Мы нарушаем правила зимы

Глава 1

Мы нарушаем правила зимы

Весна в этом году выдалась поздняя — начался уже май, а лёд на реке только-только решил растаять. Из-за этого у берега вовсю слышались треск и пощёлкивание; под тёплыми лучами солнца нетерпеливая вода одолевала ледяные покровы.

А на отлогом песчаном берегу, если приглядеться, можно было приметить небольшие камешки, будто нарочно сложенные в виде колеса. Целую зиму они скрывались под снегом и оставались неподвижны. Теперь же, когда майское солнце коснулось их жарким поцелуем, камни, словно вдруг обрели силу, принялись вращаться вокруг своей оси, расти в высоту и ширину… Золотые лучи окрасили камни к жёлтый цвет, а песок под ними стал отсвечивать красным. И вот уже огромный золотой коловрат понёсся в стремительном беге…

Если бы кто-либо из простых смертных очутился бы на этом берегу и неосторожно подошёл к удивительному каменному солнцу, он увидел бы небывалую картину. Камни выросли уже гораздо выше человеческого роста; они вращались всё медленнее, успокаивались. И вот в какой-то миг сквозь них, будто через врата проскочила лёгкая, изящная женская фигурка в длинной светлой рубахе. Женщина замерла на месте, закинула голову, подставляя лицо солнцу, расхохоталась, раскинула руки — будто желала обнять этот берег, реку, лес, стремительно тающий лёд… На её голос из каменных ворот высыпали другие девушки: все красивые, изящные, с длинными волосами, смеющиеся и счастливые. Точно повинуясь неведомой команде, они замерли на месте, образуя круг и широко раскинув руки…

— Сёстры, просыпайтесь! Выходите! Выходите все!

— Злата! Злата! Нынче твоя очередь! Пой, Злата, пой!

И тогда одна из них высокая, худенькая, смуглая, с волосами чёрными, будто вороново крыло, выступила в середину круга. Она отвела волосы с лица, запрокинула голову, простёрла руки к солнцу и прикрыла чёрные миндалевидные глаза, сверкающие горячим блеском.

Она запела сильным, звонким голосом; спокойная мелодия поплыла плавно и неспешно, всё выше и выше в чистое голубое небо. Сёстры слушали, тоже прикрыв глаза и словно слившись в едином объятии. Берег, тающий лёд, лёгкий ветерок — всё слушало песню Златы.

Тем временем мелодия начала меняться: из протяжной, плавно-льющейся она стала ритмичной, стремительной, резкой. Голос Златы звучал теперь громче, гортаннее: она повелевала сёстрам двигаться, танцевать! И вот вокруг неё образовался хоровод; девушки сначала плыли лёгкими плавными шажками, точно лебёдушки, затем всё быстрее, быстрее… Ритмичный мотив будто вливал в их тела новые и новые силы. Их босые ноги неслись, притоптывая в стремительной пляске; сёстры парили над берегом, словно у них вдруг выросли крылья! Многие уже спрыгнули на тающий лёд и танцевали там, едва касаясь пальчиками босых ног ненадёжного ледяного помоста…

Злата, не переставая петь, начала кружиться на месте, по-прежнему раскинув руки — всё громче, всё быстрее! Пение перемежалось громкими, гортанными выкриками, от которых оживала на глазах скованная долгой зимой земля. Ручьи начали звенеть громко и радостно, птицы подхватили мощный, властный призыв… Злата кружилась стремительно, отбивая ногами такт, сёстры кружились вместе с ней — и вот уже то одна, то другая взмывали в воздух, на лету обращались птицами. Иные, внезапно обретя рыбий хвост и чешую с криком ныряли в освобождённую ото льда воду и неслись подо льдом будто тени. Третьи — разбегались, приняв облик зверей лесных: лисиц, зайцев, ласок, волчиц… И лишь запевала их, Злата, всё кружилась и кружилась в сумасшедшем танцевальном вихре — и вместе с ней сама природа плясала и пела приветствие весне.

***

Ей казалось, что сейчас она задохнётся или умрёт от разрыва сердца, если не начнёт танцевать. Эти стены, тесные и душные, будто стенки гроба, этот затхлый воздух! Ужасно… А в голове, в ушах звучала нежная мелодия, которую напевал звонкий, хрустальный голос, отчего-то казавшийся ей родным и близким.

Девушка поднялась, будучи не в силах больше сдерживаться, и решила дать себе волю. Она начала подпевать, тихо и приглушённо. Никто всё равно не услышит; в конце концов, отчего бы ей и не петь? Но песня оказалась коварной: она не просто звучала, оживляя и освежая душу — она оживляла ещё и тело, приказывая двигаться, плясать!

И девушка потихоньку закружилась по комнате, скинув башмаки; она поднялась на цыпочки, чтобы не шуметь и не топать — впрочем, вряд ли кто-нибудь услышал бы её сейчас. В доме она была одна.

«Быстрее! Смелее!» — звала песня. Повинуясь ей, девушка танцевала, вскидывая руки и кружась всё стремительней. Ах, если бы сейчас оказаться в лесу, на поляне, на берегу реки или озера, да всё равно где — только бы здесь, в городе, среди чужих враждебных людей, которые никогда не поймут, что с ней сейчас происходит! Только бы никому не пришло в голову зайти в эту комнату и докучать ей! Она не хочет ни с кем разговаривать! Она не хочет ничего объяснять — лишь петь и кружиться, кружиться!

Она распахнула маленькое окошко — так, чтобы лучи майского солнца падали прямо на лицо — и выдернула ленту из косы. Чёрные волосы покрыли её спину до самой талии…

На скрипучей лестнице, ведущей в мезонин зазвучали медленные, неуклюжие шаги. О нет, только не это! Она не способна сейчас никого видеть, говорить о каких-то пустяках!

— Анюта! Что это с тобой?!

Подбежать к подруге Клаша не смогла: ей всё ещё трудно было ходить после последнего несчастного свидания с бароном фон Ферзеном. Она прохворала тогда несколько дней, почти не покидала постели — но вскоре Лялина заговорила о том, что пора бы и честь знать. По её разумению, Клавдия была не так уж и больна, чтобы продолжать бездельничать…

— Анюта! Ты чего это пляшешь? — удивилась Клавдия. Она всё-таки приблизилась к подруге и попыталась взять её за руку… И тут же вздрогнула от страха.

— Анна, что случилось?

Лицо Анны побледнело, так что кожа стала почти белоснежной, а глаза, наоборот, превратились в пугающие чёрные провалы… Она издала что-то, напоминающее рык, и с небывалой силой оттолкнула Клавдию. Та отшатнулась, уронила какой-то свёрток, что держала в руках. Хорошо ещё, комнатка была довольно мала, и Клаша упала на постель, вместо того чтобы растянуться на полу. Клавдия вскрикнула и попыталась отползти…

Анна остановилась, мгновение пребывала в неподвижности, затем зажмурилась и потрясла головой, словно избавляясь от некоего наваждения.

— Клаша! Не ушиблась? Ох, прости, я не нарочно!

— Но что это с тобой? — с беспокойством

— Так… Что-то нашло на меня нынче. Замёрзла, вот и захотелось… попрыгать.

Анна усмехнулась, зябко передёрнула плечами и закуталась в платок. Её тело сотрясала мелкая дрожь, а босые ноги продолжали слегка притопывать.

— А башмаки зачем же сняла? Пол студёный! — недоумевала Клаша.

Но Анна уже справилась с собой. Она помогла подруге улечься в постель.

— Лучше ты мне скажи-ка, зачем из дома вышла? Тебе же ходить ещё нельзя!

— Хозяйка пообещала работу мне достать. Мы и побывали с ней здесь, недалеко, в модном магазине, да и хорошо бы, коли сложилось. Вот только у них там полно девушек теперь, а мне она сулила работёнку дать, коли заказов будет много и им не справиться. А работы у них и правда нынче пропасть: сегодня уже и выдали…

Клавдия кивнула на упавший свёрток; Анна тут же проворно подняла его с пола.

— Ты за работу браться собралась? Ты же нездоровится, ещё вчера говорила — голова болит и кружится!

Клаша лишь пожала плечами: мол, ну и что с того? И Анна знала — переубеждать подругу бесполезно. По складу своего характера Клавдия всегда отличалась решительностью, и уж менее всего была склонна щадить самое себя.

Они посидели немного на жёсткой кровати, которую делили на двоих. После ареста Александры и побега от Лялиной и Анна и Клавдия значительно реже стали смеяться, шутить, беззаботно болтать.

***

Как-то так получилось, что Анна взяла на себя устройство их дальнейшей жизни: она не хотела даже и слышать, чтобы Клаша оставалась хотя бы лишний день в доме Аграфены Павловны.

— Уйдём тотчас, как сможешь вставать, — заявила Анна подруге на следующее же утро после того, как забрали Саньку. — Если через неделю — так через неделю, а раньше, даже лучше будет.

Ещё пять дней Клаша пролежала: при попытке встать у неё кружилась голова и она боялась упасть — да и двигаться было трудно из-за боли от ушибов и ссадин. Но мало-помалу ей становилось легче, и Анна сказала Лялиной, что Клавдии необходимо выходить на воздух, чтобы скорее поправиться. Тем более и погода благоприятствовала.

Анна же всё это время исправно, каждый раз после вечерней службы, приходила на Обуховский мост и стояла по два часа, высматривая Илью. Она места себе не находила от страха за него. Хорошо ещё, от полиции ушёл! Если бы его взяли, без документов, без воспоминаний о прошлом — трудно было представить, что его ожидало! Арестовали бы за бродяжничество, а то и разбой какой-нибудь или убийство приписали бы! Анна содрогалась от этих мыслей: она слишком хорошо помнила собственный ужасный тюремный опыт.

Но на мосту Илья так и не появился. Она запрещала себе приходить в отчаяние: возможно, он просто скрывается где-нибудь, боясь, что его схватят по приметам, как человека, находящегося в розыске. Адреса Лялиной Илья, конечно же, не знал. От безысходности Анна несколько раз порывалась пойти в тот дом, где его держали в оковах, расспросить ту самую старуху — а вдруг она сможет помочь его найти? Останавливал только категорический наказ Ильи даже не приближаться к этому жилищу, да ещё его непонятный страх перед безобидной на вид старушонкой. В итоге, туда она не пошла — а на мосту встретиться им не удалось.

Анне снова пришлось принимать решение: на этот раз не только за себя, но и за Клавдию, и за Илью. Клаша поправлялась и уже могла вставать — значит, они уезжают! Больше подруга ни за что не выйдет к гостям «Прекрасной Шарлотты». Анна не сомневалась, что долг, которым Лялина пугала Клавдию давно отработан. Что же касалось её самой — поразмыслив, она уже почти не опасалась угроз Аграфены Павловны отказаться от поручительства. Слишком многое Анне стало известно про её делишки, так что Лялиной невыгодно было бы доносить на бывшую постоялицу. В случае надобности Анне ничего не стоило поделиться со следователем некоторыми подробностями из жизни своей хозяйки.

И вообще, ей страшно не хотелось думать о Лялиной и бароне. А Владимира, мачеху и высший свет, отныне закрытый для неё, графиня Левашёва сумела отодвинуть в прошлое и вспоминала лишь изредка.

Однако мечта встретить маменьку оставалась такой же манящей, теперь даже более, чем когда-либо. Закрывая глаза, Анна представляла, как она наконец увидит Алтын Азаматовну своими глазами, они обнимутся — первый раз в жизни — наговорятся, расскажут друг другу всё-всё, поплачут вместе о папеньке, который любил Алтын всю жизнь! А потом Анна представит ей Илью, свою первую настоящую любовь. И мать благословит их, поможет Анне нарядиться в подвенечное платье… У них будет наконец настоящая семья! А жить — проживут как-нибудь. Они с Ильёй сумеют прокормить себя и Алтын…

Уносясь в эти мечты, Анна в итоге лишь вытирала слёзы, когда вспоминала, как далеко до их воплощения. По ночам её мучили кошмары; она в страхе просыпалась, гадая про себя — сон то был, или явь? Ей снилось, что и матери, и любимого уже нет в живых, а она ищет их всю жизнь и не может найти…

Клаша замечала, что по утрам Анна приходила к ней с воспалёнными глазами и припухшими губами. Подруга не задавала вопросов, за что графиня Левашёва была ей ужасно признательна. Впрочем, Клавдия уже знала про неё почти всё, за исключением, разве что, её странного дара и таинственных превращений. Клаша поддерживала Анну в желании встретить и узнать матушку и запрещала даже думать, что они никогда не увидятся.

— Ты и не говори, Анюта; нет, если только Бог мамашу твою сохранил — встретишь её обязательно! Вот не бывает так, чтобы запросто дитя своё бросить! Про мою-то мамку я точно уверена, что померла, даже и могилку видала — а то хоть весь город перевернула бы, а нашла её!

— Дело в том, Клаша, что я о ней не знаю вообще ничего! Может быть, она и не в Петербурге вовсе… Знает только князь Полоцкий, а он то ли уехал насовсем, то ли слышать обо мне больше не хочет.

— Так напиши ему!

Анна ничего не ответила, лишь опустила голову. Она не говорила Клавдии о той странной ночи с Полоцким. И о том, что она, Анна, можно сказать, вешалась князю на шею, а тот отверг её, да ещё и отослал прочь.

— Ну, какая ты, Анютка! Подумаешь, что тут такого, возьми да напиши! Чай, корона не свалится! — в своей обычной манере посоветовала Клавдия. — А хочешь, я сама напишу: так мол

Анна даже рассмеялась — а ей нечасто приходилось смеяться в эти дни! Однако пока Илья скитался где-то неведомо где, ей было не до Полоцкого. Не хотелось даже думать, чтобы снова писать князю и назначать ему встречи. К тому же она помнила — со слов доктора Рихтера и Завадских — что Вацлав Брониславович всякий раз пропадал на лето из города, и пребывал в своих дальних поместьях, а то и вовсе уезжал из России.

— Сначала нам надо с тобой устроиться где-то, подальше от Лялиной, да от мужа моего бывшего, — сказала она Клаше. — Не под кустом же будем ночевать, покуда князь к себе вернётся! И Илья, он… Он, может быть, найдёт меня! Ведь невозможно, чтобы так…

Голос Анны дрогнул, сорвался; жалостливая Клаша сама едва не расплакалась. Она лучше подруги знала жестокий мир петербургских трущоб, представляла себе окружение Сенной, где и здоровому человеку легко попасть в беду. А уж Илья, который сам себя не помнит, без копейки денег, без ночлега… Но вслух этого Клавдия, разумеется, не сказала.

***

В итоге Анна приняла решение поселиться в той части города, где не было большого шанса встретить старых знакомых. Петербургская сторона, центр города, окрестности набережных Невы, Фонтанки и Мойки, и тем более Сенная не годились. Она выбрала Васильевский остров: ей понравилась близость воды.

На Васильевском Анна отыскала несколько мест, где можно было нанять комнату вдвоём с подругой и остановилась на небольшом, деревянном, на вид уютном доме с мезонином. Там, в мезонине, и отдавали внаём маленькую комнату — из разговора с хозяйкой выяснилось, что раньше там жил её старший сын с супругой, который ныне получил место уездного секретаря и отбыл на службу.

Дом пришёлся Анне по душе. Там проживала одна небольшая семья: подполковник в отставке с супругой и четверо их младших детей. Хозяин почти не показывался. Хозяйка, Арина Ивановна, была грустной, тихой, немногословной дамой. Судя по всему, семья нуждалась в средствах, и не только из-за детей, а и от того, что глава дома имел сильное пристрастие к выпивке.

При виде усталого от борьбы с жизненными невзгодами лица хозяйки Анна испытала к ней сочувствие и спросила, какова цена за комнату в мезонине. Оказалось, комната внаём с дровами, мебелью, завтраком, ужином и чаем будет стоить десять рублей; Анна подумала и согласилась. Эта Арина Ивановна, казалось, отчаянно желала скрыть бедственное положение семьи. В отличие от коварной Лялиной, манеры нынешней хозяйки располагали к себе — графиня Левашёва понадеялась, что от неё не стоит ждать никаких каверз.

***

Вещи и платья Клавдии прошлось оставить; Клаша рассчитывала, что их разберут её подруги по «Прекрасной Шарлотте». С собой они захватили лишь все деньги, заработанные Клавдией и драгоценности, подаренные бароном: за них можно было выручить неплохую сумму. Анна заранее наняла извозчика, которого оставила на соседней улице. Они вышли с Клашей на улицу под предлогом прогулки — и более уже не вернулись под кров Аграфены Павловны Лялиной.

***

Они переехали в дом с мезонином на Васильевском, прихватив ещё кошку Альку, которая, разумеется, всюду следовала за хозяйкой. Дальше нужно было справить Анне и Клаше хоть по паре платьев, несколько перемен белья, головные платки и ботинки. Анна старалась беречь деньги изо всех сил. Подруги сговорились не закладывать и не продавать драгоценностей барона: пока это будет возможно, оставить их на чёрный день.

Впрочем, расторопная Клаша, не обращая внимание на своё нездоровье, в первый же день спросила хозяйку: не знает ли та, как можно здесь поблизости получить работу белошвейки? Арина Ивановна обещала показать все окрестные магазины, где Клаше могли бы дать заказы от тридцати копеек, и даже до рубля. Разумеется, Клавдия согласилась и на следующее же утро отправилась с хозяйкой в ближайший магазин.

С поиском работы для Анны выходило не так просто. Она не была опытной швеёй, и, хотя рвалась помогать Клаше, всё равно не могла за ней угнаться. В первый же день Анна сильно наколола палец, оттого что очень торопилась. Клавдия побранила её и сказала, что, если у Анны на месте укола сделалась бы ногтоеда и воспаление, работать она ещё долго не смогла бы.

— Ну, а чем тогда я могу тебе помочь? — воскликнула на это графиня Левашёва. — Не могу же я жить твоим трудом! Я бы пошла в учительницы французского или рисования… Да ведь рекомендации нужны! А так просто, с улицы, и не возьмут, пожалуй…

Впрочем, она не оставляла надежду пойти в учительницы, лучше всего в какой-нибудь скромный пансион для девочек. Анна знала, что дочурка хозяйки ходит на уроки в пансион какой-то почтенной немецкой дамы и пообещала себе непременно поговорить об этом с Ариной Ивановной.

***

Но графиня Левашёва совсем позабыла, что подходила к концу первая неделя мая. Её непонятное проклятье, отравившее всё детство и юность, как она надеялась, давно отошло куда-то в прошлое… Однако — нет, ничуть не бывало! Хорошо ещё, Клаша по своей привычке воздержалась от ненужных вопросов.

Анна куталась в платок, гадая про себя, навсегда ли вернулась её несчастная особенность. Получается, теперь она снова будет превращаться в странное, неуправляемое существо каждый раз в начале мая? Вот и сейчас — она едва не навредила Клаше, которая и так ещё не оправилась от побоев!

Анна поглядела на Клавдию: та присела за узкий стол и, вооружившись большими ножницами, быстро кроила что-то.

Тогда графиня Левашёва достала альбом, с которым так и не смогла расстаться, совершая побег. Она закрыла глаза. Раньше портрет матери — она была в этом уверена — посылал видения, которые она запечатлевала на бумаге или холсте. И это была для них единственная возможность как-то почувствовать друг друга. Или же Анна просто всё это себе выдумала? И ведь теперь скорее всего, тот портрет она больше не увидит.

«Маменька, маменька!» — мысленно воскликнула она. — «Как же мне поговорить с вами?»

На лицо ей упал солнечный луч из открытого окна; он высветил узор простенького покрывала, что лежало на постели. Этот узор образовал золотое колесо, которое, казалось, начало стремительно вращаться вокруг своей оси…

Анна быстро начала набрасывать этот сверкающий круг в альбоме; рядом текла речка, на которой лёд уже тронулся, и вода освобождалась от оков. На берегу

…Анна едва успела отпрянуть, когда большой чёрный ворон, неизвестно откуда взявшийся, вспорхнул с её рисунка. Птица устремилась прямо к ней — но на полдороге резко захлопала крыльями и метнулась в сторону. Анна протянула руки: этот ворон казался ей сейчас ближе родного!

— Пожалуйста, останься! Пожалуйста! — прошептала она.

Увы, удивительная птица не вняла её мольбе. Ворон взмахнул крыльями, взмыл в воздух, уселся на окне — взгляд его чёрных глаз-бусинок так и впился в зрачки Анны…

— Ох ты, Господи! Откуда же он взялся? — раздался удивлённый голос Клаши.

Ворон же несколько мгновений не отрывал взгляд от Анны; затем крупные сильные крылья распахнулись — птица вылетела из комнаты и исчезла в тёплом голубом небесном мареве.

Анна подбежала к окну: от слёз у неё двоилось в глазах, и она ничего не могла разглядеть. Будто и не было ворона, будто приснился! Но ведь Клаша тоже его видела…

— Ну что ты, Анюта, что ты плачешь! Испугалась, что ли? Не верь в глупые предсказания, враки это всё, что вороны несчастья приносят! — заговорила Клаша.

— Я и не верю! — всхлипнула Анна. — Он и вообще… Спас меня однажды. Он хороший!

— Ну вот, видишь. — Клаша вернулась к работе.

Анна же незаметно глянула на собственный рисунок: там всё оставалось, как и прежде. За исключением той девушки, что пела песню и кружилась, раскинув руки ещё несколько мгновений назад. Теперь она бесследно исчезла.

***

Злата стояла у каменных ворот на берегу реки. Ох, зря она не совладала с желанием откликнуться на зов дочери. Она и не хотела напрасно рисковать Анной — но та стала слишком сильна. Сейчас Злата чувствовала, что её словно вышвырнули обратно в Обиталище мавок, из той, прошлой жизни. Как там она, Анна? У неё грустное лицо, заплаканные глаза… Она и правда несчастлива в эти мгновения.

Злата заставила себя думать о другом — главное, что дочь в безопасности, она не попадёт сюда, не окажется во власти проклятия, тяжесть которого легла на всех сестёр с рождения… Анна должна остаться человеком и жить человеческой жизнью!

И всё было бы хорошо, если бы не Всеслав… Сколько они не виделись, год или уже дольше? Он не забудет её — Злата это знала — станет вечно ждать, никогда не взглянет на другую. Он не смирится, и этот грех тоже тяжким камнем лежал на её душе.

Злата вздрогнула, почувствовав ледяное дуновение в воздухе. НеужтоОна? Но ведьОнаникогда не появлялась здесь так рано. Несомненно,Ейчто-то нужно. Или… Или почувствовала, что Злата вновь не смогла противиться призыву Анны?

Шаги приближались: тихие, как будто шаркающие. Со всех сторон слышались ликующие голоса сестёр — и Злата поспешила присоединиться к их серебристому смеху. Она изо всех сил оттолкнулась от земли: после долгого зимнего пребывания в Обиталище она ещё чувствовала небывалый прилив сил. Прямо с берега Злата со всего маху нырнула в ледяную воду реки и устремилась за резвящимися сёстрами.

Глава 2

Наступило лето, и Владимир Левашёв с трудом удерживался, чтобы не приходить с приёмов домой, напевая и улыбаясь. Этим летом должна была состояться свадьба Софьи Нарышкиной и графа Шувалова — но никто уже не сомневался, что до свадьбы дело у них не дойдёт.

Софья Дмитриевна открыто чуралась общества бывшего жениха, тот иногда поглядывал на неё с видом побитой собаки, но претензий не предъявлял. Левашёв уже торжествовал победу. Почти.

Его замечательный прожект всё равно пока оставался несколько шатким: маменька Софьи так и не давала своего согласия на брак дочери с графом Левашёвым. Да ещё поговаривала, что император точно будет против этой авантюры. Софи же в ответ бросалась ей на шею, ласкалась и умоляла не чинить препятствий её счастью… Нарышкина-старшая ненадолго оттаивала, затем снова и снова принималась уговаривать Софи не быть столь легкомысленной и прислушаться к голосу разума. На что Софья иногда смеялась, а порой дулась, уходила к себе, даже плакала…

— Понимаете, Владимир Андреевич, мама любит меня и страшно беспокоится о моём здоровье. Но — в глазах наших друзей я веду себя неправильно! Это сбивает маменьку с толку, да ещё она уверена, что его величество не одобрит…

Владимир кивал и понимал, что всё это может тянуться очень долго, если не предпринять каких-либо решительных шагов. Благодаря своей обходительности, манерам и отличному знанию французского языка он был на хорошем счету в Министерстве иностранных дел и у своего патрона, господина Нессельроде. Однако на мать Софьи Дмитриевны всё это, по-видимому, не производило никакого впечатления. Как Левашёв не пытался понравится ей, Нарышкина-старшая оставалась холодна. А Софи это ужасно огорчало.

— Ничего, не обращайте внимания, Владимир Андреевич! Я уверена, маменька ещё оценит вас по достоинству, и даже полюбит!

Только вот неизвестно, когда это могло произойти. Владимир пока не спешил делать предложение руки и сердца, не желая получить от её матери категорический отказ.

Они с Софьей Дмитриевной теперь часто бывали вместе на балах, приёмах, обедах. Ходили различные слухи о дуэли, на которой граф Левашёв дрался за Софи с двумя противниками: Шуваловым и Шаинским. Последний никаких подробностей не рассказывал — по официальной версии он сам разрядил пистолет себе в грудь, случайно нажав на курок. У Владимира же рана была навылет, и он тоже отнекивался «неосторожным поведением с оружием». А уж граф Шувалов, который остался невредим и не стрелял, вообще отказывался даже обсуждать эту историю.

Таким образом, в глазах светских сплетников Владимир Левашёв смотрелся героем. Даже то, что будучи в трауре по супруге, он решился ввязаться в дуэль, извинялось его горячим нравом и безумной любовью к прелестной Софье Дмитриевне.

***

На очередном журфиксе у госпожи Нессельроде они с Софи, с чашечками английского чая в руках, устроились у камина, где подмигивали догорающие угольки. Нарышкина-старшая уже не хмурила брови так откровенно, как в самом начале их романа, но всё равно смотрела неодобрительно.

— Мне ужасно не хватает времени наглядеться на вас, дорогая, — тихо сказал Владимир. — Подумать только, я смогу любоваться вами лишь два или три часа! А на следующий день мне снова придётся идти

Софья ласково взглянула на него.

— Если только вы не шутите, я могла бы сказать матушке, что принимаю приглашение Мари Завадской побыть немного у них в усадьбе, подышать там свежим воздухом. Мама всегда одобряет, когда я думаю о своём здоровье!

— Великолепная идея! — вскричал Левашёв. — Господин Завадский вечно зазывает меня туда! Ибо во время той самой охоты, когда на Анет… — он запнулся и умолк.

— Так что же? — спросила Софи. — Если вы хотели сказать что-то о вашей покойной супруге, говорите. Я вовсе не желаю, чтобы эта тема стала для нас запретной.

Но для Владимира это было уж слишком: обсуждать с мадемуазель Нарышкиной охоту у Завадских и нападение на Анну! Сейчас, когда он был в шаге от осуществления своей мечты сделаться мужем Софьи Дмитриевны и зятем его величества, он хотел бы забыть Анну и всё, связанное с ней, как страшный сон. Но, к сожалению, это было невозможно.

— Софья Дмитриевна, простите, Бога ради — но я пока не могу говорить об Анет спокойно… Простите меня.

Владимир проговорил это глухо, отвернувшись — затем он уткнулся лицом в ладони, ибо отлично знал, как трогательно и печально смотрится в этой позе.

Наступила пауза. Софья легко соскользнула с кресла, наклонилась к Левашёву и провела рукой по его каштановым волосам.

— Прошу вас, не плачьте, милый Владимир Андреевич… Я ужасно сожалею, что была такой нечуткой! Знаю: ваше горе ещё слишком свежо.

Она присела на ручку его кресла. Левашёв крепко зажмурился, надеясь и вправду выдавить слезу, и на всякий случай «неловко» вытер глаза кулаком.

— В вашем присутствии это горе становится далёким, я смогу гораздо скорее примириться с утратой, — нежно прошептал он. — Непременно, непременно поезжайте к Завадским! Там наша встреча устроится как нельзя лучше…

Длинные золотистые ресницы Софи трепетали, а щёки заливал нежно-розовый румянец. Вскоре заиграли вальс, и Левашёв подал Софье Дмитриевне руку. Они закружились. Софи была точно пёрышко в его руках, лёгкая и эфемерная, в тоже время он слышал её взволнованное дыхание и видел, как блестят её глаза. Владимир обвивал левой рукой её тоненький стан и думал: каким счастьем были бы для него эти мгновения, если бы призрак бывшей супруги не витал над ним… И если бы тёща, Катерина Фёдоровна, не маячила перед глазами живой угрозой.

***

Всю весну речи не шло, чтобы Левашёв с Еленой и детьми уехали куда-либо за границу. Владимир искусно лавировал между Еленой и Катериной Фёдоровной. Он убеждал первую, что страшно хочет скорее уехать, но это сильно повредит его карьере и уронит в глазах господина Нессельроде. Элен соглашалась и советовала не просить отпуска, если только Володенька чувствует себя в силах ходить на службу.

Левашёв заводил такие разговоры в присутствии тёщи — та для виду кивала и не возражала ни словом. Но по её поджатым губам и презрительно-насмешливому взгляду Владимир понимал, что Катерина Фёдоровна насквозь видит его игру. В итоге он трусливо избегал оставаться с ней один на один. При этом был подчёркнуто ласков и нежен с Еленой, внимателен к детям: расспрашивал об их здоровье, играх, питании, и тщательно запоминал услышанное. Когда появлялись гости, Левашёв без конца рассказывал им о детях, так что присутствующие умилялись и считали его образцовейшим из отцов.

***

Сообщение Дениса о встрече с Анной в книжной лавке, повергло Владимира в шок, хотя он и пытался тогда успокоить себя изо всех сил. А вот для Катерины Фёдоровны этот факт мог послужить ему оправданием — до поры до времени.

Когда вернулась пропадавшая весь день Люба, Елена приступила к ней с расспросами. Однако горничная ответила, что повздорила с Денисом, обиделась и, разнервничавшись, убежала из дому. Елена, кажется, поверила, пожурила Любу и велела больше не вести себя так безответственно.

Через несколько дней все вроде как успокоились, и побег Любы был забыт. Вечером, когда Элен ушла к себе, Владимир пригласил тёщу в столовую и отослал всех слуг, дабы поговорить наедине.

Когда они уселись друг против друга, Левашёв невольно содрогнулся. Ему вспомнилась прошлая осень, их заговор с Катериной Фёдоровной насчёт убийства Анны. Тогда, ослеплённый блестящими надеждами, он не предполагал, что осуществление его замысла окажется таким непростым. Да и тёща казалась вполне хорошим союзником.

— Я пригласил вас сюда не просто так, — нарушил он молчание. — К сожалению, Денис принёс мне сегодня весьма тревожную весть.

В лице собеседницы не дрогнул ни один мускул.

— Денису показалось, что он видел Анну в городе. Он теперь практически уверен, что графиня не погибла при пожаре, и разумеется, такая возможность не исключена, — сообщил Владимир, внимательно наблюдая за Катериной Фёдоровной. — Понимаете ли вы, что это означает?

Наступила пауза.

— Ему показалось? — переспросила тёща. — Или он в самом деле её видел?

Она повернулась и взглянула в окно, за которым начинался дождь. Она сидела перед ним, такая же, как всегда: спокойная и строгая. Левашёв сжал кулаки — да не может быть, чтобы эта женщина имела такое самообладание! Небось нарочно притворяется невозмутимой, чтобы вывести его из себя!

Ночи становились всё светлее, но улицы в городе пока освещались по-зимнему. И теперь, когда за окном покачивался фонарь, в его неверном свете Владимир видел неподвижный, чёткий профиль исхудавшего лица Катерины Фёдоровны, её впалую бледную щёку, заострившийся подбородок… Левашёв давно не присматривался к тёще пристально, и сейчас отметил её болезненный, изнурённый вид. «Неужто всё-таки хворает? Вот бы хорошо, кабы померла скоро!» — подумал он.

— Неужели мне надо подсказывать, как теперь лучше поступить, граф? — произнесла Катерина Фёдоровна. — Вы, полагаю, и сами понимаете, что эту вашу незнакомку, похожую на Анет, надо отыскать любой ценой! Иначе… Да что там говорить! Мне странно, что вы предпочли бездействовать.

Она пожала плечами.

— Денис не узнал, где живет эта девушка, похожая на Анну Алексеевну. Он не догадался пойти за ней следом…

— Ну, если вы и дальше будете полагаться на безмозглого лакея, — перебила Катерина Фёдоровна, — не удивлюсь, когда в ваш дом постучится квартальный надзиратель, дабы спросить вас кое о чём. Вы уже придумали, что станете отвечать?

Опять она позволяет себе над ним издеваться! Да неужели не понимает, что сама завязла в этом деле по уши?

— Я что, должен был самолично объехать весь город и спрашивать каждого встречного?! По-вашему, мне нечего делать? Если вы не заметили, у меня служба! — возмутился Владимир.

— Служба? О да! — Катерина Фёдоровна бросила на него ироничный взгляд. — Я заметила ещё и

Её слова привели Владимира в ярость, так что спина его покрылась мурашками.

— Как вы можете повторять досужие сплетни? Вы, взрослая разумная женщина! — прошипел он, сжимая кулаки. — Я не позволю вам огорчать Элен и пересказывать ей эту чепуху!

— Вот как, не позволите? Ну что же, буду знать, — проговорила тёща. — Надо полагать, вы прикажете убить меня, как и Анет?

— Не несите чушь! Я обязан бывать в свете, от этого зависит моё продвижение по службе! И как, по-вашему, я должен избегать общения с дамами Нарышкиными, если они посещают те же салоны?! Или я должен прослыть невоспитанным грубияном?!

— Прекратите истерику, Владимир Андреевич, — брезгливо сказала Катерина Фёдоровна. — Поверьте, мне нет дела до вашей карьеры, светских обязанностей, а также — за кем вы изволите там волочиться! Меня волнует только спокойствие моей дочери!

— Спросите же у неё, довольна ли она мной, и обижаю ли я её и детей?!

— Нет, не обижаете, — спокойно согласилась тёща. — Пока — нет. Мне не в чем вас сейчас упрекнуть. А что касается вашей таинственной девицы, похожей на Анет — по-видимому, вы со своим тупоголовым лакеем не понимаете, что следует предпринять! Ну, так я научу: поезжайте в ту проклятую лавку, расспросите всех, кого встретите. Возможно, приказчик, или дворник, или кто-то из посетителей вспомнит её, расскажет, бывает ли она там постоянно. Если бывает — дело за малым…

Левашёв слушал, скривившись, но понимал: Катерина Фёдоровна совершенно права. Конечно же, надо отправить Дениса в лавку ещё раз, пусть разузнает всё, что можно.

***

Однако, когда Денис выслушал распоряжения насчёт «незнакомки», то, к изумлению Левашёва, он отказался их выполнять. На этот раз слуга говорил спокойно; на его смазливом цыганском лице отражалась лишь уверенность в собственной правоте.

— Я вам, барин, ещё в тот раз сказал, что больше руки марать не стану. Не дал Господь злодейство совершить — ну так и хорошо.

— Я тебе покуда поручаю разузнать всё про эту девицу, и ничего более!

— А я не стану. Знаю ведь, что вы прикажете, коли в самом делеонажива осталась, — по-прежнему спокойно ответил Денис.

Владимир прошёлся по кабинету. Внутренне он уже холодел от ненависти, однако сдерживался изо всех сил — повторять прошлый раз и снова лезть с лакеем в драку уж никак не годилось.

— Что-то ты, братец, раньше не так рассуждал! С чего это вдруг в праведники подался?

— А передумал, — пояснил Денис. — Хоть и выполнял ваши поручения — а пользы-то мне никакой, один вред. Что сулили, так покуда и не выплатили-с! Дом тот, доходный, на меня пока не перевели-с! Ещё и с Любкой рассорили, перепугали её, чуть из дому девка не сбежала. Так что извиняйте-с, барин! Нет мне больше резона вам в этом дельце подсоблять!

Левашёв плюхнулся в кресло, налил себе из графина лимонной воды и залпом выпил.

— Пошёл вон, скотина! — отчётливо выговорил он. — Забудь, что я тебе когда-то обещал. Теперь точно ничего не получишь, ни копейки — это моё последнее слово!

Денис уже направлялся к двери — но застыл на месте и повернулся, сверля хозяина блестящими карими глазами.

— То есть как? — тихо спросил он. — Слово своё назад берёте?

— Беру! — рявкнул Левашёв. — Можешь больше и не ждать от меня ничего!

В гневе он забыл, что, когда затевал убийство Анны, клятвенно обещал Денису, что тот получит вознаграждение, чем бы их дело не окончилось. Впрочем, сейчас Владимиру казалось, что он поступает справедливо. Зарвавшегося лакея надо наказать — и не важно, что там ему было обещано. Левашёв оказывал своему наперснику слишком много доверия, а тот, в свою очередь, очень уж дерзко стал себя вести!

Денис слегка побледнел. Несколько мгновений он стоял спокойно, откинув голову и глядя барину в глаза.

— Ну что же-с, — проговорил он, — с вашего позволения-с.

И вышел, аккуратно притворив за собой тяжёлую дверь из тёмного дуба.

***

Как ни претило Владимиру всё, связанное с мнимым появлением Анны, пришлось заняться этим делом самолично. На следующий день он послал записку господину Нессельроде, в которой сказывался больным и просил извинения — а сам отправился в книжную лавку на набережной Мойки. По раннему времени там не было посетителей. Приказчик, чисто одетый, с приглаженными волосами человек средних лет, ловкий и любезный, склонился в поклоне.

— Чего изволите, сударь? — почтительно спросил он.

Владимир огляделся. Лавка была довольно большой; её по периметру охватывали книжные шкафы, много книг и различные календари лежали на столах и полках. Отдельно были выставлены живописные принадлежности, сувениры, писчебумажные товары…

— Я хотел бы узнать… — Левашёв сделал паузу и достал несколько купюр.

Приказчик сглотнул, вытянул шею.

— Всё, что изволите, ваша милость!

— Два или три дня назад к вам заходили две девушки, я не знаю их имён. — Владимир дал описание Анны и второй девицы — со слов Дениса. — Известно ли вам, кто они? Может быть, бывали здесь не один раз?

На лице приказчика отразилось напряжение; он возвёл глаза к потолку и принялся вспоминать. Левашёв не ошибся: память у этого прощелыги была хорошая, только вот сообщил он не совсем то, что Владимир ожидал услышать.

— Да, были тут такие девицы… Хорошенькие, я вам скажу-с! Только не купили ничего, так, поглазеть видать зашли. Та, что с тёмными-то глазами ходила-смотрела, всё разглядывала, а в руки ничего не брала, боялась — не иначе, провинциалочка! Небось, и лавки-то порядочной в своей жизни не видала!

М-да, это описание графине Левашёвой уж никак не подходило.

— А вторая хотела романчик, да чтоб покрасивей: про любовь! Сказала, французский язык учит, такая гордая была! И торговалась долго, стало быть, денег в обрез… А может, и вовсе у них денег не было — это я оттого решил, что темноглазая в один момент подругу свою за руку взяла и увела. Так ничего и не купили.

На вопрос, к какому сословию принадлежали девушки, приказчик ответил уверенно:

— А, видно мещаночки небогатые, это точно, ваша милость! Держатся этак скромно, одёжка — салопчики да платки, глаз не подымут, денег нет. Вот не сойти с места, если не приехали в гости сюда из уездного городка какого.

Владимир ещё пол часа и так, и эдак расспрашивал собеседника, но ничего больше не узнал. Сведения его

Он щедро наградил приказчика и, для очистки совести, порыскал вокруг магазина, расспрашивая дворников, не видели ли девицу нужной ему внешности. Дворники пожимали плечами и качали головами. Один припомнил, что похожая девушка с подругой стояли в подворотне и, как видно, ждали кого-то, но, не дождавшись, ушли. Когда же это было, дворник затруднялся сказать.

Владимир уселся на лошадь, будучи в приподнятом настроении. Он вполне удовлетворился своим расследованием: ну разумеется, это была никакая не графиня Левашёва! Если она осталась жива, разве стала бы рядиться в убогие мещанские тряпки-салопы, и бояться шагу ступить, находясь в лавке! Это Анна-то, выросшая в роскоши, имеющая прекрасный вкус и изящество, привыкшая получать всё, что только захочет! Да нет же, быть этого не могло!

Левашёв пустил лошадь рысью, собираясь всё-таки прибыть в министерство. Он скажет господину Нессельроде, что всю ночь страдал от мигрени, но всё равно отправился на службу. Тот, конечно, поверит, ибо изображать слабость и томность Владимир умел прекрасно… А вот вечером граф Левашёв заедет к особняк графини Нессельроде, якобы навестить хозяйку — а на самом деле, увидеться хотя бы на три четверти часа с Софьей Нарышкиной, снова прошептать ей признания в любви, увидеть ответную любовь в её глазах…

Владимир был совершенно счастлив.

***

Дом на Обуховской с его кабаками, лавками и шумными грязными обитателями обычно казался Катерине Фёдоровне отвратительным, но никогда — зловещим. А вот сегодня, когда она переступила порог, и кабатчик кивнул ей уже как знакомой — по всему её телу пробежала дрожь. Хотя это можно было отнести к ухудшавшемуся на глазах здоровью: последнее время она слабела не по дням, а по часам, страдала от затруднённого дыхания, головокружения и болей в груди… Собственно, если и Макаровна не сможет помочь, скорее всего, конец уже близок.

Она постучала условным стуком. Этот визит произошёл гораздо раньше оговоренного ими срока, поэтому Катерина Фёдоровна не удивилась бы, если бы Макаровны не оказалось дома.

Старушка, однако, отворила сразу, будто ждала её за дверью. Она только взглянула на лицо своей гостьи и безмолвно всплеснула руками.

— Милая ты моя! Что, плохо, да?

— Плохо, Макаровна, — прошептала посетительница. — Видать, уже всё: спать-есть не могу, ходить тяжко. Перед дочерью бодрюсь, притворяюсь. Она, бедняжка, замечает, да огорчать меня не хочет: только просит — покушайте, мол, маменька, отдохните, не утомляйтесь. Вот, делаем вид друг перед другом, что всё хорошо!

Катерина Фёдоровна горько улыбнулась.

— Я, Макаровна, хотела у тебя снадобье новое попросить: ты поможешь? Ох, мне бы хоть месяц протянуть ещё! Боюсь, зятёк мой опять фокус проделает: женится, да и выкинет дочку мою за дверь, а детей себе оставит! Не верю ему!

— И как же ты ему помешаешь? — помолчав, спросила Макаровна.

Катерина Фёдоровна несколько минут трудно дышала, приложив руку к впалой груди.

— А я придумала — напишу бумагу, где все его проделки будут подробно расписаны, запечатаю и отдам на хранение — ну хоть поверенному нашему, господину Осокину. Он был другом мужа покойного. И воля моя такая будет: если граф Левашёв второй раз женится, чтобы сей документ отнесли в полицию и вскрыли там! А зятюшке перед смертью об этом скажу, пусть знает!

Макаровна слушала и качала головой.

— Эх, доченька, что уж ты затеяла! Не лучше ли будет спокойно уйти, пускай они себе сами разбираются? Чай, не ребятишки малые. А ты этими мыслями только сжигаешь себя!

— Нет, Анисья Макаровна, ты мне даже не говори! — яростно прохрипела гостья. — Так просто не уйду; больше у Елены никого на свете нет, некому за неё заступиться… — Она вдруг осеклась. — Макаровна, родная, позволь ты мне на Илюшу последний раз взглянуть! Он ведь спит? Пусть он уже не говорит ничего, не узнает меня — всё едино! Хочу на него посмотреть!

Старушка в ответ поглядела на даму в замешательстве.

— Доченька, да я же тебе говорила…

— Помню, всё помню, только уже не важно, нужды нет! Я не испугаюсь его! — задыхаясь, нетерпеливо произнесла Катерина Фёдоровна. — Просто: посмотрю, попрощаюсь! Ведь не увидимся больше!

Она решительно вскочила и направилась к дверце в соседнюю каморку — но Макаровна проявила несвойственную ей прыткость и преградила дорогу.

— Подожди…

— Пропусти меня! — нервно вскрикнула гостья.

— Милая, его там нет!

Катерина Фёдоровна по инерции ещё продолжала некоторое время стремиться в соседнюю каморку и пытаться убрать Макаровну с дороги — и лишь через несколько мгновений остановилась.

— Ч-что?..

— Нет его, доченька, — отчётливо повторила старушка. — Нету больше.

Гостья постояла, бессмысленно блуждая взглядом по сторонам; меловая бледность покрыла её кожу, а губы сделались синевато-серыми. Она прерывисто втянула воздух и, отстранив старушку, прошла в соседнюю каморку.

Там было чисто, тихо и мёртво. Застеленная кровать, стол, привинченный к стене, табурет составляли всё убранство этой нежилой комнатушки. Катерина Фёдоровна обвела глазами каморку, будто не узнавая её, сделала шаг вперёд, присела на табурет перед пустой кроватью.

— Илья, — прошептала она. — Илюша. Я не думала… Разве я хотела?..

Макаровна, пригорюнившись, стояла в соседней комнате — и лишь когда за стенкой раздался звук падения тяжёлого тела — кинулась в каморку.

Катерина Ивановна лежала на полу, дыша тяжело и прерывисто, будто рыба, вынутая из воды. Лицо её в обрамлении чёрного вдовьего чепца смотрелось уже не белым, а синим; тощая грудь судорожно дёргалась в попытках сделать вдох.

— Макаровна, мне домой скорей надо! Зови извозчика, дай Бог успеем! Дочка моя…

Старуха, бормоча что-то невнятное, влила даме в рот какую-то микстуру. Та стала дышать чуть ровнее, но лицо её всё равно оставалось синеватым, и встать даже с помощью Макаровны она не смогла.

— Беги за извозчиком, Макаровна! Христом-Богом прошу!

Старушка печально кивнула и с невероятной ловкостью засеменила вниз по ступенькам.

Глава 3

Анна сидела у себя, наверху в мезонине. На улице было по-летнему тепло; уже расцвели одуванчики, что придавали городу радостный, беззаботный вид.

Она посмотрела вниз, на двор. Дом их хозяев окружал палисадник; ещё там был небольшой огородик, где хозяйка высаживала зелень, несколько яблонь и слив, кусты малины и крыжовника. Так как хозяйское семейство не могло позволить себе многочисленную прислугу, Арина Ивановна сама возилась с садом. В доме ей помогала старшая дочь, девушка лет пятнадцати, а стряпала на всю семью пожилая баба Маланья, — единственная из всей дворни, оставшаяся при

Самого хозяина Анна и Клаша почти не видали: он жил в первом этаже, в дальней, отдельной комнате. Судя по всему, хозяйке совсем не улыбалось, чтобы жилицы увидели её супруга, бывшего подполковника лейб-гвардии Семёновского полка, в нынешнем плачевном состоянии. Впрочем, тот был «тихим» пьяницей: песен не горланил, скандалов не устраивал, дружков и собутыльников не водил. Так что Анна была совершенно довольна нынешним местом жительства.

Арина Ивановна, полная, круглолицая и круглоглазая, с ранней сединой в тёмных кудряшках, вначале держала себя весьма сдержанно. Но постепенно отношения её с Анной сделались более тёплыми, и произошло это вот почему.

У хозяйки было двое сыновей и три дочери. Самый старший, как знала Анна, успел уже жениться и уехать. Второму сыну, Петру, сравнялось шестнадцать, и по сравнению со старшим, он был совершенным шалопаем: учился плохо, от военной службы упорно отказывался. В гимназии окончил курс кое-как, затем поступил в кадетский корпус, но был выключен за неуспеваемость. Зато, ненавидя службу, Петруша страстно любил искусство. С отчаяния мать отдала его в театральную школу при дирекции императорских театров, но и оттуда он умудрился «вылететь» за недисциплинированность и дерзкое поведение. Хотя, по словам одного из наставников, мальчишка обладал недурными способностями и был вовсе не глуп.

Арина Ивановна махнула на него рукой. Сынок продолжал жить дома, пописывал стишки, поигрывал в любительском театрике, и по словам матери «что-то там всё лепил себе из глины, вместо того чтобы делом заняться да семье помогать».

Первый раз, только что увидев Анну, шестнадцатилетний юнец буквально остолбенел, и очнулся, лишь получив чувствительный тычок от сестры. Когда же Анна и Клаша пили вместе с Ариной Ивановной чай, он присел на лавку и впился в постоялицу глазами. А когда его пригласили к столу, залился краской до самых ушей и выскочил во двор.

— Ну вот, Анна Алексеевна, ещё и докучать вам начнёт оболтус мой, — немного нервно проговорила хозяйка. — Вот уж я его! А вы его гоните к бесу, коли побеспокоит! Нет бы учиться, работать — вишь, на девиц глаза пялит…

— Ничего, я не сержусь, — с улыбкой отвечала Анна. — Известно, юноша ведь совсем.

— Вы, Анна Алексеевна, хотя бы скажите ему, что сердце ваше занято! — попросила хозяйка.

— Скажу, коли надо будет, ведь это так и есть! Потому что мой… жених, — Анна с трудом произнесла это слово, — он был вынужден… То есть, ему пришлось пока уехать…

Голос её дрогнул при этих словах, что не укрылось от хозяйки. Анна извинилась и встала из-за стола. Уже выходя в сад, она слышала, как Арина Ивановна спрашивала Клашу:

— Переживает, тоскует по жениху Анна Алексеевна, да? Аж слёзки выступили у бедняжки…

— Да, — тихо ответила Клавдия. — Очень тоскует.

***

На следующее утро, когда Клавдия ушла в свой модный магазин получать очередной заказ, Анна купила газету и стала просматривать объявления, которые касались уроков. В почтенные семьи требовались няньки, гувернантки, горничные… Учителя или учительницу рисования искали лишь двое: в одном случае это была мать с детьми, жившая на другом конце города, куда невозможно было бы добраться. А во втором — какой-то чиновник желал заняться живописью для собственного удовольствия.

Анна начала было переписывать адрес в блокнот, но остановилась. Чиновник, одинокий? Вспомнился барон фон Ферзен: её буквально передёрнуло. Нет, если и искать работу, то только в семьях с детьми!

В дверь постучали, резко и громко. Анна отозвалась, решив, что это Арина Ивановна — однако она ошиблась. В комнату просунул голову хозяйский сын Петруша, взволнованный и встрёпанный, словно воробей. Получив разрешение войти, он неловко протиснулся в дверь, будто боялся, что его сейчас прогонят.

Это был мальчик долговязый, длиннорукий, нескладный, с непокорными, тёмными, как у матери, вихрами. Впрочем, как сейчас отметила графиня Левашёва, у него было приятное, умное лицо, тонкий нос благородного рисунка и большие светло-карие глаза. Белоснежную кожу покрывали веснушки — редкое явление, если обладатель их не рыжий.

— Как поживаете, Пётр Семёнович? — спросила Анна, видя, что отрок совсем законфузился.

Не выгонять же его сразу вон, на самом деле!

— Я знаю, — нервно и даже раздражённо проговорил Петруша, блестя глазами, — маменька уже настроила всех против меня, наговорила и вам, что я шалопай и лентяй! Пусть так. Я не заслуживаю уважения! Но я пришёл сказать вам… Я не могу молчать! Лишь увидев вас, я больше не мог спать, есть, и думать о чём-либо другом!

— Милый Пётр Семёнович, — Анна едва удерживалась от смеха, — наверное, с моей стороны не будет большой самонадеянностью сообщить вам, что сердце моё несвободно! И едва ли я имею право выслушивать ваши признания — хотя это большая честь!

Брови юноши взлетели; казалось, он готов расплакаться.

— Это значит… Вы уже любите кого-то?

— Да! — подтвердила Анна. — Более того: моя душа и сердце отданы ему раз и навсегда.

Петруша потерянно опустился на стул, на котором обычно работала Клавдия. Затем он вскочил, прошёлся по комнате, зачем-то трогая мебель рукой: шифоньер, овальное зеркало на стене, рабочий стол, маленькую железную печурку…

— Вы знаете, здесь раньше жил мой старший брат? — спросил он. — Он единственный из всей семьи, кто не смеялся над моим увлечением… А потом он уехал. Маменька меня никогда не поймёт, а отец… Ну, словом, я ужасно одинок! Теперь появились вы; я думал… Я надеялся, чёрт возьми, что вы не станете смеяться надо мной! Ваше лицо, ваши глаза — это…

Он задохнулся и умолк, глядя на Анну страстно, и с мукой, затем встал и потерянно направился к двери.

— Обождите, Пётр Семёнович, мы ведь не договорили! А какое же у вас увлечение?

Петруша остановился.

— А вы не будете смеяться, и, подобно матушке, говорить, чтобы я лучше занялся делом?

— Честное слово, не буду! — заверила его Анна.

— Тогда подождите!

Петруша стремительно бросился вниз по лестнице; Анна, перегнувшись через перила, слышала, как он выбежал в кухню, отворил дверцу в полу и спустился в погреб. Через несколько минут шаги юноши снова зазвучали на лестнице.

— Вот. Это я начал, когда увидел вас.

Это была искусно вылепленная из глины женская головка — повернув её, Анна в изумлении узнала себя! Умелые, чуткие руки сотворили из послушного материала настоящее произведение искусства. Анна взяла изделие в руки и встала перед зеркалом: да, получилось отменно! Пухлые губы с лёгкой усмешкой, высокие скулы, миндалевидные глаза, маленький изящный подбородок…

— Это замечательно! — искренне сказала она. — Пётр Семёнович, вы настоящий талант! Где вы учились?

Петруша посмотрел на неё с крайним удивлением.

— Вы… не шутите? — запинаясь,

Выяснилось, что Пётр Семёнович никогда нарочно не занимался лепкой и скульптурой; лишь в театральной школе немного пробовал, да толком ничего не освоил, так как был исключён.

— Да вам нужно поступать в Академию художеств, в скульптурный класс! А то ведь такие способности пропадают!

Тем же вечером за ужином, на совете, состоявшем из Арины Ивановны, Петруши, Анны с Клашей и хозяйских дочерей было решено, что Петенька станет поступать в Академию художеств на казённый кошт. Анна же взялась подготовить его по живописи и рисунку. Петруша не скрывал восторга. Он настолько привык слышать от всех ругань и упрёки в беспутности и лени, что давно уж не верил ни во что. Искусство скульптуры было для него чем-то вроде волшебства — он готов был заниматься им бесконечно.

Счастливая хозяйка тут же пообещала Анне, что не станет брать никакой платы за комнату и стол, а когда прибудет жених Анны Алексеевна — и для него найдётся место, коли понадобится. Лишь бы та не бросала занятий с Петрушей, лишь бы сын продолжал заниматься делом, раз уж, по словам Анны Алексеевны, у него талант!

Анна, воспользовавшись моментом, попросила Арину Ивановну, не сможет ли та рекомендовать её в пансион, где занимаются дочери? Хозяйка с готовностью пообещала. Единственным препятствием могло служить лишь то, что в пансионе у фрау Пфайфер места учительницы могло не быть. Но попытаться стоило, тем более что Арина Ивановна готова была дать Анне самую лучшую рекомендацию.

***

— Ну вот, гляди — и ты уже работу нашла, — говорила Клаша. — Покамест с этом мальчиком станешь заниматься, а там и в учительницы поступишь! Вот чего ещё желать!

Неугомонная Клавдия, сидя за столом, шелестела бумагами: она переписывалась с подругой, что осталась в «Прекрасной Шарлотте». Та делилась новостями «салона», и между прочим, сообщала, что у них появилась новенькая товарка. Девица из образованных, может быть и из дворянок, ибо сразу видно — не проста. По-французски говорит, на «пианине» играть умеет. Только вот грустит уж очень, всё молчит, говорить не хочет ни с кем. И живёт она в бывшей Клашиной комнате, оттуда почти не выходит.

— Бедняжка! — пожалела её Анна. — Каково же ей будет к этой жизни привыкать?

— Ну, может Аграфена её, как тебя, в учительницы поставит? — предположила Клавдия. — А, впрочем… Раз она уже там, что тут говорить!

***

Клаша вскоре уснула, а вот Анне не спалось. Шёл июнь. Ночь была светлой, теплой, в окно залетали назойливые комары; пахло свежей травой, цветами и влажной после дождя землёй.

Ту опасную неделю в мае Анна на этот раз пережила легче и без происшествий. Ей помогало переносить свои странные видения на бумагу, так, чтобы не задыхаться от желания плясать, прыгать и петь — вместо неё это делали те, кого она рисовала.

Это были те самые девушки, прекрасные собой; они танцевали, порхали и превращались в птиц, рыб, зверей. На их лицах цвели улыбки, Анне казалось, она слышит звонкий, серебристый смех. Она не знала, кто это такие — только тот камень, освещённый солнцем, в виде вращающегося колеса стал ей знакомым. И она знала — Илья побывал там.

Потом майская неделя прошла, Анна почувствовала себя спокойнее. Только вот тоска по Илье по-прежнему давила на сердце. Как он там? Когда они увидятся?! И ведь она по-прежнему ничего о нём не знает, кроме того, что у него есть сестра…

Анна взяла карандаш и начала набрасывать его портрет. Высокий лоб, пушистые светлые волосы, худое, скульптурно-правильное лицо с угольно-чёрными глазами и твёрдыми губами… Вот если бы у них был ручной голубь, можно было бы послать его с письмом! Хотя — разве Илья сможет найти её, даже зная адрес? Вдруг он совсем не помнит города?

Она нарисовала Обуховский мост — тот находился недалеко от квартиры Александры. Квартиры что столь недолгое время была их маленьким раем. Анна закрыла глаза и представила, как Илья подходит к набережной Фонтанки, всходит на мост и ждёт её там… Над ним пышно разгорается заря, луна понемногу гаснет в небе. Раннее утро — на улицах пусто, они видят друг друга, бегут навстречу… Их руки смыкаются; прежде чем обняться, они смотрят друг другу в глаза и не могут наглядеться. Илья легко подхватывает её, кружит — а она гладит ладонями его взволнованное счастливое лицо, чувствуя, как горят его щёки…

Анна вздрогнула и очнулась. Всё это, разумеется, померещилось ей в полусне. Однако на рисунке она увидела чёткие линии моста, поднимающееся солнце и Илью, что стоял лицом к ней и слегка улыбался.

Глава 4

Владимир Левашёв ехал по непривычно приветливым летним петербургским улицам на своем великолепном английском жеребце. Уже наступило время белых ночей; по вечерам народу в центре города было полным-полно. Со всех сторон слышался смех, разговоры, уличные музыканты играли на набережных и площадях… Люди прогуливались, катались в открытых ландо, фланировали по Невскому, устремлялись к Неве. По реке скользили большие и маленькие лодки, пароходики, груженые баржи, роскошные яхты и скромные ялики…

Владимир подумал, как прекрасно было бы нанять лодку — что-нибудь вроде венецианских гондол, где можно укрыться вдвоём — и пригласить Софью Дмитриевну на прогулку по петербургским рекам белой ночью. Однако как объяснить Елене своё отсутствие дома всю ночь?! Ведь говорить с ней о новой женитьбе пока слишком рано, планы на свадьбу с Софи всё ещё оставались планами.

Но ему так хотелось, кроме холодного расчёта, впустить, наконец, в свою жизнь настоящую романтику! Разве он виноват, что обе сестры Калитины не сумели как женщины, поддержать его интерес?! Элен быстро наскучила ему со своей страстной любовью, а Анет просто внушила ненависть и отвращение!

На миг кольнула противная мысль: а что, если после свадьбы Софья Нарышкина, такая юная, прелестная, неземная, тоже станет ему скучна и постыла?! Вдруг семейная жизнь с нею, о которой он думать пока не мог без головокружения и сладких мурашек по всему телу — вдруг всё это превратится сперва в привычку, а потом в унылую рутину? К тому же, рано или поздно у них с Софи тоже пойдут дети, она станет такой же серой домашней курицей, как и Элен! И для него всё начнётся с начала: поиск новых ощущений, какая-нибудь новая влюблённость, роман, ревность и истерики Софьи…

Владимир тряхнул головой. Да что же это, зачем он допускает такие мысли? Софье Дмитриевне всего восемнадцать лет,

Левашёв соскочил с лошади и бросил поводья слуге. Когда он начал подниматься по лестнице собственного особняка, ему показалось, что в доме что-то не так. Кто-то суетился, кто-то — кажется, горничная Марфа — плакал, пахло лекарствами и лампадным маслом…

Елена выбежала навстречу, бросилась Владимиру на шею и разрыдалась.

— Что такое, дорогая, что случилось? — спрашивал Левашёв, стараясь добавить в голос как можно больше нежности. — Надеюсь, никто из детей не болен?

Элен покачала головой; губы её тряслись, глаза были красны и опухли от слёз.

— Нет, милый, дети здоровы. Маменька… С маменькой плохо! Доктор Рихтер несколько часов как прибыл: так он сказал… сказал…

Елена снова расплакалась; Владимир же крепко сжал её в объятиях и, подхватив на руки, внёс в гостиную и принялся звонить в колокольчик. Появилась угрюмая Люба, выслушала его приказание насчёт чая с мятой и валериановых капель. Левашёв устроил Елену на диване, налил ей воды. Затем он опустился на диван рядом с ней, усадил Елену на колени и обнял; сам же он едва дышал от волнения. Неужели Катерина Фёдоровна, проклятая ведьма, наконец-то отдаст концы?! Вот это будет счастье!

«Нет, нет, рано радоваться!» — решил он про себя. — «Ведь она может и выздороветь! Ну, а вдруг выздоровеет — и всё начнётся сначала: угрозы, злые насмешки, шантаж…» Левашёв чуть не застонал от этой мысли.

— Она сегодня от какой-то родственницы вернулась, — сквозь рыдания рассказывала Елена, — вернее, привезли её, кучер знакомый привёз. Заколотил в двери, мы так испугались… Понесли её наверх, она синяя вся, дышать не может, не говорит… Велела я Денису за доктором Рихтером скакать, он поехал, привёз — да тот сказал, мол, надежды нет! Вот за иереем послали…

— Доктор всё ещё там, у Катерины Фёдоровны? — Левашёв поспешно, но аккуратно снял Елену с колен. — Мы должны быть осторожны, милая!

— Да… Да… Володенька, как же так, родной? Сначала Анет… Теперь маменька… Точно проклял кто нашу семью!

— Мы станем молиться, Элен! Может быть, Бог даст, обойдётся! — Владимир нежно промокнул её щёки платком, думая про себя: если удача будет на его стороне, и тёща таки перейдёт вскоре в мир иной, ему нечего больше бояться разоблачения! Денис зол на него, но станет молчать из страха оказаться сообщником, других же, посвящённых в тайну убийства Анны, слава Богу, не останется. Со временем Дениса можно будет отправить в поместье с глаз долой, а то и вовсе прогнать!

— Пойдём к Катерине Фёдоровне, милая! — Левашёв ещё раз обнял Елену, нежно поцеловал в губы и в лоб. — Мы должны быть рядом с ней.

— Я так несчастна сегодня… И какая же я счастливая, что ты рядом! Я не знаю, что бы со мной сталось без тебя! — прошептала в ответ Элен.

***

Покои Катерины Фёдоровны в доме графа Левашёва располагались в двух небольших комнатах на втором этаже — спальне и гардеробной. Спаленка была крошечной, скромно обставленной: вдова купца Калитина ничего не взяла из собственных вещей, когда переехала к зятю. Все её помыслы были только об устройстве дочери на новом месте — на свои потребности Катерина Фёдоровна махнула рукой.

В спальне засветили лампадку перед иконами. Больная лежала на узкой кровати, над которой даже балдахина не было. Всю обстановку комнаты составляла эта неудобная кровать похожая на топчан, туалетный столик с табуретом, зеркало, большой портрет покойного Алексея Петровича Калитина, несколько горшков с цветами и множество икон.

Появился батюшка: Катерину Фёдоровну приобщили Святых Тайн и соборовали. Она почти не могла говорить, хватала ртом воздух, её дрожащие руки беспорядочно шарили по одеялу, простыням… Едва войдя, Елена снова зарыдала, упала на колени перед кроватью. Доктор, сидевший у изголовья больной, покачал головой и велел ей подняться.

— Не нужно, не нужно, Еленушка, милая! Вы её только побеспокоите! Она ведь… — доктор приблизил губы к уху Элен и что-то зашептал.

Та кивнула, вытерла слёзы и поднялась, ища взглядом Владимира. Левашёв подошёл поближе. Ему очень хотелось бы побеседовать наедине с доктором Рихтером и узнать — не успела ли тёща наговорить лишнего? Правда, всё это можно было бы списать на предсмертный бред…

Доктор уступил Елене место у постели больной; та присела, взяла мать за руку. Их знакомый священник продолжал протяжно и монотонно читать молитвы, Марфа подала Елене чистый платок…

Левашёв сделал знак доктору, и они вышли.

— Примите мои соболезнования, Владимир Андреевич, — вздохнул Рихтер. — Бедняжка Элен! Надеюсь, вы поддержите её в горе, ведь вы ей всё равно, что родной брат.

— Так что же, вы считаете, моя тёща совсем плоха? — замирая от волнения, спросил Владимир.

— Увы, мой дорогой… Я ещё полгода назад советовал ей заняться здоровьем и уехать на юг. Катерина Фёдоровна наотрез отказалась и запретила мне говорить с Еленой на эту тему. Мол, Элен и так слишком тяжело переносит гибель бедняжки Анет, да ещё и останется без материнской поддержки! Я не смог её разубедить…

— Вот как! — пробормотал Левашёв.

Он нервно прошёлся по галерее, поглядел вниз, в гостиную. Надо бы осторожно узнать у доктора, не говорила ли чего странного Катерина Фёдоровна?

— Идёмте, доктор, выпьем по рюмочке кларета: вы, верно, ужасно утомлены? Да и мне не мешало бы, — Левашёв развёл руками, грустно улыбнулся. — Жаль Елену Алексеевну страшно, да из меня худой утешитель…

Доктор сочувственно кивнул; они вместе направились в кабинет. Левашёв достал бутыль и рюмки, доктор же, видимо стремясь отвлечь его от горьких мыслей, завёл какой-то ничего не значащий разговор о планах на лето.

Да, лето! А ведь Владимир собирался вскоре нанести визит Завадским, пока там Софи! Проклятье! Если Катерина Фёдоровна умрёт не сегодня-завтра, получается он опять должен будет сидеть дома и соблюдать траур — из-за приличий и ради того, чтобы не шокировать Элен и не вызывать на свою голову бурю раньше времени!

Ладно, на этот счёт он ещё подумает. В конце концов, Катерина Фёдоровна ему не матушка, а всего лишь мачеха покойной супруги…

— Моя тёща уже исповедовалась? — прервал он разглагольствования доктора.

— Да она и говорить толком не может! Исповедь, мой друг, в таких тяжёлых случаях носит скорее формальный характер. Вы представьте, если у человека удар, или он тяжело ранен, или, предположим, горячка…

— Я понял. Я, собственно, хотел узнать, не оставляла ли она для меня каких распоряжений, не просила ли чего передать? Ведь мне

— Ах да, и правда! Катерина Фёдоровна несколько раз звала вас и собиралась вам что-то сказать! Но что — мы не поняли. Элен успокаивала её, что вы скоро придёте, потом прибыл батюшка…

— Барин! Барин! — раздался из-за двери кабинета голос Любы. — Барыня Елена Алексеевна вас зовёт!

Доктор вскочил.

— Идемте скорее, милый друг!

***

При виде Левашёва Катерина Фёдоровна встрепенулась, даже сделала движение, будто собиралась подняться. Елена удержала мать, а доктор подошёл к больной и стал слушать у ней пульс.

— Маменька дала понять, что хочет видеть вас, Владимир Андреевич, — дрожащим от слёз голосом произнесла Елена.

— Да, конечно, — мягко проговорил Левашёв.

