Любовь не спрашивает. Часть 1

Глава 1. День, в который всё началось

Elena Bergman

Родовая нить судьбы. Любовь не спрашивает. Часть 1

Замок лорда Амлайба мак Гилле-Бригте, повелителя Гэллоуэя.

Начало лета 987 года выдалось необычайно робким, словно само солнце медлило вступать в свои права над суровым Гэллоуэем. В воздухе, еще не успевшем прогреться, настойчиво дрожало дыхание северных морей — солёное, бодрящее, пропитанное запахом талых ледников и далеких фьордов.

Над землями Гэллоуэя властвовал густой молочный туман, чей мягкий саван окутал изумрудные долины и таил в себе очертания вековых холмов. И когда золотой луч, чистый и ещё по-весеннему нежный, пробивался сквозь плотную завесу облаков, он не просто освещал землю — он казался благословением небес, мимолетным обещанием тепла и света перед лицом грядущих бурь, что неизменно приносит с собой море.

В то утро Мойра открыла глаза на самом пороге рассвета — в тот час, когда сердце само пробуждается от невидимого толчка и само подаёт сигнал. Сегодня ей исполнялось шестнадцать лет — возраст, о котором женщины говорят с надеждой, а мужчины с расчётом.

Она лежала неподвижно, боясь спугнуть тишину, и прислушивалась к рокоту далёкого моря. Его неумолимый гул пробивался даже сюда, в самое сердце материка, подобно вечному напоминанию: любая судьба, рождённая на этих камнях, неразрывными нитями связана с солёной бездной, и всё, что вершится на суше, лишь эхо того, что предначертано волнами.

— Как же всё-таки прекрасна жизнь… — прошептала она, улыбнувшись тишине.

Мойра была единственным сокровищем и единственной наследницей Амлайба Мак Гилле-Бригте, властелина Гэллоуэя — края сурового и своевольного, где клятва значила больше печати, а честь нередко ценилась выше самой жизни и за её поругание брали суровую плату без тени сомнения. Амлайб не именовал себя королём, но венценосцы искали его расположения; над его челом не сверкала корона, но в его крепких руках были зажаты ключи от великих морских путей. Он был мастером войны и мира: умел встречать свирепых норвежцев сталью клинка, а с датчанами вёл тонкую, почти шахматную игру, где каждый ход, сделанный на дипломатическом поле, становился залогом тишины или бури на родном побережье.

Владения Гэллоуэя не ограничивались лишь суровыми материковыми холмами и поросшими вереском долинам; его воля простиралась далеко за горизонт, к скалистым островам — и прежде всего к Айлею, что лежал на великом перекрестке между фьордами Норвегии и зелёными берегами Ирландии. Ни один драккар, гордо вскинувший голову резного дракона, не мог миновать эти неспокойные воды, не встретившись с непреклонной волей Амлайба.

Сам властелин никогда не именовал это данью — в его устах это была лишь «плата за гостеприимство». За этой учтивой древней формулой, произносимой с тонкой полуулыбкой, скрывалась железная необходимость и ещё более строгий порядок: море признавало лишь одного господина, и каждый мореход знал, что цена спокойствия в этих проливах оплачивается золотом или кровью.

Мойра с детства усвоила главное: истинная власть её отца ковалась не из слепого страха подданных, а из его редкого, почти пророческого дара предвидения. Об этом, понизив голос, толковали седые воины у ночных костров, об этом же шептались монахи, чей путь пролегал через туманное побережье. И эта истина подтвердилась в декабре девятьсот восемьдесят шестого.

Тогда Амлайб почуял дыхание бури в движении северных парусов. Он не стал дожидаться, пока всполохи пожаров лизнут горизонт; его гонец сорвался к берегам Айоны прежде, чем тяжёлые весла викингов ударили по свинцовой воде. Аббат святого острова получил предупреждение вовремя: бесценные реликвии — расшитые золотом книги, святые кресты и священные сосуды — были тайно переправлены через бушующее море в Ирландию, где их встретили с благоговейным трепетом и затаённой тревогой.

Когда же морские волки — которых летописи позже, не видя разницы в ярости, нарекут датчанами — обрушились на обитель, их встретили лишь холодные камни и безмолвный пепел. Айона пала, израненная и разорённая, но её нетленная душа, её сокровенное сердце уцелело, спасённое мудростью человека, умевшего видеть сквозь туман времени.

Мойра замерла у узкого стрельчатого окна, вглядываясь в туманную даль материковых земель. Там, за зыбкой сталью морского горизонта, таились острова — родовое ожерелье их владений. Она и не помышляла, что славное имя отца и его давние, высеченные в камне решения уже начали сплетаться в тугую нить её собственной доли. Пока лето лишь пробовало на вкус солёный воздух Гэллоуэя, мир казался ей нерушимым и цельным, а будущее — лишь туманным берегом, до которого еще плыть и плыть.

Но, как поётся в старых балладах и записывается в пожелтевших хрониках, именно в такие безмолвные утра, под свинцовым саваном неба и рокот неспокойных вод, судьба делает свой первый, почти неслышный шаг, отмеряя путь, с которого уже не повернуть назад.

Мойра быстро привела себя в порядок, действуя с той решительностью, что была в её крови. Струя ледяной воды из кувшина окончательно смыла последние крохи сна, оставив на щеках яркий румянец. Она наспех переплела волосы, не тратя времени на шёлковые ленты, и, не желая нарушать утреннюю тишину зовом служанки, тенью выскользнула в коридор. Каменные плиты под её ногами еще хранили ночную прохладу — даже в начале лета древний замок неохотно расставался с холодом, накопленным за долгие века. В коридорах застыл неподвижный воздух, пропитанный терпким ароматом догорающих очагов и той неизменной, глубокой сыростью камня, которую не под силу высушить даже самому яркому июньскому солнцу.

Она шла привычным путём, вдоль узкого коридора, мимо стен, хранивших густую копоть десятилетий и память о факелах предков. Сквозь узкие бойницы в проходы врывался яростный, просоленный брызгами ветер с моря, напоминая о суровой силе, зажатой в скалах. Здесь, в самом сердце крепости, скрывался кабинет её отца — тайное святилище власти, куда редко ступала нога постороннего. За этими дверями в тишине и полумраке рождались приказы и союзы, от которых, словно от удара меча, зависели судьбы земель и жизни тысяч людей.

Амлайб мак Гилле-Бригте хранил верность старой привычке: встречать рассвет не с мечом, а с торговыми свитками в руках. Завтрак — ломоть свежего хлеба, терпкий сыр и кубок дымящегося напитка с лесным мёдом — приносили ему прямо к рабочему столу, заваленному пергаментами.

В эти тихие утренние часы Мойра часто устраивалась у очага, глядя, как пляшут блики пламени на суровом лице отца. Амлайб не просто читал — он вводил её в тайный мир власти, терпеливо объясняя

Но сегодня, ещё не дойдя до двери, Мойра замедлила шаг.

Сквозь массивные дубовые створки, окованные потемневшим железом, пробивались голоса — резкие, лишённые привычного утреннего спокойствия, они рвали тишину коридора, точно не вовремя начавшийся шторм. Незнакомец говорил с яростным нетерпением, его слова едва не срывались в открытый гнев, вибрируя от скрытой угрозы. Отец отвечал ему короткими ледяными фразами, и в этом стальном холоде Мойра узнавала ту самую непреклонность, перед которой склонялись и верные вассалы, и заклятые враги.

Она замерла, невольно коснувшись ладонью шершавой стены. Любопытство никогда не было её пороком, и Мойра не привыкла ловить чужие тайны за закрытыми дверями, но в это утро невидимая сила удержала её на месте. Напряжение, витающее в воздухе, казалось почти осязаемым, а тон этого разговора был слишком недобрым, слишком опасным для мирных покоев Гэллоуэя — в нём слышался лязг невидимого оружия, которое вот-вот должно было выйти из ножен.

— Ты слишком долго откладываешь, — говорил незнакомый голос, хрипловатый, с примесью моря. — Девушка уже в возрасте, о котором знают все. И в Норвегии, и в Дублине.

— Моя дочь — не товар, — резко ответил Амлайб. — И уж точно не разменная монета для чужих амбиций.

— Ты правишь землями, а не песнями бардов, — не унимался гость. — Союз, скреплённый браком, надёжнее любой клятвы. Ты сам это знаешь.

Мойра затаила дыхание. Сердце ударило сильнее, и холод коридора вдруг стал ощутимее.

— Я знаю истинную цену союзам, — произнёс отец, и в его голосе, обычно твёрдом, как гранит этих гор, внезапно прорезалась вековая усталость. — Но я знаю и цену крови, пролитой за эту землю. Моя дочь — плоть от плоти Гэллоуэя, она впитала его туманы и его волю. Я не отдам её тому, кто в ослеплении своей жадности видит в ней лишь золотой ключ к моим гаваням.

Он сделал паузу, и следующее его слово пало в тишину кабинета, точно королевская печать на расплавленный воск:

— И всем известно: её сын, плод её чрева, станет моим наследником. Он примет мой меч и встанет во главе кланов, как единственный законный повелитель Гэллоуэя. На этом мой сказ окончен.

— Тогда будь готов к тому, что другие увидят в этом отказ, — последовал ответ. — А отказ — это тоже выбор. И всё же, мой брат — это хорошая партия, подумай, я даю тебе время, но не долго.

На мгновение тишина заполнила коридор, став почти осязаемой. Перед внутренним взором Мойры ясно предстало святилище отцовской власти: массивный стол, погребённый под лавиной пергаментных свитков, грубые кожаные ремни с тяжёлыми оттисками сургучных печатей и бронзовая лампа, чей неровный свет дрожал на суровых каменных стенах. В очаге, устало потрескивая, тлели вишнёвые дрова, а над всем этим высилась фигура отца — неподвижная, с прямой спиной, словно он сам был высечен из того же векового камня, на котором стоял этот замок.

— Я сделал свой выбор давно, — тихо сказал Амлайб. — И не позволю решать судьбу моей дочери за моей спиной. А что до твоего брата, то о нём ходит дурная слава. Не такого мужа я хочу своей единственной дочери.

Мойра отступила на шаг, прижав ладонь к холодной стене. Теперь она знала: разговор шёл о ней. О её возрасте, её будущем, её месте в тех самых соглашениях, которые она привыкла считать лишь строками на пергаменте.

Коридор снова наполнился тишиной, но это была уже иная тишина — тяжёлая, как свинцовое небо над Ирландским морем. Мойра медленно, шаг за шагом, отступила от тяжелых дверей, чувствуя, как невидимая черта навсегда отсекла её от беззаботных дней прошлого. В это туманное утро её детство осталось там, за порогом кабинета, рассыпавшись прахом под тяжестью отцовских слов. Она уходила по холодным плитам, зная: то, что было услышано в полумраке замка, отныне станет её тайным бременем, и это эхо еще не раз отзовётся в её судьбе громом грядущих событий.

В гостевых покоях замка.

После разговора с хозяином замка, Свейн по прозвищу Вилобородый, что с недавних пор стал королём Дании, метался по отведённым ему покоям, как лев в клетке.

Комната была просторной, но мрачной: грубые каменные стены, увешанные щитами и трофеями, тяжёлый стол из цельного дуба, над которым коптил масляный светильник. Узкое окно выходило во внутренний двор; оттуда тянуло холодом и запахом сырого камня. На полу лежали шкуры медведя и волка, истёртые сапогами и гневными шагами хозяина.

Свейн резко остановился и ударил кулаком по столу так, что кубок подпрыгнул.

— Эта отрыжка норманнского ярла… — прорычал он. — И гэлов, пусть и знатного рода, будь он проклят. Хитрый ублюдок. Так ловко подмял под себя такой лакомый кусок, как Айлей.

Он снова зашагал, плечи его ходили, словно под кожей ворочался зверь.

— И мало того! — продолжал он. — Умудряется быть проблемой для норвежцев… и брать дань с нас. С нас, с данов!

У стены стоял его соратник — высокий, молчаливый воин с проседью в бороде, человек, прошедший с королём не один поход. Он ждал, пока ярость выльется словами.

— Союз, — Свейн сплюнул это слово, — союз моего брата с его дочерью — выгодная сделка. Крепкая. Нужная. Он резко обернулся. — Но нет! Этот недоносок не находит ничего лучшего, как уйти в набег.

— Набеги — его кровь, — осторожно заметил соратник. — Он всегда был таким.

— К чёрту его кровь! — рявкнул Свейн. — Как будто ему мало рабынь с прошлого похода. Нет, ему понадобилось тащиться аж к берегам вендов — за добычей, за новыми цепями!

Он остановился посреди комнаты, сжав кулаки.

— А здесь союз висит на волоске, — глухо сказал он. — Один неверный шаг — и этот гэл улыбнётся, а за улыбкой у него нож.

Соратник сделал шаг вперёд.

— Дадим дары. Он не устоит.

Свейн усмехнулся — коротко, зло.

— Он видел в своей жизни много серебра, — сказал он. — Его не удивить и еще, такие люди видят только слабость или выгоду.

Он поднял взгляд — тяжёлый, холодный.

— Будь настороже. Здесь могут быть чужие уши… и слишком у здешнего хозяина преданных слуг. Хотя… ты попробуй подкуп.

Соратник молча кивнул.

Праздничный пир.

Высокий зал замка утопал в багровом сиянии сотни факелов, чье неспокойное пламя пускало пляшущие тени по суровым сводам и балкам из морёного дуба. Вдоль стен, точно застывшее эхо былых сражений, висели щиты вассалов: оскаленные кабаньи головы, крылья чёрных воронов и яростные тигры — пестрый строй союзных имен.

Но над почётным помостом, в самом сердце власти, колыхалось тяжёлое знамя рода, потемневшее от времени, просоленное ветрами и пропитанное дымом бесчисленных пиров. На нём, в лукавых изгибах застывшей вечности, вырисовывалась Змея — хитрая, коварная, чей чешуйчатый узел казался живым в дрожащем свете. Она не рычала, как тигр, и не кромсала воздух, как орёл; она затаилась, выжидая миг, когда неосторожная рука коснется её колец, не зная, что в этом безмолвии скрыт смертоносный бросок и мудрость, древнее самих гор.

По полу, устланному свежим тростником и вереском, разносился запах хвои, жареного мяса и пряного эля. За длинными столами сидели гости — танны, ярлы, монахи, купцы, послы чужих земель. Звенели кубки, глухо ударяли ножи о доски, и над всем этим стоял живой, тёплый гул праздника.

Под этим знаменем, в массивном кресле, больше похожем на трон, восседал сам Амлайб Мак Гилле-Бригте — живое воплощение своего герба. Его фигура, задрапированная в тяжёлые меха и тёмный шёлк, оставалась неподвижной, но в этой неподвижности чувствовалась пружина, готовая распрямиться в мгновение ока.

Лицо его, сухое и бледное, казалось маской, высеченной из слоновой кости, на которой время не осмелилось оставить глубоких следов, кроме тонких морщинок у углов губ, похожих на шрамы от вечной, едва заметной усмешки. Его глаза, холодные и непроницаемые, не следили за гостями — они словно обволакивали зал, проникая в мысли каждого, кто стоял перед ним. В его жестах не было рыцарской порывистости или грубой силы воина; в них сквозила расчётливая грация хищника, который точно знает: яд в его словах разит вернее, чем сталь, а терпение — самое острое оружие в его арсенале.

По правую руку от повелителя, подобно хрупкому весеннему цветку среди суровых камней Гэллоуэя, сидела его дочь — виновница торжества. В её шестнадцати годах таилось то дивное безвременье, когда детство уже сделало шаг назад, а судьба ещё не успела обнажить свои острые клинки. Лицо её хранило нежную, трогательную припухлость, напоминавшую о недавних играх в саду, но в изгибе губ и осанке уже проступала та обольстительная грация, что обещала со временем превратить её в самый лакомый и желанный кусочек для любого из принцев Севера.

Её глаза, глубокие и чистые, впитали в себя переменчивую палитру высокого неба и бездонную синеву голубого озера. Но истинным сокровищем были волосы — густые пряди цвета червонного золота с явной рыжинкой, в которых, казалось, само солнце затеяло бесконечную игру. Убранные простым серебряным обручем, они сияли в свете факелов, оттеняя белизну кожи. На шее девушки покоилась лишь тонкая цепь с древним крестом — скромным и строгим, как сама вера предков, подчеркивающим её чистоту перед лицом мира, полного коварства и змеиных интриг.

— Сегодня, — произнёс лорд, поднимая кубок, — мой дом открыт каждому, кто пришёл с миром. Пусть этот пир запомнится так же долго, как стоят эти стены.

Ответом ему был гул одобрения и звон металла.

Слуги вносили блюда нескончаемой вереницей, и аромат пиршества кружил голову сильнее старого эля. В центре стола на огромных блюдах дымилась золотистая оленина, политая густым, кисло-сладким соусом из томлёной брусники и лесных ягод. Рядом возлежал кабан, чье нежное мясо пропиталось ароматом печёных яблок и сладкого лука, а бока лоснились от жара печи.

Воздух полнился терпким духом лосося, копчёного на медленном торфяном дыму до янтарного блеска, и тёплой сладостью ячменных лепешек, еще хранивших жар камней. Горки острого домашнего сыра соседствовали с глубокими чашами густой похлёбки, щедро приправленной пряными травами Альбы. Тяжелые кубки наполняли тёмным, тягучим элем с плотной пеной и мёдом, который томился в погребах всю долгую зиму, обретая крепость и благородную горчинку лесного ореха.

— Клянусь святым Колумбой, — сказал один из вассалов соседу, отрывая мясо от кости, — в этом замке кормят лучше, чем в королевском дворе. — Потому что здесь знают цену верности, — ответил тот и кивнул в сторону помоста.

Когда первая жажда и голод были утолены, в центр зала, подобно теням былого, вышли барды. Старший из них, чьё лицо было испещрено морщинами, как кора векового дуба, бережно устроил на коленях арфу. Он едва коснулся струн, и хрустальный звон, прорезав гул голосов, заставил зал погрузиться в благовейную

Его голос, глубокий и рокочущий, поплыл под сводами, сплетая воедино были и легенды. Он пел о яростных битвах у подножия солёных скал, о предках лорда, чьи мечи ковали славу в безмолвии туманных болот, и о священных клятвах, принесённых под холодным взором звёзд. Но стоило смолкнуть последнему аккорду предания, как в тишину ворвался резкий вскрик свирели и дробный бой бубнов. Музыка переменилась, наполнилась диким, необузданным ритмом, словно сама древняя кровь замка забилась в такт в жилах присутствующих.

