Маяк

Глава 1. Дружба длиною в жизнь

Татьяна Андреева

Маяк

Я тебе ничего не скажу,

И тебя не встревожу ничуть,

И о том, что я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть.

Целый день спят ночные цветы,

Но лишь солнце за рощу зайдет,

Раскрываются тихо листы,

И я слышу, как сердце цветет.

И в больную, усталую грудь

Веет влагой ночной… я дрожу,

Я тебя не встревожу ничуть,

Я тебе ничего не скажу.

А.Фет

Родовой замок Кольдтов врастал в скалу, словно был её частью, творением самой природы, а не рук человеческих. Архитектурный ансамбль из серо-коричневого камня выделялся из ландшафта разве что главной башней. Внушительное строение цилиндрической формы оканчивалось объёмным куполом из фригонского хрусталя. Материал, что дороже золота и прочнее стали, привезли в Наутику из соседнего государства в эпоху, когда то ещё было другом, а не врагом. Прозрачную полусферу отвели под часовню бога дневного светила — Солиса. Денно и нощно внутри неё поддерживался огонь. Тёплым светом согревал он странствующие по холодному морю корабли и выхватывал из тьмы тех, кто, укрывшись ночным плащом, задумывал недоброе. За это замок и прозвали Лайт-Тауэр, то есть Маяк.

Бальтазар Кольдт сидел у внешней стены купола, прямо за алтарём, на котором поблёскивало крупным рубиновым зрачком золотое око, наблюдая, как седые воды схлёстываются с таким же неспокойным небом, пытаясь разгадать, где начинается одна стихия и заканчивается другая. Точка соприкосновения терялась, мысли рождались и тут же разбивались, как волны — о скалы, а виски всё плотнее сдавливал горячий обруч, и мальчик отчаянно жаждал, чтобы на землю скорее пролился дождь. Тогда бы он мог сбежать в сад верхнего замка и дать волю чувствам, а ливень смыл бы следы слёз с его лица.

Порой такое желание снисходило на детскую душу, несмотря на то, что на девятилетие юный Кольдт получил самый дорогой в мире подарок — титул и немалое имущество герцога. Произошло это, однако, вследствие безрадостного события. Погружённый в невесёлые думы, он не уловил ни скрипа двери, ни звуков движения и очнулся только тогда, когда услышал, как за спиной знакомый до боли голос крикнул:

— Киан! Постой!..

Зашуршал шёлк. Каблучки застучали по мраморному полу часовни. Воображение Бальтазара живо нарисовало образ матери, запыхавшейся, взволнованной, такой трогательной с этими её широко распахнутыми глазами цвета кофе и копной вьющихся, как у него самого, каштановых волос. Более уверенные, тяжёлые шаги прекратились — тот, за кем едва поспевала Её светлость, остановился.

— Ты просишь слишком много, Тори! — сказал дядя.

— Но… ведь ты тоже заметил, что он изменился, стал немного… немного беспокойным…

На несколько секунд дрожащий голос смолк. Бальтазар почти видел, как молодая женщина заламывает белые свои, тонкие руки. Привычка, которая появилась у неё месяц назад. Следовало подняться из-за алтаря, поприветствовать их, дать о себе знать, но он отчего-то не сделал ничего из этого. Быть может, не хотел растревожить мать сильнее.

— Конечно, он подавлен! Все мы шокированы безвременной кончиной Коннора, и какой!.. Кто бы мог подумать, что один из самых талантливых магов погибнет не на поле брани, защищая родную Фламию, а сгорит от пневмонии за несколько дней, как немощный старик! — Киан помолчал, подавляя эмоции, и добавил: — Бальтазар уже достаточно взрослый. Через пару лет он поедет в Академию пламени и в столице будет под опекой короля.

— Но каким он предстанет перед ним? И кто всё это время будет управлять герцогством и замком?

— Тори, Тори… тебе ли не знать, что, чтобы стать врачом, я, старший из братьев, отказался от титула и привилегий? Пожертвовал многим для не достойного аристократа дела, посвятил жизнь призванию, терпел лишения ради мечты! А теперь ты говоришь мне, что во время войны, когда каждый медик на счету, я должен обделить раненых своей заботой и оставить службу? Правильно ли это, благородно?

— Из двух зол, Киан, выбирают меньшее. Мне жаль, что тебе придётся отказаться от того, чего ты достиг через страдания и труд, но не забывай, что вся Наутика и в частности Лайт-Тауэр защищают морские границы Фламии, и, если мы дадим слабину, жертв будет куда больше. Кроме того, я не маг и не способна научить мальчика тому, чему сможешь ты. Пожалуйста! Прошу тебя!..

Дядя не сразу ответил. Некоторое время тишину нарушало только гудение воздуха вокруг гигантских лепестков пламени, трепещущих на металлическом диске в центре круглого зала. Блики от них скользили по хрустальным стенам, от чего те переливались всеми оттенками красного, словно редкий вид полярного сияния. Бальтазар понял, что хрупкая женщина одержала победу над сильным, закалённым невзгодами и войной, мужчиной.

— Не в силах противиться тебе, Виктория, — голос дяди наполнился горечью. — Хорошо. До поры я возьму на себя обязанности почившего брата.

— Благодарю тебя, — с достоинством и в то же время с огромным облегчением произнесла герцогиня. — Идём в кабинет, там скопилась невероятная гора бумаг.

— Веди, — решительно сказал дядя.

Когда звуки стихли, Бальтазар вскочил на ноги, но, точно каменной плитой, придавленный ощущением вины за то, что в эти тяжёлые для страны и рода времена не мог стать преемником отцу, рухнул обратно на розовый мрамор. Злость на себя за проявленную слабость помогла ему подняться. Он обогнул алтарь. Вечное пламя потянулось к нему, будто котёнок в поиске ласки. Мальчик почувствовал, как тепло, пройдя волной сквозь всё тело, сконцентрировалось в кистях. Кончики пальцев уколола магия, а он отверг её. Не сейчас.

Толкнув плечом тяжёлую дверь, он выскочил на лестницу, где застыл на секунду, ошеломлённый мощным порывом ветра. Холодный воздух подбросил вверх его накидку, растрепал тёмные кудри, забрался в ноздри и оставил внутри запах сосен и йода, осел солью на губах.

Бальтазар устремился вниз по обвивающей башню лестнице, минуя уровни с покоями Его светлости и членов семьи. Ступени привели в часть комплекса, что звалась верхним замком. Здесь была колодезная башня с бурой остроконечной крышей, склады с запасами провизии и оружия на случай осады, яблоневый сад и флигель, мансарду которого облюбовал дядя Киан — ему не нравилось жить вместе с остальными в донжоне.

Верхний замок от нижнего отделяла зубчатая стена с массивными воротами. Они-то и приковали к себе взгляд мальчика.

«Отворено, и, кажется, страж смотрит в другую сторону, — подумал Бальтазар, — обычно они проверяют тех, кто заходит, может, удастся незаметно ускользнуть? В крайнем случае велю

Он опустил голову, но затем, стиснув зубы, пошёл к цели — прочь из дома, прочь от жалостливых взглядов, от пустых, не дающих утешение, слов. Ведомый мечтой о долгожданном уединении, он ускорил шаг, не сводя глаз с приоткрытых ворот.

Тот, кто глядит только вперёд и никогда под ноги, часто спотыкается. Не устоял и юный Кольдт. Он запнулся о камень и растянулся в луже, наколдованной возле колодезной башни то ли злым роком, то ли вчерашним дождём. Пальцы нащупали в мутной воде что-то шершавое, продолговатое. Опираясь на подобранную палку и постоянно озираясь — не видел ли кто, как бесславно закончился его путь — мальчик встал. Осмотрел испорченную накидку и камзол. Вышитые на груди огненные язычки скрылись под слоем грязи. Бальтазар невесело усмехнулся. Что это за герцог, если его легко спутать с деревенским крысёнышем?

Он уже собирался скрыться где-нибудь, пока его не застиг кто-то из домашних, как вдруг в сознании, будто молния во мраке, блеснула мысль. Это была ниточка, ведущая к свободе, ключ от всех замк

о

в. Карие глаза поднялись к сизому небу. «О, спасибо, Солис!»

Бальтазар накинул на голову капюшон и плотнее закутался в мокрую ткань. Не выпуская палки из рук, направился к выходу.

— Стой! — охранник преградил путь. — Кто ты и что делаешь здесь?

— О, господин, — ответил Бальтазар, лицо которого было перемазано глиной, — я сын горничной и живу в нижнем замке. Случилась неприятность, я подвернул ногу, зато мне посчастливилось встретить лорда Кольдта, он провёл в свой кабинет и вылечил меня.

Солдат смерил его взглядом — и одеяние, и то, как опирался на сук и от боли кривил лицо. Он бы насторожился, захоти мальчик войти, но тот покидал верхний ярус сооружения, признаков нарушений при том не было видно, да и за Кианом Кольдтом взаправду водилась дурная привычка таскать во флигель всякий сброд.

— Выздоравливай, — сказал мужчина и посторонился.

— Спасибо, — с облегчением, принятым стражем за благоговение, выдохнул Бальтазар.

В нижнем замке он почувствовал себя вольнее. Здесь всегда оживлённо, а невидимкой быть проще в толпе. На непривычный к шуму слух Бальтазара обрушился людской гомон, соединённый с ударами молота в кузнице, ржанием лошадей в конюшне, перезвоном в кухне медных горшков. В нос бил дух печёной рыбы, дым, чадящий из труб на крышах домов, ел глаза. Местный оранти отпирал церковь, чтобы начать подготовку к обедне, женщины с большими плетёными корзинами шли к огородам, мужчины исчезали за дверями складских помещений, туда-сюда сновали дети. Кому было дело до одного из них? Никому бы и в голову не пришло остановить Бальтазара, когда тот прошёл сквозь главные ворота на мост, соединяющий скалу с большой сушей.

Юнцы вечно бегали в соседнюю деревушку, где за умеренную плату можно было получить к ужину свежий улов. Несмотря на запреты взрослых, они также не брезговали сбором грибов и ягод в подступающем к замку с востока Юнайском лесу, который проходил по границе Фламии с Фригоном и формально принадлежал последнему. И хотя участок регулярно патрулировался дежурными магами и простыми солдатами Лайт-Тауэра, дети с лёгкостью могли угодить в ловушку любой из противоборствующих сторон.

— Эй, малой!

Бальтазар замер. Он уже почти покинул мост, когда его окликнули. Первым порывом было броситься бежать сломя голову, но не позволило воспитание. Обернулся.

— Не задерживайся в Пискатерре, гроза собирается! — крикнул страж и для убедительности потыкал пальцем в небо.

Мальчик медленно кивнул и сошёл с виадука на дорогу. У развилки, укрытой от посторонних глаз редкими, ещё зелёными деревцами, он повернул не к селенью, а к лесу, и только тогда, опасаясь не преследования, а струсить, побежал. Он нёсся, не жалея ног, пока его со всех сторон не обступили дубы, и пока тело не упало на один из них. Руки обхватили могучий ствол, лицо вжалось в тёплую бугристую кору. Давно сдерживаемые рыдания подступили к горлу.

В то же время внутри закипал гнев, и Бальтазар выбрал его, а не слёзы. В этих местах и так достаточно соли и влаги. А злость выжигает другие чувства и прежде всего жалость к себе. Да, это именно то, что нужно. Он отпрянул от дерева, размахнулся и стал сечь его палкой, которую всё ещё держал в руке, словно мечом. Отчаяние растворялось в ярости, и мальчик потерял счёт времени. Его не останавливала ни ломота в мышцах, ни ссадины на ладонях, и он бы, наверное, продолжал, пока не лишился сознания, если бы не:

— Что ж ты делаешь, отродье Умброво?! Оно же живое!

Бальтазар развернулся к тому, кто всуе упомянул богиню ночи и смерти, всем телом. Он готов был броситься на человека, посягнувшего на его свободу, добытую с таким трудом. Но глаза, похожие на блюдца с янтарным чаем с плавающими на дне чёрными чаинками зрачков, глядели на него мирно и с любопытством. Светлые брови вопросительно приподнялись. Пшеничная чёлка свесилась на загорелый лоб, на носу рыжела россыпь веснушек. От удивления рот паренька приоткрылся, меж губ белели зубы. Правда, одного из верхних резцов не хватало, но, несмотря на это и то, что одежда его была грубой и со множеством заплат, он был довольно мил.

«Смазливый, как девчонка», — поморщился Бальтазар, однако сжатые кулаки опустил.

Бедняк был поражён смесью чувств, запечатлённых в бледном, покрытом грязью и дорожками пота, лице странного мальчика, сочетанием уязвимости и ожесточения в тёмных глазах. Он пристроил лукошко, из которого торчали грибные ноги и шляпы, на заросший мхом пень и вытянул руку.

— Я Дэнни. А тебя как звать?

Бальтазар намеревался осадить простолюдина сообщением о том, кому тот позволил себе докучать, однако, вспомнив, за каким делом и в каком виде застигнут, ответил:

— Меня зовут Зар.

Предложенную ладонь он проигнорировал. Дэнни сунул руки в карманы и поковырял усеянную желудями землю носком видавшего виды ботинка.

— Ты живёшь в замке?

— Почему ты так решил?

— Да одет как-то не по-нашенски, — пожал плечами паренёк. — Вам там, бывает, перепадает-то с герцогского плеча.

Бальтазар ничего не сказал, а Дэнни указал подбородком на сук, который был тут же отброшен в кусты и забыт.

— Ну а случилось-то чего?

Герцогу Наутикскому не пристало обнажать душу ни перед кем, даже перед родственниками, и уж тем более перед незнакомцами, особенно, если те из простых. Но внутреннее напряжение, истощение от недосыпа и недоедания сказываются на любом организме. Силы покинули его. Сам не зная почему, Бальтазар произнёс то, о чём раньше не мог даже думать, не то что выговорить вслух:

Дэнни тихо присвистнул и отвёл глаза. Неторопливо оглядел рощу, пожевал губами, как бы подбирая слова, и наконец заговорил:

— Мой-то батя тоже того. Преставился. Только давно это было, года три уж. Конечно, поколачивал меня, вразумлял, получается, но уж ни в какое сравнение с отчимом-упырём! Мать-то у меня как картинка, даром что баба деревенская. А в хозяйстве без мужика как? Вот и стал к нам захаживать, потом она родила два раза подряд. Последний раз — двойню. Отчим стал пропадать в море, мамка чинила сети, рыбу носила в замок, а мы с дедом возились с малышнёй, наводили порядок, бывало, помогали соседям за медяк-другой.

Бальтазар ощутил вкус желчи во рту и мучительно сглотнул. Его замутило от одной только мысли, что леди Виктория, которую он боготворил и иной раз боялся обнять, чтобы не измять платье, вскоре после смерти мужа могла бы… могла… нет, он не в состоянии был представить подобное.

Оказалось, что Бальтазар вовсе не одинок в своём горе, и этот красивый мальчик понимает его, хоть и не слишком сочувствует. Конечно, в жизни Дэнни было больше неприятностей из-за нищеты, но и юному Кольдту нелегко жилось под грузом ответственности, возложенной на него с рождения. Однако Дэнни умел принимать бытие таким, каково оно есть, и это качество увлекло Бальтазара.

— И твоя мама… она счастлива?..

— Счастлива? — переспросил Дэнни так, будто впервые столкнулся с этим понятием, а затем выдал: — Знать не знаю! С месяц назад в местах здешних ходила страшная хворь, ты, верно, слыхал?

Для молодого герцога та эпидемия была не просто слухом, а врагом, которого отец не смог одолеть. Он кивнул.

— Вот дед и заболел. Я побежал в замок, чтобы отыскать лорда Киана. Поговаривали, тот задарма помогает беднякам. Страшно было, что, может, уехал в гарнизон или на битвы какие. Стражи гнали, но я не ушёл. Спустя несколько часов господин появился у ворот, и тут уж я не оплошал. А в избе мы нашли лишь еле живого деда. Отчима, матери и детей след простыл. Киан старика моего осмотрел, а к вечеру прислал служанку с лекарствами. Я давал всё, как велено, и молился Солису за страдальца и за доброго лорда. Чуть оправившись, дед сумел рассказать, что остальные сбежали от заразы к отчимовой сестре в Пирополь. Спешили дюже, взяли в столицу только самое нужное. Я в список не вошёл… Нынче хорошо, от лесных даров не так голодно. Картоху опять же растим во дворе, пескарей ловим на отмели. А как морозы ударят, так худо придётся. Но тогда чего уж, попробую наняться в замок. Чай, не маленький.

Глаза Бальтазара расширились от изумления. Его настолько потряс поступок людей, которые оставили сына один на один с умирающим дедушкой, выбросили, словно какую-то вещь, что он на время позабыл о собственном несчастье, а ведь оно рвало ему сердце каждую секунду на протяжении целого месяца! Неужели из-за чьей-то жестокости и глупости этот мальчик обречён вскоре погибнуть от голода, холода и будет лежать в сырой земле, где лица его уже не коснётся Око Солиса, не погладит пряди, не подсветит чайные радужки, не усеет веснушками вздёрнутый нос? Дэнни исчезнет, будто не было, в точности как растворился в вечности Коннор Кольдт.

— Правильно, приди в Лайт-Тауэр, — посоветовал он.

— Сомневаюсь, — покачал головой паренёк. — Там сейчас тоже не слава богу. Да кому я рассказываю? Ты уж побольше моего знаешь!

— Сделай это, — сказал Бальтазар с твёрдостью, которая слегка огорошила Даниэля.

Ему не осталось ничего другого, кроме как сдаться.

— Хорошо.

Разговаривая, мальчики пропустили момент, когда небо из свинцового превратилось в грязно-фиолетовое. Под ударами ветра жалобно заскрипели деревья. Сверху на головы посыпались листья, а внизу стало темно, как в сумерки. И тихо. Даже птицы спрятались от непогоды, перестали петь. Дэнни подхватил лукошко с грибами. Свободной рукой подцепил Бальтазара за рукав и поволок вон из Юнайского леса.

Ощущение предстоящей грозы будоражило. Мышцы налились силой, сердце качало кровь в бешеном темпе, в жилах бурлила жизнь. Впервые за долгие недели Бальтазар почувствовал себя лёгким как пёрышко. Точно на крыльях, он летел вслед за Дэнни, не разбирая дороги, почти смеясь, и нисколько не испугался, когда развилка осталась позади, а они устремились через перевал к раскинувшейся на побережье Пискатерре, в дом деда Захарии, который, по словам внука, варил лучшую в Наутике уху, и Бальтазар сам убедился в справедливости этих слов.

Домой он явился чумазым, уставшим, сытым и счастливым. И хотя ему знатно влетело за побег, ночью он спал как младенец, а утром снова отправился в деревню, куда с тех пор и до отбытия в Академию пламени наведывался каждый день.

Так началась их с Дэнни дружба. Дружба длиною в жизнь.

Глава 2. Преступление

Озябшими пальцами Эл

и

з бросала в почву семена девясила и мяты, чтобы по весне готовить отвары от нервов, кашля, несварения. Мягкая осень задержалась на Амираби, однако Криот находился всего в двадцати километрах от побережья, откуда веял жестокий северный ветер. Иногда он утихал, давая короткую передышку, чтобы затем ударить по жителям селенья с новой силой.

Люди здесь были самые обыкновенные. Их тела, хоть и устойчивые, как у всех фригонцев, к морозу, корчились под колючими, словно иглы, шквалистыми порывами. Совершенной невосприимчивостью к холоду обладали лишь маги льда, но таковых не водилось среди местных.

В последние годы одарённых в принципе стало немного вследствие затяжной войны с Фламией, и их белые лица и лазурные очи мелькали разве что в столице. Элиз бывала во Фростфорте с отцом, когда тому требовались редкие ингредиенты, но видела ледяных издалека и толком не рассмотрела.

— Элли! — голос отца звучал приглушённо из-за давно не крашенных, но всё ещё крепких стен домика.

Девушка поднялась с колен, отряхивая ладони, удовлетворённо оглядела аккуратный садик. Благостное настроение, однако, едва не испортило хлипкое крыльцо.

«Может быть, повезёт, — подумала она, — и не сегодня-завтра у плотника заложит ухо».

В предбанник вошла уже приободрённой. Грязные ботинки отправились в угол, пальто — на крючок. На первом этаже был приёмный покой и кухня, да и в той чаще варились снадобья, чем съестное.

Эвер Итен был единственным на всю округу лекарем. Его семья не имела средств, чтобы отправить сына в Школу змея и чаши, и ему пришлось стать самоучкой. Поначалу родители пытались склонить отпрыска к ремеслу попроще, но не сумели побороть в нём тягу к врачеванию.

Господин Итен так и

Так Элли научилась читать — по «Классификации болезней горла». Она часто сиживала с больными, чтобы унять их страх. Её намётанный глаз безошибочно различал пригодные для дела травы. Обоняние и вкус запомнили пропорции десятков микстур, мазей, паст.

Она помогала отцу и была тому рада. Он стал для неё целым миром, после того как мать, уставшая от отстранённости супруга по отношению ко всему, что не касалось его увлечения, исчезла в неизвестном направлении, бросив все свои вещи, а заодно и девочку, что всегда была ей в тягость.

Элиз же любила характер отца, так как его одержимость работой обеспечивала ей определённую свободу. В отличие от других глав семейств, Эвер не бросился подыскивать жениха посолиднее, чтобы поскорее сбыть дочь с рук, лишь только та подросла. Он чувствовал себя счастливым, коль скоро рядом была родная душа, и покуда мог следовать долгу.

— Элли!!! — лекарь повысил голос, но зря, девушка уже переступала порог комнаты, вытирая ветошью мокрые руки.

В кресле для пациентов она заметила пухлого и румяного, как булка, господина. Глаза его глядели жалобно, лицо покрылось влагой, будто росой, грудь беспокойно вздымалась. Он что-то промычал, но нельзя было разобрать что именно, поскольку чужие пальцы во рту весьма затрудняют речь.

— Дорогая, подай кровоостанавливающую пасту, будь любезна, — попросил Эвер, прижимая к нижней челюсти пекаря кусочек ткани, полностью пропитанный красным. — Ты не поверишь зрению, когда увидишь, какие длинные и закрученные корни у зуба, который я только что удалил господину Адноту!

Этот последний в подтверждение удивительного факта округлил глаза и выдал звук, похожий на «Аха!».

— Хотя что я говорю?! — с энтузиазмом воскликнул Эвер. — Вот же он, прямо здесь, в миске!

Элли заглянула в жестяную посудину, покачала головой, как бы поражаясь увиденному, и подала отцу керамическую ложечку с желтоватым комочком на кончике.

— А-а-а, — протянул тот, — твоя коронная, с тысячелистником! Ну вот и всё, Аднот, обождите минут пять, сплюньте, и вы спасены!

Без посторонних предметов в ротовой полости пекарь почувствовал себя настолько хорошо, что попытался улыбнуться, но губы его скривились от боли, мясистая ладонь погладила раздутую щёку. Лекарь, довольный результатом, промокнул лоб взятым у Элли полотенцем.

К ужину Итены разжились целым курником, к чаю — вишнёвыми пирожками.

Когда трапеза подошла к концу, и Элиз принялась убирать со стола, а Эвер, потягиваясь и разминая затёкшие суставы, снова заговорил о пагубном влиянии сахара на здоровье господина Аднота, в дверь тихо постучали.

Никто из них не удивился позднему визиту, так как болезни не имели привычки отдыхать, зато имели обыкновение случаться внезапно, в любое время дня и ночи. Элли улыбнулась отцу уголком губ, а тот тяжело вздохнул от осознания, что сон, который был уже так близко, придётся отложить.

В предбаннике раздались шаркающие шаги. Жалобно скрипнула входная дверь. Женщина поприветствовала хозяина дома, и Элиз узнала голос Изабел Боне.

В Криоте госпожа эта была личностью известной. Славилась не только тем, что считалась мастерицей, способной нитками писать картины, а ещё и тем, что по праву звалась первой красавицей селенья. Толстенная коса, пышные плечи, грудь, бёдра и вместе с тем стройная талия Изабел привлекали множество поклонников, но сердце и рука её принадлежали кузнецу — невероятно сильному, видному парню. Кто хоть раз встречал чету Боне, мог с уверенностью сказать, что знает, как выглядит любовь.

Блаженство их, однако, длилось недолго. Полгода назад Леона призвали в армию для строительства оборонительных сооружений. В первую же неделю службы на работников напали фламийские маги, и с тех пор мужа Изабел никто не видел. Обычно это означало лишь одно — от фригонской заставы и её защитников не осталось ничего, кроме пепла и воспоминаний.

Элли домыла посуду и пошла в приёмный покой, чтобы узнать, не нужна ли помощь. Она как раз входила, когда Эвер в смятении отступил от госпожи Боне. Он добрёл до грубо сколоченного письменного стола, постоял немного, упираясь кулаками в доски, достал карманную расчёску, провёл по редким белёсым волосам и, приведя себя в порядок, повернулся к визитёрше. Элли он будто не заметил.

— Госпожа Боне, — начал он сухим, деловым тоном, но затем, взглянув на прекрасное и печальное лицо Изабел, продолжил с б

о

льшим чувством: — Мне очень жаль, дорогая, сердце не бьётся.

Глаза Изабел, будто неживые, смотрели в потолок. Её горло дёрнулось — прежде чем заговорить, она сглотнула:

— Быть может... Астера поступила так со мной, потому что у меня нет мужа, но я всё же замужем... Уж лучше бы в самом деле объявили погибшим!

— Ты не можешь быть убеждена…

— Я уверена. Я чувствую. Знаю. Леона уж нет на свете!

— Мы соболезнуем тебе, Изи.

— Тогда помогите.

— Конечно, — тихо сказал он и позвал громче: — Элиз, обработай инструмент огнём. Добавь сюда свечей. Приготовь сонные травы. И обеззараживающие. Согрей воды. Нарежь старые простыни на пелёнки. Принеси всё и уходи!

Исполнив указания отца, Элли не пошла к себе, а осталась ждать у входа. Через полчаса, в течение которых она почти не двигалась и боялась лишний раз вздохнуть, распахнулась створка, на пороге возник лекарь. К своему боку он, поддерживая за край, прижимал таз со страшным тряпьём. Его свободная рука нащупала ручку — дверь у него за спиной захлопнулась. Не глядя на дочь, Эвер проследовал во двор. Элли обняла себя за плечи. Когда отец выходил, ночная сырость пробралась в домик.

С улицы отец принёс горький запах дыма. И действительно, в окне на просторах иссиня-чёрной бесконечности маячил рыжий огонёк. Горело в бочке. Так они уничтожали отходы.

— Таз остался снаружи, — пояснил он, подходя к раковине. — Дождь пойдёт, и его сполоснёт, и костёр потушит. Полей мне на руки, девочка.

На мгновенье кухонное окошко побелело. В глубине небес что-то треснуло. По крыше прошлась барабанная дробь, хлынули водяные потоки. В кружку полилась стылая заварка. Заскрежетал стул. Лекарь уселся за стол. Пальцы, свершившие операцию, теперь не слушались, дрожали. Ему пришлось приложить усилие, чтобы ухватить глиняный сосуд и поднести к губам. Утолив жажду, он наконец поднял глаза, воспалённые, усталые. Серебро радужек потускнело, из зрачков сочилась

— Изабел спит, не переживай. Я уложил её на тахте.

Волнение слегка ослабило удавку на шее девушки, однако настроение отца тревожило её. Ей было больно наблюдать, как он из крепкого ещё мужчины за один вечер превратился в старика. Плечи его поникли, голова свесилась на грудь, оплывшим стал подбородок.

Той ночью Элиз не могла уснуть и решила не ложиться вовсе. Из опасений, что Изабел может что-то понадобиться, она следила за её состоянием из кресла, где накануне в неравной схватке с кариесом потерял зуб господин Аднот.

Когда сквозь черту пробились первые лучи Ока, заря поцеловала небо, и оно, розовея от смущения, перестало плакать. Веки госпожи Боне затрепетали. Затуманенный со сна взгляд блуждал по стенам, словно женщина не понимала, где находится, пока не заметила фигурку лекарской дочки.

— Не стоило тебе беспокоиться…

Фразу прервал судорожный глоток. Элли приблизилась к Изабел, приподняла ей голову, и в раскалённое горло полился прохладный укрепляющий элексир. Изабел откинулась на подушки, тяжело дыша. Смахнула капельки с губ.

— Господин Итен разрешил побыть здесь, пока не оправлюсь, — она горько усмехнулась. — Не хотел, чтобы я ковыляла от вас у всех на виду. Ты осуждаешь меня, Элли? А могла бы!

Элиз накрыла её руку своей ладонью. Кто ведает, как повернётся жизнь, и не окажется ли завтра тот, кто судит сегодня, в той же шкуре? Хотя вряд ли что-то похожее приключится с ней самой. Никто не воспринимал всерьёз «чудачку Итен». Вспомнив прозвище, которым наградили местные, она улыбнулась.

— Всё так запутанно, внутри — пустота… Множество ночей прошло в слезах по мужу, а сколько их ещё впереди?.. Но я благодарна господину Итену и тебе, Элли, за доброту и хочу подарить кое-что ценное.

Изабел завела руки за голову, сняла с шеи тонкую цепочку с сияющей бусиной посередине. Элли открыла рот, желая возразить, но швея перехватила её руку, вжала в ладонь украшение и загнула ей пальцы в кулак так, как бутон складывает лепестки, когда засыпает.

— Это от души, не обижай меня отказом!

Набранный для спора воздух медленно покинул лёгкие Элиз. Плечи опустились, тело обмякло. Глаза подёрнулись влагой. Она прижала кулачок с подарком к груди.

— Леон был хорошим мастером, умел многое: от садового инвентаря до оружия. Даже в свободные от заказов часы не откладывал молот, а излишек возил в столицу на ярмарку. В Криоте мало кому нужны кинжалы и кубки, во Фростфорте же охотников до них хватает. Однажды, когда торговля особенно задалась, он заглянул в лавку с драгоценностями и купил этот кулон. Фригонский хрусталь дороже золота, прочнее стали. Ювелир сказал, будто минерал к тому же приносит удачу, освещает любимым путь. Леон предложил его мне вместе со своим сердцем. Надеялся, что приму. Я и приняла. Верное решение… — она помолчала, мысленно возвратившись в счастливые времена, и добавила: — Мне не нужны вещи, чтобы помнить его. Пусть эта подвеска поможет тебе, когда будет трудно.

Элли разжала пальцы и вгляделась в сияющий шарик. Она будет его беречь, и тогда, может быть, в её жизни тоже появится кто-то сильный, добрый и щедрый.

Изабел покинула их дом ясной ночью. Ежевичное полотно уже очистилось от облаков. Окрестности освещали рассыпанные поверху блёстки. А среди всего этого великолепия восседала на своём небесном троне богиня Вечерней звезды Астера. Эвер указал на светило, когда Изабел скрылась за поворотом:

— Знаешь, почему боги не любят лекарей, дочка? Они насылают болезнь для испытания, а что делаем мы, а? Лечим вопреки их воле! Когда-нибудь они накажут меня за преступление против них, попомни мои слова, Элли.

Что ж, он оказался прав.

Глава 3. Наказание

День начался обыкновенно — с питательного завтрака для отца, на приготовление которого Элиз израсходовала последние запасы молока и яиц. Выход из ситуации имелся лишь один — отправиться за провизией на рыночную площадь. Она не хотела идти, потому что Эвер после случая с госпожой Боне был сам не свой. Отец же от сомнений её отмахнулся — мол, что ему, старому криотцу, коротающему век на северном ветру, сделается? Отбивался он и тогда, когда Элли бросилась ему на шею, чтобы на прощание поцеловать.

С Изабел они платы не взяли. Денег, оставшихся от других пациентов, хватило бы на что-то одно: молочные продукты или мясо. Выбор был очевиден, однако у мясника девушку ждал приятный сюрприз — свежие, нарубленные на рассвете, кости, с алой мякотью на белых боках, такие, из которых хороши и суп, и рагу, и за которые просят немного.

На выходе из лавки она столкнулась с господином Аднотом. Несмотря на чуть припухшую челюсть, вид тот имел умиротворённый, ведь, пройдя через муки зубные, осознал: человек может и должен быть счастлив только от того, что нигде ничего не болит.

Пекарь велел Элиз подождать, пока не закупит фарш для пирогов, а затем провёл к своей вывеске, и сумка её потяжелела ровно на пару ржаных краюх, щедро посыпанных ароматным тмином.

Остаток утра Элли провела на другом конце селенья. Она умудрилась задремать на кухне у женщины, что держала корову, после кружки парного и под сплетни о нравах, местных и столичных, об угасающей королевской династии, о бесконечной войне.

Люди полагают, будто почувствуют, если с близкими случится беда. Отказываются верить, что несчастья происходят вдруг: пока заваривается чай, ведётся беседа, листается книга... Элли прожила на редкость удачное начало дня и весело шагала по узким улочкам Криота, ни о чём не беспокоясь. Тем сильнее был её ужас, когда она обнаружила Эвера лежащим под письменным столом. Тем горше было понимание, что помочь ему мог… лишь он сам, а значит — никто. Он переживал о здоровье других и забывал о своём. Редко гулял, мало спал. Вот и подвело его большое, доброе сердце.

«Отец!» — губы Элли шевельнулись, когда могилу засыпали землёй.

— Отец, отец, отец… — шелестели, раскачиваясь на ветру, деревья.

Осенью дни в Криоте редко бывали ясными, но в последнее время тучи обходили селенье стороной. Куда-то запропастились вечные сквозняки, и мир наполнялся радостной суетой в стремлении напитаться теплом перед грядущей зимой. А дом Итенов будто погрузился в сон. В приёмном покое больше не звякал инструмент, на кухне не булькали отвары, в прихожей не топтались больные, даже пыль и та зависла в наполняющем комнаты свете Ока.

Резкий стук в дверь в этом царстве дрёмы казался почти что кощунством. Элли отворила, не спросив, кто. Ей было бы наплевать, стой на пороге хоть король. Но

Староста считал себя человеком импозантным. Он не всегда находил средства на ремонт дорог, оправдываясь войной, но каждый сезон шил себе очередной дублет, и не красоты, а необходимости ради, ведь от переживаний за отчий край неумолимо рос вширь.

Элли взяла у Блеза пальто, тяжёлое, просторное, словно шерстяное одеяло. Самого его проводила на кухню. Машинально заварила чай. Некоторое время сидели молча, глядя друг другу в глаза, она — бесстрастно, он — взволнованно, не решаясь завести беседу. Наконец слуга народа нашёл в себе смелость заговорить.

— Элиз, сочувствую вам, так сказать, из-за кончины господина Итена. Все мы любили Эвера, и потому мне вдвойне тяжело ставить вас, так сказать, перед фактом. Но раз иначе нельзя…

Платок, извлечённый гостем из кармана, был таким нарядным, что Элли показалось неправильным утирать им потную шею и лоб.

— Мне очень жаль, Элли, но батюшка ваш задолжал. Он был, — Блез постучал кончиками пальцев по губам, подбирая слово, — м-м-м-мечтатель, так сказать. И если криотцы готовы простить вам (смею обмолвиться, дорогая наша госпожа Боне не желает ни монеты за инвентарь, что некогда изготовил для Эвера её супруг), то столичные ремесленники не так щедры. Ингредиенты для лекарств, инструменты по уникальным эскизам, книги! Ох, во имя Астеры, зачем они в нашей глуши?! Непозволительная роскошь! В общем, госпожа Итен, дом вместе со всем имуществом придётся изъять. И ничего тут не попишешь, так сказать!

Блез умолк, ожидая реакции девушки. По его опыту, та должна была как минимум запричитать. К просьбам и жалобам он был человек привычный, если не сказать — устойчивый. На удивление, не последовало ничего такого. В день похорон в душе Элиз разверзлась пустошь. Самое худшее произошло, а больше ей нечего было бояться.

В голову Элиз приходила мысль отдать старосте подарок Изи, однако два грамма хрусталя не возместили бы кредиторам и половины списка. Заметив алчный блеск в глазах гостя, она отвергла эту идею.

Громыхнул железный засов. Снаружи послышался звук удаляющихся шагов. Элли прижалась спиной к двери и устало вздохнула. Блез давил на неё своим присутствием. Когда ушёл, ей сделалось легче дышать, сразу посветлело в доме.

Из предбанника открывался вид на лестницу, кусочек кухни, часть приёмного покоя. Жаль, что придётся расстаться с местом, где прошла вся жизнь. С особенной тоской она думала об отцовских инструментах и книгах. Но Изабел права. Вещи не нужны, чтобы помнить. Пальцы нащупали гладкий шарик, подвигали его по цепочке влево-вправо. Звук трения хрусталя о звенья успокаивал. Оставалось понять, как быть дальше.

Под чьей-то тяжестью застонало крыльцо.

«Бум, бум, бум!» — створка дрогнула от стука.

«Неужели вернулся?» — спросила себя девушка, ладонь её легла на засов.

К счастью, за дверью стояла не дородная фигура господина Блеза, а всего лишь Изи. Элиз обрадовалась швее, насколько это было возможно в сложившихся обстоятельствах, однако не смогла скрыть растерянности, вызванной её приходом. Изабел опередила вопросы:

— Мне всё известно, Элли, и я не могу оставаться в стороне. Не потому, что хочу ковыряться в чужом горе. Это не по мне, — она передёрнула плечами. — Я пришла, чтобы предложить тебе уехать со мной и вместе попытать счастья. Ты что-нибудь слышала о Кристальном? Да-да, тот самый остров, где нехватка мастеров. А мне, говорят, в шитье равных нет. Да и твои знания сгодятся. Всё же не каждый в травах разбирается и грамоте разумеет. Спасибо Леону, деньги на первое время есть. А вот от компании не откажусь. Что скажешь? По рукам?

Вместо того чтобы пожать ладонь Элиз, Изабел вложила в неё свой платок.

— Ну-ну, не плачь, милая. Радоваться надо. Мы начинаем новую жизнь!

Едва взглянув на белоснежную ткань, девушка передумала реветь. Работу госпожи Боне ни с чем не спутать. Той же сложной вышивкой был украшен платок Блеза. Точнее — вещь принадлежала вовсе не ему. Перед Элли картина действительности развернулась так же п

о

лно, как пейзаж открывается взгляду с холма. Ей стало ясно, откуда Изабел узнала о бедственном положении лекарской дочки в столь короткий срок, почему некогда явилась к Итенам за помощью и отчего теперь стремится променять на неизвестность вполне налаженный быт. Криотский голова женат, но не это важно.

Она

не хочет быть рядом

с ним

!

— Вот и правильно, девочка. Ни к чему нам лишние слёзы. Будем держаться стойко, — по-своему растолковала реакцию сиротки Изабел. — Приходи к моему дому на заре. Аднот едет за мукой в порт. Он нас и подбросит.

Подушечки пальцев гладили красную грудку снегиря, помещённого на белое поле рукой Изи. Платок! Она бросилась вслед за хозяйкой вещицы, но та уже скрылась из виду.

Вечером её вновь посетил господин Блез. На этот раз староста пришёл не один, а в сопровождении двух господ из Фростфорта — законника и оценщика.

Честная компания плавно перетекала из комнаты в комнату, пока не обошла весь дом. Они осмотрели каждую мелочь, не обделили вниманием ни один предмет и, наконец, сообщили Элиз своё экспертное мнение. Суть его заключалась в следующем. Дом и всё, что внутри, пойдёт в уплату долгов, хотя покроет не все, но, если у госпожи Итен отсутствует иное имущество — она ведь ничего не утаила от комиссии, не так ли? — то и взять с неё сверх того не получится, а значит, придётся кредиторам удовлетвориться тем, что есть.

У Элли была лишь одна просьба — позволить ей провести в родных стенах последнюю ночь. На рассвете она съедет, а ключи передаст через пекаря, который любезно согласился подвезти её в Наст. Важные господа чувствовали себя героями, разрешая бедной девушке ненадолго остаться в отчем доме, а на прочее, включая её дальнейшую судьбу, им было начхать.

Впоследствии Блез жалел, что не поинтересовался планами Элиз, поскольку, продав двор со всеми постройками сыну кузнеца из соседней деревеньки, который, женившись, решил отделиться от отца, прочь из селенья отправилась и прекрасная Изабел, почти-вдова Боне. А уж на какой корабль взошли обе, того не знал даже господин Аднот, заскочивший к голове, чтобы отдать ключи от бывшего дома Итенов.

Глава 4. Мёртвая зыбь

Наст находился всего в двадцати километрах от Криота, но не был тому четой. Широкие мостовые портового города гнулись крутыми холмами. Мелкие улицы ответвлялись от главной, уводя то влево, то вправо, иногда поднимая высоко, порой спуская глубоко вниз. Приземистые каменные дома жались друг к другу, будто так им

Пальцы Элиз расжались — и медяк, булькнув на прощание, опустился на круглое дно. На поверхности лопнула пара пузырьков.

— Какое ты ещё дитя, Элли! — тепло улыбнулась швея.

Девушка насупилась. Восемнадцать — уже не ребёнок, и слава Астере, а то светил бы ей приют! О нет, Элиз была совершеннолетней, а монетку бросила, чтобы вернуться в родные края. С площади заметен кусочек моря, и она разволновалась, потому что, во-первых, ни разу не путешествовала по воде, а во-вторых — просто не верилось, что всё это происходит с ней, наяву.