— Граф… — сквозь прерывистое, тяжёлое дыхание выговорила умирающая. — Граф, вы… знаете… Вы не… должны…

— Да, Катерина Фёдоровна? — участливо спросил Владимир, приближаясь к постели. — Я здесь, я рядом. Говорите, я слушаю.

Горячечный, полубезумный взгляд помутневших глаз впился в его лицо. Катерина Фёдоровна как-то сумела-таки приподняться, но говорить ей было слишком трудно.

— Граф! — ясно произнесла она, указывая на него тощим пальцев. — Если вы только… Когда вы… если попытаетесь…

— Катерина Фёдоровна, лягте немедленно! — решительно сказал доктор. — Вам нельзя утомляться!

Тёща Левашёва упала обратно на подушки хватая себя то за горло, то за грудь, но не сдалась: знаком она попросила у дочери бумагу и перо. Елена вопросительно взглянула на доктора, но тот отчаянно замотал головой.

— Маменька! — Елена погладила её светлые, с проседью, взлохмаченные волосы. — Вам не стоит теперь беспокоиться: вы всё скажете Владимиру Андреевичу завтра, когда вам станет лучше. А сейчас необходимо отдохнуть.

— Граф… — просипела больная. — Он никогда… Он не сможет… Анна… Пусть только попробует…

Катерина Фёдоровна запрокинула голову, лицо её исказила судорога, из горла вырвался страшный хрип, она забилась на постели, содрогаясь всем телом. Елена вскрикнула и вскочила, ища глазами доктора Рихтера.

— Ступайте все пока, — бросил доктор. — Елена Алексеевна, идите-ка, голубушка, вместе с Владимиром Андреевичем в гостиную. Друг мой, позаботьтесь о Елене, не надо ей на это смотреть.

Владимир кивнул, взял за руку помертвевшую от ужаса Элен и вывел из комнаты.

***

Четверть часа спустя всё было кончено. Священник остался у Левашёвых читать молитвы, доктор Рихтер отправился к себе, предварительно высказав Елене и Владимиру соболезнования и выписав для Элен несколько рецептов успокоительных.

Левашёв умолил Елену, едва живую от нового, неожиданно свалившегося горя, выпить микстуру и лечь в постель. Он уговаривал её поберечь себя ради детей, не изводиться и сохранить силы. Про себя же он ликовал: наконец, наконец-то избавление! Да причём такое нежданное! Ещё несколько дней назад он ломал голову, решая, что делать, если тёща и дальше решит диктовать ему собственную волю? А будь она жива, это непременно бы произошло! И неизвестно, удалось бы с ней справиться, или нет?

Уф, какая гора с плеч, и так вовремя! Нет, разумеется, он побудет с Элен несколько дней дома, соблюдая траур, и поможет ей немного прийти в себя. Сейчас Елена должна быть уверена в его любви! Иначе если она, узнав о Софье Дмитриевне, вздумает закатить истерику — неприятностей не оберёшься!

Владимир лихорадочно представлял, как обставит всё это дело теперь, когда тёщи нет в живых. Он скажет Елене, что женится на Софье Нарышкиной, незаконной дочери его величества — ради будущего детей, ради своей дальнейшей карьеры. Стоит при этом солгать, что Нарышкина-старшая обещала похлопотать о графе Левашёве перед государем, если Владимир женится на её дочери, которая вбила себе в голову, что влюблена в него. А став зятем его величества, Владимир обеспечит детям такое будущее, какое им и не снилось! Елена же может остаться здесь. Хотя — лучше он купит ей хоть целый особняк где-нибудь поблизости, наймёт сколько угодно слуг, подарит лошадей, роскошную карету! Он будет навещать её каждый день, а она станет приходить к детям так часто, как ей захочется — ведь она теперь их единственная родственница!

Главное, чтобы Елена не подняла крик и, не дай Бог, не выдала их отношений! Но тут Владимир почти не сомневался, что сумеет её уговорить. Она слишком любит его, чтобы поссориться и разорвать с ним навсегда.

***

У Завадских затевали очередную охоту, но к вящему разочарованию хозяина, граф Левашёв хотя и прибыл погостить денёк, никакого интереса к предстоящему развлечению не проявлял. А оказывал он внимание лишь одной-единственной особе, что была приглашена в усадьбу Машенькой Завадской, хозяйской дочерью. Из чего чета Завадских-старших сделала вывод, что свежие сплетни о графе Левашёве и Софье Дмитриевне Нарышкиной отнюдь не беспочвенны.

Владимир приехал в поместье к завтраку — и сразу же увидел её: нарядную, в летнем белом платье, с жемчугом в золотистых волосах, с кашемировой шалью на плечах. Софи, какая же она юная, свежая, прелестная! Побыв несколько дней на воздухе, она отдохнула, разрумянилась и стала ещё краше — Левашёв буквально дрожал от восторга при одном лишь взгляде на неё.

Он ужасно устал от собственного дома, где Елена и её горничная оплакивали Катерину Фёдоровну, и где, казалось, навсегда воцарилась унылая, траурная атмосфера. Сколько же можно рыдать?! Собираясь к Завадским, Левашёв коротко объяснил Элен, что едет сопровождать господина Нессельроде в деловую поездку на два дня, и отказаться никак невозможно.

В усадьбе всё цвело и благоухало. Светлый двухэтажный дом с колоннами, террасой, балконами, с широким подъездом для карет, выглядел весело и приветливо. Парк, где вовсю шелестели молодой листвой дубы, липы и берёзы пронизывали солнечные лучи, а в саду неистово цвели яблони, осыпая всё вокруг бело-розовыми лепестками.

Из петербургских знакомых Владимира, кроме матери и дочери Нарышкиных, к Завадским в этот раз собралась лишь чета Рихтер. В остальном компанию им составляли соседи хозяев по имению.

— Мы уступили просьбе мадам Нарышкиной, которая беспокоилась о здоровье милой Софи, — пояснила госпожа Завадская Владимиру, когда они вышли вдвоём на террасу. — Девочке нужно отдохнуть от городской суеты и побыть в тишине. Она такая хрупкая!

— Вы необыкновенно добры! — отозвался Владимир, одновременно прислушиваясь — не раздадутся ли лёгкие, воздушные шаги Софьи Дмитриевны. — Надеюсь, я не слишком помешал своим приездом…

— О, что вы, граф! Напротив, Софи спрашивала о вас — они с матушкой так сочувствуют вашим потерям!

Госпожа Завадская для виду вздохнула, и тут же лукаво улыбнулась:

— Это так мило с вашей стороны, прибыть на охоту, на которую мой супруг зазывал вас всю весну и половину лета!

— Виноват! — поклонился Левашёв. — Служба, семейные

— Да, кстати, не знаете ли, как поживает князь Полоцкий? Мы давно его не видели!

Левашёв покачал головой. С князем лично он общался последний раз на дуэли, затем весной периодически встречал то тут, то там в гостях и на приёмах. С началом лета Полоцкий, как обычно, пропал. Доктор, знавший его несколько лучше, утверждал, что князь терпеть не может оставаться всё лето в городе и всегда уезжает, никого не предупреждая и не отдавая визитов.

— Вот это нелюбезно с его стороны! — не скрывая досады, проговорила хозяйка. — Впрочем… Сюда идёт мадемуазель Нарышкина. Прошу простить, я должна сделать несколько распоряжений по дому!

***

Погода держалась великолепная, и весь этот день они провели вместе. Гуляли по тенистым аллеям, сидели вдвоём на скамеечке у пруда, выходили за ворота в поле, подставляли лица ласковому тёплому ветру… Их с Софи без конца искали и звали то обедать, то закусить, то выпить домашнего вина — пока, наконец, Софья не сжалилась над своей горничной и не велела той сказать, чтобы для них накрыли чай в саду под яблонями. Они выпили горячего чаю с вишнёвым вареньем и пряниками, а потом снова углубились в парк.

В дальнем углу парка стояла романтичная беседка, вся увитая плющом, и Левашёв пригласил Софью Дмитриевну отдохнуть там в тени. Они забрались в беседку, и вовремя: откуда-то издалека снова раздался голос горничной: «Барышня-а! Софья Дмитриевна-а!»

— Я чувствую себя виноватым перед вашими домашними, Софи! — покаянно проговорил Владимир. — Я похитил вас на весь день! Но я так страдаю вдали от вас; если бы вы это знали, то извинили бы меня!

— Охотно извиняю! — откликнулась Софья. — Знаете, здесь, в усадьбе необыкновенно хорошо, и мне нравится больше, чем в нашем поместье. Здесь дом и парк старинные, таинственные… А в этом пруду, говорят, сто лет назад утопилась молоденькая княгиня, которую хотели выдать за нелюбимого! Посмотрите, какая тут глубокая, чёрная вода!

— Печальная история… Как же её возлюбленный не пришёл ей на помощь? — рассеянно спросил Владимир.

Его внимание было сосредоточено на розовых губках Софьи. Он хотел бы поцеловать её прямо здесь, пока они наедине, но не смел. Отчего-то с этой девушкой было совсем не так, как с другими. Левашёв не отличался робостью с барышнями, но Софья Дмитриевна… А если она оскорбится и прогонит его с глаз долой?

«Да полно! — сердито подумал он про себя. — Пусть она дочь императора, но, в конце концов, такая же молодая девица, как и все прочие!» И всё равно продолжал сидеть неподвижно и буравить её взглядом.

— Что это вы вдруг загрустили, Владимир Андреевич? — спросила Софи, смеясь над его смущением.

— Так… Я подумал, что недостоин вас. Вот если бы мне представился случай совершить для вас какой-нибудь подвиг! Я бы пошёл на всё, клянусь!

И, точно небеса услышали его мольбу, такой случай не замедлил представиться. Впрочем, виной этому была беззаботность хозяев и отсутствие надзора маменьки Софи. Вечером Мари Завадская затеяла конную прогулку вместе с подругами, папенькой и его приятелями. Барышни уговорили Софью Дмитриевну присоединиться к поездке, а Левашёв, разумеется, не мог пропустить случай покрасоваться перед мадемуазель Нарышкиной и щегольнуть умением прекрасно управляться с лошадьми. Нарышкина-старшая не пожелала ехать верхом и осталась в компании хозяйки в усадьбе, положившись на заверения господина Завадского, что тот будет лично присматривать за её дочерью.

Однако Завадский слишком увлёкся обсуждением охоты со своими друзьями и на молодёжь, щебечущую между собой, почти не обращал внимания. Софья Дмитриевна и Левашёв ехали, немного отставая от всех. После тёплого дня вечер был прохладен и тих. Софи в чёрной амазонке, немного бледная и утомлённая длительными прогулками, казалась Владимиру необыкновенно прелестной. Он страшился мысли, что нынче же ночью должен выехать домой, и в следующий раз сможет её увидеть совсем не скоро…

Получилось так, что, проезжая шагом по узкой лесной тропе, они вспугнули каких-то птичек. Трёхлетка, на которой ехала Софья, на вид вполне смирная, шарахнулась в сторону, когда из-под её копыт выпорхнула целая стая пичуг. Софи растерялась и не смогла сразу, твёрдой рукой, совладать с лошадью — та же свернула с дороги, ринулась к просеке и помчалась, что есть мочи.

Владимир предостерегающе крикнул. Компания вроде бы остановилась и развернулась, но он уже не обратил на это внимания. Ему хорошо было известно поведение перепуганных лошадей: они ничего не видят и не различают перед собой, и готовы мчаться, пока не сломают ногу или не ударяться о стену. Софья Дмитриевна же была не очень умелой наездницей и вряд ли смогла бы справиться с обезумевшим животным.

Владимир пришпорил своего коня и помчался за ней. Он буквально умирал от ужаса, представляя, что лошадь Софи может споткнуться или налететь на какую-нибудь преграду — в этом случае всаднице грозило бы тяжёлое увечье, или ещё вероятнее, смерть. Он гнал коня изо всех сил, пока не настиг беглянку — её кобыла тяжело дышала, но останавливаться, по-видимому, не собиралась. Софья Дмитриевна же вцепилась лошади в гриву, стараясь только не упасть; рассчитывать, что она сама остановит животное, не приходилось.

Левашёв в один миг принял решение: ему помогло прекрасное знание лошадей и умение с ними управляться. Он пустил своего коня галопом вперёд, пока не перегнал Софью. Теперь это выглядело, будто он убегает, а Софи его преследует во весь опор. Давая постепенно лошади, нёсшей мадемуазель Нарышкину, себя догнать, он стал поворачивать своего жеребца в сторону. И надвигаясь, напирал на плечо лошади Софьи до тех пор, пока та не начала замедлять шаг.

Дождавшись удобного момента, Левашёв ухватил за повод растерянную лошадь; та тут же почувствовала твёрдую руку и остановилась… Софи ещё несколько мгновений продолжала сидеть, замерев и вцепившись скрюченными пальчиками в конскую гриву. Владимир спешился, и только тогда мадемуазель Нарышкина выпустила гриву и почти без сознания упала ему на руки. Вдали уже раздавались крики: к ним спешила кавалькада друзей, во главе которых мчался господин Завадский в сопровождении своей дочери.

***

Пока ехали обратно, Левашёв всё время молчал: он поддерживал Софью в седле, чувствуя, как он доверчиво и благодарно прижимается к нему. Владимир не в силах был говорить и отвечать на похвалы собственному мужеству и находчивости. Он надеялся только, что сегодняшнее происшествии сможет сыграть ему на руку и поднять во мнении маменьки Софьи Дмитриевны, перед которой Владимир продолжал трепетать.

***

Левашёв вошёл в гостиную, где его ждала Елена — она никогда не ложилась, прежде чем он

После того, как Левашёв спас Софью Дмитриевну, и её маменька убедилась, что дочь ничуть не пострадала, Софи долго говорила с ней наедине. Владимир всё это время сидел в кресле на террасе и курил трубку. Он ощущал сильную усталость и готов был просидеть так целую вечность, лишь бы не вести опять с Завадскими и их гостями пустопорожние светские беседы.

Должно быть он задремал и не услышал, как Софи выскользнула на террасу. Она легко подскочила в темноте прямо к нему, положила руки ему на плечи и первый раз коснулась губами его виска и щеки — невинно, даже боязливо.

— Я ещё не поблагодарила вас по-настоящему, милый Владимир Андреевич! Я говорила с maman! Она убедилась наконец, что я люблю вас, и это не каприз и не легкомыслие! И ещё, она поняла, какой вы замечательный человек… Она согласна! Согласна!

Согласна! Согласна! Эти слова торжественным эхом звучали в ушах Левашёва всю дорогу домой. Итак, судьба и случай на его стороне! Ах, как же долго он к этому шёл! Владимир снова представил себя желанным гостем в ближним кругу его величества… Вероятно, он сменит графа Нессельроде на его посту, или займёт другую, не менее блестящую должность! И разве он не заслуживает этой чести?

Левашёв усадил Елену в кресло и передал ей чашку чаю с подноса, принесённого Марфой.

— Послушай, моя дорогая, я должен сказать тебе кое-что, если ты не слишком утомилась сегодня. Не вижу повода откладывать… Элен! Ты не жалеешь, что у нас с тобой всё получилось… Вот так, как получилось?

Елена поглядела на него с некоторым удивлением.

— Разумеется, нет, милый.

— А скажи: если бы ты с самого начала знала, что нам не суждено никогда быть законными супругами, ты бы полюбила меня?

— Конечно! Разве я могла противиться моей любви? Я ведь и правда знала, что ты женишься не на мне — ну и что с того? — рассмеялась Елена.

— А то, что, как ты знаешь, овдовев, я всё равно не могу жениться на тебе, как бы я тебя не любил, — продолжал Левашёв, запинаясь, — ну, то есть… Если ты страдаешь от этого…

Он умолк на миг. Произнести Елене этот приговор оказывалось не так легко, как он думал. Особенно, когда она смотрела на него вот так: открыто, честно, уверенно. Владимир нервно затеребил рукава собственного сюртука.

— Отчего ты так говоришь? — удивилась она. — Да, я знаю, что мы не можем узаконить наши отношения. Если я и страдала, то это было давно и уже прошло. Нынче для меня главное, чтобы ты и наши дети были счастливы.

— Так вот, Элен, родная… Именно ради наших детей… Пойми, моё положение в свете и при дворе достаточно шаткое: я изо всех сил пытаюсь выкарабкаться из того позора, в который мой отец вверг наше имя и репутацию. Но моих усилий недостаточно, а я хочу обеспечить детям положение, которое теперь кажется мне недостижимой мечтой… И сделать это можно только одним способом.

Левашёв остановился передохнуть. Елена же спокойно ждала.

— Послушай, любимая, только не сердись. — Он пересел поближе и взял её руки в свои. — Я должен жениться второй раз. Коль скоро я не могу сочетаться с тобой законным браком, как бы мне не хотелось… Но я могу использовать своё вдовство на пользу нашим детям, нашему положению в свете.

Елена молчала. Молчала так долго, что Владимир был вынужден окликнуть её.

— Да? — рассеянно отозвалась она. — Прости, милый, я, кажется, не вполне тебя поняла. Задумалась, наверное.

Левашёв уже чувствовал, как струйки пота стекали по его груди и спине. Елена осторожно поставила чашку с чаем на стол, повернулась к нему и посмотрела ему в лицо своими светло-серыми глазами — так, что ему захотелось сползти с дивана и укрыться где угодно, хотя бы под столом.

— Элен, любимая! Я вовсе не хочу причинять тебе боль! Но пойми, я должен на это пойти: ради детей, ради тебя и себя тоже! Мы обеспечим своё положение так, как не смели и мечтать. Мадам Нарышкина обещала похлопотать перед самим государем… Всё, что я должен сделать — это жениться на её дочери, совершенной пустышке и вертихвостке… — Владимир запнулся. Во рту у него пересохло.

Элен продолжала сидеть неподвижно и смотреть куда-то в угол.

— Любовь моя, ты меня слышишь?

Последовала пауза.

— Да… — произнесла Елена почти шёпотом.

— И ты поняла, что я хотел сказать?! — спросил Левашёв чуть ли не с отчаянием.

Она снова помолчала, не глядя на него.

— Да… Поняла. Прости, я плохо слушала, но, кажется, поняла. Да, конечно, милый.

Владимир прерывисто вздохнул. Отчего-то разговор с Еленой казался ему самым лёгким препятствием в этом деле, а выходило…

— Отчего же ты не смотришь на меня? Я сойду с ума, если ты будешь страдать… Элен! Наши отношения останутся прежними, я никогда от тебя не откажусь, даже если женюсь на десяти девицах Нарышкиных!

В эту минуту Левашёву казалось, что он говорит правду, по крайней мере он искренне верил в собственные слова!

— Элен, я люблю тебя больше всего на свете! Ты навсегда останешься со мной, слышишь? Ты меня любишь?!

— Да, — кивнула она каким-то механическим движением. — Да, конечно, милый. Всё будет, как ты решил. Не беспокойся ни о чём.

— Ну вот, видишь… Я, признаться, чувствую себя просто ужасно, — пробормотал Владимир и потёр лоб. — Мне хочется, чтобы ты была рядом сегодня ночью…

Он подхватил Елену на руки и понёс в спальню, по дороге покрывая её лицо и плечи поцелуями. Она не сопротивлялась, не отворачивалась и не сказала ему больше ни одного слова, лишь молча подчинялась его ласкам… Владимир заснул страшно усталый после случившегося за день, и далеко не уверенный, что всё сошло благополучно.

Проснувшись на следующее утро, Левашёв не обнаружил Элен в своей постели и решил, что она пошла в детскую, как делала всякий раз. Но она не появилась и к завтраку. Владимир скривился: значит, всё же разобиделась и станет теперь дуться. Ну что же, придётся ему терпеть и умасливать её, иначе никак.

— Пойди-ка, передай Елене Алексеевне, что я очень хочу её видеть, — приказал он Марфе.

Та пожала плечами, вышла и тут же появилась снова.

— Так не возвращались они ещё.

— Откуда? — резко спросил Левашёв.

— Ну так, Елена Алексеевна утром, раным-рано, встали тихонько, что-то там положили в ридикюль, да и пошли себе. А куда

Левашёв в тревоге прождал весь день. Тщетно: Елена не появилась. Где она и что с ней, никто в доме, считая прислугу и няньку детей, не имел никакого представления.

Глава 5

У дверей магазина под названием «Моды и платья» Анна остановилась, поджидая Клавдию. Она уже купила по просьбе подруги несколько дамских журналов, вроде новенькой «Библиотеки французской моды». Клаша считала, что во время пребывания у Лялиной она сильно утратила свои профессиональные навыки и теперь навёрстывала изо всех сил, заодно изучая последние новинки. И вообще Клаша необыкновенно расцвела: совсем перестала грустить и тосковать по прошлой жизни и беспутному возлюбленному, забыла пьяные загулы и ночёвки в участке. Она много работала, а ещё в её обязанности входило собственноручно развозить заказчицам готовое бельё и платья — за это хозяйка магазина немного доплачивала сверху, и Клавдия никогда не отказывалась.

У Анны же дела шли пока куда скромнее. Благодаря занятиям с хозяйскими детьми, комната обходилась им с Клашей даром. Арина Ивановна от всего сердца радовалась, что её Петруша наконец-то остепенился, грезил поступлением в Академию художеств и готов был упражняться в лепке и живописи целыми днями. Рисовал он чуть хуже, чем лепил — но Анна считала, что у юноши точно есть талант. Теперь, когда Пётр был занят делом, он перестал вздыхать возле Анны и умолял только не препятствовать ему лепить её. Впрочем, этой участи не избежала и Клавдия, и его собственные сёстры, и кошка Алька…

Дабы оправдать бесплатное проживание в доме Арины Ивановны, Анна предложила помогать её дочерям с французским, да и вообще исполнять обязанности их гувернантки. Однако девочки, которые были возрастом двенадцати и пятнадцати лет, в присмотре почти не нуждались. Мать не могла оплачивать им нянь и гувернанток, так что дочери вполне привыкли к самостоятельности.

Анну беспокоило, что она пока не нашла надёжного способа заработать на хлеб. Разумеется, Арина Ивановна от души благодарна своей постоялице за всё, но, когда Петрушу определят в Академию — не может же она и дальше пользоваться гостеприимством хозяйки!

Анна вздохнула. Ей вдруг пришло в голову: а отчего бы ей самой не дать в газету объявление о поиске места учительницы рисования или французского языка? Рекомендацию Арина Ивановна ей обещала самую лучшую. Анна подозвала мальчишку-газетчика и купила у него несколько петербургских номеров, свежих и не очень — для того лишь, чтобы посмотреть, как составляются подобные объявления…

Она развернула одну из газет. Взгляд случайно упал на некрологи — и знакомые фамилии бросилась ей в глаза! Что же это?.. «С прискорбием сообщаем о безвременной кончине… Вдова коммерции советника Алексея Калитина, родственница графа Левашёва… Помним, скорбим»…

Катерина Фёдоровна умерла?! Колени у Анны задрожали, она поискала глазами какую-нибудь опору вокруг себя — прислонилась к могучему тополю и принялась обмахиваться газетой. Не то, чтобы сердце её сжалось от боли: в конце концов, их с мачехой отношения не оставляли места для подобных чувств. Но Анна подумала о Елене — каково-то сестре вот так вдруг остаться сиротой? Катерина Фёдоровна была прекрасной, любящей матерью, этого у неё не отнимешь…

Однако сюрпризы на этом не кончились. Стоя в задумчивости, графиня Левашёва машинально скользила взором по газетным заметкам — и через минуту снова наткнулась там на фамилию собственного супруга! Какой-то бойкий репортёр светской хроники сообщал, что «недавно овдовевший граф Левашёв, по-видимому, не собирается провести в одиночестве и скорби всю оставшуюся жизнь. По нашим достоверным сведениям, скоро состоится его помолвка. Невеста графа, разумеется, принадлежит к изысканному светскому обществу»…

Имени невесты не сообщалось. Конечно, всё это могли быть сплетни и слухи, и ни о какой помолвке, возможно, даже и речи не шло. Анна слишком хорошо понимала, что представляли собой эти «достоверные» сведения, воспеваемые репортёром! Ну, а если в газете всё-таки написали правду? Левашёв женится — что тогда будет с Элен?!

— Анютка, ты чего это? — участливо спросила Клаша, появившаяся на ступеньках магазина. — Привидение, что ли, увидела?

— Да так, ничего страшного… — Ей не хотелось обсуждать все эти вещи здесь, на улице. — Вот, журнал купила, какой тебе нужен. Знаешь, Клаша, я подумала: быть может, мне и самой объявление дать, что ищу себе место?

Клавдия помолчала немного, потом рассмеялась.

— Так, а если к тебе твои же друзья бывшие обратятся, что тебя покойницей считают? Мало ли, кому уроки нужны! Вот, верно, напугаются, ещё и святой водой брызгать начнут!

Клаше всё это казалось весьма забавным, а вот Анне было не смешно. В самом деле, если она таким образом столкнётся со знакомыми из своего прошлого? Нет, похоже идея с объявлением — не лучший выход. Однако, Клавдия хохотала столь заразительно, что Анна не могла не улыбнуться вместе с ней.

— Ну что, идём пока домой?

— Нет, мне ещё к заказчице надо успеть! Вот, сорочки с брюссельскими кружевами да юбки нижние им с дочерью отнести. Опаздывать нельзя, они вечером со двора уезжают. — Клаша снова радостно улыбнулась, будто ей дали необыкновенно приятное поручение.

— А далеко идти-то? Что-то ты уж слишком весела последнее время, Клаша! — Анна слегка насмешливо посмотрела на подругу. — Будто вознаграждение какое получила!

— Ну, а что же? Хозяйка меня ценит, деньгами не обижает! — весело ответила Клавдия. — А когда место в магазине освободится, так я его и получу…

— А хочешь я с тобой пойду, вот и погуляем вместе? — предложила Анна.

Однако на этот невинный вопрос Клавдия смутилась, вспыхнула и пробормотала что-то невнятное, отводя глаза.

— Эх, Клаша, а недавно ведь надо мной смеялась! Встретила, что ли, молодца какого? То-то, я смотрю, сияешь, будто солнышко вешнее!

— Ну я… Ну и встретила, да только… Я тогда, после Васьки моего бесстыжего думала: ну их, ни за что больше не полюблю! Буду только денежки с них, молодцов этих, брать — а до сердца никого не допущу! А тут, видишь…

— Да зачем ты оправдываешься, Клаша! Ты молодая, отчего бы не полюбить снова, если человек хороший встретился? А про Ваську забудь: в юности кто не ошибался?

Клавдия бросилась на шею подруге.

— Спасибо тебе, Анюта! Я и то сначала даже и говорить-то с ним боялась! Думала — не дай Бог влюбиться опять! А он и не говорил ничего, только молчал да смотрел. За мной шёл, вот этак, тихонько — раз только я оступилась, а он руку мне подал. И всё молчал, и я молчала… На третий день только заговорил! Вот

— Ну и ладно, если так — не надо спешить! Ты сама увидишь, если нравится.

— Очень нравится, и он хороший! — горячо заверила Анну Клавдия. — Только вот он господский человек. Очень барину своему предан, часто уезжает с ним куда-то; у них там всё, как барин скажет. Но он мне клянётся, что и барин у него хороший, благородный да добрый. А ещё обещал, что не обидит меня никогда…

— Вот и славно! — улыбнулась Анна. — Ты гуляй, беседуй, отчего бы не гулять. А там видно будет — ты уж сама поймёшь, захочешь с ним или нет.

— Спасибо тебе… сестрёнка! — Клаша поцеловала Анну и, уже совершенно счастливая, упорхнула к своей заказчице — видимо, таинственный кавалер должен был ожидать Клавдию где-то по пути.

Анна с улыбкой проводила подругу глазами.

***

Она вернулась домой одна и ещё раз просмотрела те пресловутые газеты. Получается, Катерина Фёдоровна умерла, а Левашёв, если только это правда, собрался жениться? И уж точно не на Елене…

Что же будет в таком случае? Анна представила себе, что, стоит только ей объявиться и показаться в обществе, все планы графа Левашёва полетят к чертям! Потому, что он не вдовец и всё ещё женат на ней, Анне! Она мрачно усмехнулась: Владимир так любит всё просчитывать заранее и управлять любой ситуацией! Вот уж, наверное, растерялся бы, как никогда в жизни!

Но — ей зачем в это всё вмешиваться? Ради сестры, которая добровольно стала любовницей её мужа? Ради того, чтобы сделать пакость самому мужу? Или чтобы предостеречь неизвестную невесту графа Левашёва?

Нет уж! Анна вполне сознавала своё нынешнее равнодушие к тому, что осталось от её прежней семьи. Жалко Элен — но чем ей можно теперь помочь? Она ведь всё равно не откажется от Левашёва! Что же касалось самого Владимира и его невесты — Анне не было до них никакого дела. Даже ненависть к мужу как-то отгорела и прошла. Пусть живут, как хотят. Теперь её семья — Илья, Клаша, Арина Ивановна с её детьми, недолго знакомые, но такие славные! И когда-нибудь они отыщут Алтын — вот и все, кто сейчас Анне нужен и важен.

***

Анна спустилась из мезонина вниз, чтобы помочь Арине Ивановне по хозяйству. Раз уж та твёрдо решила не брать с неё плату за жильё, хоть чем-то графиня Левашёва окажется ей полезной!

Анна прибралась в доме, помогла прислужнице Маланье развесить во дворе выстиранное бельё, затем, вместе с хозяйкой, прополола её драгоценные грядки с овощами. Она открыто призналась Арине Ивановне в своей неопытности во всём, что касалось огорода. В ответ хозяйка ни о чём не расспрашивала, а вместо этого терпеливо учила Анну, что и как сажать, поливать и полоть.

Ещё Анна — не без внутреннего лукавства — нередко пополняла хозяйские запасы фруктов и ягод, если была уверена, что никто не поймает её за руку. Для виду она шла на рынок рано утром, потом поднималась к себе и торопливо рисовала крупную сочную землянику, чернику, красную и чёрную смородину — и относила свои творения на кухню. Арина Ивановна качала головой, упрекала Анну в расточительности, а та с улыбкой отнекивалась, что купила всё очень дёшево, с большой уступкой. Жаль, нельзя было рассказать хозяйке и Клаше о своих волшебных умениях! Тогда не пришлось бы прятаться, и графиня Левашёва могла бы открыто подкармливать хозяйских детей свежими лакомствами.

***

После возвращения старших девочек из пансиона, Анна немного помогала им готовить уроки. Самой младшей дочери Арины Ивановны было восемь лет, и мать говорила, что платить ещё и за её обучение, скорее всего, не получится. Сёстры выучили младшую читать и писать, Анна же предложила заниматься с нею французским. Однако Арина Ивановна с грустью покачала головой и сообщила, что это умение девочке, скорее всего, нигде не пригодится. Если старших они обучали, пока у семьи были хоть какие-то виды на будущее, то младшая, по-видимому, пойдёт в ученицы к закройщице, либо в шляпную мастерскую по соседству.

— Ничего, бывает и хуже! — ответила Клавдия, когда Анна вечером поделилась с ней этой несправедливостью. — Тут у девчонки хоть мать, да брат с сёстрами есть, они её любят. Ну, не будет французский знать, да вальс плясать, а станет шляпницей или портнихой. Что плохого? Кусок хлеба себе заработает. Лишь бы пьянствовать не начала, да с каким-нибудь мазуриком не связалась…

Анна внутренне содрогнулась. Ей вспомнилось их с Еленой детство — в довольстве и роскоши, с гувернантками, няньками, уроками живописи, музыки, танцев, иностранных языков! И всё равно, она, блестяще воспитанная, едва не очутилась в том же заведение, что и Клаша. А Елене образование ничуть не помешало стать жертвой эгоистичного и бесчестного человека… Выходит, Клаша полностью права!

Клавидя тем временем читала очередное письмо от своей приятельницы, той, что была её соседкой в «Прекрасной Шарлотте». Девица эта подробно описывала последние происшествия и новости в салоне, разные курьёзные случаи с гостями. Некоторые мест Клаша зачитывала вслух, думая, что Анне тоже будет интересно.

— Да-а, ты смотри-ка! Новенькая, что в моей комнате живёт — устроила же она Аграфене головную боль! Так ей, паучихе, и надо!

— А что такое? — рассеянно поинтересовалась Анна.

Она бездумно водила карандашом по бумаге — выходило несколько раз одно и тоже: берег лесной речки, камни, сложенные в виде круга. Что за наваждение? Точно кто-то настойчиво зовёт её туда!

«Найти бы это место!» — подумала Анна. Она помнила, что как-то изобразила Илью, стоящем на том самом берегу, а рядом с ним странное существо: полудевушку-полузверя. Был ли он там на самом деле? Знает ли об этом хоть что-нибудь?

— «Так вот», — читала ей вслух Клавдия, — «решила тут Аграфена, что новенькая хоть и не сказать, что красавица писаная, всё ж таки девица со вкусом, воспитанная, приличная. Небось, кому понравится! А до этого она её, как и нас всех, обласкивала да обхаживала. Платьев ей справила красивых, да лент, да кружев, да белья, и туфельки бархатные не забыла. Даже диадему подарила свою, серебряную, в виде тюльпана, ты, Кланя, её помнишь… Только новенькая этого всего будто не видела, ей словно и не надо! И денег тоже у неё нет, и ничего нет — а она смотрит этак букой, ничего не хочет! Вот, значит, неделю как приказала ей Аграфена вечером к гостям выходить, да чтоб, значит, глядела повеселее! Та и

— Как… Как ты сказала, её зовут? — переспросила Анна.

Клаша перечитала письмо.

— Да вот, Катрин, Катька то бишь, пишет, что там её Элеонорой называют, а так, на самом деле, вроде Еленой… Ну, Аграфена теперь от неё не отстанет! Жалко девку, видать совсем она не по таковской части, а привыкать придётся.

Анна сидела, уставившись в окно, и чувствовала, что кончики пальцев у неё заледенели и дрожали. Да мало ли в городе девиц по имени Елена? Ну что ей, Анне, за дело до новой жертвы Аграфены Павловны — она ведь её и знать не знает!

«Елена… Девушка по имени Елена! Если умерла Катерина Фёдоровна, а Левашёв собрался женится на какой-то богатой дворянке… Могла ли Элен обезуметь от горя и уйти? Оставить детей? Или… Или он выгнал её?! Да нет же, всё-таки он не настолько низок…»

— Ты чего это, Анюта? — удивилась Клавдия.

— Клаша, посмотри по письмам, когда эта новенькая девушка впервые появилась в «Прекрасной Шарлотте»? Сколько дней назад?

— Да уж больше недели будет.

— Так и есть! — прошептала Анна, прижимая ладони к глазам. — О, Господи, неужели она…

— Да что такое?!

Анна наскоро объяснила Клаше свои опасения, однако подруга их не разделила.

— Да с чего это ты решила, что там именно сестрица твоя? Сама говоришь, Елен в Петербурге сколько хочешь! Да и зачем ей к Аграфене идти, чай, не на улице живёт! Она ведь при деньгах! Это ты умершей считаешься, а твоя сестрица — нет: у неё, небось, свои средства имеются, собственные.

— Я же говорю: она могла обезуметь от горя… У неё мать умерла, а Элен к ней была очень привязана. Тут могло сразу всё сыграть роль: и смерть Катерины Фёдоровны, и измена.

Клавдия пожала плечами.

— Так что же, неужели сразу надо в публичный дом бежать? — резонно возразила она. — Да мало ли, кому только рога не наставляют: этак все заведения уж по швам бы треснули!

Анна едва не рассмеялась от такого вывода.

— Это очень от человека зависит, Клаша. Для Елены Владимир был просто… Ну, словом, она его не только любила, а ещё верила, что он — самый лучший на свете. Разве что не молилась она на него! Я и подумала, что она вот так ушла. Просто ушла и бросила всё.

— И детей?!

Анна в ответ развела руками. Кто знает, что в момент сильного страдания творится у человека в душе?

— Ладно тебе переживать! Скорее всего, никакая там не твоя сестра: сама же рассказывала, она у вас скромная да тихая, глаз не подымет! Она туда не пойдёт.

— Должно быть… Я бы хотела в это верить. — Анна отвернулась.

— А хоть бы и она — что тут поделаешь? Не возьмёшь же ты её за руку, да обратно к графу не отведёшь? Анюта… Ну, что ты плачешь?

Клавдия пересела рядом с Анной, обняла её и прижала к себе. Анна же уткнулась подруге в плечо, негромко всхлипывая. Когда-то она почти верила, что сестра ненавидела её и хотела убить. Но где-то глубоко в душе у неё жила любовь и привязанность к Елене, уверенность, что та не желала ей зла. Теперь же мысль о том, что Элен попала в лапы госпожи Лялиной, сделалась для Анны невыносимо горькой. Но что тут поделать?! Им с Клашей нельзя туда показываться. Елена же, если только это она, понятия не имеет, что сестра жива, так что даже написать ей не получится.

— Ты подожди печалиться, — говорила Клавдия. — Если бы ты хоть посмотрела на неё! Может там чужая девица какая!

Клаша поразмыслила и предложила смелый план: уговориться с приятельницей, что та предупредит их, когда Аграфены и Диты не будет в салоне. Иногда Лялина вместе с Дитой отправлялись по делам, и на это время девицы в «Прекрасной Шарлотте» оказывались предоставлены сами себе. Случалось это нечасто и, как правило, только в утреннее время, когда гостей в «Шарлотте» не бывало.

— Ну вот, попрошу Катьку прислать мне весточку заранее, пускай хоть за день. Поедем с тобой туда, проскользнём в заведение — она нас впустит. Ну, и поглядишь на эту девицу себе спокойно!

Анна подумала. Рискованно — если Лялина наткнётся на них, поднимет крик, ещё, небось и полицию вызовет!

— Тебе, Клаша, ехать туда не стоит. Мне одной будет легче спрятаться. Я только удостоверюсь, что это не Элен — и сразу назад!

***

Ранним утром, по наплывному Исаакиевскому мосту Анна добралась до центральной части города. У собора Исаакия Далматского она наняла извозчика и велела ехать на набережную Фонтанки. Город только просыпался; было свежо, и Анна зябко куталась в тёплую накидку. По пустынным улицам двигались редкие прохожие, дворники, припозднившиеся гуляки, извозчики, ищущие седоков…

Приятельница Клаши заверяла, что Аграфена и Дита с утра пораньше уедут из «Шарлотты», и вернуться только ближе к полудню. Анну это полностью устраивало: она только заглянет и постарается увидеть эту несчастную новенькую! По прошествии нескольких дней Анна немного успокоилась и почти убедила себя, что это не её младшая сестра, а другая девица. Но она желала бы увидеть её своими глазами, чтобы никаких сомнений уж не осталось. Клашу же Анна с собой не взяла: у той было много работы, да и не хотелось подвергать подругу лишней опасности.

Когда подъезжали к Сенной, сердце у Анны начало заходиться от волнения — так ярко перед ней вспыхнули картины первой встречи с Ильёй, их бегства, их последующих свиданий… Как же долго они не виделись! Получается, уже два месяца она не знает, где он и что с ним!

Извозчик свернул на набережную Фонтанки. Над рекой разгоралась заря, окрашивая воду в золотистый цвет; скоро наступит день, здесь будет царить духота, но сейчас на пустой набережной ощущались покой и свежесть. Анна подняла голову:

Она быстро обернулась — ахнув, соскочила с пролетки и кинулась на мост. Илья сорвался ей навстречу, и Анна зажмурилась — ей хотелось бы разглядеть его лицо, но она не могла это сделать из-за сияющих солнечных лучей. Она почувствовала только, как смыкаются их ладони, как он подхватывает её на руки, будто невесомое пёрышко…

Теперь он точно был рядом с ней — живой и настоящий.

Глава 6

Над ними вставало роскошное летнее солнце, заставляющее воду Фонтанки сиять нестерпимым блеском… По реке заскользили лодки, паромы и пароходики, на набережной начал появляться народ, шагающий по делам: посыльные, приказчики, кухарки, служащие различных контор. Все они торопились, переговаривались между собой. Утреннее оживление становилось всё сильнее, солнце поднималось и высвечивало силуэты домов гранит набережной, становилось жарче. А Илья и Анна всё стояли на Обуховском мосту, взявшись за руки, и глядели друг другу в глаза. Сколько они так стояли: час или больше? Анна не смогла бы ответить.

Давно уже уехал поджидавший её извозчик. Он несколько раз подходил и даже дёргал её за рукав: «ну что, барышня? Долго ли стоять-то будем?» В итоге Анна, не оборачиваясь, сунула ему монету — лишь бы отвязался. Мужик пожал плечами, взобрался на козлы и пустил лошадь шагом вдоль реки.

Сначала ей просто не верилось, что их встреча произошла наяву, что за ним никто не гонится, что он здоров, не ранен, не умирает… Анна всё не могла остановиться и переспрашивала несколько раз: «Это ты? Ты?» Илья, взволнованный не менее, прижимал её ладони к своему сердцу и неотрывно смотрел в глаза.

Потом они всё же немного успокоились; теперь Анну отчего-то стала одолевать застенчивость. Она столько раз мечтала, как они встретятся волшебным, фантастическим образом — и говорила себе, что такого быть не может. Оказалось, очень даже может, только вот отчего-то в голове метались обрывки мыслей, даже говорить связно было тяжело.

— Ну, что ты?.. Как?.. Я и не чаяла, не думала… Вернее, думала: даже и нарисовала тебя, нашу встречу здесь, на этом мосту. Я же письмо тебе написала тогда и оставила! У соседа Александры…

Илья выпустил её руку и достал спрятанное на груди письмо, сложенное треугольничком.

— Я там только три дня назад впервые появился, раньше было нельзя.

— Отчего же?! — с трепетом спросила Анна.

— Слишком близко кеёдому. Боялся,онаменя почувствует и найдёт.

— А теперь?

— Теперьеёздесь нет,онадалеко. Я и приходил сюда, и ждал тебя по целому дню; знал, что придёшь.

— А где же сейчас эта твоя «она»? Скоро ли вернётся?

— Да, скоро! — его лицо посуровело. — Но сейчас… Сейчасонане в этом… мире.

— Илюша, ты расскажешь мне всё? — робко попросила Анна. — Ты не думай, я не напугаюсь! Я теперь, как тебя снова встретила, ничего больше не боюсь.

Илья снова прижал её к себе — он был значительно выше Анны ростом; в его могучих руках она почувствовала себя маленькой и слабой. Это было приятное ощущение, которое напомнило ей что-то… Ах да! Ведь тоже самое она чувствовала, когда князь Полоцкий нёс её на руках в долину Бадена после ночной грозы! «Определённо», — подумала она — «у них есть что-то общее». Но было и что-то совершенно иное; Анна не могла бы сказать сразу, что именно.

— Ты не хворал? Здоров? — спросила она, ловя взгляд таких родных угольно-чёрных глаз. — Ах, как мне было страшно, когда ты ушёл…

— Нет; теперь я знал, что всё равно встретимся.

Когда на квартире Александры появились полицейские, Илья мгновенно понял, что попадаться им в лапы никак нельзя. Он без паспорта, без имени и звания — что им останется сделать, как не забрать его в участок, не посадить в камеру за бродяжничество? А он больше не желал сидеть за решёткой, он жил встречами с Анной, их любовью и заботой друг о друге! Поэтому он не колебался и выпрыгнул из окна во двор. Он знал, что сможет уйти и от погони, и от пуль.

Разумеется, его не догнали. Но встал вопрос: что делать дальше? Илья надеялся, чтоонане разыщет его, если только он не станет подходить слишком близко к дому, из которого сбежал. Впрочем, тут он был не совсем уверен.

Илья решил держаться подальше от Сенной. Он не боялся ночного холода или встреч с лихими людьми, но вот если бы появилась его бывшая тюремщица… Он прекрасно помнил, чтоонаумела как никто поработить его волю, а ещё давала ему какие-то зелья, превращавшие в послушную куклу.

— О, господи, — проговорила Анна. —Она, что же, ведьма какая?

— Раньше я считал, что нет. Яеёс детства знал, как и сестра моя. Тогда был уверен, чтоона— обычная, как все.

— Да, у тебя ведь есть сестра! А зачем же ты к ней не пошёл, коли некуда было? Не чужая ведь, не прогонит!

— Я не знал, куда идти, сестра всегда к нам сама приходила. А теперь поздно — нет её больше на свете… У меня никого нет, Анна, только ты.

Она вновь прильнула к нему.

— Ох, Илюша… А кто же тебя известил о ней, как ты узнал?

— Никто. Я сам её смерть услышал. Просто понял, что остался один.

Она помолчали немного, тесно прижимаясь друг к другу.

— Мне, вероятно, придётся привыкать к твоим необычным способностям, — несмело сказала Анна. — Ты угадываешь чужие эмоции, чуешь смерть…

Илья скупо усмехнулся, не размыкая губ. Анна вообще ни разу не видела, чтобы он улыбался открыто и широко, как остальные люди.

— Вот именно: чую! Будто зверь лесной, — ответил он. — Я даже сам толком не знаю, почему это происходит.

— А не помнишь ли ты… — Она чуть было не спросила его о лесной речке и таинственных камнях, сложенных в виде круга, но решила пока отложить этот разговор.

— Что? — переспросил Илья, держа её руку в своей ладони бережно, точно хрусталь.

— Я тебе потом один мой рисунок покажу. Есть такое место — меня словно кто-то зовёт туда, и, похоже, ты там уже был… Так, а где же ты скрывался всё это время?!

Найти подходящее укрытие на ночь получилось не сразу; главное, считал Илья, не попасться полицейскому, да ещё чтобыонане обнаружила. Поэтому он перешёл Фонтанку, и спрятался под мостом, с той стороны

Любого другого человека после целой ночи, проведённой на реке, без еды, огня, горячего питья уже пробирала бы лихорадка — но для Ильи это не было неприятностью. Он не страдал от холода, хотя из верхней одежды у него был только поношенный армяк, справленный Александрой; хорошо что старые, но крепкие сапоги тоже имелись.

Оставалось решить, чем жить теперь, когда он оказался в прямом смысле на улице. Поэтому Илья, без долгих размышлений, подошёл к хилому на вид старику-шарманщику и прямо спросил его, как бы здесь бедному человеку можно заработать на хлеб?

Старичок оказался бывалым и сразу понял, что Илья не шутит. Он и посоветовал ему обратиться в артель поденщиков-носильщиков, где в былое время подвизался и сам, да по слабости здоровья вынужден был эту работу прекратить.

Илья отправился на одну из пристаней, близ Кадетского корпуса на набережной Большой Невы. Там он, не долго раздумывая, присоединился к артели рабочих, что разгружали баржи с дровами, солью, углём и прочими тяжестями. В артели его приняли неохотно — староста усомнился, что от высокого ростом, но стройного и худощавого на вид человека будет какой-то толк, а среди его подчинённых, кроме круговой поруки, было принято ещё и участие в общих дохода: часть заработанных денег артельщики скрадывали в общую кассу, что тратилась потом на совместные развлечения или помощь больным и увечным.

— Ты что за человек, откуда? — неприветливо спросил староста, когда остальные расселись на обеденный перерыв и принялись поглощать нехитрую снедь.

— Здешний, — коротко ответил Илья. — Работал на господ, потом преставился барин мой, а родни никого не осталось.

Разумеется, он не собирался рассказывать чужим людям про своё многолетнее сидение в темнице; да и не поверил бы никто.

— А ты нам на что такой нужен? — продолжал спрашивать староста. — Чай, без тебя никак не управимся?

Среди работников послышались смешки.

— Да его соплёй прибить можно! Он и яйца куриного двумя руками не подымет! — выкрикнул кто-то. — Ишь, работничек!

Илья обернулся к говорившему и пристально взглянул ему прямо в глаза…

— Да что зыркаешь-то на меня своими глазюками цыганскими? Вот я те позыркаю!

Дюжий мускулистый парень в поддевке и картузе подскочил к Илье, намереваясь толкнуть его в плечо и свалить на пол… Илья же отпрянул, на лету перехватил его руку — он двигался гораздо быстрее — стиснул и крутанул так, что противник рухнул на колени… Попытавшись вырваться, он тотчас понял, что это невозможно, а Илья сжал его запястье сильнее: у того аж пот выступил на висках.

— Хватит, хватит, ну пошутили и ладно! — забормотал он. — Отпусти, друже, Бог с тобой!

Илья тут же его отпустил, помог подняться на ноги, да ещё подобрал уроненный картуз. Староста же удивлённо хмыкнул, глядя как противник Ильи потирает пострадавшую руку.

— Н-да, ну что же… Раз Михейку одолеть сумел — не слаб. Ну смотри, работка у нас тяжёлая, там иной раз и дух перевести некогда, кто и надорвался тут. А всё ж таки артель неплохая, мы друг друга завсегда выручаем.

— Тебя кто к нам отправил? — спросил Михей, который, судя по всему, был на Илью не в обиде.

— Дед-шарманщик хромой, с Фонтанки, подсказал.

— Дед Силантий? — обрадованно переспросил староста. — А ты его внук или сын будешь?

— Нет, случайный знакомый.

— Ты, смотрю, не из болтливых, — заключил староста. — Ну что же. Садись здесь с нами; али жрать охота? Голодный, небось?

— Не откажусь.

Михей протянул ему кусок ржаного хлеба с селедкой и луком, ещё кто-то приветливый поделился деревянной кружкой кваса. На Илью поглядывали с интересом, а его молчаливое спокойствие только добавляло у артельщиков любопытства. Когда же закончился обед, и носильщики приступили к работе, им пришлось снова удивиться. Новенький легко управлялся с десятипудовыми груженными тачками и мешками, и совсем было незаметно, что он устал. После дня тяжёлой, но слаженной работы, староста роздал людям подённую плату и, между прочим, спросил у новенького, где тот квартирует.

— Под мостом, рядом с баржей заброшенной, — усмехнулся тот.

— Ну-ну, это уж не дело! Пойдём, у нас угол наймёшь, там и койка тебе будет, и чай, и харчи. Только уговор: пьяным напиваться лишь в праздники! — предложил староста.

— Я не напиваюсь.

— Ну вот, рассказывай небылицы! Ладно уж, идём.

Итак, Илья остался среди носильщиков. Народ там был грубоватый, но друг к другу участливый, да и слова о круговой поруке были для них не пустым звуком.

Он убедился в этом на собственной шкуре, когда несколько раз совершал весьма странные, с точки зрения артели, поступки.

Например, как-то раз Илья вступился за голодного ободранного мальчишку-подростка, что украл на рынке из корзины калачника свежую булку. Красный, толстомордый калачник принялся нещадно избивать мальца, под хохот окружающих его торговцев зеленью, мясом, рыбой, молоком и прочей снедью. И плохо пришлось бы мальчишке, если бы Илья с новыми товарищами не проходил мимо. Он без лишних слов одной рукой оттеснил разъярённого калачника в сторону, да ещё дал мальчишке несколько монет из своих скудных средств.

— Да ты кто таков вообще? — вызверился на него калачник. — Сайки-то у меня нешто дармовые?! Кажинная по трёшке стоит! А он, подсвинок этот, аж с утра тут крутится!

— Ступай, паренёк! — не слушая торговца, сказал Илья. — Да впредь не воруй здесь: убьют же!

— Спасибочки, дяденька! — сжимая в кулаке деньги, прошептал мальчишка и со всех ног кинулся с рыночной площади.

Илья хотел было идти дальше, но калачник преградил ему дорогу.

— А ты что? Отпустил вора — так отдавай деньги за булку! Твой мальчишка, говори: твой? На пару работаете?!

— Нет у меня больше денег, — спокойно ответил Илья. — Второй день как работу нашёл. Заработаю ещё — отдам.

— Что-о, нету?! — заорал торговец. — Ах ты, ворье проклятое! Как булки красть, так это они сейчас готовы, а отдавать — нету!

— Пацанёнку своему деньги сунул, я видал! — вторил ему мясник. — Пускай отдаёт!

— Нету больше…

— Бей его, вора! — завопил калачник.

Илья легко оттолкнул рыхлого противника, однако дорогу ему преградили трое: два мясника, да ещё молочник. Он сшиб одного с ног, затем второго — однако те не отступались, да и торговцев было много. Кто-то воспользовался тем, что

— Чего стоим, ну! — велел Михей, засучивая рукава.

Артельщики кинулись в толпу торговцев. Тем временем Илья как-то смог приподняться. Глаза его вспыхнули диким синеватым светом — казалось, он сейчас набросится на противников и вцепится им в глотки. Калачник, встретившись с ним взглядом, завопил от ужаса, Михей же ухватил его за руку.

— Идём-идём, нечего тут, ну пошли!

— Да это бешеный какой-то! Чёрт с ним, не связывайся, братва! — шумели сзади торговцы. — Не иначе как умом рухнулся!

Артельщики проводили Илью к старосте, предварительно обвязав ему голову чьей-то не слишком чистой портянкой. Впрочем, тот скоро оправился от удара и шёл сам, почти не шатаясь.

— Да у тебя башка крепкая! — удивлялся Михей. — Даже я бы после такого неделю бы лежал!

— Спасибо вам, друзья, — проговорил Илья сквозь зубы. — Ничего со мной не случится.

— Но ты, братец, того, ей-Богу, — продолжал Михей. — Ты зачем же за мазурика этого вступился, да ещё и деньги все ему отдал? Он ведь украл! Знал, что побьют, а всё равно полез! Сказано: не воруй, коли не умеешь!

— Да ведь он с голоду украл, а они — бить! — возразил Илья.

Артельщики переглянулись между собой.

— Ты откуда такой выискался?.. — пробормотал Михей, на что Илья лишь устало пожал плечами.

Ребята-артельщики считали нового товарища более, чем странным, но относились к нему добродушно, как к блаженному. Илья работал, терпеливо откладывал деньги, тратясь лишь на самое необходимое. И каждый вечер он приближался к Сенной, чтобы убедиться, чтоеётам нет. Он вполне доверял своему звериному чутью: он ощущалеёприсутствие и испытывал ужас, будто хищник перед огненной преградой.

И только лишь, когдаонаудалилась куда-то далеко, Илья наконец-то смог осуществить свой план — он отправился туда, где жила Санька, в надежде узнать про Анну и, возможно, встретить её. Ведь не могут же они навсегда потерять друг друга! Так он и узнал про Обуховский мост…

— И я тоже знала, что увидимся там! — шептала Анна, прижимаясь лицом к его щеке. — Я нарисовала нашу встречу! У меня бывает такое: нарисую что-то, а оно на самом деле, наяву…

— И всегда было? — рассеянно спросил Илья.

— Нет… В детстве не было. Только после того, как… — Анна задумалась. — Получается, после помолвки. Маменька моя будто с портрета со мной говорила.

— А теперь? Теперь ты разговариваешь с ней?

— Да ведь у меня портрета её больше нет, он дома остался. Но со мной всё равно будто кто-то разговаривает, через картины. Я думаю, это она! Я не говорила тебе, Илюша, но я верю, что не сирота! Я мечтала, что найду вас обоих, и ведь ты нашёлся! Значит и её найдём, вместе, да? — Она с безумной надеждой вгляделась ему в глаза.

Илья осторожно пригладил её волосы и прикоснулся к ним губами.

— Ты расскажи мне всё это… Надо попытаться. Станем искать, если хочешь — а мне главное, что я тебя нашёл.

— Мы больше не расстанемся! Теперь — точно нет, ты будешь жить у нас, — лепетала Анна, не помня себя от счастья.

Тут только она почувствовала, что ноги у неё онемели от долгого стояния. Сколько же времени они тут провели?

— Знаешь, Илюша — давай пойдём в чайную, посидим, поговорим спокойно. Я больше не хочу ничего бояться, прятаться! Ну что мы, разбойники какие что ли, не можем, как люди, жить?

— Идём, — улыбнулся Илья своей обычной, скупой улыбкой.

Они сошли с моста, прошли по набережной Фонтанки, оглядываясь в поисках скромного, но приличного места. Вокруг уже царило настоящее дневное оживление, бегал народ, проезжали извозчики, лихачи, богатые экипажи и скромные повозки. Анна шла под руку с любимым — кажется, первый раз в жизни — и сияла от радости. Ей казалось, что солнце сегодня особенно яркое, ветерок ласков, люди веселы, а петербургские улицы — нарядны и приветливы. Даже шедший навстречу угрюмый городовой виделся ей приятным и симпатичным.

Они уже удалились от Сенной, и Илья распахнул перед Анной дверь какой-то чистенькой чайной, под разукрашенной вывеской: «Лондон». Анна усмехнулась пышному названию скромного заведения — раньше ей как-то не доводилось бывать в таких. Они вошли; половой-татарин усадил их у окна за столик, покрытый белой полотняной скатертью. В чайной уже сидели несколько приказчиков, торговцев вразнос, посыльных, продавцов газет, забежавших передохнуть. Половой принёс самовар, баранки, молочник, заварной чайник, мёд и клубничное варенье. Анна, улыбаясь, всматривалась в лицо Ильи: он казался сейчас на редкость сосредоточенным, спокойным, даже умиротворённым. Его кожа приобрела бронзовый оттенок, а волосы от работы на солнце стали ещё светлее. Вот только глаза оставались такими же матово-чёрными, будто сажа…

Настенные часы с кукушкой захрипели и начали отбивать время; Анна машинально взглянула на них — сердце у неё упало…

— Что с тобой, родная? — Илья поспешно накрыл её руку своей.

— Да ведь время уже… Я совсем забыла, что надо спешить… Мне казалось — мы ещё и четверти часа не проговорили… — пробормотала Анна, едва не плача.

Стрелка часов подбиралась к одиннадцати. Даже если бы они успели доехать до «Прекрасной Шарлотты», Аграфена или Дита наверняка уже там: они никогда не отсутствовали так подолгу! Это означало, что узнать правду о новой девице из «Шарлотты» сегодня уж никак не получится.

***

Елене настолько не хотелось просыпаться по утрам, что она нарочно лежала целыми ночами без сна, уставившись в потолок. Эта передышка ненадолго: скоро старенький доктор госпожи Лялиной скажет хозяйке, что она уже здорова… И ничего не сделаешь: притворство никогда не было её сильной стороной!

Симулировать новый нервный припадок она, возможно, и смогла бы… Но зачем? Зачем бороться, сопротивляться? Что может измениться в её бессмысленной жизни?

Сейчас она уже плохо помнила, почему очутилась здесь, в заведении, маскировавшимся под какой-то салон. После той ночи, когда Володенька сказал, что вынужден жениться, ночи, когда она не сомкнула глаз, Елена поняла, что для неё всё кончено. И это было хуже, гораздо хуже, чем его свадьба с Анет. Она тогда тихо выскользнула из постели, посмотрела в последний раз на Владимира… Мелькнула мысль, что, если он проснётся — станет удерживать её, и этого ей уже не перенести. Элен быстро и

Елена оделась, для виду взяла сумочку, понятия не имея что там внутри, и вышла на улицу. Утро было пасмурным, и после бессонной ночи её знобило. Она не представляла, куда теперь идти и что делать. Маменьки больше нет. Анны нет. А Владимир… Владимир…

Она вышла к Фонтанке и побрела вдоль набережной, всё дальше и дальше. Наверное, стоило подумать, чтобы нанять какое-то жильё, раздобыть еды, хотя бы выпить чаю. Но Елена шла вперёд, как сомнамбула: у неё не было аппетита, не было никаких желаний, эмоций, она ощущала только непрекращающийся озноб. Если бы перед ней в этот миг возникла несущаяся на полном скаку коляска или пролетка, она бы даже не отшатнулась. Она машинально добрела до старой папенькиной квартире на Фонтанке, где они жили перед свадьбой Анет и Владимира… Как давно это было! Володенька давно уже сбыл эту квартиру с рук и теперь здесь жили чужие люди.

Елена продолжала идти; ей всё также было холодно, и ещё она чувствовала тупую боль где-то в спине, под лопаткой. Потом ей пришло в голову присесть на скамейку: не может же она вот так ходить и ходить всё время! Она постаралась сосредоточиться — надо что-то придумать, найти себе какую-то цель… Увы, это оказалось ей не под силу. Какая разница, что будет дальше! Она сидела так, наверное, несколько часов.

Из подъезда появилась симпатичная чернокудрая барышня, окинула Элен внимательным взглядом и заспешила куда-то по своим делам. Вскоре — или то было уже после полудня? — она вернулась, и снова на глаза ей попалась Елена.

Девушка присела на скамейку с ней рядом.

— Вы что же, душечка, всё сидите и сидите, не замёрзли? — участливо осведомилась она. — День-то нежаркий!

День и правда был пасмурный и промозглый. Елена продолжала сидеть, уставившись на тёмную воду реки.

— Вам, быть может, помочь? — продолжала незнакомка. — Нужно ли что-нибудь?

Елена взглянула на неё мутным взором и равнодушно повела плечом.

— Вы знаете, ежели случилось что, хотите пойдём со мной в тепло, поговорим? — предложила девушка.

— Отчего вы решили, что у меня что-то случилось? — едва шевеля языком, выдавила Елена.

— Ну, а как же? Коли было б куда пойти, не сидели бы часами на скамейке… Да вы не конфузьтесь, это бывает! А вот темнеть станет, куда вам деваться? Приставать кто начнёт, али в участок заберут!

— Куда заберут?.. — переспросила Элен.

Бойкая собеседница внимательно всмотрелась в неё и взяла под руку.

— Ну, вот что: мы с вами сейчас пойдём, выпьем чаю, перекусим, поговорим… Меня Дитой зовут.

Чернокудрая Дита оказалась опытной особой, безошибочно определяющей девушек, что оказались в отчаянном положении и не имели ни прибежища, ни близких людей. Тем же вечером Элен очутилась в «Прекрасной Шарлотте». Она ничуть не заблуждалась относительно сего заведения и живущих там девиц — но холод и апатия, навалившиеся на неё, намертво отрезали все эмоции и чувства. Ну вот, она, Елена, в публичном доме — и какая, собственно, разница? До неё нет дела никому на свете. Дети не считают её матерью, а скоро забудут: у них будет новая мать. Её маменька умерла. Анет умерла. А Владимир…

Она не слушала льстивое щебетание хозяйки, которая расписывала, какая замечательная у Елены будет жизнь, и каких роскошных кавалеров она приобретёт, ибо знание французского языка, фортепиано и манеры — то, что ищут многие состоятельные люди. Для Элен всё это были ничего не значащие слова, которые не заполняли мучительную пустоту внутри и не избавляли от непрестанного озноба.

Это состояние длилось до тех пор, пока Елену не вывели вечером к гостям, и на неё не предъявил права какой-то сморщенный и беззубый старикашка в генеральском мундире. Стоило только ему прикоснуться к ней, облапить своими влажными ручонками, как отчаяние, копившееся всё это время, бурно и страшно вырвалось наружу… Когда же её увели-таки в комнату, уложили, напоив коньяком и валериановыми каплями, Элен снова, казалось, впала в прострацию. Утром появился доктор и уверенно заявил госпоже Лялиной, что «барышня серьёзно нездорова, так что не стоит её покамест гостям показывать». Елену пока что оставили в покое.

Временами она пыталась встряхнуться, выйти из этого своего полумёртвого состояния… Лялина что-то толковала о тратах на наряды и бельё для Элен — так надо отдать ей деньги за эти проклятые наряды, да уйти с Богом! Но денег у неё в ридикюле не оказалось: чтобы получить их, надо обращаться к Владимиру… Нет!

По совету доктора, Елену выводили из салона посидеть внизу, на воздухе, в палисаднике; иногда за ней присматривала Дита, но чаще всего её оставляли одну. Из-за собственной апатии Елена даже не думала, чтобы куда-то уйти — просто сидела и смотрела прямо перед собой.

В один из таких летних дней к ней подошла маленькая опрятная старушка с гладко уложенными белыми волосами, прозрачными светлыми глазами и добрым морщинистым личиком. Она наклонилась к Елене и приподняла тёплыми пальцами её лицо за подбородок.

— Что вам угодно? — безучастно спросила Элен, не сопротивляясь.

Старушка внимательно разглядела её, мелко кивая своим мыслям.

— Совершенно такая… Одно лицо с мамашей твоей!

— Вы знали маменьку? — Елена слегка встрепенулась. — Вы не ошибаетесь? Калитину Катерину Фёдоровну?

— Так, милая, всё так, — уверила её старушка. — Знала её с детства, бедняжечку мою.

Елена мучительно напрягла память. Мать не раз упоминала престарелую родственницу, которую регулярно навещала, правда Елену с собой не брала. Как, бишь, её зовут?

— Вы… Анисья Макаровна?.. Родственница матушки?

— Так, доченька, всё верно, — закивала старушка. — А пойдём-ка отсюда, не дело тебе здесь быть, не простила бы мне Катеринушка… Теперь мне надо приглядеть за тобой, а иначе некому…

Бормоча, старуха с неожиданной силой заставила Елену встать со скамейки и повела со двора. Непонятно почему, но той даже в голову не пришло ослушаться.

Глава 7

Едва увидев Илью на пороге дома Арины Ивановны, Клаша взвизгнула: «Батюшки! Нашёлся!», и чуть не кинулась его обнимать. Лишь заметив удивлённый взгляд хозяйки, Клавдия вежливо кивнула и произнесла: «С приездом вас, Илья Фёдорович!» Илья же в ответ поклонился ей, Арине Ивановне и всем прочим.

— Вот, Арина Ивановна, позвольте рекомендовать жениха моего, Илью… — Анна ужасно сконфузилась и покраснела: ей вдруг пришло в голову, что она даже не знает фамилии своего суженного.

Впрочем, хозяйка, кажется, не обратила на это внимания. Она пытливо взглянула на них с

— Ты ведь переберёшься к нам сегодня? — улыбаясь, спросила Анна, стоило им только остаться наедине в этой просто и аскетично обставленной комнатке с крошечным окошком. Сейчас окошко было открыто: в него прямо со двора бесшумно запрыгнула Алька. Издавая громкое мелодичное урчание, она бросилась к Илье, будто к пропавшему и вновь обретённому брату.

Тот немедленно наклонился к ней:

— Ну, здравствуй, здравствуй, прости, что раньше глаз не казал!

— Она услышала, как ты пришёл? — удивилась Анна.

— Конечно, — был ответ. — Она у тебя понятливая: я же ей тогда велел скорее бежать к тебе, как к Александре на квартиру пришли.

— Вот те на! — рассмеялась Анна. — Ты, оказывается, с кошками умеешь разговаривать? Или ещё со зверями какими?

Илья задумался.

— Я пока не знаю… Вот лошади раньше меня и без слов понимали, а теперь… — Он нахмурился и замолчал.

— Ты не печалься, Илюша: может, и при лошадях работу себе подыщешь! Мы вот с Клашей тоже места ищем, только у неё быстрее получилось…

Илья прошёлся по комнате. Всю обстановку в ней составляли небольшой некрашеный стол со стулом, сундук, топчан, и деревянная лавка под окном. В углу перед иконой теплилась небольшая лампадка.

— Нам с тобой, Анна, больше нельзя вот так, беспаспортными, ходить! Того и гляди, попадёмся. Мне староста наш, артельный, обещал помочь — заплатить только будет нужно. А то, вот придёшь ты хоть бы и в пансион, в учительницы устраиваться, а документа нет.

Анна приуныла. В самом деле, она как-то постоянно забывала об этом. Пока жила у Лялиной, нужды в паспорте не было, Арине Ивановне её документ тоже оказался без надобности. А вот начальница любого пансиона про него, конечно же, спросит.

— А как же паспорт достать? — промолвила она. — Ведь я теперь никто, Илюша… Я, графиня Левашёва, мертва и похоронена на кладбище Лазаревском!

— Настоящих своих паспортов уже и не увидим, да и что с того? Староста говорил, есть, мол, люди умелые: им только денежку заплати, они тебе что угодно изготовят. Сделают тебя хоть графиней, хоть баронессой, а то и крестьянкой, коли нужно будет, — улыбнулся Илья, привлекая её к себе. — Ты не бойся, ну что нам бояться? Мы ничего дурного не делаем, а жить как-то надо!

