Медовый дом княжны Полины

Глава 1

Эва Гринерс

Медовый дом княжны Полины

Я вышла из магазина с пакетами. Так бывает: вроде бы ничего не нужно, а накупила... Свежая булочка, кефир, две пачки масла, творог... На выходных можно испечь что-нибудь. Лёня любит королевскую ватрушку с лимоном.

От этой самой королевской ватрушки мысль моя резко свернула в реальность.

В этот момент ноги как будто бы запнулись обо что-то невидимое, и я чуть не упала, еле удержав пакеты перед собой. Наверное, я выглядела в этот момент смешно со стороны: двое мальчишек в нескольких шагах захихикали, глядя на меня и показывая пальцами.

Я улыбнулась им, а у самой слёзы застлали глаза сплошной пеленой, и я перестала что-либо видеть. Так и застыла с этими пакетами на вытянутых руках, а лицо скривилось. Я сдерживалась, чтобы не заплакать.

Мальчишки подлетели ко мне с двух сторон с криком:

- Тётенька, осторожней!

- Вот здесь лавочка на остановке, садитесь.

Усадив меня, они неловко топтались рядом, не зная, что дальше делать.

- Спасибо, ребята. Спасибо большое. Сейчас всё пройдёт.

Пацанята ушли, громко обсуждая происшествие, а я разжала пальцы и опустила пакеты прямо на грязный асфальт. Кому всё это нужно теперь? Очнись…

Именно сегодня, час назад, я узнала, что у моего мужа Лёни есть молодая любовница. И что он уходит от меня к ней. И что наш сын Егор его от души поздравил с принятием решения. Одобрил.

Случайно узнала, но обо всем сразу. Стояла у дверей собственной квартиры, замерев от непонимания и ужаса и слушала:

«Нашей Клуше сказал уже?».

«Чемоданы соберу - скажу».

«Ну давай, бать, удачи. Каролине привет».

Они оба называли меня Клушей. Сын ещё совсем маленьким подхватил это от отца. И в остальном полностью копировал его отношение ко мне: снисходительное, чуть насмешливое.

И предали оба сразу.

Так что в магазин за кефиром для Лени я ушла просто по инерции, тихо-тихо прикрыв за собой дверь. И только сейчас наступил момент осознания...

Опять подступили слёзы. Поскольку я уже удобно сидела на скамейке автобусной остановки, и руки мои были не заняты, я вполне могла дать волю слезам и оплакать свою никчемную жизнь.

Благо вокруг меня было ни души. Да и, впрочем, какая разница.

Закрыв лицо ладонями, я всхлипывала вспоминая. Муж на мне женился по совету своей авторитарной матери, которая сказала: «Хорошая жена выйдет из Полины, послушная. Женись».

Я тогда была дурочкой, каких поискать. Да ещё и влюблённой: он же красивый был, Лёня. И умный.

Старалась соответствовать оценке, данной мне свекровью: быть послушной. И какое-то время действительно считала, что у нас счастливая семья. Дом, благодаря моим усилиям, сиял, был уютным. Муж и сын ухоженные. Только с годами начала понимать, что я не с ними, а при них. Удобная, незаметная. Как хорошая прислуга. Долго и упорно я отгоняла от себя эту мысль.

«У нас хорошая семья. Другие вон как живут… А мы даже не ссоримся».

Конечно, мы не ссорились. Мы даже не разговаривали: Лёня всегда был или занят, или слишком устал. Зато отцом был отличным, сын от него не отлипал. «Радоваться надо», - убеждала я саму себя и радовалась тихонько.

До сегодняшнего дня.

Я попыталась вспомнить, когда была по-настоящему счастлива. Воспоминания немедленно увели меня в детство, которое я провела с дедом на его пасеке. Воздух, наполненный солнцем, сладким запахом липы и цветов-медоносов. Гудение пчёл, которых дед называл «труженицами».

Он рассказывал мне о них невероятное количество забавных и интересных историй. Я знала, что в пчелиной семье есть рабочие пчёлы, трутни, охранники, царица-матка. Знала, сколько мёда можно собрать с одного улья, а сколько нужно оставить жужжалкам для зимовки.

Уже лет в шесть я была вполне себе опытным пчеловодом, во всём помогая деду.

Повинуясь внезапному желанию, я встала со скамейки и перешла дорогу: оттуда маршрутки шли на вокзал. А с вокзала на электричке до дедовского участка, где раньше находилась наша пасека, было всего два часа езды.

Пакеты с продуктами я оставила на остановке, пусть кто-нибудь заберёт. А сейчас мне во что бы то ни стало нужно было оказаться в месте моей силы. Там, где я была счастлива когда-то. Хотя бы для того, чтобы начать всё сначала.

В электричке на меня сочувственно поглядывали люди, поэтому я догадалась достать пудреницу и посмотреть на себя в зеркало. Так и есть, панда во всей красе. Тушь с ресниц равномерно распределилась под глазами и затекла в морщинки. Отвернувшись к окну, я принялась тереть лицо платком, чтобы не пугать пассажиров.

Стоял жаркий май. Мой любимый месяц. Вагоны были забиты дачниками с вёдрами и тяпками.

Напротив меня сидел щуплый пожилой мужчина, уже дедушка, со смешной клиновидной бородкой. У моего деда борода была густая, окладистая, вся седая, сколько я себя помнила. Да и сам он был крупным и крепким как дуб. С широкими округлыми плечами.

И тем не менее, мужчина напротив чем-то мне деда напомнил. Может быть, внимательным, цепким взглядом. В руках он держал какой-то садовый инструмент, заботливо завёрнутый в мешковину.

- Не расстраивайтесь так сильно, - проговорил он вдруг тихонько, наклонившись ко мне. - Знаете, так бывает: что сегодня кажется крахом, потом оказывается благом.

Я попыталась улыбнуться ему.

- Это же обычное утешение. Но вы правы, ничего другого думать не остаётся. Только то, что всё к лучшему.

Дядечка заговорщицки подмигнул.

- И это истинная правда. Всё на самом деле к лучшему - это закон. Знаете, в одной очень мудрой книге написано: «…кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет». Что бы ни случилось: крупные неприятности, мелкие - принимайте их с благодарностью. И тогда этот закон будет работать. Ну-с, всего доброго вам. Моя станция.

Он приподнял старомодную сетчатую шляпу и направился к выходу, держась за скамейки. Я проводила его взглядом. «Легко сказать: с благодарностью». Впрочем, мне стало немного спокойнее. Унялась внутренняя дрожь, и я смогла глубоко вздохнуть.

На моей станции мало кто вышел. Место было не очень популярное среди дачников. По каким-то причинам строиться здесь было нельзя, коммуникаций не было. Одни сплошные лохматые сады. По большей части заброшенные.

Лёня часто сетовал, что этот мой

Ноги сами пошли по знакомой дороге. Хотя пешком не ходила от станции уже много-много лет. Несколько поворотов, потом небольшой пролесок. Здесь было так приятно, что я задержалась невольно, шла не торопясь. Разглядывала то филигранную паутину меж ветвей дикого малинника, то прислушивалась, нет ли характерного гула диких пчёл. С дедом мы несколько раз ходили отселять новые лесные семьи в ловушки, чтобы обновить семейства нашей пасеки.

Кстати, когда моя мама узнала об этом, то устроила дикий скандал: «Подвергать ребёнка такой опасности! Да у вас ни совести, ни сердца! Всё! Больше она к вам ни ногой!»

А я стояла за дверью, подглядывая в щёлочку, пока что только радуясь, что меня не отшлёпали. Не понимая, отчего у деда мелко-мелко дрожит борода.

Наконец-то я добрела до нашей «улицы», если эту дорогу можно было так назвать. Мы здесь были в прошлом году с мужем. Вспомнила, как я пошла проверить участок: хотя что там проверять? А Лёня остался в машине, лихорадочно набирая что-то в телефоне.

Внутри резануло как будто прямо по сердцу. Как же долго можно было ничего не замечать…

С трудом размотав проволоку, которой была замотана калитка, я шагнула на участок. Более серьёзных запоров не требовалось: воровать здесь было нечего. Дедовская подсобка, где хранились инструменты, давно развалилась. А ульев не стало ещё раньше.

Шагая по густому ковру из клевера, я вдыхала запахи из детства, которые ничуть не изменились за столько лет. Пахло цветами, землёй и травой. Если бы можно было остаться здесь навсегда…

Я понимала деда, который пестовал во мне любовь к этому месту. Пожалела вдруг, что не сохранился тот самый дощатый сарайчик со старой буржуйкой. Дед заваривал нам с ним густой, почти черный чай с листьями липы и мяты, и мы пили его из блюдец. Разумеется, с мёдом. Я любила пожевать соты. Они так забавно лопались во рту, отдавая своё ценное: вкус лета, пыльцы, пчелиного труда, жгучую сладость.

На участке находилось ещё одно знаковое для меня место - старый-престарый дуб. Дед утверждал, что ему не меньше трехсот лет. В мои шесть это казалось вечностью.

Я присела прямо на траву, облокотившись на «старика», чувствуя через тонкое платье вековые неровности его коры. Было ощущение, что я маленькая, прислонилась к плечу деда, и у меня, как в детстве, смыкаются глаза от усталости.

Солнце спряталось за облака, и опустился неровный клочковатый туман. Пора было уходить, возвращаться. Но очень не хотелось терять это ощущение детства… я закрыла глаза, погрузившись в сон.

Проснулась я резко, как от толчка. Сердце билось учащенно, а в горле пересохло. Я пошарила рукой вокруг себя, чтобы нащупать сумку, в которой всегда болталась маленькая бутылка воды. Сумки не было.

Неловко поднялась, оглядываясь в панике. И только после этого обнаружила, что на мне нет обуви. Я невольно вскрикнула от страха, как будто вдохнула резко. Что произошло, пока я спала? Сколько прошло времени?

Картинка вокруг меня неуловимо изменилась. От этого кружилась голова, мозг сопротивлялся это воспринимать.

Наверное, я сошла с ума… Нужно было выбираться отсюда, найти людей. Кто-нибудь мне поможет.

Подгоняемая страхом, я побежала очень быстро к ограде… которой тоже не оказалось на месте!

Глава 2

Отчаянно закрутив головой, я вдруг заметила в стороне бревенчатые строения и, не задумываясь, кинулась туда.

Скорее, скорее! Может, у меня какое-нибудь временное помешательство от стресса. Уколют успокоительное, отлежусь.

Я бежала очень быстро, отмечая где-то на подсознании, что не болят колени и спина, нет одышки. Бежала, как в детстве: легко, быстрее ветра.

Почти что добежав до строений, настоящих деревенских срубов, я услышала, как кто-то зовёт меня по имени.

- Полина! Полинушка!

Ко мне приближалась женщина, махала мне рукой, чтобы я остановилась. Видимо, она уже долго бежала, потому что схватилась за бок и остановилась, переводя дыхание.

Я неуверенно сделала несколько шагов по направлению к незнакомке. Она знает меня или с кем-то перепутала?

- Что ж ты меня гоняешь по всей округе? Батюшка злой, как черт, аж борода во все стороны торчит. Я сказала, что ты заскучала, да с девками в лес пошла. Только наши все вернулись давно, а тебя нет и нет. Ох и озлился он! Говорю: да зашла к кому-нибудь, сейчас будет. Фух, в боке колет, ажно заходится… Я свою погибель через тебя точно получу!

Женщина цепко схватила меня за руку и повела за собой. От шока я не могла произнести в ответ ни слова, поэтому просто подчинилась и пошла за ней. Голова моя взмокла от палящего зноя и страха. Чтобы чуть успокоиться, я стала смотреть по сторонам, чтобы отвлечься. Вокруг жизнь прямо-таки кипела. Что-то строилось. Какие-то бабы, мужики… козы, куры.

Когда здесь успели отстроить целую деревню? В прошлом году ничего такого не было, это точно. Может быть, как их там… которые изображают прошлое, шьют наряды… точно косплееры или реконструкторы! Это было более-менее подходящим объяснением, и мне стало немного легче. Конечно, вопросов всё ещё было больше, чем ответов, но в голове прояснилось.

Я вспомнила про систему дыхания, которая помогает успокоить сердцебиение, и принялась считать про себя: вдох - раз-два три-четыре, дыхание задержать - раз-два-три-четыре, выдох - раз-два-три-четыре…

Женщина, которая вела меня, крепко держа за руку, продолжала что-то бормотать в духе того, что я неблагодарная, дерзкая, и батюшке хоть раз бы нужно было бы меня выпороть. И что она берёт грех на душу, прикрывая меня. Что была бы жива моя бедная матушка, она еще раз умерла бы от такого позора.

Весь этот поток я слушала без интереса, как жужжание мухи, которое лично ко мне отношения не имеет. Тем временем упражнения с дыханием немного помогли, и я уже не чувствовала этот болезненный набат в груди. Паническая атака тоже отступила. В конце концов, в каком бы дурдоме я ни оказалась, «и меня вылечат».

Мы подошли к дому, который был виден издалека: двухэтажный, с затейливыми резными наличниками и высоким крыльцом. Здорово они здесь развернулись, такую махину отстроили! Недешевый проект точно.

Женщина завела меня внутрь, всё так же крепко держа за руку, и буквально впихнула в одну из комнат.

Я ничего не успела сказать или спросить, как дверь за мной плотно захлопнулась.

Обстановка была соответствующей самим хоромам - ни одной современной вещи я не заметила, насколько могла судить. Высокая кровать с периной,

Я подошла, чтобы рассмотреть его поближе. Да и на себя взглянуть. Можно представить, как я выгляжу после скачкам по этой пейзани.

Но я очень ошибалась. Нет, в отражении я увидела себя. И такую же взлохмаченную, красную и взмокшую, как и предполагала. Только на вид мне было не более семнадцати лет. Лицо без единой морщинки, молодое, практически юное. В одном не было сомнений: это точно была я.

Как зачарованная, я рассматривала свои удивленные заплаканные глаза, гладкое личико, толстые растрепанные косы… Это что за… Реинкарнация в какую-нибудь свою прапрапрабабку? Додумать эту мысль я не успела: за дверью послышался грохот и мужской голос, больше похожий на звериный рык.

Я в страхе прижалась спиной к стене. Меня посетила уверенность, что всё это не декорация, не театр и не музей. Я просто оказалась в какой-то другой реальности.

Нет, конечно, всем известно, что «в нашей жизни всё бывает», но, простите, не до такой же степени. Все мои прошлые горести моментально показались мне ерундой: подумаешь, муж ушел к молодухе. Ну и ветра в парус. Сыну высказать, что он неблагодарное создание, и начать новую жизнь. Именно так и следовало поступить. Но это была уж совсем какая-то радикально новая жизнь. Я не хочу! Выпустите меня отсюда обратно домой!..

Дверь распахнулась, и в помещение ворвался мужчина. Уже пожилой, но очень крепкий, высокий. Одет он был в костюм из какой-то богатой ткани, я в них не разбиралась. Парча, что ли. Два ряда дорогих на вид пуговиц, а на голове шапочка, вроде тюбетейки, только побольше.

За мужчиной семенила, низко кланяясь, та самая женщина, которая притащила меня в этот дом.

- Ефим Никанорович, отец родной, вот видите: вернулась. Я же говорила! Ну, заболталась с девками, что уж там…

- Молчать, Лукерья! - взревел дядька, а я чуть не грохнулась в обморок. Так, значит, он мой папенька? И как это моя предшественница, настоящая Полина, осмелилась ему перечить? Ну уж нет! Раз я так влипла, буду слушаться. Как-то не очень хочется быть выпоротой где-нибудь на базарной площади.

- Где была, Полина? - нацелился на меня папенька.

Нужно было что-то отвечать, и я проблеяла, заикаясь, версию, озвученную Лукерьей.

- С-с… с девками в лес ходили, - сглотнув, я добавила уже от себя: - Венки плести к Купале.

Видимо, меня удачно озарило и про венки, и про праздник Ивана Купалы, который, как я помнила из какой-то передачи, был в середине июля по старому стилю, потому что взгляд и выражение лица батюшки смягчились, и заговорил он совсем по-другому:

- Полюшка, ну что ж ты так меня расстраиваешь. Бегаешь, как дворовая, босиком, а ведь ты княжна всё-таки!

«Вот это новости: княжна. Не хухры-мухры».

- Простите…- произнесла я тихонько, не зная точно, как к нему обращаться.

Папенька совсем расцвёл.

- Ты ж моя голубка. Гляди, Лукерья, смирная такая. Али натворила чего? - подозрительно прищурился он вдруг.

Я испуганно замотала головой.

- Ну, тогда и ладушки, - совсем развеселился дядька, даже хохотнул, видимо, от облегчения. - И спорить со мной боле не будешь?

Я снова отрицательно мотнула, косы при этом улетели за спину.

Ефим Никанорович протянул ко мне руку, и я внутренне сжалась. Но ничего страшного не произошло: он погладил меня по голове и плечу, а затем жарко прижал к себе.

- Душа моя, я ж только добра тебе хочу. Ну что ж будет, если какой лихой человек тобой воспользуется? Срамота же, и жизнь покалеченная. А так, выйдешь за приличного человека, я внучков увижу, Бог даст.

Далее последовала история, которую, как я подозревала, его дочь, в отличие от меня, слышала много раз.

Ефим Рахманов сам был из обедневшего княжеского рода. Занимался торговлей, чтобы спасти своё имение и довольно преуспел, даже изрядно разбогател.

В нужный момент оказал он царю Петру Алексеевичу большую услугу, собирая целые обозы дорогих и необходимых товаров и лекарств для его солдат.

А потом обратился с просьбой разрешить ему жениться на дворянке-француженке Лауре Андро - дочери одного из торговых гостей Петра. Они познакомились за царским столом, когда Ефим лично пригнал обоз Петру в немецкую слободу. Он влюбился в хрупкую нежную девушку с первого взгляда. Однако, князю Рахманову было не по чину жениться на простой дворянке, поэтому и обратился он к Петру с такой просьбой. Пётр Алексеевич своему верному слуге не отказал, и вскоре Лаура приняла православие, а царь лично благословил молодых. Свадьба состоялась там же, в слободе.

С тех пор Рахманов изрядно загордился, часто вспоминая, что сам Петр Алексеевич на его свадьбе гулял.

Лаура родила князю дочь, назвав её по французской моде Полин. Вскоре молодая жена умерла, и Ефим Рахманов долго горевал.

Я поняла, что он искренне любил свою жену, а дочь всегда холил и лелеял. Она получилась внешне очень похожей на кроткую Лауру, а вот характером в отца - такая же своенравная.

- Я же мог жениться, дочка, а не стал: боялся, что тебя молодуха обижать начнёт.

Его пуговицы больно давили мне в лоб. Мысли лихорадочно метались, и я вдруг страстно возжелала оказаться на той самой ободранной остановке, где рыдала сегодня утром.

Папенька отстранился и вгляделся в моё лицо. Затем погладил по щеке.

- Красавица, вся в мать, - прослезился и вышел.

Видимо, дочь он очень любил. Однако нужно было прояснить вопрос с замужеством. Послушание - это одно, но выходить здесь черт знает за кого я не собиралась.

Глава 3

Тем временем Лукерья принялась хлопотать вокруг меня, ворча потихоньку:

- Изгваздалась-то, как дитя малое. Ну сколько можно бегать босоногой? Уже невеста, поди. А коли жених бы какой с визитом нагрянул? Давай лоханочку принесу. Или ванну нагреть, Полюшка?

Я сидела на кровати в некотором оцепенении и ответила с трудом, глянув на свои запыленные ноги:

- Ванну не надо. Потом… Просто что-нибудь…

Лукерья села рядом со мной, стала наглаживать по голове и плечам:

- Ну что ты, детонька моя маленькая, совсем закручинилась. Замуж так или эдак выходить придётся. Оно конечно, маменька с Ефимом Никаноровичем по любви

- Лукерья, - помолчав, спросила я, - а что будет, если я возьму и откажусь? Что отец сделает?

Тётка замахала на меня руками.

- Даже не думай! Почитай батюшку, и Ефим Никанорович всё к твоим ногам бросит: все свои богатства, ничего не пожалеет. Как для Лаурушки, царствие ей небесное. Но продолжишь строптивиться - беда будет. Он уже грозился тебя и запереть, и на хлебе с водой держать, и чего только страшно вспомнить. Даже высечь, прости Господи. Полюшка, смирись, будь послушной.

Во мне всё взбунтовалось. Опять послушной? Или удобной? Мне этого в прошлой жизни хватило. Нет уж. Пожила клушей, хватит. Конечно, не хотелось бы, чтобы меня высекли - это чересчур. Да только я сомневалась, что грозный Рахманов так уж озвереет. А на воде и хлебе я как-нибудь выживу, если что.

Лукерья притащила небольшую лохань с теплой водой, и помогла мне привести себя в порядок. Потом она подала мне свежее платье, синее, нарядное, с богато вышитым серебром воротом и подолом. И такой же кокошник.

Мне стало тревожно.

- А к чему такое красивое? Мы кого-то ждём?

Лукерья всплеснула руками.

- Совсем уже одичала за своей беготнёй! Обычное платье к обеду. А уж кто будет, не знаю. Никого вроде не ждали. Одевайся, мне ещё причесать тебя надо.

Оставалось надеяться, что обед пройдёт без посторонних, и я смогу уговорить Ефима Никаноровича не спешить с моим замужеством.

Когда Лукерья водрузила мне на голову кокошник, я подошла к зеркалу, чтобы рассмотреть себя повнимательнее. Да уж, теперь я точно выглядела настоящей княжной. Хотя в сарафане было, признаться, гораздо комфортнее.

На всякий случай я незаметно ущипнула себя - вдруг удастся проснуться. Но, увы, это была моя новая реальность с совершенно неясными перспективами.

За обеденным столом мы оказались с папенькой вдвоём, как я и надеялась. Еда на столе была довольно простая: свежий, ещё тёплый хлеб, сыры, масло, жаркое из кролика, квашеная капуста и жареная рыба. А вот посуда просто просилась в музей лет через двести-триста. Один эмалевый серебряный расписной набор блюд и мисок чего стоил.

Ефим Никанорович был настроен благодушно. Он часто прикладывался к бокалу из белого металла, украшенного мелкими синими камешками, с аппетитом наворачивал жаркое из глубокой цветастой эмалевой миски.

Я с трудом заставляла себя глотать, прокручивая в голове предстоящий неприятный разговор. Впрочем, батюшка этого не замечал, становясь после каждого глотка всё словоохотливее. Он потчевал меня то какими-то торговыми байками, то историями из моего детства, то вспоминал свою жену Лауру. Когда он часто начал утирать слёзы, я поняла, что Ефим Никанорович наклюкался и поплыл. Возможно, это был мой шанс выступить со своей просьбой.

- Можно я скажу? - спросила я тихо, пока Рахманов отвлёкся на огромного жареного карпа, которого ему положили целиком. Честное слово, в рыбной тушке было на вид килограмма четыре.

- Конечно, Полюшка. Говори. Что там у тебя? Обновку какую хошь? Али в приданое что добавить? Я ж для тебя в лепёшку расшибусь, только скажи.

- Я не хочу выходить замуж, - подняв на него глаза, я со страхом увидела, что надежды мои провалились: настроение Рахманова мгновенно сменилось с благостного на разъяренное. Он сжал кулаки и стукнул ими по столу изо всех сил. Одна из красивых мисок закрутилась на столе, разбрызгивая содержимое. Ошмётки полетели в нас и вокруг. Но он этого не заметил.

- Чтооо?! Опять?! Полькааа!!! - взревел он, как дикий бык. Глаза налились кровью, лицо густо покраснело, а на лбу вздулась синяя вена.

- Батюшка, - заговорила я быстро-быстро, - просто я не готова, я не хочу уходить от вас в чужой дом…

- Врёшь, девка, врёшь мне! - наклонившись, он кричал прямо мне в лицо, - сознавайся: засмотрелась ли на кого? Кто он? Из наших, из крепостных? Живого места не оставлю!

- Нет, нет, всё не так! Ни на кого не засмотрелась! - сейчас я уже не была так уверена, что князь не выпорет свою любимую дочурку, и тряслась, как осиновый лист.

- Узнаю, убью! - ревел папенька, разбивая кулаки о стол.

Я вскочила со стула на всякий случай, готовая бежать хоть в окно.

- Вон к себе! Пойдёшь за первого, на кого я укажу!

Получив условное разрешение покинуть семейный обед, я выскочила из зала и помчалась к себе в комнату.

Сорвав с себя кокошник, я нервно заходила по горнице.

Я понимала, что бежать отсюда можно было только в крайнем случае. Да и куда? У меня нет денег. Спрятаться негде. А вот… Что, если попробовать добраться до того места, с которого меня, из моей несчастной-прекрасной реальности, вышвырнуло сюда?

Это вполне могло сработать. Я задумалась. Сесть под свой волшебный дуб. Может, как в тот раз, опустится невзначай какой-нибудь туманчик, да и выбросит меня обратно. М..?

Я кинулась к окну посмотреть: высоко или нет. Едва успела выглянуть, как отворилась дверь, и я в страхе отскочила в сторону, больно ударившись коленом о сундук.

- Даже не думай, Полина, - вошла сердитая, нахмуренная Лукерья. - Ефим Никанорыч сказал, чтобы я глаз с тебя не спускала, иначе мне головы не сносить. Себя не жалеешь - хоть меня пожалей. Ведь не посмотрит, что я родня, шкуру спустит.

Я молчала. Было ощущение, что меня обложили со всех сторон. Неужели придётся идти замуж за неизвестного и нелюбимого? Может, хоть посмотреть на кого-нибудь из них? Вдруг будет «ничего»?.. Но я понимала, что во мне говорит трусливая послушная Клуша.

- Батюшка велел запереть тебя на три дня. На хлебе и воде держать, как обещал. А после княгиня Мещерская с сыном приедут на смотрины. Так батюшка велел тебе быть приветливой. Мол, хватит в харчах ковыряться. Княжич Мещерский - прекрасная для тебя партия. Они и по чину нам, и богатые. Вот тебе и весь сказ.

Я присела на стоящий рядом сундук и опустила голову. Сейчас стоило проявить смирение, чтобы выиграть время. Лукерья шоркала по горнице, что-то перекладывая.

- А какой он, этот княжич, Лукерья? - спросила я. - Молодой, старый?

Та всплеснула руками:

- Да нешто ты не помнишь, голубка моя? Вы в детстве даже играли вместе: гостили они у нас. Молодой, молодой. На годок даже помладше тебя будет. А ты что ж и на меня надулась? Что тётушкой

Лукерья перешла в «режим радио» - бурчала что-то практически без пауз.

А я всё думала, думала… Но дальше того, чтобы притвориться овечкой до момента, как надо мной будет ослаблен контроль, ничего пока не придумала.

В комнату вошла красивая веснушчатая девушка с подносом и, поклонившись, поставила его на стол. На подносе лаконично красовались краюха хлеба и кувшинчик. Видимо, с водой.

- У, злодей, - пробормотала Лукерья едва слышно себе под нос.

Когда девушка вышла, Лукерья последовала за ней. За окном уже смеркалось, и я почувствовала, что смертельно хочу спать. Я попыталась снять с себя неудобное платье, но никак не могла справиться с рядом мелких скользких пуговиц на спине.

Вернулась Лукерья, воровато держа какой-то предмет под фартуком. Оглянувшись на дверь, она сунула мне под подушку что-то завёрнутое в полотенце. А потом принялась расстёгивать мои непослушные пуговицы. Потом расплела косы.

Движения её рук были грубоватыми и в то же время заботливыми, любящими. От них исходило тепло. Я невольно прикрыла глаза и расслабилась.

- Поешь потом, как захочется, - шепнула она мне, похлопав рукой по подушке. И, перекрестив меня, вышла.

Есть мне не хотелось пока что, но из любопытства я заглянула: что там добрая тётка мне принесла, рискнув нарушить волю батюшки.

В полотенце был завёрнут кусок пирога с капустой, несколько свежих колючих огурчиков, две картофелины «в мундире», два яйца и соль в тряпице.

Невольно улыбнувшись, тронутая такой материнской заботой, я сунула свёрток обратно под подушку и прилегла, почти моментально заснув.

Так закончился этот сумасшедший день, с которого началась моя новая жизнь.

Глава 4

Ночью я проснулась, прислушалась - в доме было тихо. Да и за окнами тоже, словно всё вымерло. Только один раз какая-то собака вдалеке залилась лаем, да тут же и замолкла, словно почувствовав неуместность своего вторжения в царство тишины.

Тьма стояла кромешная: я не могла разглядеть ровным счётом ничего. От этого мне стало душно, и я встала, чтобы попытаться на ощупь открыть окно.

Тут же скрипнула и отворилась дверь. Послышался голос Лукерьи:

- Ты чего, Полюшка?

Я продолжала шарить рукой по оконной раме.

- Да воздуха не хватает. Подышать хочу.

Тётка вздохнула, пошуршала чем-то, брякнула тихонько, и горницу озарил неярким светом дрожащий огонёк свечи.

- Сейчас погоди, - пробурчала она, - сама открою. Вот шума наведём - батюшку разбудим…

- Да храпит, небось, после возлияний, - не сдержалась я.

- Ещё как храпит, - согласилась Лукерья и, наконец, справилась с окном.

В комнату ощутимой волной вошёл тёплый, но свежий воздух. Пахнуло цветущими яблонями, скошенной травой, скотным двором, опилками - обычные запахи деревни.

- Ложись, девонька. Выброси всё из головы начисто и спи.

Лукерья ещё повозилась немного вокруг и вышла, оставив дверь приоткрытой. Мне хотелось постоять у окна, но было жаль тревожить тётушку. Поэтому осталась лежать, то раскрывая глаза, то закрывая. Впрочем, разницы не было. Наверное, еще и ночь безлунная.

Пытаясь отвлечься от мыслей о моём предполагаемом замужестве, я невольно стала вспоминать о прошлом. О муже, о сыне. Интересно, они заметят моё исчезновение вообще? Или часть меня так и осталась там рыдать на остановке, а потом поплелась домой, чтобы печь уже никому не нужный пирог?

Моя единственная подруга Марьяна часто меня корила за то, что я растворяюсь в других людях. В моих родных, в частности. Что меня за ними не видно. Я отшучивалась, что просто я их тыл… Так незаметно вырос и отделился сын, мужу и вовсе я стала не нужна.

Надо было слушать её, мою категоричную подругу, хотя бы отчасти. И отвлекаться на что-то. Придумать себе дело, говорить своим иногда, что мне некогда… Может быть, тогда…

Мне показалось, что в горнице стало немного светлее. И проём окна вроде бы из чёрного стал серым. Светает.

Из-за двери послышалось мерное посапывание Лукерьи. Оно волшебным образом подействовало и на меня: я крепко уснула, вместо того, чтобы воспользоваться моментом и сбежать под мой дуб, надеясь на чудо.

Следующие два дня меня никто не тревожил. Только Лукерья забегала пошептаться да подкормить меня. От разлюбезного батюшки неизменно раз в день мне подавали хлеб и воду. Но благодаря Лукерье я была сыта, и проблема пропитания меня волновала меньше всего.

Близилась встреча с княгиней Мещерской и её сыном. И вот от этого противно сосало под ложечкой. Я морально готовилась к самому худшему.

Когда наступил назначенный день, я, проснувшись, подошла к окну со смутными мыслями. Но батюшка, очевидно, был не дурак и посадил прямо напротив окна какого-то здоровенного мужика. Бородатого и в тулупе, несмотря на жару. Я сразу поняла, что это мой соглядатай, и показала ему язык. Не знаю, разглядел он или нет, но продолжил так же стоять истуканом, глядя на моё окно.

Вошла Лукерья и заторопила меня. Мне следовало принять ванну и совершить парадный туалет. К слову, ванна у меня здесь была чугунная, очень богатая. С резной деревянной спинкой и крышкой, которая прикрывала ванну до половины, чтобы не остывала вода. Наверное, раньше она принадлежала матери Полины, Лауре. И была доставлена из-за границы князем Рахмановым для любимой жены.

Предмет по тем временам редкий и жутко дорогой.

Сейчас я погрузилась в горячую воду и постаралась полностью расслабиться. Полежав так, я вздохнула с мыслью, что перед смертью не надышишься.

Отвергнув помощь Лукерьи, я основательно помылась. Голову намыливала три раза - волосы у новой меня были такими густыми, что когда Лукерья меня заплетала, то каждая коса была толщиной с руку.

Меня нарядили в красное парчовое платье. Ворот, пояс, широкие манжеты - всё было украшено богатой золотой вышивкой.

- Моя ж ты красавица, - Лукерья утёрла слезу, - отдадут сейчас мою голубку. Вот что я без тебя делать буду?

- Тётушка, давайте пока что не будем нагнетать, пожалуйста, - с трудом проговорила я. - Надеюсь, этого вообще не случится.

Лукерья, моментально сменив тональность, цыкнула

- Смотри мне, Полина! Не подводи под монастырь ни себя, ни меня.

Во дворе послышался шум, лай собак, крики ребятишек. И топот копыт.

- Вот и Мещерские пожаловали! - наигранно радостно произнесла Лукерья. - Скоро нас покличут.

Я промолчала. И так было понятно.

Оказавшись в парадной палате батюшкиного терема, где находилось множество людей, чьих лиц от волнения я не могла разобрать, искала глазами Рахманова, чтобы увидеть выражение его лица. Батюшка стоял рядом с красивой дамой младше него и прямо-таки сиял. Княгиня обладала довольно привлекательной аристократической внешностью. Высокая прическа добавляла ей роста. Облачена она была в изысканное европейское платье.

У меня немного отлегло от сердца: а вдруг меня зашвырнуло сюда, в прошлое, чтобы я вышла замуж за красивого благородного княжича. И, может быть, мы вместе совершим что-то значительное в истории…

Однако молодого человека, похожего на мать, я что-то не видела. Несколько раз мой взгляд скользнул по присутствующим, потом Рахманов повёл рукой в мою сторону, обращаясь к княгине с явной гордостью:

- А вот и невеста наша.

Мещерская всплеснула руками.

- Ах, мон шер, как выросла! Я помню её совсем крошкой. Такая хорошенькая была. Ну а сейчас просто красавица! А ты помнишь, как вы играли, Петруша?

Я не сразу поняла, к кому она обращается. А когда поняла, все мои мечты о благородном красавце рухнули.

Рядом с княгиней стоял пухлый прыщавый юнец, ниже своей матушки на голову. Он скучающе ковырял мизинцем в ухе, а другой рукой крутил пуговицу на камзоле. Вид при этом княжич имел абсолютно придурковатый.

И вот за этого… папенька собрался отдать своё сокровище?

Я почувствовала, что скандала, порки и монастыря всё-таки мне не избежать.

Петруша пошевелил пухлыми губами, взглянул на меня, и на его лице появилось хитроватое выражение. Умнее при этом он выглядеть не стал.

Папенька в это время ворковал с княгиней, что-то шепча ей почти на ухо. Видимо, у него кроме материального интереса в этом браке был свой личный интерес. Княгиня и впрямь была хороша.

«Ну и женился бы сам, - подумала я с раздражением. - Чего к дочери прицепился. Ещё за такое отродье сватать».

Щёки мои пылали, а сердце колотилось.

За столом княжич сидел напротив меня. Хватило пары взглядов на него, чтобы у меня откровенно подкатило: парень хватал еду руками, лицо его лоснилось от жира. Игнорируя салфетку, вытирался он обшлагом рукава.

«Нет, Рахманов точно сбрендил. Он что, не видит, что княжич… того?»

Ефим Никанорович сидел подле княгини, расхваливая свои разносолы. Затем встал. Поднял бокал. Застолье немедленно стихло.

Рахманов подал руку княгине, та тоже встала рядом с ним. Выдержав паузу, папенька торжественно произнёс:

- Нашим обоюдным согласием с княгиней Мещерской объявляем о помолвке любимых наших чад - Петра Мещерского и Полины Рахмановой. Вознесём же молитвы наши о благополучии их брака и скорейшем потомстве.

Княгиня безмятежно кивала в знак согласия. И улыбка сияла на её красивом лице.

И тут я услышала свой собственный крик:

- Не пойду! Хоть режьте, хоть вешайте!

Дальше меня словно оглушило: я совершенно перестала слышать, а видела всё как будто в замедленной съемке.

Княгиня открывала и закрывала рот, как рыба. Петруша продолжал что-то жевать. А Рахманов подлетел ко мне и, схватив за косы, выволок из залы.

Глава 5

В последующие дни ко мне не допускали даже Лукерью. Приходила девушка, оставляла хлеб с водой и быстренько ретировалась, не отвечая на мои вопросы. А под окном неустанно дежурил тот бородатый здоровенный мужик. Он как будто и спать не уходил, всегда был на месте.

Когда ко мне явился сам Рахманов, я уже не испытывала никакого страха. Просто ждала, устав гадать, что меня ожидает.

Батюшка выглядел плохо. Как будто даже усох лицом, постарел. Видимо, ему этот публичный скандал, устроенный мной, дорого дался.

Рахманов сел на мою постель и некоторое время молчал. Затем заговорил так, будто его с того света достали. Мне даже жаль его стало, честное слово. Однако я напомнила себе, что он сам во всём виноват. И, скрестив руки, ждала что он скажет. В общем-то, была готова ко всему.

- Ты, Полина, была всегда моей отрадушкой. Души в тебе не чаял. То, что партию тебе выбрал сам: так ты ещё молода, и мне знать, что лучше для дочери.

Он помолчал. Я никак не комментировала сказанное. Выдавать любимую дочь по расчёту для этих времён ещё куда ни шло. Но за кого?..

- Выпороть тебя я хотел, чтобы дурь из тебя выбить. Да представил, что Лаурушка моя на всё это смотрит с небес, и рука не поднялась. В монастырь сослать - тебя пожалел: может, одумаешься ещё, да поздно будет. Поэтому я…

Я ожидала продолжения с нарастающим интересом. Совершенно не представляя, что князь придумал мне в наказание.

- Отправляешься ты в ссылку. В мою собственную. От дома я тебе отказываю, но и от себя не отпускаю. Пойдёшь жить в старый дом управляющего, что стоит, брошенный за околицей. Будешь выживать там сама, без папеньки. А чтобы дурного не удумала, будет за тобой пригляд. Сможешь сама выжить, тогда решай через год свою судьбу. Только, думаю я, ты раньше ко мне прибежишь, в ножки поклонишься, обратно попросишься. Вот тебе моё слово.

Посидел, помолчал и вышел, сгорбившись, тяжело ступая.

Я никак не могла взять в толк смысл сказанного. То есть, если я правильно поняла, князь выделяет мне какой-то заброшенный дом и отправляет туда жить. Без обязательного содержания. Ну и охранника ко мне приставит. И это наказание??? Я готова была кинуться вслед Ефиму Никаноровичу, чтобы расцеловать его за великодушие.

Это же счастье! Оказаться свободной, не бояться насильного сватовства. Я о таком и мечтать не могла!

Вошла Лукерья, заливаясь слезами.

- Как собаку безродную, как прокаженную какую выслал… - причитала она шепотом.

Я же, вскочив с кровати, обняла её и закружила в порыве облегчения.

- Тётушка Лукерья, да ты что?! Я же теперь заживу, свободная! Не нужно мне хором этих, ничего не нужно, а уж слюнявых или старых женихов и подавно!

- Да как ты жить-то будешь, - чуть ли не в голос тоненько подвывала она. - Есть-пить-то? Ты же княжна!

Я присела обратно, всё ещё переваривая свою неожиданную удачу.

- Как жить, как жить… Как остальные живут? Так и я.

Тётка упёрла руки в бока.

На утро Рахманов уехал, как мне сообщили, чтобы не видеть «этого позора». А меня стали собирать «в ссылку».

Я старалась не сильно показывать свою радость: ну как, доложат князю, а тот передумает? Но получалось не особенно, и на меня поглядывали недоумённо.

Оказавшись в доме, который мне был отписан, я обнаружила, что он был довольно просторным и крепким. Всё необходимое в нём было: печь, лежанка, стол с лавками. Даже какая-то утварь: ухват, чугунки.

Подворье тоже имелось. Какие-то хозяйственные постройки. Цветущий сад. Это был рай!

Пока я порхала по дому и участку, не веря своим глазам, какие-то мужики притащили на участок два сундука: побольше и поменьше. Какую-то корзину и плетёный короб. А кроме того: козу, которая упиралась, не желая никуда переселяться. И мешок, в котором бились и кудахтали куры.

- Какой-то аттракцион неслыханной щедрости, - пробормотала я себе под нос, чтобы никто не услышал.

Мужики между тем переговаривались шепотом:

- Вот злыдень. У самого усадьба чуть не золотая, деревень больше, чем пальцев на руках, богатства немерено, а родной дочери кур мешок да развалюху.

Это они меня жалели так, значит.

- Барышня, - обратился ко мне один из них и полез за пазуху, - вот ещё…

Послышался странный звук: визг, да такой возмущенный и отчаянный! Мужик, наконец, извлёк из-за пазухи поросёнка. Он был крошечный, чуть больше котёнка, но голосил так, как настоящий взрослый свин.

- Что это такое? - ахнула я, принимая на руки это чудо.

- Да вот, - мужик потупил взгляд, - барин велел вам ещё поросёнка выделить, да самого малого. Вот ведь… на таком сало не скоро нарастёт. Да и то, если выживет.

