят? Как минимум? Ты сам говорил: чтобы оставаться человеком, нужно делать человеческие дела.

Его рот искривляется в раздражении от того, что я швыряю его же собственные слова ему в лицо, но крайняя усталость написана прямо на его лице. Белки глаз налились кровью, а под ними залегли такие мешки, которые легко могут посоперничать с моими собственными. Даже осанка стала сутулой.

— Я ненадолго, — обещает он. — Мы можем снять здесь комнату, поужинать и отдохнуть пару часов. Я наверстаю упущенное на дороге, и мы доберем до Белиара к закату завтрашнего дня.

Я иду за ним из машины, глядя на мигающую неоновую вывеску мотеля и таверны. Есть мне хочется еще меньше, чем раньше, но с момента отъезда из Чикаго и моих попыток перекусить прошло уже часов восемь. И все же остановка кажется мне пустой тратой драгоценного времени.

— Я могу сесть за руль, — предлагаю я. Не дожидаясь его возражений, я перебираюсь на водительское сиденье. Кондиционер вырубился еще посреди дороги, поэтому я высовываюсь из его открытого окна. — Садись.

Он не сдвигается с места.

— Уже темно.

— Я заметила, — отвечаю я, хотя зрение меня уже порядком подводит. Я никогда толком не снимала линзы на ночь, и хотя меня предупреждали, что от этого можно ослепнуть, три дня подряд — это перебор даже для меня. Они словно приросли к глазным яблокам, и ощущения так себе.

— Ты не любишь водить в темноте.

«Не люблю» — это мягко сказано, масштабы тут эпические. Но перспектива сидеть над едой, которую раньше я умяла бы за милую душу, а теперь едва могу переварить, заставляет меня передумать и попытаться побороть страх.

— Мы почти никого не встретили на дороге, — говорю я. — Думаю, я справлюсь на

Люк сдается быстрее, чем я ожидала, и забирается на пассажирское сиденье — верный знак его запредельной усталости. Я завожу фургон, поправляю зеркала и переключаю передачу, пока не успела передумать. Медленно выезжаю с гравийной парковки на темную дорогу.

Никаких фонарей. Трещины в разбитом асфальте. Нависающие с обеих сторон деревья. Всё до жути знакомо. Словно сам ад издевается надо мной.

— Ты пристегнулся? — спрашиваю я Люка, но голос звучит сдавленно и прерывисто. В панике. На грудь словно давит тяжелый кирпич — нет, целая стопка. И без того темная дорога перед глазами начинает расплываться. Огни близлежащих зданий кажутся отсюда удаленными на тысячи миль.

— Да. — Голос Люка ровный и размеренный. — Ты можешь притормозить.

— Я в порядке. — Ни черта я не в порядке. Это выдает и дрожь в голосе, и пот, заливающий ладони. Воздуха катастрофически не хватает.

— Всё хорошо, Бри. Просто останови фургон.

Я делаю ровно противоположное. Резко выкручиваю руль, шины визжат на развороте, и мы срываемся обратно на парковку только что покинутого мотеля. Я проехала едва ли десятую долю мили. Переведя рычаг в парковочный режим, я утыкаюсь лицом в согнутые на руле руки. Сигнал машины издает жалобный гудок — так сказать, вишенка на торте.

Салон наполняют звуки моих судорожных вздохов, несмотря на то, как сильно я впиваюсь зубами в кожу собственного предплечья, пытаясь их заглушить.

— Прости, — выдавливаю я, но это звучит слишком похоже на рыдание. Мне, черт возьми, двадцать семь лет, а у меня паническая атака. Ненавижу это. Ненавижу, что спустя столько месяцев после аварии я до сих пор не могу водить после наступления темноты. — Мне так жаль.

Прошел почти год. Я уже должна была справиться. Должна…

Теплая ладонь Люка на моей коже останавливает вихрь мыслей. Он мягко гладит круговыми движениями мою обнаженную поясницу — футболка задралась снизу.

— Тебе не за что извиняться, — говорит он низким, успокаивающим голосом. — Позволь себе бояться. Страх помогает оставаться человеком, помнишь? Это хорошая вещь.

Я киваю, утыкаясь лицом в сгиб локтей, и заставляю бешено колотящееся сердце замедлить ход. Я сосредотачиваюсь на круговых движениях его пальцев, на шероховатости его кожи, на ровном ритме его собственного дыхания. Кажется, он даже намеренно чуть утрирует его, чтобы помочь мне подстроиться под этот темп.

Это срабатывает. Наконец-то мне удается взять дыхание под контроль и поднять голову. Его рука скользит с моей спины, и опустевшее место тут же заполняет нежелательный холодок.

Мы смотрим друг на друга поверх консоли. В темноте его глаза ярко блестят, но во взгляде нет ни капли осуждения.

— Прости, — повторяю я хриплым голосом.

— Перестань. — Он убирает прядь волос с моего лица и заправляет ее за ухо, не оставляя ни шанса усомниться в искренности его взгляда. Его пальцы легко касаются моей щеки. Вопреки собственной воле я подаюсь навстречу этому теплу. Но мгновение спустя оно исчезает, словно его и не было. Он выходит из машины и открывает мою дверь — безмолвное приглашение. — Пойдем поедим.

• • •

Тусклое освещение внутри таверны до боли напоминает любое другое подобное заведение, где мне доводилось бывать, и это на удивление успокаивает. За потертой деревянной барной стойкой несколько посетителей потягивают высокие стаканы с темной жидкостью — типичные завсегдатаи любого бара. Даже меню не сказать чтобы слишком странное, если не считать того, что оно рассчитано в основном на мясоедов и пестрит мясными блюдами. Рай для веганов это заведение точно не назовешь.

— Один рибай, с кровью, и один бургер, средняя прожарка, — официантка ставит передо мной тарелку. Ее каштановые волосы собраны в небрежный пучок на макушке, а несколько прядей обрамляют лицо. Темно-красная помада ярко выделяется на бледной коже, а янтарные глаза подведены размазанным черным лайнером. — Ты уверена, что хочешь среднюю прожарку, милая? Повар говорит, там едва теплится кровь.

— Выглядит отлично, — отвечаю я.

Она пожимает плечами, мол, на вкус и цвет товарищей нет, и ленивой походкой удаляется.

Я откусываю кусочек бургера и издаю чуть ли не стон от того, как это вкусно, запихивая вслед пригоршню картошки фри. Забавный взгляд Люка приковывается ко мне, пока он режет свой стейк.

— Это правда безумно вкусно, — говорю я с набитым ртом. — И… погоди-ка. Это вкусно. Я снова голодна!

Я смотрю на тарелку — половины картошки уже как не бывало.

— Ты испытала страх из-за ночной езды, и это вернуло тебя к твоей человечности, — объясняет Люк. — Страх — сам по себе очень «голодное» чувство, питающееся тобой. Как ты думаешь, почему столько исчадий ада здесь питаются именно им? Это очень насыщает.

— То есть, испытывая страх, я остаюсь голодной? — я откусываю еще кусок.

— Настоящий страх. Глубокий. Не просто сиюминутная паника, как при побеге с Ночного рынка. Лучше всего действует страх, который пускает корни.

— А твой страх пустил корни? Какой он?

Вопрос вылетает изо рта сам собой. Словно в него действительно попала пуля, Люк вздрагивает. Когда его глаза наконец снова встречаются с моими, я поражаюсь проступившей в них усталости. Мы с Кристал никогда не могли угадать его возраст, потому что он казался старше своего тела. Теперь, зная, как он рос и где провел детство, всё встает на свои места. Но в его взгляде читается что-то еще, чего я раньше никогда не замечала. Водоворот эмоций, который он тщательно охраняет, но который кажется настолько близким, что стоит лишь протянуть руку — и можно вытаскивать их одну за другой.

Дверь таверны распахивается настежь, с грохотом ударяясь о стену. Бармен — мужчина с длинными дредами, собранными в мальвинку, — отчитывает вошедшего за неосторожность. По заму проносится холодок, температура резко падает, пока новичок уверенно шагает внутрь. Люк мгновенно напрягается, наша мимолетная связь рушится.

— Черт, извини, босс, — извиняется бармен. Его руки уже ловко смешивают какой-то напиток, хотя глаза ни на секунду не отрываются от лица приближающегося незнакомца. — Как обычно?

— Пожалуйста.

Голос женский, с хрипловатым, соблазнительным оттенком. Ее фигура целиком скрыта под огромной черной шубой из меха, а лицо надежно спрятано за низко надвинутой ковбойской шляпой. С наступлением ночи температура упала настолько, что перед входом я даже накинула свою джинсовку, но шуба всё равно выглядит явным перебором.

— Счет, пожалуйста, — бросает Люк нашей официантке. Она швыряет чек, и, прежде чем Люк успевает даже взглянуть на сумму, он высыпает поверх горсть банок с душами. Глядя на меня, он производит: — Давай проверим, готова ли комната.

В моей руке все еще зажата горстка картошки, но он уже выскочил из кабинки. Поскольку манерами леди

Мы почти у самой двери, когда голос женщины заполняет комнату, мгновенно заглушая все остальные разговоры.

— Ну же, Люк, только не говори, что ты убегаешь от меня. Не хочешь поболтать со старой знакомой?

Глаза Люка прикрываются, словно он молит землю разверзнуться и поглотить его. Земля, впрочем, не разверзается, хотя с учетом безумной репутации ада я бы этому не особо удивилась.

— Возьми ключ от комнаты, — говорит он мне, передавая сумки. — Я скоро подойду.

Я бросаю взгляд через его плечо на женщину, прислонившуюся к барной стойке — шляпа теперь лежит на дереве. Она потрясающе красива: ниспадающие черные волны волос, высокие скулы и светло-коричневая кожа. Ее губы кривятся в ухмылке, перехватывая мой взгляд. Она лениво машет длинными пальцами, усыпанными перстнями.

— Похоже, она способна тебя убить, — честно говорю я, оценивая ее обтягивающие кожаные штаны, сапоги на шпильках и ярко-алые губы.

— Она уже пыталась, — бормочет он. — Пожалуйста, иди.

Именно это «пожалуйста» решает всё.

— Только пообещай, что по-настоящему не умрешь.

— Иди.

Снаружи я подхожу к окошку, у которого мы только что бронировали комнату. Внутри сидит новый администратор — парень, на вид которому едва ли исполнилось пятнадцать. Он бледный, с растрепанными темными волнами, падающими на янтарные глаза.

— Чем могу помочь? — скука сочится из каждого слова. Радует, что подростки везде одинаковы, в каком бы мире мы ни находились.

— Мы ждали, когда освободится номер. По-моему, он оформлен на имя Люк?

Он с черепашьей скоростью листает блокнот, замирая на пять секунд, чтобы зевнуть.

— Следуй за мной.

Мы поднимаемся по внешней лестнице и идем вдоль ряда дверей, останавливаясь у той, на которой красуется потертая латунная табличка с номером двадцать один. Он отпирает дверь. Прежде чем вручить мне пластиковый брелок от мотеля, он глубоко втягивает воздух, прикрыв глаза. Когда он открывает их, цвет радужки меняется на более темный, неразличимый в тусклом свете.

— Приятного отдыха.

Мои пальцы шарят по стене в поисках выключателя, потому что комната погружена в тени. Когда я щелкаю им, то издаю сдавленный писк при виде обстановки.

Одна-единственная двуспальная кровать.

— Простите, но мы просили номер с двумя отдельными…

Я оборачиваюсь к подростку — вернее, туда, где он только что стоял. Его и след простыл. Всё, что остается после него — прохладный ночной воздух, скользнувший по коже подобно предупреждению, хотя от чего именно, я пока не понимаю.

Прежде чем расслабляться, я провожу все свои стандартные проверки в духе «дом вдалеке от дома». Убеждаюсь, что под кроватью и в шкафах никто не прячется, сдвигаю занавеску в ванной до упора в сторону, прижимаю палец к зеркалам, чтобы проверить: есть ли зазор и не двустороннее ли оно. Комната проходит все тесты на ура, кроме теста на общую атмосферу. Она выглядит потрепанной, с грязновато-зеленым ковролином, по которому мне скорее захотелось бы поскрести от скуки, чем лежать на нем, а у дальней стены стоит маленький диванчик — слишком короткий для того, чтобы кто-то из нас с Люком мог вытянуться во весь рост.

Я поворачиваюсь к кровати, оценивая всё великолепие ее покрывала с узором пейсли3 и матраса средней свежести.

Смешок рвется из горла, начинаясь с тихого хмыканья и переходя в истерику. Кристал бы просто померла от смеха, узнай она, что мне предстоит делить постель с безоговорочно привлекательным — да, зрение у меня так себе, но не настолько же — парнем, над которым она вечно меня подначивала. Она бы заявила, что я вполне сошла бы за персонажа любовного романа.

И может быть, так оно и было бы. Если бы этот персонаж случайно оказался в аду.

Смех стихает, оставляя щеки мокрыми от слез. Я падаю спиной на кровать, свесив ноги с края. Как я вообще докатилась до этого? И я не только про буквальное положение — про этот сомнительный мотель в аду, но и про себя саму в двадцать семь лет: бросившую медицинский, без будущего, перспектив и семьи. И, возможно, даже без работы, ведь сейчас я банально прогуливаю благодаря полному отсутствию оплачиваемого отпуска. Хотя статус пропавшей без вести, пожалуй, может дать мне индульгенцию. Если кто-то вообще заметил мое исчезновение, в чем я сильно сомневаюсь.

В тишине до меня доносятся посторонние звуки. Бормотание голосов в соседнем номере, завывания ветра за окном, отдаленные стоны кого-то, кто решил использовать мотель как площадку для греховных утех. Хотелось бы тут телевизор, чтобы щелкать каналы и заглушить этот шум. Интересно, есть ли в аду Food Network? HGTV? Стриминговые сервисы? Надо будет спросить у Люка.

У Люка, с которым мне придется делить постель. Если он вообще вернется. С каждой прошедшей минутой я все больше в этом сомневаюсь. Между ним и той женщиной определенно что-то было. То, как он пытался скрыться до того, как она его заметила, и то, как расплылась в улыбке ее лицо при фразе «старый друг». Если бы я не знала лучше, решила бы, что она его бывшая.

Что ж, ладно. У меня тоже есть бывший, пусть и не в этом мире. Он, конечно, не играет в той же лиге, что эта женщина, но и я тоже. От этой мысли внутри всё падает, хотя разбираться в причинах мне совсем не хочется.

Раздается стук, а следом — голос Люка.

— Это я.

Я соскакиваю с кровати, чтобы впустить его. Он делает два шага внутрь, прежде чем замечает нашу проблему.

— Я просил две кровати.

— Знаю. Я пыталась сказать администратору, но он не стал задерживаться и слушать. Я уже спала в фургоне, так что кровать целиком твоя.

Он хмурится, глядя на диванчик.

— Я могу устроиться там.

— Я не хочу спать. — Внезапно во мне поднимается глупое раздражение, хотя причину назвать не могу. — Забирай эту чертову кровать. К тому же мы взрослые люди. Если мне все-таки захочется вздремнуть, просто поделим ее. Не велика проблема.

Я произношу эти слова, но судя по тому, как в комнате мгновенно становится жарко, как в сауне, сама я в этом ни капли не уверена.

— Как всё прошло с той женщиной?

Он сбрасывает куртку, перекидывая ее через спинку диванчика, хотя из-за тяжелых карманов она сползает на сиденье. Сняв с пояса кинжал, он кладет его на прикроватную тумбочку.

— Посмотри на облака.

Я все еще держу дверь открытой, поэтому высовываю голову наружу, чтобы оценить темное небо. Как и прошлой ночью, оно затянуто глубокими фиолетовыми

— Очередная Расплата?

Он кивает, усаживаясь на край кровати лицом к диванчику так, что оказывается ко мне спиной.

— Татианна говорит, что это будет уже шестая за месяц. Они происходят всё чаще.

Татианна. Красивое имя для красивой женщины. Совсем не ассоциирующееся с сыром для закусок, который лучше всего сочетается с инжирным джемом и прошутто.

— И ты доверяешь ей потому, что…?

Его смешок звучит резко.

— О, я ей не доверяю. Но у нее нет причин лгать об этом.

— Откуда вы знакомы?

Он долго молчит. Я обхожу диванчик и сажусь так, чтобы видеть его лицо, но оно наглухо закрыто манерой сдерживаться.

— В прошлой жизни мы были любовниками.

Любовники. Это слово звучит страстно — куда сильнее, чем просто «бывшая».

— Это было давно, — продолжает Люк. — Я был молодым, едва старше подростка. Мы были вместе совсем недолго. Всё развивалось быстро и бурно, как вспышка. Погасшее гораздо быстрее, чем ожидалось. У нас были слишком большие различия.

— Например, то, что она вампир?

Его лицо искажается — это все доказательства, которые мне нужны, чтобы понять: я права.

— Как ты догадалась?

Я рада, что он не пытается опровергнуть это и оскорбить мой интеллект.

— Просто гипотеза. Вся эта красная говядина в меню. Мальчик, который провожал нас в номер, кажется, учуял кровь из моей раны на ноге. Каждый напиток, который наливал бармен, был темнее и гуще обычного пива. Я и не знала, что кровь бывает на разлив.

— В последнее время они проявляют креативность, не так ли? — Он усмехается. — Да, вампиры. Татианна — глава клана Среднего Запада.

— Ты знал, что это их территория, когда мы решили здесь остановиться?

— Знал. Вампиры обычно довольно гостеприимны. Но я надеялся не столкнуться с ней.

— Ты на ее территории.

Он морщится.

— Я прекрасно это осознаю. Мы здесь надолго не задержимся.

— Если остальные вампиры узнают, что мы люди, нам крышка?

Он качает головой, откидываясь назад на локти.

— Вряд ли, если только мы не сделаем что-то по-настоящему бесячее. У них и так полно крови наготове. Для этого клана вытягивание крови прямо из источника — скорее… чувственное занятие.

Меня накрывает яркая визуализация: Люк и Татианна в разгар кровавых страстных поцелуев. Двое потрясающе красивых людей с красными отпечатками ладоней и следами от поцелуев по всему телу, в разорванной одежде…

— Бри, ты вообще слушаешь?

Я вырываюсь из навязчивых фантазий под голос Люка, полный веселья.

— А? Да. Конечно. Что ты только что сказал?

Он смотрит на меня с кривой ухмылкой.

— Я спросил, не возражаешь ли, если я пойду в душ первым.

Пятнадцать минут спустя Люк выходит из ванной в облаке пара. В отличие от киношных клише, он вовсе не прикрыт одним лишь белым полотенцем на бедрах, демонстрируя кубики пресса, в наличии которых я уверена на девяносто девять процентов. Напротив, он полностью одет, что, пожалуй, к лучшему. Если мне нельзя разгуливать в одном полотенце, то и ему не стоит.

На нем практически та же одежда, что и раньше, разве что черная футболка свежая и без единой зацепки. Проводя пальцами по волосам, он взъерошивает темные пряди, торчащие во все стороны.

— Тебя не разбудит шум, если я тоже приму душ? — спрашиваю я, поднимаясь с диванчика, где до этого перебирала вещи в дорожной сумке, и потягиваясь.

Люк качает головой и валится на кровать так, что это кажется мне умилительным, чего явно не скажешь о пружинах, которые отчаянно скрипят под его весом. Я подбираю стопку своей одежды, направляюсь в ванную и почти дохожу до двери, когда его уставший голос заставляет меня замереть.

— Не знал, что ты носишь очки.

Я бросаю на него взгляд через плечо.

— Обычно линзы, но пришлось снять. Мне не нравится, как я выгляжу в очниках.

— А мне нравится. — В мягком свете прикроватной лампы его глаза кажутся темнее обычного, а мокрые ресницы еще больше подчеркивают их. Между бровями залегла складка — словно его беспокоит тот факт, что он упустил эту крошечную деталь обо мне.

— Спасибо, — выдавливаю я. Я уже поворачиваюсь, чтобы шмыгнуть в ванную, но его сонный голос останавливает меня.

— Ты мне тоже нравишься. — Он зевает. — Мы отличная команда, правда?

Если я повернусь, он увидит дурацкий румянец, заливший мои щеки, не говоря уже о расплывшейся на губах улыбке.

— Мне тоже так кажется. — И уже перед тем, как закрыть дверь, я добавляю: — Если что, ты тоже ничего.

Девятнадцать

Я устраиваю себе тотальный спа-душ «всё включено».

Речь идет о полном удалении волос с тела по типу голого землекопа, использовании последней капли горячей воды и всей дорожной баночки кондиционера на волосах неприлично долго — словно это стейк, маринующийся перед отправкой на гриль. Роль гриля исполняют мои ноющие пальцы, которые выполняют всю грязную работу по распутыванию волос, так как про бритву я вспомнила, а про расческу — нет. Распутав всё, что только можно, я скручиваю свои кудри в две французские косы — это лучший способ уберечь их от новых колтунов.

Люк безмятежно спит на спине поверх одеяла, словно и сам может оказаться вампиром. Образ его окровавленного лица с тлеющим во взгляде огнем всплывает в памяти с новой силой, но на этот раз смотрит он не на Татианну — на меня. Я отгоняю эту картинку как можно дальше от разума.

Усталость подкрадывается незаметно теперь, когда я в тепле, чистая и избавленная от лишней растительности (исключительно из соображений гигиены, разумеется). Глаза слипаются, пока я складываю грязную одежду в дорожный баул и убираю туалетные принадлежности. Чистые леггинсы, спортивный топ и уютный свитшот, в которые я переодеваюсь, ощущаются как роскошная пижама. Я нахожу розетку и подключаю к ней севший телефон — он еще может пригодиться, когда мы вернемся в верхний мир.

Если мы вернемся.

Как и ожидалось, мои ноги свисают с края диванчика, и даже дорожная сумка под головой не помогает устроиться с комфортом. Поворочавшись и покрутившись с боку на бок в течение нескольких минут, я наконец сдаюсь перед лицом суровой правды: нужно перебороть себя и лечь к Люку.

Стараясь не разбудить его, я ложусь на свободное пространство рядом с той половинкой, которую он занял ближе к краю, поближе к двери. Кровать крошечная, и делу совершенно не помогает то, что ни один из нас не отличается миниатюрными

Но в этом есть и нечто успокаивающее, особенно когда его тело на подсознательном уровне отмечает мое присутствие и немного смещается, чтобы освободить место. Он поворачивается на правый бок, фактически принимая позу ложки. Это самый рациональный с точки зрения пространства вариант.

Всё нормально. Люди вполне могут спать в позе ложки. Его рука, лежащая на изгибе моей талии? Тоже нормально. Куда ей еще деваться-то? И вообще, я сама виновата, что моя футболка задралась, так что его ладонь прижата голой кожей к моей коже. Надо было одернуть ее перед тем, как ложиться.

А вот то, как он тычется носом мне в шею, глубоко вдыхая, а затем выдыхая прямо мне вдоль позвоночника — это уже не моя вина. По коже пробегают мурашки, несмотря на то, что мне жутко жарко. Его рука ощущается как клеймо, и я ничего не могу поделать с дурацким желанием, чтобы его пальцы поднялись чуть выше. Нащупали резинку моего спортивного топа и скользнули под нее.

Хватит. Мне не следует так к нему относиться. Между нами всё еще слишком много недомолвок, слишком много секретов. Моя главная цель — спасти Кристал. Нужно сосредоточиться на том, что действительно важно.

Но делать это становится чертовски сложно, когда он притягивает меня к себе еще ближе — так нереально близко, что я чувствую каждый изгиб его прижатого ко мне тела. И я имею в виду абсолютно каждый изгиб. Даже ощущение от…

Дыши. Ложись спать. Прикажи своему обделенному близостью мозгу заткнуться нахрен.

Вдох. Выдох. Завтра будет долгий день. Мне нужен сон. Мне нужно…

— Бри, — стонет Люк мне в шею. Его пальцы слегка сжимаются на моей талии, и он повторяет мое имя, еще тише. Словно во сне. Но он же говорил, что не видит снов. Говорил…

С его губ срывается что-то невнятное, но ощущение их прикосновения к моей коже поджигает меня изнутри. В режиме проворного угре я выкручиваюсь из его объятий и неуверенно приземляюсь на ноги рядом с кроватью. Без очков пространственная ориентация подводит меня, и я со всего маху ударяюсь мизинцем о ножку диванчика. Поток беззвучных проклятий слетает с моих губ, пока я скачу по комнате на одной ноге, придерживая ушибленную ступню и стараясь не разбудить Люка. К счастью, спит он так крепко, будто мертвец, и в мое отсутствие машинально сгребает в охапку мою подушку.

Я надеваю очки, но четко разглядеть его в тусклом свете, пробивающемся сквозь занавески, — значит лишь разжечь в себе еще более сильное желание. Мой взгляд прикован к его глупому лицу. На подбородке пробивается легкая щетина, а волосы, обычно аккуратно растрепанные, сейчас взъерошены и влажные после душа. Всё, чего мне хочется — это лечь обратно. Почувствовать, как его губы касаются моей шеи…

Святые небеса, мне нужно отсюда сваливать.

Я сую ноги в ботинки и хватаю ключ от комнаты. Выскользнув за дверь, я позволяю ей захлопнуться за спиной и направляюсь обратно в таверну.

С самой автокатастрофы я перепробовала всё, чтобы заглушить воспоминания. К счастью, я быстро сообразила, что алкоголь — в лучшем случае временное решение. В худшем — он способен вас уничтожить. Но сейчас единственное, чего мне хотелось для очищения головы, — это холодное, горькое пиво.

— Чего налить? — спрашивает тот самый бармен.

— А что у вас есть безалкогольного… тьфу, то есть не из крови?

Он смеется.

— Как насчет эля?

— Идеально.

Оказывается, у них не только кровь течет из кранов: он подставляет пинту под носик и наполняет ее янтарной жидкостью. Подмигнув мне, он возвращается к протиранию стойки.

Я как раз делаю большой глоток, всё еще пытаясь охладить свою одурманенную гормонами голову, когда на соседний стул кто-то садится.

— Знаешь, — говорю я, перекинув косу через плечо и обнажая шею перед Татианной. — Если хочешь, можешь сделать глоточек.

Она бросает на меня насмешливый взгляд янтарных глаз.

— Не льсти себе.

— Уверена, то, что у тебя на кране, лучше того, что есть у меня.

— С этим не поспоришь. — Бармен пододвигает к ней бокал, и она ловко перехватывает его. Ее заостренные черные ногти похожи на крошечные колышки и издают тихий звон, когда она постукивает ими по стеклу. — Не знаю, чего в тебе больше: храбрости или глупости.

— А почему не всё сразу?

Она делает глоток и ухмыляется мне. Ее зубы испачканы чем-то алым, а клыки заострены до смертоносности.

— Люк говорит, ты была следующей целью Белиара. Раз за тобой охотится высший демон, ты вряд ли так наивна, как кажутся эти хвостики.

Упоминание Белиара заставляет ледяной страх выплыть на поверхность, заглушая часть того жара, с которым я сбежала из номера от Люка.

— Ну, знаешь… далеко не всё выглядит так, как кажется на первый взгляд. Особенно здесь.

— Проницательное наблюдение.

Какое-то время мы молча потягиваем напитки. Холодное пиво приятно горчит и скользит по горлу, принося с собой то ли ясность, то ли еще больший туман. Я осушаю половину бокала за считанные секунды, и только это может служить оправданием для вопроса, который срывается с моих губ:

— Это ты его предала?

Татианна замирает, не донеся бокал до губ.

— Выразись конкретнее.

Она понимает, о чем я. Я вижу это по искре в ее глазах. Но я даю ей то, чего она хочет.

— Он сказал, что кто-то предал его, из-за чего ему пришлось уйти в верхний мир. Это была ты?

Ее выражение лица меняется — уголки глаз лишь слегка сужаются, но я не могу понять, с чем именно это связано.

— Как бы мне ни хотелось верить, что наша потерянная любовь подтолкнула его на нынешний путь разрушения, это было бы слишком большой поблажкой для меня самой. — Она улыбается, но веселья в глазах уже нет. — Мы с ним были любовниками задолго до того, как он покинул ад. Под конец мы не особо щадили друг друга. Но я его не предавала. Вся проблема Люка в том, что он отчаянно хочет быть героем, хотя по воле судьбы должен играть злодея. В этом и была истинная причина нашего разрыва. Я не дала

Ее слова бьют в цель. Понимает она это или нет, но удары приходятся точно в синяки.

— Не знала, что у него комплекс спасателя, — говорю я, стараясь не выглядеть столь растерянной, каковой себя чувствую.

— Не уверена, что это так называется. Скорее, у Люка всегда есть скрытый мотив. Мне просто надоело проводить столько времени в темноте.

— Возможно, тому, кто его предал, — тоже, — предполагаю я.

Татианна снова ухмыляется своими блестящими красными зубами.

— Полагаю, это был единственный раз, когда бедняжка Люки оказался в неведении.

Люки. Я бы никогда его так не назвала.

— Если не считать того, что вы бегаете от Белиара, какие у тебя с ним отношения? Не думаю, что он притащил смертную в подземный мир ради забавы. — Она фыркает в свой бокал с кровью.

— Мы коллеги, — отвечаю я, хотя это звучит уже не так правдиво, как неделю назад. Перед глазами проносятся моменты последних дней: как он перевязывал мне колено; его рука в моей, когда он тащил меня через Ночной рынок; тепло его ладони на моей спине, вытаскивающее меня из края панической атаки. Всё это совсем не похоже на поведение обычных коллег. Словно пытаясь убедить саму себя, я добавляю: — Просто коллеги.

Она кивает на рукоять кинжала, пристегнутого к моему бедру.

— Очень неплохой клинок. Полагаю, от него?

— Да, — говорю я. И на случай, если у нее появятся какие-то идеи: — Это обсидиан.

— Я за версту его вижу. У него есть парный?

— Ага.

— Хмм.

Я не могу понять, что это за «хмм». Возможно, в нем сквозит легкое осуждение. Я цепляюсь за первую пришедшую в голову причину такой ее реакции.

— Люк подарил его тебе, когда вы были вместе?

Я внезапно представляю его студентом колледжа с целой вереницей подружек, раздающим каждой желанные толстовки, чтобы после разрыва забрать их обратно и отдать следующей.

— О нет, не мне. Он всегда был у его брата. Парные клинки для братьев-близнецов. Если уж говорить о предательстве, тебе следовало бы расспросить его о брате. Вот это может куда-то тебя привести. — Татианна замирает, словно впервые задумываясь о том, не сказала ли лишнего. Но тут же вспоминает, что Люк — ее бывший, к тому же спит на ее территории. Она ему ничего не должна. — Я никогда не хотела этот клинок. Сам понимаешь, с обсидианом я не лажу.

Она допивает остатки крови и со стуком ставит пустой стакан на стойку. Спрыгнув со стула, она наклоняется над моим плечом так, что ее дыхание касается моей шеи.

— Прислушайся к совету. — Ее губы касаются мочки моего уха. Я подавляю дрожь отвращения и — к моему ужасу — капельку удовольствия. — Буря приближается, и она будет страшной. Не попадись в самый ее центр.

Я допиваю остатки пива и, когда оборачиваюсь, ее уже нет. Как и других посетителей. Таверна пуста, до жути пуста. Снаружи усиливается ветер.

Буря. Расплата. Я выбегаю из таверны, едва успеваю ступить за порог, как косы хлещут меня по щекам. Как и в прошлый раз, в груди поселяется безнадежность — ветер словно швыряет в меня всю тяжесть моей вины и горя. Я взлетаю по лестнице мотеля, пытаясь пробиться сквозь бушующие порывы к нашему номеру. В воздухе свистят мелкие песчинки, жалящие меня, словно крошечные ножи. Добравшись до двери, я зажмуриваюсь и вслепую шарю ключом в замочной скважине.

Дверь распахивается внутрь, несмотря на мои усилия, и я спотыкаюсь о порог. Люк подхватывает меня до того, как я успеваю рухнуть на ковер, втаскивает внутрь и захлопывает дверь ногой.

— Что с тобой не так? — резко спрашивает он. Я вздрагиваю, вырываясь из его хватки, чтобы встать ровно. — Зачем ты ушла из комнаты? О чем ты думала? Нет, не отвечай. Ты не думала. Я проснулся, а тебя нет.

Я смотрю на него, не зная, на какой вопрос ответить первым. Никогда еще не слышала, чтобы он выпаливал столько вопросов разом. Судя по тому, как он смотрит на меня — широко раскрытыми, полными тревоги глазами, озаряемыми вспышками молний — я не уверена, что ему вообще нужны ответы.

Наконец я обретаю голос.

— Прости, что ушла. Я ходила в таверну пропустить стаканчик…

Его лицо темнеет.

— Ты ходила в таверну?

— Да, я ходила в таверну, — огрызаюсь я. Я не собираюсь снова превращаться в ту женщину, что раньше сжималась в комок от любого неодобрения. — И между прочим, у меня состоялся очень познавательный разговор с Татианной.

Вся краска сбегает с его лица.

— Ты узнала о тебе кое-что интересненькое. — Просто чтобы позлить его, я обнажаю шею и добавляю: — Я предложила ей сделать глоточек.

Это не производит нужного эффекта. Вместо злости его лицо заполняет паника. Не успеваю я моргнуть, как его пальцы начинают скользить вверх и вниз по моей шее, оставляя за собой дорожку из мурашек.

— Скажи мне, что она тебя не кусала. Скажи, что ее зубы даже не коснулись тебя. Скажи…

— Не кусала! Я в порядке, — успокаиваю я его. Его руки замирают там, где челюсть переходит в горло, пальцы широко растопыриваются, а большие пальцы вдавливаются в мои щеки. В его глазах дикость. Он напуган.

Мои собственные руки взлетают вверх, повторяя его жест на его лице, чтобы у него не было выбора — он должен увидеть правду в моих глазах.

— Я в порядке. Она меня не кусала. Я сказала это просто чтобы… Получить от тебя хоть какую-то реакцию. Но зачем мне вообще добиваться ее? — Я не знаю. Сама не знаю, зачем я это ляпнула.

Мы замираем. Его взгляд впивается в меня так, что у меня начинают дрожать коленки. Я знаю: он чувствует пульсацию моей крови под своими пальцами, потому что я чувствую его пульс. Его глаза отрываются от моих и начинают метаться по моему лицу, сканируя каждый сантиметр, словно он хочет убедиться, что мои слова правдивы. Они останавливаются на моих губах, и до меня доходит, как близко мы стоим. Всё, что нужно сделать кому-то из нас — податься чуть-чуть вперед, и наши губы соприкоснутся.

Поцелуй меня.Эти два слова скандируют в моей голове, будто стоит мне подумать о них достаточно сильно, и он это сделает.

Но тут я вспоминаю слова Татианны о том, что у Люка всегда есть скрытый мотив, и отшагиваю назад, вырываясь из его объятий.

Он моргает, глубоко вдыхая, и опускает руки. Я борюсь с каждым импульсом вернуть его обратно. Мне нравилось, когда он прикасался ко мне. Держал

Беря мои руки в свои, он переворачивает их ладонями вверх. Он поднимает мои запястья к тусклому свету под потолком, проводя большим пальцем по совершенно чистой коже. Я заставляю себя не вздрогнуть от этого мимолетного прикосновения.

— Это Расплата, — бормочет он, отпуская мои руки и проводя ладонью по лицу. — Она обостряет худшие эмоции в моменте — страх, гнев, тревогу. Прости. Я не хотел быть таким требовательным. Я запаниковал, когда буря меня разбудила, а тебя не оказалось рядом. Просто… Черт. Я бы никогда себе не простил, если бы она причинила тебе вред только чтобы насолить мне.

— Похоже, всё уже закончилось, — замечаю я, прислушиваясь к наступившей тишине снаружи.

Люк кивает.

— Нам нужно убираться отсюда.

— Ты спал едва ли два часа. Тебе нужно отдохнуть, — возражаю я, пока он носится по комнате, словно личный мини-торнадо — прямое отражение той бури, что только что бушевала на улице.

— Это не обсуждается.

Люк сует мне в руки мой дорожный баул и тут же перекидывает через плечо собственный рюкзак. Он выталкивает меня за дверь и оборачивается, чтобы окинуть номер последним взглядом. Тяжело вздохнув, он возвращается внутрь и выходит наружу уже с моим телефоном и зарядкой в руках, запихивая их в карман кожаной куртки.

Мы доходим до середины парковки, когда голос Татианны прорезает ночную тишину.

— Серьезно, собираешься уйти даже не попрощавшись?

Ее слова звучат игриво, но в выражении лица нет ничего дружелюбного. По обе стороны от нее стоят бармен и официантка. Их губы приоткрываются, обнажая блеск клыков.

— Мы злоупотребили гостеприимством. — Люк бросает взгляд то на нас с фургоном, то снова на Татианну и ее клан, словно мысленно прикидывает, успеем ли мы выехать со стоянки до того, как они нас догонят.

— Заглядывайте в любое время. Мне нравится смотреть, как ты извиваешься. — Татианна ухмыляется, сверкая зубами. — И приводи свою новую игрушку. Мне весьма понравилась наша беседа.

С нарастающим ужасом я соображаю, что она говорит обо мне.

Люк делает шаг ей навстречу, сжав рукоять кинжала так же крепко, как и челюсти. Глаза Татианны вспыхивают во тьме алым. Они стоят всего в нескольких футах друг от друга, их взгляды скрещиваются, словно клинки.

Тянется долгая секунда. Люк не опускает оружие, но и не бросается на нее.

Наконец ее поза смягчается. Она сплевывает ему под ноги.

— Ты не стоил моего времени тогда, когда мы были любовниками, и не стоишь сейчас. Позволю Белиару разобраться с вами.

Двадцать

Тишина в фургоне стоит оглушающая. Ну, или по крайней мере стояла бы, если бы ее не прерывали гудки и ругань Люка в адрес окружающего нас моря машин.

— В следующий раз трудно, блин, поворотник включить? — рявкает Люк на подрезавший нас седан.

Из открытого окна нарушителя высовывается мохнатая лапа, демонстрируя средний палец.

После побега из мотеля и от Татианны Люк погнал машину по открытой дороге, и с каждой милей напряжение между нами лишь возрастало. Я принципиально отказывалась первой нарушать зияющую между нами тишину, пока в голове крутились «советы» Татианны. А застрять в особом круге ада под названием «пробка в час пик» стало вишенкой на торте нашего дерьмового торнадо.

— Это просто смешно, — дуется Люк. — Ненавижу департаменты Среднего Запада за то, что у них всё так разбросано. В крупных филиалах сотрудники либо живут в тех же зданиях, где работают, либо в жилом комплексе в шаговой доступности. А не вот этот хаос.

Я демонстративно пялюсь в лобовое стекло на бесконечную вереницу машин.

Большой палец Люка выстукивает ритм по рулю.

— Ты молчишь. Никаких комментариев по поводу моего дорожного бешенства?

Стоило огромных усилий прикусить язык, но мне это удалось.

Он вздыхает.

— Прости, что Татианна назвала тебя игрушкой. Это было неуместно.

— Твоей новой игрушкой. — Я не могу удержаться от поправки.

Он сглатывает, бросая на меня быстрый взгляд.

— О чем выговорили с ней в таверне?

Вот оно. То, чего я ждала.

Но я хочу, чтобы он понервничал. Чтобы сломался. Мне надоели секреты.

— О всяких веселых вещах.

— Например?

Я разглядываю свои ногти, изображая полнейшую небрежность.

— Например, о том, что у тебя комплекс спасателя. Что, в общем-то, логично, иначе с чего бы кому-то добровольно тащиться в ад.