— С тобой я ничего не боюсь! — Анна положила голову ему на плечо. — Просто не верю до сих пор, что ты опять со мною… Только вот про сестрицу мою, Елену, так и не узнали…

— Послушай, ну хочешь, я сам к этой Лялиной поеду и заберу её? — предложил Илья. — Ничего она мне не сделает, пусть только попробует сестру твою не отпустить!

— Нет, милый: ну, а если там вовсе и не моя сестра?! Ты ведь её в глаза не видел! Придётся другого случая дожидаться, коль уж так вышло… — Анна про себя ещё подумала, что с Лялиной станется кликнуть дворника и квартального, если Илья надумает забрать Елену силой. Не хватало ещё, чтобы он снова оказался в заключении, теперь уже по их вине!

Клаша постучалась и впорхнула в их комнату, сразу внеся с собой оживление.

— Ну, вы чего грустите, не рады что ли?! Анютка, хозяюшка наша спрашивает, не желает ли гость откушать?

Илья встал.

— Позже, Клавдия Самсоновна; благодарствую. А сейчас пока по делам нужно идти.

— Ну вот, только пришли, Илья Фёдорович, а уже нас покидаете! Вы возвращайтесь поскорее, а то Анюте без вас будет скучно! — пропела Клаша, лукаво поглядывая на них обоих.

Илья подошёл к Анне, осторожно взял её руки и по очереди прикоснулся к ним губами; затем он поклонился Клаше и вышел из прохладной комнатки на солнечный свет…

Анна почти без сил опустилась на скамью.

— Ну что ты? Рада же небось? — Клаша с любопытством вгляделась в её лицо.

— Ох, Кланя, милая… До сих пор не верится. Кажется: сплю, а скоро проснусь — и он опять исчезнет!

Анна закрыла лицо руками, засмеялась сквозь слёзы.

— Теперь бы только о Елене узнать, да о маменьке моей — а там мне больше ничего и не надобно!

— Правда не надобно? Анюта, а как же свадьба-то ваша? Так и будете женихом с невестой вечно называться?!

— Да ну тебя! — рассмеялась Анна. — Вот устроится всё… Господи, хоть бы и дальше у нас всё ладно выходило!

***

Петруша сперва насупился, увидев рядом с сияющей Анной её жениха, и лишь только поздоровался с ним за руку — с мрачным видом направился к себе в подклеть, где занимался творчеством. Впрочем, его недовольство продолжалось недолго. Илья же вскоре ушёл, а вечером вернулся из дома своего старосты, где нанимал угол — с тюфяком, одеялом и немногими нажитыми вещами.

Хозяйка позвала всех ужинать: по случаю приезда жениха Анны Маланья приготовила похлёбку из рыбы, тушёную курятину и жареный картофель. На сладкое же Арина Фёдоровна торжественно внесла собственноручно испечённый пирог с малиной и черникой.

Петруша, пренебрегая яствами, жадно разглядывая профиль гостя. Он почти совсем оттаял, когда Анна представила его Илье: «Это, Илюша, Пётр Семёнович, мой ученик и весьма талантливый юноша. У него большое будущее художника и скульптора». Так что теперь этот талантливый юноша мысленно прикидывал, в каком же виде станет лепить новоприбывшего с его чеканным профилем и огромными глазами… Пальцы Петра Семёновича шевелились, будто уже разминали глину. Старшая сестра подтолкнула его локтем в бок и рассмеялась.

— Петенька, ну кушай же! — попросила его мать.

— Оставьте, мамаша, давно я не дитё малое! — тотчас надулся отрок.

Арина Ивановна покачала головой и хотела уже продолжить свою речь, но Илья внезапно повернулся к Петруше:

— Отчего вы на меня так смотрите весь вечер?

Тот порозовел и ответил почти дерзко:

— Вот Анна Алексеевна мне велела практиковаться побольше, коли хочу в Академию на казённый кошт поступить. А здесь я всех уже и рисовал, и лепил: и сестриц, и маменьку, и Клавдию Самсоновну… Вот теперь желаю вас изобразить, если не возражаете! А позировать не нужно: у меня память хорошая!

Проговорив всё это, Петруша снова исподлобья вгляделся в жениха Анны.

— Совсем не возражаю! — серьёзно проговорил Илья. — И позировать тоже могу, только в праздник, либо в воскресенье. Буду к вашим

— Благодарю, — кивнул Пётруша. — Я пока что образ вам придумаю…

— Не хотите ли, я подскажу? Я чуть не с детства с лошадьми управлялся, а как семнадцать мне стукнуло, сестрица старшая в стремянные барину своему порекомендовала. Вот я и сопровождал его везде, и на конюшне работал — лошади меня с полуслова слушали…

— Да ведь это чудесно! — в восторге перебил отрок. — Я понял: вы у меня воин будете римский, на колеснице! Вот и лицо ваше, оно как раз такое…

Он не договорил и, сорвавшись с места, выбежал из комнаты; Арина Ивановна лишь безмолвно всплеснула руками. Петруша бегом вернулся обратно, неся большую книгу с картинками.

— Вот, вот, колесница, видите? Квадригой называется! — кричал он. — Это у них четверная повозка такая была. Посмотрите! Угодно вам встать, вот этак, как здесь? А я тогда вас зарисую, а потом…

— Пётр! — прервала его мать. — Это невозможно! Сейчас же оставь в покое Илью Фёдоровича и садись за стол; ты положительно стал невыносим!

— Ничего-ничего, Арина Ивановна, — с улыбкой сказала Анна. — Мне вот энтузиазм Петра Семёновича вполне понятен: как любой творец он забывает обо всём ради искусства! Зато у него всё чудесно получается.

— Ну что уж; даже и покушать спокойно людям не даст! — проворчала мать, розовея от удовольствия и с гордостью поглядывая на отпрыска.

Петруша пробормотал извинения, одновременно делая какие-то наброски в альбоме, затем он ещё раз взял с Ильи обещание позировать ему в нынешнее же воскресенье в образе «возницы квадриги». Тот пообещал с полной серьёзностью.

***

Потом Анна постаралась своими руками устроить Илью поудобнее на новом месте: подмела его горницу, до блеска протёрла стол и лавку, устроила постель, сложила его немногочисленные пожитки в сундук. Все эти хлопоты доставляли ей невыразимое наслаждение. Она не затворяла окно, и теперь, на закате, в маленькой комнатке пахло цветами и скошенной травой… Анна позвала Илью из гостиной, где он беседовал с хозяйкой, и они вместе осмотрели уже ставшее вполне уютным новое жилище.

— Нравится тебе тут? — с волнением спросила она.

Илья вместо ответа лишь расцеловал её в губы и щёки. Анна присела к столу, придвинула к себе заготовленные заранее краски и бумагу; Илья наблюдал, как под уверенными движениями кисти возникает большое блестящее яблоко с красными боками. Он протянул руку: яблоко тотчас обрело округлость, объём и очутилось в его ладони. Илья закрыл глаза и сосредоточенно вдохнул его запах.

— Настоящее, свежее, не сомневайся! — засмеялась Анна.

— Да, знаю… Простой человек и не скажет, что оно какое-то странное. Просто этот аромат… Как я говорил, он немного другой, чем у обычных фруктов.

— Ты попробуй!

Он с хрустом откусил яблоко; Анна снова заметила, как меж губ её возлюбленного блеснули острые клыки, но пугаться больше не собиралась.

— А что ты ещё любишь? Хочешь, апельсинов тебе нарисую?! Или — винограду?

— Я люблю всё, к чему притрагивались твои руки, — тихо ответил Илья и прижал к губам её пальцы…

Она провела ладонью по его шее, и почувствовала, как дыхание его участилось… На столе догорела свеча и они оказались в полумраке; Анна видела, как зрачки её суженного светятся какими-то особенными серебристыми огоньками. Илья целовал её страстно, до головокружения — точно у них и только осталось времени, что эта ночь.

— Илюша, подожди… — прошептала Анна. — Ведь мы же пока ещё…

Он тотчас её отпустил, взял за руку, и они вышли вместе во двор. Светила луна. Анна заметила на бронзовом от загара лице возлюбленного тёмный румянец; Илья глубоко вздохнул, будто стараясь вернуть себе душевное равновесие. Они присели на лавку под деревом — ночь была тёплой и тихой, так что даже не хотелось возвращаться в дом.

— Завтра, после работы попрошу старосту познакомить меня с людьми, что документы делать умеют, — голос Ильи прозвучал слегка хрипло. Он откашлялся и продолжал: — Какие захотим имена, такие и поставят.

— Я нынче Калинкиной Анной Алексеевной называюсь! — засмеялась Анна. — Привыкла уже. А у тебя какая была фамилия?

— Моя фамилия? Батька мой звался Костровым Фёдором Павловичем, так что мы с Катюшей, стало быть, Костровы. Я вот мать почти не помню, а отец наш всё на службе был, домой редко появлялся… Нянька нас вырастила, она вроде отцу роднёй приходилась.

— Твою сестру Катей зовут?

— Да… Звали.

— Илюша, если тебе тяжело вспоминать про детство и родных…

Илья обхватил сильными руками её плечи и стан, привлёк к себе, так что Анна очутилась у него на коленях. Она свернулась, будто котёнок и положила голову ему на грудь.

— Мне не тяжело, да и вспоминать-то особо нечего! Что там: ходил в школу, грамоте выучился, даже и читать полюбил. С лошадьми вот с детства умел управляться — на конюшне подрабатывал, сначала простым конюхом, потом получилось, что понимал любую лошадь, слушались они меня, уважали. И когда сестра горничной к барину устроилась, меня к нему рекомендовала. Вот и всё.

Он замолчал. Анна понимала, что дальнейший рассказ может оказаться очень трудным для Ильи и молчала тоже — он, как всегда, почувствовал её замешательство.

— Анна, про другое я помню совсем не много, но… Хочешь ли ты это услышать?

Она содрогнулась от этих слов, но всё равно кивнула. Как же они будут вместе, если станут скрывать друг от друга важную часть собственной судьбы?

Тот случай Илья и правда помнил смутно — точно кто-то наполовину стёр его память. Они ездили с барином по делам. Илья, которому едва исполнилось восемнадцать, частенько сопровождал его в длительных поездках, ибо в его присутствии хозяин мог не волноваться о том, что лошади будут обихожены, накормлены и здоровы. В этот раз поехали далеко за город. В память Ильи врезалась ночёвка в лесу: было совсем не зябко, напротив — тепло и приятно, хотя, кажется, стояла ранняя весна.

Илья пытался заснуть, или даже спал, когда чей-то нежный голос позвал его из чащи. Позвал по имени — или это тоже ему приснилось? Но этот голос, этот зов, был столь прекрасен, что он бросился туда, в глубь леса, не разбирая дороги… Он не знал, кого увидит там, но у обычного человека не могло быть такого голоса!

— Кого же ты встретил? — с дрожью спросила Анна. — Моя горничная Люба говорила: только нечисть какая-то — вот так в лес людей заманивает!

Илья посидел немного, прикрыв глаза.

— Я не уверен… Не помню. Будто, знаешь, дымом каким-то надышался, или зельем опоили. Просто как увидел её, забыл обо всём! Знал только, что ничего красивее за всю

Незнакомка звала Илью, манила к себе, нежно улыбалась — и за эту улыбку, как ему показалось, он готов был совершить страшное преступление, убить человека, или даже многих людей — лишь бы незнакомка не отвернулась, не нахмурилась, позволила смотреть на себя… Илья бросился к ней как безумный, протянул руки: он был готов стать её рабом, её вещью… Она позволила обнять себя, смеясь и глядя в глаза, обхватила руками его шею — а вскоре они уже, словно дикие звери, буквально вцепились друг в друга… Она прикусывала его губы, подбородок — он видел на её мелких жемчужных зубках кровь, и ещё немного крови на её рубахе — но это его не страшило. Ничто не имело значения, пока эта незнакомка держала его в своих объятиях! Но едва лишь он опустил её на траву — издалека донёсся голос барина, который искал своего слугу. Илья зарычал от ярости: пусть только попробует приблизиться к ним и дотронуться до его незнакомки! В этот миг первый, робкий луч солнца коснулся её лица… Она вдруг испуганно вскрикнула, оттолкнула Илью и, вскочив на ноги, в ужасе бросилась от него бежать, точно испугавшись того, что они едва не совершили вместе. В глазах у него потемнело от разочарования и неутолённой страсти; шатаясь, Илья поднялся на ноги. Казалось, он сейчас потеряет сознание или умрёт на месте, если женщина не вернётся. Он готов был раздирать ногтями собственную кожу, лишь бы смягчить это безумное томление, но ничего не получалось. Он блуждал по лесу, искал её и звал, рычал, стонал, рыдал, как умалишённый. Увы, её нигде не было.

В конце концов, Илья таки упал без чувств. Или уснул, обессилев? А когда очнулся, увидел вокруг себя странные, но красивые создания: полудевушек-полузверей. Кажется, той самой среди них не было… Он не помнил её лица, знал только, что, если она появится — его безумная одержимость будет утолена, ему станет легче. Однако больше он её так никогда и не встретил.

Анна слушала этот рассказ — из уст любого другого человека он показался бы ей бредом — и леденела от ужаса. Выходит, та незнакомка сделала из Ильи… Господи, кем же она его сделала? Любимый же, как обычно, понял, о чём она думает.

— Да, всё так, — ровно сказал он. — После этой встречи я уже не был тем, кем раньше. Я мало помню, что было потом. Я искал её: по запаху, по следам, будто дикий зверь. Вернулся в город, надеясь не знаю на что, но так и не нашёл. Наверное, её здесь нет — а может быть, я её больше не чувствую.

— Илюша! — воскликнула Анна. — Но ведь мы с тобой… А если она опять…

— Нет, нет! — Илья улыбнулся в темноте и нежно коснулся губами её щеки. — Да, я долго ждал… Этот огонь, он как будто пожирал меня изнутри. Потом, когда я услышал твой голос — там, во флигеле — мне стало легче. Я даже подумал, что там была она, моя незнакомка, что она вернулась ко мне… Но потом понял, что ошибся, что ты другая. Ты бы меня вылечила. Я хотел видеть тебя! К сожалению — та, которую я считал своей старой нянюшкой, этого не позволила. Она опоила меня чем-то и увезла.

— Но зачем? — удивилась Анна. — Разве она не хотела, чтобы ты выздоровел?

— Этого я не знаю, не могу сказать! Сестра считала её нашей благодетельницей, но это было не так… Или просто я сходил с ума и ничего не понимал в то время?! Потом… со мной что-то начало происходить, и чем дальше, тем сильнее… Я почти ничего не помню… Макаровна давала мне какие-то снадобья и говорила, что я вылечусь, но они не помогали, становилось только хуже… Я знал, что умираю. И знал, что сестра уже хотела моей смерти. Она боялась меня и ненавидела ту, которая меня таким сделала.

— Твоя сестра права, и я тоже её ненавижу! — пылко воскликнула Анна. — Она чудовище! Наверное, это и была проклятая нечисть, которая…

— Тише, родная! Быть может, не стоит проклинать кого-то, если не знаешь о нём ничего! Та незнакомка, она тогда сбежала от меня, будто вдруг испугалась…

— Ну и что же?! — не отступала Анна. — Она тебя едва не убила!

— Но ведь не убила же! — в голосе Ильи слышалась улыбка. — Это ты не позволила мне умереть! Когда ты пришла тогда, в дом на Обуховской, и говорила со мной — я ожил. Словно кровь заново начала струиться по жилам, мысли прояснились, вернулись силы… Твой голос был как свежий воздух для меня. А если бы ты ушла тогда…

— Ох, Илюша! — прошептала Анна, сжимая его руку.

— Ты спасла меня, точно волшебница из сказки. Но ты ведь и правда колдунья, это я точно знаю! — Илья тихо рассмеялся.

— А если эта… из леса… опять придёт к тебе… — голос Анны подозрительно зазвенел и сорвался, так что Илье пришлось пустить в ход самые ласковые слова и нежные поцелуи для того, чтобы его невеста перестала всхлипывать и отворачиваться.

Они сидели и слушали, как ночной соловей выводил звонкие трели под аккомпанемент тихого шелеста деревьев и травы. Потом наверху, в мезонине, стукнул ставень, и темнота обиженно спросила голосом Клавдии:

— Анюта, ну ты спать-то собираешься? Ночь на дворе давно!

Анна беззвучно расхохоталась, уткнувшись в плечо Ильи, а тот покорно откликнулся:

— Мы сейчас, Клавдия Самсоновна! Сию минуту.

Они неслышно вошли в дом; Анна подставила губы Илье и на мгновение обвила его шею руками. В следующий миг он исчез в своей горнице, и Анна осторожно поднялась по лестнице к себе.

Глава 8

Злата сидела на берегу реки. Земля была тёплой, словно её нагревало не только солнце, но и ещё какой-то тайный, скрытый в недрах огонь. Или Злате только казалось так? Она подолгу оставалась на берегу, опустив ноги в прохладную воду. Уже половина лета позади, вечера пока оставались светлыми и золотистыми, повсюду раздавался приглушённый смех сестёр, шёпот, восклицания и песни. Но Злата больше не пела — последний раз её голос под этим небом прозвучал весной, когда надо было исполнить обряд пробуждения. Теперь же ей больше ничего не хотелось.

Она чувствовала себя здесь, среди сестёр, будто в тюрьме: её не оставляло желание вырваться на свободу, уйти обратно — к людям, к дочери, к Всеславу! Но Злата не давала себе

Злата слышала, не тогда, а много позже, как старший брат матушки и его жена упрекали родителей за неё. «Да ведь она убила бы вас, коль у тебя гребня при себе не оказалось!» «Ну как же: она ребёнок совсем, не могли же мы её там, в лесу, ночью бросить!» «Помяните моё слово, наплачетесь ещё с ней!»

Она слышала эти слова, и ей было до смерти обидно. Не хотела она зла своим добрым приёмным родителям! Злате было хорошо у них, среди людей, она старалась во всём угодить матушке и отцу, была ласкова и послушна, работала по дому, в поле, в саду — а на праздниках плясала лучше всех и пела ясным, звонким голосом. И всё шло прекрасно, пока не начала она взрослеть, в пору входить… Злата уже и забывала о своём проклятье, которое вдруг воплотилось с неистовой силой, а звучало оно так: «Никто не может переднимиустоять». Злата становилась всё краше, не только юноши из их деревни, но и из окрестных сёл заглядывались на неё, влюблялись, не давали проходу на гуляньях…

Злате от этого делалось всё более не по себе. Родители видели и знали — но что они могли поделать? Они любили её, как умели — однако её нечеловеческую природу переделать не могли.

Она пыталась держаться скромнее, одевалась в поношенное платье, повязывалась платком по брови, ходила не поднимая глаз, совершенно перестала петь и плясать… Ничего не помогало, парни так и вились вокруг. И длилось это, пока сердечный друг приёмной сестры Любавы не увлёкся Златой.

Злата сразу решительно отослала его прочь — но паренёк оказался упорным. Любава была заброшена им и забыта; а ведь она и раньше завидовала «приблудной замарашке», как в минуты гнева называла Злату. Любава возненавидела её больше всего на свете и поклялась отомстить! Она начала шпионить за Златой, таскалась за ней повсюду, маскируя ненависть лаской и дружбой… Злата была осторожна — но в одну из майских ночей Любава всё же раскрыла её секрет: она подглядела, как приёмная сестра рассматривала себя в зеркало… Злата тогда уже знала, что происходит с её телом и внешностью в эти светлые майские ночи, и скрывала это от всех. Но Любава слишком желала с нею расквитаться…

Слух пронёсся по деревне, точно огонь в сухой ветреный день, перекидываясь с одного двора на другой. Их односельчане растят мавку, нечисть проклятую! Гнать её отсюда, камнями, палками бить! Это она парней с толку сбивает, это её сёстры-душегубицы детей малых крадут да топят! Последнее обвинение для Златы было уж совсем несправедливым: за всю свою жизнь в деревне она не обидела ни одного малыша, да и никому не позволила бы этого сделать!

Злата удержала родителей, который хотели бежать к старосте деревни, просить защиты — она сама вышла к поселянам, хотела поговорить с ними, убедить, что ни в чём не виновата и не хочет им зла… Было поздно: вокруг дома уже собирался народ из окрестных деревень, уже наслышанный о нечисти, что среди их соседей нашла себе приют… Да, если бы не Всеслав, верно, не сидеть бы ей здесь теперь…

— Опять она, эта нечисть проклятая! Это ж точно не девка, а мавка! Посмотрите на её спину — кожи нет, всё насквозь видать!

— Тьфу ты, чёртово отродье! Прочь! Гоните страхолюдину!

— Бей! Камнями, палками её! Они наших дитёв забирают себе в дочери!

— Такие-то и мужей у нас сманивают! Парней с толку сбивают!

— А чёрная-то какая, как сама земля! Разве ж они все такие урождаются?

— Бывают и такие! А то, говорят, они в ворону чёрную обращаться умеют — смотри, обратится, улетит!

— Ой, поглядите! Остановилась, к нам идёт!

— А-а-а, Господи, помоги! Глазюки-то, глазюки как сверкают, вот страх Господень…

— Ой, что она?.. Бежим!

— Водицы бы святой… Говорят, если окропить их — могут обратно в человека превратиться…

— Вот сам и подходи к ней, коли смелый!

— Подойду! Негоже охотнику от бабы бегать, хоть и мавка!

— Дайте ему воды святой, пусть идёт!

— Ещё чего! Она его как превратит в пакость какую — и будут они двое нечистых! Нам же хуже, как ещё всю деревню загубят, вдвоём-то…

— Остановите его! Эй!

— Трусы! Она, может спастись хочет, а вы…

Охотника хватают за ворот и тащат назад — но всё же он успевает сбрызнуть мавку святой водой. Она падает на колени, подставляет себя ему; святая вода попадает на её голову, плечи, спину… Но всего лишь несколько капель достаётся ей. Нет, слишком мало! Она не чувствует в себе никаких перемен, хотя…

Разбираться уже некогда — озлобленный поступком охотника народ окружает мавку, в неё летят камни, палки, комья мёрзлой грязи… Чья-то рука вцепляется в её густые, цвета воронова крыла кудри… Собравшись с силами она вырывается, ударяется оземь — люди испуганно ахают и шарахаются в разные стороны. Вот уже и нет мавки; только над их головами проносится стремительная чёрная тень.

— Злата! — Она вздрогнула, выныривая из воспоминаний. — Идём с нами нынче ночью!

Сёстры собрались вокруг. Они смеялись, держались за руки; их роскошные волосы были распущены, вились вдоль покатых плеч и покрывали девушек до самых ступней…

— Идём, Злата! Зачем ты всё время одна? Не грусти! Мы поможем тебе развеселиться!

Она отвернулась. Злата не хотела быть с мавками, не хотела участвовать в их забавах: она поклялась себе, что больше никогда не совершит ничего подобного. Но мир людей отвергал её — кроме, разве что, Всеслава… А Всеслав, государь волкодлаков — сам вечный изгнанник, хоть и принятый людьми. Даже Анну он не смог защитить…

— Ступайте, — коротко ответила она сёстрам. — Я не пойду.

Те покрутились немного вокруг неё и разбежались с тихим смехом. Все они были беззаботны, ни одну не тревожили мучительные думы… Иногда Злата представляла: а что, если всё-таки пойти с ними? Выйти снова в мир людей,

«Нет!» Злата тряхнула головой. Больше никогда она не поддастся этому искушению. Достаточно на ней греха. Вот и расплачивается теперь…

Впрочем, одного она оставила в живых. Он был юн, невинен, красив — будто переодетый царевич. Злата остановилась вовремя, буквально отшвырнула его от себя. Тяжело бороться с собственной природой, с этим вторым «я», которое беспрестанно шепчет: «Возьми! Возьми!» Она таки смогла отпустить его, он выжил. Злата убедилась в этом: лишь скрывшись от его глаз, она обратилась вороном, вернулась, немного покружила над ним… Паренёк её, разумеется, не заметил.

А потом, уже при свете дня, рядом с ней был её будущий супруг, Алексей Калитин, что оказался готов защищать её от всего на свете, в том числе и от себя самой. Душа её в очередной раз взмыла на крыльях надежды — и снова ничего не вышло. Впрочем, от него остался самый драгоценный дар, боль всей её непутёвой жизни — дочь Анна, за которую Злата умерла бы не задумываясь, лишь бы та никогда не испытывала таких мук, как она сама.

«Анна не должна быть здесь, не должна стать такой, как я. Она будет жить среди людей, встретит свою любовь, будет счастлива». Злата говорила это себе каждый день. И всё равно, не было минуты, когда бы она не мечтала не во сне, а наяву, увидеть, обнять, прижать к себе свою дочь. И Всеслава, который никогда не перестанет её ждать. Даже если Злата не вернётся ещё целый век, если сёстры или Праматерь умертвят её здесь…

— Злата!

Она вздрогнула, точно могильный холод коснулся её кожи. Злата быстро встала. Вокруг было тихо, сёстры-мавки все разбрелись по лесам, оврагам, цветущим лугам…

— Ты совсем перестала выходить с сёстрами. Отчего?

Дрожь пробежала по её телу от этого спокойного, ровного голоса, в котором не слышалось ни малейшей угрозы. Однако Злата уже давно решила, как будет отвечать. На самом деле её собеседница всё понимала и так.

— Я больше не пойду с ними, матушка. Мне хорошо и здесь.

— Нет, тебе не хорошо. Ты тоскуешь и чахнешь, моя девочка.

Праматерь взглянула ей в глаза, так что Злате захотелось зажмуриться. Немногие выдерживали прямой взгляд этого существа — однако, если бы кто-то из обычных людей встретил бы Праматерь в лесу, ему и голову не пришло бы её опасаться.

— Я не тоскую, — возразила Злата. — Ты помнишь, матушка, что здесь я по доброй воле. Я была тебе дурной дочерью, уходила и бросала сестёр много раз. Но теперь я всё осознала и больше не хочу в мир людей.

— Ты лжёшь.

— Нет, я…

— Не обманывай меня, Злата! Люди ненавидят таких, как мы. Тебе нечего среди них делать. Ты была неправа, когда решилась испытать судьбу и уйти, даже в первый раз.

— Да, — отчётливо выговорила Злата. — Я была неправа.

— А ведь ты и сейчас лжёшь! — Праматерь неслышными шагами — она всегда передвигалась бесшумно — приблизилась к ней. Вокруг шелестела трава, над рекой гулял ветер и птицы носились в воздухе, из камышей доносилось утиное кряканье, разноголосый хор лягушек… Праматерь раздражённо повела взглядом вокруг: природа моментально стихла, будто за мгновение наступила зима и мороз сковал речной берег. Злата снова содрогнулась.

— Ты можешь выкручиваться сколько угодно, только знай: тот побег был последним. Больше я тебя не отпущу — ради твоего же блага, моя девочка. Ты и твои сёстры не можете жить среди людей, ты ведь сама в этом убедилась.

В груди у неё будто повернулся тяжёлый камень. Первый раз Праматерь говорила с ней так непреклонно — и, хотя Злата в общем не услышала ничего нового, кровь застыла у неё в жилах. Но на лице её, как она надеялась, ничего не отразилась.

— Да, — спокойно произнесла Злата. — Да, матушка, всё так и есть.

Праматерь, прищурившись, снова вгляделась в неё так, что казалось, проникла в самые недра её души.

— Несмотря на твои слова, Злата, у меня нет причин доверять тебе. Сожалею, что пришлось сделать так, но я не могу больше полагаться на твои заверения. Отныне ты не сможешь уйти отсюда, даже если сама этого захочешь. Даже если попытаешься.

— Но ведь… — в горле у Златы пересохло. — Матушка, ты сама спрашивала, почему я не хожу с сёстрами?

— И ты ответила, что не желаешь этого. Что тебе хорошо и здесь.

Злата невольно съёжилась; сейчас ей хотелось лишь, чтобы Праматерь оставила её в покое.

— Да, — еле выговорила она. — Да, матушка, хорошо.

***

Злата сидела, уставившись на неподвижную воду реки… Солнце понемногу снова заиграло над ней, птицы защебетали, бабочки начали перепархивать с цветка на цветок… Это значило, что собеседница удалилась. Но неужели то, что сказала Праматерь — правда?! И даже если Злата решила бы снова уйти, пренебрегая безопасностью Анны — неужели у неё бы это не получилось?! Её окатило волной ужаса. Оказывается, это совсем разные вещи — стать вечной узницей, зная, что всё равно по собственной воле можешь покинуть темницу, или просто сидеть здесь целую вечность без малейшей надежды на освобождение!

Над рекой взмыла и заметалась чёрная тень — крупный ворон с острым клювом носился вдоль берега и хрипло, испуганно кричал… Злата понимала, что Праматерь не бросала слов на ветер, но даже и теперь ей казалось, что та лишь пугала её! Тщетно. Она летала туда-сюда вдоль реки и понимала, что не знает, куда двигаться дальше. Её будто привязывали невидимые нити… Наконец она рухнула на песок. Ударившись о берег, Злата приняла свой привычный облик и побежала прочь от каменного коловрата в чащу леса. Она не пойдёт к людям, только лишь убедится, что по-прежнему может распоряжаться собой, пойти, куда хочет! Увы, лес словно смеялся над ней. Она бестолково кружила между деревьями, бежала прочь от реки, продиралась сквозь заросли, перепрыгивала овраги и балки — и снова неизменно выходила на тот самый берег, у тех самых камней! Злата устала, запыхалась, вся исцарапалась в колючем кустарнике. До сих пор она не представляла, что такое — заблудиться в лесу! Лес был её домом, но внезапно сделался враждебным и чужим.

Сколько времени она блуждала по лесу, сколько раз возвращалась к

Однажды, возможно, через много дней после начала пути, между древних елей Злате почудилось, что она всё-таки вырвалась из леса, преодолела сплетение чар Праматери. И правда — впереди, за могучими стволами струился свет, ряды деревьев редели. По-видимому, там кончался лес, и начиналась дорога. И наверняка там были люди.

Злата остановилась и присела под елью. Надо успокоиться и решить — будет ли она выходить из леса? Праматерь решила припугнуть строптивую дщерь, но, как видно, не хотела быть чрезмерно жестокой. Желала проявить доброту? Злата едва не расхохоталась — никогда Праматерь не была с ними добра! Скорее наоборот, безжалостна, стоило кому-нибудь ослушаться. Правда, последний раз одна из мавок ослушалась Праматери, верно, лет сто назад. Ослушалась, потому что увидела своего возлюбленного в руках сестёр и вступилась за него. Она не позволила сёстрам его убить, а с первым лучом солнца попрощалась с ним навсегда. Она знала, какая судьба ожидает ту, что предала своих…

Злата на миг представила, что в руках сестёр-мавок оказался бы Всеслав, но тут же отбросила эту мысль. Он не человек, он волкодлак, государь обращённых — за него не стоило бояться.

Злата медленно-медленно пошла вперёд. Нет, выходить в мир людей она пока не станет, только лишь подойдёт поближе, посмотрит, запомнит это место. А если, дай Бог, увидит проходящего мимо живого человека, то хоть порадуется: чужие люди казались ей сейчас более близкими, чем сёстры-мавки и, уж конечно, сама Праматерь. Она ускорила шаг, потом побежала… Меж стволов елей блеснул свет! Злата бросилась туда, в бессилии упала на землю и зарыдала без слёз.

Прямо перед ней неспешно катила свои прохладные воды знакомая река и исполинский каменный коловрат невозмутимо возвышался на берегу.

***

Анна с испуганным криком вскинулась на постели: что за кошмар она видела только что? За окном еле серел ранний рассвет, рядом спокойно спала Клавдия… Анне почудился настойчивый стук за окном. Ворон?! О Господи, только бы это был он! Она сама не знала, отчего ей так важно вновь его увидеть!

Анна на цыпочках подбежала к окну и отворила ставни: оказалось, над городом стоял плотный туман, было холодно и сыро. Ворон был где-то рядом: она слышала его хриплый, надрывный, будто жалобный крик. Как странно, разве карканье ворона может быть жалобным?

— Где ты? Лети ко мне, я отогрею тебя! — позвала Анна.

Ей показалось, что рядом с окном мелькнули блестящие чёрные перья — Анна даже сумела поймать умоляющий взгляд круглых чёрных, будто гагатовые бусины, глаз.

— Тебе нужна помощь? Лети сюда, не бойся!

Но он не мог её найти, он будто ослеп в тумане… Анна протянула руки, и рукава её рубахи тотчас стали влажными от воды, а ворон, покружившись немного, стал удаляться, тяжело взмахивая крыльями. Он летел тяжело, с трудом, словно его ранили или подбили камнем. Казалось, он вот-вот упадёт.

Анна одним махом преодолела лестницу — в доме все ещё спали — и выскочила во двор.

— Спускайся ко мне, ты не можешь сейчас лететь! Я тебе помогу!

Что-то с шумом пронеслось над её головой, Анна ощутила уже забытое ласковое прикосновение чёрного крыла — в тот же миг ворон пропал из её поля зрения. Даже не улетел, а просто исчез, словно его не существовало.

Анна вскочила; она сама не знала почему, но ей захотелось бежать за птицей, бежать босиком, по городу, дорогам, полям, лесам — лишь бы догнать… Но в тумане почти ничего не было видно: пробежав немного, она споткнулась и упала возле калитки. Сверху уже раздавался испуганный голос Клаши, затем Анну подхватили заботливые сильные руки. Илья молча прижал её к груди, и легко, будто былинку, понёс в мезонин. Анна же горько рыдала, уткнувшись ему в плечо; постепенно ей стало чуть легче в его объятиях, но всё равно чувство невыносимой потери не отступало.

— Он больше не прилетит, я знаю! Он не сможет… Крыло подбито, или… Его кто-то не пускает ко мне!

Клавдия молча уложила подругу в постель, напоила присланным хозяйкой травяным чаем. Илья же стоял у окна и внимательно всматривался в туман, который не желал расходиться.

— Анюта, тебе кошмар привиделся. Успокойся, поспи ещё… — Клаша натянула было на подругу одеяло, но Анна откинула его и замотала головой.

— Нет, нет, я видела! Он летел… с трудом…

Клавдия умоляюще поглядела на Илью. Тот подошёл к их столу, взял оттуда уголь, альбом и подал Анне.

— Покажи, кого ты видела?

Ей не понадобилось много времени: таинственную птицу, бывшую её тайным другом и однажды спасителем, Анна помнила во всех мелочах.

— Да-а, это ведь тот самый, — сказала Клаша, разглядывая рисунок. — Был уже здесь. Так, верно, если дорогу знает — и опять прилетит? Просто заплутал в тумане.

— Нет-нет, он не прилетит, я чувствую, — всхлипнула Анна. — Раньше мог, а теперь…

Клавдия с жалостью поглядела на неё: хотя она и не могла понять, отчего пропажа ворона так опечалила подругу, но горе Анны было неподдельным. Клаша начала было что-то говорить, но Илья прервал её:

— А ведь я эту птицу тоже видел! Только очень давно. Там, в лесу, когда…

Анна тотчас догадалась, о чём он говорит, показала глазами на Клавдию. Эту тему для разговора пока пришлось отложить.

***

Позже, когда начало всходить солнце, туман понемногу рассеялся, утро стало ясным, свежим и прохладным. Анна и Илья попрощались — ему надо было спешить на работу; для Анны же этот день оказался ужасно печальным и счастливым одновременно. Слёзы по прежнему струились из её глаз,

Клавдия позавтракала вместе с Анной, хозяйкой и Петрушей и упорхнула в свой модный магазин. Провожая её, Анна шёпотом спросила, не хочет ли подруга представить им с Ильёй своего таинственного обожателя.

— Рано пока, — многозначительно пояснила Клаша. — Я ему сказала: Анюта мне всё равно, что сестрица родная. И если знакомиться, так только когда у нас серьёзный разговор пойдёт. И кого попало я к тебе приглашать не стану!

— Ну что же, будем ждать! — засмеялась Анна. — Надеюсь, недолго!

Клаша засмеялась, поцеловала подругу и скрылась за калиткой.

На душе у Анны немного посветлело: всё говорило о том, что Клавдия влюблена и счастлива. Общество нового друга заставило Клашу переменить давешнее цинично-неприязненное отношение к мужчинам. Сейчас же, стоило только упомянуть её кавалера, как щёки у Клавдии розовели и взгляд становился нежным и мечтательным. «Ну, слава Богу!» — подумала Анна.

Глава 9

Целый день после пропажи Елены Левашёв пребывал в сильной тревоге, вздрагивая и раздражаясь буквально от каждой мелочи. Он уехал на службу в надежде, что Элен таки прекратит дуться и вернётся домой к вечеру. Однако и вечером она не появилась; в конце концов, Владимир даже собрался обращаться в полицию. Ведь, возможно, с Еленой случилось какое-нибудь несчастье! Она, будучи такой наивной, доверчивой, неприспособленной к самостоятельной жизни — и ушла на улицу без денег и вещей!

Левашёв едва не кинулся в ближайший участок. Однако… После некоторых размышлений он передумал и решил повременить. Во-первых: зачем поднимать шум вокруг своей фамилии? Сейчас для него это весьма невыгодно — его репутация должна быть кристально-чистой. А во-вторых, даже чувствуя уколы совести, Левашёв не мог не признать: присутствие Елены в его доме во время подготовки к свадьбе с Софи отнюдь не желательно. Она будет тут путаться под ногами, глядеть на него с укором, плакать… А то и истерику закатит! Зачем ему это?! На самом деле, он ведь вовсе не гнал её из дома, изо всех сил старался вести себя так, чтобы её не огорчить! Элен сама приняла решение уйти — так почему он должен за неё отвечать? В конце концов она взрослая женщина, он ей не опекун и не папенька!

Так что Владимир коротко объявил знакомым и своим домашним, что Елена Алексеевна уехала в имение Левашёвых до конца лета, дабы поправить здоровье и прийти в себя после смерти матери. Если она вдруг надумает объявиться — ну и хорошо, а если нет… Владимир мысленно пожал плечами: так как тёщи и Анет больше нет на свете, то и беспокоиться о Елене, в сущности, некому.

***

И вот теперь он оказался по-настоящему свободен! Наконец-то можно было погрузиться в приятные хлопоты и предвкушение грядущих ослепительных перемен. Софья Дмитриевна Нарышкина и её блестящее семейство, где он теперь полностью принят! А уже скоро его представят государю; вероятно, это сделает сама мадам Нарышкина… Ведь даже после своего долгого отсутствия в России она осталась близким другом его величества! О, Владимир приложит все усилия, чтобы император Александр узнал и хорошо запомнил его. Ведь граф Левашёв его будущий зять!

Утопая в собственных мечтах, Левашёв, тем не менее, прикидывал: достаточно ли хорош его особняк для будущей жизни с Софьей Дмитриевной Нарышкиной? С тех пор, как он выкупил его, тут была обставлена заново столовая и гостиная, полностью переделана бальная зала, везде новые ковры, на стенах панели из драгоценного розового дерева, на окнах — бархатные шторы… Понравятся ли Софи покои Анны? Или их тоже надо будет перестраивать? А детскую?.. Ведь у них с Софи тоже могут появиться дети… При этой мысли Владимира передёрнуло: ему тотчас пришёл на память день, когда Елена производила на свет близнецов. Брр! Ни за что на свете он больше не хотел бы при этом присутствовать.

Левашёв задумался, во сколько ему обойдётся новая переделка дома под вкусы Софьи Дмитриевны, и нахмурился. Весь его капитал — собственно, это состояние папаши Калитина. Деньги Анны завещаны детям, которые будут владеть ими по достижению совершеннолетия. Никаких формальных прав на состояние Елены у него нет. Конечно, он управлял всеми калитинскими предприятиями, пока Елена жила с ним; ей и в голову не пришло бы требовать у него какого-то отчёта. А сейчас как быть?

Чёрт бы побрал этот её внезапный побег! Оставалось только надеяться, что Элен перестанет обижаться и когда-нибудь вернётся к нему. Владимир вытер холодный пот со лба. Он настолько привык к её покорности — а вот если сейчас ей вздумается потребовать свою часть отцовского капитала — тогда как? Это пробьёт серьёзную брешь в его состоянии!

Владимир перечислил про себя, чем владеет сейчас: многие из предприятий папаши Калитина он продал и обратил в деньги, для того чтобы не тратить время и силы на управление. Но оставалось всё же достаточно… Доходный дом, обещанный Денису, который Левашёв, конечно же, не собирался ему жаловать. Несколько пекарен, мельница, торговые ряды на Сытном рынке, хлебные лавки, договоры на поставки в рестораны… Несчастное имение в Стрельне Левашёв намеревался отстроить заново и тоже продать втридорога, но на это уйдёт время!

Впрочем, приданого за Софьей Дмитриевной тоже дадут немалое! А уж когда Левашёв получит повышение благодаря близости к государю…

К концу присутственного дня Владимир заспешил: он был сегодня зван на ужин к графине Нессельроде. Они с Софи собирались встретиться и серьёзно обсудить, где она пожелает провести медовый месяц. Софья всякий раз пренебрежительно отзывалась о модных лечебных курортах Европы и говорила, что они ей страшно наскучили, но Нарышкина-старшая напоминала о тревогах докторов по поводу её здоровья.

— О, нет, только не снова на какие-нибудь несносные воды! — восклицала Софья Дмитриевна в ответ.

— Софи, тебе надо беречься! — настаивала мать. — Нужно ехать на юг, туда, где тебя подлечат…

— А если я хочу на север, к белым медведям? — шутливо спорила Софья. — На самом деле, я бы поехала куда-нибудь в Норвегию! Давно мечтаю увидеть фьорды!

— Софи! — мадам Нарышкина всплёскивала руками. — Вспомни, совсем недавно ты кашляла! А если снова начнётся кровохарканье? Боже мой, это было бы просто ужасно! — она прикладывала платочек к глазам. — Граф, да скажите же вы ей!

Левашёв вместе с мадам Нарышкиной принимался уговаривать строптивую невесту. На самом деле, Софья Дмитриевна вовсе

***

На ужин к Нессельроде гостей собралось немного: человек пять. Владимир вошёл в роскошную, но уютную угловую гостиную, извинился перед графиней за запоздание и поискал глазами Софи. Та сидела на обитом атласом диване и беседовала с госпожой Рихтер, а Нарышкина-старшая что-то негромко обсуждала с хозяйкой дома. Впрочем, обе дамы Нарышкины выглядели грустными и растерянными. Когда Левашёв подошёл к Софье Дмитриевне, ему показалось, что недавно она плакала.

— Как вы себя чувствуете, Софи? — с тревогой спросил он, целуя её руку. — Вижу, вы печальны, утомлены.

Софи взяла его под руку и увлекла к камину, где они так любили сидеть весной: несмотря на тёплый вечер, она дрожала. Ей будто бы и вправду нездоровилось.

— Побудем здесь, Владимир Андреевич, мне совсем не хочется есть. Скажите, пусть нам сюда подадут чаю.

Левашёв сделал знак лакею.

— Не прикажете ли лучше проводить вас с маменькой домой? Графиня Нессельроде охотно извинит…

— Нет. Я нарочно дожидалась вас. Владимир Андреевич, милый, у нас плохие вести! — Софья Дмитриевна смотрела на него с отчаянием. — Понимаете, maman ездила к государю, она хотела лично поговорить с ним про меня и мою свадьбу…

— И что же? — проговорил Левашёв; от её тона его тоже пробрал озноб.

— Так вот: его величество наотрез отказался признавать нашу с вами помолвку! Он изволил гневаться на маменьку, ибо она разрешила вам ухаживать за мной! Его повеление остаётся прежним: выдать меня за графа Шувалова.

Губы Софьи Дмитриевны крупно дрожали, но воспитание не позволяло ей выдавать свои чувства при всех. Она отвернулась и, взяв с подноса чашку с чаем, принялась наливать в неё сливки… Густая белая жидкость потоком хлынула из молочника на блюдечко, а оттуда — прямо ей на платье.

— Софья Дмитриевна! Подождите! — зашептал полностью ошарашенный Левашёв.

Он забрал у неё молочник и поставил на столик; Софья же склонила голову и потерянно рассматривала запачканный светло-голубой шёлк своего наряда.

— Софья Дмитриевна! Я, признаться, не понимаю! Что же это означает для нас с вами?!

— Это означает, — голос Софи звучал теперь ровно и безжизненно, — что мне придётся выйти за господина Шувалова. А вам — не отчаиваться слишком сильно и найти себе достойную супругу.

Владимир в ужасе смотрел на неё. Сердце у него словно провалилось куда-то под колени. Как Софья может быть такой спокойной?! Или это её проклятые хорошие манеры заставляют произносить все эти страшные, равнодушные слова?! Неужели это конец? Конец всем его планам! Всё, всё было напрасно! Он рисковал, решился на убийство жены, стрелялся на дуэли, подвергал себя опасности быть опозоренным, осуждённым на каторгу — всё ради брака с дочерью императора! А тот, видите ли, одним своим словом взял и перечеркнул все его мечты!

«Господи, да чем же я так не угодил государю?!»

Оказывается, Владимир простонал это вслух. Софи покачала головой и положила руку на его запястье.

— Дело не в вас, милый Владимир Андреевич! Просто его величество принимает в моей судьбе личное участие — это знают все… Он весьма расположен к семье Шуваловых, вас же не знает вовсе. Государь сказал, что не может допустить, чтобы я вышла замуж… непонятно за кого. Прошу вас, не отчаивайтесь так! Поверьте, государь ничего не имеет против вас лично…

Софья Дмитриевна продолжала говорить что-то ещё, однако Владимир был не в состоянии ничего слушать. На глазах её блестели слёзы, голос звучал ласково, но твёрдо. В этот момент Левашёв почти возненавидел её: ну разумеется, ей-то нечего терять! Она никого не убивала, ни в кого не стреляла, не рисковала собой ради него! Не поставила на карту всё своё будущее!

Двери в гостиную были открыты, до Владимира доносились знакомые голоса, смех, французская речь, стук ножей и вилок, звон бокалов. Гости госпожи Нессельроде ужинали себе спокойно, беседовали — им не было никакого дела до терзаний графа Левашёва! Кровь бросилась ему в голову: захотелось ворваться в богато убранную столовую, смахнуть приборы на пол, разбить хрустальные бокалы, сдёрнуть со стен шпалеры и картины, разломать всю мебель!.. Сколько можно сдерживать себя, любезничать со всякими ничтожествами, каждому пытаться угодить! И ради чего?! Ради таких вот плевков в лицо! «Государь сказал, что не может допустить, чтобы я вышла замуж… непонятно за кого». Он, граф Левашёв — непонятно кто! Полный нуль рядом с этим малокровным трусом Шуваловым! Его не представят императору, он не войдёт на равных в ближний круг царя, не подружится с великими князьями, как уже мечтал…

Левашёву стало трудно дышать; он рванул на себе галстук, пытаясь сделать вдох, и неверными шагами направился к окну. Надо собраться с силами и поехать домой. Какая разница, что скажет госпожа Нессельроде? Всё равно для него всё кончено.

Владимир стоял у окна и глубоко дышал; голова у него болела и кружилась. Давно он не испытывал такого ужасного разочарования! Софи переминалась рядом с ним с ноги на ногу и поглядывала с беспокойством. Она что-то говорила про свою маменьку. Левашёв заставил себя прислушаться.

— Я тоже пребываю в настоящем отчаянии, милый Владимир Андреевич! Я говорила с maman очень дерзко! И она клянётся, что пыталась уговорить его величество, но ведь она знает его, как никто! Поверьте, мой дорогой, я люблю вас больше всего на свете. Сердце моё отдано вам…

Софи улыбнулась сквозь слёзы и положила руку ему на плечо. Левашёв в раздражении едва не смахнул её, и лишь по привычке удержал себя от такой грубости. Ещё осенью он трепетал, видя Софью Дмитриевну, изобретал тысячи способов понравиться ей, заинтересовать, влюбить в себя! И вот, надо же — всё впустую!

Должно быть, его смятение и досада отражались на лице, потому что Софья Дмитриевна взволнованно проговорила:

— Вам дурно, мой милый? Должно быть, я слишком резко высказала вам это всё! Но мне казалось, лучше объясниться сразу, дабы не отравлять вас ложными надеждами! Давайте присядем!

Они уселись на бархатный диванчик возле окна. Софья смочила свой платок водой из графина и приложила к его лбу.

— Успокойтесь, дышите глубже! Если это вас утешит, Владимир Андреевич: я буду любить вас всегда! Моё сердце останется с вами.

Да на что ему, чёрт побери, её сердце?! Ему нужны были возможности, что представились бы для него благодаря союзу с семьёй Нарышкиных! Владимир откинулся на спинку дивана, стискивая пальцами виски. Софи же со слезами на глазах погладила его

— Хотите, я позову доктора Рихтера?

Левашёв отрицательно покачал головой, не открывая глаз.

— Владимир Андреевич! Что же я могу для вас сделать, чтобы вы не страдали так?

Он наконец открыл глаза и взглянул на неё: Софья бережно касалась его лицо влажным надушенным платочком, попутно смахивая слёзы.

В воспалённом мозгу Левашёва начал складываться кое-какой план. А вдруг ничего ещё не потеряно? Тут правда придётся поставить на карту буквально всё — но зато можно выиграть! Император отказал матери Софи в просьбе выдать её за Левашёва? Но ведь они могут пожениться и вовсе не спрашиваясь у них!

И тогда… Что же будет тогда? Если Софью и Владимира обвенчают, то никто, ни маменька, ни государь не смогут ничего изменить! Ибо перед Богом и людьми они станут мужем и женой! У них будет совершён брак, за ним последует брачная ночь… Левашёв отрывисто рассмеялся: вряд ли после этого Шувалов захочет предъявить права на бывшую невесту, даже если ему прикажут. Кому же нужен надкусанный ломоть?!

Значит, семье Софьи Дмитриевны останется только покориться и принять Левашёва в качестве зятя! И государь, надо полагать, не отречётся от любимой, хотя и незаконной дочери лишь потому, что она вышла замуж за того, кого полюбила! Ну погневается немного, ну не захочет их видеть некоторое время. А потом… Потом…

Владимир искоса взглянул на Софи и сжал её руку так, что она едва не вскрикнула.

— Вы спросили, что можете сделать, чтобы я не страдал?! Единственное, чем вы можете мне помочь, Софья Дмитриевна, это стать моей! Моей навеки, телом и душой — чтобы больше никто не разлучил нас! Иначе я не буду жить, мне незачем жить вдали от вас…

Он стиснул её в объятиях, не заботясь, что в любой момент мог войти лакей, чтобы позвать их к столу. Он принялся покрывать её лицо, обнажённые плечи и грудь поцелуями, нарочито жёстко, даже грубо, будто не имея сил владеть собой… Софья не сопротивлялась — а он старался распалить её, пробудить желание близости, видно, ещё дремавшем в этом хрупком юном существе… Внезапно она сама прильнула к нему — страстно и отчаянно…

«Вот так, вот так!» — лихорадочно думал Владимир. — «Пусть бы сейчас вошёл кто-нибудь: чем больше я скомпрометирую её, тем лучше!»

Но никто не появился, в угловой гостиной стало совсем сумрачно… Левашёв отстранил Софи и торжественно опустился перед ней на колени.

— Ты станешь моей женой, несмотря ни на какие препятствия? Скажи правду — и либо сделай меня счастливейшим из смертных, либо подпиши мой смертный приговор!

«Да что это я несу, какую-то чушь из сентиментальных романов!» — пришла ему в голову досадная мысль. — «Надо успокоиться!»

— Да, я стану твоей женой! — также торжественно ответила Софья. — Мне нет дела, что кто-то против: хотя бы и сам император, и весь белый свет!

За этими клятвами последовали новые лихорадочные объятия; впрочем, Левашёв твёрдо помнил, что сперва отношения надо узаконить! Только так, иначе его план не сработает!

Он обещал Софье Дмитриевне разработать детали их бегства и взять все хлопоты на себя. От неё потребуется только собрать необходимые вещи и договориться с горничной, которой она может доверять. Владимир увезёт Софи за город, где они смогут обвенчаться, и, наконец, сделаться мужем и женой. Затем они напишут её маменьке покаянное письмо, признаются, что не могут жить друг без друга! И, если она простит их, вернутся и бросятся к её ногам. Ну а потом, выждав некоторое время, можно будет дать знать и государю…

Продумывая это всё, Владимир отнюдь не был уверен в успехе. А вдруг император всё же потребует расторжения брака, на том основании, что семья невесты не одобрила самовольства? Хотя, Софье Дмитриевне в прошлом месяце исполнилось восемнадцать лет… Значит ли это, что она может распоряжаться собой? А вдруг священник заупрямится? Наверное, стоит скрыть, кто они такие! И постараться провести венчание как можно незаметней, подальше от города!

Софи с надеждой вглядывалась в его лицо; глаза её лихорадочно блестели. В угловой гостиной сделалось прохладно, так как камин не топился, и окно оставалось открытым. Софи замёрзла, но не жаловалась — и только, когда Левашёв ощутил, как заледенели её руки, он поцеловал её в последний раз и встал.

— Теперь нам надо идти, любовь моя. Прошу, не давай понять своим домашним ни словом, ни делом, что собираешься ослушаться маменьки и государя. Не показывай своих чувств!

«А то ещё надумают увезти её из Петербурга в Европу, тогда ищи-свищи!» — докончил Владимир про себя. Ну уж нет, на этот раз он своего не упустит! Посмотрим тогда, что скажет его величество! Левашёв мрачно рассмеялся.

***

Элегантное закрытое ландо выехало из города и теперь держало путь на север. Поразмыслив, Владимир решил везти Софью Дмитриевну в губернский городок Сестрорецк. Владимир в сопровождении Дениса уже ездил туда верхом и лично договорился, разумеется, инкогнито, с иереем храма святых Петра и Павла, что тот обвенчает их с Софи. Им была изобретена соответствующая жалостная история про надменных и жестоких родственников невесты, что терзают сердца влюблённых и не дают им соединиться. Батюшка растрогался и обещал помочь, а звонкие монеты ещё более укрепили их договор.

Далее осталось подгадать лучший момент для бегства и похищения Софи. Владимир считал, что надо немного выждать. Он старательно ходил на службу, при знакомых и друзьях держался скромно, выглядел печальным и больным. Те, что знал — а таких было немало — о его неудачном сватовстве, сочувствовали и пытались выражать сожаление. Левашёв же отвергал соболезнования, показывая, как тяжело ему об этом говорить.

С Софьей они почти не общались. Владимир суеверно не желал представлять, как они будут разговаривать с Нарышкиной-старшей после всего, что случится. Он уже не хотел ничего продумывать наперёд! Лишь бы у него всё получилось! Ещё одного страшного разочарования ему просто не перенести. А Софи трепетала перед гневом маменьки и не понимала, что Левашёву страшно докучали её опасения. Да пусть Нарышкина-старшая хоть желчью изойдёт, когда дело будет сделано! Всё равно ничего изменить она тогда не сможет.

И о Елене Левашёв старался не вспоминать. Он загадал про себя: если Элен вернётся домой до того, как он сбежит с Софи — значит, удача повернулась к нему спиной и ничего у него не выйдет! Подумав так, Владимир устыдился было, но всё равно, подспудно ожидал и боялся возвращения Елены.

Но она так и не пришла. Левашёв воспрял духом,

***

В ландо было не холодно, даже душновато — и всё равно Софья Дмитриевна слегка дрожала. Её горничная, миловидная, опрятная девица с сонным взглядом, боролась с дремотой, то и дело клевала носом. В итоге она и совсем заснула, предоставив Владимиру заботиться о своей барышне.

— Ты уверена, что она никому ничего не сказала? — в тревоге спрашивал Владимир. — Вдруг, она нас выдала?!

— Уверена, милый. Я ей своё жемчужное ожерелье подарила; ох, она и счастлива была!

Софья рассмеялась, тут же закашлялась и виновато взглянула на Левашёва. Впрочем, тот был слишком занят своими мыслями. Так, они прибудут в Сестрорецк должно быть, к вечеру. Там есть постоялый двор, где он наймёт для Софьи самую приличную комнату. А завтра утром…

Софи молчала, только куталась в бархатную накидку и изредка покашливала. Она всеми силами старалась, чтобы Владимир не заметил её нездоровья и улыбалась всякий раз, когда встречалась с ним глазами.

— Ты замёрзла? — спросил он наконец.

Софи передёрнула плечами и поёжилась.

— Так, немного… Я, знаешь, разнервничалась последние дни, а доктора звать боялась, да и маменьке ничего не говорила.

— Отчего же ты не дала мне знать?! И как ты себя чувствуешь теперь?

— У меня как будто небольшая лихорадка. Ты не беспокойся, милый, ничего страшного, а тебя тревожить зачем же? Того и гляди, ты раздумал бы бежать со мной!

Софья снова улыбнулась. Владимир вгляделся в неё пристальней: глаза невесты нездорово блестели, на щеках пылал неестественный румянец… Похоже, она и правда была больна. Чёрт побери, только этого не доставало! Левашёв едва не выругался вслух.

— Послушай, Софи. Не стоит подвергать риску твоё здоровье; давай, я прикажу повернуть назад! В конце концов, всё это можно отложить! Ты вернёшься домой, поправишься, и тогда…

— Нет, — воскликнула она. — Я этого не допущу! Я решила, что вернусь в Петербург только твоей женой, графиней Левашёвой!

Владимир уныло пожал плечами.

***

На протяжении пути Софье Дмитриевне становилось всё хуже, и скрывать этого она уже не могла. Владимир несколько раз предлагал ей вернуться: он был не на шутку испуган. Как она будет венчаться, если не сможет даже встать?! Но лихорадочное состояние, владевшее Софьей, давало о себе знать — на его уговоры она залилась слезами и высказала предположение, что Владимир, верно, передумал венчаться с ней, и лишь играл её чувствами! С трудом он сумел её успокоить, гадая про себя, станет ли ей лучше, когда они прибудут на место?

Увы, к вечеру стало совсем скверно. Владимир на руках внёс Софи в комнату на постоялом дворе и уложил на кровать. Комната была небольшая, вполне чистая, с хорошей постелью, сундуком, столом и креслами. Когда Левашёв вместе с горничной кутал Софью Дмитриевну в одеяло, она смеялась и что-то говорила по-французски… Денис отправился разыскивать доктора, Владимир же приложил ладонь ко лбу своей невесты и в отчаянии рухнул в кресло… Да что же за напасть?!

Завтра, рано утром, ещё до света их будет ждать священник в храме над рекой — и для Левашёва это явилось бы победой! Теперь же…

— Aimez-vous vos enfants? (А вы любите своих детей?) — вдруг спросила его больная по-французски.

Поражённый, Владимир с ужасом обернулся. Зачем она спросила про детей? Что-то узнала про него и Анну? Или… про Элен?

— Оh non, vous aimez votre the très sucre et participer largement à la vie! (О нет, вы любите сладкий чай и радости жизни!) — засмеялась Софья.

— Бог знает, что вы говорите, Софи! — пробормотал Левашёв, закуривая.

Его уже самого знобило от предчувствия новой катастрофы. Зачем он заварил эту чудовищную кашу? Ведь можно же было смириться, оставить свои невозможные мечты о родстве с императором!

Когда прибыл доктор и начал выслушивать мадемуазель Нарышкину, Владимир уже не мог оставаться в этой комнате и спустился вниз, в общую, где ужинали постояльцы. Он велел горничной позвать его, как только доктору будет ясно, очень ли тяжело больна Софи… Не успел он устроиться за столом и приказать половому подавать ужин, как перепуганная девушка уже бежала за ним.

— Барин, Владимир Андреевич! — забормотала она. — Барышне совсем худо, лихорадка у неё, бредит, бедняжечка! Ох, святители-угодники, говорила же я ей… Говорила, что не нужно… Так что, извиняйте, ваша милость, завтра она уж никак не сможет…

Владимир не дослушал, вскочил, опрокинув стул, и хотел было бежать наверх, но остановился, обводя взглядом шумное и не слишком подходящее ему по положению общество постояльцев. Те ужинали за своими столами, переговаривались, выпивали… Шатаясь, будто пьяный, Левашёв вывалился на крыльцо, опёрся дрожащими руками о перила и навалился на них грудью. Похоже, злая судьба в очередной раз жестоко подшутила над ним.

Глава 10

— Ах, какое чудо! — прошептала Анна, при виде простого серебряного перстенька с тёмно-зелёным малахитом.

Его купил ей Илья после целого месяца жёсткой экономии — он изо всех сил откладывал деньги с тем, чтобы скопить хоть немного для их будущей жизни, но тут не удержался от желания сделать любимой подарок. При этом верная своему слову Арина Ивановна отказывалась брать с них плату за комнаты. Анна усердно занималась с Петрушей рисунком и живописью, помогала по хозяйству, подтягивала старших дочерей хозяйки по французскому языку. И вот наконец-то на днях добрейшая Арина Ивановна сообщила Анне весьма отрадную весть. Знакомая владелица пансиона для девочек, фрау Пфайфер, поделилась с нею своими заботами: одна из классных дам, весьма опытная и надёжная особа, вдова, вдруг объявила, что выходит замуж и уезжает! И это вот так, на исходе лета! Теперь же несчастная фрау была сильно озабочена тем, чтобы подыскать замену выбывшей — а найти подходящую даму или девицу быстро и без хлопот не представлялось возможным.

Арина Ивановна улучила минуту и спросила у фрау Пфайфер: а не может ли та предложить кому-либо из опытных, проверенных учительниц место классной дамы? А на место самой учительницы взять новенькую на испытательный срок?

— Ах, дорогая Арина Ивановна, — вздохнула немка — ваш совет хорош, да только и учительниц нынче не так просто найти… Я не имею права запускать в мой пансион непроверенную особу!

— Тогда я вам помогу! —

В ходе дальнейшей беседы она объяснила немке, что Анна, кроме живописи может заниматься с девочками и французским языком, и пением, и читать им вслух… Арина Ивановна поручилась за свою протеже как за прекрасно воспитанную и в высшей степени достойную девушку. Фрау Пфайфер обещала подумать, поблагодарила и попросила передать госпоже Калинкиной, чтобы та посетила её для знакомства.

Анна ужасно обрадовалась; она со всех ног поспешила в аккуратный двухэтажный особнячок, где госпожа Пфайфер держала свою школу. Там, в течение двух лет обучались девочки из скромных дворянских и купеческих семей — им преподавали хорошие манеры, французский язык, танцы, живопись и музыку, обучали литературе, словесности, и разумеется, шитью и домоводству. Воспитанницы жили в просторном дортуаре, классы были небольшие и вполне уютные, к тому же в особняке имелась симпатичная танцевальная зала и нарочно устроенное помещение для занятий искусством.

Анна страшно волновалась: это ведь была первая в её жизни попытка получить настоящее место и начать зарабатывать себе на хлеб! Фрау Пфайфер оказалась высокой тощей пожилой особой с длинным носом, впалыми щеками и сурово поджатыми губами. Её рыжеватые волосы наполовину поседели и были уложены в строгий пучок. Она осведомилась, как долго уже Анна учительствует, и есть ли у неё рекомендации?

Анна откровенно созналась, что её единственная рекомендация — от Арины Ивановны, а Петруша — её первый ученик. Разумеется, она не собиралась рассказывать о занятиях французским с девушками из «Прекрасной Шарлотты». Фрау Пфайфер строго поглядела на неё сквозь пенсне, постукивая карандашом о стол.

— У меня нет причин не доверять Арине Ивановне: это весьма почтенная дама, две её девочки занимаются у меня в школе и ведут себя безупречно. Но вы так молоды и неопытны. — Она развела руками. — Разумеется, на место классной или дортуарной дамы вы никак не можете претендовать…

— Конечно же, я понимаю, — покорно кивнула Анна.

— Но мне не помешала бы учительница французского для приходящих учениц! Тем временем, я предложу моей француженке перейти в классные дамы… — задумчиво говорила фрау. — А вы побудете пока на испытательном сроке, если, конечно, вам это подойдёт. Всё же вы слишком молоды, милая.

Несмотря на строгость и неприступный вид, фрау Пфайфер показалась Анне вовсе не злой. Хоть бы всё получилось, как это было бы замечательно!

— Расскажите о себе по-французски, — велела немка. — Я хотела бы больше узнать о вас и… оценить ваше произношение.

И Анна повторила почти такую же историю, которую прошлой осенью рассказывала Лялиной. Она назвалась девушкой из мещанского сословия, рассказала, что папаша весьма заботился об их с сестрой воспитании, что родилась и выросла она в Стрельне.

— Живы ли ваше родители? — осведомилась фрау.

— Папенька преставился два года назад. А моя мать… — Анна поколебалась и высказала свою так долго лелеемую надежду: — Когда я была совсем маленькой, она была вынуждена надолго уехать… По состоянию здоровья она не могла жить в Петербурге. Но я надеюсь вскоре с ней увидеться.

— О, я вам сочувствую! — откликнулась госпожа Пфайфер. — Надеюсь, всё будет хорошо! Ещё мне сказали, что вы скоро выходите замуж…

— Это так. — Анна скромно опустила глаза. — Но наши средства весьма невелики: я и мой жених живём своим трудом. Он сирота. Поэтому служба в вашем прекрасном пансионе, разумеется, была бы для меня огромным счастьем.

Фрау ещё поразмышляла, испытующе глядя на Анну, и наконец поднялась со стула, давая понять, что аудиенция окончена.

— Что же, фройляйн Калинкина, думаю, могу позволить вам попробовать свои силы. Я предложу вам испытательный срок — через две недели вы придёте сюда и сможете приступить к занятиям. От вас требуется поставить произношение у воспитанниц, выучить их французской грамматике, читать с ними на французском стихи и прозу. Я убедилась, что вы говорите весьма бегло и правильно, и надеюсь, справитесь с новыми обязанностями.

— Я вам ужасно признательна! — Анна присела в реверансе и, не помня себя от радости, выскочила на улицу.

День был нежаркий, солнечный; город казался по-летнему немноголюдным. Анна не шла домой, а летела: ей хотелось скорее поделиться приятной новостью с милейшей Ариной Ивановной и Петрушей. Не будь их, она ещё долго не смогла бы получить место в пансионе!

Арина Ивановна была дома и тоже обрадовалась; Петруша же выразил надежду, что занятия с пансионерками не заставят Анну Алексеевну уделять ему меньше внимания.

— Ну, разумеется, нет! — рассмеялась Анна. — В моих интересах, Пётр Семёнович, чтобы вы непременно была приняты в Академию. Ведь тогда я смогу хвастаться вашими успехами перед будущими нанимателями и говорить, что, мол, один из моих учеников — прекрасный скульптор!

Петруша густо покраснел и ретировался в свою мастерскую. Анна же мечтала в этот миг, чтобы Илья скорее очутился дома и порадовался вместе с ней.

Илья появился после рабочего дня — усталый, как всегда, но с сияющими глазами. Анна бросилась ему на шею и поведала свои новости; любимый выслушал и, пока Арина Ивановна с помощью дочери и постоялиц собирала на стол — таинственно исчез. А когда вернулся, вызвал Анну в сад и подарил ей серебряное колечко с малахитом.

Эта скромная драгоценность показалась Анне прекраснее всех бриллиантов, изумрудов и рубинов, что она носила на балы в бытность графиней Левашёвой.

— Оно необыкновенно красивое! Как же ты угадал размер? — Она с наслаждением надела кольцо на безымянный палец левой руки.

— Я помню тебя всю, до малейшей чёрточки. — Илья привычно прикоснулся губами к её руке.

Затем он предложил ей — так просто и спокойно, будто речь шла о совершенно обыденной вещи — обвенчаться в этом же месяце. И тут Анна поняла, что, хотя у неё нет ни малейших сомнений в их чувствах, но она не готова прямо сейчас ответить: «Да!»

Илья догадался об этом ещё прежде, чем она подыскала слова. Анна со страхом — не обиделся ли? — заглянула ему в глаза.