Я прижала поросёнка к груди, и он затих. Чувствуя, как он дрожит, маленький и испуганный, я чуть не расплакалась от жалости и умиления.

- Спасибо, - пролепетала я, хлопая мокрыми ресницами.

Мужики недоумённо переглянулись.

- Да вы не плачьте, барышня. Как подрастёт, мы подсобим и зарезать, и закоптить.

Мне аж дурно стало. Поросёнок тоже тихонько хрюкнул, словно всхлипнул.

- Не бойся, плюшечка моя, никто тебя не тронет, - заворковала я, поглаживая перепачканное дрожащее тельце с пятнышками на спинке. - Никакого сала мне не надо.

Малец совсем успокоился в моих руках и даже задремал, кажется.

Мужики потоптались, не понимая, что, собственно, происходит. Затем откланялись.

- Мы там во дворе курей и козу пристроим. Вы не беспокойтесь…

А я присела на лавку, стараясь не разбудить поросячьего ребёнка. Потом увидела в углу забытый старыми хозяевами половичок и соорудила из него гнездо, куда и устроила своего внезапного питомца. Тот всхрюкнул, но продолжил спать.

У подруги Марьяны был пёс породы йоркширский терьер по имени Прохор. Так вот, этот свинёнок был размером ещё меньше.

Я вдруг рассмеялась.

- Значит, быть тебе тоже Прошей.

Возражений не последовало, и я поспешила заняться хозяйством, пока не стемнело.

Дел была уйма. Во-первых, нужно было соорудить себе постель. Посмотреть, из чего сделать светильник на вечер.

Ну и порыться в сундуках, которые скинул мне с барского плеча папенька.

Когда я открыла сундуки, часть вопросов отпала сама собой. Наверное, Рахманов велел отдать мне часть моего приданого, которого, как я подозревала, было гораздо больше.

Но то, что я обнаружила, показалось мне настоящим богатством. Здесь было и постельное бельё, и какие-то отрезы тканей, и скатерти, и одежда.

В корзине и коробе тоже было интересно: отдельно заботливо завёрнутые лампадное масло и несколько икон. Продукты. Кстати, довольно ценные: мешочек с колотым сахаром, мука, подсолнечное масло в глиняной бутыли, молоко, пара десятков яиц. Кроме того, понемногу всяких овощей. Грибы, клюква, мочёные яблоки, целый пирог.

Я снова рассмеялась. Наверное, батюшка велел дать мне «чего-нибудь», а Лукерья, пользуясь его отсутствием, принялась выгребать подпол и кухню, собирая мне пропитание на месяц, а то и больше.

Проснулся Проша, и я подхватила его на руки, чтобы не выбежал на улицу - дверь была открыта. Нужно было сообразить, как его накормить.

- Пойдём с козой знакомиться, хрюша, - чмокнула я его в «ароматную» макушку. - А потом я тебя искупаю.

По-моему, всё складывалось замечательно.

Глава 6

За несколько дней я окончательно обжилась в своем новом доме. С батюшкиным приданым это получилось легко.

У меня были ткани, чтобы сшить занавески на свежевымытые окна. Была новенькая посуда. Кстати, старую я тоже оставила, оттерев её песком до сияющего состояния.

Была приличная постель: льняные простыни и пуховое одеяло. Старую перину из дома, правда, пришлось выбросить и сжечь на заднем дворе: мне показалось, что в ней какие-то то ли клопы, то ли блохи. Но Лукерья раздобыла мне другую, из хозяйских запасов.

Сказала, мол, в доме этого добра хватает. Меня беспокоило только одно: лишь бы ей не влетело от Рахманова. Я пыталась отказаться от её помощи, боясь, что она впадёт в немилость. Но тётка стояла, как кремень, жалея меня: «Обидел злодей сиротинушку-кровинушку мою».

Кстати, Рахманов тоже, наверное, думал, что кинул мне подачку вместо пары имений, обоза таких вот сундуков и драгоценностей.

На самом деле князь-батюшка дал мне самое главное: в первую очередь свободу. Ну а его «подачка» была такими, как говорится, основательными подъемными, с которыми можно было запросто начинать новую жизнь.

Конечно, просто так подъедать папенькиных кур и уж тем более Прошку я не собиралась. И есть тайком пироги, которые таскала мне по ночам Лукерья, рискуя головой. Нужно было доказать, что Полина Рахманова - личность. И нельзя её выдать замуж против воли. Нельзя распоряжаться ею, как вещью.

Так я размышляла, сидя под своим любимым дубом, ещё совсем молоденьким. Я часто приходила сюда с Прошей и Бьянкой, так я назвала свою козу. Когда она привыкла ко мне, то стала ручной и ласковой. О Прошке и речи не было: он ходил за мной по пятам, как щенок. В общем, гуляли втроём. И по лугам, и по опушке леса. Здесь было так просторно и хорошо. Дышалось свободно, легко. Так я отдыхала и душой, и вообще.

А вот сидя под дубом, я любила именно серьёзно подумать о будущем. Прошлое я твёрдо и осознанно оставила и

Ну, кому я там нужна? А здесь у меня хозяйство, дом. Прошка, Бьянка. И моё будущее дело, которое подарит мне настоящую свободу от воли князя Рахманова. Только я ещё не знала, какое дело.

В этот момент на мою руку села пчела. Я осторожно сдула её. Пчёл здесь было много. Лесные прилетали сюда к цветам-медоносам. Весь луг был усеян цветущей кашкой и гречихой. В воздухе стоял приятный гул «тружениц», как их называл дед.

Тут меня озарила мысль, которая должна была прийти мне в голову сразу. Ну конечно! Пасека!

Я вскочила, напугав Прошку, который хрумкал тут молодыми желудями. Взвизгнув, он отпрыгнул на своих лакированных копытцах.

- Иди сюда, малыш, всё хорошо! Пошли домой. А то нас сейчас Тимофей будет разыскивать.

Тимофей был тем самым соглядатаем, которого приставил ко мне папенька. В общем-то, он оказался добрым дядькой, который потихоньку помогал мне. Хотя я и не просила его. То воды натаскает в баню, то дров нарубит.

Но за всё это время он не произнёс ни слова.

Первое время он ходил за мной и в лес, и в поля. Видимо, как велел Рахманов.

В конце концов я сказала ему, глядя прямо в глаза:

- Ты, Тимофей, не бойся. Я не сбегу. И ничего дурного не сделаю.

Тот посмотрел на меня из-под насупленных бровей и просто кивнул. С тех пор дожидался нас дома, когда мы уходили побродить. Только если задерживались, беспокоясь, выходил навстречу.

Сегодня я сама заторопилась домой: было необходимо переговорить с Тимофеем.

Мёд, конечно, на Руси любили и ценили. Почитав лечебники разных времён, а я в своё время перечитала массу дедовской литературы, можно было сказать, что мед использовали как лекарство от большого числа самых разных болезней. Помимо этого, мед использовали при проведении обрядов, поскольку считали, что он имеет магические свойства.

Однако, если я не ошибалась, мёд всё ещё собирали диким способом - в бортевых лесах.

В то далекое время пчел в русских лесах было очень много. Поэтому, кроме естественных, люди делали искусственные дупла для пчел, в которых те поселялись и производили мед. Выбор падал на крупные деревья, возраст которых составлял не менее ста лет. С дупла одного крупного дерева порой собирали до трехсот килограммов мёда.

Помню, как меня, маленькую, поразила эта цифра, и я всё силилась представить: сколько это? Мне представлялось дупло размером со слона, а там, как в чаше, таинственно блестит, переливается янтарный, тягучий и ароматный мёд.

Я, конечно, не была специалистом по истории пчеловодства. Но, насколько помнила, ульев и пасек в хозяйствах ещё не было. И у меня были все шансы преуспеть в этом деле.

По дороге я вспоминала, в каком виде подавался мёд у князя Рахманова на столе. Вспомнила только чашу с сотами. Извлеченного и очищенного мёда точно не было - я бы машинально отметила. У меня даже ладошки вспотели.

- Тимофей! Тимофей! - позвала я, вбежав на подворье.

Голос у меня аж звенел от волнения. Ну, то есть это мне так романтично казалось, что он звенел, а на самом деле я, наверное, верещала, как Прошка при первом нашем знакомстве.

Тимофей высунулся из дровника. Лицо его было испуганным.

А у меня, как назло, всё из головы испарилось, что хотела сказать. Я просто осознала: насколько сложную задачу перед собой поставила.

Это ведь не просто сколотить и поставить пару ульев. А вдруг пчелиные семьи не приживутся? А вдруг заболеют? А если мёд забродит? Там же миллион всяких трудностей и нюансов. С чего я взяла, что моих знаний хватит?

Голова Тимофея всё так же торчала из дровника. Я стояла как истукан и хлопала глазами, глядя на него.

- Стряслось что? Али напужал кто? - Тимофей не без труда выбрался из тесного проёма. Это были первые слова, которые я от него услышала. Голос был густой, с приятной хрипотцой.

- Нет-нет, я просто… Хотела кое-что спросить. Но сначала мне нужно подумать.

Тимофей кивнул, а я пошла в дом. Прошка потрусил за мной.

Мне нужно было составить чёткий план, по которому следовало действовать. Первым делом, конечно, найти того, кто сколотит ульи - об этом я и хотела спросить Тимофея. Потом ульи обработать. А чем? Дед обрабатывал перекисью водорода. «Наверное, золой можно!», - озарило меня.

Ловушку тоже соорудить нужно - ещё пункт. Найти в лесу дупла с пчёлами. Из чего-то сделать дымари, чтобы меня не съели.

У меня даже голова закружилась от множества задач. И это была только верхушка айсберга. Но сдаваться я не собиралась.

- Барышня! - позвал со двора Тимофей. Надо же, как напугала мужика: аж голос прорезался.

Я вышла к нему.

- Растоплять баньку вам к вечеру? - он мял шапку в руках, глядя в землю.

Интересно, сколько ему лет? На вид было совершенно не определить. Лет от пятидесяти до бесконечности.

- Скажи, а знаешь ты кого, кто сможет мне… (как объяснить ему, что такое ульи?) короба с ножками сколотить. По моему… рисунку… - я запиналась, подбирая слова, сомневаясь, что простой мужик меня поймёт.

Тимофей помолчал, затем поднял голову:

- Сможем, барышня. Я и робята мои. Много ль коробов надо?

Я размышляла.

- Ну, штук пять-шесть для начала. Только там ещё рамки внутрь нужно, ещё отверстия такие и полочки… - тут я опять сбилась, понимая, как это должно быть сложно.

- Всё, что укажете, сделаем, барышня. Столярить мы хорошо умеем, - он поклонился. - Так растоплять баньку?

- Растопляй, - улыбнулась я. - Спасибо тебе.

Банька в любом случае дело было хорошее.

Глава 7

Я сидела в парной собственной баньки. Она была «белой» - во влажном воздухе не было запаха дыма. Только аромат берёзовых веников, которые отмокали в кадке с горячей водой. Блаженно расслабившись, я смотрела на раскалённые камни и время от времени прижимала к телу обжигающие берёзовые ветки, вдыхая их благоухание. Жаль, что некому было меня попарить как следует. Но и так было хорошо.

Пора было выходить: хотелось окунуться в большую деревянную купель с головой, чтобы охладиться. Но меня так разморило, что я тянула минутку за минуткой, вдыхая густой берёзовый дух, который немножко отдавал моим любимым дегтярным мылом.

Однако действительно нужно было поторопиться на выход. Скоро могла прийти Лукерья. Я в последний раз прижала к груди ароматные листья, вдохнула полной грудью и вышла в

Там располагались две широкие лавки, несколько небольших лоханей и купель. Туда Тимофей регулярно заливал свежую воду из колодца. Сейчас я несколько раз окунулась в неё, чувствуя, как в кожу «впиваются иголочки». Вода не была холодной, но мне разгоряченной на контрасте казалась почти что обжигающей.

В голове прояснилось, а тело стало лёгким-лёгким. В тот момент, как я натягивала свободную широкую рубашку, скрипнула дверь снаружи. Вздрогнув, я заторопилась.

Послышался голос Лукерьи.

- Полюшка, ты туточки, девонька?

- Здесь, тётушка! Уже выхожу, - собрав свои вещи, я вышла к тётке.

Та по обыкновению засуетилась.

- Пойдём, пойдём, я смородинки тебе заварю с чабрецом. Или кваску хочешь? Так я сбегаю, принесу.

Я придержала её за руку.

- Не надо никуда бежать, хлопотунья ты моя. Сейчас вместе заварим и посидим. Что там батюшка, не хватится тебя?

Лукерья махнула рукой.

- Уехал к вечеру, сказал несколько дён не ждать. И слава Богу! Так и зыркает на меня глазюками. Поди, донесли ему ужо, что я к тебе бегаю. А и пущай. Я ему весь ответ дам, коли спросит. Только молчит он, а знач, у самого душа за тебя болит. Так бы давно уже мне взбучку устроил.

- Ладно, тётушка, Бог с ним. Сейчас давай ещё минутку постоим, подышим. Такой воздух хороший.

- Смотри, не простынь после бани-то. На вот платок мой, - она накинула мне на плечи тонкую шерстяную шаль с кистями, очень мягкую и уютную.

- Твой подарочек, - похвалилась тётка мне же.

У меня был сварен чугунок картошки и несколько яиц. Кроме того, подходило тесто на оладьи. Тётка растопила самовар, и тот зашумел, зафыркал. Стало уютно. Свет масляной лампы рассеивал по горнице желтоватый свет. По углам гуляли тени.

Я положила в большую широкую разогретую сковороду с длинной ручкой две ложки топлёного масла. Оно сразу начало таять и шкворчать. А потом стала выкладывать ложкой пышное, словно живое тесто. Вкусно запахло выпечкой.

Обернувшись, я увидела, как Лукерья смотрит на меня изумлённо и растерянно. По-моему, она готова была перекреститься.

- Ой, девкааа… Чего деется, чудны дела твои, Господи. Ты когда научилась-то хозяйничать? Да так справно. Ась? Чего молчишь?

Я сосредоточенно ворошила огонь, думая, что ответить. Оладьи в русской печи пеклись сразу с двух сторон, поэтому переворачивать их было не нужно. Через минутку можно было вынимать.

Повернувшись к тётке, я сказала спокойно, пожав плечами:

- Ходила в гости к подружкам из деревни. Видела, запомнила. Глаз-то у меня вострый, - я специально пыталась говорить, как мне казалось, приближенно к старорусскому языку. Уж насколько получалось.

- Это да. Ты сызмальства всё подмечала. Хитрая, как лисичка была, - расчувствовалась тётка. - Ох, а оладушки-то вкуснющие!

- Их бы ещё с мёдом! - подхватила я.

Тётка закивала согласно.

- Надо было принесть сытничек, ага.

Я поняла, что разговор нужно было начинать именно сейчас.

- Лукерья, помнишь, батюшка сказал: если переживу этот год сама, то смогу распоряжаться своей жизнью? Только, думаю, он возьмёт свои слова обратно, если поймёт, что весь этот год ты меня кормила, а значит, он…

Тётка горестно скривилась, жуя румяный оладушек:

- Всё верно говоришь, Полюшка. А что делать-то? Только смириться…

Я резко развернулась к ней и с жаром заговорила:

- Нет. Я кое-что придумала. Только сначала выслушай меня, не голоси и не охай. В общем, как бы попроще объяснить… Я буду держать дома пчёл. И очищать, выдавливать мёд из сот. Он будет чистенький. Медовуху варить. И даже свечи медовые. Очень много всего можно делать. И всё это продавать в богатые дома. Так я докажу, что могу всего добиться сама. Понимаешь?

Тётка смотрела на меня, приоткрыв рот. Кажется, до неё и половины смысла сказанного не дошло.

Я тронула её за плечо.

- Это сложное дело, но я знаю, что у меня должно получиться. Тимофей мне домики для пчёл сколотит, потом медогонку. Я расскажу ему, как.

Тётка Лукерья немного пришла в себя.

- А ты почём знаешь: как?

Я махнула рукой. Ну не хватает мне фантазии сочинять каждый раз, что да как.

- Ну, считай, что придумала. Хочешь, завтра пойдём со мной в лес, поищем деревья с семьями пчёл. А я заодно тебе расскажу, как переселять их буду.

Тётка перекрестилась.

- Как бес вселился в тебя, Полька. Знамо дело, пойду с тобой. Нешто я тебя одну пущу.

Я от души обняла её и принялась за оладьи. Они были несладкие, но такие я и любила. Зато именно сейчас вспомнила о мешочке с сахаром, который был в коробе с продуктами. Вот чем я смогу подкормить своих пчёлок в первое время. Сейчас мёда в дуплах ещё не было, ведь собирают его только в августе-сентябре.

Проснулся Прошка и затрусил к нам, похрюкивая в предчувствии угощения.

Лукерья поджала губы. Она знала, конечно, что Прошка живёт со мной в доме, но каждый раз высказывала мне своё порицание. Мол, негоже в людском жилье свиней держать.

- Иди ко мне, булочка моя, - я подхватила Прошку и стала отламывать ему кусочки оладушка. - Не бойся тётушку, она добрая. И знает, что ты у меня сама чистенькая и лучшая свинка в мире.

Почесав Прошке спинку, я вернула его на пол.

- Ещё козу сюда приведи, ага. И курей. А чего? - тётка подобрала подол, показывая, что собирается уходить. - И пчёл своих до кучи.

Я рассмеялась.

- Тётушка, приходи утром, пойдём в лес пораньше, пока не жарко.

- Хорошо, хорошо, - проворчала тётка. - Надо было батюшке тебя всё-таки выпороть. И взамуж…

- Чуть не забыла, - перебила я. - Ты сможешь раздобыть мне чернила, перо и бумагу? Нужно рисунок для Тимофея нарисовать. Он бы уже домики сколачивать начал.

- Принесу. Знаю, где у тебя лежат. Истинно верёвки ты из меня вьёшь, Полина. Быть мне выпоротой, вот те крест, - она выразительно перекрестилась, а я снова обняла её от души.

- Спасибо, золотая моя!

Проводив Лукерью, я убрала со стола и стала разбирать постель.

Ночью мне приснился дед. Он взял мои руки с тонкими пальчиками в свои большие и крупные. Испещренные глубокими тёмными морщинами на ладонях - они были такие крепкие. Каждая ладонь - как лопата. В его руках спорилось всё: и тяжёлая работа, и самая тонкая. Дед как будто задавался вопросом: как же ты справишься?.. Ручки вон какие нежные

«Я помогу, Полинушка!» - услышала я его голос, хотя губы его лишь улыбались. Затем он погладил меня по голове, и от этого прикосновения я проснулась.

В горнице было светло, а Лукерья шурудила в печке, вычищая золу.

- Проспала! - ахнула я и подскочила.

- Да солнце ещё не встало, успеем, - пробурчала тётка. - Сейчас покормлю тебя и пойдём, - тон её не допускал возражений.

Ела я очень торопливо, рискуя подавиться. Дело предстояло очень важное, потому что это был самый первый шаг моего пути в новом мире.

Глава 8

В лесу было прохладно и сумрачно. Но мне нравилось - как в сказке.

Лукерья шагала рядом со мной бодро, неустанно бормоча, что нормальные люди ходят в лес за мёдом, а ненормальные - за пчёлами. Я лишь посмеивалась втихомолку, с наслаждением разглядывая окрестности.

Луга были сплошь в разноцветье, а трава под ногами густой и мягкой, как ковёр. По пути я разулась, несмотря на протесты тётушки, и шла босиком.

В самом лесу было сыровато, поэтому я снова натянула свои башмачки и стала присматриваться к деревьям.

Мы шли вдоль лесной речушки вниз по течению. Пчёлы нуждаются в воде, поэтому часто прилетают к водоёмам. Отсюда нужно было следить за направлением лета пчёл. - Смотри, тётушка, - прошептала я, - видишь, пчёлы берут воду, значит, их гнездо недалеко. Надо проследить, куда они летят, и найти дерево с дуплом.

Лукерья перекрестилась со словами: «Ну, с Богом!». И мы пошли в ту сторону, куда пролетали пчёлки.

Я даже заранее взяла прикормку - сахарный сироп, если вдруг мы не обнаружим сразу дерево с пчелиным дуплом.

Но нам повезло: после небольшого ельничка, пошел лиственный лес.

А меня несло:

- Погляди, тётушка. В ельнике практически не бывает дупел, только вот в таких, лиственных деревьях. Нужно искать самые старые. Смотри внимательней.

Тётка буркнула что-то в духе, что яйца взялись учить старую курицу, и принялась зорко выглядывать нужное дуплистое дерево.

Несмотря на то, что Прошка путался под ногами, нам удалось найти целых три дерева с большими дуплами. Пока что этого было достаточно. Я заторопилась обратно.

-Тётушка, пойдём обратно. Нужно поторопить Тимофея. Сегодня же вернемся сюда с ловушкой. Хотя бы одну семью переселим.

Тетка хлопнула себя по щекам: «Совсем девка спятила! Пчел домой тащить…»

Я досадливо отмахнулась, думая, что улей и ловушку можно сколотить за день. Взяв тетку за руку, я тащила ее за собой почти так же, как она меня в первый день моего попаданства. Если бы тетка Лукерья была из нашего времени, она бы показала бы меня психиатру, но сейчас мне повезло. Тётка, видимо, любила меня очень сильно.

Только лишь приговаривала:

– Полюшка, Полинка, быть нам с тобой выпоротыми. Вот тебе крест! - и крестилась свободной рукой.

- Вот увидишь, все получится, - заверила я ее.

Когда мы добрались до дома, я взглянула на полыхающее лицо Лукерьи. Ей явно было нехорошо.

- Погоди, сейчас отыщу Тимофея и вернусь, - с этими словами я завела тетку в дом, чтобы та немного охладилась. Потом метнулась в подпол и принесла холодного молока. Бьянка была очень благодарной козочкой: не брыкалась, не лягалась, поэтому я быстро приноровилась ее доить.

- Тётушка, я мигом! Только Тимофея найду.

А тот уже шёл мне навстречу.

- Барышня, что стряслось? Я дрова колол, шум услыхал.

- Кстати, - выпалила я, - пойдем посмотрим, какие у нас есть доски.

Тимофей снял свою лохматую шапку и почесал затылок.

- Нешто сейчас колотить будем?

- Хоть один короб сегодня собрать нужно. Лукерье нехорошо. Сходишь со мной в лес?

Тимофей, надев шапку, сказал:

- Конечно, барышня. А уж короб сколотим запросто.

Меньше чем через час мы шагали к ближайшему найденному нами с Лукерьей дереву.

- Повесим ловушку и вернемся к вечеру, - объясняла я Тимофею.

Тот молча кивал.

Я волновалась за Лукерью. Хорошо, что батюшки не было дома, и он не мог обнаружить ее отсутствия.

Тимофей осторожно спросил:

- А почему идти надо вечером?

- Потому что днем все пчелы в поле, и только к вечеру собирается вся семья.

Мы установили ловушку с прикормкой, которую я захватила с собой.

- Барышня, - сказал Тимофей, - я короб с вашими пчелами сам потом проверю, а вы посидите с Лукерьей. Я вам и баньку истоплю.

Сидя в жарко натопленной бане, я поняла, чего мне не хватало. Лукерья неистово хлестала меня по спине березовым веником, и было очень хорошо.

- Все, родная, хватит, - я поднялась.

Хотелось скорее узнать у Тимофея, что там с пчелиной семьей.

- А ты так и будешь свинью в доме держать? - вдруг спросила Лукерья с веником в руках.

- А что ж его, малыша, на сало? - я лежала на лавке умиротворенная.

- А подрастет, так и на сало. А в доме держать не след! - Лукерья прибиралась в бане, пока я отдыхала.

- Я Прошу люблю. И ни на какое сало его не отдам.

Возмущение не получилось, потому что я знала, что моего любимца никто не тронет.

Выйдя из бани, мы увидели Тимофея.

- Барышня, на ваше угощение весь рой собрался.

Я обрадовалась.

- Замечательно!

- К утру сколочу домик для ваших пчелок. Они до утра-то не разлетятся?

Я рассмеялась:

- Не волнуйся! - и неожиданно для него предложила: - Тимофей, а пойдем с нами чай пить!

Тот вздрогнул:

- Барышня, да где это видано, чтоб холоп с боярами чаи гонял?

Лукерья тоже метала на меня гневные взгляды и дергала за рукав. Я шикнула на нее и приободрила Тимофея, повторив: «Пойдем, пойдем!».

За столом, заметив как переглядываются Лукерья с Тимофеем, я посмотрела новым взглядом на тетушку. Ведь она была еще не стара, да и Тимофей был мужик хоть куда. По возрасту они подходили друг другу. Конечно, я понимала, что они не ровня. Впрочем, об этом я не стала думать.

Столяр слегка благодарно поклонился и сказал:

- Барышня, пойду я ваш рисунок изучать да колотить.

И ушел.

Лукерья внимательно оглядела горницу:

- Как у тебя здесь уютно, лапонька. И задергушки пошила, и полы повымела, и чугунки как новые.

Я обняла тетушку:

- Батюшка еще не скоро воротится. Оставайся, тетушка. Чего тебе потемну брести.

Мы стали устраивать Лукерье постель на большом

Когда все улеглись спать, в темноте раздался голос Лукерьи:

- Полюшка, а может, к батюшке пойти на поклон? Чего по лесам бегать? Да и по деревне тебе, как раньше, скакать не пристало!

Я лежала и думала: «Как объяснить родственнице, что «уж замуж невтерпеж!» - это не про меня? Всю прежнюю жизнь меня никто не любил и не ценил. Теперь же появился шанс сотворить новую судьбу своими руками. И не пойду я ни за кого, кроме как по любви.».

- Тетенька, родная, послушай: не выйду я замуж за нелюбимого. Хочу, чтоб муж ценил и уважал меня. А если не сумею найти суженого, буду заниматься своими пчелами.

Тетка встала с сундука, подсела ко мне и коснулась моих волос.

- Детонька, я же тебе только добра желаю.

А я вдруг поняла, что никто никогда ко мне так не относился. И расплакалась.

Прикоснувшись губами к ее руке, захлебываясь слезами, проговорила:

- Спасибо тебе, родная моя.

Глава 9

Меня разбудили голоса за окном. Прошки рядом не было, это было странно. «Что с ним?» - испугалась я. Моим глазам предстала ужасная картина: мой любимчик лежит на блюде с яблоком во рту, обложенный овощами.

Быстро натягивая сарафан, я стала звать Лукерью, но та не отзывалась. Я выскочила на крыльцо и увидела такую картину: тетушка что-то грозно выговаривала Тимофею, грозя пальцем, а вокруг них, похрюкивая, скакал поросенок.

У меня отлегло от сердца.

- Доброго утречка, барышня, - поклонился мне мужик, а Лукерья кинулась ко мне:

- Деточка моя, что ты поднялась так рано?

Мои ноги подкосились, и я села на ступеньку.

- Я уж решила, что вы с моим Прошей что-то нехорошее удумали.

Тетушка смотрела на меня недоуменно.

- Что ты, душенька? - всплеснула она руками. - Кто ж твоего порося тронет? Ты хоть наказанная, но княжна.

- А чего вы ругались? - спросила я, подхватывая на руки Прохора, который, как мне показалось, хорошо прибавил в весе.

«Маленький мой, никому тебя не отдам!» Чмокнула я свинёнка в макушку.

Немного успокоившись за участь моего любимца, я опустила его рядом с собой.

- Да вот говорю, что сама пойду за твоими пчелами, а Тимофей вместе идти хочет! - Лукерья воинственно встала рядом со мной, ожидая поддержки.

Тимофей, вопреки обыкновению, не смотрел в землю, а так же возмущенно смотрел на тётушку. Впрочем, было во взгляде этом и кое-что другое, схожее с восхищением.

- Я же что говорю, барышня, что доколочу ваши домики и схожу, ежели вы прикажете.

«Брейк!» - мысленно объявила я, как заправский рефери.

А вслух сказала:

- Конечно вместе, только попозже. Доколотишь и сходите. А мы с Прошей обед приготовим.

Поросёнок, привалившись к моим ногам, разумеется, не спорил.

- Пойду Бьянку подою, - вспомнила я. На изумлённые взгляды я привыкла не обращать внимания.

Тётушка засобиралась сбегать к себе переодеться. «Сарафан да платок покрасивше» - мысленно перевела я.

Однако нужно было ещё проверить, насколько точно Тимофей сколотил улей.

Всё было исполнено филигранно: и съёмное дно, и рамки, в которых пчёлы отстраивают соты. Кормушка, прилётная доска. Я была в полном восхищении. Можно было переселять лесную семью в новый дом и надеяться, что им там понравится.

Однако это дело я решила отложить до вечера. Для меня это было сакральное действо, и не хотелось торопиться.

Пока можно было позаниматься простыми домашними делами: подоить Бьянку, собрать яйца у несушек, смахнуть пыль в доме, приготовить щи. От предвкушения всей этой уютной рутины мне даже сладко стало.

Первым делом я пошла к Бьянке. Конечно, моя милаха уже меня ждала. Доить козу оказалось делом нехитрым, и сегодня я уже не боялась. Белоснежные струйки бойко били в деревянное ведёрко, а я приговаривала:

- Моя ты, беляночка, красавица…

Коза переминалась и жмурилась. А я была счастлива.

Собирая позже яйца, которых курочки принесли сегодня целых двадцать три штуки, я поймала себя на мысли, что в принципе могла бы жить так и в прошлой жизни. А что? Дедовская земля была, ничего не мешало. Но я ничуть не жалела, что оказалась здесь. Всё было так… ну, как в сказке: страшно и смешно. И я уже боялась, что меня унесёт обратно, в ту беспросветную серость.

Вернувшись в дом, я снова мысленно поблагодарила князя Рахманова за «приданое»: занавески, коврики-дорожки, ладненькая посуда. Я даже поплевала через левое плечо, чтобы не сглазить. Потому что всё могло вмиг измениться. Занимаясь такими «рутинными» делами, я даже не подозревала, насколько крутой поворот мне предстоит.

Но пока что я с упоением шинковала капусту для щей, не зная, что меня ожидает.

Через несколько часов примчалась Лукерья. Щи уже давно томились в печи и благоухали на весь дом. А я занималась тестом для пирога.

- Тётушка, если ты голодная, то можно пока молока попить. Какое же оно у моей Бьянки сладкое! - предложила и похвалилась я заодно.

Лукерья нарядилась, как на свадьбу. Причем на собственную. Однако я сомневалась, что Тимофей стянет свой тулуп даже в июле. Наверное, это был его способ защиты от внешнего мира… И я надеялась, что в этом походе в лес они не забудут про моих пчёл.

С другой стороны, хотелось бы увидеть, как улыбается или даже смеётся суровый Тимофей.

Отправив парочку в лес, я села вспоминать, как в точности пересаживают лесные семьи в улей.

День очень подходил: был тёплым, даже жарким. Внезапно я заволновалась, что забыла произвести дезинфекцию улья. Под рукой была только зола из печи, и я кинулась выгребать и измельчать её. Слегка размешав её с водой и маслом.

«Печка накормит, печка согреет, печка вылечит» - вспомнила я дедушкины слова. А может быть, и не вспомнила, а он подсказал откуда-то сверху?

Промазав углы новенького улья, я немного успокоилась. Растолкла и развела до густоты сиропа кусочек сахара, заложила прикормку.

«Всё получится, всё получится» - уговаривала я себя.

Оставалось только дождаться Лукерью и Тимофея, чтобы переселить пчёл. Сама бы я не справилась с двумя тяжеленными ящиками.

Тут мне опять пришлось хвататься за голову. Дымари! Как же я могла забыть. Однако смастерить их было не из чего. Оставалось надеяться на смекалку Тимофея, объяснив саму идею и задачу.

Задымление приводит к

Я взяла Прошку на руки и ходила по горнице, думая, что ещё могла забыть.

Потом немного успокоилась. В общем-то, переселить можно было и завтра с утра. Проша забавно похрюкивал, и я, не удержавшись, чмокнула его в пятачок.

Я невольно пожалела, что скоро он вырастет и не поймёт, почему его не берут на ручки.

Вернувшиеся Лукерья с Тимофеем выглядели помолодевшими. Видимо, тётушка не зря наряжалась.

Он тащил короб с новым уловом. А она, я не поверила глазам, несла его тулуп.

«Ура! У меня будет уже два улья!»

Потом мы все вместе ели мои щи и пироги. Тимофей ещё стеснялся сидеть с нами за одним столом, поэтому быстро ретировался, чтобы мастерить дымарь. А тётушка сидела раскрасневшаяся и довольная. Нескромных вопросов я не задавала. Только улыбалась, глядя на неё.

Моя заботливая родственница просто помолодела!

- Останусь-ка я и на сегодня, Поленька, - объявила Лукерья. - Так у тебя славно.

Я возражать не стала: всё и так было понятно. И приятно.

Глава 10

С утра я долго ходила вокруг двух ловушек с дымарём, который соорудил Тимофей: приступать было страшно. У Тимофея с Лукерьей тоже был испуганный вид. Только они боялись быть искусанными, а я другого: что не получится.

Пчелы от дыма немного захмелели, и я кивнула своим помощникам, мол, пора. Всё оказалось совершенно не так уж и сложно. Маленькой мягкой метёлочкой мы аккуратно стряхнули рой в новый дом. Закрыв крышку, я постояла немного, ожидая, что новосельцы начнут вылетать. Однако выводы делать было рано. И мы занялись вторым роем.

В последующие несколько дней можно было подумать, что я только отдыхаю и релаксирую, сидя на травке возле своих пчелиных домиков, любуясь плодами своих трудов и предвкушая результаты.

Конечно, и это тоже, а как же. Но в то же время в моей голове происходила непрерывная аналитическая работа, я вела своеобразный дневник наблюдений. Какой силы семья находится в улье: чем сильнее семья, тем более активный лёт пчелы наблюдается при хорошей погоде и наличии взятка и наоборот. С какой культуры идёт взяток.

На прилётке перед летком можно заметить не только вымазанных в пыльцу определенного цвета пчёл, но и потерянную ими обножку. Попробовав обножку на вкус, иногда можно определить, с какого растения она собрана. Нет ли в семье аскосфероза.

Если в семье аскосфероз, то можно заметить, как пчёлы периодически выносят белые комочки из улья. И многое-многое другое.

Иногда я задумывалась: а могла ли я, дошкольница, столько запомнить из того, что рассказывал мне дедушка? И как могли с точностью всплывать в голове знания, полученные из прочитанных книг после стольких лет? Может, откуда-то подсказывает дед - мой ангел-хранитель? Потом перестала задумываться над этим. Что толку копаться? Помню, знаю - и слава Богу, как говорится. Буду благодарить и работать.

Послышались голоса со стороны ворот, и я подскочила. Лукерья с Тимофеем были в лесу: отсаживали очередной рой. Это не могли быть они. Мне стало тревожно.

Я неуверенно направилась к дому, гадая, кто мог нанести мне визит. За всё это время нас никто не беспокоил. Батюшка ещё не вернулся из своей поездки, Лукерья раз в день отлучалась проверить хозяйство, где всё шло своим чередом, и приносила новости из деревни. Которые в основном интересовали Тимофея. Они сидели по вечерам на крылечке и о чём-то своём беседовали. Я слушала их голоса и уютное сонное похрюкивание Проши, лёжа в своей постели, отдыхая после очередного трудового дня, и постепенно засыпала. В эти предсонные минуты у меня создавалось впечатление , что вот из нас всех и состоит наш мир.

Но сегодня оказалось, что кроме домашних существует ещё кто-то.

Возле ворот, не решаясь идти дальше, столпилась стайка девушек. С любопытством оглядывая подворье, они смеялись и переговаривались.

- Вот она, вот она! - послышался чей-то звонкий голосок.

- Княжна Полинка! - они двинулись ко мне. А я, наоборот, встала, не зная, как реагировать.

- Совсем как простолюдинка стала, - донесся до меня шепоток.

Оглядев себя, я поняла, что вид для гостей был непрезентабельный: босоногая, сарафан рабочий, испачканный. Волосы успели растрепаться, пока я занималась делами и доила Бьянку, которая именно сегодня была не в настроении. В общем, как говорится, всё сошлось.

- Здравствуйте, - осторожно поздоровалась я. Скорее всего, это были мои деревенские подружки, о которых упоминала Лукерья.

Девчушки ринулись ко мне и обступили, радостно приветствуя на все лады. Наверное, княжна была человеком не гордым и держалась с ними на равных. Знать бы кого как зовут…

- Совсем не приходите к нам, - упрекнула одна из гостий: чернявая, смуглая, сама рослая, - Ладно, батюшка на вас осерчал, но вот уже которые дни его нет, мы ждём-пождём вас да новостей.

- Как вы туточки? - подхватила другая, с правильными чертами лица и красивыми серыми глазами.

- Да вот… обживаюсь, как получается, - неловко отвечала я, думая, что делать с ними дальше. В дом позвать, пасеку свою показывать? О чём можно говорить, о чём нельзя?

- Чего ж теперича будет, - тихонько вздохнула третья. Маленькая и рыженькая, вся, как куриное яичко в крапинку.

На моё спасение вернулась Лукерья. Она издалека принялась по-свойски отчитывать девчонок.

- Ну вот! Явились сороки! И сарафаны не запылились. Языками чесать.

- Тётушка Лукерья, да мы повидаться, - робко ответила рыженькая. - Соскучились же.

- Ты, Забава, помалкивай. Не то осерчаю и впрямь, - Лукерья шумела, а я невольно улыбнулась про себя: у неё в волосах торчали травинки. И сердилась тётка не всерьёз.

Рыжая Забава покорно опустила глазки, а сама озорно хихикнула и незаметно от Лукерьи дотронулась до моей руки.

Мне стало легче: кажется, подружки у меня были неплохие. Однако доверять всё и сразу не стоило. Мне надо было быть осторожной.

- Тётушка, не ругайся, - мягко сказала я. - Давай лучше гостей встречать как следует - самовар растоплять, пирожки стряпать.

Тётка всплеснула руками.

- Деревенских в господский дом, за стол! Совсем сбрендила, Полина?!

Я равнодушно пожала плечами на её слова.

- Батюшка этого не запрещал. А сказал: живи, как хочешь. Значит: мой дом - мои правила.

Лукерья, нахмурившись, поразмыслила о чём-то несколько секунд. Потом, видимо, осознала, что местами по-новому очень даже неплохо, и уже притворно сердито махнула:

- А! Разве кто тётку послухает. Ну, чего застыли? Шуруйте в дом!

Девушки защебетали, расслабились, и я повела их в дом.

Лукерья поставила самовар и объявила:

- Хлопочите сами, уж вам есть о чём пошушукаться. А я пойду прилягу. Ох, ещё белый день, а я намаялась.

Я невинно вытащила несколько травинок из её косы, уложенной вокруг головы, и сочувственно сказала:

- Конечно, тётушка, поди, приляг.

Та невольно покраснела и, пряча довольную улыбку, прошла к себе.

- Ну, рассказывайте теперь, - вновь зашумели мои старые новые подружки, - неужто, правда, батюшка на цельный год прогнал?

- Лучше бы навсегда, - вздохнула я, поставила на стол тесто, начинку из капусты и принялась споро лепить пирожки.

Девушки переглянулись. А потом принялись лепить вместе со мной.

Лучше и быстрее всех получалось у сероглазой, которую, как выяснилось, звали Авдотья. На мой взгляд, она была настоящей красавицей, хоть и неброской: серые глаза её оттеняли чёрные ресницы. Кожа на щеках была нежной, а овал лица - совершенным.

- Да что вы, барышня, такое говорите? - серьёзно возразила она на мои слова. - Мы-то вас домой скорее ждём. А ну как помиритесь вы с батюшкой, и всё будет как прежде. На вечёрки к нам приходить будете, хороводы водить.

- Правду Авдотья говорит! - вмешалась чернявая. Её звали Дарья. - В палатах княжьих ваше место, за теми столами. А не с нами пирожки лепить.

- Может, мне нравится как раз пирожки лепить, - ответила я ей, проводя рукой, показывая нашу общую работу. Большой стол был уже почти полностью покрыт пирожками. Пора было начинать жарить.

- Давайте я, барышня, - попыталась перехватить инициативу малышка Забава.

- А давай я: всё-таки хозяйка, - внесла я встречное предложение. Достала свою любимую сковороду и принялась привычно орудовать у печи. Прошка, который всё время тёрся у моих ног, перекочевал к девчонкам и получал теперь свою долю внимания. Девушки посмеивались, конечно, над этой моей причудой, но отнеслись легко, со смехом начёсывая ему и розовые висячие уши, и розовое пузо. Мой любимец ухрюкался от удовольствия.

После того как мы налопались хрустящих горячих пирожков и выпили чашки по три чая, решили выйти на воздух.

- Как хорошо у вас, барышня, - вздохнула полной грудью Авдотья, оглядывая ухоженное подворье, - скорее бы посватался хоть кто, начать хозяйство своё вести. А то мать только гоняет, да за косу таскает.

- Хоть кто - не советую. Хотите, расскажу, за кого меня посватать хотели? - предложила я.

В красках и в лицах рассказывала про своё нелепое сватовство. Девчонки ахали-охали от страха и хохотали тоже. Про пасеку пока решила промолчать. Рано было хвастаться.

- Сегодня вечёрка у нас, барышня, придёте? Пока батюшки нет, можно ведь? - предложила Дарья. Другие горячо её поддержали.