Он судорожно и тяжело выдыхает.

— У меня нет никакого комплекса спасателя. Я просто защищаю тех, кто мне дорог, и не могу сидеть сложа руки, если в моих силах хоть что-то сделать.

— Мы еще поговорили о твоем брате.

Его рот захлопывается так быстро, что я слышу, как щелкают зубы.

— Мой брат, — повторяет он эхом. Будь руль чьей-то шеей, он бы уже сломал ее в побелевшей от напряжения хватке. — А что насчет моего брата?

— Что он тебя предал. И что мой кинжал — его.

Что-то во мне надламывается, события прошлой ночи — и всей последней недели — выплескиваются наружу, когда я сбрасываю маску безразличия и поворачиваюсь к нему.

— Я устала быть в неведении и ходить вокруг да около того, о чем мы умалчиваем. Мне тошно от того, что я не знаю, кому и чему верить в твоем исполнении. Нам нужно доверять друг другу, если мы собираемся спасти Кристал и остальных. Если Белир хотя бы наполовину так же умен, как был у меня в квартире, нам придется быть вдвойне хитрее. Мы не справимся, если оба будем прятать карты в рукаве. Покажи мне свои, и я покажу свои.

Признаюсь, концовочка вышла не самой зрелой. Он смотрит вперед. Секунды тянутся, тишина натягивается туго, как резина на грани разрыва.

— Мой брат. — Голос Люка звучит хрипло, словно он выскребает каждое слово со дна могилы. В нем слышится боль, погребенная под слоем презрения. И я ненавижу то, что причиняю ему боль. Ненавижу то, что мне не плевать.

Я смягчаю тон.

— Я знаю, мы говорили, что нам необязательно узнавать друг друга ближе дежурных любезностей, но…

— Я хочу узнать тебя, — перебивает Люк, на долю секунды встречаясь со мной искренним взглядом. — О серьезных вещах — например, кем ты хотела стать, бросив медицинский, но и о мелочах тоже. Твоя любимая еда и цветок. Любишь ли ты дождь или терпеть его не можешь. Я хочу, чтобы ты узнала и меня. Просто… всё это разом.

В животе порхают бабочки. Алло, вы там что, мутировали? Я вообще-то пытаюсь держать оборону.

Но его слова обнажают правду: я хочу того

— Похоже, у нас полно времени.

Хотя его глаза устремлены на бамперы впереди, кажется, что мыслями он совсем в другом месте.

— Когда мы росли здесь, нас было трое: мама, брат и я. Мой брат был моим единственным другом и единственным, кто мне был нужен. Мы были двумя половинками единого целого.

Он говорит об этом просто, но за этой простотой кроется такая реальность, от которой в груди начинает ныть. Это тоска по брату, по тому, с кем можно расти, смеяться и разгребать дерьмо. Одиночество единственного ребенка никогда не било по мне так сильно, как после смерти родителей, когда некому было разделить груз забот. Всё свалилось на меня одну.

Я не справилась. Убегала от этого так яростно, что в итоге оказалась в аду.

— Когда всё изменилось? — мягко подталкиваю я его, стараясь не погружаться в собственную внутреннюю воронку.

В его темных глазах отражается раскаяние.

— Я не соврал насчет сделки с дьяволом. Я действительно ее заключил. Но не ради того, чтобы уйти в верхний мир. Я хотел защитить семью. Мне казалось, это лучший выход — единственный способ изменить нашу жизнь, но… мой брат пришел в ярость из-за того, что я сделал это за его спиной.

В памяти всплывают слова Татианны. У Люка всегда есть скрытый мотив.

— Тогда-то всё и началось. После этого стало только хуже.

— Похоже, ты просто пытался поступить правильно, — предполагаю я.

Он коротко фыркает, а поток машин наконец начинает двигаться чуть быстрее, позволяя нам продвинуться вперед.

— Я пытался выжить.

— Понимаю. — Я сглатываю, вспоминая собственные нетривиальные способы выживания.

— Да? — Теперь настала его очередь мягко подталкивать меня. — Дорога двусторонняя. Можешь раскрыть свои карты. Тот повторяющийся кошмар… ты говорила, что он из той ночи с автокатастрофой, верно?

Я киваю, сосредоточившись на собственных руках и кольце на пальце.

— В ту ночь в аварии я убила своих родителей.

Он хмурится.

— Сделай акцент на слове «авария».

— Наверное. Но я прокручивала это в голове миллион раз. Я выпила всего один бокал шампанского, но вдруг была пьяна и не осознавала этого? Отец хотел сам сесть за руль, но я уговорила его разрешить мне. Я знала, что нельзя вилять на дороге из-за животных, но внезапно появился олень, я запаниковала, крутанула руль — а там деревья… — Я осекаюсь, судорожно втягивая воздух. — Мы врезались деревом со стороны отца. Мама вылетела через лобовое стекло. Оба погибли на месте. И при этом у меня — лишь сотрясение и пара царапин. Разве это справедливо?

— Нет, — тихо отвечает он. — Справедливость вообще редко встречается. Но это не значит, что ты заслужила вечно ненавидеть себя за решение, принятое за доли секунды.

Я качаю головой, и мой грязный маленький секрет подступает к горлу обжигающей кислотой.

— Ты не понимаешь. Дело не только в этом. Конечно, та ночь стала началом. Но потом было всё остальное. После смерти родителей меня даже никто не обвинял. Друзья поддерживали, мы с женихом помирились, и он помог организовать похороны, а начальник разрешил взять столько отгулов, сколько нужно. Все были добры, милы и рядом. Но я ненавидела это. Я этого не заслуживала.

Слезы обжигают горло.

— Поэтому я сорвалась. Разорвала помолвку, потому что не могла вынести его разочарования во мне, когда я бросила учебу. Наговорила ему ужасных вещей, чтобы он просто оставил меня в покое, но он всё равно продолжал проверять, как я. Друзья пытались звонить, а я убедила себя, что они меня ненавидят. Мне достался дом родителей, но меня тошнило от одной мысли о том, чтобы спать там, зная, что они никогда не вернутся. И я просто… ушла.

Я смеюсь сквозь слезы, текущие по лицу.

— Я сбежала, ни с кем не попрощавшись, заблокировала всех, удалила соцсети и показала Южной Флориде огромный средний палец, когда помчалась на север. Я пыталась добраться до Нью-Йорка.

— Потому что этот город напоминает тебе маму, — вспоминает Люк.

И конечно же, он помнит.

— Да. И похоже, именно туда отправляются заблудшие души, — замолкаю я и невесело усмехаюсь. — И проклятые, судя по всему. Я думала, это меня исцелит. Но… я не смогла. Ты же видел прошлой ночью, что со мной творится за рулем, особенно в темноте. Я ничего не вижу, задыхаюсь, не могу перестать дрожать. Моя машина пострадала в Таррентауне, потому что я с испугу вывернула прямо на бордюр, и ремонт обошелся в копеечку. К тому моменту, как она была готова, у меня просто сдали нервы. Так что я никуда не уехала.

Сообразив, как уныло прозвучал этот сеанс психотерапии, я добавляю с напускной бодростью: — Плюс в том, что вся эта история с мертвыми родителями работает как фокус-покус — мне сделали скидку в автосервисе, выбили квартиру и устроили на работу.

Люк не разделяет моего юмора. Или, может, просто не знает, что такое «фокус-покус».

— Ты говорила, что вам пришлось помириться с женихом. — Из всего сказанного зацепиться он решил именно за это. — Что там произошло?

Я готовлюсь, прекрасно понимая, как неблагодарно это прозвучит. По словам моего бывшего, во всяком случае.

— Мы обручились прямо перед Рождеством. Кольцо было серебряным. Знаю, звучит безумно, но…

— Ты носишь только золото, — заканчивает за меня Люк.

Я уставлюсь на него.

— Что? — Он кивает на аметист, сверкающий у меня на пальце. — Кольцо, которое ты не снимаешь, — золотое. Я вижу тебя почти каждый день последний месяц. И ты ни разу не надевала серебро.

Кристал обожала подкалывать меня тем, что ловила его на взглядах в мою сторону. И да, временами я тоже ловила его взгляды, но была уверена, что ему просто что-то нужно по работе. Он почти всегда после этого выдавал какую-нибудь рутинную офисную просьбу или, совсем недавно, пытался выпытать у меня детали его внеурочных вылазок по изгнанию нечисти. Я и подумать не могла, что он действительно на меня смотрит.

— Да, — тихо говорю я. — Дело было в этом. Точнее, не только в нем, но это заставило меня осознать: если он не узнал меня за столько лет вместе, то уже не узнает никогда. Я всё равно сказала «да», но мое расстройство вылилось в грандиозный скандал. Я съехала обратно к родителям, и мы решили каждый по отдельности отметить Новый год. А потом случилась авария, и я стала видеть то, чего раньше не замечала.

Я мысленно возвращаюсь к месяцам после катастрофы: тягучее облако горя, боли в сердце и, как ни странно, прояснения в

— Родителям было важно дождаться внуков, и этот груз лег на мои плечи, раз уж я была единственным ребенком. Они родили меня поздно, так что время поджимало. Но заводить романтические отношения для меня — та еще проблема, если только я по-настоящему не знаю человека, так что начинать всё сначала казалось пустой тратой времени. Потеря жених означала потерю идеального будущего, которое я выстроила в своей голове. Но потом я потеряла вообще всё, и жизнь показалась бессмысленной.

Сняв очки и положив их на колени, я вытираю глаза рукавом свитшота, пока горькая правда срывается с губ:

— Я плохой человек. Я сбежала из старой жизни, потому что оставаться было слишком больно, и с тех пор только и делаю, что бегу.

Шмыганье носом — единственный звук, нарушающий тишину в фургоне. Даже гудки снаружи стихли. Но когда теплая рука ложится мне на бедро, а большой палец ласково поглаживает тонкую ткань леггинсов, я вовсе не удивляюсь. Только чувствую облегчение.

— Не думаю, что ты плохой человек из-за того, что поставила выживание на первое место, — говорит Люк. После небольшой паузы он добавляет: — Если честно, думаю, завеса истончилась из-за меня.

Я моргаю, глядя на него.

— Завеса между верхним миром и адом? Та самая, которую Белиар, судя по всему, хочет сорвать с помощью жертвоприношения Кристал, чтобы устроить буквальный ад на земле? Эта завеса?

Люк мрачно кивает.

— Она самая. Ты спрашивала о предательстве моего брата — вот оно. Я вовсе не хотел уходить из ада. Наверное, стоило бы, ведь теперь, когда я вернулся, я вижу, как здесь на самом деле паршиво, но это был мой дом. Заключив сделку, чтобы гарантировать защиту семьи, мне было наплевать на верхний мир. Но брат так и не простил меня, и наши отношения портились до тех пор, пока он не совершил немыслимое — не вышвырнул меня.

— Из ада?

— Это непросто, но лазейки есть. Как и во всем остальном. Но думаю, именно тогда всё и пошло не так. Перемещение кого-то между мирами требует кучи бумажной волокиты и надлежащего оформления документов. Это как изгнание наоборот. Если сделать всё неправильно, это нарушает хрупкий баланс между мирами. Представь себе завесу вроде озонового слоя. Чем сильнее нарушается баланс, тем шире становятся дыры, пока всё не порвется окончательно. Жертвоприношение вроде того, что планирует Белиар, способно окончательно перевесить чашу весов. Но изгнание меня братом в верхний мир вполне могло стать началом этого разрыва. Раньше я не был уверен, но теперь — да.

Я вздрагиваю.

— И что произошло? Ты просто… появился в верхнем мире?

— В Кремниевой долине. — Люк кивает. — Я был дезориентирован, зол и не имел при себе ничего, кроме этих клинков. Я отобрал его клинок у него же, как только понял, что он творит. Я знал, что смогу вернуться в ад, если доберусь до станции в Нью-Йорке, но поездка через всю страну заняла бы три тысячи миль. У меня не было ни машины, ни еды, ничего. И всё же я пустился в путь и прошел довольно далеко исключительно на чистой злости.

Я не могу сдержать смешок.

— Выходит, мы оба бежали в Нью-Йорк. Почему ты остановился в Таррентауне?

— Я останавливался повсюду. Добыл машину не совсем законным путем, перебивался случайными заработками ради денег и добротой незнакомцев ради еды. Именно тогда всё изменилось.

— Каким образом?

— Люди оказались добрыми. — Его брови хмурятся, словно это до сих пор не укладывается у него в голове. — Я начал видеть верхний мир в другом свете. Как то, что стоит защищать. Еще до того, как завеса порвалась, я знал, что там таятся некоторые демоны и монстры, обосновавшиеся другими путями. Большинство живет нормальной жизнью, но другие сеют хаос и страдания.

Во время путешествия в Нью-Йорк я начал охотиться на демонов, которые доставляли проблемы. Если знаешь, что искать — например, череду жутких смертей или людей, ведущих себя слишком странно, — их легко обнаружить. Охота на них давалась мне естественно. И честно говоря? Было приятно отправлять их обратно после того, как большую часть жизни меня терроризировали эти твари. Мне больше не нужна была сделка, чтобы чувствовать себя сильным или в безопасности. Мне больше не нужно было прятаться.

— Держу пари, это принесло чувство свободы, — подмечаю я.

— Очень сильное. У меня была чуйка на их поиски, и она привела меня в Таррентаун. Я охотился на демона, вселившегося в Дебру, уже довольно давно, но эта скользкая тварь никак не давалась в руки. Когда я понял, что это кто-то из сотрудников Curated Care, я честно думал, что речь о старом боссе. Подал заявку, прошел собеседование и собирался изгнать его прямо там. Я всегда провожу пару тестов — бросаю соль или жгу шалфей, но он никак не отреагировал ни на то, ни на другое. Зато я ему понравился, и меня осенило: устроиться на настоящую работу ненадолго — пожалуй, не худшая идея. Я раздобыл поддельные документы еще в Вегасе и накопил достаточно денег, чтобы снять тот дом. Достаточно далеко, чтобы заниматься своими делами без любопытных соседа, когда я наконец вынюхаю демона.

— А что выдало в ней Дебру?

Он хмурится.

— Ее работа была отвратительной. Старый босс нахваливал ее как одну из лучших, но в большинстве отчетов, попадавших на мой стол, хромала даже пунктуация. Я знал, что у тебя проблемы из-за отправляемых ею отчетов. Я провел свои тесты, и она провалила каждый из них.

Я же чувствовала, что с Деброй что-то не так. Интересно, как долго это продолжалось бы, если бы Люк не оказался рядом. Может, она попыталась бы меня сожрать на предстоящей рождественской вечеринке.

— Значит, необходимость проводить изгнание прямо в офисе не входила в твои планы? — догадываюсь я.

— Это было не идеально, но я решил, что дождаться, пока все уйдут домой, — вполне надежный вариант. Очевидно, с моей стороны это был огромный просчет. — Он одаряет меня многозначительным взглядом.

Я поднимаю мокрые от слез рукава в знак своей невиновности.

— В последний раз пытаюсь поработать после окончания смены.

— Наверное, к лучшему. Если бы ты не зашла на то изгнание, был вполне реальный шанс, что Белиар до тебя добрался бы. Я и не подозревал о его появлении, пока Кристал не пропала и всё не начало складываться воедино. Это был мой первый звоночек, что что-то не так. Я знал, что Белиар был в аду, так что раз он оказался в верхнем мире,

— Вот оно, — тычу я в него пальцем. — Тот самый комплекс спасателя. Ты думаешь, что это твоя вина, и именно поэтому сразу ухватился за шанс всех спасти.

Он бросает на меня косой взгляд.

— Вероятно, это и вправду моя вина. То, что Белиар оказался в том же городе, что и я, совершенно точно не было совпадением. И, как я уже говорил, я всё равно направлялся сюда. Это был лишь вопрос времени.

Я хмурюсь, когда до меня доходит кое-что очень реалистичное.

— Ты ведь не вернешься в верхний мир после того, как мы спасем Кристал и остальных, верно?

Его взгляд снова устремляется на дорогу.

— Всё, что не так с завесе, к этому моменту уже должно быть исправлено. Это масштабнее, чем мой брат, я, Белиар или Кристал.

— Может, что-то случилось в Головном Офисе Ада, — предполагаю я, пытаясь внести хоть кальку юмора в эту ужасно мрачную ситуацию. Остановить Белиара и спасти Кристал — это одно. Но лепить пластырь на пулевое ранение — не способ остановить кровотечение.

Люк кивает.

— К сожалению, думаю, так и есть.

— Теперь я понимаю, зачем ты на самом деле разрешил мне пойти с тобой. Конечно, мне очень хотелось бы думать, что дело в моем приятном обществе.

Он одаряет меня взглядом, в котором поровну игривости и честности.

— Гораздо приятнее, чем я рассчитывал.

Я не позволяю этим словам сбить меня с толку, хотя они ощущаются как свежеиспеченное шоколадное печенье прямо из духовки.

— Ты хочешь, чтобы я увела Кристал и остальных обратно в верхний мир, как только мы спасем их от Белиара. Но сам ты с нами не вернешься. Ты планируешь идти прямиком в Штаб-квартиру Ада и латать эту чертову завесу.

Воздух между нами звенит от моих слов. Судя по тому, как он не спешит их опровергать, я права.

— Кремниевая долина, — произносит он после паузы, подчеркнутой новыми гудками разгоняющихся вокруг машин. — Именно там обитает дьявол. И там же находится завеса.

— То есть после разборок с Белиаром я должна буду бросить тебя?

— Только не звучи так радостно.

Мой ответ меньше всего похож на радость. Всё, о чем я могу думать, — это его большой палец, продолжающий вычерчивать успокаивающие круги на моем бедре. Его пальцы, скользившие по моей шее в номере мотеля, когда в глазах читалась чистая тревога. Его теплое тело, прижимающееся к моему в постели. Я так и не узнала, видел ли он сны и о чем именно.

— А как же Таррентаун? — спрашиваю я сквозь застрявший в горле ком размером с лимон.

Потому что на самом деле я имею в виду:А как же я?

— Я разобрался с демоном, которого там выслеживал. После починки завесы Белиар перестанет быть проблемой. Даже если я не останусь в аду, у меня нет причин возвращаться в Таррентаун.

Честный ответ, но от него больно.Я же у тебя есть!— хочется закричать мне. Но я ведь ему не принадлежу. Наверное, я ему даже не нужна. Я же ходячий кошмар.

Возможно, я бы во всё это поверила, если бы не прошлая ночь. Мое имя, сорвавшееся шепотом на сгиб моей шеи. Его губы, находившиеся так близко к моим, что он соврал бы, если бы сказал, будто ни разу не думал о поцелуе.

Мне хочется высказать ему всё это прямо в лицо, но храбрости не хватает. Выходит не намного лучше.

— Даже ради племянницы Кэрол, с которой она пыталась тебя сосватать?

Он издает мягкий смешок, когда мы сворачиваем на свободную дорогу.

— Даже ради нее, хотя уверен, она прекрасная девушка. Но мне это неинтересно.

— А как же Curated Care?

— Ну, я оставил Теда за главного…

— Поистине демонический поступок, — перебиваю я. — Он тратит больше времени на флирт, чем на работу.

Улыбка трогает уголки губ Люка.

— Совет сменить кулер с водой определенно входит в пятерку худших пикап-тактик.

Терпеть не могу, что от его слов расплываюсь в улыбке.

— Не говоря уже о намеренной беспомощности и попытках убедить меня, что только я во всем офисе способна починить этот долбаный факс!

— У тебя к этому определенно талант.

— Боже, только не ты!

Его смех взрывается в салоне, вызывая ответную улыбку у меня. Это прекрасный звук — открытый, заразительный, озаряющий его лицо и обнажающий ямочки на обеих щеках.

Когда он бросает на меня взгляд, в его глазах мелькает то, что я почти готова принять за нежность.

— Что ж, Брианна, запиши и меня в этот список.

Двадцать один

Лиловый горизонт затянут сумеречной дымкой, когда мы наконец пересекаем границу Калифорнии.

Мы останавливались в Нью-Мексико — возле филиала Департамента исследований и разработок — на заправке. Люк заполнил бак, а я опустошила полки прилегающего магазинчика в поисках хоть каких-нибудь снеков. Хотя мой собственный аппетит снова пропал, аппетит Люка разыгрался не на шутку. Между сверкой карты и проверкой маршрута к отмеченной звездочке над Долиной Смерти я только и делаю, что вскрываю пачки чипсов и бутылки с водой, которые он тут же уплетает за обе щеки. Похоже, когда он нервничает, ему обязательно нужно что-то жевать.

Разговоры между нами превратились в калейдоскоп из офисных сплетен, баек об аде и прокручивания различных сценариев того, как пройдет сегодняшний вечер. Наша непринужденная болтовня сходит на нет, как только мы въезжаем на территорию Долины Смерти — по крайней мере, в верхнем мире она называется именно так, — и тяжелая, мрачная атмосфера окончательно портит настроение.

— Ты уверен, что Белиар живет здесь? — спрашиваю я Люка, петляя по узкой пустынной дороге. — Место не выглядит особо пригодным для жизни.

— Демоны предпочитают засушливый климат, — поясняет Люк. — Радуйся уже, что сейчас не лето.

— Мы бы просто сварились, — соглашаюсь я. Как только мы въехали в пустыню, окна пришлось поднять, чтобы защититься от клубящихся туч пыли, так что мы и так уже как на сковородке.

Словно услышав мои мысли, Люк сбрасывает куртку и передает ее мне, чтобы я бросила ее назад. Когда я это делаю, что-то со стуком падает в подстаканник между нашими сиденьями.

— Мой телефон, — соображаю я, вспоминая, как Люк запихнул его в карман, когда мы спешно покидали мотель. Я зажимаю кнопку питания, пока экран не загорается. — Я и не надеялась, что он зарядится, но тут целых восемьдесят процентов. Сейчас вырублю его, чтобы… Ой?

Люк бросает на меня

— Что там?

Я не могу поверить своим глазам.

— Мне пришло письмо.

— Это невозможно.

— Только что упало. От Дебры. О боже мой. — Меня прорывает на нервный смех от абсурдности происходящего. — Еженедельный отчет! Черт возьми, она наконец-то прислала его почти вовремя, а меня даже на месте нет. Я и не знала, что в аду ловит 5G?

— Вообще-то нет.

Тяжесть в голосе Люка заставляет меня замолчать. Внезапно электронное письмо от Дебры кажется уже не таким уж смешным.

— Это ведь плохо, да?

Он кивает.

— Если завеса настолько слаба, что пропускает сотовую связь, значит, худшее уже началось. Всегда должен сохраняться баланс. Если кусочек верхнего мира проваливается в преисподнюю, то…

— Кусочек преисподней проваливается в верхний мир, — мрачно заканчиваю я. — Получается, мы уже опоздали?

— Думаю, скоро узнаем. Мы на месте.

Мы наконец преодолеваем гребень холма, по которому поднимались, и сбавляем скорость, останавливаясь. Гравийная дорога уходит вниз, в одноименную долину, доверху забитую бесчисленными транспортными контейнерами, большегрузными фурами и зданиями, похожими на огромные склады.

— Белиар обитает там. — Люк указывает на противоположный хребет, обрамляющий долину. Крутые ступени ведут к величественной крепости, главный массивный вход в которую обрамляют две каменные статуи. Ее средиземноморский фасад странно контрастирует с преобладающими вокруг коричневыми, оранжевыми и пыльно-серыми оттенками, хотя справа от входа неожиданно буйствует ярко цветами дикий сад. Между нами и крепостью лежит вся ширина долины и целый лабиринт из контейнеров.

— По своему статусу Белиар близок к топ-менеджменту корпорации, — говорит Люк, направляя машину вниз по узкой дороге. — Поскольку Калифорния — Департамент транспорта, а заодно и дом для Штаб-квартиры Ада, под началом Белиара находится главный западный узел по перевозке грузов.

— Каких еще грузов?

— Еда, алкоголь, наркотики. В аду не так уж много радостей, но плюс в том, что второй раз умереть нельзя. Обитатели преисподней не против расслабиться, и руководство это только поощряет. Чем больше людей поддаются смертным грехам, тем больше энергии выделяется и тем проще ее добывать.

Я фыркаю.

— Нельзя просто использовать уголь, как все нормальные люди?

Он слегка улыбается.

— И рисковать загрязнять атмосферу невозобновляемыми ресурсами? Мы же не дикари.

Люк паркует фургон за ближайшим контейнером и глушит двигатель.

— Есть еще кое-что, о чем я должен тебе сказать.

Несмотря на жару, по моим рукам бегут мурашки.

— Что такое?

Он вытаскивает карту, которой мы пользовались, достает из кармана шариковую ручку и проводит прямой маршрут от нашего текущего пункта до небольшого водоема.

— Примерно в ста милях отсюда есть озеро. В стороне от главной дороги, на самом южном мысе, стоит небольшой кедровый домик. Если со мной что-то случится, отправляйся туда. Ты найдешь женщину по имени Мойра, я доверяю ей больше всех в подземном мире. Она выглядит пугающе, но у нее доброе сердце. Она поможет тебе безопасно вернуться в верхний мир. Не жди меня, что бы ни случилось. Поняла?

Я перевожу взгляд с него на карту.

— Мы же будем держаться вместе, правда? Таким был план. Мы пробираемся вместе, находим Кристал и остальных и уходим. Ты оставляешь нас у входа в верхний мир и продолжаешь путь к завесе. План ведь именно такой?

Люк задерживает на мне взгляд.

— Планы меняются, если это необходимо. Если нас поймают, твоя задача — вывести всех к фургону. Моя — разобраться с Белиаром. Если я не появлюсь следом за вами, ты должна уйти вместе с ними. Я не прошу. Пообещай мне, Бри.

Он оказывается невыносимо близко — наши лица разделяют считанные дюймы. Внизу живота вспыхивает то же самое желание, что и в номере мотеля: запустить руки ему за шею и притянуть ближе, пока наши губы не соприкоснутся в безумном танце. Почувствовать, как его пальцы впиваются в мою кожу, втягивая меня на переднее сиденье и усаживая к нему на колени, запутываясь в моих волосах и освобождая ту дикую бурю, что колотится о прутья изнутри. Мне хочется выпустить ее наружу.

— Не заставляй меня умолять, — просит он тихо, не помогая делу.

— А я хочу услышать, как ты умоляешь, — парирую я, слова звучат так слабо, будто я только что пробежала триатлон. — Хочу, чтобы ты валялся в ногах и просил.

Его взгляд темнеет, задерживаясь на моих губах, а большой палец чертит круги по тыльной стороне моей руки. Я застала его врасплох, и это выдает его сбившиеся дыхание. Дикий зверь внутри меня рвется наружу, подталкивая сократить оставшееся расстояние.

Но внезапно он отстраняется. Открыв дверь, он бросает на меня взгляд через плечо.

— Мне никогда не было свойственно клянчить. Пошли.

Нас охватывает спешка, когда я следуем за ним из фургона. У нас нет времени тратить его на… что бы это ни было. Нам нужно блестяще выполнить спасательную миссию.

Транспортные контейнеры служат отличным укрытием, позволяя нам прокрасться ближе к поместью Белиара на хребте. В долине жутковато. Вокруг лишь безмолвные тени душ, выполняющие свою рутину. Как и в поезде, они не обращают на нас внимания и не выдают чужаков.

— Подожди, — останавливает меня Люк, прежде чем я успеваю перебежать к следующему контейнеру. Мы приседаем за стальной стеной, пока он указывает на крышу крепости. — Охрана Белиара на посту.

Я вернула линзы для идеального зрения, но мне все равно приходится прищуриться, чтобы разглядеть слабые силуэты людей на крыше. Они огромные, неподвижные, как статуи, и с луками в руках. Лучники.

— Это значит, что он нас ждет?

— Не обязательно.

— И как нам пройти мимо них?

— Темнота помогает. — Люк кивает на небо. С тех пор как мы вышли из фургона, тучи опустились еще ниже, намекая на возможность новой Расплаты. Я сдерживаю искушение поднять руку и попытаться потрогать эти темно-фиолетовые клубы. — А еще тот факт, что они слепые.

— Слепые лучники?

— Зато слух у них превосходный. Издашь хоть звучок, как только мы окажемся в зоне их слышимости, и тебя тут же нашпигуют стрелами.

— Это твой способ сказать мне заткнуться?

В темноте я могу различить лишь белизну его зубов, когда он ухмыляется.

— Отлично схватываешь намеки. Пройти мимо них — еще не самое сложное. Самое сложное — забраться внутрь. Предпочтительнее проникнуть туда и выбраться незамеченными для Белиара. Полагаю, он держит Кристал и остальных в одной из спален на верхнем этаже.

В то время как из всех остальных окон льется мягкий свет, весь третий этаж погружен во меру. Будь я бездушным демоническим похитителем, я бы держал своих жертв именно там.

— Значит, никакого подземелья?

— В домах в пустыне нет подвалов. Извиняюсь, если разочаровал.

— Я убита горем, — отзываюсь

— Я уже бывал в поместье Белиара, — признается Люк. Прежде чем я успеваю спросить, как и почему, он продолжает. — Там есть черная дверь, ведущая в кладовую дворецкого, откуда начинается лестница для прислуги. Он никогда не опустится до того, чтобы воспользоваться ею или даже заглянуть в ту часть дома. Если мы сможем туда добраться…

— А что если нам забраться по решетке?

Люк хмурится.

— Что ты имеешь в виду?

Я указываю на сад, обрамляющий правую сторону поместья, и шпалеру, которая тянется до самого открытого окна на втором этаже. На ней распустились ярко-желтые бутоны, которые отчетливо выделяются даже в темноте.

— Мы лезем по этой решетке, пробираемся на второй этаж, находим ближайшую лестницу на третий, забираем наших девчонок, спускаемся по служебной лестнице на первый, выходим через заднюю дверь — и мы в фургоне прежде, чем Белиар вообще поймет, что мы здесь были.

Люк долго молчит. Достаточно долго, чтобы у меня зачесались руки.

— Проехали, можем пойти…

— Это гениально, — перебивает он, и в его глазах вспыхивает гордый огонек. — Рискованно, но давай сделаем это.

Мы крадемся ближе, пока не достигаем последнего ряда транспортных контейнеров под холмом. Люк останавливается, приложив палец к губам.

У меня появляется возможность получше разглядеть лучников, отчего мне становится только тревожнее. Они стоят неподвижно, как статуи, потому что они и есть статуи. Сделанные из темно-серого камня, они крепко сжимают луки в ожидании. Их шлемы низко надвинуты, так что глаз не разглядеть — если они у них вообще есть.

Люк делает знак продолжать движение. Я следую за ним из-за укрытия контейнера, бросаясь к склону. Если идти по ступенькам, мы окажемся прямо напротив главного входа, поэтому мы быстро и тихо карабкаемся по пыльному склону. Люк движется быстрее меня, но я изо всех сил стараюсь не отставать, пока мои ноги скользят по рыхлой почве. Большую часть вещей мы оставили в фургоне, но Люк настоял на том, чтобы взять рюкзак, заменив кучу банок с душами на оружие. Теперь он глухо постукивает у него за спиной при каждом шаге.

Я скольжу в сад, окружающий поместье, вытаптывая всё, к чему прикасаюсь. Прежде чем я успеваю врезаться лицом в решетку, Люк хватает меня за руку, сдерживая инерцию.

Ты в порядке?— беззвучно спрашивает он губами.

Я киваю, стараясь дышать как можно тише. Он поворачивается к решетке, проверяя на прочность ее деревянные переплеты.

Я осматриваю потрясающий сад, который только что безжалостно растоптала. Большинство растений мне незнакомы, но среди желтых бутонов я узнаю синие цветы луноцвета, оплетающие шпалеру. На внешней стене рядом с ней растет ряд кустов с упругими темными ягодами. Мои ботинки утопают во влажной почве. Всё это выглядит невероятно чужеродно и странно посреди засушливого климата.

Люк трогает меня за руку, возвращая мое внимание к решетке и жестом предлагая лезть первой.

Подъем оказывается утомительным. Руки и ноги движутся почти сами собой, подстегиваемые адреналином, который бурлит в крови от осознания: мы здесь. Мы спасем Кристал и остальных женщин, и всё будет хорошо.

Мрачная часть меня — та самая, что бессовестно норовит заглянуть вниз — интересуется, что будет, если нас поймают. Белиар тут же прикончит нас? Или ему все еще нужна я в качестве финальной жертвы, или он уже нашел мне замену? Мне не следовало бы обижаться, но мысль о том, что даже демон может счесть меня заменяемой, — это новое дно.

Люк лезет следом прямо подо мной, что не добавляет уверенности. Если я сорвусь, утащить его за собой будет проще простого.

Так что падать не вариант. Руки дрожат от напряжения. У меня никогда не было ярко выраженного страха высоты, но чем дальше мы от земли, тем сильнее я начинаю в этом сомневаться.

Наконец решетка упирается в край открытого окна. Я просовываю голову внутрь, чтобы заглянуть в комнату.

Это спальня. Просторное помещение с кроватью под балдахином, занавешенной полупрозрачными черными шторами, хотя больше здесь ничего особенного нет. Насколько я могу судить, и кровать, и комната пусты.

Я перебираюсь через подоконник, но это оказывается труднее, чем я думала. Все те выходные, проведенные на диване за просмотром реалити-шоу, серьезно подорвали силу моих рук, что просто возмутительно, учитывая, сколько тренировок они получили, поднося ко рту вилки с едой на вынос. Мне приходится приложить все усилия, чтобы втащить себя в окно, будто я карабкаюсь на бортик глубокого бассейна, куда папа водил меня летом, когда я была ребенком. Я была одной из самых маленьких, кто сдал тест на умение плавать на глубине, потому что умела сама вытаскивать себя из воды.

Я направляю ту же энергию, что была у меня в детстве, чтобы до конца перевалиться внутрь. И ладно, рука Люка, подтолкнувшая меня сзади под жопу, тоже обеспечила мне нужный импульс. Но я бы справилась и сама.

Шлепнувшись на жесткий каменный пол неуклюжей кучей, я откатываюсь в сторону, пока Люк забирается внутрь. Разумеется, у него не возникает никаких проблем — он ловко разворачивается и приземляется прямо на ноги. Выпрямившись во весь рост, он приподнимает бровь, глядя на меня снизу вверх.

— Мог бы хоть предложить мне помощь подняться, — ворчу я.

На секунду на его губах мелькает улыбка, но тут же исчезает, когда он осматривает комнату. Впрочем, он протягивает мне руку, и я за нее берусь. Мы замираем на месте, прислушиваясь.

Каменный каркас поместья заглушает любые звуки, если они вообще есть. Люк пересекает спальню и направляется к закрытой двери из темного дерева с арочным верхом. Очень в духе средневекового замка.

Совсем как в сказках о замках, нам нужно спасти принцесс, томящихся на самомверху.

Кристал фыркнула бы, услышь она, как я сравниваю ее с принцессой. Мысль о том, что она, вероятно, находится всего в нескольких футах от нас, возвращает меня к реальности. Правая рука Люка лежит на дверной ручке, а левая сжимает кинжал. Я делаю то же самое.

Приоткрыв дверь, он осматривает коридор, прежде чем шагнуть в него. Я следую за ним, превращаясь в его тень. Потолок украшен коваными люстрами. Каменная стена приятно холодит кончики пальцев.

Мы крадемся по коридору, прижимаясь как можно ближе к левой стене. Мои ботинки почти бесшумно ступают по каменному полу. Мы проходим мимо одной двери за другой, но все они закрыты. И хотя мы сошлись на том, что Белиар, скорее всего, держит жертв на третьем этаже, теперь, когда мы внутри, упущение возможности тщательно все проверить кажется ошибкой.

Я

И вопреки всякому здравому смыслу я доверяю.

Мы почти доходим до конца коридора, который упирается в парадную лестницу, ведущую на этаж ниже. Дальше идти нельзя — нас заметят, но рядом есть еще один коридор, куда мы можем свернуть. Люк останавливается, прислушиваясь к тихим голосам, доносящимся снизу.

— Ходят слухи, что ты ослушался его приказаний и привел сюда людей из верхнего мира. Он недоволен, сир, — произносит чей-то голос.

— Я не ослушался, я просто… проявил некоторую творческую свободу. — Я узнаю голос Белиара исключительно по сквозящему в нем высокомерию.

— У тебя было одно задание в верхнем мире, — говорит первый голос с нотками едва сдерживаемого раздражения. — Ему не по душе твоя вольная трактовка задачи.

— Цель прибудет, — рявкает Белиар. — Еще один день. Потом начнется затмение, и как только смертным перережут горло, ничто не помешает нам окончательно разорвать завесу. Даже он.

Мы с Люком переглядываемся, и его пророческие слова повисают между нами. К этому определенно стоит вернуться позже, но никакого «позже» не будет, если мы отсюда не выберемся.

Мы сворачиваем в другой коридор, ускоряя шаг. В конце нас ждет чудесное зрелище: небольшая винтовая лестница, уходящая наверх.

Наверху Люк напрягается, крепче сжимая кинжал. Другой рукой он мягко толкает меня в грудь, прижимая спиной к стене. Сигнал понятен: стоять на месте.

По коридору прохаживается один из лучников, лук наготове, колчан за плечом. Мое дыхание застревает в груди.

Но он идет прочь от нас — в противоположный конец. Он не знает, что мы здесь. Точно. Он же слепой. Пока мы тихони, у нас есть шанс проскользнуть мимо него.

Люк прижимается к стене, продвигаясь вперед дюйм за дюймом. Я делаю то же самое, затаив дыхание. Вблизи лучник выглядит устрашающе. Он идет медленным, размеренным шагом. На середине коридора он останавливается. Его голова поворачивается к ближайшей двери, хотя я не слышу того, что слышит он. Посчитав это незначительным, он продолжает путь.

Его шаги тяжелы, как удары шлакоблоков о землю, хотя теперь я вижу, что он состоит из камня не полностью. Камень странным образом смешивается с его плотью, покрывая руки и скрываясь под туникой. Дойдя до противоположной стены, он резко поворачивается к нам. Его рот и уши выглядят человеческими, а всё остальное — от щек до шлема — высечено из камня. Но его глаза…

Его глаза — золотые.

Золотые, как взгляд того животного, которого я сбила.

Мой разум спотыкается, возвращая меня в ту ночь. Я делаю то же самое, что и тогда — ахаю. Вздох застревает в горле, переходя в полукашель-полусипение, всё происходит точно так же, как в автокатастрофе: слишком быстро, чтобы успеть остановиться, и в то же время в жутком слоу-мо, выходя из-под контроля прежде, чем я успеваю взять себя в руки. Чудовищная статуя настораживается, когда его жуткие невидящие глаза устремляются на меня.

Он натягивает лук, и стрела нацелена прямо мне в сердце.

Двадцать два

— Двигай! — приказывает Люк, вжимая меня в стену и заслоняя собой. Стрела со свистом пролетает мимо того места, где я только что стояла, и вонзается в камень с оглушительным треском, заставляя хвостик из перьев подрагивать.

— Забери Кристал, — бросает он мне, пока статуя надвигается на него, натягивая новую стрелу. — Она там.

Люк указывает на дверь, возле которой остановилась статуя. Ну конечно. Статуя остановилась, потому что услышала их голоса внутри.

— А ты? — спрашиваю я, чувствуя, как во мне поднимается вина из-за того, что нас раскрыли по моей милости.

— Я разберусь с ним.

Еще одна стрела летит в нашу сторону, но Люк отбивает ее кинжалом и бросается на статую. Они сцепляются в схватке в коридоре — мелькание стали и кожи на фоне камня и перьев. Люк отводит драку подальше от меня, чтобы у меня был свободный путь к двери. Я перебегаю коридор, поворачиваю ручку и толкаю тяжелую деревянную створку.