— Илюша, ты не думай… Я ни за кого другого не выйду ни за что на свете, лучше навек одна останусь! — волнуясь, заговорила она. — Мы непременно повенчаемся с тобой! Только, помнишь, я говорила тебе о своей мечте: я просто не могу иначе!.. Я должна хотя бы попытаться…

— Ты говоришь о маменьке?

— Да, милый. Я так решила, я знаю: она точно жива! Ведь не может же быть по-другому! Иначе кто же тогда

— Я понимаю. Разумеется, с венчанием мы можем подождать. Пойдём, пора ужинать.

Илья совершенно спокойно обхватил рукой её стан и повёл Анну к дому, но она высвободилась.

— Подожди! Ты пойми, Илюша, я не капризничаю! Я чувствую, что она… Я должна ей помочь! Мы с маменькой не знаем друг друга… и всё же имеем связь, которую не объяснить. И сейчас я не могу быть такой эгоисткой и забыть о ней! Я должна её найти. Умоляю тебя, не сердись!

— Да нет же! — Илья улыбнулся. — Как я могу сердиться на такое? Только вот мы с тобой ничего не знаем — куда идти и где она может быть…

Анна глубоко вздохнула. Пожалуй, вот и представился случай спросить Илью о том, что напрямую касалось и его тоже.

— Пойдём, наконец, ужинать! — предложила она. — Невежливо: нас давно уже ждут. А потом я покажу тебе кое-что.

***

Илья напряжённо всматривался в её давний рисунок, тот самый, где Анна изобразила его на берегу реки в компании полудевушки-полузверя, а рядом — большие камни, представляющие собой круг с расходившимися лучами…

— Каменный коловрат! — произнёс он. — Кажется, я помню. Да, я был там, но не знаю точно когда. И не ведаю, как туда попал — видно, кто-то привёл меня.

Илья прикрыл глаза, сжал руками лоб.

— Когда солнце осветило его, он начал вращаться и расти… Потом я вошёл внутрь, она повела меня дальше. И там, внутри — там больше не было того леса и берега…

— Что же это было? Подземный ход? Пещера? — с трепетом спросила Анна.

— Нет, точно нет, — прошептал Илья. — Мы вошли под каменные своды и прошли по тропинке — а потом вышли с другой стороны.

— И всё?!

— Да. Но только это был уже другой мир. Не похожий на наш.

Анна недоуменно подняла на него взгляд, думая, что её любимый шутил — но Илье, как видно, эти воспоминания давались нелегко. Он взял её за руку, закрыл глаза и продолжал:

— Там тоже лес, и он… как бы тебе объяснить… как будто не настоящий. Там снег — но тёплый, как нагретая земля. А цветы прозрачны, будто леденец или лёд, и могут растаять в руке. Когда я пытался увидеть солнце, то оно опускалось ко мне в ладони и подпрыгивало, словно мячик. Озеро же ушло в песок, стоило только подойти к нему, а когда я отворачивался — оно тут же возвращалось обратно. Там дома находятся на деревьях, и эти жилища стерегут цепные птицы со страшными клювами… Но есть и огромные звери, опасные на вид — а они питаются ягодами и травой. Там всегда сумрачно, и воздух какой-то… не такой. Мне было тяжело им дышать.

— Боже мой! — воскликнула Анна. — И в таком месте живёт моя мать уже много лет! Как же папенька не смог её уберечь?.. И неужели она отправилась туда по собственной воле?!

Графиня Левашёва взволнованно вскочила, даже не думая, куда, собственно, собирается сейчас бежать. Наверняка маменьке там плохо, её нужно немедленно освободить! Надо спешить к князю Полоцкому, ведь он что-то знает об Алтын…

Анна повернулась к Илье и ужаснулась: его лицо, ещё минуту назад покрытое бронзовым загаром, сделалось осунувшимся, синевато-бледным, как в первый миг их знакомства, глаза запали и под ними появились тёмные провалы. Он дрожал в ознобе и, казалось, не слышал, о чём она говорила.

— Илюша! Прости, я не подумала, что для тебя так мучительны эти воспоминания! Прости, милый, ты не должен переживать это снова… Я больше не буду ни о чём спрашивать.

Она поспешно опустилась на постель рядом с ним, обняла покрепче. Илья положил голову ей на плечо; Анна держала его за руку и чувствовала, что его ладонь становится всё теплее…

— Ты удивительно воздействуешь на меня! — Илья улыбнулся своей скупой, но ужасно милой, как казалось Анне, улыбкой. — Стоит только прикоснуться к тебе, как я испытываю прилив сил. Когда-то в детстве я читал сказку… или это быль? Какой-то великан терял силу и делался слабее новорождённого младенца, но прикасался к земле и снова становился силён…

— Это миф об Антее, — засмеялась Анна. — Не знала, что ты увлекался античностью.

— Я полюбил читать и читал всё, что попадалось под руку… Анна, послушай! Если ты твёрдо решилась отыскать свою матушку, мы сделаем это вместе. Правда, от этих воспоминаний моя тогдашняя болезнь будто бы вернулась на миг… Но ведь всё это уже в прошлом, и я давно здоров, благодаря тебе!

— И ты не боишься пойти туда снова?

Некоторое время в мезонине было так тихо, что они слышали, как внизу расхаживала хозяйка и распекала за что-то служанку Маланью, затем Петруша ураганом промчался по комнатам…

— Я… не боюсь, — с усилием выговорил Илья. — Там нет никаких кровожадных чудовищ, призраков, лесных разбойников — но есть другое…. В любом случае, разве я смог бы отпустить тебя туда одну?

За окном уже наступала ночь. Анна зажгла свечу; в её неверном свете глаза Ильи казались ещё чернее. «Точно у человека, заглянувшего в преисподнюю!» — при этой мысли Анна содрогнулась.

— Илюша, помнишь, ты рассказывал про ту женщину в лесу… После встречи с ней ты стал не таким, как прежде… Только не сердись! Что, если… Если она снова встретится тебе? Что тогда с тобой будет?

Его рука, только что спокойно лежащая на её плече, задрожала и напряглась. Но голос прозвучал ровно:

— Я думал об этом, Анна. Та одержимость давно прошла — и сейчас я не боюсь этой встречи. С тех пор, как я услышал твой голос, она больше надо мной не властна и ничего не сможет мне сделать.

— Пусть только попробует! — возмущённо воскликнула Анна. — Я ей покажу, кем бы она не была — хоть колдуньей, хоть ведьмой!

Ответом ей был тихий смех — Илья притянул было девушку к себе, но она ловко вывернулась из его рук:

— Эй, сейчас Клаша сюда уже придёт! Она и так надо мной посмеивается… Говорит, не надо ли ей лучше в комнатку внизу перебраться?

— Ну-у, быть может…

— И ты туда же! — Анна возмущённо всплеснула руками.

Илья без лишних слов дунул на свечу — он видел в темноте лучше любого кота — подхватил Анну на руки и неслышно спустился по лестнице вниз, так что ни одна половица не скрипнула. Она всегда поражалась его умению передвигаться полностью бесшумно,

— Побудем здесь хоть четверть часика! — мечтательно проговорила Анна. — А то скоро спать идти нужно: тебе ведь вставать раньше всех!

Илья прилёг на скамью и положил голову Анне на колени; она же ласкала его волосы, осторожно поглаживала ему лоб и виски. Под её руками любимый засыпал почти мгновенно и утверждал, что за эти минуты набирается сил лучше, чем за целую ночь сна в одиночестве! Сама же Анна, напротив, готова была бодрствовать рядом с ним сколько угодно: ей было спокойно и сладко. Даже страх и боль за мать, терзавшие её в последнее время, ненадолго отступали… Она склонилась над спящим и украдкой запечатлела на его лице поцелуй…

— Да с них скульптуру мраморную надо лепить! — услышала Анна восторженный шёпот. — Что вы, Клавдия Самсоновна, смеётесь?! Вы посмотрите — вот она, красота! Совершенство! Амур и Псишея!

— Кого? — переспросила Клаша. — Что-то вы такое сложное говорите, вы бы попроще!

— Ну Амур, Эрот, то бишь — крылатый бог любви, а царевна Псишея, — принялся объяснять ей Петруша. — его возлюбленная, которая…

«Ну вот, опять греческие мифы! День, что ли, какой особенный?» — Анна не могла сдержать улыбку.

Голоса удалялись — по-видимому, против обыкновения, Клавдия решила не тревожить подругу с женихом и не стала напоминать Анне, что пора ложиться.

А немного позже, когда погасли огни во всём доме и Илья уже готов был проводить Анну к лестнице в мезонин, она решилась задать ему вопрос, не дававший ей покоя:

— Илюша, а если бы захотел снова попасть в это место, где Каменный коловрат — ты нашёл бы его сейчас? Помнишь, как туда идти?

Илья немного подумал, покачал головой.

— Это вот к северу от города — если идти от Выборгской заставы. Так я шёл тогда… Помню, что останавливались мы с барином близ Осиновой мызы, так там то ли река какая была, то ли озеро рядом. Я ещё лошадей поить водил. Но точно — нет, не вспомню. Видно, искать придётся.

Это название «Осиновая мыза» Анна будто бы слышала уже когда-то. Но вот когда и где? Похоже, что очень давно — она не смогла ничего припомнить.

— Ну, что же, значит остаётся только одно, — едва слышно проговорила она. — Помнишь, я рассказывала про князя Полоцкого, единственного человека, который может хоть что-то поведать о моей матери? Если и он не поможет мне…

— Отчего же ему не помочь? — искренне удивился Илья. — Разве у него есть какие-то причины помешать тебе встретиться с маменькой?

— Нет, — прошептала Анна, радуясь, что темнота на лестнице скрывала её пылающие щёки. — Я очень надеюсь, что нет.

Глава 11

Всеслав Полоцкий гнал коня по пыльной дороге. Они с Данилой направлялись в сторону скита, где уже долгое время скрывалось племя Велижаны. Княгиня «обращённых поневоле» через Данилу известила князя, что пятеро молодых соплеменников бежали из скита, будучи в человечьем обличье. Произошло это после пущенного кем-то слуха о том, что, если несчастные оборотни начнут жить среди людей — то перестанут обращаться волками и навсегда избавятся от проклятья. Трое молодых парней и две девушки поверили в это ничем не обоснованное утверждение и ушли. Как предполагала Велижана — на верную смерть.

Данила принёс Всеславу эту весть так скоро, как смог. Он пробыл в племени оборотней недолго и, когда вернулся обратно, Полоцкий тотчас засобирался туда, к ним. Он не хотел брать Данилу с собой, полагая, что сам скорее доберётся, а слуге лишь назначил встречу в давно условленном месте — чтобы ждал его с лошадьми и, на всякий случай, при оружии. Едва они с Данилой добрались до леса, Всеслав отдал ему коня и помчался в скит в одиночестве.

Всеслав спешил ещё и потому, что, похоже, их последний разговор с Велижаной натолкнул кое-кого из молодых соплеменников на эту странную мысль. В прошлый свой приезд Полоцкий рассказал-таки княгине про Злату: что жила она нечистью среди сестёр-мавок, а потом ушла к людям и оставалась у них аж до отрочества. Мечтала крещение принять, да только родители, догадываясь, кто такова их приёмная дочь, боялись Злату крестить. Ибо не были они уверены, что местный батюшка, узнав, кто перед ним, не ужаснётся да не натравит на девчонку народ…

На этом беседу пришлось прервать, потому что Велижана внезапно прислушалась, встала и резко приоткрыла дверь. Всеславу было слышно, как она жёстко и властно говорила с кем-то, кому-то грозила. А когда вернулась, пожаловалась, что её девка-прислужница, сирота, взятая в услужение уже давно, что-то любопытна сверх меры стала…

И сейчас Всеслав, большими скачками перепрыгивая через овраги и канавы, гадал про себя: а что, если ты самая девка подслушала их разговор, а потом надумала себе чёрт-те что?! И зачем он только завёл тогда речь о Злате?

Дорога заняла несколько часов по вечернему лесу. Всеслав рассчитал про себя, когда Велижана и её соплеменники обратятся в людей. Он очутился перед дубовыми воротами как раз, когда солнце окончательно зашло за макушки деревьев. Волк потянул носом ночные запахи: рядом, в скиту, пахло злостью, голодом и нечеловеческим страхом… Страхом, что заставлял зверя впадать в неистовство и бросаться на цепочку окруживших его охотников с факелами и оружием в руках…

Всеслав хотел было перемахнуть через сплошной дубовый забор, но одумался: не стоит перед племенем в зверином виде появляться. Ведь они покуда всё же люди! Надобно показывать, что и он считает их людьми. Хорошо ещё, что, в отличие от «оборотней поневоле» и Данилы, он умеет не оставаться без одежды всякий раз после обращения! Хорош бы он был, если бы предстал перед племенем полностью обнажённым!

Когда на месте волка возник высокий, стройный человек с чёрными волосами и светло-голубыми глазами, одетый в неприметный дорожный костюм, за оградой послышались шаги. Раздался властный приказ: «Отворяйте ворота!» В ответ протестующе загомонили, но замок на воротах всё-таки был снят. Это что же, впускать его не хотели? Всеслав усмехнулся. Уж не думают ли они, что стены его остановят?!

Он шагнул вперёд и увидел небольшую толпу: тут было почти всё племя, кроме разве что самых дряхлых стариков, да малых детей. Женщины и мужчины, тощие, оборванные, грязные, смотрели на него со страхом и нескрываемой ненавистью. В руках многих были факелы. Всеслав обвёл племя глазами: никто не поклонился.

— Где

Жители скита молчали. Всеслав нутром чуял их враждебность — но не накинутся же они на государя обращённых вот так, с факелами! Они несчастны, оборваны и злы, но пока не безумны! А тем временем молчание затягивалось.

— Я должен видеть княгиню Велижану. — Всеслав отодвинул в сторону ближайшего к нему юношу с факелом и быстро зашагал вперёд. Напасть они всё равно вряд ли осмелятся.

Толпа безмолвно следовала за ним, будто народ боялся, что он пойдёт не к Велижане, а куда-то ещё. В дверях Всеслава встретила не знакомая ему девка-прислужница, а какая-то пожилая баба. Она испуганно глянула на государя и юркнула в неприметную дверцу под лестницей.

Велижана ждала в своей горнице… Она была ещё более подавлена и растеряна, чем даже после смерти мужа. Едва увидев Всеслава, она вскочила, отворила окно и, увидев внизу своих людей, коротко приказала им расходиться. «Оборотни поневоле» все, как один, опустили головы, но с места не двинулись. Княгиня вынуждена была повысить голос на соплеменников, чего обычно старалась избегать.

— Делом займитесь, ну! — скомандовала им в окно Велижана. — Дрова пора готовить: осень уж скоро! Фрукты-овощи собрать надо, хлев не помню когда чистили?! Девки, а вы — быстро в дом, за работу! Одёжу всем на зиму кто чинить будет?!

Она затворила ставни и в изнеможении присела на лавку.

— Ты уж прости их, государь. Что ни день, всё хуже!.. — Велижана горько махнула рукой.

— Где Велимир?! — повторил Всеслав свой вопрос.

Велижана поманила его рукой, и они вместе вышли из просторной горницы в маленькую боковую комнатушку. Там, на застеленной лавке лежал на сенном тюфяке сын Велижаны, укрытый тонким шерстяным покрывалом. Всё лицо его было в кровоподтёках и синяках, губы разорваны, волосы выдраны клоками… Велимир с трудом приподнял веки, остановил бессмысленный, затуманенный взгляд на Полоцком — и снова закрыл глаза.

— Я пришлю сюда лекаря, из моих, — коротко пообещал государь. — Зачем же сразу за мной не послали?!

— Я не знала, что они… Не думала, что он останавливать их сам решится… Если бы заподозрила, да разве же я бы такое допустила?! — Велижана закрыла лицо руками; сквозь загорелые, сильные пальцы просочились слёзы. Она опустилась на колени перед сыном и прижалась лбом к его покрытой незажившими шрамами руке.

Полоцкий, несмотря на протесты Велижаны, всё-таки осмотрел Велимира сам. Похоже, что повреждения были серьёзными: несколько переломов рёбер и руки, внутреннее кровоизлияние, а также удары по голове… Молодому оборотню досталось сильно, но он имел все шансы выжить — если Всеслав вовремя пришлёт своего лекаря из Волчьего Стана. И если Велимир не станет вставать и снова затевать рискованные эскапады.

— Всё будет хорошо, княгиня, твой сын непременно поправится, — Всеслав осторожно поднял Велижану с пола и вывел из комнаты. — Как только я покину вас, отправлюсь к себе — лекарь скоро будет здесь. Только вы уж не набрасывайтесь на него с порога!

Он, разумеется, шутил, чтобы хоть как-то вывести Велижану из состояния тоскливого страха, но женщина с ужасом вскинула на него глаза.

— Не гневайся на них, государь, молю, не гневайся! От недомыслия это они, не нарочно!

— Да ничего и не произошло! — успокоил её Полоцкий. — Давай-ка сядем спокойно. А что у вас-то тут было? Пятеро из скита сбежали, правильно я понимаю? Где они сейчас?

Прошлый разговор Велижаны с государем подслушала девка-прислужница — весьма бойкая, пригожая и сметливая. Она рассказала всё это своему дружку из племени с тем, чтобы решить, что делать с полученными сведениями. Тот же, в свою очередь, поделился ими с тремя приятелями — среди которых оказался и Велимир.

И додумались они до того, что, мол, княгиня Велижана с помощью государя Всеслава нарочно решили несчастное племя взаперти держать. Зачем? А чтобы окончательно их в зверей превратить и собаками своими сделать. Вот у Всеслава уже есть такой один — Данила-пёс. Предан он государю, точно сторожевой пёс всамделишный, на цепи сидеть готов и на поводке бегать.

А потом будут они, Велижана с Всеславом ими, оборотнями, управлять, как скотиной бессловесной. То-то они их к людям не выпускают, грозятся: «Нельзя, мол! Люди, мол — враги, если что, не пощадят!» А сами их скоро поработят окончательно и будут измываться вволю…

Велимир, хоть и был зелёным юнцом, а выслушав, назвал сказанное чепухой. Дескать, глупая девка что-то не дослышала, поняла не так — а теперь они на его мать, да на государя наговаривают. И пообещал, что ничего Велижане не расскажет, если друзья выкинут эту чушь из головы. Остальные покосились на него недоверчиво, да вроде бы согласились. Только вот переглядывались между собой как-то странно…

Велимир поймал их, когда поздним утром, пока прочие оборотни спали, готовились его друзья уйти из скита к людям. Была среди них Велижанина прислужница со своим дружком, да ещё двое парней и девушка. Велимир попытался остановить их, но все пятеро разом свирепо набросились на сына княгини и едва не порвали в клочья. И ушли — проснувшиеся к вечеру оборотни уже и следа их не чуяли.

— Так, — без всякого выражения произнёс Всеслав. — Что с ними теперь?

— А закопали их поселяне, за оградой кладбища. Как они пришли, да обратно в волков перекинулись… Там сразу и доведались, кто пожаловал. — Велижана до крови прикусила губы.

— Ясно.

Всеслав долго молчал, бессмысленно глядя в темноту за окном. Их и так оставалось всё меньше, а он, занятый своими печалями и тревогами, тоской о Злате, светской жизнью, заботами о поместьях, то и дело забывал об этих несчастных… Но и он ведь не может сидеть здесь и охранять их, как тюремщик? Если его и Велижану уже заподозрили бес знает в чём!

— Я не знаю, что сказать, княгиня… Худой оказался из меня государь. Если рано или поздно ещё кто-нибудь вырвется отсюда, то и тех ждёт смерть. Нельзя им к людям вот так — а молодые всё никак понять не могут!

— А помнишь, ты мне про Злату свою рассказывал, да не договорил? — Велижана уже не рыдала и не кусала губы, а задумчиво перебирала какие-то вещи в сундуке, стараясь не глядеть на государя. В голосе её зазвенела безумная надежда. — Пока тебя тут не было, мне тоже припомнилось кое-что о Злате, и о ведьме, что нас обратила. Я о ней ничего не знала много лет, да муж мой, Ждан, перед смертью поведал. Вот я и раздумывала…

Всеслав поражённо уставился на княгиню оборотней.

— Да разве они как-то связаны, Злата моя и ваша ведьма?

— Подожди, — перебила Велижана. — Сначала послушай, что мне супруг перед тем, как убить себя, рассказал.

***

— Ты уже знаешь, что она, ведьма, у нас как появилась — так и стали все о ней говорить да судачить. Слишком она красива была. Бабы ревновали и завидовали, мужики головы сворачивали, как мимо двора её проходили. Никого равнодушным не оставила!

Всеслав слушал, застыв. Если так, что же это означало?.. «Никто не может переднимиустоять!»

— Эта… Эта ведьма, она что, на самом деле мавкой была, да? Что она вам говорила? Вы хоть имя-то знали её?

— Подожди, государь. Ничего она не говорила, она с нами никогда не беседовала. Она и языка нашего сперва не понимала, потом только научилась. Называлась она Отрадой! — Велижана даже усмехнулась. — Да, Отрадой… Ну а муж её, мельник, после свадьбы скоро взял, да и помер; мы уж не знали, то ли она сама извела его, то ли Божья воля… Только теперь я поняла, что это она, Отрада, руку приложила!

— Да зачем же этой вашей мельничихе, хоть она и ведьма, мужа своего травить? — пожал плечами Полоцкий.

— А неизвестно! — сверкнув глазами, выговорила Велижана. — Вот только вскоре после смерти мужа, положила она глаз свой нечистый на парнишку молодого да пригожего, сына старосты — и как стала его обхаживать. Влюбилась, видать. А он… Ну что же, юнец молодой да глупый! А тут баба красивая — очей не отвести, горячая, что дьявол. Ну и поддался Ждан, будущий мой супруг, стал к ней, Отраде этой, захаживать. Я-то с ним тогда ещё и не переглядывалась, ничего не знала!

— И что же дальше?

Велижана помолчала.

— В селе все, кроме Ждана, Отрады этой сторонились: кто боялся, кто ненавидел, едва не плевали вслед. Чувствовали, что гнать бы её надо! А вот Ждан её жалел, друзьям своим обижать не позволял. Они там всё хотели с нею побаловаться — так он запретил, а кто с ней что худое сотворит, будет, мол, с ним дело иметь, самолично! И вот однажды Отрада-мельничиха расчувствовалась, да и сказала Ждану, что он один защитник ей, никого больше нет во всём белом свете! И просила её не бросать, потому как он ей люб — вот только жениться и детей иметь им никак нельзя!

— Это почему же? — спросил Всеслав, чувствуя дрожь по всему телу.

— А говорила ему Отрада-мельничиха, что свекровь её — вот уж та колдунья-ведьма настоящая! Мол, она свою невестку Отраду ненавидела, убить хотела! И убила бы, если бы та не сбежала! А когда сбежала она, прокляла свекровь всех её будущих дочерей, внучек, правнучек! И когда она, Отрада-то от свекрови бежала, она как раз дитя под сердцем носила… Вот и родила она девочку, и поняла, что та — нечистью будет жить, навеки проклята! И все её потомки, что по женской линии пойдут! Она, девочка-то, красива была, как бесовка: вся в мать. И ещё что-то с ней странное происходило, только это уж я не ведаю…

— Что же стало с её дочерью? — прошептал Полоцкий.

— Ждан говорил, Отрада её в лесу оставила! Мол, хотела убить, да рука не поднялась уничтожить малое дитя. И оставила: та, по слухам, выжила и тоже замуж вышла, да дочь родила. Так и пошло-поехало… А Отрада всё скиталась одна по земле, везде на её красоту охотники находились! И всегда она знала, что если выйдет замуж да зачнет дитя, придётся ей мужа убить, дитя новорождённое в лесу бросить…

— А зачем же мужа?..

— Да вот, боялась, что увидит муж, кого родила, так всё и поймёт. Вот и убивала полюбовников своих, прежде чем те догадаются. И ещё: ей нельзя было долго среди одних и тех же людей находиться: ведь она сотни лет не старилась! Как была молодой и красивой, так и оставалась! Значит, рассказала Отрада Ждану моему всё, как на духу; клялась, что только мужнина кровь на ней, что это всё проклятье виновато! А вот свою дочь малую или внучку она убить не смогла, ни за что бы не стала! И ещё, узнала Отрада, что её свекровь-ведьма тех девочек ни одной не бросила — они ей стали как родные. Всех она себе забирала: кого из дому родного, кого в лесах подбирала. Ну они и правда ей внучками-правнучками приходились… И ни одну проклятье не миновало! Все они раскрасавицы писанные, что глаз не отвести, все умели кто зверем, кто птицей, кто рыбой обращаться! А когда приходили к людям, заманивали путников в чащу к себе — те за ними что одурманенные шли — и там, в глуши лесной убивали, да в озёрах лесных топили… И ведьму ту, старшую, настоящую, почитали Матушкой!

Наступило молчание. Велижана встала, подошла к князю и положила руку ему на плечо.

— Государь?

— Значит, Злата…

— Да. Точно не скажу, кем твоя Злата Отраде-мельничихе нашей приходится, но видать, и она их тех. Она тебе про них ничего не говорила?

— Нет. — Полоцкий тяжело вздохнул. — Злата не такая, как они все! Она вообще не желала жить мавкой. И говорить про то очень не любила.

Всеслав посмотрел на тёмный, худо освещённый двор за окном, где вяло копошились по хозяйству «оборотни поневоле». Всё они делали неумело, кое-как, ибо плохо видели в темноте, и по ночному времени чувствовали себя усталыми, неуверенными. А с рассветом они опять обратятся волками — тощими, измождёнными, с грязной шерстью. И будет это длиться до тех пор, пока жив хотя бы один из них…

— Велижана, а отчего та Матушка-ведьма возненавидела свою невестку, ты знаешь?

— Ждан говорил, Отрада у свекрови требовала её колдовству научить, а та отказалась. Говорила, мол, это не шутки, нет в тебе способностей, а только, быть может, в какой из дочерей твоих али внучек проявится — если её, матушкина, кровь пересилит. И тогда Отрада стала учиться тайком, подглядывать, какие та травы собирает, какие зелья смешивает. Свекровь из дому уйдёт — так невестка сейчас в её снадобьях рыться. А то по пятам за ней следовала, чтобы подсмотреть да научиться. Та её предупреждала много раз, не помогло! Вот и наказала, чтобы впредь не самовольничала.

— Кое-чему, видать, Отрада эта всё же научилась… — пробормотал Всеслав.

— Конечно! Нас-то она обратила! — жёстко усмехнулась Велижана. — Кабы училась получше, быть может мы бы и не были такими, как сейчас. И, если бы не прибили Отраду односельчане, соседушки наши, может и

— Это если она могла! А если нет… Послушай, княгиня, коли всё это правда, та самая Праматерь может и вам помочь! Ведь от неё же всё пошло, это она невестку свою выгнала да озлобила на весь свет!

Велижана печально покачала головой.

— Зачем ей нам помогать? Мы ей никто, а невестку свою она ненавидела! И всех людей, небось, ненавидит.

— Злата говорила, Праматери напротив, до людей дела нет… Только вот зачем тогда она тогда сама к людям всё время возвращается? Точно присматривает там за кем! Я про это мало знаю, Велижана, — взволнованно говорил Всеслав, — но я поклялся себе, что найду Злату и верну! Получается, всё равно с Праматерью встречусь.

— И станешь просить за нас, хотя собираешься её воспитанницу похитить? — Велижана грустно усмехнулась. — Сказки всё это государь, никому до нас дела нет! Я почему разговор-то этот начала — а если сама Злата сможет?..

— Что?! — удивился Всеслав.

— Да вот, коли верить словам Отрады, у неё самой способностей не было! А ты говорил, что Злата умела вороном обращаться?!

— Это все у всех мавок так…

— Ну, а вдруг Злата как раз и могла бы нас обратно людьми сделать? Или — волками? Я бы в ноги ей кинулась, молила бы день и ночь, чтобы если не нас, стариков, — так хотя бы молодых от нашего проклятья избавила! Чтобы стали уж они либо людьми, либо зверями лесными — но только не вот так, жалкими тварями, никому не нужными! И чтобы дети их больше не мучились!

Велижана упала перед Всеславом на колени, будто в его власти было сделать так, чтобы Злата оказалась сильнее самозванной колдуньи Отрады.

— Встань, княгиня! — нахмурился Полоцкий. — Я, по правде, не слышал, чтобы Злата кого-то обратила. Не думаю, что она на это способна.

Велижана в отчаянии закрыла лицо руками. Полоцкий поразмышлял немного.

— Я обещаю: вас не брошу, пока все пути не испробуем. Может, и Праматерь над вами смилуется.

Но говоря так, Всеслав скорее был уверен в обратном. Он не понятия не имел, как поведёт себяОна,лесная матушка, жившая столь обособленно со своими созданиями. Злата чаще всего отказывалась о ней говорить, ибо всей сущностью отвергала их образ жизни. Злату он готов был вырвать из плена силой, зубами прогрызть для любимой дорогу на свободу, и, если понадобится, разорвать горло самой Праматери… И при этом придётся её же молить о жалости к «обращённым поневоле»?

Какой абсурд!

Однако он успокаивал Велижану, как мог. Если, не дай Бог, мужественная княгиня обессилеет и не сможет удержать соплеменников от необдуманных поступков — племя погибло. И будет это на его, Всеслава, совести.

— Данила будет навещать вас через день, для него в такую даль сбегать — не беда! — на прощание улыбнулся князь Полоцкий. — Я тебе из Волчьего Стана лекаря пришлю; а потом, может захочешь с соплеменниками там и укрыться? Там и еда будет, и жильё тёплое, и безопасно. Вижу, не справляетесь вы ни с хозяйством, ни с молодняком своим.

Велижана подумала, покачала головой.

— Благодарствую, государь. Но мы, пока сможем, будем сами. Ты нас в скиту поселил, чтобы мы жить научились, да не погибли от людей или зверей. А тут, на всё готовое — нет, не нужно так! Покамест не голодаем, буду держаться и их держать.

Всеслав согласно склонил голову. За это он уважал княгиню «обращённых поневоле» — она не привыкла сдаваться и плыть по течению.

***

— Анюта, ты только послушай, что мне Катрин, Катька то есть, из «Прекрасной Шарлотты» пишет! — Клаша интригующе подмигнула. — Про Элеонору эту…

— Ну что?! Говори уже, не томи!

— А ушла она от Лялиной, паучихи нашей! Вот так вот, встала, да и ушла! Катька в окно видала, как она на лавочке сидела, а потом к ней старушонка какая-то подошла. Ну вот, поговорили они, да и пошли себе!

Анна выслушала, хмурясь. Она штопала рубашку Ильи под присмотром Клавдии. Графиня Левашёва пока не была мастерицей чинить одежду, но так стремилась научиться, что Клаша перестала отбирать у неё работу и пытаться сделать всё сама. «Ладно уж, давай, учись — иначе кто деткам-то вашим рубашонки зашивать будет?» Анна в ответ краснела и смеялась. При этом она помнила, что Елена, в отличие от неё самой, научилась вести хозяйство и ухаживать за детьми весьма быстро, как только возникла надобность. Ведь Елена, по сути, и была настоящей супругой Левашёву… Как-то теперь её дети, оставшиеся без матери и бабки? Надежда только на няню Эрну, ту самую немку, привезённую ими из Бадена — ибо сам Левашёв если и интересовался детьми, то только тогда, когда нужно было произвести хорошее впечатление на знакомых.

Впрочем… Если в заведении Лялиной всё же была не Элен? Но, судя по письмам Катьки, описание внешности новенькой подходило Елене — учитывая, что невыносимое горе и боль от измены могли сильно изменить её милое, приветливое лицо и превратить в безжизненную маску.

— Что же, вот так просто поговорили и ушли? Господи, и где же она теперь? Час от часу не легче — с какой-то старухой неизвестной…

— Да где бы ни была, всё лучше, чем у Аграфены! — поморщилась Клаша. — Может, родственницу случайно встретила? Была у них родня какая здесь?

Анна грустно пожала плечами. Ей никогда не интересовала семья Катерины Фёдоровны, она понятия ни имела об её родственниках, не знала даже её девичьей фамилии. Как-то недосуг было спрашивать.

— Ладно тебе, не печалься! Найдётся твоя сестрица! Ведь, если она от графа своего ушла, так можно будет ей сказать, что ты жива — вот, верно, обрадуется! Вот и будет у тебя две сестры: я-то перед моим ненаглядным тоже тебя сестрицей величаю! — Клавдия засмеялась, застенчиво поглядывая на Анну. — Коль уж ты не против…

— Разумеется, не против! — Анна встрепенулась. — Кстати, о твоём ненаглядном: что же он, всё так и ходит за тобой, как тень?

— Нет! — Клаша отложила шитьё: она никогда не сидела, сложив руки, по вечерам. С недавних пор они часто проводили время втроём в мезонине, и Анна читала Клавдии с Ильёй вслух — тот и вправду оказался большим охотником до книг. Теперь же Илью для чего-то вызвал к себе Петруша — как подозревала Анна, обсудить с ним очередной вид лошадиного аллюра и правильно ли он, Пётр Семёнович, изобразил этот аллюр в своих работах. Что же, пусть. Илья откровенно тосковал по работе с лошадьми и готов был обсуждать их хоть целыми днями.

— Я

— Вот и отлично! А робеть не надо, так ему и скажи! Он ведь не знает, кто я? Про графиню Левашёву ты ему ничего не говорила?!

— Что ты! — воскликнула Клаша. — Разве же я не понимаю? Ладно, приведу его завтра днём — как Илья Фёдорович на пристань уйдёт, так, чтобы народу поменьше было.

***

Своего застенчивого приятеля Клавдия пригласила к Арине Ивановне на следующий же день, предварительно испросив позволения у хозяйки. Илья отправился на работу, девочки ушли в пансион, сама же Арина Ивановна вместе с Анной собирали в саду яблоки и сливы — лето было уже на исходе.

Услыхав скрип калитки и взволнованный голос Клаши, Анна пригладила волосы, вымыла руки в бочке с дождевой водой и пошла встречать влюблённую пару. Клавдия и её друг скромно присели на лавочку перед крыльцом, ожидая пока им разрешат войти. Кавалер Клаши был достаточно ладен, строен, в нарядной рубахе, жилетке, до блеска начищенных сапогах. Он обернулся, вскочил, хотел поклониться — и застыл на месте. Несколько мгновений они с Анной, замерев, смотрели друг на друга.

Перед Анной стоял Данила — личный доверенный слуга и управляющий имениями князя Полоцкого.

Глава 12

Приближаясь к дому, где нанимала комнату графиня Левашёва, Всеслав внутренне подобрался: ему вдруг почудилось поблизости что-то неладное. Полоцкий пустил коня шагом; вот уже близко, осталось проехать в конец улицы, свернуть направо, в небольшой тупичок — там, как объяснил Данила, и будет уютный деревянный дом с садиком и мезонином…

Стоп! Искомый дом уже виднелся, а Всеслав кожей ощущал явную угрозу. Он покосился на слугу: Данила мечтательно улыбался — он ехал рядом с князем взволнованный, счастливый, полный радостных ожиданий. Ведь он нашёл, правда случайно, Анну Алексеевну Левашёву, которая пропала по его вине! Нашёл благодаря девушке, в которую влюбился едва ли не с первого взгляда!

А вот у Полоцкого уже затылок ломило от напряжения: всё внутри него кричало: «Угроза! Угроза!» Данила не предупреждал его о таком, но…

В том доме был чужой. Неизвестный и опасный.

— Кто там ещё живёт, кроме графини? — сквозь зубы проговорил Всеслав, натягивая поводья.

— Да ведь я уж десять раз говорил! Клашенька моя, графиня Левашёва, жених её, хозяйка с детишками, хозяин…

— Ты их видел?

— Никого я, барин, не видел — только Клавдию да графиню! Я ж вам рассказывал! Ох, и удивились мы с нею: она, Анна Алексеевна, увидала меня, аж застыла, а потом и говорит: «Данила, ты ли это?! Вот уж не ждала!» И смеётся! А Клаша стоит, глазками моргает, не понимает ничего… А я им говорю…

— Молчи! — прошипел Всеслав.

Данила обиженно поглядел на него, пожал плечами и отвернулся.

Да полно, откуда там чужаки? Уж не мерещится ли ему?! Всех своих соплеменников Всеслав знал наперечёт — не так и много их нынче здравствовало! Пришлый? Или кто-то из новых?! Но откуда бы ему взяться в большом городе, кто мог его обратить?

Между тем, они уже подъехали к дому Арины Ивановны, и Данила, всё ещё обиженно сопя, принял поводья из рук барина. Всеслав пошёл вперёд, ощущая напряжение буквально каждой мышцей… Но кто же из них? Хозяин, хозяйка? Означало ли это, что Анна в опасности?

Запах чужака был силён и властен — он подавлял здесь все другие запахи. Анна… Да, она тут. Другие люди ощущались весьма слабо — а вот чужак превалировал над всеми.

Всеслав рванул на себя калитку, чувствуя, как тело начинает привычно реагировать на опасность. Он сжал кулаки — длинные острые когти вонзились в кожу. Уже некогда было думать, что случится, если кто-нибудь посторонний увидит его таким… Запах чужака висел в воздухе и был просто оглушающим. Всеслав поймал испуганно-недоуменный взгляд Данилы и бросился вперёд…

Там, в небольшом палисаднике у дома он заметил графиню Левашёву, и, мельком — невысокую рыжеволосую девушку — должно быть, ту пресловутую Клашу. Она увидела Данилу и заулыбалась. Но внимание Полоцкого было приковано не к ним — рядом с Анной стоял он. Тот самый…

Видно, чужак почувствовал Всеслава точно также — он подобрался, подобно взведенной пружине, его тёмные глаза полыхнули диким синим огнём, верхняя губа задрожала и приподнялась, обнажая острые белые клыки. Анна испуганно вскрикнула… В следующий миг два огромных волка кинулись друг на друга и сшиблись так, что земля содрогнулась — а те двое силились вцепиться друг другу в глотки, хрипя и рыча от ярости… Каждый из них выглядел крупнее обычного волка, каждый был страшен в гневе и не желал уступать…

***

Анне казалось, она видит какой-то кошмарный сон… Вацлав Брониславович… Илья… Что же происходит? Как это возможно? Неужели ей не мерещится?! Но тут же её оглушила другая мысль — да ведь они сейчас загрызут друг друга!!!

— Данила! — крикнула она. — Как их остановить?

Тот подскочил к ней, схватил за руку. Клаша лежала в обмороке — и слава Богу, потому что видеть всё это ей не стоило.

— Когда они расцепятся, барышня, я между ними кинусь… Вы только туда не лезьте, барин мне не простит! — выдохнул Данила, загораживая собой Анну и внимательно следя за битвой.

Волки катались по земле — уже клочья чёрной и серой шерсти устилали двор. Анна затаила дыхание: она увидела пятна крови… О, Господи, да что же это они?!

— Илья! — закричала она, что было силы. — Илья, остановись немедленно!

Крупный, поджарый волк неестественно-чёрного цвета, услыхав её голос, вздрогнул и обернулся… В тот же миг Данила, улучив мгновение, уже обхватил руками шею второго волка, не давая ему снова вцепиться в противника.

— Илья, не смей! — снова выкрикнула Анна. — Он нам не враг!

«Не враг» уже вскочил на мощные лапы, отшвырнув Данилу прочь, сверля ледяными голубыми глазами соперника — а тот, нагнул голову и обнажил клыки, вновь собираясь нападать…

— Нет уж, покамест довольно! — Бесстрашный Данила уже снова стоял между волками точно вкопанный и не собирался уходить. — Только если сперва меня загрызёте, барин — а ведь я вам ещё пригожусь!

— Илья, остановись же! — вторила ему Анна.

Чёрный волк немного попятился, враждебно косясь на противника — но стоило только второму приблизится с грозным оскалом,

— Послушайся его, дурак! — прошипел ему Данила. — Барин, сделайте божескую милость, не связывайтесь вы с этим оглашенным!

Волки ещё постояли друг напротив друга; только теперь они не могли снова сцепиться без того, чтобы Данила не пострадал, поэтому медлили. У серого клыки были окровавлены, чёрный, не обращая внимания на разорванное плечо, настороженно скалился, не отступал и не выказывал повиновения.

— Князь, да он же дикий совсем! — сделал вывод Данила. — Бог с ним! Бросьте, познакомились немного, ну и ладно!

У Анны дрожали руки и ноги. Поняв, что драка не возобновится, она в изнеможении рухнула на траву — а от последних слов Данилы её к тому же начал разбирать истерический смех.

— Не… Не знала, что к-князь П-Полоцкий имеет обыкновение знакомиться вот так… — еле выговорила она.

Данила виновато вздохнул и бережно поднял с земли лежащую без сознания Клашу.

— Бывает, барышня, — ответил он. — И такое, как изволите видеть, бывает.

***

«Слава тебе, Господи, никого из хозяев дома нет!» — отрешённо думала Анна, пока Илья и Полоцкий с помощью Данилы пытались привести себя в порядок.

Она нарочно пригласила князя зайти к ним в праздничный день, ибо знала, что хозяйка с детьми собиралась отбыть на это время в гости к родне. Хозяин же, в случае, когда оставался дома один, целый день и вовсе пребывал в полубесчувственном состоянии — его можно было не опасаться. Анна с Ильёй и Клавдией с утра ждали гостей; обе девушки нарядились в светлые праздничные платья и были тщательно причёсаны. Клаша особенно волновалась, и вообще до сих пор не могла поверить, что её Данила оказался старым знакомым Анны, да ещё слугой много раз упоминаемого подругой князя Полоцкого! И вот, когда они уже слышали приближающийся цокот копыт, Анна вдруг увидела выражение лица своего возлюбленного: оно было ещё страшнее, чем тогда, на лестнице, перед встречей с предполагаемой тюремщицей… Она даже не успела спросить, что случилось…

И вот теперь Анна сидела рядом с Клашей, которую уложили в мезонине на постель, и тряслась. Даже не от того, что Илья, оказывается — не человек. Это она и так подозревала, хотя и предпочитала не слишком много задумываться над его странной природой. Но ужас, пережитый ею, оказался слишком силён — сильнее всего остального. Она могла бы потерять любимого — после того, как снова его обрела!

А Полоцкий, оказывается, тоже… Не человек? Оборотень? Или как их там ещё называют? Анна даже удивилась, что раньше не додумалась до этого — всегда ведь знала, что с Вацлавом Брониславовичем что-то не так. И он едва не убил Илью… А может быть, он всё же не стал бы этого делать? И он так похож на того самого волка… И как она теперь объяснит всё это Клаше?

Анна накрыла подругу одеялом — той пришлось буквально силой влить в рот успокоительную микстуру; да ещё Анна пошарила в запасах хозяина в погребе и отыскала там бутылку коньяка. После этого Клавдия немного порозовела и стала дышать ровнее — Анна проследила, чтобы Данила на руках отнёс её в мезонин. Вообще Клаша вовсе не была склонна к истерическим припадкам, но увидеть обычному человеку вот такое… «Да я бы сама на её месте после этого прямиком в лечебницу для умалишённых бы отправилась!» — подумала Анна.

Она наклонилась к подруге: та вроде бы задремала после хорошей порции успокоительной микстуры и коньяка. Анна решительно поднялась — надо было пойти вниз и заставить всех присутствующих, поговорить, наконец, по-человечески. Иначе для чего же она приглашала князя Полоцкого навестить их?

***

В большой обеденной горнице Анна увидела всех троих: Данила сидел на лавке, чистой тряпицей обматывал Илье раненое плечо и вполголоса бранил своего пациента за непочтительность. Князь же стоял у окна в напряжённой позе: руки скрещены на груди, кулаки сжаты… Он внимательно наблюдал за каждым движением Ильи.

— Ну каков ты, братец, вот честное слово, — выговаривал Данила. — Я же тебе говорю: не перечь ты государю!

— Какой он мне государь?! — вскинулся Илья. — Государь наш нынче у себя во дворце, на Каменном острове пребывать изволит — я в газетах читал. А этого с чего я должен слушаться?

— То людской государь, а этот — наш, обращённых то есть! — наставительно ответил Данила. — И на него зубами щёлкать не надо, смотри: хуже будет!

От этих слов чёрные глаза Ильи снова сделались опасного светло-синего цвета.

— Эй! — воскликнул Данила. — Ты, чёртов сын, не вздумай тут опять… Ох, барышня, прощенья просим! — он заметил спускавшуюся по лестнице Анну.

Полоцкий повернулся к ней; на его хмуром лице появилась приветливая, дружеская улыбка.

— Добрый день, Анна Алексеевна, — князь поцеловал её руку. — Очень рад видеть вас… Наконец-то! Как вы поживаете?

В голосе его звучало искреннее облегчение; странно, неужто Полоцкий и впрямь беспокоился о ней? Анна прислушалась к собственным эмоциям и с удивлением поняла, что ничуть не взволнованна встречей. Даже воспоминания о той ночи в его квартире больше не заставляли её мучительно краснеть и опускать голову. Единственное, что её сейчас беспокоило, так это чтобы Полоцкий с Ильёй опять не сцепились, а то до этого, похоже, было недалеко. Впрочем, Анна надеялась, что благоразумие всё же пересилит.

— Со мной всё хорошо, благодарю, Вацлав Брониславович. Простите, что заставила вас поволноваться… Я слишком устала тогда и была не в себе.

— Это вы меня простите, барышня! — повинился Данила. — Я в тот день сдуру вас напугал, не досмотрел: надо было поговорить спокойно, а я…

— Ладно, друзья мои, — прервал Полоцкий его самобичевания. — Я тут больше всех виноват, так что не будем… Я, Анна Алексеевна, немного погорячился, когда вашего друга увидел. Неожиданно, признаюсь.

Анна настороженно кивнула. Илья пр её появлении вскочил с лавки; его плечо было туго перемотано, и на уже повязке уже проступили следы крови… Тем не менее Илья, временами посматривая на Анну, всё же не сводил глаз с Полоцкого, точно собирался снова защищаться.

— Всеслав Братиславович, позвольте, я ему всё-таки объясню, — не выдержал Данила, но князь покачал головой.

— Мы здесь не для того, чтобы устраивать собачьи свары, не правда ли? — тихо проговорил он. — Я пришёл сюда ради Анны Алексеевны, а также ещё одного существа, которое мне дороже всего на свете. Сожалею, что напал на тебя — просто я не ожидал встретить тут… такого как ты.

Илья

— Хорошо, будем знакомы, — глухо произнёс Илья. Анна видела, что ему трудно принять присутствие Вацлава Брониславовича — хотя пока не понимала, почему — и в этот момент была ужасно благодарна ему за выдержку. Слишком уж неожиданно всё это произошло.

Анна зашла в боковую комнатку и достала из сундука чистую рубаху, которую Илья накинул на плечи: из-за раны он не мог её надеть. Князь же прошёлся по горнице, оправляя на себе элегантный серый сюртук.

— Я ещё раз прошу у вас прощения, графиня, но прежде всего я должен задать вашему другу несколько вопросов о нём самом, — Полоцкий снова повернулся к Илье. — Всё-таки: откуда ты такой взялся?

— Здешний, — пожал плечами тот. — А вот почему я таким стал — расскажу, что помню, коли уж так интересно.

Илья повторил Полоцкому свою историю; Анна внимательно наблюдала за Вацлавом Брониславовичем и замечала, что князь всё больше мрачнел.

— От рождения ты, значит, был… таким, как все? Обычным? И ничего странного с тобой не происходило?

— Да, — не колеблясь ответил Илья.

— А когда научился обращаться, помнишь?

— Это вот, как сегодня? А впервые, когда тебя увидел, — заявил Илья в ответ.

— Ты государю не тычь! — возмутился Данила. — Забыл, кто перед тобой? Напомнить?

— Оставь, Данила, пустое! — Полоцкий махнул рукой. — Послушай, Илья! Если после встречи с… той девушкой в лесу ты начал меняться — ты, верно, помнишь её лицо? Как она выглядела? Поверь, это очень важно, — тихо прибавил он.

От его тона Илья немного смягчился.

— Я не помню лица, будто в тумане расплывается… Быть может, голос смог бы узнать. — Илья посмотрел в сторону своей невесты, и она машинально сделала шаг к нему. — Помнишь, Анна я говорил: мне тогда казалось, что её голос на твой похож, когда я впервые тебя услышал.

— Да, — кивнула она. — Вацлав Брониславович… Что-то не так?!

Полоцкий стоял у окна, закрыв лицо руками. Ставни были открыты, за окном, оказывается, сгущались тёмные тучи и слышались нервные крики ворон. В горницу ворвался вдруг холодный ветер, так что Анна невольно вздрогнула и прижалась к Илье. По летнему времени в доме ещё не топили, но ей в этот миг захотелось оказаться поближе к горящему камину.

Полоцкий шумно вздохнул и повернулся к ним. Даже в сумерках Анна заметила, что он сделался бледен, как мертвец.

— Не хотите ли, я самовар поставлю? — дрогнувшим голосом предложила она. — А то, зябко что-то стало…

— Не беспокойся, Анюта, побудь с гостями! — решительно прозвучало за её спиной. — Я принесу самовар.

Клаша стояла в дверях в своём лёгком перкалевом платье, с платком, накинутом на плечи, такая же, как обычно — если не считать того, что её руки заметно дрожали. Анна и Данила одновременно сорвались с места и подскочили к ней.

— Клашенька, душа моя, я тебе всё объясню…

— Кланя, я давно собиралась тебе рассказать…

Клавдия растерянно обвела глазами всю компанию, а на Полоцкого и Илью покосилась с откровенным страхом. Затем она перевела взгляд на Анну и Данилу.

— А что, и вы… тоже?

Данила хотел было что-то ответить, но лишь виновато вздохнул. Анна же схватила подругу за руки.

— Я тебе всё расскажу, сегодня же! Пожалуйста, не сердись! Я давно хотела, но не знала, с чего начать… Вдруг ты бы стала меня бояться, или подумала бы что-то не то… Я всё откладывала, потому что не хотела терять нашу дружбу! Но и так вот неладно вышло! — с отчаянием прибавила Анна. — Я не думала, что сегодня…

Клавдия взглянула в упор на Данилу. Тот, казалось, готов был провалиться сквозь землю.

— Я, Клашенька, тоже всё хотел рассказать про себя, а боялся… Я когда увидел тебя… Всё не осмеливался, думал, вдруг прогонишь с глаз долой… Я же не знал про Анну Алексеевну! — пробормотал он. — Не ведал, что её сестрицей называла.

— Да уж, хороши! — сурово сказала Клавдия.

Она помедлила, запахнулась плотнее в платок и направилась к двери. Сердце у Анны мучительно сжалась.

— Куда ты?!

— Куда-куда, самовар поставлю, а потом печь надо затоплять. А то вы ж так и будете сидеть да браниться тут, в темноте! — сердито ответила Клаша.

Последовало растерянное молчание; слышно было только, как шумит дождь в саду. Затем Анна заметила, как у Ильи дрогнули уголки губ — иначе улыбаться он и не умел.

— Я помогу, Клавдия Самсоновна, дров принесу, а то вы промокнете, — предложил он, снял рубаху с плеч, бережно сложил её на лавке и спокойно вышел под холодный дождь.

***

На столе пыхтел самовар, ласковое тепло разливалось по горнице. В печи уютно потрескивали дрова, пахло сосновыми шишками и через приоткрытое окно врывался аромат влажной листвы. Клавдия принесла тяжёлый медный шандал с пятью свечами, накрыла стол вышитой скатертью, подала всем чаю, мёду, испечённых с вечера пряников, и брусничного варенья — из собственноручно сотворённых Анной ягод. Клаша старалась уже ничему не удивляться, хотя на Полоцкого и Илью по-прежнему поглядывала с некоторым страхом.

Они сидели за столом все вместе; Анне было одновременно и радостно, и тревожно, и больно — от того, что здесь не хватало только Алтын. Её матери, которую она никогда не видела воочию, но всегда незримо чувствовала рядом с собой.

И Вацлав Брониславович наконец рассказал им о ней всё, что знал. Впервые Анна услышала настоящее имя своей маменьки — Злата. И о том, как мать металась между двумя мирами, стремилась защитить её, Анну от собственных сородичей, принести себя в жертву вместо неё, уходила и возвращалась, пыталась тайком разговаривать с дочерью… Пока, наконец, не решила совсем скрыться от людей, остаться навеки запертой в другом мире с той лишь мыслью, что только так её дочь может жить нормальной жизнью.

Анна слушала, не шевелясь: она не замечала, что слёзы текли по её лицу, так что Клаша в итоге заплакала вместе с ней. Илья подхватил Анну на руки и нежно прижал к себе, баюкая словно ребёнка.

— Не плачь! Раз твоя матушка жива, я найду её, клянусь! Надо только отыскать тот берег, мы ведь знаем, что он существует… — прошептал он ей на ухо.

Однако Полоцкий услышал.

— О чём ты говоришь, Илья? Какой берег?!

— Вацлав Брониславович! У вас хоть малейшее предположение, где моя матушка теперь? — спросила Анна, вытирая слёзы. — Вы-то должны это знать! Вы ведь тоже, как и она…

Но тот лишь печально покачал головой.

— Увы, Анна Алексеевна! Я

Анна с Ильёй переглянулись, и графиня Левашёва решительно встала.

— Тогда, князь, возможно, я подскажу вам!

Оставив его в изумлении, Анна бросилась наверх за своим рисунком, тем самым, где изобразила песчаный берег, Каменный коловрат, залитый солнцем и Илью рядом с загадочной девушкой-мавкой.

***

Когда Полоцкий с Данилой собрались, наконец, уходить — на дворе была уже глубокая ночь. Дождь прекратился, облака рассеялись, и на холодном небе теперь виднелись мириады звёзд. Клаша перестала уже так сурово смотреть на своего друга; Данила, спохватившись перед самым отъездом, вспомнил, что пришёл не с пустыми руками и преподнёс Клавдии тёплый шерстяной платок тончайшей вязки, после чего, кажется, был прощён. Во всяком случае, Клаша согласилась отойти в сторонку и пошептаться со своим кавалером, а после даже позволила поцеловать себя в щёчку — правда, с весьма строгим видом.

Анна же дрожала от волнения: Полоцкий забрал её рисунок с собой, чтобы попробовать выяснить, где находится пресловутый Каменный коловрат. Илья сообщил о нём всё, что знал; увы — Всеславу это ничего не говорило.

— Данила, а отчего ты называешь князя другим именем? — чтобы немного отвлечься, спросила Анна, пока Илья пытался как можно подробнее передать Полоцкому свои воспоминания об этом месте.

— А он, барышня, перед светскими господами иностранцем прикидывается, — рассмеялся слуга. — А то, не ровен час, подумают про него что-нибудь этакое… Глаз да ушей вокруг много! Кто недоглядел, кто недослышал — и всё-таки надо быть осторожным. Князь-то в обществе часто бывает! А так — иностранец, мол, значит — чудак!

— Что же, разумно, — не могла не согласиться Анна. — Так значит, его настоящее имя…

— Всеслав Братиславович, князь Полоцкий — уж много веков. Вот оно как! — многозначительно отвечал Данила, погладывая на Клашу.

Илья и Всеслав, наконец, закончили разговор; вид у князя Полоцкого был весьма озадаченный. Анна готова была поклясться, что тот всё же чего-то недоговаривал, но допытываться уже не стала — и так достаточно было открытий для одного дня.

— Я счастлив, Анна Алексеевна, что вы наконец нашлись, и с вами всё хорошо, — сказал Всеслав, усаживаясь на лошадь. — Теперь нам остаётся ждать. Мои… мои подручные должны разыскать этот таинственный берег, где бы он не находился. И тогда мы окажемся на один шаг ближе к тому, чтобы найти вашу маменьку.

— Но… Чтобы найти её, придётся ещё как-то проникнуть в этот самый Коловрат! — взволнованно сказала Анна. — Вы уверены, что сможете это сделать?!

— Илья же был там. В любом случае — проникновение туда станет уже следующим шагом, графиня. — Полоцкий слегка улыбнулся.

— Всеслав Братиславович… — Анна запнулась. — Это вы уж точно должны знать… Скажите, чёрный ворон, который прилетал ко мне, который помогал спасать меня от разбойников… Это же?..

Полоцкий понял без слов.

— Да, — подтвердил он. — Не печальтесь, Анна Алексеевна, я верю, что всё будет хорошо. Клавдия Самсоновна, благодарю за гостеприимство!

Зардевшаяся Клаша поклонилась в ответ. Князь тронул поводья, и его вороной жеребец шагнул за ворота. Данила что-то торопливо говорил Клавдии; та приторно-сердито выслушала, бросила: «Ну давай, ступай уже: видишь, барин ждёт!» Данила засмеялся, ловко чмокнул её в лоб и вскочил на лошадь.

— Клаша, ты на меня не сердишься? — спросила Анна, когда цокот копыт вдали стих, и они втроём остались стоять на дорожке, ведущей в сад. — Я тебе завтра всё расскажу, честное слово! Ничего не утаю!

Ночь выдалась холодной; Илья поднёс к губам озябшие пальцы Анны, согревая их своим дыханием.

— Завтра? — лукаво спросила Клавдия. — А сегодня что же, недосуг? Ладно-ладно, пойду я спать! Вы только не простудитесь тут!

Клаша удалилась наверх, в мезонин, Анна же в задумчивости вглядывалась в глаза Ильи — в темноте они всегда светились странными серебристыми искорками.

— Ты что, и вправду не знал, что может случиться такое — как сегодня? Что ты можешь… обернуться волком?!

— Не знал, — подтвердил Илья. — Это произошло как-то вдруг. Я почуял опасность, и вот — стал защищаться.

— И даже не испугался? — удивилась Анна. — Такое ведь не каждый день происходит!

— Не успел. — Илья усмехнулся уголком губ.

Анна хотел ещё что-то спросить, но любимый покачал головой:

— Руки у тебя совсем холодные. Пойдём, поздно уже.

— Да, тебе ведь на работу завтра! И хозяева утром вернутся. Ох, как же хорошо, что их сегодня дома не было… Илюша, а о чём вы с князем так долго говорили? Не ссорились больше?

— Нет. — Илья взял её за руку и повёл к дому. — Я даже и прощения попросил за грубость. Только он всё хотел знать, кто меня таким сделал — и не верил, что я не помню.

Они вошли в натопленную горницу; Анна привычно прильнула к Илье, прежде чем подняться наверх; он же поцеловал её в губы, в лоб — но она чувствовала, что мысли его где-то далеко.

— Ты не переживай, Илюша: когда-нибудь вспомнишь всё, непременно!

— Возможно, — прошептал он в ответ. — Но я теперь не уверен, что хочу это знать.

Глава 13

Очередное тоскливое осеннее утро шло столь же скучно и ровно, как всегда. Сумрачная столовая, куда Левашёв спускался нынче в халате — всё равно ведь никто не видит; кофей и сигара в полном одиночестве, потом бритьё и облачение в элегантный сюртук с помощью Дениса.

Тишина стояла во всём доме. Только сверху, из детской, иногда доносились смех, лепетание, топот и крики. Левашёв очень редко заходил к своим детям: если бы кто-то из них сильно ушибся или захворал, Эрна или Марфа доложили бы. А так — к чему? Что может быть интересного в таких маленьких детях? Живы, здоровы, ну и слава Богу. И счастье, что няня-немка столь же ответственна и добросовестна, сколь неболтлива. Владимир подозревал, что Эрна догадывалась, кто на самом деле была мать его детей, но та неизменно держала язык за зубами.

О Елене — ни слуху, ни духу. Не то, чтобы Левашёв безумно тосковал по ней, однако в определённом смысле всё-таки её недоставало. Элен была единственной, кто принимал его любым, целиком и полностью. Она всегда была на стороне своего Володеньки, и надо

***

Тот злосчастный день, когда они с Софи бежали из Петербурга в Сестрорецк, запомнился Левашёву, как самый сокрушительный в его жизни провал. К ночи его невеста слегла с лихорадкой. Всё, всё было против него! Он испробовал все способы, добиваясь своей цели — а получил в ответ ехидную гримасу судьбы!

Софье Дмитриевне было дурно всю ночь — она перестала бредить лишь к утру, когда доктор дал ей большую дозу хинина. Теперь она лежала тихо: бледная, обессиленная, с бескровными щеками и от слабости не смогла бы не только встать, а даже выпить самостоятельно стакан воды. Да и доктор строжайше запрещал ей и вставать, и даже сидеть в постели.

Тем временем, Владимир так или иначе должен был известить родственников Софи: Левашёв понимал, что влипнет в чудовищный скандал, если выяснится, что он самовольно увёз больную девушку из дома. К тому же Софья Дмитриевна страдала чахоткой, и её матушка страшно переживала за здоровье дочери.

В полном отчаянии, кляня всё на свете, Левашёв взялся за перо. Он написал Нарышкиной-старшей, что обезумел от горя, когда помолвка была расторгнута, и умолил Софи подарить ему напоследок хотя бы один-единственный день. Поэтому он решился пригласить её на загородную прогулку в экипаже, но по дороге Слфье Дмитриевне сделалось худо. В итоге Левашёв просил прощения и брал на себя вину за случившееся. У него не было никаких иллюзий по поводу того, что за этим последует.

Ещё не рассвело, когда Денис спрятал письмо за пазуху, оседлал коня и умчался в сторону Петербурга. Владимир же остался безучастно сидеть на лавке в трактире, не замечая шума и толкотни вокруг. Доктору он щедро заплатил и приказал ему и горничной не отходить от мадемуазель Нарышкиной ни на шаг.

Левашёв едва смог подняться, когда на пороге, в сопровождении Дениса и собственной прислуги появилась маменька Софья Дмитриевны и один из её кузенов. Нарышкина-старшая смерила Владимира ледяным взглядом, не позволила поцеловать себе руку и прошествовала наверх. Левашёв опустился обратно на лавку и провёл так в оцепенении… ещё час? Или несколько часов? Он очнулся лишь, когда заметил, что Софи, закутанную в несколько покрывал, вынесли во двор, уложили в карете Нарышкиных и принялись устраивать там поудобнее. Её матушка на ходу отрывисто говорила что-то пожилому доктору, который отвечал ей весьма подобострастно. Владимир вышел вслед за ними — оказывается, уже наступало утро следующего дня! По земле стлался туман, было зябко, сумрачно и тоскливо. Или ему просто так казалось? Владимир застегнул редингот, кое-как пригладил волосы и еле заставил себя подойти к карете: надо было хотя бы попрощаться с бывшей невестой.

Однако мадам Нарышкина преградила ему дорогу.

— Моя дочь не может поднять голову от слабости! — отрывисто произнесла она. — Что ещё вам от неё нужно? Или вы считаете, что недостаточно ей навредили?!

Владимир по привычке хотел было изобразить раскаяние и стыд за происшедшее, но сил на лицедейство уже не осталось. Да и зачем? Для него с этой семьёй всё кончено.

— Прошу извинить, — пробормотал он и уже повернулся, чтобы уйти; но из кареты вынырнула взволнованная горничная Софьи Дмитриевны.

— Барыня! — вполголоса позвала она. — Барышня желают с графом проститься.

Нарышкина-старшая всплеснула руками, хотела было идти к карете, но остановилась, круто развернулась и поискала глазами Владимира.

— Господин граф, вы же слышали?!

Левашёв тупо смотрел прямо перед собой: вот теперь ему отчаянно не хотелось видеть Софью Дмитриевну и о чём-то с ней беседовать. Да и что ободряющего он бы ей мог сказать?!

— Ну! — яростно бросила маменька Софи, точно перед ней был не человек, а лошадь.

Левашёв механически зашагал вперёд, к богатому, элегантному дормезу, принадлежащему Нарышкиным. Какое великолепие! Даже после женитьбы на Анет у него самого никогда не было такого огромного и роскошного экипажа…

Софью устроили на самом удобном ложе внутри кареты. Девушка была закутана в одеяло и накрыта сверху тёплой меховой полостью. Левашёв всмотрелся в её бескровное личико с запавшими глазами и удивился собственному равнодушию. А ведь ещё несколько дней назад он был совершенно уверен, что влюблён в неё!

— Простите меня, Владимир Андреевич, — слабым голосом пробормотала больная. — Простите: из-за меня у нас ничего не вышло. Видно — не судьба.

— Это вы меня простите, Софья Дмитриевна, — выдавил Левашёв. — Надеюсь, вам скоро станет лучше.

Софи несколько мгновений вглядывалась в него, будто ожидала ещё каких-то слов, но — что он должен говорить? Клясться в любви? Строить планы на будущее? Уже и дураку понятно, что никакого смысла в этом нет.

— Прощайте, Софья Дмитриевна, берегите себя! — хрипло произнёс Левашёв.

Софи протянула ему руку, и он прикоснулся к ней губами — только лишь потому, что этого требовал этикет.

Потом Владимир поспешил покинуть карету, но удалиться незаметно ему не удалось: Нарышкина-старшая приблизилась к нему и отчеканила:

— Я не стану поднимать шум из-за вашего возмутительного поступка и затевать что-либо против вас, граф. Мне дороже душевное спокойствие и здоровье моей дочери. Однако прошу меня извинить — в нашем доме вам больше не рады! Надеюсь, вам не придётся повторять это дважды.

Произнеся свой приговор, мадам Нарышкина прошествовала мимо него в дормез и даже не кивнула. Кучер прикрикнул на лошадей, огромная карета легко тронулась с места и медленно, осторожно покатилась по ставшей из-за дождей достаточно скверной дороге.

***

А несколькими часами позже Денис погрузил бесчувственное тело своего мертвецки пьяного барина в ландо. Левашёв никогда ещё не напивался в одиночку вот так, до беспамятства. Даже если его прожект не закончится скандалом в свете или увольнением со службы — путь в высшие круги для него теперь заказан. Государь запомнил графа Левашёва, как человека, сделавшего его фаворитке и незаконной дочери неприятности — отныне сама его фамилия будет вызывать у императора антипатию и досаду. Нечего теперь было и думать, чтобы строить успешную карьеру при дворе. Похоже, служба у господина Нессельроде останется пределом мечтаний Владимира — и хорошо, коли он и этой службы не лишится.

***

Владимир с отвращением допил остывший кофе, хотел приказать Любе принести ещё чашку, но передумал. Надо спешить в министерство. Верная своему слову мадам Нарышкина никак не стала вредить Левашёву, и, не считая кое-где просочившихся сплетен, его репутация почти не пострадала.

Вот только впервые в жизни у него не

***

— Эй, граф! Что с вами, никак уснули? — молодой, не совсем трезвый поручик подтолкнул его локтем в бок.

Левашёв нехотя обернулся. Здесь, в просторной квартире какого-то штатского, но весьма влиятельного господина, Владимир находился уже в третий или четвёртый раз. Впервые его привёл сюда приснопамятный Шаинский, бывший его противником на дуэли и простреливший Владимиру грудь.

После того, как помолвка Софьи Дмитриевны и Шувалова была возобновлена — как знал их ближний круг, это случилось по приказу государя — Шаинский самолично подошёл к Владимиру Левашёву и предложил примирение. Даже сделал вид, что всё понимает и весьма сочувствует.

Левашёву страшно хотелось бросить в ответ оскорбление, но он понимал, что участие в ещё одной дуэли ему сейчас совершенно ни к чему: господин Нессельроде и так поглядывал на него неодобрительно. Пришлось протянуть Шаинскому руку и ответить приветливо. После этого Владимира пригласили вместе с самим Шаинским и его друзьями посетить какого-то там известного литератора, служившего в канцелярии некоего иностранного общества. Левашёву настолько не было дела до всего этого, что, во время визитов, он только тем и занимался, что беспробудно пил, да по пятисотому разу переживал про себя случившееся с ним разочарование.

В тот вечер у господина литератора собралось множество гостей: офицеры, дворяне, чиновники, по большей части молодые люди, занимавшие хорошее положение в обществе. Все они громко спорили, говорили о политике, законах, конституциях и ещё Бог знает о чём — Левашёв предпочитал не вникать. Он очнулся от полудрёмы и прислушался только тогда, когда хозяин дома обсуждал недавнюю дуэль, где был секундантом. Дуэль окончилась трагедией — оба противника были тяжело ранены и умерли через несколько дней после поединка.