Я задумалась. Если честно, не хотелось расставаться с девочками, почувствовав себя с ними по-настоящему юной и лёгкой. Было очень интересно пойти. И страшно тоже.

Глава 11

Я опасалась того, что Лукерья будет категорически против моего «выхода в люди». Приведёт такие аргументы, что я и сама не захочу. К моему удивлению, она, зевая, благосклонно покивала.

- Что ж. Сходи, сходи. Вона, аж глазки заблестели. А то забота одна на личике.

Забот и в самом деле у меня было много. Но не ночью же, правда?

- А если батюшка узнает, не осерчает? Ну что я развлекаюсь, да ещё с деревенскими, - я как будто принялась сама отговаривать тётку.

Лукерья пожала плечами, перебирая половички.

- Чего ж он будет?.. Напротив, посчитает, что к дому тебя потянуло, что соскучилась. А что с деревенскими? Ты как вчера народилась. Батюшка, он во всём Петру Алексеевичу внемлет. Сам сколько раз внушал, что если царь не гнушается с простыми мужиками и работать, и пить, то и ему не зазорно. Да и тебе не запрещал с девками хороводиться.

Я успокоилась и принялась выбирать сарафан. Не особенно яркий, чтобы не выделяться. Нашла в сундуке голубой с белой отделкой.

- Давай заплету тебя, - тётка отложила половички, которые собиралась разложить в выбранной комнате.

- Тётушка, а ты не хочешь совсем ко мне сюда, в ссылку? - спросила я, пока тётка меня причёсывала.

Та чмокнула меня в макушку:

- Хочу, Поленька. Как не хочу? У меня сердце спокойно, когда ты у меня на глазах. И думала об этом, и Тимофей звал… - тут она осеклась и быстро продолжила, словно нигде не проговорилась. Я сделала вид, что не заметила, - Только ведь ещё спокойнее, когда знаю, что у Ефима Никанорыча на уме. Что удумал, в каком настроении. Лучше уж тебя упредить, если что.

Что ж, мудро, мудро. Сама я об этом не додумалась.

- Конечно. Спасибо, тётушка, - я благодарно прижалась щекой к тёткиной руке.

Я понятия не имела, куда мне направляться. Спрашивать было бы странно: ведь должна была бы знать… Поэтому предложила тётке:

- А ты пойти со мной не хочешь?

Та прыснула в кулак:

- От умора. Пойду хороводы водить.

Я принялась уговаривать:

- Ну а что, чем ты у меня хуже? Другие тётки тоже, поди, ходят.

Лукерья всё смеялась, аж до слёз. Как будто я ну, что-то такое смешное сказала. Утерев глаза, она внезапно объявила:

- А и пойду. Пляски плясать не буду, а на людей посмотрю. Послухаю, кто да что. И правда, Поленька.

Тётка быстренько выбрала себе платок понаряднее, из моих запасов, и две дамы были готовы к выходу.

- Пойду Тимофею шепну, чтоб не искал, - Лукерья шмыгнула в предбанник, где Тимофей предпочитал спать, игнорируя маленький домик-пристройку.

- Ну, пойдём, Поля, - Лукерья выглядела оживлённой и довольной, предвкушая, наверное, музыку, людей, сплетни и прочие развлечения. Всё правильно: отдыхать нужно всем.

Идти оказалось недалеко. Наверное, если бы я раньше прислушалась, то до меня донеслись бы приглушенные звуки каких-то струнных переборов, нежные - свирели, пение девичьих голосов и смех. Может быть, это дорисовывало моё воображение.

Открывшаяся картина, в общем-то, соответствовала тому, что я себе и представляла: девушки стояли одной группой, парни - другой. По периметру импровизированной «танцплощадки», посередине которой полыхал костёр, расположились на завалинках представители старшего

Лукерья с удовлетворением оглядела сборище.

- Мы как раз вовремя: они только что вернулись с прохода. Ну, иди к подружайкам. А я к бабонькам поздоровкаться.

Потом уже я узнала, что перед гуляньями и плясками парни и девушки проходили по селу. Девушки шли по парам друг за другом. Сначала новенькие на гуляниях, затем самые привлекательные, к которым чаще сватаются. А замыкали строй те, что попроще да победнее.

За девушками шли парни, соблюдая тот же порядок иерархии. Пройдя так, не торопясь, по всему селу, молодёжь возвращалась к месту сбора. И там уже разворачивалось веселье.

Особой популярностью пользовались так называемые «показательные» игровые хороводы, в которых с помощью пантомимы или диалогов разыгрывалось содержание песни. В плясках демонстрировалась красота движений, грация, женственность, смущение перед зрителями, то есть те качества, которые считались приличествующими будущим невестам.

Мои подружки пытались вытащить меня в круг, но я наотрез отказалась, не умея танцевать или двигаться более-менее пластично, ну совершенно. Поэтому предпочла наблюдать.

Мне было безумно интересно. Однако, устав ловить на себе любопытные взгляды и замечать перешептывания, решила, что развлечений на сегодня достаточно.

Я стала искать глазами Лукерью, но та сама нашла меня.

- Полюшка, а ты в круг не хочешь?

Покачав головой, я ответила:

- Тётушка, устала очень. Сейчас бы в постель. На пляски никаких сил. А завтра ещё новый рой пересаживать.

Лукерья согласно закивала головой.

- А и то, голуба моя. Пойдём. До Петровского поста ещё придём, коли захочешь.

Обратно Лукерья повела меня какой-то другой дорожкой, и дома мы были уже минут через десять.

Я ополоснулась по-быстрому и нырнула под одеяло. Тело приятно ныло, устав за день. Но, странное дело, чувствовала себя какой-то отдохнувшей. Засыпая, я вспоминала всполохи, запах и треск большого костра, эту исконную музыку, попадающую своими нотками в глубины души. Кружащийся плавный хоровод девушек… это было очень хорошо. Потом девушки почему-то превратились у меня в танцующих пчёл, и я окончательно провалилась в сон.

Утром я проснулась позже обычного. Поняла, что Лукерьи в доме нет. Печь была холодной. Странно.

Обычно она не начинала других дел, не накормив меня, как маленькую, завтраком. И Проша похрапывал в своём уголке. Сонное царство.

Я встала, умылась из кувшина и растопила печь. Впрочем, есть особенно не хотелось. Но так полагалось.

У меня со вчерашнего дня была ещё гора пирожков, которые мы с девочками настряпали. Они были всё ещё мягкими и аппетитными, особенно когда я их разогрела. Сжевав парочку с чаем, я положила в глиняную миску ещё с десяток. Добавила туда четыре яйца, свежих огурчиков и большую краюху хлеба. Прикрыв всё это вышитым полотенцем, вышла на крыльцо.

Тимофей был на месте, сколачивал очередной улей. Вот трудяга.

- Доброе утро! - звонко поздоровалась я с ним.

- Доброго денёчка, барышня, - поклонился он мне в ответ.

Я подошла к нему и протянула своему единственному работнику собранную мною еду:

- Вот, возьми, пожалуйста. Хочешь чаю? Я самовар поставлю.

- Спасибочки, барышня, храни вас Бог. Не нужно. Мне ребята квасу с утра принесли. Как рыбалить шли, заглянули. Обещали рыбки принесть.

- Хорошие ребята у тебя, Тимофей? - улыбнулась я, присаживаясь рядом, глядя на его ловкую работу. Вокруг ровным слоем земля была покрыта стружками. Они были похожи на завитки масла из-под ножа, такие же гладкие и славно пахли.

- Первые парни у нас! - приосанился Тимофей, шевельнув усами.

- Пойду пчёлок проведаю, - посидев немного рядом, я поднялась. - Нужно посмотреть, как они себя чувствуют на новом месте. Кстати, а где Лукерья?

- Не видал с утра, - покачал головой Тимофей.

Из дома выскочил Проша и стремглав поскакал ко мне. Проспал хозяйку.

Тимофей невольно рассмеялся, а я подняла поросёнка на руки.

- Чудны дела твои, Господи, - добродушно промолвил Тимофей и вернулся к работе. А я пошла к своим трём ульям, которые уже гордо про себя называла пасекой.

Пчёлки мои чувствовали себя отменно: бодро жужжали и клубились тучкой у лётка. Мне было ужасно интересно: насколько активно идёт у них медосбор, как наполняются рамки и сколько мои лесные семейки смогут запасти за лето.

Конечно, главным было, чтобы им хватило на себя, прокормиться зимой. Но я надеялась, что и мне тоже достанется. С виду всё было хорошо: пчёлки прилетали гружёные, тяжеленько плюхались на леток. Это был отличный показатель.

Дед учил, что открывать крышки новых ульев часто нельзя, да и рано ещё было. Но мне очень хотелось взглянуть, как там кипит жизнь.

- Мы только одним глазком, правда, Проша?

Поросёнок смотрел на меня умными глазками, как будто соглашался.

Приоткрыв крышку, я увидела, что и там всё выглядело оптимистично: вялых пчёл не наблюдалось, а по краям рамок блестел свежепринесённый нектар. Я знала, что если сейчас встряхнуть рамку, он будет капать. Но делать сейчас это было незачем.

Успокоившись, я закрыла крышку и пошла обратно в дом. Нужно было подумать, как следует, вспомнить и нарисовать для Тимофея пресс для отжима мёда. Стоит ли усложнять конструкцию цилиндром или сделать простую давилку и отцеживать?

Пока я шла через сад, облачко набежало на солнце. Подул свежий ветер.

И меня начали одолевать другие тревожные мысли: а вдруг меня подведёт погода? Скажем, лето выдастся слишком жарким или, наоборот, дождливым… Как всё сложно. Столько условий должно быть благоприятными, чтобы мне повезло. И это помимо наших неустанных трудов.

Навстречу мне показалась Лукерья. Она взволнованно махала мне рукой:

- Поля! Поля! Батюшка вернулся! - тётка схватилась за бок, как в первую нашу встречу, пытаясь отдышаться. - Тебя к себе требует.

Глава 12

У меня даже ноги ослабели от неожиданности. Я так надеялась, что в течение обещанного мне года не увижу князя Рахманова. Но у него, видимо, имелось своё мнение на этот счёт.

«Перестань! - приказала я себе, стискивая заледеневшие руки. - Глупо, в конце концов, бояться заранее. Будем действовать и трястись по факту.».

Лукерья смотрела на меня тревожно.

- Ты знаешь что-нибудь, зачем он меня зовёт? - спросила я.

Та замотала головой.

- Настроение ровное такое у него, - принялась докладывать она. - Борода во все стороны не торчит. Приехал ранёхонько, послал за мной. Ну, думаю, будить тебя заранее не стану. Что переживать? Откушал, значится, выпил умеренно. И эдак крякнул, когда довольный. Сразу мне и говорит:

- Пойду переоденусь, - кивнула я.

Мысленно подобрав трясущиеся поджилки, я выбрала наряд. Наскоро причесалась, повязала ленту. Взглянула на себя в зеркало: вид был бледный, но решительный.

И мы потопали с Лукерьей по направлению к батюшкиным палатам. По пути она давала мне наставления:

- Ты, Полина, меньше спорь и шуми, а больше слушай. А опосля, когда увидит твоё смирение и подобреет, проси своё слово сказать.

- Ладно, - вздохнула я. В общем-то, она была права.

Князь Рахманов восседал на своём почётном месте в парадной горнице, как царь на троне. И выглядел так же торжественно и важно. Но хотя бы не психовал. Пока что.

- Доброго дня, батюшка, - поздоровалась я и поклонилась, потому что Лукерья пихнула меня в спину.

Князь внимательно оглядел меня, а потом поманил пальцем и указал на место перед собой. Я сделала несколько шагов на ватных ногах, стараясь держать и лицо, и спину, и «предстала как лист перед травой.»

- Докладывай, как тебе без отцова покровительства живётся. Обратно проситься не надумала?

Мне показалось, что не этот вопрос был главным. А как будто был задан для проформы. Ответила просто:

- Нет, батюшка. Проситься не буду. Вы дали мне право доказать, что я смогу быть достойной фамилии Рахманова и без ненавистного мне замужества.

Князь нахмурился, но сдержался. Ему явно что-то было от меня нужно, внезапно поняла я.

- Молви дальше, - при этом он стал разглядывать вышивку на своём рукаве. Как будто старался не смотреть мне в глаза.

- Я дело задумала, - заговорила я более твёрдо и уверенно. - Хорошее дело: доброе, нужное. И выгодное. Как будут первые успехи, сама приду к вам, расскажу. Одним днём его не сделать.

Князь рассеянно чесал бороду.

- Одним днём только кошка родит, - согласно проговорил он. - Только, Полина, ты же понимаешь, что я могу тебе помешать?

Я помолчала. Мне было совершенно непонятно, к чему он клонит. Князь говорил дальше:

- Ты рассорила меня с княгиней Мещерской. Поползли слухи, что у меня дочь юродивая. И это очень помешало мне в делах торговых.

Опустив голову, я размышляла и не могла взять в толк, почему тогда я ещё не бита плетьми или не под замком где-нибудь в подвале.

- Простите, батюшка, - тихо проговорила я.

- Бог простит, - буркнул князь. - Ты мне должна, Полина. Иначе твой бунт мне боком выйдет. У баб вообще язык длинный, а уж у Мещерской…

- Что я могу для вас сделать, батюшка? - смиренно и с раскаянием проговорила я, очень стараясь, чтобы получилось искренне.

Последовала пауза. Она длилась уже несколько минут. В горнице стояла такая тишина, что аж в ушах зазвенело.

- Я приглашён в царский дворец к Петру Алексеевичу. Вспомнил он слугу своего верного. Я уж постарался. И ты, Полина, поедешь со мной.

Я приоткрыла рот. Чего угодно я ожидала, только не этого. А мои пчёлки? А Проша?..

- И не возражай! - вдруг гаркнул папенька. - Поедешь! И покажешь всем злым языкам, что дочь у меня достойная нашей фамилии. И никакая не юродивая. Тебе дадено воспитание, образование: спасибо матушке твоей Лаурушке, Царство ей Небесное… Вот это всё ты и покажешь при дворе. А потом можешь возвращаться в свою ссылку, дело своё делать.

- Когда? - только и шепнула я. А если сейчас? А если осенью, когда сбор мёда пойдёт? Что тогда?

- Зимой, - нехотя ответил Рахманов. - На эти новомодные гуляния, которые Петр Алексеевич праздновать наказал. Указ новый вышел.

Не сразу, но у меня отлегло от сердца. Если зимой, то я всё успею.

Помолчав несколько секунд для солидности, я ответила с достоинством:

- Хорошо, батюшка. Я исполню вашу просьбу, как покорная и послушная дочь. Буду вести себя там, как вы прикажете. И пусть княгиня Мещерская не забудет сынка своего прихватить для сравнения.

Князь вроде как хрюкнул и закашлялся. Кажется, он засмеялся, но не захотел подавать виду.

- Ты, Полина, не дерзи. Княжич - он послушный, шкандалов не устраивает, а делает, что ему велят. Всё, иди. Что нужно будет для дела, передай мне. Я помогу. Ступай.

Я слегка поклонилась и вышла, едва дыша. Боялась спугнуть настроение батюшки. В целом всё оказалось даже очень хорошо, если откинуть поездку зимой. Но до этого было ещё далеко: могло рассосаться само собой.

Меня догнала Лукерья, обняв за плечи.

- Ну, Полюшка, живём! Чуешь, сам поманил меня задержаться и говорит тихонько: «Знаю, что ты у Полины там отираешься. Так вот, собери, что нужно и живи там с ней. Негоже девчонке одной». И махнул, мол, иди. Вот радость-то!

Меня накрыло нелогичной волной благодарности к человеку, который чуть не выдал меня за мерзотного княжича. Сейчас всё это воспринималось виражом судьбы из разряда «не было бы счастья, да несчастье помогло».

Лукерья настроилась на деловой лад.

- Раз сказал, бери, что нужно для дела. Надо набрать харчей. Пошли в погреба.

Я остановила её.

- Не нужно, тётушка. Ну, вот чего у нас нет? Али голодаем?

Лукерья сокрушенно покачала головой.

- Гордые Рахмановы, ох, гордые. А мука? А капустка квашеная, яблочки мочёные?

Против капустки я ничего не имела.

- Ладно, раз ты переселяешься ко мне, поступай как знаешь. Я вот о другом думаю… Если батюшка решил оказать помощь, как думаешь, можем мы в кузнице кое-что попросить?

Тётка кивнула согласно, однако вид у неё был отсутствующий: она, верно, думала, каких припасов нагребёт для нас из батюшкиных погребов.

А мои мысли занимала медогонка. Настоящая, с цилиндром. Причем видела я её в своей жизни только снаружи. У деда была такая, допотопная. Я очень любила крутить её ручку, насколько силёнок хватало.

Мне нужно было представить, какой механизм прятался внутри, затем это всё внятно нарисовать и объяснить. И потом молиться, чтобы сработало.

Я вышла со двора и направилась домой одна: Лукерья отмахнулась от меня и поспешила куда-то: в сторону кухни, наверное.

Услышав, как кто-то меня зовёт по имени, завертела головой. Это была Авдотья.

- Барышня Полинушка! Доброго денёчка! Неужто к Ефиму Никаноровичу ходили?

- Доброго, Авдотьюшка. Да, батюшка приехал и вызвал меня к себе.

Авдотья смотрела на меня во все глаза, ждала продолжения. Лицо было испуганное.

- Не серчал

Солнце припекало. Я даже почувствовала, как на влажной коже оседает пыль. Захотелось вылить на себя кадушку воды из колодца.

- Не серчал, нет. Дал добро на все мои начинания, но поставил условие, что поеду с ним зимой в столицу. Зимние гуляния там будут.

Авдотья прижала кулачки к груди, глаза её засияли, как две огромные серые жемчужины.

- Ох, лепо как!

Я с сомнением почесала нос.

- Честно говоря, я бы хотела без этого. Но пока самое главное, что батюшка мне мешать не будет. Даже сказал, поможет, если нужно.

- Счастья вы своего не знаете, барышня, - вздохнула Авдотья. - В самих столицах побывать, всех этих дам посмотреть, кавалеров, а может, и самого царя-батюшку.

Я развела руками.

- Значит, придётся посмотреть. Ещё сто вод утечёт, Авдотьюшка. Всё лето, вся осень впереди. Приходите с девочками, я вам кое-что расскажу.

- Придём, придём, спасибочки, - закивала Авдотья и побежала прочь.

Глава 13

- Смотрите, девчонки, - я показывала подругам устройство ульев и рассказывала всякие забавные факты. - Одна пчела за жизнь может собрать всего ложечку мёда. А весь улей приносит около ста пятидесяти килограммов. - Конечно, я перевела девочкам непонятную им метрическую систему на доступный язык. - Столько могут весить три-четыре козы.. Девчата прыснули со смеху:

- Это как мы все, что ли?

Дальше они засыпали меня вопросами, прямо как любопытные дети:

- А сколько в одном домике пчёлок?

- Сколько их там вообще? Уйма ведь.

- Барышня, а кто там у них главный?

Я терпеливо и с удовольствием объясняла:

- В одной пчелиной семье может быть до пяти тысяч особей. Ну, это как листьев на этой липе. А у пчелы-работницы головной мозг значительно больше, чем у матки и трутня.

Смешливая Злата обхватила себя руками и расхохоталась:

- Ну точно, как в нашем доме. Куча детей, мать работает не покладая рук и папенька – трутень.После того как я провела девочкам обзорную экскурсию и объяснила, чем буду заниматься, Авдотья робко спросила:

- Барышня Полинушка, а вы откуда всех этих мудрёных знаний набрались?

Вопрос, конечно, был непростой, и я решила просто отмахнуться:

- У матушки книжка была, она её из Европы с собой привезла, вот и начиталась.

Тут Злата подхватилась:

- Барышня, а вам работница не нужна? Матушке подсоблю. И слушать вас больно весело и интересно.

Я подумала: почему бы и нет? А Злата продолжала:

- Если вы моей матушке прикажете, то она точно будет не против.

- Хорошо, Злата, вечером сходим к тебе домой. Тем более, если матушка хочет тебя в услужение отдать, то уж лучше ко мне. Я тебя не обижу. Только заплатить я тебе смогу лишь по осени, когда первый мед начнём продавать.

- Да ничего-ничего, в другом месте мне точно бы тоскливей было. Чем у тетки Маланьи пряжу прясть, как мать задумала.

- Я решительно кивнула. Авось, договоримся с ней.

А Злата продолжала взволнованно говорить:

- Если вы скажете, она точно отказать не сможет.

Авдотья грустно вздохнула, Смуглянка тоже поникла:

- Ну вот, а нас уже определили.

Я обняла их за плечи:

- Девчоночки, мои хорошие, папенька обещал мне помогать. Потому, как будет возможность, я всем вам помогу.

Злата сияла и вилась вокруг моих ульев, как пчёлка, такая же рыженькая и хорошенькая.

- Спасибо, барышня! Спасибо, спасибо!

Я решила предупредить ее:

- Смотри, Златка, тут работа непростая. Мы еле успеваем с Лукерьей и Тимофеем. У него много дел по дому. Да еще они постоянно ходят в лес за новыми ульями.

Но Злата от счастья, по-моему, уже ничего не слышала, все так же кружилась. А Проша вертелся рядом с ней, радуясь непонятно чему.

Я вспомнила про баню.

- Девочки, а вы не хотите ко мне в баню? Лукерью возьмем, Тимофей всё затопит.

Даша расплылась в улыбке:

- Барышня, вы как будто другая стали и выражаетесь не так. «Эх, Даша, Даша, знала бы ты…» - подумала я про себя.

Глядя, как приплясывает Злата, я вспомнила кое-что из жизни пчёл и рассмеялась:

- А вы знали, девочки, что пчёлы тоже танцуют?

Авдотья недоверчиво распахнула свои огромные серые глаза:

- Да вы шуткуете, барышня Полинка! Они же не люди!

Мы направились в сторону дома, я обняла Авдотью за плечи.

- Когда пчела находит нектар, она танцует перед другими, вот как наша Златка.

- Да быть не может! - Даша хлопнула себя по щекам, - вы шутите, барышня!

Так, смеясь, мы дошли до дома.

- Тимофей, сделаешь нам к вечеру баньку? - я была счастлива. Всё так хорошо складывалось: Лукерья с Тимофеем, батюшка перестал гневаться, подружки у у меня такие хорошие…

Мать Златы была горда и довольна моим предложением и дала немедленное согласие. Ну как же: дочь будет в услужении у самой княжны. С другими девочками мы сговорились так: Авдотья пойдёт ко мне поварихой, а другая смуглянка Даша - горничной. Но, конечно же, мы договорились, что будем работать надо всем вместе.

А уж места в доме хватало. И комнат, и полатей.

Я не забыла забежать к батюшке и спросить его разрешения на наше общее проживание.

- Ох, Полина, смотри! - погрозил он мне пальцем. - А то вместо воспитания одно озорство у вас получится!

- Нет, батюшка, нет! - горячо воскликнула я. - Обещаю, что целый медовый дом у нас будет.

- Ишь ты, - проговорил он, пряча усмешку, - пчёлки нашлись. В дуплах ещё поселитесь.

А сам уже теребил мою косу, глядя с любовью и грубоватой нежностью.

Когда я объяснила ему свою задумку, он долго чесал бороду. Потом с недоверием спросил:

- А ты точно осилишь?

Я видела, что Рахманов, как умелый делец, распознал выгодное дело. И сделала очень рискованное предложение:

- Батюшка, а давайте Петра Алексеевича удивим моим очищенным мёдом. Ну, зимой ему привезём. Он же любит всё новое.

Рахманов задумался.

- Иди, Полина, иди, дочка. Такая же ты егоза. Глядишь, чего у тебя и выйдет. Говоришь все ладно и складно, даже придраться не к чему. Авось и правда ты в меня. Хотя личиком вылитая моя любимая Лаурушка.

И я, гордая и довольная, поскакала домой, прямо как моя козочка Бьянка.

Все лето мы работали с девочками.

Цветы уже готовились к зиме, надо было готовить и пчёл. А кроме того, предстояло ехать на ярмарку. У меня даже сердце замирало: как зайдет местным богатеям мой прекрасный очищенный мёд? Ведь раньше они ели его только в сотах.

Батюшка выделил мне повозку. Он всё лето с удовольствием наблюдал за моим делом. Так получилось, что поехали мы с Авдотьей, а вез нас Тимофей. Мне казалось, что моё сердце бьётся в пятках. Вдруг никто не оценит мой труд. А ведь мы так трудились всё это время. Авдотья держала меня за руку.

- Барышня, такого чуда здесь никогда не видели. Не волнуйтесь.

В последние дни мне пришла в голову мысль попросить Тимофея вырезать бочонки с медвежатами на крышке. Вроде как фирменный знак. Кроме того, мы выгнали медовуху для веселящегося народа. Ярмарка все-таки.

Умелый Тимофей сотворил целый прилавок на нашей повозке, и мы принялись расставлять наши товары. Тимофей пошел рассказывать по всей ярмарке о медовом доме княжны Рахмановой.

Первыми к нам подошли три офицера, уже слегка навеселе.

- А кто ж из вас княжна Рахманова, которая торгует мёдом? - спросил один.

Я вскинула голову.

- Я княжна Рахманова!

Другой рыжий, похоже, самый пьяный, сделал какое-то пошляцкое выражение лица.

- Хороша княжна, сама вся такая сладенькая!

Авдотья охнула и прижала руки к груди.

Третий офицер, слегка похожий на актёра Меньшикова в молодости, громко произнёс:

- Не сметь так обращаться девушкой!

- А кто ты такой, чтобы мне что-то запрещать? - усмехнулся рыжий наглец, вытирая усы. - Наливай, красавица, своей медовухи!

Мой защитник повернулся спиной к нашему прилавку и отчетливо сказал:

- Я уже выкупил весь этот товар! Пойди поищи где-нибудь ещё.

- Ишь, какой богатый! - хохотнул рыжеусый и пошёл прочь.

Самый благородный из офицеров повернулся ко мне:

- Могу ли я узнать имя княжны?

Поскольку я замерла, за меня ответила Авдотья:

- Нашу княжну зовут Полина.

Молодой человек , снимая с пояса кошелек, представился:

- А меня зовут Николаем.

- Бортников! - послышался из толпы голос, и я замерла. Это была моя прежняя фамилия, которая досталась мне от деда.

- Уже иду! - оглянулся мой покупатель. - Я возьму всё, княжна Полина, сейчас пришлю своего денщика, а после обязательно найду вас.

Глава 14

Офицер растерянно пересчитывал монеты в своём кошельке, а потом откровенно признался барышне:

- Видимо, у меня не хватит средств, чтобы выкупить весь товар. Я просто хотел убрать этого рыжего таракана от вас…

Я рассмеялась.

- Да, конечно, конечно, не надо! Хотите, я вам что-нибудь подарю за собственное спасение?

Он нахмурился, покачал головой и показал на ближайший к нему бочонок.

- Дайте мне вот это. И это, - потянулся он к бутылке с медовухой.

Злата быстренько выдала ему товар. Офицер расплатился. По-моему, это были его последние монеты.

- Значит, вы Бортников? - спросила я.

Мне показалось, что черты мужчины были чудно знакомы. Но не потому, что он похож на известного артиста.

- Да, барышня, я Николай Бортников.

- Это я запомнила, - произнесла в ответ, а сама всё смотрела и смотрела в его глаза, на его улыбку.

В конце концов Николай забрал бочонок мёда и бутылку медовухи.

- Смотрите там, не перепейтесь! - повела плечиком Авдотья.

- Да ладно тебе, - добродушно дёрнула я её. А подруга моя шепнула мне в ушко:

- Как видно, понравился вам офицер, барышня...

Когда Бортников отошёл на приличное расстояние, я повернулась и ответила ей как есть:

- Очень понравился! - щеки мои заалели. Это вам был не княжич.

- Ну, тогда ждите свою судьбу, барышня. Он правда очень хороший.

После того как мы распродали весь наш товар до последней капельки (а взяли мы с собой совсем немного на всякий случай), я пришла к батюшке, чтобы доложить о своём успехе.

- Так, значит, Полина, едем в Петербург!

- Ну, значит, едем! - я была очень довольна, что выжила без отцовского покровительства. Правда, не знаю, смогла бы я справиться без Лукерьи, Тимофея и всех моих девчонок. - Батюшка, а можно я продолжу жить так же, чтобы и девчонки со мной, и Лукерья, и Тимофей…

Рахманов покачал головой.

- Ох, и рано же ты стала взрослой, Полина. Ох, рано. Я ведь хотел тебя пристроить так, чтоб тебе лучше было.

- Батюшка, - осторожно произнесла я, - но я ведь тоже хочу по любви замуж выйти. Вон как вы маменьку вспоминаете.

Рахманов отвернулся и потёр глаза.

- Эх, смотри, как ты можешь в нужное место ткнуть. Востёр язык, язва! - но злости в его словах не было, только какая-то потаённая грусть.

- Ну а разве я не права, батюшка, - продолжила я разговор, видя, что Рахманов стал уважать меня по-настоящему.

- Ой, Полина, Полина, иди уже к себе, ради Бога!

Кажется, князю хотелось остаться одному, чтобы вспоминать свою Лауру и не показывать своей слабости.

- Что, надоела вам дочь, князь Рахманов? - рассмеялась я совершенно невольно.

Тот внезапно прижал меня к себе и сказал:

-Да как бы ты знала, дочка, как я по тебе скучаю.

Если честно, никто в той моей жизни не обнимал меня с такой любовью: ни мать, ни отец. Даже муж.

Рахманов проронил несколько слезинок на мою макушку, расцеловал в щёки и сказал:

- Ступай, доченька, ты для меня самое золотое зёрнышко. И не потому, что я Лаурушку свою любил, а просто ты показала, что ты самая настоящая Рахманова. Моя дочь!

Ещё раз поцеловав меня в лоб, он махнул рукой. Видимо, действительно хотел побыть один.

Я задержалась в проёме двери:

- Батюшка, а позволишь выйти замуж по велению сердца?

Рахманов упёр руки в бока:

- Полина, не дерзи!

- Ну а что? За Мещерского, что ли, убогого выходить? - зазвенела я смехом, видя, что Рахманов уже не зол, и выбежала прочь. Сейчас меня занимала забота о том, чтобы подготовить свои ульи к зимовке: ведь несколько раз по ночам были заморозки. Кое-какие работы я уже начала, но надо было поторопиться, потому что до Питера ехать было очень долго.

- Как

Я вдруг вспомнила черты Николая Бортникова, хоть, если честно, и не забывала их ни на минуту, и твёрдо ответила:

Не дамся! Пусть, что хочет батюшка делает, не дамся!

Лукерья перекрестилась и сказала:

- Ну, дай тебе Бог сил, деточка моя. Потому что Ефим Никанорыч очень уж строг.

«Да не так-то уж и очень строг, - подумала я, вспоминая, как он целовал мою макушку. - Как-нибудь справлюсь».

- Лукерья, не переживай, - обняла я её.

- Ну что ж, - перекрестила меня добрая тётушка и ушла в пристройку, где уже не скрываясь, жила с Тимофеем.

После нашего с батюшкой разговора я поняла, что и он не против, чтобы все жили по любви. Мы иногда обедали с ним или чаёвничали. Князь Рахманов много рассказывал мне о Лауре. Я поняла, что она была невероятной женщиной, решившей остаться в чужой северной стране ради большой любви. Мне было понятно, почему она влюбилась в отца: он был красив, статен, умен и добр. И было ясно, за что князь любил свою Лауру: это была кроткая, нежная, прекрасная душа. Я тоже полюбила её совершенно невольно. Во мне сейчас как будто смешались черты характера князя Рахманова и его жены Лауры.

***

До нашего отъезда в Петербург оставалось совсем немного времени. Поэтому мы укутывали улики. Все увлеклись нашим занятием: и подружки, и Лукерья с Тимофеем, хотя, по-моему, некоторые из них просто увидели, сколько это приносит денег. Сейчас мне хватало денег на всё: монет в кошельке было предостаточно. Я сумела выплатить подружкам так называемую зарплату. Не в обиде также оказались Тимофей и Лукерья.

Конечно, я оставила запас мёда на всю зиму. Когда в мой медовый дом приезжали состоятельные покупатели, они могли купить бочоночек-другой этого ароматного нектара.

До меня доходили слухи, что у меня покупала мёд даже княгиня Мещерская. В конце концов, я решила послать ей подарок. На самом деле я не хотела ссориться с княгиней. Ну что поделать, если ей не повезло с сыном.

У меня хватило ума, чтобы не ссорить её с батюшкой.

Как-то чаёвничая с батюшкой, я спросила:

- А не потому ли вы так разозлились на меня, что княгиня Мещерская вам нравится?

Рахманов насупился и долго ничего не отвечал. Я взяла его за руку.

- Всё-то ты видишь, Полина.

Мне захотелось обнять его.

- Батюшка, давайте съездим в Питер, а потом посмотрим, как у вас с княгиней сладится.

Всё остальное время мы с Лукерьей выгоняли мёд, а Тимофей делал небольшие, с пол-литра, бочонки, наверное, приговаривая: «мал золотник, да дорог».

Они на самом деле стоили дорого, но расхватывали их с удовольствием. А я всё ждала одного единственного человека. Но он так и не показывался. Как-то поделилась своей печалью с Лукерьей и Тимофеем. А они поведали мне, что полк, в котором служил Бортников, отправили на очередную войну.

После этого мне стало совсем нехорошо. Подумалось: «Вдруг забыл он меня? Или это и вовсе была случайная встреча?»

Знакомые черты и фамилия Бортников меня не отпускали. Часто он являлся мне во сне, но об этом я никому не рассказывала.

В тот год мне повезло. Пчёлки мои не заболели и принесли достаточное количество мёда. Мы заботливо закрыли ульи. И я стала готовиться к поездке в Петербург. Нельзя сказать, что меня это не воодушевляло, но больше я беспокоилась о Николае.

Глава 15

Мы с Лукерьей перебирали мой гардероб. Достаточно солидный по моим меркам. Но Лукерья всё вздыхала:

- Совершенно ехать не в чем. Да в саму столицу…

Её очень огорчало моё легкомысленное отношение к этому вопросу. А я недоумевала:

- Да ты посмотри, как так: пять роскошных платьев и уйма сарафанов.

Лукерья шлепнула себя по лбу.

- В сарафане она пойдет во дворец. Зимой. Вот с пчёлами у тебя все в порядке, а одеваться ты не умеешь. Поэтому слухай сюда. Пять платьев - этого мало, нужно поболе. Ткани нужно достать, портних нанять, а времени как же мало…

У меня промелькнула одна мысль, но я не знала, насколько эта идея будет уместна. Всё же, чтобы не заморачиваться с портнихами и тканями, я поинтересовалась:

- А от маменьки платья какие-нибудь остались?

Лукерья шлепнула себя по лбу:

- Вот я, бестолочь, сама могла бы догадаться. Там несколько сундуков нарядов. Ох, Ефим Никанорович Лаурушку баловал! Пойдем перебирать!

Я поднялась.

- Все-таки спрошу сначала отца. А вдруг он против.

Батюшка, выслушав меня, вновь прослезился, как всегда, когда вспоминал любимую.

- Наконец-то ты, доченька, вспомнила мои слова про матушкины наряды. Как мне хотелось в них тебя видеть. А ты все в сарафанах да в сарафанах. Понимаю, в них вольготнее по лесам да лугам с подружками скакать. Зачем тебе шелка да атласы нужны были? Иди, голуба моя, хоть все с собой возьми.

Когда мы с Лукерьей раскрыли все сундуки, я поняла, что князь сильно погорячился. Всего этого было с собой не увезти. Нужно было еще все это суметь перемерить. В конце концов мы выбрали несколько платьев разных расцветок: небесно-голубое, вишневое, цвета еловой хвои. Особенно мне понравилось одно, терракотовое. Некоторые были с восточными узорами: райскими птицами, цветами и бабочками. Примерив пару из них, я поняла, что размер подходит мне идеально, и другие даже надевать не стала.

Лукерья потянула меня к сундучку поменьше.

- А тут всякие маменькины цацки.

Внутри оказались веера, перчатки, платки и прочая мелочёвка. Когда я любовалась роскошным веером из страусиных перьев, тетка вручила мне ларец, который сам по себе являлся произведением искусства, достойным любого музея. Я ахнула. Там были серьги, ожерелья, браслеты, перстни и кольца…

Подняв голову, я спросила:

- А батюшка против не будет?

Лукерья махнула рукой и поставила ларец на стол.

- Сколько раз тебя батюшка упрашивал, душа моя, платья маменькины надевать да украшения - все тебе было неинтересно. Слава Богу, сейчас хоть не одни пчёлки тебя стали увлекать да поросята.

Я рассмеялась.

- Да нет, нет. Это, конечно, все красиво и интересно.

Мы подобрали украшения к нарядам, и я устало вздохнула:

- Пойдем, тётушка, домой. Мы хорошо подготовились. А там и Прошенька заскучал.

- Ох, Полина, и чудная же ты, - вздохнула Лукерья.

Тетушка обняла меня, и мы вышли

- Батюшка, наверное, еще не спит. Пойду попрощаюсь.

Рахманов сидел за столом над какими-то бумагами.

- Батюшка, я попрощаться зашла, мы с Лукерьей уходим.

- Иди ко мне, деточка, поцелую.

Я заметила, что он прикрыл что-то лежащее на столе своей широкой ладонью, но не придала этому значения. Батюшка коснулся губами моего лба. Мне показалось, что он чем-то озабочен.

- Что-то случилось? - спросила я его, хотя мало ли забот у князя.

- Ничего, Поленька, беги к себе. Эх, оставалась бы ты дома. Ну хоть бы до отъезда.

- Ну как же, - растерянно пожала я плечами, - у меня там хозяйство, девочки, Лукерья с Тимофеем… и Проша…

Князь вздохнул, усмехаясь невесело:

- Вот. Отца родного на порося променяла.

Я неловко топталась рядом.

- Да нет же, батюшка, просто там уже дом.

Князь махнул рукой:

- Беги, голубка моя. И прости отца.

С ним явно что-то творилось, и руку, лежащую на столе, он не сдвигал. Какие-то плохие новости?

Мы с Лукерьей дошли до нашего подворья. Попили чай с девчонками. Все были немного унылы: давила моя предстоящая поездка. Никому не хотелось расставаться.

После чаёвничанья я забралась на постель и втащила к себе уже увесистого Прошу. Надо было почесать ему спинку впрок. Свинёнок, ничего не подозревая, жмурился от удовольствия. Когда он погрузился в сон, я встала осторожно, чтобы не разбудить его. Булочка моя. Как же я буду скучать.

Потом обошла дом на цыпочках, разглядывая шторки и подвязы на них. Всё своими руками. Интересно, почему в прошлой жизни у меня не было столько счастья вокруг? А тут вдруг столько всего, что радует.

И я внезапно поняла, почему. Просто совершенно о себе не думала. Вот хотя бы собаку себе завела, чтобы обниматься с ней, радоваться тому, как она виляет хвостом и лижет мой нос.

Все эти мысли пронеслись и канули. Сейчас моим счастьем была жизнь здесь. И люди, которых я полюбила.

Передо мной, как вживую, возникло лицо Николая, и сердце болезненно сжалось. Бог с ним, помнит меня или нет. Был бы жив. Как узнать бы? Может, попросить Рахманова?

Чтобы отвлечься, я накинула платок и вышла на подворье. Трава похрустывала под ногами, покрытая инеем. Небо было чёрное и всё в звёздах. Я стояла, задрав голову и высматривая яркую Полярную звезду, чтобы загадать на неё желание. Не нашла. Зато заприметила обеих Медведиц: Большую и Малую.

Вспомнила наши бочонки с мёдом, крышечки которых были украшены медвежатами, и усмехнулась: вот он, мой талисман. На него и загадывать. «Весточку мне, весточку от него…»

Окончательно продрогнув, я направилась обратно к дому. Навстречу мне вышла Лукерья.

- Чего полуночничаешь, Поля? Холод-то собачий. Давай в дом, я самовар поставлю.

Спорить я не стала:

- Пойдём, тётушка.

Попивая чаёк с нашими летними травами, я призналась тётке:

- Кажется, я влюбилась.

Лукерья прижала руки к груди:

- Когда ж ты успела, голубка моя? Кто он?

- Помнишь, я про полк спрашивала, который подле Раздольного располагался? Вот он оттуда. Николай Бортников.

Лукерья расплескала чай, ставя его на стол.

- Когда же вы с ним смиловались? Вроде на глазах всегда была.

Я подняла взгляд на тётку:

- Какой там смиловались, тётушка. Один раз всего и виделись на той ярмарке. Глупо, да?

Лукерья задумчиво покачала головой.

- Кто его знает, Полюшка. Вот Ефим Никанорыч в Лаурушку тоже с первого взгляда влюбился. И она в него. Чай, не родовое ли это у вас - судьбу свою видеть? Кто знает, милая…

Я смотрела в темное окно. Глаза вдруг наполнились слезами.

- Все будет хорошо, Поленька, потому что правильно. - Лукерья похлопала меня по плечу. - Давай-ка спать, милая. Утро вечера мудренее.

Проснулась я оттого, что в окна кто-то барабанил. Я не узнала этого мальчонку, но, наверное, он был из деревни. Как бы не с Рахмановым что-то случилось. Ему вчера явно было не по себе. Я как была в ночной рубашке, выскочила на крыльцо, не почувствовав холода.