В отличие от Элиз, Изабел не чувствовала себя потерянной, напротив, её сердце наполнялось радостью от предвкушения перемен. На Амираби все важные решения в жизни женщины принимал ближайший родственник мужского пола. Однако по воле судьбы, пусть недоброй и неласковой, они с Элли получили независимость. А это немало. Да, Итены жили дружно, даже счастливо, но что было бы, попади дочь после смерти отца во власть человека непорядочного, как Блез? Изабел вздрогнула. Вот уж о ком вспоминать не хотелось!

— Давай поедим, а уж потом сойдём к пристани! — предложила она.

Надо ли говорить, что растущий, несмотря на отрицание сего факта, организм отреагировал на приглашение положительным образом? Из всевозможных ярких вывесок и манящих витрин они выбрали ту, что скромнее. Пусть заведение не было самым интересным из имеющихся, зато радовало относительной тишиной. Лишь несколько парочек ворковали за столиками у окна. У Элли, понятное дело, не водилось за душой ни гроша, и она окончательно сникла, когда пришло время сделать заказ. Смекалистая Изабел взяла всё в свои руки.

— Две похлёбки, два морских окуня с картошкой и ягодный морс. Два! — отчеканила швея, а когда обслуга развернулась было, чтобы передать заказ на кухню, позвала: — Милая девушка! Можно вас на минутку?

— Что-нибудь ещё? — вопросом на вопрос ответила та.

— Да! Будет ли в ближайшее время корабль до Кристального, знаете?

— Ох, здесь столько судов, за всеми-то не уследишь! — воскликнула девица, но заметив, что уголки губ обеих гостий поползли вниз, поспешила добавить: — Я-то не ведаю, а вот хозяйки нашей брат — капитан. С ней говорить надобно. Сейчас справлюсь, сможет ли выйти в зал.

Элиз ела быстро. Больные всегда появлялись на их с отцом пороге внезапно. Нервно барабанили в дверь, заглядывали в окна, прикладывая ладони к вискам, чтобы Око не мешало видеть, что происходит внутри. Это научило её действовать стремительно, так как она довольно быстро сообразила, чего можно лишиться из-за промедления. А провести целый день на ногах без крошки во рту, подавая Эверу то инструмент, то снадобья, то полотенца, ой как непросто. Наученная горьким опытом, Элли уже прихлёбывала морс, в то время как Изабел только приступила к разделке рыбы.

— Это вы интересуетесь маршрутом до Кристального, уважаемая госпожа…

— Орели, — подсказала Изи.

— …госпожа Орели, — закончила фразу хозяйка.

Элли отвела глаза, чтобы в них нельзя было прочесть ложь, а швея, напротив, не спеша рассматривала невысокую, крепко сбитую женщину средних лет.

— Да, — подтвердила она, откладывая приборы, — мы с сестрой жили в Нордии, пока родители не погибли, а теперь хотим предложить свои услуги там, где они нужнее.

— Я знавала выходцев из ваших мест. Отличные, надо сказать, ребята! Моё имя — Адалин Стром, капитан Реми Стром — родной брат мне, так что, если угодно, пошлём на пристань мальчишку с запиской.

— Вот почему это место зовётся «У Адалин»! — улыбнулась Изи. — Будьте так добры, госпожа, отправьте посыльного.

Хозяйка рассмеялась.

— Вы очаровательны, госпожа Орели, и ваша сестра тоже, а что до этого, — она ткнула пальцем в узор на вороте Изабел, — на Кристальном вам цены не будет, так и знайте! Я тотчас разыщу шалопая Юдеса, а вы покамест отведайте земляничного пирога с липовым чаем!

— Благослови вас Астера, госпожа, — Изи сморгнула набежавшие слёзы. — Спасибо!

— Повезло! — шепнула она Элиз, когда хозяйка отвлеклась, дабы раздать указания.

Юдес вернулся часом позже и вовремя, так как Элли, несмотря на прежний энтузиазм, не могла проглотить ни кусочка более. Бойкая Стром перехватила запыхавшегося юнца у входной двери и, на ходу разворачивая ответное послание, направилась к посетительницам. Сначала брови её радостно подпрыгнули, но по мере чтения опускались, пока окончательно не сошлись на переносице, где кожа собралась в тревожную складку.

— Реми пишет, что вам повезло, ибо к утру корабль бросит якорь у острова.

— Прекрасно! — обрадовались фальшивые сёстры Орели, однако, отметив перемену в настроении Адалин, старшая поспешила уточнить: — Но?..

— Но они отплывают, когда колокол в храме Астеры трижды прозвонит к обедне, а служба обыкновенно начинается в полдень, то есть…

Три пары глаз уставились на ходики в зале.

— …Через полчаса!

— Постойте, а следующий рейс?

— Через месяц.

Изабел вскочила на ноги. Следом со стула спрыгнула Элиз.

Крепко держась за руки, девушки бежали по мостовой, радуясь, что к морю — это вниз, а не в горку, иначе ни за что бы им не успеть. В брошенном Адалин «Удачи!» было больше сочувствия, чем веры, но от попытки они ничего не теряли и потому решили рискнуть.

Во время сумасшедшего забега, чтобы не думать о лёгких, горящих в огне, Элли благодарила небо за то, что вещей у них мало — всего-то по холщовой сумке со сменным одеянием и бельём. Ну, может быть, ещё мелочи вроде гребней и заколок, но это, считай, ничего.

У лекарской дочки богатых нарядов в принципе не водилось. Так, несколько платьев приглушённых тонов. Эверу до внешнего вида его ребёнка дела не было. В предмете он не разбирался, женихов для неё не искал. Элиз же устраивал собственный гардероб, прежде всего тем, что идеально подходил для поиска трав и создания отваров, а к украшательству себя она была равнодушна и выпадала из беседы, едва кто-то начинал обсуждать столичные фасоны при ней.

Зато Изабел, которая обладала способностью копировать любые примеченные во Фростфорте платья, заменяя дорогие материалы доступными, а кроме того, во сто крат улучшать их вид, имела обширный выбор одежды и могла взять с собой лучшее. Однако такого желания у неё не возникло. Она без труда распродала наряды, а в дорожную сумку поместила только необходимое, отринув всё старое при вхождении в новую жизнь.

Приближаясь, ширилась лазурная полоса, взору постепенно открывались заполонённая дельцами

Элли остановилась. Никогда раньше она не видала такого великолепия, чуда инженерной мысли, что позволяло человеку осваивать водную стихию, выходить за рамки возможностей собственного тела, отталкиваться от земли и плыть к ускользающему горизонту.

«Бом-м-м-м!» — прогремел колокол в храме Астеры.

Мощная вибрация от звона прокатилась по брусчатке, забралась по стопам выше и выбила дыхание из груди. В плечо Элиз стрельнуло болью — Изабел с небывалой силой дёрнула спутницу за кисть.

— Не спи, Элли, успеем — налюбуешься всласть! — прокричала она, ничуть не смущаясь своей резкости. — Я не хочу торчать в Насте целый месяц! Только представь, уже завтра мы будем подыскивать уютное жильё и любоваться трудом лучших фригонских мастеров!

Чем ближе девушки подходили к пристани, тем больше обнаруживали свидетельств того, что это не иллюзия, а самый настоящий торговый борт. По мосткам тянулась цепочка рабочих, гружённых тюками с зерном, кувшинами с маслами и вином, свёрнутыми в рулоны тканями. На палубе отдавались приказы, мелькали подтянутые мужские фигуры. Дело спорилось в умелых руках. По тому, что суета набирала обороты, становилось ясно, что корабль вот-вот отчалит. Тем временем бронзовый язык шарахнул по куполу колокола во второй раз.

— Подходите, поспешите! Каравелла капитана Строма на Кристальный отправляется через пять минут! Всего за пять золотых вы сможете совершить приятную прогулку по Акмару на остров мастеров!

Источником крика служил стоящий у сходней моряк. Статный мужчина лет сорока на вид был одет в свободные штаны из парусины, широкую льняную рубаху, простой чёрный камзол без рукавов и при этом не мёрз. В сапогах его, натёртых маслом до блеска, буквально отражался весь мир. Завидев взмыленную, всклокоченную пару девиц, направляющуюся, по всей видимости, прямиком к нему, он широко улыбнулся, от чего от уголков глаз к вискам разбежались лучики морщин, которые обосновались на его лице не в силу возраста, а от солёного ветра, поцелуев Ока и лёгкого, весёлого нрава.

Изабел честно пыталась выведать у него, не поздно ли подняться на борт, но из-за частого дыхания не могла выговорить ни слова, чем вызвала ещё одну добродушную усмешку моряка.

— Осмелюсь спросить, — зычным голосом осведомился он, — не вы ли те сёстры Орели, о которых писала Адалин?

— А вы… вы, стало быть, и есть к-к-капитан Стром?

Швея говорила с запинками, силясь взять под контроль непослушный из-за саднящего горла голос. Она достала из кармана платок и, еле слышно выдохнув «Извините!», провела им по лбу и шее. Мужчина проследил за её движением, и с лица его вмиг слетело шутливое выражение. Теперь дар речи потерял он и мог только молча смотреть на молодую женщину, не в силах отвести глаз. Зато к ней вернулась былая уверенность, и она повторила:

— Так вы капитан Стром?

— Он самый, госпожа, к вашим услугам.

— Кто тогда распоряжается наверху? — Изабел ткнула нежно-розовым, как лепесток, ноготком в грот-мачту, колющую небо.

— В данный момент первый помощник Лазар, и… можете звать меня Реми, госпожа.

— Я Изабел, а это моя младшая сестра Элиз, но друзья зовут нас Изи и Элли. Может быть, мы разрешим и вам обращаться к нам так, капитан. Так сколько с нас до Кристального?

— С вас я возьму в общей сложности пять золотых, если вы не против.

— Но я слышала, вы говорили, будто один билет стоит пять, а нас двое!

— Для других — возможно, но не для вас, Изи… и Элли, — он улыбнулся девушке, выглядывающей из-за плеча «сестры».

— Значит, мы друзья! — рассмеялась Изабел, развязывая шнурок на поясной сумочке.

— Вот только… — Стром остановил руку, что готовилась высыпать монеты в его ладонь. — Имеется ли у вас разрешение главы семьи на путешествие, готовы ли вы его предоставить?

Изи потупила взгляд, мягко разжала пальцы моряка, и он почувствовал на своей коже металл, нагретый теплом её руки.

— Мы сироты, Реми.

— Соболезную, — серьёзно произнёс он, а затем добавил, пропуская их к мосткам: — В таком случае добро пожаловать на «Адалин»! Эта красавица — каравелла-ректа, вооружённая как косыми, так и прямыми парусами, что даёт ей возможность двигаться против ветра. Так что мы боимся только полного штиля, госпожи.

— А фламийцев?

Изабел пропустила Элиз вперёд, сама же шла вполоборота, чтобы поддерживать разговор.

— Сейчас мы опасаемся их даже меньше, чем безветрия, а оно, как вы знаете, бывает в здешних местах крайне редко. Хм-м, я бы сказал — почти никогда!

— Но почему? Разве не правдив рассказ о мирных судах, что отклонились от курса и попали в поле зрения Лайт-Тауэра? Неужели врут, что они лежат на дне?

— К сожалению, те события не выдумка, и наша команда могла присоединиться к ним, если бы судьба не распорядилась иначе, задержав меня в Насте для помощи сестре. С тех пор моя лодка зовётся её именем. На удачу! — капитан усмехнулся, но, уловив беспокойство во взгляде Изабел, пояснил: — Вы слышали о недавней битве на Багровом поле? Ещё бы! Это самое крупное сражение за всю историю Амираби и самое кровопролитное, смею сказать. Несмотря на то, что победа осталась за Фламией, огневикам тоже нужно время, чтобы восполнить ресурсы. И поговаривают, будто в командовании у них размолвка, а хозяин Лайт-Тауэра — правая рука верховного мага. Наверняка сейчас они заняты решением проблем.

— Наверное, — пожала плечами девушка.

— Поверьте, вам не о чем волноваться. Мы так или иначе сумеем за себя постоять. У нас есть лёгкие орудия и маг льда на борту.

— Ледяной плывёт с нами? Правда?! — с нескрываемым благоговением воскликнула Изи.

Даже тихая Элли оживилась и заинтересованно заозиралась, стоило Строму упомянуть магию. Капитан обречённо вздохнул. Кому нужны обычные моряки, если рядом трюкач? Он нехотя сказал:

— Я вас познакомлю.

Ступни коснулись идеально отполированных досок. Матросы перерубили сдерживающие канаты. Натянулись, расправляясь, паруса. Многолюдная набережная начала отдаляться. А над городом, похожим на раскрытую раковину на морском берегу, пронеслось третье величественное «Бом!».

Реми окружил путешественниц заботой. Устройство «Адалин» было настолько продуманным и удобным, что управление ею не требовало от капитана непрерывного контроля, а обслуживание — большой численности и сверхусилий экипажа. Ему было нетрудно находить повод вновь и вновь оказываться подле Изабел. Когда его подозвал Лазар, помощник, из уст Изабел вырвались горькие слова:

— Красота — это проклятье, Элли!.. Ты спрашиваешь, почему? Так я скажу тебе! Вообрази яркий цветок. Что хотят сделать с ним? Правильно, сорвать и тем самым погубить. Женщины

Элиз накрыла руку швеи своей. Она уже делала так в доме отца в Криоте, но теперь казалось, будто это было в прошлой жизни, а не всего-то неделю назад.

— Ах, если бы мой Леон был жив! Если бы только был жив!.. Милая Элли! — Изабел порывисто обняла Элиз, а когда отстранилась, та увидела росу на её ресницах. — Не передать, как же я рада, как благодарна, что ты поехала со мной!

Этот порыв, увы, не остался незамеченным.

— Что-то случилось? — в голосе хозяина судна слышалось неподдельное беспокойство.

Старшая из «сестёр» сморгнула пелену, прояснённым взглядом окинула лиловую высь, рваные на клочки облака, падающее в море Око, чьи отблески ложились на воду золотым кружевом, и развернулась к Строму. Её примеру последовала Элиз.

— Всё в порядке, капитан. Просто ветер такой студёный, что вышибает слёзы из глаз.

Рядом с Реми стоял человек, стройный, гибкий, словно молодое деревце. Кожа юноши была бледной, почти белой, волосы светлыми, с едва различимым медовым отливом, а самыми приметными на чистом, как первый снег, лице были льдисто-голубые глаза.

— Уважаемые госпожи, позвольте представить нашего сопровождающего. Сэр Гай Даен. Выпускник фростфортской Академии льда.

— Да брось, Реми, всего-то младший сын баронета. Так что просто Гай. Без «сэр».

Бархатный баритон обволакивал, убаюкивал, погружал в омут спокойствия, точно накрывал пуховым одеялом в зимний вечер. Улыбка чертила на щеках ямочки, те смягчали холодную красоту.

Элли впервые встретила мага. Она не умела так же непринуждённо, как Изабел, общаться с мужчинами. Гораздо комфортнее было бродить в полях в поисках трав или сидеть с отцом в заваленной склянками кухне. Она смотрела на молодого человека широко открытыми глазами. Пальцы по привычке крутили кулон.

Первой отмерла Изабел. Слегка склонила голову и коснулась середины лба, приветствуя нового знакомого.

— Рады повстречаться, господин Даен. Можете звать меня Изи, а это моя сестра Элли. Мы потеряли родителей и хотим попытать счастья на Кристальном. А вы… простите за нескромный вопрос, но если вы окончили Академию, почему вы не в армии? По слухам, после Багрового поля каждый маг на счету.

Поговаривали, будто фригонцы, избранные повелевать стихией, наружностью обязаны эльфам. Однако последние, если верить преданиям, перевелись на Амираби лет пятьсот назад, и никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть родство магов льда с древней расой. Чтобы подчеркнуть сходство, ледяные носили длинные волосы, и это было одной из тех особенностей, что отличали их от простых обывателей. Гай же был коротко стрижен, пряди, словно острые белые молнии, слетали к переносице, скулам, старались, но не могли закрыть яркие радужки. Вопрос о службе нисколько его не смутил.

— Верно, — сказал он, проведя рукой по стрелам волос, — недавно я получил ранение. Ожог высшей степени. Целители постарались на славу, даже шрамов не осталось! — лицо его померкло, будто туча закрыла Око. — Пока я валялся на больничной койке, случилось Багровое поле. С моего курса не выжил никто. Раненым дают время на отдых и восстановление. Я решил провести дни затишья с пользой, подработать на «Адалин». К тому же матушка, узнав куда направляется корабль, снабдила продолжительным списком покупок. У меня не было шансов остаться на берегу!

Гай усмехнулся. Милые впадинки снова нарушили строгость линий. Изабел слушала, приоткрыв рот. Элли не отрываясь следила за мимикой юноши, пока тот говорил. А капитану до зубовного скрежета надоело наблюдать вполне предсказуемую, но от того не менее досадную реакцию девушек на молодого мага. Он кончиками пальцев коснулся рукава с искусной вышивкой.

— Изи… дует действительно сильно. На судне две каюты — моя и Даена, — Стром покосился на ледяного. — Остальные спят вповалку на нижней или верхней палубе в зависимости от погоды. Мы решили уступить вам одну из комнат, чтобы вы могли отдохнуть, согреться и не ощущать неудобств, связанных с путешествием среди моряков.

Нечасто первая красавица Криота терялась, но теперь, возможно, впервые в жизни, не знала, что ответить, и только переводила взгляд с одного мужчины на другого.

— Ну же, дамы, не стесняйтесь! — подхватил маг. — Я всё равно дежурю ночью, а если устану, Стром уступит мне койку. Поверьте, здесь не о чем переживать.

— Если так… то благодарим вас, господа, — вскинув подбородок и расправив плечи, произнесла Изабел, а Элли слегка поклонилась, приложив подушечки пальцев ко лбу.

— Я провожу вас, — сказал Реми.

Гай кивнул на прощание и повернулся к Оку, половина которого уже скрылась под водой. Другая долька светила потемнела, налилась пурпурным сиянием и брызнула во все стороны осколками аметиста, окрашивая вату облаков и волны Акмара в насыщенный сливовый цвет.

Изабел сморил сон.

— Милая, пожалуй, присяду на минутку, ноги гудят, — проговорила швея, — посижу с закрытыми глазами и буду как новенькая.

Она прислонилась спиной к стенке. Дыхание замедлилось, стало глубже. Сползла плечом на подушку — щека коснулась наволочки, а ступни продолжали упираться в пол, словно их не пригласили на ложе.

Элли покачала головой и расшнуровала ботинки подруги. Ноги отправились к остальным частям тела почивать на тонкий матрас. Она накинула на них уголок грубого покрывала. Пусть побудут в тепле, пока можно. А ей хотелось на воздух. Вырваться в ночь, чтобы хоть одним глазком взглянуть на дорожку Астеры на тёмных подвижных гребнях.

На палубе было тихо. Не скрипели даже мачты на ветру. Куда же делись яростные порывы, что пару часов назад грозили сорвать паруса, теперь подтянутые к реям? Исчезли. Унеслись через Наст в Криот и другие города Фригона.

Море превратилось в гладкое зеркало. Девушка заглянула в него, и дыхание застряло в груди. Их корабль словно плыл по небу. Светящиеся точки были повсюду: под ногами, по бокам и над головой. Сияние Астеры придавало антрацитовому миру голубоватый оттенок. Абсолютно ровная, без единой щербинки, серебряная тропа пролегла от Вечерней звезды к «Аделин».

Стром говорил, будто в этих краях его не бывает. Но это определённо был он. Штиль. Мёртвая зыбь. Элиз медленно выдохнула. Без ветра выдох превратился в объёмное облако пара. А на звук обернулся чернильный силуэт.

— Элли, это вы? — голосом Гая Даена позвала тень. — Идите сюда.

По мере того, как девушка приближалась, смоляная фигура теряла таинственность. Сквозь тьму проступали детали, указывая на то, что это не призрак, а человек. Спина обтянута синим мундиром. Над жёстким воротником-стойкой — белая

— Капитан решил переждать, — пояснил он, — конечно, можно было спустить шлюпки и использовать их как буксир, но это пустая трата ресурсов. Оно того не стоит. Скоро ветер вернётся, я разбужу Реми или Лазара, паруса поднимутся, и «Адалин» продолжит путь.

Гай повернул лицо к любительнице бродить по ночам. Днём его глаза казались драгоценным фригонским хрусталём, в полумраке напоминали гранит. Он пробежался взглядом по девичьему личику, спустился к тонкой шее, задержался у острых ключиц. Элиз нервно сглотнула. В её окружении не было столь привлекательных парней. Да и можно ли назвать мага льда таким простецким словом? Скорее уж, он молодой господин. По меньшей мере.

— Милый кулон.

Украшение! Вот что притянуло его взор! А она-то, дурёха, губу раскатала!..

Не замечая её смущения, Даен повёл рукой и воскликнул:

— Только посмотри, какая красота! Это похоже на сказку! Мир будто раскрасили всеми оттенками синего и присыпали алмазной пыльцой. Сейчас бы заморозить Акмар и прогуляться по сияющей дорожке к Вечерней звезде. Окажись я на Багровом поле, мог бы всего этого не увидеть. Как хорошо жить! — он оторвал взор от горизонта и глянул на Элли: — Не озябла? Нет? Ну и славно. Ледяные порой забывают, что другим бывает неуютно. Мы не мёрзнем. Вообще. Это всё наша магия. Вот, лови!

Небрежный взмах кистью — и к девушке метнулся небольшой светящийся сгусток. В полёте шарик постепенно менял очертания. Элли едва успела подставить ладонь, как её кожу обожгла холодом изящная бабочка с ажурными крыльями. Она была словно живая, но Элли знала, что это не так. Прозрачная капля стекла по запястью, предплечью, к сгибу локтя. Элиз вздрогнула.

Воздух вдруг стал менее влажным, мрак — менее густым. На крылышках волшебного насекомого засверкали алые искры. Внезапно сделалось жарко и светло, будто Око резко выпрыгнуло из-за черты и повисло прямо над судном.

Гай оттолкнул девушку к центру палубы. Удар был настолько неожиданным и сильным, что она пролетела несколько метров и врезалась затылком в основание мачты. Последним, что она увидела, перед тем как свет померк, был огромный огненный ком, пожирающий ледяной щит.

Жар сменился сырой стылостью. На Элли обрушился водопад. Откуда только взялся на корабле? В том, что она всё ещё находится на «Адалин», сомнений не возникало. Её нос был вжат в солёную лужу на дощатом полу. Элли закашляла, силясь выдавить из глотки воду. От каждого спазма мозг пронзала острая боль.

Неизвестная сила дёрнула её тело вверх. Нижние конечности не держали, и она рухнула на колени. Перед ней, широко расставив ноги, стоял рыжебородый гигант. Он изучал Элли жёлтыми глазами с хищным любопытством, так, как кот рассматривает мышь.

— Рори, что у тебя там?

Из-за массивных плеч фламийца Элли не видела того, кто задал вопрос. Она могла лицезреть только тлеющие на реях паруса. Им больше не суждено было развернуться.

— Баба, — отозвался силач.

— С жуткими гляделками? — почти весело поинтересовался голос.

— Не-е-е, синеглазый был только один. Остальные… — он сплюнул на пол, утёр тыльной стороной ладони презрительно искривлённый рот. — Серые крысы!

Остальные… Где же Изи? Капитан? Его помощник Лазар?

Гай?..

Он лежал неподалёку. Неподвижно, неестественно. Одна половина лица по-прежнему была идеальной, другая почернела, обуглилась. Маг был мёртв.

Реми Стром утверждал, что маловероятны две вещи. Штиль и фламийцы. О, как же он был неправ!

Глава 5. Ненужный подарок

Шли вторые сутки пути. Вот уже второй день Бальтазар слушал чавканье копыт по размытой земле, пересвист птиц, ещё не покинувших север, вдыхал воздух с запахом дождя, следил за передвижением Ока по небу. Конечно, можно было избежать неудобств, связанных с дорогой, и воспользоваться залом перемещений в Кленовой роще, чтобы перейти в акмарский гарнизон, который ему поручил проведать Константин, но до встречи с тамошними солдатами было необходимо восстановить душевное равновесие, сбитое очередным провалом.

Слишком часто он стал ошибаться. Сначала по его вине из ловушки вырвались преступники. Он сумел восстановить доверие кузена, отыскав важную информацию. Однако во время облавы на тех ребят снова допустил оплошность, и, хотя Константин утверждал, будто всё в порядке, Бальтазару казалось, что между ними произошёл непоправимый разлад. Иначе как объяснить то, что, будучи правой рукой Константина, он отстранён от дел и, более того, сослан домой? При этом в глубине души Бальтазар понимал, что кузен по-своему прав, разделяя их. Ведь если с Константином что-то случится, кто позаботится о его дочери, кто поддержит короля и, наконец, кто возглавит фламийскую армию?

Нельзя было игнорировать и записку от Дэнни с просьбой поскорее вернуться в Лайт-Тауэр. Бальтазар злился на друга за то, что тот подкинул Константину повод избавиться от проблемного родственника, но… Но что же случилось, если Даниэль решился писать в Кленовую рощу?

С того момента, как Бальтазар поступил в Академию пламени в Пирополе, Наутикой от его имени управлял дядя Киан, Дэнни отвечал за безопасность Лайт-Тауэра — оплота герцогства. Оба справлялись с обязанностями превосходно, что давало Бальтазару возможность наведываться домой лишь изредка, а остальное время жертвовать войне.

Когда-то фламийцы дружили с Фригоном. Более того, двадцать три года назад эти страны образовали союзное государство под названием Лусеат. Тогда ещё существовало третье королевство — Ноксильвар, в котором правили тёмные маги. С ними-то фригонцы и развязали конфликт. Фламия была вынуждена выступить на стороне союзника. В итоге Ноксильвар вместе со всеми жителями был стёрт с лица Амираби. Цена победы, однако, была настолько высока, что Фламия откололась от Фригона как от зачинщика, и началась долгая, изнурительная, жестокая война между Домами неуёмного пламени и вечного льда. В ходе противостояния были уничтожены рождённые в смешанных семьях маги воды и воздуха. Мир, затаив дыхание, следил за борьбой двух последних стихий. Кто выживет, а кто уйдет в небытие? Огонь или всё же лёд?..

Бальтазар потёр язычки пламени на портупее, крест-накрест перетянутой через грудь. У кузена знак немного другой — над огнём золотая корона. Константин появился на свет от любовной связи правителя Фламии с тёткой Бальтазара Кристиной Кольдт. Хотя король Фредерик признал сына, тот перенял наследие матери, включая фамилию, а роли крон-принца предпочёл стезю альтеора — верховного мага фламийской армии. Поместье Кленовая роща тоже когда-то принадлежало леди Кристине, теперь там жили Константин и его дочь Саманта. Подумав о племяннице, Бальтазар улыбнулся. Этот мир чего-то да стоит, если в нём есть такие создания, как милая Сэм.

Бальтазар покинул Рощу вчера на рассвете в сопровождении

«О, Солис, ниспошли мне стойкость, умерь гнев!» — повторял он про себя в такт лошадиной поступи. Но Солис был богом Ока, а оно никогда не тушило пожары. Дневное светило само по себе было алчным, безжалостным огнём.

Днём ехали верхом с короткими перерывами на отдых. Ночью останавливались на постоялых дворах. Завидев высокого гостя, хозяева тушевались, суетились и как один бормотали что-то про лучшие комнаты да припрятанную на крайний случай снедь. Они даже не представляли себе, насколько ему всё равно. Бальтазара не занимали развлечения и мало беспокоила потёртая мебель, грубая посуда, скрип половиц. Эта маленькая прогулка была только физическим упражнением, передышкой перед спонтанным визитом в родные края.

Утром одиннадцатого дня их компания достигла цели. Мрачный каменный куб с провалами окон, покрытыми плесенью стенами и башенками-бойницами на углах зубчатой крыши казался инородным телом на фоне подступающих к нему вечнозелёных сосен и не по сезону ясного неба. Путников приветствовал герб над воротами, с лепестками пламени, тремя корабликами и грозным Оком. Ту же символику демонстрировало алое полотно, реющее на флагштоке в середине крыши.

С точки, в которой остановились прибывшие, моря не было видно, однако повсюду слышался его шелест. Песнь Акмара через уши проникала в мозг и не покидала человека даже во сне. Стоило завершить дневные дела, перестать производить собственный шум и приготовиться спать, как призрачные волны подхватывали расслабленное тело и, нашёптывая что-то обманчиво-мирное, отключали сознание и уносили душу в ласковый мир грёз. Даже после отъезда в глубь страны обитателям побережья не удавалось полностью избавиться от воспоминаний о морской мелодии, вкусе соли на языке, прохладе ветра на щеках.

Бальтазар спрыгнул наземь. Один из солдат поймал брошенные поводья. От лёгкой разминки хрустнули затёкшие суставы.

— Ваша светлость… — поприветствовал глава гарнизона.

— Доброе утро, Уинслоу. Как обстановка?

— Неплохая, милорд. На днях фригонская каравелла напоролась на «Карателя». Пополнили запасы зерном, маслом, вином, тканью.

— Отлично, Тоби.

— Для вас приготовили комнату, а на закате будет пир в вашу честь. По просьбе солдат, разумеется, — смотритель развёл руками, словно извиняясь.

— Тогда идём в твой кабинет, проведём день за работой. А вечер посвятим отдыху.

— Как прикажете, — ладонь к сердцу, лёгкий поклон.

Бальтазар щёлкнул пальцами. Оливер сделал шаг и застыл за его плечом.

— Милорд?..

— Грант, за мной! Остальные свободны!

За просмотром кипы бумаг, вороха цветастых карт, обсуждением целей и планов день пролетел незаметно. О том, что было съедено хоть что-то, напоминали крошки бисквита на блюдце да кофейная гуща в чашке. Настала пора подвести черту. Смотритель проводил гостей на верхний этаж. Бальтазару выделили покои в самом конце коридора. Олли поселился рядом. Отсек перекрыли. На пост заступил сторожевой.

Просторное помещение заполнили люди. Все расселись по лавкам за длинными столами, поставленными рядами справа и слева так, чтобы посередине оставался проход. Бальтазар, Оливер и глава гарнизона разместились на возвышении за отдельным столом. Свечей явно не хватало для освещения зала, ибо в нём царил тяжёлый для глаз полумрак. Тем не менее чадящие по периметру и кое-где на столах огоньки вместе с собравшимися нещадно выжигали кислород. Бальтазару не хватало воздуха. На висках вздулись и пульсировали вены. Хотелось откинуться на спинку стула, отгородиться веками ото всех, внимать шуму прибоя, а не голосам, но власть — это не только деньги и статус, прежде всего это долг.

Перед ним ставили блюда, те сливались в издевательский калейдоскоп. Несмотря на то, что ел он утром, да и кофе с бисквитом едва ли можно назвать едой, его мутило от одного лишь запаха яств. Невозможность вырваться усиливала дурноту, разум бесновался, как грифон, запертый в клетке, руки плохо слушались и мелко тряслись.

На площадку перед столом почётного гостя вышел неприметный мужчина. Средний рост, жидкие волосы, невыразительные глаза. Ничего особенного на первый взгляд, но всё же человек этот был непростым.

— Ваша светлость, позвольте представить…

Бальтазар оборвал смотрителя на полуслове.

— Я прекрасно знаю, кто перед нами, Тобиас. Мы с Хью — давние знакомые. Верно, капитан?

— Так точно, милорд, — старый морской волк склонил куцую голову.

— Успехи «Карателя» впечатляют, друг мой. Говори!

Из желания расслышать, что имеет сказать командующий самым смертоносным боевым судном Амираби, солдаты притихли.

— Как вам, должно быть, известно, Ваша светлость, позавчера наш галеон потопил фригонскую каравеллу. При этом в руки команды попала кое-какая добыча. Узнав, что нам выпадет честь встретиться с вами, мы решили поблагодарить вас за славную победу нашей армии на Багровом поле и преподнести трофеи.

Бальтазар прижал пальцы к левому виску, туда, где сосредоточилась резь. Не ему нужно выражать признательность за перевес в пользу Фламии. Ту битву выиграл Константин, не он. Пара круговых движений выгнала боль из одной точки, и та равномерно распределилась по всей голове, перейдя из острой фазы в ноющую.

Растворившись в неприятных ощущениях, молодой герцог не заметил, как у ног Хьюберта появился сундук. Очнулся лишь тогда, когда с грохотом откинулась резная крышка. В зале стало чуть светлее — из ларца лилось холодное сияние.

— Наконечники для стрел из фригонского хрусталя, — констатировал смотритель Уинслоу, заглянув внутрь.

— Олли, — позвал Кольдт.

— Да, милорд?

— Я слышал, ты мастерски стреляешь из лука. Возьми себе, сколько хочешь. Остальное отправьте в Лайт-Тауэр. Капитан! Это полезный дар. Благодарю лично вас и всю команду «Карателя».

Отовсюду послышались одобрительные возгласы. К выкрикам примешался гул шагов — это моряки вели по проходу двух девушек. Хьюберт посторонился, и мужчины вытолкали пленниц вперёд. На Кольдта уставились две пары широких от испуга серых глаз. Он вопросительно поднял бровь.

— Ваша светлость, позвольте преподнести ещё один подарок. Этих фригонок мы обнаружили на поверженном судне. Их проверил лекарь, которого ваш дядя прислал в гарнизон вместо себя ввиду чрезвычайной занятости.

Моряк оглянулся — из-за стола в левом ряду поднялся высокий худощавый господин. То, что рост мешал ему, было заметно по тому, как он сутулился. Длинными конечностями, да и всей своей фигурой, врачеватель напоминал богомола. Впалые щёки делали лицо похожим на голый череп, и это вкупе с падающими на него тенями придавало всему образу зловещий вид.

— Дёрк Морлей к вашим услугам, — низким, как раскаты грома, голосом представился тот.

Бальтазар кивнул.

— Так вот, — снова заговорил капитан, — мы не обнаружили в их крови следов магии льда. Правда, поначалу девушки врали, что

Хьюберт замолчал и выжидающе уставился на герцога, лицо которого не выражало никаких эмоций, тем более ожидаемого удовольствия. Бальтазар окинул презент равнодушным взглядом. Молодая женщина, несмотря на типичные для всех фригонцев-немагов радужки и волосы пепельного цвета, в самом деле была недурна. Тонкие черты, ладная фигура, простое, но чистое платье.

«Надо же, — усмехнулся он про себя, — даже обёртку подобрали».

Может быть, в другой раз непременно заинтересовался бы, но теперь мог думать только о том, как бы при очередной волне головокружения не извергнуть содержимое желудка прямо на стол. Он понимал, что нельзя обижать подчинённых отказом, но не смог сдержать раздражения.

— И на кой ляд мне порченный товар?

Повисла гробовая тишина. Тонкие пряди Хью прилипли к вискам. Он несколько раз открывал и закрывал рот, силясь сгладить углы, но так и не придумал ничего путного. Зато не растерялись остальные.

— Отдайте её нам!..

— Мне!..

— Нет, мне! Это я нашёл её в каюте!..

Крики слились в многоголосый вой. Щёки Оливера побелели. Он повернулся к герцогу, и Кольдт разглядел жалость на дне его зрачков. Гвардеец заговорил так быстро, будто боялся, что, если не поспешит, разгорячённые вином и спором мужчины утащат красотку за волосы прямо у них из-под носа.

— Знаю, милорд, что прошу слишком много, только, пожалуйста, не позволяйте им забрать её. Разрешите мне сделать это, и я буду служить вам вечно, как самый преданный раб…

— Ты и так будешь, Олли. Мало тебе, что ли, хрустальных стрел?

Заметив, что Грант собирается привести аргументы, Бальтазар остановил его жестом. Нет, от душных речей у него точно лопнет мозг.

— Хью!

Негромкий оклик герцога восстановил дисциплину.

— Хью, — повторил он, — мой сопровождающий, Оливер Грант, пострадал при выполнении важного задания, и я хотел бы передать ему ваш подарок в качестве компенсации за полученное ранение.

— Как прикажет Ваша светлость. Пленницу отведут в комнату господина Гранта.

Уголком зрения Бальтазар уловил, как от волнения вздымалась грудь Олли, но избегал встречаться с тем взглядом. Не нужно ему ни щенячьих глаз, ни благодарностей, ни восторгов. Он жаждал глотка воздуха, а также покоя, но капитан «Карателя», как видно, решил лишить его и того, и другого.

— Тогда, милорд, обратите внимание на эту деву. Она невинна…

— Подтверждаю! — встрял Морлей.

— …Невинна и тиха как мышка, — как ни в чём не бывало продолжил Хьюберт. — Может статься, она сумеет порадовать вас!

Из тёмно-серых рукавов торчали почти прозрачные руки, из ворота — тонкая шея, на той — ничем не примечательная голова. Губы сжаты в линию, нос курносый, брови светлые, на плече — бесцветная коса. Жалкий вид девушки окончательно вывел Бальтазара из себя. Он сощурился, и капитан понял: дело дрянь. Моряк втянул голову в плечи, ожидая гнева прославленного мага. И кто его за язык тянул?

— Говоришь, тиха как мышка? Да ты, видно, издеваешься надо мной! Просто полюбуйся на

это

! Она и есть невзрачная! серая! мышь!!!

И вновь, словно оркестр, грянули вопли.

— В море её!..

— Сжечь!..

Неожиданно к возвышению сделал шаг рыжеволосый гигант, что вывел девчонку в зал.

— Рори Кинг, милорд, первый помощник капитана. Простите, что влезаю, милорд, но мой отец погиб при осаде Эмбертона, брат-близнец сложил голову на Багровом поле. Я прошу определить фригонку в мои руки по праву кровавого долга. Если она вам не нужна… просто отдайте её мне.

Он поклонился, прижав ладонь к груди, а Бальтазар с ужасом взирал на колонны, поддерживающие могучий торс, на руки толще девичьей талии, на шею и плечи, сотворённые точно для перетаскивания валунов, и осознавал, что куда милосерднее было бы сжечь или утопить пленницу, как предлагали другие. Ему не надо было глядеть на Оливера, чтобы понять, что тот разделяет его чувства. Исходящая от гвардейца волна паники мешала соображать.

Прошло не более тридцати секунд, а чудилось, будто целая вечность.

— Господин Кинг, — наконец позвал Бальтазар, — подойдите.

Рыжебородому великану хватило одного единственного шага, чтобы приблизиться к герцогу. Теперь их разделяла лишь прямоугольная поверхность стола. Кисть молодого властителя Наутики исчезла за спиной и появилась оттуда вместе с кинжалом. Отблеск свечи упал на рукоять и отразился от крупного камня в виде кровавой капли. Рубин…

— Этот нож подарил мне король Фредерик Игнис за заслуги перед Фламией, видите? Ваша семья сделала для страны не меньше моего, а может, и больше. К сожалению, у меня нет ценностей, достойных каждого из вас, — он повысил голос, чтобы его слышали в отдалённых уголках помещения, — но, если моё слово что-то значит, поверьте, королевская семья и я лично дорожим всеми, кто самоотверженно сражается за родину, и оплакиваем вместе с вами потери. Уинслоу! Приказываю выдать солдатам гарнизона и команде «Карателя» по десять золотых сверх месячного жалования. Средства будут выделены из казны герцогства. Ожидайте посыльных из Лайт-Тауэра.

Речь прервали голоса, громко славящие имя благодетеля. Рёв глоток, стук кулаков, звяканье посуды, топот ног сотрясали крепость. Бальтазару казалось, будто на его голову водрузили медный котёл и ударили кувалдой, — так звенело в ушах. Он смежил веки, а когда распахнул глаза, перед ним всё ещё стоял Рори.

— Возьмите, Кинг, — он протянул исполину кинжал рукоятью вперёд. — Это хорошее оружие. Теперь оно ваше. А что до девушки… Знаете, у меня страшно болит голова, и я бы всё же не отказался, сделай она мне массаж.

Мужчины понимающе усмехнулись. Все, кроме Олли. Бальтазар слышал, как тот сдавленно сглотнул, краем глаза засёк и то, как вытер платком пот с шеи. Рори поклонился, чуть не коснувшись лбом стола. Ничего, Наутикский наиграется и уедет, а Мышка останется, и тогда…

— Милорд Кольдт, это большая честь. Обещаю беречь ваш подарок.

Бальтазар кивнул ему и поднялся, а следом вскочили Оливер и Тобиас.

— Господа, я покину вас ненадолго. Один.

Бальтазар направился к боковой двери, чтобы не идти по длинному проходу между столами. Однако не успел он взяться за медное кольцо, как его нагнал гудящий бас лекаря Морлея:

— Прошу прощения, Ваша светлость!

Кольдт медленно повернул голову, отыскал глазами чудовищную фигуру.

— Я не желаю ничего более, чем быть вам хоть немного полезным. Уверен, ваш дядя ждёт от меня того же. Прошу вас поручить направить девушек утром в мою комн… гхм… в мой кабинет с тем, чтобы провести осмотр

Солдаты давно угомонились. Они тихонько переговаривались, обсуждая события сегодняшнего вечера. Слова лекаря коснулись слуха многих, если не всех. При его тембре да при той акустике, что была в зале, их трудно было не услышать. Воздух вокруг ладоней Бальтазара завибрировал. Остаток сил, пока не тронутых мигренью, ушёл на то, чтобы сдержать пламя, затолкать магию обратно под кожу и не дать гневу вновь взять над разумом верх. Годы подле Константина не прошли бесследно — кое-чему он всё же научился. Скрипнули петли, из коридора повеяло прохладой. Бальтазар шёл по каменным плитам, а за ним летело эхо его шагов.