Лишь только зашла речь о дуэли, Шаинский встал и подтащил к хозяину дома графа Левашёва.

— А я тебе, Кондратий Фёдорович, ещё раз хотел представить моего бывшего врага, а теперь — друга, Владимира Андреевича. Знатно мы с вами на той дуэли друг друга продырявили, верно, господин граф? Но кто старое помянет — тому глаз вон!

— Ах да, — закивал хозяин. — Рад принимать у себя такого мужественного человека! Я слышал, что вы, хоть и штатский — прекрасно стреляете, и будучи тяжело раненым, продолжили дуэль, хотя она, м-м-м, была весьма нежелательна для очень влиятельных лиц!

Владимир содрогнулся от унизительных воспоминаний. О да, государь император был бы ужасно недоволен, если бы граф Левашёв прострелил голову его любимцу Шувалову! А ведь тогда ему казалось, что, отведя руку, он поступил так умно и расчётливо!

«Очередная идиотская ошибка!» — подумал он. — «Надо было прикончить Шувалова на месте: за кого тогда теперь выдали бы Софью Дмитриевну замуж?»

Разгорячённый этими мыслями и вином, Левашёв бросил в ответ:

— Мнение этих «влиятельных лиц», вернее, одного лица для меня меньше, чем ничто. Я сейчас жалею, что вообще когда-то считал нужным принимать его во внимание!

Кондратий Фёдорович проницательно заглянул ему в глаза.

— А скажите, граф, не считаете ли вы несправедливым, что наши соотечественники…

Тут литератора перебил ещё один присутствующий — Левашёв не помнил его имени. Это был тот самый поручик, который несколько раз за вечер заставлял Владимира не дремать и не думать о своём.

— Я совершенно согласен с вами, граф! — взволнованно воскликнул поручик. — Это отвратительно, когда один человек, ничем не отличающийся от нас с вами, думает, что может распоряжаться судьбами целого народа, а также и отдельных людей! И вмешиваться в их личное счастье! Это нельзя допускать — и вот вы, господин Левашёв, уже испытали на себе последствия самодержавия и самодурства в полной мере!

— Э-э, подождите, поручик! — перебил того хозяин дома. — Вы как-то уж слишком резко подошли к делу. Господин граф ещё мало знаком с нашими взглядами на общественный строй.

— Зато у него самого абсолютно верный взгляд! — отрезал поручик. — Я являюсь противником самодержавия и отнюдь не боюсь об этом говорить в присутствии людей, которые понимают меня и поддерживают. Это всё надо прекратить как можно скорее, и я готов взять данную задачу на себя!

— Вы очень уж спешите, Каховский! Разумеется, нам известен ваш пылкий характер, но…

Вокруг разгорячённого поручика и его собеседников собралась целая толпа. Гостиная была битком набита людьми, горело множество свечей, и тени плясали по стенам и потолку. Было сильно натоплено, так что окна запотели, и в воздухе стоял чад. Везде, на диванах, креслах, золочёных стульях сидели гости; кое-кто прохаживался, иные стояли небольшими группами. Все они спорили, горячились, кричали. Пили вино, шампанское, коньяк, провозглашали тосты, дымили трубками и сигарами: от дыма и мечущихся теней лица собеседников невозможно было различить. Гул голосов казался жужжанием целого роя пчёл. Левашёв уже плохо соображал от выпитого горячительного и множества выкуренных трубок. Последнее время он почти не мог ничего есть, зато к вину и табаку тянуло постоянно — так быстрее наступало опьянение. Сейчас же он чувствовал сильное головокружение, резь в желудке и непреодолимое желание лечь — хотя бы и на пол — и уснуть.

Он никак не мог взять в толк, о чём именно тут говорят? Самодержавие? Общественный строй? Судьбы народа? И… какое ему дело до всего этого?

Посему Владимир, ощущая страшную усталость и апатию, с трудом выпростался из толпы, едва не растянувшись на полу. Он опёрся о стену, еле-еле отлип от неё, сполз в кресло и прикрыл рукой лицо…

— Эй, господин граф! — над ним склонился хозяин дома, Кондратий Фёдорович.

Левашёв приоткрыл мутные глаза, не имея сил сосредоточиться и сфокусировать взгляд на округлой, с глазами навыкате физиономии хозяина.

— В-велите мое-му Денису подойти… ик… за мной… Д-домой… ик… хочу! — пробормотал Владимир.

Кондратий Фёдорович обернулся и отдал кому-то приказание. Появился Денис, что дожидался своего барина в лакейской. Хозяин что-то спросил у него; Денис почтительно ответил, поклонился и, с помощью ещё одного слуги, поволок Левашёва по лестнице вниз. Там он уже привычно облачил барина в тёплое пальто с бобровым воротником, вывел его на улицу и водворил в ландо.

***

На следующий день Левашёв с превеликим трудом припомнил происшедшее. О чём он там говорил и с кем? Вроде он был в гостях, присутствовало много народу, шла речь о каких-то политических взглядах. В другое время он бы непременно заинтересовался столь острой темой, но теперь…

«Надо прекращать напиваться пьяным среди незнакомых людей!» — с досадой подумал

Да и вообще его собственное поведение теперь до тошноты напоминало последние годы жизни его собственного папеньки — о чём Левашёв изо всех сил старался позабыть. «Надо брать себя в руки!» — решил он. В конце концов, с отказом от женитьбы на Софье Дмитриевне жизнь не кончается…

Да только вот никакого желания и вкуса к чему-то новому у него так и не прибавилось. Что его ожидает? Место в министерстве? Повышение в чине? Среди общих знакомых с Нарышкиными большая часть его вежливо избегает, а многие ещё и откровенно косятся. Добрейший доктор Рихтер и любитель охоты Завадский, разумеется, на его стороне — но не может же Левашёв общаться только с ними! А вот высокомерный Полоцкий смотрит с холодной усмешкой. Владимир скрипнул зубами и представил, что вызывает проклятого баловня судьбы на дуэль и стреляет ему прямо в аристократически-бледное, худощавое лицо… Чтобы навсегда стереть с иронически искривлённых губ эту мерзкую улыбку!

Чёрт побери, о чём он думает? Зачем ему дуэль с князем Полоцким, когда и так дела графа Левашёва из рук вон плохи? Владимир провёл по лбу рукой и схватился за стакан холодной воды, затем перевёл взгляд на часы — дьявол, он опаздывает на службу! Даже спокойно выпить кофе сегодня не получится! Левашёв зазвонил в колокольчик.

— Денис! Денис, чтоб тебя!

Лакей возник в комнате быстро и бесшумно, как всегда.

— Почему не разбудил меня, скотина? Будто не знаешь, что мне пора!

— Прощенья просим, барин, только вы вчера немножко того-с… Перебрать изволили-с! — невозмутимо ответствовал лакей. — Вот я и не будил, думал — не проспитесь, встанете в дурном настроении, головушка будет болеть!

— Рубашку, жилет, сюртук — быстро! — приказал Левашёв.

Он поднялся с постели и едва не со стоном принялся напяливать своё элегантное платье. Ох, если бы можно было остаться сегодня дома!

— Стало быть, очень я был пьян вчера? — спросил он у Дениса, когда тот подал ему начищенные ботинки.

— Ну так, я и говорю-с — точно, что не одну бутылочку выкушали-с! — прозвучало в ответ.

— А что, там у этого… как бишь его… литератора — ничего я, часом, не набедокурил? — осведомился Владимир, смачивая волосы одеколоном и начиная причёсываться.

Денис настороженно посмотрел на хозяина.

— Неужто сами не помните?

— Ничего, братец, как есть ничего! — горько усмехнулся Левашёв. — Вот спроси меня теперь — что там было? Не ведаю!

Денис постоял немного молча, точно вспоминал.

— Да как будто ничего такого-с, никакого скандалу не было. — Он пытливо всмотрелся в лицо барина. — Всё чинно-благородно-с.

Владимир вздохнул с облегчением. Нет, непременно надо заканчивать с попойками! Вот и вчера мог влипнуть в историю, а сегодня с похмелья какую-то чушь про дуэль с Полоцким надумал себе!

Денис помогал барину одеваться; его смазливое цыганское лицо было полностью невозмутимым.

***

Анне казалось, что время как-то странно замедлило свой бег. Уже больше месяца прошло с тех пор, как князь Полоцкий забрал с собой её рисунок — он уверял, что его подручные смогут найти тот таинственный берег. Однако дни шли, а обнадёживающих вестей всё не было.

Анна ходила в пансион, занималась с девочками французским языком. Вначале она немало смущалась, когда ученицы приседали перед ней в реверансах, а важная, преисполненная сознания собственного достоинства классная дама вплывала в класс. Анне казалось, что сейчас все поймут, что она никакая не учительница, ужасно волнуется и конфузится! А начальница пансиона фрау Пфайфер, как представлялось Анне, только и ждала, чтобы «поймать» её на каком-нибудь промахе.

Но она пыталась держаться: улыбалась девочкам и классной даме, приветливо здоровалась, постаралась поскорее выучить своих учениц по именам, да и вообще запомнить каждую получше. Анна инстинктивно чувствовала: здесь ей будет гораздо легче, чем в «Прекрасной Шаролотте», ибо все девочки были из приличных семей, родители любили их и заботились об их воспитании. Многие даже уже говорили по-французски весьма недурно.

Анна же постаралась заинтересовать их, а не только заставлять зубрить грамматику да оттачивать произношение. С первого же дня она предложила ученицам совместно читать вслух произведения французских авторов, и они все вместе стали выбирать роман и стихи на чтение.

Если сперва Анна прямо-таки заставляла себя ходить на уроки и чуть не погибала от конфузливости под строгим взором классной дамы — то теперь ей самой сделалось интересно её занятие. Вначале её целью было найти хоть какое-нибудь место, дабы не пользоваться добротой хозяйки безвозмездно, да чтобы Илья не надрывался на своей тяжелейшей работе в артели… Сейчас же она надеялась: скоро найдётся маменька — они станут жить все вместе, станут одной семьёй и не будут нуждаться в куске хлеба. Это было мечтой Анны, её сладкой грёзой. Алтын, вернее Злата вернётся, и с того момента они уже не расстанутся! Маменька благословит их с Илюшей, будет спокойна и счастлива и ни за что больше никуда не исчезнет!

Давно наступила осень, дожди начали заливать город. Илья, как и было уговорено, всё-таки ухитрился встретиться с нужными людьми и раздобыть себе и Анне поддельные паспорта. Изготовлены они оказались весьма недурно — по этим документам Анна значилась мещанкою Калинкиной Анной Алексеевной, Илья же остался самим собой — мещанином Костровым Ильёй Фёдоровичем.

Узнав об этом, князь Полоцкий, который вместе с Данилой время от времени навещал их, неодобрительно покачал головой.

Они сидели все вместе в саду, под яблонями. Хозяйке Анна сказала, что Всеслав Бартиславович — её старый добрый знакомый, и попросила разрешения, чтобы тот со своим слугой мог иногда наносить им визит. Разумеется, Арина Ивановна была очарована прекрасными манерами и интригующей внешностью Полоцкого и не смогла отказать.

— Это легкомысленный шаг для вас обоих, — сказал Всеслав. — Поддельные паспорта всё равно не превратятся в настоящие. Поверьте, Анна Алексеевна, было бы лучше…

— Нет, — отрезала Анна. — Моё настоящее имя я решила позабыть. Что в нём толку, если графиня Левашёва мертва?

— Но на самом-то деле вы живы! — возразил Полоцкий. — И стоит вам пойти в участок и рассказать об этом…

— Нет, этого я сделать не могу! Ведь тогда я снова окажусь замужем за Левашёвым — и даже если он не станет больше пытаться меня убить, мне от него будет не избавиться!

— Но тогда, графиня, получается, вы готовы навсегда оказаться от вашего титула, прав на состояние вашего отца? — прямо спросил её Всеслав.

— Титула мне не надо, — поспешно уверила его Анна. — А состояние… Если ради него придётся

— Полагаю, это не все причины. — Полоцкий скользнул взглядом по Анне и Илье, который сидел рядом. — Однако же, Анна Алексеевна, вы имеете право на такой выбор. Вы вышли замуж вопреки собственному желанию, а человек, с которым вас связала судьба, оказался…

— Левашёв мне не муж, и никогда им не был. Он для меня чужой. Совершенно чужой. — Анна обвела строгим взглядом своих друзей. — Я считаю, пусть дети Елены владеют состоянием своего деда, моего отца. А мне оно не нужно… такой ценой.

***

И вот, в один из пасмурных дней, Всеслав появился у дверей пансиона совершенно внезапно. Он знал, где служила Анна и не преминул этим воспользоваться.

Увидев его, графиня Левашёва сильно смутилась.

— Рада вас видеть, князь, но только, боюсь, вы меня компрометируете. Фрау Пфайфер известно, что у меня есть жених, а она — дама весьма строгих правил.

— Простите, Анна Алексеевна! Ну, скажите ей, что я ваш повеса-кузен, приехавший в Петербург после долгого отсутствия! Бьюсь об заклад, когда вы узнаете, какие вести я вам принёс, вы смените гнев на милость!

Анна побледнела от волнения.

— Неужели… Неужели вы что-то узнали о маменьке?!

— Не совсем о ней! Но тот загадочный берег, о которым вы с Ильёй говорили — как видно, мы нашли нечто схожее! Это к северу от города, если ехать от Выборгской заставы!

Они шли рядом; Полоцкий вёл коня в поводу. Он ещё что-то говорил, но Анна не слышала. Сердце у неё бешено колотилось. Неужели? Неужели наконец-то мать найдётся?!

— Но найти похожее место — ещё не всё, Анна Алексеевна, — закончил свою речь князь. — Мы должны обсудить это вместе: если вы с Ильёй увидите, что там, вы поймёте: всё далеко не так просто, как нам представлялось.

Глава 14

Анна проснулась ещё до света, оттого что в дверь тихо постучали. Она накинула на плечи платок и выглянула.

— Илюша, ты? Что такое?

Илья осторожно прижал её к себе, прикоснулся губами ко лбу. В потёмках его глаза светились, будто у настоящего дикого зверя.

— Я чувствую опасность, Анна… Слышишь, ветер завывает? А вчера и сегодня ещё и льёт, как из ведра!

— Ну и что же?

— Вода идёт! — не колеблясь, заявил Илья. — Река поднимается, скоро тут всё затоплено будет!

Анна помолчала, обдумывая услышанное. Вчера Полоцкий не стал заходить к ним: он спешил и не хотел разговаривать впопыхах. Сегодня же они собирались обсудить «находку», которую Данила с таинственным подручными Всеслава Братиславовича сделали на неизвестном берегу. Данила утверждал, что они нашли тот самый Коловрат, только вот выглядел он не так, как на рисунке Анны. Она надеялась, что ни сегодня-завтра она испросит у фрау Пфайфер отпуск хотя бы на день, дабы уладить семейные дела. А затем они поедут туда, на эту Осиновую мызу, найдут там речку и пресловутый Коловрат — и заберут оттуда маменьку Анны.

— Надо уходить отсюда! Предупредить хозяев, что оставаться нельзя, брать извозчиков и уходить, пока ещё возможно! — настойчиво говорил Илья.

— Но… зачем?

— Я же говорю: здесь очень опасно! Вода поднимается! Слышишь, как шумит?

Анна босиком, на цыпочках спустилась вниз, прошла в сени, отворила дверь и прислушалась. Да, лил дождь и ветер бесновался в мокром саду, но больше она не слышала ничего.

— И куда надо ехать? — спросила она. — Послушай, мы ведь ещё вчера договорились с князем Полоцким…

— Полоцкий и Данила сами должны это знать! — хмуро ответил Илья. — Полагаю, их предупреждать не нужно. Но вот наши хозяева могут попасть в беду, если я им не скажу!

— Да с чего ты вообще решил, что будет какое-то происшествие?!

— Анна, это не происшествие, это настоящая беда! Здесь скоро всё будет покрыто водой — выше человеческого роста! Надо уезжать — в восточную часть города!

Анна всё-таки не могла поверить. Вчера утром Полоцкий ничего такого ей не говорил. Разумеется, она уже уяснила, что Илья сильно отличается от обычных людей, но разве он не мог ошибаться?

— Илюша, возможно, тебе показалось, — терпеливо сказала она. — Да, дождь сильный, но ведь река ещё не выходит из берегов…

Илья закрыл глаза и внимательно прислушался к чутко спящему предутренним снов городу, глубоко втягивая воздух; на его обычно спокойном лице появилось непривычное тревожное выражение.

— У нас ещё есть несколько часов. Я пойду, предупрежу старосту артели и товарищей. А вы с Клавдией должны собраться!

Он даже не накинул на плечи армяк — так и выскочил под дождь в рубашке, с непокрытой головой. Анна зябко поёжилась. По правде, она не собиралась никуда уезжать: как она объяснит своё отсутствие фрау Пфайфер? А сегодняшняя встреча с Всеславом Братиславовичем и Данилой? Ей непременно нужно знать, что там не так с этим Каменным коловратом!

Да нет же, Илья наверняка ошибся! За окном тихо: ну, дождь барабанит в стекло да ветер воет. Анна представила, как Илья мчится по улице под ледяными потоками воды, и содрогнулась. Когда он вернётся, она непременно заставит его напиться горячего чаю и закутаться в одеяло, хотя… Илья, похоже, полон решимости увезти их с Клашей и хозяевами отсюда.

Силы небесные, а если его болезнь вернулась и проявляется таким вот образом? Он сам сознавался, что многого не помнит, что ему мерещилась здесь, в городе, та таинственная незнакомка, которую он встретил тогда, в лесу! А если теперь у него новые галлюцинации?

Анна поднялась к себе — всё равно уже не заснуть — и принялась одеваться. Погода и правда была ужасная; ну, дай Бог, к тому времени, как ей придётся идти в пансион, дождь перестанет или хотя бы немного утихнет.

***

Когда сели завтракать, появился Петруша — оказалось, он ещё с раннего утра куда-то бегал. Он сообщил, что на улице ужасно холодно, Нева стала похожа на океан в бурю. А ещё прошедшей ночью нарочно было приказано развести все мосты и поставить все речные судёнышки на прикол.

На его сообщение никто особенно не встревожился. Для Петербурга случаи непогоды и ненастья были слишком часты, чтобы обращать на них серьёзное внимание.

— А сейчас зеваки по набережной толпятся и смотрят, как Нева волнуется. Ух, красиво! — рассказывал Петруша. — Туман стелется, скоро ничего будет не видно!

«Если мосты развели, то тогда Полоцкому и Даниле придётся нанимать лодку,

— А где Илья Фёдорович? — осведомилась Арина Ивановна.

— Он… Он куда-то ушёл рано утром, кажется, с товарищами встретится собирался, — коротко ответила Анна. Ей страшно не хотелось, чтобы хозяева заподозрили, что Илья не в себе. Анна предполагала, что виной его нездоровья могла быть непогода или дурной сон.

Обитатели дома торопливо заканчивали завтрак; Клавдия собиралась в свой магазин, Анна и девочки — в пансион, а Арина Ивановна намеревалась идти на рынок, когда Илья, промокший и посиневший от холода, ворвался в дом.

Он начал с того, что отвёл Петрушу в сторону и несколько минут с ним говорил. Подросток слушал внимательно и кивал, а его глаза, и без того округлой формы, с каждой секундой ещё больше округлялись.

— Да ну! Неужели правда? — совсем по-мальчишечьи изумился Пётр.

— Петруша, что за выражения? — остановила его мать.

— Поверьте, Пётр Семёнович, это не игрушки! — подтвердил Илья. — И, поскольку, ваш батюшка, э-э-э, недужен, ответственность за маменьку и сестриц ложится на вас.

Петруша огляделся слегка растерянно, но в глазах его промелькнула гордость.

— Я всё понял, Илья Фёдорович! Я пойду и пока понаблюдаю! — он вихрем кинулся к двери.

— Петенька, ты куда? — воскликнула Арина Ивановна. — Что вы ему поручили, Илья Фёдорович?

Илья с прежним спокойствием оглядел всех присутствующих.

— Я сказал ему, что, из-за непогоды все жители этой части города подвергаются большой опасности. А этот дом не настолько велик и крепок, чтобы выдержать наводнение. Я попросил Петра Семёновича пойти на набережную и побыть там некоторое время — если в течение сегодняшнего утра ветер не утихнет и не переменится, надо будет срочно уезжать отсюда. А вам я бы предложил собрать хотя бы самое необходимое.

— А… Но… Откуда же вы знаете? — пролепетала побледневшая Арина Ивановна. — Кто вам это сказал?

Клавдия, которая хотела уже выйти, топталась в дверях и тоже растерянно глядела на Илью, а дочери хозяйки в испуге замерли на месте.

Илья не смутился, когда в него упёрлись вопросительные взгляды, лишь устало вздохнул.

— Вы слыхали, Арина Ивановна, что дикие звери всегда чуют бедствие: огонь, бурю или землетрясение? Они при этом стараются уйти подальше от опасной местности. Вот и у некоторых людей бывают схожие способности — считайте, что у меня тоже… нечто в этом роде.

Анна уже не могла утерпеть — она дёрнулась вперёд, чтобы отвести Илью в сторону, а вот Клашу эти слова совершенно убедили. Она отошла от двери и схватила Илью за руку.

— Илья Фёдорович, а как же Данила? Он тоже знает? Ну… он ведь такой же, как и вы?.. — зашептала она.

— Не волнуйтесь за него, Клавдия Самсоновна, — так же тихо ответил Илья. — Я уверен, Данилу эта напасть не застанет врасплох. Мы скоро увидимся с ним и князем Полоцким…

— Илья, подожди! — перебила Анна. Она всё-таки взяла его под руку и отвела в сторону. — Зачем ты пугаешь наших хозяев? Посмотри — вокруг всё спокойно. Ну да, сильный дождь, так что же — разве в этом городе не бывало дождей?!

— Ветер переменился, Анна. Теперь он гонит в город воду из залива. Если он не утихнет…

— Но ведь здесь в домах, лавках, присутственных местах полно людей!

— Да, — тихо ответил Илья. — И, возможно, завтра спасать их будет уже поздно.

Анна в отчаянии покачала головой. Если бы была хоть малейшая опасность, наверное, в городе уже подняли бы тревогу — хотя бы выстрелами из пушек — и расставили бы постовых. Пока же, как сообщил им Петруша, власти всего лишь приказали развести мосты и поставить суда на стоянки.

— Илюша, пойми, ты так долго находился в одиночестве, что многое позабыл! Ведь мы не звери в лесу: генерал-губернатор наверняка бы предупредил жителей об опасности, а сейчас настоящей опасности нет! Мне вот нужно идти в пансион, я не могу пропустить день просто так!

— Ты можешь пойти и предупредить фрау Пфайфер, чтобы тоже уезжала отсюда и сказала об этом родителям учениц.

Анна всплеснула руками, представляя, что скажет ей фрау Пфайфер, если она, Анна, примчится в пансион с подобными речами! Да начальница сочтёт девицу Калинкину сумасшедшей и тотчас откажет ей от места.

— Илья Фёдорович, — послышался испуганный голос хозяйки. — но, если вы правы — что же станется с моим домом и садом?!

— Боюсь, это не имеет значения, Арина Ивановна, — ответил Илья. — Сейчас для вас самое важное — спасти ваших детей.

Арина Ивановна беззвучно открыла рот и опустилась на лавку. Её круглое миловидное лицо в обрамлении тёмных кудряшек утратило обычный румянец и сделалось похожим на гипсовую маску. Её дочери взволнованно перешёптывались между собой, а Клаша решительно направилась к лестнице в мезонин.

— Пойду, соберу самое ценное. Анюта, могу и твои вещи сложить.

Арину Ивановну сотрясала нервная дрожь, но она отдала такое же приказание дочерям, и голос её прозвучал почти твёрдо. Анна же ушам своим не верила. Да что это они все, с ума посходили?! Куда они собираются уезжать? А как же её служба в пансионе, сегодняшняя встреча с князем Полоцким, поездка на Осиновую мызу?!

Анна начала было что-то говорить, но Илья, не дослушав, как был с непокрытой головой вышел в сад, потом на улицу. Анна выскочила за ним.

Их узенькая улочка, заставленная небольшими деревянными домами с садиками и палисадниками, была спокойна. Где-то взлаивали собаки, иногда раздавался стук копыт и скрип проезжающей телеги или повозки. Лил сильный дождь и люди торопливо пробегали по своим делам, не задерживаясь, прячась под плащами, накидками и зонтами. Постепенно от земли поднимался туман, но здесь, на улице он не был настолько густым, чтобы мешать видимости.

Илья беспокойно вдыхал холодный воздух и прислушивался; его светлые волосы были влажны, с лица и плеч стекали капли дождя. Он расхаживал по улице туда-сюда, словно дикий зверь по тесной клетке. «Точно волк, пойманный в неволю!» — подумалось Анне.

— Илюша, подожди, успокойся. Если бы тут и вправду была опасность, князь Полоцкий бы предупредил. — Анна взяла его под руку.

— Вчера он мог ничего не заметить. Я сам почувствовал это только сегодня ночью. Возможно, они с Данилой и вообще уехали из города.

— Это значит… его сейчас нет в Петербурге? — спросила Анна.

— Не знаю.

— Но мог ли он уехать куда-то далеко? — настаивала Анна.

— Не знаю! Я знаю только, что если ветер не переменится…

Анна закрыла лицо руками. Она больше не хотела ничего слышать о ветре, дожде и тумане. Неужели же Полоцкий сам отправился за Златой, никому не сказав? И теперь неизвестно, когда

Слёзы брызнули у неё из глаз: после вчерашнего разговора с князем, она была уже уверена, что цель близка! Анна даже придумывала, какие слова скажет маменьке в их первую встречу! Она так волновалась всю ночь, так ждала визита Всеслава Братиславовича и Данилы!

Илья, как всегда, угадал её досаду.

— Анна, послушай, сейчас, по правде говоря, не до князя Полоцкого! Я знаю, как ты хочешь скорее броситься на поиски своей маменьки, но поверь: князь до нас не доберётся ни сегодня, ни завтра! Это всё можно отложить…

— Разумеется, можно! — бросила Анна. — Это ведь не твою мать уже несколько лет держат в непонятном, заколдованном плену, откуда нет возврата! Это ведь не тебе посылали видения, не с тобой пытались говорить через рисунки и сны! Это не ты больше двадцати лет ждёшь и боишься: а вдруг её уже нет в живых! Это всё можно отложить — ещё на двадцать лет, пока я сама не состарюсь!

Анна говорила это, наполовину осознавая, что осыпает Илью несправедливыми и гадкими упрёками. Вторая же её половина захлёбывалась от обиды: ведь она же думала, что как раз Илья и должен понимать её, как никто! Уж ему-то известно, как сильно она мечтает найти Злату и, наконец, обрести настоящий покой! А он твердит о каком-то наводнении, собирается куда-то их везти, когда надо оставаться на месте и ждать приезда Полоцкого и Данилы!

Илья постоял немного, глядя куда-то вдаль; Анна видела, что на скулах его перекатывались желваки. Впрочем, он слишком хорошо владел собой, чтобы вспылить.

— Пойдём домой, — ровным голосом произнёс Илья. — Ты совсем замёрзла.

Он взял Анну за руку, и повёл обратно к дому. Анна и правда дрожала от ветра и ледяного дождя — тонкая шерстяная накидка промокла и защищала плохо. Прохожих вокруг стало ещё меньше. Анне хотелось вырвать свои озябшие пальцы из руки жениха, но было ясно, что Илья гораздо сильнее, и, если она начнёт вырываться, как капризный ребёнок, то будет выглядеть смешно и нелепо. Она украдкой всхлипывала и вытирала злые слёзы; Илья же был занят своими мыслями и держал её руку как всегда — спокойно и нежно. Его ладонь была тёплой, несмотря на непогоду.

Когда они вернулись в дом Арины Ивановны, Петруша уже воротился: промокший насквозь, озябший, но весьма гордый собственной храбростью.

— Ветер всё тот же: с моря дует, Илья Фёдорович! А вода, знай, прибывает: уже чуть не через парапет перекатывается! — объявил Пётр Семёнович, клацая зубами. — Через реку только на лодке можно перебраться: мосты сводить не приказано! Народ покуда ходит-смотрит да руками всплескивает! И туман всё гуще.

Прочие домочадцы столпились вокруг Петруши, с тревогой внимая рассказу.

— Так как же нам быть, Илья Фёдорович? — спросила хозяйка. — Может быть, подождём до завтра?

Илья покачал головой.

— Завтра будет поздно, поверьте! Эта часть города может пострадать больше, чем какая-либо другая.

— Из-за близости к морю? — сообразил Петруша.

— Да! Арина Ивановна, я советую вам всё-таки собраться, но много вещей взять с собой не получится. Значит, собираем самое ценное. Я попробую договориться с кем-нибудь, кто перевёз бы нас на тот берег, пока погода ещё позволяет.

Илья накинул, наконец, плащ и вышел. В доме поднялась суматоха; дети бегали туда-сюда, плакала младшая дочь Арины Ивановны, которой не позволили взять с собой всех любимых кукол; причитала сама хозяйка, предчувствуя, что, если наводнение будет сильным, да ещё, не дай Бог, ураган поднимется, от её любимого старого домика ничего не останется.

Верная себе Клаша ласково утешала Арину Ивановну. До Анны долетели слова: «Ну что вы, даст Бог — обойдётся! Вдруг выстоит домик, тогда через пару деньков и вернёмся сюда. А покуда у родни побудете, туда река не дойдёт. Вы ведь недавно у них гостили на Выборгской стороне: чай, и теперь не прогонят! Вам о детках надо думать!», «Да, да, всё верно, Клашенька, милая!» — всхлипывала в ответ хозяйка.

Сама Клавдия собрала только немногие деньги, что нажили они с Анной, драгоценности, подаренные бароном, да одежду. Больше у них, собственно, ничего и не было… Петруша же едва не рвал на себе волосы, представляя, что взлелеянные им скульптуры и рисунки достанутся вышедшей из берегов реке! Клаша и его умудрялась утешать на ходу, доказывая, что до поступления в Академию ещё много времени: он создаст новые произведения искуства, куда лучше прежних!

Анна же одна стояла неподвижно посреди этого тарарама; ей казалось, что она видит какой-то дурной сон. Неужели все домочадцы — вот так сразу, безоговорочно поверили, что завтра, а то и сегодня всю эту часть города покроет вода, и дом будет разрушен?! А если Илья ошибся, ветер через пару часов утихнет, дождь перестанет? Князь Полоцкий приедет сюда и не найдёт графиню Левашёву! А они в это время буду спасаться не пойми от чего на какой-то Выборгской стороне, где Анна никогда и не бывала!

— Анюта! Ну что же ты? — позвала её Клаша, но Анна не двинулась с места.

Клавдия вгляделась в неё, пожала плечами и снова направилась в мезонин — как догадалась Анна, собирать теперь уже её вещи. Ну уж нет!

Стукнула дверь, и на пороге появился Илья, окончательно вымокший. На его бронзовом лице горел румянец от холода и ветра.

— Надо идти! — решительно сказал он. — Скоро ветер усилится, а пока мы ещё можем успеть.

Арина Ивановна сцепила зубы и устремилась в каморку хозяина, который, как обычно, с самого утра утешался бутылкой хлебной водки. Из-за прикрытых дверей донеслось неразборчивое пьяное бормотание, гневные возгласы хозяйки, шорох и скрип половиц. Петруша поморщился и прошёл за матерью — вдвоём они, видимо, всё-таки уговорили хмельного подполковника послушаться голоса разума и пойти с ними.

Когда же двери распахнулись, и появились Петруша с Ариной Ивановной, поддерживающие едва переставлявшего ноги хозяина, Илья без слов шагнул к ним. Он отодвинул хозяйку в сторону и сам взял подполковника под руку, а другой рукой легко вскинул на плечо огромный узел с хозяйскими вещами.

— Идёмте!

— Я не пойду! — впервые за долгое время разомкнула уста Анна.

Голос её прозвучал решительно, так что присутствующие притихли: стало слышно, как дождь барабанит в стёкла и ветер швыряет туда-сюда упругие струи воды.

— Но, Анна Алексеевна, как же это…

— Анюта, ты что? Надо спешить!

— Аннушка, милая, ведь мы уже собрались!.. — раздавалось вокруг.

— Анюта, ну что ты? — бросилась к ней Клаша. — Ты разве не поняла? Илья Фёдорович ведь объяснил: нужно ехать сейчас же, а потом, когда всё закончится…

— Нет, — перебила Анна. — Я отсюда не пойду. Я должна дождаться князя Полоцкого — ты, Клаша, знаешь, почему — и узнать, когда мы поедем за маменькой? Я слишком долго этого ждала, чтобы сейчас опять броситься бежать неизвестно куда! Да и никакого наводнения пока нет!

Клаша в изумлении развела руками.

— Да ведь Илья Фёдорович сказал!.. Мы с ними непременно спишемся, только позже! Анюта, пойми, это вопрос всего лишь нескольких дней!

— Да, для тебя и Ильи Фёдоровича это вопрос нескольких дней, а для меня — всей предыдущей жизни, — глядя в окно, ответила Анна.

Клаша вместе с Ариной Ивановной хором принялись уговаривать и убеждать Анну послушаться, но Илья их прервал. Оставив пошатывающегося полковника, он подошёл к Анне.

— Мне очень жаль огорчать тебя, и я очень хотел бы сделать всё, как ты пожелаешь. Но не сегодня, — спокойно сказал он и невозмутимо поцеловал её в ладонь. Затем легко, точно пёрышко подхватил Анну на руки и велел всем выходить.

Графиня Левашёва готова была шипеть и царапаться, будто рассерженная кошка, только это было бесполезно. Илья держал её в своих сильных руках, не давая ни вырваться, ни соскочить, а уж говорить и возражать что-то и подавно было бы впустую. Анна могла лишь давиться горькими злыми слезами и собственной обидой, теперь уже не только на жениха, а ещё и на Клашу, Арину Ивановну и весь окружающий мир! Ей казалось, что самые близкие люди предали её и остались равнодушными к её беде.

Глава 15

Арина Ивановна старательно заперла сначала домовые двери, с крыльца и с чёрного хода, затем калитку. Илья терпеливо ждал, пока они с Маланьей проверяли, надёжны ли их старые висячие замки, и даже не торопил, хотя по выражению его лица было ясно, что все эти предосторожности он считал бесполезными.

Пока они всей компанией вышли на улицу, пока нашли извозчика — все уже вымокли до нитки. Илья усадил Арину Ивановну с мужем и дочерями в пролетку, передал им вещи и приказал отправляться на набережную. Остальные же, то есть сам Илья, Петруша, Анна и Клавдия должны были вскоре их нагнать.

— Послушайте, Илья Фёдорович — задыхаясь от быстрой ходьбы, говорила Клаша, — а что, если мы переберёмся через реку, отправим Арину Ивановну к родне, а сами попытаемся добраться до квартиры князя Полоцкого? Он нанимает жильё в крепком, каменном доме, Анюта говорила. Вероятно, его комнаты не пострадают?

— Возможно. Всё может быть, — коротко отвечал Илья.

— Ты же бывала у него в гостях, Анюта? Князь на втором этаже квартирует? А то я и не поинтересовалась… — И, поскольку Анна упорно молчала, Клаша прибавила: — Ну будет уж дуться, право слово! Что ты как маленькая?

Анна смотрела в сторону. Вот сейчас они куда-то уедут, уплывут, потом станут заниматься поисками временного жилья… А тем временем уже завтра, рано утром, они могли бы ехать туда — к Каменному коловрату!.. Да ещё Анну ужасала мысль: что скажет начальница пансиона фрау Пфайфер по поводу внезапного исчезновения госпожи Калинкиной? Но она ничего не говорила про это Илье и Клавдии, так как не сомневалась, что её не услышат. У них в голове только и есть, что это гипотетическое наводнение!

***

Когда они добрались до набережной, ветер как будто немного стих, зато дождь полил ещё сильнее, да и туман сгущался. Илья озабоченно огляделся. Рейсы речных пароходов из-за непогоды были отменены, но он успел договориться с каким-то предприимчивым владельцем ботика, который не прочь был подзаработать, благодаря разведённым мостам и стоявшему на приколе речному транспорту.

Хозяин ботика ждал их в оговоренном месте и тотчас приказал всем переходить на борт: если Илья, подобно дикому зверю, нутром чуял приближавшуюся катастрофу, то опыт капитана также подсказывал не медлить.

Воды Невы вздулись и уже достигали парапетов набережной. Над рекой гулял ветер, дождь и не думал прекращаться, а видимость была очень плохой: сплошная стена дождя и тумана. Все расселись на скамьи и ботик отвалил от берега. Арина Ивановна с опаской поглядывала вокруг себя — посудина казалась ей не очень надёжной, что было, в общем-то справедливо. К счастью, плыть приходилось недалеко. Хозяин с помощником быстро поставили парус, и ботик, переваливаясь через волны, заскользил вдоль Невы.

Анна силилась рассмотреть набережную, но из-за тумана почти ничего не было не видно. Она заметила только, как кое-где волны уже перехлёстывали через гранитный парапет. На реке виднелось несколько лодок и барж, которые, как видно, искали приюта в безопасных для стоянки местах…

— Смотрите, там набережная рушится! — закричал востроглазый Петруша.

И правда, гранитные плиты сдавались под напором волн, и вода начинала проникать в проломы. Это означало, что уже скоро будут подтоплены улицы и подвалы домов… Но ведь пока ничего не указывало на то, что вода покроет все здания аж до вторых этажей! Анна старалась не обращать внимание на ветер и волны, представляя себе, как они всё-таки доберутся сегодня до Полоцкого и Данилы… Хуже будет, если те как раз в это время кинутся к ней и обнаружат запертый дом и исчезнувших в неизвестном направлении жильцов!

И тут все вздрогнули и подскочили на месте: на берегу начала стрелять пушка!

— Что… Что это такое?.. — пролепетала Арина Ивановна.

— А вода всё пребывает: наводнение у нас, стало быть, сударыня, — пояснил ей хозяин ботика. — Да вы не извольте пугаться: пока, слава Богу, не ураган, доберёмся…

Арина Ивановна испуганно кивнула, цепляясь за плечо старшей дочери. Она обернулась на Петрушу: впрочем, отрок не выказывал ни малейшего страха, скорее любопытство. А пушечные выстрелы всё грохотали: значит, власти города всё-таки оценили опасность и решили предостеречь жителей.

— Единственный выход, это оказаться где-нибудь на третьем-втором этаже, а лучше на чердаке, — пробормотал помощник капитана. — Там, в городе, небось уже на мостовых море разливанное…

Клавдия прижала ладони к щекам и ахнула; впрочем, пока непохоже было, что ботику, ловко скользящему по волнам, угрожало что-то серьёзное. Илья внимательно смотрел вперёд; Анна не сомневалась, что его зрение острее, чем у капитана и он высматривает место, где можно было бы поскорее причалить. И тут раздался пронзительный крик: «Папенька, папенька!»

Оказалось, подполковник не пожелал расстаться с заветной бутылкой и, спрятав под одежду, пронёс

Поднялась суматоха. Супруг Арины Ивановны, видимо, всё же был не настолько пьян, чтобы сразу пойти ко дну: он изо всех сил заколотил по воде руками. Намокшая одежда и обувь тянула его вниз, так что подполковник быстро начал выбиваться из сил.

— Помогите, помогите! — закричала Арина Ивановна.

Петруша дёрнулся было вперёд, но мать вцепилась в него дрожащими руками и не позволила прыгать в воду. Капитан ботика матерно выругался: из-за усилившегося ветра удерживать судёнышко на месте было невозможно… Анна в ужасе наблюдала за безнадёжной борьбой подполковника с холодными волнами, и успела только краем глаза заметить, как Илья отшвырнул плащ, стащил с себя рубаху и нырнул… Как раз в этот момент несчастный муж Арины Ивановны окончательно потерял силы и ушёл под воду. Захлебнувшись криком, Анна скользнула к корме: Илья скрылся под тёмно-серыми волнами, точно его и не было.

— Помогите, помогите!.. — потерянно шептала Арина Ивановна, обращаясь непонятно к кому: не то к капитану и его помощнику, не то к небесным силам. Анна же до боли стиснула руку Клавдии. Сколько прошло времени, как Илья нырнул за подполковником в ледяную воду: минута, пять минут, больше?! Сколько он сможет обходиться без воздуха?

Тем временем, ботик, под ругань капитана и его помощника, беспомощно покачивался на волнах, начинавших уже захлёстывать маленькое судёнышко. Их относило в сторону; капитан пытался грести против ветра, но из-за непогоды ситуация становилась угрожающей — ботик мог развернуться бортом к волне. А это означало уже гибель судна и всех пассажиров.

— Надо к берегу двигать! — мрачно бросил капитан, и чуть тише добавил: — Небось, потопли уже оба, в такую-то холодину!

Младшая дочь Арины Ивановны громко заплакала, услышав эти слова, Анна же, несмотря на качку, вскочила со скамьи, рискуя тоже оказаться за бортом.

— Нет!!

— Вон они, вон они! — вскричал Петруша, указывая на противоположную сторону от той, где Илья и подполковник ушли под воду.

И правда: Илья вынырнул на поверхность, жадно глотая воздух. Он грёб одной рукой, а второй поддерживал беспомощно свесившуюся голову подполковника. Он не сразу сориентировался, а когда приметил ботик, принялся догонять его: ветер быстро относил судёнышко в сторону.

— Нужно остановиться! Подождать их! — простонала Арина Ивановна.

— Как же, остановиться… Вот как перевернёмся тут все вместе, да будем вверх килем плавать! — сквозь зубы бурчал капитан.

Илья отчаянно боролся с волнами, волоча на себе обмякшего подполковника, и не собирался сдаваться… Петруша и помощник капитана уже поджидали их, готовые в любой момент принять безжизненное тело на руки. Прочие же замерли в ужасе, понимая, что если Илья потеряет силы, оба сразу пойдут ко дну — ибо спасать их нет никакой возможности…

***

Как выяснилось впоследствии, ураган и дождь бушевали почти три дня. За это время город настигла череда катастроф: многие дома, особенно деревянные, были разрушены и смыты в реку. Вода затопила улицы, подвалы и первые этажи, казармы, лавки, сараи… Люди, которые не смогли заблаговременно выскочить, погибли. Это относилось и к тем, кто слишком поздно осознал опасность и не успел вовремя уйти с разломанных набережных — даже когда пушка стреляла каждые пять минут. По улицам плавали обломки домов, мебель, доски и разный хлам; с рек и каналов на берега выносило грузовые судёнышки и небольшие пароходики. Всё это создавало хаос, мешало спасению тех, кто ещё мог спастись и укрыться где-нибудь на чердаках крепких каменных зданий.

Извозчики старались отогнать лошадей подальше от набережных, так как основным уличным транспортом на это время сделались лодки — впрочем, даже с их помощью не всегда удавалось спасти несчастных, что терпели бедствие и звали на помощь…

Вероятно, если бы ветер не переменился и не начал дуть с севера, городу пришлось бы ещё хуже. Однако, после по-настоящему отчаянных суток, уровень воды потихоньку начал спадать. Это означало, что Нева снова направилась в море, и скоро наводнение прекратится.

***

Анна безмолвно сидела в просторной гостиной князя Полоцкого. Здесь они нашли приют ещё вчера, когда наконец добрались с Васильевского острова до Петербургской стороны. Илья оказался во всём прав: судя по размерам бедствия, останься они дома — было бы чудом, если бы семейство Арины Ивановны и Анна с Клавдией выжили.

Когда Илью с подполковником наконец-то вытащили из ледяной воды, супруг Арины Ивановны посинел от холода и не подавал признаков жизни. Его жена вместе с детьми и Маланьей начали растирать ему руки и ноги — тщетно! Тот никак не приходил в себя. Илья же, едва отряхнувшись от воды, принялся помогать капитану ботика, ибо погода становилась всё хуже и хуже.

Едва судёнышко пристало к берегу, у подполковника сделались судороги от холода; он еле слышно прошептал несколько слов, и голова его безжизненно запрокинулась… Анне и Клаше пришлось взять на себя дальнейшие заботы о дочерях Арины Ивановны, которых нужно было скорее доставить на извозчике к родным. Подполковника же Илья и Петруша отвезли в Мариинскую больницу, и через несколько часов он умер там.

Казалось, этот день никогда не кончится… Анна и Клавдия, как смогли, успокаивали совершенно растерянную и потерявшую голову Арину Ивановну, которая в одночасье лишилась и мужа, и родного гнезда, и привычного уклада жизни. Когда же, наконец, их бывшая хозяйка нашла в себе силы поблагодарить Илью за заботу и отправиться к родным, на город, залитый дождём, исхлёстанный ветром, уже опускался вечер. Туман сделалась густым, как молоко, вода всё сильнее заливала мостовые и тротуары…

Надо было искать приют на ночь, и Клавдия предложила всё-таки попробовать добраться до квартиры князя Полоцкого. Анна молчала: теперь уже было ясно, что наводнение — не химера и не игра воображения. Ей было невыносимо стыдно перед всеми, а особенно — перед Ильёй. Хотелось извиниться, однако делать это впопыхах она не хотела и выжидала момент, когда сможет поговорить с Илюшей наедине.

А он был спокоен и невозмутим, как обычно, и ни словом, ни взглядом не давал ей понять, что держит обиду. Илья был озабочен лишь тем, чтобы Анна и Клавдия скорее оказались под крышей и в безопасности. Извозчики, до смерти напуганные приближающемся бедствием, не соглашались везти

***

Клавдия вскрикнула от радости, когда им отворил дверь приглядывающий за жилищем князя лакей Иван, а из-за его спины показался княжеский слуга Данила! Анна, ужасно усталая, в мокром платье и накидке, продрогшая, с заледеневшими ногами, прошла в гостиную, чтобы дать Клаше и её возлюбленному поговорить спокойно. Они с Ильёй уселись на диван — причём Анна избегала смотреть жениху в глаза. Тем временем лакей начал растапливать камин и зажигать свечи, дабы придать холодной комнате хоть какое-то подобие уюта. Анне даже почудилось, что она вернулась в прошлое… Она вспоминала, как почти год назад появилась здесь, в этой безликой, на вид нежилой квартире — испуганная, растерянная, измученная до предела — чтобы вверить себя князю Полоцкому и сказать ему о своей любви. Она была искренне уверена, что любит Всеслава Братиславовича! Анна усмехнулась — казалось, с тех пор прошёл не год, а гораздо больше!

Она зябко повела плечами. Огонь в камине разгорался, и становилось теплее, зато за окнами бушевала уже настоящая буря.

— Ты согрелась? — спросил у неё Илья.

— Да, спасибо… Илюша, а как ты думаешь — вода здесь не достигнет второго этажа? — робко спросила Анна.

— Очень надеюсь, что нет. Дом высок и крепок, должен выстоять. Впрочем, если что, поднимемся выше.

— А… когда это всё прекратится? — прошептала она.

— Когда ветер повернёт. Вероятно, через сутки.

Наступило молчание. Анна собралась с духом:

— Илюша, я хочу попросить прощения… Я вела себя как упрямая глупая девчонка и наговорила тебе много мерзких слов. Но ты ведь знаешь — я вовсе этого не думаю! Ты был во всём прав и спас нас всех!..

На коленях у Анны смирно сидела Алька — всё это время она находилась то за пазухой у хозяйки, то у Клаши, и вела себя удивительно спокойно. Сейчас же кошка изящно вспрыгнула на плечо Ильи, заурчала и потёрлась о его подбородок, будто присоединяясь к сбивчивым извинениям Анны.

— Ну вот, видишь… Она сделала как раз то, что хотела бы сделать я. — Анна улыбнулась, и из глаз у неё брызнули слёзы.

Илья медленно повернулся к ней.

— Разве я против?

Анна всхлипнула и с облегчением склонила голову на грудь жениха, Илья же обхватил тёплой рукой её плечи. Ох, как же хорошо, что он не собирался обижаться или сердиться на неё! Больше всего Анне хотелось бы сейчас уложить всех спать, а самой бодрствовать всю ночь около Ильи и поддерживать огонь в камине — так, чтобы ему было тепло и уютно, благодаря её заботе. Однако в гостиную вошли Данила и Клавдия — Анне пришлось с неохотой покинуть объятия любимого.

— Барин Всеслав Братиславович ещё вчера изволили выехать со двора, так видно до завтра не вернутся, — доложил Данила. — Велели его дожидаться.

— А не сказал ли он, куда направился? — встрепенулась Анна.

Данила в ответ лишь покачал головой.

— Вы с князем про наводнение знали? — осведомился Илья.

— Знамо дело, только что нам-то наводнение! Барин сказал, чтоб я сидел и не рыпался: мол, с таким, как ты и Клаша моя, и барышня Анна Алексеевна в безопасности! Ты всё заранее поймёшь, да их вытащишь, доставишь в целости и сохранности. А сам Всеслав Братиславович более важными вещами озаботился…

Анна почувствовала, что краснеет. Выходит, даже Полоцкий загодя был уверен в Илье! Все в него верили, кроме неё!

— Данила, не можешь ли ты рассказать нам, что там не так с этим Каменным коловратом? Князь говорил, что вы его нашли?

Данила немного поколебался, затем усадил Клавдию в кресло и присел сам на стул рядом с ней.

— Мне не приказано, барышня, зря языком трепать… Да только сдаётся нам, что ежели Коловрат тот самый — проникнуть в него у нас никак не получится!

— Как же так? — воскликнула Анна. — Если не получится, тогда что же нам делать?!

Огонь в камине разгорелся полностью и теперь кружился в неистовой пляске, отбрасывая красные всполохи на лица присутствующих. В тишине комнаты отчётливо было слышно завывание ветра и шум дождя за окном. Анна вскочила — её одолевало неистребимое желание не сидеть на месте — и выглянула за тяжёлую тёмную штору. Улица была вся окутана туманом, внизу плескалась вода.

— Вы не отчаивайтесь, Анна Алексеевна! — попросил Данила. — Князь говорил, коли это место, какое нам нужно — то попасть туда если и возможно, так только с вашей помощью!

— С моей? — Анна едва не задохнулась. — Я готова сделать всё, что смогу!.. Только… что же такое от меня требуется?!

Данила лишь улыбнулся в ответ.

— А вот этого я вам не могу сказать: не знаю! Надобно барина дождаться. Уж он появится и всё вам, барышня, объяснит.

Глава 16

Полоцкий появился спустя сутки. Всё это время они провели безвылазно в его квартире; Илья наблюдал за подъёмом воды, но не особенно беспокоился. Они с Данилой уже пришли к выводу, что ветер скоро переменится и Нева наконец перестанет катить свои волны на улицы измученного города.

Так и вышло: на третий день вода стала уходить, так что появилась возможность спуститься во двор. Анна старалась не смотреть на разруху кругом, а только тихо осведомилась у Ильи, что он думает про домик Арины Ивановны на Васильевском острове? В ответ тот лишь печально покачал головой.

— А как же наш пансион? Там тоже всё разрушено?!

Илья в ответ прижал Анну к себе.

— Ты ещё найдёшь себе место учительницы, коли захочешь! Ведь у тебя уже есть опыт, рекомендации! Но, боюсь, до зимы его не успеют отстроить заново, Анна — ведь как раз та часть города больше всего пострадала!

Анна молча уткнулась лицом в его плечо. Вот, только в её жизни начало что-то налаживаться: вернулся любимый, нашлось рабочее место, да и в семье Арины Ивановны им жилось так мирно и хорошо… И всё это рухнуло в одночасье! Однако она понимала, что, если бы не Илья — им всем пришлось бы куда хуже. Анна подняла голову и улыбнулась ему.

— Ну, по крайней мере мы с тобой не потеряли друг друга, Клаша жива и здорова, и Арина Ивановна с детьми уцелели. Вот только подполковник…

Илья помрачнел и опустил голову. Стремясь отвлечь его от тяжёлых

***

Название «Осиновая мыза» наконец-то вспыхнуло яркой догадкой в мозгу Анны, когда они направлялись туда, где подручные князя отыскали нарисованный ею Каменный коловрат. Она вспомнила, кто и когда произносил эти слова. Её папенька, Алексей Петрович Калитин встретил свою Алтын в лесу, близ этой самой мызы! Значит…

Но что, собственно, это значит, Анна пока не понимала. Её сердце бешено стучало от нетерпения, и каждая задержка в пути была невыносима. Они с Клавдией ехали в принадлежащей князю Полоцкому карете, на козлах которой сидел Данила. Сам же Всеслав вместе с Ильёй ехали верхом: Полоцкий желал, чтобы Илья и Анна собственными глазами посмотрели на его «находку».

После наводнения прошло несколько дней, во время которых пострадавший город пытался немного прийти в себя… Начались заморозки, и подвалы вместе с первыми этажами некоторых домов, пока так и оставались нежилыми. Как и предсказывал Илья, дом, где квартировал Полоцкий, не сильно пострадал; Анна и Клавдия отправили Арине Ивановне тёплое письмо со словами поддержки и получили ответ, полный благодарности. Отдельно Анна наказывала Петруше ни за что не бросать занятия и выражала надежду, что их уроки ещё возобновятся.

Всё это время Всеслав Братиславович, как и сама Анна, пребывал в крайнем нетерпении и порывался скорее пуститься в путь. Он велел Илье взять одну из его лошадей, но тот заупрямился.

— Не дело это, князь, если мы станем твоими щедротами жить! Ты мне, чай, не дед и не батюшка!

— Но ведь это мне нужна твоя помощь, — ответил Всеслав. — Твоя и Анны Алексеевны!

А Данила прибавил:

— А ещё знай: государь обращённых своих никогда не бросает! Если нужно помочь, поможет всеми силами. Нас не так уж и много осталось нынче на свете, а Всеслав Братиславович за каждого отвечать готов!

Илья помедлил, потом всё-таки отправился вслед за Данилой на конюшню. До Анны донёсся голос княжеского слуги: «А кони-то у барина — ух, хороши! Только одним глазом увидишь, уж не станешь нос задирать, да отказываться!»

— Всеслав Братиславович, всё-таки: отчего Данила думает, что нам туда не попасть? — с трепетом спросила Анна. — Скажите, вы же видите: я сгораю от нетерпения!

— Просто я думаю, что этот путь, который вы изобразили на рисунке с таким совершенством, он, э-э-э… Годится только для подобных вашей маменьке и вам. Прочим же — в том числе и мне — вход туда заказан. Поэтому, Анна Алексеевна, я и хочу доставить вас к этому месту.

Появились Данила и Илья, который вёл в поводу золотистого ахалтекинца с чёрной гривой. Анна с любопытством наблюдала, как Илья остановился рядом с ними, взглядом попросил разрешения у князя и взлетел в седло. Ахалтекинец чутко отреагировал на всадника и застыл, будто прислушиваясь: что тому будет угодно? В следующий миг Илья послал его вперёд лёгкой рысцой — копыта звонко застучали по промёрзшей земле.

— Благодарю вас, князь!.. Илья так мечтал вновь заняться лошадьми, а вы предоставили ему такого прекрасного скакуна! — сказала Анна. — Он с детства только ими и жил!

— Его присутствие нам тоже понадобится, — уверил её Полоцкий. — Правда, я пока не понял об Илье очень многого — кто его обратил и как — однако, надеюсь со временем выяснить и это.

— Да разве это так уж важно? — засмеялась Анна. — Да, он не такой, как обычные люди, но для меня или для вас…

— О нет, графиня, я думаю, этот вопрос нельзя будет оставить без ответа. Он слишком важен не только для нас с вами, но и ещё для целого… целой группы несчастных обездоленных существ, — серьёзно ответил князь.

— Вы полагаете, Илья может им чем-то помочь?

— Возможно, не он сам, а тот, кто его таким сделал.

Тут до них долетел стук копыт — из-за поворота улицы показался Илья: он промчался мимо них коротким галопом, осадил коня и шагом подъехал к дому. Глаза его сияли.

— Вот спасибо тебе, князь! — поклонился он Полоцкому. — Про то, как с лошадьми управляться, слава Богу, всё помню: теперь так даже и проще стало. Будто конь мысли мои понимает!

Анна улыбнулась, подумав, что давно не видела жениха таким счастливым.

— Вот видишь — а ерепенился! — укорил его Данила, помогая Клавдии усесться в карету. — То ли ещё будет, коли с государем-то дружить! Ну что же, барин, давайте, что ль, трогаться?

***

Ехали от Выборгской заставы долго, несколько раз останавливаясь, чтобы дать отдых лошадям. Затем пришлось свернуть на просёлочную дорогу, затем на лесную… Потом Данила выпряг и стреножил лошадей, и компания углубилась в чащу, оставив карету на опушке.

— Эта река — похоже, безымянная, вытекает из Глухого озера. Места тут хотя недальние, а нехоженые. Чуть от деревни отойдёшь — вот тебе и полное безлюдье, — говорил Данила, уверенно ведя их всё дальше от опушки.

Анна оглядывалась: лес на вид казался будто бы обычным для этой местности. Холмы, просеки, заросшие малиной и шиповником, сосна, много осины и ольхи… На кустах горели алые ягоды поздней брусники, оттенённые нежными сиреневыми веточками вереска. Странно — Анна ожидала увидеть жуткую и таинственную тёмную чащу, где высятся столетние древние ели, загораживающие дневной свет, под ногами болото, тёмно-зелёный мох, и, кроме волчьего воя не доносится не звука. А в этом сосновом бору не было ничего жуткого! Неужели её маменька пропала именно здесь?

Благодаря недавним заморозкам под ногами уже хрустел молодой ледок. В какой-то момент Данила остановился и задумался, припоминая, куда идти.

— Нам туда! — показал Илья куда-то за высокий холм, поросший осинами.

— Ты вспомнил? — прищурился Всеслав.

— Нет! Просто почувствовал воду… Ты ведь сам про озеро говорил?

— Неплохо, — пробормотал Полоцкий. — До озера далеко ещё. Но ведь ты тоже здесь был, неужто ничего не помнишь?

Илья задержал шаги и стал внимательно оглядываться вокруг, силясь припомнить хоть что-то… Анна, следившая за ним, быстро шагнула вперёд и взяла его за руку — как раз, когда Илья зажмурился и сжал руками лоб.

— Нет, — глухо проговорил он. — Не помню. Словно что-то не пускает воспоминания в мою голову. Как только пытаюсь представить, как я блуждал здесь — перед глазами тёмное пятно…

— Попытайся снова, — начала было Всеслав, но Анна перебила его:

— Не нужно! Князь, неужели вы не понимаете, каково ему всё это переживать?!

Всеслав Братиславович пожал плечами; через несколько мгновений Илья собрался с силами,

***

Постепенно лес всё-таки начал меняться, но не потому, что превращался в темную и страшную чащобу, просто почва становилась более низкой, влажной и болотистой. Негромко щебетали птицы, шелестели оставшиеся на деревьях листья… Чтобы освежиться и утолить жажду, Анна наклонялась и срывала крупные ягоды голубики — сочные и ароматные. Несмотря на долгую дорогу и прогулку по лесу, она совсем не чувствовала усталости — нетерпение сжигало всё сильнее. А вот Клаша уже изрядно запыхалась и опиралась на руку Данилы. Илья же неутомимо шагал вперёд. Анна замечала устремлённый на него внимательный взгляд князя Полоцкого — тот точно задался целью выяснить все возможности, коими обладал её суженный. «Ну и пусть!» — с гордостью думала она. — «Пускай наблюдает — Илюша ещё им с Данилой фору даст!» Анна тихонько засмеялась про себя. Интересно, что скажет её матушка про жениха своей дочери, когда они познакомятся?

Илья ускорил шаг, затем побежал, ловко перепрыгивая через кочки. Скоро между бурыми стволами ольх что-то заблестело. «Озеро!» — долетел до них голос Ильи.

Это оказалось озеро Глухое, как назвал его князь Полоцкий. Оно было небольшим, тёмным, очень глубоким на вид, с заболоченными берегами. Путники приметили неподалёку что-то вроде полуразвалившихся мостков; Анна хотела было подойти к воде, однако Илья остановил её. Голыми руками он сломал несколько небольших засохших берёзок — к великому изумлению Данилы, и бросил новые стволы поперёк старых мостков, для надёжности. Когда Анна погрузила в озеро ладони, она с удивлением заметила, что вода, оказывается, кирпично-красного цвета.

— Это, вероятно, турф. Не пугайтесь, Анна Алексеевна, — сказал Всеслав.

— Всё равно, будто кровавая вода… Бр-р! — Клавдия содрогнулась. — Жуткое местечко.

Вот Анне так не казалось; напротив, здесь ей чудился какой-то удивительный покой — в отличие от извечной суматохи города. Илья стоял рядом с ней, глядя на тёмную воду и, по-видимому, чувствовал тоже самое.

— А напиться-то хоть можно? — ни к кому не обращаясь, жалобно спросила Клаша.

— Можно! — Илья усмехнулся и подал ей руку, но находится на шатких мостках Клаша боялась — едва она утолила жажду, Данила осторожно пробрался к ним, и помог девушке вернуться на берег.

Анна же не сводила глаз с озера. Где он, этот Каменный коловрат? Всеслав Братиславович говорил, что отсюда должна вытекать река, однако озерцо совсем небольшое и почти круглое — а никакой реки не видно.

— Вот, Анна Алексеевна, видите — ручеёк? Он ведёт дальше; он-то нам и нужен. После очередного поворота он разольётся в настоящую реку, которая приведёт нас к искомому месту.

***

Ещё несколько часов длился их путь через лес. Они двигались вдоль прихотливо вьющегося ручья; дорогу преградило болото. Всеслав хотел отправить Данилу вперёд, однако Илья вызвался разведать проход через топи вместо него. Полоцкий не возражал, посоветовал лишь сменить человеческий облик на звериный.

— Ты сам увидишь, — пояснил он. — Твоё чутье, и так тончайшее, ещё больше обострится. Попробуй сделать это; однако помни, что в городе нам обращаться весьма опасно. Даниле можно, а вот нам с тобой — нет!

Илья кивнул, внимательно прислушиваясь к себе; на лице его появилось задумчивое сосредоточенное выражение, а Данила не выдержал и рассмеялся.

— Будешь долго думать — этак нам до будущей весны в болоте сидеть придётся!

Илья свирепо глянул на него — и Анна ахнула от изумления: как и в прошлый раз она пропустила тот момент, когда на месте её жениха возник угольно-чёрный зверь, напоминающий волка, только ещё крупней и мощнее. Клаша вскрикнула и прижалась к Даниле, а вот Анна никакого страха уже не испытывала — лишь тревогу за любимого, который, не колеблясь ни мгновение, бросился на разведку.

— Ну, а мы пока передохнём, — заявил князь Полоцкий.

Клавдия и Данила уселись на поваленный ствол сосны, Анне же не сиделось. Сперва она собирала в платок бруснику, затем ей пришло в голову: ведь её друзья наверняка голодны! Та нехитрая снедь, которую они с Клавдией прихватили с собой, осталась в карете, ибо Анна никак не предполагала, что их прогулка затянется на столь долгие часы.

Анна присела рядом с Клашей, достала из ридикюля небольшой блокнот — она теперь никогда не расставалась с рисовальными принадлежностями — и быстро изобразила несколько румяных и сочных красных яблок.

— Угощайтесь! — попотчевала она князя и Данилу, совершенно позабыв, что они-то ещё не знают о её удивительной способности…

Последовала долгая пауза…

— Да уж, пожалуй, стоило их раньше предупредить, — пробормотала Клавдия, надкусывая яблоко.

На лицах Всеслава Братиславовича и Данилы было написано такое изумление и недоверчивость, будто Анна по меньшей мере, превратила на их глазах собственный носовой платок в ковёр-самолёт, и облетев на нём круг над поляной, снова убрала данный предмет в карман!

— Ну, что вы оба застыли? Кушайте! — улыбнулась она.

Полоцкий осторожно взял предложенные фрукты и принялся обнюхивать; Данила последовал его примеру.

— Илюша говорил, мои яблоки пахнут не так, как обычные, — поделилась Анна.

— А по-моему нормальный у них аромат! — отозвалась Клаша с набитым ртом. — Нарисуй мне ещё слив, пожалуйста!

— Сейчас! Князь, вы любите сливы?

— Д-да… — пробормотал Полоцкий, обретя наконец способность говорить. Пожалуй, никто и никогда не видел его таким растерянным.

— Что вас так изумило, Всеслав Братиславович? — рассмеялась Анна. — Вы же сами рассказывали про мою маменьку…

— Но у мавок нет таких способностей! — выдавил Полоцкий. — Они не умеют оживлять… нарисованные вещи!

— Но ведь я и не мавка! — возразила Анна. — Да, кстати: вещи я как раз и не умею оживлять — только то, что в природе является живым. Вы же видели мою кошку?

— Ничего себе! — восхитился Данила. — Я-то думал, откуда она могла такая взяться…

— Заметил и мне не сказал?! — сдвинул брови Всеслав.

— Ну, барин, я-то откуда знал, что это важно! Думал, так, приблудилась кошка — мало ли, может отНеёсамой…

— От кого это, от неё? — Анна насторожилась: охота шутить моментально улетучилась.

— Так… Не будем пока об этом, Анна Алексеевна. Теперь у нас есть главная задача — дойти до Каменного коловрата, а остальное — после.

Анна стиснула руки от волнения.

— Как выдумаете, князь: мы отыщем маменьку уже сегодня?

— Боюсь, что нет, — начал Полоцкий, но Данила прервал его:

— Князь! Илья возвращается!

Как он это заметил, Анна и не поняла: к ним из зарослей метнулся какой-то чёрный вихрь, молниеносно и бесшумно… Клаша ахнула и спряталась за Данилу, Анна тоже сперва вздрогнула от неожиданности… Полоцкий поморщился и буркнул несколько непонятных слов — на месте вихря возник жених Анны собственной персоной, слегка

— Не нужно тут фокусов, Илья! Мы не на ярмарке деревенской! — строго сказал ему князь. — То, что быстр и силён, я и так знаю, а будешь силу расходовать попусту — когда нужна будет, как раз и не хватит!

Илья вздохнул в ответ, но оправдываться было не в его привычках. Выяснилось, что прямо через болото вместе с девушками им не пройти — придётся двигаться в обход.

***

Когда ручей, превратившийся в узкую речушку, в очередной раз повернул, лес вдруг отступил от берегов, а впереди блеснул свет… Путники очутились на открытом месте, где река лениво и неспешно катила свои прозрачные холодные воды.

Забыв об усталости, Анна рванулась вперёд. Да! Этот был тот самый берег, именно тот, который она видела, как наяву, изображала на своих рисунках! Но… Где же Каменный коловрат?!

Она оглядывалась вокруг: стылая река, которая ещё не успела подёрнуться льдом, песок, припорошённый ранним снегом, низкие, быстро бегущие облака… Неуютное место!

— Где же Каменный коловрат?! — с отчаянием воскликнула Анна. — Это ведь тот самый берег! Не мог же он просто исчезнуть?

— Анна Алексеевна, — прозвучал позади неё голос князя Полоцкого, — Каменный коловрат, он… вот.

Анна недоуменно обернулась: ладонь Всеслава Братиславовича указывала куда-то вниз, под ноги. Приглядевшись, она ахнула: на подмёрзшем песке были сложены округлые камешки, величиной чуть больше человеческого кулака. Они представляли собой круг, а один камень — тёмно-серый, чуть крупнее других — располагался посередине.

— Но… Как же так? — прошептала Анна. — Ведь на самом деле они должны быть вовсе не такими! Илья, глянь! Это ведь то самое место, да? Ты помнишь этот берег, эти камни?

Илья внимательно огляделся кругом и медленно кивнул.

— Да, похоже, место то самое. Только вот камни — они были огромными, мы прошли туда, под них…

Всеслав взял Анну под руку.