Петли скрипят.

Голова лучника резко поворачивается в мою сторону, за ней следует стрела. Ее металлический наконечник блестит в тусклом свете висящей наверху люстры, летя прямо мне в горло. Я даже не заметила, когда он успел ее выпустить.

Меня сбивают с ног. Вспышка боли заставляет белые точки заплясать перед глазами, когда мое больное колено ударяется о камень. Я опираюсь руками о пол и смотрю вниз.

Я жду, что увижу кровь. Жду, что даже не смогу вздохнуть. Но стрела пролетела мимо. Люк оттолкнул меня вовремя.

— Уходи! — приказывает Люк, превращаясь в вихрь движения, когда бросается на лучника.

Я вползаю в комнату. Не желая, чтобы дверь заперлась снаружи, я прикрываю ее, чтобы избежать случайных стрел, но не до конца.

Когда я оборачиваюсь, мне кажется, что из легких выкачали весь кислород.

На каменном полу сбились в кучу четыре тела. На них обычная одежда, но грязная, мятая и рваная. Комната пуста, в углу приютились лишь унитаз и раковина. Ни кровати, ни одеял. Ориентироваться приходится лишь по угасающему свету, пробивающемуся сквозь грязное окно.

И тут я вижу ее. Неповторимые карамельные завитки волос Кристал. Она сидит, прижавшись спиной к дальней стене, подтянув колени к груди и опустив голову.

— Кристал?

Мой шепот звучит подобно призраку, пересекающему комнату. Ее голова медленно поднимается. Я чуть не кричу, когда ее глаза встречаются с моими.

Молочная пелена заволокла ее ореховую радужку. Она медленно моргает, словно просыпаясь. Ее потрескавшиеся губы приоткрываются, вырывается дрожащий вздох.

— Бри?

— Я здесь, — уверяю ее я, сокращая разделяющее нас расстояние. Опустившись перед ней на корточки, мои руки беспомощно зависают в воздухе. — Всё хорошо. Ты будешь в порядке.

Ее голова падает назад на стену, словно ее слишком тяжело удерживать.

— Ты нашла меня.

Слезы подступают к горлу, когда я кладу руку на ее обнаженную руку. Ее кожа горячая, лихорадка пронизывает тело насквозь.

— Конечно я нашла тебя. И теперь я собираюсь вернуть тебя домой. К Амелии и твоим детям.

Слеза скатывается из ее левого глаза. Она даже не утруждает себя ее вытереть. Вместо этого ее рука крепко сжимает мою.

— Пообещай мне, что передашь им, как сильно я их люблю, — ее голос слаб, но полон решимости. — Пообещай мне.

Я сглатываю ком в горле.

— Скажешь им сама. К тому же, ты не можешь бросить меня в Curated Care одну. С кем я буду проводить рабочее время, обсуждая последний сезон Острова

Срывается слабый выдох, который, возможно, ближе всего к смеху, на который она способна.

— И что еще важнее, кто будет сватать тебя с Люком?

Словно услышав свое имя, дверь распахивается, с грохотом ударяясь о стену, и в комнату врывается лучник. Его лук в руках, наложена еще одна стрела, но оба предмета со звоном падают на пол, когда его тело рассыпается в прах под бурей кружащихся темных туч.

Люк стоит позади него в коридоре, кинжал торчит из спины лучника. Облегчение захлестывает меня.

Пока я не замечаю стрелу, торчащую из его груди.

— Тебя ранили! — восклицаю я, забывая следить за голосом. Он не делает мне замечание, а это значит, что мы уже в полном дерьме. Потолок скрипит под тяжестью шагов на крыше. Другие лучники спускаются вниз.

— Я в порядке, — цедит сквозь зубы Люк. — Нам нужно вытащить их отсюда. Немедленно.

— Но твои…

— Я в порядке. Пошли.

Стрела застряла у него в левом плече, прямо возле ключицы. Из-за куртки не видно, насколько всё плохо, но темно-красная кровь уже проступает сквозь кожу. Когда он поворачивается, чтобы глянуть на открытую дверь, мне открывается вид на его спину. К счастью, насквозь она его не пробила.

Но если задето что-то жизненно важное…

— Нам нужно идти, — говорит он группе. Остальные три женщины приходят в себя от какого-то неестественного сна, в котором находились. Я едва узнаю Поппи Паркер. Как и у Кристал, ее глаза затуманены, бледная кожа покрыта испариной лихорадки. Ее волосы цвета платинового блонда спутались и раскинулись вокруг головы макушкой, когда она смотрит снизу вверх на Люка.

— Ты Иисус? — спрашивает она тихо, словно в молитве.

— Даже близко нет, — возражает Люк. Но одним резким движением он помогает ей подняться на ноги, а затем проделывает то же самое с двумя другими незнакомыми мне женщинами. Я помогаю Кристал, хотя она всем весом налегает на меня.

Люк резко втягивает воздух, когда одна из женщин падает ему на грудь, задевая стрелу. Ее ресницы трепещут, а его рука обвивает ее стан, не давая рухнуть на пол.

— Что с ними? — спрашиваю я его, перекинув руку Кристал через одно плечо, а руку Поппи — через другое, чтобы удержать их на ногах. Он делает то же самое с двумя другими женщинами, но держит их обеих с правой стороны, чтобы не задеть раненое плечо.

— Их наверняка отравили. Белиар достаточно опытен, чтобы не давать смертельную дозу, иначе они бы не дожили до затмения. Мы во всем разберемся, только не здесь.

Я следую за ним в коридор. Кристал спотыкается о что-то на полу и тяжело падает на колени, прежде чем я успеваю ее подхватить. Это лук лучника.

Она хватает его, используя в качестве трости.

— Я в порядке. — Она кашляет, слабо уворачиваясь от моей попытки снова взять ее вес на себя. — Помоги остальным.

Мы успеваем спуститься по лестнице на второй этаж, прежде чем резко замереть. По коридорам бродят лучники, преграждая путь обратно в спальню, через которую мы ворвались, и дорогу к главной лестнице.

— Сюда, — приглушенным голосом командует Люк, сворачивая в другой коридор, в конце которого виднеется лестница. Та самая, что ведет к кладовой дворецкого и черному выходу.

Я слышу ее раньше, чем вижу: свист летящей стрелы. Я падаю на пол и делаю подсечку, уронив Кристал и увлекая за собой Поппи. Люк вжимается спиной в стену вместе с двумя другими женщинами как раз вовремя — стрела вонзается в гигантскую картину с изображением каньона в конце коридора. Она рвет холст, и ее деревянное древко торчит наружу.

— Забери их.

Люк передает женщин мне на руки, когда я поднимаюсь на ноги. Одним плавным движением он вытаскивает из карманов куртки два пистолета. «Глоки». Он стреляет из одного как раз в тот момент, когда лучник натягивает тетиву для новой стрелы. Пуля попадает лучнику в лоб, и он мгновенно обращается в дым.

— Где ты их прятал? — таращусь я на него.

— Обсидиановые пули. Слишком редкие, чтобы ими разбрасываться. И шумные. Впрочем, похоже, время для тихого побега вышло, так что… — Он пожал плечами, а затем скривился от боли. — Я разберусь с лучниками. Мы не сможем уйти, пока они здесь. Придерживайтесь плана, и я встречу вас у фургона.

— Это не входило в план, — спорю я, но слишком хорошо понимаю, что на это нет времени. — Мы должны держаться вместе. Ты ранен. — До меня доходит страшная догадка. — Ты ранен из-за меня. Это случилось, когда ты толкнул меня на пол, да? Эта стрела убила бы меня, и ты принял ее на себя.

Он поднимает руку, убирая за ухо выбившийся из косички темный локон, чтобы его темные глаза встретились с моими.

— Да. И мне очень не хочется повторять, так что послушай меня хоть раз и убирайся отсюда. Я буду сразу за вами.

Это слова лжеца. Мы оба это понимаем, но нельзя терять больше ни секунды. Не тогда, когда топот шагов приближающихся лучников звучит все громче, а спасенные женщины угасают на глазах.

— Увидимся у фургона, — бросаю я ему — скорее с угрозой, чем с обещанием. Я подхватываю Поппи и одну из женщин. Кристал хромает позади меня со второй, опираясь на лук, как на трость. Движения даются с трудом, но мы наконец спускаемся на первый этаж, когда сверху доносится серия выстрелов. Все, на что мне остается надеяться, — это что меткость Люка лучше, чем у штурмовика.

— Мы почти на месте, — шепчу я, пытаясь поднять им боевой дух. Они тяжело дышат, спотыкаясь на ходу и вцепляясь в меня пальцами. Мы сворачиваем на кухню в другом конце кладовой и резко останавливаемся.

Задняя дверь видна как на ладони — через простор просторного помещения с плиткой, столешницами и сталью. Перед ней стоят два лучника, натянув тетиву в ожидании цели.

Я не настолько наивна, чтобы думать, будто справлюсь с ними. Вместо этого я аккуратно завожу всех в открытый проем рядом со входом в кладовую. Черный выход отрезан, а значит, остается парадный — искать другой путь уже нет времени. Коридор, в который мы крадемся, оказывается коротким и ведет в просторную гостиную с гигантским коричневым кожаным диваном и полыхающим камином. Словно мотыльки на огонь, Кристал и женщина, опирающаяся на лук, подаются к теплу, и выражения боли на их лицах разглаживаются под воздействием пламени.

Я усаживаю Поппи и четвертую женщину на каменный уступ перед огнем, лихорадочно соображая, что делать. От улицы нас отделяет стена из окон.

— Ладно, — говорю я себе, чтобы успокоить дрожащие нервы. Я поворачиваюсь к камину, где ждут Кристал, Поппи и две безымянные женщины, их тела дрожат, а во взглядах смешались надежда и ужас. — Ладно, — повторяю я уже увереннее, хотя все еще тихо. — Мы прорвемся к парадной двери. Тихо. Незаметно.

Я помогаю им подняться на ноги, снова подхватывая Поппи и одну из женщин, пока Кристал и вторая опираются на лук. В последний момент, поддавшись импульсу, я хватаю каминную кочергу и вкладываю ее в руки женщины слева от меня.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Она замирает, словно пытаясь вспомнить.

— Мэделин.

— Не думай, — говорю я, сжимая ее пальцы на рукоятке кочерги. — Просто бей.

Она кивает с тихой решимостью, крепко сжимая оружие.

Мы крадемся к противоположному концу гостиной. Как я и надеялась, она ведет в прихожую. Она такая же просторная и роскошная, как и остальной особняк, что превращает путь к двустворчатым дверям на улицу в крайне рискованный спринт. Впрочем, о спринте речи даже не идет. Скорее, это быстрое ковыляние.

— Готовы? — спрашиваю я. Мэделин кивает, поднимая кочергу дрожащей рукой. Поппи судорожно вдыхает. Кристал и другая женщина прижимаются друг к другу.

— Марш!

Слово едва срывается с губ, но мы бросаемся в прихожую, как сорвавшийся с привязи скакун. Я почти волочу за собой Поппи и Мэделин, чтобы не отставать, пока Кристал и вторая женщина хромают позади. Мне следовало спросить и ее имя тоже. Должно быть, ее выбрали целью, чтобы заменить меня.

Мы почти добираемся до двери, когда проходим мимо широкой арки слева. Я делаю глупость и заглядываю внутрь.

Это библиотека с книжными полками от пола до потолка, занимающими все три стены. Или, возможно, кабинет, поскольку посреди комнаты стоит огромный деревянный стол. За столом сидит мужчина. Широкоплечий и грозный, он словно заполняет собой всё пространство комнаты. Его волосы с проседью выдают возраст, который никак не вяжется с гладким лицом и мускулистым телосложением. Но именно глаза выдают его истинную сущность. Они черные, как глаза демона Люка, стоявшего в моей гостиной и пытавшегося меня обмануть.

Белиар.

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

Двадцать три

— Какая приятная неожиданность.

Это был тот же голос, который мы с Люком слышали с вершины лестницы. На лице Белиара читалось то же высокомерие. Его губы тронула ухмылка, когда он поднялся.

— Нечасто мои жертвы сами являются ко мне на порог. Вы что, прибыли с последней партией груза?

Мой мозг лихорадочно работал, пытаясь придумать и ответ, и путь к отступлению. Выход был всего в нескольких шагах, но наши шансы резко упали, хотя они и изначально были невелики.

— Я как доставка еды, — выпалила я Белиару, пытаясь потянуть время. Кристал и женщины за моей спиной продолжали пробираться к двери. Если мне удастся удерживать его разговорами достаточно долго, чтобы они успели дойти, у нас все еще останется шанс выбраться отсюда. — Появляюсь тогда, когда меньше всего ждешь.

Его брови взлетели вверх — очевидно, отсылка ему была незнакома. Отлично. Значит, в моем мире он провел совсем немного времени. Ровно столько, чтобы натворить дел.

— Мне не нужна пятая жертва, но лишней она не будет, — сообщил Белиар, шагая в прихожую. — Какая глупость — заявляться сюда. А глупцы всегда ходят стайками, не так ли?

Я приоткрыла рот, чтобы выдать еще одну нервную колкость, но сверху раздался громовой голос Люка:

— Белиар!

В свете огромной хрустальной люстры, висевшей под потолком, я отчетливо увидела плечо Люка, когда он спускался по парадной лестнице. Стрела все еще торчала в нем, а кровь пропитала всю верхнюю четверть его куртки. Его левая рука безвольно висела вдоль тела, пока правая сжимала кинжал.

Улыбка Белиара стала шире.

— Моя жертва и моя цель сами идут ко мне в руки? Ты меня балуешь.

— Смело с твоей стороны бросать вызов своему королю ради личной выгоды, — бросил вызов Люк.

— Твой слабоумный сородич мне не король, — сплюнул Белиар. — Но упускать возможность отомстить слишком трудно.

Меня окатило волной недоумения. Мой взгляд метнулся к Люку, но его глаза были прикованы к Белиару.

— Значит, это правда, — промолвил Люк с обреченностью в голосе. — Он послал тебя за мной.

— Сомнительный выбор с его стороны, — рассуждал Белиар. — Я планировал собрать жертвы и прикончить тебя попутно, но ты, конечно же, должен был стать занозой в заднице. Заманить тебя обратно оказалось лучшим решением. Я выполнил свою часть сделки и рассчитываю на щедрую оплату.

— О чем он говорит? — спросила я Люка.

Брови Белиара взлетели вверх.

— О, она не знает, что отправка меня в верхний мир была хитроумным планом твоего братца затащить твою задницу обратно в ад? Как же здорово первому сообщить эту новость.

Я-то это знала, но что-то не сходилось. Ведь Белиар употребил слова «сородич» и «король» в одном предложении, а это значило бы…

— Твой брат — дьявол. — Я уставилась на Люку, в ушах стучал пульс. — Скажи, что он врёт.

— Обычно да, почти всегда, — похвалялся Белиар. — Но не сейчас.

— Мой брат, — кивнул Люк, наконец встречаясь со мной взглядом, — это дьявол.

Шок пронзил мою грудь от этого подтверждения.

— Дьявол, — эхом повторила я, чувствуя себя абсолютно пустой.

Белиар рассмеялся, звук вышел глубоким и напыщенным.

— Дьявол. Скажи это еще раз, и он вполне может появиться.

Люк не сводил глаз с Белиара, но его суровое выражение лица дрогнуло при моих словах.

— Это ничего не меняет. — Он кивком указал на женщин. — Помни, зачем мы здесь.

Несмотря на рану от стрелы, он двигался с прежней стремительностью, пересекая прихожую, чтобы напасть на Белиара. Тот ожидал этого, увернувшись в последний момент и сдернув со стены висевшее там оружие, похожее на средневековое. Огромный топор с изогнутым лезвием. Он взмахнул им, и Люк чудом увернулся.

Я была так зла, что едва могла дышать. Если брат Люка — дьявол, то кто тогда он сам? Теперь стало понятно, почему он выгнал Люка. И почему вообще мог это сделать. Люк говорил, что только дьявол может даровать прощение тем, кто в аду. Я не связала концы с концами, но должна была.

Столько вопросов, но времени на ответы не было. Тем не менее, это всё еще

Кристал и остальные женщины, как я и надеялась, добрались до парадной двери. Пока Белиар был отвлечен, никто не помешал мне открыть ее. Все впятером мы вывалились в темноту ночи.

Слишком поздно я осознаю свою фатальную ошибку: я забыла про статуи, охраняющие вход.

Они разворачиваются к нам на шум. Луки подняты, стрелы наложены, и они спускают тетиву. Я резко отворачиваюсь, пытаясь уклониться. От этого движения Поппи и Мэделин наваливаются на Кристал, и все они рушатся на землю, увлекая за собой женщину, чьего имени я не знаю.

Сжав в руке кинжал, я бросаюсь вперед, пока ближайшая статуя не успела подготовить новую стрелу. Я жду, что лезвие заскребет по каменному фасаду, но оно входит в тело так, будто он состоит из такой же плоти и крови, как я. Приоткрыв рот от неожиданности, я смотрю прямо в его золотые глаза, пока он не рассыпается облаком тени.

— Бри!

Слабый хриплый голос Кристал заставляет меня перевести взгляд на вторую статую, которая уже держит нацеленную на меня стрелу. Прежде чем он успевает ее выпустить, каминная кочерга бьет его по руке, заставляя сбиться.

Мэделин стоит рядом, отчаянно размахивая кочергой. Переведя взгляд с меня на нее, он отпускает стрелу. Она пронзает центр ее груди, и металлический наконечник блестит красным, показываясь со спины.

— Нет! — кричу я. Я изо всех сил швыряю кинжал. Он вонзается в живот статуи и через секунду со звоном падает на землю, когда противник исчезает.

Я бросаюсь к Мэделин. Она падает на землю под неловким углом: ноги подогнуты, руки раскинуты, туловище скручено из-за торчащей из спины стрелы.

— Мэделин. — Ее имя звучит как рыдание, вырвавшееся из груди. Она смотрит в небо пустыми глазами.

— Тебе нужно уходить.

Люк стоит надо мной на фоне клубящихся сумеречных туч. Боль искажает его лицо, пока Кристал, Поппи и третья женщина цепляются за него. Все четверо выглядят так, будто готовы рухнуть без чувств.

Мое сердце разрывается от боли за Мэделин. Мы даже не можем забрать ее тело с собой. Опустив ее голову на землю, я подбираю свой кинжал и вместе с Люком бросаюсь вниз по ступеням, на ходу вытирая глаза.

— Как ты мог не сказать мне, что твой брат — дьявол? — кричу я на него, подпитывая злостью свой шаг и выжигая горечь. — Как…

— Я знаю, — обрывает он меня. — Прости. Точно так же, как и ты, я бежал от своего прошлого. Я не знал, как тебе сказать, но должен был.

— Еще бы…

— Вам не уйти от меня! — ревет Белиар.

Люк останавливается и бросает взгляд назад. Белиар стоит на вершине лестницы, рядом с телом Мэделин. В одной руке он держит устрашающее оружие и смотрит на небо. Радость танцует в его глазах, когда он снова устремляет на нас свой взор.

— Приближается Расплата. Мои лучники вернутся и выследят вас. Мне нужно было четверо для жертвоприношения, и четверо у меня будет. Ваши часы сочтены.

— Нам нужно идти, — подгоняю я Люка, пробираясь сквозь лабиринт транспортных контейнеров.

— Нет.

— Да!

Укрывшись за ближайшим контейнером, он бережно опускает Кристал и остальных женщин на землю, прислоняя их к обшивке. Сняв рюкзак, он бросает его к моим ногам.

Затем он с зубовным скрежетом берется за древко стрелы.

— Что ты…

Он вырывает ее. Кровь густо и влажно покрывает ее. Я в ужасе смотрю на него.

— Как ты можешь быть таким идиотом?! — визжу я, и тянусь к нему, когда он покачивается. Он уворачивается, едва находя равновесие и прижав окровавленную руку к стали контейнера. — Тебе нельзя было вытаскивать стрелу. Она удерживала тебя от кровотечения!

Он качает головой, с трудом моргая.

— С ней внутри я не заживу.

— Ты не заживешь и так! Тебе нужно было подождать, пока мы сможем передохнуть, пока я найду марлю, наложу повязку и…

Все то, что нам необходимо сделать, застревает в горле, когда он бросает взгляд назад, в сторону Белиара.

— Я должен разобраться с ним до того, как начнется Расплата. Если лучники вернутся, пока он жив, они остановят нас. Тебе нужно уходить. Следуй по карте к дому. Там ты будешь в безопасности.

Он все еще сжимает в руке стрелу. Его глаза расширяются при виде крови, пачкающей его руки, словно он только сейчас осознает, что натворил.

— Поехали с нами, — умоляю я. Слезы размывают его силуэт. — В твоем доме в верхнем мире я сказала, что по тебе невозможно не соскучиться, точь-в-точь как по мне. Но это неправда. Я буду скучать по тебе. Так что, пожалуйста, Люк, поезжай с нами.

— Я тоже буду по тебе скучать. — Его голос срывается, когда его окровавленная ладонь обхватывает мою щеку, заставляя наши взгляды встретиться. Он качает головой, будто пытаясь в чем-то себя убедить.

— Поехали с нами, — повторяю я жестче. Может, мне удалось его убедить? Его глаза размышляют…

— К черту всё, — выдыхает он.

И тут он целует меня.

На мгновение существуем только мы. Ощущение его губ на моих, отчаяние внутри меня, заставляющее его бежать вместе с нами. Несмотря на то, что я злюсь, несмотря на то, что я растеряна, несмотря на то, что все вокруг так неправильно, движение его губ против моих кажется катастрофически правильным. Словно у всего есть объяснение и все образуется, пока мы можем разобраться во всем вместе.

Но затем он с дрожью отстраняется. Он роняет стрелу и достает из кармана ключи от фургона, вкладывая их в мою руку и сжимая мои пальцы. Я смотрю на свой сжатый кулак, с опозданием понимая этот поцелуй за тем, чем он и был на самом деле: за прощание.

— Ты отлично справилась, Бри, — шепчет он. Те самые слова, которые вызвали у меня бурю эмоций всего сутки назад. Теперь, когда слезы перекрывают горло, а губы горят от его поцелуя, эффект усиливается вдесятеро. — Вы почти у цели.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, он направляется обратно к Белиару.

Потеряв почву под ногами, я подхватываю рюкзак и просуну свою руку под руку Кристал, которая просовывает свою под руку Поппи, а та крепко держится за третью женщину, все еще сжимающую лук наподобие трости.

Белиар что-то говорит Люку, но я не слышу из-за собственного тяжелого дыхания, пока тащу Кристал и остальных мимо оставшихся контейнеров к фургону. Больше не нужно красться, и расстояние сокращается гораздо быстрее. Я распахиваю заднюю дверь, помогая им забраться внутрь.

Кристал забирается последней. Она дрожит в моих

— Скажи мне, что это всё дурной сон, — молит она. — Скажи, что мы проснемся.

— Это адский кошмар, верно? — я выдавливаю из себя ухмылку. Мне не хочется, чтобы это преследовало ее всю оставшуюся жизнь. Ведь у нее еще будет жизнь. — Как странно видеть тебя здесь, во сне.

Его выражение лица меняется от облегчения, и она падает на сиденье. Я закрываю дверь, в то время как голос Белиара зловещим шипением проносится по всей долине.

— Ты слаб.

Я оглядываюсь и едва не задыхаюсь от испуга. Внизу у ступеней Люк падает на четвереньки. Его бицепсы дрожат, едва удерживая тело. Он тянется к упавшему на землю кинжалу, но Белиар отшвыривает его носком ботинка под жестокий смех.

— Ты слаб! — повторяет демон. — И всегда был таким. На моем месте должен был быть я.

Люк приподнимается на коленях. Он сплевывает кровь к ногам Белиара.

Белиар гогочет.

— Ты думаешь, это оскорбление? Какой подарок — видеть, как вся эта краснота течет из тебя рекой, как и положено. Скоро это превратится в настоящий потоп.

Белиар обхватывает оружие обеими руками. Меня бьет осознание страшной правды: Люк сейчас умрет. Он только что поцеловал меня как в чертовом кино — и он собирается умереть. Белиар убьет его, и я — единственная, кто может хоть что-то с этим сделать.

Я должна уйти. Он велел мне уходить.

Я открываю водительскую дверь. Бросив его рюкзак на сиденье, я нахожу маленький кармашек с двумя флаконами, которые Хазар дал мне на Ночном Рынке. Желтый — для Живучести, зеленый — для Смертельности. Я хватаю последний.

Лук, который Кристал и третья женщина использовали как трость, валяется в песке, а в нескольких футах от него — стрела, которую вытащил Люк. Я возвращаюсь за ними. Закинув лук за плечо, я срываю пробку с флакона и выливаю его содержимое на наконечник стрелы.

Жидкости как раз хватает, чтобы покрыть его. Отбросив пустой флакон в сторону, я поворачиваюсь к Белиару и Люку. Топор Белиара поднят высоко над головой, а Люк с вызовом смотрит на него снизу вверх.

Я натягиваю стрелу, прицеливаясь. В памяти всплывают годы занятий стрельбой из лука в образе Китнисс Эвердин. Раньше я была неплохим стрелком. Но то был лук, знакомый мне лучше собственного любимого свитера, подаренный родителями на шестнадцатилетие.

Мышцы Белиара напрягаются, когда он начинает опускать топор, собираясь разрубить голову Люка надвое. Я отпускаю тетиву, молясь, чтобы стрела не пролетела мимо. Или — что еще хуже — не попала в Люка, вкус губ которого я все еще чувствую на своих.

Лук натянут туже, чем я привыкла, и понимание этого приходит слишком поздно. Стрела пролетает мимо лба Белиара и вонзается в ступени позади него, с жалким звоном отскочив от камня.

Жестокий смех Белиара разрезает ночь, когда он оборачивается ко мне.

— Какая героиня, — издевается он. — Жаль, что промахнулась.

Я опускаю лук.

— Разве?

Он сужает глаза, поднося руку ко лбу. Это движение размазывает черный ихор по надбровной дуге. Он опускает пальцы, чтобы посмотреть на влагу, покрывающую их.

— Едва царапина, но ты можешь гордиться тем, что заставила меня кровоточить хотя бы так. Это непростой подвиг. Жаль, что это станет последним достижением за всю твою земную жизнь.

Белиар успевает сделать ко мне лишь три шага, прежде чем замирает. Он роняет оружие и смотрит на свои руки. Его кожа идет трещинами, темные разломы расползаются по ней, как трещины на скорлупе.

Его наполненные яростью глаза устремляются на меня.

— Что ты сделала?

— Слышал когда-нибудь о яде под названием «Смертельность»? — спрашиваю я.

Судя по утробному крику, прорезавшему воздух, можно смело предположить, что слышал. Трещины оплетают его лицо паутиной. Его кожа приобретает стеклянный блеск, словно сделана из фарфора.

Хотя его движения резки, он в ярости бросается на меня.

— Ты мерзкая, отвратительная, безрассудная сука, — шипит он. — Я воплощу твой худший кошмар в реальность. Я позабочусь о том, чтобы твои мечты погибли жалкой медленной смертью. Чтобы твои надежды увяли, пока от тебя не останется лишь пустая человеческая оболочка.

Мне следовало бы испугаться. Оцепенеть от ужаса. Вместо этого я пожала плечами.

— Всё это уже случилось с моим участием. Что у тебя еще есть на примете?

Он открывает рот, но мне уже не суждено услышать ответ. Люк заходит сзади и вонзает кинжала в плечо Белиара. Демон взрывается градом стеклянных осколков, осыпаясь к ногам Люка и смешиваясь с землей и песком.

Мы с Люком смотрим друг на друга. Я победно улыбаюсь. Он начинает улыбаться в ответ.

А затем падает.

— Люк! — я бросаюсь к нему, скользя по рыхлому грунту и патаясь на колени. Он мертвенно-бледен. Он потерял столько крови. Его рубашка и куртка пропитаны ею.

— Тебе нужно встать, — умоляю я. Его голова безвольно падает. Оглянувшись на фургон, я с облегчением замечаю, что Кристал и остальные все еще внутри. Я снова поворачиваюсь к Люку. — Нам нужно убираться отсюда.

Не зная, что еще предпринять, я пару раз хлопаю его по щекам, переходя на шлепки, совсем как он приводил в чувство Дебру. На пятый раз его глаза распахиваются, и с губ срывается судорожный вздох.

— Пойдем, — говорю я ему, помогая подняться на ноги. Он убирает кинжал, а я перекидываю его руку через свое плечо.

— Ты вернулась за мной, — обвиняет он меня, но слова звучат слабо и лишены напора. — Ты должна была уйти. Я же велел тебе уйти. Ты пообещала.

— Я солгала. Теперь мы квиты, — отвечаю я. — К тому же, я обязана подчиняться твоим приказам только с восьми до четырех. Если хочешь, чтобы я слушала тебя в остальное время, тебе придется платить мне сверхурочные.

Из его груди вырывается болезненный стон, слишком тяжелый для смеха. Мы почти добираемся до фургона, когда я замечаю сотни душ, собирающихся вокруг нас и преграждающих путь.

— Что они делают? — шепчу я Люку, чувствуя, как страх сжимает грудь при виде их отражающих свет глаз. Но я не позволю себе снова растеряться. Только не тогда, когда мы так близко…

— Ты изгнала их господина, — хрипит он. — Теперь они подчиняются тебе. Они ждут приказа.

Я смотрю на столпившиеся вокруг нас души. Фовфоресцентное свечение, исходящее от них, невозможно не замечать в темноте, а тучи над головой становятся все гуще. В отличие от поезда, они хранят абсолютное молчание. Ждут.

— Вы свободны, — говорю я им. Наверное, следовало приказать им защитить нас от всего,

— Надеюсь.

Нас окружает звук, похожий на коллективный выдох. По одному они медленно гаснут в струйках света, пока наш путь не становится чистым.

Я усаживаю Люка на пассажирское сиденье фургона. Он смотрит на меня полуприкрытыми глазами, пока я склоняюсь над ним, чтобы пристегнуть ремень.

— Тебе не обязательно это делать, — хрипит он.

— Не обольщайся. Я делаю это ради всей своей любимой еды на вынос.

Бросаться бессмысленными шутками — это единственный способ удержать хоть крохи рассудка в совершенно безумной ситуации. И это даже не касается поцелуя. Если я позволю себе по-настоящему задуматься об этом прямо сейчас, мы никогда отсюда не выберемся.

Я сдергиваю с себя свитшот и прижимаю его к его ране. Он шипит от боли.

— Держи так, — командую я, спешно обходя машину к водительскому сиденью. — Ты потерял слишком много крови. Нужно попытаться остановить кровотечение.

Он кивает, зажмурившись. Я пристегиваюсь собственным ремнем безопасности и дрожащими руками вставляю ключ в зажигание. Клубящиеся над головой тучи подсказывают мне, что нельзя ждать утра, чтобы выехать отсюда. Белиар может исчезнуть на следующие сто лет, но мне не хочется проверять теорию Люка о том, что только он управляет лучниками. Паника не должна победить снова.

Я переключаю рычаг передач, но пальцы словно прилипают к нему. Грудь сжимается…

Теплая, испачканная кровью рука Люка накрывает мою.

— Ты справишься, — мягко успокаивает он. Затем его ресницы трепещут и закрываются, а хватка ослабевает.

Я уезжаю в темноту.

Двадцать четыре

Дом передо мной — небольшой, скорее даже хижина. Крошечное крыльцо ведет к входной двери, которую, кажется, не красили отродясь. Сама хижина выцвевшего ржавого цвета, словно она сливается с окружающим ее пыльным пейзажем. Окно справа от двери светится, несмотря на плотные шторы. Кто-то дома.

Поездка сюда была в лучшем случае кошмарной. Кристал, Поппи и третья женщина, чье имя, как я выяснила, — Ясмин, заснули на заднем сиденье. Им становится хуже, кожа горит в лихорадке и отливает желтизной. Чем бы Белиар их ни отравил, это засело в их организмах.

И к тому же есть Люк. Несмотря на то, что первый час он то приходил в сознание, то забывался вновь, последний час он пробыл в полномрубеже беспамятства. В какой-то момент я даже прижала пальцы к его запястью, просто чтобы убедиться, что он не умер. Как только у меня получилось отпустить хотя бы одну побелевшую от напряжения руку с руля, я держала пальцы там, позволяя его слабому пульсу служить постоянным напоминанием о том, что он жив.

Но я не знаю, сколько еще он сможет продержаться.

Я поднимаюсь по шатким ступеням крыльца и стучу в дверь. Тянутся долгие секунды. Я стучу снова.

Пол скрипит. Почти незаметно, но в жуткой тишине пустыни мои уши легко улавливают этот звук. По ту сторону двери кто-то есть.

— Мне нужна помощь. — Отчаянный голос и иссякающий адреналин после двух часов напряжения за рулем делают мой голос хриплым. — Пожалуйста. Мне сказали прийти к вам.

— Кто тебе сказал?

Голос скрежещет, словно человек по ту сторону двери провел всю свою жизнь за непрерывным курением.

— Люк Д’Анджело. Он со мной. Он ранен, но он сказал…

Дверь распахивается, и я едва не сваливаюсь с крыльца от нависшей надо мной фигуры.

— Где он?

Единая лампочка, висящая у меня над головой, полностью освещает вышедшую женщину. Ее лицо покрыто пестрой паутиной шрамов, словно ее окатили кислотой. Розовая кожа тянется вниз по шее, исчезая под длинным ночным платьем. У нее нет ни ресниц, ни бровей, а глаза настолько черные, что зрачки сливаются с радужкой. Лишь тонкое белое кольцо окружает их. Она выглядит одновременно бесчеловечной и болезненно смертной, когда когтистая рука судорожно вцепляется ей в грудь, прямо над сердцем.

— Вы Мойра? — спрашиваю я, наконец обретая дар речи.

Она моргает, и это движение напоминает насекомое.

— Я.

Люк сказал, что мы можем ей доверять, и хотя он уже немало мне соврал, других вариантов у меня нет. Я веду ее к фургону и открываю его дверь, обнажая его безвольное, окровавленное тело. На заднем сиденье Кристал, Поппи и Ясмин жмутся друг к другу, всё еще находясь в том же полусознательном состоянии, в которое то и дело проваливались.

— Пожалуйста, помогите нам, — умоляю я.

Мойра оглядывает их, затем меня. Наконец она кидает короткое:

— Заносите в дом.

• • •

На то, чтобы наконец затащить всех внутрь, уходит двадцать минут надсадного дыхания и стонов. Кристал, Ясмин и Поппи жмутся на диване, укутавшись в изъеденную молью шаль. Дрожащими руками они обхватывают кружки с обжигающим чаем из крапивы, который звучит так же мерзко, как и любой другой чай, но по крайней мере заставляет их пить.

Нам вдвоем с трудом удалось поволочь тяжелое, как мертвец, тело Люка в единственную спальню. Он лежит на спине в разодранной черной рубашке, пачкая кровью простыни.

Мойра садится на край кровати рядом с ним. Она проводит изогнутым, похожим на коготь ногтем по бледной щеке.

— Что случилось?

Я рассказываю ей самую сжатую версию, какую только могу, начиная с демона Дебры в верхнем мире и заканчивая ранением Белиара «Смертельностью». Вскоре после того, как мы покинули его владения, началась Расплата. Я припарковалась у обочины, ожидая, пока шторм утихнет. Если лучники и ожили, то нас преследовать не стали.

— Они не стали бы преследовать тебя без господина, чтобы отдать приказ, — говорит мне Мойра. — Вы в безопасности.

Эти слова открывают шлюзы. Вся накопившаяся с момента нашего проникновения в крепость Белиара тревога выплескивается наружу. Я выхожу в коридор, и слезы катятся по щекам быстрее, чем я успеваю их стирать. Когда ноги подкашиваются, я оседаю на пол. Прижавшись спиной к стене, я подтягиваю колени к груди и разжимаю руку, показывая желтый флакон с единственной дозой «Живучести». Спасительное зелье.

Спасительное, в единственном числе. Но у меня есть четыре жизни, которые нужно спасти.

Сжав кулак вокруг флакона, я утыкаюсь лицом в колени и беззвучно рыдаю.

Пол скрипит, шаги приближаются.

— Ты боишься, — замечает Мойра. — Почему?

— Потому что я не знаю, что делать, — всхлипываю я. Я разжимаю ладонь, демонстрируя флакон. — Люк потерял столько крови, я просто не верю, что он все еще дышит. Это спасет ему жизнь. Но мы здесь исключительно ради Кристал. Белиар отравил ее и остальных, чтобы держать их слабыми

Голые брови Мойры сдвигаются. Макушка ее головы укутана черным шелковым платком, скрывающим волосы — если они у нее вообще есть. Она медленно опускается передо мной на колени, чтобы мы оказались на одном уровне.

— Я знаю Люка много лет, — говорит она. Ее голос звучит уже не так скрежещуще, как полчаса назад. Видимо, он осип от долгого молчания. Теперь он мягок, с легкой хрипотцой. — Он переживал и худшее. Тогда он выжил, так что мы должны верить — выживет и сейчас.

Я всматриваюсь в ее темный взгляд, находя в нем нежность и ностальгию. Медленно кусочки мозаики складываются воедино. Когда я только постучала в дверь, мне показалось, что Мойра — очередная бывшая Люка, но я ошибалась.

— Вы его мать, да?

Они закрывает глаза, словно это звание слышать слишком больно. Когда она открывает их, они блестят от непрошеных слез.

— У меня не всегда получалось защитить его и его брата в детстве, хотя я и старалась. Если он продержится эту ночь, утро принесет лучшие времена.

— Я могу зашить его рану, — доходит до меня то, о чем я должна была подумать еще несколько часов назад. Прошло почти одиннадцать месяцев с тех пор, как я носила медицинский костюм и дежурила в отделении неотложной помощи, но годы учебы и работа регистратора не стерли из памяти полученные навыки. Я поднимаюсь на ноги. — У него в сумке есть мазь, которой он мазал мое колено, она помогла. Если я найду иглу и нитку…

Мое воодушевление угасает, когда я вбегаю в гостиную, где на стуле лежит рюкзак Люка. Попытка спасти Люка самостоятельно все равно оставляет мне на одного кандидата меньше для зелья. А передо мной их трое.

— Ты знаешь, чем их отравили? — спрашивает Мойра, подходя сзади.

Я перебираю в затуманенном памятью закоулках то, что осталось от миссии, будто мозг нарочно пытается стереть это, чтобы меня защитить.

— Всё, что я помню, — это камень, статуи и сад…

Я осекаюсь на полуслове, резко втягивая воздух, и поворачиваюсь к Мойре.

— У Белиара был сад. Мне показалось это странным, но что, если он выращивал там яды?

Мойра кивает.

— Ты помнишь какие-нибудь растения?

— Кажется, луноцвет. И что-то желтое. Обе лианы обвивали шпалеру.

— Обе ядовитые. Желтое — скорее всего, кошачий коготь, токсичный в высоких дозах. Что-нибудь еще?

Я зажмуриваюсь, пытаясь мысленно представить куст, усыпанный темными спелыми ягодами и фиолетовыми бутонами.

Я уже видела их раньше. Когда работала в педиатрическом отделении. К нам привезли мальчика с высокой температурой и галлюцинациями. Он наелся таких же ягод с куста в бабушкином саду.

Мои глаза распахиваются.

— Белладонна. Их отравили белладонной.