Стражи распахнули двухстворчатые двери перед своим господином. Наконец Бальтазар остался один на один с ночным миром, где воздух был пьяняще чистым, мысли невесомыми, и почти таким же лёгким тело.

Взгляд с трудом охватывал чёрную гряду, которой казался сосновый бор на фоне неба цвета переспелого винограда. Где-то надрывно кричала сумеречная птица, маня, шумел прибой. Следуя зову моря, он обошёл цитадель по кругу и остановился у края кручи, рискуя оступиться в потёмках и сорваться вниз.

«Один шаг, — подумал он, — один шаг до слияния с Акмаром. Чем подобная участь привлекла мать?..»

За спиной хрустнула ветка, но он не обернулся. Если друг, пусть подходит. Если враг, что ж, хотя бы перестанет раскалываться голова.

— Милорд…

— Чего тебе, Грант?

Гвардеец встал рядом с Бальтазаром, плечом к плечу, без всякой боязни высоты.

— Не хватит слов, чтобы описать восхищение вашим поступком…

— Олли, — устало перебил Кольдт, — скажи честно, ты хочешь моей смерти?

— Э-э, что? Конечно, нет!!!

— Тогда избавь меня от пространных речей, говори, чего надо, и иди уже к своей крале!

— Милорд, та девушка… как её… Мышка… она ведь, по сути, ещё ребёнок. Уверен, Морлей болтать не будет. Ну, сглупил однажды, ладно, бывает. Ну не дурак же он, чтобы сознательно идти против вас?

Бальтазар переменился в лице.

— Ты в своём уме, Грант? — ледяным тоном произнёс он. — Указываешь мне, как обращаться с пленной?

— Никак нет, милорд! Виноват, милорд!

— Слушай меня внимательно, Оливер. Чаша моего терпения почти переполнена. Так что постарайся до утра не показываться мне на глаза. Всё! Свободен!

Олли побрёл в крепость, понуро свесив голову.

Бальтазар шумно вдыхал солоноватый морской эфир, разглядывая мачты «Карателя» у плавучей верфи, озаряемые холодными лучами Астеры, и выдыхал, выпуская густые клубы пара, что тут же растворялись в тёмной безбрежности, а с ними таяла и досада, и болезненные воспоминания, и ломота в висках.

Он развернулся спиной к Акмару и зашагал вслед за Оливером.

Основная часть солдат разбрелась по комнатам. В зале засиделась лишь пара компаний по несколько человек. Они допивали то, что ещё оставалось, и вели меж собой мирную беседу. Глава гарнизона находился там, где Бальтазар его бросил. Одной рукой рассекал поперёк пламя свечи, в другой — покачивалась чаша. Игра с огнём так увлекла смотрителя, что не сразу заметил чьё-то приближение. Подняв глаза, он подпрыгнул со стула.

— Вы вернулись…

— Уинслоу, я говорил вам, что меня замучила мигрень?

— Да, я слышал об этом, когда вы…

— Тоби, мне срочно нужно обезболивающее. Много. Вели принести из погреба лучшее вино. Будем обмывать ваши подарки. Иначе какой от них толк?

Глава 6. Одна маленькая жизнь

Фламийцы не оставили в живых мужчин. Из тех, кто накануне взошёл на борт «Адалин», уцелели двое: Изабел и сама Элли. Каравелла пошла ко дну вместе с останками Гая Даена, капитана Реми Строма и всей его команды, а женщин переместили на огромный галеон с говорящим названием «Каратель».

Никто не снизошёл до объяснений, что их ждёт. С ними не разговаривали. Всю дорогу они просидели в трюме и оттого не ведали, сколько времени прошло с нападения — сутки или, может быть, дюжина дней.

Изи мучилась морской болезнью и чувством вины, ведь именно ей взбрело в голову потащить лекарскую дочку на Кристальный, но Элиз не возлагала на приятельницу ответственности за произошедшее, а, напротив, считала себя настоящей причиной катастрофы. Если бы Даен не отвлёкся на беседу с ней, если бы его творение не притянуло внимание огневиков, возможно, от преследования удалось бы уйти. Хотя верилось в это с трудом. Галеон вооружён до зубов, и на борту не один, а сразу несколько магов. И всё же понимание, что у них не было ни единого шанса против «Карателя», не избавило Элиз от отравляющих душу мыслей о молодом повелителе льда. Гай избежал смерти на Багровом поле, чтобы погибнуть, подрабатывая охранителем на торговом судне. Как жестока в расправе своей судьба!

Когда девушек выгнали на палубу, те зажмурились от обилия света. Элли разомкнула веки, взгляд её уткнулся в крепость — тёмную глыбу на отвесной скале. По алому полотну на крыше здания плыли три золотых кораблика, пламя тянулось лепестками к Оку-отцу. Она уже видела эту картинку — те же символы украшали паруса «Карателя».

По мосткам их свели на плавучую верфь, усадили в шлюпки. Вёсла поднялись, затем опустились в воду и проделали этот путь бессчётное количество раз, пока лодки наконец не приблизились к берегу там, где тот был пологим. От бухточки к твердыне тянулась крутая, извилистая тропа, и, одолев её, измученная болью в затылке Элли еле дышала. Но больше физических страданий девушку беспокоил интерес моряка, что обнаружил её на «Адалин». Она то и дело ловила на себе взгляд кошачьих жёлтых глаз, и выражение, с которым смотрел на неё этот Рори, не сулило ничего хорошего.

Внутри крепость была такой же мрачной, как снаружи. Высокий потолок казался чёрной бездной. Стены из тёмного камня усиливали гнетущее впечатление. Сквозь узкие окна едва пробивались лучи. Залитые полутьмой коридоры походили на склеп. По ним, а также по ведущим на верхние этажи ступеням шествовали мужчины. Над головами многих парили огненные шарики, освещая путь по жутковатой лестнице без поручней и балясин. Судя по количеству магов, это был важный военный объект.

Магия льда отмечала лица тех, кому подчинялась, синими радужками, высветляла волосы практически до белизны. Простых фригонцев было нетрудно отличить от одарённых по серому цвету шевелюры и глаз. Во внешности фламийцев не встречалось холодных оттенков. Но пламя было коварным. Оно не помечало своих детей особым образом, чтобы сберечь, и между наружностью местных магов и мирного населения разницы не было никакой. Король Фригона Антуан взирал на мир чистейшими сапфирами, платина рассыпалась по его плечам. Во Фламии же рыжеволосые

Капитан «Карателя» выступил навстречу мужчине, облик которого казался вызовом. Короткий ёжик по-военному стриженных волос, аккуратные усы и бородка горели осенним пожаром, контрастируя со спокойным оливковым взглядом. Бордовый мундир на поджаром теле сидел как влитой. Медные пуговицы, эполеты, — всюду пламя, да и сам человек в этом унылом месте смахивал на факел в ночи.

— Хью, — мужчина протянул кисть капитану, хотя маги этого не любили и, как правило, руки свои берегли.

— Смотритель Уинслоу, приветствуем вас!

Капитан сжал ладонь главы гарнизона, остальные склонили лбы, приложив к сердцам кулаки.

— Мне докладывали о ваших подвигах. Я привёл лекаря на случай, если кто-то срочно нуждается в помощи. По вопросам здоровья прошу обращаться к господину Дёрку Морлею.

За плечом смотрителя действительно маячила вытянутая фигура, длиной конечностей наводящая на мысли о насекомых. Тонкие губы кривились в усмешке, по-видимому, приветливой. Глаза навыкате придирчиво изучали людей на предмет повреждений.

— Мои парни крепче скал, им не нужен лекарь. А вот этим цветочкам забота не помешает. У мелкой волосы в крови.

Моряки расступились, как, бывает, расходятся тучи, скрывающие светила, и смотритель узрел двух фригонских девушек в рваных, перемазанных сажей одеждах.

— Они не ледяные! — спохватился капитан.

— Вижу. Однако будет лучше, если в этом удостоверится Морлей.

— Всенепременно! — чрезвычайно низким, как рёв трубы, голосом подтвердил долговязый.

Уинслоу перевёл взгляд обратно на капитана.

— Экипаж каравеллы? — поинтересовался он и, дождавшись утвердительного кивка, задал главный вопрос: — Зачем вы притащили их сюда, Хьюберт? Вы же в курсе, что женщинам не место в гарнизоне.

— Его светлость прибудет завтра? — невозмутимо справился капитан.

— Да, но какое это имеет значение?

— Мы с ребятами кое-что придумали. Позвольте объяснить за чашкой чая у вас в кабинете, Тобиас, если, конечно, вы не против.

— Хорошо, распоряжусь, — сказал смотритель. — А вы, Дёрк, поправьте состояние пленных. Я пришлю к вам солдата, чтобы забрать их после необходимых манипуляций. Что касается остальных, милости просим в столовую. Обед уже закончился, но для команды лучшего судна Амираби что-нибудь соберём.

Когда глава твердыни и капитан «Карателя» удалились под довольный гомон моряков, желтоглазый гигант схватил Элли за плечо, но Морлей остановил его жестом.

— Господа, я сам сопровожу раненых в мой кабинет. Не стоит беспокоиться.

— Они могут сбежать! — возразил силач.

Ироничная ухмылка растянула губы лекаря так, что от них почти не осталось следа, а рот превратился в провал.

— Как вы себе это представляете, уважаемый? Повсюду стражи, а ваши трофеи даже не одарённые. А кабы и были, Антуан пока не настолько отчаялся, чтобы обучать девочек и отсылать на войну.

Морлей развернулся и, бросив через плечо: «Прошу следовать за мной», направился прочь из холла. Изабел закинула Эллину руку себе на шею и припустила за ним. Ширина шага лекаря не допускала колебаний.

Аромат пряных трав в кабинете Морлея напомнил Элли о доме. Её сердце сжалось от тоски по отцу при виде кушетки, ширмы, отрезов чистой ткани, блеска инструмента на квадратном столе.

Эвер Итен был самородком, Дёрк Морлей — профессионалом, и Элиз почти забыла о прострелах в затылке, наблюдая за сноровистыми движениями нечеловечески длинных пальцев.

— Как вас зовут? — пробасил фламиец.

— Я Изи, а это Элли. Мы сёстры.

— Это неправда.

— Что?

— Я говорю, что вы не являетесь родственницами, хоть похожи оттенком глаз и волос, как все простые фригонцы.

— Но как вы?.. С чего вы взяли?

— Вижу, — и снова эта жуткая улыбка одними губами. — Врачеванию я учился в эпоху Лусеата. В Пирополе не поступил, зато меня приняли во Фростфортскую школу змея и чаши. Я прожил во Фригоне достаточно, чтобы знать о вашем народе всё.

Он протянул обеим кружки.

— Пейте.

— Что это?

— Всего лишь укрепляющий отвар. У вас обезвоживание.

Изабел покосилась на Элли. Та прихлёбывала из глиняной посудины, прикрыв глаза. Если травница считает снадобье безопасным, то и ей бояться нечего. Она пригубила напиток. Сладость сменилась горчинкой, та осела на языке.

— Вы можете умыться в том углу. Кстати, не будете ли вы так любезны, Изи, заодно полить на ладони мне? А вы, — он обратился к Элиз, — повернитесь, пожалуйста, судя по цвету кожи, вы теряете кровь.

Чтобы осмотреть рану, Морлею пришлось согнуться почти вдвое, от чего его фигура сделалась похожей на рыболовный крючок.

— Вы примете маковый сок, дорогая. Будем чистить и шить.

После выпитого зелья мир словно заволокло туманом. Голова потяжелела, и Элли захотелось пристроить её на какую-нибудь плоскость. Конечности вели себя независимо. Сознание стремилось домой, в Криот, и ему, горемычному, никак не удавалось вникнуть в суть разговора Изабел и Морлея. Зато не чувствовалась боль, только осторожные прикосновения кончиков пальцев к затылку, тепло компресса, капельки за шиворотом и чуть саднящая стянутость от нитей.

— По правилам я должен убедиться, что у вас обеих нет дурных болезней.

— Это обязательно?

Как ни напрягала Элли одурманенный ум, не могла взять в толк, почему голос Изабел дрожит. Хворь — это плохо, лечение — хорошо. Разве не так? Металл звякнул о столик. По ране мазнуло чем-то прохладным, в нос ударил резкий запах, а лекарь, оставив её сидеть на кушетке, подошёл к швее.

— Откройте рот.

— Зачем?

— Вы предпочитаете план «А»?

На несколько секунд стало тихо. Элиз попыталась поднять подбородок, чтобы узнать, что происходит, но тот упорно свешивался к груди.

— Чисто. Жалоб, я так понимаю, нет? Вот и славно. Можно звать конвой.

— Господин Морлей, почему вы не попросили о том же мою подругу?

— Ей это не нужно.

«Что мне не нужно? — подумала Элли. — Может быть, очень нужно, а они не дают!»

— Откуда вы знаете?

— Вижу.

— Как же это?

— Иного ответа у меня для вас нет.

Прогремел шаг, крякнули петли, ступни обдало прохладой из коридора. Оттуда же послышался незнакомый голос.

— Я Ройс. Вы меня помните?

— М-м-м… ах да! Трещина в ребре! Как вы?

— Великолепно, и всё благодаря вам.

— Очень рад.

— Мне велено доставить пленниц в место размещения.

— Они готовы.

Элли ощутила, как её рука вновь легла на чьи-то плечи. В ухо прошептали: «Потерпи немного, скоро отдохнёшь». А когда мимо проплывали чёрные сапоги впечатляющего размера, откуда-то сверху грянул бас:

— Не терзайте себя, Изи, на древе вашей жизни ещё созреют плоды.

Элиз хотела заглянуть в лицо Изабел, чтобы понять, почему та вздрогнула, но всё, что она могла сделать, дабы облегчить ношу подруги, — послушно переставлять ноги. На это занятие, собственно, и ушли последние силы.

Впервые за много дней она выспалась. В организме поселилась бодрость, что гнала Элиз из постели, как инстинкт полёта выталкивает птицу из уютного гнезда. Её порывало сбежать в маленький садик, чтобы проверить, пробились ли сквозь землю ростки чёрного тмина и череды.

Воспоминания вернулись вместе с глухой болью в затылке. Травы не взошли, это невозможно. Они в твёрдой, стылой почве томятся в ожидании своего часа. Элиз тоже застряла в коробке из чёрного камня без окон. Свечка в глиняной плошке была единственным источником света. От стола тянуло рыбной похлёбкой, от одежды — застарелым потом. Задубевшая от соли ткань неприятно царапала кожу. Волосы спутались — морской ветер и кровь превратили их в грязный ком.

Элли пошевелила пальцами ног и поняла, что пятки упираются во что-то мягкое. Это Изабел держала её ступни у себя на коленях, сидя на самом краешке узкой койки. Элли поднялась — пламя свечи раздвоилось. Швея и её копия покачали головами.

— Дурочка, нельзя делать резких движений. Чего доброго, рана откроется. Не волнуйся за меня, я поспала. Вот здесь, рядом с тобой. Ты такая худенькая, — по-доброму усмехнулась Изи, — тебе места надо всего ничего.

Брови её слегка приподнялись, а уголки губ, напротив, съехали вниз, как бывает при намерении плакать.

— Я пыталась узнать, что с нами сделают, — сказала она жалобно, — правда, не удалось. Мне пришлось рассказать этому Ройсу, кто мы и откуда. Врать побоялась.

Это был момент слабости, а после к Изабел вернулась обычная деловитость.

— Ты бы поела. Он уху принёс. Неплохую, кстати. А ещё артефакт для обогрева. Видишь угольки у стены? Представь, они не тухнут с месяц. Удобно, да?

Элли часто задышала и закусила губу. Хотя она чувствовала, что голодна и что из-за этого в теле поселилась слабость, её замутило при упоминании еды. Но друзья на то и друзья, чтобы заставить встать, когда сам не можешь.

— Давай хотя бы бульон с куском хлеба?..

Элиз как раз дожёвывала ржаную лепёшку, когда дверь приотворилась, впустив внутрь огненный шарик. Следом подтянулся конвоир. На сгибе его локтя висели какие-то сумки, и он, приподняв руку вместе с ними, пояснил:

— Ваши вещи с корабля. Еле отыскал среди награбленного добра… Язык мой — враг мой! А вы чего таращитесь? Ну-ка марш в купальню! Еле дежурных разогнал!

— Спасибо, — сказала Изи, и рядовой отчаянно покраснел.

В гарнизоне нет женщин. А эта к тому же ещё и красавица, хоть и фригонка. Уж он бы с ней погулял под Астерой!.. Ройс мысленно обругал сам себя. Да за такие думы его убьёт смотритель, а потом — отец. Последний, кстати, говорил при встрече, мол, пора бы подумать о женитьбе. Что ж, пожалуй, родитель прав… Солдат похлопал себя по карманам, достал склянку с мутной массой.

— Вот, — сказал он, протягивая банку Элли, — господин Морлей просил передать, чтобы ты обработала рану после купания. И это… он ещё говорил, нельзя парить. То есть никакого кипятка, только тёплая водичка.

— Мы поняли, Ройс, спасибо.

«Ух ты, — подумал парень, — имя запомнила. Может, понравился? А что если… Нет! — снова одёрнул сам себя. — Ты здесь, чтобы думать о службе, а не о… проклятье, как избавиться от мыслей?! Ум мой — враг мой!»

Ройс тихонечко застонал.

— С вами всё в порядке?

— Просто замечательно! — недовольно буркнул он.

Пленницы, полагая, что перемена в настроении молодого человека вызвана их медлительностью, активно засобирались. Мало ли, чего можно ждать от огневика, когда тот зол? А Ройсу, бдящему у дверей купальни, за которыми скрылись девушки, пришлось совершенствовать силу духа, вспоминая полный текст присяги. Он закрепил результат гимном Фламии, прокричав его про себя дюжину раз.

На обратном пути в комнату без окон им никто не встретился. Гарнизон притих, точно покинутый улей. Изабел спросила Ройса, что происходит, а тот ответил, что не может знать. Она предприняла ещё одну попытку выведать хоть что-то насчёт их с Элли будущего, но реакция была всё той же. А потом за ними пришли.

За то время, что они с Рори не виделись, в его звериных, жёлтых глазах прибавилось ненависти. Он выдернул Элли из комнаты с таким остервенением, будто там от него скрывали законную добычу, и, таща её по коридору, сжимал пальцами хрупкий локоть сильнее, чем требовалось. Элли боялась сделать вдох, лишь бы не дразнить гору мускулов. Она заворожённо смотрела на пятки Изабел, мелькающие впереди. Подруге повезло, что её вёл Ройс.

Элиз втолкнули в зал, где воздух был спёртым, пропитанным винными парами, смесью специй, запахом оплавленного воска, вонью мужского пота. Повсюду были крикливые физиономии с блестящими от хмеля глазами, лоснящимися губами. Они сливались в единую массу, а их голоса — в дикий хор.

Элиз крутила головой, но взгляду не за что было зацепиться, пока их не подвели к возвышению. Там, за столом, сидели трое: слева — Тобиас Уинслоу, глава гарнизона, которого она уже знала, справа — неизвестный господин, ещё не старый, но уже с проседью в русых волосах, а посередине — тот, кого присутствующие называли «Ваша светлость», перед кем склоняли лбы, и замолкали, когда говорил. Значит, их жизни вверили местному герцогу, и теперь они с Изабел зависели от его воли.

Во Фригоне имя Бальтазара Кольдта не сходило с уст, но мало кто знал хозяина Лайт-Тауэра в лицо. А лицо это поражало бледностью. Красок ему не придавали даже отблески свеч. На фоне алебастровой кожи особенно выделялись тёмные глаза. Нос казался крупноватым, рот слишком широким. Однако каштановые вьющиеся волосы до ключиц сглаживали линии, придавали облику обманчивую мягкость.

Вроде бы, он назвал её мышью. Хор голосов желал ей смерти на все лады. Может, к лучшему? Изабел, кажется, попала в добрые руки. Вон как плещется жалость в коричных глазах этого Оливера. А Элиз? А она скоро встретится с отцом. Не об этом ли ей так мечталось?

Мечты, однако, существуют не только для того, чтобы сбываться. Рори Кинг воспользовался моментом, удачно ввернув в просьбу упоминание о жертвах войны. Элли очутилась на волоске от своего личного кошмара. Кольдт подарит её моряку, иначе и быть не может, но на этот случай на столах полно ножей. Она почти улыбалась, представляя разочарование на физиономии здоровяка.

Кто же знал, что Бальтазар, которого побаивались даже свои, из-за которого воды Акмара окрасились в красный цвет, тот Бальтазар, которого клял весь Фригон, почему-то сохранит её

Глава 7. Тайник сбывшихся грёз

Уинслоу клялся и божился, что пытался отговорить моряков от затеи с подарком. Бальтазар не слушал. Он думал, что избавил себя от нытья, отправив Оливера спать, и вот смотритель, вместо того, чтобы пить в удовольствие, напоминает о вечере, который, кроме как недоразумением, иначе назвать нельзя.

Бог с ними с деньгами — солдат следовало поощрить. Но Слеза… кинжал не раз спасал ему жизнь, а пришлось отдать его горе мышц за девчонку, что даром не нужна. Разумеется, он не собирался идти на поводу у Морлея. Много чести. Пусть, пусть разболтает, что герцог пренебрёг подношением. Кто осмелится поставить это ему в вину?

— Тоби, а помнишь осаду Эмбертона? — Бальтазар побарабанил пальцами по позолоте, призывая смотрителя наполнить кубок.

— О да! Годы утекли, а я до сих пор вспоминаю, как мы уделали того генерала, любимчика Антуана. Я ведь тогда был простым рядовым…

Бальтазар потихоньку вздохнул. Наконец-то беседа сменила вектор.

— Неплохо ты отвлёк его своим огненным лассо. Я и так по нему, и эдак, а у того щит словно из камня!

— Ха! Вот лассо было не самой удачной идеей, просто первой, что пришла на ум. Ледяной когда обернулся и тут же путы сбросил, я думал, мне конец. И как же вовремя вы достали его копьём! Никогда не забуду, как он блевал пламенем.

Тобиас рассмеялся и взъерошил волосы, а Бальтазар произнёс задумчиво:

— Н-да, видать, знатно поредели ряды синеглазых, если Антуан опускается до грязных приёмов…

— Да что он может? Так, парочка пакостей. Не более того. Или вы имели в виду что-то другое?

— Нет, Тоби, — он похлопал боевого товарища по плечу. — Только то, что победа Фламии не за горами.

— Выпьем же за это! — Уинслоу подхватил бокал.

Чаши стукнулись боками — по залу эхом прокатился звон.

Они разошлись незадолго до рассвета, в час, когда крепче всего сон. В коридорах было тихо, только изредка ту или иную дверь сотрясал храп. Тобиас смог проводить Кольдта до покоев, а вот спуститься обратно начальнику помог сторожевой, которого Его светлость великодушно отпустил. Бальтазар сказал им, что в состоянии защитить себя сам, направив все усилия на то, чтобы, произнося это, не икнуть.

Ради герцога, видать, смазали петли — дверь отворилась бесшумно. Он щёлкнул пальцами, и… ничего. Ещё одна попытка высекла из воздуха искры. На третий раз объявилась рыжая сфера и повисла над дверью, заполняя помещение тёплым светом.

Каждый раз, когда он ехал домой через гарнизон, ему выделяли эти покои. Комнату всегда запирали на ключ после отъезда герцога, а, получив весть о его визите, отпирали. В крепости она была самой просторной, сочетала в себе спальню и кабинет.

Под узкими окнами без портьер стоял стол из ореха. На столешнице, обитой телячьей кожей, обосновалась кипа бумаг. Где-то под ней прятались письменные принадлежности. На спинке стула блестело позолотой резное Око. К стене примостился книжный шкаф. На все четыре лапы опирался столик с небольшим зеркалом, кувшином и тазом для умывания. Между ним и стеной разместилась не слишком широкая — примерно на полтора спальных места — кровать с балдахином. Бальтазар не любил тяжёлые пологи за то, что те мешали дышать, однако здесь бархат был уместен, так как ограждал спящего, с одной стороны, от стылости камня, с другой — от глянца утренней зари.

Это ложе ещё не знало женского тела. Теперь же его вес сминал перину. Она уснула в платье, свернулась калачиком поверх покрывала.

Боль отняла цепкие щупальца от его висков, но вымотала неимоверно. Внезапно, точно летний дождь, нахлынула усталость. И как только он разрешил себе почувствовать, что истощён, организм, сигналы которого долго игнорировали, взбунтовался, потребовал отдыха, а для этого нужно было поднять фригонку и выставить вон.

Бальтазар шагнул к ней, но не приблизился. Споткнулся о медвежью шкуру, растянутую на полу. Падать с высоты его роста — сомнительное удовольствие, но, слава Солису, кисти и колени приземлились на толстый мех. Не обошлось без ругательств. Они-то и разбудили девушку.

Та рывком села на кровати, уставилась на хозяина комнаты. В серых очах ещё стелился туман дрёмы. Губы припухли, распустилась пепельная коса. То ли вино сделало своё дело, то ли мягкое сияние светоча, однако девчонка перестала казаться Бальтазару дурнушкой, и впервые его уверенность в никчёмности подарка пошатнулась. Может, зря он отказывает себе в развлечении, разыгрывает из себя благородство? Кому от этого лучше? Ему, который посвящал службе столько времени, что позабыл, как давно позволял себе нечто подобное? Или деревенщине, для которой согреть постель герцога — честь?

Он щёлкнул пальцами.

— Смотри на меня.

От волнения её зрачки расширились, чёрными стали глаза.

— Твоя жизнь не стоит цены, что я заплатил. Понимаешь?

Элиз помедлила секунду, а затем кивнула, закусив губу. Бальтазар следил внимательно за тем, как её зубки острыми краями впивались в розовую кожу. Взгляд его спустился ниже — к балахонистому платью, скрывающему всё.

— Тогда почему эта тряпка до сих пор на тебе? Или Рори Кинг нравится тебе больше?

Перед тем, как Изабел увели, та успела кое-что прошептать. «Пережить можно всё, кроме смерти». Возможно, это был именно тот совет, в котором сейчас нуждалась Элиз. Её пальцы потянулись к хрустальной подвеске, как всегда, когда ей бывало плохо, но вместо украшения ухватили ткань, дёрнули вверх. Между её наготой и мужским взором осталась только рубашка. Тонкий хлопок натянулся между острыми вершинками, и стало заметно, как вздымается от дыхания и дрожит от стука сердца белое полотно.

Не сводя с девушки глаз, Бальтазар поднялся на ноги. Не без труда расстегнул ремешки, отбросил их на кресло возле кровати. Вслед за портупеей отправился кожаный камзол. Даже скомканной, сорочка оставалась невесомой и до мебели не долетела, растеклась белой лужицей на тёмном полу. Не с первого раза, но всё же удалось стряхнуть с голеней сапоги — стопы погрузились в прохладную бурую шерсть. Не двинулись с места только штаны из мягкой чёрной замши. Целитель сказал, будто Мышка — скромница, а страх… не его любимое блюдо.

Элли хотела отвернуться, но куда ей было смотреть, как ни на единственный источник опасности в комнате? По габаритам этому Кольдту было далеко до Рори Кинга — и слава Астере! Тем не менее его тело было тренированным, к тому же тени подчёркивали каждый мускул. При вдохе приподнимались плечи, бугрилась грудь, при выдохе две продольные борозды на животе отделяли прямые мышцы от косых, делая

Он наклонился, и Элли увидела, как в его радужках золотятся блики огненной сферы. Кончики каштановых завитков коснулись ключиц, когда он рванул на себя покрывало вместе с Элиз. Та нелепо взмахнула руками и забарахталась, отчего рубашка сползла вверх, открывая щиколотки. Тяжёлый бархат упал на медвежью шкуру. Девушка восстановила равновесие, подтянула колени к подбородку, накинула полы не ахти какого одеяния на голые ступни.

Бальтазар опустился на край кровати. Элли дёрнулась, когда он поднёс руку к её лицу. Она ждала от фламийца жестокости, но тот заправил пепельную прядь за ушко, прошёлся кончиками пальцев по скуле, слегка сжал подбородок, заставляя разомкнуть уста и высвободить из капкана нижнюю губу.

— Вот здесь у тебя капелька крови, — прошептал он, не отрывая взгляда от её рта, и, опередив Элли на долю секунды, слизал рубиновую росу языком.

На её губах остался вкус северных ягод. Она ощущала дыхание солёного ветра, запутавшееся в его волосах.

Бальтазар мягко отвёл её колени вбок, потянул шнурок на вороте, и его ладони вместе с тканью заскользили вниз по белым плечам. Он оставил покров на девичьих бёдрах, не хотел спешить. Элиз торопливо прикрыла руками грудь. Напрасно. Он успел всё рассмотреть. В платье фригонка казалась тощей, но на деле её тело имело вполне гармоничные формы. Длинная шея, покатые плечи, высокая грудь, бледно-розовые монетки сосков, плавная линия живота, мурашки на коже, нежный пушок, трогательные ключицы, а под ними — мерцающий шарик. Молодой герцог прижал к губам кулак. Видит Солис — не зря он решил сорвать с подарка обёртку, взять себе всё, забыться, а самим собой сделаться лишь на утро, оставив эту ночь там, где ей место, — в пыльном хранилище сбывшихся грёз.

— Красивый кулон.

Элли знала талисман до мельчайших подробностей. Кончики пальцев помнили гладкость, глаза — неяркое свечение, уши — лязг цепочки. Хрусталь холодил кожу, и девушке не нужно было убеждаться, что вещь по-прежнему на ней и всё так же чудесна, однако Элиз почему-то опустила взгляд вниз, а когда подняла, Кольдт положил ладонь ей на затылок, потревожив едва залеченную рану, и поцеловал.

Вскрик не сорвался с девичьих уст — фламиец отобрал дыхание. Он обхватывал её губы своими, то верхнюю, то нижнюю, и снова, и снова — до головокружения, до дрожи в коленях, до полузабытья. А когда кончик его языка коснулся её языка, она поняла, что ей не хватает воздуха, и отстранилась, толкнув ладонями мужскую грудь. Этим сделала только хуже. Открылась, ослабила броню. Кожа мага пламенела, жар проникал в тело Элли через кисти, тёк по предплечьям выше, выше и огненным водопадом ухал вниз, к сердцу, превращая то в уголёк, к животу, где разлетался на искры, жалящие больно и сладостно, будящие чувства, до сих пор не изведанные.

Дорожка поцелуев пересекла шею, от мочки уха до ключицы. Язык прошёлся по звеньям серебряной цепочки к подвеске. Губы сомкнулись на высшей точке груди. Элли задрожала — её будто пронзило призрачным копьём. Вновь попыталась отпихнуть мужчину, но сама утратила равновесие и рухнула в подушки навзничь. Всё, всё, что она делала, лишь усугубляло положение, приближало к тому, чего не миновать.

Бальтазар стянул с её бёдер рубашку. Распустил шнурок на своих штанах. Давно он не избавлялся от этого предмета одежды так быстро. Нетерпение сводило с ума. Он устроился сверху, упираясь локтями в постель по бокам от её головы. Нега в глазах девушки опять сменилась страхом, взгляд заметался по его лицу. Ощутив чужую плоть у себя между ног, Элиз не выдержала, отвернулась, отгородилась веками, закусила запястье, захлебнулась воплем. Движение — и по её щеке на шею сбежала слеза. Бальтазар слизнул солёную каплю. Он старался не торопиться, действовать аккуратно, но понимал, что долго не продержится. В его буднях слишком много одиночества, и мало радости. Вид шелковистой кожи подталкивал к финалу, и он попробовал прикрыть глаза. В тёмном мире ощущения сделались лишь острее, голову кружил исходящий от волос девушки сладкий аромат мяты, и терпкий — тимьяна. Вдруг по его скуле скользнула прохладная ладонь. Касание было почти невесомым, будто почудилось, будто и не случилось вовсе, но эта мимолётная ласка подвела Бальтазара к черте, за которой есть только чистый восторг. Прерывистый выдох — и он упал на Элли, обессиленный, оглушённый стуком собственного сердца, ошеломлённый блаженством.

Фламиец не двигался, только глубоко дышал, и Элиз испугалась, что тот, задремав, так и не сменит положения. К её великому облегчению, мужчина с неё всё же сполз.

В тот момент, когда он отдал кинжал моряку, Элли стала приобретением, а у собственности нет права на свободу.

Кольдт сгрёб её в охапку, придавил собой, ещё и ногу сверху закинул. Девушка не сомневалась, что в этих тисках, после всего, ей не удастся расслабиться, но тепло сильного тела, мерное движение грудной клетки, прижатой к её спине, и рокот волн где-то за стеной унесли её сознание туда, куда уходят с надеждой вернуться, — в мир беспечных снов.

Глава 8. Добрый совет

Где-то громко хлопнула дверь.

Взмах ресниц… Сверху вишнёвыми волнами ниспадают складки. К потолку тянутся резные столбики из морёного дуба, такого блестящего и гладкого, что пальцы покалывает от желания тронуть узор. Внизу — облака взбитой пены, и так сложно выбраться из этой мягкости, можно отдать небу душу, лишь бы утонуть в ней навсегда.

Усилием воли Элиз села, скомканной тканью прикрыв наготу. Ласковое сияние светоча, волнующий полумрак, — всё рассеялось, растворилось в присутствии дня, в его тревожной серости, какая наступает перед тем, как хлынет дождь.

При таком освещении герцогские покои казались нежилыми, покинутыми. Подушка рядом с Элли осиротела, из кресла исчезла одежда. Этажерка отступила от шкафа, словно в обиде. Зеркало затянулось графитовой тенью — отражение куда-то сбежало — и безжизненная поверхность напоминала воды озера в ненастный день. Даже Око на спинке стула и то потускнело, сделалось грязно-жёлтым из золотого. У открытого настежь окна одиноко чернел силуэт.

Рама стукнулась о камень с такой силой, что внутри неё задрожал витраж. Влетевший в комнату поток воздуха растрепал тёмные кудри, скинул часть бумаг со стола и бросился к девушке, чтобы покрыть её тёплую ото сна кожу мурашками, поднять еле заметные волоски на руках. Несмотря на беспорядок, учинённый ветром, Бальтазар всё же услышал шорох простыней и плотно прикрыл створку. Рёв Акмара не должен мешать ему говорить.

Он развернулся, обошёл письменный стол и уселся на его край. Руки скрестились

Одного взгляда Элли хватило, чтобы понять: она снова стала обузой. Её сердце вновь сжалось от страха перед неизвестностью. Ночь прошла, оставив смутные образы в голове, тянущую боль в низу живота и тлеющий уголёк в груди. Глупо было бы рассчитывать на перемену в отношении к ней. Яркости лучей, просеянных через тучи и витражи, будто сквозь сито, хватило, чтобы подсветить действительность, явить истинное положение вещей.

— Я сделал для тебя достаточно, чтобы не беспокоиться о твоей дальнейшей судьбе. Однако мы в ответе за тех, кого приручили.

На последнем слове Элиз едва не хмыкнула, но вовремя опомнилась и сдержалась. Говорить с герцогом — честь, быть спасённой им — милость, услужить ему — счастье. И какая разница, что приручают животных? Как же Кольдт назвал её, когда впервые увидел? Ах да! «Серая, невзрачная мышь». Забавная зверушка — и только. Вот чем она была для него.

— Исходя из этого, я решил…

Элли съёжилась, точно в ожидании удара.

— …Взять тебя в Лайт-Тауэр. Люди твердят, будто ты разбираешься в травах. Мой дядя — врач, к нему ходит весь замок, деревня, и порой он навещает солдат здесь, в гарнизоне, — словом, помощь не помешает. Я приближу тебя к нему. Но не к себе. Держись на расстоянии, не высовывайся, не путайся под ногами, не болтай, не предавай, и жизнь твоя будет сытой и безопасной. Поняла?

Он щёлкнул пальцами, как уже делал ночью, чтобы привлечь её взгляд, и Элиз так же, как и тогда, закусила губу до ранок, прежде чем согласиться на всё. Ах, если бы она могла вернуться в Криот — деревеньку, где герцог Наутикский был только героем страшилок, а не живым человеком из плоти и крови!.. Но до родных краёв не добраться, и лекаря там больше нет, и отчий дом, должно быть, продан с молотка. «Пережить можно всё, кроме смерти», а предложение и впрямь щедрое. К тому же Изи будет рядом, ведь, если даже Кольдт сжалился над Мышкой, вряд ли тот воин с добрыми глазами бросит здесь красавицу-швею.

Сжимая в ладони кулон, девушка кивнула. На лице Бальтазара не отразилось никаких эмоций — ни радости, ни досады. Бесстрастным голосом он произнёс:

— Отбываем через час. В твоих интересах успеть. И зайди к Морлею перед отъездом.

Дверь ударила молотком, ставя точку в приговоре. Он ушёл, чтобы дать ей возможность без свидетелей отыскать одежду и прикрыть стыд. Хотя разве такое скроешь? Вчера об этом гудел весь улей. Сегодня… дай Астера, не попасться никому на глаза! Но боги ведут бытие по другим законам, им чужды земные горести и надежды, не по нраву то, что расходится с их замыслом, величие которого не в силах с позиции собственного эгоизма оценить человек. Нет, богиня Вечерней звезды не вняла молитвам Элли. За порогом герцогских покоев ждал Ройс.

При виде девушки щёки солдата заалели. Его сжирало любопытство, но он стеснялся показать это и оттого старательно прятал глаза.

— Доброго дня, приказано сопроводить к лекарю! — выпалил он и развернулся к лестнице.

Слушая мягкую поступь искушения у себя за спиной, Ройс представлял, как во время отпуска отправится в свой городишко, предстанет перед отцом, попросит пособничества в делах сердечных, и, быть может, уже к весне случится то, что до сих пор вытесняла мечта о военной карьере и что порывом ветра ворвалось в его жизнь, стоило ему услыхать в этих строгих стенах женский голос, увидать мягкую улыбку, проследить за взмахом длинных ресниц.

Элли оставила Ройса с его матримониальными грёзами в коридоре, а сама, стукнув по доскам костяшкой указательного пальца, зашла в кабинет.

Дёрк Морлей с пипеткой в руках застыл над трупиком лягушки. Он мазнул по девушке взглядом и тотчас вернулся к занятию. Впрочем, длился опыт недолго. Пара капель бурой жижи на образец, ещё пара секунд наблюдения — и лекарь бросился к бюро, откуда донёсся скрип пера по бумаге. Этот звук перекрыл его зычный голос.

— Проходите, дорогая! Я ждал вас, однако моя натура не позволила сидеть сложа руки. Теперь их нужно помыть. Полейте из кувшинчика. Да. Вот так. Спасибо. Нет-нет, всё, хватит. Спасибо. Присядьте на кушетку. М-м-м… Вижу процесс заживления. Мазью пользуетесь? Хорошо, продолжайте. Я напишу лорду Кольдту, дней через десять он снимет швы.

Глаза Элли округлились, Морлей улыбнулся ей, словно младенцу:

— Я имел в виду дядю Его светлости, Киана Кольдта. Он тоже врачеватель, хоть и большой человек. Выдающаяся личность…

На мгновение он задумался, а затем встрепенулся, даже хлопнул себя по лбу.

— Забыл! Держал в голове и забыл! Нет, ну надо же!

Одним гигантским шагом он преодолел расстояние, отделявшее его от столика со склянками, по очереди приподнял каждую, некоторые поднёс к глазам и, остановив свой выбор на жёлто-зелёной эссенции, отмерил той в кружку, а после залил всё водой. Пара круговых движений стеклянной трубочкой закрутили содержимое глиняной посудины в водоворот. Трубка вынырнула из напитка — на кончике её собралось несколько капель, и Морлей, недолго думая, отправил те на язык.

— Фу, ну и гадость! То, что нужно! — он протянул кружку Элли. — Выпейте, дорогая. На всякий случай.

Она поняла, что это, лишь только жидкость коснулась губ. Проломник северный не спутать ни с чем. Популярное растение, несмотря на отвратительный вкус. Элиз выпила всё до капли, и пустая тара вернулась на столик. Морлей довольно улыбнулся.

— Вот молодец. Я также дам вам средство для предупреждения болезней. Преимущество в том, что его не нужно глотать, зажав нос.

С этими словами он снял с крючка у входа тёмно-серую накидку, приблизился к девушке, и на её плечи опустилась плотная ткань.

Элли открыла было рот, чтобы отказаться от подарка, но Морлей не позволил ей возразить. Его огромные кисти сжали ей руки, выпуклые глаза заглянули в лицо.

— Это очень простая вещь, без меха, зато из толстой шерсти. У меня есть лучше, новая совсем. А эту берите. Если умрёте от лихорадки, получится, я зря вас лечил. Напоследок порекомендую ещё кое-что для вашего здоровья. В Лайт-Тауэре о событиях прошлой ночи не распространяйтесь.

Элли выдернула пальцы из его ладоней. Её дыхание сделалось поверхностным. От возмущения защипало глаза. Да за кого он её принимает?! Ей бы забыть о случившемся, да

Заметив перемену в лице девушки, мужчина вскинул руки в примирительном жесте.

— Ну-ну, не сердитесь, дорогая. Вскоре вы поймёте, что совет был добрым. Мне очень жаль.

Элиз вышла к Ройсу, который всё так же ждал у двери, и за ней тянулись полы огромной накидки Морлея, как за королевой — шлейф.