— Танец! — громом разнёсся чей-то хмельной и восторженный возглас.

— Танец для нашей юной госпожи! — подхватили десятки лужёных глоток, и зал взорвался нетерпеливым рукоплесканием.

Первой поднялась молодежь, и зал мгновенно наполнился живым, неистовым движением. Пары закружились в вихре танца; тяжёлые кованые сапоги воинов мерно и глухо рокотали по каменным плитам, словно далёкий гром, а широкие плащи взлетали и опадали, подобно крыльям потревоженных птиц. Мойра скользила среди них с удивительной лёгкостью, едва касаясь пола; на её губах играла сдержанная, чуть призрачная улыбка, а десятки восхищённых глаз неотрывно следовали за каждым её безупречным шагом.

— Ваша дочь движется, точно солнечный блик на зеркальной глади воды, — вкрадчиво заметил посол с восточного побережья, низко склоняясь к плечу властелина Гэллоуэя.

Амлайб едва заметно кивнул, и на его обычно бесстрастном лице на мгновение отразилась тень скупой, но искренней гордости. Он не отвел взгляда от дочери, и в глубине его глаз вспыхнула искра удовлетворения, какую чувствует мастер, видя совершенство своего творения.

— Она — истинная дочь Гэллоуэйя, — ответил он негромко, и в его сдержанном тоне прозвучала веская, спокойная уверенность. — Вода в наших краях чиста и глубока,

Когда музыка смолкла, настало время подарков.

Первым выступил вассал из горной долины:

— Прими, госпожа, этот плащ из шерсти наших овец. Он защитит от ветра и напомнит, что мои люди стоят за твоим домом.

— Благодарю, — ответила она тихо, но ясно.

Посол заморского ярла поднёс резной ларец: — Серебро и стекло с южных берегов. В знак дружбы… и надежды на неё. Её отец лишь кивнул, изучающе.

Монах в тёмном одеянии передал книгу — небольшую, но богато украшенную: — Слова, что переживут мечи.

Последним, на середину зала, шагнул самый почётный из гостей — король Дании, Свейн по прозвищу Вилобородый. Гул разговоров оборвался, словно кто-то одним движением перерезал натянутую струну.

Он был высок ростом и широк в плечах; в его осанке чувствовалась привычка повелевать и сражаться, а не просить дозволения. Лицо короля, иссечённое шрамами, как карта былых сражений, дышало суровой, почти первобытной красотой — притягательной и грозной, как лик самого океана. Пряди ярко-рыжих волос, густых, словно лисий мех, были сплетены в тугую косу, падавшую на широкую спину. Но более всего взор приковывала его кожа: на могучих руках, шее и груди темнели замысловатые узоры: руны и звериные знаки, словно сама северная магия была вписана в его кровь и плоть.

Свейн замер в самом сердце зала, приковывая к себе взгляды сотен людей. По знаку его руки слуги, надсадно кряхтя, опустили на каменные плиты массивный сундук, окованный чёрным железом. Один из них с лязгом откинул тяжёлую крышку.

Зал ахнул: серебро вспыхнуло под светом факелов ослепительным пожаром. Тонкочеканные монеты, витые браслеты, драгоценные чаши и камни всех оттенков — от яростно-алых до льдисто-синих — лежали вперемешку, точно осколки десятка покоренных миров, принесенные к ногам властелина Гэллоуэйя.

— Святые угодники… — прошептал кто-то у дальнего стола. — Вот это дар… — раздалось с другой стороны.

Свейн дал залу насытиться зрелищем, затем поднял руку, и шум сам собой стих. Его голос был низким, хрипловатым, с резким северным акцентом — голос человека, привыкшего быть услышанным среди ветра и битвы.

— Достойной дочери, — сказал он медленно, — достойные дары.

Он перевёл взгляд на помост, и в этот миг Мойра вздрогнула. Этот голос. Тот самый. Спокойный, тяжёлый, уверенный — так говорил человек, стоявший утром в кабинете её отца, за закрытой дверью, голос, который она узнала и интонацию, от которой по спине прошёл холод.

Свейн чуть склонил голову — не в поклоне, но в признании.

— Пусть серебро напоминает тебе о богатстве мира, — продолжил он, — а камни — о том, что даже самое ценное можно добыть ценой усилий и крови.

Повелитель замка встал.

— Король Дании оказывает моему дому великую честь, — произнёс он. — Пусть этот дар будет принят с благодарностью и памятью.

Свейн усмехнулся краем губ — едва заметно, почти хищно.

— Память, — повторил он. — Это то, что мы все оставляем после себя.

И взгляд его, острый и внимательный, на миг задержался на Мойре чуть дольше, чем того требовал простой этикет.

Когда ночь стала глубже, а факелы — короче, зал снова наполнился музыкой и смехом. Праздник был не только в честь юной девушки — он был заявлением силы, единства и надежды.

И под гул песен, звон кубков и треск огня в очаге каждый из присутствующих понимал: этот пир — лишь начало историй, которые ещё будут рассказаны.

Утро в замке.

Ранним утром, когда призрачный туман ещё лениво стлался по замковому двору, а факелы в нишах стен исходили последним чадным дыханием, предрассветную тишину вспорол пронзительный женский крик. Он был коротким и отчаянным, точно взмах острого клинка в темноте, — из тех звуков, от которых кровь мгновенно стынет в жилах, а сердце замирает, чуя приближение беды, которую уже не отвратить.

Лорд Амлайб распахнул дверь своего кабинета.

Он замер, прислушался. Крик повторился — уже глуше, словно сорванный на полуслове. С той стороны замка. Оттуда, где были покои его дочери.

— Мойра… — вырвалось у него.

Сердце забилось тяжело и глухо, как боевой барабан. Он не позвал слуг — ноги сами понесли его по коридорам. Камень под сапогами отдавался эхом, факелы дрожали, будто чувствовали беду.

Он ворвался в её комнату.

Постель была безжалостно смята, тяжёлое меховое покрывало сорвано и брошено на пол, точно поверженное знамя. Перевернутый стул немым свидетелем лежал среди разбросанных вещей, а на светлом дереве дверного косяка темнела рваная полоса — грубый, глубокий след недавнего удара. Воздух в покоях сделался вязким и тяжелым, в нем всё еще витало незримое, обжигающее дыхание борьбы, застывшее эхом в наступившей мертвой тишине.

— Мойра! — глухо позвал он.

Ответа не было.

На кровати, среди складок простыни, лежал свиток. Амлайб узнал почерк сразу — резкий, уверенный, чужой. Руки его дрогнули, когда он развернул пергамент.

«Лорду Амлайбу.

Я взял твою дочь не как пленницу, но как нареченную невесту моего брата. В этом жесте нет места оскорблению — лишь рождение великого союза, предначертанного небесами и сталью. Свадебный обряд будет свершён по всей чести и древнему обычаю наших отцов, и лишь после него мы вновь ступим на берега Гэллоуэя — уже как родичи.

Даю тебе нерушимое слово короля: с Мойрой не случится беды. Её не заденут ни грубым словом, ни лихим делом, ибо отныне её покой охраняет мой меч.

Свейн.»

Свиток выпал из его рук.

Амлайб медленно опустился на край кровати и закрыл лицо ладонями.

— Доченька… — прошептал он, и это слово прозвучало тише шёпота, будто боялось быть услышанным.

Он сидел так несколько мгновений — или целую вечность. Затем руки его опустились. Взгляд стал жёстким, словно камень, пролежавший века под морем.

— Трубите сбор, — сказал он вошедшему слуге, не повышая голоса. — Готовить корабли. Созывать воинов. Всех. Слать гонцов к союзникам.

Слуга побледнел.

— Милорд… при таком количестве гостей…

— Сейчас же, — отрезал Амлайб.

Когда он остался один, его взгляд потемнел. Его настиг его дар— дар предвидения…

Амлайб метался в тисках видения, где реальность истончалась, уступая место древним образам.

«Мойра стояла в самом сердце пустоты, хрупкая и беззащитная, а над ней, затмевая небеса, витками сжимался Черный Дракон. Его крылья были сотканы из полночного мрака, пасть изрыгала горький дым и удушливое пламя. Кольца чешуйчатого зверя смыкались вокруг неё всё теснее, и Амлайб чувствовал её немую муку как свою собственную — сердце его рвалось от невыносимой боли, не в силах проснуться.

Но внезапно небесный свод содрогнулся, и из

А затем... ярость сменилась тишиной. Два начала — тьма и пламя — перестали терзать друг друга, переплетаясь в едином, неразрывном узоре. Они стали одним целым, могучим и незыблемым существом. И в тот же миг над головой Мойры пролился свет такой чистоты, что тени исчезли, а буря обернулась вечным покоем.»

— Что это значит… — глухо сказал Амлайб в пустоту. — Что ты хотела мне сказать, судьба? Почему не предупредила о замысле Свейна?

Ответа не было.

Он знал лишь одно: он не мог представить — не мог даже в самом мрачном кошмаре — что его дочь вырвут из замка, полного знатных гостей, вассалов и союзников.

И потому, сжимая кулаки, он повторил, уже как клятву:

— Я иду за тобой, Мойра.

А за окнами, над башнями замка, медленно поднималось холодное утреннее солнце.

Глава 2. Ставка короля — и… ошибка судьбы?

Мойра.

Я ушла в свои покои рано. Так было заведено и так следовало — молодой, незамужней леди не пристало долго задерживаться на пиру, каким бы пышным и радостным он ни был. Слуги зажгли свечи, помогли снять тяжёлое платье и тихо удалились, оставив меня одну среди теней и шорохов ночного замка.

Но сон не шёл.

Я лежала неподвижно, вглядываясь в густую темноту под бархатным балдахином, а мысли мои путались и рвались, словно тонкие нити в неумелых руках пряхи. В ночном безмолвии, ставшем вдруг невыносимо чутким, одно за другим всплывали эхо голосов минувшего дня.

Я слышала голоса послов — холодные, выверенные, точно удары чеканщика по металлу; в их поздравлениях сквозила расчётливая вежливость великих дворов. Сквозь них прорывалась грубоватая, пахнущая элем и сталью искренность отцовских вассалов, чьи клятвы были тяжелы и надежны, как гранит наших гор. Перед глазами мелькал смех подруг — яркий, летящий, но отравленный тонким, едва заметным жалом зависти. И над всем этим, подобно шелесту сухой листвы, вился вкрадчивый шёпот служанок; он казался мягким, как лебяжий пух, но за каждым словом пряталось неуемное, жадное любопытство тех, кто привык подсматривать за чужой судьбой сквозь замочную скважину.

И всё же сильнее всего звучал в голове другой голос. Тот, что я услышала утром, стоя в коридоре под дверью отцовского кабинета.

Так это был король Дании…

Я медленно повернулась на бок, сжав край покрывала. Что я знала о нём? Совсем немного — но и этого было достаточно, чтобы сердце сжималось. Говорили, что он суров, что море и кровь — его привычная стихия, что он взошёл на трон не молитвами, а силой и железом, свергнув родного отца.

А его брат…

Я зажмурилась.

Про брата же шептали иное, и в этих сумерках его имя ложилось на слух ледяным клеймом. Его поминали вполголоса, испуганно озираясь, будто этот человек обладал демоническим слухом и мог различить малейший вздох сквозь мили и крепостные стены.

О нём говорили как о звере в человечьем обличье: жесток без меры, безжалостен без причины. В его мире не существовало щита ни для нежных женщин, ни для невинных детей. Для него не было ни святости клятв, ни веса чести, ни милосердия к молящим — лишь голая, костлявая жажда добычи и бешеная, ничем не обузданная воля, сметающая всё на своем пути.

Особенно зловеще в ночной тишине оживали слухи о тех, кто попадал в его руки прежде. Шепотки служанок становились тонкими и колкими, точно уколы игл: говорили, что для пленниц его чертоги становились не домом, а склепом.

Рассказывали о дочерях знатных ярлов, чьи души выгорали дотла под его ледяным взором раньше, чем увядали их свадебные венки. О тех, кто замолкал навсегда, превращаясь в бесплотные тени, блуждающие по замку без права на стон или жалобу. В его покоях не слышали песен — только сухой шелест платьев и тяжёлые шаги хозяина, для которого женщина была лишь трофеем, вещью, которую ломают просто ради того, чтобы проверить её на прочность. От этих мыслей воздух под балдахином казался невидимой удавкой, и Мойра невольно прижала ладонь к горлу, словно уже чувствовала на нём холод этой железной удавки.

«Это лишь слухи»,— сказала я себе. Но страх не слушал разума.

Я вспомнила взгляд рыжего короля в зале — тяжёлый, оценивающий, словно он видел во мне не девушку, а фигуру на доске, часть игры, правила которой мне неизвестны. И его голос… теперь я знала, где слышала его прежде.

Свеча у изголовья тихо треснула. Тень дрогнула на стене, и мне вдруг показалось, будто кто-то стоит в углу комнаты.

Я затаила дыхание.

— Это всего лишь ночь, — прошептала я себе. — И завтра всё будет по-прежнему.

Но почему-то в глубине души я уже знала: по-прежнему — не будет.

Я, должно быть, задремала — не глубоким сном, а той зыбкой дрёмой, где мысли ещё шевелятся, а тело уже тяжелеет. Потому я и не услышала, как открылась дверь. И не сразу поняла, что в комнате я больше не одна.

Сначала — тень. Затем чужое дыхание, слишком близкое.

Я успела приподняться на локтях, когда на мой рот легла ладонь — жёсткая, пахнущая кожей и железом. Крик умер во мне, не родившись.

— Тише, тише, леди, — прошептал голос над самым ухом. — Мы не причиним вам вреда.

Второй человек был у изножья кровати. Я почувствовала, как он схватил мои запястья и стал стягивать их грубой верёвкой. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышит весь замок.

Я забилась. Резко, отчаянно. Ногами — в темноту, в воздух, во всё, до чего могла дотянуться. Что-то с грохотом опрокинулось — стул или скамья, — свеча задрожала, пламя метнулось.

— Проклятье… — процедил кто-то.

— Тише! — снова тот же шёпот, уже злее. — Сказано же — тише.

Я попыталась укусить руку, закрывающую мне рот. Попыталась вырваться, выгнуться, закричать — хоть как-нибудь.

И тогда последовал удар.

Не сильный — но точный. Перед глазами вспыхнул свет, белый и слепящий, словно молния ударила внутри головы. Комната качнулась, тени расплылись, звуки ушли куда-то далеко, будто под воду.

Последнее, что я услышала, было глухое:

— Быстро. Она готова.

А потом — ничего.

Не знаю, сколько прошло времени. Когда сознание вернулось, оно пришло не сразу, а медленно, как свет сквозь туман. Сначала — качка. Глухая, настойчивая, будто сам пол подо

Я открыла глаза.

Надо мной была низкая тьма. Потолок — грубые доски, почерневшие от воды и дыма. Я лежала на голом полу, холодном и липком, покрытом грязью и чем-то склизким. При каждом движении корабля щели между досками скрипели и стонали, словно жаловались на собственную судьбу.

Корабль…

Я прислушалась — плеск воды у борта, ритмичный скрип вёсел, приглушённые голоса сверху. Ошибки быть не могло.

Меня похитили. Меня везут.

Я попыталась пошевелиться — руки были связаны, верёвка впивалась в запястья. Ноги тоже. Во рту — привкус крови. Голова ныла, будто внутри неё били молотом.

«Продать в рабыни?» — подумала я, и от одной этой мысли к горлу подкатила тошнота.

Нет. Нет, это не имеет смысла.

Отец заплатит за меня больше, чем стоит любая женщина на этом море. Больше, чем десяток рабынь, больше, чем груз серебра. Значит, я нужна не для рынка.

«Враги отца?»Я вспомнила разговоры о дани, о викингах, о союзах, о людях, что улыбаются за столом и точат ножи за спиной. Меня используют. Как залог. Как узел, в котором хотят стянуть чужую волю.

От этого стало ещё страшнее.

Я огляделась, насколько позволяла тьма. Каморка была тесной — не для людей, а для груза. В углу валялись обрывки верёвок, клочья старых парусов, пустой кожаный бурдюк. Пол был залит морской водой, грязной, солёной; при каждом толчке она плескалась и лизала мне ладони.

Я дрожала — не только от холода. Страх был везде: в скрипе досок, в глухом ударе волн, в каждом шаге, раздававшемся над головой. Мне казалось, что море знает обо мне. Что оно равнодушно и готово принять всё — и слёзы, и кровь.

Я закрыла глаза.

«Отец…» — подумала я. Но корабль шёл вперёд, и воля моя значила здесь не больше, чем эта грязь подо мной.

И тогда я поняла: что бы ни ждало меня впереди, прежняя жизнь осталась там, на берегу, вместе с замком, светом и детским доверием к миру.

Свейн Вилобородый.

Ночь была тёмной, безлунной, и море лежало под нами, как чёрное железо. Мой королевский драккар резал воду легко и уверенно; нос с резным зверем вздымался и опускался, будто живой. Вёсла шли ровно, без крика и суеты — люди знали своё дело. Всего у нас было шесть быстроходных кораблей: пришли тихо и так же тихо ушли, пока в Гэллоуэй ещё гремели кубки и пели барды в честь девичьего праздника.

Я стоял у борта, закутавшись в плащ, и чувствовал, как солёный ветер сушит кровь на ссадинах и шрамах. Дерево под ногами было мокрым, пахло смолой и морем — запах, знакомый мне с детства, запах власти и войны.

— Итак, ты всё сделал как надо, мой верный Токе? — спросил я, не оборачиваясь.

Мой соратник-побратим стоял позади, держась за снасть. Лицо его было суровым, как высеченное из камня.

— Да, мой конунг, — ответил он. — Она на драккаре Ульфа Кривоноса. В каморке под кормой. Её охраняют надёжные люди.

Я медленно кивнул.

— С её головы не должна упасть даже волосинка, — сказал я глухо. — Я дал своё слово. И она — наш будущий морской пропуск.

Волна ударила в борт, брызги взлетели в темноту.

— А ещё, — добавил я, — она моя будущая невестка.

Токе помедлил, затем произнёс осторожно:

— Но Хокон ещё не знает о вашем замысле, мой король… Он не настроен на брачные узы.