— Я не просто так хотел, чтобы вы очутились здесь, графиня — эти камни, как бы там ни было — врата в тот, другой мир. И они должны впустить вас, как одно из существ, что имеют право там находиться!

— Так что же мне нужно сделать? — спросила графиня Левашёва у князя, точно маленькая девочка у наставника.

Всеслав Братиславович посмотрел вокруг себя слегка растерянно.

— Приблизьтесь к ним… Коловрат, возможно, вас признает!

Анна медленно подошла к каменному кругу… И ничего не произошло. Она постояла над ним, присела на корточки и положила ладони на камни. Те были холодными и влажными от снега. Что же надо с ними делать? Анна опустилась на колени прямо на мёрзлый песок, наклонилась к камням, прислушалась… Ничего! Машинально она попыталась извлечь их из песка — однако каменный круг, по-видимому, намертво вмёрз в почву: она не смогла сдвинуть его с места.

Спутники Анны стояли поодаль и молча наблюдали; Полоцкий задыхался от волнения… Но у неё ничего не получалось!

Не менее часа прошло, прежде чем Анна признала своё поражение. Она прикасалась к камням ладонями, лбом, дышала на них, ходила по ним — несмотря на холод — босыми ногами. Закрывала глаза, представляя, как Каменный круг вырастает из песка и начинает стремительно вращаться! Тщетно — ничего нового не происходило!

Наконец она встала. Анна чувствовала ужасную усталость и разочарование, она замёрзла на холодном ветру; захотелось уже вернуться домой, в тепло, отдохнуть… Только вот где теперь её дом?! Вокруг свистел ветер, кружился песок напополам со снегом, река неутомимо катила свои ледяные волны.

— Анна, не отчаивайся! — нарушил молчание Илья. — Не может быть, чтобы мы не нашли никакого способа…

— Да-да, — подтвердил искусавший губы до крови Полоцкий. — Если мы пришли сюда правильно, значит сможем понять… Анна Алексеевна, позвольте ещё раз взглянуть на ваш рисунок? Что там есть такого, чего не хватает нам сейчас?!

Он развернул уже довольно истрёпанный лист. Лес, серебристая полоса реки, камни на берегу, сложенные узором… Восход солнца, заливающий каменный круг тёплым, золотым светом.

— Солнце! — прошептал Илья. — Им нужно солнце! Иначе ничего не произойдёт — ведь сейчас зима, а проходить через коловрат можно только весной и летом.

Анна с отчаянием поняла, что любимый прав. Не сговариваясь, они вместе безнадёжно подняли глаза к небу — начинался декабрь, погода была пасмурная, промозглая и сырая. А через три четверти часа ещё и темнеть начнёт — какое уж там солнце! Слёзы навернулись у неё на глаза.

— Опять ждать! — Анна не могла уже сдержать рыданий. — Теперь надо ждать ещё полгода, а то и больше, в то время как маменька там… Она звала меня, хотела передать весточку тогда — когда ворон прилетал последний раз…

— Анюта, успокойся, не плачь: ещё ведь не всё потеряно, — начала было Клаша, но осеклась.

— Я больше её не увижу! — выкрикнула Анна. — Князь, что вы молчите? Вы тоже готовы всё отложить и отказаться от поисков? Бросить её там?!

Полоцкий молчал; его бледное лицо стало свинцово-серым и страдальчески исказилось.

— Вы же знаете, что это не так, — хрипло проговорил он. — Я бы уже давно пошёл один, если бы смог туда проникнуть. Но, по правилам зимы, невозможно…

Он запнулся, ещё раз поглядел на рисунок Анны, на неё саму, на небо, на безжизненный Каменный коловрат у них под ногами…

— Мы нарушим эти правила! — воскликнул он. — И я знаю, как мы сможем это сделать. Да, здесь существуют законы нашего мира и нашей зимы — но есть и то, что может восторжествовать над ними. У нас есть вы, Анна Алексеевна!

Анна медленно оторвала взор от проклятых камней и подошла к Всеславу.

— Тогда скажите — что мне следует сделать, чтобы мы проникли туда?

Полоцкий протянул ей листок бумаги; она машинально приняла его, недоумевая — не помутился ли у князя рассудок от потрясения? Анна опустила глаза на собственный рисунок, рассматривая его, вероятно, уже в сотый раз… Каменный коловрат, река, Илья, девушка рядом с ним… Солнце. Яркое, золотистое, щедрое, направляющее на камни, свои лучи, будто стрелы, выпущенные из лука.

И только теперь она поняла.

Глава 17

Анна стояла перед мольбертом, держа кисти в руках — и всё происходило бы как обычно, если бы под ногами не похрустывал замёрзший песок, вдалеке не шумел лес, а над головой — не неслись низкие тучи.

Этот мольберт, холст, кисти и краски — самые лучшие и дорогие — приобрёл для неё князь Полоцкий. Их с Анной идея проникнуть в Каменный коловрат выглядела почти безумной и совершенно фантастичной. Не то, чтобы Анна не сомневалась в успехе

Позади неё полукругом стояли те, кто должен был оказаться рядом с графиней Левашёвой, когда Каменный коловрат позволит ей проникнуть внутрь того самого «иного» мира. Полоцкий, Илья, Данила; ещё к ним присоединились двое: мать и сын, странные существа, называемые «оборотными поневоле». Всеслав рассказал Анне и Илье трагическую историю их племени; не скрыл он и то, что вовсе не был уверен, что сможет им помочь. Впрочем, Велижана — так звали женщину-волчицу — выглядела готовой ко всему. Её сын, молодой, неразговорчиый и хмурый малый, держался больше в тени, молчал, во всём слушался мать и князя Полоцкого.

Клавдию решили с собой не брать: та всё-таки являлась человеком. Да она и не горела желанием путешествовать в чуждый, враждебный мир и вполне понимала, что окажется там не к месту. Поэтому Клаша перекрестила и поцеловала Анну на прощание, затем Данила положил руки ей на плечи и прикоснулся губами к её губам.

— Мы скоро вернёмся, ты жди, Клашенька! И береги себя!

— Да уж, желательно… Хоть к лету-то возвращайтесь! — смахивая сердитые слёзы, напутствовала их Клавдия.

— Не тревожься за нас, Кланя! — Анна, в свою очередь, обняла подругу.

Данила оставил Клашу дожидаться их в жилище князя Полоцкого, разумеется, с полного согласия хозяина. Только вот никто из путников не мог сказать, долго ли они будут отсутствовать, и все ли вернутся обратно?..

Хотя именно сейчас Анна старалась про это не думать. Она сосредоточилась лишь на своей картине — не разу в жизни она не пробовала делать ничего подобного. Каково это — зажечь небесное светило собственной рукой? Почувствовать себя сродни силам небесным?

Над ними тускло серело утреннее зимнее небо. Велижана и Велимир смотрели себе под ноги с одинаковым покорно-озлобленным выражением: ровно с восходом солнца они меняли человеческий облик на звериный. Анна бросила взгляд в их сторону; остальные даже не пошевелились, и она приказала себе не отвлекаться.

Получится или нет? С холста на неё смотрел роскошный рассвет — точь-в-точь такой, какой горел над Обуховским мостом, когда они с Илюшей встретились после долгой разлуки. Картину заливало нестерпимым светом, точно Анна писала не красками, а жидким золотом…

Получится или нет?

Ещё немного — добавить не только игру золотистых красок, а ещё и голубого неба, белеющих вдалеке облаков… Но не увлекаться! Её цель — не создать шедевр, а обмануть Каменный коловрат! Убедить его, что сейчас не первые дни зимы, а разгар весны, котора вот-вот перейдёт в лето!

— У нас всего лишь несколько мгновений до рассвета, Анна Алексеевна, — кашлянув, негромко проговорил князь.

Он старался держать себя в руках, но тело его сотрясала крупная дрожь. На секунду Анна пожалела Полоцкого: каково-то ему вот так, стоять и ждать, понимая, что от него ничего больше не зависит? Но вот если у неё получится… Если получится…

В лицо ударил яркий, какой-то сумасшедший свет — Анна зажмурилась и заслонила глаза руками. Кто-то — вероятно Илья, кинулся к ней, отвёл в сторону — а когда она обрела способность видеть, над её картиной будто взорвался золотой фейерверк! Солнечные лучи брызнули с холста на землю, песок, коснулись, наконец, застывшего Каменного коловрата.

Камни, словно вдруг обрели силу, принялись вращаться вокруг своей оси, расти в высоту и ширину… Золотые лучи окрасили камни к жёлтый цвет, а песок под ними стал отсвечивать красным. И вот уже огромный золотой коловрат понёсся в стремительном беге…

***

Замерев от изумления, путники наблюдали эту фантастическую метаморфозу, а коловрат всё вращался и рос, пока не сделался огромным. Уже было видно, что человек мог бы свободно пройти туда, во внутрь, и выйти с другой стороны — как и рассказывал Илья.

Уразумев это, Анна позабыла обо всём на свете, подобрала юбки и ринулась вперёд. Он ворвалась под прохладные и тихие каменные своды — там был полумрак, и лишь ещё не отгоревшее солнце с её картины пока давало немного света. Анна побежала вперёд, даже не думая, собственно, в какую сторону ей нужно идти.

— Маменька! Маменька, вы здесь?!

Ей казалось, что всё уже получилось, что Злата совсем близко и вот-вот откликнется, но каменный лабиринт хранил тишину — лишь эхо подхватило её призыв. Анна бежала и бежала, так что даже дыхание у неё сбилось и ноги начали подкашиваться от усталости. Однако перед глазами стояли лишь каменные коридоры, тихие и безжизненные.

— Маменька! — в отчаянии позвала Анна. — Где же вы?

Господи, неужели она здесь совсем одна? Анна остановилась и посмотрела вокруг: оказалось, она уже убежала далеко вперёд и входа в Каменный коловрат было не видно. Впереди, справа и слева застыли стены лабиринта, под ногами — холодный песок, над головой высились каменные своды… Анна в испуге закрутила головой туда-сюда: откуда же она выбежала, из этого входа? Или вон из того?! Где же Илья, Данила, все остальные?!

Ей стало очень холодно: пока она писала свою картину, то руки её горели от возбуждения и азарта, а по спине стекали струйки пота. Тогда она и скинула тёплую меховую накидку и перчатки, нарочно заказанные для неё Полоцким… Теперь же Анна осталась в платье и капоре: зубы у неё застучали. Причём, чем дальше она уходила, тем холоднее делался каменный лабиринт.

Она приказала себе прекратить панику и подумать. Как бы там ни было, Илья не оставит её одну ни за что на свете! Он станет её искать, если понадобиться, потратит на это несколько дней! Вот только выдержит ли она сама хотя бы несколько часов в таком холоде, без тёплой одежды, еды и питья?!

«Господи, какая же я дура! Зачем помчалась сюда одна со всех ног?!» — стараясь не поддаваться страху, думала Анна. От сознания, что её друзья наверняка бросились на помощь, стало чуть легче. Как бы подать им знак?

Наверное, лучше бы ей не метаться тут по каменным коридорам, будто курица с отрезанной головой, а сесть и подождать. Анна так и сделала: присела на холодный песчаный пол и начала прислушиваться изо всех сил. Временами она улавливала звук чьих-то шагов; она вскакивала и бежала туда, где они раздавались — для того лишь, чтобы убедиться, что ей всё почудилось.

В лабиринте царил полумрак, и графиня Левашёва недоумевала, отчего она всё ещё различает что-то перед собой. У неё не было ни огнива, ни свечи, ни масляного фонаря: всё снаряжение, заготовленное Полоцким для

Анне казалось, что она начала задыхаться, словно кислород вокруг неё заканчивался. Возможно ли это? Ведь она не в стеклянной бутылке, которую плотно закупорили! Воздух должен быть… Но сознание начало мутиться — не то из-за паники, не то кислороду действительно не хватало…

Она оперлась рукой о ледяную каменную стену, а через несколько мгновений опустилась на пол и щекой ощутила шероховатую ледяную почву. Силы уходили, точно вода в песок; Анна была уверена, что блуждает по этому проклятому лабиринту уже много-много часов… Вокруг сгущалась темнота, а ставшие чёрными стены готовы были вот-вот сдавить её, словно в тисках… Ну, вот и всё… Вероятно, Всеслав Братиславович ошибался, когда полагал, что Каменный коловрат должен принять Анну, как свою. Нет, коловрат собирался просто поглотить её и уничтожить — а она сама покорно, будто овечка, пришла сюда, отбившись от своих друзей.

— Илюша… Маменька… — прошептала Анна.

Ей ответило насмешливыми шёпотками равнодушное эхо… Анна закрыла глаза — и тут же ей показалось, что в соседнем переходе резко и громко крикнула птица!

— Маменька! — закричала Анна.

Ворон? Но где же он?! Графиня Левашёва вскочила на ноги: силы вернулись, даже кровь, казалось, быстрее заструилась по жилам… Она снова начала внимательно осматриваться и уже не спешила нестись, очертя голову, на звук. Если ворон знает, что она здесь, то сам прилетит к ней! Послышался шум крыльев; он раздавался совершенно ясно, недалеко — вот только темнота мешала ей что-либо разглядеть. Анна пошла на звук: дышалось спокойнее, голова уже так не кружилась, но видеть она пока не могла. Ей подумалось, что ворон — или это была какая-то другая птица? — ведёт её старой дорогой, так как вокруг постепенно становилось светлее.

— Где же ты, покажись? — тихо позвала Анна. — Не бросай меня!

Да, она уже узнавала знакомые коридоры: вот здесь, на развилке, она сперва ринулась направо, ибо услышала там чьи-то шаги, а потом свернула налево под прямым углом…

Между тем шум крыльев начал удаляться…

— Нет! Нет, пожалуйста! Я же пришла за тобой! — Анна в изнеможении облокотилась на какой-то каменный столбик, и тут вдруг до неё долетел далёкий-далёкий зов.

— Анна Алексеевна!

— …Алексеевна! Сеевна! — насмешливо повторило эхо.

— Князь! Я здесь! — закричала Анна что было мочи, совершенно позабыв, что Полочкий не имеет понятия, где это «здесь».

Она снова ринулась было вперёд, но заставила себя остановиться. Лабиринт коварен и сейчас снова начнёт водить её туда-сюда.

— Оставайтесь… айтесь… айтесь… на месте… есте… — слабо донёсся голос. — Мы придём… дём…

Анна рухнула на песок, прижимая руки к груди. Ну вот, её друзья идут за ней. Илья и Полоцкий найдут её, для них темнота и лабиринт — не помеха, ведь они звери… Волки… Ночные охотники… Это она слабая и беспомощная, а вот Илья — он видит в темноте лучше чем днём и сможет взять её след даже если она упадёт в болото и её начнёт засасывать трясина. Илья придёт и спасёт её…

Веки сделались тяжёлыми, будто на них налипло по целому пуду глины из мастерской хозяйского сына Петруши. Анна положила голову на какой-то каменный выступ и приготовилась ждать — всю ночь… Или теперь уже утро? Или…

Раздалось тяжёлое шумное дыхание — человек не мог дышать так — и в темноте она увидела страшные, горящие будто угли, глаза. Чёрная, как сама ночь, безмолвная тень спрыгнула на неё сверху, прямо с каменной стены. Анна закрыла лицо руками и отчаянно закричала…

— Тише, тише, родная, это же я! — Сильные, тёплые руки подхватили её и подняли с песка. — Всё хорошо, Анна, любимая… я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

***

— Ну, слава Богу, очнулась наконец-то! — Велижана по капле вливала в рот Анне какую-то горьковатую жидкость, пахнущую травами. — Ох, девочка, и напугала же ты нас!

— Анна Алексеевна, что вы там видели? — спросил Всеслав, опускаясь на корточки перед ними.

Анна лежала на разостланной полости, голова её покоилась на коленях Велижаны. Женщина осторожно помогла ей приподняться и протянула кусок хлеба с сыром:

— Вот, покушай, подкрепись! Ты погоди, государь, с расспросами. Чай, барышня ещё в себя не пришла: несколько часов без сознания!

Илья, заметив, что Анна попыталась сесть, тотчас придвинулся к ней — так, чтобы она могла сидеть, опираясь спиной о его грудь. Анна повернулась и прижалась лбом к его щеке.

— Ты нашёл меня…

— Да, но на некоторое время я потерял надежду. Я не слышал тебя… не чувствовал твой запах. Будто тебя кто-то забрал у меня.

Анна, дрожа, прильнула к Илье всем телом — и понемногу ужас от происходящего начал отступать. Возможно, она всего лишь… Всего лишь заблудилась — ну и что же такого?!

— Анна Алексеевна, как могло получиться, что за столь короткое время вы оказались так далеко от входа в Каменный коловрат? Там кто-то был, кроме вас? Мы не могли взять ваш след, даже Илья — а ведь его нюх необыкновенно остёр, в чём-то он превосходит даже нас с Данилой.

— Как долго я отсутствовала? — еле шевеля языком, спросила Анна.

— Примерно три четверти часа, или чуть дольше, — прозвучало в ответ.

— Но… как такое возможно? — пролепетала она.

— Вот и я хотел бы это знать!

— Боже мой! — воскликнула Анна. — Ведь я была уверена, что блуждала там одна долгие часы… Быть может, даже целые сутки! А вы говорите: три четверти часа?!

— И тем не менее, это так, — подтвердил Всеслав. — Поэтому я и решил, что там был ещё кто-то кроме вас, графиня… Этот кто-то мог забрать вас и унести — правда, я не понимаю смысла во всём этом.

— Князь, смысл тут и вообще бесполезно искать, — отозвался Илья. — Нашлась — и слава Богу! Ты помнишь хоть что-то? — спросил он у Анны.

Та постаралась как могла внятно рассказать, что с ней было.

— Ворон?! Вы не ошиблись? — Всеслав вскочил на ноги. — Но это значит, Злата…

— Я не видела ворона, Всеслав Братиславович! Я только слышала его, но уверена, что не ошибаюсь! Он снова спас меня! Вывел, привёл к вам! Иначе я бы погибла там, я уже задыхалась!

— Успокойся, — попросил Илья. — Князь, ты слышал? Нам больше нельзя разделяться ни в коем случае — и не ходить наугад!

— А где мы теперь

Над её головой клубился слабый золотистый свет, будто солнце силилось пробиться через тучи; под ногами был по-прежнему холодный песок, рядом какие-то валуны…

— Мы внутри Каменного коловрата, неподалёку от входа, — подсказала Велижана. — Ночь у нас нынче.

— А откуда же эти… солнечные лучи?! — изумилась Анна.

Илья и Всеслав переглянулись.

— Как тебе сказать — это с твоей картины, как видно, — кашлянув, проговорил Илья. — Только когда ты убежала, оно… солнце твоё то есть, не смогло тебя догнать. Мы и перепугались, что ты куда-то пропала или забрал кто.

— Ну и дела! — пробормотала Анна. — Я даже не думала…

— Тогда поступим так, — перебил её Полоцкий. — Илья, должно быть прав: искать в этом месте логику и нормальность нам точно не стоит. Если ворон вам, Анна Алексеевна, не привиделся, значит, вас здесь знают и ждут. Тогда вам и быть нашим проводником!

— Но я ничего не знаю, — смутилась Анна. — Я сама заплутала и чуть не погибла! Илья, ты ведь был здесь, ты помнишь?

— Тогда всё выглядело совсем не так, — тихо возразил Илья. — И здесь не было никакого лабиринта. Мы просто прошли вон туда — он кивнул на тот коридор, что вёл через середину лабиринта — и вышли с другой стороны!

— Хорошо, почему бы и нам не сделать так же? — спокойно предложил Данила. — Ведь другого пути мы не знаем! А вот в лабиринт этот соваться точно не нужно!

— Договорились, — неохотно уступил Полоцкий, с сомнением поглядывая на Анну. — Значит, Илья, пока что ведёшь нас ты. Идёмте вперёд и будем осторожны! Не отставать и держаться друг у друга на виду.

Они торопливо собрали прихваченную с собой провизию, воду, тёплые вещи и непременный альбом графини Левашёвой вместе с карандашами. Ещё Анна приметила, что князь, Данила и Велижана вооружены — саблями и кинжалами. Анна содрогнулась: значит, Полоцкий не исключал встречи с какой-то опасностью?..

Она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, оказавшейся далеко-далеко от дома, испуганной и растерянной. От неё чего-то ждут, надеются, а она… Анна поморщилась, вспомнив, как понеслась в лабиринт с криком: «Маменька, маменька!» С чего она вообще решила, что только лишь очутившись внутри Каменного коловрата тотчас встретит там мать?!

Анна поймала встревоженный взгляд Илья и поспешно улыбнулась ему. Нет, не стоит заставлять любимого беспокоиться и переживать за неё уже сейчас — кто знает, что будет ждать их впереди.

***

— Государь, скоро рассвет, — нарушила молчание Велижана. — Но мы с Велимиром готовы сопровождать вас и днём.

Рассвет? Анна удивилась: как они это поняли? Ведь путники шли уже давно, и никакого освещения, кроме того самого золотистого облачка, что плыло над графиней Левашёвой всё это время, у них не было. Сперва Данила нёс зажжённый факел, но вскоре каменный коридор стал сужаться, а потолок сделался ниже. Факел начал чадить, и князь приказал потушить его.

— Попробуем обойтись без огня: благодаря Анне Алексеевне у нас достаточно света.

И правда: клубок золотистых лучей следовал за Анной, будто ручной: останавливался, когда она стояла и перемещался, чуть только она снова делала шаг. Анна сперва ожидала, что их искусственное «светило» исчезнет, растает, станет невидимым — но ничуть не бывало.

Это, несомненно, облегчало путникам жизнь — но и только. Выяснилось, что оставшийся в памяти Ильи «выход на ту сторону» либо существовал лишь в его воображении, либо зимой Каменный коловрат был совсем не таким, как летом. Или же мавки умели ходить через него более короткой дорогой. Так или иначе, но они шли по каменному коридору уже несколько часов, а никакого выхода даже не предвиделось.

Илья хмурился, напряжённо прислушивался, глубоко втягивал носом воздух — ничего! Тот же холодный, желтоватый песок под ногами, по сторонам — ледяные стены и каменные своды над головой. Потолок уже опустился настолько, что рослые Всеслав и Илья доставали до него рукой — а в остальном пейзаж оставался тем же самым.

— Точно кому-то хочется заставить нас повернуть назад, — пробормотал Данила. — Чтобы мы отчаялись и ушли…

— Подождите! — попросила Анна.

— Что такое? Ты устала? — тотчас повернулся к ней Илья, но Анна замотала головой. У неё перед глазами вдруг возникло необыкновенно яркое видение — Алтын, вернее Злата, юная, прелестная, совсем, как на том портрете. Она смотрела на неё влажными от слёз глазами и улыбалась — горько и нежно.

— Маменька… Я ни за что не брошу вас здесь, — прошептала Анна.

Илья внимательно поглядел на неё.

— Что с тобой? Анна, с кем ты разговариваешь?!

Но она не слушала; выхватив альбом, Анна быстро принялась набрасывать рисунок: узкая длинная пещера с низким каменным потолком посередине которой плескалось глубокое на вид озеро… Где оно оканчивалось, видно не было.

— Что это? — Полоцкий склонился над её рисунком. — Почему вы изобразили именно это?

— Не знаю. — Анна пожала плечами. — У меня и раньше такое было: я не знаю почему рисовала Каменный коловрат, маменьку, вас, Илью…

— Государь, возможно мы как раз и должны следовать этим путём, какой нам барышня указывает. Вы ведь говорили — она проводник! — напомнил Данила.

— Значит, теперь надо искать какое-то озеро! — уныло протянула Анна. — А я опять не знаю, где оно…

Путники направились дальше; впрочем, через четверть часа Всеслав Братиславович приказал остановиться и отдохнуть. Анна про себя возблагодарила Бога: она уже буквально шаталась от усталости. А стоило сказать об этом Илье, он просто взял бы её на руки и понёс дальше — хоть весь день. Ей не хотелось слишком утруждать его.

Велижана вместе со своим отпрыском — угрюмым безмолвным Велимиром — обратились волками и заснули. В отличие от Ильи и Всеслава «обращённые поневоле» выглядели как совершенно обыкновенные волки, только тощие и облезлые. Анна про себя испытывала некоторую робость перед молчуном Велимиром, ловя иногда на себе его острый, испытующий взгляд. Впрочем, его мать Анне скорее нравилась: Велижана держалась спокойно, шла неутомимо, беспрекословно слушалась князя, а её мужественное, приятное лицо хранило следы пережитых испытаний и невзгод.

Данила и Всеслав расстелили большую теплую полость на песке, достали из узла несколько одеял. Илья уселся, опираясь спиной о камни и прижал к себе Анну — она утомлённо опустила веки, устроилась поудобнее в его объятиях… Данила примостился рядом с ними, Всеслав же коротко сказал: «Отдыхайте, я покараулю» и принялся вышагивать туда-сюда по каменному коридору. Волки свернулись на песке, будто обычные дворовые собаки. Анна слышала, как Данила завозился, укладываясь на полость.

— Тоскуешь по Клавдии Семёновне? — тихонько спросил у него Илья. — Не тревожься, она о тебе

— Что ты ко мне в голову лезешь, дьявол? — раздражённо буркнул Данила. — Я тебя не приглашал!

— Я не лезу… Просто слышу, когда кто-то рядом сильно чувствует: страх, ненависть, любовь, тоску… А у тебя и вообще на лице всё написано, — поддразнил его Илья.

— А ну тебя, тоже ещё ведун нашёлся! Отвяжись! — вспылил Данила, отворачиваясь.

Впрочем, выдержал он недолго, повздыхал немного и повернулся снова.

— Слышь, ты, умник! Так ты скажи, коли знаешь — Клашенька… Клавдия то есть — она меня любит? — голос Данилы слегка дрогнул. — Несмотря, что я — нелюдь, от псицы рождённый?!

— Да, — незамедлительно ответил Илья, — Клавдии Семёновне всё равно, кто ты по рождению.

Данила засмеялся, недоверчиво и радостно и стал ещё что-то спрашивать, но этого Анна уже не слышала: она спала.

Глава 18

Князь и все остальные не сомневались, что, коли Анна нарисовала подземное озеро — надо двигаться к нему. Отдохнув, путники направились дальше, и вот тут обнаружилась первая трудность: до этого о ней даже и не думали. У них, кроме фляги с вином — на всякий случай, — и короба с какими-то склянками, прихваченными Велижаной, был всего один бурдюк с водой, за который отвечал Данила. Анна не знала точно, сколько они уже находились в плену Каменного коловрата, а вот вода быстро кончалась: её оказалось мало для шестерых взрослых людей на долгий срок. Кто же знал, что они задержаться в этом странном месте столь длительное время?

Правда, оставалась надежда, что вскоре они наткнутся на это самое подземное озеро, но можно ли будет ту воду пить?

Анна шёпотом поделилась своими сомнениями с Ильёй, однако тот, к её удивлению, улыбнулся:

— Ну так, для тебя ведь будет несложно воду нам нарисовать!

— Воду?! — Анна засмеялась. — А стоит попробовать, наверное!

Анна упросила Полоцкого сделать короткий привал и изобразила на листе бумаги что-то вроде родника с неспешно сбегающими струями воды. Данила не утерпел, подставил лицо и руки прямо под рисунок — и через мгновение он умылся, с наслаждением сделал несколько глотков прохладной чистой воды… Велижана радостно вскрикнула и назвала Анну умницей, а князь поблагодарил графиню за то, что благодаря ей у них есть и вода и свет.

— Да ведь и пищу нам барышня создаст: фрукты, овощи, ягоды! — ухмыльнулся Данила. — С ней хоть где выжить можно!

Увы, Анна в этом вовсе не была уверена. Ей всё время чудилась некая враждебность вокруг: будто Каменный коловрат мстит за то, что она обманула его… При этом какая-то сила пыталась вести её вперёд, подсказывала нужные образы… Или всё-таки нет? Вдруг её нарочно хотели завлечь в ловушку?!

Да полно! Может быть, дело и не в ней? Анна поёжилась, огляделась вокруг — кончится ли когда-нибудь этот надоевший каменный коридор?! Илья говорил, они должны выйти «с другой стороны». Ну так и где же эта сторона?

Между тем Всеслав подозвал Илью и Данилу к себе и тихо сказал им несколько слов. Илья тут же начал возражать, но Полоцкий резко оборвал его, накинул на Данилу какой-то кушак и дёрнул на себя… Княжеский слуга перевернулся в воздухе, превратился в огромного грязно-рыжего пса и умчался вперёд по каменной тропе.

— Он не может менять облик по своей воле, только с моей помощью, — пояснил Всеслав остальным.

Велижана кивнула, а Велимир, как всегда, промолчал.

— Куда вы отправили Данилу, Всеслав Братиславович? — не утерпела Анна. — Вы же запретили нам разделяться!

— Да, — спокойно подтвердил князь, — но мы идём по этому коридору уже слишком долго, и ничего не меняется. Я послал Данилу вперёд; если он ничего не узнает, пойду сам — так мы сбережём немного времени и сил.

— Но почему не я?! — воскликнул Илья.

— Ты должен смотреть за Анной Алексеевной. Она слишком важна для… Для всех нас.

— Хорошо, — уступил Илья.

Данилу дожидались долго. Анна даже с ужасом подумала, что наперсник князя Полоцкого сгинул в этом непонятном, жутком месте, а Илья был точно на иголках, пока наконец не раздался радостный, заливистый лай, и рыжий пёс, мокрый и весёлый, не выскочил из-за поворота. Всеслав рванулся ему навстречу, дрожа от нетерпения, накинул на шею псу свой кушак, дёрнул — и вот уже Данила поднимался с пола, будучи полностью обнажённым.

— Сударыни, вы бы, это… отвернулись покуда, — обратился он к Анне и Велижане.

Те хором рассмеялись. До церемоний ли теперь?

— Ну что? Что там? — поторопил Полоцкий, торопливо накидывая на Данилу его одежду.

— Я, барин, бежал-бежал вперёд — долго же этот коридор проклятый длился. А потом смотрю: вроде как потолок всё ниже, проход сужается — так, что едва проползти. Ну, думаю, всё — пропали, не пройти нам тут! Пополз, однако, не возвращаться же! Едва не застрял! Только это, вижу впереди: навроде свет какой-то. И вода как плещется, услыхал! Ну я ползу и ползу — проход постепенно раздался и оказался я будто в пещере какой-то. Там по стенам блестят как бы камни, на вид — точно хрусталь. И луна! А озеро точь-в-точь как барышня изобразили. Ну я это окунулся немножко — и назад. А ещё там, на берегу, деревня виднеется…

— Какая ещё деревня?! — нахмурился князь.

— Не могу знать! Туда не бегал: вы же велели насчёт озера проведать и сразу назад, — ответил Данила.

Всеслав подумал немного и приказал отдохнуть несколько часов, а затем выступать — направляться к этому самому озеру. Достигнув его, возможно они увидят что-то определённое… Или кого-то, кто подскажет им, что делать дальше.

К остаткам хлеба, козьего сыра и вяленого мяса Анна добавила свой вклад в виде свежей земляники и груш. Спутники горячо поблагодарили, хотя Данила грустно сказал, что, если они не встретят здесь какой-либо древесной растительности, им только и придётся довольствоваться «произведениями» Анны Алексеевны — сырыми фруктами и овощами.

— Ибо огня ведь здесь негде взять, в камнях-то!

— А там, где эта твоя деревня? Там тоже ни одно дерево не растёт? — поинтересовался Илья.

— Там-то… Да там только каменные домишки, одинаковые такие. На крышах навроде солома, а то просто какая трава. Деревьев не видать, — начал рассказывать Данила.

— А кто же там живёт? — спросила Велижана. — Неужто люди?

— Врать не буду, не знаю. — Данила пожал плечами. — Государь не велел там задерживаться. Так я никаокго дымка и не видел: может, по-другому как-то стряпать у них принято?.. А вот нам огоньку не хватает, это уж точно: могли бы и чаю сварить, и овощ хоть какой испечь — а то и дичи

Велижана и Илья остались, однако, равнодушны к страданиям Данилы, а Всеслав вопросительно поглядел на Анну.

— А ведь правда! Барышня, вы у нас всё можете! — взмолился Данила. — Попытайтесь, что ли, дровишек нарисовать!

Дрова, как знала Анна, на её рисунке могли и не ожить. Она подумала и изобразила несколько больших оторванных веток, будто сломанных ураганом. Как только они упали с рисунка на песок, Данила поднял их с выражением победного ликования на лице.

— Живём! — воскликнул он. — Будет чай! Вы, Анна Алексеевна, нарисуйте теперь картох штук шесть, коли не сложно, а я испеку! Устрою вам ужин — пальчики оближете!

Огонь был разведён; правда, в каменном коридоре сделалось дымно, но уж с этим пришлось смириться. Данила испёк в зале картошку, заварил чаю — небольшой котелок у него имелся. Разохотившись, он начал мечтать: вот будь у него самоварчик…

— Ишь ты, чего захотел! — улыбнулась помогавшая ему Велижана. — Где ж тут его взять-то?

— А что? Может, если барышня самовар нам нарисует…

— Отвяжись от неё! — не утерпел Илья. — Тебе только палец дай — руку по локоть откусишь. Сказано же: не умеет Анна оживлять то, что неживое!

— А может, у неё именно тут бы и получилось! Место-то какое! Совсем не обычное, волшебное!

Анна с улыбкой слушала их перепалку; ей очень хотелось сейчас верить, что их путь вот-вот закончится благополучно. Они дойдут до озера, и тогда… Ведь есть же там, по словам Данилы, какое-то поселение! Значит, будет и кто-то, кто подскажет им, куда двигаться дальше, где искать Злату! А возможно, и саму Злату они встретят именно там!

Анна запрещала себе вспоминать, что мать оказалась тут не по своей воле, и наверняка тот, кто удерживал её здесь, не отпустит свою жертву так легко!

«Князь не уйдёт без неё!» — кусая губы, думала Анна. — «Если понадобиться, он просто убьёт эту «праматерь», или как там её называют! Он её не побоится!»

***

— Анна Алексеевна! — внезапно позвал Полоцкий.

Они снова шли по унылому каменному коридору долгое время. Коридор вёл их куда-то вниз, всё глубже и глубже. Данила и Илья согласно утверждали, что вода уже близко; правда, Илье чудился ещё какой-то странный запах, который ему весьма не нравился. Он никак не мог объяснить, кого или что он чует — а князь и остальные лишь пожимали плечами.

— Да, Всеслав Братиславович? — отозвалась Анна.

Они чуть поотстали от спутников. Илья шёл впереди, и Полоцкий вполне полагался на их с Данилой бдительность.

— Анна Алексеевна, я никак не решался… Не мог заговорить об этом. — Всеслав смотрел себе под ноги. — Но я не буду делать вид, что тогда, год назад, когда вы явились ко мне домой после пожара, между нами ничего не было…

Щёки Анны запылали. Ну зачем он заговорил об этом? Но князь предпочёл закончить свою мысль:

— Так вот, графиня. Я повёл себя, как последняя скотина, зная, что вы… Словом, вы так похожи на свою маменьку — просто одно лицо — и обладаете присущим ей магическим очарованием. Только лишь поэтому я тогда не удержался, не смог сразу совладать с собой! Поверьте, я глубоко уважаю вас и с огромной симпатией отношусь к вашим отношениям с Ильёй!

Анна выдохнула и рассмеялась. Неужели Полоцкий думает, что она до сих пор обижается на него за тот вечер или испытывает к нему неприязнь?

— Всё хорошо, князь, уверяю вас! Надеюсь, нашу дружбу больше ничего не омрачит. А теперь у нас с вами одна общая цель: найти и вернуть мою маменьку.

Полоцкий кивнул; по его губам скользнула бледная улыбка. И тут послышался голос Данилы:

— Барин! Пришли! Немного совсем осталось!

Всеслав прислушался и подтвердил:

— Верно, озеро близко. Я пойду первым.

— Князь, будь осторожнее! — взволнованно сказал Илья. — Там… Там что-то не то!

— Да тут всё не то, ты же и сам говорил!

Илья развёл руками, не зная, как объяснить свои подозрения.

Каменный коридор, как и предупреждал Данила, сужался, потолок опускался вниз. Сперва им пришлось идти, опустив голову, затем согнуться, а в конце концов — и вовсе ползти на четвереньках. Данила упорно не хотел бросать котелок, где он мечтал готовить чай и горячую пищу; а вот полость и одеяла пришлось оставить — ибо с ними протискиваться в узкий лаз было бы и вовсе невозможно.

Анна со страхом чувствовала над собой многопудовую тяжесть вековых каменных сводов: постепенно её охватила паника. А что, если случится обвал? Она читала о таких случаях в горах и пещерах. Она ползла вслед за Полоцким — дальше следовали Илья, Данила и Велижана с сыном. Анна уговаривала себя, что никакой опасности нет, что чутьё Ильи и Всеслава предупредило бы их заранее, что Данила утверждал — узкий лаз представляет собой самый короткий отрезок — и всё равно руки и ноги у неё начали трястись, сердце бешено заколотилось, так что даже потемнело в глазах.

— Что с тобой? — взволнованно окликнул её Илья. — Анна, тебе нехорошо?!

— Я… боюсь… Такое чувство, что меня сейчас раздавит здесь… Мне страшно, Илюша! Страшно!! Я больше не могу!

Ей и впрямь казалось, что проклятые стены и потолок сжимаются вокруг неё. Анна попыталась поднять голову и взглянуть на созданное ею «светило», которое не покидало их ни на минуту, но не смогла. При мысли, что прямо над её головой, впереди и позади — сплошные каменные залежи, она начала всхлипывать от ужаса.

— Послушай меня, — зашептал Илья. — Помнишь, как мы с тобой впервые встретились, ещё не видя друг друга? Помнишь, как ты услышала мой голос и даже не знала, кто там, за стеной? Ты стояла рядом, в соседней комнате, и разговаривала со мной лишь потому, что хотела помочь? Даже думала, что я не в себе — и всё равно не ушла и не бросила меня!

— Помню…

— А когда пришла на следующее утро, так как обещала, что мы скоро снова поговорим?! Я тогда ожил на глазах, снова начал думать, вспоминать! Как же я ждал тебя, ты не представляешь!

— Да, правда! — тихо сказала Анна.

Она внимательно вслушивалась в его слова, сама не замечая, что снова спокойно ползёт вперёд.

— А нашу первую встречу помнишь? Настоящую, когда вы с Дунькой открыли замок и вошли? — продолжал Илья.

— И как ты разорвал цепи! Ух, и испугалась я тогда, хотя и понимала, что ты ничего нам не сделаешь! Зато потом… — Анна мечтательно умолкла, заново переживая те недолгие часы безмятежного счастья, пока Илья находился

— А потом мы с тобой потерялись — и снова нашлись! Помнишь Обуховский мост?

— Конечно! Это был самый счастливый миг в моей жизни! — засмеялась Анна.

— Так вот, зачем я тебе это говорю: Анна, пока я жив, пока в моих жилах осталась хоть капля крови, я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Я всегда буду рядом, как бы не сложилась наша судьба.

Впереди блеснул тусклый свет — что-то вроде холодного отблеска луны; путники поползли быстрее. Графиня Левашёва всё-таки подняла голову — её золотистое облачко осторожно передвигалось по каменным сводам. Панический ужас совсем отступил, ей сделалось легко и спокойно.

— Спасибо тебе, Илюша! — одними губами прошептала Анна, зная, что любимый услышит.

Каменный коридор превратился в широкий проход и вывел их в просторную пещеру, дальний край которой терялся в тумане… Путники оказались на каменистом берегу, у их ног плескалось тёмно-синее озеро. Пещера освещалась будто бы солнцем, но только холодным, с серебристыми лучами. Воздух был влажным и промозглым.

Это место отличалось какой-то странной красотой, и, если бы все они не чувствовали себя здесь довольно неуверенно, Анна бы даже попыталась изобразить подземное озеро на холсте.

— Вон она, деревня! — показал Данила.

И вправду: на левом берегу озера стояли какие-то домики из камня, с травяной крышей. Домики имели странную, треугольную форму, но обходились без окон. Было очень тихо — подозрительная, звенящая тишина.

— А что там дальше, видите? Как будто песок… И дорога.

Анна пригляделась.

— По этой дороге я шёл, — сказал вдруг Илья. — Была такая дорога, только вот деревни рядом не помню!

— Подойдём к поселению и попытаемся разузнать, кто здесь живёт! — решил Всеслав.

— Князь, ты будешь прямо спрашивать, где искать сестёр-мавок? — удивилась Велижана. — Мы ведь не знаем: эти жители враги им или друзья?

— Другого не остаётся! В конце концов это первое жильё, которые мы здесь встретили, — ответил Полоцкий. — Не у камней же спрашивать!

Они уже приблизились к поселению, когда Илья предостерегающе вскрикнул. Над головой Данилы просвистело нечто вроде огромной палицы с каменным наконечником — благодаря высокому росту, Илья успел её перехватить.

— Осторожно! Здесь…

Всеслав, Велижана и Данила разом выхватили сабли — и вовремя. Из-за домиков на них выскочили существа, одетые в короткие рубахи и грубые портки, с тяжёлыми палицами в руках; на первый взгляд Анне показалось, что это люди, но через мгновение она поняла свою ошибку. У жителей деревни были человеческие тела и собачьи головы!

— Псоглавцы! — выкрикнул молчун Велимир.

— Илья, охраняй Анну Алексеевну! — приказал князь, и тот, не выпуская из рук случайно доставшейся палицы, загородил Анну собой.

Псоглавцы некоторое время рассматривали путников, затем глаза их загорелись свирепым синим светом, а из пастей закапала настоящая слюна. С утробным рычанием один из них начал приближаться к Всеславу; князь же без всякого страха направил на него острие сабли и заставил остановиться.

— Мы не хотим на вас нападать, просто пропустите и ответьте на наши вопросы!

Однако псоглавцы либо не понимали человеческой речи, либо просто не желали разговаривать. Анна понимала, что Полоцкому не хотелось первым начинать кровопролитие и он пытался договориться миром.

— Кто ваш староста? — спросил он. — Мне надо с ним поговорить. У нас нет дурных намерений!

В ответ самый крупный из противников снова зарычал, и вдруг резко ударил своей палицей по сабле князя — так что выбил её у него из рук. Полоцкий схватился было за кинжал, но псоглавец молниеносно опрокинул князя на песок и оскалил зубы, собираясь вцепиться ему в горло… Если бы Велижана, не подскочила и не ударила рукояткой сабли странное существо прямо по затылку, возможно, Всеславу пришлось бы плохо. Анна ахнула, когда псоглавец обмяк и мешком повалился на песок, а женщина ногой отпихнула его от князя.

Всеслав вскочил, подхватил своё оружие; это послужило сигналом для остальных хозяев поселения. Их было не так много — пятнадцать или чуть больше, но они оказались сильны и злы. Всеслав, Данила и Велижана отчаянно защищались: уже четверо существ с собачьими головами обагрили кровью песок, однако и раненые и невредимые не собирались отступать.

Илья, прикусив губу, следил за тяжёлой борьбой своих товарищей, помня, что не может оставить Анну. Графиня Левашёва же забыла даже испугаться и ошарашенно наблюдала за происходящим… Вот Всеслав справился ещё с одним… Осталось всего семеро против трёх! И тут сабля Данилы, встретившись с тяжёлым набалдашником вражеского оружия, переломилась пополам, едва не искалечив руку хозяина…

— Велимир! — прошипел Илья. — Вот, держи!

Он бросил тому свою палицу — юноша едва успел её поймать. Анна даже не поняла, что произошло: в толпу псоглавцев врезалась огромная свирепая чёрная тень и буквально разметала врагов в разные стороны. Те из них, которые не слишком пострадали, начали разбегаться в разные стороны с испуганным визгом, будто трусливые шавки.

— Илья! — с досадой выкрикнул Всеслав. — Кто тебе разрешил?!

Илья с изумлением остановился, не пытаясь преследовать потрёпанных противников. Анна увидела, как серый волк со светло-голубыми глазами ринулся вслед за псоглавцами, которые ускорили бег — впрочем, тщетно. Всеслав, будучи в волчьем обличье не оставил в живых не единого из противников.

***

— Кто просил тебя вмешиваться?! — дрогнувшим от гнева голосом спросил Полоцкий у Ильи, когда они убедились, что всё поселение псоглавцев истреблено.

— А что? Я бы не допустил их до Анны… Я мог справиться хоть бы и двадцатью такими, как они! — ответил Илья.

— Если бы я хотел просто растерзать их, я бы так и сделал! — прорычал Всеслав. — Зачем ты обратился волком без разрешения?! Никогда нельзя показывать незнакомому противнику все свои возможности, если можно обойтись без этого! Я не собирался уничтожать псоглавцев, а взять хотя бы нескольких в плен и расспросить! Если о нашем появлении здесь ещё не знают — теперь, благодаря тебе, мы скоро прославимся!

— Но зачем же вы убили всех оставшихся, князь?! — не утерпела Анна.

— Затем, что, если они служат Праматери, то они бы сбежали и поведали ей о нас всё! Рассказали бы, что в Каменный коловрат проникли волкодлаки. Я не хочу давать врагам такой козырь против нас, ибо не знаю, с чем придётся столкнуться. Никогда нельзя раскрывать все карты неизвестному противнику, Илья! Ты понял?!

Илья молчал, глядя себе под ноги; Анне стало ужасно жаль его, но она больше не осмеливалась возражать.

— Барин, так может, Праматери этой и вообще теперь здесь нет! — подал

— Хорошо бы, да боюсь, так уже точно не получится! — в раздражении бросил Полоцкий.

Больше никто не произнёс ни слова; Всеслав Братиславович убедился, что никто из путников не ранен. Данила остался без сабли, но собирался прихватить одну из палиц. Илья и Велимир также выбрали себе оружие из арсенала псоглавцев.

— Я вот тебя фехтовать поучу! — шёпотом предложил Данила Илье.

Тот молча, благодарно кивнул.

— Ну, чего такой смурной? Говорил же: государю не перечь, слушайся — он умнее нас! Не кобенься ты перед ним, Бога ради! Вот пойди и повинись, скажи, что всё понял! — наставлял его Данила.

Пока Велижана и Анна разводили огонь из нарисованных графиней веток и стряпали нехитрый ужин, Илья подошёл к сидевшему в стороне от всех Полоцкому.

— Прости, князь. Я, как ты знаешь, в жизни мало понимаю, долго взаперти просидел. А здесь и подавно мне всё незнакомо! Я псоглавцев этих когда ещё учуял — а кто они да что, не уразумел. Не буду больше поперёк твоей воли лезть, ты не гневайся!

Всеслав некоторое время пристально смотрел в глаза Илье, затем махнул рукой.

— Ладно уж, будет! Повинную голову меч не сечёт. Значит, на саблях никогда сражаться не учился?

— Никогда! При барине у нас отставной солдат был охранителем, а я только при лошадях. Вот кнутом умею с ног сбить, по-цыгански — это было, пробовали. А на саблях нет, да и сабли-то не имел никогда — сознался Илья.

— Мою возьми. А Данила либо Велижана тебе покажут.

Пока двое наставников, действуя одна саблей, другой — палицей показывали Илье основы фехтования, Анна подготовила всё к ужину. На глаза ей попался сидящий в задумчивости Велимир. Анна вдруг ощутила некое беспокойство и неправильность, связанные с ним и Велижаной. Разобравшись, что именно не так, она быстро подошла к Полоцкому.

— Всеслав Братиславович! А сколько времени прошло с тех пор, как Велижана и её сын были волками? Вы же говорили, что каждое утро…

— Всё верно! — перебил её Полоцкий. — Здесь, в этом мире они уже пребывают в людском обличье гораздо дольше, чем там, наверху.

— О! — воскликнула Анна. — Значит, они… излечились?!

— Откуда же мне знать? Я поэтому и не хотел затевать войну с жителями этого места. Одно дело — защищаться, когда на тебя напали, а другое… — Князь в досаде стукнул кулаком по камню. — Впрочем, я сам виноват. За Ильёй надо смотреть, глупо ждать, что он станет вести себя благоразумно.

— Простите его, Всеслав Братиславович, — попросила Анна. — Ради нас он сделает всё!

Полоцкий кивнул в ответ и велел всем ужинать и отдыхать.

***

Анна проснулась от того, что ей послышался голос матери. Она вскочила: холодные, безразличные лучи подземного серебряного солнца заливали берег. Отчего она решила, что услышала именно голос Златы?

Анна огляделась — никого! Должно быть, ей приснилось! Она добрела до озера, умыла лицо ледяной влагой, от которой сводило руки, и хотела было сделать несколько глотков, да побоялась. Мало ли, какая здесь вода? Нет, уж лучше она напьётся «своей», нарисованной.

Она взялась за альбом, карандаши и хотела было нарисовать чистый родник — но вместо этого, стоило только ей закрыть глаза — как перед мысленным взором появилась длинная, пустынная дорога, уходящая от озера. По обеим сторонам этой дороги сначала шли песочные барханы, затем стали появляться высокие деревья, типа тополей, островки зелени…

— Я тоже помню эту дорогу! — прошептал Илья, разглядывая рисунок. — Если мне не мерещится, тогда мы должны идти туда! — он кивнул на уходящую от озера песочную тропу.

Князь сжал губы и бросил внимательный взор направлении барханов.

— Ну что же, — проговорил он, — других вариантов у нас, как и прежде, нет. Надеюсь, мы уже близко к цели.

Глава 19

Анне казалось, что прошёл уже год с тех пор, как она со своими спутниками очутилась в этом странном мире. На самом же деле, по словам Ильи, они находились здесь меньше недели — всего несколько дней.

Она ужасно устала, и чем дальше — тем больше грустила и разочаровывалась. Анна представляла себе, что увидит мать сразу, как только они попадут внутрь Каменного коловрата. Потом — что встретит её на берегу озера. Потом — что увидит Злату, когда они попадут на эту самую песчаную дорогу.

Увы. Деревня псоглавцев осталась уже далеко позади, а они опять шли и шли. По обеим сторонам дороги простиралась пустыня, освещаемая холодным серебристым «солнцем», которое оставалось на месте всегда — не было ни заката, ни рассвета. Сплошные барханы, тучи песка, перегоняемые ветром с места на место — и больше ничего. На берегу озера и то казалось веселее.

Анну охватывало отчаяние. Что толку бродить вот так, без цели, по этому чуждому, неприютному миру, слушать вой и свист ветра, смотреть на равнодушный холодный свет, что безмятежно лился на них сверху. «Тут же всё ненастоящее», — думала она. — «Над нами лишь груды камней. Это не солнце, не пустыня. Даже ветер — и тот какой-то неестественный».

Похоже, приуныли все, кроме Ильи. Он по-прежнему чутко прислушивался и принюхивался, только вот свои выводы теперь держал при себе. Велижана молча заботилась о путниках, делала всё, чтобы те хотя бы были вовремя накормлены и напоены чаем. Из Велимира невозможно было слова вытянуть, Данила давно уже перестал шутить и смеяться. Полоцкий всё больше худел и темнел лицом, и чутьё Анны подсказывало: если они никого не найдут, для князя это будет страшным ударом, ещё хуже, чем для неё самой. Ей вдруг вспомнились слова отца: «Да если бы я знал, где Алтын — пешком бы пошёл за ней, хоть на край света! На четвереньках бы пополз!»

«Но ведь я точно знаю, что она здесь!» Если бы всё было напрасно — Коловрат не впустил бы Анну внутрь, а ворон не спас бы её снова! Анна подумала, что и Злата не могла оставаться в неведении об их появлении здесь! Их с маменькой всегда связывала некая незримая нить.

«Мы найдём друг друга!» — упрямо повторяла Анна. — «Мама, я обязательно к вам приду! И князь тоже!»

— Подождите! — вдруг попросил Илья, беря Анну за руку.

— Что? — резко спросил Полоцкий. — Илья, что ты почувствовал?!

Прочие приблизились к Илье, с опаской ожидая его предостережений.

— Ветер усиливается, — проговорил Илья.

— Это я и сам

— Скоро будет дождь.

Данила прыснул со смеху, даже угрюмый Велимир ухмыльнулся. Велижана похлопала Илью по плечу, пробормотала: «Ну-ну, сынок, устал ты, что ли?»

Всеслав махнул рукой и зашагал вперёд, по ненавистной песчаной дороги, что вилась меж серебрящихся барханов. Унылый равнодушный пейзаж тянулся впереди и по обе стороны тропы, насколько хватало глаз.

В самом деле, что им дождь, даже если он как-то вдруг и появится? Хотя, откуда здесь взяться дождю, если нет ни туч, ни облаков, а над головой — камни? Анна направилась дальше, не отпуская руки жениха, но тот мягко высвободился: «Подожди, родная».

— Князь, послушай, — сказал Илья, нагоняя Полоцкого. — Тут может появиться такая странная штука: ну, вроде как молнии бывают у нас…

— И что? Ты хочешь сказать, что нас ожидает ливень с градом и молниями? Здесь и туч-то нет!

— Н-нет, не то… — Илья задумался, пытаясь разъяснить свои предчувствия. — Эта штука, она скорее отсюда придёт — снизу. Из песка.

— Молнии из песка? — Князь остановился, внимательно вгляделся в лицо собеседника, затем покачал головой. — И как, по-твоему, это возможно?

— Не знаю!

Не понятно, как там Илья почувствовал, дождь, однако после наводнения Анна дала себе слово никогда не сомневаться в любимом. Если он сказал, что будет дождь, значит так оно и случится! Даже и хорошо: она казалась себе ужасно пыльной, грязной, едва ли не чумазой от песка. Начнётся дождь, хотя бы лицо и руки можно будет помыть как следует!

***

Дождь хлынул просто так, без каких-либо предпосылок. Только что ветер вдруг усилился, взметнул бесчисленные круговерти песка; путники растерянно остановились, закрывая лица руками — и тут на них хлынули сверху потоки ледяной воды. Через несколько мгновений песок и земля под ногами превратились в жидкую, вязкую грязь, а затем — в настоящее болото…

Полоцкий оглядывался, ища хоть какое-то укрытие, но поблизости ничего подходящего не было, кроме песчаных барханов. Илья же распахнул свой плащ и, накинув его на Анну, прижал любимую к себе. Обнявшись, они во все глаза смотрели на разыгравшийся ливень — казалось, кто-то сверху пролил на них громадное ведро воды.

Непогода закончилась так же внезапно, как и началась. Потоки иссякли; и за какую-нибудь минуту лужи, доходившие до колена, впитались в песок. Стало очень зябко; намокшее платье липло к телу и ужасно холодило кожу. Всеслав Братиславович откинул мокрые волосы с лица и первым делом спросил Анну, цел ли её альбом?

Альбом и правда почти не пострадал: когда началось ненастье, они с Ильёй, не сговариваясь, спрятали бумагу и карандаши под одеждой. Анна могла бы нарисовать несколько веток, только вот огниво и трут тоже были мокрыми…

— Стало быть, нам нужно идти быстро, как можно быстрее, чтобы согреться! — решил князь. — Если останемся на месте, можем захворать.

Анна помогла Илье скинуть и отжать плащ, благодаря которому её одежда не промокла насквозь. Полоцкий решительно велел трогаться в путь — как вдруг Илья сильно вздрогнул и прижал Анну к себе.

— Что такое?..

— Назад! Туда нельзя! — крикнул Илья, но оказалось поздно: влажная земля и песок впереди и вокруг них зашевелились, словно почва начала оживать. Кто-то или что-то огромное выползало из недр земли и собиралось выбраться наружу.

Путники сбились в тесный кружок и приготовились защищаться: однако сабли теперь были только у Всеслава и Велижаны, а Данила, Илья и Велимир вооружились палицами с каменными наконечниками, подобранными в деревне псоглавцев. Непонятным оставалось только одно: что за существа будут противостоять им на этот раз?

Стоя за спинами Всеслава и Ильи, Анна почувствовала мягкое, тёплое прикосновение — это оказалось её золотистое облачко, о котором она забыла во время ливня. Судя по всему, искусственное «светило» ничуть не пострадало от холодной воды. Впрочем, сейчас её внимание было приковано к тому неизвестному, что выбиралось из-под толщи песка…

Оно приближалось и росло, окружая путников огромным кольцом, неотвратимо выворачивалось из земли, будто винт из мягкой древесины. Мало-помалу стало видно огромное, змееобразное кольчатое тело, покрытое длинной, но редкой, жёсткой даже на вид шерстью, плоская голова с блестящими, красными шарами глаз. Илья сделал шаг вперёд, уже намереваясь атаковать чудовище, как Всеслав схватил его за руку.

Едва только Илья сделал движение, со вставшей дыбом шерсти гигантского червя начало с треском срываться голубое пламя, по виду и впрямь напоминавшее молнии… Путники отшатнулись.

— Боже мой! Тэмээн суул! — прошептал Полоцкий. — А я-то думал, их не существует…

Концы шерсти чудовища стояли колом; голубоватое пламя на них начало ярчать и наливаться синевой.

— Князь! Он не пропустит нас! Позволь, я попытаюсь оглушить его! — зашептал Илья.

— Стой, подожди! Никому не шевелиться! Велижана, убери саблю!

Женщина опустила оружие; впрочем, страха на её лице не было, скорее изумление.

— Не двигайтесь! Может быть, он сам уйдёт.

Но тэмээн суул, будто в насмешку, принялся сворачиваться кольцами вокруг растерянных путников. Он не делал попытки удушить, либо сожрать их — но и пройти не давал. Анна, дрожа, прижималась к плечу жениха, и больше всего боялась, что он всё-таки бросится на это отвратительное создание…

Трудно сказать, сколько они простояли так в неподвижности. Всё тело у Анны онемело, но она не осмеливалась пожаловаться. Тем временем чудовище будто бы соскучившись, погасило свои голубые огоньки и задремало, затянув алые глаза мерзкой зеленоватой плёнкой…

— Князь, это хороший момент! Если мы оба обернёмся волками и вцепимся клыками ему в шею…

— Молчи, Илья! Эти голубоватые огни — то, что ты называл молниями — они смертельны, если до них дотронуться! Они убивают!

Илью это не остановило. Поразмышляв несколько минут, он предложил:

— Если кто-то отвлечёт его на себя, я проткну ему кинжалом глаза, не дотронувшись до шерсти!

— Нет, нет! Подождём…

Ожидание ни к чему ни привело. Анна старалась как можно незаметнее переминаться с ноги на ногу, а чудовище по-прежнему спокойно возлежало на влажном песке, не выказывая намерений уйти и оставить путников в покое.

— Барин, а может, и правда? Кто-нибудь из нас как всадит ему кинжал в буркала — вот и сбежим! — предложил изнывавший от долгого ожидания Данила. — Дозвольте, попытаюсь?

Всеслав помедлил, настороженно вглядываясь в гигантского червя — тот не шевелился, голубоватые огоньки на его шерсти совсем погасли.

— Илья! — Полоцкий мотнул головой в сторону тэмээн суула и протянул Илье свой кинжал с разукрашенной драгоценными камнями рукояткой.

— Почему опять он? — обиженно зашептал Данила.

— Ты же к озеру в разведку ходил! — прошипел в ответ Илья.

— Молчать! — Всеслав сверкнул на них глазами. — Нашли время!

Анне

Всеслав Братиславович еле слышно проговорил несколько слов Илье на ухо, тот кивнул. В следующий миг чёрная тень молниеносно и неслышно скользнула к голове чудовища. Полоцкий сделал какой-то знак рукой: Илья, уже принявший человеческое обличье, перехватил кинжал поудобнее, и, невысоко замахнувшись, ударил в правый глаз чудовища…

Несколько мгновений ничего не происходило… Затем зеленоватая плёнка, прикрывающая страшное красное око, осыпалась, будто разбитое стекло. И тут земля загудела от ударов гигантского хвоста — но ещё до того, как это произошло, Анна услышала, как вскрикнула Велижана и рванулась вперёд, но князь схватил её за плечо.

Песок вокруг них взвихривался; почти ничего разглядеть было невозможно. Чудовище билось в судорогах, его оставшийся целым левый глаз яростно щурился и, казалось, извергал огонь… Огромное кольчатое тело уже не сжималось вокруг Анны и её друзей — они кинулись было бежать, но Анна остановилась. Илья… Где он?!

— Илья! В сторону! — крикнул князь.

Оказалось тот, пользуясь своей невероятной быстротой и ловкостью, бесстрашно бросался на гигантского червя, метя ему кинжалом в левый глаз. Тэмээн суул извергал голубой огонь каждой своей шерстиной, норовил сдавить противника в своих могучих кольцах.

— Илья, уходи оттуда! — снова закричал Всеслав.

«Он не послушается!» — в ужасе поняла Анна. — «Не отступит!» Она остановилась, как вкопанная, не замечая, что Велижана схватила её за руку и попыталась оттащить…

Илья, думая обмануть врага, снова обратился волком. Он совершив огромный прыжок и очутился у кончика хвоста тэмээн суула. Тот, подняв, словно гигантская кобра, половину тела в воздух, силился разглядеть быструю чёрную тень. Однако волк метался туда-сюда, так что тэмээн суул тщетно пытался навалиться на него и раздавить своей огромной массой. Тогда он начал растягиваться во всю длину, окружая волка громадными кольцами, стараясь поймать его в ловушку.

Путники с затаённым дыханием следили за этой отчаянной борьбой. Анна сжимала руку Полоцкого так, что пальцы у неё свело судорогой… Почему они все бездействуют? Почему не помогут Илье, не отвлекут внимание чудовища на себя?

Кольца сужались вокруг волка — тот лишь отскакивал, когда смертоносные голубые огоньки оказывались слишком близко. И вот, улучив момент, когда тэмээн суул, по-видимому, уже торжествовал победу, волк снова сделал мощный прыжок и оказался прямо у головы противника, со стороны проколотого правого глаза. Анна не видела, где кинжал: возможно, Илья обронил его, возможно, бросил. В этот раз волк просто кинулся прямо на громадную плоскую морду и вцепился клыками в выпуклое левое око…

Анне казалось, что она видит ночной кошмар, странным образом замедлившийся и застывший во времени: от удара гигантского хвоста волк отлетел в сторону, приземлился как раз на сверкающие голубые молнии, которые составляли главное оружие тэмээн суула. Чёрная вольчья шерсть вспыхнула голубоватыми огоньками — больше ничего разглядеть не удалось. Ослеплённое чудовище устроило настоящую песчаную бурю, вздымая вокруг вихри и ураганы. Земля стонала и вздрагивала, раздавался оглушительный сухой треск, что-то ухало и завывало вокруг. Анна упала на песок, кто-то — кажется, Данила или Всеслав — заслонил её собой, накинул сверху плащ и прижал к земле, не давая пошевелиться…

***

Она не знала, как долго это всё продолжалось; лишь когда её подняли чьи-то руки и помогли вытереть лицо от пыли, Анна обрела способность видеть и слышать.

Велижана поставила её на ноги.

— Жива? Дышать можешь, ну-ка?

Расплывающаяся перед глазами картинка вдруг обрела страшную чёткость: весь песок был влажным и перепаханным, будто яровое поле. Путники же находились рядом с огромной воронкой, на самом краю которой лежало тело чёрного волка. Около него уже стояли Всеслав и Данила.

Даже не вскрикнув, Анна рванулась туда, к своему возлюбленному… Всеслав не стал возражать, когда графиня Левашёва упала рядом с волком на песок и положила его голову себе на колени.

— Он жив, барышня, — кашлянув, проговорил Данила. — Может и придёт в себя, но…

От Анны не укрылось, что Полоцкий подтолкнул своего наперсника локтем.

— Вы можете обратить его в человека сейчас? — спросила Анна. — Князь, вы же это уже делали!

— Его — да, могу — пожал плечами Всеслав. — Только что это изменит?.. Но, если вы думаете, что так лучше…

— Да, — бросила Анна.

Полоцкий вздохнул и шёпотом проговорил несколько непонятных слов, прозвучавших для Анны полнейшей абракадаброй. Затем он наклонился и коснулся волчьей морды — под его рукой шерсть начала исчезать, уши и лапы — съёживаться… Через мгновение Анна увидела своего возлюбленного в привычном ей, человеческом виде. Она прислушалась: Илья дышал, но очень слабо и тихо.

— Расстели плащ и уложи его, — приказал она Даниле.

Тот молча повиновался. Появилась Велижана с водой и какими-то своими настойками. Она вымыла Илье лицо, влила ему в рот несколько капель травяного отвара…

Анна уселась рядом с Ильёй и взяла его за руку: да, пульс прослушивался, был слаб и неровен. Ну что же, теперь её очередь. Золотистое облачко, будто бы желая поддержать хозяйку, выползло откуда-то и замерло над ними — отчего на бледно-смуглом лице Ильи появились светлые отблески. Анна поманила облачко и велела ему опуститься чуть пониже, чтобы любимый не мёрз.

Они провели так несколько часов: Анна всё время оставалась рядом с Ильёй. Она развязала ворот его рубахи и положила руки ему на грудь, ощущая под пальцами слабое биение сердца. Её никто не отвлекал, и она разговаривала с ним — то вслух, то шёпотом, то про себя. Говорила, как она долгие годы даже не представляла, что это значит — любить. Просто видела вокруг себя людей — счастливых и несчастливых, красивых, умных, благородных, а то и подлых, и гадких. Но она не понимала, о чём говорил отец, когда вспоминал свою Алтын. Он пошёл бы ради неё на край света, а если бы понадобилось сидеть рядом с любимой сколь угодно долго, и держать её за руку — он бы и это сделал. Вот так же и она, Анна, будет сидеть рядом с Ильёй и говорить с ним: ведь только встретив его, она поняла, что такое любовь…

***

— Анна Алексеевна! Слышите меня? — Оказывается, Всеслав Братиславович уже давно стоял над ними.

Графиня Левашёва подняла голову, пошевелилась, разминая затёкшие плечи.

— Отдохните немного, Анна Алексеевна! Если хотите, я посижу рядом с ним. Вам надо беречь силы.

— Хорошо, побудьте здесь. Но Илью я не оставлю.

Она улеглась на потрёпанный плащ и положила голову возлюбленного себе на плечо. Илья

***

Вокруг что-то происходило, рядом находились друзья, они о чём-то разговаривали, отдыхали, что-то делали — Анна же не интересовалась ничем, кроме слабо шелестящего дыхания Ильи и неровного стука его сердца под её ладонями. Если её просили нарисовать воду или пищу — она быстро, не глядя, рисовала и возвращалась на своё место. Подходила Велижана, кормила Анну горячими похлёбками, печёным картофелем или ещё какими-то овощами — та торопливо жевала, не чувствуя вкуса, благодарила и знаком просила Велижану оставить их с Ильёй наедине. Анна не чувствовала настоящего голода и ела лишь для того, чтобы окончательно не потерять силы. Остатки воды и чая она вливала любимому в рот по крошечной капле, боясь, как бы он не захлебнулся. Илья, казалось, слышал её, понемногу уже мог глотать — Анну это окрыляло. Золотистое облачко не покидало их с любимым ни на миг.

Она потеряла счёт времени, не хотела знать, сколько они уже сидят среди этих проклятых барханов. Первое время до неё долетали разговоры: что делать, если вернётся тэмээн суул, если появятся ещё какие-нибудь неведомые чудища? Данила и Велижана спрашивали, князь что-то отрывисто отвечал; Анна же не вникала в суть их бесед. Главное, что Илья вчера слегка пошевелил пальцами, а сегодня смог поднять руку и дотронуться до её ладони — не сильнее, чем это сделал бы крошечный младенец…

— Анна Алексеевна, — Полоцкий присел на песок рядом с ней. — Мне надо с вами поговорить.

Он протянул ей котелок с горячим чаем; Анна благодарно кивнула и сделала несколько глотков.

— Анна Алексеевна… Не поймите меня неправильно, но мы находимся здесь уже слишком долго, и… Словом, если мы хотим достигнуть нашей цели, я считаю, что пора выступать.

Она с удивлением поглядела на князя.