Во дворе она наконец увидела Изи. Некоторое время крепкие объятия подруги закрывали её от любопытных взоров. Когда же они отстранились друг от друга, Элли заметила Оливера Гранта позади Изабел, а помимо него, главу гарнизона и двух незнакомых солдат, что держали коней под уздцы.

Стоило дверям распахнуться, все оживились, но тут же потеряли к вновь прибывшему интерес. По ступеням крепости спускался не тот, кто заставлял себя ждать. Это был всего лишь Дёрк Морлей. Он остановился возле Тобиаса Уинслоу, Оливера Гранта и доставившего пленницу Ройса. Пока врачеватель развлекал мужчин беседой, Изабел наклонилась к уху Элиз:

— У меня всё хорошо, Элли. Оливер… он порядочный человек, хоть и фламиец. А ты? Как ты? Герцог тебя не обидел?

«Обидел?.. — подумала Элли. — Это слово не годится для минувшей ночи».

Она мотнула головой. Лицо Изи засветилось от радости.

— А я верила! Верила! Я так испугалась, что тебя заберёт тот страшный моряк, чуть в обморок не упала!

Элиз хотела поведать ей, что тоже испугалась, и как удивилась поступку Кольдта, и даже испытала нечто вроде благодарности, и… Стража с грохотом распахнула двери — по ступенькам сбежал Бальтазар. Мужчины, все как один, склонили головы, прижав ладони к груди. Изабел приложила кончики пальцев ко лбу, а Элли застыла, точно изваяние. Её неучтивость осталась незамеченной, никто на неё не смотрел.

— Что ж, Уинслоу, я доволен работой гарнизона под твоим руководством. Отчёт о результате проверки направлю альтеору, как только прибуду в замок.

— Благодарю, Ваша светлость, — сказал смотритель, кивнул на горизонт и предложил: — Не желаете ли задержаться у нас ненадолго? Кажется, сейчас ливанёт.

— Нет, Тоби, наверху может крутить неделями, прежде чем прорвёт. Я вырос здесь, мне ли не знать? — ответил Кольдт, натягивая перчатки.

Он подошёл к одному из солдат. В раскрытую ладонь легли поводья. Буланой жеребец покорно уставился в землю, ожидая, когда хозяин оточенным движением взберётся в седло. Сидя верхом, стиснув ремни, выпрямив спину, Бальтазар обратился к Морлею:

— Дёрк! Ещё раз влезете в мои дела — убью.

Глава 9. Песнь

Тот, кто идёт первым, оставляет спину открытой для взглядов. По дороге в гарнизон Бальтазару в затылок пялился Оливер, теперь к гвардейцу присоединилась Мышка. Один из солдат усадил её перед собой, а та не знала, за что хвататься — то ли за гриву, то ли за серое, как и она сама, сползающее с плеч нечто. Другая, что миловиднее, ехала с Грантом. Цепочку замыкал второй рядовой. Справедливости ради — вариантов, куда смотреть, у всадников было немного: слева злился Акмар, справа шумел лес, впереди летел Кольдт, и над всем этим хмурилось небо.

Глава гарнизона не угадал, дождь не пошёл. Зато из нагромождений облаков посыпались крупинки. Они таяли, касаясь лица, но дорогу застилали простынёй. Бальтазар боялся, что покров, пока ещё тонкий, вскоре превратится в снежную кашу, и они не успеют добраться до Пискатерры затемно. Он наклонился вперёд, встряхнул поводья. И пусть две лошади из четырёх перегружены, пусть женщины едут верхом впервые, пусть не умеют распределять вес, потерпят, коли не хотят ночевать в чаще, радоваться должны, что живы.

Прошло более двадцати лет с начала войны. С тех пор нравы смягчились. Раньше пленных не брали. Сейчас не щадили только мужчин. Аристократок, в чьих жилах спала магия льда, обменивали на нечто столь же ценное. Что во Фригоне, что во Фламии девиц, отмеченных стихией, не обучали, их способности не развивались, а предназначение сводилось к рождению сильного потомства. Синеглазых блондинок ледышки берегли как исчезающий вид, и Бальтазар не помнил, когда в последний раз какая-нибудь из них попадала в плен. Чего не скажешь о простых фригонках. Их судьба никого не интересовала, кроме родных, а те не обладали ресурсами для поиска и выкупа. Такие женщины были пылью под сапогами солдат, и обращались с ними соответственно. Некоторым везло чуть больше остальных — их определяли на работы за крышу над головой, за тюфяк, набитый соломой, за миску похлёбки с чёрствым хлебом, — словом, за возможность протянуть ещё сколько-то.

Так и должен был поступить Бальтазар. Поблагодарить моряков за подарок, а после пира передать пленниц Тобиасу, чтобы тот распорядился на сей счёт. Вместо этого он потащил их в Лайт-Тауэр. Почему? Жалость и дурость. И вино, подталкивающее людей к одному и второму.

Пасмурный день переходил в беззвёздный вечер. Сумерки закончились, не успев начаться. Деревья слились в огромный чёрный гребень, похожий на волну, готовую накрыть путников. Море затерялось между небом и берегом. О том, что в действительности оно никуда не делось, свидетельствовал рёв. Сверху мокрой тяжестью давили тучи, внизу трещал снег.

Бальтазар щёлкнул пальцами — над его головой вспыхнул светоч, окрашивая белое под копытами коня в красно-рыжий цвет. Хоть какой-то обзор для него и ориентир для остальных, не то казалось, будто их заперли в погребе, а свечу унесли с собой. Он не снизил скорость. Напротив, подстегнул буланого.

Дорога пошла под горку, а внизу, словно в чаше, краями которой были море и скалы, лежала, поблёскивая огоньками, Пискатерра. Никогда раньше Бальтазар не видел в деревне столько света.

«Не случилось ли чего?» — с беспокойством подумал он.

Мимо поплыли первые постройки, но, за исключением зажжённых масляных ламп у окон, ничто не говорило о том, что внутри кто-то есть. Лишь по мере приближения к Общему дому нарастал гул. Голоса, песни, взрывы смеха ударялись в тонкие стёкла, сочились из неважно законопаченных щелей.

Дверь отворилась, выпустив в ночь облако пара, а за ним — молодого мужчину, который перемахнул через балясину, будто не существовало ступеней. Он приземлился точно перед Бальтазаром, и сияние светоча отпугнуло мрак от его лица.

Пшеничная чёлка падала на лоб, более длинные пряди кололи переносицу, стремясь перечеркнуть задиристый взгляд. Губы красиво гнула усмешка. Рубашка

— Ваша светлость… — незнакомец изобразил поклон.

— Что это? — строго спросил Кольдт.

— Нам доложили о вашем приезде. Я выехал сюда, чтобы встретить лично. Захватил масла, мы расставили лампы у окон, чтобы вы отыскали нас в метель. Там, внутри, угощение. Люди будут рады вас видеть. И ещё там…

— Нет, — осадил его Бальтазар. — Что на вас надето, баронет?

Молодой человек натянул полы жилета, оглядел аляпистую геометрию и ответил невозмутимо:

— Рыбы, милорд. Подарок местных девушек ко дню рождения.

— Твой день рождения через три месяца.

— Это рыбацкая деревушка. Они плохо считают.

— И плохо шьют.

Чайные глаза зажглись весельем. Светловолосый открыл рот, чтобы что-то сказать, но его перебил скрип двери. Створка распахнулась, и вместе с очередным клубком пара на крыльце появилась фигурка, по форме напоминающая песочные часы. Каблучки отбили дробь по доскам, под торопливой поступью захрустел снег. Следом за ней из помещения выскочила женщина с какой-то тряпкой в руках.

— Леди Торн! Леди Торн! Постойте! А шубка?..

— Ах, няня! Да какая шуба, когда приехал мой жених! — отмахнулась девушка и ускорила шаг.

Она протянула руки Кольдту, и он согрел её пальчики в своих ладонях. Его губы коснулись обеих её щёк, от чего на тех расцвели розы. Тёмные глаза, молочная кожа. Если бы волосы вились, девушку можно было бы принять за сестру Бальтазара. Однако её лицо не обрамляло мягкое облачко, пряди сплетались в гладкую тяжёлую косу.

— Здравствуй, Пат.

Да, совет Дёрка Морлея в самом деле был добрым. Просто тогда Элли этого не знала. Лекарь сказал: «Мне очень жаль». Не потому, что сожалел о своей бестактности. Он жалел её, Элиз.

Няня всё-таки настигла подопечную и водрузила шубу на хрупкие плечи. Отошла в сторонку, чтобы не мешать влюблённым, вздохнула с облегчением, платочком утёрла лоб. И заглянула за спину Бальтазара, где терпеливо ждали приказаний солдаты и две седые женщины.

«Старухи? — подумала она. — Странные какие-то…»

Одна из них подняла взгляд. Нянька близоруко сощурилась и тут же прикрыла ладошкой рот. Радужки незнакомки переливались металлическим блеском, словно лезвие. Минуту назад наперснице леди Торн было жарко, теперь по коже полз мороз.

— Фригонки… — поражённо выдохнула она.

— Что?! — невеста Кольдта высвободила кисти из его рук, перенаправила взгляд с его лица туда, куда уставилась няня.

— Думал, я один заметил, — усмехнулся светловолосый. — Всё хотел спросить, что это за дамы, но не решался прервать трогательную сцену.

— «Каратель» потопил их каравеллу. Одна — швея, другая — вроде, травница. Вот Хью с командой и решили подарить их Лайт-Тауэру. За них отвечает королевский гвардеец, сопровождающий меня. Оливер Грант.

— Даниэль Фолкнет, — представился светленький.

— Рад знакомству, сэр Фолкнет! — по-военному отчеканил Олли, пожимая протянутую ладонь.

Бальтазар тронул плечо невесты.

— Идём в дом, ещё простудишься. Что тогда я скажу твоему отцу?

Её рука обвила его локоть. Пара поднялась на крыльцо. Бальтазар приоткрыл дверь, пропуская леди вперёд. Следом внутрь проскользнула нянька. Когда створка захлопнулась, постройка заходила ходуном от возгласов:

— Его светлость!

— Бальтазар!

— За победу на Багровом поле!

— Ура!!!

Даниэль прислушался к воплям, пробормотал себе под нос:

— Он этого не выносит…

— Вы что-то сказали? — переспросил Оливер.

— Я говорю, меня уже ветром сносит! Идёмте тоже, вы и ваши дамы. А вы, — Даниэль глянул на солдат, — подождите немного, я пришлю кого-нибудь за лошадьми. Спихнёте животных — присоединяйтесь к нам. За осень потонуло несколько человек. Мест на всех хватит.

Весело насвистывая, он зашагал к двери, за которой ранее скрылся Кольдт.

Элиз почти не ощущала холода. После путешествия в седле мышцы словно рвали на части. Она отвлекалась на уколы снежинок в лицо, чтобы не сдаваться крупной дрожи, что волнами проходила через перетруженные конечности. Она не помнила, как добрела до крыльца, у которого застыла, с ужасом взирая на ступени. Нет, ей не преодолеть этот рубеж. Лучше посидеть здесь, если ноги согнутся.

Оливер помог Изабел. В дороге он тоже поддерживал её, направлял и подсказывал, оттого верховая езда не имела для неё столь жестоких последствий, как для Элли.

Элли хотела, чтобы они ушли, и чтобы она могла лечь на землю, и никто не мешал бы снегу укрывать холодным одеялом горящее огнём тело. Но плечи обхватила сильная рука, и гвардеец осторожно потянул её наверх. Так, шаг за шагом она оказалась по ту сторону двери.

Бальтазара встречали ликованием, их — враждебной тишиной. Десятки глаз смотрели на них со смесью изумления и отторжения. Столы здесь стояли вдоль стен, а не рядами, как в пиршественном зале гарнизона. По центру головного стола сидел Кольдт, слева от него — леди Торн, справа — лысоватый человечек в дублете, обтягивающем слишком плотное для сухопарой фигуры брюшко. На грубых скатертях громоздились широкие блюда с печёными рыбинами, кругами моркови и брюквы, взрезанными пирогами, тушками птиц. Глубокие чаши источали аромат томлёных яблок и специй. Из них в кружки лился коварный сладкий сидр.

— Сэр Фолкнет! — лицо лысого господина побагровело. — Зачем вы притащили сюда этих… этих… эту мерзость? Неужели вам мало местных баб, что таращатся на вас воловьими глазами и таскаются по пятам? Ну знаете! Это уже слишком!

Справа всхлипнула рыжая девица. Её пухлые пальчики не удержали кружку, та с грохотом разлетелась на острые черепки. Кольдт хлопнул по столу. От неожиданности леди Торн вздрогнула, жидкость в бокале всколыхнулась, и по бордовому платью расползлось пятно, которое тут же кинулась вытирать няня.

— Хватит! — рявкнул Бальтазар.

Няня перестала водить платочком по бархату. Она так и застыла, склонившись над катастрофой, глядя на жениха подопечной во все глаза.

— Хватит, Нелс, — повторил он уже тише. — Что вы себе позволяете? Это я привёз пленниц сюда для определённых работ. Это обычная практика во Фламии, и, если её приемлет король Фредерик, почему Наутика должна отказываться от дешёвых ресурсов? Или вы предлагаете оставить их снаружи, чтобы померли от холода и голода? Тогда кто выполнит работы, ради которых они здесь? Может быть, ваша дочь?

Бальтазар указал на ту, что разбила кружку. Рыженькая даже не слышала, что говорят о ней, лишь неотрывно смотрела на замершего подле пленниц Даниэля.

Лысый господин покраснел сильнее, хотя, казалось, это невозможно. На лбу его вздулась вена, заблестела влага во впадинах морщин.

— Каждый в деревне готов служить вам, милорд, любым способом. И я, и члены моей семьи. Посему, надобно смириться с присутствием фригонок — исполним. Правда, как по мне, было б вернее бросить их в Акмар…

— Правильно!

— В море их!

— Лучше сжечь!

— Сначала в море,

Если бы тело не превратилось в сплошную дёргающую боль, Элиз точно рассмеялась бы. Должно быть, куда бы они ни подались, везде их будут преследовать подобные речи.

— Голова, а, голова! — позвал скрипящий, будто ржавые петли, голос.

Из-за стола, опираясь на кривую палку, поднялся старик, сгорбленный и седой, со слезящимися от долгого взгляда на жизнь глазами.

— Лютуешь, а ведь бабы-то совсем обычные. С такими во времена Лусеата наш брат бегал обжиматься в Юнайский лес, а теперь вона как… в Акмар!

— Их осмотрел целитель, — вмешался Оливер, — магии нет.

— Вдруг ошибся? — выкрикнул кто-то.

— Тю! — дед хрипло засмеялся. — Волшебные-то бабы тоже колдовать не умеют, только наряды горазды менять.

На этих словах щёки леди Торн зарделись, губы задрожали, но она была слишком хорошо воспитана, чтобы показать обиду перед простыми людьми.

Дэнни смотрел лишь на Бальтазара. Только он заметил, как бледнеет кожа друга, как темнеют его глаза, как вокруг сгущается эфир, и пальцы сжимаются в попытках удержать силу.

— Послушайте! — сказал он громко, чтобы все наконец замолчали. — Послушайте, ведь они будут работать в Лайт-Тауэре, а не здесь. В замке лучшие воины, вам нечего бояться. И лорд Кольдт сможет ещё раз проверить девушек. Ему-то вы доверяете? Да или нет?

— Да!

— Кольдт — молодец! Он мне жену на ноги поставил!

— За Киана!

— Ура!!!

— А теперь выйдите кто-нибудь, возьмите лошадей у сопровождающих Его светлости, а вы, Грант, присаживайтесь и о дамах позаботьтесь. На чём мы остановились? Ах да! — Даниэль развернулся к рыжеволосой и её подружкам. — Девушки, я возвращаюсь к вам.

Девичье общество оживилось, защебетало, точно стайка свиристелей при виде брусники. Постепенно схлынул накал страстей. Люди расслабились, вернулись к брошенным тарелкам, прерванным разговорам. Оливер помог Изабел и Элиз усесться на свободную лавку, сам устроился рядом.

Изабел ухватила черпак и наполнила первую попавшуюся кружку подогретым яблочным сидром.

— Давай, — потребовала она, поднося глиняный край к губам Элиз.

Та не стала сопротивляться, да и не могла. Жидкость обожгла желудок, а поскольку тот был пуст, Элли сразу же почувствовала головокружение, однако продолжала пить, ведь вместе с ясностью мыслей уходила боль, и становилось легче. Отставив пустую кружку, Изабел вложила в ладонь подруги пирожок, и Элиз послушно вгрызлась в душистую мякоть.

Тем временем в центр зала выбежало несколько пар. Заиграла флейта. Взметнулись юбки — ножки запорхали, выводя сложный узор, и вдруг замерли, как бы приглашая в танец мужчин. По доскам ударили сапоги — это юноши подхватили ритм. Они практически повторяли рисунок, заданный девушками, только действовали энергичнее, резче. Пальцы танцоров соединились, теперь пары двигались синхронно. Мужские и женские фигуры то жались друг к другу, то на шаг отдалялись, кружились. Сияли улыбки, блестели глаза.

Элли с восторгом взирала на плясунов. Она ещё ни разу не видела, как развлекается молодёжь. Её жизнь украшали общение с отцом, прогулки, книги, а к остальному не лежал интерес. Быть может, зря не посещала праздники? Хотела бы и она уметь легко плыть по воздуху, в такт нежной флейте.

Музыка смолкла, танец закончился. Партнёры поклонились и пошли к лавкам, не размыкая рук. За столом, где сидел облепленный девицами Даниэль, зашептались. Элли услышала, как кто-то сказал:

— Майя, не упорствуй, спой!..

Предложение тут же поддержали.

— Да, Майя, чего тебе стоит?

— Не тушуйся, девочка!

— Песню! Песню!

— Майя, давай!

Самая тихая и самая младшая из девушек запела на удивление сильным альтом, к которому присоединилась флейта и другие голоса:

Жила у нас, жила на селе Мария, дочь косаря,

Однажды мать приказала ей поесть отнести в поля.

Сложив обед, Мэри пошла к отцу знакомой тропой.

Гуляла так и пела она, но кто-то крикнул: «Постой!»

Смотрит, волнуясь — мчится к ней на вороном коне

Гость из замка, лорд молодой, волосы будто в огне.

Рядом с Марией всадник тот жеребца своего осадил,

Дорогу к столице через поля ему указать попросил.

И сказала Мария: «Нам по пути, я вас чуть провожу,

Потом вас в лес тропа уведёт, а мне

–

к отцу на межу».

Глядя в девичьи большие глаза, лорд её благодарил,

Взглядом тёмным, как летняя ночь, губы её одарил.

И вот у развилки разлуки миг неотвратимо настал,

И на прощанье господин молодой девушку поцеловал.

И уговаривал, и обещал, нашёптывал сладкую ложь,

И повалил он глупышку Мари прямо в спелую рожь.

После он соринки смахнул с густых её медных волос,

Встать помог и стёр с её щёк дорожки стыдливых слёз.

Дела даже лордов не ждут, и он... уехал в стольный град,

А Мэри подумала: «Не для меня теперь свадьбы обряд».

Под шорох колосьев на тёплом ветру дальше она брела,

Вечером в спаленке тихой своей плакала возле окна.

Но вот принести со двора воды её просит милый отец,

Она — за порог, а в темноте стоит у ворот лорд-мертвец.

Дорогой в город сгубил богача разбойничий люд лесной,

Вернулся он за крошкой Мари, чтоб сделать своей женой.

На бледном лице лишь глаза горят, а губы глубин синей.

Ледяною рукою руку Мэри берёт и ведёт в царство теней…

Элли обмерла. Уголёк в груди разгорелся, причиняя новые страдания. Она боялась пошевелиться, поднять голову, встретиться с Бальтазаром взглядом и увидеть в его глазах… что? Раздражение или равнодушие? Что будет хуже? Что угодно.

— Тьфу! — раздался полный негодования голос. — Вот бабьё проклятое! Нет бы спеть о славных битвах, они всё о женихах да мертвецах! Совсем одурели!

Старик с кривой палкой смачно сплюнул на пол. Глаза юной Майи наполнились слезами, и она тихонько села на своё место, где провела остаток вечера, повесив нос.

Элли сделала над собой усилие. Зря она переживала — головной стол опустел. Это было последнее, что отметило сознание перед полётом в благословенную темноту.

— Оливер! — Изи дёрнула гвардейца за рукав. — Оливер! С Элли плохо! О, Астера, да у неё жар!

— Подожди, я сейчас узнаю, где вас разместят.

— Пожалуйста, поторопись!

Место Оливера занял один из солдат Бальтазара. Изабел положила голову Элиз себе на колени. Отыскала на столе воду, смочила платок и прижала к пылающему лбу. А вокруг продолжалось веселье. Вновь заиграла флейта. Счастливые юноши и девушки пустились в пляс.

Глава 10. Судьба Слезы

Снегопад прекратился. Ветер счищал с неба мглу. В дымчатой вуали появлялись прорехи, в них заглядывала Астера. Её свет отражался от солёных брызг, от усыпавшей землю алмазной крошки, от одетых в сказочные наряды ветвей. И тогда ночь из чёрной становилась серебряной, и душа

Даниэль старался наступать на следы Бальтазара, чтобы тратить меньше усилий на бег по сугробам. Глубокое дыхание обращало кислород в густые струи пара, и он дивился, как много вмещают его лёгкие и как много, сам того не замечая, берёт у природы человек. Он нагнал друга на окраине деревни, где начинался широкий берег и, перекрикивая вой ветра и бой волн со скалами, бросил тому в спину:

— Что случилось?

— Ничего, хотел прогуляться.

Бальтазар так и не повернулся. Дэнни едва расслышал ответ. Он преодолел несколько шагов и заглянул в мраморное лицо.

— В гроб краше кладут.

Усмешка вернула облику Бальтазара каплю живости.

— Я всегда такой, или ты забыл?

— Мы не виделись долго, но и два года назад ты просто так не зеленел.

— Там душно, а я не люблю этого.

— Больше, чем снег?

Бальтазар молча пошёл в сторону. Неподалеку лежал наполовину заваленный белыми хлопьями ствол. Должно быть, сюда его зашвырнул Акмар, когда особенно злился. Нет древесины прочнее, чем выхоленная морем. Он уселся на корягу, не опасаясь упасть.

Даниэль наблюдал за Бальтазаром, засунув руки в карманы. С виду дерево взаправду казалось удобным. Так что он решил последовать примеру друга и вскоре опустился на бревно рядом с ним. Отсюда виднелся кусочек Лайт-Тауэра — верхушка переливчатого купола, под которым горел вечный огонь. Вспомнив о делах, Дэнни проговорил:

— Когда я уезжал из замка, маги топили снег на верхнем и нижнем ярусах, вокруг. Завтра возьмутся за Пискатерру.

— Зачем ты вызвал меня, Дэнни? С какой стати писал Константину напрямую, в обход меня?

— Я послал тебе несколько писем, в ответ получил молчание.

— Был занят.

— Мы беспокоились.

— И поэтому ты…

— Твой дядя продал остров Серпент.

— Что?!

Бальтазар вскочил на ноги. Дэнни нехотя сполз с бревна. Чтобы смотреть другу в глаза, придётся стоять. В голове Бальтазара множились вопросы, но какое-то время он мог только молчать.

— Кому? — наконец спросил он.

— Торну.

— Отцу Пат? Но зачем, какой в этом смысл?

— Лорд Кольдт не отчитывается передо мной. Торн приехал ради сделки. С собой привёз дочь. Когда мы узнали, что со дня на день будешь ты, леди осталась, чтобы повидаться. А граф отбыл по делам и обещал забрать её на обратном пути. Вот всё, что мне известно.

Бальтазар обручился с Пат в далёком детстве. Не сам, конечно. Предложение от его имени сделал отец. За годы Бальтазар свыкся с мыслью, что темноволосая девочка в розовой пене — будущая герцогиня Наутикская.

Позже, на последнем курсе Академии, он встретил семью невесты в Пирополе и понял, что партия подходит ему. Со временем девочка превратилась в очаровательную девушку. Но его привлекало не это. Мало ли красивых женщин вокруг? Было в её лице и манере держаться что-то такое, что отличало её от других, притягивало взор, заставляло хотеть быть рядом, оберегать и никому не отдавать. На самом деле, ему бы больше соответствовала какая-нибудь маркиза, однако более низкий статус Патриции компенсировали золотые прииски её отца.

— Тебе нужно поговорить с дядей.

— Да, верно.

Даниэль хитро прищурился.

— А она ничего, та фригонка.

— Дэнни-Дэнни, — вздохнул Бальтазар, — Нелс справедливо подметил, ты всех девушек посводил с ума.

— Просто он злится, что его дочка от меня не отходит. Впилась как репей.

— Ты бы тоже расстроился на его месте. О фригонке забудь, её я уже отдал Гранту.

— Он, вроде, крутился возле той, что постарше, а я про другую.

— Тебе понравилась Мышка?

Даниэль рассмеялся, и его веселье было таким неожиданным и заразительным, что Бальтазар не выдержал и тоже прыснул в кулак.

— О боги! Пожалуй, я ещё не видел на твоей физиономии большего изумления, — выдавил Дэнни, всё ещё смеясь, — и скажи на милость, кто обозвал бедняжку так? Уж не ты ли?

— Хьюберт настолько вывел меня из себя, когда с гордым видом подсунул бесполезных девиц, что я назвал её невзрачной мышью. Но ведь так оно и есть. Тощая…

— Трогательная!

— Глаза серые…

— Как редкий жемчуг!

— А волосы похожи…

— На туман в горах!

Бальтазар взглянул на Дэнни с укоризной.

— Не забывай, что ты не можешь иметь с такой девушкой официальных отношений. Ты — фламийский подданный. Баронет.

— Твоими усилиями.

— А для тебя мои решения — ничто? Вообще-то в Наутике они закон.

Скрип снега заставил обоих резко обернуться. Над головами взмыл светоч — выхваченный из сумрака человек ладонью прикрыл глаза. Когда он отвёл кисть от лица, Бальтазар узнал Оливера, а Дэнни с облегчением выдохнул:

— Что ж так пугать-то!

— Прошу прощения, сэр! Я искал вас, чтобы спросить, куда определить пленниц. Элли потеряла сознание. Её ранили на корабле, дорога сюда вымотала окончательно. Вот она и сомлела, а Изабел напугалась, попросила разузнать.

Бальтазар отвернулся к морю, скрестил руки на груди.

— Изабел — это твоя? — уточнил Даниэль.

— Она не моя! — горячо возразил гвардеец. — Я выпросил Изи у Его светлости, чтобы спасти. Кем бы я был, если б воспользовался её беспомощностью?! Да я бы в зеркало перестал глядеться!

Светоч раздулся и лопнул, осыпая Оливера искрами. Несколько обожгло кожу за шиворотом. Другие гвардеец смахнул с волос и плеч.

— Полегче, приятель. Я не это имел в виду, а пытался понять, кто есть кто. Помнишь деда с палкой? Его зовут Захария. Подойди к нему. Пусть отведёт вас к себе.

— А он не будет против, если займут его дом? — спросил Оливер, косясь на спину Бальтазара.

— Это и мой дом тоже, а я не против, так что не дрейфь. Позовёшь, если девушке станет хуже. Иди, иди…

Подавив любопытство, Оливер поклонился, прижав ладонь к груди. Бальтазар не видел, как он уходил, только слышал, как ломается под его подошвами белый настил.

— Что за фокусы?!

— Как же он меня бесит! — сквозь зубы процедил Бальтазар, пальцами сжимая виски.

— По-моему, славный малый.

— Вот именно, славный. Слащавый, как сахар. Порциями — нормально, но, когда много, тошнит.

— Тебе нужен отдых. Староста с семьёй переночуют у соседей. Я разместил леди Торн в комнате его дочерей. Остальные помещения — в твоём распоряжении.

— Ты пойдёшь со мной?

Дэнни улыбнулся.

— Ты не любишь сладкое, я понял. К Умбре сидр! Но что скажешь насчёт картофельной водки на тмине с вяленым мясом акулы?

— Организуй.

— Идём тогда. Чего стоишь?

Бальтазар повернулся к другу, посмотрел на него серьёзно, втянул носом морозный воздух и произнёс:

— У меня к тебе просьба, Дэнни. Я подарил Слезу моряку с «Карателя», зовут Рори Кинг. Я сделал это, не подумав. Теперь жалею.

— Ты и Слеза неразлучны, — Даниэль нахмурился. — Зачем ты отдал её?

— По глупости.

— Не волнуйся, — сказал Дэнни. — Она вернётся к тебе.

Глава 11. Перевал

Рядом кто-то жалобно стонал. Так может плакать лишь раненное животное, не иначе. На лоб ложилась влажная ткань, жаль только, что быстро теплела и высыхала. Шёпот уверял, что всё будет хорошо, просто надо держаться. В горло лилось горькое питьё. Мерещились размытые лица.

Новый стон прозвучал близко, слишком близко для того, чтобы быть чужим. Элли осознала, что он шёл из недр

её

груди и что это

её

тело горит в агонии. Тьма вновь затопила разум и освободила его лишь на рассвете.

Сквозь облепленное снегом окно в комнату проникали пучки света. Они заставляли Оливера спать с предплечьями на лице, как будто того, что ноги гвардейца не уместились на сундуке и упирались в пол, было мало. Самый наглый луч атаковал веки Изабел — те, сопротивляясь, дрожали. Голова швеи покоилась на уголке подушки, согнутые колени свешивались с койки, узковатой для двоих.

Элиз попробовала приподняться на локтях. Мышцы болели, однако повиновались. Отец говорил, что перенапряжение снимается двумя способами — ожиданием или лёгкими нагрузками. Проваляться несколько дней не её вариант.

«Значит, клин клином», — решила она и, откинув одеяло, стала осторожно, чтобы не тревожить Изабел, спускать ступни с изножья кровати.

Она сползла на пол, очутилась на четвереньках. Прислушалась — ни шороха. Изабел и Оливер спали, измотанные дорогой и дежурством у постели больной. Элли медленно поднялась на ноги. Конечности угрожающе тряслись, а всё же держали.

Платье свисало со спинки кривого стула. Шаг за шагом она добрела до неказистого предмета мебели. Оглянувшись на гвардейца, глаза которого по-прежнему прикрывали руки, стянула с себя вымокшую за ночь с лихорадкой рубашку и развесила на стуле вместо платья. Последнее пришлось надеть на голое тело, но всё лучше, чем снова захворать.

Всё-таки недаром Бальтазар прозвал её Мышкой. Тихонько, словно юркий зверёк, Элли выскользнула за дверь. Новое помещение встретило б

о

льшим количеством окон, и она зажмурилась от решетивших воздух полос, в которых плавали блестящие чешуйки пыли.

Когда глаза привыкли, Элли разглядела длинный стол с чистой скатертью, лавку, накрытую шкурой. На стенах висели связки трав, лука, чеснока. На открытых полках стояли горшки разных размеров и форм. Шкафчик с резными дверцами прятал от любопытных взоров свои секреты. В чугунной печи едва слышно шипели угли, наполняя комнату теплом. Льняная занавеска, закреплённая на балке у потолка и спускающаяся до самого пола, отделяла дальний угол от остального пространства. За ней наверняка притаилась кровать, и Элли попятилась, боясь вторжением разбудить хозяев дома.

Под её стопой скрипнула доска, занавеска отъехала в сторону. Над скромным ложем возвышался человек. Тот самый старик, что накануне спорил со старостой из-за пленниц, теперь разминал поясницу боковыми наклонами. Элли не знала, что предпринять. Её взгляд метался по комнате в поисках укрытия. Первым порывом было ввалиться обратно к друзьям, но её учили, что сбегать невежливо. Так она и стояла на пороге, не в силах пошевелиться. Из оцепенения её вывел знакомый дребезжащий голос:

— Во! Ожила, значится. Это ты правильно, это молодчина. Умереть — дело нехитрое, всегда успеешь!

Элли посмотрела на старика. Тот потянулся к изголовью кровати, на которое облокотилась его вечная спутница, сгрёб её кривое, сучковатое тело в пятерню и, опираясь на него, доковылял до лавки. Уселся напротив девушки. Руки, сухие, узловатые, легли на верхушку палки крест-накрест, когда старик выставил ту перед собой. Линялые глаза исследовали лицо Элиз, а она, вспомнив о приличиях, склонила голову, коснулась пальцами лба.

— Тебе бы поесть, немощь — в чём только душа держится? — да не рыбин, а молока козьего. Я для внука сберёг, а этот непутёвый ушёл в ночь, прихватив бутыль побольше. Ему мы лучше натрём хренку в квас! — он весело подмигнул Элиз, и она не сдержала улыбки.

Взгляд старика устремился вниз, на босые ступни, которыми Элли перебирала в попытках согреться. Она не нашла обувь, да и не особо искала — боялась шуметь. Холодные доски, меж тем, бодрили не хуже ушата воды из проруби.

— Поди сюда, дочка, присядь, — старик похлопал по скамье.

Стоило Элли запрыгнуть на лавку, дверь в комнату распахнулась. В открывшемся проёме возникла фигура Изабел. Обнаружив пропажу, швея судорожно сглотнула и, растирая ладонью центр груди, привалилась к косяку.

— Слава Астере, — выговорила она, — ты здесь…

— Тута, тута, — проворчал старик, — где ж ей ещё быть?

Тем временем за спиной Изи показался Оливер. Он положил ладони швее на плечи, и Элли, заметив, что та не сбросила их, опустила голову, пряча улыбку.

— Проснулся, голубчик? Чего тогда стоишь, к бабе будто цепью прикованный? Воду неси, за съестным лезь в подпол! Девки твои, чай, не д

у

хи лесные, их кормить надобно от случая к случаю! Или, скажешь, не так?

Оливер отпрянул от Изабел. Его пальцы прошлись по волосам, оправили камзол, по-военному вытянулись вдоль бёдер.

— Прости, отец, растерялся со сна. Говори, что делать.

Впервые за долгое время Элли чувствовала себя хорошо. Она запивала ржаную краюху подогретым молоком, прислушиваясь к беседе Оливера с гостеприимным, лишь с виду брюзгливым хозяином. По телу разлилось приятное тепло, на душе воцарился покой. В груди почти не пекло, ведь в прошитой лучами комнатке не было ни Бальтазара, ни леди Торн, никаких презрительных взглядов. Ей привычна была простая жизнь. Будь её воля, она бы осталась здесь, но… На крыльце загромыхало. Кто-то тяжело топал по ступеням, сбивая с подошв снег. Дверь открылась — в дом проник поток света. В перламутровом прямоугольнике на полу появилась тень, но она ускользнула, как только на неё наступил Даниэль Фолкнет.

Око вызолотило его волосы, вопреки зиме выкрасило кожу в бронзу, дотянулось до дна янтарных глаз. Уголок его губ дёрнулся вверх при виде Элли. Он толкнул створку, явно не рассчитав силу. Та с грохотом захлопнулась, и он зашипел, сжимая ладонями голову, как если бы проверял на спелость тыкву.

— Дед, — простонал Дэнни, — а, дед. Дай кваску, да поострее.

Старик подмигнул Элли: мол, «А я что тебе говорил?», и подвинул к краю стола горшочек с пряно пахнущей жижей.

Наступая носками на пятки, Даниэль избавился от сапог. Стряхнул с плеч полушубок, повесил на крюк у двери. На молодом человеке осталась лишь тонкая рубашка, да и та расшнуровалась, открыв, к смущению девушек, загорелую

— Жилет забыл, — ехидно заметил старик.

— Не забыл, его Зар сжёг, — Дэнни подтянул к себе миску.

— Что, магией?! — округлил глаза Оливер.

— Нет, зачем, бросил в печку. Сказал… — он пощёлкал пальцами, вспоминая: — «Красота спасёт мир. Эта вещь его убивает».

За столом воцарилось молчание. Только плечи Изабел мелко тряслись, и ещё она зачем-то прикрыла рот кухонным полотенцем. Дэнни ухватил ложку, согнулся над миской, вдохнул терпкий аромат и отстранился.

— Не могу…

Он глубоко дышал, сдерживая спазмы. На висках выступил пот. Губы сжались в струну, побелели.

Элли взяла со стола чистую кружку. В небольшом бочонке в углу нашлась вода. В связках на стенах — мята, ромашка, чабрец, зверобой; в шкафу — ягоды шиповника и немного мёда. Она поставила кружку на печку. Сама стала ждать рядом. Благо Изи успела притащить обувку. Как только сбор заурчал, пустил пар, ударил в ноздри горько-сладким, Элли обхватила кружку заранее стянутой с крючка прихваткой. Вернулась к столу и, довольная собой, сунула готовый отвар Даниэлю под нос.

Тот посмотрел на неё вопросительно. В глазах девушки не было ни враждебности, ни смеха, лишь интерес и нетерпение. Сквозь вязкую муть, в которую, казалось, превратился его мозг, пробилось понимание. Бальтазар будто бы упоминал, что одна из пленниц — травница. Он наклонился к посудине, втянул густой дух. Запах приятный. На вкус — первый глоток оставил во рту горечь трав, ягодную кислинку и сладость мёда — ничего, даже очень.

Напиток, увы, кончился быстро. Дэнни осушил кружку, обжигая пальцы, губы и нёбо. Боль отступала мягко, как море во время отлива. Тошнота отпустила горло, которое сдавливала до сих пор. Желудок перестал бунтовать и потребовал пищи. Рукам вернулась твёрдость.

«А Мышка-то у нас волшебница!» — подумал Дэнни, а вслух спросил:

— Можешь сделать ещё?

Пока мужчины помогали старику по хозяйству, женщины собирались в дорогу в комнатке, из которой на рассвете сбежала Элиз. Какая-то добрая душа (Оливер?..) принесла сюда их сумки.

Элли откопала свежие рубашку и платье. Это был последний комплект чистой одежды, и она надеялась, что по пути в замок их не настигнет ещё какое-нибудь бедствие. В противном случае надеть будет нечего. Но тогда ей и не понадобятся вещи, ведь новые испытания она попросту не переживёт. Элли уложила грязное бельё на дно сумки и, чтобы облегчить работу гребню, запустила в спутанные пряди пальцы.

— Давай помогу, — предложила Изабел.

Изи уже облачилась в простое, но отлично сидящее платье. Заплела волосы. Почистила накидку от грязевых брызг. От глаз Элли не укрылось, что швея схуднула, точёное лицо осунулось, с переносицы не сходил залом. Если красота Изабел пострадала от злоключений, что уж говорить о ней, об Элли? Наверняка она похожа на живой труп. Как бы там ни было, Элли мысленно благодарила Изабел за заботу, за осторожные, не тревожащие рану, прикосновения к голове, за аккуратную — волосок к волоску — косу.

На прощание Изабел и Оливер поклонились старику. Одна — коснувшись лба, другой — по-фламийски, с прижатым к сердцу кулаком. Он и опомниться не успел, как Элли, привыкшая жить словно вольный ветер, взяла в свои руки его сморщенную ладонь и прижалась губами к тыльной её стороне. Она поцеловала эту руку так, как не раз целовала руку отца, прежде чем тот оставил её одну в этом мире. Глаза старца, того же чайного оттенка, что и у внука, только поблёкшие с годами, увлажнились. Несколько раз он порывался что-то сказать, но лишь погрозил пальцем.

— Бывай, Захария! — сказал Дэнни и толкнул дверь.

За ним вышли остальные.

Ночью Астера топила окрестности в жидком серебре. Утром Око Солиса напитало снежную глазурь розовым сиропом. Деревья и дома отбрасывали тонкие сиреневые тени. С резных коньков срывались капли, похожие на самоцветы. Они разбивались на сотни радужных брызг, падая вниз. Акмар зарумянился, заурчал волной, разнежился. Скалы укутались в мягкие, пастельные тона. Элли с замиранием сердца следила за птицами — резкими росчерками на фоне дымчатых скал. Дэнни повёл их в горку, прочь от берега, прокладывая тропку между пыхтящими трубами домами.

Жилище старосты оказалось основательным: к дому прилегала продолговатая пристройка, двор с навесом и сараем окружала крепкая плетень.

«То, что нужно для большой семьи», — подумала Элли.

Члены этой самой семьи выстроились в ряд здесь же, на улице перед крыльцом. Они переминались с ноги на ногу, иногда перешёптывались, поглядывая на то, как подсаживает на буланого свою невесту Бальтазар. Первым процессию заметил паренёк лет шести с россыпью конопушек на носу и парочкой возле. Он подёргал сестру за рукав, и, когда та обернулась, Элли узнала девушку, что вчера разбила кружку от избытка чувств. Сегодня рыжие кудри прятались под платком, но взгляд… взгляд с прежней ревностью впивался в предмет обожаний. Тихий вздох прошелестел и тут же растворился в прозрачном воздухе. Как Бальтазар услыхал его — загадка. Он обернулся, ища глазами друга.

Око вдохнуло краски в каждую частичку мироздания, кроме лица Бальтазара. Элли вновь изумилась тому, как бела его кожа. В этом он мог бы состязаться с магами льда. Правда, ни у одного из них глаза не блестели обсидиановым глянцем.

Даниэль кивнул Нелсу. Тот посмотрел требовательно, с укором. Взгляд старосты словно вопрошал: «Когда ж ты уберёшься в замок, наконец?» На это Дэнни ответил усмешкой и поманил пальцем Элиз. Она передала ему кружку, что всю дорогу грела ей ладони, а он поднёс отвар Бальтазару, сунул в руки, игнорируя его удивлённый вид.