Я усмехнулся — коротко, без радости.

— А кто этого щенка будет спрашивать? — сказал я. — Покуролесил — и хватит. Я повернулся к нему лицом. — В нашем роду мужчины служат не своим прихотям, а народу. Так было при моём отце, так будет и после меня.

Я сжал перила драккара.

— Я так решил.

Токе ударил себя кулаком в грудь.

— Да, мой конунг! Слушаюсь.

Я снова посмотрел вперёд, туда, где в темноте угадывались силуэты остальных кораблей. Шесть драккаров — это всего лишь малая часть моего флота, но достаточно, чтобы напомнить миру: Дания берёт своё не только серебром, но и умом. Мы давно уже не просто грабители побережий. Мы — короли морских дорог, и каждый союз для нас ценнее десятка сожжённых деревень.

На одном из драккаров, внизу, под палубой, была девушка — ключ к этим водам, к этим землям, к миру или войне.

Море глухо шумело, принимая наше решение. И я знал: пути назад нет.

Хокон.

Холодный июнь давил, как дурное предзнаменование. Северное море было свинцовым, неприветливым, и даже в ясные часы от него тянуло сыростью и злобой. Я стоял у борта, закутавшись в плащ, и смотрел, как волны бьются о нос драккара, будто желая расколоть его — но не смея.

Меньше месяца назад мне хорошо заплатили за одно дельце.

Обычно наша добыча пахла солью и гарью — мы брали добро силой, уводя людей в цепях, или выменивали живой товар на шумных невольничьих рынках, где плоть ценилась не дороже скота. Но этот случай был иным, изысканно-странным: нам передали связанного сонного крепкого молодого мужчину, статного и полного скрытой мощи, а в придачу к нему в наши кошели легло чистое, звонкое серебро.

Правда, даже когда тяжёлое железо замкнулось на его запястьях, а дурман беспамятства отступил, в его глазах не угас яростный, неукротимый пожар. Он смотрел на своих пленителей не как поверженный раб, а как затаившийся хищник, и воля его оставалась острой и непокорной, точно у дикого, необъезженного жеребца, который скорее падет в пене, чем признает над собой чужую власть и тяжесть седла. Он строптив, он смотрит волку в пасть, не опуская взора, но в наших руках время — лучший кузнец. Это упрямство не продлится долго: холодное железо и суровая доля быстро смиряют даже самую гордую кровь.

Я усмехнулся, вспоминая.

Я оставил его в яме — там, где темно и сыро, где быстро учатся молчать и слушать. Камень и холод — лучшие учителя. Если выживет, станет полезным. Если нет — значит, не судьба.

Потом был набег к вендам.

Земли у них дикие, люди — такие же. Мужики бьются яростно, с отчаянной силой. Таких приходится рубить быстро. Я не люблю, когда дерутся долго.

Женщины у них красивые — золотые волосы, зелёные глаза. Строптивые. Мне это всегда нравилось: ломать то, что считает себя свободным. Но в этот раз было не до них. Что-то шло иначе — будто

И тут подвернулась новая сделка.

Один знатный русич — хитёр, как лисица, — решил избавиться от лишних родственников. Предложил серебро и хорошие мечи. Я согласился не раздумывая. Нам всегда нужны клинки и люди. Особенно люди, которые умеют держать строй.

Правда, один из этих родственников оказался проблемой.

Дружина у него сильная, сплочённая. А сам — здоров, как Тор, будто выкован из железа. Я видел таких раньше: их не ломают быстро. Их либо ведут за собой, либо убивают.

Я стою на драккаре, и ветер бьёт в лицо так, будто хочет содрать кожу. Парус натянут, как грудь перед ударом, нос режет волну, а море отвечает глухим рыком. Я люблю этот звук. В нём нет лжи.

Холод Северного моря въедается не в кости — в мысли. Он чистит их, как нож, срезая всё лишнее. Оставляет только правду.

Набег — дело простое. Земля впереди не моя, значит, всё, что на ней есть, может стать моим. Люди, серебро, железо — всё имеет цену. Кто не согласен, быстро узнаёт, сколько стоит его несогласие.

Я не считаю себя жестоким. Жестокость — это когда сомневаешься и всё равно бьёшь. Я не сомневаюсь. Люди — как скот: одни годятся для работы, другие — для выкупа, третьи — ни для чего. Это не злоба. Это закон.

Пленники сидят связанными у мачты. Грязные, дерзкие, с пылающими глазами. Некоторые всё ещё думают, что за ними придут. Глупцы. Если за них платят — хорошо. Если нет — значит, боги уже сделали выбор.

Серебро — вот что говорит правду. Оно не врёт, не плачет, не клянётся. Оно холодное, тяжёлое и всегда одинаковое. За серебро люди продают родичей, нарушают клятвы, отрекаются от богов. И после этого смеют говорить о чести.

Я беру это серебро без колебаний.

Власть — не в короне и не в словах. Власть — в том, что человек перед тобой опускает взгляд. Или падает. Я видел королей, которые дрожали сильнее рабов. И рабов, которые умирали стоя. Но и тех, и других можно сломать — вопрос лишь времени и средств.

Крики во время набега быстро тонут в ветре. Дерево трещит, железо звенит, кровь темнеет на досках. Всё это — шум. Настоящая тишина приходит потом, когда селение пустеет, а море снова принимает нас, не задавая вопросов.

Я смотрю на горизонт и думаю: люди называют нас чудовищами, потому что мы делаем то, чего они боятся в себе. Мы берём. Мы не просим. Мы не оправдываемся.

Если для этого нужно стать чудовищем — что ж. Чудовища живут дольше, чем праведники.

Драккар идёт вперёд. Море открыто. А остальное — добыча.

Я сжал пальцы на борту.

До девок я охоч, это правда. Но не сегодня… Может на берегу кого найду, и лучше не пользованную. Люблю когда они корячатся подо мной от боли...

Сегодня море слишком холодно, ветер слишком резок, а в груди у меня — странное раздражение, будто кто-то другой начал плести мою судьбу, не спрашивая меня.

Я сплюнул за борт.

Пусть будет берег. Пусть будет позже.Сейчас важнее другое.

Я чувствовал — что-то меняется. И мне это не нравилось.

Ветер ударил в парус, драккар дёрнулся вперёд, и я подумал, сам того не желая: иногда добыча — не та, за которой ты идёшь, а та, что уже идёт тебе навстречу.

Глава 3. Когда боги отвернулись — судьба берётся за нить

Свейн Вилобородый.

Берег был уже близко — знакомый, суровый, мой.

Холодный июнь обнимал море серыми, влажными руками, и в каждом порыве ветра бился родной, до боли знакомый запах — терпкий дух солёных водорослей, горький дым очагов и неистребимый аромат родной земли. Это не был берег, сулящий кровавую жатву набега, и не чужая земля, ставшая случайной добычей в пылу сражения. Передо мной лежала Дания. Здесь каждая скала знала моё имя, а каждый фьорд помнил мои корабли.

Я стоял у носа драккара, и тяжесть решения лежала на мне так же привычно, как меч на бедре.

— Драккар с ценным грузом — в малую бухту, — приказал я. — Ту, что закрыта скалами. Без костров. Без рогов.

Кормчий кивнул, изменяя курс.

Токе подошёл ближе.

— Опасаетесь погони, мой конунг?

— Я считаю её неизбежной, — ответил я. — Амлайб не из тех, кто теряет дочь и сидит у очага. Он пойдёт следом.

Я посмотрел на берег.

— Но здесь он будет идти по моей земле. По моим водам. А это — другое дело.

Токе молчал, ожидая продолжения.

— Брата всё ещё нет, — сказал я. — Он вернётся со дня на день, нагруженный добычей и дурной самоуверенностью. Пока его нет — я держу всё в своих руках.

Я дал знак рукой.

— Девушку охранять, но пусть цепи её будут из нежнейшего шёлка, — произнёс он, и голос его смягчился, подобно угасающему закату над фьордом. — Слово моё незыблемо, как гранит этих скал. Помните: ни ледяным страхом, ни слепой грубостью её душу не покорить — такая воля скорее разобьётся, чем согнётся.

Я на мгновение замолчал, глядя на танцующее пламя факела.

— К ней не смеет прикоснуться ни одна тень обиды. Мы не ломаем этот цветок.

— А если она воспротивится обряду? — спросил Токе.

— Свадебный мёд с маком поможет, наши женщины умеют его варить, — ответил я.

— А если он воспротивится обряду? — продолжил свои вопросы Токе.

Я медленно выдохнул.

— Что за вопросы, Токе? Тогда он вспомнит, что он не просто викинг, — зарычал я. — Он сын королевского рода. И служит не своему нраву, а Дании.

Море стало спокойнее, будто и оно знало: путь окончен.

Я смотрел на берег и думал о своей крепости — о каменных стенах, о зале, где решают судьбы браков и войн, о месте, где пленница станет не добычей, а узлом, связывающим земли и моря.

Там будет совершён обряд. Там вмешается политика.

А дальше — как решат боги и время.

— У молодых стерпится, слюбится, — сказал я тихо, больше себе, чем другим. — Так всегда говорят те, кто строит королевства. И нам, всем нам, очень нужно, чтобы у них родился сын, он и только он наследует весь Гэллоуэй с островами, морскими и торговыми путями и ещё — он будет иметь право и на трон Альбы.

Драккар входил в бухту. Я возвращался домой.

Мойра.

Я не знала, сколько времени мы уже в пути. Три дня… четыре… а может, и все пять.

Сознание возвращалось ко мне не сразу. Голова болела так, будто внутри неё всё ещё перекатывался камень. Когда я провела пальцами по волосам, они спутались и стали жёсткими от засохшей крови. Кожа под ними ныла и тянула; каждое движение отзывалось тупой болью. Я старалась не думать о том, как выгляжу теперь — мысль об этом была почти так же страшна, как сама темнота.

В углу стояло ведро. Оно дурно пахло — так, что поначалу меня мутило, и я отворачивалась, зажимая рот. Но скоро я поняла, для чего оно здесь, и стыд смешался с ужасом, сделав меня ещё слабее. Никто не объяснял. Никто не спрашивал. Просто оставили — как вещь, как узел с грузом.

Еду и воду приносил один и тот же человек. Толстый, неуклюжий, с лицом, будто высеченным из сырого камня. От него всегда пахло потом, рыбой и чем-то кислым. Он молча ставил миску на пол, толкал её ко мне ногой и уходил, не глядя в глаза.

Еда была грубой: холодная каша, солёная рыба, кусок чёрного хлеба. Вода — мутная, с привкусом бочки. Я ела медленно, через силу, потому что знала: если ослабею — станет ещё хуже. Иногда пальцы дрожали так, что я проливала воду, и тогда хотелось плакать, но слёзы не шли. Они будто застыли вместе с кровью в волосах.

Со мной не говорили. Ни слова.

И это молчание пугало сильнее криков. В нём было равнодушие — самое страшное, что может быть у человека к человеку.

Я лежала, прислушиваясь к кораблю: к скрипу досок, к плеску воды, к шагам наверху. Иногда мне казалось, что я слышу голос отца, будто он зовёт меня через море. Тогда я зажимала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

Мне было страшно. По-настоящему, до дрожи в костях. Но где-то глубоко внутри жила упрямая мысль: я ещё жива. А значит, не всё потеряно.

И вот однажды всё изменилось.

Корабль перестал качаться. Вёсла замолчали. Вода больше не билась о борт с тем же ритмом. Я затаила дыхание, прислушиваясь — и поняла: мы остановились.

Но дверь каморки не открылась.

Я осталась лежать в темноте, с миской у ног, с болью в голове и страхом в груди, не зная, что ждёт меня дальше — берег… или новая клетка.

Прошло ещё какое-то время — я не знала, сколько именно, — когда тишина вдруг распалась. Сначала я услышала плеск у борта, затем — голоса, резкие, чужие, и наконец шаги по палубе. Они приближались, глухо отдаваясь над моей головой, потом замедлились и прошли мимо самой двери моей каморки.

Я затаила дыхание.

Говорили громко, не таясь. И от каждого слова у меня холодело внутри.

— Да не ломайся ты так, — раздался женский голос, визгливо-скрипучий, словно ржавое железо тянули по камню. — Я цену знаю. Девки крепкие, в работе не подохнут.

— Крепкие — значит, дороже, — ответил мужчина. Голос был хриплый, тяжёлый, властный. — Не на поле продавать пришёл.

— А мне и не на поле надо, — хмыкнула она. — Мне нужны такие, чтоб и руками умели, и глаза вовремя опускали.

Я вжалась в стену. Слова резали слух, как ножи. Я поняла: это торговля. Не шутка, не угроза — самая настоящая, холодная, деловая.

— Сколько за этих? — продолжала женщина. — Двух возьму сразу, если уступишь.

— Серебро вперёд, — сказал мужчина. — И без нытья.

Раздался звон — монеты. Я закрыла глаза.

И тут шаги остановились прямо у моей двери.

— А это что у тебя тут? — спросила женщина, и в её голосе появилась жадная заинтересованность. — Каморка-то заперта… Эй, Кривонос, а там кто?

Я почувствовала, как сердце ударилось о рёбра.

Наступила короткая пауза — такая, что в ней можно было утонуть.

— Это тебя не касается, — резко ответил мужчина, которого назвали Кривоносом. — Если хочешь и дальше коптить собой небо, одноглазая Хельга, не суй нос куда не просят.

— Ох, какие мы грозные, — фыркнула она. — Значит, дорогое у тебя там. Или опасное.

— И то, и другое, — отрезал он.

Я услышала, как она хмыкнула, отступая на шаг.

— Ладно, ладно… — протянула Хельга. — Но запомни, Кривонос: всё, что на корабле, рано или поздно найдёт своего покупателя.

Шаги удалились. Голоса стихли. Остался только плеск воды и мой собственный страх, стучащий в висках.

Я сидела в темноте, дрожа, и впервые по-настоящему поняла, насколько тонка грань между тем, кем ты была вчера… и тем, чем тебя могут сделать завтра.

Хокон.

Вот и берег.

Он восстал из седой пелены тумана внезапно и неумолимо — приземистый, свинцово-серый, придавленный к самой воде низким, ледяным небом. Камни у кромки прибоя чернели глянцевым блеском, и скользкие путы водорослей цеплялись за их выступы, словно запёкшаяся кровь на старых шрамах земли. Север не пел гимнов и не расстилал шелков; он встречал нас своим извечным суровым безмолвием и дыханием хладной бездны. Мне это нравилось.

— Знатный улов… — пробормотал я, глядя на драккар. — За ненужных родственничков.

Пленники сидели сгорбившись, связанные, притихшие. Кто-то ещё смотрел исподлобья, кто-то уже опустил голову. Таких я знал: первые ломаются громче, вторые — быстрее.

Я поднял взгляд — и выругался сквозь зубы.

— А это ещё что…

На воде, чуть в стороне, стояли драккары Свейна. Узнаю их издалека — по резным носам, по строю, по тому, как уверенно они держатся даже на стоянке.

— Опять будет поучать, — буркнул я. — Конунг, будь он неладен.

Я сплюнул за борт.

— Нет. Я своё заслужил. Девок. Мёда. И тишины.

Я резко обернулся к кормчему.

— Сворачиваем в малую бухту.

— Но, ярл…

— Я сказал — в малую, — отрезал я. — Быстро.

Мы вошли туда, куда и входить-то было стыдно после удачного набега. Узкая бухта, прижатая скалами, несколько жалких домишек, дымок над крышами, грязь под ногами. Не порт, не город — приют для тех, кого забыли боги.

— Тьфу, — скривился я. — Не то, о чём мечтаешь после крови и серебра.

Мы причалили. Я сошёл на берег первым, сапоги сразу утонули в мокром песке.

— Пленников — по ямам, — приказал я. — Кто не влез — в сарай. На цепь. Без разговоров.

— Есть, ярл!

Людей растащили быстро. Крики были короткие — мои воины знали, как делать это без лишнего шума.

Я огляделся — и вдруг остановился.

— Стоп…

В стороне, у самой кромки деревеньки, стоял грубехус — домик, который я знал слишком хорошо. Кривые стены, низкая крыша, дверь, перекошенная, как старый глаз.

— Домик

Я прищурился.

— А если тут есть кто свежий…

Мой взгляд скользнул дальше — к драккару, стоящему чуть поодаль.

— Кривонос, — пробормотал я. — Ульф Кривонос.

Рабынь он возит. Всегда возит. Значит, где рабы — там товар. Где товар — там интерес.

Я махнул рукой.

— Команде — на берег! Пленников распределить. Готовиться к вечерней пирушке!

— Мёд достать? — крикнул кто-то.

— Всё достать, — ответил я. — Сегодня ночь длинная.

Я пошёл к грубехусу Хельги широким шагом, не оглядываясь. Доски под ногами скрипели, чайки орали над бухтой, а ветер нёс запах дыма, рыбы и чужой жизни.

И я думал только об одном: пусть Свейн учит королей, а я — возьму то, что считаю своим.

Я вошёл к одноглазой без стука. Дверь отозвалась глухим скрипом, и тёплый, тяжёлый воздух ударил в лицо — дым, жир, старая влага и варёное мясо.

— Мне лучшую комнату, — сказал я, стряхивая с плаща солёные брызги, — и женщину. Чистую. Такую, как я люблю.

Хельга сидела у очага, поджав ногу, её единственный глаз блестел в полумраке, как мокрый камень.

— Комната, сынок, для тебя всегда найдётся, — протянула она сипло. — А вот свежих девок не осталось. Кривонос уж третий день как на рейде стоит, всех, кого у него купила, уже не по разу… хи-хи….и не по два…

Я скривился.

— Тогда ту, что получше, — бросил я. — И мёд. И жратву. Быстро.

Она поднялась, прихрамывая.

— Слушаюсь, господин.

Домик был низкий, тёмный, будто вросший в землю. Стены — из грубо подогнанных брёвен, закопчённых до чёрноты. Вдоль них, на лавках и прямо на полу, сидели женщины — взрослые, молчаливые, с опущенными головами. На шеях — железные ошейники, холодные и тяжёлые, с кольцами, потёртыми от цепей. Они не смотрели на меня — и это было правильно.

Пахло мясной похлёбкой, луком, старым потом и дымом. В котле у очага медленно булькало варево — густое, с плавающими кусками мяса и кореньев. Рядом лежали лепёшки из ячменя, тёмные, жёсткие, и бочонок с мёдом, запечатанный смолой.