— Возможно, это смесь всех трех растений, — предполагает Мойра. — Плохая новость в том, что у них мало времени. Даже если доза была не смертельной, они могут остаться инвалидами навсегда, если в ближайшее время не обратить эффект вспять.

— А хорошая новость? — с надеждой спрашиваю я.

— Смертельная доза яда — это не то же самое, что смертельное кровоточащее ранение. Яд действует медленно, и если удастся замедлить его действие еще сильнее, возможно, он не подействует вовсе. Если ты не можешь заставить себя сделать выбор, мы можем разделить зелье на три маленькие дозы. Это не спасет их так, как полная доза, но, по крайней мере, может выиграть им достаточно времени, чтобы вернуться в верхний мир, где есть лекарство, способное завершить дело.

— И вы сможете это сделать? — спрашиваю я. — Вернуть их домой?

Она колеблется.

— Я могу попытаться. Недалеко отсюда есть проход. Всего в нескольких часах езды. Полагаю, в вашем мире это пирс Санта-Моника. Я не могу перейти вместе с ними. Но поскольку они попали сюда без заключения сделки, они смогут вернуться. Я могу сопроводить их до пирса и убедиться, что они перешли в верхний мир. Но дальше я помочь им не смогу.

— Это может сработать, — бормочу я, в голове уже складывается план. — Они появятся на этом пирсе в верхнем мире?

Мойра кивает.

— Это одно из самых людных мест в штате. Кто-нибудь их заметит и поможет. — Мои мысли сливаются воедино, превращаясь в один поток. Я шарю по карманам куртки в поисках телефона. — Я могу оставить его Кристал вместе с запиской о том, чем они отравлены. Там же записан номер телефона ее жены. Они смогут позвонить и попросить о помощи. Они смогут вернуться домой.

Облегчение, нахлынувшее на меня, столь ослепительно, что на глазах снова выступают слезы. Я откупориваю флакон, аккуратно разделяя его между тремя кружками с чаем, которые они все еще держат в руках.

— Вы должны это выпить, — говорю я Кристал, помогая ей поднести кружку к губам. — Всё до конца.

Она подчиняется. Мойра помогает Ясмин, а я перехожу к Поппи. Действие зелья оказывается мгновенным. Все трое оседают на диван, их лица расслабляются.

Я укрываю их пледом, а затем подхожу к рюкзаку Люка, чтобы достать аптечку и мазь. Внутри набора находятся игла с ниткой, хотя их придется простерилизовать.

— Мне нужны спички, — говорю я Мойре. Она исчезает в кухне и возвращается с ними.

Я уношу всё необходимое в спальню. Люк крепко спит, и лишь едва заметное движение груди выдает в нем жизнь. Когда во время Расплаты я припарковала машину, я привязала к ране свой свитшот, соорудив нечто вроде подобия жгута. Кровотечение остановилось, но теперь свежая кровь снова пропитывает испачканную ткань. Видимо, оно возобновилось, когда мы переносили его в дом.

Рядом с кроватью стоит небольшая тумбочка с запыленной лампой и пожелтевшей стопкой книг. Бросив все на край кровати, я сдвигаю книги на пол и протираю тумбочку как можно тщательнее, прежде чем расставить на ней все инструменты.

Хрустя пальцами, я делаю глубокие вдохи, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Проходя мимо Мойры по пути из комнаты, я возвращаюсь в гостиную. Она идет следом.

— Ты сказала, они могут вернуться домой, — произносит она, глядя на Кристал, Ясмин и Поппи, которые с закрытыми глазами лежат на диване. Они по-прежнему выглядят изнуренными, но к их коже вернулся слабый намек на тепло. — А что насчет тебя?

— Я должна остаться здесь и зашить рану Люка.

Я не помню, как приняла это решение, но знаю, что оно правильное. Да, он утаил от меня правду о том, что его

Особенно после того поцелуя.

Мойра колеблется, словно понимая: будь Люк в сознании, он стал бы возражать. Не дав ей вставить ни слова, я обрываю ее:

— Вы знаете самый быстрый путь к пирсу. А я умею накладывать швы и повязки. Вы сами сказали, что частичная доза «Живучести» в лучшем случае лишь замедлит действие яда. Вы должны отвезти их прямо сейчас. Пожалуйста.

Ее пугающий взгляд впивается в мой.

— Как ты вернешься в свой мир?

— Люк позаботится об этом. Если я спасу его, он спасет меня.

Громкое заявление для человека, который оставлял мне хлебные крошки из полуправды, чтобы я ломала над ними голову. Но я действительно доверяю ему. Даже если после всего узнанного сегодня, пожалуй, и не стоило бы.

Наконец Мойра кивает.

— Я подготовлю машину. Собирай их.

Я осторожно бужу наших спасенных. Когда они открывают глаза, я с облегчением замечаю, что пелена в них рассеивается.

Я придвигаю клетчатое кресло ближе к дивану, чтобы оказаться лицом к лицу с Кристал. Прижимая ладони к ее щекам, я стараюсь не обращать внимания на все еще горячую кожу.

— Эй, — говорю я как можно мягче. — Ты помнишь меня?

Она затуманенным взглядом кивает. Ее пальцы слабо цепляются за мои.

— Ангел… где мы? Что происходит?

— Ты едешь домой, — обещаю я. — Разве ты не рада снова увидеть Амелию, Кэссиди и Аурелию? Они ж не дождутся, когда увидят тебя.

Слабая улыбка трогает ее полные губы.

— Ты идешь со мной?

— Я встречу тебя там. — Я достаю свой телефон. — Я хочу, чтобы он остался у тебя, хорошо?

На ней надето то же самое, что и в понедельник, когда она исчезла, хотя в какой-то момент она лишилась жакета. Карманы ее рваных брюк слишком малы, чтобы в них поместилось хоть что-то ценное. Я беру свою джинсовку, брошенную на спинку кресла, и помогаю ей в нее влезть. На телефоне я завожу будильник на четыре часа утра и пишу заметку: «ПОЗВОНИ АМЕЛИИ И ПРОВЕРЬ ЗАМЕТКИ». В новом файле я быстро набросала сообщение с перечислением ядовитых растений и указанием на то, что им срочно требуется скорая. Всё, что мне остается, — это молиться, чтобы их нашел кто-то компетентный.

Я прячу телефон в карман джинсовой куртки, которую теперь носит Кристал. Заряда в нем еще полно, так что батареи должно хватить, если только не возникнет задержек.

— Пообещай мне, что это не последний раз, когда мы видимся, — шепчет она, ее пальцы снова находят мои. Сжатие слабое, но ощутимое. — Пообещай, что ты не закончишь как Мэделин.

Образ стрелы, пронзившей грудь Мэделин, вспыхивает в памяти.

— Обещаю, — выдавливаю я из себя, хотя у меня нет никаких способов сдержать это слово. Мойра открывает дверь и ждет в прихожей. Пора отправляться в путь.

Я помогаю Кристал подняться. Совместно с Мойрой мы усаживаем Кристал, Ясмин и Поппи в старинный седан. Перед тем как закрыть дверь, Кристал берет меня за руку и заставляет наклониться к ней. Она смотрит на меня с озадаченным выражением, которое в любой другой ситуации выглядело бы комично.

— Я знаю, что мы в кошмаре и всё такое, но это что, Люк тебя целовал?

Это сочетание вопроса и выражения лица настолько в ее духе, что я с облегчением смеюсь. — Мне многое нужно будет тебе рассказать, когда мы вернемся домой. Я люблю тебя. Увидимся там.

Я закрываю дверь и отступаю назад. Мойра смотрит на меня поверх крыши машины, ее изрезанное шрамами лицо омрачено беспокойством.

— Спаси его.

— Спасите их, — отвечаю я. Прежде чем меня покидает храбрость, я задаю вопрос, который жег мне горло с того самого момента, как я поняла, кто она такая. — Это правда? Он… — я не заставляю себя произнести слова «брат-близнец Люка» или «ваш сын», — действительно дьявол?

Ее глаза наполняются печалью.

— Когда-то он был просто мальчиком. Но иногда мы не можем повлиять на то, какими становимся.

Эти слова потрясают меня, задевая за живое.

Мойра смотрит на безоблачное небо.

— Здесь ничего не было прежним с тех пор, как Люк был изгнан своим братом. Словно их разорванная связь сломала что-то еще.

— Завеса, — произношу я, и очередной кусочек головоломки встает на свое место. Его брат не просто добился изгнания Люка. Предательство было куда глубже. Он изгнал его сам. Потому что, будучи дьяволом, только он и мог это сделать.

Теперь стало понятно, почему адские гончие преследовали нас. Как и Белиар, они были подосланы.

Мойра, должно быть, читает это озарение на моем лице.

— Он поступил так, чтобы выжить.

Прежде чем я успеваю спросить, говорит ли она о Люке или о его брате, она садится в машину и уезжает в облаке пыли.

Я поворачиваюсь к хижине, когда на меня накатывает волна тревоги. После ухода из медицинского института я никак не ожидала, что мне придется снова воскресить ту версию себя. Я думала, что она мертва и похоронена вместе с моими родителями.

Но, возможно, те, кого мы теряем, никогда не покидают нас до конца. Даже если это мы сами.

Двадцать пять

Мои руки испачканы кровью Люка.

Я заставляю себя подняться на ноги и замираю, пока накатывающая волна головокружения не отступает. Я не помню, когда в последний раз ела и что именно. Наверное, какой-то перекус из машины. Но голод — последнее, что я сейчас чувствую.

Я оставляю Люка с его свежезашитым плечом и пересекаю коридор, направляясь в маленькую ватную комнату. Прямо перед собой я вижу унитаз, справа — тумбочку с раковиной, а слева — душевую кабину, и начинаю с себя одежду. Она прилипла ко мне: слои песка, пота и грязи намертво вплавили ткань в кожу. Я включаю душ на максимум — вода обжигает — и расплетаю две косы, которые и без того уже разваливались.

Струи воды обжигающе горячие. Взяв с полочки брусок мыла, я вспениваю его в ладонях. Кровь Люка пропитала мою одежду и испачкала мне бок. Я скребу ногтями по коже до красноты и жжения. Вода смывает с моего лица кровь — ту самую, что осталась там, когда он обхватил мою щеку и поцеловал.

Поцелуй, о котором я не могу перестать думать.

Был ли

Выходя из душа, я все еще чувствую себя испачканной кровью. Но, стерев пар с зеркала, я вижу, что моя кожа имеет тот же светло-оливковый оттенок, что и всегда. Тот самый цвет, который болезненно бледнеет зимой, когда летний загар окончательно сходит. Сейчас все то же самое. В сочетании с моими воспаленными глазами и тускнеющими красными ожогами под ними — спасибо ихору Бадульфа — именно я выгляжу не по-человечески.

Может быть, так оно и есть.

Страх перед тем, что у меня заканчивается время на возвращение в верхний мир, сжимает сердце холодной рукой. Слова Мойры звучат у меня в голове: «Иногда мы не можем повлиять на то, какими становимся». Неужели я превращаюсь в полудемона? Но я чувствую себя человеком. Меня одновременно тошнит и кажется, будто сильный порыв ветра может унести меня прочь. Я устала, несмотря на нервное напряжение.

Я нахожу чистую салфетку и смачиваю ее теплой водой. Чтобы получить полный доступ к ране Люка, я ранее разрезала его рубашку. Когда я возвращаюсь в комнату, мой взгляд скользит по загорелому рельефу его торса. Ни для кого не секрет, что его живот украшен кубиками пресса, а ниже тянется аккуратная дорожка волос, ведущая к ремню.

Я резко отвожу взгляд, чувствуя, как внутри закипает вина за то, что мои глаза блуждают по его телу, пока он находится в таком уязвимом состоянии. Вместо этого я сосредоточиваюсь на бледных белых полосах, испещряющих его кожу. Шрамы кажутся значительно старше того, что красуется у него на горле, наводя на мысль, что они остались с тех лет юности, когда он бежал и от него скрывались. Вспышка гнева опаляет меня — мне хотелось бы прикончить каждого ублюдочного демона и монстра, из-за которых он когда-либо испытывал страх.

Гораздо нежнее, чем с самой собой, я смываю с него кровь. Это движение успокаивает мой мечущийся разум, вводя в ритм: стереть красноту с кожи, сполоснуть салфетку под краном, наблюдая, как розовая вода закручивается в водоворот в раковине, и повторить цикл сначала.

Я стараюсь касаться его легко, стирая подсохший мазок на лбу, но его глаза резко распахиваются, а пальцы сжимаются на моем запястье, останавливая движения.

Какое-то время никто из нас ничего не говорит. Я не осознавала, как сильно нависла над ним, но наши лица разделяет всего пара вдохов. Это самое близкое расстояние между нами с момента его поцелуя. Было бы слишком легко сократить эту дистанцию и спровоцировать второй поцелуй. Мои волосы свисают вокруг нас клеткой, полувысохшие пряди выбиваются из-за ушей, куда я их заправила. Я собиралась заплести их снова после душа, но была слишком сосредоточена на том, чтобы привести его в порядок.

— Эй, — говорю я, и это слово звучит слишком легкомысленно для всего, что мы пережили за последние сутки.

— Эй, — отзывается он слабым, хриплым голосом. Я тянусь за стаканом воды, который приготовила на прикроватной тумбочке, но его хватка усиливается, не давая мне сдвинуться с места. Его глаза сияют — слишком ярко, как лампочка перед тем, как перегореть.

Я прижимаю ладонь к его щеке — точно так же, как он сделал со мной перед тем, как наши губы столкнулись. Его кожа прохладная и липкая. Моя вторая рука ложится ему на грудь, прямо поверх сердца. Под моими пальцами оно бьется судорожно и хаотично. — Кажется, у тебя начинается гиповолемический4 шок.

Он моргает.

— Я не знаю, что это значит.

— Это значит, что ты потерял много крови. Слишком много. Это значит, что ты умираешь. — Мой голос повышается, и я наконец вырываю руку из его хватки, чтобы схватить аптечку.

— Я не умираю, — произносит он с той крохой силы, что у него осталась, а ее совсем немного.

B Я нахожу то, что искала: шприц с иглой, на который обратила внимание раньше.

— У тебя какая группа крови?

— Не знаю.

— Не знаешь? Как можно не знать собственную группу крови?

— Зачем?

— Потому что, если мы совместимы, я, возможно, смогу провести самое кустарное переливание крови в истории, — я поднимаю шприц. — Но моя кровь не подойдет, если у нас разные группы.

— Мне не нужна твоя кровь.

Его голос звучит безапелляционно. Мой же надломлен, слова застревают на грани всхлипа.

— Я пытаюсь тебя спасти.

— Ты уже спасла. — Он толкает мою руку к тумбочке, пытаясь заставить меня уронить шприц. От этого простейшего движения у него закатываются от усталости глаза, и с губ срывается болезненный стон.

— Ты не можешь умереть, — говорю я, и это звучит угрожающе жестко.

— Я не умру, — обещает он. Его веки трепещут и закрываются. — Мне просто нужно отдохнуть.

— Тебе нужна кровь.

Он заставляет себя открыть глаза.

— Мне нужно, чтобы ты осталась.

Я судорожно вдыхаю. Он ведь не может иметь в виду то, что мое тело трактует именно так, отчего по венам приливает жар. Но затем он повторяет это снова, еще тише:

— Останься. Я больше не хочу быть один.

За этими словами скрывается что-то большее, нечто такое, что царапает сердце. Я чувствовала себя такой одинокой после гибели родителей. Бездонная боль отступала лишь ненадолго, когда я была рядом с Кристал. Но последние несколько дней с Люком — это время, когда я меньше всего чувствовала себя одинокой за последние месяцы.

— Ты не один. У тебя есть я, — говорю я ему. Мне хотелось бы верить, что он просит меня остаться, потому что я нужна ему — именно я, здесь, рядом с ним. Но мне доводилось дежурить у постели пациентов на краю гибели. Простая правда в том, что умирать в одиночестве не хочет никто.

Но он не умирает. По крайней мере, так он говорит. Во всяком случае, пока.

— К тому же, — продолжаю я, давая волю привычке превращать всё в шутку. — Ты теперь вроде как мой единственный билет отсюда.

Его брови хмурятся. Он чувствует, что в моих словах что-то не так. Что меня здесь быть не должно. Но у него просто нет сил сообразить, в чем дело.

Не в силах сдержаться, я стираю последний мазок крови у него на лбу.

Он смотрит на меня снизу вверх.

— Ты выглядишь как ангел.

Эти слова звучат благоговейно, как молитва — так, будто они предназначались лишь для его собственных мыслей и не должны были коснуться моих ушей. Но теперь, когда я их услышала, развидеть это

Но я-то точно не забуду.

— Я никакой не ангел, — отвечаю я, встречая его полусонный взгляд.

— Лгунья, — произносит он с нежностью в голосе. — Ты ведь названа в честь него. — Он договаривает мысль прежде, чем я успеваю сообразить. — Разве нет, Габриэлла?

Мой мозг замыкает.

— Как ты меня сейчас назвал?

— Прости, — бормочет он, и его веки окончательно опускаются. Он снова отключается. — Прости меня, Бри. За всё.

И он проваливается в глубокий сон, оставляя меня в полном оцепенении. В общем-то, нет ничего удивительного в том, что он знает мое полное имя. В конторе наверняка полно бумаг, где оно указано. Этот парень, ради всего святого, скорее всего, даже мой номер социального страхования наизусть знает. Но меня никто не зовет Габриэллой. Никто, кроме родителей. Все в моей прошлой жизни звали меня Габи. «Бри» был моим шансом стать кем-то совершенно другим.

Но так ли это на самом деле? Я только что зашила рану так легко, будто это было моим вторым я. Я вела машину в темноте — то, чего я не делала с той самой ночи. И я снова чувствую это глубокое жжение в желудке, которое, как мне казалось, исчезло навсегда. И всё это заставляет меня чувствовать изгнанный брат чертова дьявола.

Грудь Люка мерно поднимается и опускается, выражение его лица на редкость умиротворено. Я поднимаюсь на ноги, чувствуя необходимость выплеснуть нервозность. Теперь, когда я больше не согнута над Люком с иглами в руках, я оглядываю остальную часть комнаты. Она простая, со стенами из потрескавшейся штукатурки темно-бордового оттенка. На дальней стене висят листки бумаги — рисунки.

Их тут десятки, приклеенные облупившимся скотчем. Большинство выполнены воском, те, что получше — цветными карандашами. Последние кажутся более новыми, хотя у всех пожелтевшие края, а линии на бумаге поблекли. Все они чудовищные и жуткие. С существами, имеющими множество конечностей, когти, клыки или всё вместе. Некоторые покрыты шерстью, некоторые чешуей, некоторые похожи на животных.

Почему-то я знаю, что эти рисунки они с братом создавали в детстве. Это была его комната.

Полароидный снимок, приколотый к запыленному абажуру лампы, подтверждает мою догадку. Он выглядит древним, словно вещица из коробки со старыми альбомами на какой-нибудь распродаже имущества. На нем запечатлены два мальчика лет десяти на вид. Они не близнецы, но то, что они братья, не вызывает сомнений. Фотография черно-белая, с пожелтевшим от времени сепиевым оттенком. У них одинаковые носы и темные волосы. Я могу узнать в мальчике справа Люка лишь по ямочкам на щеках. Но другой мальчик выглядит таким… нормальным. Совсем не похожим на дьявола во плоти. Даже его широкая улыбка выглядит невинно на фоне озорной усмешки Люка.

Я подтаскиваю к кровати качалку из угла комнаты и сворачиваюсь на ней калачиком. Оперевшись головой о спинку, я смотрю на фотографию, пока сон не затягивает меня в свои безжалостные, полные кошмаров объятия.

Двадцать шесть

На дворе все еще темно, когда я просыпаюсь.

Я тянусь за телефоном, чтобы проверить время, прежде чем вспомнить, что отдала его Кристал. Кристал. Мое сердце сжимается при мысли о подруге. Надеюсь, она уже вернулась в верхний мир и получает помощь. Если и есть что-то, за что я цепляюсь, так это надежда на это.

Я заснула в линзах, поэтому мне требуется несколько раз часто моргнуть, чтобы прогнать жжение в глазах. Когда зрение наконец возвращается, первое, что бросается в глаза, — пустая кровать передо мной.

Пустая в том смысле, что Люка там нет.

Я соскакиваю со стула, суставы хрустят при движении. Всё тело ломит, а в довершение ко всему у меня затекла шея. Но это не мешает мне ворваться в закрытую дверь ванной. Душ включен, вокруг клубится пар. Споткнувшись о брошенную на полу одежду, я успеваю упереться руками в тумбочку. Я смотрю на джинсы и боксеры, а затем перевожу взгляд на затененный силуэт за шторкой душа.

— Люк?

Он не может быть на ногах. Этот парень был на волосок от смерти. Ни за что…

— Мог бы и постучать.

У меня возникает соблазн сорвать занавеску с петель, просто чтобы убедиться, действительно ли он здесь или я застряла в бесконечном кошмаре, который становится все страннее и страннее. Я открываю рот, но раздается лишь жалкий писк.

Он высовывает голову из-за занавески. Его лицо искажено усталостью, но это он. — Привет, Бри.

— Что ты делаешь? — я перевожу взгляд с открытой двери в спальню, где он умирал всего несколько часов назад, на него — живого и… ну, не то чтобы цветущего, но живого.

— Я принимаю душ, — отвечает он просто. Несмотря на небрежный тон, в его словах звучит боль. — Я старался не намочить твои повязки, но, кажется, получилось не очень.

Я не знаю, что и сказать. От нахлынувшего облегчения у меня кружится голова. Или, может быть, это пары́ вперемешку с тем фактом, что я до сих пор ничего не ела.

— Извини, если напугал тем, что меня не было на месте, когда ты проснулась. — Он исчезает за занавеской, и я стараюсь не следить за тенью его тела, продолжающего мыться. Ничего конкретного не видно, да я и не пялюсь.

Особо.

— Прости, что вломилась сюда. — Я собираюсь уйти. — Я дам тебе побыть в уединении, если ты пообещаешь не рухнуть там без чувств.

— Останься.

«Останься». То самое слово, в котором я была так уверена всего несколько часов назад лишь потому, что он бредил от потери крови. Но вот оно звучит снова, когда он каким-то чудом находится в полном сознании.

— Пожалуйста, останься, — поправляется он. — Не хочешь перевязать мне рану, когда я выйду?

Он звучит… нерешительно? Нет — неуверенно. Словно он боится перейти черту, прося меня об этом. Словно между нами еще остались какие-то преграды.

— Конечно. — Я закрываю дверь, запирая нас в ванной.

Душ выключается, и у меня перехватывает дыхание, когда он тянется за полотенцем, висящим на крючке. Я поворачиваюсь лицом к раковине, что ненамного лучше из-за зеркала, хотя оно и запотело. Я оставила аптечку на тумбочке, так что занимаю руки подготовкой всего необходимого.

— Можешь повернуться, — говорит он. — Я прилично одет.

Ничто здесь не кажется мне приличным.

Я всё же поворачиваюсь к нему лицом. Он стоит в белом полотенце на бедрах, капли воды стекают с кончиков его волос, мягко капая

— Я не понимаю, как ты вообще стоишь на ногах, — говорю я, аккуратно снимая влажную повязку с его плеча. Я с облегчением замечаю, что на ней лишь крошечные следы крови.

— Ты отлично меня зашила. — Он бросает взгляд на аккуратный ряд швов, а затем его глаза возвращаются ко мне. — Спасибо.

— Я могла бы провести лучшую операцию в мире, но это все равно не объясняет того, что ты стоишь. — Я указываю на него. — Это всё мазь? Что в ней?

Он колеблется, затем кивает.

— Это средство, которому нас научила мама: пчелиный воск, масло и календула. В аду всё это большая редкость, но не в верхнем мире. Впрочем, не умаляй своих заслуг. Если бы я все еще кровоточил, она бы не помогла так сильно.

Я вспыхиваю, желая сократить расстояние между нами, чтобы сделать нормальный вдох. Не имея другого выбора, я отступаю назад, пока мой зад не упирается в край тумбочки, и сажусь на нее. Было бы проще, если бы мне не нужно было держать его на расстоянии вытянутой руки.

Поняв это, он делает шаг вперед, оказываясь как раз между моими коленями. Этот жест невинен, он просто хочет облегчить мне задачу. Но он добивается прямо противоположного, полностью уничтожая то личное пространство, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Я сглатываю, пытаясь — и безуспешно — вернуть концентрацию.

— Ну как оно выглядит?

Его плечо. Он говорит о своем плече.

— Оно уже заживает, — констатирую я. Наконец взяв себя в руки, я начинаю процедуру перевязки. Я мажу антисептиком швы, и он с резким вдохом втягивает воздух. — Прости.

— Все в порядке, — цедит он сквозь зубы. Его уставшие глаза жадно впитывают мой образ. — Как ты?

— Я… — как я вообще? — Жива.

Он хмыкает.

— Очевидно. Я имею в виду, как ты себя чувствуешь?

Я пожимаю плечами, злясь на то, что к горлу снова подкатывают слезы. Разве я еще не выплакала всю жидкость, что была в моем организме?

— Мне было страшно, — шепчу я сквозь ком в горле, сосредоточившись на марлевой повязке и отрывая зубами полоску пластыря. — Я думала, ты не выживешь.

— Я тоже так думал. У Белиара.

Я все еще не могу посмотреть на него.

— Это поэтому ты меня поцеловал?

Он молчит несколько секунд.

— Это почему я поцеловал тебя тогда, в тот момент. Я знал, что иду навстречу почти верной смерти. Наверное, мне стоило бояться сильнее. Но все, о чем я мог думать, — это о том, какими были твои губы в моих снах, и о том, как глупо было бы умереть, так и не узнав, каково это на самом деле — целовать тебя.

В твоих снах. Я встречаю его темный взгляд.

— Я думала, ты не видишь снов.

— До тебя — нет.

Его слова рушат последние остатки моей решимости.

— Тебе снилось, как ты целуешь меня в том мотеле?

Он напрягается, пойманный с поличным.

— Помимо прочего.

Жар приливной волной ударяет мне в живот. Я смотрю на него из-под ресниц.

— И поцелуй оправдал твои самые смелые ожидания?

Он выдерживает мой взгляд.

— На самом деле, превзошел их.

Я отвожу глаза, прежде чем огонь в его взгляде испепелит меня. Мое тело горит, будто комната превратилась в сауну и я заперта в ее удушливом знойном плену.

— Я думала, потеря крови просто затмила тебе рассудок.

— Может, отчасти, — признается он. — Если бы я мыслил ясно, то сначала убедился бы, что ты не против. Прости меня за это.

— Из всего, за что тебе стоит извиняться, это далеко не главное.

— Тогда позволь мне извиниться за все остальное. Начиная с правды о моем брате.

Я снова переключаю внимание на перевязку его раны.

— Почему ты скрыл это от меня?

— Я до конца не был уверен, что он действительно дьявол. Все было сложно, когда я уходил.

— Когда он изгнал тебя, ты имеешь в виду.

Люк вздрагивает — то ли от моих слов, то ли от того, как сильно я затянула повязку, я не знаю.

— Верно.

Пока я заканчиваю, царит тишина. Он шевелит рукой и морщится, но не отступает. Теперь, когда его плечо перевязано, мне больше некуда смотреть, кроме как на него самого.

— Мы здесь одни?

Его вопрос звучит как резкий удар под коленки, сбрасывающий меня с обрыва сдержанности, за который я так цеплялась.

— Ну да.

— Ты познакомилась с Мойрой.

Я киваю.

— Твоя мать.

— Да. — Он колеблется, прежде чем добавить: — Она что-нибудь говорила обо мне?

— Только то, что если ты переживешь эту ночь, то будешь в порядке. Полагаю, она была права.

Он морщится.

— «В порядке» — это сильно сказано. Где она сейчас?

— Она отвезла Кристал, Поппи и Ясмин на пирс Санта-Моника, где, по ее словам, есть вход в верхний мир. Они уже должны быть там. Надеюсь.

— Как и ты. — Неодобрительный взгляд Люка прожигает меня насквозь. — Почему ты не поехала с ними?

— И бросить тебя здесь? Ты собирался умереть.

— Я не собирался умирать, — упрямо заявляет он. Что, конечно, легко утверждать теперь, когда он стоит здесь живой и невредимый. Но несколько часов назад? Едва ли.

— Я знаю, что ты вернешь меня обратно.

Его выражение лица выдает внутренний конфликт: он словно хочет заверить меня в этом, но не может.

— Бри, я…

— Я знаю, — обрываю его я. — Ты понятия не имеешь, что я собираюсь сказать.

— Ты собираешься сказать, что я должна остаться здесь, пока ты отправляешься сражаться со своим братом. С дьяволом. Что я должна одна отправиться на пирс и вернуться в верхний мир до затмения.

Он с досадой выдыхает.

— Разве это так плохо? Разве плохо то, что я хочу, чтобы ты была в безопасности?

— Когда же ты это поймешь? — тихо спрашиваю я. — Мне нечего терять. Я позаботилась о том, чтобы у меня никогда больше не было ничего ценного после того, как я навсегда покинула свой родной город. А единственный человек, сумевший пробиться сквозь эти стены, надеюсь, уже возвращается к своей семье.

— Единственный человек? — переспрашивает он, словно бросая вызов.

Что-то изменилось. Может быть, наш поцелуй. Может быть, жар, струящийся от его кожи к моей. Может быть, это проклятое полотенце. Может быть, то, как сильно мне хочется, чтобы его вообще не было.

Я ухожу от ответа.

— Я не оставлю тебя. Мы — команда. И верхний мир — это и мой мир тоже. Я зашла так далеко. Мы можем закончить это вместе. Мы

Его ресницы трепещут и закрываются. Это кажется победой — до тех пор, пока он не открывает рот.

— Я не герой.

— Кристал с тобой не согласилась бы. Как и Поппи с Ясмин. Мэделин погибла по моей вине, а не по твоей.

— Нет, — срывается с его губ. Его рука ложится на мой подбородок, заставляя запрокинуть голову, так что у меня не остается выбора, кроме как встретиться с ним взглядом. — Это была не твоя вина. Ничто из этого не твоя вина. Ты понимаешь?

Вздрогнув, я киваю. Я не знаю, куда деть руки, поэтому кладу их ему на грудь. Его глаза настолько темные, что мне хочется нырнуть в них, чтобы увидеть всё, что скрывается на поверхности. Я хочу знать Люка от и до. И с внезапным осознанием понимаю: это потому, что я хочу, чтобы он узнал меня от и до.

Это пугающе — знать и быть узнанным. Ведь тогда появляется больше того, что можно потерять. Но я ведь уже почти потеряла его, и я не могу делать вид, что это не было до жути страшно.

— Я обожаю тайскую еду на вынос, — выпаливаю я, пока остатки храбрости окончательно меня не покинули. — И дождь, особенно душным флоридским днем, потому что он теплый, странный и идеальный. Мои любимые цветы — эхинацея. Каждую весну они пробивались в нашем заднем дворе, и мы с папой вечно ворчали, что они выглядят жутковато, но маме они так нравились, что теперь нравятся и мне. До того как я вообще задумалась о медицинском, я хотела поступить на кинематографический. Быть продюсером или сценаристкой казалось невероятно крутым. Я обожаю кино и…

Я прикусываю нижнюю губу, понимая, что несу полный бред. Люк смотрит на меня сверху вниз с неподдельным интересом. У меня вырывается нервный смешок. — Прости, это прозвучало так не к месту. Просто я вспомнила, что ты говорил в фургоне о том, что хочешь узнать меня лучше, но…

— Я никогда не пробовал тайскую еду, но уверен, она бы мне понравилась. — Его голос звучит глубоко и искренне. Мои ладони на его груди ощущают вибрацию каждого произнесенного слова. — Я обожаю дождь. Когда я пробирался на восток, к Нью-Йорку, он был моим лучшим спутником. О цветочках я особо не задумывался, но когда очнулся в верхнем мире, оказался посреди поля маков, и это были самые яркие цвета из всех, что я видел в жизни. Когда я закрываю глаза, я до сих пор их вижу и не могу поверить, что они были настоящими. Что вся эта естественная красота верхнего мира вообще существует.

Мое сердце пропускает удар. Его бедра идеально устроились между моих колен. Края его полотенца находятся всего в нескольких сантиметрах от того места, где мое тело раскалено сильнее всего.

Он не сводит с меня жаркого взгляда и продолжает.

— Раньше я никогда не мечтал о том, кем стану, когда вырасту, потому что не был уверен, что вообще доживу до этого. Когда дошло до дела, управление далось мне легко, но вряд ли это можно назвать страстью. А вот что я действительно люблю, так это хорошую электронную таблицу.

У меня вырывается смешок.

— Фраза «что я действительно люблю, так это хорошую электронную таблицу» никогда не должна слетать с человеческих губ. Никогда.

Он ухмыляется, в его глазах пляшут искорки веселья.

— Тебя наверняка стошнит от новости, что лучшей частью моих выходных был анализ данных из еженедельного отчета.

Я изображаю рвотный позыв, но это не производит должного эффекта, потому что я не могу перестать хихикать. Это такие переутомленные хихиканье — из разряда «который вообще сейчас час», — но все же искреннее. — Отвратительно. Дьявольски. На грани мазохизма.

— Может быть, мне еще нравились те краткие моменты общения с тобой, которые требовались для получения этого самого отчета.

Этот ответ моментально глушит мой смех, выбивая воздух из легких.

— О? Настолько нравились, что ты даже не удосужился запомнить, что мое имя — вовсе не Брианна?

Низкий, грудной смешок срывается с его губ, когда он опускает голову между нами и качает ею.

— Ты правда думала, что я не знал твоего имени?

Я пожала плечами — движение непринужденное, но напряжение между нами искрит просто дико.

— Меня толком никто и не знал, кроме Кристал. С чего бы тебе?

Его голова приподнимается.

— Потому что я хотел этого. Может быть, даже раньше, чем сам осознал. Эта штука с именами была ребяческой. Сам не знаю, почему я так делал. Мне просто нужен был повод поговорить с тобой.

Я наклоняю голову так, что волосы падают мне на плечо. Он жадно прослеживает это движение.

— И теперь тебе от меня не отделаться.

— И не подумал бы, даже если бы мог.

— Правда? — Теперь, когда я знаю, каково это — чувствовать его губы на своих, я жажду его. Я ненавижу то, что между нами все еще остается расстояние. Страх потерять его можно заглушить только одним способом — чувствовать его всем телом. — Лично мне уже надоело разговаривать.

— И что бы ты предпочла? — спрашивает он, и в его голосе появляется хрипотца.

Габи не стала бы говорить честно. Но даже несмотря на то, что частички ее все еще живут во мне — и с каждым днем этот факт становится все очевиднее, — я благодарна судьбе за то, что я больше не она. Я — это я. Я больше не боюсь брать то, чего хочу, и переживать путешествие через ад. По крайней мере, пока что.

Он не ждет ответа — да я и не собираюсь ему отвечать. По крайней мере, словами.

Вместо этого я целую его.

Двадцать семь

Как только мои губы касаются губ Люка, его руки притягивают меня ближе, так, будто он голодает, а я — его первая еда за несколько дней. Это движение наверняка тревожит его плечо, но он не останавливается. Вместо этого он усаживает меня на край тумбочки, прижимая всем телом к себе.

Этот поцелуй разительно отличается от нашего поцелуя в долине. Тот был отчаянным и мимолетным, закончившимся прежде, чем по-настоящему начался. Этот — всепоглощающий и пьянящий, заставляющий время замереть ради нас. Его рот обжигает, он жаден, словно не может мной насытиться. Я наклоняю голову, углубляя поцелуй и касаясь языком его нижней губы. Он впускает меня,

Он стонет, и этот звук пронизывает меня электрическим разрядом. Его правая рука чашечкой охватывает мой подбородок, а левая играется с краем тонкой футболки.

— Сними ее, — выдыхаю я ему в губы. Мгновение спустя она летит через голову в сторону. Его рот снова принимается пожирать мои губы.

— Чего еще? — спрашивает он между неторопливыми поцелуями, от которых мои мысли плавятся лужицей на полу ванной.

Я беру его за левую руку, осторожно обходя поврежденное плечо, хотя сам он об этом и не думает, и кладу ее на свой бюстгальтер. Он шарит рукой за моей спиной, нащупывая застежку, и справляется с ней с первой же попытки.

Стон срывается с моих губ, когда рука Люка проскальзывает под свободные чашечки, сжимая мою обнаженную грудь, а большой палец проводит по соску. Я судорожно вдыхаю в его поцелуй.

— Нравится? — шепчет он, наконец полностью избавляя меня от лифчика. — Подожди, пока я трахну тебя.

Это ругательство звучит горячее всего, что было до сих пор.

— Да? Тебе и это снилось? — дразню я его.

Его смех скользит по моей щеке.

— Ты ведь никогда не позволишь мне забыть об этом, да?

— Никогда. И ты не ответил на мой вопрос.

Его рот снова накрывает мои губы, и меня поражает сюрреалистическая истина: это же Люк. Люк, который притворялся, будто не знает моего имени, только чтобы со мной поговорить. Люк, который протащил меня через ад в дорожном путешествии, чтобы спасти мою лучшую подругу. Люк, чьи бедра так близко к моим, что я чувствую очертания его твердого возбуждения через полотенце.

Полотенце, от которого я бы избавилась ради любых демонических сделок.

Моя голова откидывается назад, когда его пальцы запутываются в моих волос и тянут за них, заставляя обнажить шею. Его рот покидает мои губы, и жалкий, полный желания стон срывается с горла. Он быстро переходит в стон наслаждения, когда его губы оставляют дорожку горячих, открытых поцелуев у меня на шее.

— Отвечая на твой вопрос: да, мне это снилось. Но мое воображение сильно хромало, потому что все оказалось даже близко не так потрясающе, как ты ощущаешься на самом деле.

— Это понятно. Ты же у нас любитель электронных таблиц, в конце кон… А!

Мои подначивания сменяются стоном, когда его язык начинает кружить вокруг моего соска. Запустив пальцы в его волосы, я резко дергаю за пряди от этого ошеломляющего ощущения. Все вокруг горит, теряет очертания и несётся с бешеной скоростью — как на американских горках, с которых ты сваливаешься до того, как успеваешь осознать, что поездка закончилась.

Его пальцы цепляются за пояс моих легинсов. Я упираюсь руками в тумбочку, приподнимая бедра, чтобы он мог стянуть их вместе с трусиками до самого пола. Он бросает белье на кафель и отступает на шаг, окидывая меня взглядом.

Туман рассеивается, и в голове проносятся мои комплексы. Мое тело, ставшее мягче, чем когда-либо, предстало перед ним совершенно обнаженным. Я ёжусь под его взглядом, пока секунды тянутся бесконечно.

Будто почувствовав мои мысли, он сокращает расстояние между нами. Их губы встречаются, как магниты, он целует меня — менее спешно и отчаянно, чем раньше. В этом появляется какая-то нежность.

— Ты прекрасна, — шепчет он. — Чертовски прекрасна и храбра.

Его слова зажигают меня изнутри. Мои пальцы снова запускаются в его волосы, притягивая его ближе. Он делает шаг назад, оказываясь между моими коленями — именно там, где ему и место.

Его правая рука разводит мои бедра шире. С моих губ срывается стон, когда его палец скользит туда, где я больше всего в нем нуждаюсь. Он стонет мне в губы:

— Такая красивая, такая храбрая и такая мокрая.

Я откидываю голову назад со стоном. Он пользуется моментом, чтобы припасть к моей шее, в то время как палец проникает внутрь, лаская именно те точки, которые нужно.