- Что стряслось, что? - заговорила я взволнованно.

- Да батюшка вас кличет. Доброго утречка, княжна Полина, - он поклонился.

«Раз кличет, значит живой», - сделала я вполне логичный вывод.

- Беги, скажи ему, что буду как только оденусь.

Мальчишка кинулся к воротам, активно работая локтями.

В дверях я столкнулась со Златой, она тоже проснулась от шума.

- Барышня, что случилось?

- Ничего не знаю, Злата, надо только бежать срочно.

- Ну, будем ждать добрых вестей, - вымолвила она и перекрестилась.

Когда я вошла к отцу, сложилось ощущение, что спать он и не ложился вовсе, просидев за столом всю ночь.

- Садись, Полюшка. Что за вести пришли к тебе не знаю. Однако не хотел давать тебе, думал всю ночь.

Дрожащими руками я взяла запечатанную бумагу, где было указано название нашего села, мое имя - Полина Рахманова. Но главное, имя отправителя: «капитан Николай Бортников». Удивленно я переводила глаза то на отца, то на письмо.

- Сам-то я прожил в любви с Лаурушкой, так пусть будет и тебе счастье. Но смотри! Коли обидит чем, сразу к батюшке беги.

Я кинулась Рахманову на шею.

- Спасибо, спасибо, спасибо! - и выбежала, прижимая к груди заветное письмо.

Глава 16

Все сундуки были уложены и накрепко привязаны к задней части двух наших экипажей. Батюшка решил, что удобней ехать порознь. Он со своим слугой и помощником в первой, а мы с Авдотьей следом.

Экипажи были довольно просторные, сиденья раскладывались в широкие мягкие лежанки для сна. А за плотной шторой находился умывальник и прочие удобства.

До самого отъезда князь пребывал в благостном расположении духа оттого, что я соглашаюсь со всем? касающимся предстоящей поездки. И только один раз спросил почти что робко, видимо, не желая новой ссоры:

- Поленька, а кто же этот капитан Бортников? Судя по званию, человек должен быть достойный. Абы кто до такого не дослужится. Ты, дочка, откуда его знаешь? - в его голосе звучала обеспокоенность.

Невольно покраснев, я ответила довольно честно:

- Батюшка, как на духу отвечаю. Виделась с ним один раз. Мёд покупал у меня на ярмарке. Вышло так, что заступился он за меня.

Князь расслабился и довольно заулыбался.

- Заступился -

Я почувствовала, что покраснела еще гуще. Сердце билось часто-часто прямо о письмо Николая, которое я теперь всегда хранила на груди, боясь потерять в суматохе перед отъездом.

- Смущаете вы меня, батюшка, а на самом деле ничего такого и нет. Написал он, что слаще и вкуснее моего мёда он в жизни не пробовал. И что если помолюсь я за него, то он обязательно вернётся целым и невредимым. Никакого непристойства в письме не было, - на всякий случай поспешила добавить я.

- Тогда совсем хорошо, - выдохнул Рахманов.

Выдвигались мы на рассвете, затемно. Я взяла с собой в карету сундучок с письменными принадлежностями, чтобы в дороге написать письмо Николаю. Все остальное было уже уложено.

Авдотья волновалась, по-моему, гораздо сильнее меня. Сколько раз она благодарила за то, что я взяла её в поездку, и не упомню. Ей так всё хотелось увидеть своими глазами. Я-то представляла, как выглядит и зимний Петербург, и царский дворец, и дамы в роскошных платьях, и их расфуфыренные кавалеры в напудренных париках. А вот неискушённая Авдотья иногда выдавала мне на этот счёт такие фантазии, что я даже диву давалась ее воображению. Дворец у неё был каким-то раззолочённым волшебным теремом размером с наше село. Под потолком там порхали райские птицы, а колодцы на подворье были наполнены сладким нектаром.

- Сказочница ты моя, - смеялась я. - Через пару дней сама всё увидишь.

Подруга замолкала в предвкушении и мечтах. А я всё продолжала писать письмо Бортникову, хотя из-за тряски было и не очень удобно. Скоро нам предстояла остановка на большой почтовой станции, и я очень хотела успеть отправить с неё своё послание.

«...Очень благодарна Вам за весточку о себе. Может быть, нескромно признаваться, но я думала и молилась за Вас с тех самых пор, как узнала, что полк ваш отправили на боевые действия. Буду тревожиться, пока не узнаю, что Вы вернулись живым и здоровым. А ещё хочу снова сердечно поблагодарить Вас за то, что вступились за меня тогда.».

Мне хотелось написать ему очень много тёплых и добрых слов, но я робела: ведь мы были знакомы всего несколько минут. Таких незабываемых минут.

«Возвращайтесь скорее! Вам всегда будут рады в медовом доме княжны Полины Рахмановой».

Последнее предложение, на мой взгляд, было даже чересчур смелым, однако я не удержалась.

На почтовой станции я сразу вручила письмо служащему.

- Когда будет следующее отправление?

- Завтра же утром, барышня. Не волнуйтесь, доставим чин по чину, - служащий поклонился мне и убежал по своим делам.

Позже, попросив чаю с бубликами, мы сидели в общей зале с отцом. Авдотья же и слуга отца, взяв из багажа всё необходимое, отправились обустраивать предоставленные нам комнаты.

За соседним столом сидели пожилой дородный купец с окладистой седой бородой, да молодой военный, по виду изрядно уставший. Купец, как и положено, пил чай из блюдца.

- А что, - обращался бородач к военному, - сам-то ты, мил-человек, по какой такой надобности здесь? Откуда и куда спешишь? Видел я лошадь твою на дворе всю взмыленную. Загнать-то не боишься?

- По служебной надобности тут, отец. Слыхал, может, что император-батюшка службу полевую спецьяльную завёл? Письма срочные из войска до станций доставлять и наоборот тож. Вот курьер я той службы и есть.

- Слыхать не слыхал, да теперь вот знаю, - ответил невозмутимо степенный мужчина, потягивая чай. - Так ты, стал-быть, до места домчался. Теперь и отдохнуть можешь, да не спеша назад воротиться?

- Эх, если б так, отец. Депеша у меня особой важности, велено самолично вручить из рук в руки полковнику… не могу сказать, которому… Так что скачу я теперь аж до самого фрунту, где битва с неприятелем идет. Останавливаюсь вот только лошадь сменить, да хоть чуть выдохнуть и косточки размять.

- Да, не позавидуешь тебе, солдатик, - всё так же философски промолвил купец. - Но служба есть служба. Коли пришлось царю-батюшке присягнуть, так уж теперь не ропщи.

- Да что ж, наше дело военное. Есть приказ - умри да исполни.

Не выдержав, я подала голос, хотя сама понимала, каким наивным будет мой вопрос:

- Скажите, сударь, а не знаете ли вы часом капитана Николая Бортникова? Он сейчас где-то там со своим полком…

- Да как же не знаю, барышня, очень даже знаком. Довелось нам когда-то с Колей повоевать вместе. Он меня, можно сказать, от верной погибели спас. Я в его полк как раз и направлен. Поди, и увидеться доведётся.

Сердце мое радостно забилось. Нас с Николаем точно свела судьба. И эта встреча с усталым пареньком-курьером тоже была не случайной.

- Вы сколько здесь пробудете? - взволнованно спросила я его, вскочив с места. Курьер, по-моему, даже испугался, а Рахманов, откинувшись, смотрел на меня изумлённо.

Служивый опасливо покосился на князя и ответил:

- Недолго, барышня. Ночевать приказа не было. Сразу до места.

- Подождите, не уезжайте! Я вам кое-что передам!

Я носилась по станции, разыскивая того, кому отдала своё письмо. Ведь если передать мое послание с этим курьером, Николай получит его уже через несколько дней! Если с ним ничего не случилось уже после того, как он написал мне…

Отыскав, наконец, угол с мешками писем, я замерла: хорошо, если письмо окажется сверху. А если оно перемешалось с другими? Курьер меня ждать не будет, он человек подневольный.

- Чего ещё хотели спросить, барышня? - окликнул меня тот самый человек, трогая за плечо.

Я резко обернулась к нему:

- Моё письмо, где оно?.. Там… Мне нужно отдать его… - толком объяснить у меня от волнения не получалось.

Служащий довольно улыбнулся.

- Вот, как раз шёл, чтобы уложить. Да вы не волнуйтесь, барышня. У нас всё чин по чину… - и он достал письмо из кармана.

- Спасибо вам! - воскликнула я и выхватила его из рук служащего.

Человек озадаченно почесал нос. Он явно не понимал, что к чему.

Отдав письмо военному курьеру, я опустилась на лавку рядом с Рахмановым.

Тот думал о чём-то, вздыхая и покашливая.

- Иди отдыхай, Поля, - велел он. - Комнаты, верно, уже готовы.

Я послушалась и пошла к

- А что вы дали ему, батюшка? - спросила я, немного нервничая. «Что, если вдруг велел не довезти письмо?» - толкнулась тревожная мысль.

- Ох, Полина, ну ты и глазастая, - обнял Рахманов меня за плечи. - Денег я ему дал. Чтобы лошадей себе получше мог выбрать по дороге. Ему за службу, да капитану нашему на гостинчики для роты. Я петровским служивым всегда был рад помочь.

- Батюшка… - всхлипнула я и уткнулась ему в грудь лбом.

- Иди отдыхай, дочка, - повторил Рахманов и поцеловал меня в макушку.

Глава 17

Для меня стало открытием, что у Рахманова были свои палаты в Петербурге. Располагались они на Васильевском острове. Мне стало интересно: почему он живёт в своём имении, в деревне, а не в столице, поближе к государю.

Впрочем, он сам объяснил мне этот факт, когда мы подъезжали, и отец попросил меня пересесть в экипаж.

- Пётр Алексеевич тогда всем своим приближённым дал указ строиться в новом граде. Мы с Лаурушкой хотели перебраться, когда дом будет полностью готов и обставлен. Да только потом слегла она, - он сделал паузу, покашливая. - В общем, не поехал я сюда потом. Подумал, что тебе, маленькой, в поместье нашем вольготней будет. Да и могилка Лаурушки там, в имении. Не поехал. А дом стоит. Может, ты когда захочешь в столице жить?

Я отрицательно замотала головой.

- Чтобы я свою пасеку на скучные приёмы да визиты променяла?

Князь рассмеялся. По-моему, другого ответа он от меня не ожидал.

- Хорошую же ссылку я доченьке устроил, что ей там и впрямь как мёдом намазано!

Кивнув, я подтвердила:

- Самую лучшую ссылку. Спасибо, батюшка.

Я в самом деле была благодарна князю. Он мог бы поступить со своей дочерью гораздо суровее. Однако любовь в его сердце всё-таки взяла верх над обидами и амбициями.

Дом Рахманова оказался двухэтажным, каменным. Земли вокруг было немного: столько, сколько было отведено по плану заморского архитектора-градостроителя. Однако небольшой палисадник всё-таки был. Правда, сейчас всё было заснежено - кусты, клумбы, деревья.

Князя в доме ждали: здешняя прислуга, как он объяснил, всегда была в готовности к приезду хозяина. А сейчас были обустроены комнаты и для меня, и рядом для Авдотьи.

Папенька поднялся на второй этаж, а мы с большим интересом принялись изучать интерьеры княжеских палат. У князя дома в родовом имении Рахмановых полностью сохранился старинный русский дух, и лишь немногие вещи да обстановка одной из спален говорили о том, что жена его была чужестранкой. Здесь же все было иначе: по-современному, по-европейски.

Меня вначале удивило, что папина спальня располагалась прямо возле прихожей, но потом я вспомнила, что раньше в Европе в этом помещении также полагалось принимать посетителей. Это были одновременно приемные апартаменты. Спал князь на явно импортной кровати с балдахином на четырех столбах, которая стояла внутри специально предназначенной ниши. Здесь же стояли комод для белья, широкий, но низкий шкаф для одежды, а также бюро - письменный стол, оснащённый надстройкой над столешницей с полками и ящиками. Небольшую часть комнаты отделяла деревянная ширма. Я не преминула полюбопытствовать, что за ней, и с удивлением обнаружила довольно, кажется, удобный стул... как бы это сказать... специального предназначения. В общем, нашла туалетную комнату. Задерживаться мы не стали и отправились из спальни дальше.

Конечно, как и говорил отец, не все помещения были приведены в жилой вид. Одни оказались еще не отделанными вовсе, в других велась, судя по всему, неспешная работа. Некоторые были готовы, но не обставлены.

Однако законченная часть дома произвела впечатление даже на меня, не говоря уже про Авдотью. Та только восторженно ахала, приговаривала «ох матушки!», а иногда подпрыгивала, негромко хлопая в ладоши. Первое время она всё боялась поскользнуться на натёртых до блеска паркетных полах. Ей все казалось, что они покрыты тонкой корочкой льда: едва сделав первый шаг на неведомый доселе паркет, она аж присела на корточки и провела по нему рукой, проверяя, можно ли ступать на него следом за мной.

Все вокруг было залито солнечным светом, потому что окна были очень большими. А самое здоровенное, полукруглое, мы видели, входя в здание: оно находилось на втором этаже, прямо над парадным входом.

Все жилые комнаты на первом этаже, как было принято в старых русских домах, были связаны с большим центральным залом, или, как, по сути, верно выразилась моя подруга, с сенями.

Здесь задрав голову к высокому потолку, Авдотья аж взвизгнула, чуть не как Прошка:

- Иииу! Гляди, гляди скорей, барышня! – и, дёрнув меня за рукав, стала тыкать пальцем наверх.

Там, в синем небе резвились радужные райские птицы.

- Я же говорила, говорила! - залилась она счастливым смехом.

Роспись на потолке и вправду была дивно хороша. Папенька явно не поскупился на первоклассного живописца. На несколько минут мы застыли в восхищении. Одна из нас с широко раскрытым ртом.

Живопись вообще была в доме повсюду: и на потолке, и на стенах, отделанных расписанной кожей или похожими на шпалеры холстами с набивным рисунком. Встречались и обои из китайского шелка, отчего-то не яркие, а с очень блёклым геометрическим или цветочным орнаментом.

Немало было на стенах и прекрасных, наверное, голландских изразцов с различными сюжетами. Были отделаны ими и попадавшиеся нам большие, хитрых форм печи, и очень маленькие, довольно простые каминчики, устроенные в углах комнат.

Больше же всего вокруг было дерева: стенные панели, наборной работы двери с бронзовыми шпингалетами и такими же замками, ну и, конечно, мебель.

Мебель, привезенная или изготовленная по зарубежным образцам, была разной. Я обратила внимание, что гарнитуров нигде нет: практически каждый предмет был индивидуален.

В «сенях» стояли обитые тисненой кожей с цветным орнаментом «чиппендейловские» диван, два кресла, несколько стульев, а также небольшой столик. Их я узнала по ножкам в виде звериных лап, держащих сплющенный шар.

Одна из спален оказалась обставлена в псевдокитайском стиле: черные лаковые панно, горки, выпуклых форм шкафчики. У этих лапы-ножки были птичьими.

Остальная же мебель была довольно схожа по дизайну: массивная, большей частью из дуба или ореха, с резными деталями.

Разглядывая изящную фигурку грифона, украшавшего заполненный посудой поставец, я вспомнила наших медведиков на бочонках. И тут меня прошиб холодный пот.

- Авдотья! - вскрикнула я, теперь уже сама хватаясь

Подарком был, разумеется, мёд. Я посоветовалась заранее с Рахмановым, и он горячо поддержал эту идею.

Подумав, я решила, что бочонка будет два: один побольше, на подставке, а другой миниатюрный, с двухлитровую баночку. Тимофей, получив ответственный заказ, засел за работу.

Бочонки в итоге вышли настоящими произведениями искусства: медвежата на крышках были как живые. А боковые части были сплошь покрыты затейливой резьбой: цветы, пчёлы, соты. Тимофей оказался настоящим художником.

Наполнение великолепных бочонков было не хуже: густой, прозрачный и душистый мёд.

И теперь мне показалось, что мы забыли этот царский подарок у нас в сенях.

- Взяли, барышня, взяли! Сама помогала покласть да увязать покрепче, - Авдотья заглянула мне в лицо. - Сказать, чтобы в дом занесли?

Я выдохнула.

- Ну конечно. Нужно проверить, как наши медведики доехали.

Авдотья умчалась, а я присела на ближайшую кушетку. Пальцы коснулись изящного мешочка, висящего у меня на запястье левой руки. Там находилось письмо капитана Бортникова. Какое-то внутреннее суеверие не позволяло мне расстаться с письмом ни на минуту. Казалось, если я не выпущу его из рук, с Николаем ничего не случится.

- Ты что, дочка? - Рахманов подошел так тихо, что я не заметила и вздрогнула от звука его голоса. А может, это я так глубоко погрузилась в свои мысли.

- Всё хорошо, батюшка, - улыбнулась я ему. - Разглядывали вот с Авдотьей хоромы. А теперь она побежала мёд проверить.

- Пойдём обедать. Они там разберутся, - увлёк меня за собой князь, - разговор у меня к тебе есть. Сурьёзный.

«Ох ты, господи. Что ещё?»

Не задавая вопросов, я пошла за Рахмановым.

Глава 18

За столом нам прислуживала женщина лет сорока пяти - пятидесяти по имени Ксения, которая постоянно проживала здесь в доме, поддерживая в нём порядок. Она же готовила еду, когда князь приезжал один. А если приходилось принимать гостей, то нанимали дополнительную прислугу: кухарок и подавальщиц.

Муж Ксении жил тут же: следил за состоянием дома, печами, делал мелкий ремонт, также по надобности нанимая временных работников.

Стол был накрыт изысканно, хотя и без излишеств: белый фарфоровый сервиз с золотой каймой, льняные салфетки заправлены в кольца-держатели, столовые приборы разложены в полном соответствии по обе стороны тарелок, как по линеечке.

Всё это разительно отличалось от хаотичной сервировки в рахмановской усадьбе.

Похоже, я уловила ход батюшкиных мыслей, потому что он сказал:

- Всё здесь по-другому, да, Полинка?

- Да, - кивнула я, наблюдая, как строгая Ксения разливает уху из супницы. Я вдохнула тонкий аромат и почувствовала голод.

- Так я о чём, - продолжал батюшка, - горничную тебе нужно столичную. Сыщешь девушку, Ксения? Скоренько так. До завтрева.

Женщина ответила уверенно, не прерывая своего занятия:

- Как прикажете, Ефим Никанорыч. Есть у меня, кого не стыдно будет к княжне приставить. Сегодня же покличу.

Я попыталась вставить слово, однако князь всё ещё не закончил:

- А опытные ли они? Те, кого ты знаешь? Не оконфузят?

Ксения, не дрогнув под взглядом хозяина, с укоризной ответила:

- Не беспокойтесь, Ефим Никанорыч, абы кого не приведу. И причёску сделают, и с бельём справятся, и шёлк отпарят, и кружево выгладить смогут.

- Батюшка! - наконец встряла я. - Да зачем это всё? У меня есть Авдотья. Мы сами как-нибудь...

Мне показалось, что Ксения чуть усмехнулась одними глазами.

Рахманов поглядел на меня грустно и чуть укоризненно:

- Всё-таки диковата ты у меня выросла. Надо было вывозить тебя хоть изредка… Ну что ты, Полюшка, ну какая Авдотья? В дороге ещё туда-сюда годится. В имении у нас - да. Хорошая девушка и работница додельная, спорая. Но тут же столица! Другие уровни. Понимать надо, Поленька. Авдотья пусть пока по дому помогает, да на кухне. Ну, чего надулась? Давай откушаем, пока горячее. Налей-ка мне ещё чарочку, Ксения. Ух, будем здоровы!

Авдотья, узнав, что мне нанимают столичную горничную, ударилась в слёзы. Она вообразила, что её отсылают обратно в имение за ненадобностью.

- Барышня, как же так? Ведь ни вполглазочка ничего не увидела. Только и останется, что этот дом вспоминать.

Я не могла удержаться от смеха при виде ее искреннего отчаяния. Обняла ее за плечи, подвела к кровати и усадила рядом, поглаживая успокаивающе:

- Авдотьюшка, милая, никто тебя не отсылает. Ты будешь при мне, как и раньше. И я тебе покажу здесь всё в Петербурге. И дворцы, и набережные, что Петр Алексеевич понастроил. Думаю, батюшка нам с тобой разрешит покататься и погулять.

Авдотья, наконец, услышала меня и отняла руки от заплаканного лица.

- Неужто правда, барышня? Что Ефим Никанорович прикажет, всё исполнять стану, бесполезно болтаться не буду.

- А батюшка так и распорядился. Что пока ты будешь помогать Ксении по дому и на кухне, выполнять все её поручения.

Авдотья радостно всплеснула руками.

- Я ведь так еще лучше пригожусь, барышня! - Она вскочила. - Можно я прямо сейчас к Ксении побегу? Мало ли что нужно?

- Я уже боюсь, что ты и возвращаться не захочешь, - покачала я головой. - Ладно, беги, может и правда Ксении твоя помощь нужна.

Авдотья умчалась, а я осталась одна в своей комнате. Мне хотелось прилечь. После долгой дороги мы, считай, и отдохнуть не успели. Да и после вкусного сытного обеда клонило в сон. Я пожалела, что отпустила Авдотью, потому что справиться со шнуровкой на спине самой было сложно. Но звать её назад не стала. Извернувшись у зеркала, я попыталась сделать это самостоятельно. Шнурок был скользким и плотно завязанным. Потея и чертыхаясь, я кое-как справилась с ним до лопаток. После чего мои руки опустились, отказываясь продолжать эту муку дальше.

Я снова присела на кровать, раздумывая: не лечь ли прямо в платье. В это время раздался стук в дверь. Не зная, кто это, я накинула на плечи дорожную пелерину, так как спина моя была наполовину обнажена.

- Входите! - разрешила я, приняв приличествующий вид. В комнату заглянула Ксения.

- Полина Ефимовна, вы позволите? За завтраком говорили о том, что горничная вам требуется. Вот я девушку привела. Вы не против с нею побеседовать?

В данную минуту я была рада любой девушке, любой горничной, любой помощи. Потому что непривычное платье, которое я никак не могла с себя содрать, по-моему, уже начинало меня

- Заходите, заходите скорее, - замахала я обрадованно рукой.

За Ксенией показалась девушка в темно-синем саржевом платье, отделанном тоненькими полосками кружев на корсаже.

Светло-русые волосы девушки были гладко зачёсаны назад и собраны в аккуратный пучок. Лицо её было миловидным, а взгляд спокойным и уверенным, но почтительным. Единственным ярким пятном на ее лице были губы, словно нарисованные кистью художника. Все остальное было светлым: брови, глаза, ресницы.

- Барышня, это Настасья, - положила руку на плечо девушки Ксения. - С вашего позволения, я вас оставлю, - она слегка поклонилась и ушла.

Я пребывала в небольшой растерянности. До сих пор мне не доводилось проводить кастингов.

Настасья негромко спросила:

- Ксения сказала: вам нужна горничная на то время, что вы будете в столице?

Несколько секунд я размышляла, а потом решительно ответила:

- Да, Настя, горничная мне нужна. Причём так получилось, что прямо в эту самую минуту.

На лице девушки отразилось удивление. Она улыбнулась и развела руками.

- Тогда я готова приступить.

Я облегченно сбросила пелерину и повернулась к девушке спиной.

- Спасай меня, Настя, пока я не задохнулась в этом.

Настя тихонечко рассмеялась:

- Сейчас все сделаем, барышня!

Ее проворные пальчики за какие-то секунды освободили меня от проклятой шнуровки, и я смогла вдохнуть полной грудью.

Настя указала рукой на еще не разобранные сундуки.

- Я так понимаю, здесь весь ваш гардероб? - уточняюще и по-деловому спросила девушка.

Я кивнула.

- Да, мы приехали только сегодня утром.

- Давайте подберём вам удобное домашнее платье, и я займусь остальными нарядами, - предложила моя новая горничная.

Как мы сработаемся, было ещё непонятно, но пока что девушка мне нравилась. Наверное, батюшка был прав, и без помощницы мне было не обойтись.

Переодевшись, я улеглась на кровать и тут же уснула, совершенно не слыша, как Настасья разбирает мои сундуки и развешивает платья в гардеробные шкафы.

Когда я проснулась, в комнате никого не было. Царил идеальный порядок, а сундуки и саквояжи исчезли.

Нужно было встать и разведать обстановку.

Туалетные принадлежности были разложены в идеальном порядке на столике, и я без труда нашла щётку для волос. Хорошо бы ещё умыться…

Возле изголовья кровати висела сонетка, и я подёргала за неё с любопытством: раньше никогда не приходилось. Минуты через две вошла Настасья.

- Проснулись, Полина Ефимовна? Об вас уже папенька ваш спрашивал.

- Проснулась. Так хорошо отдохнула. Сейчас умоюсь и выйду к нему. Ты передай, Настя.

Вернувшись, Настя помогла мне справиться с очередным переодеванием, поскольку у Рахманова, оказывается, уже были визитёры.

- Как в деревне хорошо, - простонала я. - Утром надела сарафан, перед сном сняла. И вся недолга.

Настя рассмеялась, застёгивая длинный ряд пуговиц у меня на спине, а затем на рукавах.

- Давайте я волосы вам уложу. Какие они у вас богатые, еле в руку помещаются! - восхитилась она.

Я прислушивалась к голосам в гостиной.

- А кто там в гости пожаловал? - спросила я, впрочем, без особого интереса.

- За всех не скажу, но видела двух каких-то чинов военных, - ответственно отчиталась Настя.

При слове «военные» у меня перехватило дыхание. Может я какие новости смогу узнать!.. И я заторопила девушку:

- Настюша, давай побыстрее! Это может быть важно!

Мешочек с письмом так и висел у меня на запястье, и я безотчетно прижала его к щеке.

Глава 19

В дверь постучали.

- Полюшка, ты уже оделась? – раздался голос отца. – Ты знаешь, что у нас гости?

- Да, батюшка, оделась. Заходите, – откликнулась я. – А про гостей Настя доложилась.

Князь открыл дверь.

- Ну, коли так, то пойдём знакомиться.

- А кто к нам пожаловал, батюшка? - пришлось мне поинтересоваться самой.

- Мой старинный приятель генерал Пётр Ратиевский, да не один, а с сыном. Он тебе понравится: очень милый мальчик, притом умненький. Числительные науки все как есть изучил. Только недавно закончил Инженерную школу, а уже подпоручик.

Я еще раз взглянула в зеркало: хороша ли? Затем взяла князя под руку.

- Идёмте, батюшка.

Приподняв край длинного платья, я аккуратно шагала по укрытой бордовой дорожкой лестнице, отчего-то думая о том, что никакое новое знакомство ни с одним мужчиной не сможет заставить меня хотя бы на минуту забыть о человеке, который словно предназначен мне самой судьбой.

В зале на чиппендейловском диване сидели два офицера. Завидя нас, они встали. Тот, что постарше, возраста моего отца, брюнет, с аккуратными усами, слегка тронутыми проседью, был одет в богато расшитый золотым галуном мундир из дорогого сукна изумрудного цвета. Шею его окутывал белый галстук, а с правого плеча спускался триколорный шарф с кистью, завязанный на левом боку узлом, ниже которого поблёскивал желтым металлом эфес шпаги. В руках офицер держал треуголку с пышным плюмажем. Второй, действительно почти мальчик, лет семнадцати, был одет похоже, но гораздо скромнее: кафтан с довольно узким галуном, кисть шарфа и эфес оружия серебряные, а шляпа без плюмажа.

- Дозволь, разлюбезный Пётр Фёдорович, представить тебе дочку мою Полинушку! - начал Рахманов. - И ты знакомься, Полюшка. Это драгоценный друг мой - генерал Пётр Фёдорович Ратиевский!

Я присела в книксене, слегка наклонив голову.

- Ой, да и раскрасавица ж она у тебя, право слово! - кажется, искренне восхитился мной генерал. - Как же ты мог такую прелесть ото всех столько лет прятать? Да и вижу я, что очень уж похожа на матушку душеньку твою Лауру. Это она ведь имя такое красивое, на европейский манер дочурке дала? - и, не дожидаясь ответа, добавил: - Ну только вот запомни уже, наконец, не генерал, а генерал-вагенмейстер. Что ж каждый раз поправлять-то тебя…

Мне показалось, что последнюю фразу генерал… мейстер… или как там было правильно, произнес слегка смущенно.

- Ну, прости, брат, - улыбнулся князь. - Мы всех табелёв про ранги покаместь не выучили. Но дай же мне и молодёжь друг с другом познакомить!

- Да что ж тут эдакого? Али мы политесу не знаем? - перебил отца приятель. - Щас я всех всем представлю! Знакомьтесь, милая Полин, - произнес он мое имя с французским прононсом, - этот юноша - мой сын Дмитрий. Митя, как ты уже понял, это дочь Ефима Никаноровича - Полина. Ну вот, собственно, дело и сделано!

Рахманов только рукой махнул. Митя поклонился мне, я повторила свое приседание для

- Скажите, Пётр Фёдорович, а чем приходится заниматься генерал… мейстеру? - мне хотелось узнать, что это за новое слово.

- Вагенмейстеру, - ничуть не обиделся девичьей неосведомленности генерал. - Ну, это, душа моя, такая работа, что приходится заправлять всей армии обозами, по-военному говоря, фурштатами. Кому, куда и что доставить, как снарядить, да как в должное место проследовать и где в пути останавливаться. И чтоб всё вовремя и без потерь. Тут тебе охрану обеспечь и за маркитантами проследи, чтоб солдатики ни в чем не нуждались, ни на постое, ни в бою. Всё моя забота. Опять же, наперёд требуется, где дорогу починить, где гать проложить, а где и мост устроить. Я вон и Димитрия своего инженерному делу отрядил обучаться, чтоб в этом-то было на кого положиться. Ну, он меня не подвел: все, как есть, науки в школе своей превзошел.

- Ой, - тут же переключилась я на юношу, - а какие же науки вам преподавали, Дмитрий?

Тот, зардевшись от женского внимания, теребя пальцами край треуголки, стал отчитываться:

- Мы изучили «Арифметику, или науку числительную», что Леонтий Филиппович Магницкий сочинил, а также книгу «Геометрия славенски землемерие». Нам преподавали все цифирные науки, что служат не токмо умозрительным расчётам. Но главное - к практической пользе: равно в торговле и строительстве, артиллерийском ли, навигацком ли деле или при возведении фортеций.

- И теперь, стало быть, вы подпоручик? - заключила я.

- Это если по-старому, а согласно новой «Табели о рангах» - унтер-лейтенант.

- Ну, главное, что не фендрик![1] - улыбнулся Пётр Фёдорович, потрепав сына по волосам.

- А служите вы в каком-либо инженерном полку? - решила я выяснить напоследок.

- В артиллерийском, - уточнил Митя, - в инженерной команде. Нет у нас пока отдельных инженерных частей. Правда, говорят, что Пётр Алексеевич собирается скоро обособить нас от артиллерии. Ну, это бог весть.

- Гляжу я, Ефим, Полиночка не в мире девичьих грёз витает, а все больше радеет к ратному делу, - ухмыльнулся генерал.

- Да она и так и эдак, - развел руками Рахманов и вскинулся: - Да что ж мы не по-человечески сидим, Петя? Давайте-ка стол накроем. Нам с тобой по чарочке за встречу, ну и детей угощением не обделим, правильно?

- Верно говоришь, - засмеялся Пётр Фёдорович, - Служивый ребенка не обидит!

Господа офицеры наконец-то расстались со своими шляпами, положив их на консоль у стены, и мы уселись за стол. Князь вызвал Ксению, дал ей необходимые распоряжения. И буквально в считанные минуты стол был накрыт. Причём горячие блюда оказались с пылу с жару, а то, чему полагалось быть прохладным, было охлаждено: видимо, прислуга держала всё наготове, ожидая только нашей команды.

Еда была вкусной, и все с удовольствием принялись за нее. Поэтому на некоторое время беседа почти прервалась, если не считать обычных застольных реплик типа: «а вот еще попробуйте…», «а из чего сие?» и «это просто волшебно!»

Наконец, после очередной «чарочки», разговор возобновился. Батюшка ударился в воспоминания:

- А помнишь, Петруша, как мы с тобой в первый раз повстречались?

- Как забыть, Ефим? Эх, и молоды мы с тобой ещё были… Вот как-то раз вызывает меня, стал быть, сам Пётр Алексеич. «А где ж он теперь, - спрашиваю, - куда мчаться?» «В слободе немецкой, - говорят, - как обычно, отдыхають». «Ну, - думаю, - не понять ничего. Коли царь-батюшка отдыхать изволит, так зачем я ему надобен? За какой такой нечаянной надобностью?» Но размышлять некогда, поскакал. Вбегаю в палаты Лефортовы, там, как положено, всё привычное царево окружение за столом. Пир горой, в общем. Пётр Алексеич меня на пороге завидел: «Иди, - говорит, - садись». И стул подле себя ставит. А я смотрю, всё лица вроде знакомые, а по другую руку от благодетеля нашего ктой-то новый угощается. И царь-батюшка к нему вроде как благоволит, сам в кубок зелена-вина подливает. Ну, думаю, дела. Кто ж это таков? А Пётр Алексеич как бы мыслям моим и отвечает: «Вот, познакомься, Петя, это Ефим Рахманов! Ты не смотри, что князь, а хороший человек. Удружил царю. Да что мне, всему отечеству нашему!» И снова ему из кувшина серебряного - буль-буль-буль. И узнаю я, что хороший человек пригнал солдатикам нашим, которые ох как нуждались тогда в амуниции да продовольствии… и проще сказать, в чём нужды не имели… В общем, предоставил он целый обоз товару. И чего ж там только не было! «Так что, Петя, - молвил наш батюшка, - назначаю тебя главным обозным. Принимай князев подарок, да постарайся все на фрунт без потерь доставить. Исполнишь, чин тебе особый опосля придумаем. А князь и еще обещался расщедриться. Так что работа тебе будет».

- Да, знатно мы тогда погуляли, да с царевым-то благорасположением… - заулыбался Рахманов, поглаживаю бороду.

Генерал посмотрел на него внимательно:

- А ты, Ефим, все с бородой разгуливаешь, как в прежние времена? Тогда-то еще указа про бороды не было. А теперь-то зачем рискуешь на гнев самодержца нарваться?

- Дак ведь я пошлину за то плачу исправно, - он достал из кармана медную монету. - Вот «бородовая» копейка, - продемонстрировал он её нам. - Да и потом, сначала Пётр Алексеевич на мою вольность сквозь пальцы смотрел. А затем, когда налог непомерный ввёл, я всё больше у себя в глуши отсиживался. А если в разъездах приходилось бывать, то в столицу не заглядывал. Ну, а теперь-то нынешние пятьдесят рублёв на год, чего б и не заплатить?

- Эх, - негромко сказал Митя, - это ж аккурат мое жалование…

- Ну вот, Митюш, считай, что борода Ефима Никаноровича тебе и платит, - иронично заметил генерал.

Тут разговор перешел в экономическое русло, в котором Рахманов чувствовал себя как рыба в воде - такой вот каламбур сложился в моей голове. Все стали жаловаться на дороговизну жизни. Как это можно, чтобы фунт сливочного масла стоил одиннадцать копеек, пуд сала - три рубля и целых пять рублей всего-то восемь пудов соли!

Я было заскучала. Но мужчины заговорили о военных делах, и я встрепенулась.

- А скажите, Пётр Фёдорович, вы же постоянно получаете донесения с… фрунту?

- Ну… - протянул генерал, - мне постоянно докладывают о том, что касается непосредственно снаряжения и передвижения фурштатов, о перемещении армии нашей

Я подпрыгнула на стуле и взглянула на Рахманова. Тот понимающе кивнул мне и произнес:

- Видишь ли, Пётр Фёдорович, дочку мою интересует некая особа… в офицерском чине, состоящая на службе в полку, который сейчас участвует в боевых действиях. Так вот, не мог бы ты как-то посодействовать в том, чтобы сообщать нам известия об этой части?

Генерал в задумчивости постучал пальцами по столу.

- Да, собственно… Почему нет? Думаю, я могу это организовать. Буду посылать к вам одного из моих денщиков, как только что-то будет появляться…

- Спасибо, спасибо, милый Пётр Фёдорович! - я благодарственно сложила перед собой ладошки.

- Ну вот и славно, - удовлетворенно произнес князь. - Давай-ка мы с тобой, Петя, выкурим по трубочке, да в шахматишки перекинемся. А детей отпустим, пусть развлекаются по-своему.

Тут я вспомнила, что обещала Авдотье прогулку.

- Папенька, - решила я осовременить прежнее обращение к батюшке, - а дозволь нам с Авдотьей взять экипаж и прокатиться по городу? Мы далеко ездить не станем. И Настю с собой возьмём, чтоб тебе спокойней было. Она и места нам покажет.

- Тогда уж и Дмитрия не забудьте. Что ж он один скучать тут станет? Опять же, под защитой офицера вам еще надёжней будет. Езжайте.

Я повернулась к Мите.

- Дмитрий, подождите нас здесь, мы скоро спустимся!

И побежала наверх.

Глава 20

Князь с генералом изрядно надымили в зале. Перекидываясь шутками-прибаутками и попеременно произнося: «А мы вот так!» и «Эвона что...», они неспешно передвигали фигуры, явно наслаждаясь обществом друг друга.

А вот Митя заскучал. Потому, завидя меня в сопровождении Авдотьи и Ксении, немедля вскочил с дивана. Чмокнув папеньку в щеку, я кивнула Дмитрию, и мы вчетвером проследовали к выходу.

Погода была прекрасной. Именно такой, какую описал великий поэт: «Мороз и солнце - день чудесный!». Чистейший снег, укрывший землю толстой шубой, искрился в ярких лучах. Но главное - совершенно не было ветра, что для балтийских берегов даже летом редкость.

Запряжённая двойкой карета уже ждала нас. Возница, клевавший до того носом, встрепенулся и приосанился.

- Куда изволите, барышня? - донёсся его голос.

- Погоди, голубчик, сейчас решим, - сказала я.

Мы устроились на мягких сиденьях: сзади - мы с Митей, напротив - Авдотья и Настя.

- Настенька, - обратилась я к горничной, бывшей в данный момент при мне кем-то вроде дуэньи, - ты же подскажешь нам места поинтереснее?

Не успела та ответить, как откликнулся Митя:

- Так давайте я вам всё покажу и расскажу! Я всё в городе знаю: и что где есть, и что где строится!

- Вот и славно! - обрадовалась я. - Вы, Дмитрий, еще и объясните нам всё, как специалист. А давайте сначала поедем на стрелку, там красиво!

- На стрелку? - задумался было юноша. - Ах да, на мыс... - он оживился. - Ну конечно! Оттуда видно сразу обе Невы: и крепость, и зимний дворец Петра Алексеевича, и Исаакиевскую церковь...

Наверное, он бы ещё долго продолжал перечислять, но я уже высунулась в окошко и велела кучеру ехать, куда было решено. Тот вздёрнул вожжи, и кони побежали лёгкой рысцой. Полозья легко скользили по ровной накатанной дороге, и нас совершенно не трясло, как было бы летом. Словно угадав мои мысли, Митя заметил:

- Это даже хорошо, что вы к нам первый раз зимой приехали.

- Почему же? - удивилась я.

Он несколько смутился. Да, видите ли... Во-первых, болота все позамерзали… И потом, у нас же весь город согласно утвержденному императором плану возводится. Строиться, строго наказано, вдоль намеченных каналов: трёх главных и небольших поперечных. Их линиями называют. Наметить-то каналы наметили, прокопать только никак не могут. Самый широкий канал должен по просеке пройти, что от Меншикова дворца к западному берегу тянется. Да пока что вдоль неё не дома, а только бурьян да крапива растут. А вокруг, коли не лес, то болото али пустоши. Многие в шутку ту просеку Большой Першпективой кличут. А вдоль линий покамест только сточные канавы понарыли. Вот в них летом-то вода уж больно дурно пахнет, одни болезни от них, комары да мухи. А то ещё было, что немец один ученый по пьяному делу из кареты вывалился да и утоп насмерть.

- Ужас какой! - вырвалось у меня.

- Ну и опять же, - продолжал молодой человек, - мостов на Васильев остров нету. Так что в тёплое время только лодками да швертботами сюда добраться можно.

Действительно, мы домчались до острова по невскому льду, настолько крепкому, что вдоль проложенных от берега до берега дорог горожане устроили торговые ряды, преспокойно жгли костры и даже поставили трактирчики, в которых можно было и подкрепиться, и отдохнуть.

Я снова высунулась в окошко.

- Не шибко гони, любезный, дай нам окрестности рассмотреть.

- Ну, правду сказать, - не умолкал подпоручик, - смотреть на нашем острове особо и не на что. Хоть Пётр Алексеевич и строго повелел всем здесь строиться, да не сильно люди хотят на новое место заселяться. Из всех участков с десятую часть поразбирали, да и из тех треть пустые стоят. А ежели кто начал строиться, то больше для виду. Потому как сами или на другом берегу живут, где повеселее, или и вовсе из имений уезжать не хотят.

«Надеюсь, это не батюшке в упрёк...» - подумала я, но Митя был так открыт и непосредственен, что я успокоилась.