— Накрывай, — сказал я. — И не суетись.

Меня провели в лучшую комнату — если это можно было так назвать. Там было чище и теплее. Пол устлан шкурами — медвежьей и оленьей, стены задрапированы мехами, чтобы не тянуло сквозняком. У стены — широкая лежанка, заваленная овчинами; над ней — рогатый шлем и щит, оставленные кем-то на память или в уплату.

Я сел, вытянув ноги, и впервые за долгие дни почувствовал, как усталость наваливается всей тяжестью. Снаружи слышались голоса моих людей, звон посуды, смех — вечер обещал быть шумным.

Хельга поставила передо мной миску с похлёбкой, хлеб и кубок мёда.

— Девку приведу, — сказала она. — Получше, покрасивше.

— Приводи, — ответил я и взял кубок.

Мёд был крепким и тёплым. Я сделал большой глоток и подумал, что море сегодня отпустило меня — хотя бы на эту ночь.

Хельга вернулась быстро. Слишком быстро — и это уже было дурным знаком.

Она втолкнула девку вперёд, и та остановилась у порога, не поднимая глаз. Свет очага выхватил её лицо — заученную покорность, слишком знакомую походку, следы прежней жизни, от которых не отмоешься ни водой, ни страхом.

Во мне что-то оборвалось.

— Вон, — сказал я сначала тихо.

Женщина не поняла — или сделала вид, что не поняла.

Тогда ярость рванула меня, как сорванный парус. Я вскочил, схватил плеть — кожаную, тяжёлую, ещё пахнущую солью и потом. Она свистнула в воздухе, не касаясь никого, но звук был таким, что стены будто вздрогнули.

— ВОН! — заорал я.

Девка исчезла, словно её и не было — тень, ускользнувшая в щель. Я повернулся к Хельге. Одноглазая стояла, сжав губы, но я видел: она испугалась.

— Это не девка, — сказал я, наступая на неё. — Это падаль, пережёванная чужими руками. Ты решила смеяться надо мной?

Я поднял плеть.

— Следующая, кого я ею угощу, будешь ты, старая ведьма. Будешь не одноглазой, а безглазой.

Молчание стало густым, как дым. Хельга вдруг осела, словно подрубленная, и заговорила быстро, сипло, не поднимая взгляда:

— Подожди… подожди, ярл… Не губи… Есть… есть ещё.

Плеть дрогнула в моей руке.

— Говори.

Она облизнула губы.

— Ульф Кривонос… — прошептала она. — У него на драккаре… тайная комната. Не для всех. Дверь всегда закрыта. Он никого туда не пускает. Ни меня, ни своих.

Я замер.

— И кто там? — спросил я медленно.

Хельга подняла глаз — один, мутный, но живой.

— Не знаю, — сказала она. — Но если Кривонос прячет… значит, вещь дорогая. Или опасная. А может — и то и другое.

Плеть медленно опустилась.

В комнате снова стало тихо. Только огонь потрескивал, да где-то снаружи смеялись мои воины — грубо, пьяно.

Я отвернулся к стене, к шкурам, к теням.

Иногда ярость — лишь дверь. А за ней — тайна, которая стоит больше, чем кровь.

День стоял серый, холодный, но живой. Берег гудел, как растревоженный улей: вытаскивали бочки с мёдом, тащили туши, рубили дрова, смеялись, перекликались. Готовились к пиру и попойке, будто кровь и море — лучшая приправа к веселью.

Я свистнул — коротко, резко.

Орм и Бьёрн появились сразу, отряхивая руки от грязи. По лицам их было видно: скучали, ждали дела.

— Со мной, — сказал я. — На драккар Ульфа.

Мы шли открыто, не таясь. Днём прятаться — значит вызывать вопросы. Драккар Кривоноса стоял чуть в стороне от прочих, будто сторонился общего веселья. Это мне не понравилось сразу.

Самого Ульфа не было.

Зато были вёрдры — пятеро. Стояли плотно, плечом к плечу, у середины палубы. Руки на топорах, глаза — злые, настороженные. А за ними — дверь. Не обычный люк, а настоящая дверь, окованная железом. Чуждая кораблю, как ложь среди правды.

— Дальше не ходи, Хокон, — сказал один. — Здесь не для тебя.

— На моём берегу мне всё для меня, — ответил я.

Они двинулись первыми.

Орм ударил щитом, Бьёрн сбил одного с ног, я пошёл прямо, не останавливаясь. Железо лязгнуло, дерево хрустнуло. Один получил рукоятью в лицо и осел, другой завыл, схватившись за руку.

— Стойте! — крикнул третий, отступая. — Вы не понимаете, что тут!

— Так объясни, — сказал я, переводя дыхание.

— Ценный груз! — выкрикнул он. — И опасный! Приказ… приказ конунга Свейна!

Имя брата повисло в воздухе, как нож.

Я остановился.

— Свейна? — переспросил я тихо.

— Да… — он кивнул, глядя на меня снизу вверх. — Если ты откроешь — будет беда. Для всех.

Я посмотрел на дверь. Потом — на ключ у него на

— Беда, — сказал я, — уже здесь.

Он попытался отступить. Не успел. Орм ударил его в живот, я рванул связку ключей. Последний из вёрдров упал на колени, зажимая разбитое лицо.

— Мы клялись… — прохрипел он.

— Все клянутся, — ответил я. — Пока не больно.

Палуба была в беспорядке — кровь, сбитые щиты, тяжёлое дыхание. Море плескалось рядом, равнодушное, как судья, который всё видел и всё уже решил.

Вокруг по берегу смеялись, таскали мёд, спорили о мясе. День шёл своим чередом. Никто не смотрел сюда.

Я подошёл к двери.

Ключ был тёплым от чужой руки.

— Ну что ж, брат, — сказал я сквозь зубы. — Посмотрим, что ты от меня прячешь.

Железо провернулось в замке.

В каморке, в самом мрачном и зловонном углу, куда не проникал даже скудный свет факела, притаилось существо, в котором с трудом можно было узнать человеческий облик. Это был комок нищеты и отчаяния: молодая девушка, чьё некогда пышное платье из тонкого сукна превратилось в грязные лохмотья, пропитанные морской водой. Её волосы, цвета некогда благородного золота, теперь казались грязно-рыжими, свалявшимися прядями, скрывавшими лицо, перепачканное засохшей кровью.

Я шагнул внутрь, и тяжёлый запах трюма ударил в ноздри.

— И это — «ценный груз»? — мой хохот эхом отразился от дубовых шпангоутов, и верные побратимы тут же подхватили его издевательским лаем. — Похоже, везли не дочь лорда, а морского чёрта!

— Наверное, еще невинна, как агнец, — предположил из-за моей спины рыжий Орм, потирая заросший подбородок.

— Это ненадолго, клянусь молотом Тора! — отозвался Бьёрн, и сальные смешки заполнили тесное пространство.

Я не стал церемониться. Шагнув вперед, я рывком поднял её с грязных досок. Она была лёгкой, как испуганная птица, но в её теле чувствовалось напряжение тугой струны. Я перебросил её через плечо, точно мешок с овсом, и потащил вверх по трапу, мимо гогочущих воинов, прямо к хижине старой Хельги.

— Эй, карга! — крикнул я, сбрасывая ношу на лавку. — Отмой эту замарашку. Вели дать ей чистое платье из тонкой шерсти и приведи в мои покои. Я хочу видеть, за что мы проливали пот.

Девица вдруг опомнилась. С яростью дикой кошки она вцепилась мне в руку, пытаясь вырваться, но в Еллинге быстро учат смирению. Свист короткой плети в руках надсмотрщицы рассёк воздух, и два резких удара по спине мгновенно утихомирили строптивую пленницу. Она вскрикнула, обмякнув, и лишь искры ненависти в глазах, сверкнувшие сквозь грязь, говорили о том, что дух её еще не сломлен.

— Помни, ты здесь рабыня, а не госпожа, — прошептала ей на ухо Хельга.

Я шагнул в сторону, предоставив старой Хельге усмирять этот дикий комок ярости и грязи. Прежде чем дверь захлопнулась, девчонка вскинула голову, и наши взгляды столкнулись, точно два клинка. В этом взоре, сверкнувшем из-под спутанных прядей, я прочел гремучую смесь: ледяную ненависть, парализующий страх и… силу. Несгибаемую, подлинную стать, которую не вытравить ни трюмной вонью, ни ударами плети.

Я невольно усмехнулся, чувствуя, как внутри просыпается азарт охотника. Моя первая ошибка — принять её за безликий «товар» — обернулась предвкушением иного рода. Теперь я видел: под слоем сажи и лохмотьев пульсирует живой дух и надменное достоинство истинной леди. А я, видит Один, всегда любил ломать именно сильных, наблюдая, как благородная гордость медленно тонет в неизбежном подчинении моей воле.

Дверь моих покоев отворилась с тихим, вкрадчивым скрипом, и Хельга, ворча что-то под нос, вытолкнула пленницу вперед. Я сидел у очага, затачивая кинжал, и не сразу поднял голову, ожидая увидеть всё ту же замарашку, только чуть причёсанную.

Но когда я взглянул на неё, сталь выпала из моих рук, звякнув о каменные плиты.

Передо мной стояла женщина, чья красота ударила мне в самое сердце — резче, глубже и больнее, чем любой вражеский клинок в открытом бою. Хельга смыла с неё деготь и копоть, и под слоем грязи обнаружилось лицо такой чистоты и изящества, что у меня перехватило дыхание. Кожа её, бледная и нежная, точно первый подснежник, сияла в неверном свете факелов. Те лохмотья, что я видел на драккаре, исчезли; теперь на ней было платье из плотной тёмно-синей шерсти, которое облегало её фигуру, подчеркивая каждую линию — округлые плечи, высокую грудь, пышные бёдра и тонкую талию. Я смотрел на неё и видел, как обманчиво было моё первое впечатление. Она не была хрупкой тростинкой, готовой сломаться от ветра; она была статной и крепкой, как молодая липа в цвету, и эта женственность, проступающая сквозь юные черты, будила во мне необузданную страсть и желание.

Но больше всего меня поразили волосы. Те самые «грязно-рыжие» пакли превратились в тяжёлые волны расплавленного червонного золота. Они каскадом падали на её плечи, отливая медью и солнечным светом даже в полумраке комнаты.

Она не опустила взгляда. Несмотря на следы плети, которые, я знал, жгли её спину под тканью, девушка стояла прямо, вскинув подбородок с достоинством. Глаза её, цвета грозового неба, сверкали из-под длинных ресниц не страхом, а вызовом.

Я поднялся, чувствуя, как внутри закипает странная, незнакомая мне доселе смесь ярости и восхищения. Ломать такую женщину одно наслаждение…

Я сделал шаг вперед, и тяжёлые тени от очага метнулись по стенам вслед за мной. Вблизи она казалась еще более невозможной: аромат мыла и свежести боролся с терпким запахом разогретого камня. Я протянул руку — медленно, как охотник к раненой лани, — и кончиками пальцев коснулся тяжёлой золотой пряди на её плече. Шёлк волос оказался живым и тёплым, он буквально обжёг мою кожу.

— Так вот какие сокровища прячут в грязи трюмов, — прохрипел я, глядя, как вздымается её пышная грудь под тугой шнуровкой платья. — Такую добычу не возвращают за выкуп.

Она отшатнулась. Я кожей почувствовал исходящее от неё возмущение. Её округлые бёдра и статная, налившаяся юной силой фигура придавали ей вид королевы, даже здесь, в моей власти.

— Мой отец платит серебром за верность и сталью за предательство, — голос её не дрогнул, хотя я видел, как пульсирует жилка на её нежной шее. — Ты видишь перед собой не «добычу», дан. Ты видишь Гэллоуэй. И если ты коснёшься меня без чести, цена этого касания будет выше, чем стоит вся твоя Дания.

— Красивые речи для замарашки из трюма! — я обвел её взглядом, в котором похоть мешалась с едким сомнением. — Ты говоришь о серебре Гэллоуэя и чести королей, но я видел, как ты спала на гнилой соломе, вперемешку с крысами и дегтём. Твои «высокие родичи» бросили тебя гнить в грязи, как девку. Ни одну дочь

Я сделал ещё шаг, почти прижимаясь к ней, чувствуя, как жар её пышного юного тела пробивается сквозь шерсть платья. Мой взгляд остановился на её губах, в которых ещё дрожала девичья припухлость.

— Ты — лишь красивая подделка, лакомый кусок, который, возможно, кто-то ловко подбросил мне в руки, — прошептал я ей в самые губы. — Может, ты и впрямь благородна телом, но в глазах твоих хозяев ты стоишь не дороже ослицы. А значит, и я буду брать то, что мне причитается, не заботясь о выкупе.

Девица вспыхнула, и в её глазах цвета грозового неба сверкнула такая яростная гордость, что на миг я едва не поверил её лжи. Она не отступила, хотя её округлые бёдра коснулись края моего стола.

— Грязь смывается водой, дан, — отрезала она, и её голос звенел, как железо о железо. — А рабство — это не цепи на руках, это низость в сердце. Если ты не видишь разницы между рабыней и леди, значит, ты еще бóльший дикарь, чем говорят на моих берегах.

Моё терпение лопнуло, как перетянутая струна. Я хрипло рыкнул, и в один резкий выпад сократил разделявшее нас пространство. Мои пальцы вцепились в ворот её нового платья, и грубая шерсть с сухим, яростным треском разошлась под моим напором.

— Посмотрим, какая кровь течёт под этой изысканной ложью! — выдохнул я ей в самое лицо.

Ткань поддалась, обнажая белизну плеч и пышную, высокую грудь, которая судорожно вздымалась от негодования и страха. Лиф платья бессильно опал, открывая взору всю притягательную мягкость её юного, налитого соками тела. Кожа её, не знавшая доселе грубых мужских рук, казалась сияющим шёлком в багровых отсветах очага. На бледном плече, точно клеймо, алел свежий след от плети — жёстокий контраст с её совершенной красотой.

Она закрылась руками и замерла, полуобнаженная.

— Ищи свою правду, дан, — прошептала она, и хотя в её глазах стояли слёзы, голос оставался твёрдым как сталь. — Рви одежду, если это всё, на что ты способен. Но помни: раздев леди, ты не сделаешь её рабыней. Ты лишь покажешь, что сам — не более чем зверь в человечьей шкуре.

Я замер, глядя на это ослепительное сочетание беззащитной плоти и несокрушимого духа. Ладонь моя, лежавшая на её горячей коже, невольно дрогнула.

Страсть, подогретая её сопротивлением и ослепительной наготой, окончательно вытеснила остатки рассудка. Я не слушал её речей — в моих ушах гулом прибоя отдавалась лишь собственная кровь.

Рывком я притянул её к себе, сминая остатки платья, и она вскрикнула, когда её пышная грудь прижалась к моей жесткой кольчуге. Я подхватил её под округлые, тяжёлые бёдра, чувствуя их живое, бьющее через край тепло, и в два шага преодолел расстояние до очага.

Я бросил её на густые медвежьи шкуры. Она упала, точно сбитая с ног лань, и золото её волос разметалось по темному меху, сияя в багровых отсветах пламени. В этом полумраке её юное, налившееся силой тело казалось выточенным из чистого света. Я навис над ней, загораживая огонь, и мои ладони, привыкшие к эфесу меча, грубо и жадно скользнули по её бархатной коже, сминая нежную плоть.

— Твое достоинство не согреет тебя ночью, леди! — прохрипел я, впиваясь взглядом в её бледное лицо. — Здесь нет твоих рыцарей. Здесь только я, шкуры и огонь. И ты будешь принадлежать мне, будь ты хоть королевой небес!

Девушка задыхалась, её тело инстинктивно выгнулось под моим весом, подчеркивая статную линию бёдер и соблазнительную мягкость живота. Она попыталась оттолкнуть меня, её ладони уперлись мне в грудь, но это было всё равно что пытаться остановить скалу.

— Ты берешь лишь то, что может взять животное! — выдохнула она, и её глаза, полные слез и яростного огня, встретились с моими. — Тело моё в твоей власти, дан. Но душа моя проклянёт каждый твой вздох!

Я заставил её замолчать, накрыв её губы своими в требовательном, солёном от её слёз поцелуе. Мои руки требовали большего, исследуя каждый изгиб её пышной фигуры, которая, казалось, была создана именно для этого момента — для грубой страсти северного воина и тишины этой пламенной ночи.

Страсть в одно мгновение переродилась в слепую, первобытную ярость. Когда мои губы с жадностью искали её шею, она, извернувшись всем своим статным, сильным телом, впилась зубами в моё плечо. Боль обожгла резче огня, и я почувствовал во рту солёный вкус собственной крови.

Я взревел, точно раненый медведь, и остатки человеческого разума окончательно покинули меня. Ярость ударила в голову, застилая взор багровой пеленой. Не помня себя от унижения и ярости, я наотмашь ударил её по лицу.

Звук пощёчины хлёстко разнесся под сводами, перекрывая треск поленьев. Голова девушки мотнулась в сторону, золотая волна волос закрыла её лицо, и она тяжёло рухнула обратно на шкуры. На её бледной, нежной щеке мгновенно расцвело багровое пятно, а из разбитой губы потянулась тонкая алая струйка, марая белизну её пышной груди.

Она замерла, оглушённая, прерывисто хватая ртом воздух. Её округлые бёдра мелко дрожали под моими ладонями, а в глазах, только что метавших молнии, застыло ледяное, бездонное отчуждение.

— Зверь… — выдохнула она, сплёвывая кровь на мех. — Ты только что доказал свою «правду», дан. Меч и кулак — вот и вся твоя доблесть. Бери, что осталось… если тебе в радость обладать мёртвой плотью.

Ярость, подогретая привкусом собственной крови на губах, окончательно вытеснила остатки человека. В глазах потемнело, и яростный стук сердца в ушах заглушил её хриплый шёпот. Если она хотела зверя — она его получила.

Я навалился на неё всей тяжестью своего тела, вдавливая её пышные, мягкие формы в жёсткий мех шкур. Мои руки, не знавшие жалости в бою, теперь грубо и жадно сминали её податливую плоть, не заботясь о синяках, что расцветали на её алебастровой коже. Девушка рванулась под моим весом, её округлые бёдра в последний раз инстинктивно дёрнулись в попытке спасения, но я прижал её колени к настилу, лишая малейшей возможности к бегству.