Леди Торн тем временем отвлеклась от разговора с няней. Когда она выпрямилась в седле, свет огладил её лицо, отразился от гладких волос и переливчатыми волнами прошёлся по шубке. Элли залюбовалась сапожками, приоткрытыми бархатной юбкой, — кто додумался отделать их мехом остальной одежде в цвет?

— Приветствую вас, о, прекрасная леди Патриция! — Даниэль изобразил идеальный фламийский поклон.

Патриция не ответила, лишь чуть нахмурила брови. Тем временем Бальтазар прикончил напиток. Казалось бы, это невозможно, но радужки его посветлели. Проявились очертания губ, словно неведомый художник мазнул кармином по чистому холсту. Он уставился на друга, как на спасителя, как на бога, сошедшего с небес, чтобы даровать исцеление. Из его ладоней пустая кружка перекочевала в руки одного из солдат. Дэнни придвинулся к Бальтазару, что-то прошептал.

На Элли уставились две пары глаз. Тёмный взгляд остановился на ней не более чем на долю секунды. Что было в нём, точно не скажешь — слишком быстро тот

Они пробирались по снегу осторожно, поскольку под ним мог скрываться лёд. Шли пешком все, кроме леди. Её фигурка покачивалась впереди в такт шагу буланого, которого лично вёл под уздцы Бальтазар. И хотя снежинки за ночь превратились в кристаллики, и тропа забирала наверх — к горному проходу, Элли радовалась, что не придётся лезть в седло. Лошади порой всхрапывали, но в целом вели себя смирно. Люди прерывали молчание лишь затем, чтобы передать в конец колонны указания. И те, и другие чуяли коварство гор.

В очередной раз оторвав взор от собственных стоп, ломающих плотную корку, Элли увидела, что Бальтазар, Даниэль и Патриция на миг замерли на высшей точке перевала. По бокам от этой троицы, словно руины древних врат, вздымались лиловые пики, а за ними простиралось безоблачное золотисто-розовое полотно. Пара шагов — и силуэты исчезли в проёме. И только когда Элли сама очутилась «на пороге», её глаза отыскали их, спускающихся в долину, на вогнутом дне которой покачивались на ржавых ногах сосны-великаны, а на противоположной стороне рвалась ввысь скала. Нет, не скала. То был врезанный в неё замок, с округлыми зубчатыми стенами, островерхими башенками, рядами тёмных окошек, высоченным донжоном и его знаменитым венцом.

У Элли перехватило дыхание. Те же чувства восторга и робости она испытала в детстве, когда впервые отправилась во Фростфорт с отцом. Трудно было вообразить, что для жителей столицы каменные стены, ажурные балконы, статуи, лазурная эмаль на куполах главного храма Астеры, серебряные ходики на башне Академии льда являлись такой же обыденностью, как для неё колючий ветер с Акмара, шёпот листьев и сочной осоки, стрёкот насекомых и пение птиц. На ярмарке Эвер купил ей леденец на палочке с клюквенным соком. Она подносила сладость к свету и вглядывалась в прозрачную алую сферу, различая в той крохотные пузырьки.

Хрустальный купол Лайт-Тауэра, горящий в лучах Ока багряным пламенем, напомнил ей тот леденец. Слухи о замке оказались правдивыми, и Элли стало любопытно, как выглядит он, когда на Амираби опускаются сумерки. Верно ли, что рушит тьму, точно маяк?

Недаром перевал показался ей некими вратами — он будто вывел путников в другой мир. Если Пискатерра смотрелась так, словно её посыпали из бездонной солонки, в котловине у подножья замка снега не было вообще. О том, что ночью свирепствовала метель, говорили лишь белые клочья на верхушках сосен. Дорога же была чистой. Кто-то предусмотрительно посыпал её каменной крошкой, чтобы укрепить.

Когда они с Изабел и Оливером нагнали впереди идущих, Бальтазар взбирался на коня. Он устроился позади невесты и нащупал поводья, отчего леди Торн оказалась в кольце его рук. На губах девушки заиграла смущённая улыбка, сделав её лицо ещё более привлекательным.

Между тем, солдаты подвели остальных лошадей. Видя, как Оливер помогает Изабел вдеть ступню в стремя и подтянуться наверх, как один из служивых пытается проделать тот же трюк с причитающей нянькой, Элли пришла в ужас. Её ноги покалывало от желания бежать. Она попятилась и упёрлась спиной во что-то твёрдое. Чужие пальцы осторожно сжали ей плечи, а голос тихо сказал:

— Не бойся. На этот раз поедешь со мной, а я не дам тебе пораниться.

От Даниэля пахло разреженным горным воздухом, калёным кедровым орехом, мёдом с травянистыми нотками арники. Под тёплыми ладонями напряжение схлынуло с плеч. Его уверенность передалась ей. Вчера казалось, лучше умереть, чем полезть на ненавистное животное ещё хоть раз. Сегодня она въезжала верхом в распахнутые ворота Лайт-Тауэра.

Мужчины, женщины, дети выстроились вдоль мощённой булыжником дороги, чтобы приветствовать своего герцога. Их глаза наполнялись слезами при виде Бальтазара и Патриции, но умиление быстро сменялось растерянностью, стоило им обратить внимание на бесцветные пряди пришлых девиц.

На небольшом возвышении, у подножья которого иссякала толпа встречающих, стоял мужчина, одетый дорого, но строго, с забранными в хвост русыми волосами, светлыми глазами, а фигурой и статью — вылитый Бальтазар.

Последний же остановил коня, подождал, когда ножка Пат коснётся брусчатки, когда невесту вновь окутает забота няни, и направился прямиком к ожидавшему чуть поодаль господину.

Элли не могла видеть лица Бальтазара — только спину, тем не менее от неё не укрылось, как напряглись его мышцы, когда он заключил незнакомца в объятия, и как дрогнул его голос при произнесении такого, казалось бы, простого слова:

— Дядя.

Глава 12. Предложение

— Смею сказать — удивил. Мы и не надеялись увидеть тебя так скоро после Багрового поля. Я думал, вы дожмёте фригонцев, пока те не зализали раны.

— Это не мне решать, — отрезал Бальтазар, опускаясь в предложенное кресло.

Если бы беседа состоялась в герцогских покоях, это Бальтазар пригласил бы дядю присесть. Но они не дошли до донжона, а поднялись в кабинет врачевателя во флигеле, где полноправным хозяином всегда был Киан Кольдт.

Дядя устроился в кресле напротив. Носок его сапога покачивался из стороны в сторону (одна нога лежала на другой), локти упирались в подлокотники, а кончики сложенных домиком пальцев касались губ. Ореховые глаза смотрели выжидающе. Не мог же он напрямую спросить: «Зачем ты сорвался со службы, Бальтазар?».

Бальтазар отвёл взгляд от дядиного лица. Коннор Кольдт был копией брата и, скорее всего, выглядел бы именно так, доживи он до сорока двух лет. Светлые радужки, волосы с медной искрой, — отличительные черты тех, в ком текла королевская кровь. Неудивительно, что внешне у Киана много общего с Фредериком и Константином. Сам же Бальтазар пошёл в мать. Зеркала являлись для него источником хоть и притуплённой временем, но всё ещё живой боли. Ему хотелось стукнуть кулаком по своему отражению, когда оно своими карими глазами смотрело на него.

На стенах висели изображения фрагментов скелета, хитросплетений мышц, внутренних органов. Картинки, выученные с детства наизусть. Было время, когда Бальтазар боялся их до колик. Сейчас они, скорее, вызывали неприязнь.

— Ты продал остров Серпент графу Торну, — сказал он возвращая взор к родному лицу. — Почему?

— А ты как думаешь? — пожал плечами дядя. — Деньги. Всё дело в них.

Самоконтроль не был коньком Бальтазара. Ему приходилось тратить немало усилий, чтобы не вскипеть.

— Что за абсурд? — спросил он, стараясь не повышать голос. — Серпент — золотая жила!

Киан снисходительно улыбнулся. Он ожидал от племянника именно этих слов.

— Практически весь наш

Бальтазар не передумал, но и, когда на него давили, не любил.

— Для чего это понадобилось Торну? Рудники дают ему столько, что хватит на десять жизней. Так зачем возиться с островом, который когда-нибудь вернётся ко мне?

— Он всё ещё пытается завести наследника мужского пола. Однако ничего не выйдет.

— С чего ты взял? — сощурился Бальтазар, а Киан снова пожал плечами.

— Ну я же врач.

— Жаль, что ты не вспомнил об этом, отдавая единственный источник заживляющей эссенции. Змеиные деревья растут лишь на Серпенте и нигде больше. Солдатам придётся туго, когда мазь для ран исчезнет из аптечек, но ведь не тебе им объяснять.

Киан убрал руки от лица. Его пальцы смяли бархат подлокотников, корпус слегка наклонился вперёд, губы сжались, жёстким сделался подбородок.

— Нет, — сказал он, — жаль, что ты считаешь меня недальновидным. Вообще-то в договоре есть пункт, обязывающий владельца острова в период войны снабжать армию лекарством в необходимом объёме. Торн не дурак, он осознаёт, что победа Фламии — дело времени, и готов к отложенной выгоде. Пойми, чаще для достижения цели требуется не прыть, а терпение. Граф умеет ждать.

В отличие от тебя

Эта фраза была бы менее громкой, если бы прозвучала, а так она будто повисла в воздухе, заполняя собой тишину.

— Хорошо, — наконец выговорил Бальтазар, — ты всё предусмотрел. Одного в толк не возьму — почему не обсудил со мной или хотя бы не предупредил? Почему я узнаю о таких вещах случайным образом?

Киан откинулся на спинку кресла. В его тело вернулась расслабленность. Он прижал указательный палец к внешнему уголку глаза. Тонкие губы растянулись в холодной усмешке.

— Леди Виктория просила взять заботу о герцогстве на себя, пока ты не возмужаешь. Что ж, ты вырос, но предпочёл служить в столице, а я продолжил от твоего имени управлять Наутикой. До сих пор тебя всё устраивало, и ты не ставил под сомнение мои методы. Будем честны — ты не слишком интересовался состоянием собственных земель. Но если ты мне больше не доверяешь, то я с радостью сложу с себя полномочия и займусь лечением людей. Больных, знаешь ли, всегда предостаточно, не только во время войны.

Чем больше говорил дядя, тем гаже становилось на душе. Бальтазар восхищался человеком, отринувшим власть ради мечты. Но ещё больше он уважал Киана за то, что тот отказался от мечты ради долга. Бальтазар провёл ладонями по лицу, отгоняя дурные мысли.

— Не надо, дядя, я… я тебе верю и благодарен за всё. Мне не обойтись без твоей помощи. Извини меня, ладно?

Он подался вперёд, протягивая руку, и выдохнул, когда Киан сжал его кисть.

— Чего я точно от тебя не ожидал, так это того, что ты привезёшь сюда фригонок, — почти весело сказал Киан. — Где ты умудрился их поймать?

— В Акмаре выловил.

— Да ну?

— Почти так, — усмехнулся Бальтазар. — На самом деле, девушки — добыча «Карателя». Когда стало известно о моём визите в гарнизон, капитана посетила идея подарить их мне, — видя, как изогнулась медная бровь, он добавил: — Я сперва подумал так же, но позже пришёл к выводу, что от презента будет польза.

— Как интересно, — произнёс Киан ровно.

— В курсе, сколько у нас портных в нижнем замке?

— Хм-м… был один, плюс два подмастерья… а что?

— Насколько я помню, они создают в основном форму и лишь изредка берутся за гражданские заказы. То есть мирные, как могут, обшивают себя сами либо, когда кто-то выезжает, просят привезти вещи из городов.

Жестом Киан призвал племянника продолжать.

— Меня убеждали, будто одна из пленниц — искусная швея. Если это так, чем не средство потешить людей? Все устали от строгого лика войны. В конце концов, мы боремся за жизнь, а в ней должна быть капля радости!

— Тебе следовало бы взять на вооружение собственные слова, — хмыкнул дядя, а Бальтазар на миг мысленно вернулся в свои покои в акмарском гарнизоне… не сказать, чтобы он вовсе не отступал от аскезы…

Тем временем Око покинуло зенит и устремилось к морю. Свет хлынул сквозь прозрачные занавески. Отразился от натёртого до блеска дерева, ручек шкафов, подсвечников, письменных принадлежностей, фигурок на полках. Разметал тени по углам. Бальтазар сдвинулся в бок в поисках укрытия от назойливых лучей.

Заметив замешательство племянника, Киан переключился на прежнюю тему:

— А вторая, что же, её ученица?

— Нет, — вздохнул Бальтазар, выныривая из омута воспоминаний, — о ней-то я и хотел с тобой поговорить.

— Как интересно, — повторил Киан.

Бальтазар поёрзал, всё ещё пытаясь отыскать тень, но в итоге просто прикрыл ладонью глаза.

— Та, что моложе, — травница. Её отец, вроде, был сельским лекарем, а она ему помогала, — Бальтазар замялся, но, истратив на молчание пару движений секундной стрелки, продолжил: — Знаю, ты разрываешься между управлением Наутикой и любимым делом. Можешь отрицать, но факт есть факт. И не думай, будто меня это не волнует. Волнует, ещё как! После победы я избавлю тебя от навязанных обязательств, обещаю, сейчас же… меня могут вызвать в Пирополь в любой момент. Я хотел бы, чтобы, пока ты находишься меж двух огней, у тебя был ассистент. В данном качестве предлагаю эту девушку.

Бальтазар оставил бархатную обивку на растерзание Оку. Он отступил к стеллажу со справочниками и опёрся спиной о полки, ожидая вердикта.

Киан наклонил голову к одному плечу, затем — к другому. Костяшки его пальцев постукивали по подбородку. Сияние Ока превратило волосы в медные нити, радужки — в воспоминание о весеннем лесе, о первой робкой зелени на бурых ветвях.

— Общение с фригонцами — рискованное занятие. С мужчинами всё просто, — он провёл ребром ладони поперёк шеи. — С женщинами сложнее.

— Ты же видел, они безобидны, — сообщил очевидный факт Бальтазар.

Киан вздохнул.

— Внешность обманчива. Кому как не нам знать это?

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — поморщился Бальтазар: — И способен учиться на чужих ошибках, что бы ты ни думал. Пленниц проверил твой знакомый, Дёрк Морлей.

— Морлей — отличный специалист, — Киан одобрительно кивнул: — Если говорит, что они чисты, значит, это так, — он помолчал немного, обдумывая дальнейшие слова, и добавил: — Я привык

— Но?..

— Я ценю твою заботу. Признаю возможную правоту. И поговорю с девушкой, как только она освоится. Одна беседа, — он отогнул указательный палец, — знакомство. Большего обещать пока не могу.

— Большего я и не прошу.

Бальтазару пришлось вернуться под сноп света, чтобы пожать дядину ладонь. Он зажмурился — под веками пульсировали тёмные пятна — и почувствовал, как его похлопали по плечу, а глубокий, полный достоинства голос произнёс:

— Я рад, что ты дома… сынок…

Бальтазар протянул руки и обнял человека, который заменил ему отца.

Глава 13. Лекарство от боли

Едва Бальтазар и его дядя скрылись за воротами, ведущими в верхний замок, площадь опустела. Люди потянулись в разные стороны, возвращаясь к привычным делам. Воздух нагрелся от человеческого дыхания и печного дыма, наполнился шарканьем, криками, перестуком инструментов, запахами кухни, навоза и прелого сена. Замок походил на огромный муравейник, каждому обитателю которого отведена определённая, отточенная годами, роль.

Даниэль мотнул головой, призывая следовать за ним. По пути к аккуратным домикам он негромко переговаривался с Оливером, Изабел прислушивалась к их беседе, а Элли, щурясь от яркого Ока, украдкой рассматривала местных «мурашек», по форме пыталась угадать назначение построек, цеплялась взглядом за голые кроны плодовых деревьев, запрокидывала голову, чтобы вновь убедиться, что прозрачный купол — часть реальности, а не байка, не видение, нарисованное её воображением под действием лекарств.

Они остановились у скромного жилища. Деревянный каркас, набитый глиной и сухими стеблями, глазницы окошек со ставнями-заслонками, на крыше — соломенный настил. У двери из крашенных в коричневый реек Даниэль развернулся к спутникам.

— Здесь жила пожилая бездетная пара, — сказал, хватаясь за железную ручку, обитую деревянными пластинами, — поэтому он такой маленький, но двум хрупким женщинам места должно хватить.

— Женщинам?! — опешила Изабел. — А где же?..

Она запнулась, сообразив, что не имеет права расспрашивать, но Даниэль пояснил:

— У меня дом в верхнем замке, хотя обычно я туда не дохожу. Тренируюсь вместе с солдатами, а вечером падаю в казарме без сил.

Элли заметила во взгляде Оливера восхищение.

— Обычно дворяне упражняются отдельно, — заметил он.

— Но не я! — Даниэль ткнул себя в грудь. — Смерть титулов не признаёт. И не приглашает в украшенную бантами залу на свидание! Всё, что касается физической подготовки, я испытываю на себе и знаю предел возможностей.

Оливер поклонился, прижав к сердцу кулак.

— Надеюсь, для меня найдётся место в ваших рядах, если Его светлость не даст иных распоряжений?

Ответить Даниэлю не позволила Изабел.

— О нет, Олли! — вскричала она, и мужчины поражённо уставились на неё. — Вы должны хотя бы на какое-то время остаться с нами! В самом деле, вы же не бросите беззащитных девушек среди людей, почитающих тех за врагов? Одни мы не посмеем выйти за порог! — пальцы её рук сплелись друг с другом на уровне груди, глаза увлажнились: — Пожалуйста, побудьте пока с нами!

Оливер попытался считать чувства Элиз на сей счёт, однако та сосредоточила внимание на носках ботинок. Только щёки юной фригонки полыхали ярче закатного Ока, да белые зубки кусали губу. Он перевёл взгляд на Даниэля, которого немало позабавил его растерянный вид.

— О боги, Грант! — засмеялся Дэнни. — Кажется, я понял, как Фригону победить. Если одна женщина вывела из строя целого королевского гвардейца, что было бы, приди сюда сотня? — он поднял руки в примирительном жесте: — Ладно, ладно, не буду издеваться. Тебе и так досталось от Его светлости. Поступим так: утром будешь приходить на плац перед казармами, ночевать можешь здесь.

За глубоким поклоном Оливер спрятал гамму эмоций, которая наверняка отразилась на его честном лице. Впустую. Даниэль на него уже не смотрел. Он дёрнул дверь на себя и шагнул под кров. За ним порскнула смущённая Изабел. Элиз тронула рукав гвардейца, и тот, преодолев скованность, пропустил девушку вперёд и вошёл следом.

Несмотря на то, что свежий воздух уже сочился в помещение сквозь открытые Даниэлем ставни, Элли громко чихнула, лишь взглянув на слой пыли, покрывающий мебель и пол. Ей вспомнился завтрак у деда Захарии. В отличие от дома в Пискатерре, этой хибаре не доставало звуков, запахов, света, как и указывающих на человеческое присутствие мелочей. Два здоровенных ключа на столе и закопчённые котелки над очагом не в счёт. Они только портили и без того убогий вид.

К кухне прилегала комнатка, которую Элли мысленно окрестила спальней за то, что большую её часть занимала простая, но просторная кровать. На той покоилась посеревшая от времени перина. Такая же несвежая салфетка укрывала истёртый сундук. Бывшие хозяева вырезали знак Солиса над дверью, и Элли поёжилась под пристальным взглядом сложенного из резких линий глаза.

Пока она знакомилась со спальней, обстановка в кухне изменилась.

— На чердаке завал! — голос Оливера звучал глухо, так как верхняя половина гвардейца исчезла в квадратном проёме в потолке, в то время как ноги упирались в перекладину приставной лестницы, которую на всякий случай за опорные балки придерживал Даниэль.

— Всё совсем плохо? — задрав голову, прокричала Изи.

— Не знаю, — ответил Оливер, отряхивая руки, после того как спустился вниз. — Там темно, а я не маг.

— Как же ты оказался в личной гвардии короля Фредерика? — заинтересовался Даниэль.

Оливер покосился на Изабел.

— Я… в общем, меткий. Очень.

— Угу, — хмыкнул Дэнни, — со стрелой в сердце много не наколдуешь.

— Точно, — кивнул Оливер и тут же перевёл тему: — Я предлагаю сперва заняться первым этажом. Чтобы можно было жить. А чердак разберём позже. Не всё же сразу, да?..

Пока мужчины таскали воду из колодца, Изабел с Элли стянули с кровати перину. Они пустили старушку на тряпки, фыркая, когда ветер подхватывал и бросал им в лицо высвободившийся пух. Изи попросила Элиз протереть мебель, сама же занялась полом. Даниэль и Оливер то появлялись, оставляя какие-то вещи, то исчезали — хлопала дверь.

Ступив на порог и увидев Изабел с подобранными волосами, подоткнутой юбкой и зажатой в руке щёткой фактически у своих ног, Оливер выскочил как ошпаренный и долго не показывался. Зато позже мужчины выволокли во двор посуду и вернули её на полки сверкающей будто новенькая. На кровати появилось чистое бельё, на столе — ящик с овощами. Сфера, размером с яблочко, полетела в очаг, где раскололась на красные угли. Озябших пальцев коснулось тепло.

Исследуя двор, Элли набрела на старое корыто. Она так спешила поделиться радостью с Изабел, что чуть не убилась, когда подошвы проехались по присыпанному белым металлу. Пришедший на зов

— Ты молодец, — он улыбнулся ей, потянул за небольшую ручку и заглянул под крышку короба: — Отыскала морозильный ларь!

Со временем находка Элли пополнилась несколькими тушками домашних птиц и дичью, подстреленной Оливером в подступающем к замку Юнайском лесу.

На уборку чердака ушло всего три дня, а после гвардеец, невзирая на уговоры, перенёс свой тюфяк с кухни наверх. Изабел и Элли хватало одной комнаты на двоих. Да что там, широкая постель казалась нежным облаком в сравнении с тем, чем им приходилось довольствоваться после отъезда из родного Криота.

К тому же во время расхламления Оливер обнаружил крохотную печку-буржуйку. Он установил её в спальне, и теперь за кованой дверкой тлели те же угольки, что в очаге на кухне, балуя девушек теплом. На первом этаже стало почти уютно, потому-то они были против переезда Оливера на прохладный чердак. Но тот ничего не желал слышать. Он уже уступил однажды, когда согласился остаться в доме, и на этот раз стоял на своём.

Он, как и оговаривалось, покидал их жилище засветло и появлялся на пороге с наступлением сумерек. День, когда они прибыли в Лайт-Тауэр, был единственным солнечным перед последующей чередой непогожих, седых. Если небо прекращало сыпать снегом с дождём, Изабел и Оливер, бывало, выходили прогуляться. Элиз никогда их не сопровождала. В её затылке всё ещё пульсировала боль, а движения ограничивала противная слабость. Однако истинной причиной её затворничества был страх. При мысли о неприязненных взглядах местных брала оторопь. А пуще всего она боялась встретить Бальтазара, хотя знала, что это вряд ли возможно, ведь он где-то там, на самом верху, под сияющим куполом, куда не дотянуться, не добраться простому смертному, а уж тем более той, кому положено быть в тени.

Олли редко возвращался домой с пустыми руками. Изабел и Элиз почти не удивились, когда в один прекрасный вечер мужчина, не снимая верхней одежды, прошагал к лавке и водрузил на неё шкатулку и мягкие свёртки.

— Я сегодня был у портного, — хриплым с мороза голосом произнёс он. — Старик обрадовался, что смог сбыть с рук не пригодную для пошива обмундирования ткань.

Оливер окинул взглядом голое окно. Несмотря на то, что девушки никогда не жаловались, он знал, как неуютно им без занавесок.

— А это что? — Изабел погладила ящичек.

— О! — на свою беду гвардеец подошёл настолько близко, что почувствовал тепло женского тела и тонкий вересковый аромат, его пальцы дрожали, когда поддевали крышку шкатулки. — Эти безделушки остались у мастера после супруги. Дочерей они не нажили. Так что выторговать вещицу было довольно легко. Посмотрите, может, что пригодится.

Изабел склонилась над ящичком, чтобы рассмотреть содержимое, а Оливер скользил взором по упавшим из пучка на шею прядям, позабыв о присутствии Элиз.

— Иглы, костяные напёрстки, цветные нити… Олли! Это вовсе не пустяк! Это такое богатство… Не знаю, как объяснить. Это же почти... вся моя жизнь!

Распрямившись, Изабел дёрнулась было к Оливеру, словно хотела обнять, но лишь сжала руки до красноты.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Оливер кивнул и, сделав над собой усилие, отвернулся. И пока он машинально запирал на ночь входную дверь, развешивал напитанную влагой накидку, ослаблял шнуровку на камзоле и приглаживал взъерошенные ветром волосы, всё слушал, как воркует Изабел, демонстрируя Элиз сокровища из заветной коробочки.

— Смотри, Элли, — приговаривала она, — какие красивые! Эти пуговицы вырезаны из ракушек, я видела подобные в Насте. Переделаем твою накидку. Сошьём из неё пальто, и ты будешь самой красивой девушкой в замке…

Она выполнила обещание. Благодаря тому, что Элиз не покидала пределов жилища, Изабел могла трудиться над своей задумкой, как только появлялось свободное от хлопот по хозяйству время. Часто она работала по ночам при свете раздобытого Оливером артефакта под названием «Карманный светоч». Дело настолько увлекало её, что не замечала, что тихо напевает, проталкивая напёрстком иглу в толстую ткань. Эти звуки убаюкивали Элиз. Мягкий свет и нежный голос умиротворяли, и Элли специально оставляла дверь в спальню открытой, когда отправлялась в кровать. Оливер же в такие минуты лежал на чердаке без сна. Он закидывал руки за голову и всматривался в темноту, в которой сознание рисовало пленительные образы, и ему никогда не бывало холодно вопреки опасениям Изабел и Элиз.

Со временем Изабел не только преобразила одежду подруги, но и скроила занавески, смастерила скатерть и салфетки из лоскутов. Общими стараниями хибара стала напоминать настоящий дом. Такой, в котором девушки впервые, с тех пор как их приволокли во Фламию, почувствовали себя в безопасности, и в который хотел возвращаться по вечерам бывалый солдат.

Стоило Элиз ощутить себя совсем здоровой и с чего-то вдруг вспомнить, что с момента, как они въехали в ворота Лайт-Тауэра, прошло целых две недели, и за это время к ним ни разу не заглянул, хоть и грозился, Даниэль, как последний наведался без предупреждения среди бела дня.

— Я пришёл за Элиз, — с порога заявил он.

На этот раз на сэре Фолкнете не было забавного жилета с рыбами, или добротного полушубка, или привычной улыбки. Молодой человек был одет в строгое и тёмное, над плечами его, словно шипы, торчали рукояти коротких мечей. Несмотря на то, что в таком облачении он выглядел ещё более привлекательным, Изабел пришла в ужас от его вида и слов. Она загородила собой помертвевшую Элиз.

— К-куда?.. — её губы онемели, и Даниэль скорее понял, чем расслышал, что она хотела узнать.

Золотистые брови дрогнули — его поразил застывший в чертах девушек страх. Он проследил за взглядом Элиз и вспомнил, что не снял оружия, перед тем как прийти сюда. Попытался разгладить ладонями форму, но жест не придал его образу мягкости.

— О, я такой грубиян! — воскликнул он, и беззаботная усмешка озарила загорелое лицо. — Милые дамы! Меньше всего я хотел вас напугать. Так спешил выполнить просьбу лорда Кольдта, что пренебрёг манерами, — он поклонился, прижав ладонь к сердцу: — Прошу извинить.

— Сэр Фолкнет, мы всегда вам рады, — смогла выговорить Изабел, когда Дэнни вновь сделался самим собой.

Она глянула на дверь за его спиной и несмело спросила:

— А где Оливер? Разве он не с вами?

— Я оставил его с солдатами вместо себя, а сам пришёл, чтобы проводить Элиз к лорду. Это дядя Его светлости. Он встречал нас из Пискатерры, помните?

— А… а зачем, можно узнать?

— Киан Кольдт — врачеватель. Вы, верно, слыхали об этом? Он хочет посмотреть, чему научилась Элиз у отца. И ещё он сказал… — Даниэль запнулся, вспоминая: —

Элли, которая до этого слушала гостя, считая дырки в дощатом полу, на последней фразе вскинула голову. В серых глазах мелькнул интерес.

— Заинтригована? — прищурился Даниэль и, дождавшись лёгкого кивка, поторопил: — Тогда идём скорее. Лорды не любят ждать.

Данный конкретный лорд не просто не любил, он ненавидел ждать и не видел причин, почему должен это делать. Пунктуальность, дисциплина, ответственность лежали, как он полагал, в основе успеха любого предприятия. Эти три качества он взращивал в себе годами и особенно ценил в других.

— Вы долго, — бросил Киан недовольно, когда перед ним склонился Даниэль.

— Прошу прощения, — ответил тот невозмутимо, — из нижнего замка ещё дойти надо, а Элиз не до конца оправилась после ранения.

Молодой человек отодвинулся чуть в сторону, и Киан заметил девушку, что пряталась за его спиной.

— Так вы и есть Мышка? — справился лорд вполне дружелюбно, рассматривая миниатюрную фигурку, пепельную косу, дымчатые глаза.

За время, проведённое в замке, Элиз немного поправилась. С её щёк и лба сошла синюшная бледность, лёгкий румянец удивительным образом оживлял лицо. Исчезли круги под глазами. Тело налилось присущей юности силой. Изабел переиначила её немногочисленные платья, вставив шнуровки, чтобы подогнать по фигуре в талии, и заузив рукава. Одежда сидела на девушке как влитая, а не болталась мешком как раньше. Но истинной жемчужиной её теперешнего гардероба стало пальто, сделанное из старой накидки. Несмотря на то, что ткань была серой, она не сливалась с внешностью девушки благодаря вышитым на ней стеблям с перламутровыми листьями, спускающимся по плечам к кистям, по груди — к бёдрам. При движении поблёскивали крупные пуговицы с причудливыми узорами. Фасон подчёркивал достоинства, прежде скрытые неказистым тряпьём. Недаром Дэнни косился на Элиз, когда та семенила во флигель с ним рядом.

Вопрос лорда смутил Элли. Пальцы по старой привычке потянулись к подвеске. Она одёрнула себя и вместо того, чтобы дать волю нервам, решительно кивнула. Хотят связать с нелепым прозвищем — пусть так. Ей не привыкать к насмешкам.

— Что ж, Элиз, прошу следовать за мной, — оказывается, лорд Кольдт прекрасно знал её имя. — Верхнюю одежду оставьте здесь, в приёмной, — он махнул на дверь в глубине кабинета, — она будет мешать.

Вынимая пуговицы из петель, Элли огляделась. Роскошь очевидна, но не чрезмерна. Идеальный порядок на столе, изящная спинка задвинутого стула. Книги в шкафах защищены от пыли, но не от взоров, стеклянными дверцами. Удобные кресла, кофейный столик, подставка для ног. И совершенно замечательные анатомические рисунки на стенах.

Элли любовалась ими по пути к двери, на которую указал хозяин всего этого великолепия. Она уже предвкушала, как вдохнёт особый запах снадобий, запустит руки в запас редких эссенций, расспросит о каждом не известном ей инструменте… И каково же было её удивление, когда она увидела в смежной комнате женщину, прижимающую какие-то тряпки к необъятной груди. По полным щекам незнакомки катились крупные слёзы. Они знать не знали, что здесь кто-то плачет так горько, потому что женщина не издавала ни звука, словно боялась нарушить атмосферу порядка. Элли заметила тёмные волосики на сгибе её локтя и поняла, что посетительница держит вовсе не тряпки, а закутанного в одеяло ребёнка. Пряди слиплись, вероятно, от пота, и это наводило на мысль, что крохотное тельце мучает лихорадка.

Элли с беспокойством взглянула на Киана, будто бы ожидая указаний, но вот что странно — право решать, как действовать, он уступил ей.

— Ну, Элиз, как лечить будем?

Элли неотрывно смотрела на Кольдта, чтобы не пропустить момент, когда тот объявит свои слова шуткой, но этого, увы, не произошло. Взгляд ореховых глаз оставался внимательным и серьёзным, рот — расслабленным, поза — собранной. В нетерпении он скрестил руки на груди, совсем как Бальтазар. Воспоминание вытолкнуло Элиз из ступора. Ладно. Лечить так лечить.

Едва она шагнула к женщине, как та доказала, что при желании может быть очень громкой. Громче, чем всё, что когда-либо слышала Элиз.

— А-а-а-а! — заорала во всю глотку. — Вы сошли с ума, если решили, что я! своё дитя! дам лапать поганой фригонке! Не бывать тому, нет!!!

От силы ненависти, что была в голосе несчастной матери, Элли отшатнулась. Но ещё больше её поразила резкость, с которой Киан произнёс:

— Вы не доверяете моему мнению, госпожа Милти? В таком случае не смею задерживать, — на пальце лорда блеснул перстень, когда он указал на дверь, не ту, через которую Элиз попала сюда, а ту, что вела в коридор.

— За последствия отвечать вам, — добавил он, чем окончательно добил горемыку.

Скулёж сменился воем. Этот звук походил на плач большой собаки, что кружит возле полуживого детёныша, не в силах помочь. Женщина зарылась носом в свёрток, плечи её затряслись.

Элли всё же решилась приблизиться к госпоже Милти. Она легонько дотронулась до мясистого локтя. Женщина подняла на неё мутные от слёз глаза. В этом взгляде уже не было угрозы, только горе, и Элли, осторожно сдвинув край одеяла, провела тыльной стороной ладони по лбу малыша. Она засучила рукой, словно обожглась, и ровный голос у неё за спиной сказал:

— Верно. Жар сильный, и я уже приготовил средство, пока ждал вас. Видите там, на столике рядом с графином?

Вы

дайте ему.

Не глядя на Кольдта, Элли подошла к указанному месту. На серебряном подносе стоял на четверть заполненный зеленоватой жидкостью стакан. Элли подхватила ёмкость, покачала в руке и повела носом. В ноздри влетел душистый аромат листьев малины и смутно знакомый едкий запах. Что же это было? Кажется, то, на что девушка часто натыкалась в полях и, ругаясь, выдирала из юбки после прогулки… Ну конечно! Репей или, как его ещё называют, корень лопуха! Это растение являлось отличным потогонным средством и гасило жар, а значит, нужно было скорее дать его малышу.

Элиз подумала, или, может статься, ей подсказал опыт, что будет трудно влить напиток в узкое, наверняка опухшее, горло, и прихватила с подноса ложечку, что лежала там, будто специально для неё.

Перед тем как напоить ребёнка настоем, Элли поднесла рукоять ложки к его рту. Не встретив сопротивления со стороны матери, застывшей словно неживая, Элли раскрыла сухие, потрескавшиеся губы, надавила на язык, и даже того света, что проходил сквозь окна без штор, хватило, чтобы заметить на миндалинах желтовато-молочный налёт. Малыш дрогнул, точно собрался кашлять, но из его горла вырвался лишь хрип. Из-под длинных ресниц выбралась слезинка и сразу же высохла на горячей щеке.

После того как Элли медленно,

— Я полагаю, наши мысли сходятся, — произнёс полный достоинства голос где-то над её головой. — Ангина. Очень типичное в это время года заболевание для детей.

Перед её носом возникла рука с холщовым мешочком, куда она могла бы сложить сбор. Лорд отпрянул, и с его уходом развеялся запах чая с бергамотом. Элли выдвинула ящик с календулой, прислушиваясь к суете у кушетки.

— Сейчас я смажу ему миндалины. Вот, подержите… Когда спадёт жар, и ребёнок очнётся, заварите травы, что подаст Элиз, и будете полоскать как можно чаще. Также подойдёт сильный солевой раствор. Заметите ухудшения — зовите. Вам всё ясно, госпожа?

Несколько секунд тишину нарушал лишь шорох сухих былинок под пальцами Элиз.

— Урсула?.. — голос Киана смягчился. — Всё ли вам понятно из того, что я сказал?

Элли не уловила ответа, только всхлипы. Тем не менее расспрос прекратился. Наверное, женщина кивнула или подала иной знак. Потянув за верёвочки, Элли закрыла мешок, взвесила на ладони и, довольная результатом, повернулась.

Даниэль всё ещё был здесь. Не ушёл, как ей казалось, а стоял бесшумно, подпирая спиной стену, сложив руки на груди, наблюдая за ней открыто, без тени стыда за свой интерес.

Она помотала головой, чтобы выбросить из мыслей странный взгляд сэра Фолкнета. Посетительница переминалась с ноги на ногу возле выхода, и Элли поспешила к ней. Поскольку руки госпожи Милти цеплялись за свёрток, девушка не придумала ничего лучше, чем наклониться и сунуть травы в карман запачканного мукой передника. Послышалось сдавленное «До свидания!», и женщина, пряча красное лицо, выскочила в коридор.

— Всего доброго! — лорд Кольдт прикрыл за ней дверь.

Элли надеялась, что теперь ей наконец выпадет шанс расспросить его насчёт блестящих предметов на продолговатом столе у окна, потрогать пузырьки на полках и прочитать все-все завитушки на ярлычках, однако её планам не суждено было сбыться.

— На кушетку! — неожиданно велел Кольдт. — Вами тоже нужно заняться, скромная Мышка, вы же сами не вспомните, пока не наступит критический момент.

Элли тупо уставилась на него. Она не двинулась с места, и Киан мягко подтолкнул её.

— Вы были такая смелая минуту назад, — заметил он с иронией, — но тушуетесь, когда дело касается непосредственно вас. Я хочу осмотреть вашу рану и, возможно, снять швы. Дёрк Морлей — ответственный человек, он написал мне о вашей неприятности. Позволите мне помочь вам, Элиз?

Элли опустилась на край кушетки. Молча стянула шнурок с кончика косы. Встряхнула волосами — от собственной тяжести те расплелись и рассыпались по плечам. Она старалась не смотреть на Даниэля, хотя в эту минуту отчего-то сильнее ощущала его присутствие. Её окутал запах бергамота и дубового мха.

— А умеете ли вы готовить снадобье от головной боли?

Она умеет, да. От прикосновений к затылку Элли прикрыла глаза.

Глава 14. Запертое воспоминание

Бальтазар взбежал по крутой лестнице, вихрем ворвался в спальню. Он только что проводил Патрицию в бывшие покои герцогини Кольдт (их давным-давно переделали по его приказу) и теперь спешил остаться в одиночестве.

У себя он запрещал занавешивать панорамное, во всю внешнюю стену, окно. Портьеры копили пыль и портили вид, а ему не хотелось отгораживаться от своенравной северной природы. Ещё будучи мальчишкой, он заметил, что, если подойти к невидимой преграде вплотную и направить взор вверх, можно плыть по небу вместе с облаками, а глядя под ноги — качаться на гребнях бесчисленных волн.

На этот раз Бальтазар ни на секунду не задержался возле любимой картины — мглистого шатра над коварным Акмаром, а устремился в ванную, на ходу снимая одежду, роняя её на пол. Воду для него приносили ежедневно. Ничего, если она остывала. Маг такой силы, какая была у него, мог вскипятить жидкость одним взглядом, не то что касанием. Но Бальтазар любил запускать пальцы в ласковую влагу, чтобы почувствовать, как та прогревается до идеальной температуры, постепенно становится тёплой, как весенний луч на щеке.

Он с головой погрузился в ванну, а вынырнув, положил шею на бортик. С волос на мозаику закапала вода. Прошло две недели с возвращения домой. Он рассчитывал, что сразу подключится к управлению землями и замком, но эти обязанности по-прежнему давили на плечи дяди, пока сам Бальтазар отсыпался и развлекал Пат.

Он, как и полагается порядочному жениху, выгуливал невесту (строго в сопровождении няньки) в унылом в это время года фруктовом саду. Поначалу такой досуг доставлял удовольствие. Ему нравилось наблюдать за мимикой девушки во время её рассказов о жизни в столице, пансионе, приёмах, аукционах, балах, общих знакомых, подругах, альбомах, секретах… Но чем больше часов они проводили вместе, тем утомительнее становились эти беседы. Бальтазар старался не проявлять равнодушия к её увлечениям, тем более что женщин специально держали подальше от магии, от войны, и всё же неосознанно сокращал маршрут очередной прогулки, отвечал невпопад и ничего не спрашивал сам. Патриция хмурилась, он предпочитал не замечать.

«Когда мы поженимся, всё будет иначе, найдутся совместные занятия поинтереснее», — подумал он и разозлился, потому что не любил себе лгать.

Слюна стала горькой. Голова потяжелела. Перед глазами зароились тёмные мушки — верный признак подступающей мигрени. Вода уже не приносила радости, он почти перестал ощущать её мягкое касание, и потому выдернул тело из её объятий, пролив небольшие водопады на пол.

Перешагнул через бортик — мокрые ступни зашлёпали по мраморному узору. В большой плетёной корзине нашлись чистые полотенца. Он взял одно, приложил к волосам. От них по спине бежали струи, и ему не терпелось покончить с этой щекоткой. В одеянии из одних лишь капель Бальтазар вернулся в спальню. И когда отнял ткань ото лба, увидел её.

Посреди разбросанных им вещей стояла девушка и, словно заворожённая, смотрела сквозь прозрачную стену.