— Я ведь тоже об этом думала, — признаюсь я. — О том, как ты меня касаешься. В мотеле я даже не могла лечь с тобой на одну кровать. Ты заставляешь меня чувствовать…

Я задыхаюсь, когда он добавляет второй палец, то и дело вытаскивая оба, чтобы потереть точку, от которой я извиваюсь. Его губы касаются мочки моего уха. Я содрогаюсь.

— И что же я заставляю тебя чувствовать?

Пытаться собрать мысли в кучу при столь расчетливых движениях его пальцев просто невозможно. Поспевать за его поцелуями тоже выше моих сил, поэтому вместо этого я сосредотачиваюсь на шраме, пересекающем его горло. Мои губы находят его, посасывая возвышающуюся кожу, и дрожь пробегает по всему его телу.

— Что я заставляю тебя чувствовать? — повторяет он, чуть сгибая пальцы. Крик вырывается из моего горла. Низ живота сжимается так сильно, что я едва держусь на краю.

— Так чертовски хорошо. Будто… будто я сейчас… — выдыхаю я. Люк стонет, накрывая мои губы жгучим поцелуем. Его левая рука — которой он на самом деле не должен бы пользоваться — массирует мою грудь.

— Я хочу, чтобы ты кончила, — говорит он, и это звучит одновременно как признание и как приказ. — Кончи для меня.

Он щиплет меня за сосок, и я разлетаюсь на осколки.

Звуки, которых я от себя никогда не слышала, срываются с моих губ, пока он продолжает свои ласки, позволяя мне скользить по волнам наслаждения, пока я не превращаюсь в сплошную дрожащую массу. Его губы оставляют долгий поцелуй на моем плече, а влажные волосы щекочут щеку. Медленно он вытаскивает пальцы. Слабый всхлип слетает с моих губ от этой внезапной потери.

Он пытается отступить, но я вцепляюсь в него, заставляя остаться.

— Я хочу еще. — Мой голос звучит прерывисто и совсем не похоже на мой собственный. — Я хочу тебя.

Моя рука скользит между нами, чтобы провести по нему поверх полотенца, всё еще туго завязанного на бедрах. Прекраснейший звук срывается с его губ от моего прикосновения.

— Ты уверена? — спрашивает он неуверенно, словно сам в этом сомневается. — Мы можем остановиться. Я не забыл, что ты говорила о необходимости по-настоящему узнать человека перед тем, как…

— Я знаю тебя. — Моя свободная рука чашечкой охватывает его щеку, чтобы у него не осталось выбора — только увидеть искренность и желание в моих глазах. Он прижимается щекой к моей ладони, мягко целуя меня в запястье. — Я

Он не дает мне закончить фразу, снова накрывая мои губы своими. Поцелуй нежный и неспешный, будто в этот момент в нашем распоряжении целая вечность. Наконец я развязываю полотенце у него на бедрах. От ощущения моей руки, обхватившей его, он сдавленно ахает, а его глаза широко распахиваются от неожиданности.

— Что? — шепчу я, чувствуя, как внутри разливается сладкое удовлетворение от его реакции.

Его смешок вырывается на свободу.

— Я просто… Это… Я… — Еще один смешок, он качает головой, а щеки заливает румянец. — Я давно этим не занимался и боюсь, это заметно.

— Я тоже, — признаюсь я. — И я хочу этого, если хочешь ты.

— Да, — стонет он, хотя его рука ложится поверх моей, останавливая движения. Разочарование мелькает в его взгляде. — Но у меня ничего нет. Контрацептивы в аду пока не вошли в моду.

— Вытащить и помолиться? — запыхавшись, шучу я.

— Я вообще-то не по части молитв, — с трудом сглатывает он, пока мои губы снова касаются его шрама. — Хотя ради тебя я бы сделал исключение.

— К счастью для нас обоих, мне делают уколы. — Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на него серьезно. — Меня это устраивает, если тебя тоже.

Я получаю ответ в его руках, которые мягко притягивают меня еще ближе к краю тумбочки. Я выпускаю его из рук только тогда, когда он оказывается вплотную ко мне, и это жгучее желание завладеть им становится всепоглощающим.

— Посмотри на меня, — тихо говорит он, приподнимая мой подбородок так, чтобы я встретилась с ним взглядом. Я смотрю, и долгое время существует только это: его большой палец, гладящий мою челюсть, мои пальцы, зарывшиеся в короткие волоски на его затылке, и наши сцепленные взгляды, между которыми проносится миллион эмоций. А затем, в одно плавное движение, его бедра плотно прижимаются к моим.

— Ты в порядке? — спрашивает он. Я киваю, не в силах составить связное предложение. Неужели секс всегда казался настолько потрясающим?

Но дело не только в физическом удовольствии. То, что я чувствую — это безопасность. Защищенная кольцом его рук и теплом его тела, я чувствую, будто ничто на свете не может мне навредить. Никакой демон или монстр, ни скорбь, ни вина. Все, что я знаю — это стук его сердца о мое, как обещание того, что я больше не одинока.

Я знаю, что он чувствует то же самое. Он ласково тычется носом мне в щеку, а затем снова находит мои губы, и стонет в поцелуй, пока мои ногти оставляют следы в форме полумесяцев на его коже. Кажется, я разучилась дышать носом, и я прерываю поцелуй, жадно втягивая полные легкие воздуха.

— Дыши, Бри, — шепчет он. То же самое он говорил мне в поезде, направлявшемся в ад. Но то было тогда, а это — сейчас, и всё изменилось. Я, он, мы. Потому что мы есть друг у друга, и пусть мы пришли к этому несколько нестандартным путем, нет на свете места, где я хотела бы оказаться больше.

— Где ты? — спрашивает он, оставляя мои губы, чтобы снова поцеловать меня в шею.

— Без понятия, — выдыхаю я, слегка возмущенная тем, что он решил устроить мне тест по географии именно сейчас. — Где-то в адской Калифорнии?

Его смех отдается вибрацией у меня на ключице.

— Я имею в виду, ты близко?

— Ох. — Это приятно, но… — У меня еще никогда не было дважды за раз.

Он приподнимает голову от моей шеи, подозрительно изогнув бровь, прежде чем опуститься на колени. Я смотрю на него сверху вниз, приоткрыв губы.

Он озаряет меня дьявольской улыбкой, прежде чем нырнуть вниз.

Шероховатость его щетины щекочет мои бедра, усиливая и без того зашкаливающее возбуждение. Проходит совсем немного времени, прежде чем я чувствую знакомое приближение развязки. Мои кулаки сжимаются в его волосах, оттягивая пряди назад, пока он не поднимается на ноги. Я притягиваю его к себе, и мы выдыхаем друг другу в губы, когда наши тела снова сливаются воедино. Стоит ему чуть надавить большим пальцем, очерчивая неполный полукруг на самом входе, как я срываюсь с обрыва.

Он следует за моим примером мгновение спустя, выдыхая мое имя мне в челюсть. Я царапаю ногтями его спину, прислушиваясь к ровному стуку его сердца под моим ухом.

Ощущения после размываются по краям, поскольку усталость обосновывается в каждой косточке. И лишь когда он заворачивает меня в свежее полотенце, мир снова обретает четкие очертания. Люк протягивает мне руку, ожидающе глядя на меня с мягкой улыбкой.

— Что? — спрашиваю я, понимая, что упустила что-то важное.

— Тебе ведь нужно снять линзы, верно?

Он прав, поэтому я аккуратно поддеваю их ногтями и опускаю прозрачные кругляши на его протянутую ладонь. Почему-то этот момент кажется мне самым интимным за все время.

Устроившись здоровой рукой, он подхватывает меня на руки и несет в спальню. Меня еще никогда в жизни не носили на руках. Новая волна жара разливается внутри, хотя ее тут же гасит прохлада постели, на которую меня опускают.

Его размытый силуэт покидает комнату. Должно быть, я задремала, укутанная в полотенце, потому что, когда я снова открываю глаза, он сидит на кровати и мягко будит меня.

— Поешь, — говорит он, протягивая мне толстый ломоть хлеба с чем-то намазанным сверху. Есть совсем не хочется — на самом деле, мне кажется, я никогда в жизни не чувствовала себя такой сытой, — но я откусываю кусочек, чтобы порадовать его, и издаю мычание от вкуснейшего джема. Он сделал кусок и для себя, и какое-то время мы тихо жуем в тишине.

Теперь, когда мы выбрались из опьяняющего пара ванной, я чувствую, как к возвращается застенчивость. Я понятия не имею, как реагировать на все, что только что произошло. Знаю я лишь одно: я вовсе не хочу, чтобы это было в последний раз.

Когда мы заканчиваем, он осторожно откидывается назад на две сложенные друг на друга подушки. На кровати их всего две.

— Иди сюда. — Он подзывает меня к себе. Я слишком остро ощущаю, что на нас обоих — лишь полотенца, поэтому натягиваю сложенное трикотажное одеяло из изножья кровати. Когда я ложусь, его правая рука оказывается как раз в том месте, где должна быть моя подушка. Больше голову положить некуда, и я устраиваю ее у него на бицепсе.

— Что теперь?

Я не уверена, говорю ли я об этом самом моменте рядом друг с другом. Ищу ли я план действий для нашей следующей остановки в этой поездке. Или имею в виду нас — и

— Мы спим, — отвечает он, выбирая здесь и сейчас. — А ночью мы отправляемся в Кремниевую долину.

— А когда мы вернемся домой? — «Если мы вернемся», — мысленно добавляю я, но вслух не произношу.

— Мы пойдем на свидание. — Простота его слов вызывает у меня сонный смешок. Мы касаемся друг друга кожей к коже, и его источающее тепло убаюкивает меня, создавая обманчивое ощущение безопасности. После всего, что произошло в ванной, я выбилась из сил и расслабилась до последней косточки. Я стремительно проваливаюсь в сон.

— В кино, — выпаливаю я, пока сон окончательно меня не сморил. — Наше первое свидание должно быть в кино, чтобы ты наконец оценил, какая я смешная. Договорились?

Его смех звучит мягко и обнадеживающе — к этому звуку я вполне могла бы привыкнуть. Сама эта мысль кажется самым опасным испытанием из всех, что мне довелось пережить.

— Договорились, — соглашается он. — Когда вернемся, я отведу тебя в кино.

— Договорились, — отзываюсь я, уже не в силах держать глаза открытыми. Я засыпаю, прижавшись к его боку, а моя ладонь на его груди отсчитывает ровный, размеренный ритм его сердца.

Впервые со дня автомобильной аварии мне ничего не снится.

Двадцать восемь

Я просыпаюсь одна. И совершенно голая.

Полотенце куда-то подевалось, зато одеяло аккуратно заправлено вокруг меня, а голова покоится на подушке. Солнечный свет пробивается сквозь плотные шторы, подсказывая, что я проспала несколько часов, а может, и больше.

Это осознание заставляет меня подскочить на кровати и сбросить одеяло в паническом стремлении бежать. На кресле-качалке аккуратно сложены очки и та самая одежда, которую Люк стянул с меня в ванной. Я судорожно натягиваю ее, охваченная паникой: а вдруг Люк сделал глупость и бросил меня здесь, чтобы отправиться в Кремниевую долину в одиночку? Я бы никогда ему этого не простила.

Ноги еще не до конца пролезли в штанины, когда я вылетаю в коридор. Дверь в ватную комнату открыта, свет выключен. Воспоминания о том, как я сидела на тумбочке, теряя контроль в объятиях Люка, бьют по мозгам со скоростью товарного поезда. Я отворачиваюсь, прежде чем воспоминания поглощают меня целиком, и паника нарастает с новой силой, когда я вбегаю в пустую гостиную.

— Ты проснулась.

Облегчение окатывает меня с головой. За маленьким четырехместным столом на кухне Люк держит в руках кружку чего-то, что, судя по травяному аромату, является чаем. Из-за угла появляется Мойра со своей собственной кружкой.

Мойра здесь. А это значит…

— Они добрались? — спрашиваю я, и надежда в груди стирает любые другие мысли. — Они вернулись в верхний мир?

— Я доставила их к пирсу. — Мойра садится за стол рядом с Люком. Делает глоток чая. — Всё, что я знаю — их больше нет в этом мире.

Облегчение оказывается настолько сокрушительным, что у меня едва не подкашиваются колени. Люк выдвигает стул, и я без сил опускаюсь на него.

— Спасибо, — выдавливаю я. — Спасибо, спасибо, спасибо.

По лицу Мойры трудно что-то прочитать из-за шрамов, но ее глаза теплеют.

— Я сделала всё, что могла. И ты тоже. Похоже, мы обе выполнили свою часть сделки.

Ее взгляд скользит к Люку. Он смотрит на нее, а затем на меня.

— Спасибо вам обеим. Но нам с Бри нельзя оставаться. У нас намечается светский раут.

Мои глаза расширяются.

— Правда?

— Светский раут Странников. — Люк кивает, допивая остатки чая. Название звучит смутно знакомо. О нем упоминала Шонда с Ночного Рынка. — Празднование грядущего затмения. Это будет самая грандиозная вечеринка года. И самая многолюдная. Пробраться туда незамеченными не составит труда, ведь это маскарад. Всё пройдет в Штаб-квартире Ада, так что лучшего места не придумаешь.

— И что мы будем делать потом? Попробуем загнать дьявола в угол?

— Осторожнее, — предупреждает Мойра. В ее словах столько материнской заботы, что у меня сжимается сердце. — Я слышала, в последнее время он бывает очень вспыльчив.

— Как раз наоборот, — говорит мне Люк. — В идеале мы избежим встречи с ним любой ценой. Он охраняет Завесу, которая тоже находится в штаб-квартире. Из-за вечеринки он сегодня будет отвлечен. Мы пойдем на праздник, затеряемся среди гостей, а потом ускользнем, как только он появится.

— А что, если нас поймают, и он попытаюсь тебя убить? — возражаю я.

Мойра качает головой при одной мысли о том, что ее сыновья могут так жестоко ополчиться друг против друга. Но она не видела того, что видела я. Как Люк стоял на коленях перед Белиаром, подосланный собственным братом-ублюдком, на волосок от смерти.

Люк реагирует куда спокойнее. Он ухмыляется мне.

— Что ж, тогда просто отлично, что ты будешь рядом, чтобы меня спасти. А теперь давай собираться.

— Пожалуй, я сначала приму душ, если у нас есть время. — Щеки заливает румянец, ведь он, конечно же, прекрасно понимает, почему мне нужен душ. Судя по тому, как его взгляд прожигает мне спину, когда я выхожу из комнаты, он думает о том же самом.

Я провожу в ванной как можно меньше времени, чтобы избежать лавины воспоминаний о том, что мы вытворяли всего пару часов назад. К тому моменту, как я возвращаюсь, Люк уже загружает наши вещи в фургон. Я благодарю Мойру, прежде чем забраться на пассажирское сиденье. Люк задерживается на крыльце.

Мойра говорит ему что-то такое, чего из фургона мне не расслышать. Что бы это ни было, в ее глазах читается срочность. В конце концов он кивает, хотя и выглядит недовольным. Она обнимает его — жест, который застает его врасплох. Он гораздо крупнее, возвышается над ней. Медленно его руки обвивают ее плечи, и он склоняет голову так, что щека прижимается к макушке под платком.

Тоска по объятиям собственной мамы царапает сердце. Я отворачиваюсь, чувствуя себя так, будто вторгаюсь в чужой сокровенный момент.

Наконец Люк открывает дверь и садится за руль.

— Ты уверен, что тебе можно вести машину? — спрашиваю я, кивая на его плечо. Он далеко не так бережет левую руку, как следовало бы.

— Достаточно хорошо себя чувствую.

Ключ поворачивается в зажигании, фургон с кашлем оживает. Люк выезжает на песчаную дорогу и направляется на запад.

— Так что насчет этого раута?.. — завожу я разговор спустя несколько минут молчаливой езды. Салон наполняет густое напряжение, хотя неловким его не назовешь. С момента пробуждения он был замкнутым и сдержанным — больше похожим на того Люка из «Curated Care», чем на того, кто становится для меня кем-то большим.

— Вроде того. — Он бросает на меня взгляд, на его лице читается тревога.

— О нет. Такой взгляд предвещает неприятности. Я вообще хочу знать, где мы собираемся их достать?

Он тяжело выдыхает.

— Нам нужно нанести визит еще одной моей бывшей.

• • •

Часы спустя мы бросаем фургон на парковке и проскальзываем в боковую дверь с виду заброшенного склада. Наши шаги гулко отзываются под сводами, когда мы углубляемся в просторное помещение.

— Знаешь, — начинаю я, держа руку на рукояти кинжала в ножнах на бедре, — это тот самый момент в фильмах, когда главные герои попадают в ловушку. Я знаю, что ты видел не так много кино, и мы обязательно это исправим, так что поверь мне на слово. Это самое определение слова «подозрительно».

— Поверь мне, это моя самая сомнительная идея на данный момент, — бормочет Люк.

— И это о многом говорит, учитывая всю эту историю с мотелем-вампиром, — подмечаю я.

Словно по команде, вспыхивает свет. Переход резкий, и мне приходится поморгать, прогоняя яркие пятна перед глазами, прежде чем удается разглядеть пространство. Это склад, но он даже близко не пустой. Напротив, вдоль стен выстроились ряды вешалок с одеждой, тянущихся от пола до потолка, между которыми возвышаются гигантские передвижные лестницы. Пространство напоминает грандиозную библиотеку, только вместо книг здесь одежда. Это универмаг на стероидах.

— Добро пожаловать в «Магазин одежды Крисера», — раздается раскатистый голос. — Я Крисер, к вашим услугам.

Из-за эха трудно понять, откуда исходит голос, но наконец я замечаю силуэт человека за вычурной складной ширмой.

— Ему нравится создавать атмосферу, — шепчет мне на ухо Люк. — Подыгрывай.

Я моргаю. Но тут из-за ширмы появляется привлекательный мужчина. Он одет так, будто собрался на Коачеллу: на нем алый кожаный жилет, облегающий торс и оставляющий рельефные руки обнаженными. Такие же широкие брюки скрывают его обувь. Полоска загорелой кожи дразняще видна между краем жилета и поясом брюк. Он выглядит человечным — или по крайней мере выглядел бы так, если бы за ним не покачивался хвост.

Он похож на кошачий, и по мере того, как он приближается, я понимаю, что это не единственное отличие. Его глаза ярко-зеленые, с каким-то отражающим эффектом. У него вертикально вытянутые зрачки, придающие взгляду пугающее выражение. И при этом он завораживает не меньше, чем все остальное в нем.

Люк приподнимает рюкзак.

— У меня здесь около трехсот сосудов с душами. Полагаю, этого хватит на два костюма для светского раута?

Крисер закатывает свои необычные глаза.

— Ты всегда был чрезмерно зациклен на деловой стороне общения. Возможно, я просто хочу сделать одолжение старому другу. Прошло столько времени.

Его ухмылка такая же кошачая, как и он сам. Обаятельная и обезоруживающая.

Люк сужает глаза, оставаясь к этому иммунным.

— Никаких одолжений. Предпочитаю платить.

Крисер делает жест «как пожелаешь».

— Если настаиваешь. Какой образ мы ищем? Что-то сногсшибательное? Откровенное? Запоминающееся? Новаторское?

Пока он говорит, он кружит вокруг нас, как дерзкая акула. Я жмусь ближе к Люку.

— Что-нибудь удобное для движения? — предлагаю я. — Чтобы в этом можно было бегать?

Люк бросает на меня взгляд, говорящий о том, что я только что чуть не сорвала наше прикрытие. Я откашливаюсь и пытаюсь исправиться:

— Ничего слишком обтягивающего, — поправляю я себя. — Что-нибудь дышащее.

Крисер щелкает пальцами. Его ногти заостряются на кончиках — когти, совсем как у женщины, продававшей билеты на поезд.

— С этим я могу работать. Если бы только этот крупный бугай рядом с тобой был хоть наполовину так же хорош в подборе слов.

Крисер делает жест руками — к счастью, руками, а не лапами, — и несколько рядов вешалок с визгом скользят по потресканному бетонному полу. Они с грохотом останавливаются прямо передо мной.

— Начнем отсюда?

Он молниеносно перебирает вешалки на ближайшей стойке. На середине он вытягивает персиковое платье. Не успеваю я скривиться, как он возвращает его на место и продолжает ревизию, бормоча под нос: — Ужасный цвет для ее тона кожи.

Добравшись до конца ряда, он вопросительно и раздраженно приподнимает бровь. — Ну? Вы так и будете стоять или соизволите принести хоть какую-то пользу и тоже начнете искать?

— О, э-э, прости.

Я спешу к ближайшей стойке, чтобы приняться за поиски. Вешалки двусторонние, поэтому Люк встает с противоположной от меня стороны. Еще несколько долгих мгновений единственным звуком остается скрежет металла о металл, когда плечики с одеждой сдвигаются слева направо.

— Значит… — начинает Люк, понижая голос так, чтобы это звучало как разговор исключительно для нас двоих. Я бросаю взгляд на Крисера, который уже изучает новую стойку на другом конце склада. — Ты удивлена?

— Что твой бывший наполовину кошачий? Отчасти, — признаю я.

Я останавливаюсь, чтобы полюбоваться темно-синим платьем, напоминающим мне море. Но вырез на нем опускается прямо до пупка, так что я продолжаю поиски.

— Он младший демон, — объясняет Люк. — В качестве части своего облика они часто приобретают черты животных.

— Младшие демоны, вампиры… есть еще какие-нибудь разновидности бывших, о которых мне стоит знать?

Люк задумывается.

— Однажды у меня были отношения с сиреной, пока она не попыталась меня утопить.

— Наверное, ты сам напросился.

— Наверное, так и было, — соглашается он с легким смешком.

Я прячу улыбку, сбивая ритм нашего поиска так, чтобы больше не видеть его сквозь промежутки между стойками. — Но ты ведь на самом деле спрашивал не об этом, да?

— Не об этом, — отзывается Люк. — Когда я попал в верхний мир, там было столько всего удивительного. Мы с братом провели детство в мечтах о нем, до нас доходили слухи, но трудно было понять, где правда, а где преувеличение. К сожалению, то, как некоторые в верхнем мире смотрят на сексуальность, оказалось… вовсе не преувеличением. Здесь никому нет до этого дела.

— Как ты, наверняка, уже успел выяснить насчет верхнего мира, люди у власти порой слишком сильно заботятся о том, что их вообще не касается. Иногда от этого кажется, что в аду всё не так уж плохо.

— У него тоже есть свои недостатки.

И то верно. Мой взгляд падает на рюкзак Люка, который он оставил ближе к центру комнаты, и на запертые в нем сосуды с душами. Сотни людей, которые никогда не обретут покой.

— Отвечая на твой настоящий вопрос… — я замедляю движение, давая Люку возможность догнать меня. Мы встречаемся взглядами сквозь ряды блестящих пайеток и сложной вышивки. — То, что у тебя был

— Ты хочешь сказать, наряду со всей этой историей о взрослении в аду? — уголки его губ трогает улыбка.

Я улыбаюсь в ответ.

— В том числе. Но я рада узнать всё это.

Мой взгляд скользит по Крисеру, в то время как в груди распускается гадкий зелёный цветок ревности, заставляя мою улыбку померкнуть. Как и Татианна, он неотразим — непринужденно и естественно в своем монохромном костюме по фигуре и с этим пронзительным взглядом. Ни один из них не является красивым в привычном понимании, но в них есть уверенность и некий острый шарм, который кажется неповторимым. Наверное, то же самое можно сказать и о сирене, кем бы она ни была. У Люка явно есть определенный тип — бессмертные, потрясающе красивые создания, потенциально способные его изувечить, судя по когтям Крисера и зубам Татианны. Бьюсь об заклад, ему нравится этот адреналин.

— Что не так? — Люк анализирует мое выражение лица.

Я резко отвожу взгляд, продолжая перебирать одежду. Мелькают цвета: ткани настолько жесткие, что царапают пальцы, или настолько мягкие, что я их почти не чувствую, и почти ничего среднего. Оттенки рубинов, изумрудов и сапфиров, словно каждое платье создано для того, чтобы соответствовать какому-нибудь драгоценному камню.

Ему требуется всего пара уверенных шагов, чтобы догнать меня и снова сократить дистанцию для разговора. На этот раз мы замираем между жемчужным бюстье и платьем из кольчуги.

— Бри…

— Он красивый. — Слова вырываются сами собой, залпом правды. Я смеюсь, пытаясь сгладить неловкость. — Очевидно.

— Эй! — кричит Крисер с другого конца зала. — Меньше смеха, больше поисков!

Я ускоряю поиски, чтобы Люк не заметил смущения, заливающего мои щеки. Но на вешалке осталось совсем немного. Мы доходим до конца одновременно и сталкиваемся лицом к лицу.

— Он красив, — небрежно соглашается Люк, отчего у меня внутри всё сжимается. Он не сводит с меня глаз. — Как и ты.

— Что вы нашли? — вмешивается Крисер, подходя к нам прежде, чем я успеваю ответить Люку. Его руки завалены нарядами — сплошь платья разных оттенков.

Я вытягиваю первое попавшееся.

— Вот это.

Тонкие брови Крисера взлетают вверх. В глазах Люка вспыхивает искра — та самая, что я видела в ванной сегодняшним утром.

Я смотрю на платье. Оно полностью прозрачное от верха-бандо до самого подола. На ткани нашиты крошечные кристаллы, создающие переливающийся эффект. Но недостаточно переливающийся.

— На самом деле, при таком освещении оно мне не очень нравится, — говорю я, возвращая откровенный наряд на вешалку. Я поворачиваюсь к Крисеру. — Что выбрал ты?

Именно так больше часа спустя я оказываюсь в темно-фиолетовом платье с вырезом сердечком и спущенными на плечи рукавами. Крисер затянул корсет на спине так туго, что я едва могу дышать, а вместо моих верных «Мартенсов» на мне красуются черные бархатные туфли на платформе и каблуках. Высокий разрез до бедра на правой ноге добавляет образу идеальный штрих и как нельзя лучше подойдет для того, чтобы спрятать кинжал и при этом сохранить к нему быстрый доступ.

Рядом со мной Люк застегивает пуговицы пиджака из гладкого черного бархата с еле заметным узором. Под пиджаком — приталенная темно-фиолетовая рубашка, в тон моему платью. Верхние пуговицы расстегнуты, а бархатная бабочка небрежно болтается на шее.

Я видела Люка при параде. Даже по пятницам, когда Тед щеголял в студенческой баскетбольной футболке на два размера меньше, Люк неизменно появлялся в офисе в рубашке и слаксах. Но этот… этот образ создан специально для него.

В большом зеркале перед нами наши отражения встречаются взглядами. Крисер подвел мои глаза дымчатыми черными и фиолетовыми тенями, заставив их соблазнительно выделяться. Сделай я это сама, вышло бы так, будто мне врезали с обеих рук. Мои губы красные, хотя помаду он не использовал. Всё из-за следов от зубов — должно быть, я искусала их в кровь за все вчерашние испытания.

Впрочем, в этом вполне могли быть виноваты и страстные поцелуи Люка.

Страстные поцелуи — это как раз то, чем мне хотелось бы заниматься прямо сейчас. Туфли на платформе сделали меня всего на дюйм ниже Люка. Стоя рядом в наших парных нарядах, мы выглядим как настоящая пара. От этой мысли в груди ноет глубокое, томительное желание.

— Тебе нравится платье? — я делаю нелепое па, обращая вопрос к Люку, поскольку сейчас мы одни (Крисер ушел вглубь склада за последними штрихами).

— Потрясающе. — Люк откашливается, и его взгляд задерживается на лифе. — Ты потрясающая. Мое лицо вспыхивает от комплимента.

— Чувствую себя диснеевской принцессой. Платье немного отдает готической Белль.

— Значит ли это, что я Чудовище?

— В тебя действительно стреляли из лука. И о, гляди-ка. Фильм, который ты действительно знаешь.

— До того как стать фильмом, это была сказка. Сказки знают все. Базовое изучение монстров. — Достав мой кинжал и ножны для бедра, которые я отдала ему перед тем, как переодеться в платье, он приподнимает бровь. — Позволишь?

Слава богу, платье сжимает меня насмерть, иначе я бы шумно ахнула. — Конечно.

Люк опускается на одно колено. Ловкими пальцами, к которым я уже так привыкла, он разводит в сторону разрез моего платья. Я вздрагиваю, когда его шершавые ладони касаются моего бедра, пока он оборачивает кожу вокруг ноги. Он поднимает на меня взгляд, умело застегивая ремешок.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он, обхватив тыльную сторону моей ноги. Я судорожно вдыхаю. Его ладонь ощущается на коже как клеймо, или, может быть, мое собственное тело так раскалено. Благоговейный взгляд, которым он смотрит на меня снизу вверх, точно не помогает успокоиться.

— Мне нравится видеть тебя на коленях, — признаюсь я, вспоминая его в точно таком же положении в ванной.

Веселье мелькает в его темных глазах.

— Это полезно знать. Но я имел в виду ремешок. Он не слишком давит?

— О нет, прости. — Я откашливаюсь, чувствуя, как горят щеки. — Эм, все в порядке.

Его прикосновение затягивается, не давая моей ноге сдвинуться с места, пока он аккуратно укладывает кинжал на место. Мои пальцы зарываются в его густые пряди без всякого осознанного приказа от мозга. Это, конечно, мило, но мне хочется вцепиться в них по-настоящему. Мне хочется тянуть и дергать до тех пор, пока…

— Я нашел то, что искал, — объявляет Крисер. Мои руки отдергиваются

— Штаб-квартира давно не устраивала маскарадов, так что мне пришлось порыться в запасах. Эти должны подойти.

Я благодарна Крисеру за прерванный момент, потому что понятия не имею, что бы ответила Люку. Стремясь разорвать его пронзительный зрительный контакт, я отворачиваюсь, чтобы взять то, что протягивает Крисер.

Черная звериная маска. Полноразмерная, на двух лентах, завязывающихся на затылке.

— Ягуар, — сообщает Крисер. — Они символизируют божественную силу и защиту. Тебе это сегодня точно пригодится. Примерь.

К тому моменту, как я закрепляю свою маску, Люк уже разглядывает себя в зеркале. Маска идеально повторяет форму его лица. Тоже черная, с прорезями для глаз, носа и рта. Я не сразу понимаю, что это за животное, пока не замечаю маленькие рожки на его висках.

— Козел? — смеюсь я. — Прости, но выглядит куда менее круто, чем моя.

А моя действительно крутая. Мое лицо превратилось в морду черного ягуара с пятнами разных темных оттенков.

— И правда, — соглашается Люк. — У тебя есть что-нибудь другое?

Крисер даже не задумывается.

— Нет. Только эти две.

Люк поворачивается обратно к зеркалу. Я усмехаюсь ему. Губы на маске усмехаются вместе со мной. Как это возможно?

Я пытаюсь снять маску, но она намертво прилипла. Не просто застряла, а буквально срослась с кожей. Я не могу найти границу, где заканчивается моя челюсть и начинается силикон.

— Что за черт? Люк, она…

— Проклятая, — вздыхает он, скорее с досадой, чем в панике, в отличие от меня. — Ну и что скажешь, Крисер?

Крисер не пытается скрыть лукавую ухмылку.

— Да, маски прокляты. Но вы можете их снять. Просто расслабьтесь и пожелайте этого.

Я делаю несколько глубоких вдохов, от которых мне кажется, что швы на корсете сейчас разойдутся. Если эта штука не отцепится…

Словно присоска, потерявшая сцепление, край маски с щелчком отрывается от моей челюсти. Я сдергиваю ее с головы, прихватив с собой пару волосков. У Люка маска уже в руке.

— Дай нам что-нибудь другое, — требует он.

— Это всё, что у меня есть, — пожал плечами Крисер. — Без маски вы туда не пройдете, а если и пройдете, то меньше всего вам хочется стать легкой мишенью для гончих. Разве я не проявил максимум щедрости?

— Проявил, — цедит Люк сквозь зубы. — А теперь нам действительно пора. Но еще один вопрос.

Крисер ухмыляется.

— Всё что угодно для тебя.

Люк приподнимает маску.

— У всех проклятых вещей есть точка невозврата. Какая она у этих?

— Всё это время в верхнем мире вовсе не заставило тебя забыть обо всем на свете, — глаза Крисера отражают зловещий блеск. — Если не снять маски до полуночи, они не снимутся уже никогда.

Двадцать девять

— Повтори правила, — шепотом просит Люк, пока мы медленно продвигаемся вперед вместе с толпой других гостей. Мы добрались до Кремниевой долины около часа назад после очередной напряженной поездки в плотном потоке машин, а всё оставшееся время потратили на то, чтобы припарковать фургон на боковой улице и еще раз обговорить план на вечер. Фаза первая: проникнуть внутрь незамечеными.

Штаб-квартира Ада почти целиком состоит из черного стекла и уходит в небо так высоко, что верхние этажи скрываются за облаками. Несмотря на кристальный фасад, заглянуть внутрь невозможно. Все, кто стоит с нами в очереди, носят маски — от красивых, изящных до гротескных уродливых созданий, которые заставляют меня опасаться того, что скрывается под ними. Это похоже на Хэллоуин, с той лишь разницей, что здесь лучший исход — просто остаться в живых, а не получить килограммовую шоколадку.

— Никакой еды и питья. Ни с кем не разговаривать, кроме друг друга. Ни с кем не танцевать. Не выпускать друг друга из вида. Я ничего не забыла? Не рассчитывала на внезапную проверочную работу, — шепчу я в ответ. Пока он все больше нервничает по мере приближения к парадному входу, я давлю страх напускной легкомысленностью. Не то чтобы очень успешно.

Его глаза вспыхивают за маской.

— Никаких сделок.

— За кого ты меня принимаешь? За любительницу?

Земля под ногами сменяется с грубого бетона на плюшевый сливовый ковер. Мы почти у входа. Внутри все сжимается от дурного предчувствия.

— Ты уверен, что мы прорвемся?

Люк кидает взгляд на охранников.

— Строгого списка гостей нет. Скорее… список тех, кого пускать не стоит. Но когда все в масках, контролировать даже это будет непросто.

Он предлагает мне руку, и я проскальзываю ладонью под его локоть, соединяя нас. Распахнутые настежь двойные двери впускают потоки гостей. По обе стороны от входа стоят пары адских гончих, сканирующих каждого проходящего. К счастью, среди них нет ни Зекиила, ни Бадульфа, хотя я не сомневаюсь, что они уже выбрались с Ночного Рынка.

— Готова? — спрашивает Люк, когда до дверей остается всего пара человек.

— Насколько это вообще возможно, — бормочу я, наслаждаясь ощущением его сильного плеча, прижатого к моему.

Проходя мимо адских гончих, я стараюсь держать правую руку опущенной, прикрывая разрез на платье и спрятанный в складках кинжал. Только когда мы минуем вторую порцию дверей, я наконец позволяю себе выдохнуть.

Моя челюсть едва не падает на пол. Интерьер здания выглядит как со страниц какой-нибудь сказки. Вестибюль тянется едва ли не на длину футбольного поля, щеголяя полом из черного мрамора, сквозь который змеятся золотые и серебряные нити. Он упирается в толстые колонны, поддерживающие грандиозное пространство и придающие ему атмосферу готического Центрального вокзала. Высокий потолок венчает изысканная люстра из серебра, золота и черного металла, освещающая помещение. Ее лучи причудливо переплетаются, создавая узор из световых полос. Присмотревшись внимательнее, я понимаю, что этот узор задуман как клубок настоящих змей.

Вокруг зала тянется балкон, и некоторые гости уже опираются на мраморные перила, разглядывая роскошь внизу. Центральная часть пола полностью свободна для общения и танцев. Пространство между колоннами обрамляют длинные столы с едой. Справа темнеет деревянная барная стойка, где уже занято несколько элитных стульев. Слева скрыта за черным занавесом сцена.

Мы направляемся к дальней стороне, где два стеклянных лифта обрамляют парадную лестницу из того же черного мрамора. Примерно на половине подъема она разделяется на три марша. Два крайних ведут на балкон, а центральный — к платформе, на которой возвышается нечто иное, как трон из зазубренного черного стекла. Высоко

— Это и есть Штаб-квартира Ада? — тихо уточняю я, пока Люк ведет нас вглубь помещения.

— Это всего лишь вестибюль, — поясняет Люк, словно подчеркивая, что это даже не половина дела. Я вцепляюсь в его руку еще крепче. — Давай возьмем выпить.

Так начинается вторая фаза плана: затеряться в толпе.

Люк заказывает нам по коктейлю, пока я изучаю один из многочисленных столов, уставленных мясом, сырами и всевозможной закуской на один укус. Есть и такие, которые я бы никогда не вообразила и пробовать не хочу вовсе — например, тартар из утят и мозговые косточки. Хотя мы ничего не едим, я кладу на тарелку пару самых безобидных вариантов для приличия, после чего возвращаюсь к нему.

— Здесь совсем нет столов, — замечаю я. Только несколько высоких столиков для фуршета, но присесть негде.

— Обычно на балконе мест для сидения больше, — отвечает Люк. Мы держимся близко друг к другу, делая вид, что попиваем напитки. — Ты заметишь, что большинство мероприятий здесь проходят под знаком танцев.

На языке крутится острая шуточка про тесные танцы, но нервы внутри меня слишком натянуты, чтобы выдать ее. Я смотрю, как бесконечный поток гостей быстро заполняет огромное помещение. Каждая маска страшнее предыдущей, напоминая о суровой правде: мы находимся в комнате, полной монстров, демонов и Бог знает кого еще. И нам каким-то образом нужно избегать самых опасных из них, чтобы добраться до Завесы.

А когда мы окажемся там, все еще не до конца понятно, как именно Люк собирается ее починить.

Со сцены доносится низкая басовая нота. Черный занавес поднимается, открывая оркестр музыкантов, сжимающих свои инструменты. На них черные костюмы и платья, но одежда висит на них, как лохмотья. Их глаза пусты, а под ними залегли кратеры темных синяков. Как и у скрипача на Ночном Рынке, их пальцы покрыты запекшейся кровью.

— Не смотри на них. — Люк загораживает мне обзор, когда начинается музыка. Мелодия небыстрая, но в ней есть что-то лихорадочное. Тела высыпают на танцпол, сливаясь в пеструю массу.

— Они люди? — спрашиваю я.

— Были, — отвечает он. — Отчаявшиеся музыканты, которые, вероятно, заключили сделки, делать которые не следовало. Теперь они заперты здесь, обманом заставленные играть вечно.

Я делаю вид, что снова прикладываюсь к бокалу, мечтая, чтобы алкоголь стек по горлу, а не впитывался в салфетку под стаканом. Наполовину пустой стакан теперь почти мокрый.

— Черт.

— Что? — спрашиваю я Люка, прослеживая направление его взгляда.

— Бадульф и Зекиил прибыли. — Он разворачивается так, чтобы колонна отделила нас от них.

— С чего ты взял, что это они?

— Все адские гончие носят одинаковые собачьи маски. Но видишь тех двоих с золотыми ушами?

Я выглядываю из-за колонны. Из горстки адских гончих, спускающихся по лестнице балкона, только у этих двоих маски не полностью черные.

— Они носят это отличие, потому что командуют остальными. Вероятно, именно поэтому их и отправили за нами. Они лучшие охотники.

— Не такие уж лучшие, раз до сих пор нас не поймали.

Люк бросает на меня предостерегающий взгляд, словно говоря: не накаркай.

— Похоже, они кого-то ищут, — добавляю я, замечая, как покачиваются их головы, сканирующие комнату. Когда их взгляды скользят по мне, я вспоминаю про маску и заставляю себя не двигаться.

Пока они не достигают подножия лестницы и не начинают двигаться в нашу сторону.