Я видел её расширенные от ужаса зрачки, в которых отражалось пламя очага, и кровь, мазавшую её подбородок, но милосердие было мёртвым словом. Одним движением я сорвал остатки одежды, обнажая её статную, налившуюся юной силой фигуру, и жадно впился в её губы, подавляя новый вскрик.

Это был не танец любви, а жёстокая схватка, в которой я брал и брал — раз за разом — своё по праву сильного, ломая её. Я заглушал робкий голос

Когда всё было кончено, я отвалился в сторону, тяжёло дыша. Девушка лежала неподвижно, глядя в потолок остекленевшим взором, и только её высокая грудь, прерывисто вздымавшаяся, говорила о том, что жизнь еще теплится в этом прекрасном, осквернённом теле.

* * *

В ту ночь под сводами датского грубехуса гордость Гэллоуэя была растоптана грубой силой Севера, и только треск догорающих поленьев был свидетелем того, как ярость окончательно победила честь.

Глава 4. Там, где начинается нить

Мойра пришла в себя в вязкой, удушливой темноте. За узким оконцем было уже темно, и лишь редкие искры в остывающем очаге бросали багровые блики на бревенчатые стены. Все её тело отозвалось невыносимой, тягучей болью: каждый вдох давался с трудом, а из ран, оставленных грубыми руками и плетью, всё ещё сочилась кровь, пачкая мех шкур.

Рядом, размеренно и тяжело, храпел Хокон. Содеянное им гнусное дело, казалось, ничуть не тревожило его сон — он спал сытым, хищным сном зверя, насытившегося добычей.

Превозмогая тошноту и слабость, Мойра начала медленно отползать в сторону. От её платья остались лишь жалкие обрывки, не способные прикрыть даже плечи. Дрожащими руками она нащупала у окна массивный сундук. Крышка поддалась с тихим, надрывным скрипом, от которого сердце её едва не выпрыгнуло из груди. Внутри, среди вороха тяжёлых тканей, она наткнулась на старое женское платье — грубое, но целое.

Боль внизу живота стала острой, и Мойра почувствовала, как по ногам, смешиваясь с грязью, стекает тёплая кровь. Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть, она снова запустила руку в сундук и нащупала мужские штаны из плотной ткани. Она натянула их на себя, не заботясь о том, как это выглядит: сейчас одежда была лишь защитой, бронёй. Следом нашлись сапоги — они были велики, хлябали на ногах, но это было лучше, чем касаться ледяного камня босыми ступнями.

Она сделала шаг к двери, стараясь не шуметь, но в этот миг Хокон заворочался и глухо закряхтел во сне. Мойра замерла, вжавшись в тень, почти не дыша. Её взгляд упал на кинжал, лежащий на столе. На мгновение дикая, ослепляющая жажда мести затопила разум: схватить сталь, вонзить её по самую рукоять в это спящее горло, увидеть, как жизнь вытекает из него…

Но рассудок, закалённый суровыми уроками Гэллоуэя, взял верх.«А потом что? Даны за дверью повсюду... смерть на месте...»Нет. Отец придёт за ней, он обязательно придёт, но до этого момента она должна выжить. Она взяла кинжал и спрятала его под платьем, больше её никто не принудит.

— Сейчас... только бежать, — прошептала она одними губами.

Она осторожно толкнула дверь, молясь всем старым богам и новым, чтобы петли не выдали её своим стоном. Впереди была неизвестность, холод датской ночи и долгий путь домой, но в сердце её, вопреки боли и унижению, разгорался ледяной огонь решимости, который больше не под силу было потушить ни одному мужчине.

Мойра.

Я вышла из комнаты, стараясь не дышать громко, будто сам воздух мог выдать меня. Узкий коридорчик тянулся вперёд, кривой и тёмный, стены его были сложены из грубых брёвен, пропитанных дымом и временем. В конце — я увидела это сразу — серел выход. Дверь. Низкая, перекошенная, но дверь. Путь наружу. К свободе.

Сердце ударило так сильно, что мне показалось — его стук разносится по всему дому.

Я ступала медленно, почти не отрывая ног от земли, прижимаясь к стене, словно хотела стать её тенью. Доски под ногами скрипнули — едва слышно, но я замерла, затаив дыхание. Тишина. Лишь треск огня где-то в глубине дома.

Проходя мимо входа в большую, главную комнату Хельги, я невольно остановилась. Оттуда лился тусклый свет и доносились голоса.

— …говорю тебе, Хокон не прост, — скрипуче и визгливо говорила Хельга. — Не за всякой девкой он сам на драккар полезет.

— Думаешь, она знатная? — ответил мужской голос, глухой, настороженный.

— Думаю, за ней кровь и серебро, — прошипела старуха. — Такие глаза не у рабыни. И молчит она не как товар.

Наступила пауза. Я вжалась в стену так, что занозы впились в ладони, но я не почувствовала боли.

— А если Свейн?.. — начал кто-то и осёкся.

— Тсс! — резко оборвала Хельга. — Имя королей тут вслух не произносят. Но если это его дело… — она усмехнулась. — Тогда буря ещё только поднимается.

У меня закружилась голова. Значит, они знали. Или догадывались. И свобода, что маячила в конце коридора, вдруг показалась дальше, чем прежде.

Я снова посмотрела на дверь.

Ещё шаг — и меня могут услышать.

Ещё миг — и разговор мог оборваться.

Я собрала воедино все остатки своей воли, всю ту звенящую, ледяную тишину, что ещё теплилась в глубине истерзанной души, и шагнула в неизвестность. Я заставила себя двигаться вперед, не смея оборвать свой побег и ни на миг не оглядываясь назад. Я слишком хорошо поняла: стоит мне хоть раз обернуться на тот кошмар, что остался за спиной, — и липкий, парализующий страх вонзит свои когти мне в горло, остановив моё сердце навсегда.

Мне почти удалось. Холодный ночной воздух уже начал выдувать из лёгких запах дыма и мужского пота, когда спасительная темнота окраины посёлка оказалась на расстоянии вытянутой руки. Но стоило мне сделать последний шаг к лесу, как само пространство за моей спиной ожило.

Грубые, мозолистые ладони с силой захлестнули мой рот и талию, выбивая остатки воздуха. Меня рвануло назад, в густую тень плетёного забора, и прямо над ухом раздался вкрадчивый, маслянистый шёпот, от которого кожу обсыпало ледяной крошкой.

— Тихо, тихо, маленькая куропаточка... — просипел противный голос, сочащийся торжеством. — Куда же ты намылилась в мужских портах? Хокон крепко спит, да только глаза у честных воинов и ночью открыты.

Я почувствовала на своей шее его зловонное дыхание, в котором смешались запахи дешёвого эля и гнилых зубов. Чужак прижал меня к себе так крепко, что заживающая рана на спине отозвалась новой вспышкой боли, а его пальцы уже начали жадно блуждать по грубой ткани украденного платья.

— Молчи, и, может, я не потащу тебя обратно к хозяину прямо сейчас, — прохрипел он, и я поняла: этот падальщик решил урвать свой кусок добычи, пока господин видит сны.

Я обмякла в его руках, превращаясь в послушную куклу, и почувствовала, как хватка этого падальщика на миг стала менее настороженной. Он принял мою слабость за полную покорность, и в его горле родился довольный, клокочущий смешок.

— Так-то лучше,

Он тащил меня, воровато озираясь, а я едва переставляла ноги, подавляя тошноту и жгучую боль, что полосовала нутро.

— Не артачься, а… сапоги не по ноге… скидывай давай… вот так-то лучше… — оставив босой, он потащил меня дальше.

Каждое его прикосновение к моим плечам казалось прикосновением склизкой змеи, но внутри меня, под слоем ледяного оцепенения, уже разгоралось иное пламя. Мои пальцы, скрытые широкими складками чужого платья, медленно и верно нащупывали рукоять кинжала, пристегнутого к мужскому поясу под тканью. Холодная сталь отозвалась в ладони как единственный верный союзник.

Мы вошли в затхлую полутьму сарая, пахнущую прелым сеном и пылью.

Когда дверь сарая захлопнулась, тьма сомкнулась не сразу. Глаза привыкали медленно, и сначала я различила лишь движение — тени, дыхание, напряжённую тишину.

Потом увидела лица.

Их было несколько. Мужчины. Связанные, измождённые, но не покорённые. Один — высокий, широкоплечий, с тёмной бородой и прямой спиной, сидел ближе всех к двери. Даже скованный, он держался иначе — не как пленник, а как человек, вынужденный ждать. Его взгляд встретил мой сразу, спокойно, без суеты.

— Тихо, — сказал он едва слышно на плохом языке галл-верла, не шевелясь. — Делай вид, что боишься.

Охранник вошёл, насвистывая, тяжело ступая по утоптанной земле. Свет полосой упал на его лицо — самодовольное, ленивое. Он не видел цепей как угрозу. Он видел только свою власть.

— Шевелись, — буркнул стражник, дёргая меня за руку и усмехаясь. — Хорошо, что я буду только вторым. Не люблю ждать, когда от веселья остаётся одна усталость. Он радовался, спешил, торопливо шарил по поясу, думая лишь о скором удовольствии и забыв о всякой осторожности.

Ругаясь, потянул меня к себе, дёрнул за подол юбки, пытаясь задрать ткань, словно уже был полным хозяином моей судьбы.

Я напряглась и сжала в своей руке кинжал. В углу сарая звякнули цепями, стражник отвлекся на минуту, этого мне хватило, чтобы незаметно стащить у него ключи от цепей пленников.

В ту же секунду один из пленников рванулся вперёд. Не с криком, не с яростью — молча, всей массой тела. Он врезался в дана, сбивая его с ног, как падает дерево, подрубленное у корня. В тот же миг другой пленник ударил снизу, под колени, третий обхватил руки.

Я видела это словно сквозь воду — быстро, чётко, без суеты.

Дан захрипел, пытаясь вырваться, но мужчина уже держал его. Не за горло — за грудь, прижав так, что тот не мог ни вдохнуть, ни закричать. Его сила была спокойной и страшной.

— Всё, — выдохнул он, — Тихо...

Сопротивление длилось недолго. Тело обмякло, тяжело осело на землю. Кто-то быстро вырвал нож, кто-то проверил пульс.

Наступила тишина.

Я стояла, не в силах двинуться, и смотрела на них — на этих людей в цепях, которые только что действовали как единое целое.

Я протянула ключи одному из пленников и освободила его.

— Спасибо, — сказал он на кумбрийском.

—Значит он бретнах, или как они сами себя называют — бритт, из Камбрии— подумала я, —спасибо папа, благодаря тебе я понимаю язык бриттов, норманнов и данов, даже фракийский.

Бретнах первым был освобождён — моим риском и смелостью. И уже со свободными руками он быстро и тихо снял замки с остальных.

— Возьмите меня, — прошептала я и на кумбрийском и на галл-верла— Я из Альбы. Если я останусь здесь…

Большой, как медведь, чужестранец посмотрел на меня внимательно и коротко кивнул.

— Идёшь с нами. Держись тихо. — Сказал он на плохом галл-верла.

— Теперь ты с нами, — сказал бретнах. — И если хочешь выйти отсюда — будешь слушать и не бояться.

Я кивнула.

В ту минуту я поняла: меня спас не случай и не удача. Меня спасли люди, которые ещё помнили, кто они есть.

Мы ушли тенью, растворяясь между холмами. Карги покачивалась у воды, забытая и никем не охраняемая. Канат был перерезан, вёсла легли в уключины.

Когда наше судёнышко отошло от берега, позади остался берег — пьяный, жестокий, уверенный, что его добыча никуда не денется. Впереди было море — холодное, опасное, но свободное. Под суровым северным небом мы уходили в темноту, зная: путь будет тяжёлым, но рабство — не наша доля и назад дороги нет.

* * *

Ночь не отпустила беглецов сразу — будто море решало, имеют ли они право на спасение.

После побега карги шла уверенно. Они держались берега, ориентируясь по звёздам и по памяти бретнаха, который знал прибрежные воды лучше остальных. Целый день и почти всю ночь судёнышко упрямо резало тёмную воду, неся семерых: шестерых мужчин и её — девушку, спасённую из сарая.

Когда напряжение первого часа отступило, она наконец заговорила.

— Меня зовут Мойра, — тихо сказала она, кутаясь в плащ. — Я с Альбы.

Голос у неё был мягкий, с певучими переливами, непривычными для этих суровых берегов.

— Меня похитили из дома … предали… продали. Сегодня — первый день, когда я снова жива, — добавила она почти шёпотом.

Никто не стал расспрашивать. Слова её легли между ними, как обет: больше не оставлять слабых за спиной.

— Я из Камбрии. Запад Англии. Эдвард Корвид, — произнес бретнах.

— Степан Волков, — коротко сказал тот, огромный как медведь. — Боярин из Ладоги. И с нами те, кто остался из моей дружины. Мы сейчас должны добраться до моего дома, этот путь безопасней.

Карги шла в сторону земель русичей уверенно. До берега оставалось не так уж далеко — это чувствовалось и по запаху земли в воздухе, и по тому, как менялась волна. Но под утро небо вдруг потяжелело, словно за одну короткую минуту вобрало в себя всю тьму ночи.

Тучи сошлись низко, плотно. Ветер, до того лишь подталкивавший судно, стал резким и злым, ударил в борт, сорвал пену с гребней волн. Вода потемнела.

— Шторм, надвигается шторм — сказал Эдвард глухо. — Короткий, но яростный.

Первый гром прокатился над морем, будто ударили по огромному каменному своду. Молния вспорола небо, и в её свете на миг проступили лица — усталые, напряжённые, решившие не отступать.

Степан стоял у весла. Он держался крепко, всем телом, будто хотел удержать не только судно, но и саму судьбу.

— До берега рукой подать, — сказал он. — Держим курс. Камни лучше пучины.

Ответом стала волна. Потом ещё одна. Дождь хлынул стеной — холодный, тяжёлый, словно ночь решила обрушиться вся разом.

Море взбесилось в одно мгновение. Изумрудные волны превратились в иссиня-чёрные хребты, увенчанные яростной белой

Сквозь пелену дождя и брызг к ней, пошатываясь, пробрался один из дружинников Степана. Это был крепкий, обветренный воин, чьё лицо сейчас казалось высеченным из серого гранита.

— Я Макар! — перекрывая стон бури, прокричал он ей в самое ухо.

В руках он нёс небольшой пустой бочонок, края которого были густо залиты тёмным воском, не пропускающим ни капли воды.

— Слушай меня, Мойра! Если эта посудина не выстоит и пойдёт кормить рыб, этот малый сослужит тебе добрую службу. Дай, я привяжу его к тебе — он вынесет, не даст бездне забрать тебя!

Мойра посмотрела в его честные, полные суровой решимости глаза и лишь коротко кивнула, не в силах разжать губ.

— Спасибо, Макар... — выдохнула она, когда его сильные пальцы начали ловко обматывать её талию пеньковой верёвкой, намертво скрепляя её с этим странным спасательным кругом.

Теперь, когда за спиной ощущалась тяжесть запечатанного бочонка, страх перед бездной чуть отступил, уступив место первобытной воле к жизни. Шторм ревел, карга стонала всеми своими шпангоутами, но Мойра стояла прямо, готовая встретить свою судьбу среди разъяренных валов.

Небо окончательно рухнуло в пучину. Огромный, иссиня-чёрный вал, увенчанный клокочущей седой пеной, вырос за кормой, заслонив собой остатки гаснущего мира. Это была не просто вода — это была сама смерть, холодная и неотвратимая.

— Держись! — донесся до Мойры последний, сорванный крик Макара, прежде чем карга жалобно хрустнула всеми своими рёбрами.

Исполинская волна обрушилась сверху всей своей тяжеленной мощью. Удар был такой силы, что воздух выбило из лёгких, а в ушах зазвенело от грохота ломающегося дерева. Судно, не выдержав натиска, с размаху бросило на прибрежные скалы, торчащие из пены, словно клыки чудовища. Раздался оглушительный треск — киль лопнул, и ледяная бездна хлынула внутрь, разрывая корабль в клочья.

Мойру сорвало с палубы и швырнуло в бурлящий хаос. Ледяная вода сомкнулась над её головой, увлекая вниз, в тёмное ничто. Она чувствовала, как острые обломки дерева царапают кожу, как стихия крутит её тело, словно щепку. Но в тот миг, когда лёгкие уже были готовы взорваться от нехватки воздуха, бочонок, привязанный Макаром, рванул её вверх.

Залитый воском спаситель, полный воздуха, сработал как мощный поплавок. Мойру вынесло на поверхность, прямо в эпицентр пенного безумия. Она судорожно глотала солёный воздух, ослеплённая брызгами, пока волны, одна за другой, гнали её к берегу, где среди обломков карги и яростных бурунов решалась её судьба.

Последний неистовый вал, словно смилостивившись, вытолкнул Мойру на узкую полосу пустынного песчаного берега. Она лежала ничком, захлёбываясь солёной пеной и чувствуя, как тяжёлый спасительный бочонок тянет её назад, в жадную пасть прибоя.

Она нащупала кинжал. —Вот и пригодился, — и перерезала верёвку.

С трудом разлепив веки, Мойра увидела в нескольких шагах от себя неподвижное тело. Сердце её пропустило удар. Превозмогая свинцовую тяжесть в теле, Мойра поползла по мокрому песку, оставляя за собой борозду. Дрожащими руками она ухватилась за плечо мужчины и, собрав последние крохи сил, перевернула его на спину.

Лицо, залепленное мокрыми волосами и песком, принадлежало ему.

— Макар! — сорвался с её губ беззвучный вскрик.

Воин глухо застонал, из его лёгких с хрипом вырвалась морская вода. Он мучительно откашлялся, открыл глаза и, увидев над собой бледное, измученное лицо девушки, слабо, но искренне улыбнулся.

— Значит... будем жить, красна девица — прохрипел он, протягивая к ней окровавленную ладонь. — Море сегодня... подавилось нашей гордостью.

Они сидели на песке, два обломка великого крушения, согреваемые лишь внезапным осознанием чуда. Но тишина берега продлилась недолго. Сквозь рокот утихающего шторма со стороны прибрежных скал донеслись яростные, полные надежды голоса.

— Эдвард! Степан! — закричал Макар, вскидывая руку. — Мы здесь! Живые!

Судьба, еще мгновение назад грозившая им бездной, внезапно обернулась теплом дружеских рук и спасительным берегом.