Настасья сидела, прикрыв глаза, а любопытная Авдотья прилипла к окну, хотя пейзажи за окном подтверждали слова нашего добровольного гида. Дома чаще деревянные или каркасные, редко каменные, большей частью только строились: где не было кровли и печей, где и вовсе из-под снега виднелись одни фундаменты.

- Петру Алексеевичу в Голландских краях шибко фахверки понравились, - кивнул Митя на один из голых каркасов.. Вот и велел он эти мазанки делать, коли у кого камня нет. Да только долго ли они при наших погодах простоят... Года через три, много - пять рассыпаться начнут. То же и с крышами черепичными, - показал он на другой дом, по виду обжитой, но с заваленной внутрь крышей. - Наша черепица не больно хороша: и так-то тяжела, да еще всю сырость в себя втягивает. Вот стропила-то и подгнивают. А там,

- Что-то, Дмитрий, все у вас как-то грустно получается. Неужто все так в Санкт-Петербурге нехорошо? - поинтересовалась я.

- Ой, - встрепенулся юноша, - что вы, Полина Ефимовна! Я, ей-богу, не хотел, чтобы у вас создалось такое впечатление о нашей столице! Нет, конечно, пока еще град сей новый, только обустраивается. Но вот увидите, с каждым годом Санкт-Петер-Бурх будет все краше! Настроим больших красивых зданий на европейский манер, и сады зацветут повсюду. А после и набережные камнем закроем. Уж Андрей Петрович так за это радеет - почитай, разом на всех своих стройках одновременно присутствует. Их завсегда по тридцать, а то и сорок штук. Да еще поспевает новые прожекты составлять, не иначе как вместо сна.

- А кто это - Андрей Петрович? - стало интересно мне.

- Андрей Петрович Трецин - главный царев архитектор. Весь город по его плану создаётся и все самые важные здания. И даже всякий, кто хочет своё жильё выстроить, обязан у него соответствующий его званию чертёж дома получить.

- Что ж, это он: для каждого домишки план составляет?

- Ну, тут все не так сложно. Всякий дом должен соответствовать образцу, коих три: домишки для простого люда, строения для людей побогаче - торговых людей, фабрикантов да простых дворян, а для самых знатных да богатых или к государю приближенных - каменные в два этажа. Вот как у батюшки вашего. Он из первых тут селиться решил, так ему прожект исполнил еще прежний архитектор, француз Леблан. А уж он был большой художник, в создании прекрасного сведущий.

- Выходит, Андрей Петрович не так сведущ? - где-то даже обиделась я за известного итальянца Трезини.

- Я вовсе не это хотел сказать, - порозовел подпоручик. - Просто Андрей Петрович сам не из людей искусства, он из наших, из инженеров. Он нам в школе, когда краткий курс архитектуры читал, так все время повторял: «Первейшая из главных работ есть Санкт-Петер-Бурхская фортификация!». Очень уж ему хочется крепость побыстрей закончить.

Между тем картинка за окном поменялась. Теперь по улицам-линиям с обеих сторон дороги тянулись ряды основательных деревянных изб. Мы проехали несколько лавок, трактир, потом небольшую церквушку или часовню.

- Ой, - сказала Авдотья, - какая церковка необычная!

- Так это не наша церковь православная, - отозвался Дима, - это капелла для тех, кто веры католической. На этих линиях всё больше иностранцы селятся: немцы, голландцы, итальянцы, а первее всех - французы. Потому это место францужеской улицей в народе прозвали. Здесь всякого рода люд обитает: и механики, и лепщики, и каменщики, и штукатуры: всякие ремесленники. Есть учёные. Ну и художественных дел мастера: Варфоломей Растрелли с сыном, Каравак Люи, Антон Кардасей...

Тут Митя, завидев что-то, быстро высунулся наружу и крикнул вознице:

- Стой, стой!

Мы встали. Я недоуменно посмотрела на юношу.

- Вот, право слово, удача! - возбужденно произнес он. - Только я вам Про Андрея Петровича говорил, а тут и сам он. Пойдёмте скорее, я вас с ним познакомлю!

Он выскочил, обежал карету и подал мне руку. Я вышла. Неподалёку от нас, у невысокой ограды о чем-то разговаривали трое мужчин.

- Андрей Петрович! - замахал Митя рукой.

- О! Мой юный друг Дмитрий! - откликнулся длинноносый мужчина в распахнутой шубе, из-под которой виднелся военный мундир.

Мы подошли ближе. Дима, как самый младший, снял треуголку и поклонился, я сделала книксен, а мужчины приподняли свои шляпы.

- Синьоры, это мой друг и коллега по инженерному делу Димитрий Ратиевский, - произнес с заметным акцентом Трезини. - Подающий многие надежды юноша. Прошу любить и жаловать! А кто эта прекрасная синьора, Дима, которую мы имеем удовольствие лицезреть рядом с вами?

- Позвольте представить вам, господа, мою добрую знакомую, княжну Полину Ефимовну Рахманову! - сказал Митя, и я склонила голову.

- Оу, вы, должно быть, дочь Ефима Никаноровича? - поинтересовался архитектор. Мне оставалось только кивнуть в ответ. Он поспешил представить своих собеседников.

- Это мастер скульптур Николай Ивановитч Пиновий, который оказывает мне честь разделить кров, и мой ученик и помочник Михаил Григорьевитч Земцов!

«То есть этот Пино или сосед, или квартирант» - поняла я. Для иностранца русский язык Петровича, в общем, был не так уж плох.

- Вы, верно, гуляете Дмитрий? - поинтересовался Трезини.

- Да, мы хотели посмотреть виды с восточного мыса, - ответил тот.

- Ну что же вы станете бродить среди строек, - сказал Земцов. - Там и старые здания не до конца снесены, и новые еще не закончены.

- Ну, ты не прав, Миша, - возразил архитектор, - самóй природной красотой нельзя не восхититься. Опять же, оттуда видна и крепость, и как возводится в ней каменный собор Петра и Павла, и новый зимний дворец Петра Алексеевича, и церковь Исаакия, которую мы тоже в камень переоденем скоро... Да и на нашей стороне много чего имеется: здание Куншткамеры, Гостиный двор, дом Двенадцати коллегий, дворец Прасковеи Феодоровны, невестки царёвой...

- Ну, так и есть, - проворчал мрачный Пино, - мон дьё! Вы решиль демонстрасьон пур мадмуазель всякое неустройство, - его акцент был просто чудовищным. - А ви б лутше показать ей парк де пранс.

- А действительно, Андрей Петрович, - поддержал смурного француза Земцов. - Вы же пока Александру Даниловичу дворец обустраиваете, можете провести молодых людей вовнутрь, да и парк показать. Хоть там зимой и не так интересно, как весной да летом, зато они смогут на катальной горке повеселиться.

- Потшему бы и нет? - ответил Трезини. - Князь Меншиков, коли не в делах, а дома окажется, то точно княжне Рахмановой не откажет в приёме: больно уж Пётр Алексеевич к вашему батюшке благосклонен. А и, право слово, приезжайте часов после двух ко дворцу. А нет, так завтра утром: я всяко вас выйду встретить.

- А нельзя ли мне и подружек взять? - спросила я, переживая за Авдотью с Настей.

- Ну отчего же нет? - улыбнулся Андрей Петрович. - Берите!

Глава 21

- Доменико! - из-за угла дома появилась молодая женщина в шубке и меховой шапке. Волнистые черные волосы спускались на ее плечи. - Всё уже остывает! - она возмущенно вскинула руку и щёлкнула пальцами. - Никола́, Микеле, идите скорей!

Нашего присутствия она словно не заметила, повернулась и пошла

- Грацие! – поблагодарил Земцов и добавил по-итальянски что-то еще, я разобрала только слово «лаворо» в конце.

- Работа подождёт. Вот поешь и можешь ступать к своей работе! - не повернув головы, бросила строгая итальянка.

- Мы сейчас, Петрона! Соло ун секундо! – крикнул архитектор почти уже скрывшейся жене. – Что ж, мои юные друзья, как видите, мы вынуждены откланяться… О, скузи, я вслед за супругой едва не проявил неучтивость. Прошу, присоединяйтесь к нашему столу…

Мы искренне поблагодарили любезного Трезини, заверив, что только недавно встали из-за стола, и откланялись.

Рассказав подружкам о новом знакомом, я поинтересовалась у нашего спутника:

- Как вы считаете, Дмитрий, что лучше – приехать завтра или погулять эти два часа и вернуться?

- Зачем же откладывать? – резонно ответил Митя. - К князю доведётся ли еще попасть. Да и свободен ли я буду завтра от службы и воли отца – бог весть.

- Тогда давайте поедем, куда хотели, а после воспользуемся предложением Андрея Петровича, – заключила я.

Мы отправились по намеченному ранее маршруту.

- Давайте остановимся на Трезином рынке, - предложил Дима.

А я подумала: «Какое хорошее, правильное название! Памятники пока ещё одним только царям полагаются, да и не ставят их при жизни, а вот имя Петровича уже уважили».

- Там много погребных лавочек, хлебных да калашных скамей и продаж квасов, – продолжал юноша. – Может, съедим по калачу?

Взглянув в просящие глаза девочек, я не могла не согласиться.

Калачи были еще горячими, когда мы, не останавливаясь у роскошного дворца Меншикова, выехали на Васильевскую стрелку. Проскочив длинный фундамент будущего здания Двенадцати коллегий, большой двухэтажный дворец Прасковьи Федоровны, который после переделки станет Академией наук, строящуюся Кунсткамеру, карета оказалась посреди большого пустыря. Мы вышли.

Друзья Трезини были правы. Стрелка Васильевского острова пока не представляла собой того прекрасного места, куда спустя столетия будут стремиться молодожены, чтобы сделать фотосессию и выпить шампанского. Старое неохотно покидало обжитое место. Тут и там стояли косые деревянные домики и просто лачуги, маленькие сарайчики и сараи побольше, наверное, какие-то склады. Поодаль располагались торговые ряды небольшого базарчика. За его лавками вдоль берега теснились хорошие двух- и трехэтажные каменные дома.

- А что это за хоромы? - поинтересовалась Авдотья, смотря широко распахнутыми глазами на все вокруг.

- Это важные персоны понастроили, - ответила ей Настя. - Вон тот дом, что рядом с Каменной гостиной, ну или как его... Гостиным двором... тот - барона Строганова, - принялась она тыкать пальцем. - Тот - графа Апраксина, энтот - князя Черкасского. А рядом дома генеральши Полонской да поручиков Леонтьева и Арсеньева. Там Лопухиных дом, а здесь князь Нарышкин живет...

- Это ты что ж, адреса всех в городе знаешь? - удивилась я.

- Нет, конечно, - засмеялась моя горничная или, скорее, компаньонка. - Да ведь не так много у нас больших каменных палат, чтоб не прознать, кто в них обитает.

- Пойдемте к сходням, поглядим на другой берег? – Предложил юный инженер. - Вы же хотели, Полина Ефимовна.

Я, разумеется, согласилась, и наша экскурсионная группа не спеша направилась к небольшой пристани на самом острие стрелки.

Подойдя к мосткам, мы остановились. Отсюда по белой глади замерзшей Невы была проложена широкая дорога. По ней в обе стороны двигались сани, гружёные лесом, камнем, тюками, мешками, корзинами, коробами и так далее. Куда-то мчались всадники и экипажи на полозьях, неспешно шагали те, у кого не было своего транспорта, и те, кто прогуливался для своего удовольствия. Жизнь на льду была такой же оживленной, как в том месте, где мы заезжали на остров. На некотором расстоянии от стрелки тракт ветвился. Одна ветка уходила к Петропавловской крепости, другая шла левее, к «Городовому острову», как пояснил Митя. Самая же правая дорога вела к красивому двухэтажному зданию возле канала.

- Новый Зимний дворец императора! - торжественно произнес наш экскурсовод.

А по другую сторону канала, на месте памятного мне Зимнего дворца и всего Эрмитажа стояли домишки, похожие на те, что были за нашими спинами. Дальше же, до самого Адмиралтейства была только большая заснеженная пустошь.

- Это Адмиралтейский луг, - махнул Дмитрий рукой. - Раньше там Морской рынок был, да потом торговать запретили. Не знаю уж почему.

Адмиралтейство выглядело тоже непривычно. Это было одноэтажное строение в виде сильно вытянутой буквы «П», раскрытой в сторону Невы. Как я тут же узнала, это тоже была мазанка. Шпиль на ней был не слишком высок, но его уже венчал знакомый кораблик. Во дворе адмиралтейства стояли стапели со строящимися кораблями, всюду сновали мастера: несмотря на зиму, работа не прекращалась. До нас доносился стук топоров, молотков и молотов, визг больших пил. Откуда-то поднимался густой дым, и мне казалось, я чувствовала запах смолы.

- Там работников сейчас тыщ десять, не меньше. Мне знакомый корабел сказывал, - для придания весу своим словам уточнил подпоручик. - Там же и кузницы, и пильни, и мастерские конопатные, мачтовые, парусные, канатные… Одних инженеров и чертежников не один десяток человек. Очень уж нужен Петру Алексеевичу как можно скорей флот сильный.

- А в палатах на том берегу кто живет, знаешь? - решила я удовлетворить свое любопытство с помощью Насти. - Да всех-то не перечисляй, а то до завтра стоять тут будем.

- Ну, ближе всех к Адмиралтейств-коллегии президент ее живёт, Фёдор Матвеевич Апраксин. Это все знают, - решил отметиться и Дмитрий. Это он специально так поселился, чтоб на работу далеко ходить не было надобно. А вон там, например, - указал он на здание слева от дворца, - это Почтовый двор.

Настя надулась, и я, взглянув укоризненно на Митю, приободрила ее:

- Ну, говори, мы тебя внимательно слушаем. Правда ведь, Дмитрий?

Тот кивнул.

- Ну вот, - приободрилась Настасья. - Вот дальше, после Апраксина - дом Кикина бывший. А как у него за мздоимство всё царь-батюшка поотбирал, то устроил там академию морскую, - она показала туда, где позже должен был появиться Эрмитаж. То вон хоромы Головина, то Ягужинского, то Олсуфьева. А это молдавскому господарю Кантемиру дворец строят.

Помня то, какой величественный вид приобретет Санкт-Петербург много позже, я не была в том же восторге, что и пораженная Авдотья. Хотя, конечно, могла ли я когда-то подумать, что увижу самое зарождение прекрасного города-музея?

Теперь мы стояли уже молча, любуясь открывающимся видом.

А затем не спеша пошли к экипажу.

Я пожала плечами:

- Там всё, что я люблю… Всё просто.

Мой юный спутник чуть нахмурился, размышляя. Затем спросил:

- А расскажите, Полина Ефимовна, что вы любите?

Я рассмеялась.

- Пчёл я люблю, дело своё, дом. Поля наши, лес, речку. Прошеньку, поросёнка моего.

Митя смотрел на меня круглыми изумлёнными глазами.

- Вы шутите со мной! Как можно любить… пчёл! Ну, признайтесь, что вы смеётесь.

Мы подошли к карете. Наши девушки уже дожидались нас, притопывая на месте: мороз крепчал, и поднялся ветер.

Митенька учтиво помог каждой подняться и велел кучеру:

- Трогай! Домой, к князю Рахманову! - затем повернулся ко мне и покачал головой. - Ох, и шутница вы. А я чуть было не поверил.

- Да почему же шутница? Я истинно правду вам сказала, как на духу. Вот Авдотьюшка может подтвердить.

Авдотья высунула красный носик из платка, как мышка.

- Чего сказать-то надо, барышня?

- Да вот: кавалер наш не верит, что пчёл я люблю, - мне отчего-то было смешно и легко. Настроение после прогулки было сказочным.

- Так и есть, барин, - серьёзно покивала Авдотья, - мы уж привыкли все.

- За что же их любить? Жужжат, жалятся. Взять вот бабочек - те хоть красивые. И то, если близко присмотреться - гадость, - бедного парня аж передернуло.

Мы все засмеялись.

- Вы просто ничего о них не знаете, Митенька, - принялась объяснять я, - В пчелиных семьях такие порядок и дисциплина - вам даже в армии не снились. А иерархия, как в настоящем государстве: есть царица, стража, разведчики, работники, няньки-воспитатели потомства…

Митя смотрел на меня недоверчиво, однако ловил каждое слово. Авдотья серьёзно кивала, подтверждая. Настя слушала с любопытством.

- Так вот. Каждый в пчелиной семье отвечает за свою обязанность. И они умеют удивительным образом общаться друг с другом. Вот как люди разговаривают, только по-своему. Например, когда разведчики находят новую поляну с цветами-медоносами, они устраивают настоящие танцы.

- Как танцы? - воскликнул Митя. - Вот уж не поверю!

- Честное медовое слово! Выстраиваются в ряд и кружатся, танцуют, показывая на своём языке, где находится поляна или дерево в цвету.

- Как же они танцуют? - спросила Настя.

- Ну… Движения во время такого танца напоминают восьмёрку, - я показала в воздухе пальцем, - и являются полукруговыми. Пчела бегает прямо и виляет брюшком. По количеству его взмахов определяется близость найденного медоноса. Чем больше насекомое виляет брюшком, тем ближе источник питания.

- Поразительно! - Митя откинулся на спинку сиденья. - Если бы не моё к вам величайшее почтение, я бы всё-таки не поверил вам. Но рассказывайте ещё! Это и вправду безумно интересно!

Нам пришлось прерваться, потому что подъехали к нашему дому. Отцы - мой и Дмитрия, изрядно тёпленькие и довольные, вышли нас встречать и заодно попрощаться друг с другом: визит подошёл к концу.

Пока старшие обнимались и расцеловывались троекратно, Митя отвёл меня чуть в сторонку и коснулся губами моего запястья в перчатке.

- Буду ждать нашей новой встречи, Полина Ефимовна. Ваш батюшка был прав: вы совершенно необыкновенная. С этого дня я ваш покорный слуга.

Мальчик говорил это так серьёзно и проникновенно, что я смутилась и постаралась отобрать у него свою руку, которую он всё ещё держал, чуть сжимая.

- Спасибо за прогулку, Дмитрий. До встречи! - помахав ему и улыбнувшись, я присоединилась к батюшке, и мы вошли в дом.

Глава 22

Вечер после нашей прогулки с Дмитрием был долгим. Батюшка, встретив нас, сразу же отправился в свою комнату спать. А мы с Настей и Авдотьей расположились в малой гостиной, прямо на ковре у камина.

Огонь горел жарко, что было очень кстати, потому что мы здорово намёрзлись за день.

На большом круглом медном подносе стоял большой заварочный чайник, испеченные Ксенией плюшки с маком, творог, масло и, конечно, мёд с моей пасеки.

Настасья, кстати, не преминула отметить, что такого вкуснейшего мёда она в своей жизни не пробовала.

- Он необыкновенный! Словно расплавленный янтарь! - восхищалась девушка, любуясь, как чистейшая густая масса медленно стекает с ложечки.

-Золотой! - горделиво подтвердила Авдотья, - Прямо как ручки нашей барышни.

- Спасибо, милая, - рассмеялась я. - Не буду кокетничать: мне очень приятно.

Мы с удовольствием пили горячий ароматный чай, наслаждаясь покоем и послевкусием нашего приключения.

- ...и город огромный какой! - щебетала Авдотья. - И молодой барин такой хороший. Даже мне ручку подавал, как благородной. Я чуть не сгорела от такой учтивости! Думала, уши отвалятся - так полыхали!

- Да хороший, хороший, ничего не скажешь, - покивала Настасья. - А на вас, Полина Ефимовна, так смотрел… аж глаза горели.

- Истинно, правда! - подхватила Авдотья. - Как наш Прошенька на сладкую морковку. А вам, барышня, неужто он не глянулся?

- Вот болтушки, - невольно покраснела я, - Митя, он… замечательный, милый, симпатичный. Но ведь мальчик совсем. Как братик меньшой.

- Ну уж, братик, - покрутила головой Авдотья. - Ужо охфицер. Лучше скажите, что вам никто не будет люб, покуда тот, другой в сердечке.

Я помолчала, затем улыбнулась и пожала плечами.

- А хоть и так - в чём моя вина? Я себя сватать не прошу и никому ни надежд не дарю, ни обещаний не даю.

- Так-то оно так, - вздохнула Настя. - Только надежды, они сами появляются. Жаль будет мальчика, ежели больно ему сделается.

Я расстроилась. Наверное, девушки были правы, и стоило быть аккуратнее в общении с Митей.

- Хорошо, я поняла. Давайте, милые мои, спать собираться. Что-то у меня глаза уже слипаются. Воздухом свежим надышались.

Через полчаса я уже лежала в постели, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. На мне была фланелевая ночная рубашка, которая мягко и свободно окутывала, как уютный кокон.

В комнате едва уловимо пахло свечным воском, духами

Наутро от батюшки передали, что он уехал на целый день по делам, а вечером у нас с ним первый выход в свет.

- Ну как так?! - воскликнула я раздосадованно, не получив более никаких подробностей: ни к кому мы поедем, ни куда именно. - К чему готовиться, как одеваться? Это не с милым Митюшей променад совершить. А вдруг мы к государю?.. Батюшка сам хотел, чтобы я блистала, чтобы никто больше ни одному слову Мещерской не поверил.

Настасья задумалась на несколько секунд, а затем деловито сказала:

- Полина Ефимовна, обещаю: всё будет соответствовать. Пока что давайте успокоимся. Это точно не будет приём у государя, иначе шума было бы больше.

Я выдохнула и решила довериться опыту Настасьи. Ей в любом случае было виднее.

Мне была приготовлена горячая ванна, после принятия которой необходимо было «умаслиться», словно какой-то свежеиспечённой булочке. Далее непременно следовало отдыхать, чтобы до самой ночи иметь свежий вид. После этого Настя занялась моей причёской и маникюром.

- Неужели кто-то каждый день так попусту проводит? - ворчала я. - Ну скука же смертная.

- Может, вам на приёме понравится, - возразила горничная. - Танцы, светские сплетни, все наряженные, разговоры, шампанское, блеск.

- А ты присутствовала на таких? - полюбопытствовала я.

- Приходилось иногда сопровождать графиню, - кивнула Настя. - Там прислуги хватает. Но, знаете ли, помочь в дамской комнате поправить туалет графиня предпочитала, когда я этим занимаюсь.

Я вцепилась в руку девушки.

- Настенька, Настюша, а со мной ты тоже сможешь пойти?

Настя рассмеялась.

- Это же вам решать, Полина Ефимовна. Прикажете вы или батюшка ваш, конечно.

Мне стало чуть спокойней: во всяком случае, я буду не одна. Батюшку я не считала. Наверняка, он будет занят общением с важными персонами. А со мной рядом будет Настя. Прекрасно.

Когда отец вернулся, я была полностью готова. Настасья подвела мне глаза, накрасила ресницы, нанесла румяна. О компонентах этой старинной косметики я благоразумно спрашивать не стала: раз-другой можно и попользоваться.

Голову мою украшали упругие локоны с красивыми дорогими заколками. Что касается платья, то избежать жертв ради красоты не удалось. Корсаж с глубоким декольте, хотя и прикрытый кружевами, плотно облегал мою фигуру. А закреплённая на талии с помощью лент пышная юбка держалась на твердом каркасе. Настя называла его на немецкий манер фижмами, хотя мне казалось более изящным французское слово «панье». Мои опасения, что такой массивный каркас будет проглядывать сквозь тонкую ткань юбки и испортит фактуру платья, оказались напрасными. Поверх были надеты еще три далеко не тонкие юбки из шелка и парчи. Туфли на высоком каблучке дополняли мой наряд.

Увидев меня, Рахманов всплеснул руками:

- Ай да красавица! Королевишна, да и только!

-Да, папенька, - повернулась я и одним боком, и другим. - Чай, мы не только в сарафанах бегать можем.

- Глаз не отвесть! Боюсь тебя и князю представлять, - продолжал восторгаться отец.

- А что за князь такой? - решила я, наконец, удовлетворить свое любопытство.

- Как? Я забыл сказать главное? Нас пригласил светлейший князь Александр Данилович.

- Меншиков? - ахнула я.

- Он самый. Что ж, дочка, раз ты при полном параде, то, пожалуй, и отправимся.

- Ой, - вспомнила я, - только можно я Настасью с собой возьму? Её можно представить как компаньонку?

Ефим Никанорович было нахмурился, наверное, не сообразив сразу, что такое компаньонка, но тут же снова улыбнулся.

- Бери, почему нет? Чай не на ассамблею едем, а так, запросто, с дружеским, считай, визитом. Ну, жду вас внизу, - сказал батюшка и вышел.

Я кликнула Настю. Та прибежала немедля. Над собой она тоже потрудилась: надела лучшее из своих платьев и выглядела настоящей красоткой.

В экипаже Настасья села напротив нас с отцом. И, судя по взглядам папеньки, он ничуть не опасался, что светлейшему может не понравиться присутствие нашей спутницы.

- Вот вам ужо и Францужеская улица, - глядя в окошко кареты, задумчиво произнес он. Когда Данилыч тут строиться починал, тут голо да ровно было. Где не лесок, там болото. Стояли только на бережку, против верфи адмиралтейской пильные мельницы. А больше и не было ничего. Петр Алексеевич весь Васильев остров тогда светлейшему отдарил. А когда опосля назад отобрал, то всем знатным да богатым тут строиться повелел. Я едва не первый его послушался - в камне домину строить стал. И не зря: вновь угодил. Может, потому и борода моя Петру Алексеевичу не такою заметною казалась? - батюшка хитро прищурился. - А знаешь, Полиночка, - продолжил Рахманов, - я ведь с Александром Даниловичем давненько знаком, - он, чтобы не слышала наша спутница, приблизился к моему уху так, что его борода слегка щекотала меня. - Он тогда еще, поди, только-только пирожками торговать по улицам перестал. Где ж те годы? Молодо-зелено… А щас-то стал Алексашка светлейший-рассветлейший… Первый человек при государе, дворец у него такой, что всех важных гостей чужеземных только там император принимает. Один только сад через весь остров раскинулся - от Большой Невы до Малой. Куда, казалось бы, богатеть? Но нет, как любил сызмальства что-нибудь слямзить, так сию привычку и не оставил. Хоть царь-батюшка его палкою своею охаживает постоянно. Да, верно говорят: горбатого могила исправит.

За разговором мы не заметили, как добрались до места.

Глава 23

Дворец - большое четырехэтажное здание с пристройками-флигелями, оказалось, как и большинство зданий этого города, окончательно не завершено. Оно было не симметричным: с одной стороны у него было крыло-галерея, а от будущего восточного имелся только фундамент. Но, несмотря на это, как и столетия спустя, строение уже смотрелось очень величественно. Удивил только цвет его стен: они были не привычного цвета охры, а темно-серыми, асфальтовыми. Однако в сочетании с некоторыми желтыми деталями и белыми наличниками это впечатляло. Торжественности придавали и фигуры античных богов на аттике, позже куда-то исчезнувшие.

Как только мы остановились, подбежала прислуга, открыла нам двери и помогла спуститься. Лошадей взяли под уздцы и увели куда-то во дворы. Туда же пригласили нашего извозчика. Важный лакей, поклонившись, попросил следовать за ним. Мы прошли в ворота мимо пары строгих гвардейцев в засыпанных снегом епанчах поверх виднеющихся из-под них синих кафтанов. У входа во дворец стояли двое других в сопровождении офицера.

Солдаты распахнули тяжёлые створки, и мы вошли в здание. Сразу справа была небольшая, неплотно прикрытая дверь, откуда доносились мужские голоса и приглушенный смех, промелькнул кто-то в форме. «Ага, - сообразила я, - ну вот и понятно, где прячется вся остальная гвардия Светлейшего».

Наш провожатый ждал, пока откуда-то выскочившие горничные примут у нас верхнюю одежду. А я с интересом вертела головой. Белые колонны, скульптуры на постаментах и в нишах раскрашенных под мрамор стен, украшали пространство этих больших сеней. А в конце их, между двумя пролётами большой дубовой лестницы, посетителей встречал сам хозяин дворца. Правда, отлитый в бронзе. Князь взирал на посетителей величественно и гордо, на груди его были доспехи и ордена. Сдвинутые брови придавали выражению его лица жёсткости.

За бюстом виднелась дверь, ведущая, как мне было известно, в сад. О нём я в своё время много слышала. Спустя много лет от него почти ничего не осталось. Но сейчас за этой дверью скрывались орнаментальные цветники и оранжереи, изящно подстриженные кустарники и фруктовые деревья, беседки, фонтаны, водоёмы и, конечно, вновь скульптуры. А еще бани, кузница, мельница с пекарней и даже пастбище. Ну и, как говорил Андрей Петрович, «катальная горка»: единственное зимнее развлечение. Ну, если не считать бани.

Нас повели на второй этаж. Мы с отцом шли впереди, позади следовала Настасья.

- Где же теперь сам Александр Данилович? - поинтересовался Рахманов.

- Светлейший князь в Ореховом кабинете. С французским посланником беседуют. Просили присоединиться к ним, как прибудете.

Наконец мы поднялись в верхние помещения. Здесь на стенах висели китайские панно с детьми, рядом стояли две мраморные парные скульптуры мальчиков. Между ними был проход в огромный светлый и очень красивый зал.

Но папа обратил мое внимание на две кованые решетки по бокам лестницы.

- Видишь, какая на них монограмма? - тихонько сказал он. - Точнее, сразу две: и Петра Алексеевича, и Александра Даниловича.

Как по мне, это были просто завитушки.

- Ну, присмотрись, вот же: «РР», то есть Petrus Primus, а посерёдке «АМ» - Александр Меньшиков.

Действительно, теперь я разглядела.

- Как так? - озадачилась я. - Это в честь большой дружбы?

- Ну, не только. Больше потому, что для них обоих это не просто жилой дом, а в первую голову правительственное здание, Посольский дом. Здесь не только заграничных посланников встречают, но и государственные вопросы решают. Опять же, торжественные приемы, большинство ассамблей да пиров царь тут проводит.

Тут в одной из дверей появился молодой человек в мундире.

- Князь Рахманов? - поинтересовался он. - Александр Данилович ожидает. Вот только спрашивал: не прибыли ли вы. Проходите, будьте любезны.

Мы прошли комнату денщика и оказались в комнате, где главными предметами мебели были шкаф-бюро и большой, заваленный бумагами стол. За столом сидел мужчина постарше в гражданском платье и что-то быстро писал. Заметив нас, он встал, поклонился и вновь с головой окунулся в свою работу. Я вспомнила, что Меншиков никогда не писал бумаг сам, всё поручая секретарю или писарям: говорят, был не силен в грамоте, хотя и неплохо скрывал это.

- Ефим Никанорович! - раздался вдруг зычный голос. - Сколько ж ты у меня не был! Дай обнять тебя, друг мой!

В дверях стоял хорошо узнаваемый оригинал бронзового бюста, разве что без лат и в другом парике. Да и глаза у него были другие: умные, веселые, с хитроватым прищуром. Ростом он был почти с Петра: наверное, без малого два метра. Так что спутнику князя, одетому по французской моде мужчине примерно тех же лет пятидесяти, приходилось выглядывать из-за его плеча.

После того как старые знакомые обнялись, Светлейший представил нам французского посланника Кампредона и игриво поинтересовался:

- А кто же эти прекрасные дамы рядом с тобой?

- Это моя дочь Полина.

Я присела.

- Какая красавица выросла, а я ведь ее видал последний раз, поди, в возрасте моего Сашки… Вот ведь время бежит, Ефим Никанорович…

Отец развел руками и закончил:

- А это ее… компаньонка Анастасия.

- Компаньонка?.. - задумался Меншиков. - А… это, верно, на аглицкий манир: подруга да спутница для выездов…

- Точно так: это сейчас есть новый мод на берегах туманный Альбьон, - в поэтической форме подтвердил посланник.

- Мы, наверное, чуть раньше приехали, - сконфуженно произнес батюшка, - и помешали вашей беседе.

- Нет-нет, вы очень вовремя. Мы как раз закончили, - весело ответил Светлейший, но по недовольному выражению лица француза я решила, что он-то как раз надеялся на продолжение разговора, ну, или на иное его окончание. - Что ж, пойдёмте-ка вниз, в Большую палату, - предложил Меньшиков. - Не в Парадной же зале нам эхо гонять.

У лестницы дежурил прежний важный лакей. Он выслушал пожелания хозяина дома насчет подачи блюд и прочего.

- Ну и зови скорей Дарью Михайловну, Варвару, Петю, Лаврентия Лаврентьевича и Афанасия Степановича. Скажи: уже ждём.

Большая палата оказалась прямо напротив кордегардии, той комнаты, где находилась охрана князя. Что сказать, обстановка была королевской. Мраморный пол в виде геометрического узора из темных и светлых квадратов. На стенах шпалеры с античными сюжетами, большие вазы, разные статуэтки и статуи, из которых самой забавной была большая сандалия с торчащими пальцами какого-то великана. Из мебели были массивные ореховые шкафы. А центральное место занимал большой стол, накрытый ковровой, похоже, персидской скатертью.

Мы стали рассаживаться за столом. Меншиков во главе стола, лицом ко входу, Рахманов напротив, на другом конце. Я рядом с отцом, Настасья подле, посланник возле Светлейшего. Буквально тут же стали вбегать слуги. Они действовали очень быстро, но очень ловко. Видно, что все действия были отточены.

Очень аккуратно скатерть была заменена на дорогущую текстильную, и на ней стали появляться серебряные приборы, которые, как и скатерть, обнаружились внутри шкафов. Сервизов было много и все тонкой ювелирной работы. Думаю, даже любой мелкий предмет сервировки, какая-нибудь ложечка или солонка, стала бы хитом аукционов «Sotheby's» или «Christie's». В самой середине стола стояла весом, наверное, с пуд, серебряная лоханка, которая тут же была наполнена льдом и бутылями с вином. Сразу стали появляться и блюда: закуски всех родов, солёное, кислое, сладкое, ветчина, мясо и дичь, печёное, томлёное, жареное.

Вдруг откуда-то из комнаты позади Меншикова раздался механический звук, словно

- Ах, вот вы где! - он погрозил кому-то пальцем. - Мы, между прочим, сидим за столом. А ну-ка идите сюда!

Где-то лязгнуло железо, что-то уронили. Потом раздался стук каблуков по каменному полу.

Глава 24

Перед нами появились слегка сконфуженные молодые люди. Один - чуть полноватый брюнет лет двадцати, в польском платье, очень коротко стриженный и с узкими усиками. Другой, лет на десять постарше, в парике и камзоле на немецкий лад. Я бы не назвала его симпатичным, тем более что он слегка косил правым глазом.

- Чем же вы там занимаетесь, моншеры? При том, что прекрасно помните, в какое время в этом доме принято подавать обед? Обслуга уже, поди, с ног сбилась, их разыскивая, а они надумали в мастерской развлекаться. Ну, ладно, Петруша: зелен, ветер в голове гуляет, да и не освоился ещё у нас… Но ты-то, Лаврентий? Серьезный вроде человек. Подумать только: опосля брата второй при дворе лейб-медикус! Петр Алексеевич ему Императорску вифлиофику, пардон, библиотеку доверил! Куншткамерой своей драгоценной заведовать поручил!

Светлейший отчитывал вошедших, но явно с напускным гневом, еле сдерживая смех. Все это понимали, может, только кроме «провинившихся». Я попыталась вспомнить, слыхала ли о том, чтобы он кого-то колотил под горячую руку, как его самого Петр… Не вспомнила.

- Хотя о чем это я? - вдруг задался вопросом фельдмаршал. - Вот взять ту же Куншткамеру. Ягужинский Павел Иванович, генерал-прокурор наш, докладывал мне давеча: «Я, - грит, дельное предложил: пусть всякий за вход по рублю платит». Вот, мол, и наберется на что уродов содержать. И продолжает: «А Блюментрост что удумал? Мало что даром народ пускать стал, так еще кажному пришедшему водки велел подавать и цукерброд [2] на закуску. Оно, конечно, народ повалил. Двое подьячих повадились раза по три на дню захаживать, но им уж водку редко давали, а цукербродов - никогда». В общем, очень возмущался.

- Ну так пошли же люди, как Петр Алексеевич и желал… - на чистейшем русском негромко сказал немец.

Меншиков засмеялся в голос:

- Да шучу я, шучу. Пора б и привыкнуть. Ну так что вы там в токарне мастерили, меканикусы?

- Это я, Александр Данилович, всего лишь хотел нашего Петра Ивановича с новым станком ознакомить, что Нартов придумал. Ведь нигде в других краях он такого не увидит. Мне и сам «царёв токарь» из Европы писывал, что так, мол, и так: мастеров тут лучше наших нету, а каких нашёл, те сделать ни одной махины по моим чертежам не могут.

- Ну, славно, славно, - порадовался Светлейший. - Что ж, представлю я вас нашим гостям, да присаживайтесь. Сей юный друг, - он широким жестом повел в сторону Пети, - Петр Иванович Сапега, жених моей дочери Маши. Вот годика через три обручим их, а там уж честным пирком, да и за свадебку. Пока пусть поживет с нами… А мы его тут жизни поучим… - Меншиков весело хохотнул, а покрасневший юноша молча поклонился. Затем, уже серьёзнее, Меншиков представил лейб-медика:

- А это Лаврентий Лаврентьевич Блюментрост, ученый муж, сведущий во многих науках. Впрочем, с моих слов вы уже многое о нем узнали.

Дождавшись, пока представят и нас, а новоприбывшие усядутся, я задала интересующий меня вопрос:

- Скажите, Лаврентий Лаврентьевич, а где вы так хорошо выучились говорить по-русски?

Немец с удивлением посмотрел на меня.

- Как где? Дома, в Москве… Я, как и мой старший брат, некоторым образом там родились…

Мне очень понравилось выражение «родились некоторым образом», но я не позволила себе улыбнуться. А батюшка в свой черёд тоже решил поинтересоваться:

- Вы, верно, сын Лаврентия Алферьевича? - И, не удивившись утвердительному ответу, продолжил: - Знавал я вашего батюшку ещё по молодости, когда доводилось Немецкую слободу посещать. Большой человек был, царство ему небесное. Да и вашего брата Ивана как не знать…

- Вообще-то Лаврентий прекрасно говорит не только по-русски, но, понятное дело, по-немецки. Ну и по-французски.

- Последнее могу подтвердить, - подал голос Кампредон.

- Древние греки и латиняне тоже бы подтвердили владение их языками, но где ж их нынче взять? - снова пошутил Светлейший. - А ещё, я думаю, в Оксфорде да Лейдене ты и по-тамошнему балакать научился, верно? Вообще, головастый ты у нас, Лаврентий. Вот, ей-богу, скоро мы Академию наук свою-то создадим. И будешь ты у нас тогда наипервейший её президент.

За это время стол оказался полностью накрыт, а хозяин дворца успел поднять свой большой хрустальный бокал с гербом в честь своих гостей, то есть нас. Тут же он предложил нам отведать гуся по-саксонски. Запеченная птица оказалась начинена жареными потрошками и рублеными вареными яйцами с зеленью, специями и пшеничными сухариками. Это было безумно вкусно.

Вообще оказалось, что Светлейший очень любит всякие сложные блюда. Помимо традиционных русских кушаний, перед нами стояло много яств, изготовленных по хитроумным рецептам, которые князь собирал по разным странам. Все это готовилось лучшими поварами на трех кухнях (не считая отдельной комнаты для хранения и приготовления чая).

Как-то обыденно к нам присоединился бравого вида полковник, «начальник лейб-шквадрона» Меншикова по имени Афанасий Степанович. Наконец подошли и женщины.

- Вот и моя дражайшая супруга Дарья Михайловна. А это сестра её, Варвара Михайловна Арсеньева. Детки наши души в ней не чают. К тому же никто лучше нее не смог бы проследить за их образованием. Мои милые, - обратился он к дамам, - поскольку Ефима Никаноровича вы прекрасно знаете, представлю вам этих юных девушек…

Когда церемониал знакомства был закончен, все окончательно погрузились в трапезу, вначале не слишком увлекаясь беседой, а лишь произнося из соображений политеса тосты. Когда очередь дошла до Лаврентия, сидящего от нас с Настей на противоположной стороне стола, тот очень поэтично, на языке аллегорий, рассыпался в похвалах женской красоте и предложил тост, коротко говоря, «за присутствующих дам». Он салютовал бокалом всем женщинам, начиная с хозяйки, но дольше всех взглядом задержался на нас. Да и позже то и дело посматривал в нашу сторону.

Все знали, что даже за обедом Меншиков продолжает решать различные дела. Поэтому никого не задевало, что большее внимание он уделяет посланнику, негромко переговариваясь с ним. Кажется, на немецком. Еще раз это подтвердилось, когда вошел денщик.

- Гвардии капитан Пырский к вашему сиятельству с докладом! - объявил он.

- А… Это насчет указа Петра Алексеевича о переселении плотников… Зови!

Спустя минуту вошел слегка прихрамывающий сурового вида офицер:

- Гвардии капитан Степан Пырский! - назвался он, щелкнув каблуками и склонив голову.

- Степан Мартынович, если я верно помню? - ни на секунду не задумавшись, уточнил князь, славившийся удивительной памятью. Не желаете ли присоединиться к нашей трапезе, да с тем и подробно рассказать о вашей экспедиции?

- Так точно, Мартынович! Прошу простить, ваше сиятельство, не сочтите за дерзость - никак не могу! Служба! - по-военному четко ответил капитан.