— Беру свои слова назад. — Я отступаю за колонну. — Кажется, они ищут нас. Черт, накаркала. Они идут сюда. Но мы же в безопасности, верно? Благодаря нашим маскам.

Несмотря на его козлиную маску, я отчетливо вижу досадное выражение лица Люка. Маски срослись с кожей, скрывая наши привычные черты, но мы все равно остаемся собой. Словно физические фильтры из соцсетей, налепленные на лица.

— Помни, они могут учуять наш запах. Они знают, что мы здесь.

— Значит, мы влипли?

— Пока нет. — Люк забирает мой напиток и тарелку с закусками, оставляя всё на барной стойке. — Нам нужно подойти ближе к толпе, чтобы они перепутали наши запахи. Они не станут нападать наугад и устраивать сцену, пока не будут полностью уверены. Насколько ты хороша в танцах?

— Мой опыт начинается и заканчивается на элементарных движениях под популярные треки.

Он уже хватает меня за руку, увлекая на танцпол.

— Я понятия не имею, что это такое, так что просто следуй за мной.

Он обвивает рукой мою талию, притягивая меня к себе. Не выпуская мою руку, мы начинаем что-то вроде вальса, который явно нельзя назвать обычным. Ритм быстрее, и мне приходится вжиматься в Люка, чтобы поспевать за ним, хотя я стараюсь держаться подальше от его травмированного плеча. Стоило сменить повязки перед входом или хотя бы проверить его, но он не захотел тратить на это время.

— Это работает? — шепчу я ему на ухо. Мои губы касаются его мочки, и я с удовольствием ловлю его резкий вдох.

— Кажется, да. — Он ведет нас через зал. Несмотря на необычную мелодию и тесноту вокруг нас, мы ни с кем не сталкиваемся. — Все эти маски им не помогают.

— Отлично, — говорю я как раз вовремя, чтобы Люк отпустил меня. Я кружусь в сторону, не в силах сдержать смех. Хотя я ничего не пила, адреналин в крови опьяняет ничуть не меньше. Я налетаю на Люка, когда он рывком притягивает меня обратно.

— Кто вообще поставил эту грудную клетку на мое пути? — Мои пальцы упираются ему в живот, пока я выравниваю равновесие. Его пресс напрягается в ответ.

Он закатывает глаза, и в его взгляде отчетливо сквозит нежная теплота.

— Ты невыносима, ты в курсе?

— Добавлю это в свое резюме.

Несмотря на легкую шутку, его лицо мрачнеет.

— Бри, пообещай мне кое-что.

Мне не нравится, к чему все идет.

Его рука сильнее сжимается на моей талии, притягивая ближе. — Что бы ни случилось сегодня вечером, ты должна выбраться домой. Ты знаешь, где фургон и где я спрятал ключи. Ты знаешь, где пирс Санта-Моника. Если все полетит к чертям, пообещай мне, что ты уйдешь. Даже если я не смогу пойти с тобой.

Музыка грохочет вокруг нас в головокружительном водовороте, от которого мне кажется, будто я на карусели. Мне хочется сойти, но нельзя.

— Нет, — просто отвечаю я Люку. — Я не собираюсь бросать тебя здесь. Ты бы так со мной не поступил.

— Ты другая, — говорит он, в его голосе смешиваются досада и раздражение.

Я задираю подбородок, чтобы заглянуть ему прямо в глаза.

— Правда?

— Да! — Это слово словно вытягивают из него невидимые руки. Он понижает

Мне хочется сказать что-нибудь остроумное, но все умные слова вянут на языке, сменяясь прерывистым: «Почему?»

— Почему? — На его лице читается неверие, видимое даже сквозь приглушенные изгибы маски. — Да потому что ты хитрая и потрясающая, и меня тошнит от одной мысли, что тебя могут погасить. И да, может быть, ты используешь юмор как защиту чуть чаще, чем следует, но только потому, что ты настолько сильна, что отказываешься ломаться. Ты свирепа и бесстрашна до безумия, и я хочу исследовать каждый твой дюйм, изнутри и снаружи. Так что не оскорбляй меня вопросами, почему я так отчаянно хочу убедиться, что ты выберешься живой. Особенно когда из-за тебя я чувствую…

Он обрывает фразу, глядя на меня с такой невыносимой интенсивностью, будто я сунула палец в розетку под напряжением в сто семьдесят вольт. Ток между нами невозможно избежать, это молния, которой суждено ударить.

— Что ты чувствуешь? — срывается с моих губ вопрос, полный отчаянной смелости.

На его лице отражается благоговение, когда он заправляет за мое ухо выбившуюся из прически прядь.

— Вот именно это. Ты заставляешь меня чувствовать.

Его глаза закрываются, он сглатывает, словно собираясь с духом. Из-за нашей близости, музыки и его признания я не могу сосредоточиться настолько, чтобы понять, к чему он клонит.

— Я ничего подобного не чувствовал с тех пор… с самого начала, а может, и вообще никогда. — Он снова открывает глаза, и в них плещется мольба, будто ему жизненно важно, чтобы я что-то поняла. — И на то есть причина. Знаешь, мне следовало сказать тебе раньше, но…

Его прерывает резкий аккорд музыкального финала и внезапно погасший свет. Он защищающим движением прижимает меня к груди, пока воздух наполняется визгами и криками — хотя невозможно понять, вызваны ли они весельем или убийством. Это длится всего несколько мгновений, прежде чем одинокий луч прожектора прорезает вестибюль, словно лазер, освещая спускающуюся сверху в обруче фигуру.

Включаются новые прожекторы, и начинается более медленная, чувственная музыкальная композиция. Каждый луч выхватывает из темноты женщин, парящих в воздухе на черных воздушных полотнах. На них надеты алые обтягивающие костюмы, и они двигаются в идеальной синхронности. Вокруг раздаются восхищенные возгласы — все вокруг завороженно следят за тем, как воздушные акробатки лениво раскачиваются под потолком.

Мне хочется схватить каждое из этих полотен и дернуть их вниз; велеть музыкантам заткнуться, чтобы я могла заставить Люк закончить то, что он собирался мне сказать. Но, как и все остальные, он полностью зачарован акробатками, пока те кружатся, переворачиваются и кувыркаются в воздухе. Они движутся как единый слаженный механизм, а их волосы плавными волнами следуют за ними.

— Это гораздо сложнее, чем кажется, — говорю я Люку, пытаясь переключить его внимание с них обратно на себя. В колледже я честно отходила ровно три занятия по воздушной гимнастике с подругой, и все три раза едва смогла оторваться от земли хотя бы на пару футов. Эти полотна причиняют куда больше боли, чем можно предположить по их струящейся ткани.

— По мне, так это выглядит безумно сложно, — отзывается он. Та сырая, обнаженная эмоция, что мгновение назад читалась в его глазах, куда-то исчезает. Но его сердце предает остальное тело, стуча в унисон с моим. Мы стоим лицом к лицу, губы к губам.

Плавная музыка и его ошеломляющее признание будят во мне первобытную, плотскую потребность поцеловать его. Словно почувствовав это, он крепче сжимает руки на моей талии, наклоняясь ко мне. Его дыхание сбито, а губы касаются моих с каждым дрожащим выдохом. Этого мало. Мне нужно больше.

Внутренний зуд — это ощущение, которое я с таким трудом пыталась вызвать с самого момента попадания в подземный мир. Голод. Но теперь я точно знаю, чего именно я жажду.

В следующий раз, когда его губы касаются моих, я не позволяю им отстраниться. Я притягиваю его ближе, чем это вообще возможно, прижимаясь всем телом, пока его пальцы впиваются мне в боки. Воспользовавшись моим выдохом, он углубляет поцелуй.

Кажется, будто маски вовсе не разделяют нас, будто танцовщицы не парят наверху, а монстры не толпятся вокруг. Он пятит нас назад, не разнимая губ, проталкиваясь сквозь стену людей, глазеющих на артистов. Если они и возмущены, мне наплевать. В голове туманно, словно она забита ватой. Ничто не имеет значения, кроме мужчины передо мной, и того, чтобы быть ближе, ближе, ближе.

Еще один стон вырывается, когда моя спина упирается в одну из колонн. Люк оттеснил нас на окраину толпы. Он находит разрез на моем платье и хватает меня за бедро, его пальцы скользят по ножнам с кинжалом и поднимаются выше, задирая подол. Я выгибаюсь навстречу ему, издавая умоляющий звук, когда его рука обходит стороной то место, куда я надеялась, и вместо этого сжимает мою ягодицу. Несмотря на то, что благодаря платформе я почти сравнялась с ним ростом, ему этого, судя по всему, недостаточно. Он приподнимает меня так, что вес моего тела поддерживают он и колонна — движение, которое сближает нас еще сильнее, позволяя мне обхватить его талию ногами.

Мне бы следовало переживать за его плечо, или за то, что мы устраиваем тут шоу — или, или, или. Но меня ничего из этого не волнует. Я даже не помню, зачем мы здесь. Нам следовало никогда не покидать тот дом, никогда не уходить из ванной. Мы могли бы заниматься этим часами. Мы должны были…

Мои мысли замыкает накоротко, когда его губы отрываются от моих и переходят на шею.

— Чего ты хочешь? — стонет он мне в кожу, хриплым голосом. Это вопрос, на который я никогда не умела ответить, потому что раньше никто по-настоящему меня об этом не спрашивал.

— Я хочу… Черт!

— Где? — Его взгляд полон отчаяния и темного желания.

Меня словно окунают в ледяную прорубь. Позади него большая стрелка на часах почти сровнялась с маленькой, неумолимо приближаясь к двенадцати. Я ахаю, и от этого движения платье больно впивается в тело.

— Что? Нет, не то. То есть да, но… Посмотри!

Я поворачиваю Люка лицом к огромной всевидящей луне, нависшей над нами — до полуночи остаются считанные минуты.

— Нам нужно снять маски, — напоминаю я, и тянусь к его лицу. Но он уворачивается от моего прикосновения. Заклинание, державшее нас во власти, рушится, когда он опускает меня на ноги и быстро моргает, возвращая осознанность во взгляд. Он растерянно озирается по сторонам, пока его глаза не цепляются за что-то

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, что так его испугало.

— Что…

— Нет! — Его голос звучит резко, а руки толкают меня обратно к колонне, прижимая спиной к холодному камню. — Мы не можем снять маски — пока нельзя. Это выдаст наши лица гончим. Мы не можем покинуть этот зал, пока он не появится. Всё это ведет к выходу дьявола.

Конечно же. Я должна была догадаться, если бы… если бы не была настолько дезориентирована, что временно забыла, зачем мы здесь. Я прислоняюсь к колонне, и ко мне возвращается ясное понимание. Завеса. Мы здесь ради Завесы. Как я могла это забыть? Как долго мы целовались? Что вообще, черт возьми, произошло?

— Затмение, — говорит Люк, словно читая проносящиеся в моей голове вопросы. Его собственный разум выглядит безумным, крутящимся, как колесо хомячка. — Эмоции достигают пика по мере приближения к суперлунию супер-голубой крови. В сочетании с музыкой все, кроме наших самых глубоких желаний, легко уходит на второй план. Я думал, что буду к этому устойчив, чтобы не сбиваться с курса, но… — он тяжело и зло выдыхает. — Очевидно, нет. Прости.

Я не понимаю, за что именно он извиняется, пока не замечаю, насколько красными стали его губы. Алые, как кровь. Я облизываю губы и чувствую металлический, солоноватый привкус. У моей искусанной нижней губы просто не было шансов.

— Что нам делать? — спрашиваю я, всё еще чувствуя легкое головокружение. — Маски…

— Нам нужно разделиться.

Он ведь только что этого не сказал.

— Даже не думай.

Он качает головой.

— Это рассеет наш запах и даст нам лучший шанс сбить гончих со следу.

Я отталкиваюсь от колонны и тычу пальцем ему в грудь.

— Я не…

Меня прерывают его губы, впивающиеся в мои. Все мысли улетучиваются, словно шарик мороженого, тающий на рожке под палящим солнцем. Мы снова одни, наши рты жадно двигаются в унисон, а его пальцы сжимают мою челюсть, пробуждая внутри дикое желание.

Это прощальный поцелуй, и я ненавижу его за это.

Ну и черт с ним — я не была готова прощаться у Белиара и не собираюсь делать этого сейчас. Я резко отстраняюсь первой, проскальзывая под заслоном его руки, так что оказываюсь позади него на краю танцпола. Он разворачивается ко мне, пытаясь притянуть обратно, но я ускользаю от его хватки.

— Я не брошу тебя, — бросаю я, наполняя слова твердостью. — Мы в этом вместе до…

Конец фразы тонет в дикой симфонии, когда мой взгляд цепляется за портрет, висящий на стене за его спиной. Он последний в ряду множества массивных масляных полотен. Позолоченные рамы обрамляют суровые лица мужчин в строгих черных костюмах. Их темные взгляды бездонны и холодны, от них исходит аура подавляющей власти. Черные короны из зазубренного стекла на их головах не оставляют сомнений в том, кто они такие.

Дьяволы. Все до единого.

— Бри, почти полночь. Маска…

— Ты же говорил, что твой брат — близнец не однояйцевый? — спрашиваю я, обходя Люка, чтобы подойти к портрету. Я останавливаюсь перед ним, глядя снизу вверх на знакомое лицо.

— Да, так и есть.

Голос Люка звучит подавленно. Я поворачиваюсь к нему лицом и тут же жалею об этом. Его маска словно исчезла. Его выражение лица выдает каждую унцию вины, пока он сглатывает, судорожно отыскивая слова — ложь, которой больше нет. Кажется, колодец иссяк.

— Я всё тебе расскажу, только не здесь, — наконец обещает он.

— Как забавно. — Я даже не смеюсь, когда последний кусочек пазла встает на свое место. — А я-то думала, мы уже рассказали друг другу всё. Ты показываешь мне свое, я тебе — свое, верно? Мы же обещали это вчера.

Я знаю, что уже почти полночь, что дьявол появится с минуты на минуту, создавая идеальную возможность ускользнуть. Но внезапно я перестаю понимать, от какого именно дьявола мне следует бежать — от того, что приближается, или от того, что стоит прямо передо мной.

Тридцать

Люк смотрит на меня, и я смотрю на Люка. На того, что из плоти и крови, а не на того, что на портрете.

Но на портрете — именно он. Розовый, стянутый шрам поперек горла картины точно совпадает с белым шрамом, который красуется у него сейчас, доказывая это. Но на этом сходства заканчиваются.

Потому что Люк на портрете — холодный. Его глаза черны, и в них нет ни следа тех теплых, карих радужек, к которым я так привыкла за последние пару дней. Корона на его голове сидит чуть набок, добавляя ему безразличный, безжалостный вид. Всё в нем кажется более четким: челюсть резче, взгляд суровее. Даже насмешливый изгиб губ намекает на напыщенную ухмылку, которую мне еще только предстоит увидеть.

Хотя нет — я ее видела. На фотографии его с братом, приколотой к абажуру. Я думала, что его улыбка была озорной, но теперь я понимаю ее истинную суть — дьявольскую. Это та же самая ухмылка, с которой он сегодня утром смотрел на меня снизу вверх, зажатый между моих бедер.

— Бри, нам нужно идти. Я обещаю, что расскажу тебе всю правду и ничего кроме правды, но мы должны уйти прямо сейчас.

Я знаю, что он прав. Это слышно по тому, как музыка стала быстрее, чем когда-либо. Огни тускнеют, а рев толпы поднимается до такой громкости, что слышать его становится почти невозможно. Он тянется ко мне, а я делаю шаг назад, сталкиваясь спинами с танцующими. Они чуть не сбивают меня с ног, но я ловлю равновесие и ухожу глубже в толпу, чтобы избежать новой попытки меня удержать.

— Это был ты, — говорю я, чувствуя жгучий нажим слез в глазах. Я указываю на проклятый портрет и, что еще точнее, на гигантскую надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», выведенную стекающими белыми буквами по его груди. — Ты — причина, по которой гончие преследовали нас с самого начала. Тебя не просто изгнали. Ты был их боссом.

Впервые в жизни я могу посочувствовать этим ублюдкам-псам. Потому что прямо сейчас мне хочется прикончить его точно так же.

— Прости, — цедит он сквозь зубы, и стыд делает его слова надломленными. Но настоящее ли это? Было ли хоть что-то между нами настоящим? Или просто фокусом дьявола? — Ты имеешь полное право беситься…

— Я не бешусь, — перебиваю я, понимая, что это чистая правда. Хотелось бы, чтобы это было не так. — Мне больно.

Это раскалывает

Платье больно впивается в бок, слишком тугое, оно душит меня точно так же, как подушка безопасности после взрыва прямо перед моим лицом. Я не могу дышать. Воздух. Мне нужен воздух. Если я просто выберусь наружу, подальше от музыки, танцев и от него, получу пару секунд на раздумья и соберусь с мыслями, я пойму, что делать. Мне просто нужен воздух.

Входные двери уже виднеются впереди, когда я резко останавливаюся. Им преграждает путь адский гончий с золотыми ушами. Словно почувствовав мой взгляд, он поворачивается и смотрит прямо на меня — девушку, застывшую посреди комнаты, полной ликующих, извивающихся тел. Его голова приподнимается, а грудная клетка расширяется. Он делает вдох. Принюхивается.

Злорадная ухмылка проглядывает из-под его маски, когда он начинает двигаться в мою сторону.

Я меняю курс, мчась к лестнице так быстро, как только позволяют мои дурацкие каблуки. Я потеряла Люка — к лучшему или к худшему, — и не узнаю ни единого человека, мимо которого проталкиваюсь в спешке. Представление наверху продолжается: женщины, кружащиеся в воздухе в тесных красных костюмах, выглядят как капли крови, медленно опускающиеся прямо на меня. Несомненно, паршивый знак дурного предзнаменования.

Я добираюсь до подножия лестницы в тот момент, когда глубокий гонг прорезает общий гул.

Не гонг — колокол.

Полночь.

А на мне все еще маска.

За первым ударом быстро следует второй, третий. Я взбегаю по лестнице так быстро, как позволяют каблуки и платье. На первой площадке, где лестница расходится на три направления, я бросаю взгляд назад.

Мое сердце падает в пятки при виде пары золотых ушей, уже оказавшихся внизу. Моя анонимность уничтожена, а у меня нет ни малейшего намерения провести остаток своей жизни, выглядя как ягуар.

Каким бы коротким ни был этот остаток.

Четвертый удар вырывает из моего горла крик, который тут же тонет в музыке. «Нет!» Я впиваюсь пальцами в шею там, где должен заканчиваться край маски. Мои ногти царапают кожу под пятый удар колокола, который отзывается во всем теле, ведь я стою прямо под гигантскими часами. Если пробьет все двенадцать, будет слишком поздно. Возможно, уже поздно.

Мне нужно расслабиться. Именно так маска слетела в прошлый раз. Нужно было просто захотеть этого. Но мысли путаются, а колокол отсчитывает шестой, седьмой, восьмой удары. Девятый, десятый.

Я делаю глубокий вдох и зажмуриваюсь. Перед глазами всплывает смеющееся лицо мамы под одиннадцатый удар. Улыбка папы. Кристал, опирающаяся на мой стол в конце рабочего дня со словами: «Готова ехать, ангел?» Люк, говорящий, что я красивая и храбрая. Наверное, очередная ложь. Но я все равно цепляюсь за нее.

Край маски приподнимается. Я срываю ее в тот момент, когда по залу раскатывается двенадцатый удар. Маска вылетает у меня из рук и летит вниз по лестнице, врезаясь прямо в лицо бегущему наверх адскому гончему.

Я судорожно хватаю ртом воздух, взбегая на балкон. Облегчение длится недолго: гончий быстро приходит в себя, отдирает маску и швыряет ее в толпу. Он снова бросается вверх по ступенькам.

Я в полном пролете.

По залу прокатывается волна аплодисментов — воздушные акробатки изящно опускаются на пол или перебираются на перила, завершая номер. Я мчусь вдоль балкона, лавируя между шезлонгами и пуфиками, как игрок в американский футбол на пути к зачетной зоне.

— Бри?

Мое имя заставляет меня резко затормозить. Голос принадлежит одной из акробаток, стоящих у перила. Она стягивает с лица багряную маску.

— Шонда?! — восклицаю я, узнавая ее змеиные глаза. Прошло всего три полных дня с тех пор, как она спасла мне задницу на Ночном Рынке, но кажется, будто прошли недели.

— Что ты здесь делаешь? И девчонка, почему ты вечно куда-то бежишь? За тобой снова увязались те сучьи сынки?

— Да, — выдыхаю я, прячась за высокой спинкой кресла. — Мне просто… нужно немного времени… подумать.

— Черт, гончий уже здесь. Кажется, на этот раз я не смогу тебя спрятать.

Она права. Через секунду он будет здесь, а я превращусь в живую мишень. С меня хватит надежд на Люка, где бы его ни носил черт. Спасать себя придется самой.

К перилам привязаны те самые полотна, которые Шонда использовала во время выступления. Их верхние концы по-прежнему закреплены на потолке.

В голову приходит безумная мысль.

— Вы же закончили с ними, да? — Я хватаюсь за шелковые полотна.

— У нас будет еще один номер перед затмением, но до него еще пара часов. Ты что…

— Они мне нужны.

Она смотрит на меня во все глаза.

— Зачем?

— Спуститься вниз. — Я развязываю узел и забрасывая ногу на перила. В туфлях на платформе сделать то, что я задумала, не получится при всем желании. — Поможешь мне расстегнуть туфли?

— Э-э, ладно, — соглашается она. Я переступаю с ноги на ногу, и вторая платформа падает рядом с первой. Жаль бросать обувь, но чудом будет уже то, если я проверну задуманное без дополнительных помех.

— Помоги перебраться.

Она поддерживает меня, пока я карабкаюсь через перила. Высота такая, что в глазах начинает двоиться.

Толпа лицом к лестнице хлопает и кланяется, пока четверка адских гончих пробирается от дверей в зал. Когда все внимание приковано к появлению их повелителя, никто не заметит жалкого смертного, висящего над их головами.

Будем надеяться.

— У тебя кончилось время, детка, — с сожалением сообщает Шонда.

Адский гончий попадает в поле зрения. У меня в голове не остается ни единой мысли, кроме желания убраться от него подальше, и я отталкиваюсь от балкона, раскачиваясь на полотне, как маятник.

Я из всех сил пытаюсь вспомнить хоть крупицу информации со своих трех занятий по воздушной гимнастике, но тогда мне был двадцать один год, я, скорее всего, страдала от похмелья, весила по меньшей мере на тридцать фунтов меньше и ходила туда в основном ради того, чтобы повалять дурака с подругой. С подругой, которую я оттолкнула, когда сожгла свою прошлую жизнь дотла.

Что-то, должно быть, все-таки отложилось в памяти, потому что я не лечу камнем вниз с первой же секунды. Я запутываюсь в полотнах, пролетев всего пару футов, прежде чем замереть. Раскачивание не помогает, особенно когда я приближаюсь к балкону, с которого только что прыгнула, и чудом уворачиваюсь от удара лапой адской гончей.

Если я хочу добраться до

От паники ладони покрываются потным липким налетом. Хватка ослабевает, шелковая ткань скользит между пальцами, обжигая кожу ладоней. Жарко щиплет, словно от пореза лезвием. Но даже это не идет ни в какое сравнение с леденящим страхом, который охватывает меня, когда я срываюсь. Я просто… падаю.

Ткань разворачивается вокруг меня, самую малость замедляя мое безумное падение. Внизу кричат люди, шарахаясь в стороны от моей несущейся на полной скорости катастрофы. Я долетаю до самого конца полотен и со всего маху врезаюсь в фуршетный стол с закусками. Мясо, сыры и сомнительные канапе разлетаются во все стороны, когда стол подо мной ломается, а грохот его падения на пол прорезает воздух поистине эпическим финалам.

Полная тишина. Я судорожно ловлю ртом воздух, которого нет, не зная, какая боль сильнее — в руках, в спине или от жгучего стыда, разливающегося по венам. Медленно раздается смех — неотвратимый нарастающий вал, достигающий такого пика, что, держу пари, его слышно даже в верхнем мире. Гротескные маски сливаются с красивыми лицами в кошмарный калейдоскоп, пока гости улюлюкают и насмехаются надо мной, разглядывая глупую смертную, только что устроившую грандиозное шоу.

Как ни странно, я не мертва. К сожалению.

Приближаются шаги, звонко цокая по мрамору, пока толпа расступается в стороны и снова затихает. Из глаз брызнут слезы, но я не могу разобрать, плачу я или задыхаюсь, поскольку сделать нормальный вдох не удается. Несмотря на это, корсет кажется более свободным. Наверное, я порвала пару швов. Стоило бы проверить, не вываливается ли грудь наружу, но я вряд ли переживу дополнительную порцию позора, если это действительно так.

Я поворачиваю гудящую голову и вижу блестящие туфли из кожи аллигатора, остановившиеся рядом со мной. Мой взгляд скользит вверх по черному приталенному смокингу, разглядывая возвышающегося надо мной мужчину. Верхнюю половину его лица закрывает простая черная маска. Единственным ее украшением служат великолепные закрученные бараньи рога, выступающие из его висков и изящно уходящие вверх и назад от головы.

Нижняя половина его лица выдает сардоническую ухмылку.

— Если ты так хотела оказаться в центре внимания, могла бы просто попросить. Ты удивилась бы, узнав, как хорошо я умею делиться. Хотя вечеринка-то моя.

Мои легкие наконец-то вспоминают, как нужно работать, и я судорожно втягиваю воздух. Ребра отчаянно протестуют против этого движения, пронзая грудь острой болью. Но эта боль меркнет перед лицом ужаса, когда ледяной тенор его голоса пробивается сквозь мой, судя по всему, сотрясенный мозг, и слова наконец складываются в единую картину.Вечеринка моя. Моя вечеринка. Моя.

Это он. Это он самый.

Мне кажется, я слышу, как где-то вдалеке кричит Люк — возможно, да, вполне возможно. Или это просто выдаваемое за действительность желаемое, в то время как пульсирующая боль в черепе заставляет зрение меркнуть.

Несмотря на страх, пульсирующий во мне, я натягиваю на лицо усмешку, чувствуя на зубах вкус крови.

— У тебя чертовски классная вечеринка, — хриплю я, прежде чем темнота окончательно затягивает меня на дно.

Тридцать один

Мои кошмары на этот раз выглядят иначе.

Вместо одной пары золотистых глаз ими усыпаны все деревья вокруг дороги. Когда корни обвивают мои щиколотки, я даже не сопротивляюсь. Машина дымит, согнувшись вокруг ствола, но мои родители рядом. Из теней глаза обретают форму. Я готовлюсь к появлению демонов и монстров, но к своему удивлению вижу, как выходят души. Их фосфоресцирующее свечение — единственный свет помимо сияния луны. Я не помню, чтобы в ту ночь светила луна. Было так темно — как всегда бывает, когда я переживаю это заново. Но на этот раз светлее. Словно вот-вот забрезжит рассвет.

— Почему они здесь? — спрашиваю я. Некоторые склоняют головы, но большинство просто всматривается своими светящимися взглядами.

— Ты освободила их, — просто отвечает мама. Она берет меня за руку и легонько сжимает. — Может, тебе стоит сделать то же самое для себя?

Я просыпаюсь с кашлем, не сразу понимая, отчего задыхаюсь, пока не осознаю, что мой рот полон крови. Инстинктивно сплевываю ее, и комок падает на стол передо мной. Он почти сливается с черненым деревом, задерживаясь на поверхности, но не впитываясь в волокна.

— Бри.

Моя голова резко дергается вверх. Плохая идея. В глазах вспыхивают звездочки, с губ срывается стон. Я зажмуриваюсь, моля боль отступить.

— Осторожнее. Кажется, у тебя сотрясение.

— Да неужели, — огрызаюсь я, прежде чем до меня окончательно доходит, на кого именно я рычу. Вопреки здравому смыслу, глаза распахиваются, фокусируясь на человеке, сидящем напротив.

Нет — не просто сидящем. Привязанном. И я тоже. Мы оба зафиксированы на стульях, веревки туго стягивают запястья и щиколотки. Е-е-е-бать.

— Мы… где? — Я озираюсь по сторонам, привыкая к тусклому свету — и радуясь ему. Сотрясение — это еще оптимистично. Повезет, если обойдется без кровоизлияния в мозг.

В памяти с грохотом возвращается мое эпическое падение с балкона — а вместе с ним и обман Люка. Он внимательно и молча смотрит на меня, позволяя моему затуманенному мозгу разложить по полочкам всё, что привело к моменту, когда я раскачивалась под потолком, словно переснимая клип «Wrecking Ball».

Когда последние воспоминания встают на свои места, желание перемахнуть через стол и придушить его едва ли не перевешивает пульсацию в висках. Пожалуй, оказаться связанной — это благословение в маскировке.

— Что произошло? — спрашиваю я, пытаясь сообразить, сколько времени была без сознания. — Где мы?

— Мы на верхнем этаже штаб-квартиры. — Люк резко откидывает голову назад, и мой взгляд следует за ним. За его спиной тянется стена из панорамных окон. Мы находимся выше облаков, хотя снизу пробиваются огни города. Это красиво и неземно.

— Это конференц-зал, где собирается совет директоров, — продолжает он. Я наконец позволяю себе взглянуть на него по-настоящему. Его левый глаз заплывает синяком, словно ему врезали от души, нижняя губа рассечена, а в густую щетину на челюсти въелась запекшаяся кровь. В какой-то момент между тем, как я убежала от него, и настоящим моментом он потерял пиджак, а верхние пуговицы рубашки оторвались, так что она распахнулась.

— Я видел, как ты падаешь. — Спокойствие в голосе Люка трещит по швам под натиском эмоций, которые я не хочу препарировать. — Когда ты побежала, я попытался последовать за тобой, но толпа поглотила тебя раньше, чем я успел. Потом я увидел Бадульфа и подумал: если я привлеку его внимание, позволю ему схватить меня, ты сможешь уйти. Но они с Зекиилом разделились, и в следующее мгновение ты уже падала с неба.

— Тебе понравилось шоу? — слабо шучу я.

Он судорожно втягивает воздух.

— Это падение могло тебя убить. Когда гончие притащили нас сюда, я не был уверен, жива ли ты. Ты была без сознания целый час, может, больше. Я думал…

Он осекается, с трудом сглатывая. В его глазах отражается вихрь из отчаяния и страха, когда он заканчивает фразу:

— Я думал, ты мертва.

Учитывая все обстоятельства, я чувствую себя наполовину мертвой.

— Да уж, знаешь ли, я как таракан. Меня трудно прихлопнуть.

Его взгляд темнеет.

— Нам не стоило сюда соваться. Тебе нужно было уйти с остальными. К этому моменту ты бы уже вернулась в верхний мир. Но шанс все еще есть. Если мы сможем отсюда выбраться…

Смешок вырывается из меня, отзываясь острой болью в боку. Это не к добру. Сломанное ребро, а может, и два.

— О, прости, ты серьезно думаешь, что я куда-то пойду с тобой после того, как ты утаил от меня маленькую такую деталь — что ты, блин, сам дьявол?

Он вздрагивает, словно мои слова стали пощечиной.

— Сделай акцент на «был». Прошедшее время.

— Люк, — рычу я.

Его плечи дергаются, будто он хочет вскинуть руки в знак невиновности, прежде чем вспомнить, что привязан к стулу.

— Я знаю. Прости. Ты права, я должен был рассказать. Я хотел — даже начал перед самым началом воздушного номера, — но ты была не единственной, кто бежал от своего прошлого. Я не мог посмотреть ему в глаза. Не хотел.

— До сих пор не хочешь? — предполагаю я.

— Похоже, у меня нет выбора. И… — Он замолкает, подбирая слова. — Сначала я ничего не говорил, потому что нам нужно было не сбиваться с пути и добраться до Белиара, пока не стало слишком поздно. Но потом всё изменилось. Я перестал рассказывать, потому что мне стало важно, что ты обо мне думаешь. Мне было стыдно, а я ведь так давно не испытывал стыда. Я просто не знал, что с ним делать.

Я виню во всем сотрясение мозга за то, что сдаюсь.

— Объясняй. Всю правду и ничего кроме правды, иначе я умываю руки.

Мысленно, конечно же, учитывая, что я привязана к стулу меньше чем в двух метрах от него. Он достаточно сообразителен, чтобы не указывать мне на это.

— Я не лгал о своем детстве, — начинает Люк. — Беготня, прятки, бесконечные насмешки — всё это было настоящим. Раньше мы уже бывали на волосок от гибели, но худшее случилось, когда мне исполнилось шестнадцать. Мы с братом пробрались на ферму, чтобы украсть еду, и нас поймали. Мама умоляла фермера, высшего демона, отпустить нас и предложила сделку: мы в обмен на нее. Он согласился, и ее забрали вместо нас.

Злость озаряет лицо Люка.

— Это моя вина. Это я придумал пробраться на ферму, я предложил украсть еду, а цену заплатила она. Я поклялся, что освобожу ее. Но для этого мне нужен был кто-то могущественнее высшего демона, кто поддержал бы меня. Поэтому я пришел сюда, в Штаб-квартиру Ада, и заключил сделку с дьяволом.

Я пытаюсь представить Люка подростком — со всей той фальшивой бравадой, на которую способен шестнадцатилетний парень, стоящим у подножия трона и торгующимся с тем, кто на нем восседает.

— И в чем заключалась сделка? — спрашиваю я.

— Я попросил его защитить моих маму и брата, а взамен пообещал служить ему. Он был ужасен, но ему понравилась моя дерзость и то, как долго я продержался человеком. Он согласился и велел вернуть маму. Ее поселили в одном из наших старых безопасных домов — в хижине у озера. И хотя мои условия означали, что я должен жить здесь и быть всегда доступным для него, мой брат мог оставаться с ней. Он жутко злился на меня за то, что я принес себя в жертву ради их защиты, но было уже поздно. Сделка состоялась, чернила высохли. Я продал свою жизнь, чтобы стать придворным стажером дьявола.

Я сглатываю абсурдный смешок.

— Неоплачиваемым, надо полагать?

— Худшие должности всегда такие. — Ответная ухмылка выходит в лучшем случае унылой. — Я делал всё, что он просил. Бесконечные бумажки. Организация мероприятий. Управление кризисами. Бессчетное количество раз объяснял, как прикреплять PDF-файлы к электронным письмам, пока в конце концов полностью не взял на себя переписку. Я даже убивал ради него. Он заподозрил, что вампирский клан Среднего Запада замышляет неладное, и я внедрился к ним, начав встречаться с Татианной, их наследницей. Но я все еще оставался человеком, пытавшимся цепляться за свою человечность вопреки всему. Из-за этого я совершал человеческие ошибки — например, позволял сердцу брать верх. Когда это происходило, он меня наказывал.

Я с трудом проглатываю подступающий к горлу ком, прекрасно понимая, что пиком наказания здесь служит вовсе не план повышения эффективности. Выцветшие шрамы, которые я видела на его теле, говорят об обратном.

— Я жил так целое десятилетие. Но пока я становился старше и мудрее, он делал всё более жестокие и безрассудные шаги. Принимал глупые решения, которые угрожали экономике и хрупкому миру между филиалами ада. Я хотел убраться отсюда и знал, что в системе есть лазейка, если только удастся ее отыскать.

— Лазейка заключалась в том, чтобы убить его, — складываю я кусочки мозаики, чувствуя, как ужас сжимает грудь. — Но это означало…

— Стать дьяволом самому, — мрачно заканчивает Люк. — В аду никогда не было правителя-человека, так что шансов было немного. Изгнать его в бездну до следующего Судного дня оказалось недостаточно. Мне нужно было избавиться от него на максимально долгий срок. Мои поиски привели меня на Ночной Рынок, где я встретил Хазара. Я обменял мамино жемчужное ожерелье — единственное, что осталось у нее из верхнего мира, — на флакон «Смертельного исхода».

— Вот почему Хазар знал тебя.

Люк кивает.

— Планировался банкет, и я подсыпал яд на свой нож для стейка. Я всегда сидел рядом с боссом. Когда он вонзил нож в свое филе, я вонзил его в него. И просто так — его не стало, а в

Я смотрю на него во все глаза, забыв, что вообще-то должна злиться. История настолько невероятная, что я даже не пытаюсь усомниться в ее подлинности — ни один здравомыслящий или безумный человек не стал бы выдумывать такое дерьмо.

Видя мое молчание, Люк продолжает, хотя выражение его лица меняется на что-то трудноописуемое. Сожаление? Стыд? Отвращение? Наверное, всё сразу.

— Поначалу у меня были благие намерения. Быть добрее, милосерднее. Я думал, что смогу принести реальные перемены. Добро. Но в этом-то и заключалась моя ошибка. В аду нет добра. Есть плохое и есть худшее. Прежде чем я успел опомниться, я начал становиться этим худшим.

— Мама растила нас по правилам, которые помогали оставаться людьми — тем самым, которые я передал тебе. Ешь трижды в день, даже если не голоден. Спи хотя бы пару часов за ночь. Принимай свой страх вместо того, чтобы запирать его внутри. Я старался следовать им, но они служили напоминанием о моей человечности — для меня самого и для окружающих. Это было похоже на то, как если бы я снова и снова выставлял напоказ свою главную слабость. Поэтому перерывы между приемами пищи становились всё больше, я мог днями не спать, и когда я перестал постоянно бояться, это поначалу даже понравилось. Я просто не понимал, что это на самом деле значит.

— Портрет. — Я вспоминаю картину внизу. То, что это явно был Люк, и в то же время не он. — Твои глаза были черными.

— Не только глаза. — Из его груди вырывается невеселый смешок. — Когда я получил власть, я не мог просто взять и всех уволить. Ситуация была деликатной. Правой рукой дьявола был Белиар, который всегда меня презирал — он считал старого босса безумцем за то, что тот держал человека так близко к трону. Он ждал идеального момента, чтобы убрать предыдущего дьявола и захватить власть, так что представь его бешенство, когда я, бесполезный смертный, который вообще не заслуживал здесь находиться, опередил его.

— Неудивительно, что он тебя так ненавидел, — комментирую я.

Люк пожал плечами.

— Не помогло и то, что я разжаловал его до начальника отдела перевозок, а своего брата назначил операционным директором. Один человек в штаб-квартире — уже перебор, но два? Непостижимо. Было лишь вопросом времени, когда он попытается добраться до кого-то из нас, но он действовал быстрее, чем мы ожидали.

Мой взгляд падает на шрам на шее Люка — он выглядит свежее остальных.

— Он пытался тебя убить.

— На моей собственной чертовой вечеринке, — фыркает Люк. — Подошел сзади и перерезал мне горло. Все решили, что это был смертельный удар, я и сам так думал. Так и должно было быть. И было бы.

— Но ты ведь уже не был человеком, — шепчу я, чувствуя одновременно страх и трепет.

Люк встречается со мной взглядом.

— Моя кровь хлынула черным потоком. Белиар уже отвернулся от меня, наслаждаясь ликованием толпы. Он использовал обычное лезвие, косу, даже не подозревая, что этого недостаточно. Но у меня оставался мой обсидиановый кинжал. Я вонзил его ему в спину, прямо туда, где должно было находиться сердце, если бы оно у него было. Обитатели ада просто безумеют от крутых поворотов сюжета, а выживание человеческого короля после покушения оказалось именно той абсурдной порцией хаоса, которую они проглотили с аппетитом. Белиара изгнали в бездну, а мой статус правителя стал прочнее, чем когда-либо, особенно учитывая, что я, судя по всему, перестал быть человеком.