— Живы… значит, не зря.

Об остальных они не знали ничего. Море хранило молчание.

Свет медленно рождался над горизонтом. За их спинами осталась ночь — с цепями, кровью и штормом. Впереди была дорога. Тяжёлая, неизвестная, но своя.

И где-то в этой сырой, холодной тишине уже тянулась невидимая нить — родовая, упрямая, не знающая ни времени, ни моря.

Глава 5. Прежде чем ложь стала спасением

Свейн Вилобородый.

Шёл третий день моего пребывания в родовой твердыне крепости Еллинг. Массивные каменные стены, всегда дарившие чувство незыблемой власти, теперь казались безмолвными свидетелями моей тайной шахматной партии с самой судьбой. Начало июня едва коснулось северных земель; лето вступало в свои права осторожно, и в воздухе ещё дрожал тот пронзительный холод, который неустанно напоминает: на севере и море, и удача могут перемениться в один короткий миг.

Я замер у узкой бойницы, устремив взор во внутренний двор. Там, внизу, в неверных лучах рассвета тускло поблескивала сталь наконечников, нетерпеливо фыркали кони, а воины переговаривались вполголоса, боясь спугнуть тишину. Всё было готово. Я стоял у окна, глядя на суету двора, и чувствовал мрачное удовлетворение: замысел мой, пущенный в ход твёрдой рукой, исполнялся в безупречном и грозном порядке, не зная ни осечек, ни колебаний.

Нам удалось заманить Амлайба в коварные объятия Лим-фьорда. Драккары-призраки, пущенные по ложному следу под чужими парусами, виртуозно исполнили свою роль: старый змей поверил, что его сокровище везут в Аггерсборг. Эта хитрость была стара, как сама жажда власти, но именно в её простоте таилась сокрушительная надежность.

Пять дней.

Я вырвал у времени целых пять дней форы. Этого срока более чем достаточно, чтобы нити судьбы сплелись в такие узлы, которые Амлайбу не удастся ни распутать хитростью, ни разрубить самым острым мечом Гэллоуэя.

Дверь за спиной открылась. Я не обернулся — шаги Токе я узнавал безошибочно.

— Говори, — сказал я.

— Конунг, — произнёс он, склоняя голову. — Вчера в бухту фьорда Вайле вошли драккары Хокона. Все целы. Люди на борту.

Я позволил себе короткую улыбку.

— Значит, боги всё ещё благосклонны, — ответил я. — Или, по крайней мере, не мешают.

Токе шагнул ближе.

— Прикажешь готовить сопровождение?

Я медленно обернулся, и мой взгляд скользнул по массивным резным столбам, подпиравшим своды зала. В густом полумраке лики древних богов казались ожившими: пляшущие тени придавали их деревянным чертам пугающую подвижность, будто Один и Тор сами затаили дыхание, прислушиваясь к каждому моему слову.

Мой отец, Харальд Синезубый, воздвиг в

Очаг в центре зала горел ровно, бросая багряные блики на холодный гранит пола, но тепла от него было немного. Камень, помнивший ещё дедов моих дедов, цепко держал прохладу, словно напоминая: истинная власть, как и настоящая вера, должна быть холодной и твёрдой. Пять дней тишины…, из них осталось только два. И я не собирался тратить их впустую.

— Да, — сказал я. — Возьми лучших людей. Пусть проведут меня к посёлку у бухты. Без шума, но с достоинством.

Токе кивнул.

— Там? — осторожно спросил он.

Я посмотрел на него прямо.

— Вот там и проведём обряд, — произнёс я медленно, словно пробуя слова на вес. — Не в крепости и не под сводами чужих залов. Пусть море и земля станут свидетелями.

Он понял. Больше вопросов не было.

Когда дверь за ним закрылась, я снова подошёл к окну. Ветер принёс запах травы и далёкой воды. Всё складывалось слишком хорошо — а значит, требовало твёрдой руки и холодной головы.

Я сделал ставку. И теперь оставалось лишь довести её до конца.

* * *

Утро над фьордом Вайле поднялось ленивым, мутным маревом, обнажая неприглядную правду минувшей ночи. Хижины в поселении теснились друг к другу, точно пьяные гуляки, стыдясь собственного разоренного вида: перекошенные стрехи, пятна копоти на стенах и осевшая грязь выдавали недавний разгул. Весь берег казался израненным волной безудержной разнузданности, которая схлынула, оставив после себя лишь горький осадок и тлен.

Погасшие костры ещё испускали сизые струйки едкого дыма. В серой золе, перемешанной с песком, валялись обглоданные кости, проломленные в пьяных драках кубки и пустые, опрокинутые бочки, из которых вытекла последняя капля хмеля. Между этим мусором безжизненно замерли тела: суровые даны и бесправные рабыни лежали вперемешку, точно сломанные фигуры в небрежно сыгранной партии.

Кто-то забылся сном прямо на холодной земле, раскинув узловатые руки навстречу равнодушному небу; кто-то замер, уткнувшись лицом в чужое, липкое от пота плечо. Молодая женщина с растрепанными, спутанными волосами сидела на песке, мерно покачиваясь и глядя в серую пустоту моря остекленевшим взором. Мужчина подле неё выводил тяжёлую храповую руладу, даже во сне мёртвой хваткой сжимая рукоять ножа — единственное, чему он всё еще доверял в этом остывшем мире.

Веселье прошло. Осталась грязь.

Они вошли в посёлок, когда утро уже перестало быть ранним, но так и не решилось стать днём. Небо висело низко, серо-голубое, воздух был прохладен, с запахом моря, золы и человеческой небрежности.

Свейн огляделся — и поморщился.

Убогий. Иным словом это место не назвать.

Сапоги Свейна тяжело втаптывали в песок остатки ночного безумия. Конунг шёл медленно, и каждый его шаг казался ударом молота по наковальне в этой оглушительной утренней тишине.

Он остановился у края лагеря, скрестив руки на груди. Взгляд его, холодный и острый, как лезвие бритвы, скользил по телам воинов, валявшихся вперемешку с пустыми бочками и полуодетыми женщинами. Свейн не чувствовал к ним гнева — лишь глубокую, выверенную брезгливость. Эти люди, его верные мечи и копья, сейчас напоминали стаю сытых псов, захлебнувшихся в собственном довольстве.

Он носком сапога брезгливо отодвинул проломленный череп барана, застрявший в золе костра.

— Победители... — прошептал он так тихо, что звук едва коснулся его рыжей бороды.

В этом коротком слове сквозила горечь. Свейн видел не триумф, а слабость. Пока его люди спали вповалку, упиваясь мимолетным хмелем и доступной плотью, там, в двух днях пути, Амлайб уже точил сталь.

Он посмотрел на восток, где небо едва начало светлеть. Харальд Синезубый учил его, что крест несет порядок, но Свейн знал: порядок рождается из железной воли, а не из молитв или пьяного беспамятства.

— Хорошо же здесь празднуют, — сказал Свейн тихо.

Токе был рядом.

— Хокон пришёл с добычей, конунг. Люди устали. Мёд был крепок.

— Мёд не оправдание, — ответил Свейн. — Беспорядок — признак слабой руки.

— Токе! — не оборачиваясь, бросил он, и верный соратник тут же вырос за его спиной. — Поднимай этих свиней. Пусть ледяная вода фьорда вымоет из них остатки эля. Нам нужно войско, а не стадо падальщиков.

Подошёл воин и опустился на колено:

— Конунг. Хокон сейчас в хижине одноглазой Хельги.

Свейн коротко кивнул.

— Конечно, — произнёс он. — Где же ему быть ещё.

Конунг направился вперёд, ступая медленно, не обходя спящих и не ускоряя шага. Пусть видят. Пусть знают: король пришёл не скрытно.

— И ещё, — добавил Свейн, не оборачиваясь. — Найдите Ульфа Кривоноса.

— Привести сюда? — уточнил Токе.

— Да, — сказал он. — Туда же. В дом Хельги.

Токе понял по тону — не спрашивать зачем.

Свейн остановился перед хижиной. Низкая, закопчённая, с дверью, что видела слишком многое и слишком часто. Изнутри тянуло дымом, кислым мёдом и тем тяжёлым запахом, который всегда остаётся после ночи без меры.

Он задержал руку на поясе.

Так. Именно здесь сходятся пути, которые он свёл намеренно.

И если Хокон думает, что это утро принадлежит ему, — он ошибается.

Хокон.

Я спал тяжёлым, сытым сном — тем самым тягучим беспамятством, что навливаются на плечи после рек крепкого мёда, сочного жареного мяса и яростного утоления жажды плоти. Каждая частица тела была налита ленивой, сонной теплотой, разум пребывал в сладостном дурмане, и сны являлись ко мне вязкими и тёмными, точно густой напиток, сваренный из маковых зёрен и забвения.

Мне снился сон, тяжёлый и жаркий, словно дыхание кузнечного горна. В нём я не был человеком — я был зверем, яростным чёрным драконом, а когти вскрывали саму землю. Я вёл охоту. Моей дичью была молодая женщина — дивное создание с глазами цвета озёрной сини и волосами, подобными расплавленному червонному золоту. Она бежала от меня по кромке берега, но тень моих крыльев была быстрее. Я настиг её, смял её сопротивление, коснулся её жаром своего дыхания и уже присвоил себе, и даже готов был объявить своей …

Но в тот миг, когда мои лапы сомкнулись на её тонком стане, она ускользнула, обернувшись гибким, золотистым ужом. Она просочилась сквозь мои когти, исчезая в высокой траве, и я, ослеплённый яростью, ринулся в погоню.

Однако путь мне преградили тени, восставшие из самого хаоса. Передо мной вырос исполинский огненный дракон,

Рядом с ним, свивая кольца, поднялся хитрый и коварный змей, чей шёпот ядом проникал под чешую. А над ними, застилая небо крыльями, кружил чёрный ворон — мрачный посланник самого Одина, чей крик предвещал гибель.

Они обступили меня плотным кольцом, источая первобытный гнев. Драконье пламя обжигало мне крылья, змей шипел проклятия, а ворон клевал саму мою душу. Они кричали, что я посягнул на запретное, и в их ярости я чувствовал мощь целых миров, вставших на защиту этой маленькой золотой змейки.

И вдруг — ледяной холод.

Студёная вода обрушилась на меня, точно яростный вал, разбившийся о прибрежную скалу. Я вскрикнул, вскакивая на ноги; благодатный дурман сна развеялся, как дым над пожарищем, и реальность вонзилась в сознание без тени милосердия. Тяжёлые шкуры с влажным шлепком соскользнули на пол, дыхание спёрло, а сердце забилось о рёбра, будто меня только что вырвали из когтистой морской бездны.

— Проклятье! — выдохнул я вместе с облаком пара.

Прямо передо мной застыл Токе. Верный пёс моего брата, сухой и прямой, точно древко копья; его лицо казалось высеченным из серого гранита, на котором никогда не рождалась улыбка. В его жилах текла не кровь, а верность, а в руке он сжимал пустое ведро, с краёв которого ещё срывались тяжёлые капли.

Но не он заставил мою ярость утихнуть, превратив её в ледяное оцепенение. Чуть поодаль неподвижно стоял он — Конунг Свейн.

Его присутствие заполняло комнату ощущением грядущей грозы, заставляя воздух вибрировать от негласной угрозы.

Он не кричал. Не спешил. Просто смотрел — хмуро, тяжело, так, что воздух между нами стал плотным. Его присутствие сразу вытеснило всё остальное: остатки сна, раздражение, даже холод.

Я медленно выпрямился, стряхивая воду с волос, и встретил его взгляд.

— Доброе утро, брат, — хрипло сказал я.

Свейн стоял у окна, заложив руки за спину, и его фигура казалась монолитом на фоне серого датского неба. Я, ещё не успевший полностью стряхнуть с себя дурман тяжёлой ночи, хмуро наблюдал за братом.

— Послушай меня внимательно, Хокон, — Свейн обернулся, и его взгляд был холоднее льда Лим-фьорда. — Ты пройдёшь брачный обряд. Сейчас. Я выбрал тебе невесту, и этот союз — не вопрос твоего желания, а становой хребет нашей власти на северных путях.

Он сделал шаг вперед, и в его голосе зазвучал металл:

— Гэллоуэй — это ключ. Через этот брак мы вбиваем клин между Альбой и Норвегией, мы получаем гавани, которые не замерзают, и воинов, чья ярость прославлена в сагах. Мне нужно твоё плечо, брат. Мне нужен верный ярл на тех берегах, который будет держать щит в такт моему мечу. Это политика, в которой девичьи слезы не стоят и одного скиллинга, но серебро и влияние, что придут за ними, купят нам корону всей Северной империи.

Так, перспектива надеть брачный венец вместо походного шлема вызвала у меня глухое недовольство, но властное право Свейна было непререкаемо.

— Твоя воля, конунг, — буркнул я, неохотно склоняя голову. — Раз Альбе суждено лечь под мой щит через постель, я не стану спорить. Моё плечо при тебе.

Свейн коротко кивнул, удовлетворенный ответом. Я же, выпрямившись, бегло окинул взглядом свою комнату. Шкуры у очага были перевернуты, в воздухе ещё витал запах борьбы и остывшего пепла, но «товара» — той самой златовласой девки — нигде не было видно.

«Видать, старая карга Хельга утащила её на рассвете, почуяв приход конунга», — лениво подумал я, не заметив исчезновения своего клинка. В моей голове ещё шумел хмель, и мысль о пленнице отошла на второй план перед лицом воли брата.«Никуда не денется. Позову позже, пусть Хельга её еще раз приструнит, будет покладистей. Так, а что брат сказал про Гэллоуэй, и где-то я слышал что-то такое…».

Я поправил пояс и вышел вслед за Свейном, даже не подозревая, что моя «добыча» уже, оставив кровавые следы на прибрежном песке, ушла в туман.

* * *

Свейн расположился в горнице грубехуса Хельги, где потемневший от времени дубовый стол уже ломился под тяжестью утренней трапезы. В воздухе витал запах копчёного окорока, свежевыпеченного хлеба и крепкого ячменного эля. Конунг и Токе лишь пригубили напиток, Хокон ел жадно и молча, восстанавливая силы после долгой ночи, когда тяжёлая дверь со скрипом отворилась.

На пороге возник Ульф Кривонос. Его лицо, перечёркнутое старым шрамом, который и дал ему прозвище, блестело от морской соли. Он коротко поклонился, не сводя глаз со Свейна.

Конунг не спеша поставил кубок и поднялся, возвышаясь над столом подобно грозовой туче. Его голос прозвучал низко и веско:

— Довольно трапезы. Ульф, веди нас к сокровищу. Пора взглянуть на то, ради чего мы сожгли столько свечей и перехитрили старого змея Амлайба.

Хокон, собиравшийся было потянуться за вторым кубком, замер. В его голове, ещё тяжёлой от хмеля, шевельнулось смутное беспокойство.«Сокровище? На драккаре Ульфа?»Он бросил быстрый взгляд на пустой угол своей комнаты, где ещё недавно лежала златовласая девка, но истина всё ещё ускользала от него, прячась за высокомерной уверенностью ярла.«Может, Ульф привез что-то ценнее, чем эта рабыня?»— промелькнуло в его мыслях, но вслух он не произнес ни слова.

Они вышли из хижины, и холодный морской ветер ударил им в лица. Путь лежал к пристани, где, покачиваясь на серой зыби, замер драккар Кривоноса — чёрная тень, скрывающая главную тайну этой игры. Хокон шел следом за братом, чувствуя, как внутри нарастает необъяснимый холод, а рука сама собой ложится на эфес меча.

Ульф Кривонос первым ступил на палубу своего драккара, и тяжёлые кованые сапоги его прогрохотали по дереву, точно предвестники бури. Свейн и Хокон следовали за ним, окутанные солёным туманом. Ульф рванул дверь каморки в самом углу трюма, готовясь явить конунгу плод своих трудов, но в то же мгновение застыл, издав горловой, яростный рык.

Вместо драгоценной пленницы в шёлковых путах перед ним предстала разве́рстая пасть убожества. Каморка была пуста.

Ульф шагнул внутрь, и лицо его перекосилось от смеси ярости и стыда. На полу гнила зловонная солома, повсюду виднелись пятна дёгтя и объедки, брошенные прямо в дорожную пыль. Это не были покои дочери мормэра Гэллоуэя — это была зловонная яма для безродного скота. Приказ Свейна беречь её как зеницу ока был не просто нарушен — им пренебрегли с особым цинизмом, превратив принцессу в жалкую рабыню.

— Кто посмел?! — взревел Ульф, оборачиваясь к конунгу. — Её украли! Мои люди... они предатели!

Свейн молчал, но его взгляд, направленный в это грязное

В этот миг из теней у борта раздался слабый хрип. Один из вёрдов, Магнус, лежал в луже собственной крови, судорожно цепляясь за жизнь. Ульф подскочил к нему, рывком приподняв за ворот кольчуги.

— Где она?! Говори, пока я не скормил твоё сердце воронам!

— Хокон... — выдохнул умирающий, и изо рта его потекла алая струя. — Ярл Хокон... он пришёл вчера днём. Сказал — его добыча. Забрал... на берег.

Тишина, последовавшая за этими словами, была страшнее шторма. Свейн медленно перевел взгляд на брата. В глазах конунга застыл приговор: он понял, что его политический шедевр, его великий союз, был почти растоптан в пьяном угаре человеком, которому он доверял больше всех.

Ледяное молчание Свейна резало плоть вернее, чем кованая сталь. Хокон почувствовал, как мир вокруг него начал рушиться: пьяный туман мгновенно выветрился из головы, оставив после себя лишь едкий привкус грядущей беды. Слова умирающего стражника ударили наотмашь.«Его добыча...»

Осознание масштаба катастрофы прошило его насквозь. Та «замарашка», которую он волок через плечо, над которой насмехались его собратья и которую он осквернил на медвежьих шкурах, была не просто рабыней. Она была тем самым «сокровищем», залогом мира, ключом к Гэллоуэю. Его политическим венцом, ставшим его личным позором.

— Хельга... — хрипло выдохнул Хокон, не смея поднять глаз на брата, чей взор уже сулил ему петлю. — Она у Хельги! Я приказал отмыть её... Она там!