По выражению лица князя было не понять: то ли он, не привыкший к отказам, раздражён, то ли, напротив, одобряет такую преданность своим обязанностям. Хотя, может быть, все сразу? А я снова задумалась. Имя капитана мне было словно знакомо. Где-то в книгах я его встречала… И вроде бы как раз читая о Меншикове… Но нет, моя память была не той, что у Светлейшего.

Капитан доложил, что «опосля всех прочих указанных мест» из Каргополя доставлены последние недостающие «двадцать дворов работных людей», уточнил несколько важных подробностей и был отпущен.

- Вот видишь, Ефим Никанорович, без меня никуда! Даже поесть без работы никак нельзя. Такая она, служба государева. Да полно. Ты скажи, друг мой, как тебе домишко мой? Каково я отстроился с тех пор, как был ты у меня последний раз?

- Да что и сказать, Александр Данилович… Истинно королевские хоромы. Я коли за морем бываю, так там всё разговоры слышу о несметных богатствах принца Меншикоффа, да какой у него сказочный дворец.

- Ну, это ты еще мало увидел. Опять же, явились бы вы летом, мы в саду бы пировали. А там уж какая лепота, когда вокруг зелено, да цветы всяческие благоухают. Сейчас-то цветение у меня только в оранжерее. Да, к слову, отведайте-ка вот заморский овощ ананас, каковой у нас «царем плодов» прозывают… ну, или хоть дыньку. Всё у меня производится не хуже, чем в природных местах натурою.

Обслуга поставила перед нами и то и другое. Дыня была как дыня, правда, очень сладкая и сочная. А ананас оказался квашеным будто капуста. И то сказать, «овощ» ведь.

- Так что многое на стол к нам попадает с собственного хозяйства, - продолжал хвастаться домовитый князь. - Вот с напитками сложнее, - слегка нахмурился он. - Хоть подвалы у меня и полны до отказу. Однако вина везти из-за моря приходится, водку-пиво, опять же покупать. Думаю я пивоварню построить, чтобы хоть медок свой пить.

Отец хлопнул себя по лбу.

- Что ж это я! У меня же для тебя, Александр Данилович, подарочек заготовлен. Вели кого-нибудь послать к нашим возкам. Там в коробе под сидением бочоночек стоит резной. Пусть принесут.

Меншиков распорядился и, конечно, спросил:

- Что же там такое, любопытно?

- А вот не поверишь, расскажу сейчас. Полина-то у меня какая бойкая. Хочу, говорит, свой пчёльный завод на подворье завести. А я и не возражал, дело-то хорошее, новое, да, как показало, доходное. Так она как взялась всё обустраивать. Медовые домики для пчёл сама придумала, да какие хитрые. Не то что борти в дуплах да колодах. Потом и вовсе догадалась, как мёд чистый получать, чтобы прозрачным был, а вкусом и ароматом оставался, будто только из дупла. И пчелы все целы-целёхоньки остаются. Вот отведаешь сейчас, да и скажи, пробовал ли когда такой медок?

Светлейшему уже вручали наш подарок. Тот покрутил его в руках: по всему видно, высоко оценил работу резчика. Потом открыл крышку и сразу запустил свой палец внутрь.

- Ого! - произнес он, отведав. - И правда: такой только в сотах и бывает. А тот, что мужики выпаривают, пчёл губя в изобилии, совсем не таков. Ни духу в нём, ни пользы прежней. Ай да Полина! Мало красавица, ещё и какая умница!

Я, конечно, раскраснелась.

- Сам Петр Алексеич порадуется, коли про ваши дела узнает. Он ведь сам до медку очень охоч. Бывало, на Стрельне на свою любимую липу заберется, где наверху беседку устроил: сидит, чай пьёт, окрестности обозревает… А то ещё шкиперов голландских зазовёт к себе и медовухой напоит. Тем такое в диковинку. Это ж у него от отца. Алексей Михайлович в Измайлове пчельник держал из колод. Петру-то Алексеевичу сначала не до того было, а как он в Дерпте увидал, что барон Дудергофский пчёл разводит, так тоже загорелся. Привёз оттуда бортей липовых да дубовых и на Стрельнинской мызе установил, а крестьяне ему ещё после дуплянок понаделали. Затем государь в Англии стеклянные ульи заказал. Ну да это только чтобы наблюдать, как там пчёлы внутри своей жизнью живут. Хочет он всем показать, что у нашего северного моря тоже можно пчеловодством заниматься. Правда, всё хозяйство на зиму в сарай так и так прятать приходится… Хоть, конечно, в лесном мёде недостатка у нас нету, всей Европе мёд и воск продаём. Да, прав он, давно пора и хозяйства пчелиные заводить. С того и доходы государства повысятся. А уж за такой мёд, что в руках у меня, и вовсе платить нам будут деньги немалые.

И как-то снова за столом разговор между присутствующими мужчинами перешёл на близкие батюшке экономические темы, потом на политику, затем на вопросы армии и флота, на военные кампании… В общем, женщины откровенно заскучали. Первой, сославшись на то, что не следует детям быть без присмотра так долго, ушла Варвара, затем нас оставила хозяйка дома. Петр откланялся без указания причин, а Лаврентий, объяснив необходимостью вернуться к научной работе. Лицо молодого учёного при этом явно выражало сожаление.

Было понятно, что пора знать честь и нам. Батюшка и Светлейший вновь обнялись на прощание, мы с Настасьей от души поблагодарили радушного хозяина за приём.

- А про медок ваш да хитроумную пасеку я непременно Алексею Петровичу поведаю, - пообещал генерал-губернатор напоследок.

И мы покинули дворец.

- Вы заметили, Полина Ефимовна, - на ушко шепнула мне Настя, когда мы уже ехали домой, - как на вас смотрел Лаврентий Лаврентьевич? Просто глаз не сводил! Только что из приличий старался понезаметнее для всех это делать.

- Глупости какие, Настасья, всё тебе показалось. То Митя у вас, то Лаврентий теперь, - ответила я, хотя мне думалось, что если она и преувеличивала, то не так уж и сильно.

Глава 25

Несколько дней прошли

Авдотья хлопотала по хозяйству под началом Ксении. А я нашла, где у отца хранятся книги, и хотя с трудом, но что-то выбрала: басни Эзопа, книжку Эразма Роттердамского «Разговоры дружеския» про то, как вести учтивые разговоры и несколько трактатов по древней истории. Первым из них я открыла «Феатрон, или Позор исторический» и начала читать с первого попавшегося места: «Махомет, который родом был аравитянин от отца идолопоклонника…» Изучив несколько страниц и довольно много пролистав, я дошла до слов: «После его престол принял султан Мустафа вторый…» и, зевая, захлопнула сей труд.

Гораздо интереснее оказалась книжка с картинками. Ее было удобно разглядывать, лежа в постели: небольшая, почти карманная, она хорошо лежала в руке. «Symbola et Emblemata» значилось на титульном листе по-латыни. Здесь было несколько сотен гравированных эмблем с пояснениями на разных языках, на русском, в том числе. «Коль крепче натянуто, толь далее выстрел» - так было подписано изображение лука со стрелами. И не поспоришь.

Необыкновенное всё-таки чувство: понимать, что обтянутые новенькой кожей еще беленькие страницы, до сих пор пахнущие типографской краской, - это старинные книги, которые раньше ты видела только под стеклом музейных витрин.

Конечно, было скучновато. Правда, вечерами мы с Авдотьей и Настей могли от души поболтать, делясь своими впечатлениями, переживаниями и прочими девичьими секретиками.

Между тем декабрь стремительно приближался к концу. До Нового года оставалось всего ничего.

В один из дней, когда отец по обыкновению отсутствовал, Ксения доложила, что «явился подпоручик Ратиевский и ожидает внизу».

Завидев меня на лестнице, Дима, ожидавший на диване в парадных сенях, поднялся.

- Здравствуйте, Полина Ефимовна! - поприветствовал он меня радостно и одновременно смущенно.

- Здравствуйте, Дмитрий, - ответила я с улыбкой. - Вы хотели меня видеть?

- Нет-нет!.. То есть, конечно, да… То есть… - совсем растерялся юноша, - то есть, я очень рад вас видеть! Но я бы не осмелился вас беспокоить, если бы не мой батюшка. Узнав, что я буду неподалеку от вас, он попросил меня передать Ефиму Никаноровичу одолженную в прошлый раз сумму…

- К сожалению, папеньки сейчас нет, но вы можете оставить деньги мне. Впрочем, может быть, вам надобно передать их непременно ему в руки…

- Отчего же, Полина Ефимовна? Ничего подобного батюшка мне не говорил, да и не мог сказать! Пожалуйста, возьмите! - он достал из кармана небольшой тканый кошелёк. - Единственно, о чем я сожалею, что не могу лично засвидетельствовать Ефиму Никаноровичу свое почтение и выразить нашу искреннюю благодарность…

- Ах, оставьте эти политесы, - улыбнулась я. - Скажите-ка лучше: вы уже закончили ваши дела?

- Да, на сегодня я свободен.

- Вот и хорошо! - обрадовалась я. - Вы же не откажетесь попить со мной чаю?

В проеме одной из дверей промелькнуло платье Авдотьи. Конечно, ей было интересно присутствие такого гостя.

- С большим удовольствием! - согласился Митя.

- Авдотья, - кликнула я подругу.

Та, выдержав паузу, будто бы откуда-то пришла, поинтересовалась, чего желает барышня, и получила распоряжение подать чаю и чего-нибудь к нему.

Во время чаепития я расспрашивала Дмитрия обо всём на свете. Мне было интересно узнать об его детстве, родителях и имении, о друзьях, учёбе и службе, о Петербурге. Наконец мы заговорили о предстоящей новогодней ассамблее.

- Полина Ефимовна, - произнес вдруг Митя, - я хотел бы попросить у вас разрешения…

Я подняла на него глаза, удивленная его неожиданно серьёзным тоном.

- О чем вы, Дмитрий?

- На ассамблее, - он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, - я хотел бы иметь честь составить вам пару в танцах.

Боже мой, как можно было забыть?! Мне придётся танцевать… Я не имела ни малейшего понятия, как это делалось в начале восемнадцатого века. Какие сейчас вообще танцы в моде?

- Дмитрий, - начала я осторожно, - боюсь, что не умею танцевать так, как это принято на ассамблеях. Я ведь никуда не выезжала из нашего имения. А при дворе вряд ли водят хороводы.

Он улыбнулся.

- Да почти что хороводы.

- Вы ведь научите меня? - изображая кокетство, поинтересовалась я.

- Вначале исполняется церемониальный танец. Это просто. Дамы становятся против кавалеров, кавалеры кланяются, дамы делают реверансы друг другу и соседям. Прямо-направо-налево и снова. Потом пары по очереди проходят круг влево и становятся на место. Вот и вся хитрость.

Подпоручик немного приободрился. Видимо, тема была ему близка.

- Затем объявляется менуэт. Это изящный танец, медленный и грациозный. Пары двигаются мелкими размеренными шагами, соблюдая определенные изящные фигуры. Дальше следует очень популярный «польский» танец. Это, по сути, тот же полонез, - пояснил Митя, и я понимающе кивнула.

- Но полонез я тоже не умею, - пришлось тут же уточнить.

Подпоручик вздохнул и закончил:

- Еще бывают англицкие танцы: контрданс, англез, аллеманд - они поживее и более картинные, что ли…

- Давайте приступим к обучению, - нетерпеливо предложила я.

- Хорошо, начнем с менуэта. Вот, смотрите… - Дмитрий слегка отступил назад и сделал несколько па, показывая основные шаги.

Выглядело действительно красиво.

- Теперь ваша очередь, - сказал молодой человек, протягивая руку. - Начнем с простого. Шаг вправо, затем влево. Плавно, как будто вы плывете по воде.

Я попыталась повторить его движения, но сразу же споткнулась. Щеки залились румянцем.

- Ничего не получается, - вырвалось у меня.

- Не торопитесь, - успокоил меня подпоручик. - Танцы - это как обучение верховой езде. Сначала нужно почувствовать ритм. Давайте попробуем еще раз.

Он снова показал шаги, и на этот раз я двинулась за ним более уверенно.

Следующие несколько дней мой учитель приходил после обеда, и мы продолжали репетировать. Не знаю, насколько хорошо у меня получалось, но успокаивало то, что, не считая иностранцев и самого Петра Алексеевича, мало кто при дворе был силен в танцах. Так, во всяком случае, утверждал Митя.

А у нас с Настасьей была ещё одна важная задача - подобрать и подготовить мне наряд и украшения, продумать причёску и косметику. Как-никак, предстояло предстать перед самим государем.

Тридцать первого числа, закончив последнюю примерку и пожелав батюшке спокойной ночи, я отправилась спать. Здесь еще никто не догадывался, что Новый год нужно встречать ровно в двенадцать часов ночи.

Первого января мы встали очень рано. Взяв с собой Авдотью и Настасью, отправилась к обедне в Исаакиевскую церковь. Вернувшись, я с помощью Насти навела окончательный марафет, и мы с

Пространство перед дворцом Меншикова было заставлено экипажами разного вида и цвета, соревнующимися между собой в богатстве отделки. Следовательно, мы были далеко не первыми. Впрочем, по писаным правилам проведения ассамблей, каждый был волен прибывать к тому времени, к какому пожелает: оговаривалось только время начала мероприятия.

Знакомый лакей встретил нас у дверей и повел наверх.

- Обратите внимание, господа, - показал он попутно на одну из дверей, - здесь находится мыльня, где вас никто не потревожит, коли у вас возникнет надобность привести себя в порядок или умыться.

На втором этаже было людно. Но даже Рахманов был мало с кем знаком. Большинство межкомнатных дверей были раскрыты, и на всём этом пространстве происходило броуновское движение гостей. Нам тоже было интересно всё обойти, на всех посмотреть. Мне было важно посмотреть, как выглядят другие дамы, отец восторгался дороговизной обстановки, словно видел её в первый раз. Все вокруг развлекали сами себя. Женщины постарше в основном сидели и разговаривали парами. Те, что помоложе, прогуливались небольшими группками. Мужчины в кабинетах курили трубки, пили вино, играли в шахматы или шашки (я сразу вспомнила, что карты в это время были под запретом), делая вид, что обсуждают какие-то важные государственные вопросы. Впрочем, очень может быть, что часто так и было, ведь тут большинство гостей были чиновниками и офицерами высшего ранга, приближенными государя или иностранными послами. Много было молодежи: согласно царёву указу, мужчины были обязаны являться с женами, зачастую совсем юными, и детьми старше десяти лет. У них были какие-то свои забавы.

В одном из кабинетов мы, наконец, нашли Светлейшего, как всегда, погруженного в дела. Он посоветовал нам отправляться в Большой зал, где уже всё было готово к началу празднования.

- Как только Петр Алексеевич появится, а он уже вот-вот должен быть, усядемся за стол, да и приступим.

Тут среди присутствующих началось какое-то возбуждение, и сразу послышался зычный голос:

- Ну что, чай заждались? Вот он - государь ваш! Данилович, созывай всех в залу, да наливай анисовой! Пока всю гвардию с ковшом поздравительным обошёл, замёрз зело!

Это в залы энергичным вихрем ворвался царь Пётр.

Светлейший поспешил в зал, мы следом за ним. Туда уже стеклись почти все, выстроившись по стеночкам, как солдаты на смотре. А в дальнем конце, во главе огромного, уставленного яствами стола сидел сам Пётр Великий и уже отпивал из кубка.

- Что ж, государь здесь, хозяин дома тоже! Значит, и всем пора места занимать! - захохотал он и сделал пригласительный жест.

Император указывал, кому сесть ближе к нему, остальные усаживались кто как хотел. Никакой системы я не заметила. Звания и чины не учитывались, мужья садились чаще отдельно от жен, а дети - от родителей. Мы увидели Ратиевских и заняли места рядом.

И праздник начался. Что ни говори, гулять Петр Алексеевич умел, а живи он лет через триста, был бы отличным тамадой или аниматором. Скучать за столом он почитал за великое преступление: если видел, что кто-то хмурится или клюет носом, то спуску не давал. Тут же провинившемуся наливали штрафную или заставляли выполнять какое-нибудь желание венценосного. Те, кто поопытнее, старались всеми силами этого избежать.

После роскошной трапезы все перешли к танцам.

И танцевал государь действительно тоже преотлично. Особенно в паре с царицей. Я, мне кажется, тоже Митю не подвела. Мы поучаствовали и в мазурке, и в полонезе, и в контрдансе. А потом Пётр Алексеевич устроил шуточные танцы, в которых все движения надо было повторять вслед за ним. Это оказалось не так-то просто, но было очень забавно. Государь даже отметил мой энтузиазм, приведя меня в пример некоторым нерадивым плясунам.

- Кто ты, красна девица? - спросил он меня.

Тут батюшка, бывший рядом, не растерялся.

- Это, государь, дочка моя Полина.

- Полина? Хорошее имя. У французов много красивых имён. Да постой-ка, недавно я его слышал… Точно! Скажи-ка, Рахманов, верно ль мне Алексашка тут сказывал, что вы какие-то хитроумные борти придумали, да как чистый мед добывать, пчёл жизни не лишая?

- Всё так, Пётр Алексеевич! Вот и медку тебе на пробу привезли. Сей же час тебе его к столу подадим!

- Вот за это спасибо, это мне любо. А мёд-то я ваш уже и попробовал. Данилыч и угощал. И вправду дивный медок. Ты вот что, Рахманов, дело это своё не вздумай прекращать. А я распоряжусь нужных людей к тебе прислать, чтоб все перенять смогли. Мы это всё на пользу Отечеству поставим.

Мы поклонились и отошли. Тут я заметила, что вошедший денщик Светлейшего о чём-то говорит старшему Ратиевскому. Выслушав, Пётр Фёдорович кивнул, и вместе они вышли из зала.

- Куда это они, Дмитрий? - спросила я юношу.

- Кажется, курьер со срочной депешей прибыл. Иначе вряд ли бы кто на саму ассамблею явился без спросу…

Депеша? Сердце моё замерло.

Глава 26

Мы вернулись на свои места. Митя и отец с удовольствием уплетали угощения, мне же от беспокойства на еду смотреть не хотелось вовсе. И от предложенного вина я отказалась. Дмитрий что-то пытался мне рассказывать, но его слова доносились словно издалека. Я только изредка кивала, не пытаясь даже делать заинтересованный вид.

Казалось, генерала не было вечность.

Когда же Пётр Фёдорович, наконец, появился, то выглядел озабоченным и огорчённым. Он подошел к нам, держа в руках сложенный лист бумаги. Мы поднялись.

- Княжна Полина, Ефим Никанорович… - начал он тихим голосом, - мне доставлено только что донесение. К несчастью, должен сообщить вам печальную новость…

Я перестала дышать.

- Полк, в котором служит капитан Бортников, был окружен превосходящими силами противника. Вчера произошло сражение... Большинство офицеров погибли или взяты в плен. О судьбе капитана ничего конкретного не известно. Могу лишь сказать, что его имя отсутствует в списке убитых…

Отец обнял меня за плечи. Я чувствовала, как комната начала кружиться. Николай... Мой Николай... Пропал без вести...

- Не будем отчаиваться, доченька, - мягко сказал отец. - Война - дело непредсказуемое. Может случиться всякое. Он обязательно найдётся.

Но сердце моё разрывалось от тревоги и страха.

- Батюшка, я хочу домой, - прошептала я, едва сдерживая наворачивающиеся слёзы. - Не могу больше оставаться здесь.

- Конечно, милая, - сразу согласился отец. - Сейчас же распоряжусь, чтобы подали карету.

Я благодарно кивнула.

- Что, Ефим Никанорович, -

Однако гости уже разгулялись не на шутку. Я, хоть и знала, что соблюдение церемоний на таких мероприятиях запрещалось, и все должны были общаться друг с другом запросто, все же не ожидала царящего вокруг панибратства. Дородные купцы сидели в обнимку с утончёнными дворянами, офицеры разного звания в избытке чувств расцеловывали неродовитых приказных людей и мастеровых умельцев. Да и отношения между дамами и кавалерами становились всё более и более свободными.

В соревновании людей и крепких напитков последние всё стремительнее приближались к победе. Засыпа́вших, неважно как: сидя или лежа, будили и заставляли выпить ещё. Тех, кто уже не откликался, начали укладывать вдоль одной из стен. В любом случае, задерживаться здесь было бы неблагоразумно.

Пожалуй, только Светлейший, даже во время кутежей успевавший заниматься серьезными вопросами, да кое-кто из иностранных послов, до этого времени беседовавших с ним, ещё сохраняли трезвость мысли.

Генерал-губернатор пригубил вино и достал из кармана серебряные часы-луковицу.

- Эвон, вишь, какую штуку мне аглицкий посланец отдарил, - показал он Рахманову предмет своей гордости по этим временам такой же дорогой и редкий, как в двадцать первом веке личный самолет или яхта олигарха. - Петр Алексеевич всё своими Карте да Прево гордится. Ну, так моя механизьма не хуже, тут и музы̀ка имеется… Только ты ему, братец, - он подмигнул, - не сказывай про сей маленький презент. Отберёт и вся недолга!

Светлейший, хохотнув, взглянул сквозь стеклянную крышку на циферблат.

- Ну а времени-то у нас хоть отбавляй, ещё ночные гуляния под фейерверки впереди. Полина-то Ефимовна и не видывала эдакого зрелища никогда.

- Прости, Александр Данилович, - ответил Рахманов, - занеможилось доченьке, да и я уж не так крепок, как по молодости. Это когда-то я кутить был горазд, от царя-батюшки нашего в потехах не отставал. Тебе ли не помнить. Но нынче уж года не те…

- Да я тебя и не неволю, - заметил Меншиков. - А коли и захотел бы, так на то указ имеется, что на ассамблеях каждый вправе «быть сколько кто похочет, и отъезжать волен, когда хочет.».

Он повернулся к стоявшему молча рядом Ратиевскому и сразу посерьёзнел.

- Мне уже доложили о происшедшем. Давайте, Пётр Фёдорович, отойдём в мой кабинет и обсудим подробности.

Мы с батюшкой откланялись и направились к выходу, но нас догнал Митя.

- Разрешите проводить вас до кареты? - попросил молодой человек.

Конечно, это было невежливо, он был ни в чём не виноват, но у меня не было сил отвечать.

- Мы благодарны, Дима, за ваше предложение, но не стоит, - ответил за меня отец. - Полина скверно себя чувствует, так что сейчас не время для светских церемоний. Возвращайтесь к столу, наслаждайтесь праздником, ведь юность - самое прекрасное время для этого. А ночные гуляния обещают быть превеселыми.

И Митя уныло побрел назад.

Наш экипаж мчался мимо зданий и оград, украшенных хвойными деревцами и веточками. Я видела многочисленные сосенки и елочки, встречались пихты, лиственницы или можжевельник. С отцом мы почти не разговаривали. Князь понимал мою боль и давал мне возможность побыть одной со своими мыслями.

Авдотья, узнав обо всём, тоже не стала меня мучить расспросами, легла в постель и только тихонько, почти незаметно вздыхала.

Долго сидела я у окна, глядя на заснеженный сад и думая о Николае. Что с ним случилось? Жив ли он? Эти вопросы крутились в моей голове бесконечно. Я знала одно: пока не узнаю правду, покоя не будет.

Между тем ночь окутала город. Издалека со стороны реки раздались первые ружейные залпы. Сначала редкие, они становились чаще и чаще, пока не слились в один бесконечный раскат грома, который стал оглушительным, когда начался запуск фейерверков. Они рисовали яркие узоры на черном небе, стараясь перенести зрителей в сказочный мир. Император продолжал веселиться, веселиться от души, показывая, каким радостным должен быть этот праздник, ставший спустя столетия самым любимым для всех взрослых и детей.

Но сейчас для меня этот праздник больше не имел прежнего очарования. «Николай жив», - повторяла я себе снова и снова. «Он обещал вернуться... Он всегда держит свои обещания...»

Постепенно эти мысли, наконец, почти успокоили меня. Наверное, и атмосфера новогоднего волшебства всё же подействовала.

В дверь постучали.

- Доченька, ты не спишь?

Я вышла к отцу. Он положил руку на мое плечо:

- Доченька, мы собираемся домой. Но я прошу тебя немного подождать - дня два. У меня остались важные дела, которые необходимо завершить.

Как понимающая дочь, я согласно кивнула, хотя сердце рвалось прочь из этого города. Туда, где будет искать меня Николай.

Сил не было настолько, что несмотря на продолжающийся грохот и вспышки, я провалилась в сон без сновидений.

Утром, подав нам с батюшкой завтрак, Авдотья замялась подле стола, явно желая что-то сказать. Взгляд ее выражал тревогу.

- Ты что-то хотела, Авдотья? - спросил князь, подняв бровь.

- Ефим Никанорович, Полина Ефимовна… Простите меня за-ради бога… Просить хочу! - она бухнулась на коленки. - Пожалуйста, разрешите мне остаться здесь, в ваших палатах. Ксения меня всё, что нужно делать научила, всё показала, всё объяснила. Я ей уж такой помощницей буду усердной, а коли необходимость какая будет, то и подменю. И готовить буду, и рукодельничать, и что понадобится. Только не увозите меня из Санктпитербурха… Уж так мне здесь любо! А дома-то что ж? Так и проживу, ничего не повидав. Да жениха сыщут родители скоро… А коли не мил будет? Нешто так всю жизнь промучаться придётся…

- А что ж ты думаешь, девонька, - начал было князь, - тут тебе женихов на выбор выдадут: выходи за любого? Да такой вольницы отродясь на Руси не бывало… Ишь, чего удумала!

Тут он покосился на меня и, судя по всему, задумался.

- Хотя, впрочем… Рано загадывать, но коль добрый молодец сыщется, так мы с его барином потолкуем, поглядим… И ежели на то наше соизволение обоюдное будет…

Я невольно улыбнулась. Заметив это, батюшка хлопнул ладонью по столу.

- Тьфу, пропасть! Ты, девка, своими женихами совсем мне голову задурила. Значит так порешим: хочешь оставаться - оставайся. Я тебе на содержание даже средства невеликие, но выделю. Но только если дочь моя тебя отпустит, да Ксения возражать не станет.

Наконец очередь дошла и до меня:

- Полиночка Ефимовна, Полиночка Ефимовна, вы же разрешите? - она умоляюще сложила руки.

- Конечно, разрешу, - ответила я и раскрыла ей руки для объятий.

Глава 27

Мне нелегко дались эти несколько дней ожидания. Казалось, что стоит уехать из Петербурга, и я тут же получу теперь уже хорошие новости. А в том, что они будут, я не сомневалась. Конечно, было бы разумнее ждать здесь, в столице, где известия оказывались в первую очередь. Однако сердце рассуждало иначе и рвалось домой. Да и соскучилась я очень по своему медовому дому, по девчонкам, по Лукерье и Тимофею. И, конечно, по своему хвостику Проше. Мысль о том, что скоро увижу их всех, согревала меня в последние дни в студеном Петербурге.

Утром, в день отъезда, я проснулась раньше обычного. Авдотья уже хлопотала вокруг нашего багажа, проверяя: всё ли на месте. Я подошла к окну и выглянула на улицу. Петербург был окутан лёгкой дымкой. Солнце только начинало пробиваться сквозь облака. Город просыпался, и откуда-то издалека уже слышался шум улиц.

- Барышня, - окликнула меня Авдотья, - вы уже собрались? Скоро вам выезжать.

- Боишься, что передумаю и не оставлю тебя? - усмехнулась я. - Торопишь? Али расставаться не жаль?

Авдотья замахала на меня руками:

- Что вы, барышня! Очень жаль, очень…

- Да я пошутила, милая, - я вздохнула. - Мне самой не терпится.

Когда всё было готово, мы спустились вниз, где уже ждал экипаж. Батюшка вышел из дома последним, оглядев свои палаты с лёгкой грустью.

- Ну что, Полина, пора в путь, - сказал он, помогая мне подняться в экипаж. - Домой.

Мы тронулись. И Петербург постепенно остался позади. Дорога была долгой, но я чувствовала себя спокойно. Мысль о том, что скоро увижу своих близких, согревала меня.

На второй день пути мы остановились на знакомой почтовой станции. Здесь я встретила курьера, согласившегося доставить моё письмо Николаю.

Мы зашли в общий зал, чтобы перекусить. За соседним столом, спиной к нам сидел пожилой мужчина с окладистой седой бородой. Он обернулся, и я вдруг с волнением узнала в нём того самого купца, с которым мы разговаривали в прошлый раз.

- Здравствуйте, - вежливо поздоровался тот, заметив наш взгляд. - Неужто снова встретились?

- Здравствуйте, - ответил батюшка, кивая. - Да, видно, судьба нас опять свела.

- А что, так скоро из столицы возвращаетесь? - поинтересовался купец, отодвигая свою тарелку. - Неужто дела не задались?

- Нет, дела как раз в порядке, - ответил Рахманов, улыбаясь. - Да только дома нас ждут. Дочка моя Полина, соскучилась по своему хозяйству.

Бородач посмотрел на меня внимательно, словно пытаясь что-то понять. Рахманов не назвал ему настоящей причины, просто, как обычно, похвалился мной. Да и пусть гордится, не жалко.

- Ах, вот оно что, - протянул мужчина. - Ну что ж, дома всегда хорошо. Там и душа на месте.

Мы еще немного поговорили с ним, обменялись новостями, а затем продолжили свой путь. Дорога казалась бесконечной, но я знала, что с каждым шагом мы приближаемся к дому.

Когда мы, наконец, добрались до имения, я была почти счастлива - как же хорошо было здесь! Казалось, что впервые за долгое время ступила на твёрдую землю. Такую надёжную, верную, родную.

Не выдержав, побежала к ульям, хотя и знала, что с пчёлами всё в порядке. Прошка, радостно повизгивая, бегал вокруг и «просился на ручки». Я обняла его, чувствуя, как он вырос за время моего отсутствия.

- Ты что, дружочек мой?! Тебя уже едва обхватишь. Держи, вот яблочко…

Лукерья стояла рядом, улыбаясь, но в её глазах я заметила лёгкую тревогу.

- Полюшка, - осторожно начала она, - а чтой-то ты не такая весёлая как обычно. Случилось что?

Я вздохнула, продолжая гладить Прошу по спинке, и ответила:

- Ничего особенного, тётушка. Просто… Всё-таки столица - это не наше имение. Там всё чужое, непривычное.

Лукерья кивнула, но я видела, что она не до конца поверила сказанному. Она знала меня слишком хорошо, чтобы не заметить, что что-то гложет мою душу. Да и причину я выдумала совершенно неубедительную. Не готова была к вопросам.

- Ну, пойдём в дом, - предложила Лукерья, беря меня под руку. - Там всё расскажешь.

Мы вошли в дом. Всё здесь было таким родным и знакомым. В горнице уже дожидался накрытый стол с чаем и пирогами.

- Садись, Полюшка, - сказала тётушка, усаживая меня на лавку. - Рассказывай, что там было.

Я начала свое повествование о Петербурге, о дворце, о том, как мы встречались с разными людьми. И про Петра Алексеевича, и про Светлейшего князя. Лукерья, конечно, слушала с интересом, однако, когда я закончила, вновь спросила:

- А что с тобой-то, Полюшка? Вижу ведь, что как снутри заиндевелая.

Опустив глаза, я вздохнула.

- Тётушка, - начала тихо, - О Николае пришли плохие вести…

Я замолчала.

- Полюшка, милая, - сказала Лукерья, утирая глаза тихонько, - раз обещал вертаться, то вертается. Я кивнула, чувствуя, как и у меня наворачиваются слёзы.

- Я верю, тётушка, - прошептала. - Очень-очень верю.

Лукерья погладила меня по голове, как маленькую, и я почувствовала, как успокаиваюсь и оттаиваю.

За ужином батюшка наблюдал за мной. Он явно был рад, что я улыбаюсь, но в его глазах читалась какая-то тревога.

- Дочка, хочу, чтобы ты пожила со мной в главном доме. Погоди! Послушай. Хотя бы до весны. Не денется никуда твой медовый дом. А захочешь, и поросёнка можешь взять с собой. Побудь на глазах, не рви мне душу.

Я задумалась. С одной стороны, мне не хотелось оставлять свой дом, где можно было чувствовать себя свободной и независимой. С другой, я понимала, что батюшка скучал по мне, и было жаль его. И, конечно, хотел, чтобы я была ближе, а он мог присматривать за мной.

- Хорошо, батюшка, — наконец сказала я. - Я перееду к вам. Но с одним условием.

Рахманов поднял брови, явно заинтересованный.

- Хм. Ишь ты. Видать, знаешь, что на всё соглашусь. Какое там условие?

- Вы дадите добро на венчание Лукерьи и Тимофея. Они

Князь задумался, почесав бороду. Слегка нахмурился. Потом кивнул:

- Ладно, Полина. Подумаем… А я думал, что напраслину на Лукерью возводят.

Я укоризненно взглянула на отца:

- Разве же это плохо, если люди счастливы?

Не желая споров и боясь моего отказа, тот поспешно согласился:

- А и Бог с ними. Пущай радуются. В конце концов, это в моей воле.

Я почувствовала, как на душе стало тепло. Батюшка, несмотря на свою строгость, был добрым человеком. И я была рада, что смогла сделать что-то хорошее для тех, кого любила.

С того времени Лукерья и Тимофей начали готовиться к свадьбе. Весть об их венчании быстро разнеслась по деревне. Все были рады за них. Я помогала Лукерье с подготовкой, выбирая наряды и украшения. Это было приятное время, полное воодушевления и ожидания.

Так я переехала обратно в главный дом, взяв с собой Прошу. Он очень смешно обживал свои новые владения. А прислуга разделилась на два лагеря: одни поджимали губы и шушукались, а другие забавлялись и баловали поросёнка, подсовывая ему лакомые кусочки.

Весна была не за горами, и я с нетерпением ждала, когда смогу вернуться к своим пчёлам. Мне предстояло грамотно «разбудить» их по весне.

Вспоминая наш разговор с царём Петром Алексеевичем, я подумала, что неплохо было бы записать все мои знания и опыт. Ведь если ко мне пришлют кого-то учиться пчеловодству, будет проще, если я уже подготовлю «конспекты». Кто-то же должен написать об этом первым.

В светлое время дня я раскладывала письменные принадлежности и составляла подробные инструкции, начав с того, как нужно укладывать пчёлок спать. Подготовка пасеки к зиме была делом ответственным и хлопотным. Дедушка хорошо меня подготовил, рассказывая о том, как это делали в старину: нужно было проверить, достаточно ли у каждой семьи меда для зимовки. Согласно дедовым наставлениям, на каждую пчелиную семью должно оставаться не менее пятнадцати-восемнадцати килограммов сладкого запаса. У меня были молодые семьи, поэтому их потребности могли быть меньше. Однако я решила перестраховаться: ведь зима предстояла долгая и суровая.

Для утепления ульев мы с Тимофеем сделали специальные щиты из толстых досок, которые обили войлоком и затем покрыли смолой. Их поставили вокруг каждого улья, создав дополнительную защиту от морозов.

Между рамками с сотами я аккуратно разложила небольшие кусочки сухой травы и мох. Это также помогло сохранять тепло внутри улья. Лукерья принесла мне чистую ветошь, которой мы дополнительно укрыли ульи сверху.

- Пчёлы во время зимовки живут особо, - объясняла я Лукерье, наблюдавшей за всеми этими приготовлениями.

«Важно не только утеплить улей, но и обеспечить хорошую вентиляцию: без этого пчёлы могут просто замерзнуть от конденсата.», - выводила я скрипучим пером неспешно, стараясь ничего не забыть.

Наступившая зима показала, что наши труды не были напрасными. Пчёлы спокойно переносили холода.

А я пока наслаждалась временем, проведённым с батюшкой, радовалась за Лукерью и Тимофея. Гуляла с подругами. Всё шло своим чередом, и я чувствовала, что жизнь, наконец, обрела гармонию.

Сейчас мне оставалось только ждать, когда Николай вернётся с войны. Я верила, что он сдержит своё слово.

Глава 28

Время текло неторопливо, словно не хотело отпускать зиму. За окном всё ещё лежал снег, но уже не такой пушистый и белоснежный - его поверхность покрывала тонкая ледяная корка. Дни стали заметно длиннее. Солнце, хотя и слабо ещё гревшее, всё же давало надежду на скорое потепление. В такие моменты я невольно прислушивалась к себе: сердце подсказывало, что весна не только пробудит пчёл, но и принесёт хорошие новости.

Наступил март, и первые лучи солнца начали пробуждать моих любимых полосатиков. Я знала, что время их выхода из сна зависит от погодных условий. В более тёплых регионах этот процесс мог начаться уже в конце февраля. Но здесь, в наших суровых местах, всё происходило чуть позже. Температура воздуха должна была достичь пяти-десяти градусов тепла, чтобы они почувствовали призыв природы и начали готовиться к своему первому облёту.

Я созвала всех своих помощников: Злату, Дарью и, конечно, Тимофея. Мы собрались в небольшой пристройке рядом с пасекой, где всегда хранились инструменты и различные нужные вещи для работы. Здесь было тепло благодаря маленькой печурке, которую Тимофей - наши «золотые руки» - сладил сам . Почему-то хотелось устроить «рабочее совещание» именно здесь.

- Ну что, - начала я, разливая чай по кружкам, - пора готовиться к пробуждению пчёлок. Вы все помните, что нужно делать? Если нет, сейчас повторим.

Лукерья, перебирающая тут же ветошки, решила подключиться:

- Полинушка, ты расскажи, авось лишним не будет.

Девушки с интересом приготовились слушать. Они уже успели привыкнуть к тому, что их княжна не просто любит хозяйство, а знает о нём больше, чем кто-либо другой.

Каждое утро я выходила на пасеку, чтобы проверить состояние семей. Пчёлы начинали шевелиться, когда температура повышалась. И вот однажды во время прогулки я услышала характерное жужжание. Оно было слабым, но уверенным. Мои трудяги проснулись!

С этого момента началась настоящая работа. Мы внимательно следили за каждой семьёй, помогали самым слабым, очищали ульи и осматривали маток. Это был важный этап: от здоровья царицы зависело будущее всей семьи. Я знала, что если матка будет активной и плодовитой, то семья сможет хорошо развиваться и дать богатый урожай мёда.

Особенно важно было следить за питанием пчёл. Весной, когда ещё нет достаточного количества цветущих растений, можно подкармливать их сахарным сиропом или медом, оставшимся после зимовки. Мы аккуратно открывали ульи, чтобы не травмировать пчёл, и проверяли наличие меда в сотах. У сильных семей его было достаточно, а вот слабые требовали дополнительного питания.

Проша ходил за нами по пятам с серьёзным видом. Он, конечно, не понимал всей важности нашей работы, но, кажется, воображал, что тоже трудится. А как уморительно слушал, когда я объясняла что-нибудь своим девочкам!

Природа вокруг менялась день ото дня. Снег становился всё более влажным. Деревья начали показывать первые признаки пробуждения: почки набухли, а в воздухе появились первые весенние запахи. Казалось, что вся земля вздохнула свободно, готовясь встретить долгожданное тепло.

Мы с девчонками часто обсуждали особенности жизни пчёл. Однажды, когда я раскрывала очередной улей, Злата задала вопрос:

- Барышня, а долго ли живут пчёлы?

Этот вопрос заставил меня задуматься. Я ответила:

- Да, это действительно интересно. Пчёлы могут прожить большее или меньшее время, в зависимости от своей роли в

Девчонки удивлённо переглянулись.

- Как же это всё сложно! - восхитилась Злата.

Мы смотрели в открытый улей. Подруги мои уже хорошо знали от меня об устройстве пчелиных семей, об их иерархии.

- Как им удаётся всё так ладно вместе делать? - спросила Даша, наблюдая за копошащимися полосатыми жопками.

- Каждая пчела знает свою роль, - ответила я, закрывая крышку улья. - И они выполняют её безупречно.

Однажды утром, когда я занималась одной из семей, ко мне прибежала взволнованная Лукерья:

- Полюшка! Батюшка кличет! Какие-то гости важные приехали.

Я, недовольная и в то же время удивленная, подняла голову:

- Кто же это?

- Да не знаю я: не из знакомых. Двое военных.

У меня замерло сердце.

Мы быстро направились к дому.

В самом деле, перед крыльцом стояла карета, а возле неё стояли Митя Ратиевский и его отец. Оба были одеты в дорогие, богато расшитые мундиры. Генерал-вагенмейстер Пётр Фёдорович выглядел строгим и важным в парадной форме.

Я почувствовала одновременно и радость, и жестокое разочарование. Ждала-то я совсем другого…

- Эх, и хорошо же у тебя, Ефим Никанорович! - обратился Ратиевский-старший к моему отцу, который находился с гостями тут же. Наверное, они все вместе ожидали меня.

- А я тебе что говорил?! Всё тебе некогда да некогда заехать. Ну, хоть теперь сподобился, - отвечал батюшка.

Митя, заметив меня, сразу подбежал:

- Здравствуйте, Полина Ефимовна!

Я улыбнулась:

- Здравствуйте, Дмитрий. Очень приятно вас видеть.

Он поклонился, затем взял мою руку и коснулся её своими губами. Этот жест заставил меня покраснеть, уж больно сияли глаза юноши.

- Я так скучал, - признался он, - что решил навестить вас. Вы же приглашали. Или мне приснилось?

- А я-то думал, что дела привели вас, - вмешался батюшка, слегка приподнимая бровь.