— Но как мы можем куда-либо выступать, если Илья не в состоянии даже сидеть или стоять? Ему становится лучше, но пока — вы сами видите.

— Знаю. Разумеется, я принял это во внимание. Послушайте! Мы с вами не можем больше терять время. Мы вдвоём, вы и я, двинемся дальше по этой дороге, а потом — туда, куда приведут те сигналы, которые вы получаете… Илья, Данила и Велижана с Велимиром побудут пока здесь. Они с него глаз не спустят. Мы отыщем наконец Злату… То есть вашу маменьку. А потом заберём Илью и остальных. Мы с Данилой понесём его и будем нести, пока не достигнем выхода отсюда. С ним всё будет хорошо, я обещаю.

— Вы предлагаете мне уйти, бросив Илью здесь?! — изумлённо спросила Анна.

Полоцкий поморщился и взял её руки в свои.

— Зачем вы так говорите? Никто не собирается никого бросать, Анна Алексеевна! За ним будут смотреть Данила и Велижана, ответят головой, я прикажу им лично! Просто поверьте, если мы хотим, чтобы наш поход всё-таки увенчался успехом…

— Так и идите с Данилой, или в одиночку, как вам угодно! — Анна отстранилась. — Я не знаю, князь, как вы можете предлагать мне это.

— Что «это»? Я хочу всего лишь продолжить наш путь! А без вас я не смогу явиться к Злате и сказать ей, что оставил вас здесь, в пустыне, по соседству с тэмээн суулом, псоглавцами и ещё Бог знает с кем! Вы же так переживали за вашу маменьку, а я переживаю за неё во сто крат сильнее! Неужели вы не понимаете?!

— Это вы не понимаете, Всеслав Братиславович! Разумеется, я мечтаю найти маменьку, и вам это известно! Но бросить Илью… Как вы можете даже произносить такое?!

Всеслав шумно вздохнул.

— Не далее, как несколько дней назад, вы рыдали от сознания, что снова придётся откладывать встречу со Златой! А теперь вам нет до неё дела?!

Слёзы выступили у Анны на глазах.

— Мне есть до неё дело! Но Илья ради нас с вами рисковал жизнью, лишь бы мы осуществили свою мечту! Он готов был на всё! И ведь маменька не ранена, не обессилена, не умирает!

— Откуда вы знаете? — тихо произнёс Всеслав. Его застывшее белое лицо под гладкими чёрными волосами сейчас казалось гипсовой маской. — За это время могло случиться всё, что угодно!

— Тогда несколько дней ничего не изменят!

— А с чего вы решили, что через несколько дней Илья встанет? Он может пролежать несколько лет!

— Что?! — беспомощно переспросила Анна и оглянулась. Сейчас любимый, казалось, просто спал. Грудь его вздымалась и опадала спокойно, ровно. — Вы не доктор, чтобы судить об этом!

— Графиня, это бессмысленный спор! Я помню, что вы весьма упрямы, когда дело касается близких вам людей — но сейчас-то речь идёт о вашей матери!

— И о моём будущем муже. — Голос Анны прозвучал твёрдо. — Допустим, что на месте Ильи были бы вы, а на моём месте — маменька! Представьте, если бы она вдруг ушла и оставила вас здесь беспомощным, как бы вы к этому отнеслись?!

— Мне нечего представлять, — устало ответил Всеслав и потёр лицо. — Я понимаю справедливость ваших возражений, но… Моя твёрдость и сила воли не безгранична! Думайте, что хотите, считайте меня подлецом! Это невыносимо, быть так близко к ней и не иметь возможности наконец её увидеть!

Его светлые, ледяные глаза блеснули безумным огнём — не хуже молний тэмээн суула.

— Вы пойдёте со мной сейчас! Мы достигнем этого проклятого обиталища мавок, чего бы это ни стоило!

Анна в испуге попятилась: Полоцкий сделался похож на умалишённого. Могло ли оказаться так, что долгое пребывание в этом месте губительно подействовало на его рассудок?!

— Князь, придите в себя! — крикнула она. — Что вы делаете?!

Не обращая внимания на её слова, Всеслав схватил Анну за руку и потащил за собой. Она отбивалась, молчаливо и упорно, кусала его за руки, царапалась: сейчас ей было всё равно — пусть они уходят все, пусть бросят их с Ильёй здесь! Лишь бы его и её не разлучали!

Всеслав сжимал руки Анны, будто в тисках. К ним подскочили перепуганные Данила, Велижана и Велимир… Глухо, будто сквозь пуховую подушку, Анна слышала их голоса, уговаривающие Полоцкого успокоиться… Её переполнял ужас: если она всё-таки не сумеет вырваться, и Всеслав утащит её силой, то Илья останется тут один?!

Как-то у неё всё же получилось высвободиться; оттолкнув Велижану, которая попыталась её удержать, Анна помчалась назад, туда, где оставался Илья… Она уже видела его, по-прежнему лежащего на плаще — как вдруг земля под ней дрогнула и

— Илюша, любимый… — прошептала она. — Маменька… Я не хочу вас терять…

***

Перед глазами стоял мягкий, тёплый золотистый свет. «Это моё облачко», — подумала Анна. Значит, она всё-таки не провалилась под землю? Или, лучше сказать, в самую преисподнюю?!

— …Всё хорошо! — долетел до неё нежный голос, который раньше слышался Анне лишь во сне. Такой знакомый и родной, что сердце едва не разорвалось от боли. — Бедная моя малышка…

Анна открыла глаза — ей показалось, что лицо, которое она видела рядом с собой, совсем близко — её собственное отражение в зеркале. Оливково-смуглая кожа, блестящие чёрные миндалевидные глаза, широкие скулы, ореол пышных тёмных кудрей. Неужели?..

Ласковые руки коснулись её лба, щеки, будя этим прикосновением что-то доселе ей неизвестное, то, о чём она думала и мечтала много лет. То, что ранее было закрыто для неё.

— Маменька! — с усилием произнесла Анна волшебное, загадочное слово, будто пробовала его на вкус. В детстве она называла так мачеху, Катерину Фёдоровну, но тогда оно звучало совсем по-другому, не то, что теперь. — Маменька… Я всё-таки вас нашла…

Глава 20

Она спала, просыпалась, снова засыпала и улыбалась во сне. Несмотря на лишения и испытания последних дней, страх и усталость, Анна была счастлива и чувствовала это счастье каждым вершком своего тела. Она уже знала, что Илья жив, ему лучше, и он здесь, рядом… А ещё — она ощущала, как Злата покрывала поцелуями её лицо и волосы, думая, что она спит и ничего не сознаёт. Наконец-то! Маменька нашлась, она жива и здорова! Теперь всё будет хорошо!

Как только Анна чуть окрепла, больше всего ей хотелось просто сидеть и разговаривать с маменькой по душам, как подобает матери и дочери! И Злата наконец-то беседовала с ней; впрочем, всякий раз их разговоры были пока недолгими. Злата любовалась Анной, смотрела на неё с восхищением, немного расспрашивала о её жизни. Анна сперва сильно смущалась, когда видела маменьку так близко, невыразимо молодую и прелестную. Злата казалась её сестрой-близнецом. Она выглядела сейчас почти так же, как на том, единственном оставшемся с юности портрете, написанном по заказу Алексея Петровича Калитина! Анна набралась решительности и сказала ей об этом.

— Я помню тот портрет, — кивнула Злата. — Когда его писали, я уже знала, что у меня будет дочь. Я была невероятно счастлива и ужасно несчастна!

— Из-за… вот этого? — спросила Анна, поводя рукой вокруг.

Злата поняла, что она имеет в виду.

— Да. Понимаешь, если бы у меня родился мальчик, он, скорее всего, вырос бы совершенно обычным. Но девочка… Ты могла бы получиться мавкой, такой же, как и мы. Такая вероятность была велика — а я не желала тебе такой судьбы.

— А я получилась… — начала Анна.

— Ты получилась лучше, чем я когда-либо смела надеяться! — Злата засмеялась, но слёзы тут же выступили у неё на глазах. — Ах, если бы я только могла всё тебе рассказать!..

— Расскажите! Вы можете быть со мною полностью откровенны, маменька! — пылко воскликнула Анна.

Но та лишь печально покачала головой, отчего Анна испытала болезненный укол в сердце. Мать что-то скрывала. И князь Полоцкий, он несомненно, тоже что-то скрывал. Оба они знали что-то такое, чего Анне знать было не положено.

— Вы ведь навещаете моего жениха? — спросила Анна, на что Злата быстро и как-то испуганно кивнула. — Как он себя чувствует?

— Ему лучше, милая. Всеслав и Велижана не отходят от него ни на шаг. А я не могла расстаться с тобою даже на минуту, оттого ты осталась здесь, в моих покоях.

Анна в который раз огляделась — жилище мавки вызывало у неё одновременно изумление и восторг. Они со Златой находились среди ветвей целой купы могучих деревьев, росших из неподвижной глади синего пруда. Сплетение ветвей образовывало уютные гнёзда, в которых на ложах из травы и цветов спали прекрасные таинственные существа. Над ними — высоко-высоко — виднелось уже знакомое Анне серебряное светило. Только здесь, в отличие от пустыни и деревни псоглавцев, было тепло, но не жарко. Словно в летний полдень под кроной могучих клёнов у них в стрельненской усадьбе.

Анна плохо помнила, как очутилась здесь. Когда земля и песок начали засасывать её и прочих путников, она потеряла возможность слышать и видеть — пришла в себя лишь после того, как почувствовала, что находится в воде. Воды была тёплой и приятной, и Анна на мгновение пришла в себя… Её подхватили чьи-то не то руки, не то лапы, она пыталась вырваться, звала Илью — затем будто провалилась в плотный синеватый сумрак.

— Я ещё не поблагодарила того, кто нас спас, — заметила Анна.

Злата засмеялась.

— Этот дом, — она показала на огромное, зелёное дерево, ставшие им приютом, — не мог допустить гибели живых существ рядом с собою. Тем более, таких загадочных как ты.

— Это значит, нас спасло дерево? — удивилась Анна.

— Да. И доставило ко мне. — Прекрасное лицо матери на миг омрачилось, но Анна не стала спрашивать, почему. Вместо этого она сказала:

— А мне представлялось, что весь этот мир вокруг скорее враждебен к нам. Мы здесь чужие. Я едва не заблудилась в лабиринте, затем на нас напали…

— Я знаю, — перебила Злата. — Это огромное счастье, милая, что мы всё же встретились с тобой. Я не знаю… не уверена… Если бы Она оставалась здесь, смогли бы мы вообще повидаться?..

Голос матери дрогнул, по щеке скатилась слеза.

Злата закрыла лицо руками; плечи её задрожали от рыданий. Дочь не могла этого вынести — как ни слаба она была, Анна вскочила с постели из сухой травы и обняла мать.

— Маменька, не надо! Разве вы не рады нам?

Злата глубоко вздохнула, будто приняла какое-то решение, и подняла взгляд — губы её дрожали, но слёзы уже не сверкали в чёрных глазах.

— Я очень рада, дорогая моя, я счастлива. Большего подарка от судьбы мне не довелось получить.

Она поцеловала Анну в лоб, уложила обратно в постель и накрыла одеялом, легким и тёплым, слабо пахнущим какими-то сухими листьями.

— А теперь выпей немного этого нектара и отдыхай. Вот так. — Она поднесла к губам Анны деревянный сосуд с прохладным, сладковатым напитком. — Тебе нужно набираться сил.

— Да… Маменька, мне нужно так много ещё рассказать вам, и о

— Да, конечно, девочка моя, — ласково ответила Злата. — Я пойду, проведаю его прямо сейчас.

Мать скрылась среди зелёных ветвей — быстро, легко и стремительно, будто птица. Анна свернулась клубком, устраиваясь поудобнее. Над ней туго сплетались огромные ветви дерева — а сквозь них пробивался серебристый свет. Анна глянула вниз: у подножья ствола тихо плескалась вода и в ней отражался лик серебряного солнца. Её «собственное» золотистое облачко находилось рядом с Анной, а когда появлялась Злата, оно скромно пряталось среди листьев. В первый раз мать весьма удивилась такому необычному спутнику дочери, но возражать не стала. «Я знаю, что ты у меня совершенно необыкновенная», — сказала она Анне.

Как же быстро оканчивались их встречи! Как мало они успели рассказать друг другу! Но вскоре они всё наверстают: как только Анна немного окрепнет и Илюше станет лучше — они все вместе отправятся обратно в человеческий мир. И больше они со Златой никогда не расстанутся! Быть может маменька и князь Полоцкий обвенчаются — как же это будет чудесно! Значит, придётся играть две свадьбы: сперва поженятся князь и Злата, а потом и они с Ильёй!

Анна засыпала под свои сладкие мечты и не замечала, как спокойная тёмно-синяя вода у подножья дерева начинала волноваться, а серебряное солнце постепенно затягивали облака.

***

— Зачем ты это сделал? Зачем привёл её сюда?! Всеслав, я же просила тебя совершенно о другом! Я писала, чтобы ты позаботился о моей дочери и защитил её, если понадобится — но не приводил в этот мир, ко мне, подвергая опасности! А теперь она…

— Я знаю, Злата, милая! Но Анну Алексеевну было не удержать! Она стремилась к тебе, так же, как и ты к ней. Мы сообща решили — и, даже если бы я не поддержал её намерений, уверен — она пошла бы сама! Она смела и решительна, в этом вы похожи. Мне ещё пришлось просить у графини прощения: я обезумел там, в песках, от тоски по тебе… Хотел силой заставить её двигаться дальше — но она отказалась бросить своего жениха.

— Храбрая, благородная… Да, она похожа на меня — только она ещё красивее! Боже мой, я наконец могу её обнимать, прикасаться к ней по-настоящему! Я знала, я слышала, что она приближалась! Всеслав, но, к сожалению, об этом знала не только я… Что же теперь с нами будет?! Я так боюсь: я не могу расстаться с ней опять! Я этого не перенесу!

— Успокойся, любимая, не плачь! Я не позволю, чтобы с вами обеими случилось что-то плохое! Пусть кто-нибудь здесь только попробует до вас дотронуться!

— Но Праматерь…

— Она что, станет удерживать тебя силой? Ты ведь уже уходила отсюда и тебя отпускали — отпустят и теперь!

— Я не знаю, Всеслав! Я тогда вернулась лишь для того, чтобы они не принялись охотиться за Анной!

— Но она же не мавка — у неё не получилось стать одной из вас! Зачем она Праматери?! Да, Анна Алексеевна обладает удивительными талантами, но она не является мавкой. Она человек!

— Я не знаю, Всеслав, я ничего уже не понимаю! Я так боялась, что Она убьёт вас по дороге! Сёстры говорили, что другие на вашем месте уже давно пропали бы! А меня не выпускали, я не могла вам помочь!

— Мы и правда едва не погибли… Да, как там этот юноша — Илья?! Я страшно виноват перед ним и Анной Алексеевной! А ведь он, собственно, пожертвовал собою ради нас! Злата, милая, что с тобой?! Ну чего ты так боишься?

***

Сейчас, когда Всеслав был рядом, когда она наконец могла обнимать и ласкать свою единственную дочь, Злата всё никак не могла успокоиться. Неожиданное счастье оказалось слишком горьким, тревожным и опасным. Как теперь она отпустит Анну? Как уговорит Всеслава уйти?! К тому же сама мысль о новой разлуке страшила Злату больше смерти — нет, лучше погибнуть от руки Праматери или сестёр-мавок, чем снова прозябать здесь в вечной тоске по дочери, возлюбленному и всему человеческому миру!

И ведь неизвестно, смогут ли Всеслав и Анна вернуться домой? Злату ужасала мысль, что дочь вынуждена будет остаться здесь навсегда, но не менее страшной было бы расставание, теперь уже навечно…

А ещё, будто в насмешку, Всеслав и Анна попросили её позаботиться о некоем юноше, женихе Анны, который был не то ранен, не то захворал по дороге. Сперва Злата едва заметила спутников Полоцкого: она была всецело занята дочерью. Но потом князь всё-таки позвал её и обратил её внимание на Илью: Злата подошла и наклонилась, дабы понять — что с ним произошло?! И в ужасе отшатнулась.

Тогда, при встрече в лесу, двое что пошли на её зов, были убиты и утонули в озере — красноватая вода скрыла все следы произошедшего. Потом появился он, юный, прекрасный собою… Злата уже была пресыщена вкусом человеческой крови, но не смогла сдержаться. Почти. Она оттолкнула его вовремя. Этого красивого, пылкого юнца она оставила в живых, пощадила. И всё же теперь она почти не помнила его лица. Злата ни за что не узнала бы Илью, если бы встретила его просто мельком, на улице. Но эти мелкие шрамы вокруг губ, на подбородке, на шее… Их она не могла не признать.

Значит, он жив! И этого человека любит её дочь, любит настолько, что готова пожертвовать ради него всем на свете! Злата почувствовала, что колени её затряслись от ужаса. Если Анна узнает, что это она, Злата, сделала Илью таким, каким он стал, что это с ней он встретился той роковой ночью?.. Дочь возненавидит её? Проклянет? Не захочет больше никогда видеть?

Злата невольно прижала руку ко рту, разглядывая совершенно забытые за столь долгое время черты… Как странно, сейчас Илья выглядел совсем юношей — ненамного старше, чем тогда! Но ведь прошло уже более двадцати лет! Неужели это из-за неё?!

Илья казался крепко спящим — но вдруг его ресницы слегка дрогнули, глаза — чёрные, как ночь — приоткрылись. Злата затаила дыхание, напрягла память: нет, тогда глаза у него были другими, светло-серыми!

Илья слегка пошевелился и попытался приподнять голову.

— Анна? — хрипло произнёс он, но тут же понял свою ошибку. — Простите… Вы так похожи на… Где Анна? Где она?!

Его смуглое лицо вмиг посерело, под глазами появились чёрные провалы, зрачки

Злата попыталась удержать его, чтобы он не вставал, однако даже после столкновения с ужасным тэмээн суулом, Илья оказался очень силён. Он отстранил женщину одной рукой и встал.

— Анна… Она здесь?!

Вбежал князь Полоцкий, но даже вдвоём они не сразу смогли остановить возлюбленного дочери.

— Князь, где она?! — Казалось, Илья готов был задушить любого, кто помешает ему видеть Анну. — Отведи меня к ней!

— Да-да, сейчас, — торопливо заговорила Злата. — Анна жива и здорова, просто немного утомлена. Мы пойдём к ней, не тревожься!

***

Анна спала в уютном гнёздышке, из листьев и травы, созданном для неё руками маменьки — но внезапный приступ страха заставил её очнуться. Илья… С ним происходило что-то не то! И тут же, совсем рядом, она услышала его голос.

Анна открыла глаза — оказывается, любимый уже сидел подле неё, исхудавший, бледный до синевы. Его щёки ввалились, губы были сжаты… Дрожащими руками он привлёк её к себе и прижал её ладони к своей груди — Анна ощутила судорожное биение его сердца.

— Не нужно было нам разлучаться, — прошептала она. — Маменька… Он останется здесь, рядом со мной! Иначе он умрёт!

Злата пытливо, с тревогой вглядывалась в них обоих.

— Он почти всё это время был без сознания, милая. Спал не просыпаясь, только вот сейчас пришёл в себя.

— Позвольте нам быть вместе! Так мы оба скорее пойдём на поправку.

— Да, разумеется, — пробормотала Злата. — Я вовсе не против, лишь бы ты скорее выздоравливала.

Она быстро устроила для Ильи постель из мягких молодых веток — поближе к Анне — принесла ему подушку из сухой травы. Всё это время князь Полоцкий находился рядом, но не произнёс ни слова. С тех пор, как они очутились на волшебном дереве, Всеслав Братиславович говорил с Анной только раз: он коротко, но искренне попросил у неё прощения за безобразную сцену в песках. Разумеется, она охотно его извинила, ибо теперь уже своими глазами видела, что значила Злата для князя Полоцкого. И ведь он так долго терпел разлуку с ней!

Злата ещё раз убедилась, что Анна и Илья устроены удобно и сделала знак Всеславу выйти… Анна успела заметить в глазах матери подлинное отчаяние, но спрашивать в чём дело не стала — ей достаточно было того, что она услышала. Уже покидая их, Злата тихо произнесла Всеславу: «Боюсь, уже поздно».

***

— Ты уверена? — Всеслав взял Злату за руку — второй рукой он машинально схватился за кинжал. — Она возвращается?!

— Уже вернулась. Она здесь, Всеслав! Она всё знает!

— Я всё равно тебя тут не оставлю…

— Не надо, — Злата покачала головой, выдавила судорожную улыбку. — Не надо, Всеслав, милый. Тут бесполезно твоё оружие и твоя сила — это Её царство. Твои подданные далеко, а один ты ничего не сделаешь! Я лишь умолю Её отпустить вас и поклянусь никогда больше не сбегать!

— Нет! — вскрикнул Полоцкий — и резко обернулся.

Казалось, в тёплом душистом воздухе на них внезапно повеяло холодом.

***

Анна и Илья остались наедине первый раз с тех пор, как достигли обиталища мавок. Анна не знала точно, сколько времени они провели порознь, но для любимого это оказалось тяжело. Она теперь корила себя за то, что отвлечённая встречей и долгожданным знакомством с маменькой, не попросила, чтобы Илью сразу поместили рядом с ней.

Теперь же они сидели, обнявшись; Анна положила голову ему на грудь и слушала, как спокойно и ровно бьётся его сердце.

— Ты счастлива, родная? — спросил Илюша.

— Да! Наконец-то случилось то, о чём я мечтала всю жизнь! Я так боялась, что никогда её не увижу… Жаль только, папаша не узнал! Впрочем, я расскажу ей всё о папеньке — я обещала ему перед смертью…

Слёзы навернулись у неё на глаза при воспоминаниях об отце, но Анна постаралась сдержаться. Она выполнила свой долг, нашла-таки Злату, как завещал ей папенька. Он будет смотреть на них с небес и радоваться…

Анна хотела ещё что-то сказать, но вдруг рука Ильи в её руке сделалась ледяной, а сам он замер, даже перестал дышать… Анна в тревоге обернулась, вглядываясь в его лицо — но любимый смотрел куда-то поверх её головы, его чёрные глаза сверкали диким мрачным огнём, а верхняя губа угрожающе приподнялась, обнажая острые клыки. Анна едва не вскочила — но Илья не позволил, напротив, сильнее прижал её к груди, словно боялся, что её отберут.

Она медленно повернула голову и вздрогнула — совсем рядом с ними стояла маленькая аккуратная старушка с белыми, как снег, убранными в узелок волосами, выцветшими голубыми глазами, в простом сером платье и скромном салопчике. Она с живым любопытством поглядела на Анну и Илью, даже улыбнулась слегка. Затем сделала шаг вперёд — Илья молниеносно оказался на ногах. Он отступил к плотной стене из зелени, закрывая Анну собой.

Анна заметила, как сжались его кулаки, заходили желваки на скулах… Она лишь два раза видела эту старушку — в том самом доме на Обуховской улице — но сразу узнала её. Каким же образом она смогла здесь появиться?!

Илья и старуха смотрели друг на друга невыносимо долго. Его чёрные глаза впивались в её — прозрачные, бледно-голубые… Затем старушка нарушила молчание: рассмеялась мелким, квохчущим смехом.

— Ты, сыночек, вздохнуть-то не забудь! — посоветовала она. — Задохнёшься, не ровен час.

Тонкие ноздри Ильи гневно дрогнули.

— Макаровна! — прохрипел он. — Что тебе от нас надо? Зачем ты пришла?!

— Я пришла? Это вы ко мне пришли! Вы нынче у меня в гостях; а коли гостишь, вести себя смирно и прилично надобно! Так-то, милый.

Старушка говорила спокойно и даже приветливо, но Анна заметила, что у Ильи побелели костяшки пальцев — так крепко он сжимал кулаки. Он боялся эту сухонькую, безобидную на вид старуху. Кажется, Илюша говорил, она его бывшая нянька? Анна пока не понимала, что в ней такого угрожающего, и в недоумении вертела головой туда-сюда.

— Ты меня больше не обманешь, — говорил Илья. — Катя думала, ты друг нам, единственной близкой душой тебя почитала…

— Так и было всегда! — возразила Макаровна.

— Ты же знала, что мне можно помочь?! И держала в цепях столько лет! Я тебе был зачем-то нужен — зачем? Хотела своей воле подчинить? Или просто посмотреть, что в конце концов со мной станется?!

Старушка хотела было что-то сказать, но её ласковые глаза вдруг сверкнули зеленоватыми ледяными искрами. Вбежала Злата и упала перед Макаровной на колени, за ней появились Всеслав и Велижана.

— Матушка, —

Анна помертвела от ужаса, услышав эти слова — и тут же поймала мрачный взгляд князя Полоцкого. Он мягко отстранил Злату и выступил вперёд.

— Ты ведь знаешь, кто я, верно, Праматерь? — спросил он.

Та повернулась к нему и царственно кивнула. В этот миг Анну поразила произошедшая с Макаровной перемена. Когда она говорила с Ильёй, это была обычная седая старушонка, каких сотни и тысячи ходят по городам и сёлам. Теперь же, когда появилась Злата и Всеслав — перед ними стояла Она. Та, которую боялись Злата и Илья, которой подчинялся весь этот непонятный мир, и с которой ничего не смог бы поделать даже Всеслав. Сейчас Праматерь казалась гораздо выше ростом, её мягкое старческое личико разгладилось и сделалось белым, как снег. Волосы из седых стали серебряными, подобно тому, серебристому светилу, что украшало здешнее небо. А глаза, вместо бледно-голубых превратились в сапфировые, острые, будто кинжал.

— Я знаю тебя, государь обращённых, — спокойно ответила Праматерь. — И ты не можешь не знать, что рисковал, вторгнувшись в мои владения. Как ты думаешь, я бы позволила тебе беспрепятственно выкрасть одну из моих дочерей?!

— Нет, не позволила бы. — Голос князя не дрогнул. — Ты можешь убить меня или засадить в клетку до конца дней моих, а от Златы я добром не откажусь. Ты держишь её здесь силой, она не хочет с вами быть!

Праматерь с холодным любопытством всмотрелась в его лицо, затем пожала плечами.

— Ну, что же, — проговорила она. — Знать, торопиться нам не стоит, а коль уж вы все решили у меня погостить — добро пожаловать! Зима будет долгой.

Глава 21

— Вот это огнецвет, его я с цветком папоротника смешиваю, а разбавляю водой из нашего здешнего пруда. А тут вот ромашка, только не обычная, а та, что в начале мая начинает цвести. Найти её нелегко, и аромат не такой, как у полевых ромашек. Если её с листом мяты заварить, да ещё с озёрной лилией молотой перемешать — любому молодцу отвар выпить дашь, вовек на другую не взглянет!

Анна улыбнулась, глядя, как Анисья Макаровна ловко смешивает свои зелья и настойки из различных цветов и трав. Они вдвоём находились на сплетении нижних ветвей чудо-дерева, так низко, что можно было дотянуться рукой до воды, над которой стлался прохладный туман. Здесь была кладовая Праматери — её любимое место пребывания. Сёстры-мавки обыкновенно в это святилище не допускались, а вот Анну Макаровна позвала с собой, да так просто и спокойно, что отказаться ей даже в голову не пришло. Правда маменька ужасно испугалась и попыталась что-то возразить; Праматерь же холодно взглянула на неё и приказала: «Ступай к себе, Злата». Та повиновалась.

— Наклонись-ка, Аннушка, зачерпни водички, — велела Макаровна, подавая Анне небольшое деревянное ведёрко. — Вот спасибо! Теперь берём ступу и листья эти толчём, чтобы меленький такой порошочек получился…

Анна помогала старушке, слушая её неумолчный говорок, тихий и мирный. Если бы она не видела своими глазами, что Анисья Макаровна и грозная Праматерь, матушка мавок — одно и то же существо, она бы ни за что не поверила! С Анной и Ильёй она казалась земной и обычной, говорила ласково, приветливо, улыбалась — ни дать, ни взять, старенькая нянюшка, любящая и добрая! Со Златой же, да и с остальными — Полоцким, Велижаной, Данилой, Велимиром это была истинная Праматерь: величественная, властная, непоколебимая. Анна не могла решить — стоит её бояться или нет? Случались минуты, когда ей хотелось довериться Макаровне, как родной бабушке, которой у графини Левашёвой и не было… И всё же — Анна видела, как Злата бледнела от ужаса всякий раз, когда старушка обращалась к её дочери. Не могла же маменька трепетать перед ней просто так? Да и Илья отчего-то боялся и ненавидел Анисью Макаровну, хотя та была с ним весьма приветлива и спокойна.

Цветок, названный Макаровной огнецветом очень понравился Анне — по форме и по цвету он напоминал пламя костра, с узкими острыми лепестками разной величины, яркий, красно-оранжевый. Анна пожалела, что её альбом и карандаши погибли, когда все они очутились в воде. Она всмотрелась в огнецвет пристально, стараясь запомнить каждый изгиб и оттенок. «Вернусь домой — нарисую!» — подумала она.

— Ты, милая, осторожнее с этим будь! — посоветовала ей Макаровна. — Рисуй, коли красоту любишь, а вот колдовать не умеючи — этого не надо.

— Нет, зачем же? — удивилась Анна. — Я и не пыталась никогда: они у меня сами оживают! Я к колдовству не способная, да и мавка из меня не получилась.

Она украдкой покосилась за своё золотистое облачко, ни на миг не оставляющее свою хозяйку.

— Ну, кое-что ты всё-таки умеешь! — добродушно возразила Макаровна. — А мавками не всем должно рождаться. Не получилось — ну и слава Богу!

Анна поколебалась мгновение и всё же поведала удивительной собеседнице о собственном детстве, о том, как её преследовали приступы странного буйства, как страшно выглядела её спина без кожи… И как думала она, что это — навсегда, пока одним днём всё не прекратилось.

— Тебе который год тогда шёл? — осведомилась Макаровна.

Анна подумала.

— Двадцать первый. А что?

— Ну вот, видишь. Человеческая природа победила, то-то и оно. А дар твой удивительный тебе оставила — вот и славно! Ну и ты ведь работала, способности свои развивала, это всегда хорошо.

— Если бы мне раньше это знать… — вздохнула Анна.

— Всему своё время, девочка.

Анна задумчиво обрывала лепестки ромашки и бросала их в воду. Здесь, в обители мавок, вдали от людей ей даже нравилось немного, здесь она чувствовала себя почти спокойно. Почти — потому, что понятия не имела, чем их пребывание закончится. И что будет со Златой?

***

Этот вопрос по-прежнему оставался открытым. Анна понимала, что Полоцкий не уйдёт без любимой, Праматерь же никогда не согласится отпустить её просто так. Она будто ждала с холодным любопытством, что предпримет отчаявшийся князь, чтобы вырвать Злату из её рук? Покуда между ними как будто заключилось некое перемирие. Государь волкодлаков смиренно попросил Праматерь выслушать его просьбу — и поведал ей историю «обращённых поневоле», присовокупив к ней то, что рассказывала Велижана о ведьме Отраде, мельниковой жене.

Праматерь выслушала со вниманием, по-прежнему прямая и строгая, затем отвернулась. Анна сидела рядом и услышала, как с уст её сорвалось: «Значит,

— Думаешь, князь, что я в ответе за дурость родственницы моей? — спросила тогда Праматерь холодно и надменно.

— Нет, матушка, — кашлянув, отозвался Всеслав. — Она сама виновата. Только существа те, несчастные, такой участи никак не заслужили. Они никому не желали зла.

Праматерь поразмышляла, затем пожала плечами.

— Реку вспять не отправишь. Людьми навечно они уж никак не станут, мёртвыми устами заклятия не снять. А вот коли им тяжко там жить, так здесь бы местечко нашлось. Вы же всех моих верных охранителей-псоглавцев убили! — Она бросила острый, злой взгляд на Илью, Всеслава и Велижану.

Илья гневно сверкнул глазами, Велижана же, напротив, смиренно склонила голову:

— Мы готовы встать на их место и служить тебе, матушка. Лишь бы не снова так жить: не то люди, не то звери, рассвет с закатом боимся перепутать!

— Что же! — Праматерь плавно повела рукой. — Если ты, княгиня, за своё племя отвечаешь — милости прошу. Пусть отправятся за ними государь со слугой, твой сын. И ты, Илюша, — она неожиданно ласково, по-родственному, взглянула на Илью. — Раз уж оно так вышло, и в судьбе Отрады отчасти и моя вина есть, хоть так помогу.

В итоге этого разговора мужчины засобирались наверх, в мир человеческий: в скит, что находился во владениях князя Полоцкого, дабы привести тех, кто ещё остался в живых из племени «обращённых поневоле». Тех, кто согласится и захочет уйти навсегда из мира людей, стать слугами Праматери. Несогласных та велела не неволить — пускай живут себе, как хотят!

Анна заметила, как при этих словах Всеслав вздрогнул всем телом и, пересиливая себя, медленно опустился перед грозной Праматерью на колени.

— Если ты к нашим оборотням столь великодушна, зачем же Злату удерживаешь силой? Ведь она несчастна здесь! Чем она хуже? Отпусти её, матушка, будь милосердна!

— Она и с вами была несчастна, туда-сюда металась! — ледяным тоном ответила Праматерь. — Да и не дело это: дочерей-мавок отпускать. Она сама говорила, что не хочет больше к людям!

Полоцкий повернулся к Злате, взглядом моля её отказаться от этих слов. Анна увидела, что маменька содрогнулась, однако нашла в себе силы ответить:

— Я за мою дочь боялась. Не хотела, чтобы она попала к вам, оттого так и говорила!

— Дочь у тебя хорошая, да мне в ней надобности нет, — сухо ответила Праматерь, отчего Илья и Злата дружно выдохнули. — Или, может, желаешь внучку свою будущую вместо себя отдать?! — Она перевела взгляд со Златы на Анну и её жениха.

Злата побелела, как полотно.

— Нет, этого не будет! Их детей ты не увидишь! — яростно прошипела она и подскочила к Праматери…

Та лишь вскинула руку и насмешливо улыбнулась.

— Кровь твоя горячая! Ну, что сделаешь мне, глаза выцарапаешь, или в горло зубами вцепишься?!

Праматерь плавно шевельнула пальцами, как вокруг запястий Златы сомкнулись, будто живые наручники, гибкие ветви дерева… Другие ветви намертво вплелись в её волосы, потянули вниз и заставили её опуститься на пол…

Анна ахнула и хотела броситься к маменьке, однако Полоцкий её опередил. Выхватив кинжал, он начал было освобождать Злату, перерезать опутавшие её лозы; ловкая, сильная ветвь наотмашь хлестнула его по лицу, оставив на щеке багровый, мгновенно набухший кровью рубец… Всеслав не успел уклониться. Данила испуганно вытаращил глаза и качнулся было вперёд, намереваясь защитить Полоцкого, но замер под ледяным взглядом Праматери. По её знаку ещё одна тонкая, но крепкая ветвь стянула локти князя — а вторая сорвала с него рубаху и плащ…

От первого же хлёсткого удара веткой на белоснежной коже князя Полоцкого образовался кровавый след… Всеслав не охнул, даже не застонал, а вот Злата пронзительно вскрикнула и до боли прикусила губы. Вцепившаяся в её волосы лоза не давала ей отвернуться от страшного зрелища; Злата закрыла глаза, чтобы не видеть происходящего — слёзы катились по её лицу… Ветви хлестали Полоцкого не щадя, будто провинившегося крепостного на конюшне. Князь молчал, только вздрагивал и всё ниже опускал голову с взлохмаченными чёрными волосами. Его спина и плечи покрывались багрово-синими кровоточащими рубцами.

В самом начале экзекуции Анна пробралась к матери и заслонила её своим телом. Если бы следующей порке подвергли Злату, Анне было бы легче, чтобы высекли её саму, только не стоять беспомощно и не смотреть, как это делают с её маменькой!.. Илья остановился рядом с ними, ноздри его раздувались, на скулах двигались желваки — он выглядел разгневанным, но не удивлённым, словно и ожидал от Праматери чего-то подобного.

Однако Злату не тронули. Праматерь махнула рукой — гибкая ветвь перестала стягивать локти Всеслава. Он упал лицом вниз — и тут же заставил себя приподняться, опираясь на дрожащие руки. Его лицо блестело от пота, губы были искусаны… Илья сделал шаг вперёд — с его помощью Всеслав, пошатываясь, всё-таки выпрямился во весь рост и замер.

— Что же, продолжим разговор! — невозмутимо произнесла Праматерь. — Вы отправитесь наверх и приведёте сюда тех… обращённых поневоле. С вами пойдёт только тот из них, кто этого захочет. Ясно?

Полоцкий молчал. Его лицо болезненно исказилось, но он не издал ни звука.

— Я не слышу! — чуть повысила голос Праматерь.

— Мы выполним твою волю, Праматерь, — через силу прошептал Всеслав.

Она взглянула на него чуть насмешливо и кивнула.

— Теперь ступайте отсюда все! Анна, доченька, а ты останься, поможешь мне!

Макаровна — а это уже была она, а не Праматерь — отвернулась и начала шарить по своим туескам, полочкам и скляночкам. Илья придвинулся было к Анне, намереваясь увести её, но та испуганно и умоляюще замотала головой. Нет, она останется и будет слушаться — иначе, не дай Бог, с Илюшей сотворят то, что только что сделали с Полоцким. Анна не чувствовала в себе силы снова присутствовать при таком кошмаре — нет, уж лучше она станет повиноваться этому ужасному существу! С ней нельзя спорить, её нельзя сердить — но возможно, получиться как-то перехитрить…

***

Избитого князя Полоцкого Илья, повинуясь просьбе Анны, уложил на мягкую травяную подстилку. Тем временем коварная ветвь уже освободила волосы Златы. Она хотела было приблизиться к Всеславу, однако Праматерь непреклонным тоном велела ей уйти.

— Со мной останется только Анна, — объявила она.

Илья бросил на Анну встревоженный взгляд и молча взял заплаканную Злату под руку; они вышли в сопровождении Велижаны и Данилы.

Тем временем Анисья Макаровна уже ловко смешивала какие-то настойки и добавляла в них некие едко пахнущие травы…

— Ну вот, — довольно проговорила старушка. — Сейчас вылечим нашего больного, будет как новенький.

Она протянула Анне отрез чистого тонкого полотна и велела порвать на тряпицы. Затем графиня Левашёва попробовала рукой зелье в котелке — к её изумлению, она уже стало прохладным и издавало горьковато-приятный, полынный аромат.

Всеслав неподвижно лежал на животе, плотно сомкнув веки. По знаку Макаровны Анна смочила несколько тряпиц готовым зельем и аккуратно приложила к спине и плечам князя Полоцкого. Тот продолжал молчать, лишь уткнулся лицом в скрещенные руки; Макаровна же кивнула Анне и предложила ей достать с верхней полочки большую склянку из тёмного стекла.

— Вот спасибо тебе, милая… Сейчас князю будет легче. — Она спокойно улыбнулась Всеславу.

Старушка принялась готовить какую-то микстуру, попутно объясняя Анне, что настойка поможет снять боль и жар, а завтра больной и совсем поправится… Анна машинально кивала, время от времени меняла подсыхающие примочки на спине Всеслава. Она ушам своим не верила: после того, как по воле Праматери князя Полоцкого подвергли жестокой экзекуции, Макаровна теперь лечила его, облегчала его страдания! Да ещё так заботливо, словно любящая нянюшка! «Кто же она на самом деле?!» — с ужасом подумала Анна.

— Ты не переживай так, — без труда угадала её мысли старуха. — Князь у нас с тобой быстро на ноги встанет. А насчёт того, о чём думаешь… Да, есть такое, куда вам, людям, лучше и не заглядывать. Так-то, Аннушка.

Праматерь произнесла это без всякой угрозы, просто и мирно.

— Вы же не человек, Анисья Макаровна? — спросила вдруг Анна, сама себе удивляясь. — Откуда вам знать, что для нас лучше?

Старуха засмеялась.

— Почему же совсем не человек? Ем, пью, сплю. Ты про это у Илюши спроси: он меня с детства знал, как и сестрица его, Катеринушка. Я их, почитай, собственными руками вырастила, любила как родных.

Макаровна пристально взглянула Анне в глаза.

— А что, рассказывал ли тебе Илья Фёдорович про свою семью? Про сестру Катерину?

Илья Фёдорович про сестру Катерину… Катерину Фёдоровну!.. Анна даже зажмурилась. Чёрт побери, как это она не догадалась раньше: вот чьи черты смутно напоминало ей лицо Илюши — высокий лоб, тонкий прямой нос, чётко очерченные губы, твёрдый подбородок… Только Катерина Фёдоровна была слишком худа, бледна и бесцветна, со светлыми редкими бровями и ресницами, да ещё рот вечно поджимала узкой щёлкой. А вот Илюше повезло больше — у него огромные яркие глаза, бронзовый оттенок кожи, пушистые русые волосы… Но они и правда похожи с Катериной Фёдоровной! Что там рассказывала про него Люба?«У ней же тогда ещё брат младший пропал! Тоже у вашего родителя служил. Вот он, мать говорила, добрый парнишка был и на лицо красивенький…»

Анна улыбнулась при этой мысли: Илья был близок их семье, он служил папеньке и занимался его лошадьми ещё до её, Анны, рождения! Ведь он, собственно, старше её должно быть лет на шестнадцать, а выглядит сейчас совсем молодым! Чудеса!

Но тут же на память пришло и остальное, связанное с мачехой — всё то, что пришлось графине Левашёвой вытерпеть от неё — Анна невольно поморщилась. Хотя Катерины Фёдоровны больше нет, значит всё это уже в прошлом… Макаровна смотрела на Анну с выражением благожелательного любопытства.

— Ты что же, и вправду ничего не знала?

— Нет. Мы с Илюшей не думали, что наши семьи имеют какое-то отношение друг к другу. Впрочем, для меня это ровным счётом ничего не значит, — последние слова Анна проговорила задумчиво и больше для себя, чем для Макаровны.

В самом деле, что это меняло? Хорошо, пусть Илья — младший брат её мачехи, а Макаровна — их старая нянюшка. Илья пропал много лет назад, потом нашёлся, но в таком состоянии, что у Катерины Фёдоровны были причины скрывать его от всех.

Тут Анна почувствовала некое беспокойство. Было в этой истории ещё что-то, что её подсознательно страшило, о чём не хотелось даже говорить вслух. Это «что-то» было связано с её женихом, пребыванием его в обиталище мавок двадцать лет назад. И ведь Макаровне наверняка было известно, что он здесь! Или же…

— Илья с самого начала знал, кто вы такая? И Катерина Фёдоровна знала? — спросила Анна.

Старушка пожала плечами.

— А им оно к чему? У меня, детка, почитай, две жизни; одна с другой почти не сходится! Первая здесь вот, — она оглядела своё уютное жилище, — где мавки, дочери мои, что от невестки первой, Отрады, произошли. Не хотела я этак, ну да она сама напросилась. Я ли не отговаривала да не предостерегала её?! Ну вот, не сдержалась… — Макаровна горестно махнула рукой. — Разгневала она меня, вот так и вышло. И с тех пор они, кто мавками-то рождались, все ко мне приходили, больше им идти некуда.

«Кроме моей маменьки», — хотела было сказать Анна, да побоялась вызвать новый гнев Праматери в адрес несчастной Златы.

— А какова ваша вторая жизнь? — вместо этого спросила она, осторожно поддерживая голову Всеслава, пока Анисья Макаровна вливала ему в рот какое-то снадобье.

— А вторая, — ответила та, — как раз земная, человеческая. Вот и Илюша твой — тоже мой потомок. Как Отраду я от нас прогнала, мой сын второй раз женился, там и дети пошли: обычные, как все. И никогда эти две линии между собой не пересекались, пока Злата не ушла…

Старушка замолчала и, поджав губы, снова занялась Всеславом. Анна наблюдала за ней со смесью любопытства и страха. Вот уж правда, лучше бы судьбы мавок и людей не сходились вовсе! Хотя… эта встреча ведь сделала из Илюши странное, но необыкновенно сильное существо, так же как встреча маменьки и отца подарила ей, Анне, удивительные способности!

— Ну вот, теперь ты всё про нас знаешь, милая, — усмехнулась Макаровна. — Чай, занятно, кому расскажи, не поверят! Но ты не думай, я нарочно никогда моих дочерей к людям надолго не отпускала, знала, что добром не кончится! Хватило мне Отрады одной…

Однако судьба неудавшейся ведьмы в этот момент волновала Анну куда меньше, чем судьба Златы, да и своя собственная. Но спрашивать Праматерь про Злату Анна всё равно пока не осмелилась.

— Да, теперь я поняла почти всё, — едва слышно произнесла она. — А вот то, что Катерина Фёдоровна пыталась меня убить, вы знали?!

Макаровна снова мелко захихикала

— Знала, конечно, как же нет! Крепко вы с маменькой насолили Катеринушке моей! Ей любить тебя было не за что!

— Но ведь… Ведь это же… — Анна едва не задохнулась от возмущения. — Вы знали, и ничего не делали?

Неужели эта странная, кошмарная сущность находит их с мачехой историю забавной?!

— А что я с этим сделаю? — отсмеявшись, невозмутимо спросила Макаровна. — Отговорить её было трудно, Катерина моя с характером уродилась! Да и не вмешиваюсь я в человечьи-то дела; так разве, по мелочи, когда сильно попросят!

Анна молчала, потрясённая. Нет, незачем умолять Праматерь оказать милость Злате или проявить к ней доброту. Не знает она, что такое участие или жалость! Для неё существуют только её собственные правила, касающиеся «своих» или «не своих», а всё остальное ей чуждо, да и вообще относиться к Макаровне, как к человеку — бессмысленно и опасно!

Но Праматерь в очередной раз удивила её: она подошла к Анне и властно приподняла её голову за подбородок.

— Думаешь, небось, что я чудовище, хуже зверя лесного? — На гладком, белоснежном лице невыносимо-ярко сверкнули сапфировые глаза. — Кабы очутилась на моём месте, может, ещё и не так бы заговорила! Я сколько раз корила себя за Отраду, за то, что натворили мы с ней — не прокляла бы её, и ничего этого бы теперь не было! А Злату я понимаю: её сердце к людям тянется, и это не только из-за князя…

Анну поразила невольная горечь, прозвучавшая в словах Праматери. Она скользнула вперёд, опустилась перед старухой на колени и глянула на неё снизу вверх.

— Анисья Макаровна! Если вы это понимаете… Так сделайте Божескую милость, отпустите маменьку! Князь просил, а теперь и я прошу! Ведь и у вас дорогие существа есть среди людей, вы не можете их так просто бросить!

Макаровна смотрела на неё глазами, полными слёз; она протянула сморщенную ручку и ласково погладила Анну по чёрным волосам.

— Похожа как на Злату мою! Если рядом поставить, как сёстры будете…

Анна закрыла глаза: ей уже стало казаться, что всё получилось: вот сейчас Макаровна согласится отпустить Злату в человеческий мир — и они, наконец, смогут уйти отсюда вместе… Ледяная рука Праматери задержалась на её щеке.

— А сама вместо маменьки своей согласилась бы остаться?! Если уж так о ней радеешь?

В сердце Анны словно вонзился осколок льда. Остаться тут вместо Златы?! До сих пор ей даже в голову не приходила такая сделка! Но ведь маменька никогда не пойдёт на это! А Илья — он же умрёт без своей Анны! А Клаша, Арина Ивановна с детьми, маленькие племянники, сестра Елена — все, кто ей был дорог там, в мире людей! Остаться здесь и никогда никого из них больше не увидеть? Не увидеть родной город, его привычную суету, настоящую, кипучую жизнь? Ведь здесь-то у неё будет не жизнь, а медленное увядание! Анна дрожала, словно в лихорадке, понимая, что даже ради маменьки не готова на это пойти! Илюша не выдержит вечной разлуки с ней…

— Вот видишь, — устало проговорила Праматерь. — Всё на свете должно иметь своё место. Тебе не место здесь, а Злате нечего делать там, наверху.

Она достала легчейшее, будто сотканное из пуха покрывало и накрыла Всеслава; по её знаку Анна повернула князя на бок, стараясь не потревожить его раны, устроила поудобнее. Полоцкий с трудом приоткрыл воспалённые, покрасневшие глаза, попытался улыбнуться графине — но улыбка, едва появившись, тотчас угасла.

— Всё будет хорошо, Всеслав Братиславович, — произнесла Анна как могла твёрдо. — Завтра вам станет легче.

— Станет, не сомневайся, — подтвердила Макаровна. — Коли решили за своими оборотнями идти — завтра и пойдут. Ступай и ты, Аннушка, отдохни. Или ещё о чём спросить хотела?

Анна мгновение поколебалась.

— Анисья Макаровна, если вам что-нибудь известно о моей сестре Елене, скажите, сделайте милость! Ведь она дочь Катерины Фёдоровны, а значит и вам родня.

Макаровна кивнула, улыбаясь ласково и грустно.

— Вот, видишь как! В вас-то как раз те самые линии и пересеклись… Вы с Еленушкой будто огонь и вода — разные! А никогда друг другу зла не желали.

— Это так, — волнуясь, заговорила Анна. — Я люблю Елену, и она меня любит, несмотря ни на что! Но я потеряла её из виду и не ведаю, что с ней… Возможно, ей нужна помощь.

Праматерь подошла к Анне и слегка коснулась прохладными пальцами её лба и висков.

— Иди теперь к матери, отдохни. И не волнуйся о Елене, скоро всё узнаешь.

Глава 22

Анна посмотрела на Злату — та наконец-то заснула, слава Тебе, Господи! Едва только увидев дочь, Злата, до этого безмолвная и бледная, зарыдала в голос, рухнула перед Анной на пол и обхватила её колени руками. Анна могла разобрать только что-то вроде «прости меня, прости меня»… Она пыталась поднять и успокоить маменьку, но это оказалось нелегко — так что Анна и сама уже заплакала, от жалости и страха. В конце концов они вместе улеглись в постель — Злата судорожно прижимала руки дочери к своему лицу, Анна же боялась даже пошевелиться, чтобы её не потревожить. Когда Злата немного пришла в себя, то спросила о Полоцком, однако рассеянно, словно думала о чём-то своём. Анна ждала вопросов об их разговоре с Анисьей Макаровной, но про это Злата не произнесла ни звука — лишь испуганно вглядывалась своими прекрасными чёрными глазами в лицо дочери, будто ожидая услышать от неё что-то ужасное.

— Всё будет хорошо, маменька, вы не тревожьтесь. Князю уже лучше, а завтра он и наши друзья отправятся за племенем тех несчастных, чтобы привести их сюда, — говорила Анна с наигранным спокойствием.

Злата выслушала это почти безучастно и кивнула. Затем она закрыла глаза; Анна лежала тихо, только осторожно высвободила руку и постаралась как можно незаметнее натянуть на маменьку лёгкое покрывало.

— Всё будет хорошо, — шёпотом повторила она.

— Да, милая… Ты никак, переживала, что альбом с карандашами потерян. Вон, возьми там на лавочке. Всё вернула… Чтобы не пропало ничего, — пробормотала Злата, не открывая глаз.

Однако усталость от истерики брала своё — она задремала. Анна осторожно встала и, к собственному изумлению, увидела на деревянной лавке свой альбом, ничуть не пострадавший от воды! Значит, маменька сумела как-то спасти его?!

Анна уселась на пол и жадно раскрыла альбом: там оставалось достаточно чистых листов. Она поманило своё золотистое облачко и «светило» послушно зависло прямо

…Детская комната в особняке Левашёвых на Моховой, такая мирная и хорошо знакомая. Малютки Лилечка и Александр, подросшие, здоровенькие и румяные. Няня Эрна сидит в кресле и вяжет, сестра Елена обнимает детей. Но лицо у неё грустное и растерянное, глаза заплаканные — она точно всё время прислушивается: не идёт ли, не едет ли к ним кто? Как будто ужасно боится какой-то беды.

Анна внимательно разглядывала свой рисунок — её родные вышли до того похожими, будто прямо сейчас были готовы ожить и заговорить. Но это означало — сестра снова дома? И дети опять с ней? Анна почувствовала невероятное облегчение, словно гора свалилась с плеч — если Элен всё-таки вернулась к детям, значит, ей больше ничего не угрожает. А что касалось Левашёва — да и Бог с ним, пусть делает что хочет, лишь бы с Еленой и племянниками было всё в порядке.

Однако отчего же Элен смотрится такой грустной и потерянной? Неужели у них с Владимиром произошёл какой-то конфликт? Если он уже женился второй раз, то не мог же заставить её отказаться от детей и возможности видеть их? В этом Анна сомневалась: ничуть не приукрашивая своего бывшего супруга, она всё-таки надеялась, что он не переступит последней границы низости и жестокости. Да и с Еленой Левашёв всегда был неизменно мил и мягок. Скорее всего, он по-своему привязан к Элен и не захочет нанести ей смертельную душевную рану!

Анна ещё посидела над альбомом, бессистемно водя карандашом по бумаге, однако ничего нового ей изобразить не удалось. Ну что же — она хотела знать, что с Еленой — теперь она знает. Спасибо Праматери хотя бы за это.

***

Страшное наводнение, обошедшееся Петербургу так дорого, унёсшее множество жизней, стало толчком, разом пробудившем Елену от тяжёлого сна наяву… Они с Макаровной жили в каком-то маленьком домишке в предместье города, близ «Английской фермы», где располагался Практический Лесной институт. Вокруг были дачи и небольшие усадебки, а дальше шли леса, поля и множество небольших прудов. Здесь вечно стояла тишина, нарушаемая только птичьими голосами и собачьим лаем за невысоким заборами — гости были редки, а шум и звон городских улиц и вовсе представлялся отсюда чем-то недосягаемым.

Елена же равнодушно подчинялась заботам Анисьи Макаровны. Когда та говорила: «покушай, доченька» — она ела, если Макаровна предлагала лечь спать и тушила свечу, Елена укладывалась на постель и смотрела неподвижными глазами в потолок. В их маленький домик никто не наезжал. Там располагались лишь две узкие кровати, разделённые занавеской, обеденный стол, русская печь, лавочка, несколько стульев да сундук. В крохотной боковушке Анисья Макаровна готовила свои снадобья, которые продавала разным бабам да старухам от всяческих хворей, пьянства, неразделённой любви и прочих напастей. Тем они и жили; вернее, жила только Макаровна, приветливая и неунывающая. А вот Елена скорее существовала. Жалея её, Макаровна пыталась помочь, хотя бы приохотить её к своему делу, однако у Елены всё валилось из рук. Она роняла и разбивала скляночки и чашки, путала названия трав, не могла запомнить, как и что добавлять. Анисья Макаровна лишь качала головой. Она не упрекнула Элен ни единым словом, но предлагать ей принять участие в своих делах вскоре прекратила.

Весть о наводнении в Петербурге докатилась до Елены с большим опозданием, когда вода давно ушла и зима уже вступила в свои права. Как оказалось потом, Анисья Макаровна узнала обо всём значительно раньше, однако с Еленой это обсуждать не пожелала. Сама же Элен, отправившись вместо Макаровны к соседке купить молока, с изумлением и ужасом услышала рассказ о наводнении. Оказалось, огромная часть города была сплошь покрыта водой, произошло много разрушений и смертей.

Это разом вывело Елену из того тоскливого прозябания, в котором она пребывала. Задыхаясь от страха, она со всех ног кинулась в их домишко; не найдя там Макаровны, Елена побежала к пожилой супружеской паре, что жили недалеко от них и имели лошадь с повозкой. Ей необходимо было добраться до города как можно скорее. Дети! Как там её дети?! А что, если они пострадали во время бедствия, если о них некому было позаботиться?! Ведь графа Левашёва нельзя назвать образцовым отцом! Правда, его дом высок и крепок, но всякое могло случиться… Елену трясло от ужаса; она запрещала себе думать, что наводнение уже давно позади, и, если произошло самое страшное, уже ничего не поправить и никого не спасти…

Макаровна появилась через четверть часа, когда Элен уже сторговалась с соседом, который обещал довезти её. Старушка принялась было уговаривать свою воспитанницу, но та ничего уже не слышала. Елена лишь поблагодарила добрую родственницу за участие и заботу, пообещала вскоре непременно прислать о себе весточку — но теперь было не до неё.

***

Когда под вечер Елена, измученная страхом и тяжёлыми предчувствиями, увидела, наконец, знакомый серый особняк на Моховой — он стоял на месте и выглядел совершенно невредимым — несколько мгновений она не верила своим глазам. Не слушая, как её возница что-то говорил, она влетела в дом. В передней испуганно ахнул один из лакеев, на лестнице вскрикнула Люба, громко запричитала при виде барыни Марфа… Елена взбежала на второй этаж, не чуя под собой ног… Дверь в детскую оказалась приоткрыта — няня Эрна уложила детей спать и теперь спокойно шила что-то, сидя в кресле. Невозмутимая немка вскочила, как ужаленная при виде барыни, исхудавшей и измученной. Однако Елена нашла в себе силы приложить палец к губам, запрещая няньке беспокоить уснувших близнецов — лишь склонилась над кроваткой, держась за деревянный бортик дрожащими руками… Она не помнила, какого числа покинула дом. Сколько же она не видела детей? Два, три месяца? Или больше?..

Вбежала Марфа, прижимая ладони к щекам, бормоча неразборчивое: «Уж не чаяли, не надеялись… Молиться только оставалось! Барыня, голубушка, да как же это вы?..» Елена властным жестом велела ей замолчать, показала на детей. По её знаку Марфа и Эрна исчезли, сама же она продолжала стоять на коленях подле кроватки…

Елена очнулась, лишь почувствовав рядом чьё-то присутствие. Она подняла голову: над ней со свечою в руках стоял Владимир и смотрел на неё заспанными непонимающими глазами. Содрогаясь, Елена поднялась с пола. Левашёв неловко поставил свечу на столик, качнулся и подошёл к ней — до Элен долетел запах вина из его уст. Он взял

— Здр-равствуй, Элен, — тихо и не очень внятно произнёс Владимир. — Я очень рад… тебя видеть. Но, может б-быть, поговорим не з-здесь? А то дети спят…

Елена, будто заворожённая, глядела на отца своих детей и не понимала, что происходит? Похоже, он нетрезв — и это было весьма странно: Левашёв никогда не позволял себя напиваться пьяным просто так, безо всякого повода.

— Пойдём же! — настойчиво проговорил Владимир.

Они направились в столовую, где Марфа уже зажгла свечи, затем они с Любой внесли на подносе фарфоровый чайный сервиз и кипящий самовар. Горничные сияли от радости. Поленья в камине отбрасывали алые всполохи на столь знакомые Елене вещи и мебель: белые стены, увешанные небольшими живописными миниатюрами, тяжёлые бежевые шторы, длинный массивный стол из розового дерева, покрытый белоснежной камчатной скатертью, буфет, стулья, обитые светлым атласом…

Левашёв отодвинул стул для Елены и помог ей усесться, а вот чаю она поспешила налить сама: его руки были отнюдь не тверды… Владимир рухнул на стул напротив неё и подпер голову руками.

— Я, Элен, о-чень рад т-тебе… Хор-рошо, что ты вернулась… — пробормотал он.

— А где же твоя супруга? — Елена недоуменно огляделась.

В комнатах не было никаких следов присутствия молодой хозяйки.

— К-какая ещё супруга? — сморщился Левашёв.

— Ты ведь намеревался жениться на мадемуазель Нарышкиной, — напомнила ему Елена.

Владимир протяжно вздохнул и отпил чаю из чашки, затем недовольно покачал головой и принялся накладывать себе сахару. Элен дёрнулась было сделать это сама — уж она-то лучше всех знала, как он любит сладкий чай — но заставила себя остаться на месте. Теперь это не её забота…

— Никакой мадемуазель Н-нарышкиной здесь нет, — выдавил Владимир, глядя в сторону, и зачем-то прибавил: — Она оч-чень нездорова.

— Из-за её болезни ваша свадьба отложена? — уточнила Елена, удивляясь, как может он говорить об этом так спокойно.

Владимир поглядел на неё исподлобья.

— Этой свадьбы не будет! Никогда! Не б-будет здесь никакой с-супруги! — Он грохнул кулаком по столу, так что чашка подпрыгнула и ударилась о блюдце.

Елена молча ждала, но продолжения не последовало. Тогда она стала расспрашивать о здоровье и состоянии своих малышей — к её удивлению, Владимир отвечал достаточно подробно. Неужели всё-таки начал интересоваться собственными детьми?

— Ну что же, — сказала она, когда в разговоре наступила пауза. — Спасибо за вечер, я счастлива, что с детьми всё хорошо. Наверное, мне стоит теперь отправиться в какие-нибудь меблированные комнаты, а завтра я найму поблизости жильё. Надеюсь, ты не станешь возражать против моих встреч с сыном и дочерью. Вели, пожалуйста, Денису найти для меня извозчика.

Левашёв при этих словах испуганно глянул на Елену, по его лицу разлилась бледность. Он как-то мгновенно протрезвел, даже сделался похож на себя прежнего.

— Что ты, Элен, дорогая! Ты никуда не пойдёшь. Твой дом здесь, здесь наши малютки, и все твои вещи… Здесь тебя любили и ждали!

Он легко обогнул стол. Присев рядом с ней, осторожно и нежно взял её руки в свои, перевернул каждую ладонью вверх и поцеловал. Елена глядела на его склонённую голову, мягкие каштановые волосы, которые она так любила гладить… Он был по-прежнему красив и мил, её Владимир, — вот только она никогда не сможет забыть… Вероятно это отразилось на её лице, потому что Левашёв поспешно прибавил:

— Я знаю, милая, я всё понимаю! Я недостоин даже находиться рядом с тобой! Если я противен тебе сейчас, только скажи — я не трону тебя даже пальцем! Только не уходи! Не бросай нас больше!

В голосе его звучало настоящее отчаяние.

Елена высвободилась и уронила руки на колени. Пока она ехала сюда, то не могла ни о чём думать, кроме детей. У неё едва хватало сил бороться со знобким страхом: живы ли они? Не ранены ли, не больны? Сумели ли о них позаботиться? Она не замечала, что происходит в городе, пока санная повозка пробиралась по улицам, заполненным людьми. Издалека до неё доносился шум, выкрики, даже что-то вроде выстрелов? Но её натянутые, как струна, нервы не давали прислушиваться к посторонним звукам. Елена лишь куталась в старомодную суконную накидку, которую ей сшила Макаровна и подгоняла своего возницу.

И уж тем более Елена оказалась совершенно не готова к встрече с бывшим возлюбленным, пьяным, одиноким, несчастным… Куда девалась его былая самоуверенность и небрежная элегантность? На щеках — тёмная щетина, волосы отросли, аккуратные бакенбарды, за которыми он всегда тщательно следил, неопрятно топорщились…

— Владимир, что с тобой происходит? — спросила она. — Ты нездоров?

— Ну… Да, — неопределённо ответил он. — Доктор Рихтер посоветовал мне испросить отпуск и ехать куда-нибудь на воды… Элен, пожалуйста, не будем обо мне! Главное — ты вернулась домой.

Слёзы выступили у неё на глазах от этих слов — а ведь сколько раз она страдала от его пренебрежения, боялась наскучить, разочаровать… А этот его последний обман! Страшное известие, после которого Елена медленно угасала!

В то же время ей захотелось повернуть время вспять, чтобы не было никакого упоминания о женитьбе Владимира, никакого ухода из дома, никакой «Прекрасной Шарлотты»! Если бы кто-нибудь всемогущий сумел просто стереть из её памяти те дни — она могла бы ещё быть счастливой в этом доме. А теперь…

Левашёв, казалось, угадал её состояние.

— Я ни к чему тебя не принуждаю, Элен. Если ты не хочешь иметь со мной ничего общего — воля твоя, мы будем жить как родственники. В конце концов, другой родни у меня и у тебя не осталось. Только об одном я попрошу тебя — не уходи!

Наступило молчание.

— А что это происходит в городе? — некстати спросила Елена. — Когда я ехала сюда, вроде бы слышала шум и выстрелы.

— А… Это, видишь ли… После смерти императора, — Владимир криво усмехнулся, — тут у нас, кажется, некоторые беспорядки. Впрочем, я мало знаю про это. Доходили всякие слухи. — Он махнул рукой.

Елена содрогнулась. Чтобы граф Левашёв не заинтересовался такими важными вещами, как смена власти?! Он всегда так мечтал стать ближе к трону! Чем же он занимался всё это время — выходит, пьянствовал?! Это Левашёв-то, который делал всё, чтобы не уподобиться своему отцу и не повторить его судьбу?!

— Господи, — только и проговорила она.

— Не волнуйся, сейчас уже всё прекратилось. — Владимир снова, будто невзначай, взял её руку и поцеловал. — Я уже приказал Марфе подготовить твою комнату, но давай побудем вдвоём ещё немного? Мне так недоставало тебя, Элен!

Было время,

Но, значит, с женитьбой дело не сложилось. Вопрос про свадьбу жёг ей язык, однако Елена понимала, что об этом не стоило говорить. Она не отняла своей руки и просто сидела на стуле, позволяя Владимиру по очереди целовать каждый её пальчик. Да, он всегда умел быть нежным!

— Ты всё ещё любишь меня? — произнёс Владимир.

Что она могла ответить?

Елена беззвучно наклонила голову и одними губами прошептала: «Да».

Тогда он обнял её, но не так, порывисто и страстно, как раньше, а скорее робко — и уткнулся лицом в её плечо. Елена коснулась дрожащей рукой его нестриженных каштановых волос. Такие мягкие…

Рука об руку они поднялись на второй этаж. Елена проведала близнецов, которые мирно спали под надзором Эрны, Владимир же остался ждать её на галерее — когда она вернулась, то увидела, что он радостно улыбается.

— Ты не представляешь, как это чудесно — знать, что больше не один! — прошептал он. — Спасибо, Элен!

Здесь, в полутьме, нарушаемой только отсветами тлеющих внизу, в камине большой гостиной, угольков, Владимир осмелился-таки привлечь её к себе и поцеловать. Елена же мучительно думала, что теперь делать? Она до сих пор не могла прийти в себя от того, в каком плачевном виде нашла графа Левашёва после своего побега! Имеет ли она право оттолкнуть его из-за собственной обиды?

Больше ничего не говоря, держась за руки, они дошли до спальни Владимира. Он распахнул перед ней дверь, не поднимая глаз — покорный, тихий. Елена медленно переступила порог и позволила Левашёву сжать себя в объятиях.

***

На следующее утро они проснулись очень поздно. Елена вскочила, чтобы наведаться поскорее в детскую, но Владимир поймал её за руку и притянул к себе.

— Ты ведь больше не уйдёшь? — настойчиво спросил он. — Только не делай больше так, как в прошлый раз!

Она внутренне сжалась от напоминания о «прошлом разе». Однако Левашёв глядел радостно и лукаво, будто никаких недоразумений между ними и не было. Елена пересилила себя и на минуту прилегла обратно, положив голову ему на грудь.

— Я всего лишь пойду гляну, как там наши малыши! Я так соскучилась по ним, ты не представляешь!

— А я соскучился по тебе, — заявил Владимир, но отпустил её.

Елена накинула пеньюар, заботливо принесённый Марфой, и отправилась в детскую. Близнецы уже проснулись, позавтракали и ползали по ковру среди игрушек под присмотром Эрны. Та улыбнулась хозяйке. Елена, дрожа, опустилась на пол рядом с детьми и принялась перебирать игрушки, пытаясь обратить на себя внимание малышей. Эрна тихо посоветовала барыне не пытаться сразу взять детишек на руки, так как они успели отвыкнуть. Елена кивнула, изо всех сил сдерживая желание схватить их обоих в охапку и прижать к себе. Теперь она чувствовала себя страшно виноватой, что из-за обиды на Левашёва и собственной гордыни оставила малюток так надолго… «Как же я могла?» — билась у неё в голове единственная мысль.