Я перевожу взгляд с лица Люка на повязку, выглядывающую из-под его рубашки.

— Прошлой ночью ты был уверен, что не умрешь. Ты не позволил мне попытаться дать тебе крови. Все потому, что ты знал — ты исцелишься, верно? По той же причине ты вырвал стрелу.

У Люка хватает совести виновато кивнуть.

— Когда я увидел, что моя кровь снова стала красной, я не знал, что и думать. До сих пор не знаю. Я исцеляюсь быстрее человека, но медленнее, чем тогда, когда был нелюдем. Всю жизнь меня предупреждали: чем дольше ты находишься в аду, тем выше шанс потерять человечность. Я и не подозревал, что обратный процесс может произойти в верхнем мире.

— Ты снова становился человеком. — В этой истине есть своя красота, которую невозможно игнорировать. До меня доходит новая догадка. — Подожди-ка… Сколько тебе лет?

Он приподнимает бровь.

— Тридцать.

— Идешь на трехсотый? — иронизирую я.

— Иду на тридцать один. Я не был… нелюдем достаточно долго, чтобы это заменило мое старение. В глазах Люка мелькает веселье, которое, впрочем, тут же тускнеет, когда он снова смотрит на меня. — Я знаю, что наговорил слишком много полуправды и лжи, так что я не виню тебя за то, что ты не поверила моим словам внизу. Но я говорил серьезно. Ты заставляешь меня чувствовать. Трепет, благодарность и умиротворение. Тревогу, без которой я бы вполне обошелся. Но больше всего ты заставляешь меня чувствовать надежду. Я забыл, как это прекрасно и хорошо. Это меньше всего похоже на слабость.

Я злюсь на то, что на глазах выступают слезы, а поднять руки, чтобы вытереть их, я не могу.

— Это еще не значит, что я тебя прощаю, — предупреждаю я, хотя влажность в голосе сводит всю угрозу на нет.

Уголки его губ взлетают вверх.

— Подозреваю, мне придется еще очень долго умолять о прощении.

— Ты говорил, что никогда не умел клянчить.

Его взгляд полон искренности.

— У меня редко было что-то, ради чего стоило бы умолять. Теперь есть.

Не успеваю я ответить, как дверь позади меня распахивается и тут же захлопывается, эхом разлетаясь по комнате. Звонкие шаги по плитке звучат точь-в-точь как тиканье часового механизма бомбы. Люк напрягается, дергаясь в путах.

Холодок пробегает по моей шее, когда знакомый голос произносит:

— Добро пожаловать домой, братец.

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

Тридцать два

— Данте, — цедит Люк.

Моему сотрясенному мозгу требуется пара секунд, чтобы сообразить, что Данте — это имя брата Люка. У их матушки определенно отличное чувство юмора.

Наверное, я бы рассмеялась, если бы ужас не пульсировал в каждой вене.

Данте обходит нас и останавливается у окон. Как и у Люка, пиджака на нем нет — только шелковая черная рубашка и жилет в тон. Он расстегивает манжеты и закатывает рукава — точно так же я видела это сотни раз в офисе.

— Прошу прощения за задержку, — непринужденно произносит Данте тем самым плавным, соблазнительным голосом,

Этого просто не может быть. Он не настоящий. Мой мозг отказывается вместить правду о том, что это брат Люка, не говоря уже о том, что он — сам дьявол.

Когда он снимает маску, а вместе с ней и бараньи рога, я впервые получаю возможность разглядеть его лицо.

Как и Люк, он поразительно красив. Высокий и стройный, с резким подбородком и темными волосами, обрамляющими лицо и подчеркивающими бледность кожи. Глаза такие же темные, обрамленные густыми ресницами, от которых на скулах ложатся тени, похожие на паутину. Во взгляде мерцает безумная искра абсолютной власти — единственный намек на то, что он не тот, за кого себя выдает.

В отличие от Люка, он внушает чистый ужас. Прекрасный, неземной и пугающий.

Он неспешно направляется в дальний конец комнаты и останавливается у стола. Маску он меняет на корону, ожидавшую его там же. Это та же самая вещь с портретов внизу, с зазубренными черными краями, которые зловеще поблескивают в полумраке. Как и всё вокруг, она кажется стеклянной, но я-то знаю лучше — это обсидиан.

— Всё можно исправить, — Люк натягивает путы, пытаясь высвободиться. Я даже не пытаюсь: если у него не хватает сил разорвать их, у меня нет ни единого шанса. — Давай поговорим. Обсудим всё.

Смех Данте раскатывается по просторному залу — лишенный веселья, безумный смех. Он обходит стол кругом и с силой выбивает носком ботинка стул с краю — тот самый, что стоит справа от меня и слева от Люка.

— Обсудить? Этого ты действительно хочешь? — Он подается вперед, заглядывая Люку прямо в лицо. Люк выдерживает его взгляд в упор. — Будь хоть раз в жизни до чёртиков честен. Ты здесь, чтобы убить меня.

Люк раздраженно фыркает.

— Нет. Я здесь, чтобы починить Завесу. Кстати говоря, почему ты до сих пор ее не починил? У тебя была всего одна задача, и ты даже с ней не справился?

Господи, только не позволяй мне выдать сейчас тупую шутку про «одну задачу»,— мысленно молюсь я, хотя догадываюсь, что Всевышний здесь, внизу, особо не слушает.

Данте вскипает.

— Я пытался. Эта дрянь — кусок дерьма, и ты сам это прекрасно знаешь. Единственным, кто умел ее латать, был ты. Как по-твоему, зачем я послал за тобой Белиара?

— Чтобы закончить работу, на которую у тебя не хватило духу, — парирует Люк.

— Ты думаешь, я заставил тебя изгнать себя в верхний мир потому, что у меня не хватило смелости тебя прикончить? Не знаю, помнишь ли ты, братец, но ты вообще-то был бессмертен. Ты уже начал обращаться. Заставить тебя подписать те бумаги не было смертным приговором — я пытался спасти твою задницу, неблагодарный ты кусок дерьма.

Люк моргает, совершенно сбитый с толку.

— Теперь всё встает на свои места, — бормочу я, привлекая к себе их внимание. Я смотрю на Люка. — Ты же не был уверен, был ли он дьяволом, когда ты уходил, потому что на тот момент он им еще не был. Твоя мама говорила, что он тебя изгнал. Но на самом деле…

— Технически я изгнал себя сам, — признает Люк. — Но только потому, что он подсунул мне на подпись документ о помиловании заключенного для отправки в верхний мир. Я понял это слишком поздно.

— И чья это вина? — издевательски тянет Данте. — Ты не читал мелкий шрифт. Никогда не читал — просто доверял мне. К концу ты стал ленивым и безрассудным. В тот момент делами заправлял я, так почему бы не сделать это официально? Но я не мог провернуть такое без твоей смерти, а ты к тому же зашел слишком далеко, чтобы тебя можно было просто пришить, так что я воспользовался единственным доступным вариантом. Я отправил тебя в верхний мир в надежде, что это вернет тебе человечность. Кажется, я оказался прав.

Губы Люка приоткрываются от шока, на его лице отражается буря эмоций. Он качает головой.

— Всё это время… я думал, ты сделал это, чтобы избавиться от меня.

Данте плюхается на стул, который только что вытащил. Корона забавно съезжает набок на копне его кудрей.

— Ну, вообще-то, да, отчасти. Под конец ты стал просто невыносимым ублюдком.

Вблизи я могу различить кольца темно-зеленого цвета, из которых состоят радужки Данте, хотя они почти полностью поглощены его черными зрачками. На кончике его левой брови виднеется разрез от белого, выцветшего шрама. Плечи Люка широкие и массивные, а вот Данте длинный и худой. Это заставляет меня задуматься о том, когда он вообще в последний раз ел.

— Прости, — выдавливает из себя Люк.

— Ну и как? — в издевательском тоне Данте проскальзывает нотка неподдельного любопытства.

— Что «как»? — переспрашивает Люк.

— Верхний мир. Это было все то, о чем мы так мечтали?

Люк сглатывает, и его взгляд становится печальным.

— Даже лучше. И временами хуже. Здесь все совсем иначе. Там есть добро. Но если мы не починим Завесу, долго это не продлится.

Данте задумывается над этим.

— Начинаю думать, что так даже лучше.

Люк хмурится.

— Что это должно значить?

Данте пожал плечами.

— Конечно, поначалу я пытался починить Завесу. Даже послал за тобой Белиара, чтобы ты вернулся и разобрался с этим. Хотя я знал, что ему плевать на восстановление Завесы, и подозревал, что он меня ослушается, так что это было в основном сделано для того, чтобы убрать его с дороги, пока он не попытался меня свергнуть.

— Погиб человек, — подчеркивает Люк. — Еще трое погибли бы, если бы мы их не спасли. И еще многие погибнут, если мы не починим Завесу. За те месяцы, что она порвана, сюда просочилась самая разная нечисть. Ты должен держать их здесь. Это твоя обязанность.

Данте закатывает глаза.

— Другие дьяволы мне уже напоминали об этом. Но со временем я стал замечать через порванную Завесу проблески верхнего мира со всеми его изъянами и понял, что, пожалуй, немного ада на земле было бы не так уж плохо. — Данте ухмыляется, в его темных глазах вспыхивает азарт. — Пожалуй, пора расширять горизонты. Объединиться. Представь, как весело было бы, если бы мы все стали одной большой счастливой семьей.

— Это будет хаос, — возражает Люк.

— А у меня как раз появился вкус к нему. Кстати, спасибо, что вернул мне это.

Данте поднимается. Он вытаскивает из ремня кинжал Люка и швыряет его на

И это к лучшему, потому что, если он заметит, что происходит сейчас на столе, мы потеряем последний шанс на спасение.

Кинжал медленно разворачивается, поворачиваясь ко мне.

Люк говорил, что они всегда указывают друг на друга. Но я не могу позволить ему выдать, что у меня есть точно такой же парный клинок. Особенно сейчас, когда я так близко к тому, чтобы перепилить последние веревки, сковывающие мои запястья.

То, что я была практически бесполезна во время этого разговора, принесло свои плоды. Данте не заметил, что у меня на бедре по-прежнему пристегнут кинжал. Или что он находился достаточно близко, чтобы я могла аккуратно высвободить его пальцами. Это было непросто, но перевернуть его в руке так, чтобы разрезать веревки, оказалось вполне возможно. И раз уж я почти у цели, я не собираюсь проигрывать.

Люк понимает, что я делаю — и, что еще важнее, как жизненно необходимо отвлечь его брата. Он кивает мне.Ты справишься, говорит этот жест.

Я справлюсь.

— Зачем ты послал за мной гончих? — тянет время Люк. — Если тебе больше не плевать на то, починю ли я Завесу, какой был смысл во всем этом?

Данте слегка поворачивается. Я замираю. Он не смотрит в мою сторону. Я продолжаю начатое.

— Я не мог просто позволить тебе бесчинствовать. Мне нужно было сохранить хоть какое-то подобие власти. Раз уж ты направлялся убить меня, заставить их притащить тебя прямиком ко мне было куда более надежным вариантом.

— Они вообще-то пытались меня убить, — напоминает Люк.

— Я и не знал, что тебя можно убить, — усмехается Данте. — Тем более не ожидал, что ты таскаешь за собой жительницу верхнего мира. Кто она вообще такая?

— Никто, — быстро отвечает Люк. Слишком быстро. Это даже приятно — осознавать, что он явно пытается меня защитить. Это меньшее, что он может сделать после того, как сохранил в тайне свою дьявольскую сущность.

Данте смотрит на меня, и на секунду мне кажется, что меня разоблачили. Но он лишь ухмыляется.

— Ты устроила целое шоу своим падением.

Он все еще не заметил кинжал на столе, который, к счастью, перестал вращаться, но теперь указывает прямо на меня.

— Ну, знаешь ли, вечеринка становилась скучноватой. Пришлось обеспечивать себя развлечениями самостоятельно.

Люк бросает на меня свирепый взгляд. Ладно, не лучший момент для того, чтобы распускать язык. Принято к сведению.

— Все эти мероприятия со временем приедаются, не так ли? — Данте снова поворачивается к окнам. Я возобновляю пилящие движения. — Думаю, в верхнем мире они были бы куда веселее.

Мое правое запястье освобождается, и я успеваю перехватить веревки, прежде чем они падают на пол. Положив их на колени, я быстро расправляю путы на левом запястье. Остаются только щиколотки — и я свободна.

Так близко, что уже чувствую это на вкус.

— Что ты собираешься с нами делать? — спрашивает Люк.

Данте сует руки в карманы.

— Если бы ты всё сделал по-моему и попался гончим, я, возможно, смог бы тебя пощадить. Но все внизу видели твое лицо. Что бы ты сделал на моем месте?

Данте поворачивается к Люку, но подходит к столу так, что его спина по-прежнему обращена ко мне. Одно запястье… тьфу, одна щиколотка свободна. Почти у цели.

Люк глубоко вдыхает, встречаясь взглядом с братом.

— Я бы убил себя.

Данте щелкает пальцами, указывая на него.

— Бинго. Кстати, эта игра все еще популярна в верхнем мире? Помнишь, как мама рассказывала нам про нее?

— Я… не знаю. — Люк выглядит озадаченным. — Я навещал ее. И знаешь, что она мне сказала?

Данте подается вперед, бросая вызов.

— Что?

Лицо Люка трескается по швам.

— Она сказала, что если у меня будет шанс вернуться в верхний мир, я должен забрать тебя с собой. И я заберу. Позволь нам починить Завесу, а потом ты помилуешь всех троих. Я покажу тебе, как сделать всё правильно, чтобы Завеса больше не рвалась. Мы все можем вернуться вместе.

Желваки на челюсти Данте ходят ходуном от злости.

— Ты думаешь, это так просто? Так легко? А кто станет дьяволом? Кто будет править преисподней вместо нас?

— Я не знаю и мне плевать, — взрывается Люк. — Это не наша проблема. Изначально это вообще не должно было быть нашей проблемой. Прости. Пусть адские твари сами во всем разбираются. Другие дьяволы. Кто угодно. Нам необязательно оставаться здесь. Мы чиним Завесу и уходим. Это может быть так просто.

Данте, кажется, действительно задумывается над этим, затихая и погружаясь в раздумья. На лице Люка проступают робкие зачатки надежды.

Но затем Данте медленно начинает качать головой.

— Ад — это мой дом. Наверное, когда-то давно, в молодости, я мечтал отсюда сбежать. Но я больше не мечтаю. У меня нет никакого желания уходить. Мне здесь нравится. А если «здесь» превратится в «там», и верхний мир с подземным сольются, то в любом случае всё станет единым целым.

Взгляд Данте тяжелеет, наполняя Люка горьким отчаянием.

— Я не собираюсь чинить Завесу, Люк. И ты тоже.

Последняя веревка падает с моей щиколотки, и я вскакиваю на ноги, с силой толкая лежащий на столе кинжал — тот со свистом скользит по поверхности и падает Люку прямо на колени. Элемент неожиданности на моей монеты: я запускаю пальцы в роскошную шевелюру Данте и со всего маху впечатываю его лицо в стол — как раз туда, где остался мой сгусток кровавой слюны.

Я приставляю свой кинжал к его горлу, упирая кончик прямо в его кадык, и произношу самую крутую фразу за всю свою жизнь:

— А как насчет меня?

Тридцать три

— А как насчет тебя? — переспрашивает Данте, похоже, всерьез задумываясь над моим вопросом. — Жительница верхнего мира, путешествующая автостопом по преисподней. Ну и как тебе ад? Гостеприимно, надеюсь?

Я знаю, что он издевается, но в ушах звенит голос Шонды с Ночного Рынке:У тебя подвешен язык. Дьявол оценит твой рот.

У меня не так много оружия; мой язык — это всё, что у меня есть.

— Честно говоря, сплошное разочарование. Огня и серы маловато. К тому же выбоины на трассе 666 просто убийственные. Вы о дорожном ремонте вообще слышали? — произношу я непринужденно, словно не держу заостренный предмет у его горла. Мне требуется вся моя концентрация, чтобы заставить комнату перестать вращаться, проигнорировать пульсацию в голове и боль в боку. Рука дрожит, поднося

Несмотря на это, он ухмыляется.

— Жаль разочаровывать. Передам твои жалобы куда следует.

— Кому? Разве ты здесь не главный?

Его улыбка становится шире, являя миру ямочку на щеке — точно такую же, как у Люка. — И то верно, разве нет?

Мое дрожащее тело, держащееся на плаву лишь благодаря злости и порванному платью, не идет ни в какое сравнение с маневром Данте. Он отмахивает назад ногой, выбивая почву у меня из-под ног, резко отталкивается от стола и отрывается от моего клинка. Мое платье закручивается вокруг щиколоток, когда он бьет меня плечом с такой силой, что отшвыривает прочь. Я падаю назад и ударяюсь о плиточный пол. Он поднимается во весь рост, глядя на меня сверху вниз во всем своем дьявольском великолепии.

Когда я впечатала его в стол, с него слетела корона, но она ему и не нужна. Он выглядит как самый настоящий, грозный правитель.

— И что же с тобой делать, — размышляет он, погруженный в тень от окон за его спиной. Носок его туфа давит на расползающийся подол моего платья, лишая меня возможности двигаться. — Твоя казнь обоснована целым букетом преступлений, начиная с нападения на моего гончего.

— То есть ты видел, что я сделала с носом Бадульфа? Он вообще-то должен меня благодарить. Он получит улучшение и бесплатную пластика носа.

Данте продолжает, словно я и не говорила.

— Ты оказала сопротивление при аресте. Несколько раз.

— Может, твои шавки просто отвратительно умеют арестовывать людей.

— Ты применила почти перманентный яд к одному из моих топ-менеджеров.

Я наконец выдираю подол платья и отползаю на пару дюймов назад.

— Белиар? Ты же сам говорил, что хочешь от него избавиться. Пожалуйста.

Он наступает, сокращая расстояние между нами так, что мне не остается ничего другого, кроме как продолжать пятиться назад, точно раненая добыча. Блеск в его глазах выдает, как сильно ему это нравится.

— И ты освободила его души. Несколько сотен, между прочим, что несомненно ударит по экономике и вызовет задержки поставок. Позволь мне выразиться понятным тебе языком: сжигать деньги противозаконно.

Моя спина врезается в стену. Бежать больше некуда.

Я использую ее опору, чтобы подняться на ноги и взглянуть Данте прямо в глаза.

— Никто не заслуживает того, чтобы его низводили до уровня валюты.

— Всё — валюта, дорогая. Даже ты.

Мой кинжал материализуется в его руке — должно быть, я уронила его, когда он меня перехитрил, — и он подносит его к моей щеке, очерчивая контур. Он вздыхает так близко, что его выдох сдувает растрепавшиеся пряди с моих глаз. Его дыхание такое же резкое, как и он сам — перечная мята.

— Что же с тобой делать, — бормочет он, используя кинжал, чтобы заправить упрямый локон мне за ухо, точь-в-точь как Люк не так давно на танцполе. Я вздрагиваю, когда прохладное лезвие касается моего уха. Но это ничто по сравнению с тем, как все мое тело сотрясается, когда он прижимает острие прямо к месту над моим сердцем. — Что. Же. С. Тобой. Делать. — Он постукивает им по моей обнаженной коже с каждым слогом.

— Ты ничего с ней не сделаешь, — рычит Люк из-за его спины.

Моя болтовня отвлекла Данте ровно настолько, чтобы Люк успел освободиться от пут на стуле. Его руки обвивают Данте в медвежьих объятиях, он приподнимает брата и резко разворачивается, впечатывая Данте в панорамные окна.

Хоть бы они разбились и Данте улетел кувырком в облака, но они даже не трескаются. Данте быстро отскакивает назад, а Люк втискивается между нами. На лице Данте вспыхивает ярость, в точности совпавшая с грохотом грома и вспышкой молнии, осветившей небо.

Данте бросается на Люка, и они сцепляются не на жизнь, а на смерть. Они дерутся как в зеркальном отражении, очевидно проведя всю жизнь за тренировками друг на друге. Люк предугадывает каждый удар Люка. Каждый удар ногой, задуманный Данте, Люк блокирует. Они кружат вокруг длинного конференц-стола в размытом вихре тычков и поблескивающих парных клинков, хотя ни один из них не наносит рокового удара.

За их дракой невероятно интересно наблюдать. Отчасти потому, что они явно идеально подходят друг другу, но отчасти и из-за кое-чего еще, на осознание чего у меня уходит пара дезориентированных секунд: ни один из них не собирается убивать другого.

Худшие удары наносятся кулаками под крики вроде: «Ты отправил меня в грёбаный верхний мир даже без зубной щетки!» (Люк) и «Ты никогда не записывал ни единого сраного пароля, пошел ты!» (Данте). Я знаю, что должна что-то сделать — помочь Люку или дать деру, — но это настолько причудливо гипнотическая драка, что я просто благодарна за эту паузу, чтобы собраться с силами.

Пауза заканчивается, когда Данте наконец проводит удар ногой, от которого Люк отлетает назад на стол. Его кинжал со звоном скользит по всей длине столешницы и падает с противоположного края на пол.

Я бросаюсь за ним.

Люк скатывается со стола, падая на раскатившиеся из-под него на колесиках кресла. С пола он подсекает ноги Данте, сбивая его с ног.

— Люк! Лови!

Я швыряю кинжал Люку, пока тот вскакивает на ноги. Он описывает в воздухе красивую дугу — пожалуй, самое впечатляющее проявление спортивного мастерства в моей жизни, — прежде чем приземлиться прямо в ладонь Люка, как идеально поданный мяч. Его локоть врезается в губы Данте, брызгающие кровью на стол. Не давая брату опомниться, Люк повторяет мой маневр: вцепляется пальцами в волосы Данте и резко оттягивает его голову назад, обнажая шею, и прижимает лезвие к коже.

Драка внезапно прекращается.

— Брось его, — приказывает Люк. Звук упавшего на пол кинжала Данте звучит как точка в споре.

— Убей меня, — бросает вызов Данте. — У нас всегда было только два конца. Для всех людей в аду. Тебя либо убивают монстры, от которых ты бежишь, либо ты сам становишься ими. Сделай это.

Желваки Люка ходят ходуном, зубы с скрипом сцепляются.

— Назови мне хоть одну причину, почему я не должен этого делать.

— Не могу, — смеется Данте, словно зная, что его судьба предрешена.

Молния заставляет комнату озариться светом, подсвечивая брызги крови на столе, совпадающие с кровью, размазанной по его зубам. Я вздрагиваю от раската грома. Люк смотрит на кровь Данте.

— Часики тикают, — издевается Данте. — Может, самопожертвование Белиара и не имело бы смысла. Если завеса достаточно слаба, все, что ей нужно — это Судный день вкупе с суперлунием кровавой луны, чтобы порваться в клочья. Проверим эту теорию?

— Я должен тебя убить, — соглашается Люк. Зрачки Данте на доля секунды сужаются, обнажая еще больше зеленой радужки, так как Люк прижимает кинжал к его коже сильнее. Ему страшно. Я готовлюсь к тому, что Люк сейчас пропорет лезвием по горлу брата.

Вместо этого он впечатывает лицо Данте в стол, вырубая его так, что тот без чувств оседает на пол.

— Пошли, — бросает мне Люк, подбирая второй кинжал и вкладывая его мне в ладонь. — У нас еще есть время починить Завесу.

Я бросаю взгляд на неподвижное тело Данте, мысленно порываясь сказать Люку, что в фильмах оставлять злодея в живых — почти всегда фатальная ошибка со стороны героя. Но, будучи единственным ребенком в семье, я чувствую себя не в своей тарелке, советуя ему прикончить родного брата, пусть Данте и ведет себя как тот еще мудак.

Выйдя из конференц-зала, мы замираем в явно предназначенной для приема гостей зоне, в дальнем конце которой виднеется лифт. К стене прижат полукруглый стол с золотой табличкой наверху. За столом сидит девушка в кружевном зеленом платье. Ее пальцы порхают по клавиатуре, словно она дописывает последние рабочие письма перед тем, как присоединиться к вечеринке внизу.

— Эй! — взвизгивает она, вскакивая на ноги и тянусь к проводному телефону на столе, собираясь вызвать подкрепление. — Что вы…

Кинжал Люка вонзается ей в грудь до того, как она успевает закончить фразу. Ее губы приоткрываются в безмолвном вдохе, и на жуткую секунду мне кажется, что она может оказаться человеком. Но затем ее поглощают тени, растворяя в облаке дыма.

Люк нажимает кнопку вызова лифта вниз. Раздается звонок, и мы шагаем внутрь. Люк нажимает кнопку самого нижнего этажа.

Весь лифт сделан из тонированного стекла. Мы начинаем спуск, и воздух заполняет неловкая лифтовая музыка — как будто эта ночь и без того не была достаточно ужасной.

— Я всегда хотела нажать кнопку экстренной остановки, — говорю я, чтобы нарушить тишину. — Но никогда еще не хотела этого так сильно, как сейчас.

Смешок срывается с его губ.

— Не искушай меня хорошим времяпрепровождением.

Мои щеки теплеют от намерения — мы могли бы повторить наше утро в ванной, если бы только на кону не стояла судьба всех миров. Вот уж действительно не вовремя.

— Я прощаю тебя, — выпаливаю я. Голова Люка резко поворачивается ко мне, но я не могу встретиться с ним взглядом. — За то, что ты скрывал, что ты — бывший дьявол. Не уверена, что на твоем месте сама бы во всем призналась.

Вид за стеклом меняется, когда мы стремительно проносимся мимо холла. Внизу вовсю бушует вечеринка. Никто даже не убрал тот бардак, что я устроила своим падением, и теперь люди извиваются на столе, словно на импровизированной сцене, кружась под сиянием змеиной люстры.

— Тебе не обязательно это делать, — наконец произносит Люк, хотя в его голосе звенит надежда. — Я этого не заслуживаю.

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза.

— Это не для тебя. Это для меня. Мне тошно жить с сожалениями. Что бы ни случилось дальше, как бы всё это ни закончилось, я не хочу, чтобы мы были в ссоре. Мы же команда, верно? Команды прощают друг друга.

В одну секунду я стою рядом с ним, а в следующую оказываюсь прижата к его груди. Его рука бережно поддерживает меня за затылок, и я судорожно выдыхаю в мягкую кожу его ключицы, наслаждаясь ощущением тесного притяжения. Мои собственные руки обвивают его талию, объятие настолько утешительное, что я почти могу обмануть себя, будто мы находимся где угодно, но только не здесь. Мы дрожим на пару, крепко прижимаясь друг к другу, пока нас стремительно уносит под землю.

Мы все еще держимся друг за друга, когда лифт звенит и двери раздвигаются. Медленно — с явным сожалением — мы отстраняемся.

Его рука задерживается на моей щеке, а взгляд настолько полон нежности, что у меня возникает соблазн захлопнуть двери и взмыть обратно наверх.

— Спасибо.

Мы смотрим на открывшееся перед нами помещение. Одинокая мигающая флуоресцентная лампа освещает бесконечные ряды офисных кабинок. Кто бы сомневался.

— Завеса здесь? — спрашиваю я Люка.

— Вон там. — Люк указывает в конец прохода. В самом конце виднеется простая деревянная дверь.

— Л-ладно, — протягиваю я. — Пойдем чинить ее.

Я делаю шаг из лифта, но рука Люка, преградившая мне путь, останавливает меня.

— Подожди, — предостерегает он.

— Чего ждем? — спрашиваю я.

Из-за офисных перегородок поднимаются обитатели ада. Гончие, монстры и демоны. Ряды за рядами, и все они преграждают нам путь к Завесе.

Тридцать четыре

— Держись ближе, — командует Люк, поднимая кинжал. — Нам необязательно убивать их всех — нужно просто прорваться к двери. Сможешь бежать?

Я шевелю босыми пальцами ног и свободной от кинжала рукой приподнимаю подол платья. — Постараюсь.

Я не знаю, кто делает первый шаг, но внезапно мы срываемся на бег, и адские создания бросаются в атаку. Мы преодолеваем четверть прохода, прежде чем на нашем пути встает первый противник — нечто среднее между медведем и человеком, с серебристыми глазами и свалявшейся темной шерстью, торчащей из-под жилета смокинга. Люк без малейших колебаний полосует его, а затем использует образовавшееся облако дыма в нашу пользу. Мы прорываемся вперед, попутно разя монстров ударами.

Нам на руку играют две вещи: клубы дыма служат надежным прикрытием, позволяя нам уворачиваться и маневрировать так, что твари бьют друг друга вместо нас, да и оружие есть только у нас.

По крайней мере, настоящее оружие, а не пугающие отростки, которые, конечно, тоже по-своему опасны, но Люка это явно не волнует. Пока мой клинок лишь отбивает чужие атаки, не давая распороть мне живот, каждый его выпад нацелен на убийство. Наше маленькое танго самообороны и нападения работает, продвигая нас по проходу удар за ударом.

Наша удача заканчивается, когда до двери остается всего несколько столов. Стена из адских существ оказывается настолько плотной, что они наглухо перекрывают остаток прохода.

— Нам нужно их проредить, — говорю я Люку между тяжелыми вздохами. Мой кинжал вонзается в черноглазую тварь так глубоко, что отправляет ее прямиком на тот свет. Пусть по количеству убийств мне сейчас далеко до Люка, но я держусь молодцом.

— Работаю над этим, — хрипит Люк, кромсая врагов кинжалом так, будто это мачете в джунглях Амазонки.

— Нам нужно разделиться.

Я удивляюсь этому предложению не меньше Люка. Не давая ему опомниться, я продолжаю: — Мы расходимся по сторонам, чтобы отвести монстров, а потом резко рванем к

Это всё, что я успеваю сказать, прежде чем резко шарахаюсь вправо. Позади топают ноги, но я снова круто поворачиваю, используя тесно расставленные кабинки как собственный лабиринт. Напротив меня Люк делает то же самое. Мы теряем в скорости по сравнению с тем моментом, когда неслись по центральному проходу, но мой план работает.

Пока я случайно не влетаю в один из офисных отсеков.

Тупик. Я разворачиваюсь, но вход уже перегорожен адским псом в маске с золотыми ушами. Зекиил? Бадульф? Плевать, к черту обоих! Мне просто нужно выбраться.

Я запрыгиваю на офисное кресло на колесиках и по инерции взлетаю к столу. Когтистая лапа рассекает воздух в миллиметре от меня, но я прыгаю прямо на столешницу, чудом избегая удара. Мои босые стопы с хрустом приземляются на угловатую клавиатуру — всё равно что наступить на детальки Лего. Из горла вырывается писк, когда клавиши впиваются в мои побитые ступни.

Пожалуй, эта клавиатура-Лего — единственная причина, почему я не успеваю увернуться от второй атаки. Раскаленная добела боль пронзает весь мой левый бок, когда когти в клочья разрывают платье. Я кубарем лечу через перегородку кабинки и валюсь на пол. После падения с балкона это цветочки, и я вскакиваю на ноги как раз вовремя, чтобы вонзить кинжал в неразумно волосатую грудь Бадульфа/Зекиила.

— Бри!

Люк уже почти у двери. Я подбираю подол и мчусь вперед, пока меня догоняет еще одна адская тварь. Пока я петляю между оставшимися кабинками, отделяющими меня от свободы, Люк добегает до двери и вытаскивает из кармана ключ-карту. Должно быть, стянул ее у Данте во время драки. Он прижимает ее к считывателю у двери, и свет сменяется с красного на зеленый.

Он распахивает ее как раз вовремя, чтобы я пролетела внутрь. Я влетаю в помещение и останавливаюсь, только когда врезаюсь спиной в высокий металлический стеллаж у дальней стены. Обжигающие вздохи разрывают грудь, пока я жадно глотаю воздух.

Люк захлопывает дверь перед самой носом хлынувшей толпы монстров и резко бьет по ней. Он хватает швабру и подпирает ею ручку, надежно заклинивая замок.

Стоп — швабру?

— Мы что… — я оглядываю крошечное пространство, в котором едва помещаемся мы двое, зато битком набито уборочным инвентарем, старыми принтерами и пачками бумаги — всем тем, от чего у любого педантичного офис-менеджера случился бы нервный срыв. Под потолком одиноко горит тусклая лампочка. — В подсобке?

— Да. — Люк подходит к стеллажу, на который я всё еще опираюсь, тяжело дыша, и без церемоний начинает сгребать всё барахло на пол.

— Что ты ищешь?

— Завеса, — хрипит Люк, перекидывая через плечо стопку папок с завязками. — Меня не было восемь месяцев, и тут всё превратилось в свинарник. Кто вообще может что-то найти в этом бардаке?

Тут есть вопрос, который мне стоило задать гораздо раньше.

— Люк. — Каждый вдох жжет огнем. — Ты говорил, что Завеса похожа на озоновый слой. Как мы вообще должны это починить?

С облегченным выдохом он вытаскивает из глубин мусора моего злейшего врага. — Никак. Мы должны починить то, что питает ту часть Завесы, за которую отвечает наш филиал. Вот это.

Я слышу его, прекрасно слышу, но он же не может быть серьезен, потому что…

— Это, мать вашу, факс.

Он бросает на меня острый взгляд.

— Это еще и один из самых мощных инструментов преисподней — физическое воплощение Завесы и наш единственный способ связи с верхним миром. Чиним его, и структура Завесы восстанавливается. Но аппарат может быть немного… капризным.

Новая догадка бьет меня прямо между глаз.

— О боже мой. Ты разрешил мне пойти с тобой, потому что это по моей части. Я — ремонтник сломанных факсов! Ты притащил меня сюда, чтобы я работала техником. Ты ничем не лучше Тэда!

— Это было ниже пояса, и ты сама это знаешь, — говорит он, заставляя меня почувствовать угрызения совести. — Приходило ли мне это в голову? Да. Но для протокола: я был гребаным ремонтником сломанных факсов еще до того, как узнал о твоем существовании. Кроме того, я серьезно относился к тому, что говорил. Я хотел, чтобы ты ушла с остальными. Чтобы ты была дома, в безопасности и…

Глухой удар в дверь привлекает наше внимание.

— Они пытаются ее выломать, — с ужасом осознаю я.

Люк снова сосредоточивается на желтоватом аппарате, который выглядит так, будто его вытащили прямо из восьмидесятых. Он очень похож на тот, что стоял в офисе «Курированных услуг», разве что на нем, наверное, нет следов от чипсов, которые оставались у меня на пальцах после полуденного перекуса. На нем горит всего один индикатор, мигающий красным.

— Ты знаешь, что с ним? Замятие бумаги? — подгоняю я Люка, пока он нажимает комбинацию кнопок.

— Всё гораздо метафизичнее, — объясняет он, продолжая вводить одну комбинацию цифр за другой. — С тех пор как мы с Данте нарушили естественный порядок ада и Завеса порвалась… представь, что вырубило Wi-Fi, потому что дерево упало на линию электропередач. Настоящая Завеса — это Wi-Fi, я был деревом, а это — линия электропередач. Починим линию — починим Wi-Fi.

С другой стороны двери раздается еще один грохот, заставляя меня вздрогнуть. От резкого движения боль в боку становится невыносимой. Я прислоняюсь к стеллажу, чувствуя, как подкашиваются колени.

— Что я могу сделать? — спрашиваю я, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме собственных травм. Сквозь толстое дерево двери пробивается тонкая полоска света из офиса. У нас есть считанные минуты, пока она не разлетится в щепки.

Люк со злостью выдыхает, проводя окровавленной рукой по волосам.

— Не знаю. Всё, что я обычно делаю, не работает. Это худший сбой на моей памяти. Я понятия не имею.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как за глазами подступают слезы, которые уже невозможно сдержать.

— Мы не могли проделать весь этот путь даром. Должно же быть какое-то решение.

— Как ты чинишь тот аппарат в офисе?

Мои глаза распахиваются от вопроса Люка. Я отрываюсь от стеллажа, выпрямляюсь во весь рост и, встав прямо под лампочкой, смотрю ему в глаза.

— Я выдергиваю его из розетки и вставляю обратно.

Люк медленно моргает.

— Ты… выдергиваешь из розетки и вставляешь обратно? Это тот волшебный способ починки, до которого больше никто не додумался? А я ведь видел, как ты возилась с этой штукой по часу.

Я пожимаю плечами, но от этого движения даже в боку начинает болеть.

— В тихие дни мне нужно как-то создавать видимость бурной деятельности. Выдергивание шнура — это всегда мой последний рубеж обороны.

Нелепый

— Отлично. Ладно. Что ж. Мы не можем просто выдернуть его, потому что из-за этого рухнет вся Завеса, а это будет катастрофой, и…

— Почему нет? — возражаю я, и в голове у меня уже рождается идея. — Приближается Судный день, и если Данте прав, этого может хватить, чтобы порвать Завесу окончательно. Чего нам терять? Если мы отключим его на секунду, система может перезагрузиться и восстановиться, когда мы включим его снова. Это может сработать.

Люк кивает, понимая мысль.

— Словно заводской сброс.

Я тыкаю большим пальцем через плечо в сторону нашей быстро рушащейся обороны.

— Мы должны попытаться. У нас кончается время, и… — Мое горло сжимается от осознания нашей неизбежной реальности. У нас нет выхода. Стена из адских творений стоит между нами и даже призрачной надеждой на спасение. И кто знает, сумеем ли мы вообще выбраться из Штаб-квартиры Ада, даже если прорвем их ряды. В голове гудит, а бок горит огнем. — Мы оба знаем, чем это закончится. Так почему бы не уйти красиво?

Эмоции проносятся по избитому лицу Люка, когда до него доходит вся безвыходность нашего положения. Разочарование, горе, страх. Он закрывает глаза, а когда открывает снова, на них блестят слезы.

— Прости, — выдавливает он. — Всё должно было закончиться иначе. Только не для тебя.

Его руки обхватывают мои щеки, и я прижимаюсь к ним, но лишь на секунду, прежде чем снова повернуться к чертовому факсу.

— Где шнур?

Люк опускается на четвереньки и забирается под нижнюю полку металлического стеллажа. Я вижу только нижнюю половину его туловища, когда он говорит:

— Поймал. Готова?

— Выдергивай, — командую я.

Индикатор на аппарате гаснет, и весь мир словно затихает. Грохот по ту сторону двери прекратился, исчезла даже приглушенная музыка с вечеринки наверху. Только бешеный стук моего собственного сердца громыхает в ушах.

Я вслух отсчитываю тридцать томительных секунд. С каждой прошедшей секундой крепнет осознание того, что это может не сработать. Что монстры прямо сейчас проникают в верхний мир. Что вопреки всему, через что мы прошли, эта ночь все еще может закончиться провалом.

— Включай обратно, — говорю я, когда половина минуты наконец истекает.

Люк подчиняется, выползая из-под стеллажа. Поначалу ничего не происходит. Мой палец зависает над кнопкой питания на факсе, прежде чем я наконец нажимаю ее.

Аппарат оживает. Индикатор мигает раз, два, три. Красный.

А затем загорается зеленым и больше не гаснет.

— Это было… — я подбираю слова, хотя ничто не способно передать то колоссальное облегчение, которое я чувствую при виде зеленого огонька. — Вообще-то как-то маловато эпичности.

Люк с этим не совсем согласен.

— Мы сделали это. — Его голос полон благоговения. Он поднимается, разминает плечи и оглядывается по сторонам. — Я чувствую… она вернулась. Ты справилась.

Я не чувствую ничего, кроме дикого желания лечь и больше никогда не вставать, но все равно ухмыляюсь ему. — Хорошо все-таки, что ты меня взял, да?