Не дожидаясь ответа, он сорвался с места. Хокон бежал по пристани, сшибая пустые бочки и сонных воинов, ведомый лишь безумной, отчаянной надеждой. Его сапоги вбивали песок в прибрежную тину, а сердце колотилось в рёбрах, точно пойманная птица.

Он ворвался в домик Хельги, едва не сорвав дверь с петель. Старая карга, дремавшая у остывающего очага, вскочила, испуганно запричитав.

— Где она?! — взревел Хокон, хватая старуху за плечи так, что хрустнули кости. — Девчонка! Златовласка! Веди меня к ней!

— Так в твоих же покоях она, господин... — задрожала Хельга, тыча пальцем в сторону своей лучшей комнаты. — Отмыта, одета... Ты сам не свой, ярл, я её туда проводила и ушла…

Хокон отбросил старуху в сторону и кинулся в свою комнату. Он распахнул дверь, готовый упасть на колени, молить, угрожать, запереть на засов — сделать что угодно, лишь бы исправить содеянное.

Но в комнате его встретила лишь мёртвая тишина.

Шкуры у очага хранили следы борьбы и его недавнего торжества, но на них было пусто. Распахнутый сундук зиял чернотой, а на полу сиротливо лежали обрывки синей шерсти — всё, что осталось от платья «невесты». Оконце было открыто, и в него врывался сырой морской ветер, принося запах соли и насмешливое эхо шторма.

Его «сокровище» исчезло, оставив его один на один с гневом конунга и окровавленной честью Гэллоуэя.

Свейн переступил порог, и воздух в комнате мгновенно сделался тяжёлым, как перед ударом молнии. Его взгляд — острый, лишённый милосердия — в мгновение ока считал всё: размётанные шкуры, пятна крови, разорённый сундук и перекошенное лицо брата. Конунг понял всё без единого слова.

— Тварь, — выдохнул Свейн.

Его кулак, тяжёлый, как боевой молот, врезался Хокону прямо в челюсть. Глухой хруст кости совпал с грохотом падения: ярл отлетел к стене, сползая по грубым брёвнам, а из его рассечеённого рта брызнула алая кровь.

— Поднимайся! — взревел Свейн, хватая брата за шиворот и встряхивая, как шелудивого пса. — Моли нового распятого Бога или старых асов, чтобы она была жива. Моли, чтобы её больше никто не тронул. Если с её головы упадёт хоть один золотой волос по вине другого — я лично скормлю тебя приливу.

Они выбежали из крепости, ведомые яростью и холодным расчётом. Далеко уйти раненая, измученная девчонка в чужой земле не могла. Поиски привели их к окраине, к покосившемуся сараю, от которого тянуло запахом прелого сена и свежей смерти.

Там, в пыли, захлебываясь собственной кровью, корчился дозорный. Степан помял его хорошо, но жизнь ещё теплилась в его груди.

— Пленные... — прохрипел он, хватая Свейна за край плаща. — Сбежали... Девка... рыжая бестия... она помогла им, обвела меня как барана…

Свейн прижал сапог к его ране, заставляя кричать от боли.

— Говори, падаль! — его голос вибрировал от сдерживаемой жажды убийства. — Ты тронул её? Кто-нибудь из твоих псов касался её в этом сарае?!

— Нет... — простонал стражник, и глаза его начали закатываться. — Не успели...я был один… не хотел делиться… они напали... я думал... лёгкая добыча... а она…

Свейн оттолкнул его, брезгливо вытирая руку о плащ. Но прежде чем он успел отдать приказ прочесать лес, со стороны пристани примчался молодой дружинник, задыхаясь от быстрого бега.

— Конунг! — выкрикнул он, указывая на серую зыбь фьорда. — Одной карги нет! Угнали ночью!

Свейн ничего не ответил. Он лишь медленно отвел взгляд от Хокона, чей вид — жалкий, с разбитым лицом и затравленными глазами — теперь вызывал у него не гнев, а ледяное отчуждение. Конунг замер, превратившись в изваяние, вросшее в серый датский берег. Солёный ветер трепал его плащ, донося рокот разбушевавшегося фьорда, где в пенных валах исчезла его последняя надежда на бескровную победу.

Ему нужно было крепко подумать.

Он дал своё слово. Слово Конунга Дании. И он его не сдержал.

В голове Свейна, словно кости в гадальном мешке, перемешивались варианты. Если Мойра погибнет в пучине — это война с Гэллоуэем до последнего человека. Если выживет и доберётся до отца — это позор, который не смыть серебром, и клеймо насильника на всем роду Еллинга. Пять дней, которые он так искусно выторговал у судьбы, теперь работали против него: каждый час промедления превращал его из хитроумного стратега в загнанного охотника.

Он смотрел на бушующее море, понимая, что эта принцесса только что перевернула всю шахматную доску. Она не просто сбежала — она забрала с собой его право на Гэллоуэй, оставив взамен лишь холодную ярость и необходимость принимать решение, от которого задрожит вся Дания.

— А что, если всё переиграть? — едва слышно прошептал Токе, шагнув из тени к самому плечу конунга.

Свейн медленно повернул голову, и в его глазах, холодных, как лед фьорда зимой, сверкнул опасный интерес.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил он, чеканя каждое слово.

— Объявим во всеуслышание, что обряд свершился, — вкрадчиво продолжил Токе, и его голос зазвучал как шелест змеи в сухой траве. — Скажем,

Токе сделал паузу, следя за тем, как разглаживается морщина на лбу конунга.

— А девицу... её похитили. Сбежавшие пленные, не знающие чести, ворвались в покои и украли молодую жену ярла прямо из брачной постели. Мы уже снаряжаем погоню, мы в ярости, мы ищем её по всем шхерам. Найти её надо раньше, чем найдёт её Амлайб. А как найдём — деваться ей будет некуда. Она уже будет считаться женой Хокона перед людьми и богами. Может уже в её чреве дитя. Твоё слово, конунг, останется нерушимым, а Гэллоуэй — твоим.

Свейн долго смотрел на бушующее море, где в серой пене исчезла карга. План Токе был дерзким, пропитанным ложью и солёной кровью, но он давал единственный шанс сохранить лицо и власть, и Данию.

— Шесть свидетелей, — повторил Свейн, и на его губах проступила ледяная усмешка. — И кинжал... Что ж, пусть яшма на его рукояти станет свидетелем её «замужества».

Он обернулся к притихшему Хокону, который всё ещё сжимал разбитое лицо.

— Слышал, «новобрачный»? Теперь ты не насильник, ты — безутешный муж. Иди на пристань. Если мы не найдем её в море, ты найдешь её в аду, но она должна вернуться в Еллинг как твоя жена.

И судьба, не знающая жалости, продолжила плести свои нити, связывая воедино ложь датских берегов и солёную ярость штормового моря.

Пока в Еллинге Токе отбирал самых красноречивых лжецов, а Свейн выковывал из позора «священный союз», на другом краю моря, среди ревущих валов, Мойра судорожно сжимала холодную рукоять дамасского кинжала. Яшма на эфесе и те самые «слезы Фрейи», тускло мерцали в брызгах пены, словно издевка: то, что в замке называли утренним даром мужа, для неё было единственным орудием мести и залогом горькой свободы.

Две правды столкнулись в этой холодной бездне. Одна — торжественная и фальшивая, запечатанная воском и громким именем конунга. Другая — окровавленная и подлинная, бьющаяся в груди беглянки на щепках разбитой карги. Нити судьбы затягивались в узел, который уже невозможно было распутать словами; теперь только время могло решить, чья правда станет историей, а чья — канет в пучину вместе с обломками судна.

Глава 6. Путь через Великую Мшу и слово волхва

Оказавшись на берегу, беглецы, немного отдохнув, огляделись. День был серым, прохладным; над водой стелился лёгкий туман, и лишь редкий крик птицы нарушал тишину. Море осталось за спиной — тёмное, равнодушное, будто и не было там ни страха, ни крови, ни погони.

Степан прищурился, вглядываясь в серое марево горизонта, где небо еще нехотя расставалось с грозовыми тучами. Память бывалого воина, истоптавшего эти места в походах, не подводила: он знал эти берега так же верно, как рука знает привычную тяжесть меча.

С одной стороны, совсем недалеко от берега, лежала колония данов — Хадебю. Туда вели удобные пути, там были люди, огни, шум — и там же была быстрая погибель для тех, кого ищут.

Он медленно повернулся в другую сторону.

Там начиналась суша. Запущенный тракт уходил вглубь, теряясь среди кочек и низин. Болота тянулись полосой, неприветливые, вязкие, но надёжные — не каждый рискнёт преследовать беглецов по такой дороге. За ними начиналась уже иная земля.

Степан тяжело опёрся на плечо Эдварда. Бок его, рассечённый обломком палубы при крушении карги, багровел сквозь наспех наложенную повязку из обрывка плаща, но старая закалка дружинника не давала ему пасть.

— Там, — тихо сказал Степан, указывая рукой. — Через болота.

Мойра посмотрела туда, куда он показывал: путь казался тяжёлым, но в нём было главное — надежда.

— Идти надо, — прохрипел он, превозмогая жгучую боль. — С одной стороны дымит Хадебю, логово данов, — туда нам ходу нет. С другой, вглубь по суше, лежат болота и заброшенный тракт. Дальше будет земля славян, — продолжил он, будто рассуждая вслух. — У меня там свой человек. Надёжный. Его вотчина неподалёку.

Он помолчал, словно вспоминая прошлое.

— Мы с ним из старшей дружины князя Владимира. Он, как и я, ходил под дядькой Добрыней, человек верный, не спросит лишнего.

Степан глубже вдохнул прохладный воздух.

— Там передохнём. Разживёмся одёжой, лошадьми. А оттуда до моей вотчины — всего ничего пути.

Он посмотрел на спутников — усталых, грязных, но живых.

— Если пойдём сейчас и не будем мешкать, — добавил Степан, — к ночи выйдем из худшего.

И они повернули прочь от моря, туда, где начиналась трудная дорога — но дорога к спасению.

Они двинулись прочь от ревущего прибоя, углубляясь в густую чащу. Июньский лес встретил их парной духотой и гомоном птиц, не знавших о ночной буре. Едва они миновали первые ряды вековых дубов, как слух Степана уловил среди шелеста листвы хрустальное журчание.

— Родник… — выдохнула Мойра.

Среди замшелых камней, в прохладной тени папоротников, из земли бил чистый, как слеза, ключ. Беглецы, чьи губы потрескались от морской соли и жажды, бросились к воде. Они пили жадно, зачёрпывая влагу ладонями, чувствуя, как ледяная струя смывает горечь шторма и возвращает силы.

Степан, привалившись к стволу сосны, сделал несколько глотков и вытер рот тыльной стороной кисти.

Мойра посмотрела на раненого воина. В лучах летнего солнца, пробивавшихся сквозь кроны, его лицо казалось высеченным из камня, и она поняла: этот человек выведет их, даже если ему придется спорить со смертью.

Июньское марево над болотами стало невыносимым. Тракт, некогда служивший надёжной жилой между землями, теперь окончательно сдался трясине: гнилые гати уходили под воду при каждом шаге, а тяжёлый, сладковатый запах прели забивал лёгкие. Степан шёл, пошатываясь, его лицо посерело, а повязка на боку давно пропиталась чёрной, запёкшейся кровью.

— Еще немного, — хрипел он, вглядываясь в просветы между чахлыми берёзами. — Там, за гривой, вотчина Ратибора… Там дым очагов, там и стол, и кров…

Но когда они, измождённые и покрытые болотной жижей, наконец выбрались на твёрдую почву и поднялись на пригорок, слова застряли у него в горле.

Вместо крепких бревенчатых стен и высокого терема перед ними расстилалось пепелище.

Воздух был отравлен застарелым запахом пожарища. Поселение, которое Степан помнил процветающим и полным жизни, лежало в руинах. От изб остались лишь чёрные остовы печных труб, похожие на надгробные камни. Высокий терем боярина Ратибора, где

— Здесь были даны… — выдохнул Макар, опуская Степана на землю.

Опытный воин смотрел на руины глазами, полными немой ярости. Его надежда на тёплый приём и помощь побратима рассыпалась пеплом под летним солнцем. Однако нужда заставила их действовать.

Они принялись обыскивать пепелище, и удача, словно извиняясь за суровость, улыбнулась им среди развалин. В полуподвале одной из сгоревших изб, куда огонь не сумел пробраться сквозь земляной накат, они нашли сундук с одеждой — грубой, пропахшей дымом, но сухой и чистой. Там же обнаружились запасы: мешок вяленого мяса и кувшин с медовухой, уцелевший в прохладе погреба.

Единственным уцелевшим строением на краю вотчины оказался старый сарай. Его крыша покосилась, а стены зияли щелями, но он стоял. Именно там, на остатках прелого сена, беглецы нашли свой приют.

Мойра, переодевшись в простую славянскую рубаху и тяжёлый шерстяной сарафан, принялась промывать рану Степана. Он пил медовуху мелкими глотками, и жизнь медленно возвращалась в его изнурённое тело.

— Ратибор не канул бы в небытие без следа, — едва слышно вымолвил Степан, вверяя свою печаль первым звёздам, мерцающим в провале крыши. — Стены эти помнят ярую сечу, но земля чиста, не приняла она павших. Стало быть, укрылись в лесной глуши, затворились в потайных скитах. Переждем же до рассвета, напитаемся силой. Вотчина моя всего в двух днях скаку по речному берегу, да только верхом мы — как на ладони, верная погибель. Придётся вновь мерить вёрсты пешком, пробираться сквозь хмарь болотную... Что ж, уповаю лишь на то, что ноги не подведут.

В ту ночь в хилом сарае, среди запаха гари и лесного безмолвия, они спали тревожным, но необходимым сном, зная, что враг может быть совсем близко, а друг — затерян в лесных чащах.

Рассвет едва коснулся пепелища, когда Мойра поднялась с прелого сена. В полумраке сарая она отыскала в сундуке мужскую льняную рубаху и плотные порты — простую одежду отроков. Стянув талию широким кожаным поясом и спрятав свои золотые косы под грубую шапку, она превратилась в юношу, в чьих глазах, однако, застыла недетская мудрость.

— Так лучше, — хрипло одобрили мужчины. — В портах через бурелом идти сподручнее, да и лишних глаз не привлечешь. Для случайного встречного ты теперь отрок.

Они разделили скудную трапезу: несколько кусков вяленого мяса, чёрствый хлеб, найденный в подполе, и глоток медовухи, обжигающей горло. Тело Степана после короткого сна в тепле сарая налилось тяжёлой, тягучей силой, а рана, промытая Мойрой, перестала пульсировать огнём.

— Уходим, пока роса не сошла, — скомандовал он. — Терем Ратибора сгорел, но дух его здесь. Смотри, Макар, — он указал на обгорелый косяк ворот, где топором была сделана едва заметная зарубка в форме ломаной стрелы. — Ратибор ушел к Старому дубу, в лесные дебри. Там у него схроны.

Они покинули разорённую вотчину, стараясь не смотреть на чёрные глазницы печных труб. Лес встретил их утренней прохладой и щебетом птиц, который казался кощунственным среди этого царства пепла. Впереди лежал путь — последний рывок к родному порогу Степана.

Путь к Земляному городищу Старой Ладоги, к родному порогу Степана, лежал через Велику Мшу, которую называли Гнилым морем. Это было царство Дрягвы, где под обманчиво зелёным ковром дышала смерть, а путь лежал по невидимым вёшкам, оставленным ещё во время первых конунгов, где смерть пряталась под обманчиво ярким изумрудным мхом. Июньский зной превращал эти болота в дышащий ядом котёл, и только волхвы знали тайный шифр этой гиблого места.

— Глядите в оба, — хрипло предупредил Степан, останавливаясь у кромки зыбуна. — Здесь нет земли, здесь только память предков под водой.

Секрет перехода был прост и страшен: идти следовало строго по затоплённым, скользким брёвнам древней гати, скрытой слоем мутной жижи. Шаг вправо или влево — и бездонное «окно» трясины сомкнётся над головой. И хотя на путниках не было тяжёлых кольчуг, способных утянуть на дно за секунды, само болото жадно ловило каждую слабую ногу.

Ориентирами служили старые вёшки, понятные лишь посвящённым. Мойра, щурясь от яркого солнца, видела лишь мёртвый лес, но Степан указывал ей на белеющие в камышах черепа лосей, насаженные на шесты десятилетия назад. Под определённым углом света на стволах мёртвых лиственниц вспыхивали древние затёсы — знаки, оставленные ещё первыми строителями Ладоги.

— Ногу ставьте туда, где кость белеет, — командовал Степан, осторожно пробуя шестом глубину. — И не смотрите вниз, смотрите на затёс. Болото чует страх, оно любит тех, кто сомневается.

Они двигались медленно, точно тени, балансируя на грани между жизнью и вечным сном в торфе. Испарения кружили голову, гнус облеплял лица, но жажда дома гнала их вперёд.

Ночевать приходилось на крохотных островках — твёрдых пятачках земли, затерянных в безбрежном океане Великой Мши. Эти островки, поросшие скрюченными берёзами, были единственным спасением от сырого дыхания бездны.

Степан безошибочно находил волховские схроны — потайные ямы, выложенные изнутри сухой берестой и укрытые дёрном так искусно, что непосвящённый прошёл бы в шаге и не заметил. В этих тайниках, оставленных жрецами богов для путников и дозоров, они находили спасение: запечатанные воском кувшины с ключевой водой и кожаные мешки с ржаными сухарями, сухими и твёрдыми, как камень.

— Пейте понемногу, — наставлял Степан своих сотоварищей, когда июньские сумерки, долгие и прозрачные, опускались на болота. — Вода здесь на вес золота, а сухарь — лучший щит против голода.

Они сидели, прижавшись друг к другу, не смея разводить костёр, чтобы не выдать себя дымом. Вокруг, в чёрных «окнах» трясины, рождались и гасли синеватые огни — болотные свечи, которые, как объяснил Степан, были душами неприкаянных. Но для беглецов, изнурённых переходом по затопленным брёвнам, этот крохотный островок был надёжнее любого замка. Мойра грызла сухарь, чувствуя, как его простая, грубая сила возвращает ей волю, а шёпот Степана о близкой Ладоге убаюкивал её лучше колыбельной.

Два дня пути канули в зыбкое марево болот, и лишь на рассвете третьего небо над Великой Мшой расчистилось. Когда же ярое солнце взошло, превращая трясину в расплавленное золото, древние затёсы на лиственницах вспыхнули один за другим, точно путеводные искры, зажжённые незримой рукой предков.