- Конечно, и дела тоже, - ответил генерал. - Решили совместить приятное с полезным.

Рахманов рассмеялся:

- Ну что ж, добро пожаловать. Откушаем чего-нибудь горячего, а потом покажу вам свои владения.

Гости приняли предложение с благодарностью. Мы отправились в дом, где уже был накрыт стол с горячими блюдами, потому что близилось время обеда.

После отец увёл Петра Фёдоровича. Я же осталась с Митей, который попросил показать ему мой дом.

- Вы же что-то хотели сказать наедине? - спросила я, когда мы оказались в саду.

- Да… - начал Дмитрий, явно смущаясь. - Полина Ефимовна, я должен сказать вам…

- Что именно? - я насторожилась, очень надеясь, что не придётся вновь слушать Митины признания. А главное - отказывать ему.

- Я… я давно испытываю к вам чувства, которые нельзя назвать просто дружбой. Впрочем, мы говорили об этом, и я помню, что вы ответили. Но… слово офицера - я не могу смириться с этим! Мне кажется, что вы - моя судьба.

Я опустила глаза:

- Дмитрий, вы замечательный молодой человек. Но…

- Но? - переспросил он. - Разве полк вашего суженого не разбит? Вы ведь теперь свободны!

Мне захотелось его ударить. На мгновение прикрыв глаза, я сдержалась и произнесла тихо:

- Сердце моё занято. И я не хочу больше говорить об этом.

- Но почему? - настойчиво продолжал Митя. - Думаю, что ваш батюшка был бы не против нашего союза.

- Прошу вас! - сказала я решительно. - Мы поссоримся!

Митя отломил веточку, нервничая. Какое-то время помолчал.

- Ведь он наверняка не вернется?

- Я верю, что он вернётся, - твёрдо ответила я. - Он обещал.

- А если нет? - Дмитрий смотрел на меня с болью в глазах. - Пожалейте себя! Ждать человека, который может уже… Это неразумно.

- Не стоит мне советовать, Дмитрий, - мягко сказала я, хотя хотелось ответить иначе. - И, по-моему, вы забыли, что сами офицер. Где ваше благородство? Разве вы не должны убеждать меня в обратном: что нужно ждать и верить?

Он молча повернулся и пошёл прочь. Я видела, как его плечи опустились, и сердце дрогнуло от жалости. Но я знала, что не должна была окрылять его надеждами, и ничего другого сказать не могла. Больше мы не возвращались к этому разговору, пока Ратиевские гостили у нас.

Через несколько дней они собирались уезжать. Митя, прощаясь, заговорил со мной:

- Полина Ефимовна, - сказал он, - вы простите меня за те слова. Мне ужасно стыдно за них… Я почти что посрамил честь мундира, забыв в своей страсти о порядочности. Но я тоже буду верить…

- Во что? - спросила я.

- В то, что однажды вы сможете взглянуть на меня другими глазами.

Я смотрела на него, ничего не отвечая.

Он кивнул мне и пошёл к карете.

- Прощайте, Полина Ефимовна, - произнёс он, обернувшись. Я видела, как ему тяжело.

Когда они уехали, батюшка подошёл ко мне:

- Полина, послушай. Может, Митюшка не так уж и неправ?

Видимо, наш с Дмитрием разговор обсуждался старшими. Мне было безразлично.

- В чём, батюшка? - спросила я.

- Тебе следовало принять его предложение. Ты же понимаешь, что Митя - достойная партия. Он может обеспечить тебя, а уж как влюблён. Это, поверь мне, дорогого стоит.

- Понимаю, - ответила я, - но я люблю Николая, и никто другой не займёт его место.

- Дурёха ты, - произнёс Рахманов. - Совсем как я в молодости.

- Именно так, батюшка, - отчеканила я твёрдо. - Совсем как вы в молодости. И очень этим горжусь.

- Хорошо, - ответил Рахманов, хмурясь, - посмотрим, что дальше будет. Но знай: если ОН не вернётся, я не позволю тебе хоронить себя заживо.

И пошёл прочь. А я пошла в другую сторону.

Глава 29

Чтобы отвлечься от невесёлых мыслей, я решила посвятить всё свое свободное от пасеки время подготовке к венчанию Лукерьи и Тимофея. Это событие стало для меня не только личной радостью, но и возможностью сблизиться с отцом. После нашего последнего разговора между нами, как чёрная

Когда я сообщила Лукерье известие о том, что я взяла на себя смелость просить у своего отца благословения на их свадьбу, та взмахнула руками и воскликнула:

- Неужто согласился?

- Согласился, тетушка, - заверила я. - Так что, если я угадала исполнить ваше заветное, выбирай день, и будем тебя замуж собирать.

Лукерья порывисто обняла меня, и я почувствовала, как её руки дрожат от волнения и радости.

- Побегу, Тимошу обрадую, - сказала она, уже поворачиваясь к двери.

Тут я опомнилась:

- Батюшки! А Тимошу-то мы не спросили.

Лукерья отмахнулась:

- А то что ж я, не знаю, что он рад будет до смерти?

- Вы говорили об этом? - полюбопытствовала я.

Лукерья уже повязывала платок и ответила мне, стоя на пороге:

- Как не говорить? Говорили. Вздыхал, что мне неровня.

Сияя, Лукерья выбежала прочь, навстречу своему счастью. Улыбаясь, я проводила её взглядом, заметив, что тётка словно прямо на глазах помолодела: походка стала лёгкой, а глаза загорелись таким светом, который я раньше не замечала. Лукерья всегда была для меня опорой. Но сейчас я увидела в ней не только заботливую тётушку, но и женщину, которая, наконец, нашла своё счастье.

На следующий день мы с Лукерьей и Тимофеем отправились в церковь, чтобы сообщить священнику об их намерении пожениться.

День был ясный, солнечный, хотя весна только начинала вступать в свои права. Воздух пьянил свежестью, и от земли уже поднимался сладкий запах оттаявшей почвы. Дорога до церкви была недолгой, но за это время мы успели обсудить множество деталей предстоящего торжества.

Священник отец Григорий встретил нас с добродушной улыбкой. Он был человеком средних лет с седыми волосами и добрыми глазами, которые всегда словно светились теплом.

Когда мы объяснили ему наше намерение, он кивнул и сказал:

- Хорошо, что Ефим Никанорович дал согласие. Но этого недостатошно. Эти родственные дела церкви не касаемы. А согласно заведенному порядку, я должен получить разрешение на совершение обряда венчания от архиерея. Это не займёт много времени, но нужно будет подождать.

Понятно, что такие формальности были необходимы, поскольку Тимофей был крепостным. Лукерья, однако, не могла скрыть своего нетерпения:

- Отец Григорий, а долго ждать придется?

Священник улыбнулся:

- Не переживайте, Лукерья Никитична. Я сам отвезу прошение и, думаю, через недельку всё будет готово.

Мы поблагодарили его и задержались на некоторое время у образов. Поставили свечи.

А потом отправились домой, обсуждая, как лучше организовать свадьбу. Я предложила устроить торжество в нашем медовом доме. Размер горницы позволял вместить всех гостей и вполне отвечал условному требованию выдавать замуж невесту «в родительском доме».

Хотя Рахманов и дал разрешение родственнице выйти за крепостного, просить собрать всю деревню у него было бы излишним.

Спустя несколько дней отец Григорий сообщил Лукерье, что получил от архиерея нужный документ - «венечную память». Теперь всё было официально, и можно было начинать подготовку к свадьбе. Лукерья была на седьмом небе от счастья, а Тимофей, хоть и старался держаться сдержанно, тоже не мог скрыть своей радости.

Мы с девчонками: Златой и Дашей принялись за подготовку. Шили подвенечный наряд, украшали дом цветами и лентами.

Я предложила Лукерье расшить фату и подол её платья крошечными розовыми бутонами из шёлка. Вспомнился старинный забавный обычай «из Европ», о котором я рассказала, чтобы объяснить, к чему эти бутончики:

- Когда-то гости на свадьбах отрывали кусочки платья невесты «на счастье». Можно себе представить, как бедные невесты выглядели по окончании празднества. Из принцесс в оборванки. Разумеется, невестам это не нравилось. Да и платья были дорогими. Тогда был придуман такой вот изящный выход: с цветами по подолу. С ними расставаться было уже не так обидно. Отсюда же пошла традиция бросать букет невесты…

- Как это - бросать букет невесты? - почти хором спросили девушки.

Я прикусила язык. Хотя… по-моему как раз Пётр Первый привёз к нам этот обычай, так что ничего страшного.

- Ну, в общем, невеста бросает цветы не глядя, а кто из незамужних подружек и гостей поймает первой, та следующая замуж выйдет.

С моей идеей все согласились, и мы принялись мастерить шелковые цветочки из розовых и белых обрезков. Получилось очень мило и нежно.

Лукерья, примерив платье, расплакалась:

- Полюшка, я ведь не молоденькая, как вы, чтобы в таком наряде венчаться.

Я обняла её, подбадривая:

- Тетушка, да ты себя не видишь со стороны. Светишься вся, глаза сияют, походка лёгкая, порхаешь ласточкой! Ещё какая молодая! Мы и Тимофея нарядим. Будете самые красивые!

Наступил апрель, наконец пришел день венчания. Погода была по-настоящему весенней: солнце светило ослепительно, небо было чистым и ярко-голубым. В воздухе витали ароматы первых цветущих деревьев, мой любимый медовый запах. Деревенские ребятишки, узнав о предстоящем торжестве, заглядывали в окна нашего дома, пытаясь первыми увидеть невесту. Другие облепили забор, как воробьи. И чирикали-свистели точно так же.

Они выкрикивали имена Тимофея и Лукерьи, называя из «князьями». Свадьба наделала много шума в деревне. Все хотели присутствовать, чтобы не пропустить такое событие.

Венчание проходило вечером, как и полагалось по традиции. Участвовало всё село: от мала до велика. Свадебная процессия была красочной и нарядной: впереди шли каравайники с хлебом, за ними следовали свечники и фонарщики. Огни озаряли путь молодожёнов, символизируя свет их будущей жизни.

Когда Лукерья и Тимофей вошли в церковь, все замерли от восхищения. Невеста в своём наряде выглядела настоящей красавицей, а жених, подстриженный, в сюртуке с иголочки, сиял от счастья. Служба была торжественной и вызывала слёзы на глазах от святости происходящего. Два сердца соединились вопреки мирским законам.

После церемонии все отправились в наш медовый дом, где уже были накрыты столы, ломившиеся от яств. Были и пироги, и жаркое, и рыба, и, конечно же, мёд - наш главный продукт, который стал символом не только нашего дома, но и этого счастливого дня. Дети дружно уминали медовые пряники. Их напекли, наверное, тонну.

Гуляли свадьбу весело и шумно. Я сидела на почётном месте рядом со счастливой невестой. Со стороны жениха сидели четверо его сыновей. Позже уважил гуляние и батюшка, заняв место рядом со мной. Подняв бокал, он откашлялся:

- Ну, поздравляю молодых! Береги Лукерью, Тимофей. А ты, Лукерья, почитай мужа. За ваше здоровье и благополучие! - он опрокинул в себя содержимое бокала. - Вы что надумали, где жить будете?

Тимофей с Лукерьей переглянулись. Кажется, они этим вопросом не задавались. Да и

- Мы пока что тут с Полюшкой, - растерянно ответила Лукерья.- Сарайка же тёплая есть.

Рахманов покачал головой.

- Что с Полинкой рядом хотите - это хорошо. Вы у неё первые помощники. А что сарайка - плохо. Дом нужен. Да побольше. Вон ребят у вас сколько. Глядишь, ещё и последыша народите.

Лукерья залилась румянцем, молодой муж тоже застеснялся.

- Стройтесь тут, рядом с Полиной. Руки у вас рабочие есть, а всё, что нужно, будет - мой подарок. Лес, гвозди. А на новоселье подарю хорошего коня.

Застолье зашумело, чокаясь и славя щедрого князя.

Батюшка повернулся ко мне:

- С тобой, дочка, хочу выпить, чтобы вскорости гулять на твоей свадьбе, - сказал он, поднимая бокал.

Я улыбнулась:

- Согласна, батюшка. Только чтоб я была такая же счастливая, как наша Лукерья.

Рахманов рассмеялся:

- Глядь, как помолодела сестрица. А всё любовь!

Веселье продолжалось. Немного погодя Злата с Дашей вытащили Лукерью бросать букет. Когда гости узнали, зачем это, выстроился целый строй взволнованных нарядных девиц от мала до велика.

- А ну-ка, дочка, иди и ты. Иди, порадуй отца! - скомандовал уже хмельной Рахманов.

- Полина Ефимовна! Барышня! - стали уговаривать меня со всех сторон.

Сначала я не хотела участвовать в собственной затее. Однако без меня не начинали, и пришлось подчиниться общему желанию.

Лукерья озорно подмигнула мне и, повернувшись спиной, бросила букет. В ловкости своей тётушки я не сомневалась: толстенький снопик лесных ландышей прилетел мне точно в руки.

Я оглянулась на отца. Тот сидел донельзя довольный. А меня со всех сторон бросились обнимать подружки.

Глава 30

Мне уже давно хотелось переехать к себе, чтобы быть поближе к пасеке: предстояло много работы. В этом сезоне я собиралась увеличить количество ульев как минимум вдвое.

Однако после свадьбы Лукерьи и Тимофея я решила оставить медовый дом новой семье до того времени, пока они не построят свой. В конце концов, у молодых должен был быть медовый месяц. А где ж ему быть, как не в медовом доме?

Я приходила с восходом солнца. Тимофей к тому времени уже давно находился на строительстве своего дома вместе с сыновьями. Со стройки целый день доносился стук топоров.

Хотя с момента свадьбы прошло уже больше двух недель, деревенские ребятишки не переставали бегать за полюбившимися им вкусностями. Мы с Лукерьей каждое утро выпекали две корзины медовых пряников, а потом начинали заниматься другими делами. Тётка хоть и ворчала на «нахлебников», но сердилась больше для порядка. Мы обе с удовольствием подкармливали ребятишек. Пусть радуются.

В то утро я пришла, как обычно, на рассвете. Лукерья встретила меня на крылечке, босая и розовая со сна. Густая коса была растрепана. Выглядела она счастливой и довольной.

- Полюшка, доброе утречко! Тесто я с ночи поставила. Щас напечём и сорочат наших накормим. А пока самовар горячий, я тебе чайку налью. Там Тимоша собрал с десяток уликов. Сказал, что рамки новые придумал, нужно тебе глянуть. Он на новом доме уже. Слышь? Стучат.

Я улыбнулась ей.

- Доброе утро, тётушка. Какое утро хорошее, правда?

Лукерья закивала и потянулась сладко.

Мы прошли в дом. Лукерья шмыгнула за занавеску одеваться, а я присела к столу у окна.

Солнце ещё только поднималось из-за горизонта, но уже было светло. В окно прилетела горсть мелких камешков. Лукерья, уже возившаяся у печи с ухватом, резко обернулась.

- Это ребятишки так рано? - спросила я.

Лукерья прошлёпала к двери, как была босиком, бормоча, что задаст сейчас всем.

Я рассмеялась:

- Не пугай детей. Скажи, что позже будут пряники.

- От я щас крапивы нарву. Будете знать, как в окна камни бросать! Явились ни свет ни заря! - слышалось уже с крыльца.

Затем она резко замолчала, и последовала пауза. Странно. Ни визгов ребятни, ни добродушных посулов тётки. Только глухой стук издалека да пение утренних птиц.

Лукерья вернулась, но какая-то странная, растерянная. Волоча за собой ухват, села на лавку напротив меня, схватившись за лицо.

- Что случилось? - обеспокоилась я.

Тётка глядела на меня во все глаза, а потом молча показала в сторону окна.

- Там это… кажись, твой Николай пришел, - и она перекрестилась. А я вскочила и выбежала из дома. Где, забежав за угол, столкнулась лицом к лицу с Николаем. Он стоял, опираясь на палку. Улыбался. А я застыла не хуже Лукерьи.

- Полина Ефимовна, вы меня тоже крапивой отходите? Али на словах поругаете?

Губы у меня онемели, и я едва смогла вымолвить:

- На словах…

Сделав шаг вперёд, я коснулась пальцами его щеки, словно желая убедиться, что он точно не снится мне, как часто бывало. Николай накрыл мою руку у себя на щеке, прижал. Лицо его стало серьёзным.

Не знаю, сколько мы стояли так, глядя друг на друга. Кажется, у меня по щекам катились слёзы: я сразу этого не поняла. Только потом обнаружила, что лицо у меня мокрое.

А сейчас я разглядывала Бортникова, желая впитать в себя каждую его черточку. На уголке глаза шрам, раньше его не было. На щеках щербинки, наверное, от пороха. Я смотрела и думала: «Родной мой, любимый, самый красивый…».

- Полина! Что ж ты гостя держишь на улице?

Я очнулась, услышав голос Лукерьи. Сколько мы так простояли, что даже тётка не выдержала? Мы, кажется, даже не поздоровались.

- Пойдём… - потянула я Николая за руку.

Мы вошли в дом. Лукерья подёргала меня за рукав, чтобы я окончательно пришла в себя.

- Садитесь, садитесь. Чаёк вот, прянички… Проша, кыш с-под ног, не мешай!

Николай, обратив внимание на Прошку, рассмеялся. А тот, хрюкнув, потыкался в него пятачком, проверяя: будут ли гладить?

Посуетившись вокруг нас, Лукерья удалилась, забрав с собой Прошку.

- Пойду я квасу холодного на дом снесу, потом курочек проверю, козу ещё подоить… Ох, дел, ох, дел…

Мы посидели ещё немного молча, слушая, как тётка распекает во дворе Прошу, «через которого она когда-нибудь убьётся».

- Где же ты пропадал так долго, Коленька? - спросила я.

И завился разговор верёвочкой… Я ловила каждое слово Николая. Он словно заполнял ту неизвестность, в которой я жила весь этот год, гадая: где он, что с ним?

Николай рассказывал, как они держали оборону долгие месяцы. Потом разбили их полк, а самого его

- ...Меня выхаживали добрые люди, отбили от смерти. Я ведь и вспоминать не сразу стал: кто я есть. Крепко шибануло. А первое, что вспомнил: медок ваш. Аж сладко во рту стало. И потом уж всё разом вспомнил.

Затем он словно перебил сам себя, сменив тему:

- Долго ведь думал, ехать ли к вам.

Я даже ахнула при этих словах:

- Да как же так? Я так ждала!

Николай улыбнулся смущённо, потёр щёку.

- Мне вон всю ро…лицо опалило. Да и на ногу я теперь хромый.

Сдерживая дыхание, я замотала головой:

- Главное, что живой! Всё остальное до свадьбы заживёт! - и залилась краской при этом: слишком уж в лоб получилось.

А Николай продолжил:

- Пришел к вам, потому что слово дал. И батюшке хотел благодарность высказать за гостинцы ребятам. От тех, кто жив и кого уж нет.

Мы помолчали. На столе между нами желтели нетронутые ароматные пряники.

- Проводите к батюшке, Полина Ефимовна?

Я кивнула и поднялась.

- Зови меня просто Полина.

Николай улыбнулся, смущаясь:

- Не знаю, княжна… Не смею.

- Почему не смеешь? - спросила я, чувствуя, что наконец-то меня наполняет радостью и чуть запоздалым ликованием. «Он здесь! Он правда здесь! Он вернулся!» - Мы ведь уже не чужие? Ты мне письмо написал, я тебе ответила. Ты пришел, как обещал. Разве это не сделало нас ближе?

Николай посмотрел на меня с удивлением, затем снова улыбнулся своей обаятельной светлой улыбкой:

- Вы правы. Просто я не привык к такому обращению. В армии всё строго по чину.

- Ну, здесь не армия, - рассмеялась я. - Здесь дом. Или ты хочешь, чтобы я называла тебя капитан Бортников?

Николай замотал головой.

- Лучше, как до этого.

Я взглянула на него. Мы уже шли по дороге к батюшкиному дому.

- Колей? Коленькой?

Бортников кивнул.

- Так только в детстве матушка звала. И ты вот…

Я понимала, что Николаю нужно время. На всё: чтобы привыкнуть к новой обстановке, ко мне. К мирной жизни. Мне хотелось окружить его теплом и заботой. Но в то же время я боялась напугать его своей прытью. Подумает, что княжна какая-то лихая, бесноватая. А я просто знала, что нам суждено быть вместе. Но то, что знала, ему предстояло ещё почувствовать.

- Почти пришли, - сказала я, показывая на наш видный дом, - батюшка будет рад тебя видеть.

- Эх, сомневаюсь, - Николай остановился, опираясь на палку, чтобы передохнуть. А может, чуть тянул время перед встречей с самим Рахмановым.

- Да нет же, правда, - принялась убеждать я его. - Батюшка любит и уважает военных. Всегда помогал армии.

Николай склонил голову, глядя на меня с лукавым прищуром.

- А вдруг испужается, что я руки вашей пришёл просить? Вдруг ему офицер в зятьях не нужон. К вам, наверное, княжичи сватаются.

Я набрала воздуха в лёгкие и с шумом выдохнула. Вот ведь!

- Разные сватаются, - пожала я плечами, - и княжичи, и офицеры. А вам, капитан Бортников, ежели князю не понравится, то и рука моя не нужна?

Николай от души рассмеялся.

- Перехитрила меня княжна Полина! Нужна. Нужна, как жизнь, как воздух, как воды глоток! Хочешь, прямо сейчас руки просить буду?

И он бросил свою палку с намерением бухнуться передо мной на колени.

Я испуганно охнула и кинулась к нему, чтобы удержать:

- Коля, нога!

Потом нахмурилась:

- Что за позёрство, капитан! Мальчишество какое-то. А если бы ногу ещё хуже повредил?

Николай виновато потупился.

- Простите меня. В самом деле так счастлив видеть вас, что поглупел. Каюсь.

Я всё ещё хмурилась, но мимолётный страх отпустил, и всерьёз я не сердилась.

- Ну хорошо, ладно, верю. Идём?

Мы вошли в батюшкин терем и прошли в парадную горницу.

- Разбуди князя, - велела я прислужнице. - Скажи, что капитан Бортников приехал.

Девушка удалилась. Мы с Николаем остались вдвоём. Я чувствовала, как моё сердце бьётся всё быстрее. Волнуясь, я взглянула в глаза своего любимого. Мне ещё предстояло его узнать… Сколько всего впереди… У меня перехватило дыхание.

Николай расценил мой судорожный вздох, наверное, как-то по-своему, и взял меня за руку.

- Всё будет хорошо.

А за дверью уже послышались шаги и голос князя Рахманова.

Глава 31

Солнце, уже набравшее силу к полудню, ласково заливало светом просторную парадную горницу рахмановского дома. Ефим Никанорович, облаченный в домашний кафтан из тонкой шерсти винного цвета, сидел за массивным столом и потягивал ароматную медовуху моего изготовления. Его лицо, обычно строгое и даже несколько суровое, сейчас озарялось радостными улыбками.

- Вот же молодец! Его схоронили уж все, ну, окромя Полинки. А он живёхонек! - восклицал он, похлопывая себя по коленям. - А руки-ноги заживут, ведь ты ж русский солдат! Наши ребята не сгибаются и под пулями. Так что тебе та хромота? Справишься!

Николай сидел слева от батюшки, слегка склонив голову, и слушал. На его лице играла лёгкая улыбка, но глаза были серьёзными и внимательными.

- Ох, князь Ефим Никанорович, - произнес он после небольшой паузы, - благодарю вас за тёплый приём. А ежели позволите, я бы хотел рассказать о себе. Кто я, откуда, что за человек. Ну, чтобы вам проще было ответ мне дать на главный вопрос.

Рахманов, прищурившись, посмотрел на гостя поверх бокала. А я почувствовала, как мои щёки заливает румянец. Нет, всё-таки мне решительно не нравились никакие сватовства.

Князь подумал немного, наверное, для солидности. Потом, как будто принимая важное решение, кивнул:

- Говори, капитан. Только учти: моя дочь - это не просто красивая девица, а человек, который знает своё дело. Она мне дорога, как никто другой. Единственная дочка. Я ж понимаю, к чему дело идёт. Слушаю.

Я замерла, слушая: ничего ведь о нём не знала ещё.

Бортников говорил спокойно, без лишней торопливости, словно каждое слово взвешивал. У него была удивительно хорошая речь, как будто с листа читал. Рассказывал Николай о своем детстве, о том, как деревенский священник принял его в семью, когда кто-то подбросил его в расписной люльке прямо на порог церкви.

«Отец Макарий был уже пожилым, когда я попал в его дом. Лицо его, покрытое глубокими морщинами, напоминало древнюю книгу, где каждая страница хранила свои тайны. Волосы, совсем

Матушка наша Анастасия, была моложе мужа. Самая добрая душа из всех, кого я знал. Ее руки, постоянно занятые хозяйством, казались неутомимыми. И тесто замесить, и ребенка успокоить - всё у неё спорилось. Матушка была настоящим хранителем очага. Все дети её любили, хотя порой она и строгой была, чтобы навести порядок в большой семье. Мы же, мальчишки, озорничали, бывало.

В большом доме всегда было много работы. Утром, еще до рассвета, отец Макарий отправлялся в церковь. А мы, дети, помогали матушке: кто корову подоит, кто кур накормит, кто печь затопит. В полдень вся семья собиралась за большим столом. После обеда, кто помладше, играли, а старшие опять занимались хозяйством. Вечера же проводили за чтением книг - отец нас грамоте учил. Я думал, жизнь так и пройдёт в нашем доме. Что я как младший останусь. Родителей досмотрю. Только померли они раньше, чем я повзрослел.

Тогда все и разошлись кто куда. Старший брат взял меня к себе: он был уже женат, детишек двое. И жил своим домом. Прожил я у него года три. Жена брата меня не сильно жаловала, говорила, дескать, лишний рот. Хотя работал я, старался, как мог. И когда пришёл староста с бумагой, что из деревни нашей пятеро должны в армию идти, я сам и вызвался. Надоело, что куском попрекают.».

- ...Служба оказалась по мне. До офицера дослужился.

Князь, слушая рассказ Николая, несколько раз утирал глаза: расчувствовался под медовушку. Да, впрочем, я сама еле сдерживалась. Так хотелось обхватить его за голову, прижать к себе.

- А где сейчас твои братья и сёстры, ты знаешь? - спросила я дрогнувшим голосом.

Коля пожал плечами:

- Навещу, конечно. Надеюсь, все живы-здоровы.

Я умоляюще посмотрела на отца. Но князь, кажется, уже и без меня принял решение.

- Ты вот что, капитан. Оставайся-ка у нас. Моим и Полинкиным гостем будешь. Успеешь ещё до родни. Отдохнёшь, оправишься. Смотри, отказа не принимаю! Об остальном опосля поговорим. Сейчас ступайте! Полина, пусть Николай в медовом доме обоснуется. Устраивай гостя. Пойду прилягу: разволновался что-то, - и он потёр грудь ладонью.

- Батюшка, вам нездоровится? - приподнялась я, встревожившись.

- Нет, дочка. Всё ладно. Ну, идите. Николаю тоже отдохнуть нужно с дороги.

Николай поблагодарил отца за радушный приём, и мы пошли обратно.

- Расскажи теперь ты, чем тут живёшь, пчёлка, - улыбнулся Коля.

Я рассмеялась.

- Да, иногда приходится крутиться, как той самой пчёлке, ты прав. Знаешь, Коленька, пчёлы - это ведь целый мир со своими законами и обычаями. Например, рабочие пчелы выполняют множество обязанностей: одни собирают нектар, другие кормят расплод, третьи охраняют улей. И всё это делается в совершенном порядке. Я тебе всё-всё расскажу. Тебе понравится это дело, правда.

Николай остановился, чтобы взять палку поудобнее:

- Вот и славно. Не хочу снова прослыть нахлебником, давай я тебе помогать буду. Согласна?

Я обрадовалась:

- Ещё бы я была не согласна! Знаешь, как я рада? Только… давай ты сначала по-настоящему отдохнёшь. Сейчас устрою тебя и за лекарем нашим схожу: пусть ногу твою посмотрит. А ты поспишь пока.

- Заботушка ты, - улыбнулся Коля тепло.

А у меня защипало в носу. Я отвернулась, разглядывая наши луга за дорогой. На горизонте виднелась точка размером с мошку. Приближаясь, она быстро увеличивалась.

- Кто-то едет в гости, - прокомментировала я. - Хоть бы батюшка меня не позвал. Давай вот тут свернём в пролесок…

После того как Николай отдохнул и поспал, мы с Лукерьей накрыли на стол. Тётка рассказывала гостю, как мы тут живём и какая я у них умница и додельница. Было видно, что Коля пришёлся ей по душе: так она меня расхваливала.

Перекусив, мы отправились смотреть моё хозяйство. Разумеется, в сопровождении Проши, который уже успел выпросить у Коли пару яблочек.

Целый день мы провели на пасеке. Тимофей, узнавший о приезде нового человека, поспешил прийти познакомиться. Он объяснял устройство ульев и рамок, показывал, как их сколачивать. Николай быстро разобрался в новом деле и даже придумал на ходу пару новшеств, благодаря которым сооружать ульи было бы проще.

- Ай, хитро как! - чесал в затылке Тимофей. - Эдак в два раза быстрее получится!

Когда солнце стало клониться к закату, я нехотя засобиралась в дом князя. Николай вызвался меня проводить. Шли мы медленно и никак не могли наговориться.

На крыльце нас встретил Рахманов. А от ворот отъезжал изящный экипаж. Надо же, как мы заговорились: совсем не заметили его…

- Кто приезжал, батюшка?

- Мещерская, - ответил Рахманов, махнув рукой. - Все ей неймется со своим княжичем. Опять решила о сватовстве говорить. Только вздремнуть собрался - принесло её.

- А что вы ей ответили, батюшка? - тихо спросила я. Меня охватило какое-то нехорошее предчувствие.

Рахманов приосанился и положил руку Коле на плечо.

- Вот как есть, так и ответил, - загадочно сказал он, - пойдёмте-ка в дом. Отужинаем.

Есть нам не хотелось, но и расставаться так рано тоже. Поэтому мы все вместе вошли в дом.

Глава 32

Дни наши с Николаем текли как-то особенно неторопливо. Время как будто замедляло свой ход, чтобы мы могли как следует узнать друг друга. Оно напоминало мне тихий, едва слышимый ручеёк, который, несмотря на свою неприметность, пробивает себе путь через камни и корни, неумолимо стремясь вперёд.

Мы проводили всё время вместе, и каждый день приносил что-то новое, что сближало нас ещё больше.

Пасека быстро стала нашим общим делом. Я с радостью делилась с Николаем всем, что знала о пчёлах, об их жизни, о том, как устроен их мир. Он же, в свою очередь, с неподдельным интересом слушал меня, задавал вопросы. Я видела, как его глаза загораются тем же огнём, что и у меня, когда речь заходила о наших маленьких труженицах. Колю этот мир действительно захватил, так же, как и меня когда-то. Триста лет тому вперёд.

Мы часто уходили в лес, чтобы найти новые пчелиные семьи. Эти прогулки стали для нас чем-то большим, чем просто поиск. Лес был нашим убежищем. Местом, где мы могли

Коля оказался очень спокойным и заботливым, был внимателен ко мне, как никто другой. Иногда казалось, он знает, что мне нужно, ещё до того, как я сама это понимала. То приносил мне букет полевых цветов, собранных на опушке леса, то неожиданно появлялся с корзинкой свежих ягод, которые собрал на рассвете. Его ухаживания были чистыми, а забота - ненавязчивой.

Коля помогал мне во всём, а вернее, трудился на равных: обустраивал новые ульи, следил за состоянием пасеки, со свойственной ему вдумчивостью вникал во все детали пчеловодства.

Иногда я просила его рассказать мне просто «что-нибудь». И тогда он делился со мной своими мыслями о жизни, о службе, о том, как он попал в армию. Его рассказы были простыми, но полными чувств. Он говорил о своём детстве так, будто это было вчера. И тогда я представляла с замиранием сердца наших будущих малышей. Говорил о приёмных родителях, о деревне, где он вырос, о брате, который взял его к себе после смерти родителей. Я внимательно слушала каждое его слово, стараясь не упустить ни одной детали. Каждый раз, когда он упоминал своего отца Макария или матушку Анастасию, я видела в его глазах глубокую теплоту, которая напоминала мне о моём собственном дедушке. Возможно, именно в эти моменты мы становились особенно близки друг другу.

Однажды мы сидели на старом поваленном дереве в тенёчке на опушке леса. Мы часто делали здесь остановку, чтобы передохнуть и перекусить, если не собирались возвращаться домой к обеду.

Стоял жаркий полдень, ветерок стих, утомившись за утро. Природа словно замерла, как в густом вязком янтарном меду. Разморённая, я прикрыла глаза и просто наслаждалась покоем.

Почувствовав, как Николай взял мою руку в свою, качнула головой.

- Что, Коленька? - мне так нравилось произносить его имя. Николай молчал, и тогда я приоткрыла глаза.

В его взгляде была такая серьёзность, что я сразу поняла: сейчас произойдёт что-то важное.

- Полина, - начал он, и его голос был тихим, но твёрдым, - я не могу так больше. Я давно люблю тебя: с самой первой встречи. А с тех пор, как приехал, ты стала для всем для меня.

Я знала и чувствовала всё, что он говорил мне. До этого дня мы не торопились сказать друг другу главное. Наверное, для Николая этот момент настал.

- Я хочу, чтобы ты стала моей женой, - он прижал мою руку к своим губам.

Сердце моё замерло, а потом забилось так сильно, как будто во мне бились оба наших сердца. Чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Этот момент был совсем другим: не таким, как в первый день, когда Коля, дурачась, сходу попросил моей руки.

Всё вокруг было таким же привычным: запахи, звуки. Но в один волшебный момент изменился весь мир.

Я кивнула, не произнося ни слова, но всё было понятно и без слов. Коля обнял меня крепко и нежно прижал к себе.

- Попалась… невестушка моя. Ты точно согласна? Не передумаешь?

- Согласна, Коленька. Не передумаю, - помолчав секунду, добавила: - А то сколько ж можно батюшку мучить.

Николай расхохотался.

- Настоящая пчёлка, и жальце имеется.

Я потёрлась носом о его щёку:

- Не всё же тебе дурачиться.

Мы решили устроить обручение скромно, без лишней помпы. Нас было только трое: я, Николай и батюшка, который, узнав о нашей помолвке, прослезился от счастья. И благословил от всего сердца, сжав при этом будущего зятя до хруста в своих медвежьих объятиях. А меня подхватил на руки и покружил, как маленькую.

- Вот счастье-то! Я уж беспокоиться начал: чего тянете… Ну, за вас, дорогие! Была у меня одна дочка, а теперь ещё и сынок появился! - батюшка поднял кубок с медовухой, которую теперь предпочитал всем остальным напиткам.

Мы сидели за столом, праздновали и говорили о будущем. Николай рассказывал о наших планах, о том, как мы будем жить вместе. Как он будет заботиться обо мне, как мы оба хотим детишек. Я слушала его и думала: счастье - это именно то, что я чувствую сейчас.

Для брака нужно было получить формальное разрешение архиерея. Поэтому мы решили не объявлять о помолвке до тех пор, пока всё не будет улажено официально. Батюшка, которому, казалось, не терпелось больше всех, сказал, что берёт все приготовления к свадьбе на себя.

Всё было хорошо, и ничто не могло помешать нам. Всё, что было уготовано, пережили.

Так думала я, проводив Николая в тот вечер. Мы, как обычно, постояли с ним на крыльце. Долго смотрели друг на друга. Мне очень хотелось поцеловать жениха на прощание, но приходилось сдерживаться: нужно было соблюдать приличия. Хотя бы ради батюшки.

- Скоро мы будем вместе по-настоящему, душа моя, - прошептал Николай, угадав мои мысли.

Однако мы ещё не знали, что судьба приготовила для нас новое испытание.

Через несколько дней Рахманов с раннего утра уехал по каким-то своим делам. Менялась погода: день был душным, а тёмное небо словно висело низко-низко над землёй. Дождя ещё не было, но он вот-вот должен был пролиться. Напряжение, казалось, висело в воздухе. Я ждала Николая в рахмановском доме, взяв «выходной» на пасеке по случаю грозы.

На крыльце послышались шаги, и я пошла встречать Колю. Однако это оказался батюшка. Он вернулся из поездки в крайне дурном настроении. Да что там, он был взбешён! Я сразу поняла, что что-то случилось.

- Батюшка?! - вскрикнула я, когда он повернулся ко мне с перекошенным лицом. - Господи, что?!

- Ммммммм… - то ли простонал, то ли прорычал князь. - Мещерская!.. Ууу, сссука-баба!.. Ох, и жаль, что я её в прошлый раз не пришиб!

В этот момент вошел Коля, и уже вместе мы слушали, на что способны злые языки.

Батюшка расхаживал по горнице, вколачивая каблуки в половицы, и рассказывал, что княгиня Мещерская снова распустила слухи о нас. Она утверждала, что я живу невенчанной с простым мужиком, а батюшка потворствует этому, отваживая приличных женихов. Эти сплетни дошли до самых высоких кругов, и теперь наша репутация была под угрозой. Это практически ставило крест на всех наших начинаниях и планах.

Николай, выслушав всё, возмутился. Он встал и, глядя на батюшку,

- Я капитан русской армии, и мне уже год как выписан патент на потомственное дворянство. По указу Петра Алексеевича всем обер-офицерам теперь положено дворянство. Но поскольку я почти всё время находился в военных походах, то не мог добраться до Санкт-Петербурга, чтобы получить бумагу в Коллегии иностранных дел. Я сейчас же поеду и оформлю надлежащим образом. Все сплетники подавятся этим, а к вам приползут прощения просить за наветы. Ах, какая досада, что эта ваша Мещерская не мужского роду, иначе я бы раньше к ней заехал!

Я с тревогой смотрела на отца: его лицо было практически лиловым. Он всё ещё оставался сильно взволнованным. Его лицо пошло пятнами, а глаза наполнились страхом. Рахманов попытался что-то сказать, но слова как будто застряли у него в горле. Он стал валиться на бок, и я поняла, что с ним случился удар.

Мы с Николаем бросились к нему. Но князь уже не мог двигаться.

Уложив батюшку в постель, сразу же послали за лекарем. Тот подтвердил, что мне и так было ясно. Тогда это называлось ударом. А в моей былой современности - инсультом.

Левая сторона его тела была парализована, веки подрагивали, когда я звала его, чуть не плача, но глаз он открыть не мог.

Чтобы не падать духом и не проливать бесполезных слёз, я поклялась себе, что сделаю всё, чтобы поднять его на ноги. Только бы пришёл в себя.

Прошло несколько дней. Николай был рядом со мной и помогал ухаживать за батюшкой, но я видела, что его мысли уже далеко. Он знал, что должен действовать.

- Полина, - сказал он однажды вечером, когда мы сидели у постели Рахманова, - нужно поехать в Петербург и получить все необходимые бумаги. Возможно, князю станет легче, знай он, что имя твоё не полощут больше. Я не позволю этим сплетням разрушить наше счастье и всю нашу жизнь.

Я кивнула, хотя сердце моё сжималось от страха. Коля был прав, но мысль о том, что он уедет, пугала меня. Я так долго ждала его… А теперь снова разлука.

Самой мне было наплевать на козни сплетников, и на Мещерскую тоже. Хотя было большое желание сунуть её распрекрасным лицом в улей и превратить в китайского пчеловода.

На следующее утро Николай уехал, пообещав вернуться как можно скорее. А я осталась одна с батюшкой.

Я ухаживала за ним, разговаривала, хотя он не мог ответить мне. Но я верила, что он слышит меня и понимает, как сильно его люблю. Я вновь и вновь рассказывала ему о наших планах с Николаем. О том, как мы будем жить вместе, как он снова сможет ходить и радоваться жизни, заниматься внуками, которых он так долго ждал.

Дни шли, и я продолжала ждать. Ждать Николая, ждать, что батюшка поправится. Я верила, что наше счастье ещё впереди, что всё происходящее сейчас - это лишь испытание, которое мы должны пройти. И я знала, что мы справимся.

Глава 33

Дни текли медленно, как густой мёд. Горький мёд.

Каждое утро я начинала с пасеки. Утренний воздух был напоён ароматом цветущих лип, и пчёлы, мои маленькие труженицы, уже с рассветом начинали свою важную для нас всех работу. Добрый и живой гул наполнял всё вокруг каким-то особенным теплом.

Я обходила ульи, осторожно снимала крышки и заглядывала внутрь. Рамки, аккуратно расставленные внутри, уже наполовину были заполнены янтарным нектаром. Пчёлы гудели, словно рассказывая мне о своих успехах. Я проверяла, достаточно ли у них корма, не появились ли признаки болезни. Даже мельчайшие недочёты могли стоить мне целых семей.

Пока что всё было в порядке. Наши пчёлки работали без устали, и я чувствовала гордость за них. Да что там, и за себя тоже.

Ульи, которые я сколотила ещё прошлым летом, теперь периодически нуждались в дополнительном уходе. Некоторые из них требовали ремонта: трещины, образовавшиеся от суровой зимы, нужно было заделать, смазать расплавленным воском, смешанным с золой.

Время от времени я подходила к изгороди, чтобы рассмотреть дальний край леса, где так часто бродили мы с Колей. Эти прогулки теперь казались мне сном, хотя они были совсем недавно. «Скоро, - шептала я себе, - скоро всё изменится».