— И правда хорошо. — Он смеется, подхватывает меня на руки и прижимает к себе так крепко, что мои ноги отрываются от пола. Это было бы тошнотворно романтично, если бы не казалось, будто он вонзает мне в бок нож.

— Что случилось? — спрашивает он, опуская меня на пол, как только с моих губ невольно срывается стон боли. — Ты ранена?

— Бок. — Я наконец позволяю пальцам осторожно коснуться того места, где болит сильнее всего, и судорожно втягиваю воздух.

Гончий не просто разодрал платье — он распорол мне плоть. Четыре глубокие борозды пересекают мое левое ребро, из них сочится кровь. Только сейчас я замечаю, что вся левая половина моего платья пропитана ею, и ржаво-красный цвет смешивается с темной фиолетовой тканью.

— Бри.

Я почти выучилась на врача. Я знаю, что дело плохо. Но услышать, как мое имя срывается с губ Люка в гремучей смеси ужаса и душевной боли — вот что ставит точку.

Это, а еще — быстро темнеющие в глазах точки.

Я не принимаю решение упасть: в одну секунду я стою на ногах, а в следующую — уже лежу на грубом ковролине, наполовину оказавшись на руках у Люка, который успел подхватить меня до того, как я рухнула на пол.

— Всё в порядке, — говорю я, ощущая странную потребность успокоить его, хотя это я сейчас истекаю кровью в подсобке — пожалуй, худшем месте, чтобы отдать концы. — Я буду в порядке. Всё хорошо.

— Я доставлю тебя домой. — Он прижимает меня к себе, судорожно оглядывая комнату так, будто здесь вот-вот появится скорая помощь. Не дождавшись ее, он смотрит на меня сверху вниз. — Только держись. Ты должна вернуться домой. Ради Кристал, помнишь?

— И Дебры, — пытаюсь я пошутить, хотя получается лишь хрип. — Кто еще станет донимать ее насчет отчета на следующей неделе?

— Именно. Ты у меня одна такая. — Словно осознав значение этих слов, он прижимает меня еще крепче. Это больно, но, возможно, именно это удерживает меня от распада на части. — Ты единственная в своем роде, Бри Бенсон.

Раздается взрыв такой оглушительной силы, что в ушах начинает звенеть. Люк нависает надо мной, защищая моим телом мое собственное изломанное тело. Дым заполняет нос, затуманивая и без того путающиеся мысли.

— Вы сделали это.

Голос знакомый, но не принадлежит Люку. Сознание ускользает, словно ускользающий сквозь пальцы уж, всякий раз, когда мне кажется, что я за него уцепилась. Я не знаю, сколько была в отключке — и была ли вообще. Не знаю, сколько пройдет времени, прежде чем я снова провалюсь в темноту.

И я не знаю, проснусь ли вообще, если это случится.

— Нет, нет, нет.

— Ты получил то, чего хотел. Все починено.

— Мне плевать. Посмотри на нее! Она умирает.

Шаги приближаются. Мне хочется открыть глаза — я даже не помню, когда их закрыла, — но веки стали слишком тяжелыми. Всё мое тело стало неподъемным.

— Да ладно, ты прикончил моего ассистента, так что будем считать, что мы квиты. Та девчушка мне даже нравилась, а теперь, когда вы предотвратили надвигающийся Судный день, починив Завесу, кто знает, когда случится следующий.

— Это другое, — цедит Люк, прижимая мое тело к груди. — Она смертная. Для нее нет Судного дня, нет возрождения. Она умрет — и всё, она мертва.

Может быть, я уже умерла. Но смерть точно не должна причинять столько боли.

— Звучит как твои личные проблемы.

— Спаси ее.

В голосе Люка нет ничего от тех Люков, которых я знаю. Его тон звучит как властный удар, призванный пустить кровь. Какая-то отстраненная часть меня задается вопросом: неужели именно так он звучал,

— Мы оба знаем, что я не занимаюсь спасением.

— Но ты можешь, — возражает Люк. — Я мог бы, и ты тоже сможешь. Пожалуйста, Данте. Отправь нас обратно. Позволь мне отвезти ее в больницу. У нее почти не осталось времени.

— Отправить вас обратно, — размышляет Данте. — И что потом? Вас здесь сегодня все видели. Что мне сказать гончим? Другим дьяволам? Что я проявил милосердие? Именно милосердие погубило меня с самого начала. Мне следовало прикончить тебя, а не отправлять в верхний мир.

— Тогда заключи со мной сделку, — предлагает Люк. — Сделку они ставить под сомнение не станут. Когда-то я солгал очень красивую ложь о том, что меня отправили в верхний мир охотиться на сбежавших туда монстров. Позволь мне сделать эту ложь правдой. Помилуй нас обоих, отправив в верхний мир, и я позабочусь о том, чтобы каждый сбежавший подданный вернулся обратно. Я стану твоим охотником.

— Говорят, их там сотни. Ты готов посвятить себя их поискам? Посвятить себя мне?

— Да. — Люк не колеблется ни секунды. Моя хватка на сознании окончательно ослабевает. — У нас сделка?

Тридцать пять

— Готовьтесь увидеть самую страшную вещь на свете!

Высокий, заливистый смех Орелии разносится в прохладном воздухе позднего дня, когда она появляется из-за сарая в дальнем углу двора Амелии и Кристал, облаченная во что-то, что должно изображать костюм индейки. Следом за ней семенит ее младшая сестра Кэссиди, подбирая выпавшие из костюма перья, которые оседают на траву.

— Разве это не страшно? — спрашивает меня Аурелия. — Мы меня только что «слопали»!

— Ужасающе пугающе, — соглашаюсь я с верхней ступеньки их крыльца, потягивая кружку чая, которую мне дала Амелия.

— Аурелия! — восклицает Амелия. — Снимай его. В понедельник его нужно сдать в школу в целости и сохранности, а он уже практически разваливается.

— Пожалуй, если она его угробит, это будет не худший вариант. — Кристал присоединяется к нам на крыльце, пока Аурелия возмущенно квохчет. — Мюзикл, конечно, был милым, но костюмам явно не помешало бы обновление.

Амелия с нежной улыбкой закатывает глаза, но в ее взгляде невозможно не заметить затаившийся страх. Осознание того, что всё это — поедание индейки и начинки в тесном кругу за столом — едва не сорвалось. Она берет Кристал за руку, и я замечаю, что за те три дня, прошедшие с момента нашего возвращения в Таррентаун вместе с Поппи и Ясмин (после того, как нас выписали домой), она стала делать это очень часто. Как и Кристал, они обе идут на поправку.

Чего не скажешь обо мне.

— Пусть тебя не отравили, как остальных, но досталось тебе знатно, — объяснила мне Кристал, когда я неделю назад очнулась в больнице. Она сидела рядом — ее уже выписали из той клиники, куда они с Поппи и Ясмин попали после того, как их нашли без сознания на пирсе Санта-Моники. — Сильное сотрясение, ушибы ребер. Страшная рана на боку — врачи говорят, похожа на укус медведя или пумы. Выглядишь так, будто тебя потрепал зверь. На тебе столько швов, будто свитер вязали. И хочешь знать самое безумное?

Я не хотела, но едва ли рассчитывала услышать от нее хоть что-то еще, поэтому ловила каждое слово.

— Что?

— Тебя нашли в платье. В самом настоящем шикарном платье. Вся при параде, будто на какой-нибудь Бал Института костюма собралась.

В тот момент я была просто счастлива, что жива. Что я вернулась в верхний мир. В свой мир.

Я была гораздо меньше рада, когда вспомнила цену.

Люк заключил сделку с дьяволом, чтобы спасти меня. Доставил меня в больницу вовремя, чтобы врачи смогли меня заштопать. Указал Кристал и Амелию в качестве моих контактных лиц, чтобы я не проснулась в одиночестве.

А потом исчез.

— Я не хочу его снимать! — Аурелия топает ногами по ступенькам, надув губы. Кэссиди бросает занятие сбором перьев и принимается выдергивать из газона пучки травы.

— Ты не сможешь есть десерт в этом костюме, — аргументирует Амелия. При упоминании десерта глаза Орелии загораются. Не успеваю я моргнуть, как костюм оказывается в руках ее мамы.

— Время десерта! — объявляет Аурелия и бежит в дом. Кристал подхватывает Кэссиди на руки, крепко прижимает к себе, целует в щеку и передает Амелии.

— Вы идете? — спрашивает нас Амелия.

— Через пару минут. Начинайте без нас, дорогая, — отвечает ей Кристал.

Амелия мягко улыбается и закрывает дверь. Кристал опускается на ступеньку рядом со мной.

— Тебе необязательно это пить, — она кивает на кружку в моих руках. — Я знаю, ты терпеть не можешь чай.

Я смеюсь. Ну, или пытаюсь. Последние несколько дней это дается с трудом. Словно механическая коробочка у меня в груди, отвечающая за звуки, сломалась.

— Спасибо. И не только за травяную водичку, но и за то, что позволила остаться у вас и отметить День благодарения. Сегодня был очень чудесный день.

Кристал легко подталкивает меня плечом.

— Конечно. Можешь оставаться столько, сколько захочешь. Тебе не нужно спешить с поиском новой квартиры.

Я заходила в свою квартиру всего раз — забрать побольше одежды, контактные линзы и запасные очки. Даже теперь, когда Белиар исчез, возвращение туда заставляет меня покрываться холодным потом. Арендная компания неделями игнорировала мои просьбы хотя бы починить москитную сетку на окне, но стоило мне чуть не загреметь в графу «предположительно мертва», как они позволили мне расторгнуть договор на несколько месяцев раньше срока. Просто святые люди, не иначе.

— Если ты чувствуешь, что не готова возвращаться со мной на работу в понедельник, ничего страшного. Уверена, в ближайшее время там будет полный бардак, пока Тэд осваивает должность Люка.

— Это должно быть забавно, — говорю я, но одно лишь упоминание Люка выбивает меня из колеи. С тех пор как я очнулась в больнице, я старалась делать что угодно — вообще всё, — лишь бы не думать о нем. Когда швы окончательно затянутся, а синяки сойдут, у меня не останется ни единого доказательства того, что события последних двух недель происходили наяву.

Сон немного помог, хотя я до сих пор стабильно просыпаюсь в холодном поту, досматривая последние обрывки какого-нибудь кошмара. Аппетит тоже вернулся. Между моим волчьим голодом и заживлением, которое тянется со скоростью замерзающей патоки, у меня еще никогда не было стольких поводов убедиться, что я не подцепила на память никаких перманентных демонических черт.

— Ну как всё прошло? — спрашивает Кристал, кивая на мой телефон. — Ответил?

— С первого же гудка. — Я сглатываю комок, подступивший к горлу еще полчаса назад, когда

У меня не получается полностью скрыть горечь в голосе, хотя она и неоправданна. Если уж говорить о бывших, мой мог бы вести себя куда хуже.

— Я горжусь тобой, — произносит Кристал. — Если бы не одно «но». Ты соврала.

— В чем?

— Ты не в порядке. — Кристал награждает меня грустной улыбкой. — У тебя есть одна привычка, знаешь ли.

— Какая еще привычка?

— Когда ты врешь, ты начинаешь крутить кольцо на пальце.

Я смотрю на кольцо, которое подарили родители. Его аметистовый камень тускло мерцает в лучах уходящего солнца.

— Я… даже не замечала за собой такого.

Интересно, способна ли она догадаться, что еще я от нее скрываю? В больнице она спрашивала, помню ли я хоть что-нибудь.

Всё, едва не сорвалось с моих губ, когда воспоминания хлынули лавиной.

— Ты хоть что-нибудь помнишь?

Кристал нахмурилась, и в ее глазах мелькнул отрешенный взгляд.

— Не особо. Помню, как мы припарковались на обочине, чтобы спросить, всё ли в порядке с мужчиной, лежавшим в траве. А потом — только отрывки. Или скорее… ощущения. Страх и безысходность, больше всего остального. Врачи думают, мы были похищены.

— Кто это «мы»?

— Ты, я, Поппи и женщина по имени Ясмин. Мэдлин тоже пропала примерно в то же время, что и мы. Мы не думали, что кто-то из вас вернется, но ты вернулась, так что, может, и она объявится.

Мое сердце сжалось от воспоминания о том, как Мэдлин проткнули насквозь. Мне безумно хотелось сказать правду, чтобы ее семья наконец обрела покой, но я просто не знала как.

— Ты в порядке?

— Конечно, дорогая. — Кристал улыбнулась. Затем, словно дав себе секунду на раздумья, тяжело вздохнула. — Нет. Меня до сих пор штормит. Нас целенаправленно выслеживали, Бри. Это же сюжет для какого-нибудь документального фильма на Netflix. Чертовски пугающе. Но мы живы. Две крутые девчонки, черт побери.

— Самые крутые, — согласилась я.

Теперь я поднимаюсь на ноги. — Знаешь, я говорила, что наелась до отвала минут двадцать назад, но с тех пор прошло целых двадцать минут, а для десерта у меня всегда найдется отдельный желудок.

Прежде чем я успеваю сделать шаг, Кристал перехватывает меня за запястье.

— Подожди, — говорит она. — Я была с тобой не до конца честна.

Я опускаюсь обратно на ступеньки. В прошлый раз, когда кто-то «был со мной не до конца честен», выяснилось, что его брат — дьявол, да и он сам в какой-то момент тоже им работал. Излишне говорить, что я сейчас на взводе.

Но это Кристал, а не Люк. Она сидит рядом со мной в плотном карамельном свитере и оливковых вельветовых брюках-клеш, а ее тугие кудри восстановились после того спутанного состояния, в котором я нашла ее у Белиара. Что бы она ни скрывала от меня, это не может быть хуже того, что я скрываю от нее.

— Что такое? — спрашиваю я. Она смотрит на свой задний двор — на сарай, игровой комплекс и лес за ним.

— В больнице, когда ты очнулась и спросила меня, помню ли я что-нибудь, я соврала. Но я солгала. Я помню немногое, но тебя я помню. — На ее глазах блестят слезы. — Ты была не такая, как остальные. Ты нас спасла. Люк был с тобой, верно?

Ком в горле возвращается.

— Был.

— Я так и думала. Я помню, как Поппи спрашивала, не Иисус ли он, и что ты сказала мне в фургоне — что все это был лишь дурной сон. — Она судорожно вдыхает. — Я знаю, что ты сказала это, чтобы защитить меня. И я позволю тебе делать это, потому что не ищу подробностей о том, где мы были и что случилось. Я просто хочу, чтобы ты знала, как я благодарна за то, что вы с Люком вернули нас домой.

— Я не хотела, чтобы Кэссиди и Аурелия росли без тебя, — признаюсь я. — Или чтобы Амелия потеряла тебя. И ладно, возможно, отчасти это было немного эгоистично с моей стороны, потому что я не хочу работать в «Курированных услугах», если тебя там нет. Как бы я вообще выжила?

Сквозь слезы у нее вырывается фырканье. Она притягивает меня к себе, и я крепко обнимаю ее.

— Ты хорошая подруга, Бри. Ты заслуживаешь счастья.

— Я счастлива. — Это рефлекторный ответ, потому что я знаю: так и должно быть. Я выжила и вернулась в верхний мир. Мы спасли Кристал, Поппи и Ясмин. У меня есть теплая постель в доме, полном любви и людей, которые приняли меня как родную. Я сижу рядом с настоящей подругой — первой с тех пор, как я оттолкнула всех остальных после смерти родителей.

Она бросает на меня понимающий взгляд, косясь на мое кольцо, которое мои пальцы бессознательно крутят. Предатели.

— Ты изменилась с тех пор, как мы вернулись, — продолжает она. — Мы все изменились, но всякий раз, когда заходит речь о Люке, ты грустнеешь. Я знаю, я всегда шутила насчет того, что вы сойдетесь, а потом чувствовала себя ужасно, потому что, судя по всему, он нас похитил…

— Он нас не похищал, — повторяю я. К такому выводу пришла полиция, потому что Люк исчез одновременно с нами. Я не могла рассказать им всю правду, но позаботилась о том, чтобы очистить имя Люка. Хотя его исчезновение не помогло. — Мы объединились, чтобы спасти вас. Но по пути все стало… личным. Я начала в него влюбляться.

— Ну, ты должна знать, что он начал влюбляться в тебя задолго до этого. Вся эта игра в незнание твоего имени, плюс все те разы, когда я заставала его смотрящим на тебя в офисе. Он пытался привлечь твое внимание. Мне казалось, будто я наблюдаю за самым медленным служебным романом в мире.

— Извини, что заставила тебя ждать.

— Извини, что заставила тебя ждать, — произносит она. И тут, к моему полному шоку, она запускает руку в глубокие карманы кардигана и вытаскивает то, чего, как мне казалось, я больше никогда не увижу:

Мой кинжал.

Я забираю его у нее, пальцы смыкаются на знакомой рукояти.

— Люк прокрался в больницу, когда ты еще

Она кивает на клинок. К рукояти, привязанный шнурком от какого-то платья, прикреплен листок бумаги. Развязав его, я понимаю, что размашистым, но аккуратным почерком исписана вся обратная сторона. Это письмо.

Дорогая Бри,

С чего начать? Снова извиняться за полуправду и ложь о себе на прошлой неделе? Умолять о прощении, пока не иссякнут чернила? Или порвать это письмо и рискнуть объявиться, когда ты проснешься, чтобы поцеловать тебя напоследок перед уходом?

Я бы так и сделал, но тогда я, пожалуй, уже не смог бы уйти.

Мне жаль за всё, но не за это: я заключил сделку с братом, чтобы вернуть нас обратно. Но это моя сделка — не твоя. Как бы сильно я ни хотел продолжить наше совместное время, я не собираюсь обрекать тебя на судьбу, которую ты не заслуживаешь. Я сделал это с матерью, с братом, с самим собой. С тобой я так не поступлю.

Я хочу, чтобы этот кинжал остался у тебя. Если тебе когда-нибудь понадобится найти меня, ты знаешь как. Но тебе будет лучше, если ты этого не сделаешь.

Ты невероятная, прекрасная и храбрая. Не забывай об этом. Я уж точно не забуду.

Спасибо за то, что была моим компаньоном и лучшим напарником по спасению, о котором я мог только мечтать (или, признаться честно, не мечтать). Я обязан тебе своей жизнью и своей человечностью.

И самое главное — спасибо, что починила этот гребаный сломанный факс. Все миры у тебя в долгу. Абсолютно все.

Пройдя сквозь ад и обратно,

Люк

P.S. — И еще прости за то, что недооценил лук и стрелы. Беру свои слова назад и признаю поражение.

Сдавленный смешок вырывается у меня вместе с последней строчкой. Я кладу письмо на колени и вытираю глаза.

— Хочешь, я сделаю вид, что не читала его из-за твоего плеча? — тихо спрашивает Кристал, перекрывая мои шмыганья.

— Честно говоря, я впечатлена, что ты продержалась так долго. — Я качаю головой, снова смеясь, и вместе с этим на глаза наворачиваются новые слезы. Наверное, она думала, что я рассержусь из-за того, что она скрывала это до сих пор, заставляя меня верить, будто Люк ушел без прощания. Но после того, как мы едва не потеряли друг друга, это такая мелочь. Она просто пыталась защитить меня, как и я пыталась защитить ее.

Она с облегчением выдыхает и улыбается.

— Это было непросто.

Я обвиваю руками ее шею.

— Спасибо, что отдала его мне. Я просто… я правда очень по нему скучаю.

Люк. Мой незабываемый мужчина. Интересно — скучает ли он по мне тоже?

Кристал обнимает меня в ответ, сжимая так крепко, что становится больно. Но это хорошая боль. Боль, которую я с радостью ощущала бы снова и снова.

— Мне нужны подробности! — возбужденно подпрыгивает Кристал, когда мы отстраняемся. — У вас был классический страстный поцелуй после всего экшена? Он убирал волосы с твоих глаз? И почему ты была в бальном платье? Это значит, что он был твоим кавалером? — Она ахает. — Ты видела его в смокинге?

Я делаю вид, что задумываюсь.

— Хм, да, да, мы пробрались на маскарадный вечер, да и да. И, прежде чем ты спросишь, да, в смокинге он выглядит потрясающе горячо. О, и еще кое-что. Но это уже слишком интимно.

— Мы связаны общей травмой. Уверена, понятия «слишком интимно» для нас больше не существует. Выкладывай.

Сложив руки рупором у рта, я шепчу ей на ухо:

— Он ласкал меня на ванной раковине в доме его детства, а потом у нас был секс.

У нее отвисает челюсть.

— Бри, если ты мне врешь, клянусь…

— Я не вру, — смеюсь я. Мои щеки горят, но в самом лучшем смысле. — Сама до сих пор не могу поверить.

— Так где же он? Почему он не здесь и не пытается трахнуть тебя в моей гостевой спальне?

— Тсс! — шиплю я, косясь на дом, где ее дети и родные едят пирог. К счастью, окна закрыты, чтобы не пропускать осеннюю прохладу. — Ты же читала письмо. Он не мог остаться. Помимо того факта, что его разыскивают как похитителя, ему нужно кое-куда… съездить. Это было частью сделки, чтобы вернуть меня домой живой. А он относится к сделкам очень серьезно.

— Что это за сделка такая? И у него есть брат? Он что, в банде? В мафии? В наркокартеле?

— Нет! Нет, ничего подобного, но… — Возможно, всё еще хуже. — И все же. Он явно не хочет, чтобы я к нему присоединилась.

Она морщит нос, будто чувствует какой-то отвратительный запах. — Так типично по-мужски. Он пытается защитить тебя и считает, что ты заслуживаешь лучшего — хотя, пойми меня правильно, никто тебя не достоин, — но между вами что-то было. Я видела это до того, как меня отравили, видела, когда я была отравлена, и вижу сейчас. Ты не можешь отпустить такое. Чего хочет Бри?

Чего хочу я? Уж точно не возвращаться в понедельник к роли безотказной секретарши, таскающей бутыли с водой в «Курированных услугах». Или когда-либо вообще.

Я думаю об этом весь оставшийся вечер: пока ем пирог, зажатая между Орелией и Кэссиди на диване за чтением сказки на ночь, и когда лежу в гостевой кровати, глядя в потолок. Кристал права. Я несчастлива. Я просто не замечала этого, потому что не была счастлива уже больше года.

Но с Люком были моменты, когда вся шелуха слетала. И пусть у меня полно причин злиться на него, я бы предпочла злитьсяна него. И, может быть, ему понадобится помощь. Он думал, что справится в аду сам, но я доказала обратное.

Еще темно, когда я выскальзываю из постели. Большая часть моих вещей все еще упакована после того, как я заглядывала в квартиру. Я засовываю ноги в кеды и надеваю запасные очки. Последнее, что я делаю — достаю письмо и кинжал из-под подушки и аккуратно прячу клинок в карман джинсовой куртки, которую Кристал постирала и вернула мне.

Моя рука уже лежит на дверной ручке, когда я замечаю, что за стойкой кто-то сидит. Глаза привыкают к слабому

— Ты же не думала уйти, не попрощавшись? — спрашивает она.

— Я собиралась позвонить утром, — клянусь я. — У меня просто отвратительно получается прощаться.

— Я знаю, что тебе нужно идти. — Она встает и обвивает руками мои плечи.

— Спасибо. — Я сжимаю ее в ответ вдвое крепче, пока слезы застилают мне глаза. — Не только за то, что позволила остаться здесь с твоей семьей, а вообще за всё. Не думаю, что пережила бы последние пару месяцев без тебя. Я серьезно.

— А я бы вообще не выжила без тебя, — говорит она легким, сорванным голосом. — Ты всегда желанный гость в этом доме. Что бы ни случилось, я всего в звонке от тебя. Пожалуйста, выходи на связь, ладно?

— Обязательно, — обещаю я, отстраняясь. — Передай мою любовь Орелии и Кэссиди. И поблагодари за все Амелию.

— Знаю, что передашь. А теперь ступай и верни своего мужчину, ангел мой.

Сев за руль, я жду, что меня охватит привычный страх, но машина заводится без сучка и задоринки. Напротив, мне не терпится сорваться с места. Небо на пару оттенков светлее, скорее пыльно-сливовое, чем темно-синее. Почти достаточно, чтобы обмануть себя, будто я никогда не покидала преисподнюю.

Я кладу кинжал на приборную панель автомобиля. Это самый нестандартный GPS на свете, но я должна верить, что он приведет меня к Люку, где бы он ни находился. К тому моменту, как я вытираю слезы и выезжаю с подъездной дорожки, лезвие разворачивается на восток. Я ожидала, что оно выведет меня на шоссе, но лишь оказавшись на середине долгой загородной дороги, я понимаю, куда именно оно меня ведет.

Я паркуюсь у дома Люка, когда рассветное солнце окрашивает небо в золотистые тона. На подъездной дорожке стоит незнакомый драндулет, багажник которого широко открыт, прикрывая человека, роющегося внутри.

— Гляжу, у тебя определенный вкус.

Люк резко захлопывает крышку багажника и смотрит на меня с неверием поверх капота.

Я указываю на ржавый кузов.

— Не дай бог тебе угнать нормальную машину. Что стало с твоей?

— Вероятно, доживает свой век на штрафстоянке. — Он запускает пальцы в волосы — хотя там почти нечего запускать. Результат ультракороткой стрижки, которая смотрится на нем чертовски хорошо, даже если я буду скучать по возможности за что-то ухватиться.

Я киваю на его прическу. — Знаешь, люди в бегах, пытающиеся скрыть свои личности, обычно избегают собственного дома. Туда полиция заглядывает в первую очередь.

— Я уже ухожу. — Мешки под глазами выдают, что он почти не спал. — Разве ты не получила мое письмо?

Я обхожу машину, направляясь к нему.

— Еще как получила.

— Тогда какого черта ты здесь делаешь?

Я останавливаюсь только тогда, когда оказываюсь достаточно близко, чтобы различить все оттенки коричневого в его радужках.

— Потому что я иду с тобой.

Я жду возражений, но он лишь пристально смотрит на меня.

— Почему?

— Потому что я сама этого хочу, — срывается у меня с языка. Эмоции прорывают плотину, просачиваясь в каждое слово. — Я не хочу возвращаться в офис. Я не хочу возвращаться к тому, что было до — будь то я год назад или две недели назад. Теперь я настоящая я, я знаю, что́ таится во тьме, и мне не страшно. По крайней мере, не этого.

Он делает шаг ближе — так близко, что мне приходится задрать подбородок, чтобы посмотреть на него.

— Чего же ты тогда боишься?

— Потерять тебя.

Пожалуй, это самая честная вещь из всех, что я когда-либо произносила.

— Ты заключил сделку с братом, чтобы спасти меня. И ты прав — это твоя сделка. Но у меня все еще есть выбор. Я выбираю тебя.

— Выбирать меня — значит быть в бегах. Это бесконечные ночи в мотелях, в машине, на холоде. Это значит, что твоя безопасность никогда не будет гарантирована.

— Я хотела работать в киноиндустрии, — напоминаю я ему. — Ближайшее к этому — самой стать частью фильма.

Он сжимает челюсть. Впервые мне приходит в голову мысль, что, может быть, я ему вовсе не нужна.

— Если только ты не хочешь остаться один. — Это осознание ложится на плечи тяжелым грузом. — Если я тебе не нужна…

Я не успеваю договорить, потому что он целует меня, вытягивая глубокий вздох из самой груди, пока я таю в его объятиях. Когда он отстраняется, его взгляд полон нежности.

— Ты была нужна мне каждую секунду с тех пор, как я оставил тебя в больнице. Мне нужно было вернуться сюда за кое-какими вещами, так что я проехал через всю страну за один присест. И знаешь, о чем я думал все это время?

— О чем? — выдыхаю я.

— О том, как чертовски паршиво было без тебя, без твоих вопросов и твоей компании. О том, как сильно я по тебе скучал. Так что да, Бри, ты мне нужна. Я тебя не заслуживаю, но ты мне нужна. И я не могу остановиться.

— Тогда и не надо. — Я обвиваю руками его шею, запуская пальцы в короткие волоски на затылке. — Пойдем охотиться на демонов. Вместе. Но поедем на моей машине, понял?

Мы вместе перекладываем крайне незаконный арсенал оружия из багажника драндулета в мой. Он направляется к водительской двери, но я опережаю его, раскручивая ключ на пальце. — Я поведу.

— Милости прошу. — Он усмехается, садясь на пассажирское сиденье. Прежде чем он успевает пристегнуться, я перетягиваю его через консоль и впиваюсь в его губы своими.

— Между прочим, ты все еще должен мне свидание. — Я отстраняюсь, чтобы шепнуть ему на ухо: — Мы заключили сделку.

Эпилог

5 месяцев спустя

Звонок над дверью звенит, когда я вхожу в захудалый майамский бар.

Я обхожу разбросанные столики и усаживаюсь на барный стул с потрескавшейся бирюзовой обивкой. В заведении пусто, если не считать группы байкеров, сгрудившихся за столом в дальнем углу, да бармена. Для теплого пятничного вечера такое малолюдство было бы странным, но штормовые предупреждения об угрозе ливня, судя по всему, распугали всех постоянных посетителей.

— Заказ? — спрашивает бармен. Выцветшая бейсболка надвинута ему на глаза, скрывая взгляд.

— Картофель фри и маргариту. И сделайте соленую каемку, пожалуйста.

Он хмуро кивает и кричит повару через маятниковую дверь кухни, чтобы тот забросил картошку. Пока он смешивает мне напиток, я позволяю себе оглядеть остальных посетителей. Мотоклуб состоит из двух мужчин и двух женщин, одетых в одинаковые черные кожаные жилеты с вышитыми на спинах змеями. Все они в солнцезащитных очках,

— Что там у тебя? — Один из мужчин перехватывает мой блуждающий взгляд и кивает на тубус для чертежей за моей спиной. У него руль-усы и татуированные рукава на обеих руках, одна из которых лежит на спине женщины с вытравленными добела светлыми волосами.

— Я изучаю искусство в университете Майами, — отвечаю я, похлопывая по пластиковому цилиндру. — Это проект.

— Картошка скоро будет. — Бармен ставит передо мной напиток.

— Спасибо. — Я делаю глоток и морщусь. — Простите, я просила соленую каемку, а не сахарную.

Он игнорирует меня и подхватывает мой картофель фри, появившийся в окошке выдачи, бесцеремонно швыряя передо мной красно-белую упаковку. От блестящего жира поднимается пар. Я зажимаю одну соломинку пальцами и откусываю, обжигая язык.

— Есть соль и перец? — спрашиваю я бармена, повышая голос, чтобы в этот раз он не смог меня проигнорировать.

— На столе. — Он кивает в сторону одного из пустых столиков. Я забираю оттуда солонку и перечницу, щедро посыпая картошку приправами, прежде чем поставить их рядом с напитком.

— Тихо сегодня, да? — говорю я с набитым жирными картофельными дольками ртом.

— Буря идет, — это всё, что он произносит. Звук из кухни заставляет нас обоих вздрогнуть — будто что-то падает на пол. — Эй, что там происходит за…

Его окрик обрывается испуганным лаем, когда я тянусь за маргаритой, но задеваю солонку. Она падает на стойку, и кристаллы разлетаются по всему бару. Бармен отшатывается назад, врезаясь в полки с рядами бутылок ликера за спиной. Они угрожающе покачиваются.

— Черт, простите, — извиняюсь я, беря щепотку соли и перебрасывая ее через плечо. — Я такая неуклюжая.

— Смотри, куда бросаешь эту дрянь! — орет на меня другой мужчина.

— Извините, извините, — говорю я, встречаясь с ним взглядом из-за Ray-Ban. Вся фишка в том, что я бросила ее совсем не так далеко, чтобы долететь до их стола. Но он больше не за столом. Никто из них. Вместо этого они образовали вокруг меня некое подобие полукруга. — Нельзя рисковать и навлекать на себя неудачу.

Женщина рядом с ним натягивает белую рубашку на нос.

— Что это за запах?

Я достаю из кармана джинсовой кучки тюбик.

— Наверное, мой лосьон. Белый чай и шалфей.

Она отшатывается, а бармена начинает тошнить. Я поворачиваюсь к нему.

— Не фанат белого чая?

— Не фанат шалфея, — бурчит он, протирая стойку.

— А как насчет обсидиана?

Его голова резко вздергивается вверх, наконец открывая мне его глаза. Белки практически отсутствуют, а радужки черны, как смоль.

— Кто ты такая? — спрашивает он.

Твой худший кошмар, хочется ответить ему. Хотя я горжусь тем, что он — не мой. В последнее время мне редко снятся кошмары.

Вместо этого я беру еще одну картофельну.

— Тебе стоит волноваться не обо мне, — бросаю я, отправляя ее в рот. — Тебе стоит волноваться о нем.

Почти по сигналу всё идет наперекосяк.

Люк вышибает кухонную дверь, взмахивая кинжалом по свирепой дуэли. За ним тянется клуб темного дыма — верный знак того, что он разобрался с поваром, пока я тестировала всех в баре. Всё было именно так, как мы и подозревали: их захватили демоны.

Только не такие демоны, как у Дебры, которые вселяются в своих жертв. Эти сильнее, умнее, они умеют менять облик, чтобы сливаться с толпой, как Белиар в моей квартире, когда он принял облик Люка. Они выяснили, что работа в группах, например в виде мотоклубов, дает им встроенный элемент защиты. Судя по всему, даже демоны способны ценить силу дружбы.

— Сзади! — предупреждает Люк, шлепая мой лук на барную стойку. Бармен уворачивается от его следующего удара, врезаясь в стену с бутылками. Бутылки градом падают вниз, разлетаясь на осколки при ударе о пол.

Я подхватываю лук и разворачиваюсь, как раз когда женщина в белой рубашке сдергивает солнцезащитные очки. Ее глаза такие же бездонные, как у бармена.

— Хочешь посмотреть мой арт-проект? — спрашиваю я ее, снимая колпачок с тубуса для чертежей.

Она кипит от злости.

— Нет, я не хочу смотреть на твое тупое…

— Жаль, — бросаю я, выхватывая стрелу из импровизированного колчана. Я отпускаю тетиву, и она вонзается ей в грудь. С яростным визгом та взрывается клубом дыма.

Мужчина с рулем-усами настороженно следит за мной, пока я натягиваю новую стрелу.

— Что это такое? — спрашивает он.

— Наконечники из обсидиана, — честно отвечаю я. — Их можно заказать на Etsy.

Я отпускаю стрелу. Он уворачивается с нечеловеческой скоростью, и она с глухим стуком впивается в мишень для дартса позади него.

Трое оставшихся демонов из мотоклуба берут меня в кольцо. Я взбираюсь на барную стойку, за которой Люк все еще сражается с барменом за превосходство.

Силы немного неравные, но я могу за себя постоять. Моя следующая стрела поражает демона в Ray-Ban. Пока его подельники отвлечены его гибелью, я пинаю солонку со стойки. Она смачно бьет отбеленную блондинку прямо в лицо. Моя четвертая стрела вонзается ей в глаз в тот момент, когда она выплевывает кристаллики соли.

Моя точность начинает меня радовaть.

— Ты это видел? — спрашиваю я Люка, возможно, чуть более восторженно, чем того требует ситуация.

— Я вообще-то занят, — хрипит он, нацеливая сифон для газировки на бармена и заливая его Пепси.

Кулак обвивает мою лодыжку, дергая так сильно, что я с грохотом шлепаюсь на стойку, а лук со звоном падает на пол. Усатый оказывается передо мной в одно мгновение, прижимая меня к дереву.

— Вы охотники, — рычит он. — Еще как черт возьми, да, — отвечаю я, неизменно переполняясь странной гордостью, когда наши цели знают, кто мы такие. — Ваше время в верхнем мире вышло.

— Вы постоянно отправляете нас назад, — выплевывает он, сжимая руки на моей горле. — Мы не хотим возвращаться.

— Конечно не хотите, — хриплю я. — Верхний мир для вас — это шведский стол без ограничений.

Он облизывает губы.

— И ты тут главное…

Его мясистые пальцы исчезают с моей шеи, так как Люк втаскивает бармена в него, отправляя их обоих в полет на стол. Я скатываюсь со стойки, подхватывая стрелу, как раз когда усатый поднимается. Он бросается на меня, и я вонзаю ее ему в горло.

— Отличная работа, — хвалит меня Люк, перепрыгивая через стойку так, что мы оказываемся бок о бок перед барменом, который все еще вытирает Пепси с глаз.

— В Майами есть еще такие, как вы? — спрашиваю я демона, поднимая упавший лук.

— О да, полно, — шипит он. — Бары забиты студентами на каникулах. Куча молодого, свежего мяса.

При этой мысли у него буквально

Гром гремит на улице, когда он поднимает руки.

— Но если вы меня отпустите, клянусь, я не буду сопротивляться. Опустите оружие, и я расскажу вам всё, что вы хотите знать.

Вот что я усвоила о демонах с тех пор, как мы с Люком колесим по дорогам и охотимся на них: умные из них на самом деле чертовски рассудительны, когда им это выгодно. Но это всегда ловушка.

Хорошо, что у нас тоже есть свои фокусы.

Люк позволяет своему кинжалу со звоном упасть на пол. Я кладу лук на стол.

Демон ухмыляется и бросается на Люка. Если бы он только знал о втором обсидиановом кинжале. Моем.

Я вытаскиваю его из ботинка и вонзаю лезвие ему в спину. Он захлебывается, с шоком глядя на острый кончик, торчащий из груди, в то время как клубы дыма навсегда утаскивают его обратно в его мир.

Раздается еще один раскат грома, пока я оглядываю разгромленный бар. — Мы тут знатно набедокурили.

Люк собирает мои стрелы и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться.

— Давай попытаемся добраться домой до того, как хлынет дождь.

Домой.

Небо разверзается потоками воды, как только Люк заезжает на подъездную дорожку моего детского дома, где мы сейчас остановились. Мы бежим к двери, но успеваем промокнуть до нитки еще до того, как добираемся до крыльца.

— Переждем дождь, а потом рванем по пляжным барам охотиться на демонов? — спрашиваю я Люка, сбрасывая ботинки и стряхивая мокрую куртку.

— Демонов всегда будет в избытке. Это может подождать до завтра. — Теплые руки Люка ложатся мне на талию. Адреналиновый всплеск от драки в баре всё еще будоражит кровь. — И, между прочим, я видел тот выстрел в глаз. Очень впечатляет.

Я поворачиваюсь в его объятиях, улыбаясь, пока он меня целует.

— Почти так же впечатляет, как использование Пепси в качестве оружия. Весьма креативно для парня из таблиц Excel.

— Ты на меня плохо влияешь, — бормочет он, осыпая поцелуями мою челюсть. Он стягивает с меня мокрую футболку, и его пальцы легко касаются четырех шрамов на моем левом боку, заставляя меня вздрогнуть.

— Я люблю тебя, — говорит он. Эти слова из его уст не новы, но каждый раз они вызывают у меня трепет.

— Я тебя тоже люблю. — Любовь — это нечто абсолютно, по-настоящему человеческое. Каждую секунду каждого дня я благодарна за то, что способна чувствовать ее. — Пройдя сквозь ад и обратно.

Он смеется, целуя меня так глубоко, будто жизнь — это фильм.

— Пройдя сквозь ад и обратно.

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

Будем рады вашей поддержке: реакциям и комментариям на нашем канале

1 клавиша на компьютерной клавиатуре, которая стирает символ слева от текстового курсора

2 позиция игрока в американском футболе; игроки этой позиции располагаются в защитном построении

3 это знаменитый восточный орнамент в форме капли с заостренным и загнутым вверх концом

4 это опасное для жизни критическое состояние, которое возникает из-за резкого и быстрого уменьшения объема циркулирующей крови (ОЦК) или плазмы