Он встряхнул полотенце, обмотал вокруг бёдер. Наверное, она засекла движение уголком зрения — повернула голову очень медленно, будто пейзаж не отпускал её. Сперва Бальтазару почудилось, что это Пат, однако волосы незваной гостьи были светлыми. Когда она сфокусировала взгляд на его лице, он отметил, что глаза у неё, как небо за окном, дымчатые, и тогда он с изумлением обнаружил в незнакомке ту, кому когда-то велел держаться подальше.

— Ты?! — опешил он. — Какого демона ты здесь

Она не ответила. Просто поклонилась, коснувшись лба, и протянула ему сложенный вдвое лист. Пленнице неоткуда было взять такую бумагу. Если бы ему не стало любопытно, он никогда бы не подошёл.

Зажатая между тонких пальцев записка дрожала. Он выхватил её, развернул.

На днях мне посчастливилось встретить леди Торн. Из беседы с ней я узнал, будто ты часто морщишься и трёшь виски. Неужто вернулись головные боли, что так мучали тебя в детстве?

Передаю лекарство с помощницей. Пока тебе не полегчает, буду присылать свежее

каждый день

.

Почему не сказал мне?

Заходи, когда сможешь.

К.

Капля крови.

Бальтазар дотронулся до алой кляксы. Дядя порезался, когда писал эти строчки? Не может быть. Киан Кольдт слишком педантичен, чтобы отправить письмо в таком виде. Но тогда… Он поднял взгляд на Мышку, та прижимала к губам перепонку между большим и указательным пальцами, отстранённо косясь на окно.

Те бисеринки влаги, что ещё оставались на коже, испарились. Буквально. От взбесившейся магии капли пошли паром, от шеи отлипли волосы и скрутились в завитки. Эта девушка была тычком в его недостатки, олицетворением слабости, а записка и лекарство — новыми монетами в копилке несовершенств. Расстояние, что разделяло их, и так было незначительным, а когда Бальтазар уничтожил его, её нос практически коснулся его груди. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его глаза. И судя по выражению лица, она не прочла в них ничего хорошего.

Фригонка отвела руку от губ — на нижней остался красный след, как той ночью в акмарском гарнизоне. И, как тогда, от её волос пахло сладкой мятой и острым тимьяном. И наверняка под одеждой всё так же мерцал хрустальный шарик. Всё было как будто по-прежнему, и в то же время кое-что изменилось. Ему захотелось потрогать перламутровый листочек на её ключице. Бальтазар сунул ладони под мышки и наклонился — его отражение выросло в бездонных, поглотивших серое, зрачках.

— Сумела понравиться дяде? Молодец. Вот только не воображай, что работа на него откроет перед тобой

любые

двери. Мой кабинет находится этажом ниже, кстати. Впредь всё, что передаст лорд Кольдт, оставляй там. А здесь чтобы духу твоего не было, — он склонился к её уху, и она услышала тихое: — Пошла вон.

Девушка попятилась, будто боялась повернуться к нему спиной, но споткнулась о брошенный камзол. Восстановив равновесие, посмотрела вниз, и голова её втянулась в плечи. Ботинки топтали вышитые на чёрном бархате языки пламени.

Кулаки молодого герцога сжались, перед глазами заплясали бурые пятна.

— Твою… — начал было Бальтазар и осёкся.

Что бы он ни сказал, не имело бы воздействия на нахалку, потому что та вопреки всем правилам сбежала. Унеслась прочь. Собственно, как он и велел. Так что какие тут могут быть претензии? Только если к себе.

Он отошёл к окну. От гнева мигрень набрала обороты, природа же всегда успокаивала его. Мышка унесла лекарство, которого Бальтазар не просил, но теперь отчаянно жаждал. Поэтому он даже обрадовался, когда скрипнула дверь.

— Что ты ей сделал?

Бальтазар обернулся и вздохнул с облегчением. В руках Даниэля блестел пузырёк, который девица со страху забыла отдать.

— Ничего.

Он снова уставился на горизонт. За спиной застучали шаги. Звук соприкосновения стекла со столешницей отразился гулким эхом в черепной коробке. Бальтазар подавил в себе желание поморщиться, хотя в данный момент никто не мог видеть его лица.

— У неё на губах кровь, — заметил Дэнни, становясь рядом.

— Порезалась бумагой.

— Она была напугана, в комнате бардак, и ты в таком виде…

— А в каком, по-твоему, виде я должен принимать ванну?! — вышел из себя Бальтазар, слишком уж часто в последнее время его вынуждали оправдываться. — Знаешь ли, не каждый день пленные вторгаются ко мне в спальню!

— Ответь честно, у тебя с ней что-то было?

— Ты дурак? Или просто меня не слуш…

— Да всё я слышал! — с досадой перебил Даниэль, взъерошил чёлку и невесело усмехнулся. — А ведь я не видел их две недели. Грант говорил, мол, устроились, живут нормально. Я и думать-то про них забыл. А сегодня меня Киан вызвал, спрашивал. Я рассказал всё, что узнал от Оливера, а тот в свою очередь от Изабел… Лорд Кольдт попросил привести Элли, и когда я пришёл к ним с предложением познакомиться с именитым лекарем, она вся словно засветилась изнутри. Знаешь, как бывает, когда в пустом холодном доме зажигается свеча?..

— Ты решил податься в барды, друг мой? — вопросил Бальтазар насмешливо, между тем его сердце отбивало нервную дробь.

Дэнни улыбнулся. Впервые с тех пор как пересёк порог комнаты.

— Я почти созрел, когда увидел, как она лечила ребёнка.

— А? Дядя устроил испытание?

— Да, и поход к тебе, видимо, был его частью. Бурду в той склянке тоже она готовила.

— Надеюсь, я не отравлюсь…

Даниэль издевательски пожал плечами.

— Мне начинать волноваться?

— О чём ты?

Бальтазар поскрёб щёку.

— Мы дружим с детства и обсуждали девушек не раз, но я впервые вижу тебя таким серьёзным. Это сбивает с толку, потому что раньше ты предпочитал девиц броских, как рыжая дочурка Нелса, а эта фригонка никогда не улыбается и всё время молчит.

— Ты прав, — Дэнни сверкнул белыми зубами, — её улыбка — такая же редкость, как радуга зимой, что делает её ещё ценнее. А что до молчания… твой дядя говорит, что немота Элли имеет не фи-зи-о-ло-ги-чес-кий, а пси-хо-ло-ги-чес-кий характер, а значит, недуг можно преодолеть.

— Что?

— Что «что»?

— Что ты только что сказал? — Бальтазар потёр лоб.

— Может, всё-таки примешь лекарство?

— Нет, я… погоди… ты сказал, она немая?..

— А ты не понял этого?

Нет, он не замечал никаких её ран, а тех, оказывается, было немало.

Не придав значения замешательству друга, Даниэль продолжал рассуждать о том, что занимало его мысли.

— Изабел утверждает, будто Элли как раз училась говорить, когда мать ушла. Девочку вырастил отец, но, несмотря на то, что они прекрасно ладили, Элли, по-видимому, решила, что, раз даже мать не желает слышать её голос, миру он не так уж важен. В чём-то я её понимаю, да. Ведь, если бы не ты, я бы умер с голоду, пока госпожа Фолкнет спокойно растила других своих детей в Пирополе. И от этого совпадения, схожести наших судеб, Элли нравится мне ещё больше.

«Одни бегут от собственных детей в столицу, другие прыгают в Акмар», — думал Бальтазар, пожирая взглядом древнего и бездушного убийцу своей матери.

Их с Дэнни тоже когда-то свело одиночество. С той памятной встречи в Юнайском лесу этот парень стал ему братом

Бальтазар постарался улыбнуться и надеялся, что добрый жест не вышел вымученным.

— Да ты точно стал поэтом, Фолкнет! А сложение серенад определённо лучше, чем выпивка и промискуитет.

— Не сказал бы, — состроил кислую мину Дэнни.

— Тем не менее помни, — добавил Бальтазар, игнорируя иронию: — Никаких официальных отношений как минимум до конца войны.

— Тогда нужно приблизить её финал. Пойду загоняю бойцов. В моё отсутствие Грант наверняка делал им поблажки. Ты ведь знаешь, какой он. Правильный, чтоб его.

Даниэль одёрнул форму, и только сейчас Бальтазар приметил мечи за его спиной.

— Да и тебе бы одеться, а то совсем задубеешь.

Бальтазар проследил за взглядом друга — предплечья покрывали мурашки. Вот только Дэнни забыл, что маги не мёрзнут. Он пригладил вздыбленные волоски. Место по правую руку опустело. Пропустил момент, когда остался один. Тридцать секунд назад, пять минут, десять?.. Сколь же времени прошло, с тех пор как громыхнула дверь и топот стих? Как долго он стоит вот так, пялясь в одну точку?

Он передёрнул плечами. Оглянулся. По глазам ударил блик от стекла. Всего четыре шага — и узкое горлышко с хлопком выпустило из себя пробку. Бальтазар задержал дыхание, прежде чем вылить микстуру на язык, но не почувствовал никакого жжения, только приятную прохладу. Мышцы его расслабились, стал тише шум крови в ушах. Кто-то невидимый будто перестал давить на переносицу и провёл ладонью по голове, прогоняя бордовый туман. Потихоньку возвращалась способность мыслить ясно.

Недавно Бальтазар поместил образ в дальний уголок памяти, в ящик, крышку которого плотно прикрыл. Теперь он повесит на него самый надёжный замок, а ключ выкинет, и время сотрёт воспоминание.

Глава 15. Признание

Ветер вцепился в одежду и волосы, но всё затмила боль в плече — им Элиз ударила тяжёлую дверь, чтобы покинуть покои молодого герцога как можно скорее. Она бежала по обвивающей донжон лестнице, не замечая её крутизны, сквозь солёную пелену едва различая ступени.

Когда Киан поручил отнести лекарство Бальтазару, Элли понадеялась на помощь Даниэля, однако тому пришлось задержаться во флигеле.

У подножья башни ей посчастливилось (так она тогда думала) встретить служанку. Девушка с порожним и оттого лёгким ведром как раз перемахнула через последние три ступеньки, когда её перехватила Элиз. Морщинки на лице горничной разглаживались, по мере того как до неё доходила суть изложенной жестами просьбы. Теперь Элли понимала, что сама вложила оружие недоброжелательнице в руки. Ведь подробные указания девицы привели её не в кабинет Бальтазара, а прямиком в его спальню, да ещё и в момент, когда хозяин был внутри.

Элли ругала себя за нерасторопность. Если бы оставила пузырёк на столе и сразу покинула помещение, а не отвлеклась на окно и не поддалась иллюзии полёта по разодранному на серые клочки небу, ей не пришлось бы столкнуться с реальностью, казавшейся по прошествии нескольких недель лишь сном.

Двое наедине, мужская нагота, брошенная кое-как одежда, — всё это возвращало Элиз к событию, которое она повседневными делами старалась вытравить из памяти. Но как это сделать, если он снова близко, хмурый, бледный, едва сдерживающий боль?

При мысли о скрытых мучениях Элиз ощутила гладкость стекла в ладони. Осознание очередной оплошности замедлило её ход. Только благодаря этому она не налетела на Даниэля, вывернувшего из-за круглой стены. Тот шёл наверх, пока не наткнулся на живую преграду.

— Элли! — просиял Даниэль, а затем, вглядываясь в её лицо, сдвинул золотистые брови. — Он обидел тебя?

Она помотала головой и вложила ёмкость со снадобьем в его руки. От прикосновения воин вздрогнул всем телом. Он хотел было, когда опомнился, что-то сказать, да на узкой лестнице остался лишь ветер.

Изабел пыталась сосредоточиться на работе, но то и дело колола пальцы. Она откладывала шитьё и подолгу стояла у окна, высматривая Оливера с Элиз. Но для гвардейца было слишком рано — тот приходил в потёмках, а подруга будто сквозь землю провалилась.

Ожидание вымотало Изи. Она еле добрела до лавки, на которую опустилась с усталым вздохом. Но стоило ей взять иглу, как дверь с грохотом распахнулась. Через порог ввалилась Элли. Сбросив ботинки, но не пальто, она прошагала к столу, чтобы напиться прямо из глиняного кувшина с такой жадностью, будто пересекла пустыню Мальдезер.

Когда дно посудины стукнуло о деревянную поверхность, Изабел увидела красные пятна на белых щеках, неестественно блестящие глаза.

— Что случилось? — она прижала к груди раскроенную ткань. — Лорд был с тобою груб?

Элли заходила по кухне, не в силах сладить с нервами, подобрать правильные жесты. Однако, пока она собиралась с мыслями, вернулся Оливер.

Он нёс домой весть и от радости не заметил волнения девушек.

— Поздравляю, Элли! — чуть ли не с порога заявил он. — Лорд Кольдт доволен тобой и желает видеть во флигеле, кроме воскресенья, каждый день. Он понадеялся, что будешь успевать к восьми, но мы-то знаем, что ты встаёшь гораздо раньше.

Элли должна была поблагодарить доброго друга за участие, но её думы унеслись далеко, точнее — высоко. Работать с таким человеком, как Киан, — честь. С другой стороны, ежедневные походы в верхний замок приближали к Бальтазару, в то время как он не хотел видеть её рядом с собой и ясно дал это понять. Размышления, так или иначе, ни к чему не вели, поскольку свобода была во Фригоне, а здесь — лишь то, что велят.

— Так вот что тебя растревожило, Элли! — голос Изабел спустил её сознание из верхнего замка в нижний. — Это же здорово! Позволь и мне от всей души поздравить тебя!

Элиз не стала разубеждать подругу, только глубоко вздохнула, когда та обняла её.

В труде дни летели как пегасы. Поначалу пациенты не доверяли чужеземке, но страдания ломают принципы и требуют утешения, а в последнем Элли знала толк. Её деликатное молчание, добрая улыбка и лёгкие, безболезненные касания подкупали людей. Все утренние часы до обеда и вечерние до ужина она проводила во флигеле, смешивая снадобья, подавая и обрабатывая инструмент.

Если выдавался перерыв, спускалась в сад. Порой её взор ловил пригожую фигурку леди Торн меж чёрных от холода яблоневых стволов. За ней тенью следовала няня. Но не Бальтазар.

Элиз тоже удавалось избегать его. Узнав от Оливера,

Первое время она тушевалась в присутствии Киана. Его манера держаться, благородные черты, богатый наряд были камешками в стене между ними, подавляли её от рождения живую натуру, заставляли чувствовать себя потрёпанным воробышком рядом с гордым орлом.

Постепенно Элиз привыкла к лорду, его внешность уже не производила на неё былого впечатления. На передний план вышли качества, вылепившие из аристократа профессионала. Ум. Дисциплинированность. Хладнокровие. Место робости в сердце Элли заняло восхищение. Она часто спрашивала себя — неужели правда, что жизнь одной рукой бьёт, другой — гладит, и ей действительно нужно было пройти сквозь лишения, боль и унижение, чтобы иметь счастье учиться у лучшего из лучших?..

Как-то вечером, перед уходом домой, Элли вспомнила о госпоже Милти и её несчастном сыне. Во флигеле те больше не появлялись, стало быть, обошлось. И всё же она беспокоилась. Хотелось удостовериться, что болезнь отступила без серьёзных последствий, и для верности влить в ребёнка укрепляющий отвар.

Благо накануне приготовила впрок несколько склянок, и теперь оставалось только кинуть одну из них в сумку.

О, эта вещь упрощала жизнь и заслуживала самого бережного отношения! Оливер не врал, когда говорил, что метко стреляет, и подтверждал свои слова действиями. Мясом добытой в Юнайском лесу дичи они набили морозильный ларь, а из шкур Изи сделала шапки и рукавицы, и меховой мешочек для Элиз, с множеством внутренних карманов под лекарства и длинной ручкой, которую можно было, дабы освободить руки, перекинуть через плечо. Все творения Изабел были прекрасны, но именно этот её подарок стал фаворитом Элиз.

Подхватив любимую вещицу, она заглянула в кабинет, чтобы проститься с лордом, и, когда тот отпустил её, с чистой совестью отправилась в нижний замок.

Кроме стражи у ворот между ярусами, на улице ей не встретилось ни души. Дорожки пустовали, дело шло к ночи. Элли шагала под гору, а внизу, словно сотня светлячков, сияли окна. Из печных труб валил дым и растворялся в небе, где уже зажигались первые звёзды.

Кухня, склад и трапезная располагались на первом этаже продолговатой постройки. Второй этаж отвели под комнаты для работников. Многочисленная семья Милти занимала две — так Элли сказал слуга Киана. Он, правда, не упомянул, как попасть туда, минуя трапезную. Спросить она забыла. А зря.

Она попала в пропитанное запахом еды тепло, в помещение, полное мужчин. Сразу вспомнился пир в гарнизоне, на котором её, будто товар, ощупывали взгляды. Разница была в том, что теперь среди них она видела янтарные глаза Даниэля.

— Элли?.. — вопрос прозвучал очень громко в полной тишине. — Что ты здесь делаешь?

— Сэр, позвольте отвести девушку домой!

Элли заметила Оливера.

— Нет, Грант, ты проследишь за порядком и сопроводишь солдат в казармы, а я узнаю, что помощнице лорда Кольдта понадобилось здесь в такой час. Господа! — Даниэль повысил голос, обращаясь к остальным. — Доброй трапезы и тихой ночи!

Под гул голосов и звон столовых приборов он, сцапав Элли за локоть, двинулся на выход, но девушка проявила удивительное для своей хрупкой фигуры упорство. И когда он понял — чтобы сдвинуть её с места, придётся применить силу — решил дать ей объясниться.

Элли сложила руки, будто качала дитя, а после покрутила вынутым из сумки флаконом перед носом Даниэля. Больше не говоря ни слова, он повёл её в глубь зала, туда, где плотные тени прятали лестницу.

— Сэр Фолкнет? — на лоснящемся лице госпожи Милти отразился страх. — Случилось что? Если вам чего-то не хватило, то я мигом спущусь и сдеру с поварят три шкуры!.. — заворчала кухарка, шире отворяя дверь.

— Повесьте фартук обратно на крючок, Урсула. Мы пришли проведать вашего сына.

Госпожа Милти отодвинулась от прохода и, когда Даниэль пересёк порог, смекнула, кто такие «мы». Вслед за сэром Фолкнетом в комнату вошла сероглазая девушка с торчащей из-под пушистой шапки бесцветной косой.

— Так вон он, на кровати, — сказала кухарка, отводя взгляд.

Подробности встречи с Элли не сохранились в памяти женщины целиком — тревога тогда поглотила её разум — но она чувствовала, что вела себя резко, потому что прямота была в её характере, а облик молодой лекарши и сейчас вызывал неприязнь.

— Хэлу лучше, — добавила она, — только слабость осталась.

Элли не слышала её слов, она и так видела, что мальчик выздоравливает. Щёки не горели огнём как раньше, теперь их покрывал ровный румянец. Оказалось, волосы малыша, когда не пропитаны потом, закручиваются золотыми колечками, а тёмно-вишнёвые глаза очень яркие без мутной пелены.

— Это Люсия, — кухарка указала на девочку лет девяти. — А это Бен, — её палец ткнул в мальчика, сжимающего в ладони деревянную дудочку. — Они двойнята. Мои старшие вместе с отцом спят в соседней комнате.

Дети сидели на разобранной постели, которую, судя по всему, делили между собой все присутствующие члены семьи, и во все глаза таращились на визитёров. Их пугал вовсе не мужчина с короткими мечами за спиной, а девушка с необычной наружностью. В отличие от маленького Хэла, они уже знали, кто такие фригонцы и почему их нужно бояться.

На побегушках у Киана Кольдта, Элли больше не могла прятаться за стенами их с Изабел домика. Со временем она устала переживать из-за неприветливых лиц и, игнорируя их, просто делала свою работу.

Так, она направилась прямиком к малышу. Тот и опомниться не успел, как Элли надавила ему пальцами на нижнюю челюсть, заставляя широко раскрыть рот. Через какую-то долю секунды ловких рук уже не было у его лица, что вообще-то сбивало с толку, ведь по всем правилам он должен был захныкать, но слёзы изнуряют, и нужно было хорошенько подумать, прежде чем ввязываться в столь утомительное предприятие. И пока Хэл соображал, как поступить, Элли оставила на плоском сундуке пузырёк с отваром для восстановления организма, баночку с леденцами, сваренными с мёдом и ромашкой, кивнула хозяйке и вышла вон.

Даниэль перехватил Элиз, когда та заносила ногу над верхней ступенькой. Он не дал девушке спуститься вниз, в трапезную. На улицу их вывела скрытая за одной из дверей внешняя лестница.

Пока они были у Милти, сгустилась ночь. В темноте Элли различала только Даниэля, поскольку тот стоял очень близко, и его пахнущая кедровым маслом кожа отражала свет Астеры и других рассыпанных поверху звёзд.

— Провожу тебя, — выдохнул он, и её окутало облачко пара: — Возражения не принимаются. Ты же понимаешь, я отослал Олли и теперь должен сам…

Воздух звенел от холода,

— Тебе понравилось в Пискатерре? Танцуют каждое воскресенье, а у тебя как раз выходной. Я обещал проведать деда, мог бы взять вас с Изи с собой. Хочешь?

Элли вспомнила морщинистые руки, водянистые глаза Захарии, его скрипучий голос, едкие речи. В памяти всплыли плясуны, звуки флейты и песня, что, ровно покрывало, брошенное на огонь, погасила её сознание. Ей хотелось бы увидеть всё это в нормальном состоянии.

Элли медленно кивнула — и сияние звёзд отразилось от белых зубов, когда губы Дэнни раздвинулись в улыбке.

Он продолжал улыбаться на пути к её дому, а она, под стук их сапог по брусчатке, думала о том, что жизнь всё-таки невероятно щедра, и ей следовало бы быть благодарной не только за шанс заниматься любимым делом, но и за то, что этот привлекательный, сильный, добрый мужчина проявляет интерес к её скромной персоне, однако… в груди Элли уже тлел уголёк.

— А он красивый, этот парень, Даниэль… — мечтательно вздохнула Изабел, помешивая кашу.

Элли поперхнулась травяным чаем, а на чердаке что-то с грохотом свалилось на пол.

— И какой заботливый, — как ни в чем не бывало продолжила Изи: — До дома провёл. Думаю, стоит пойти с ним на танцы.

Наверху снова что-то громыхнуло, послышались сдавленные ругательства. Шум отвлёк Изабел, и, пока та задумчиво глядела на приставленную к люку лестницу, Элиз схватила сумку, пальто и, распахнув дверь, замерла на пороге.

На улице топтались Бен и Люсия — средние дети Урсулы Милти. На их бледных от утреннего мороза лицах застыла растерянность. Видимо, они собирались дать о себе знать, но не решались. Прийти сюда двойняшки могли лишь по одной причине — их брату стало хуже.

— С Хэлом норм, — Люсия развеяла опасения Элиз.

— Опять носится по всему дому, — буркнул Бен.

Он достал из-за спины плетёную корзину, но из-за кухонного полотенца, наброшенного сверху, нельзя было разглядеть, что внутри.

— Вот, — не поднимая глаз, сказал мальчик. — Это вам. Мать передала.

Как только ноша перекочевала к Элиз, схватил за руку сестру, и они, выпуская мощные клубы пара и оскальзываясь на тронутой льдом дорожке, бросились прочь от дома, где обитали фригонцы — чудовища из прошёптанных на ночь сказок.

Элли отвернула уголок полотенца — корзину доверху наполняли румяные, с блестящими боками, пухлые овалы. Пирожки.

С тех пор страх перед местными жителями окончательно покинул её, и она даже согласилась пройтись с Изабел до церкви, когда однажды Оливер задержался на службе.

Подруги не желали гневить чужого бога и не пытались войти в его дом. Несмотря на это, на подступе к небольшой деревянной постройке с золочёным оком на куполе их окружила толпа девиц.

В сумерках Элли не различала лиц. Их одежды были однотипными. Они казались одной живой стеной, глухой и тёмной.

— Что вам нужно? — чересчур громко спросила Изабел. — Вы ничего нам не сделаете, ясно? — судя по тому, как дрожал голос, она не была в этом так уверена. — Мы работаем на Его светлость и находимся под его защитой!..

Её слова, очевидно, не произвели на девушек ожидаемого впечатления. Одна из них вышла вперёд, смерила Изабел с головы до ног тяжёлым взглядом, вскинула руку и, наставив указательный палец на Элли, вопросила:

— Это пальто сшила ты?

— Да! — задрала подбородок Изабел. — Как и все наши вещи!

Девица опустила руку, сгорбилась. Оглянулась на товарок, в поисках поддержки, а когда вновь повернулась к фригонкам, тихо произнесла:

— Можешь и нам сделать такие?

Глава 16. Поединок

Теперь, когда в их домик хлынула женская половина Лайт-Тауэра, и обеденный стол превратился в раскройный, а место у окна прочно занял деревянный манекен, Элли практически переселилась во флигель.

Она уходила в верхний замок засветло и появлялась в мансарде, пропитанной запахом дубового мха и бергамота, с первыми лучами Ока. Страха потревожить хозяина у неё не было — тот всё равно не спал. Обыкновенно, заметив проблеск зари за окном, Киан тушил свечу и продолжал водить пером по бумаге. Перед ним лежали раскрытые книги, толстые и тоньше, ароматный пар кружился над чашкой, а на блюдце сох надкусанный бисквит.

Элли давно поняла: несколько часов до и после приёма пациентов — единственное время, которое он мог посвятить теории. И раз уж сам лорд, вместо того, чтобы нежиться в постели, трудится, то и его помощнице хорошо бы подтянуть знания. Тем более что ей позволили пользоваться книжной коллекцией в кабинете. С рабочего настроя Киана не могли сбить даже крики раненых на поле боя. Что уж говорить про Мышку, тихо перебирающую листы?..

Элиз не постучалась. Не поприветствовала наставника. Её приход не был веской причиной для расставания с фолиантом, ветхим настолько, что страницы сделались хрупкими, словно крылья бабочки. Она бы не пережила, если бы по её вине пальцы Киана дрогнули и прорвали тонкую бумагу.

Бросив пальто на спинку кресла, она прошла в приёмный покой, где провела следующие два часа за смешиванием заготовок.

Когда напольные часы пробили восемь, она вернулась в кабинет, чтобы скрасить ожидание первого пациента чтением. Стоило ей устроиться в кресле с «Нервными болезнями», как забарабанили в дверь.

— Войдите! — Киан укрыл свою книгу кусочком велюра и размял шею, медленно наклоняя голову то к одному, то к другому плечу.

По виду визитёра нельзя было сказать, что его что-то беспокоит. Здоровый парень лет семнадцати-восемнадцати, в форме и с ножнами на бедре, поклонился лорду, прижав руку к груди. Элли он не заметил или же предпочёл не замечать. Её тоже не интересовал молодой человек. Внимание девушки привлёк маленький свиток, оставленный со словами «Велено передать!» на письменном столе.

— О, великий Солис, ну что за почерк? Вот что бывает, когда садишься за парту в позднем возрасте!

Развёрнутый свиток загораживал половину лица Кольдта, и Элли видела только левый глаз, бегущий по строчкам, да напряжённый уголок рта. Она перевела взгляд на военного и чуть не подпрыгнула на бархатном сидении — тот тоже смотрел на неё, и в его глазах билась злость на Киана за язвительные слова, на себя за вынужденное молчание и, наконец, на неё за то, что стала свидетельницей нанесённого командиру оскорбления…

— Элли! — как человек занятой, Киан не страдал восприимчивостью к переменам в чужом настроении. — Сэр Фолкнет сообщает о травме конечности у своего подопечного. Будь добра, сходи в казармы, осмотри пострадавшего. Справишься сама — замечательно. Если случай сложный, шли за мной. Полагаю, этот славный юноша соизволит

Элли почувствовала, как вспыхнули щёки и шея. Виски тоже горели, затылок же пробрал озноб. Идти туда, где живут и упражняются мужчины, не хотелось. Ей с лихвой хватило акмарского гарнизона и недавнего визита в трапезную. Её жилище, с некоторых пор открытое для охотниц за нарядами, теперь представлялось самым спокойным местом на Амираби.

Замешательство помощницы не укрылось от Кольдта. Между его бровей появилась складка.

— Если у тебя есть занятия поважнее, то…

Элли отчаянно замотала головой. Комната качнулась перед глазами — она вскочила на ноги слишком резко. Сделала солдату знак обождать и, на ходу прикидывая, что может понадобиться, бросилась в смежное помещение.

Чем ближе подходили, тем чаще билось сердце Элиз. Сначала она услышала звон оружия и крики, затем взору открылась широкая площадка с движущимися фигурами. Воздух здесь был жарким, влажным — от разгорячённых тел валил пар. Тянуло гарью и сырыми тряпками. Действо казалось стихийным, но первое впечатление было ошибочным. Всё здесь подчинялось строгому порядку.

Дальний сектор занимали маги. Их было гораздо меньше, чем простых солдат. По приказу своего командира они швыряли в соломенные чучела сгустки пламени, иногда — огненные кинжалы, реже — копья. Сложная форма, как уяснила Элли, требует большего мастерства.

В другом секторе она заметила Оливера. После его коротких команд в мишени летели стрелы, самые обычные — из железа, дерева и перьев. Только у самого гвардейца, когда тот подавал пример, наконечники стрел сияли холодным светом. Фригонский хрусталь с «Адалин»… Бальтазар дал его в придачу к Изабел…

Ближе всего к Элли находились мечники. Их подготовкой руководил Даниэль. Цвет волос, что от пота и небрежного касания склеились в иглы, не давал спутать его ни с кем другим. Время от времени он окрикивал кого-то из бойцов и, сверкая обнажённой сталью, показывал, как улучшить удар.

Он стоял спиной к Элиз и её спутнику и не видел их приближения. Его взгляд заметался по брусчатке, когда кто-то сказал: «Мышь…», но по глазам подчинённых, буравящим что-то за его плечами, он быстро смекнул что к чему.

— Мог бы догадаться, что тебя пришлёт, — Даниэль развернулся всем телом. — Спасибо, друг, присоединяйся к товарищам.

Он протянул гонцу свой меч рукоятью вперёд, парень перехватил оружие и растворился в рядах солдат. Элли же осталась стоять под светом янтарных звёзд.

На Дэнни не было ни накидки, ни камзола, только тонкая рубашка с распущенной шнуровкой и кожаные штаны. Его короткие волосы топорщились, ровные брови хмурились, жёстким, как натянутая тетива, сделался рот. Всей своей фигурой он походил на бога войны, грозного и прекрасного. Элли не понимала причин его досады. Она стиснула ладони в меховых рукавичках, борясь с потребностью крутить кулон.

Из груди Даниэля вырвался вздох.

— Нужно было смастерить носилки. Разве ж это дело, чтобы ты ходила сюда? Я виноват. Прости.

Элли моргнула. Он корил себя, не её! Она не могла припомнить, чтобы кто-либо когда-либо просил у неё прощения. Отец был человеком отстранённым, мать ушла, основной массе криотцев было плевать. А дальше плен и… она тряхнула головой, уводя мысли с дорожки, по которой им не стоило бежать.

Жестами показала ему, что всё в порядке.

«Где больной?» — это всё, что ей нужно было знать.

Даниэль повёл её к ближайшему бараку. Там, в общей спальне, на одной из коек, лежал, закинув руки за голову, здоровенный детина. Несмотря на расслабленную позу, его тело было втиснуто в форму. Деревянные опоры застонали, когда он при виде начальства сел.

— Сэр! Разрешите выйти на плац! Я могу тренироваться, это всего лишь… — он сунул было правую ступню в сапог, но грязно выругался, когда потянул за голенище.

— Во-первых, рядовой Орсо, без моего приказа вы не сдвинетесь с места, а во-вторых — выбирайте выражения в присутствии дамы.

Тёмные от негодования глаза встретились с дымчатым взглядом Элли. Щёки солдата заалели, на лбу выступила испарина. Насупившись, он запыхтел.

— Покажите госпоже Итен повреждение.

— О, великий отец Ока! Да где ж это видано, чтобы женщина, даром что фригонка, расхаживала по казармам, как…

— Давай сюда свой умбров палец! — рявкнул Даниэль, и Орсо, как ребёнок, послушно вынул ногу из наполовину надетой обуви и выставил вперёд.

Не обращая внимание на смущение мужчин, Элли опустилась на колени. Света в помещении было мало, но даже при таком скудном освещении было видно, что палец распух и покраснел.

Лорд Кольдт поступил верно, отправив её. В Криоте она видела такое не раз. Травма не требовала особого лечения. Можно было обойтись простой повязкой — примотать больной палец к соседнему. И всё же она нанесла охлаждающую мазь и посоветовала неделю покоя, а после — делать упор на руки, ногу беречь.

— Семь дней?! — отмер Орсо. — И что я! солдат! буду делать всё это время?!

Элли пожала плечами и вложила ему в ладонь горсть медовых леденцов.

Ей не терпелось вернуться во флигель, однако Дэнни будто бы нарочно шёл неторопливо. Элли следила за носками своих ботинок, стараясь подстроиться под его шаг. Пришлось поднять взгляд, когда спутник тронул её локоть.

— Хотел бы я проводить тебя, да не могу.

И стоило ей, увидев его тёплую улыбку, подумать, что при других обстоятельствах она могла бы его полюбить, как в хрупкий мирок, родившийся обок вскриков и скрежета стали, вторгся такой же суровый, как реальность, голос:

— Так ли хороши солдаты, чей командир любезничает во время тренировки?..

— Все ваши воины, включая командира, готовы к бою, в чём Ваша светлость сейчас же может убедиться.

— Изволь. Но где же твой клинок? — Бальтазар демонстративно оглядел фигуру друга. — В сумочке у девицы?

Мягкость исчезла с красивого лица Дэнни.

— А твой? — дерзко спросил он.

— Мне не нужна железка, чтобы убить. Ты знаешь.

— Похвалишься этим перед фригонцами, когда опустеет резерв.

— Грант, меч! — приказал Бальтазар подоспевшему Оливеру.

Гвардеец медлил. Лишь грудь его вздымалась от частого дыхания, да взгляд перебегал с одного задиры на другого.

— Дай ему два! — голос Даниэля заставил Оливера встрепенуться и подойти к солдатам, столпившимся в предвкушении зрелища.

— Естественно, — усмехнулся Бальтазар, — сражение парными мечами — твой конёк, а девушкам нужно демонстрировать самое лучшее.

— Это да, — Даниэль через голову снял рубашку.

Приняв оружие из рук Оливера, он расправил плечи. Лопатки сдвинулись к позвоночнику, а на руках и груди вздулись бронзовые бугры.

Под одобрительные возгласы Бальтазар последовал примеру друга. Только ему потребовалось больше времени, чтобы раздеться до пояса. Дэнни насмешливо фыркнул, когда накидку, камзол и белоснежную рубашку забрал один из солдат.

Бальтазар был выше, но это

Он первым сделал выпад. Один его меч метил в основание шеи, другой — рассёк воздух возле рёбер соперника. Меняя руки, он осыпал Даниэля градом стремительных ударов со всех сторон. Когда он отскакивал, вращая кистями, лезвия выписывали восьмёрки, серебряные блики слепили глаза.

Даниэль кружился, обороняясь. Поначалу его атаки были редкими и вялыми. Бальтазар отражал их одной рукой. Но постепенно начал уставать и, чтобы отбиться, всё чаще соединял мечи. Даниэль тем временем усилил напор. Теперь он молотил по оружию друга с таким натиском, что летели искры, а звон оглушал.

Он нанёс серию ударов сверху, ослабляя чужую боковую защиту, и, крутанувшись вокруг своей оси, одной правой отбил двойной колющий выпад противника. Второй его меч взрезал кожу на плече Бальтазара, тот вскрикнул, и Дэнни отступил, тяжело дыша, глядя, как набухает рана и кровь начинает бег к локтю.

Элли не разделяла восторга мужчин от представления. Она не понимала, зачем, когда и так идёт война, собратьям биться друг с другом. Остановить поединок было не в её власти, она могла только тормошить свой несчастный кулон. Она вздрагивала каждый раз, когда фехтовальщики сходились. Губы саднило от укусов. Зря заламывала кисти так сильно — ныли запястья. Но Элли почти не замечала неудобств. Всё внимание, вся её суть устремилась к алой расселине на бледной коже. Оливер пытался остановить, но в его руках осталась лишь меховая варежка. Элиз не видела ничего вокруг, кроме капель, бегущих к рукояти меча, грозящих сделать ту скользкой, непригодной для драки.

Вторая рукавичка шлёпнулась на брусчатку. На ходу Элли высвободила из сумки моток нарезанной полосами ткани. Она хотела наложить давящую повязку до того, как будет потеряна новая порция крови. Он ведь и так побелел, как известняк…

Отлаженным движением она обернула ленты несколько раз вокруг плеча. Её пальчики забегали по повязке, проверяя крепость узла. Бальтазар дёрнул локтем — и копчик Элли пронзила резкая боль.

Очутившись на камнях, она недоумённо моргнула. Жёсткое приземление вылилось в две горячие слезинки на холодных щеках.

Бальтазар даже не взглянул на неё. Он внимательно следил за соперником, за тем, как лицо, которое все знали улыбчивым и открытым, преображается от ярости.

Сердце Элли сжалось, когда она услышала боевой клич, с которым Дэнни рванул к Бальтазару. Она почувствовала, как кто-то подхватил её под мышки, но так и не повернулась, чтобы поблагодарить. Ей не хотелось смотреть, но было боязно отвести глаза. Оставалось только молча наблюдать, как Даниэль снова и снова вколачивает свои лезвия в скрещённые клинки Бальтазара, как последний отступает и пригибается. И когда расстояние между коленом герцога и землёй сократилось до десяти сантиметров, рёв рога предотвратил одну катастрофу, возвестив о другой.

Даниэль вытянулся в струну. Теперь кончики его мечей были направлены вниз. Лицо стало отрешённым, каким бывает, когда люди прислушиваются.

Бальтазар успел выпрямиться и мельком оглядеть насквозь мокрую повязку.

Звук повторился. На этот раз он был протяжнее, отчаяннее.

— Это сигнал патрульных из Юнайского леса! — голос Дэнни дрогнул.

— Ты, ты и ты! — Бальтазар указал на трёх мужчин из тех, кто швырялся пламенем в чучела. — Вы со мной. Грант, выбери четырёх стрелков. Пятёрку мечников поведёт Фолкнет.

— Коней, живо! — приказал Даниэль.

Элли должна была радоваться, что соотечественники подобрались к оплоту Наутики так близко. Но все эти разговоры о скором поражении Фригона давно лишили веры в освобождение. Кроме того, сейчас прежняя жизнь казалась лишь сказкой, поведанной на ночь. Воспоминания заволокло туманом, и тени прошлого с лёгкостью вытеснило беспокойство.

В отряде Бальтазара были маги, лучники и мастера клинков. И не одного лекаря. А ведь его рана была пустяком в сравнении с тем, что ждало их под сенью многовековых деревьев…

Глава 17. Лицемер

Элли ничего не оставалось, кроме как вернуться во флигель. Никогда прежде она не работала так плохо. Киану пришлось окликнуть помощницу раз или два, чтобы та подала крючок для извлечения предмета из уха мужчины.

Вроде бы, это была вишнёвая косточка. Элли прослушала. Она очнулась, когда пациент о чём-то спросил, и на всегда бесстрастном лице лорда Кольдта мелькнуло изумление.

— Ну так чего? Коли оставить, прорастёт? Будет с него, что ли, дерево?..

Однако его интерес не был удовлетворён. Когда он повторил вопрос, в коридоре раздались голоса. Дверь ринулась к стене, и Оливер с Даниэлем втащили в приёмный покой солдата — тот баюкал на груди кисть, завёрнутую в бурую от крови тряпку. За ними по полу тянулся след из багровых бусин, при виде которого исцелённого от глухоты мужика словно ветром сдуло.

Пока друзья усаживали раненого на кушетку, Элли ощупывала взглядом их фигуры. Намётанный глаз не нашёл повреждений, и девушка смогла сосредоточиться на голосе наставника.

— Надеюсь, ты пришла в себя и знаешь, что должна делать? — услышала она и бросилась к большой корзине.

Сегодня им понадобится много полотенец.

…Сам! Он сделал это сам, когда руку задело льдом и смертельный узор пополз от кончиков пальцев выше. Зато остался жив, в то время как двоим их товарищам повезло куда меньше. Он всё клялся отомстить сквозь стиснутые от боли зубы, ведь Солис добр — сделал его левшой, и, чтобы держать меч, не нужна правая…

Когда всё кончилось, Элли надеялась перехватить Даниэля, но того пригласил в кабинет Киан. Она заканчивала перевязку, когда Дэнни вновь появился в приёмном покое. По нахмуренному лбу она поняла, что ему не до расспросов, и вскоре он вместе с Оливером повёл своего искалеченного бойца в нижний замок.

— Элли! — позвал Кольдт, едва она в последний раз провела влажной тканью по ладони.

— Элли, — повторил он, стоило ей приблизиться к письменному столу. — Сэр Фолкнет сообщил, что племянник получил небольшое ранение, а помощь отвергает. Нет, ты представляешь, заявил, что некоторым наша забота нужнее! Сходи к упрямцу. Возьми что необходимо для обработки порезов. И, наверное, на сегодня всё. После башни — домой.

Когда Элиз покинула флигель, Око давно перевалило через полдень. И хотя небо затянуло вуалью, чувствовалось, что какие-то пара часов — и мир скользнёт в тень, унося с собой ещё один прожитый день.