Однако моё сердце не могло полностью отдаться только работе. Как бы ни было много дел, домой я старалась возвращаться пораньше - меня ждал батюшка. Он лежал в своей комнате, которая теперь превратилась в маленький мир, полный одинаковых бесконечных забот и тихих надежд.

Лицо Рахманова, обычно такое строгое и гордое, теперь выражало лишь усталость. Но я видела, как глубоко он чувствует всё происходящее вокруг. Глаза батюшки, хоть и затуманенные болезнью, продолжали хранить ту самую искру, которая когда-то помогла ему завоевать сердце Лауры.

Подвижки в здоровье князя пока что были незначительны. Но я старалась делать всё, чтобы каждый день мы с ним добивались каких-нибудь результатов.

Сначала это были совсем простые движения: я помогала ему шевелить пальцами, сгибать и разгибать руку. Потом мы перешли к более сложным упражнениям. Я садилась рядом с ним, брала его руку в свои и медленно, осторожно поднимала её вверх, затем опускала.

Это была гимнастика, которую я увидела когда-то, ещё в прошлой жизни, по телевизору. Он работал на кухне фоном, а я посматривала, когда лепила пельмени. Думая о том, куда же подевался пульт. Искать было лень. Так всю передачу и просмотрела. Вот когда оно пригодилось…

Батюшка с трудом поднимал правую руку, затем опускал её обратно. Левая сторона его тела вот уже третью неделю оставалась неподвижной. Но однажды утром я заметила, как он слегка пошевелил пальцами. Это было настоящим чудом! Я схватила его руку и поцеловала её, едва сдерживая слёзы.

Батюшка смотрел на меня своими большими усталыми глазами, и в них читалась благодарность. Он не мог говорить, но я чувствовала, что эта маленькая победа значила для него.

После гимнастики я садилась рядом с его кроватью и начинала читать. Книги, которые я выбирала, были разными: иногда это были старинные летописи, иногда стихи, а иногда просто рассказы о далёких странах. Чаще всего - томик Эразма Роттердамского «Разговоры дружеския», как значилось на обложке. Батюшка слушал эту книгу более внимательно. Я вообще замечала, как его взгляд становится чуть живее, когда читала что-то особенно интересное.

Так же он любил, когда я рассказывала ему о своих делах на пасеке: о том, как пчёлы собирают мёд, как я помогаю им,

Каждые два дня Тимофей отправлялся на почтовую станцию, чтобы проверить, не пришло ли письмо от Николая.

Коля обещал написать, как только у него появятся новости. И потому каждый раз, когда Тимофей уезжал, я с нетерпением ждала его возвращения. Но дни шли, а письма всё не было. Я старалась не показывать своего беспокойства, но внутри меня всё сжималось от тревоги. Что, если с ним что-то случилось? Что, если он не сможет вернуться?

Прошло три недели, прежде чем Тимофей, наконец, привёз долгожданное письмо. Это случилось как раз в тот день, когда батюшка впервые пошевелил левой кистью.

Я взяла конверт дрожащими руками и быстро сломала сургуч. Сердце билось так сильно, что я едва могла разобрать слова.

Николай писал, что из-за бюрократии получение документов затягивается. Он был записан на приём к начальнику канцелярии и ждал своей очереди.

Коля обещал сделать всё возможное, чтобы вернуться как можно скорее. В конце письма писал:«Сердце моё рядом с тобой. Жду момента, когда смогу сказать всем, что ты моя невеста.

Я очень люблю тебя и жду нашей встречи.».Эти слова согрели мне душу, и я почувствовала, как на глаза навернулись слёзы. Ничего. И это тяжёлое испытание мы тоже преодолеем.

Я сразу же села писать ответ. В письме рассказала подробно, что батюшке стало немного лучше. Описывала события каждого дня. Мне так не хотелось заканчивать это письмо. Я как будто говорила с Колей, держа его за руку и глядя в родные глаза. Перейдя на третий лист, я вздохнула, задумавшись, что добавить. Несколько капель упали с пера на бумагу.«Я тоже очень жду нашей встречи, Коленька. Обнимаю тебя, любимый. Возвращайся скорее. Твоя навсегда Полина.».

Письмо было готово, и я уже было собиралась отнести его быстренько Тимофею, чтобы тот отвёз на письмо почтовую станцию с утра пораньше, как вдруг в комнату вошёл слуга. Он поклонился и сказал:

- Княжна, батюшка, кажись, хочет вас видеть.

Я сразу же пошла к отцу. Он лежал в своей постели, и его глаза были полны беспокойства. Я подошла к нему, взяла его руку и спросила:

- Батюшка, что случилось? Вам что-то нужно?

Он не мог говорить, но взгляд был таким выразительным, что я поняла: ему действительно что-то нужно. Так и не поняв его, я начала готовить батюшку к вечернему умыванию, как делала это каждый день. Налив в таз тёплой воды, смочила рушник и осторожно начала протирать его лицо.

В это время я рассказывала ему о письме от Николая, о том, что он скоро вернётся. Но дела там идут медленно.

- Батюшка, - говорила я, - Николай пишет, что из-за бюрократии всё затягивается. Но он обещает вернуться, как только оформит дворянство. Он очень хочет увидеть всех нас.

Я отложила рушник и наклонилась к отцу, чтобы поправить подушку. И вдруг услышала его еле слышный, тихий хриплый голос:

- Ко-ля... Пусть... к Рати... эсско...

Я замерла. Сердце зашлось так, что я едва могла дышать. Батюшка смотрел на меня, распахнув широко глаза. Нет, мне не почудилось! Его губы шевелились, и он снова попытался что-то сказать:

- Ко-ля... Рати... эсско...

- Батюшка, что вы хотите сказать? Повторите, пожалуйста.

Он снова попытался произнести те же слова, но голос его был слишком слаб. Я сидела рядом, держа его руку, и пыталась разобрать произнесённое - повторяла слово за словом, угадывая. И вдруг до меня дошло: он говорил о Ратиевском. Николай должен обратиться к Ратиевскому за помощью!

- Батюшка, - прошептала я, - вы хотите, чтобы Николай обратился к Ратиевскому? Чтобы он помог ему с документами?

Он слабо кивнул, и в его глазах появилось облегчение. Я почувствовала, что вот-вот расплачусь. Батюшка заговорил. Впервые за столько времени он смог произнести, пусть и невнятно, но всё же несколько слов. Это было второе чудо за сегодня.

- Спасибо, батюшка, - прошептала я, целуя его руку. - Спасибо. Я всё сделаю. Я напишу. Теперь всё будет хорошо: на своих ногах зятя встретите!

Я отложила рушник и поспешила к себе, чтобы закончить письмо. Сердце моё было переполнено радостью. Батюшка поправится - это было самое главное! Главное - процесс пошел. Я села за стол, взяла перо и сделала приписку:

«Коленька, большая радость!

Батюшка заговорил только что. Он сказал, что тебе нужно обратиться за помощью к генералу-вагенмейстеру Петру Фёдоровичу Ратиевскому. Это хороший друг отца. Он точно знает, как ускорить процесс с документами. Пожалуйста, сделай это как можно скорее!»

Я сложила письмо, запечатала его и побежала в медовый дом. Тимофей с Лукерьей ещё не спали.

- Тимофей, - сказала я, задыхаясь, - это письмо нужно отправить как можно скорее, прямо с утра. Оно очень важно.

Тимофей взял у меня конверт и пошел к выходу.

- До ночи уж там буду, чего утра ждать…

Я осталась с Лукерьей, которая обнимала и гладила меня, успокаивая. У меня по щекам бежали слёзы, но это были слёзы радости и облегчения. Батюшка заговорил. Николай скоро вернётся. Всё будет хорошо.

Глава 34

Я проснулась от щебета птиц за окном. Солнце уже поднялось достаточно высоко. Его лучи, пробиваясь сквозь занавески, играли на полу светлыми пятнами. Похоже, сегодня я заспалась. Потянувшись, я почувствовала, как тело наполняется бодростью и энергией. А значит, день обещал быть плодотворным.

Я быстро оделась в лёгкое льняное платье с длинными рукавами, заплела волосы в косу и вышла на улицу. Воздух был свеж и прозрачен, словно только что вымытый дождём, хотя дождя не было уже несколько дней. Вернувшись в дом, я зашла к батюшке провести с ним время перед уходом.

За последние несколько дней он радовал и удивлял меня стремительным выздоровлением. Впрочем, чему было удивляться: Рахманов был глыбой с железной волей и характером. Сейчас он уже не проводил всё время в постели. Слуга одевал его, и князь пытался передвигаться по дому, держась за мебель и стены.

Речь его тоже начала восстанавливаться и невнятной была только когда он спешил или волновался. Немного поговорив с отцом, я заторопилась к выходу. Лукерья уже,

В медовом доме её не было, и я отправилась на поиски. Пасека встретила меня полным рабочим порядком и сочными красками: пчёлы вовсю трудились, вылетая из ульев и возвращаясь нагруженными пыльцой. Медоносы, высаженные вдоль изгороди: шалфей, ласточник, пролески наполняли воздух пьянящим ароматом. Нам с пчёлами очень нравилось.

Я подошла к первому улью, осторожно приподняла крышку и заглянула внутрь. Малышки возились, наполняя рамки. В этом году, с учётом новых семей, сбор мёда обещал стать очень щедрым.

Я уже задумывалась, как расширю ассортимент нашей продукции. Восковые свечи, медовуха разной крепости, может быть, даже мыло с добавлением мёда и прополиса - всё это могло стать новым этапом в развитии нашего дела. И, конечно, пряники, так полюбившиеся деревенским детишкам.

Пора было создавать торговую марку, ни больше, ни меньше. Я уже видела, как наша продукция расходится не только по окрестным сёлам и городкам, но и по всей губернии, а может и дальше.

Я взяла в руки дымарь и начала методично осматривать ульи. Пчёлы жужжали вокруг, но вели себя спокойно, словно понимали, что хозяйка здесь не для того, чтобы причинить им вред. Я работала медленно, с наслаждением, чувствуя, как каждая минута, проведённая здесь, приносит мне радость.

Я представляла, как буду рассказывать Николаю о своих планах. Он наверняка поддержит меня, как всегда. Скорей бы он был дома…

Вдруг я услышала звук колёс по дороге. Бросив взгляд в сторону ворот, увидела вдалеке приближающуюся коляску. Сердце ёкнуло: неужели это Николай?

Я поставила дымарь на землю и, не раздумывая, побежала к воротам. Радость переполняла меня, и я уже представляла, как он выходит из коляски, улыбается мне, обнимает... Но, подбежав ближе, я поняла, что ошиблась. Экипаж проехал мимо, даже не замедлив хода. Я остановилась, чувствуя, как радость сменяется разочарованием.

А через мгновение поняла, что это была не просто случайная коляска. Я видела её раньше: изящная, с резными узорами на дверцах. Это была карета Мещерской. Сердце сжалось от тревоги. Что ей нужно здесь? Почему она едет к нам? В голове пронеслись все наши неприятности, случившиеся по вине княгини. Понятное дело, что очередной её визит ничего хорошего не сулит. А мысль о том, что она может встретиться с отцом, заставила меня вздрогнуть. Рахманов ещё не совсем оправился, и любой стресс мог снова свалить его с повторным инсультом. Нельзя было позволить этому случиться.

Быстро оглядевшись, я увидела лошадь Тимофея, привязанную у сарая. Не раздумывая, подбежала к ней, вскарабкалась в седло и, вцепившись в поводья и гриву, ударила пятками. Лошадь сорвалась с места и помчалась резво, а я болталась в седле, рискуя свалиться в любой момент. Ветер свистел в ушах, а сердце стучало в такт копытам. Нужно было опередить Мещерскую во что бы то ни стало.

Когда я подъехала к дому, её карета только-только остановилась у крыльца. Княгиня выходила из неё царственно, опираясь на руку слуги. Я соскочила с лошади и, едва переводя дыхание, бросилась к ней.

- Княгиня Мещерская! - резко сказала я, перехватывая её на крыльце. - Что вам здесь нужно?

Она обернулась ко мне и подняла брови, оглядывая меня с головы до ног. Раскрасневшуюся, взлохмаченную, в простом платье, измятом к тому же.

- Ах, это вы, княжна, - проговорила она, слегка прищурившись. - Вас не узнать. Показалось, что кто-то из ваших дворовых девок. Я приехала поговорить с вашим отцом. У нас есть нерешённые вопросы. Распорядитесь, чтобы меня проводили к нему.

- Мой отец нездоров, - твёрдо ответила я. - Он не может вас принять. Прошу вас, уезжайте.

Мещерская усмехнулась, в её улыбке было что-то зловещее.

- Как вы дерзки, княжна… Не по возрасту. Впрочем, я ещё в прошлую нашу встречу в этом убедилась. Неужели вас так плохо воспитали, что вы не знаете, как вести себя с людьми вашего круга?

Я чувствовала, как гнев поднимается во мне, но сдерживалась изо всех сил.

- Княгиня, ещё раз прошу вас покинуть наше имение. Я не знаю, что вам нужно от моего отца, но уверяю, он не в состоянии обсуждать какие-либо дела. Да и какие могут быть дела после того, что вы сделали. Не думаю, что нам стоит даже здороваться ради приличия. В доме Рахмановых не желают вас видеть больше.

Она посмотрела на меня с явным раздражением.

- Вы, кажется, не понимаете, что этот брак между вами и моим сыном - дело решённое. Мы заключили соглашение с вашим отцом, и тому есть свидетели. Вы не можете просто так отказаться.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, а руки зачесались.

- Княгиня, я не собираюсь выходить замуж за вашего сына. И если вы думаете, что можете заставить меня, то ошибаетесь.

Она засмеялась, но в её смехе не было ни капли веселья - только злорадство.

- О, милая, вы так наивны. Вы думаете, что можете просто так отказаться от договора, заключённого между нашими семьями? Не выйдет! Я подам жалобу в консисторию, и вы увидите, что этот брак всё равно состоится!

- Да на что я вам сдалась?! - вырвался у меня вопрос. - Сами же сказали: я невоспитанная, вести себя не умею с якобы приличными людьми. Так найдите ровню своему сыночку и оставьте меня в покое!

Мещерская распахнула веер, картинно обмахнулась им и вновь захлопнула о ладонь.

- Мне нет нужды объясняться с вами, но, так уж и быть, отвечу. Раз уж мы говорим начистоту. Во-первых, деловой интерес: ваша родословная, будущее скорое наследство и прочее. А кроме того, вы девушка крепкая, с сильной кровью. Вы можете подарить мне здоровых внуков…

Я не выдержала. Гнев переполнил меня, и я схватила треснувшее коромысло, стоящее у крыльца: его всё забывали убрать.

- Убирайтесь отсюда! - крикнула я, замахиваясь на неё. - И не смейте больше сюда возвращаться!

Мещерская отшатнулась, лицо исказилось от страха и злости: я чуть было не задела её своим дрыном. Она споткнулась о ступеньку и упала бы, если бы слуга не успел подхватить.

- Вы пожалеете об этом! - кричала непрошеная гостья, уже садясь в коляску. - Я не позволю вам разрушить наши планы! Дурная девка! Позорница!

Коляска тронулась, а я стояла, тяжело дыша, с коромыслом в руках. Сердце бешено колотилось, и я чувствовала, как колючая дрожь пробегает по всему телу. Дворовые, испуганно застыв, смотрели со всех сторон. Да уж, скандальчик будь здоров. Но я знала,

Я вошла в дом, стараясь успокоиться. Батюшка сидел в горнице, неловко листая книгу. Он поднял на меня взгляд и улыбнулся.

- Что случилось, Полина? Ты выглядишь взволнованной, - немного растягивая слова, проговорил батюшка.

Похоже было, что к счастью, он ничего не слышал. Я села рядом и взяла его руку.

- Ничего, батюшка, просто немного устала. Всё в порядке.

Князь кивнул, но я видела, что он не совсем поверил мне. Продолжил переворачивать страницы. Я не стала рассказывать ему о визите Мещерской. Он и так пережил достаточный стресс, и я не хотела добавлять ему новых переживаний.

На пасеку возвращаться я не стала, осталась с батюшкой. Успокаивалась медленно. А несколько часов спустя я снова услышала звук подъезжающей коляски. И на этот раз это был Николай. Я выбежала на крыльцо и бросилась в его объятия.

- Полинушка, - говорил он, целуя меня в макушку, - я так рад тебя видеть, душа моя.

Мы обнялись, и я почувствовала, как напряжение уходит из моего тела. Как же вовремя Коля приехал: сейчас я особенно нуждалась в его поддержке.

Обрадованный батюшка велел накрывать праздничный обед. Он прямо-таки сиял, глядя на нас с Николаем.

- У меня есть новости, - сказал Коля, когда мы сели за стол. - Ратиевский помог мне с документами, был очень рад оказать вам услугу, князь. Передал, что они с Митей ждут приглашение на свадьбу.

Я улыбнулась, но в глазах Николая увидела вопрос.

- Что-то случилось? - спросил он, вглядываясь в моё лицо.

Я вздохнула и рассказала о визите Мещерской. Николай слушал внимательно, и я видела, как его лицо становилось всё более серьёзным.

- Поленька, - сказал он, когда я закончила. - Ты не должна беспокоиться. Я разберусь с этим вопросом. Никто и ничто не помешает мне жениться на тебе.

Он повернулся к Рахманову, который сидел в кресле, слушая наш разговор растерянно.

- Ефим Никанорович, - сказал Николай твёрдо. - Вы не должны волноваться. Я обещаю, что всё уладится. Вы можете быть спокойны за Полину и за свои дела в целом.

Рахманов кивнул, и я увидела, как на лице батюшки появляется облегчение.

- Спасибо, сынок, - сказал он. - Я знаю, что ты не подведёшь. Наделал я делов, старый дурак, а вам теперь расхлёбывать. Вы простите меня, дети.

Я встала и подошла к батюшке, приобняла его сзади за плечи. А сама смотрела на Николая, чувствуя, как сердце наполняется теплом. Я знала, что с ним мы сможем преодолеть любые трудности.

Коля улыбнулся нам.

- Всё будет хорошо. Я обещаю, - ещё раз повторил он.

Глава 35

Солнце медленно ползло по небосводу, день за днём, оставляя за собой длинные тени, словно рисуя невидимые дорожки, ведущие в неизвестность. Неделя тянулась в напряженном ожидании. Мы все знали, что следует ждать «подарочка» от вражины Мещерской, однако заранее сделать было ничего нельзя. Даже обвенчаться по-быстрому - тоже разрешения церкви не поступало.

А потом, в один из серых утренних часов, когда туман ещё цеплялся за околицу, к воротам подъехала запыленная повозка. Священник отец Григорий, обычно такой жизнерадостный, выглядел сегодня встревоженным. Его глаза, светлые и лучистые, сейчас были серьезны и сумрачны, словно их заволокло тем самым туманом.

- Полина Ефимовна, - обратился он ко мне, едва я успела поприветствовать его на пороге, - пришла весть из епархии. Княгиня Мещерская подала жалобу на вашего батюшку. Подробностей её кляузы я не знаю, но мне шепнули, что основания есть. Нас ждут в консистории для разбирательства.

Значит, не обошлось… Сердце заныло. Где же мы так нагрешили, Господи? Только выдохнешь и начинаешь жизни радоваться, как снова подножка судьбы.

- Спасибо, отец Григорий, что приехали сообщить лично. Вы проходите к батюшке, нужно сказать ему. Только прошу вас: говорите так, как будто всё ерунда и лишь досадная формальность. Мол, можно продолжать к свадьбе готовиться и всё такое. Съездим, объяснимся и всё.

Отец Григорий укоризненно посмотрел на меня:

- Полина Ефимовна, на моей памяти одно венчание было отменено, и заключен был брак, указанный в договоре между родителями. Жених знать об этом не знал, он ещё дитём был малым. Так вот…

Мне показалось, что я немедленно задохнусь, если не уйду. Слышать о мрачных перспективах было выше моих сил.

- Мне нужно сообщить Николаю, - перебила я отца Григория. - Вы уж Ефима Никаноровича не пугайте.

Не дождавшись ответа, я сбежала с крыльца и зашагала к медовому дому.

Николай завтракал вместе с Лукерьей и Тимофеем. Увидев выражение моего лица, наверное, догадался, в чём дело, и нахмурился.

Лукерья засуетилась, усаживая меня за стол.

- Да я не хочу, тётушка. Мы с Колей в лес сходим.

- Тогда я вам пирожочков с собой заверну, квасу налью…- слава Богу, тётка не замечала, что что-то не так.

Выйдя из дома, мы с Николаем взялись за руки и пошли в сторону лесной опушки. Проша увязался за нами. Бьянка, которая паслась в саду, навострила уши, а потом потрусила за нами. Вся компания была в сборе.

- Плохие новости? Много? - спросил Коля, срывая длинную травинку.

- Не больше, чем мы ожидали, - пожала я плечами. Рядом с любимым я немного успокоилась и согрелась, внутренняя дрожь унялась. - Мещерская сделала, что обещала. Отец Григорий толком ничего не знает. Однако через него передали, что нас ждут на разбирательство в консистории.

Мы дошли до нашей колоды, присели на неё и обнялись. Я положила голову на плечо любимого, а он погладил меня по волосам.

- Ну, значит, поедем и разберёмся, - спокойно прокомментировал Николай.

Мы немного посидели, так молча, поддерживая друг друга.

- Пойдём к отцу. Надобно сделать бодрые лица, - вздохнула я.

Мы ещё застали отца Григория.

- Не волнуйтесь, князь, - говорил он, обращаясь к батюшке, - всё устроится. Главное - сохранять спокойствие и не поддаваться страхам.

Рахманов кивнул, но я видела, как его рука дрожала, когда он взял чашку с чаем. Он молчал, лишь бросил на нас взгляд, полный тревоги и любви. Я подошла к нему, ставшему таким родным человеку, обняла и поцеловала в щёку.

- Всё будет хорошо, батюшка, - прошептала я. - Мы справимся.

Он лишь кивнул, но в его глазах читалось сомнение.

Несколько дней прошли относительно спокойно. Я старалась

Батюшка старался держаться оптимистично, хотя я замечала, как он порой задумывается, глядя в окно, и вздыхал. Я знала, что он чувствует свою вину за всё происходящее, поэтому старалась быть рядом, желая отвлечь его от мрачных мыслей. А он старался успокоить меня, часто повторяя, что всё устроится, что Господь не оставит нас в беде.

В назначенный день мы с Николаем и отцом Григорием отправились в консисторию. Батюшка остался дома под присмотром Лукерьи, которая обещала заботиться о нём, пока мы не вернёмся. Я ещё раз поцеловала его, сказав, наверное, уже в тысячный раз, что всё будет хорошо, и мы вышли из дома.

Дорога была, наверное, не очень долгой, но казалась бесконечной. Я сидела в карете, глядя в окно, и пыталась успокоить своё сердце, которое билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Николай сидел рядом. Его внешнее спокойствие и уверенность немного успокаивали меня, но тревога всё же не отпускала.

- Не волнуйся, Полина, - сказал он тихо. - Просто знай, что я никому не отдам тебя: ни Богу, ни чёрту. Хоть кто пусть прикажет. Жизнь свою отдам, а тебя нет.

Я кивнула, но слова его не до конца утешили меня. Мысли о том, что может произойти, не давали покоя. Мне было плевать на условности, уйти в лес и счастливо жить во грехе - да, легко! Но батюшка? Он этого не переживёт. И пасеку пришлось бы оставить, дом свой. Об этом невыносимо было думать.

Николай сжал мою руку. Его пальцы были холодны, но в них скрывалась непоколебимая уверенность.

- Я с тобой, - твердо сказал он. В его словах слышалась сталь.

Лошади брели, словно под грузом невидимых цепей, а мой разум метался между мыслями о возможных исходах дела. Отец Григорий, сидевший напротив, молчал, шевеля губами, переворачивая страницы молитвенника.

Здание консистории показалось мне мрачным. На ступенях нас встречал молодой священник, его лицо было сосредоточено.

- Ваши имена? - спросил он, не глядя на нас.

Николай сделал шаг вперёд.

- Полина Рахманова, Николай Бортников, отец Григорий.

Перо священника заскользило по странице, словно крыло стрекозы. Затем он проводил нас в длинный мрачный коридор.

- Ждите здесь, - сказал он, указав на скамью в коридоре, обитую потрескавшейся кожей. Минуты тянулись как часы.

- Как перед боем, честное слово, - откашлялся Николай.

- Пойдёмте, - вернулся за нами, наконец, тот же молодой священник.

Зал заседаний был темноватым, с высокими потолками и пыльными окнами, через которые пробивался скудный свет. За длинным столом, заваленном книгами, бумагами и свечами, сидели несколько священников разного ранга. В центре сидел архимандрит: старец с лицом, похожим на древний барельеф, с глубокими морщинами. Мне напомнило это какую-нибудь карту горного рельефа.

- А где же князь? - спросил он, оглядев нашу компанию.

Я открыла рот, чтобы ответить, но Николай опередил меня:

- Ефим Никанорович слаб после удара, который случился с ним. Его здоровье не позволяет ему покидать дом.

Архимандрит кивнул, словно это было ожидаемо.

- Говори, - обратился он к младшему из священников, сидевшему слева.

Тот встал, его голос был резок, как крик ночной птицы, я даже поморщилась от этих звуков.

- У нас есть жалоба княгини Мещерской. Она утверждает, что князь Рахманов неоднократно обещал отдать дочь за её сына Петра Мещерского. И даже обещал возместить все издержки, связанные с подготовкой к свадьбе, - служка остановился.

Архимандрит, глядя на меня, спросил однако, нашего сопровождающего.

- Верно ли это, отец Григорий? Вы, как лицо незаинтересованное и как священнослужитель не можете не сказать правду.

Отец Григорий кивнул. Его голос лишь слегка дрогнул:

- Да, владыко. Я сам слышал эти обещания от Ефима Никаноровича.

Моё сердце сжалось.

- В бумаге княгини также сказано, - продолжил младший, - что вы, Полина, обручились, не дожидаясь разрешения церкви, с неким крестьянским сыном. Вероятно, это вы? - обратился он к Николаю.

- Я капитан русской армии, - поднявшись, ответил Николай с достоинством. - Вот документ, подтверждающий мой чин и дворянство.

Он достал из-за обшлага рукава бумагу с печатью и положил на стол.

- Так и есть, - произнес архимандрит, взглянув на текст. - Садитесь.

Следующие минуты казались вечностью. Один из самых возрастных священников, сидевший справа от архимандрита, тоже решил выступить:

- Владыко, - начал он, - по традиции мы должны обязать князя возместить все издержки княгини. И запретить брак его дочери с кем-либо, кроме княжича Мещерского. Это справедливо.

Николай побледнел, но не шелохнулся. Я чувствовала, как его рука, сжимающая мою, напряглась.

- Традиции? - переспросил архимандрит, его глаза прищурились. - Да ведь государь Петр Алексеевич повелел не удовлетворять более подобные иски! - его голос, сухой, как треск валежника, прозвучал громко, заставив всех вздрогнуть. - «Обещать не значит жениться.», - вот как говорит народ. А я скажу еще так: Никто не должен препятствовать людям быть счастливыми. Не по-божески это. И понуждать их при помощи денег права никто иметь не должен!

«Не пыталась ли княгиня подкупить заседателей? - мелькнула у меня мысль. - Кстати, это объясняло бы её отсутствие».

В голове царил хаос: я всё ещё не понимала, в нашу пользу клонится обсуждение или нет.

Старший священник встал и мрачно произнес:

- Поскольку никто из нас не обязан подчиняться вашему заключению, Владыко, мы имеем право на собственное мнение. Предлагаю вынести предварительное решение по делу в пользу княгини Мещерской и выслать дело, как положено, в Синод для окончательного заключения.

Архимандрит наклонился к поборнику традиций и что-то долго шептал на ухо. Лицо старшего священника вытянулось, и он захлопал глазами. Затем кивнул, поднялся со скамьи, поклонился и вышел, не глядя на нас.

- Дело закрыто, - сказал архимандрит, собирая бумаги. - Больше ни о чём не беспокойтесь. Особого мнения не будет, - он протянул мне бумагу с подписанным решением. - Счастья вам, - пожелал Владыко. - Пусть ваш брак будет благословенным. И не забудьте получить «венечную память» у секретаря.

Я стояла, не соображая. И это всё? Всё закончилось? Мы

Растерянно посмотрела на Николая. Он улыбался мне тепло и радостно.

- Благодарим вас, Владыко, - поклонился он. - Будем ждать вас на свадьбе нашей. Здоровья вам крепкого.

- Идите, дети мои, идите, - махнул рукой архимандрит. - Плодитесь и размножайтесь.

Отец Григорий крестился, вознося благодарственные молитвы. А возвращение домой было праздником: душа моя ликовала. Лошади, казалось, бежали быстрее, солнце светило ярче, а ветер пах счастьем.

Батюшка, услышав новость, чуть не заплакал. Его некрепкие ещё руки обнимали нас с Колей, словно пытаясь удержать в этой радости навсегда.

Глава 36

Свадебный день настал, словно светлое видение среди всех треволнений и испытаний прошлого. Воздух был напоен свежестью раннего утра, когда первые лучи солнца, проникая сквозь легкую дымку, освещали окна нашего дома. Всё вокруг дышало предчувствием торжественного события, которое должно было соединить наши любящие души в единое целое. Ведь мы были предназначены друг другу.

Я проснулась задолго до рассвета, хотя долго не могла уснуть от волнения и радости. Моё сердце билось так сильно, что казалось, оно хочет вырваться наружу, навстречу своему любимому человеку. Комната была наполнена мягким полумраком, лишь кое-где пробивались струйки света через щели в ставнях. Я поднялась с постели, чувствуя себя как бы заново рожденной для этой особенной жизни, которая начиналась в ином смысле сегодня.

В доме царила приятная суета. Лукерья и все домашние сновали туда-сюда, заканчивая приготовление праздничного пиршества. Все суетились, время от времени заглядывая в горницу, где я готовилась к священному обряду.

Я же находилась в обществе своих подруг, которые любовались богатым приданым, приготовленным батюшкой к этому знаменательному дню.

Послышались тяжёлые шаги. Я поняла, что отец хочет увидеть меня перед венчанием.

Войдя в мою горницу, он оглядел странным взглядом всех присутствующих. Девчонки мои притихли.

- Нам уйти? - робко произнесла Дарья.

- Да, голубушки, уйдите, - ответил Рахманов.

Я смотрела на отца и радовалась, что он оправился от удара.

Отец обнял меня за плечи и прижал к себе.

- Доченька моя, родненькая, ты мне просто пообещай, что если у тебя девочка родится, назовешь ее Лаурой.

- Батюшка, а если мальчик будет?

- Пусть в честь меня Ефимом будет! - гордо, но со слезой в голосе ответил Рахманов.

Взглянув в его глаза, я поняла, что как будто смотрю в глаза деду, и обняла его с дочерней любовью.

И вкрадчиво спросила:

- А третьему я можно имя выберу сама?

Наконец настал час облачаться в свадебное платье, небесно-голубое, с изысканной отделкой жемчугом и серебряной нитью. Когда я стояла перед зеркалом, одетая во все это великолепие, мои глаза наполнились слезами радости.

«Как прекрасна!» - шептали девушки вокруг. А я лишь думала о том, как скоро увижу своего Коленьку. И представляя, как в соседней комнате Коля также готовится к самому важному моменту нашей жизни.

Полина не ошибалась. Лицо Николая в ту минуту светилось внутренним счастьем и радостью человека, который нашел свою любовь. Он поправлял свой парадный военный мундир, проверял, чтобы все было безупречно, ведь сегодня он становился мужем любимой женщины.

В его сердце жила уверенность, что они смогут преодолеть любые трудности вместе, потому что их связывала истинная любовь и преданность.

Когда обряд начался, церковь заполнилась людьми, желающими разделить этот праздник любви и согласия. Стараниями Рахманова были приглашены все близкие друзья и родственники. Неудивительно, что княгини Мещерской не было в числе приглашенных.

Особенно примечательным было появление Дмитрия с его отцом, которые прибыли прямо перед началом службы.

Ко мне подошел Митя:

- Я никогда не видел тебя такой счастливой, Полина. Значит, всё правильно. Надеюсь, что когда-нибудь сделаю такой же счастливой другую девушку.

Я почувствовала, как невольная вина перед ним покидает моё сердце, и благодарно сжала его руку:

- Как же я рада, что ты здесь, Митенька.

Самой значительной неожиданностью стал подарок от светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова - прекрасная икона в серебряном окладе. Когда она была показана всем присутствующим, даже самые закоренелые скептики не могли не признать высокого значения этого знака внимания. Икона стала символом благословения нас со стороны самого государя.

Обряд продолжался долго, но каждая минута была наполнена глубоким смыслом и торжественностью. Свечи мерцали, создавая теплый свет, который мягко играл на лицах собравшихся. Голос священника звучал проникновенно, напоминая старинные песнопения, что добавляло особой торжественности происходящему. Каждое слово проникало в моё сердце.

После окончания службы, чтобы не расплакаться, я решила пошалить:

- Колька, а давай сбежим?

Наверное, Коля был на одной волне со мной, потому что прошептал мне на ухо в ответ:

- Давай батюшку пожалеем.

Я рассмеялась. Конечно, мы хотели разделить свой праздник со всеми. Просто так хорошо было посмеяться вместе.

Торжество продолжилось в доме князя Рахманова, где уже был накрыт богатый стол.

Да не один. Князь расстарался: скатерти были выписаны новые, а блюда на тех самых скатертях самые роскошные. И осетры, и севрюга, и самые разные яства. Поросят по моей просьбе не было: понятно почему.

Здесь собрались все те, кто нам дорог. Были здесь и простые люди из деревни, и дворяне, и кого только не было.

Все они составляли разнообразную палитру человеческих характеров и судеб, объединённых общим стремлением к счастью главных героев этого дня.

За столом царила радостная атмосфера. Разговоры пересекались, смех разносился по всему залу. Особую теплоту придавало то обстоятельство, что каждый гость находил возможность лично поздравить нас. Николай, принимая поздравления, не выпускал моей руки, будто боясь перестать чувствовать моё тепло даже на миг.

Когда основная часть торжества подходила к концу, для нас наступила пора удалиться в свои покои. Мы медленно поднялись по лестнице, слыша пожелания счастья и долгой совместной жизни.

Каждый шаг давался мне с большим волнением. Но тепло руки Коли придавало уверенность.

Утром я лежала рядом со своим любимым, чувствуя себя полностью защищённой и понятой. Мысли мои текли плавно, как река в тихий летний день. «Никогда прежде я не чувствовала себя такой любимой», - думала я, улыбаясь в предрассветном полумраке. В моём сердце зародилось чувство абсолютного счастья, которое невозможно было выразить словами.

Эпилог

Я протянула руку, чтобы привычно погладить Колю по плечу. Однако постель была пуста. Значит, муж уже проснулся, а Лукерья уже забрала нашего новенького малыша Ванечку.

Утро только началось. За окном пели птицы и были слышны обычные звуки

С тех пор прошло уже больше четырёх лет. Как роса на солнце, исчезли наши враги и недоброжелатели.

После кончины Царя Петра Алексеевича Меншиков присылал мне посланников, чтобы обучиться опыту. Я делилась всеми своими знаниями и разрешала переписывать дневники с подробными записями о жизни пчёл, об их повадках и тайнах медосбора. Дедушка бы гордился мной!

Вошёл Коля с нашим младшим на руках.

- Проснулась, голубка моя? - наша нежность не прошла с годами.

Николай только вчера вернулся из поездки. И теперь был полон новостей из Петербурга, которые и принялся рассказывать. Его регулярные поездки туда стали для нас привычным делом: ведь теперь он занимал важный пост в Камер-коллегии сельского хозяйства. Но каждый раз, возвращаясь, он спешил разделить со мной все подробности нашей жизни, новые распоряжения и планы.

Я протянула руки, чтобы обнять моих мужчин. Маленький Ванечка, совсем ещё кроха, радостно заулыбался беззубым ротиком, потянулся ко мне пухлыми ручонками.

Сейчас покормлю малыша и побегу с ним на пасеку. Там было так хорошо: тепло и уютно. Ванюша уже сейчас проявлял интерес к медоносицам. Как и мой дед, в честь которого я и назвала его. Это была моя маленькая тайна.

Моя пасека стала первой в России образцовой школой пчеловодства. На учёбу ко мне приезжали не только от Меншикова, но и из-за границы.

На крыльце показалась Лукерья. Всё такая же статная и красивая, хотя и прибавила в годах и в теле.

За эти годы она успела вырастить свою многочисленную семью: они с Тимофеем женили всех сыновей и обзавелись очаровательной малышкой.

Теперь её старшая невестка уже сама готовилась стать матерью.

- Полинушка, - позвала она, поправляя платок, - ты бы хоть сегодня отдохнула от дел. Смотри, какая погода стоит - ни облачка! Давай мне Ванюшку, а сама пирожков поешь, пока ещё тёплые.

Я улыбнулась, обнимая сына:

- Нет, сейчас Ванюша позавтракает, и мы к пчёлкам пойдём, - я так любила наблюдать, как малыш радуется, когда мы с ним гуляли по пасеке.

Пока я кормила Ваню, за окном послышался знакомый стук - это Тимофей чинил очередной улей.

Лукерья лишь головой покачала, но в глазах её светилась любовь и понимание. Она всегда знала, что меня не оторвать от любимого дела, особенно теперь, когда наши труды начали приносить такие обильные плоды.

Внизу, подле колодца, уже собирались работницы. Весеннее солнце играло в каплях воды, разбрызганных при умывании. Где-то в стороне пастух выводил стадо, и колокольчик на шее вожака мерно позванивал, словно отсчитывая минуты этого прекрасного утра.

Близнецы, Ефимушка с Лаурой прибежали вслед за нами, держась за руки. А за ними еле поспевал их дед Рахманов.

Дети подросли, окрепли и теперь могли целый день проводить на воздухе. В деревне все обожали этих сорванцов.

Малыши очень любили проводить время на пасеке, когда я занималась пчёлами, точь-в-точь как я в детстве. Эти крохи пытались помогать, внимательно слушали мои объяснения.

День обещал быть долгим и наполненным заботами. Нужно было проверить новые рамки, собрать первый весенний мёд и подготовить дополнительные соты для летнего медосбора. Но даже среди всех этих хлопот сердце моё радостно трепетало при мысли о том, какое счастье дарит эта жизнь - жизнь, полная любви, труда и семейного тепла.

А ещё мы вскоре ждали в гости нашего Митю Ратиевского с его молодой женой. Какое же это было радостное известие!

Между тем солнце поднялось выше. Его лучи, проникая сквозь листья деревьев, рисовали причудливые узоры на траве.

Наш малыш, насытившись, начал засыпать, уютно устроившись у меня на руках. Я осторожно поднялась, чтобы не потревожить его, огляделась вокруг, а потом пошла в наш медовый дом.

Уложив сына в люльку, я подошла к зеркалу и всмотрелась в отражение.

Как же изменилась я за эти годы! От юной девушки, мечтающей о свободе, почти ничего не осталось. Теперь я осознала, что всегда была свободна. Даже в прошлой жизни.

Сейчас я смотрела на зрелую женщину, хозяйку большого дома, многодетную мать и преданную жену.

Но главное - я нашла своё истинное призвание в этой жизни, ту стезю, которая делала меня по-настоящему счастливой.

Когда я спустилась вниз, вся семья уже собралась за большим столом. Батюшка, седой, но всё такой же статный, рассказывал что-то смешное, и дети заливались звонким смехом. Лукерья сновала между столом и буфетом с блюдами, подкладывая угощения. А Тимофей, тоже немного постаревший, жевал свои любимые медовые пряники.

Так текла наша жизнь: размеренная, полная забот и радостей, трудов и наград. И пусть где-то далеко продолжались придворные интриги, а в столице решались судьбы государства, здесь, в нашем уголке, царили мир и согласие, любовь и взаимопонимание.

После общего обеда я всё же снова отправилась на пасеку.

Пчёлы трудились и жужжали, приветствуя новый летний день. Их звонкое пение сливалось с птичьим гомоном и далёким детским смехом, создавая ту особенную мелодию сельской жизни, которая так дорога каждому, кто когда-либо испытал её очарование.

Здесь, среди своих пчёлок, я чувствовала себя частью чего-то великого: природы, жизни, бесконечной цепи поколений. И каждый раз, глядя на работу своих тружениц, я думала о том, как правильно поступила, выбрав этот путь.

Ведь именно здесь, среди этих золотистых сот, я обрела настоящее счастье - счастье быть нужной, любимой и живущей в гармонии с собой и окружающим миром.

День клонился к вечеру, когда я вернулась в дом. И пока солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багряные тона, я смотрела на свою семью, на наших детей, на верных слуг и понимала: нет большего счастья, чем эта простая, наполненная любовью жизнь, которую мы с таким трудом сумели сохранить и преумножить.

Конец

Примечания

1

Фендрик - самый младший офицерский чин в «Табели о рангах» Петра I. Позже прозвище «фендрик» у офицеров значило то же самое, что «салага» у матросов и у солдат.

2

Цукерброд (от нидерландскогоsuikerbrood- «сахарный хлеб») - кондитерское изделие из пшеничной муки с большим количеством сахара и пряностей.