В детскую вскоре заглянул Владимир, приласкал детей, поздоровался с нянькой и нежным тоном предложил Елене позавтракать с ним. Она согласилась и пообещала через четверть часа спуститься в столовую.

В своей комнате Элен с удовольствием привела себя в порядок и заколола волосы высоко на затылке. Она не стала переодеваться в платье — так приятно было чувствовать себя дома — и осталась в красивом пеньюаре с пышными кружевами и домашних туфлях на босу ногу, лишь накинула на плечи тёплый шерстяной платок и надушилась ландышами… Когда Елена наконец спустилась в столовую, Владимир уже сидел за кофе, умытый и тщательно выбритый. Какой контраст с его вчерашним неопрятным, потерянным видом! Сейчас она видела перед собой своего прежнего Владимира.

Елена улыбнулась ему и уселась за стол. И в этот момент в передней раздался какой-то шум, незнакомые властные голоса, испуганное бормотание лакея. Элен вскочила, чтобы узнать — что такое? Но в столовую вошли несколько человек и, ахнув, она опустилась обратно на стул. Это были люди, одетые в мундиры из светло-синего сукна с серебряными петлицами, синие шинели и каски. Жандармы!

Владимир опомнился первым. Он поставил чашку на стол, прищурившись, надменно-вопросительно глянул на непрошенных гостей. В столовую сунулась было Марфа с блюдом, на котором были разложены печенья, коржики, пряники и прочие лакомства, столь любимые хозяином — но офицер Жандармского дивизиона знаком велел ей убраться.

— Что вам угодно, господа? — нарушил молчание Левашёв. — По какому праву вы распоряжаетесь в моём доме?

— Граф Левашёв? — ответили ему вопросом на вопрос.

— Да, это я.

— Вы арестованы, — отчеканил молодой офицер, — по подозрению в причастности к тайным обществам, планирующим покушение на жизнь его величества, имевшим умысел по потрясению империи, ниспровержению государственного порядка…

Пока жандарм говорил, Елена, ничего не понимая, переводила взгляд с него на Владимира — тот выглядел таким же изумлённым, и это её успокоило. Конечно же, это какая-то ошибка, и сейчас всё разъяснится!

— Извольте следовать за нами, господин граф! — заключил офицер.

— Не понимаю, о чём вы? — произнёс Владимир. — Всё сказанное вами не имеет ко мне ни малейшего отношения! Я служу в Министерстве иностранных дел под началом графа Нессельроде, он подтвердит, что я не состоял ни в каких…

— Вы бывали в доме господина Рылеева Кондратия Фёдоровича? У нас имеются сведения, не допускающие сомнений, так что нет смысла отпираться.

— Кондратия Фёдоровича? — Левашёв пожал плечами. — Да, меня приглашали туда два или три раза.

— Вам знакомы господа Шаинский, Каховский? — продолжал офицер.

— Знакомы! Но какое отношение они имеют…

— Отлично, граф. Об остальном расскажете следственному комитету. Идёмте!

Двое жандармов направились к Левашёву; Елена вскочила и бросилась к офицеру.

— Сударь, это какая-то ошибка! Куда вы собираетесь увести Владимира Андреевича?

— А вы ему, собственно, кто: супруга, сестра? — осведомился жандарм.

— Я просто… — Елена запнулась. — Я просто его родственница.

— Родственница? — Офицер слегка окинул слегка насмешливым взглядом её дезабилье

— Елена Алексеевна Калитина, дочь коммерции советника, — ответила Элен. — Я сестра покойной супруги графа Левашёва.

Один из рядовых приблизился к офицеру и довольно громко прошипел — Елена расслышала — «это младшая дочь купца Калитина, того самого богача».

— Ну-с, коли так хотите знать, сударыня, — с сомнением проговорил офицер, — родич ваш будет доставлен в Петропавловскую крепость, в Алексеевский равелин, вот так-с.

— А… сколько он будет там находиться? — прошептала Елена.

— Ну-у, этого вам никто не скажет. Пока дознаются, как да что, да суд пройдёт, да приговор вынесут…

Офицер развернулся на каблуках и хотел было уходить, но Елена кинулась к нему и дрожащими пальцами вцепилась ему в рукав.

— Подождите, сударь, умоляю! Ведь он же ни в чём не виноват! Он не принимал участия ни в каких заговорах, клянусь вам!

— Вот как, вы клянётесь? А у нас есть сведения, подтверждающие обратное!

— Откуда? Какие сведения? — охрипшим голосом спросил Левашёв.

— А вот этого вам знать не положено! — ответствовал жандарм и жестом велел Левашёву идти к выходу.

Ни жива, ни мертва, Елена последовала за ними. Владимир пытался выглядеть уверенным, но получалось у него плохо. И когда в передней Денис подал своему барину шляпу и тёплое пальто, на красивом смуглом лице лакея молнией сверкнуло торжество… Он с плохо скрытым удовольствием следил, как Владимир одевался, как прощался с Еленой — казалось, Денису ужасно хочется что-то ему сказать, и он непременно сказал бы, если бы они с барином остались наедине.

Левашёва посадили в служебную карету, захлопнули дверцу; цокот копыт звонко рассыпался по заледеневшей мостовой… Елена стояла в дверях и очнулась только, когда Марфа потянула её за локоть.

— Простудитесь, барыня, вы же раздеты!

Елена на негнущихся ногах вошла обратно в дом; она не чувствовала холода, ощущала лишь страшную пустоту в душе. Ей оказалось сложно даже осознать, что Владимира арестовали по какому-то непонятному обвинению… Тайные общества? Государственная измена?

— Денис, — остановила она лакея, собиравшегося прошмыгнуть на кухню, — ты что-то знаешь об этом?

— Я? — совершенно натурально изумился тот. — Помилуйте, барыня, какое же тут моё дело-с? Я про все эти общества ведать не ведаю-с!

Денис поклонился и с невероятной быстротой скрылся в недрах дома… Елене же ничего не оставалось, как подняться в детскую.

Глава 23

Возможно, там наверху уже стояли морозы, мела метель, деревья серебрились инеем, а реки и озёра сковало льдом. Но здесь, во владениях Праматери, под Каменным коловратом царила тишина, было всё так же тепло, ровным неярким светом сияло серебристое солнце, а внизу, у подножья могучего дерева тихо плескалась тёмно-синяя вода.

Анна попыталась сосчитать про себя: всё-таки сколько дней она со своими спутниками находилась тут? Она каждый раз сбивалась со счёта — дни были настолько похожи один на другой, что различать их становилось всё сложнее.

Всеслав вместе с Ильёй, Велимиром и Данилой отправились наверх, за оборотнями из племени Велижаны. Друзья отсутствовали недолго: оказалось, Праматерь открыла для них гораздо более короткий путь. Она приказала им нырнуть в пруд как можно глубже, не пытаясь выплыть на поверхность, задержать дыхание, а затем ясно, чётко представить себе берег реки, что привела их сюда, и Каменный коловрат. Она пообещала, что вынырнут они уже там, в мире людей, прямо в реке, вытекавшей из озера Глухого. По её словам, река ещё не замёрзла, и путники с лёгкостью выберутся на поверхность.

Анна и Злата наблюдали, как они по очереди опускались в воду и исчезали там, в глубине. Анна плавать почти не умела, и эта синяя бездна внушала ей ужас: пруд был не особенно большим, но, по-видимому, очень глубоким. Последним в воде очутился князь Полоцкий, который двигался скованно, всё ещё дрожал от лихорадки и, похоже, чувствовал себя нехорошо. А хуже всего было то, что князю больше не разрешалось беседовать со Златой наедине — и вообще Праматерь запрещала теперь кому-либо кроме Анны разговаривать с непокорной воспитанницей.

Возвращения ожидали нетерпеливо — и вскоре Всеслав вместе с несчастными оборотнями предстали перед Праматерью. Анна впервые видела «оборотней поневоле» и отметила только, что те выглядели, будто толпа нищих или погорельцев: тощие, оборванные, лохматые существа, с диким затравленным взглядом. По сравнению с ними княгиня Велижана и её сын Велимир смотрелись хотя и замкнутыми, но вполне нормальными людьми.

Праматерь не стала долго разговаривать с племенем, лишь спросила Велижану: ручается ли она за своих сородичей, что те станут служить верой и правдой, стеречь на советь один из входов в её владения? Ещё она обещала не неволить оборотней и не держать силой под Каменным коловратом: когда настанет весна, тем смогут по очереди появляться наверху, коли захотят. Здесь, около подземного озера они будут пребывать в человеческом виде, а обращаться в звериный лишь, если потребуется защищаться. И уж точно никто не станет преследовать их и подвергать пыткам и казням.

По просветлевшим лицам оборотней Анна поняла, что такая жизнь им видится более желанной, чем оставаться вечными изгоями и для людей, и для зверей. Соплеменники Велижаны преклонили колена перед Праматерью и поблагодарили за милость — лишь некоторые юные лица оборотней были печальны. Уж не тех ли, кто не желал оставлять мир человеческий, несмотря ни на какие трудности?

Получалось, что это дело было решено, а вот что будет дальше — никто не мог сказать. Анна и её спутники оказались заперты в мире под Каменным коловратом, как мыши в мышеловке. Всеслав и Анна ни за что не согласились бы уйти без Златы — Праматерь же не гнала их и никуда не торопила. Только вот надежды, что она отпустить Злату по доброй воле — этой надежды больше не существовало. Праматерь не желала даже слышать такие разговоры.

Поэтому Анна и её друзья чувствовали себя будто застрявшими в каком-то безвременье. Графиню Левашёву Макаровна привечала, приглашала помогать с зельями и снадобьями — а во время совместной работы даже рассказывала кое-что о детстве Илюши и Катерины Фёдоровны. Анна же, слушая её неторопливый говорок, гадала про себя: скоро ли Праматерь начнёт тяготиться присутствием чужаков и выставит их вон? Что тогда делать? Оставить здесь Злату на верную смерть?! Маменька и так с каждым днём всё больше хирела и чахла, словно отчаяние и отсутствие надежды подрывало её силы. Анна подолгу сидела с матерью, но строить планы на будущее уже не осмеливалась — вместо этого рассказывала об отце, о себе, Илье и Елене.

Илья, энергической натуре которого такая жизнь была противна, готов был уже десятки раз самолично броситься на Праматерь и вцепиться ей зубами в горло, либо удавить собственными руками. Скорее всего, он давно уже поступил бы так, если Анна бы со слезами не умоляла его потерпеть.

— Ты пойми, Илюша — так нельзя! Силой с ней не справиться, тебя просто высекут, как тогда князя Полоцкого!

— Пусть высекут! Небось, до смерти она меня не запорет — не осмелится! Так я и в другой раз попытаюсь! — хмуро отвечал тот.

— Не нужно, Илья. — Всеслав был полностью согласен с Анной. — Если бы с Праматерью можно было совладать таким образом, я бы сделал это сам. И потом… она только больше озлобится против Златы.

Велижана пока оставалась с ними — она послала Велимира устраивать племя оборотней на берегу подземного озера, дабы те заняли там опустевшую деревню псоглавцев. Она объясняла своё решение тем, что сыну пришла пора брать власть в свои руки и подменять мать на её посту. А старейшины племени помогут, если что. Всеслав на это пожал плечами: его занимали другие заботы.

— Так что же мы будем делать? — в который раз уныло спрашивал Данила. — Не можем же мы здесь ещё десять лет просидеть, а, государь?

— Десять лет нас тут терпеть не станут, — отвечал Всеслав.

Данила лишь вздыхал и отворачивался: Анна с Ильёй понимали, что он ужасно тосковал по Клаше, но признавался Данила в этом только Илье. Жаловаться своему барину он не считал возможным.

Анна, зная, что Макаровна вроде как благоволит к ней, десятки раз пыталась завести разговор об их возвращении в человеческий мир, но всегда натыкалась на неизменный ответ: «Да я ж вас не держу, голубушка моя! Коль решили, то загостились — ступайте себе!» Макаровна смотрела на Анну своими выцветшими голубыми глазами и посмеивалась.

Иногда они вместе с Ильёй и князем Полоцким обсуждали, нельзя ли Всеславу со Златой бежать как-нибудь вдвоём, незаметно, пока Праматерь отвлекается на свои занятия. Князь возражал, что уход Златы не останется незамеченным, а тогда суровая хозяйка разгневается ещё больше и наверняка вышлет за ними погоню — да и сама Злата не двинется с места, если Анна останется здесь.

— Нет, мы сможем бежать только все вместе, — сказал как-то Полоцкий. — И есть ещё одна вещь, Анна Алексеевна. Мы не сможем уйти старым путём — подход к озеру охраняют оборотни Велимира. Они теперь служат Праматери и не пропустят нас.

— Но… Разве вы не сможете им приказать, Всеслав Братиславович?

— Теперь уже нет. Я им больше не государь.

— Пусть только попробуют не пропустить! — мрачно буркнул Илья, сжимая кулаки.

— Нет, Илья! Мы не станем так рисковать! И убивать те создания, которые доверились мне, о помощи которым я же первым беспокоился — это не по-человечески, а мы не должны превращаться в зверей!

Илья виновато взглянул на него и опустил ресницы.

— Прости князь: я, как всегда, глупости болтаю. Однако, что же делать всё-таки?

— Пока разве что ждать остаётся, — бросил в ответ Полоцкий. — А если бежать, то только через пруд.

Оказавшись наедине с женихом, Анна просила его обуздать свою натуру и не наделать глупостей — ведь могли пострадать и он сам, и Злата! Илья в ответ молча поцеловал её в лоб, в глаза… Они постояли немного на нижних ветках дерева, глядя в тёмную воду.

— И не страшно вам было туда нырять? — боязливо осведомилась Анна.

— Нырять-то, это что… Князь говорил, если бежать, то этим путём — только, думается мне, это может не получиться.

— Отчего же?!

— А ты вспомни: мы когда за оборотнями ходили, зима ещё в силу не вошла, речка та не замёрзла. А теперь там лёд — мы и вынырнуть не сможем.

— Ты точно это знаешь? Какой у нас месяц-то нынче? — попыталась припомнить Анна.

— Декабрь. — пожал плечами Илья. — А то, что наверху морозы стоят, так это я чувствую… как тогда наводнение. Потому и думал, что возвращаться надобно старой дорогой — но нет, видно и в самом деле через реку придётся.

— Но как же тогда быть?!

— Если только лёд чем-то пробивать, — задумчиво проговорил Илья. — Или оттепелей ждать.

Анна содрогнулась. Разумеется, ей, как и всем им, тоскливое пребывание под Каменным коловратом сделалось невыносимо и хотелось поскорее уйти. Но как они проберутся наверх таким образом, сквозь замёрзшую реку?! По правде говоря, Анна и представлять себе это боялась: она почти не умела плавать, и даже в тёплые водоёмы летом заходила с опаской. А тут — сначала глубокий тёмный пруд, потом ледяная река под слоем льда, который ещё надо будет разбить!

— Не бойся, я всё время буду рядом! — Илюша сильной рукой обхватил её плечи, привлёк к себе. — Главное, это уйти отсюда.

***

Ещё некоторое время они провели в полном бездействии и непонимании, что будет дальше. Анна уже начала всерьёз бояться за Илью, ибо тому невероятно сложно стало держать себя в руках — при виде Праматери он приходил в ярость. Однако Макаровна умудрялась этого не замечать и была с Ильёй неизменно ласкова. Это тоже пугала Анну, ибо они понимала, насколько Праматерь непредсказуемое существо, а уж после того, что она сделала с Полоцким…

В один из вечеров Макаровна позвала Анну к себе в кладовую; та решила, что они снова займутся составлением каких-нибудь зелий, но вышло по-другому. Старушка внимательно взглянула Анне в глаза и сообщила, что обстоятельства в человеческом мире требуют её присутствия.

Анну разом пробрала дрожь. Означает ли это, что Праматерь собирается их оставить? Макаровна тихонько засмеялась — ей не нужно было сильно утруждаться, чтобы понять, о чём думает собеседница.

— Вижу, как у тебя глазки заблестели! А что я тебе говорила, помнишь? Готова будешь вместо маменьки здесь, со мною остаться?

Стоило ли солгать, притвориться? Анна не сомневалась, что Макаровна легко распознает ложь, поэтому в ответ покачала головой.

— То-то же, милая. Ну, мне пора. Надо за сестрицей твоей присмотреть, чтобы очередных глупостей не наделала.

— За Еленой? А что, с ней опять что-то случилось? — встревожилась Анна.

Макаровна снова внимательно всмотрелась ей в лицо.

— Переживаешь за неё? Это хорошо. Всё-таки родная кровь — надо бы вам снова встретиться, поговорить.

— Я обязательно с ней встречусь, — подтвердила Анна. — Я не желаю больше видеть моего бывшего мужа — но Елена виновата лишь в том, что слишком сильно любит

— Вот и правильно, — кивнула Макаровна.

Анна в волнении перебирала мешочки с сушёными травами, собираясь всё-таки выведать, надолго ли Праматерь их оставляет — но когда она наконец повернулась, то едва не вскрикнула. Макаровны рядом не было. И Анна не слышала ни звука шагов, ни шороха, вообще ничего!

Анна быстро поднялась наверх и заглянула к Злате — ветви чудесного дерева соединялись мягкими, но прочными лесенками. Злата спала, или просто дремала; Макаровны же не было и там. Анна не стала беспокоить маменьку и направилась на ту ветвь, которую Всеслав делил с Данилой и Ильёй.

***

— Вы уверены, Анна Алексеевна? Она точно ушла, или готовит нам какую-нибудь ловушку? — Данила так и вскинулся, будто застоявшийся жеребец.

Всеслав в задумчивости побарабанил пальцами по мощному стволу дерева.

— Илья? Что скажешь, Праматерь где-то поблизости или нет? Ты ведь лучше всех чуешь её присутствие?

Илья прикрыл глаза, сосредоточенно прислушался, будто бы не к внешним звукам, а к чему-то внутри себя… Ему понадобилось некоторое время, прежде чем он зажмурился, потряс головой и объявил наконец:

— Здесь её нет, или же… Или она научилась становиться кем-то, кого я не знаю!

Анна вздрогнула, но Всеслав нетерпеливо воскликнул:

— Тогда, вот он, наш шанс, которого мы так долго ждали! Надо спешить!

— Всеслав Братиславович, не думаете же вы, что Праматерь могла вот так, просто оставить нас одних и позволить увести отсюда мою маменьку? Притом, что она наотрез отказалась её отпустить?! — воскликнула Анна.

— Возможно, она уверена, что её слуги-оборотни не выпустят нас, а другой дорогой через лёд мы не пройдём! — Глаза Полоцкого сверкали от возбуждения. — Как бы там ни было, такую возможность упускать нельзя!

— Как будем пробиваться сквозь замёрзшую реку? — осведомился Данила.

Всеслав хотел что-то сказать, но его опередил Илья.

— Я думал… Если у меня в руках будет что-то тяжёлое, попробую разбить лёд: слава Богу он ещё не настолько крепок.

— А мы не окажемся замурованы во льдах? — тревожно продолжал Данила. — И сколько тебе понадобиться времени, чтобы справиться со льдом? Воздуху-то нам хватит?

Анна застыла от ужаса. Мало того, что они окажутся в ледяной воде, так ещё и вынырнуть оттуда сразу не получится!

— Боже мой… — прошептала она. — Нет, я не смогу…

Но её не услышали, вернее услышали по-своему.

— Графиня, — повернулся к ней Полоцкий. — Чем вы можете помочь: попробуйте нарисовать увесистый, но не громоздкий камень. Лучше — с острым краем. Что-то вроде обломка скалы!

— Может, лучше несколько? Чтобы у всех троих было по камню?

— Нет, Данила, — отозвался Илья. — Какой смысл разбивать лёд в разных местах? Лучше я сам.

На это никто не возразил. Анна трясущимися руками достала свои рисовальные принадлежности, чувствуя, что лично ей было бы проще просидеть здесь ещё до весны, только бы не оказываться в ледяной промёрзшей реке подо льдом. Да ещё с весьма призрачными шансами на спасение! Но ведь неизвестно, что будет весной! И вообще, непонятно, что станется с ними, если они дождутся возвращения Праматери и снова окажутся в её власти.

Анна заставила себя сосредоточиться и выполнить работу, которую могла сделать только она. Когда Илья взвесил в руке получившийся булыжник с острым краем, он одобрительно кивнул.

— Прекрасно, спасибо тебе, родная!

— Мне так страшно, Илюша! — прошептала Анна. — Я ведь не умею плавать! Как бы я не оказалась обузой для всех…

— Нет, нет! Мы поднырнём вместе, я буду держать тебя за руки и смотреть за тобой, а потом разобью лёд, и мы окажемся на поверхности. А пока я буду занят, о тебе позаботится Данила. Я ему так и скажу: пусть хоть сам потонет, а тебя сбережёт!

— Ох, не знаю, Илюша…

Анну трясло мелкой дрожью, но она приказала себе успокоиться. Ещё не известно, не оставила ли им Праматерь какого-нибудь сюрприза? С чего Полоцкий и остальные вообще решили, что им позволят вот так, с лёгкостью, увести Злату и уйти самим?!

***

На ветви Златы они собрались, стараясь вести себя как можно тише, хотя никто не был уверен, что тишина имеет какое-либо значение. Велижана на всякий случай сложила им целый мешок съестных припасов, из того, чем снабдила их Макаровна: сушёных яблок и груш, мочёной брусники, мягкого сыра и лепёшек.

— Ты не идёшь с нами, княгиня? — обратился к ней Всеслав, но та покачала головой.

— Что уж мне делать там, наверху? Доживу здесь, сколько осталось — да и поклялась я Праматери за свой народ. Не бросать же их! Спасибо тебе за всё, государь.

— Ну, как знаешь. — Полоцкий торопился и не собирался никого уговаривать.

Злата сидела на своём травяном ложе; когда же увидела вошедших, то не произнесла ни слова, даже не удивилась.

— Вы уже слышали, маменька? — Анна бросилась к ней. — Вы готовы идти?

— Злата, дорогая моя! — Всеслав подошёл к своей любимой и взял её за руки. — Праматери ведь правда здесь нет? Уж ты-то точно поймёшь, не подстерегает ли она нас?!

— Её нет, — произнесла Злата, — но она не отпустит меня просто так…

Маменька сделала движение чтобы встать, и не смогла: тонкие, гибкие ветви, точно так же, как давеча при Праматери, молниеносно метнулись к Злате. Будто живые, они змеями вплелись в её длинные роскошные кудри, намертво удерживая женщину на постели.

— Да чёрт побери! — взревел князь Полоцкий и выхватил кинжал…

Одна из ветвей изогнулась и наотмашь хлестнула его по руке — оружие отлетело в сторону, рубаха на предплечье была разорвана, на коже князя вспух новый алый рубец… Всеслав зашипел сквозь стиснутые зубы и потянулся за кинжалом…

— Стой! — повелительно крикнула Злата. — Всеслав, остановись! Анна, возьми кинжал!

Анна повиновалась, подобрала упавший клинок и боязливо приблизилась к матери. Ветви не шелохнулись — а вот Злата не могла даже пошевелиться. Она скосила глаза на дочь.

— Режь! — приказала она. — Волосы режь!

Анна всхлипнула и попыталась осторожно отрезать прядку у виска: приходилось резать чуть не под корень, иначе маменьку было бы не освободить. Проклятые ветви вплелись в её кудри слишком плотно к голове…

— Быстрее, милая. Режь, не бойся! — мягко, но настойчиво сказала Злата.

Всё внутри Анны противилось этой работе: казалось невыносимым своими рукам уродовать такую красоту, но выбора не было… Она быстро срезала волосы, стараясь не сделать матери больно; хорошо хоть кинжал князя Полоцкого оказался заточен на славу!

Когда все волосы были отрезаны, Злата вскочила и метнулась к Полоцкому: тот крепко обнял её и прижал к груди… И тут

— Маменька, осторожнее! — крикнула Анна.

Полоцкий подхватил Злату на руки и отступил. Вовремя! Ветви слепо завозились на том месте, где они только что стояли… Злата ахнула — сверху на её плечо уже спускалась новая лоза.

— Анна, отойди скорее!

Анна успела отпрыгнуть в сторону от одного клубка ветвей, однако рядом, сверху, снизу уже подползали другие… «Господи», — в отчаянии подумала она. — «Так вот почему Праматерь не беспокоилась и не опасалась, что мы сбежим! Дерево ни за что не отпустит маменьку!»

Илья выхватил у Данилы из рук кинжал и внимательно следил за заколдованными ветвями, что превратились в смертельных врагов. Но из становилось всё больше: казалось, вокруг Златы и Анны смыкается клубок безглазых змей…

Мать и дочь, крепко обнявшись, оглядывались в отчаянии — Всеслав и Илья изо всех сил работали кинжалами, получая удары хлёстких ветвей по рукам, лицам, плечам… Анна уже прощалась со свободой и жизнью: всё равно им не справиться с волшебным деревом, ветвей слишком много и рано или поздно Илюшу и князя Полоцкого удушат или забьют до смерти…

Вдруг кто-то резко оттолкнул их обеих. Велижана, про которую они успели позабыть, выдернула из косы ленту и отбросила в сторону. Её длинные золотисто-рыжие волосы, не тронутые сединой рассыпались по плечам, укрыли её едва ли не до пола… Ветви, будто обрадовавшись новой жертвой, вцепились в густые пряди и намертво пригвоздили княгиню оборотней к травяному ложу.

— Бегите! — крикнула Велижана. — Скорее, государь!

Полоцкий, чьё лицо было всё в крови, опустил руку с кинжалом.

— Она же убьёт тебя, княгиня! — вскрикнула Злата. — За то, что помогла мне уйти — не пощадит!

— Скорее, скорее! Идите! Да ныряйте глубже, не бойтесь! Чтобы на берегу озера не очутиться — не пропустят вас родичи мои!

— Спасибо, княгиня! — тихо сказал Всеслав.

Ветви, державшие Велижану, не обращали больше на путников никакого внимания. Полоцкий обвёл путников глазами.

— Все готовы? Злата, милая, ты сможешь нырять?

Та лишь дёрнула плечом и пронзила его взглядом — будто князь спрашивал нечто самой собой разумеющееся. А вот у Анны буквально подкашивались ноги от ужаса.

— Боже мой, боже мой, — шептала она. — Маменька… Илюша…

— Всё будет хорошо. Сделай глубокий вдох, — ласково сказал Илья.

Он обнял её, и… В следующий миг тёплые тёмно-синие волны сомкнулись у них над головой. Анна успела только втянуть воздух в лёгкие, и ещё заметила, что её постоянный спутник — золотистое облачко — тоже ринулось вслед за хозяйкой.

Глава 24

Над ними вставало роскошное летнее солнце, заставляющее воду Фонтанки сиять нестерпимым блеском… Только почему так холодно? Ведь сейчас лето! Солнечное сияние больно жжёт глаза, но отчего-то не согревает — лишь вызывает мучительную головную боль. Руки и ноги сводит от холода — раньше Анна никогда не чувствовала такого мучительного озноба. Какое же холодное лето! Это солнце только режет глаза ослепительным светом, но совсем не греет…

— Илюша, где ты? — хрипло говорит она. — Почему солнце такое холодное? Давай отойдём от реки — больно глазам, я не могу смотреть!

— Да, родная, только чуть позже, когда тебе станет лучше, — отвечает знакомый тихий голос.

Илья здесь — он осторожно трогает её лоб, руки. Кто-то ещё склоняется над Анной. Кажется, её пытаются укутать во что-то мягкое — но влажная ткань неприятно прикасается к коже, становится только ещё холоднее, зубы у Анны начинают стучать.

— Данила, ну что там?! — слышится гневный оклик голосом князя Полоцкого.

— Что-что, огниво и трут мокрые насквозь! Чё я сделаю-то? — отвечает раздражённый возглас.

— Поговори у меня ещё! — голос Всеслава Братиславовича звучит непривычно резко. — Хоть бы крошечную искорку нам…

— Илюша, снимай одежду, а я раздену её… Ну может, хоть так согреется, бедняжка… — Маменька тоже щупает её лоб, гладит по голове.

Ласковые руки снимают с Анны влажное платье; дрожь, что всё никак не унимается, становится сильнее.

— Скорее, Илья! Что жмёшься, ты же всё равно, что муж ей! Ладно-ладно, не сверкай глазищами! Молчу! Давайте-ка, Злата Григорьевна, я их закутаю, вот так. А ты прижми барышню к себе покрепче!

Анна вздрагивает от неожиданности — на ней нет ничего, кроме тонкой сорочки: Илья обнимает её, прижимает к своему горячему телу крепко-крепко. Анна чувствует, что её дрожь передаётся ему. Неужели он тоже замёрз или болен? Он ведь никогда не мёрзнет, он такой сильный! Самый могучий на свете! Илья гладит её спину, плечи — жар от его тела постепенно охватывает её, и Анна перестаёт дрожать. Скованные холодом руки и ноги теплеют, даже суставы прекращает сводить судорогой. Она со вздохом кладёт голову ему на грудь, сворачивается клубочком — как же хорошо, как спокойно в его объятиях… Илья касается губами её лица, волос. Анну немного смущает мысль, что они впервые лежат вот так, в объятиях друг друга, почти обнажённые — и в то же время ей так делается так сладко, что она замирает, стараясь продлить блаженство! А вдруг ей всё это только чудится?! Илья, прижимающий её к себе, рядом с ними маменька, Полоцкий, Данила… Это значит… это значит, все они спасены?!

— Мне уже лучше… — шепчет она. — Мы выбрались… Мне гораздо лучше.

***

Только придя в себя, Анна услышала от Златы, что переохлаждение едва не погубило её. Когда они оказались в ледяной воде реки, подо льдом, Анна лишилась чувств — вероятно, так произошло бы с любым человеком на её месте. Всеслав, Злата, Данила и Илья переносили длительное отсутствие кислорода и ужасный холод несравнимо легче. Илье понадобилось некоторое время, разбить лёд — в эти минуты остальные по очереди делали Анне искусственное дыхание. Положение осложнилось ещё и тем, что слой льда не был везде одинаковой толщины: Илья вынужден был сначала найти наиболее тонкий участок, затем, пользуясь своей невероятной силой, пробить его, расширить, так чтобы можно было вытащить Анну… Словом, когда они выбрались-таки из полыньи, мокрые, в декабрьский мороз — шансы согреть графиню Левашёву без огня и сухой одежды стремились к нулю. Анна хотя и дышала, но бредила, и не сознавала, где она. Золотистое облачко, прорвавшееся через ледяную преграду вместе с хозяйкой, пыталось помочь ей, но тепла от него было слишком мало — только свет слепил глаза. Остался единственный способ — раздеть Анну с Ильёй донага и предоставить ему согревать её своим телом.

— Мы с

С коротенькими, неровно обрезанными волосами, в рваной и перепачканной рубашке мать походила на беспризорную девчонку с Сенной — из тех, что вроде Дуньки чистили карманы у прохожих да лазили в форточки. Она казалась сейчас совсем юной. Анна невольно рассмеялась.

— Мы с вами как будто бы сёстры; вы, маменька, смотритесь моложе меня! — прошептала она. — Пока мы шли сюда, я всё думала — как вернёмся домой, сыграем две свадьбы разом: вас поженим с Всеславом Братиславовичем, а потом и нас с Илюшей… Вот чудесно будет!

Однако лицо Златы разом омрачилось.

— Мы ещё поговорим об этом, милая, — тихо произнесла она.

***

Возвращение показалось Анне не в пример лёгким и приятным. Как только они достигли, наконец, жилья — небольшой деревушки неподалёку от озера Глухое — жизнь засверкала для неё новыми красками. Анна уже мечтала, как они приедут в Петербург, увидятся с Клашей… Она познакомит подругу и маменьку, а потом представит Злате и Арину Ивановну с её семейством. Затем они найдут способ встретиться с Еленой и близнецами — Анна не хотела сейчас думать, каким образом она всё это исполнит, ей хотелось только мечтать… Мечтать, как соберёт всех близких людей на своём венчании, как они с Илюшей наконец-то станут мужем и женой, а родственники и друзья будут радоваться за них! Да, и разве нельзя будет сыграть две свадьбы в день? Зачем откладывать?! И ведь ещё есть Клаша с Данилой, которые тоже собираются пожениться…

Путники удобно устроились в просторном возке на полозьях, который Полоцкий нарочно оставил дожидаться в деревне. На козлах сидел его слуга, рядом с ним Данила — тот готов был гнать лошадей изо всех сил, лишь бы скорее увидеть свою ненаглядную Клавдию. «Хорошо-то как!» — думала Анна, любуясь на Всеслава и Злату, что расположились рядышком, напротив них с Илюшей.

Однако при внимательном взгляде на мать с князем, радостное настроение у Анны начало улетучиваться. Во время вынужденной остановки в деревне, пока она окончательно приходила в себя, Злата и Всеслав непрестанно шептались между собой и, по-видимому, о чём-то спорили. Теперь же оба были грустны и молчаливы; Полоцкий кусал губы и смотрел в окно, Злата же пристально разглядывала своими огромными глазами стены дормеза, будто надеялась увидеть там что-то необыкновенное. Маменька была одета в тёплое дорожное платье, нарочно захваченное для неё Всеславом Братиславовичем, да и в карете было не холодно благодаря раскалённой докрасна железной печурке. И всё же Злата зябко куталась в меховую накидку, временами вскидывая печальный взор на Анну. Та почувствовала некоторую тревогу.

— Что вас так огорчает, маменька? — мягко спросила она. — Ведь всё уже позади! Я уверена, Праматерь больше не станет вас преследовать, и мы никогда не расстанемся! Правда, из-за наводнения я потеряла место учительницы в пансионе, но уверена, что скоро найду новое! Мы с Илюшей станем жить своим трудом. А как только сыграем свадьбу…

— Подожди, милая, — с усилием выговорила Злата. — Я знаю, ты слишком счастлива теперь, и страшно не хочу тебя расстраивать, но не могу больше скрывать! Я пыталась сказать всё это раньше, когда мы были там наедине, и не могла решиться… Но если скрою — окажется, что я просто трусливая дрянь…

— Злата! — с укором проговорил Полоцкий. — Зачем ты так?

— Нет, я должна быть с дочерью откровенной. Скажи, Анна, ты ведь знаешь, что мавки, могут быть опасны для людей, особенно весной, когда просыпаются после зимы?

— Да, я слышала такое. Но при чём тут вы, маменька? — удивилась Анна.

Её сердце вдруг сжалось в тревожном предчувствии, и Анна инстинктивно нащупала руку Ильи. Тот осторожно накрыл её ладонь своей.

— Отец рассказывал тебе, что встретил меня в лесу, — нервно продолжала Злата. — Но он не мог знать, кто виноват в исчезновении его спутников…

— Злата, не стоит говорить об этом теперь… — попытался остановить её Полоцкий, но маменька лишь резко тряхнула головой, отчего платок сполз с её волос на плечи и короткие кудряшки упали ей на лоб.

Злата провела рукой по волосам, отбрасывая их назад и заговорила снова:

— Я должна быть откровенна с тобой, милая, чтобы ты не думала обо мне лучше, чем я есть… Да, я такое же чудовище, как и они все, как остальные мои сёстры. Это происходит так, будто… Словом, это сильнее нас! Я каждый раз восставала против моих инстинктов, но не всегда могла их перебороть! Проклятие, которое досталось нам в наследство делает из нас убийц, кого-то лишь на короткий период, а кого-то — всегда, когда есть такая возможность! Я потому и пыталась сбежать много раз! Впрочем, сейчас я должна сказать другое — в пропаже друзей твоего папеньки была виновата я…

— Злата! — с горечью воскликнул Всеслав.

Анна же, застыв, пыталась припомнить ту, давнюю историю и осмыслить эти слова. Да, с папенькой был какой-то приятель и двое слуг. Отставной солдат Осип, что охранял их ночью, и молоденький стремянный, который ухаживал за лошадьми…

Анна медленно подняла голову и взглянула Злате прямо в глаза. Та смотрела на неё с каким-то затаённым страхом, её тонкие пальцы заметно дрожали, но мать предпочла договорить.

— Твой любимый, с которым свела тебя судьба — он не помнит меня, даже не узнал.

Анна негромко ахнула на эти слова и перевела взгляд на Илью. Тот казался растерянным, непонимающим, испуганным… Теперь его рука сжимала запястье Анны — будто её прикосновение только и могло спасти его сейчас…

Так, значит… Значит это маменька тогда была там, в лесу! Это она попалась на пути Алексея Петровича Калитина и его спутникам! Анна вспомнила свою тревогу, когда Праматерь говорила ей о пребывании Илюши в жилище мавок! Но тогда разум Анны не смог вместить всего этого одновременно: Илья служил её отцу, он был тогда в лесу с ним и встретил чудовище… Прелестное чудовище, которое уничтожило его товарищей и превратило его самого в получеловека-полузверя! А потом, с рассветом, Злата снова сделалась самой собой и с отчаяния кинулась к первому встречному — человеку, который мог бы помочь её спастись от превращения в убийцу, избавить от проклятья, поразившего их несчастный род! Она приняла крещение, обвенчалась с Алексеем Петровичем, родила дочь… И была вынуждена её бросить из-за коварства Катерины Фёдоровны и ловко провёрнутого ею подлога… Что за зелье мачеха тогда подмешала Злате в лекарство, после чего у той случились галлюцинации?

— Да, — прошептала графиня Левашёва. — Теперь я поняла, теперь я наконец-то знаю всё!..

Илья же, сидевший рядом, смотрел на Злату с откровенным ужасом: Анна ощутила, как дрожат его руки. Но он ничего не говорил.

Карета уже въезжала в предместья Петербурга — по обеим сторонам дороги показались дома с садиками и палисадниками, сараи, лавки. Злата сжимала кулаки, бледная и напряжённая, и время от времени поглядывала на Анну и Илью, будто ожидала от них каких-то слов. Анна же растерянно молчала. Некоторое время они провели в полной тишине, нарушаемой только выкриками встречных извозчиков, щёлканьем кнутов и скрипом полозьев. Когда проехали Выборгскую заставу, Злата вдруг резко приоткрыла окошко кареты и крикнула:

— Данила, останови!

Тот осадил лошадей; Злата повернулась к Анне и Илье.

— Я видела, как тяжело тебе было узнать правду обо мне, милая. Ещё там, во владениях Праматери я всё решила, и ждала только случая, чтобы сказать… Я недостойна жить среди людей, наслаждаться любовью и счастьем, которых не заслуживаю. Тем, кто меня любит, я приношу сплошные несчастья! Молчи, Всеслав, я знаю, что ты скажешь! Анна, дорогая моя — теперь я уверена, что тебе ничего не грозит, а большего мне и не нужно!

Злата отворила дверцу кареты, собираясь выйти.

— Маменька, куда же вы?! — воскликнула Анна.

Сердце у неё заныло от страха и тоски. Только она решила, что всё наладилось, всё будет хорошо! А теперь снова…

— Злата! — умоляюще заговорил Полоцкий. — Пожалуйста, не принимай скоропалительных решений! Тебе тяжело и скверно, но ты поживёшь в моём имении, вдали от всех, отдохнёшь. Ты ведь так долго не была в человеческом мире! А потом ты поймёшь, что ни в чём не виновата, ты боролась со своей природой как могла…

Однако Злату это не остановило. Она накинула на голову платок и плотно повязала его, скрыв короткие чёрные кудряшки.

— Куда ты пойдёшь? — хрипло прошептал князь. — Ведь у тебя никого, кроме нас, нет! Вернёшься в лес? Там тебя снова могут найти.

— Я никогда туда не вернусь, — ответила Злата. — Стану жить среди людей: отмаливать грехи — это всё, что мне осталось. Я поняла это, ещё когда только увидела Анну и познакомилась с ней. Судьба оказалась слишком милостива ко мне, а я… Я так и не понесла никакого наказания за всё, что натворила!

На лице князя Полоцкого застыла мучительно-растерянная гримаса — так, что Анне стало ужасно жаль его. Она всё ещё не могла поверить: неужели такое возможно, неужели маменька говорит это всерьёз?

— А за что ты наказываешь нас? — выкрикнул Всеслав. — Меня и свою дочь?! Ты опять уходишь, тогда как мы…

Голос его прервался; Полоцкий закрыл ладонями лицо. Анна придвинулась ближе к матери:

— Князь сказал правду, маменька — как же вы так собираетесь нас бросить?! Я тоже считаю: вы не виноваты, что так вышло! Вы были не властны над собой, а Илья — он теперь даже не помнит вашего лица и того, что с ним происходило в жилище сестёр-мавок… Мы не обвиняем вас ни в чём!

— Нет, — произнесла Злата, крепко сжимая её пальцы. — Я видела твои глаза, когда ты наконец, поняла, что там была я. Я могла убить твоего суженного, невинного мальчика, который просто сопровождал своего барина! А те, другие — они тоже на моей совести! Я никогда этого не забуду!

Злата порывисто прижала руки дочери к губам.

— Прощай! Ты лучшее, что я оставила в этом мире, и… Быть может, мы всё-таки увидимся, если… — Она хотела прибавить что-то ещё, но раздумала и перевела взгляд на застывшего, белого как мел, князя Полоцкого. — Прости меня, Всеслав. Я приношу тебе одно лишь горе.

— Злата, не надо! — прошептал тот и хотел было взять её за руки, но Злата яростно сверкнула глазами — так что Анна и Полоцкий отшатнулись в испуге. Из её горла вырвалось что-то вроде рычания.

Она распахнула дверцу дормеза и с сумасшедшей быстротой выскочила наружу, в мороз и темень, в чём была — в платье и платке. Полоцкий с Данилой всё-таки рванулись за ней, но поздно: Злата исчезла, будто растворилась среди тёмных проулков.

Анне показалось лишь, что в темноте раздался хриплый, отчаянный крик ворона.

На мгновение её охватил гнев против матери: опять она бросила любящих её людей, как тогда, много лет назад оставила новорождённую Анну на руках потерявшего голову от горя папеньки… Но тут же Анна припомнила слова: «Быть может, мы всё-таки увидимся, если…» Если — что?! Анна закрыла глаза: ей вдруг представились золотые купола Никольского собора, колокольный звон, огромного чёрного ворона, что кружил на величественным храмом. Анна достала свой потрёпанный альбом и торопливо набросала рисунок: высокая, стройная женщина в чёрном среди нищих у дверей собора…

— Она не навсегда покинула нас, — проглотив комок в горле, произнесла Анна. — Она больше не сможет меня бросить.

— Данила, трогай! — сквозь зубы приказал Илья, но тот с испугом глядел на Полоцкого: князь побелел как полотно, тело его сотрясала дрожь; казалось, он сейчас упадёт без чувств.

Данила накинул на своего барина плащ, достал из мешка флягу с каким-то крепким напитком, добытым в деревне, усадил Всеслава в карету. Пока он уговаривал князя сделать хоть несколько глотков, Илья уселся на козлы: ему даже не понадобилось брать в руки кнут. Анна заметила, что стоило ему шепнуть какие-то слова, как четвёрка лошадей легко застучала копытами по покрытой ледком дороге.

***

По возвращении в Петербург Полоцкий, кое-как пытавшийся прийти в себя, сообщил Анне неожиданную весть. Оказывается, в городе недавно происходили беспорядки, случилась попытка восстания, после чего арестовали довольно большую группу людей, причастных к конфликту. В основном это была молодёжь: офицеры и штатские, члены тайных обществ, называемых «Северным» и «Южным». Анна и раньше политикой не интересовалась, а в последнее время было и вовсе недосуг — поэтому она выслушала известие и лишь покачала головой. Но главная новость была впереди.

— Ваш бывший супруг, Анна Алексеевна, граф Левашёв арестован в связи с принадлежностью к этим обществам. Ему предъявлено обвинение.

— Левашёв?! Не может быть! — изумилась Анна. — Карьерист, подобный ему, ни за что не стал бы вмешиваться в столь рискованное дело!

— И тем не менее, никаких сомнений здесь нет. Мне рассказал доктор Рихтер, он страшно опечален и не знает, чем объяснить подобную эскападу со стороны графа, — развёл руками Полоцкий.

Анна с волнением прошлась по комнате. Они пока поселились в квартире князя, благо места

— Но что же тогда с Элен? — беспокоилась Анна. — Доктор рассказал что-нибудь о моей сестре?

— На сколько я понял, Елена Алексеевна пребывает в добром здравии, но ужасном горе, — коротко ответил князь.

Анна опустила голову. Если бы она могла явиться к Элен, утешить её, поддержать хоть в чём-то!.. Хотя, на самом деле — отчего бы и нет?! Если Левашёв за решёткой, а Катерина Фёдоровна мертва, Анне в любом случае ничто не угрожает!

— Мы могли бы как-то помочь твоей сестрице, родная! — как всегда угадал её мысли Илья. — Тебе ведь хочется видеть её, так почему вам не встретиться?

— Кстати, Илюша, ты ведь приходишься Елене дядей, хоть вы и незнакомы, — слабо улыбнулась Анна.

Илья улыбнулся в ответ.

***

Чтобы не напугать Елену и не стать причиной её нервного потрясения, Анна решила снестись сперва со своей горничной Любой. Для этого пришлось написать записку, которую Данила постарался осторожно передать Денису. Елена, ужасно опечаленная и рассеянная, занималась только детьми, на происходящее же в доме совершенно не обращала внимания. Когда Люба, дрожа от волнения, отпросилась у неё «лишь на часок, подружку-землячку навестить», Елена лишь безучастно махнула рукой.

Люба влетела в квартиру князя Полоцкого смеясь и плача; она рухнула было на колени перед своей барышней, но Анна поспешно подняла её с пола и крепко обняла. Она давно уже не держала зла на девушку, тем более князь рассказал, как переживала из-за неё Люба, как поклялась Денису, что не станет даже думать о свадьбе с ним, пока барышня не вернётся.

— Вы, барышня, если простите меня, так уж мне ничего не надобно! Скажите только, что больше не гневаетесь! — Люба глотала слёзы и целовала руки Анны.

— Давно уж простила, Любаша, милая! Вот, видишь, как оно вышло — да и к лучшему! В дом к Левашёву я всё равно не вернусь, лишь с Еленой хотела бы увидеться! Здорова она? А как мои племянники?

— Слава Богу, хорошо! Горюет только Елена Алексеевна…

Анна кивнула. Они сидели вместе в просторной гостиной князя Полоцкого, на руках графини Левашёвой нежно мурлыкала Алька, а золотистое облачко Анна спрятала пока в кухне. Всеслав и Илья деликатно удалились, чтобы дать Анне и горничной поговорить наедине. А Клавдия с Данилой поселились в пустующих комнатах для прислуги и чувствовали там себя весьма уютно, так как могли болтать и общаться сколько вздумается. Анна готова была хоть целую вечность расспрашивать Любу и всматриваться в её хорошенькое, пухлощёкое, румяное личико, так живо и ярко напомнившее о юности, папеньке, Елене, их девичьей жизни в отцовском доме…

— Анна Алексеевна, мне уже скоро возвращаться нужно, а то барыня волноваться будут, — виновато проговорила Люба.

— Хорошо, я велю лакею князя отвести тебя домой… Любаша, ты попробуй как-нибудь осторожно подготовить Елену Алексеевну… Ну, чтобы она хоть в обморок не упала! А я приеду навестить вас завтра, пораньше утром. — Анна улыбнулась, положила Любе руки на плечи.

— Непременно, непременно приезжайте, барышня! Я уж скажу ей что-нибудь! Ну вот, хоть радость у неё, бедняжки, случится! — мечтательно ответила Люба.

Глава 25

Анна прохаживалась по комнатам графского особняка — таким знакомым и одновременно чужим. Как странно! Здесь она жила после венчания — и это время необыкновенно ярко запечатлелось в её памяти. А вот сам дом казался незнакомым, будто бы в гости пришла… Столовая, гостиная, зал, покои самой графини Левашёвой… Только вот будуар, убранный по-восточному, задрапированный тканями, напомнил о тех картинах, которые воплощали Злату, её детство, её юность! Анна рисовала тогда сама не зная кого — и восстанавливала жизнь своей матери всякий раз, как случались приходили эти видения.

Она застыла перед портретом юной Златы, тем самым, в красном бальном платье, с цветком, приколотым к волосам. Анна поймала взгляд узких чёрных глаз молодой красавицы и невольно улыбнулась ей.

— Я заберу это портрет с собой! Надеюсь, ты не против, Элен?

— О, разумеется — это ведь всё твоё! — заверила её Елена. — Ты просто оставь хотя бы одну картину для меня… Теперь, когда мне делается совсем грустно и одиноко, я прихожу в салон, рассматриваю твои работы, и говорю детям, что это написала наша милая Анет! Правда, они пока ещё ничего не понимают…

Обе рассмеялись — Елена при этом обхватила сестру за талию и прижала к себе.

— Я всё ещё не могу поверить, что вернулась моя Анет! Когда Люба сказала, что придёт некто, кого я очень любила и потеряла навсегда, я отчего-то сразу подумала о тебе! Она, бедняжка, так беспокоилась, даже валериановые капли мне приготовила… Но ведь правда, не могла же я разом потерять всех, кто мне дорог! Бог забрал маменьку, у меня отняли Владимира, но зато вернули тебя! Ты стала ещё красивее, хотя я не думала, что это возможно!

Елена повела Анну в столовую — напоить чаем. Когда Анна, сильно волнуясь, только появилась в передней, Елена, вопреки опасениям, не упала без чувств, лишь вскрикнула, схватилась за сердце и попятилась… Люба поддержала её под руку, усадила в кресло — но Элен проворно вскочила, молитвенно сложила ладони у груди и прошептала что-то… А в следующий миг она уже обнимала сестру, гладила её волосы, лицо, отстраняла от себя, пристально вглядывалась в её глаза, словно не верила, что это и правда Анет — и снова обнимала и прижимала к себе. И теперь Анна мучительно стыдилась мыслей, что когда-то она подозревала Элен в покушении на себя.

Разумеется, она не могла беседовать с Еленой о Злате; и не было даже речи, чтобы рассказать Элен о намерениях Катерины Фёдоровны и Владимира Левашёва убить Анну. Она мрачно усмехнулась, подумав, что ей будет легче откусить себе язык, чем поведать всё это сестре. Поэтому Анна решилась сказать полуправду: после пожара она задумала начать новую жизнь и никогда не возвращаться к Левашёву.

— Я прекрасно понимаю: с моей стороны это было легкомысленно и жестоко

— Ты, верно, пребывала в сильном нервном потрясении, — перебила Елена. — Ах, бедняжка… Ну почему меня тогда не было рядом!

— Ну вот, а потом мне пришла в голову эта мысль… Графини Левашёвой больше нет — стало быть я свободна от мужа, и могу делать что захочу! Тебе ли не знать, как мы с Левашёвым друг к другу относились!

— Он нелегко пережил твою смерть, — задумчиво произнесла Элен.

— Что ж, это делает ему честь — и ведь всё обернулось как нельзя лучше для всех нас! Сейчас я ношу другое имя… Да, ты знаешь, я выхожу замуж, и теперь, наконец, по настоящей любви! — поделилась с сестрой Анна.

— Как замечательно!

Сёстры продолжали болтать. Елена расспрашивала об Илье, так что Анне пришлось изобрести более или менее правдоподобную историю их встречи и знакомства. Элен ничего не сказала о былых намерениях графа Левашёва жениться на мадемуазель Нарышкиной, так что Анна тоже решила не затрагивать эту тему.

«Забудем», — подумала она. — «Забудем всё. Прошлое погребено».

— Прошлое умерло, Элен, — произнесла она вслух. — Умерла и графиня Левашёва, но твоя сестра скоро станет госпожой Костровой, супругой самого замечательного в мире человека!

— Ты познакомь меня со своим любимым, хорошо? — попросила Елена.

— С удовольствием!

Говорить, что Елена состоит в родстве с женихом сестры тоже не стоило, по крайней мере пока: ей будет непонятно, отчего её мать скрывала своего брата столько лет… Однако, когда зашёл разговор о свадьбе Анет, Елена спросила, что теперь делать с той частью наследства, которую папенька оставил Анне.

— Ты не спрашиваешь, где Владимир Андреевич, — дрожащим голосом добавила Елена. — Разумеется, это может тебя не интересовать…

— Прости. Я всё знаю от князя Полоцкого, — сообщила Анна.

— Полоцкого? Значит, ты переписывалась с ним? Ладно, но он мог не сказать тебе самого главного… Анет, возможно, Владимир будет осуждён на казнь… Но, если его величество император Николай смилуется и наказание заменят ссылкой в Сибирь — я поеду за ним. Я его не брошу!

Елена проговорила это без слёз и экзальтации, лишь голос её слегка дрожал.

— Поэтому, — продолжала она, — мы должны сейчас же решить вопрос с твоим состоянием. Ведь эти деньги — они пригодятся твоей будущей семье!

— Погоди, погоди, как так, ты поедешь в Сибирь? На вечное поселение? — пробормотала Анна.

— Ну и что же? — Елена улыбнулась, но улыбка превратилась в судорожную гримасу. — Да, поеду в Сибирь, там такие же люди живут! Лишь бы его помиловали!

— А как же дети?!

— Я уговорилась с госпожой Рихтер: они с доктором на время возьмут близнецов и няньку к себе. Я отправлюсь вслед за Владимиром Андреевичем, устроюсь там, найму дом, прислугу… А потом вернусь в Петербург и заберу детей — мы все будем вместе, несмотря ни на что!

Елена стискивала руки, будто сама пугалась собственных намерений, но было видно — она уже всё обсудила сама с собой и решила. Анна открыла было рот, собираясь отговорить сестру — и раздумала. Зачем? Это причинит Елене боль, а ей и так несладко.

— Решай сама, как вам быть, — вместо этого проговорила она. — Левашёва, скорее всего, по суду лишат прав состояния, а по приезду в Сибирь вы, наверное, сможете там пожениться. Вероятно, он будет очень рад это сделать, — не удержавшись, усмехнулась Анна.

Но Елена не заметила иронии, лишь порозовела при этих словах. Она заставила Анну пообещать, что та примет обратно часть наследства папеньки — как только Елена получит нужную сумму наличными в Государственном коммерческом банке.

— А лучше, Анет, давай-ка пойдём туда вместе, хоть завтра! — предложила она.

— Да зачем же торопиться?

— Да просто… Понимаешь, я хочу, чтобы у меня не осталось никаких дел и долгов к тому времени, как Владимир будет осуждён. Анет, он ведь ни в чём не виноват! Я не верю и не поверю никогда, что граф мог участвовать в каком-то заговоре против императорской фамилии!

Анна согласно кивнула. Она тоже не верила, что такой ловкий карьерист, как Левашёв, всегда действующий только к собственной выгоде, поддался бы сомнительной романтике бунтов и восстаний.

— Да и доктор Рихтер, — продолжала Елена, — он тоже считает, что граф Левашёв не при чём, и скорее всего его арестовали по чьему-то ложному доносу! Какой ужас, не правда ли?! Не представляю, что Владимира кто-то мог настолько возненавидеть!

Как раз это Анна легко могла себе представить — но что толку? Левашёв уже арестован и дела его, похоже, плохи. Анна не могла сказать, что рада этому, но и сочувствовать бывшему мужу у неё не получалось — если кого и было жаль в такой ситуации, так разве что сестру. Елена всхлипнула, Анна же промолчала, глядя, как Эрна возиться с близнецами внизу, во внутреннем дворе, где с помощью дворников для них устроили маленькую ледяную горку. Няня по очереди усаживала малышей на верхушку и те со смехом и счастливыми взвизгами скатывались вниз.

— Хорошо, Элен, пусть будет как ты пожелаешь. Я готова сделать что угодно, лишь бы ты не беспокоилась.

***

***

Анна укачивала на руках маленького сына Алексея, когда супруг, бесшумно войдя в детскую, протянул ей письмо.

— От сестрицы Елены, — пояснил Илья. — Хочешь прочесть прямо сейчас?

Он осторожно взял у неё засыпающего ребёнка — тот даже не пошевелился, лишь умиротворённо прикрыл ресницами чёрные, как ночь, глаза. Анна приняла письмо, но не взялась сразу за чтение. Она с улыбкой смотрела, как Илюша, ступая мягко, по-звериному, носил сына по комнате. Маленький Алексей, названный так в честь дедушки, Алексея Петровича Калитина, получился поразительно похожим на Злату: миндалевидные чёрные глаза, широкие скулы, смуглая кожа. А волосы у него были светло-русые, в отца. Анна без конца твердила Илье, что не видела ребёнка красивее, и тут же смеялась над собой, понимая, что всякая мать думает так про своих детей.

Они поселились недалеко от того места, где прежде жили в семье своей приятельницы Арины Ивановны. Её сын Петруша уже учился в Академии художеств на скульптора. С Васильевским островом Анну и Илью связывали счастливые воспоминания, так что, когда встал вопрос о выборе места для жизни, оба, не сговариваясь, предложили туда вернуться. Илья, по протекции

— Слава Богу, Елена и мои племянники здоровы! — шёпотом воскликнула Анна, шелестя письмом. — Ах, не знаю только, каково ей там, в этом Тобольске… Такая даль, и ведь в тех краях, верно, ужасно холодно!

Илья приложил палец к губам.

— Тс-с! Елена Алексеевна поступила так, как хотела, правильно? Ты сама говорила, что её никто не смог бы разубедить!

Анна кивнула. А впрочем, скорее всего, останься Елена здесь, она извелась бы от тоски и чувства вины перед Левашёвым. Теперь же сестра писала, что у них всё ладно, что она купила просторный дом над рекой, и местные относятся к ним неплохо. Про Владимира сестра упоминала кратко — жив, здоров, грустит по прежней жизни, но весьма рад, что семья с ним. Анна упросила Елену не говорить Левашёву, что она жива, ибо не желала никаких связей с прежней жизнью, кроме переписки с Элен.

Она сложила письмо и спрятала за корсаж. Казалось бы, в их жизни всё наладилось, всё идёт своим чередом… Но оставалась одна забота, что, будто плохо зажившая рана, временами больно саднила и не давала забыться.

— Илюша, — твёрдо проговорила Анна, — я собираюсь увидеться с маменькой. Я ведь знаю, где она.

Илья нахмурился. Он не скрывал своего недоверия по отношению к Злате. Не то, чтобы он боялся с её стороны чего-то недоброго, но после нового бегства Златы Илья не хотел, чтобы Анна опять тосковала, тревожилась и пыталась в очередной раз вернуть себе блудную мать. Он считал, что ей слишком тяжело давались эти переживания. К тому же весь положенный срок, пока Анна носила во чреве младенца, она и муж с затаённым ужасом ожидали, что на свет появится девочка… И что же будет тогда?! Какой она получится? Не попытается ли Праматерь предъявить права на неё?! А если проклятие мавок снова воплотится в их ребёнке?

Илья изо всех сил старался вести себя так, чтобы Анна не боялась, но слишком беспокоился сам… Он заговорил об этом один-единственный раз.

— Пусть кто-нибудь изнихтолько попробует приблизится к моей семье. Горло перегрызу.

Глаза его сверкнули мрачным огнём, а острые клыки на миг показались из-под приподнявшейся губы — сейчас, даже в человечьем облике он больше походил на волка. Анна тихо ахнула и закрыла лицо руками. Но в следующее мгновение Илюша уже стоял перед ней на коленях и нежно целовал её руки, а затем прикоснулся губами к её округлившемуся животу.

— Всё будет хорошо, родная. Не бойся ничего.

У них родился мальчик — и, кроме фантастического сходства со Златой, в нём пока не было ничего необычного. Иногда Анна лукаво поддразнивала мужа, что какой-нибудь талант сынишка наверняка унаследует, слишком уж удивительные у него родственники. Пока же радовала только одна мысль — проклятие мавок им не страшно. А там видно будет.

И вот теперь Анна почувствовала, что не может больше оставлять всё как есть. Она поедет к Злате и расскажет, что у той родился внук! Если маменька так же любит её и тоскует — она вернётся!

— А ещё, Илюша, подумай о князе Полоцком! Ты посмотри — от него осталась одна тень. Всё это время он ни разу не улыбнулся, разве что когда поздравлял нас на крестинах! Я же знаю, он никогда не сможет быть счастливым без неё.

***

Заунывно звонили колокола Никольского собора. Стоял ветреный, но тёплый апрель, снег быстро чернел и таял, превращаясь в жидкую кашу, птицы неумолчно щебетали, перелетая с дерева на дерево. Весна чувствовалась в сыром, тяжёлом воздухе Петербурга, мокрый снег, переходящий в дождь, щедро заливал его проспекты, гранитные набережные, золотые купола церквей. Морозы ушли окончательно, каналы и реки освобождались от ледяных оков.

Анна выпрыгнула из пролётки, поправила скромный платок на голове и направилась прямо ко входу в собор. Она знала, что маменька здесь. Она рисовала её в альбоме много раз и прятала, чтобы Илюша или князь Полоцкий, который частенько заезжал к ним, не увидели случайно эти изображения… Князь подолгу молча сидел у них, и будто бы не знал, к чему себя применить. Внешне он вёл прежнюю жизнь — но это была только видимость. Казалось, от него осталась одна пустая оболочка.

У входа в храм Анну окружила толпа нищих, протягивающих руки, бормочущих об увечьях, пожарах в деревне и прочих несчастьях. Она быстро сунула каждому по монетке, затем вбежала внутрь собора…

Злата, похудевшая, в чёрном платке, в каком-то уродливом тёмном рубище и грубых сапогах, стояла на коленях, склонив голову… Ещё до того, как Анна подошла к ней, женщина вскочила. Анну охватила дрожь при виде матери, её усталого, бледного лица, бескровных губ. Огненная красота мавки, от которой терял голову всякий встречный, почти стёрлась, потерялась где-то в прошлом. Сейчас это была потухшая, измученная нищенка в убогих лохмотьях…

Как Анне не хотелось обнять маменьку, прижать к себе — она не смогла этого сделать в присутствии толпы побирушек, которые, будто стая голодных крыс, окружили их со Златой. Злата молча схватила дочь за руку и повела вон из церкви.

Они присели неподалёку на скамейку. Анна не могла сдержать слёз — она целовала руки Златы, рассказывала ей о своей семье, о новорожденном сыне, о князе Полоцком, о том, как они ждут её и скучают! Анна ждала от маменьки хотя бы одного обнадёживающего словечка в ответ, пусть вполголоса, пусть шёпотом…

Но Злата молчала, будто немая, молчала всё время, пока Анна оставалась с ней. И лишь когда пробило полдень, и Анна поняла, что не может дольше быть здесь — Злата всё также молча перекрестила её на прощание. Чувствуя себя одеревеневшей от тоски и разочарования, Анна с трудом поднялась со скамьи и направилась к ожидавшему её извозчику.

И только когда карета тронулась с места, Анна выглянула напоследок и увидела, как Злата впервые разрыдалась прямо на улице, жадно глядя дочери вслед.

Эпилог

— Венчается раба Божия Анна рабу Божьему Владиславу…

Злата и Всеслав стоя перед алтарём, внимали густому баритону дородного, благообразного иерея. Впрочем, Злата временами отвлекалась: оборачивалась на Анну и Илью, который держал на руках маленького Алёшеньку, и улыбалась им

На венчании настояла Злата — она хотела, чтобы всё было как можно строже и правильнее, чтобы их союз непременно благословила церковь. Анна подозревала, что Всеславу всё это глубоко безразлично, но отказать своей возлюбленной князь, конечно же, не смог. Его крестили в православие под именем Владислава — а так как Злата уже была ранее крещена и получила имя Анна, то больше никаких преград к венчанию не осталось.

И теперь маменька в красивом светлом платье, со скромно заплетёнными косами, вновь смотрелась совсем девочкой: юной, немного растерянной, с нежным, робким румянцем. Она с восторгом оглядывалась вокруг: на венчании, кроме Анны с Ильёй и малышом присутствовали Данила с Клавдией, Арина Ивановна с детьми, Люба и Денис. Больше Полоцкий никого не приглашал — он не собирался превращать свою долгожданную, выстраданную женитьбу в развлечение для светских приятелей.

— Не удивятся ли ваши петербургские друзья, Всеслав Братиславович, что вы обвенчались столь скоропалительно и тайно? — спросила его Анна.

В ответ князь, в последние дни точно пьяный от счастья, лишь рассмеялся и махнул рукой.

— Да в свете меня и так считают едва ли не сумасшедшим! Какая разница, что они теперь подумают?!

И правда, какая разница? Важна была лишь радостная улыбка Златы, заливистый смех маленького Алексея, горячие глаза Ильи, устремлённые на Анну и сына…

После церемонии Злата подлетела к дочери и выхватила у неё ребёнка.

— Алексей Ильич, сокровище ты моё! Ну иди, иди к бабушке!

Малыш обнял её своими пухлыми ручонками, а Всеслав, Анна и Илья дружно рассмеялись — тонкая, стремительная, хрупкая, будто фарфоровая статуэтка, Злата на «бабушку» походила менее всего. Да и Полоцкий за время подготовки к свадьбе снова стал выглядеть совсем молодым — словно и не было в его жизни времён убийственного отчаяния и беспросветной тоски…

— Теперь заедем на Петербургскую сторону, соберёмся — и ко мне в имение, в Волчий стан, там необыкновенно хорошо теперь! Мороз, снег сверкает, воздух чистый, будем гулять, в снежки играть… На тройках кататься! Илья, я на тебя полагаюсь! — возбуждённо говорил Полоцкий.

Илья что-то отвечал — но что именно, Анна уже не слышала. Дыхание у неё перехватило: в небольшой толпе возле храма мелькнуло знакомое лицо… Посеребрённые сединой волосы, выбивавшиеся из-под платка, белая, как снег, кожа, яркие сапфировые глаза… Анна кинулась за высокой, укутанной в чёрный плащ, фигурой. Да какОнапосмела сюда явиться? Когда же оставит их в покое?!

Глаза застилала алая пелена ярости; Анна сейчас боялась только одного — что Илья заметит Праматерь… Нет, только не это! Она нагнала уходившую высокую женщину, развернула её к себе, вцепилась в её плечи и встряхнула изо всех сил.

— Посмей только пальцем притронуться к кому-нибудь из нас! — прошипела Анна. — Больше ты ничего нам не сделаешь!

Стоявший рядом старичок испуганно заохал и попытался оттащить женщину от Анны, с другой стороны мальчонка лет шести, в короткой шубейке, вцепился незнакомке в подол.

— Мамк, а мамк, чего это она? Чего? — заголосил он, с ужасом уставившись на происходящее.

Господи, обозналась! Анна потрясла головой. Перед ней стояла ещё молодая женщина, худая и высокая, с ранней сединой и голубыми глазами, на руку которой опирался дряхлый старичок. Мальчик в шубейке прижался к женщине.

— Что вам угодно, сударыня? — нахмурилась незнакомка.

Анна глубоко вздохнула и подняла глаза к небу. Тень от собора осталась позади, площадь заливали солнечные лучи, и теперь было видно, что женщина ничуть не похожа на Праматерь.

— Простите меня… Простите, я ошиблась! — Анна присела на корточки перед испуганным ребёнком, погладила его по голове и протянула серебряную монетку. — Вот, милый, возьми, не держи зла.

— Спасибочки! — с восторгом воскликнул мальчонка. — Мамка, я побегу, леденцов куплю!

Женщина кивнула — малец бегом кинулся догонять лоточника.

— Простите пожалуйста, я не нарочно, — повторила Анна. — Такой день счастливый сегодня — в такие мгновения боишься за своё счастье, чувствуешь, словно кто-то может его украсть…

— Бог простит, бывает — незнакомка улыбнулась Анне и погладила её по плечу. — Что это, никак зовут вас?

И правда, их компания ушла вперёд — теперь же Илья спешил к Анне, чтобы усадить её в экипаж. Рука об руку с ним Анна дошла до мостовой, где стояла карета, обернулась и окинула взглядом площадь — той женщины со старичком и сыном она уже не увидела. Воздух наполнял торжественный перезвон колоколов, а светло-голубые стены храма в холодных солнечных лучах цветом были точь-в-точь как январское небо.