Она взбиралась по лестнице медленно, словно ступни оттягивали чугунные гири. Чем выше

Надежда на то, что Его светлость окажется в кабинете, не оправдалась. Рабочее помещение было покинутым, пустым.

Спальня, в которую девушка заставила себя подняться, тоже встретила тишиной. Магические светильники не горели, за окном клубились тучи. Пришлось выйти на середину комнаты, чтобы убедиться, что внутри никого нет.

Стоя лицом к нетронутой кровати, Элиз тяжело вздохнула — теперь ей предстояло искать герцога в часовне, а это ещё десятки ступеней ввысь.

— Разве я тебя звал? — усталый голос ударил Элли в спину, и она обернулась.

Бальтазар сидел в кресле, широко расставив ноги. На полу перед ним стояла полупустая бутылка с янтарной жидкостью. Пальцы лениво крутили стакан. Из одежды на мужчине были только брюки, заправленные в грязные сапоги. Судя по всему, он пытался самостоятельно промыть и спрятать рану под лоскутом. Об этом свидетельствовала неаккуратная повязка, из-под которой сочилась кровь.

— Мне не нужна компания, беги отсюда, Мышка, — беззлобно усмехнулся он.

О, она бы с удовольствием! Она бы всё отдала, чтобы вообще не приходить сюда, но… выглядел Бальтазар неважно. Тёмные глаза ввалились и нездорово блестели. Кожа приобрела синюшный оттенок, на лбу выступил пот.

Элли тряхнула головой, прогоняя сомнения. Приблизившись, она присела перед подлокотником. С собой у неё имелись обеззараживающий раствор, нить с иглой, заживляющая мазь и чистая ткань, а обезболивающее… она покосилась на стакан в его руке… пациент уже принял.

В процессе неловкость ушла на второй план, однако, стоило Элли завершить обработку и, затолкав отходы в сумку, встать с колен, Бальтазар поднялся из кресла. Он подался вперёд — Элиз инстинктивно отпрянула. И пятилась до тех пор, пока не упёрлась лопатками в невидимую преграду.

За плечами разверзлась тёмно-серая бездна, и казалось, ничто не отделяет её от падения. Она зажмурилась и почувствовала, как спереди к ней прижалось сильное тело. Губы обжёг шёпот:

— Теперь я уверен, ты и хмель несовместимы…

Элли разомкнула веки, глаза её встретились с жадным взглядом. Так он смотрел в ту ночь в гарнизоне. Однако Элли больше не была простой пленницей без права выбора и могла отказать, если бы хотела.

Её ладони легли на мужские плечи, чтобы оттолкнуть, но, вместо этого, она притянула его ближе и поцеловала. Бальтазар тихонько застонал, когда тонкие руки обвили его шею.

Фригонский хрусталь холодил Элли спину, а нетерпеливые, почти грубые, ласки заставляли лицо, шею и грудь гореть. От мужчины пахло потом, а ещё зимним лесом и морем. Он делил с ней дыхание, наполненное уже знакомым ароматом северных ягод, сладость которых на этот раз разбавлял пряный привкус настойки на гвоздике и дубовой коре.

Уголёк в сердце Элиз вспыхнул костром, сложенным из радости обладания и страха потери, торжества и смятения, удовольствия и боли. Мир вокруг перестал существовать. Она не слышала ни стона древних петель, ни песни сквозняка в дверном проёме, ни шагов. Из водоворота противоречивых ощущений её выдернул стылый, как пучины Акмара, голос:

— Ничего не было, да? Какой же ты всё-таки лицемер, Бальтазар Кольдт!

Туман страсти нехотя покидал сознание Элли. Когда наваждение всё же сошло, она увидала могучую спину, два меча в заплечных ножнах и светлый затылок. Пальцы Бальтазара всё ещё сжимали её талию, хотя взгляд был прикован к столешнице, в середине которой дрожал, сверкая рубиновой каплей, кинжал.

Глава 18. Чего ты хочешь?

Око ещё не проклюнулось сквозь ночь, когда за ней пришли. Только догадка, что под утро кому-то сделалось худо, заставила Элиз отправиться в верхний замок. Будь её воля, она бы закрылась в их с Изабел спаленке на веки веков.

Застрявшие в голове образы заставляли щёки гореть. Бальтазар не удостоил её вниманием, после того как Дэнни ушёл. Просто позволил сбежать.

Умом она понимала, что Дэнни лучше узнать правду, пусть и таким нехорошим способом, пока его увлечение не зашло слишком далеко. Но сердце ныло, а пировавшая на воспоминаниях совесть уговаривала разыскать золотоволосого воина и объясниться. Вот только зачем?

Отсутствие ответа на этот вопрос сдерживало сильнее, чем жгучий стыд. А хуже всего было осознание, что вчерашнее происшествие навсегда отрезало её от Бальтазара, отвратило их друг от друга вернее, чем прошлая неприязнь. Ни для кого не было секретом, что Даниэль ему ближе всех, быть может, роднее даже дяди. От большой дружбы не отказываются, тем более ради такой мелочи, как Мышка.

Тягостные мысли отодвинуло на задний план удивление. Оказалось, Киан вызвал её не потому, что кто-то нуждался в помощи, а ввиду отъезда.

— Убываю срочно, — разъяснял он, осматривая содержимое кожаного саквояжа, — по приказу короля. Пациентов оставляю на тебя. Будь добра, не трать моё время на споры!.. Для удобства переселишься в гостевую спальню. Это давно нужно было сделать, чтобы не бегать из нижнего замка… Ну что ж, вот и представился случай… Подай дорожный набор скальпелей и накидку, да.

Ложась спать накануне, Элли подозревала, что день выдастся непростым, но лишь теперь на неё снизошло понимание всей паршивости ситуации. Впрочем, кое-кто разделял её мнение.

— О, Астера! — схватилась за голову Изабел, которую Элли посвятила в суть дела. — Да ведь же ты будешь там совсем одна! И это тогда, когда ты только привыкла к новому дому! Им всё мало… этим кровопийцам… — договорить ей помешали слёзы, сдавившие горло.

— Изи…

— А что, Оливер? Укоряешь, а правда-то моя! — она покачала головой. — Садясь на корабль, мы думали, что обретаем свободу, а угодили в клетку худшую, чем наше захолустье. И стоит сделать шаг, чтобы глотнуть свежего воздуха, как натягивается цепь, на шею давит обруч. Нельзя даже дышать без разрешения!

— Вам оставили самое ценное — жизнь, — пробормотал Оливер, поднимаясь из-за стола.

— Прости, Олли, — плечи красавицы поникли, голос ослаб. — Я знаю, что в сравнении с другими, с нами обошлись неплохо. Просто… не хочу расставаться с Элиз.

Мужчина улыбнулся ей мягко, словно ребёнку.

— Говоришь так, будто прощаешься. Мышка и так, считай, жила во флигеле. Почти ничего не изменится, вот увидишь.

— Вот именно, Олли, вот именно! Она работала днями напролёт, теперь им понадобились её ночи! Ни минуты покоя! Да и где ж ему взяться, если Амираби правят мужчины, а те ненавидят мир и обожают войну?..

Пламенная речь Изабел оборвалась, стоило ей заметить выражение лица Оливера, в котором смешались сожаление, вина и боль.

Элли воспользовалась паузой, чтобы утихомирить подругу. С

Она показала, что всё в порядке и что любит своё дело, что Изи не нужно мучать себя, а просто приходить в гости почаще, да и сама Элли будет прибегать при первой же возможности.

«Всё будет хорошо», — уверила она и, обняв подругу, преувеличенно бодро направилась за скудными пожитками.

* * *

Оливер проводил Мышку до флигеля. Домой он возвращался неторопливо, неохотно. Невесёлые думы давили, делали походку грузной. Какие бы стратегии ни изобретало его мягкое сердце, ум подталкивал к единственно верному решению.

Изабел нашлась в спальне. Перекладывала вещи в сундуке, время от времени утирая рукавом щёки. Он замялся на пороге — не хватало решимости вторгнуться в святая святых. Разговор между ними так или иначе должен был состояться, но от волнения оклик вышел слабым. Фригонка не остановилась. Да что там! Даже не подняла головы.

— Нам нужно кое-что обсудить, сейчас, — сказал твёрже.

Изабел опустилась на краешек кровати вместе с тонкой сорочкой, по вороту которой были вышиты голубые снежинки. Её ладони разглаживали ткань на коленях, в то время как взгляд перетекал из одного угла комнаты в другой. Глубокий вздох сообщил Оливеру, что вопреки своим желаниям она готова слушать.

— Теперь, когда Элли здесь нет, я должен уйти.

Она посмотрела на него. Впервые с той минуты, как он вернулся. Глаза её до сих пор были красны, и Оливер пожалел, что поторопился, не дал отойти от потрясения. Отступать, тем не менее, было поздно.

— Мне всё равно пришлось бы перебраться в казармы. И мы не можем жить одни — поползут слухи…

— Слухи? — встрепенулась Изабел. — Что мне до них? Обо мне судачили до замужества, во время, а пуще всего — после! Здесь ещё полегче, чем в Криоте. Местным даже в голову не приходит, что серые глаза и косы угрожают чести их мужей!..

Она осеклась. Щёки её побагровели, взгляд метнулся вниз.

— Я ведь дурная женщина, Оливер.

— Неправда.

— Много ты знаешь!

— Я знаю достаточно! — он отвернулся, чтобы скрыть эмоции, но голос, надтреснутый, возбуждённый, выдал всё: — Я знаю, что ты отзывчивая, честная, надёжная. Замечательная подруга. Никогда не бросишь в беде. Заботливая, у тебя золотые руки. И я люблю, когда ты поёшь за шитьём.

— Олли…

— Нет, не прерывай меня, а то не решусь… А, зараза! Как же страшно! Даже кончики пальцев немеют!.. А ведь я солдат. И уже не мальчик. Моим уделом всегда была война, не любовь. Я считал, что умру, так и не узнав, не отведав… Так я думал до того вечера в гарнизоне. А потом увидел тебя, твою мягкую красоту, и понял, что костьми лягу, но не отдам! Я бросил бы к твоим ногам всё, но не могу дать ничего — с фригонцами мы не можем иметь законных отношений.

Он боялся получить тишину в ответ, но услышал что похуже. Смех! Звонкий женский смех швырнул его с небес на землю. Он кивнул сам себе — всё верно, его чувства нелепы. И нашёл было силы последовать вон, как его остановил вопрос:

— Ой, Олли, неужели ты думаешь, будто я хочу замуж?

Он медленно развернулся к ней всем телом.

— А… чего ты хочешь?

— Чтобы кто-нибудь спросил. Чего. Хочу. Я.

Оливер смежил веки, чтобы унять головокружение. Шорох, лёгкие шаги — и на его плечи легли горячие ладони. Они утянули его в глубь пропитанной ароматом вереска спальни.

Глава 19. Во тьме

В комнате, что ей отвели, не было излишеств, только необходимое гостю: двухстворчатый шкаф, столик с тазиком, кувшином и свечой в шандале, миленькие занавески — экрю с кисточками, и кровать, слишком широкая для одной девицы.

Несмотря на умеренность обстановки, Элиз ощущала себя ромашкой, подсаженной в розарий. Можно было бы отвлечься работой, если бы переезд не пришёлся на воскресенье — единственный её выходной.

Несколько раз она перекладывала личные вещи, проверяла на предмет беспорядка идеально чистые кабинет и приёмный покой. Пыталась читать, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы, и оставалось надеяться — как бы кощунственно это ни звучало — что вот-вот нужда заставит кого-то постучать в дверь.

Так и произошло. После трёх коротких ударов на пороге возник Даниэль. При виде его кровь бросилась Элиз в голову, но что-то в лице молодого человека (сдерживаемая тревога?) заставило её не прятать взгляд. Она посмотрела прямо, немного приподняв брови.

— Элли, — ему пришлось прочистить перехваченное морозом горло, чтобы продолжать: — Я хочу взять тебя в деревню. Нет, не ради развлеченья, — спохватился он, вспомнив, что звал её на танцы, — Захария заболел.

Взбираясь на кобылку, которую привёл для неё Дэнни, Элиз корила себя. Да, она желала активности, но не такой ценой. Уж не её ли мысли, эгоистичные, малодушные, притянули беду?..

А беда, как известно, не ходит одна. У ворот, ведущих из верхнего замка в нижний, им встретился Бальтазар. Он осадил буланого, одновременно сделав знак двум воинам, сопровождавшим его. Даниэлю с Элиз также пришлось остановиться — они не смогли бы разминуться, как бы того ни хотели.

— Куда собрался?

— Не твоё дело.

Элли съёжилась в седле.

— Всё, что происходит в Наутике, — моё дело, — припечатал Бальтазар и, переведя взор на Элиз, добавил: — И да, я не разрешал пленным покидать крепость.

— Ладно, — процедил Даниэль, — кое-кому в Пискатерре нужна помощь.

— Кому?

— Кому, Фолкнет? — с нажимом повторил Бальтазар, не получив немедленного ответа.

— Деду, — сквозь зубы выдавил Даниэль, и лицо Бальтазара вытянулось.

— Я еду с вами.

— Нет.

— На своей земле я могу бывать, где пожелаю.

— В мой дом ты не войдёшь.

— Постою возле. Вы, за мной! — велел он солдатам, и Дэнни, а с ним и Элиз, ничего не оставалось, кроме как примкнуть к его свите.

Отдых снова откладывался, но охранники Его светлости не унывали. Знали, что в конце будет утешение — свежая рыбка, пирожки прямо из печи и, самое прекрасное, деревенские девчонки! В Лайт-Тауэре солдаты были как на ладони, а в Пискатерре, пока командование занято своими делами, можно погулять. Однако их ожиданиям не суждено было воплотиться.

На перекрёстке между жилыми домами и церковью Бальтазар вдруг натянул поводья. Элиз едва не врезалась в Даниэля — настолько внезапной была остановка.

Бальтазар перекинулся с Оливером парой слов. Находясь в конце процессии, Элли не могла слышать всего, но по тому, что солдаты, повинуясь приказу, уступили своих скакунов, поняла, что друзья едут с ними. В окрестностях замка в последнее время было небезопасно. Хорошо, что стрела Олли стоит многих мечей.

— А я говорю, всё добре, окромя того, что из носа течёт, как из лейки, и морозит чегой-то, но и на дворе, чай, не весна…

Делая вид, что слушает, Элли приложила тыльную сторону ладони ко лбу старика, пощупала шею под ушами, подержала запястье, оттянула веки и заглянула в рот, где не обнаружила ничего ужасного.

— Что с ним? — чужое дыхание пошевелило волосы на её затылке.

Дэнни стоял так близко, что она почувствовала запах кедрового масла, исходящий от него. Захария пустил внутрь только их двоих, да и то не переставая ворчал. Остальным же пришлось коротать время на улице в компании старосты и его рыжей дочки.

Это дочь Нелса сообщила ненаглядному о болезни деда. Признаться, игнорировать её прожигающие взгляды было довольно трудно, но Элли явилась сюда не за тем, чтобы отыгрывать роль угла в ещё одном любовном треугольнике. Ей хватало участи камня преткновения между Даниэлем и…

— Нашла?

Она уставилась на старика.

— Ну ты ж всё обсмотрела! Аж в ухи заглянула! Никак клад искала, ась?

Элли выдавила из себя улыбку. Ей предстояло объяснить Дэнни, что Захария простудился, и что ему нужно тепло и в то же время свежий воздух, покой и вместе с тем движение, чтобы хворь не опустилась к лёгким, тёплое питьё, полоскание, перетёртые с сахаром ягоды и куль её медовых леденцов. Она подбирала жесты, постоянно сбиваясь, ибо не была уверена, что Дэнни вообще слушает. Его губы приоткрылись, янтарный взгляд то и дело поднимался от рук к лицу, ласкал её черты, оглаживал волосы, плечи.

Хотя ей хотелось убежать, Элли задержалась ещё на минуту, чтобы поцеловать Захарию на прощание.

На улице Бальтазар беседовал с Нелсом. Рыжая стояла поодаль, погружённая в думы. Но не потерянный вид девушки поразил Элли, вовсе нет. Её и раньше посещало смутное чувство, будто что-то переменилось, но она отгоняла его. А теперь… Плечо Изабел касалось плеча Оливера. Подруга шевелила кистью — и тогда её пальцы словно невзначай встречались с мужской ладонью. Они

старались

не смотреть друг на друга, и это напряжение выдавало их больше, чем приподнятые уголки ртов.

Элли улыбнулась своим мыслям, и тёмный взгляд Бальтазара задел её губы, но лишь на мгновение, спустя которое устремился ей за спину — там, очевидно, появился Даниэль.

— Ну что?

— В порядке всё, — отрезал Дэнни.

От его свиста у Элли едва не заложило уши. Зато оживились лошади. Подошли.

Перед восхождением на перевал спешились. И хотя дело шло к вечеру, холодало слишком стремительно. Небо помрачнело. На кончике носа у Элли растаяла одинокая снежинка, но спустя какие-то десять минут её сестрицам не было числа.

С высшей точки перевала — меж двух вершин — не было видно ничего: ни деревни, которую они оставили за собой, ни замка, что обычно служил ориентиром.

Лошади бунтовали, рвали поводья. Пальцы Элли разжались — она не смогла удержать свою смирную кобылку. Что уж говорить про коней остальных! Белое море поглотило животных. Крики мужчин, возгласы Изабел слышались словно из-под воды.

Внезапно стало тихо. Так тихо, что Элли изумилась, как громко она дышит. Сквозь застывшие в воздухе снежинки увидела, как Оливер бесшумно натянул тетиву. Он поворачивался во все стороны, направлял лук то вверх, то вниз, умудряясь прикрывать собой Изабел от незримой угрозы.

Бальтазар и Даниэль встали спиной к спине. В руках одного появились короткие мечи, на ладонях другого — яркое, живое пламя.

Прежде Элли услышала звук, а затем увидела то, что создавало его, рассекая плотный, будто сложенный из кристалликов льда, воздух. Её смерть выглядела, пожалуй, красиво — комета, похожая на бело-голубого спрута.

Когда до груди Элли осталось полметра, перед ней, окатив жаром, выросла огненная стена, и до девичьего лица долетели лишь капли.

Оливер выстрелил туда, откуда пришла магия. Он сделал это наугад, но крик, последовавший за коротким полётом стрелы, возвестил, что та настигла жертву.

После этого атаки посыпались одна за другой. Мелькали ледяные снаряды, свистели хрустальные стрелы.

Элли не могла проследить путь стрел из колчана Оливера к цели — настолько быстро лучник пускал их в дело. От пламени, которым Бальтазар щедро поливал врагов, у каменных врат стало светло как утром. С парными мечами, Дэнни походил на стальной вихрь, на страже жизни своего герцога и друга.

Теплело. Снежинки опадали влагой. Элли удалось различить два силуэта на скале и тень за её краем.

Бальтазар возвёл руку к небесам, где пряталось око его бога. Между редеющими тучами появился просвет, через него в фигуры, что были наверху, грохнуло огненной молнией. Один упал замертво, второй успел отпрянуть — спиной навстречу стреле Оливера. Фригонец свалился с вершины в снег и уже не поднялся.

Увлечённые боем, мужчины не заметили, как тень отлепилась от камня и как перед ней сплелась в сферу энергия. Сгусток разделился на три части, в полёте ставшие острыми копьями.

— Бальтазар!!! — голос, высокий, чистый, прорезал пространство.

Тот, кого он звал, обернулся, тем самым подставив сердце под летящую пику.

Никогда бы Даниэль не подумал, что первым словом, сошедшим с губ Элиз, будет имя друга. Он ведь винил его, не её. Убеждал себя, что она поддалась по неопытности. Но в эту самую секунду надежда рассыпалась, будто зеркало, в которое бросили кубок. И всё же горечь поражения не помешала ему оттолкнуть Бальтазара и разрубить копьё на мелкие осколки.

Оливер сбил Изабел с ног — в сантиметре над ними прошла другая пика.

Бальтазар приподнялся на предплечье. Не давая противнику собраться с силами, впечатал ладонь свободной руки в землю. Снег под ногами ледяного вскипел, из-под него потянуло свои жадные щупальца пламя. Оно сжало человека в объятьях, будто возлюбленного, и эта страсть вылилась в утробный, звериный крик.

— Отрежь! Отрежь её скорее! Пожалуйста, Зар!!!

Даниэль смотрел на свою руку широкими от ужаса глазами. От пальцев расходился иней.

Бальтазар вскочил и понёсся к нему, на ходу вынимая из-за поясницы Слезу. Он встал напротив, замахнулся и… отшатнулся, зажав ладонью рот.

— Почему ты?.. — Дэнни проследил за взглядом Бальтазара, и его подбородок задрожал.

Руки воина расслабились, повисли плетьми. Элли

Элли вскрикнула, попятилась, повалилась наземь. Ей было так больно, будто пнули сапогом в живот. Она хватала ртом воздух, но кислорода всё равно не доставало, и от этого картинка пошла кровавой рябью.

— Боже, Дэнни, нет… — Бальтазар запустил пальцы в свои волосы, и кожа на его висках натянулась.

Губы Даниэля дёрнулись. Это была тень его прежней улыбки.

— Ну что тут скажешь?.. Война есть война…

Бальтазар протянул к нему руки, но Дэнни отпрянул.

— Тебе нельзя меня трогать, друг. Чего доброго, подхватишь эту заразу. Но… у меня есть просьба…

— Что угодно. Я всё сделаю.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Даниэль надсадно вздохнул. Он держался из последних сил. Заглянув ему в глаза, Бальтазар с содроганием осознал, что их покидает янтарный свет.

— Позаботься о Захарии. И я хочу, чтобы меня похоронили по-человечески. Не желаю закончить лужицей, пусть даже у ног друзей, а значит…

— Нет, не могу… — голос Бальтазара прозвучал сдавленно, а голос Дэнни потихоньку гас:

— Ты… по… обещал…

— Я не знаю, как жить без тебя!

— Какой… же… ты… какой же умбров эгоист! Всегда… только о себе…

— Прости меня, братишка. Прости за всё!

— Мне… не за… что… тебя прощать. Если… если бы не ты… умер бы… тогда бы умер… от… голода. Я… благодарен. Была… счастливая… жизнь. У многих такой нет… А сейчас… с… сделай, что должен… не будь… жестоким ублю…

Договорить он не успел. Серебристой молнией лезвие метнулось к его шее, взвился алый фонтанчик. Даниэль упал навзничь. Закрыв лицо руками, на колени опустился Бальтазар.

Изабел уткнулась лицом Оливеру в грудь.

Мир Элли захлебнулся тьмой.

Глава 20. Маяк

Время замедлилось, превратилось в осязаемую, тягучую субстанцию. Секунды уподобились каплям, что долго пухнут, прежде чем сорваться под силой тяжести. Неужели отныне так будет всегда? Неужели нужно умолять несносные мгновения ускорить бег?

А ведь недавно жизнь била ключом. Они ругались в пух и прах, смеялись, пили, дрались — друг с другом или вдвоём против всех, и снова ссорились, потом мирились… Он отдал бы всё, чтобы Дэнни ещё хоть раз назвал его придурком, эгоистичной сволочью, лжецом. Лучше бы друг послал его к Умбре, но был здесь, среди живых, а не за гранью, до которой ему, Бальтазару, плестись сколько-то — кто знает, сколько? — этих проклятых секунд.

После похорон зашёл к Захарии. Было ли страшно? О, безусловно. Легче было полоснуть Слезой по запястью, чем показаться на глаза деду Даниэля. Однако Бальтазар не был трусом и с детства усвоил — у него могут быть тысячи слуг, но сам он слуга долга, который в этот раз толкал его на порог к старику.

Он полагал, что Захария обвинит его в случившемся. Выскажет, что думает о Его бедовой светлости, выпроводит вон. Всё оказалось гораздо хуже. Вместо бури его встретило тихое горе. Осиротевший старик плакал как ребёнок, целиком отдавшись скорби, а Бальтазар не умел утешать, только действовать, и потому предложил перебраться в Лайт-Тауэр, к примеру, к Оливеру с Изабел. Уж они-то смогли бы позаботиться о нём как следует.

— Пустое! — затряс головой Захария. — Тута уродился, тута и помру! Ты токмо эта, — добавил он, утратив воинственный вид: —Заходи почаще, сынок…

«Сынок, сынок, сынок…» — билось в мозгу Бальтазара, когда считал ступеньки донжона.

Не найдя успокоения ни в кабинете, ни в спальне, отправился в часовню. Мальчиком он часто прятался за алтарём, когда бывало тяжело. Может статься, сегодня Солис ниспошлёт ему мир?

Под монотонный шёпот пламени он сквозь хрустальную стенку купола наблюдал, как сумерки опускаются на Акмар. По мраморному полу зачастили шаги.

«Так ходят только женщины», — подумал Бальтазар и нехотя повернул голову.

И верно, по другую сторону гигантского огня застыл тонкий силуэт.

— А, это ты… — пробормотал он и снова уставился на горизонт, а каблуки застучали увереннее.

— Конечно, я. А кто же? — сказала Пат, подходя. — Лорд Кольдт вернулся.

— Правда?

— Да. Странно, что это знаю я, но не ты.

— Дядя — самодостаточный человек. О приезде меня не уведомляли, а сам я не караулю у его двери!

— Тебя боялись беспокоить. Все ходят на цыпочках. Унылые лица, страх в глазах… А Киан, он…

— Киан? — перебил Бальтазар. — Вот как?

Патриция потупилась, но затем вздёрнула подбородок.

— Я лишь хотела сказать, что лорд Кольдт действительно печётся о тебе, пока ты носишься с теми, кто тебе неровня!

Бальтазару показалось, что он ослышался. Повернулся к девушке, убрав руки за спину.

— Поразительная осведомлённость о чувствах лорда Кольдта! При этом абсолютное пренебрежение к моим! Тебе ли не знать, чем был для меня Дэнни?..

Казалось, Патриция поняла, что хватила лишку, но, будучи единственным ребёнком богатого отца, не привыкла пасовать.

— Он один принял нас тепло! Уделял внимание, пока ты делал вид, словно меня нет. Вот на кого стоит равняться! Невзирая на любые трудности, его рассудок холоден, манеры безупречны. Да, он помогает простым, но всегда держит дистанцию. А ты… спустя уйму дней, проведённых подле вас обоих, я смотрю на тебя и гадаю, где же тот Бальтазар, которого я любила!

— Честно говоря, — невесело усмехнулся он, — сомневаюсь, что ты когда-либо любила

меня

.

Тишина словно бы подсветила правду, столь явную, что её невозможно было не заметить. Патриция ужаснулась, поняв, что натворила. Минуту назад жизнь была распланирована до мелочей, а теперь перед ней разверзлась неизвестность. Перед внутренним взором полыхал неминуемый гнев отца. Желчь знакомых, смех толпы, аппетитные свежие сплетни.

— Но… — начала она, заламывая кисти.

— Нет, Пат. Это конец. Завтра я отправлю тебя к отцу с лучшими воинами. Я напишу графу и всё объясню, не бойся. Когда Фламия победит, дам ему земли, много фригонских земель, и он не останется внакладе…

— Но…

Бальтазар наклонился и коснулся губами её щеки.

— Будь счастлива, Патриция.

Когда она ушла, Бальтазар ничего не ощутил. Будто все чувства остались на перевале. А ведь он был помолвлен с этой девушкой всю жизнь! И что в итоге?

Пока он выяснял отношения с Пат, ночь подкралась и укутала мир в чёрный бархат. Теперь в хрустале он различал своё отражение, и нервные языки пламени, и очертания женской фигуры…

Впервые со вчерашнего дня в груди заворочались эмоции. Как жаль, что это были досада и презрение. Бывшая невеста слыла гордячкой, однако вернулась, чтобы выпрашивать крохи благосклонности!

— Что-то ещё? — он развернулся всем телом.

Не дождавшись ответа, Бальтазар обогнул диск с вечным огнём. Его походка делалась менее резкой, по

Последняя же явно пребывала в растерянности. Переминалась с ноги на ногу, словно сама не ведала, каким ветром её занесло. Не знала, куда девать руки, на чём остановить взгляд. С лица её сошли краски, оно сливалось с пепельными, слегка взъерошенными, волосами. На этом бледном фоне особенно выделялись глаза — графитовые от полумрака, влажные от волнения — они наводили на мысли о дожде на море, о предгрозовом небе, о туманах в диких лесах.

С собой она принесла в обитель его бога воспоминания. Бальтазар увидел себя на площадке перед казармами. Тогда Дэнни чуть не прибил его за то, что толкнул Элиз. На самом деле её близость, дурманящий запах трав, танец пальцев на повязке, случайные прикосновения к коже, — всё это воскресило в памяти ночь, которую клялся забыть. Он хотел отстранить её, но, разгорячённый схваткой, не рассчитал силу.

А дальше… Как он и говорил — она и алкоголь не совместимы. К тому же она опять заботилась о нём, сидела у ног, такая забавная и серьёзная, трогала плечо, разглаживала лоскут на ране. Тогда ему захотелось вновь ощутить прохладную ладонь на щеке, как тогда, в гарнизоне.

Она преподнесла ему свой голос. Спасла не лучшего из двоих. И он злился.

— Потеряла дар речи?

Девушка еле заметно качнула головой.

— Тогда чего тебе? — вкрадчиво спросил он, наклоняясь к ней, заставляя сжиматься под гнётом его гнева.

— Я… я лишь хотела узнать, как вы, не нужно ли вам…

Не дал ей договорить.

— Ты не имеешь никаких прав на это знание! Ровно как и на присутствие здесь! Разве я не говорил тебе держаться подальше?

— Говорил.

— Не велел не попадаться на глаза?

— Велел.

— Просил не беспокоить?

— Да…

С каждым утвердительным ответом её голос делался тише, и последнее «да» было скорее выдохом, чем настоящим звуком. Бальтазар понимал, что жесток, но уже не мог остановиться. Злость всегда приносила облегчение. Давняя подруга, предпочтённая страданию.

— Так какого демона всё время тут ошиваешься?! Меня уже тошнит от твоего унылого вида! Нет, серьёзно… — он брезгливо поморщился. — Я готов проклясть тот вечер, когда пожалел тебя! Как же глупо это было с моей стороны!..

Он ждал слёз, тем более что девушка уже покусывала губы, но те не пролились, словно тоже оторопев от его бессердечия. Она задержала на нём немигающий взгляд на несколько секунд, и Бальтазар увидел в нём укор, а ещё своё отражение — бесформенное, неприглядное.

Он отшатнулся. Его власть над ней ослабла. Будто кто-то перерезал ниточки, связавшие их.

Бальтазар и опомниться не успел, как дверь захлопнулась за Элли. Наконец он остался один. Теперь уже точно. Отец, мать, Дэнни покинули его. С Пат всё было кончено. Кузен отослал его из столицы, а у дяди своя жизнь. В конце концов, сколько можно валить на Киана свои проблемы?

Единственный человек, которому было до него дело, сейчас спускался по лестнице. И действительно — с тех пор как Мышку втолкнули в пиршественный зал, он забыл, что такое покой. Но и, что такое одиночество, тоже забыл! Он забыл о своей вечной спутнице — головной боли — и не мог сказать точно, когда та прошла.

Каждый день в кабинете ждало лекарство. Каждый день прохлада растекалась на языке. Стихал шум. Лучи Ока больше не жалили. Незримый раскалённый венец опадал пеплом… А как часто, передвигаясь внутри замка, он ловил на себе встревоженный серый взгляд!..

Бальтазар не заметил, как вернулся к прозрачной стене. Купол донжона отбрасывал оранжево-красную дорожку на холодные волны. Он почувствовал родство с дрейфующими во тьме кораблями. Вот только у тех была надежда — Лайт-Тауэр. Но где же его спасительный маяк? Где свет, что обогрел бы, указал путь, во время шторма не дал разбиться о скалы? Где то, что лишь его и больше ничьё?..

Кажется, он знал ответ на этот вопрос.

— А, чтоб тебя!.. — выругался он и поспешил к двери.

А за его спиной недоумённо жужжало пламя. За стенами часовни густела ночь.

Глава 21. Так, как я

Элли не заметила, как очутилась на воздухе. Не ощущала даже укусов ветра, разъярённого её равнодушием. Дрожащие ноги отмерили ровно дюжину ступеней, после чего отказались спускаться по крутой лестнице.

Несмотря на желание убраться подальше от донжона, пришлось прижаться к его стене. Элли надеялась, что холод камня приведёт в чувство, поможет выровнять дыхание, и след её простынет к тому моменту, как из часовни выйдет Бальтазар.

Закрыв глаза, она открылась шуму моря. Понемногу волны обтесали острые края эмоций. Нашептали, что в сравнении с их глубиной её терзания лишь суета, суета, суета…

Она боялась гнева Бальтазара и всё равно пришла. Собралась сразу же после пробуждения. Тьма и так слизала полтора дня её жизни. За это время успели похоронить Дэнни. Вернулся лорд Кольдт. Но Элли не помчалась к наставнику. И не послушала уговоров Изи. Подруга просто не знала, что с той минуты, когда молодой фламийский герцог отдал за неё свою Слезу, в её сердце зажглась искорка. В комнате, залитой мягким светом рыжей сферы, среди мебели из дорогого морёного дуба, под балдахином из тяжёлого бархата, разгорелся пожар, оставивший после себя уголёк, который то просыпался, то затухал, но так и не рассыпался золой.

Элли догадывалась, почему её отчитали. Бальтазар дождался подходящего случая, чтобы обрушить на кого-то свою боль. Но чего она не могла принять — с каким омерзением он говорил о своём поступке в гарнизоне. По её убеждению, тот Бальтазар был настоящим, а сегодняшний — маской, и своими словами он унизил себя, не её.

Больше она не хотела такое видеть. Никогда. Вызовется с Олли в лес и убежит. Повезёт — выйдет во Фригон, не повезёт — могила под сенью деревьев ничем не хуже морского дна, куда она должна была отправиться вместе с красавчиком Гаем Даеном и улыбчивым капитаном Стромом ещё пару месяцев назад.

Решение придало сил, и она готовилась оторваться от стены, чтобы сделать первый шаг к задуманному, как вдруг где-то над головой застучали сапоги.

Не успела! Замечталась как всегда — и не успела! Элли зажмурилась крепче, как дитя, которое верит, что кошмар исчезнет, стоит только захлопнуть глаза.

Но кошмар не развеялся, а, напротив, вторгся в её реальность — запахом, свойственным ему одному, жаром тела, осторожным прикосновением к ладони.

Бальтазар потянул её за руку — вниз, к ближайшей

Отблеск купола и проглядывающая сквозь облачную вуаль Астера помогли мужчине одолеть застёжки на женской одежде. Пальцы Бальтазара были горячими, но Элли задрожала, ощутив их на своей спине. Пространство качнулось — пол ушёл у неё из-под ног. Она подумала, что падает… Нет, её подняли и прижали к сердцу. Оно гулко билось под щекой, делая неслышными шаги.

Шелковистые простыни погладили кожу. В огромной кровати можно было потеряться, но Элиз не успела вкусить одиночества. Лёгкий шорох, движение плавных линий — и под её руками оказались крепкие плечи, на губах — слегка обветренные губы, нетерпеливые касания — на груди, животе, бёдрах, — везде.

На этот раз не было страха, недоверия, боли. Только радость, что получаешь и отдаёшь. Удовольствие, поделенное на двоих. Любование. Сладкая истома. Взрыв.

Элли хотелось замедлить или вовсе остановить время. Запомнить каждую мелочь. Сохранить мгновенья как драгоценности, которые потом, когда всё пройдёт, можно будет перебирать. Она пыталась не спать, чтобы дольше чувствовать, как тяжелы его объятия, как плотно сплелись их ноги, как шею колет щетина, а волосы щекочут лицо.

Однако приятное опустошение незаметно перетекло в зыбучие пески, что зовутся сном, и ей удалось вырваться из них лишь перед рассветом.

Вокруг — серые сумерки. За окном — сливки и лаванда, и далёкая, еле различимая, персиковая полоса.

Веки Элиз вновь опустились. Дремота не желала отступать, и всё же увиденное мельком просочилось в сознание, запуская цепь воспоминаний.

Горечь. Холодные ступени. Её ладонь в его руке. Белизна кожи в темноте. Вздохи, стоны и следующая за страстью безмятежность…

Элли хотела пошевелиться, но переброшенная через талию конечность оказалась неподъёмной. Более того, её подгребли ближе с определённым, судя по тяжёлому дыханию, намерением.

— Мне, — пропищала она, — нужно работать.

— Не нужно… — поцелуй на шейных позвонках запустил волну дрожи через всё тело.

Элли накрыла ладонью скользящую по животу руку.

— Лорд Кольдт приехал ещё вчера, но у него, должно быть, накопилось дел. Наверняка не до меня было. Сегодня… надо протереть пыль, проверить запасы, смешать заготовки. А если кто-то заболел?..

Упоминание болезней остудило пыл Бальтазара, он откинулся на подушки. Заложив руки за голову, наблюдал, как Элиз одевается. Ни её смущённые взоры, ни порозовевшие щёки не заставили его отвернуться.

— Элли, — окликнул её на пороге.

Она повернула голову и даже с расстояния разглядела золотые блики, которыми украсил тёмные радужки рассвет.

— Приходи вечером.

Медленно кивнула.

— Я буду ждать.

— Знаю.

— Откуда же?..

Уголки её губ дрогнули.

— Всё просто. Ни одна женщина не будет любить тебя так, как я.

Дверь за ней закрылась.

Глава 22. Дорога домой

Лорд Кольдт не заметил отсутствия Элиз или не придал тому значения. Во всяком случае, ничего не сказал. Лишь поприветствовал коротким кивком. Через какую-то долю секунды его взгляд вернулся к талмуду, который он читал, по обыкновению делая пометки.

Рутина, царящая во флигеле, успокоила Элли. С лёгкой душой вошла она в приёмный покой, где приступила к своим обязанностям.

День обещал быть заурядным. Примерно через час к ней заглянул Киан и велел изготовить две дозы средства от головной боли. Не задавая лишних вопросов, Элиз взялась за работу. Когда сбор остыл, она перелила его во флаконы и отправилась в кабинет.

— Превосходно! — похвалил наставник, вновь закупоривая ёмкости и отставляя те на угол столешницы.

Едва он собрался добавить что-то ещё, как в дверь постучали. Слуга впустил в помещение Бальтазара. Элли склонила голову.

— Дядя. Прошу, не вставай. Я ненадолго.

— Плохо. Мне хотелось бы побеседовать, но, учитывая твой… м-м-м… взвинченный вид, рискну спросить: что-то случилось?

— Уинслоу просит меня в гарнизон. Пожар на плавучей верфи. Нужно убедиться, что это случайность, а не халатность или злой умысел, также оценить ущерб.

— Как интересно.

— Я не планирую там задерживаться. Изучу документы, осмотрюсь, послушаю маг-потоки — ты же знаешь, как это бывает…

— Да уж...

— В общем, меня не будет всего пару дней, не больше. Присмотри за Лайт-Тауэром, хотя ты, верно, и без меня всё понимаешь.

— Конечно, — снисходительно усмехнулся Киан.

— Благодарю.

— Бальтазар?

— Да?

— Прими мои соболезнования.

Ответом была тишина.

Только тогда Элиз осмелилась поднять глаза и тут же встретилась с проницательным взглядом.

— За дело, девочка. Болезни не отдыхают!

Элли усвоила это с детства. Так же говорил отец.

И всё же день выдался непростым. К ним привели женщину, не способную самостоятельно разрешиться от бремени. Кольдт, завидев измождённое лицо роженицы, спросил у родственников, сколько времени прошло с начала процесса, а услышав ответ, указал на кушетку. Элли старалась запомнить, каким образом он ощупывает живот, чтобы определить положение плода. Когда мать потеряла сознание от боли, Элиз подала скальпель.

Жизнь — штука грязная, что особенно заметно при её появлении и на исходе. За порядок в приёмной отвечала Элиз, а значит, ей и предстояло избавляться от побочных явлений мастерски проведённой операции.

Сменив бельё на кушетке, обработав инструменты, протерев пол, она вымоталась. А впереди ждала бессонная ночь. Кто-то ведь должен ходить за родильницей и малышом — тех оставили до утра в комнатке, которую лорд назвал красивым словом «палата».

Покидая кабинет, уголком зрения Элли зацепила приготовленное утром лекарство. Всё же Киан был самым организованным человеком на свете. На флакончиках появились ярлычки: «К» и «Б».

Элли проверила подопечных. Те крепко спали. Решив, что может развлечь себя чтением, она отправилась в спальню. Её комната как раз находилась по соседству, что, как она справедливо рассудила, позволило бы ей услышать даже слабый шум.

Выбор пал на «Кожные болезни». Их она предпочла «Лечению чахотки», так как последнее навевало скуку, а ей, несмотря на почти что сутки без сна, нельзя было дремать. Однако уже через пять минут знакомства с малоприятными напастями Элли вовсю сопела.

Ей снилось, будто она тонет. Будто силится вдохнуть, но лёгким достаётся лишь горько-солёная вода. Горло сжимает мучительный спазм. Глаза расширяются, но не видят ничего — на глубине нет света и звука. Потому-то она не может закричать, хотя очень хочет. Даже если бы у неё получилось, здесь некому услышать. На дне Акмара одиноко…

Тогда почему она чувствует на своём лице чужое дыхание? Почему на шее жилистые руки, на теле — грузная туша? Кто и за что с ней так?..

Ответы на эти вопросы Элли не узнала. Её вновь затянул водоворот.

Говорят, что со смертью

— Валим отсюда!

— Стой, кажется, она очухалась…

— Иди ты! Была же дохлой!..

— Сам глянь, коли не веришь.

— А и правда! Во даёт девка! По дороге даже не дышала!

— Что делать будем?

— Как что? Добивать! Только я её больше не трону. Твоя очередь!

— Ну нет! Я не могу! Она… она мне малого братишку спасла, когда тот хворал…

— Да брось ты! Всего лишь фригонка! Жалкая серая тварь!

— Вот именно — серая!.. Они же безобидные совсем…

— Раз

он

считает, что с ней надо разделаться, кто мы такие, чтобы спорить?

— Так-то оно так, но есть у меня одна идейка. Мы дадим ему это. Как доказательство.

— С ума сбрендил? Он стоит до хрена!!!

— Зато с нас не спросят, и не придётся брать грех на душу.

— Хм, может, ты и прав. Ей всё равно не жить в Юнайском-то лесу…

— Договор?

— А то как же!..

Некоторое время Элли ещё слышала обрывки фраз. Голоса удалялись. В какой-то момент звуки смолкли. Она осталась в тишине, разбавленной редкими криками птиц да скрипом деревьев.

Элли заплакала. Ею завладела паника. Сердце болезненно билось о рёбра, кулаки бесконтрольно сжимались. Несмотря на холод, на лбу выступила испарина. Конечности сводило от желания бежать. Сделать хоть что-нибудь. Закричать!.. Но нет, повреждённое горло только хрипело.

Какой же дурой она была, когда воображала, как удерёт сюда от Бальтазара! Быть здесь одной — страшно, очень страшно! В окружении этих стволов умирали сильные воины, а её лес поглотит и не заметит — так она мала!

Элли сосредоточилась на дыхании. Старалась углубить его, вбирая воздух носом и выпуская ртом. Простое упражнение ослабило приступ ужаса, мысли упорядочились. Пока она размышляла, кем же мог быть пожелавший избавиться от неё

«он»

, иссякала ночь.

Небо посветлело. Голыми кронами деревья резали его на лоскуты. Мгла скрывала Око, не давая ориентироваться. С детства Элли усвоила, что заплутавшему лучше ждать помощи на месте, но не могла воспользоваться этим советом. Её вряд ли будут искать.

Ничего не поделаешь — придётся брести. Так будет шанс выйти хоть куда-то. Если же она не сдвинется с одной точки, то скоро умрёт. Как минимум от переохлаждения.

Кое-как поднявшись, пошла наугад. Двигаться без сапог было нелегко. Благо земля была сухой, а чулки — шерстяными.

Когда купол над головой из сиреневого стал светло-серым, Элли остановилась, чтобы перевести дух. Неплохо было бы попить, но зимний лес скуп на влагу. О еде даже не помышляла. Охотиться в семье Итен не умели.

Она решила не останавливаться до сумерек. Сдвигаться хоть на полшага, невзирая на усталость.

Всё живое зависит от света, и Элли, конечно, не была исключением. Хотя Око так и не выглянуло из-под покрова, она чувствовала, что вскоре день пойдёт на убыль.

Вместе с сумерками к ней подкрадывалось отчаяние. Хуже того — на земле стали появляться островки снега. Как ни старалась их обходить, всё равно промочила ноги.

Притормозив у раскидистого дуба, она прикидывала, сможет ли забраться на него, чтобы скоротать ночь. Но, если долго смотреть ввысь, можно не заметить опасность под боком.

— Подними. Руки. Вверх.

Элли не сразу сделала, что велели. Она медленно опустила подбородок и нашла взглядом фигуру лучника.

— Ты кто?

Рассмотреть его внешность в потёмках не удалось. Он тоже не мог видеть цвета её волос, судя по вопросу. Наконечник стрелы слегка светился, но пример Оливера доказывал, что фригонскими стрелами может пользоваться и фламиец.

— Повторять трижды не буду. В последний раз спрашиваю: кто ты?

— Я, — просипела она, бросаясь с головой в омут, — Элиз Итен из Криота, это деревня недалеко от…

— Я знаю, где это, сам из Нордии, — сказал человек, опуская лук, а затем добавил громче: — Эй, братва, выходи, не боись! Тут землячке нужна помощь!..

Элли прислонилась к стволу, чтобы не упасть. Она давно уже попрощалась с домом.

Глава 23. Старая тайна

Две новости. Хорошая — верфь никто не поджигал, и плохая — от удара молнии та полностью сгорела.

Тобиас умолял приступить к восстановлению как можно скорее. В его доводах, однако, не было нужды. Бальтазар и сам понимал, насколько значимым было плавучее сооружение. Но ведь дядя продал Серпент не просто так. Война выжала последнее из Наутики. Единственным выходом из ситуации стало бы письмо Константину.

Поднявшись в свои покои, Бальтазар написал в Кленовую рощу. Правду говоря, сделать это следовало давно. Он же растворился в лайт-тауэрской суете и думать забыл о кузене. Хуже того — ни разу не поинтересовался, как дела у племянницы. На свете осталось не так много людей, которые принимали его как есть. Одной из них была Сэм. Другим таким человеком была Элли. При воспоминании о последней пришлось ослабить ворот рубашки.

Когда в дверь постучали, Бальтазар усилием воли стёр с лица мечтательную улыбку. Ему не терпелось вернуться домой, но нужно было ещё поговорить с Тобиасом. Как удачно, что за дверью оказался именно смотритель. Однако Бальтазару не понравилось, с чем тот явился.

— Все собрались к ужину. Сойдёте вниз, Ваша светлость?

— Нет, — он поморщился, подумав о духоте пиршественной залы. — Прикажи накрыть здесь для нас обоих. Побеседуем с глазу на глаз.

— Но… они хотели посмотреть на вас…

— Ну, скажи им, — Бальтазар крутанул кистью в воздухе, — будто у меня болит голова…

Произнеся эти слова, Бальтазар осознал, что впервые они не были правдой.

Проснулся довольно поздно. Всё же нелёгкий накануне выдался день. Сначала дорога, затем осмотр места, опрос, документы, посиделки с Тоби. В общем, он позволил себе выспаться и теперь хотел только кофе и тост с ломтиком ветчины. И скорее вернуться в Лайт-Тауэр.

Он шёл через холл, не отвечая на приветствия. В светлом прямоугольнике открытых дверей уже маячила смоляная грива коня, когда путь ему преградила монструозная фигура Дёрка Морлея.

— Что вы себе позволяете? — разозлился Бальтазар.

Бальтазар был высоким, выше всех знакомых, но до местного лекаря даже ему было далеко. Морлей согнулся дугой. Наклоняясь, он не мигая смотрел своими странными, выпуклыми и мутными, как у рыбы, глазами. Затем Бальтазар услышал низкий голос:

— Мне нужно сказать вам нечто важное. Вы не пожалеете, что

Внешность этого мужчины производила удивительное впечатление. При всём желании отвернуться, невозможно было оторвать от него взор. Бальтазару стало интересно, что же может сообщить ему этот чудак, и он, вместо того, чтобы послать Морлея к Умбре, сказал:

— У вас есть пятнадцать минут.

На тонких губах появилась слабая улыбка.

— Прошу в мой кабинет.

Место, в которое лекарь привёл его, едва ли можно было назвать благородным словом «кабинет». Как и покои Бальтазара, эта комната совмещала в себе спальню и рабочее пространство, только была маленькой и бедной. Здесь стояла кушетка. Днём на ней, по всей видимости, сиживали пациенты, ночью спал Морлей. Столик, заставленный цветными склянками, притягивал взор. На фоне скромной обстановки выделялось ореховое бюро. Проследив за взглядом Бальтазара, лекарь пояснил:

— Это единственная моя ценная вещь, помимо саквояжа с инструментами. Наследство от матери.

— Из выделенных вам пятнадцати минут осталось десять, — напомнил Бальтазар.

— Ну да, ну да… — пробормотал Морлей, потирая длинными, как ветки, пальцами подбородок.

— Знаете, — добавил он и уставился рыбьими глазами прямо в глаза Бальтазару: — Ваш дядя обязал меня докладывать обо всём, что происходит в гарнизоне.

Бальтазар пожал плечами.

— С этим вполне справляется Уинслоу, но смотритель вряд ли понимает по врачебной части. Если лорду Кольдту понадобились подробности, логично, что он обратился к вам. Это же дядя рекомендовал вас сюда?

— Верно. Уинслоу наверняка отчитался о добыче «Карателя», однако вряд ли расписывал планы на пленниц. Тем не менее Киан о них знал. От меня. И он, скажем так, просил поспособствовать, чтобы дар был принят.

— Бред какой-то! — нахмурился Бальтазар. — Зачем это ему?

Морлей покачал головой.

— Не знаю… Поймите правильно, мне незачем обманывать. Доверившись вам, я пошёл на риск.

— Тогда почему вы это сделали, Дёрк?

— Ну, — жутковато усмехнулся лекарь, — когда вы отдали за девчонку свой кинжал, то показались мне хорошим человеком.

— Раз так, вы могли бы отказаться от его задания или рассказать раньше. Что же вам помешало?

— Видите ли, я знаю Киана довольно давно — ещё со времён Лусеата. Моя бабушка работала стряпухой в Школе змея и чаши в Пирополе. Порой ей не с кем было оставлять меня и приходилось таскать с собой в столовую. С первого дня, проведённого среди людей, спасающих жизнь, я понял, что врачевание — это моё. Бабушка говорила, что происхождение не даст мне выбиться в люди, но я верил, что мастерство способно свести на нет любые недостатки и проложить дорогу в будущее. Она была права, а я ошибался. Полагался на чутьё, когда нужно было зубрить труды светил. Экзамены я завалил, но на них познакомился с Кианом.

Морлей вздохнул.

— Он применил свои связи, чтобы помочь мне устроиться. Так я стал учиться во Фростфорте. Сразу после моего выпуска из тамошней лекарской школы разразилась война. Из-за раскола Лусеата оставаться во Фригоне было небезопасно. Я бежал во Фламию. Открыто таких, как я, не задирали, но и работу «выкормышам ледышек» не давали. Я полагал, что за годы обучения Киан и думать забыл про меня, но нет… Получив мою записку, откликнулся. Благодаря ему, я стал армейским лекарем.

Оглядев свои владения, он продолжил:

— Раньше эта комната принадлежала старику…

— Я помню его, — кивнул Бальтазар.

— После смерти прежнего хозяина она со всем имуществом отошла мне. Тоже стараниями Киана, как вы понимаете…

— Объясните мне одну вещь, — после недолгой паузы проговорил Бальтазар: — Вы, вроде, отзываетесь о нём с благодарностью и в то же время подбрасываете мне кость, вызывая подозрения… Зачем?

— Видите ли, у меня есть сомнения насчёт благородства его намерений. Спустя все эти годы я склоняюсь к мысли, что Киана привлекло во мне то, что отталкивало других. Моё происхождение.

— В каком смысле? — спросил Бальтазар, решив, что перед ним человек, выживший из ума.

Морлей пожевал губами, словно раздумывая, как лучше преподнести соображения. Затем снова раздался густой, как дождевая туча, бас:

— Однажды мы крепко выпили, и он расспрашивал меня. Наутро я ничего не помнил, но потом… фрагменты восстанавливались, пока не сложились в полную картину. Он хотел знать, не попадалось ли мне описание ритуала переноса магии, когда я жил с матерью в Силенте.

Бальтазар отпрянул, одновременно всматриваясь в лицо лекаря. Тёмные глаза, волосы — в них не было ничего необычного. Он и сам был брюнетом, несмотря на королевскую кровь. А вот кожа… Её оттенок был на пару тонов темнее, чем у большинства фламийцев. Довольно просто было списать сей факт на загар.

— Вы ноксильварец? — неуверенно спросил он.

Невероятно. Более двадцати лет назад с поверхности Амираби стёрли целую нацию, а сейчас перед ним стоит один из них! Что ещё чуднее — Дёрк Морлей был не единственным тёмным, повстречавшимся ему за последнее время.

— Наполовину, — вздохнул лекарь. — В Лусеате женщины не колдуют, а мать не хотела отказываться от силы. Мы жили в столице Ноксильвара вдвоём, пока она не умерла от опухоли в животе. Меня забрал отец, но вскоре и его не стало. Вырос я с бабушкой, на что не могу жаловаться. Она была доброй, любила даже такого урода, как я. Забавно, — усмехнулся он задумчиво: — Люди замечают лишь непривлекательность моей внешности, но никак не самое важное — её отличные от местных стандартов черты. Представляете?

Бальтазар молчал. Морлей кивнул — его ничуть не удивляла такая реакция.

— Дело ведь не только в цвете кожи. Я обладаю способностями… Они стали проявляться, когда я начал лечить. Мне многое открывается — стоит сомкнуть веки, как в темноте серебряные линии складываются в узоры. И ещё, раны, обработанные мной, заживают быстрее. Мои лекарства более эффективные. Я будто бы… вливаю в них энергию…

Когда Морлей говорил об этом, его лицо стало почти красивым. На щеках появился румянец, сияли глаза.

«Словно в пустом холодном доме зажгли свечу», — вспомнил Бальтазар слова Дэнни об Элиз, и в груди заныла свежая рана, а ещё забрезжило какое-то тревожное чувство, но он быстро его погасил.

— Вот и всё, — заключил Морлей. — Киан посоветовал мне забыть об этом. Он и сам хранит мою тайну на протяжении многих лет. Когда он велел подтолкнуть вас… я почувствовал с его стороны давление… что не во власти отказать ему. Но я не хочу никому вредить. Моё предназначение в обратном. А он — мне шепчут это тени предков — он, похоже, сбился с пути…

Бальтазар не знал, то ли покрутить пальцем у виска, то ли пожать Морлею руку. В итоге ограничился тем, что поблагодарил за доверие. Кузен

Глава 24. Смерть

По дороге домой Бальтазар перебирал в уме причины, по которым Киан мог подложить Элли в его постель. Ни одна из идей, пришедших ему в голову, не была жизнеспособной. Он добился лишь того, что от напряжения разыгралась мигрень, а ведь он, казалось, забыл, что это такое.

Погода тоже не радовала. Море ревело, как раненный зверь. Ветер тащил по верху тучи, гнул к земле деревья, и они, противясь, танцевали под собственный стон.

Бальтазар гнал коня так, что сопровождающие еле за ним поспевали. Ни сверхмощные потоки воздуха, ни чернеющее небо не могли его задержать. Он убеждал себя, что произошло недоразумение, которое дядя с обычной лёгкостью сумеет объяснить. Его, тем не менее, не покидало неприятное ощущение, будто вокруг раскинуты сети, и чем дальше, тем больше он запутывается в них.

Мимо пронеслись замковые врата. Первым порывом было ввалиться во флигель как есть — с влажными волосами и в грязной, пропахшей лошадиным потом, накидке, но усилием воли Бальтазар его подавил. Киан был педантом, не стоило усложнять ситуацию пренебрежением к приличиям. Пришлось сперва подняться в донжон.

В спальне было убрано, тихо и прохладно, отчего та выглядела необжитой. Раньше его это устраивало, сейчас он предпочёл бы аромат мяты и тимьяна, всклокоченные простыни и одежду, разбросанную по полу.

Он привёл себя в порядок быстро, однако, когда покидал покои, за окном уже вечерело. Ненастье не собиралось заканчиваться, напротив, лишь сильнее разошлось.

В отличие от его спальни, кабинет Киана казался уютным. В канделябрах горели свечи, отбрасывая на стены дрожащий свет. Пахло жжёным воском, книгами, чаем с бергамотом. Монотонно жужжали напольные часы.

Хозяин помещения сидел за письменным столом, одной рукой придерживая страницу в книге, другой — работая пером. Он составлял таблицу, судя по строкам и столбцам, украшавшим тетрадь.

— Присядь, — велел Киан, не поднимая взгляд. — Почти готово… Вот. Теперь всё.

— Как ты догадался, что это я, если не смотрел? — Бальтазар уселся в кресло.

Киан тепло ему улыбнулся.

— Ну, мне доложили, что Его светлость вернулись. Я понадеялся, что ты навестишь меня.

Оглядев племянника с головы до ног, он нахмурил брови.

— Выглядишь паршиво. Снова мучают боли?

Бальтазар не ответил, только сильнее стиснул зубы, от чего на висках выступил пот. Киан, прихватив что-то со стола, двинулся к нему.

— На, выпей.

— Не хочу.

— Да на тебе лица нет! А это поможет. Его готовила моя помощница, Элли.

Ладони Бальтазара коснулось гладкое стекло. Он едва сдержал дрожь предвкушения — так хотелось почувствовать знакомую прохладу на языке.

— Я тоже приму, пожалуй, — Киан опустился в кресло напротив. — Штормит сегодня страшно. Кого ни спроси — у всех кругом голова.

— Твоё здоровье! — он отсалютовал своим флаконом и одновременно с Бальтазаром опрокинул содержимое в рот.

Опустевшие ёмкости перекочевали на кофейный столик. Бальтазар молчал. Он всматривался в родное лицо, как будто по нему можно было угадать ход мыслей. Тщетно. Либо его намеренно ввели в заблуждение, либо дядя слишком хорошо владел собой.

— Что верфь? — в ожидании долгого рассказа, Киан устроился удобнее.

— Сгорела.

— И?

Бальтазар глубоко вздохнул, ибо не любил оправдываться.

— Мне пришлось написать Константину, в этом деле нам не обойтись без помощи короны.

— А что? — добавил он, заметив сдвинутые медные брови. — Что мне оставалось, если даже Серпент пошёл в расход?

— Как интересно, — сказал Киан ровно. — Ты настолько беспокоишься об острове и деньгах, что прогнал леди Торн, у которой есть и то, и другое?

— А тебя настолько волнует моя личная жизнь, что ты решил немного её разнообразить?

— Что, Умбра тебя побери, ты имеешь в виду?!

Дядя казался самим возмущением, но Бальтазар не отступил, как бывало раньше, а, напротив, усилил нажим.

— А кто велел Морлею проследить за тем, чтобы подарок моряков был принят?

Бальтазар ожидал чего угодно — брани, обвинений в неблагодарности, в конце концов, откровенной лжи, однако ничего такого не последовало. Киан бросил взгляд на напольные часы.

— Старая образина! Не умеет держать язык за зубами! Ну ничего, тени предков его уже заждались…

Он откинулся на спинку кресла, и Бальтазар поразился перемене в его облике. В ореховых глазах больше не было мягкой иронии, только колючий блеск. Губы скривились в недоброй усмешке. От давно сдерживаемых эмоций воротничок на рубашке затрепетал.

— Патриция не уехала. Я не дал. Ты не заслуживаешь этой девушки так же, как твой отец не был лучшей парой для Тори…

— Что ты сказал?! — Бальтазар вцепился в подлокотники, подавшись вперёд.

— Что тут непонятного? Хотя, извини, я всё же обязан делать скидку на то, что ты, как и Коннор, туповат. Как бы объяснить более доходчиво?.. — он сжал подбородок костяшками пальцев. — Как старший из братьев и, прошу заметить, более достойный, я! я! должен был наследовать титул и жениться на Виктории, но… — горло его дёрнулось, верно, застарелая обида всё ещё ранила. — Ему досталось

всё

!..

— Но ты сам отказался от привилегий! Потому что хотел стать врачом! Ты выглядел довольным… Я никогда не подумал бы, что ты…

— Думать — не твоё, оставь это, — отмахнулся Киан. — Просто попробуй вообразить, что я

вынужден

был это сделать.

— Но почему?!

Бальтазар видел, что дядя начал раздражаться. Оттянул ворот. Достал платок, так как на лбу его выступил пот. Всё чаще поджимал губы и моргал — от радужек к краям глаз потянулись красные нити.

— Почему, почему… Да потому что мир жесток, если ты вдруг не заметил! И в нём жалкий калека не может управлять Наутикой, как и жениться на даме благородных кровей… Мой огонь не проявился в раннем возрасте. Тогда родители наняли преподавателей, заставляли упражняться с утра до вечера, теряя терпение, орали на меня. Они полагали, что злость разожжёт пламя, но добились только того, что я перестал есть и спать. На поиск лекарства отец потратил кучу денег, но всё было зря. Даже подстилка Кристина обладала магией, а я нет… В итоге наследником сделали Коннора, а меня отправили в Школу змея и чаши. Я был рад, мне было всё равно куда ехать, лишь бы подальше от них. Я выучился. Я стал лучшим. Я вернулся. И понял, что, хотя Солис не отщипнул от своего Ока для меня силы, он одарил меня больше, чем кого-либо, дав незаурядный ум.

Бальтазара замутило. В глазах зарябило, желудок подпрыгнул к горлу, в ушах зашумела кровь.

— Что ты сделал? — прошептал

— Нет, ну что ты! — Киан поднял ладони вверх. — Я же не убийца! Я просто его не лечил! — лицо его потемнело, глаза потухли. — А вот Виктория… О ней я сожалею. Я виноват лишь в том, что поторопился открыть свои чувства. Я только хотел объяснить ей, как сильно люблю, но она отбивалась, она… она… оступилась и… После этого я не желал, но нашёл в себе силы жить. А когда подросла твоя невеста, я стал замечать, что она немного похожа на Тори. Нет, ей далеко до оригинала, но она молода, её можно обтесать. Получив новую игрушку, ты подтолкнул Патрицию ко мне…

Бальтазар не верил своим ушам. Казалось, происходящее просто не может, не должно быть правдой, и он скоро проснётся и поймёт, что видел дурной сон. Но наваждение не заканчивалось. Реальность становилась всё хуже, по мере того как Киан говорил.

Перед ним сидел человек, повинный в смерти его родителей. Тот, благодаря кому, он стал сиротой, кто провёл его через мучения и за них же порицал, кому он верил, и кто меньше всего заслуживал доверия. Родной дядя, его кровь.

Бальтазар хотел вцепиться ему в горло, но не мог пошевелиться. Силы покинули его, и он, в изнеможении, прикрыл глаза.

— А я всё думал, — он вглянул на собеседника из-под полуопущенных ресниц, — кто провёл тех фригонцев на перевал. Теперь ясно, ты продал Серпент, чтобы оплатить мою смерть, ведь я — последнее препятствие на пути к вершине, не так ли?

— Не так. Естественно, я был в бешенстве, когда Виктория попросила взять на себя заботу о тебе, но ты был нужен мне живым. А вот Фолкнет мешал. Я, конечно, не убийца, но этот парень ходил за тобой, будто собачонка, и мог сорвать годами вынашиваемый план. Так что те ребята пришли на перевал именно по его душу. А денег не взяли. Убить лучшего мечника Лайт-Тауэра они посчитали за честь. Серпент же пошёл в уплату за описание ритуала переноса магии. Представляешь, кто-то вырвал из дневника тёмной принцессы эти листы! Во Фростфорте я нашёл торговца, которому их тогда продали. Да! Я проложил тропу к власти. Я дорого дал за неё!

Киан засмеялся счастливым смехом, как человек, который много вытерпел, чтобы достичь желаемого, и которого переполняет облегчение и в то же время возбуждение от того, что до цели остался лишь шаг. Его хохот перебил кашель, после чего он какое-то время восстанавливал дыхание и утирал слёзы.

— Лекарство! Ты подмешал туда что-то! — догадался Бальтазар.

Он хотел вскочить на ноги, но не смог.

— Не пытайся, — махнул кистью Киан. — Под креслами — знаки, они не отпустят, пока не завершится ритуал, и не позволят воспользоваться магией. Твоя сила вскоре перейдёт ко мне, а от тебя — так сказано в описании — останется оболочка. Что это значит, точно не знаю. Возможно, умрёшь, а может, будешь овощем. Но тогда уж лучше смерть…

Бальтазар приготовился к боли, потому что не могло такое пройти безболезненно, но не чувствовал ничего ужасного, наоборот даже, в теле будто прибавилось энергии, в то время как дядя с каждой минутой гас. Его глаза впали, покраснели и странно блестели. Дыхание стало хриплым. Кашель то и дело разрывал грудь.

Во время очередного приступа он прикрыл рот рукой, а отняв ту от лица, обнаружил на дрожащей ладони кровь.

— Что это? — прошептал Киан, взирая широкими от страха глазами на алый жемчуг. — Я не… Я… — он перевёл взгляд на Бальтазара, и его губы разъехались в дикой улыбке: — Всё рассчитал, но не учёл такой мелочи, как Мышка. Смотрел далеко, а её подпустил близко. Должна была ненавидеть, а не любить…

Бальтазар сделал усилие — ему наконец удалось оторваться от сидения. Он подскочил к дяде и ухватил того за воротник. От грубого движения в вырезе показался сияющий кулон.

— Где она?! — закричал, цепляясь за гаснущий ореховый взгляд.

— В Юнайском лесу можешь поискать останки…

Бальтазар хотел придушить его собственными руками, без всякой магии, но в этом не было смысла. Красивые волосы Киана осыпались на пол. Щёки ввалились в череп. Кожа высохла, пожелтела, потрескалась. Глаза остановились на одной точке. С губ слетел последний вздох.

Глава 25. Мир

— Она просто взяла и выкинула меня из своего мира!

— Я же говорил — ведьма…

— Точно!

— Совершеннейшая дрянь!

— Не то слово!..

— Туда ей и дорога!

— Н-да…

Константин был сам на себя не похож. Медные волосы порядком отросли, подбородок покрывала десятидневная щетина, глаза сверкали, как изумруды в свете канделябров. Камзол висел на спинке кресла. Распахнутый ворот обнажил шею, предплечья — закатанные рукава.

Бальтазару показалось, будто они поменялись местами. Кузен мерил шагами свой кабинет, в то время как он, Бальтазар, развалился на диване и развлекал себя тем, что наматывал на указательный палец серебряную нить так, чтобы шарик из фригонского хрусталя ударялся о кожу.

— Не понимаю, что тебя тревожит. Тёмная магичка встретилась с тенями предков, а та, другая, заперта в своём мире. Тебе даже руки марать не пришлось. Это же хорошо! Или… нет?..

Константин опёрся ладонями о стену, голова упала на грудь. Бальтазар мог видеть только напряжённую спину, но не выражение лица. Когда Константин наконец повернулся, выглядел совсем другим человеком. Лоб разгладился, на губах появилась мечтательная улыбка, прояснился взгляд.

— Я найду дорогу обратно.

Бальтазар неуверенно кивнул.

— Как скажешь, Стин. Ты же знаешь, я всегда к твоим услугам.

— Спасибо, брат.

— Так что насчёт делегации во Фростфорт? — справился Бальтазар отчасти, чтобы сменить тему, отчасти — потому что вопрос был по-настоящему важным, единственно важным, правду говоря.

— Едешь ты, я, пара моих генералов и кучка скользких политиков… — он глубоко вздохнул. — Увы, без этих червей никуда.

— А что Антуан? Он согласен?

— А у него есть выбор? — упоминание короля Фригона развеселило Константина. — Будет набивать себе цену, разумеется, но пойдёт на предложенные условия. Ему некуда деться. Мы побеждаем.

— Тогда зачем было уговаривать отца заключить мир? Для чего вся эта дипломатическая волокита, если мы по праву сильнейшего можем взять всё?

— Ради моей дочери. Ради будущего. Видишь ли… побывав в мире без магии, я понял, что нужно беречь её, вне зависимости от того, ледяная она или огненная. Нас мало, а грызёмся как собаки и подаём дурной пример простым. Магия прихотлива — тому пример твой дядя, а мы топчем этот дар, вместо того, чтобы приумножать и передавать.

— Стин, — Бальтазар сглотнул, — мне страшно, ведь я умею только

— Мне тоже, хоть я родился до войны. Подумай, быть может, есть что-то, что тебе хочется, кроме драки? — усмехнулся Константин.

— Пожалуй, есть…

Бальтазар сдавил пальцами прохладный кулон.

Из Пирополя во Фростфорт добирались по суше. Раскачиваясь в седле, лёжа на неудобных кроватях постоялых дворов, проезжая улицами чужих городов, Бальтазар вспоминал и думал, думал, думал.

Тех двоих, кому Киан приказал убрать Элли, нашли. Они не довели дело до конца, благодаря чему остались живы. Их сослали восстанавливать верфь у акмарского гарнизона. Уж Тобиас-то научит уму-разуму — в этом Бальтазар не сомневался.

Несмотря на то, что действовали быстро, девушки на указанной полянке не оказалось. Следы замело, запахи развеяло. Кроме кулона и дерзких слов, бьющихся в голове, ничего не осталось.

«Ни одна женщина не будет любить тебя так, как я…»

И ни одна не любила. И он никого не любил. Святым он не был, но близость не приносила душевной радости, одно лишь опустошение. Должно быть, сказав это, она его прокляла, иначе как ещё объяснить то, что по Пат, которую знал всю жизнь, не скучал, зато до рези в глазах всматривался в лица пепельноволосых фригонок?

Он находил в них лишь ненависть и страх, и не следа тепла, что плескалось в дымчатых радужках Элли.

Хотя правящие Дома Фригона и Фламии сумели прийти к согласию, простые люди ещё долго будут помнить ужасы войны. И всё же начало миру положено. Даже Константин с Антуаном, невзирая на взаимные обиды, пожали руки.

Зима тоже смягчилась, пошла на уступки. Око чаще выглядывало из-за облаков. Белый покров истончался, обнажая землю. Побежали ручьи, закапало с веток. Птичьи трели вытеснили заунывные песни ветра. Это делало обратную дорогу более сносной.

В Нордии они расстались. Константин спешил вернуться в Пирополь, тогда как Бальтазар захотел посетить ничем не примечательную деревеньку.

Криотский голова при виде фламийского аристократа едва не упал в обморок. Услышав имя, стал ярче свёклы, и Бальтазар всерьёз испугался, что толстяка хватит удар. Несмотря на потрясение, господин Блез смог удовлетворить чужое любопытство. Сказал, что не встречал Элиз Итен со дня, как дом лекаря забрали за долги. Осмелев, поинтересовался судьбой её подруги, Изабел Боне, на что получил ответ — такой госпожи больше нет, а есть Изабел Грант — супруга начальника стражи Лайт-Тауэра.

Оставив растерянного Блеза, Бальтазар вместе с сопровождением выдвинулся в Наст, где намеревался сесть на корабль. Доплывёт до акмарского гарнизона, посмотрит хоть, как идёт строительство верфи. А ехать через Юнайский лес не хотелось — вдруг он действительно стал могилой той, что была ему дорога?..

В Насте — красивая центральная площадь. Низкие домики, лавочки, старинный фонтан. Местные жители спотыкались о наглых голубей, поминали Умбру, вновь спешили по делам. На Бальтазара и его свиту не обращали внимания, и это подкупало. Закралась мысль, что неплохо бы задержаться, отдохнуть и перекусить.

Он выбрал скромный ресторанчик. Убедившись, что внутри не людно, сел за самый большой стол. За ним последовали его солдаты. У окна звякнуло — две подруги кинули на полированное дерево монеты. Мужчины их толком не рассмотрели, те спешно покинули зал.

Из-за нитяной шторки выглянуло приветливое личико, но, когда девица разглядела посетителей, улыбки след простыл. Загремели ракушки, нанизанные на нити. За ними скрылась пепельная головка. А после наступила тишина, и длилась она долго. Ожидание затянулось. Бальтазар развлекал себя тем, что подкидывал за лезвие и ловил за рукоять Слезу.

— Бальтазар Кольдт, я полагаю?

Он вздрогнул от неожиданности. Кинжал плашмя шлёпнулся на столешницу, отскочил на пол. Его тут же подобрал солдат и протянул Бальтазару, однако тот не удостоил ни взглядом, ни словом. Его глаза изучали фигуру, возникшую посреди зала словно из ниоткуда.

Немолодая, невысокая, скорее — коренастая. Щёки красные от готовки. Морщинки от смеха. В жизни, тем не менее, случаются моменты, когда даже задорным людям не до веселья. Для незнакомки, очевидно, настал один из них.

— Ты ещё кто такая? — спросил кто-то из его сопровождения.

— Фламийцам здесь не рады, особенно вам!

— Чего?! Ах ты…

Бальтазар жестом остановил гомон.

— Объяснитесь, — потребовал он. — Что значит «особенно нам»?

— «Каратель» потопил каравеллу моего брата, чтобы поднести добычу с неё вам! Годами Кольдтам желал смерти весь Фригон, но вот ведь какое дело — вы дожили до конца войны, в то время как мой милый Реми покоится на дне Акмара! Это нечестно! Нечестно…

Бальтазар старался сохранять спокойствие. Пообедать им, похоже, не удастся. Драться с женщиной он тоже не собирался, как и позволять это другим. Осталось сообразить, как бы с миром уйти…

— Корабль вашего брата затонул не из-за меня, а из-за войны. Не вы одна лишились кого-то.

Лицо незнакомки закаменело.

— Нет. Я ненавижу магов огня, а вас больше всех. Выметайтесь из моего заведения! Так говорю я — Адалин Стром!

Она повернулась к ним спиной и зашагала прочь.

— Эй, Адалин, благодарю за прямоту! — бросил Бальтазар ей вслед.

Она обернулась, смерила его взглядом и сказала сквозь зубы:

— Если вы в самом деле благодарны, перестаньте пачкать мой пол…

Вот зараза! Должно быть, поранился, когда играл со Слезой! Кровь сочилась из тонкого пореза на ладони, струилась по пальцам, а с тех срывалась вниз. Когда он поднял взгляд от своей руки, Адалин в зале уже не было.

На площади ничего не изменилось. Мимо них всё так же бежали людские потоки. Птицы вертели головами, чтобы обоими глазами посмотреть, нет ли у чужеземцев какой-нибудь еды.

Бальтазар подышал, сделал несколько шагов, опустился на бортик фонтана. Он сжал кисть в кулак, и в воде капли обернулись алыми, похожими на древесные корни, кляксами.

— Я сбегаю в аптеку. Вон вывеска!

— Ваша светлость! Э-э-э… Ваша светлость?..

Кажется, этот голос его уже тормошил. Когда же? Пять минут или, быть может, час назад… Парень, тот самый, что подобрал Слезу, склонил голову, рука его замерла на груди.

— Вольно, солдат.

— Милорд, аптекарша сказала, что сама залечит рану. Просила дать минутку. Да вот и она! Слава Солису! Идёт.

Бальтазар проследил за его взглядом. Сердце кольнуло. Было что-то знакомое в этой походке, в размашистых движениях тонких рук. Он вскочил на ноги, когда она откинула капюшон. Заключил её в объятья. Порез, фонтан, толпа, колокол в храме Астеры, — всё, что до сего момента окружало его, перестало существовать.

Дорогие читатели! Историю кузена Бальтазара — Константина Кольдта — можно найти в моём романе "Чёрно-белый мир".

Глава 26. Из тьмы к свету

— Проходи, — Элиз посторонилась, пропуская его вперёд.

Бальтазар

Стол, стул, узкая кровать, — всё светлое, из сосны. Лоскутное покрывало. У изголовья — тумба, на той — свеча в плоской морской раковине. На полу — плетёный полосатый коврик. Из круглого окна видна площадь, внутрь через него брошены косые лучи Ока.

— Нравится?

— Пахнет травами, — ответил невпопад, — как всегда рядом с тобой.

Она потупилась, на щёчках появился румянец. Бальтазар отметил, что Элиз не так худа, как прежде. А раз выглядит она прелестно, значит, ей хорошо здесь, и, возможно, зря он вновь ворвался в её жизнь.

— Киан мёртв.

Серые глаза расширились от изумления. Она не знала, как действует зелье, которое сама же подсунула его дяде.

— Как это случилось?

— Как ты поняла, что он что-то замышляет?

— Я… не то чтобы догадалась, скорее почувствовала… Помнишь, когда перед отъездом в гарнизон ты зашёл попрощаться? Так вот он попросил приготовить две порции лекарства от головной боли. Я подумала, что это тебе с собой. Но он не отдал флаконы. Пометил их так странно — одними буквами. И ещё, он, видимо, забыл, что я рядом, и, когда ты выходил, бросил в спину… Как бы это лучше?.. Тебя не было бы, моги взгляд убивать.

Бальтазар кивнул.

— Я пожалела о том, что сделала, сразу же. Хотела исправить, но отвлеклась. Потом меня схватили.

— Он сам подписал себе смертный приговор.

Элли приложила к горящим щекам узкие ладони.

— Что я натворила, Бальтазар?

— Спасла мне жизнь.

Он раскинул руки и, когда она обняла его, с удовольствием вдохнул аромат её волос.

— Но лорд Кольдт… — послышалось откуда-то из складок его накидки.

— Туда ему и дорога. Сговорился с врагом. По его милости погибли родители и Дэнни. Да-да. Он почти что избавился от меня и чуть не погубил тебя.

— Но из-за чего это всё?

Элли отстранилась, чтобы снизу вверх заглянуть в его глаза. Бальтазар провёл по её лицу кончиками пальцев.

— Власть, разумеется, — он глубоко вздохнул. — Я и представить не мог, что кто-то готов на всё ради того, что меня всегда тяготило.

Элли вновь прислонила ухо к его груди. Ей нравилось ощущать сильные толчки сердца.

— Как мало мы знаем других людей! Даже если они нам родня! А что Изабел? Она в порядке?

Бальтазар улыбнулся.

— Я не взял старину Оливера во Фростфорт только потому, что его жена беременна. Захария рвётся в няньки, вырастил ведь не одно поколение.

Элиз отвернулась. Подошла к окну. По движению руки он понял, что она смахнула слёзы.

— Ты расстроилась, Элли? Мне сдавалось, эта новость тебя порадует…

— Я счастлива за неё, это правда. С тех пор как Оливер выпросил Изи у тебя, ни минуты не сомневалась, что с ней всё будет хорошо.

— Почему тогда плачешь? Или… — он сжал кулаки, и на свежей повязке выступила кровь. — С тобой случилось что-то, о чём мне следует знать?

Она повернулась к нему со слабой улыбкой. Глаза её по-прежнему блестели.

— Нет, ничего такого, то есть… в лесу, конечно, было жутко, я даже испугалась, что умру, но мне повезло наткнуться на земляков, они забрали меня в Нордию. Там я поняла, что не хочу в Криот. Ничего ведь не осталось, кроме тягостных воспоминаний. Когда Адалин столкнулась со мной в Насте, вид у неё был такой, будто перед ней привидение! Вообще-то с её точки зрения так оно и было. Можно сказать, она-то и посадила нас на тот корабль. По первости здорово мне помогла, приютила. Недаром я когда-то кинула в фонтан медяк.

Элли махнула на окно, словно брошенная монетка всё ещё была где-то там, и добавила:

— Теперь учусь обходиться без помощи. Скоро придётся заботиться не только о себе.

Её ладонь легла на живот.

— Элли… — Бальтазар дышал, широко раскрыв рот, как рыба вне своей стихии.

— Я ничего не прошу. Можешь навещать нас, когда захочешь.

Бальтазар подошёл к ней со спины, сдавил подрагивающие плечи.

— Мы больше не разлучимся. Не теперь.

Он развернул её к себе, нащупал кулачок, раскрыл его и вложил в ладонь шарик.

— Когда в лесу мы не обнаружили ни тебя, ни твоего… тела, я едва не сошёл с ума. Меня поддерживала вера в то, что ты жива. Ну, ещё, пожалуй, сердобольный Оливер.

Рука Элли взметнулась, кулон ухнул вниз, но повис на цепочке, обмотанной вокруг указательного пальца. Сияние фригонского хрусталя окрасило её радужки в голубой цвет. Она покачала головой, расправила звенья и надела украшение Бальтазару на шею.

— Возьми на память. Я, возможно, лишилась рассудка, но мне мало любви, хочу тебя целиком — вместе с верностью. Не смогу делить тебя с другой, не смогу! Но не переживай, в остальном у меня есть всё, что нужно. Ты не виноват, это я закрутилась, забыла о последствиях… Хотя чего уж греха таить? Первый испуг прошёл, и я рада…

Бальтазар наклонился и приблизил своё лицо к её лицу, не без удовольствия отметил, как затрепетали тонкие ноздри.

— Если ты о Патриции, с ней я давно расстался.

— Всё равно не женишься на мне. Ладно бы я была синеглазой с внушительной родословной, но ты ведь сам сказал: «Невзрачная серая мышь».

Элли попыталась отстраниться, но Бальтазар не пустил.

— Обиделась? — спросил со смехом. — Зато позже ты не показалась мне такой уж неинтересной… А если серьёзно, я всю жизнь делал то, чего от меня ждали, и к чему это привело? Нет, отныне будет так, как мне хочется, а мне хочется…

Элли поспешно накрыла его рот ладонью. Тревога ещё не отпустила её.

— А король?

— М-м-м… Фредерика ждут проблемы посущественнее. Кажется, его старший сын нашёл себе партию, даже более неподходящую, чем моя Мышка.

— Может ли это быть? — наконец она развеселилась.

— Расскажу на корабле.

— Сегодня? Но уже вечереет!

— Нам не нужно Око, в Лайт-Тауэре всегда светло. Мы поплывём к нашему маяку, и никакая тьма не помешает отыскать дорогу.

— Такие красивые слова. После них я не смею тебе отказать. Мне понадобится время, чтобы уложить вещи.

— Давай.

— Тогда… что ты делаешь?.. — дыхание Элли сбилось.

— Мешаю тебе собираться.

Элли прикрыла глаза — сдалась в плен его прикосновений. Они назовут сына Даниэлем, и это станет самым щедрым приданым, самым ценным даром после её безусловной любви, который она преподнесёт ему.

5 сентября 2025 г.