И в этом сиянии, сквозь ядовитые испарения и шёпот камыша, впереди наконец проступила земная твердь — высокая, незыблемая гряда холмов, поросшая могучими соснами. Она высилась над болотом, как борт драккара над пучиной, обещая конец изнурительному танцу на затопленных брёвнах и долгожданный покой

Там, за завесой вековых сосен, уже угадывалось предместье — живое дыхание жизни, предшествующее грозному величию Земляного городища. Впереди, увенчанная дубовым частоколом, возвышалась древняя твердыня, чьи валы вгрызались в небо, подобно застывшим волнам самой земли. Здесь, в этом суровом перекрестке миров, Степана помнили как верного пса великого князя — воина, чья преданность была твёрже ладожского гранита, а меч не знал пощады к врагам Руси. Для Мойры же и её изнурённых спутников эти стены, пахнущие дёгтем, дымом и силой, стали маяком надежды. В их тени, под защитой славянских щитов, они уповали обрести не просто кров, но долгожданное исцеление от всех штормов, что терзали их души на долгом пути к дому.

Деревня боярина Волкова встретила их настороженно, почти враждебно — как встречают призраков, о которых лучше бы не вспоминать. Было ещё утро, то самое время, когда ночь уже отпустила землю, а день ещё не решился вступить в свои права. Туман стелился по улице, цепляясь за изгороди и крыши изб, дым из труб поднимался неровно, тревожно.

Четверо шли по дороге медленно. Трое мужчин и один отрок. Грязные, измождённые, будто вынутые из самой смерти. Их шаги были тяжёлыми, и всё же уверенными — они шли не как беглецы, а как те, кто имеет право вернуться.

Первым заметил их пастух.

Он прищурился, вгляделся и резко произнёс:

— Боги… — прошептал он. — Да это ж… да не может быть…

Старуха у колодца обернулась, глянула и выронила ведро. Вода разлилась по земле, но она не заметила.

— Волков… — выдохнула она. — Степан Волков…

— Ты с ума сошла, — отозвался кто-то из-за плетня. — Его ж убили. Сам брат его сказал.

— Брат?! — хрипло спросила другая женщина, выходя из избы. — Андрей? Он же крест греческий принял, в купели у ромеев омылся. Клялся десницей своей, на древе своего нового бога божился, что видел….

— Говорил, тело видел… — пробормотал мужик, снимая шапку. — Говорил, варяги порешили. Мы ж по нём тризну справили.

Степан остановился. Эти слова ударили сильнее, чем рана в боку.

— Видел тело?.. — глухо повторил он.

Эдвард шагнул рядом.

— Предательство редко останавливается на одном, — тихо сказал он. — Даже после смерти.

— Это он, — вдруг крикнул кто-то из молодых. — Это боярин! Гляньте — походка, рост… глаза!

Люди начали сходиться, медленно, полукругом, будто боялись подойти ближе. Кто-то плакал, кто-то пятился, кто-то тянулся рукой — и тут же отдёргивал её, словно от огня.

— Если ты Степан… — громко сказала женщина средних лет, выходя вперёд. — Скажи: как звали твою мать?

— Ульяна, — ответил он без колебаний. — Ушла с первым снегом, когда мне было двенадцать.

Толпа зашумела.

— А коня твоего первого? — спросил старик.

— Бурый. Утоп в половодье, — ответил Степан и вдруг сорвался: — Да что ж вы?! Живой я! Домой вернулся!

Словно плотину прорвало.

— Живой… — Боги милостивые… — Значит, не сгубили…

Кто-то заплакал навзрыд. Кто-то упал на колени.

Они двинулись к терему — все разом, будто боялись, что если остановятся, видение исчезнет.

Терем боярина стоял, как и прежде, — высокий, крепкий, сложенный из тёмных сосновых брёвен. Низкий подклет взирал на мир прищуренными очами узких окон, а над ним горделиво возносилась горница, убранная в кружево резьбы. Там, в искусном плетении узоров, в вечном хороводе сошлись ярые солнца, вещие птицы и лесные звери, закольцованные в бесконечную вязь бытия.

Крутая кровля, крытая серебристым тёсом, венчалась резным коньком — гордая конская голова замерла, вечно неся дозор над вотчиной. Широкое крыльцо, исхоженное и выглаженное до блеска за долгие зимы, ещё хранило в своих порах память о тяжёлой поступи хозяина.

Дверь распахнулась.

На крыльцо вышла жена Степана.

Она не сразу поняла. Сначала просто посмотрела — и замерла. Потом шагнула вперёд, словно не веря глазам.

— Нет… — прошептала она. — Нет, это не может быть…

Степан поднял голову.

— Марфа.

Её крик был таким, что у людей перехватило дыхание.

— Живой! — закричала она. — Степан живой!

Она сбежала вниз, спотыкаясь, прижалась к нему, рыдая, била кулаками в грудь — от боли, от счастья, от всего разом.

— Мне сказали, что ты мёртв! — сквозь слёзы. — Андрей сказал… брат твой… клялся, что видел тебя убитым!

Степан побледнел.

— Он солгал, — тихо сказал он. — Или хотел, чтобы я был мёртв.

Марфа вдруг побелела ещё сильнее. Рука легла на живот.

— Стёп… — выдохнула она. — Ой… больно…

Она согнулась, застонала, и крик уже был другим — первобытным, женским.

— Роды! — вскрикнула толпа. — Воды отходят!

— В избу её, скорее!

Марфа схватила его за руку с такой силой, что пальцы побелели.

— Не уходи… — прошептала она. — Не сейчас…

— Я здесь, — сказал он твёрдо. — Я никуда не денусь.

В доме всё завертелось в торопливой суете. Женщины помогали Марфе, поддерживая её во время родов. Они занялись очисткой пола, простынями, пелёнками. Родила Марфа быстро: девочка хоть и немного недоношенная, но крепкая и голосистая, цепко держалась за жизнь. Степан, глядя на дочь, едва сдерживал радость.

— Макар, — он пошатнувшись, обратился к одному из своих спутников, — помоги мне.

Макар подставил плечо другу. Степан поднял младенца кверху и с улыбкой сказал:

— Дочь — солнышко наше ясное, нарекаю Ириной, боярышнею Ириной Волковой.

Марфа ослабела, но с облегчением выдохнула — с ней всё было хорошо. Спутников разместили в комнатах терема, Мойра мылась отдельно, о ней заботились женщины, баня для возвращенцев — Степана, Эдварда и остальных — была приготовлена, трапеза накрыта, и к вечеру они позволили себе сон.

На следующее утро, когда первые солнечные лучи проникли сквозь узкие оконца терема, Степан, Марфа, Эдвард и Мойра собрались в большой горнице.

— Надо рассказать вам о плене, — начал Степан, голос сдержанный, но твёрдый. — Два дня мы были в драккаре после захвата нашей ладьи, а на третий нас затолкали в сарай, где мы встретили Эдварда. Мойру купили утром того дня, когда мы сбежали.

— Это был предательский план, — добавил Эдвард, — кто-то выдал наши пути, знал всё заранее. Цель — сломать нас, лишить дома, семьи, надежды.

Степан кивнул:

— Предательство было вокруг нас. Нас продали. Но мы выстояли. И теперь мы вместе.

Мойра тихо добавила:

— Я не простая девушка из Альбы. Я единственная дочь мормэра Мак Гилле-Бригте, правителя Гэллоуэя. И меня наверное не купили… Кто-то в замке отца предал… Меня держали в плену, а в тот день меня забрал с драккара, где меня прятали, брат конунга Дании — ярл Хокон… Конунг Свейн… он просил моей руки для своего брата у моего отца… Отец был против.

Эдвард встал, поклонился и посмотрел на неё твёрдо:

— Я

Степан обратился к Марфе, лёгкое напряжение оставалось в голосе:

— Мы вернулись, живы, хотя каждый из нас испытал страх и предательство. Но мы снова вместе.

— Эдвард, — сказал Степан, присаживаясь у стола, — если бы не ты… Я бы утонул. Ты вынес меня из воды, когда силы меня покидали. Без тебя я был бы мёртв.

Эдвард кивнул молча, взгляд его был тяжёлый от воспоминаний.

— Мы все были на волоске, — продолжал Степан. — И обязаны помнить об этом. Каждый день.

В это время в горницу вошёл волхв — высокий, худощавый, с глазами, будто светящимися в сером утреннем свете. Его длинные седые волосы струились по плечам, одежда из тёмной ткани мягко колыхалась на ветру. Он остановился перед теремом и заговорил:

— Я зрел переплетение трёх жизненных путей, — негромко произнёс старец, и голос его поплыл в тишине, подобно дыму костра. — Степан, Эдвард, Мойра… Ваши судьбы связались в единый узел, словно нити в Великом Ковре. И они должны быть соединены.

— Соединены? — эхом отозвался Эдвард. — Но каков будет этот союз?

— Знаки родов ваших станут ключом к силе и нерушимой защите, — волхв обвёл их пронзительным взглядом. — Вам должно для каждого сотворить триединый амулет, что сплотит вашу мощь и станет незыблемой опорой для тех, кто придет после вас. Степану — лик волка с очами из зелёного малахита; Эдварду — гордый орёл, расправивший крылья, с глазами из лазоревого яхонта; Мойре — мудрая змея, чей взор сияет золотом тумпаза.

— И в чём же наш долг? — спросил Степан, и костяшки его сжатых кулаков побелели.

— В верности, — отрезал волхв. — Храните его превыше жизни. И если в грядущие века кто-то из ваших потомков воззовет о помощи, обладатель амулета не только вправе, но и обязан протянуть руку. Никто не должен быть отринут.

Старец поднялся, и тень его коснулась каждого:

— Теперь же мне надобно молвить с каждым наедине. У всякого из вас — своя тропа и своя ноша…

Первым под тяжёлый свод кельи шагнул Степан. Когда он вернулся, лицо его было сосредоточенным, а в глубине глаз затаилась тяжкая дума. Следом волхв призвал Эдварда. Тот вышел безмолвным, но былая тревога покинула его — во взгляде воцарилась холодная и ясная решимость. Последней настал черёд Мойры переступить порог тайны.

Мойра и волхв.

Мойра замерла у входа, не смея нарушить тишину. Она переступила порог робко, едва касаясь стопами прохладного пола, словно боялась, что само её присутствие может разрушить хрупкую ткань тайны. Дыхание её прерывалось, а пальцы судорожно терзали край плаща.

— Не бойся, дитя, — негромко молвил старец, и в его голосе проступила отеческая теплота. — Судьба не враг тебе, она лишь зеркало души твоей. Подойди и слушай, ибо стихии ныне говорят через меня.

Он воздел руки, и в тот же миг воздух в келье сгустился, наполнившись запахом прелой листвы. Пламя свечей вытянулось, задрожало, а стены будто раздвинулись, впуская рокот далёких гроз и шёпот вековых дубрав. Голос волхва сделался гулким, исходящим из самой утробы земли:

— Сверни со стези сомнений, дева. Я зрю твой путь сквозь туманы грядущего. Тебе должно вернуться к родному порогу и принять свою долю без трепета. Не о своей лишь душе стоит печься — на весах судьбы сотни жизней, люд неповинный, что без заступничества твоего сгинет, как сухая трава под косой.

Он шагнул в круг света, и очи его сверкнули пророческим огнем:

— Знаю, над сердцем твоим тяготеет тень. Ждёт тебя постылый — тот, кто перед миром уже назвал себя твоим мужем. И пусть не был ещё пройден брачный обряд, пусть не пели над вами священных песен, но в молве людской ты уже наречена его женой, и тень его воли уже легла на твой порог.

Он шагнул ближе, заглядывая ей в самую душу:

— Но не бойся людского пересуда. Ибо тот, кто по праву крови и духа станет тебе мужем — дважды умерший и дважды рождённый — уже отмечен в небесной книге. Перед ним ты предстанешь чистой, ибо истинный союз вершится не словом людским, а волей самой Судьбы. Он станет твоим берегом и твоей крепостью.

Мойра судорожно вздохнула, и этот вздох перерос в беззвучный, прерывистый всхлип. Слова волхва ударили по самому больному — по её чести и свободе. Она почувствовала, как позорный саван чужой воли окутывает её плечи. Быть женой в глазах мира, не будучи ею по сердцу, быть связанной невидимыми узами обряда, который еще не свершился, но уже признан толпой — это казалось ей клеткой, из которой нет выхода.

Её щеки вспыхнули лихорадочным румянцем гнева и стыда.

— Уже жена перед молвой?.. — прошептала она, и в голосе её послышалась горечь полыни. — Значит, клеймо уже выжжено, хоть я и не давала клятв?

Она обхватила себя руками, будто пытаясь защититься от невидимых взглядов тех, кто там, в её далеком доме, уже судил и рядил её судьбу. Но следом за холодом пришло озарение. Если обряд не пройден, если рука её не была отдана по доброй воле, значит, внутри неё остается уголок, неподвластный ни молве, ни постылому жениху.

Старец на мгновение замер, прислушиваясь к невидимому гулу, и его взгляд смягчился, обратившись к самой Мойре:

— Жизнь уже затеплилась в тебе, дева. Носишь ты под сердцем зерно, коему суждено прорасти великим правителем — слава его затмит солнце. И не один он будет: и сыновья, и дочери наполнят твой дом, а великая любовь омоет твоё сердце, как чистый родник омывает усталый камень.

Мойра пошатнулась, будто от удара в грудь. Слова о новой жизни отозвались в ней не страхом, а тихим, благоговейным трепетом. Она непроизвольно прижала ладонь к животу, и ей показалось, что в этот миг сама земля под её ногами качнулась в подтверждение слов старца. Внутри, там, где ещё мгновение назад была лишь пустота и усталость, она ощутила едва уловимое тепло — крошечную искру, которой суждено стать пламенем.

— Дитя... — сорвалось с её губ едва слышным вздохом.

Но тут же образ обезумевшего дана, холодные глаза того, кто был навязан ей жестокой игрой и волей конунга, заставили её вздрогнуть. Тень того человека легла на её сердце, как первый осенний заморозок на цветы. Она вспомнила терзающую боль, удушающую клетку его власти, и горечь подступила к горлу. Как вернуться туда, неся в себе это тайное сокровище?

— Как же мне... — начала она, подняв на волхва глаза, полные непролитых слёз. — Как мне вынести встречу с тем, кто мне чужд, зная, что истинный мой — другой? И кто он, этот дважды рождённый?

Волхв лишь едва заметно качнул головой, его взгляд был подобен глубокому омуту — спокойному и непостижимому.

— Ответ придёт не в словах, а в деяниях, — ответил он, и голос его начал затихать, теряя свою громовую мощь. — Не страшись тени, Мойра, ибо только в темноте звёзды светят ярче. Твой дух уже обрёл крылья, просто ты ещё не решилась их расправить.

Он положил тяжёлую ладонь ей на плечо, и Мойра почувствовала, как по телу разливается странное, суровое спокойствие.

Она подняла голову, и в её глазах, еще влажных от слёз, блеснула сталь.

— Пусть мир зовёт меня как хочет, — твёрдо произнесла она, глядя в мудрые очи волхва. — Но я слышу тебя, старец. Если небо не связало нас, то и земля не удержит. Я приму этот бой. Ради того, кто дважды рождён, и ради жизни, что теплится во мне.

Волхв одобрительно кивнул, видя, как робость в её осанке сменяется величавой силой будущей матери и правительницы.

— Но помни: золото куётся в яром огне. Испытания твои ещё не исчерпаны, и чаша странствий не выпита до дна. Крепись духом, ибо через тернии и мглу идёшь ты к своему величию.

Она вышла из кельи, пошатываясь, будто пьяная от этого знания. Степан и Эдвард ждали её в стороне, и теперь, глядя на них через призму пророчества, она видела не просто спутников, а братьев по духу, части единого узора, который только начал разворачиваться.

Ветер тихо шевелил деревья за окнами терема, туман медленно рассеивался, а судьба трёх семей — Степана, Эдварда и Мойры — уже начала новый виток, переплетённый символами, обетами и обещаниями, которые должны были сохраняться из поколения в поколение.

Глава 7. Трудное соглашение

Две недели протекли под сенью боярского терема, словно тихая речная вода. За это время три амулета обрели плоть и дух: волхв долго шептал над ними, вплетая в камни и металл ярость ветра, шёпот трав и крепость земли. Сила древней природы ныне дремала в них, ожидая своего часа.

Для Мойры эти дни стали исцелением. Она подолгу возилась с маленькой Иришкой, дочерью Степана и Марфы, и детский смех, чистый, как весенняя капель, вымывал из её души тени пережитого ужаса. Забота Марфы и горьковатые, пахнущие полынью и мёдом отвары волхва вернули лицу румянец, а взгляду — былую ясность. Боль отступала, оставляя лишь тихую печаль.

Всё это время Макар, верный и надёжный, как старый дуб, не отходил от неё ни на шаг. Его опека была безмолвной и бережной, пока в один из вечеров, когда закатное солнце окрасило стены горницы в багрянец, он не решился открыть сердце.

— Мойра, — голос его дрогнул, — люба ты мне, всей душой люба. Стань хозяйкой в моём доме, оставайся моей женою…

Мойра посмотрела на него с нежностью, но в её глазах Макар прочёл ответ раньше, чем она разомкнула губы.

— Макар, ты человек светлый и сердце у тебя золотое, — мягко ответила она, коснувшись его руки. — Я люблю тебя, но как брата... того старшего брата, о котором мечтала с детства. Моя же судьба, какой бы трудной она ни была, ждёт меня дома.

Макар тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся его несбывшаяся надежда.

— Что ж... неволить не буду. Сердцу не прикажешь.

Он медленно достал из-за пазухи вещицу и протянул Мойре. На его ладони сиял браслет, усыпанный небесно-голубыми искрами.

— Возьми... на память. Это фирюза, камень царицын. Купил его в Царьграде, когда с князем там был. Камни эти — в цвет твоих глаз. Помни меня... а я тебя вовек не забуду…

Степан и Эдвард проводили долгие часы за картами, вычерчивая на пергаменте нить их будущего пути. Путь предстоял неблизкий: сначала через густые леса к Франкским землям, где у Эдварда остались верные друзья и надёжные связи, а оттуда — к туманным берегам Камбрии. Там, за горными хребтами и вересковыми пустошами, лежал Гэллоуэй — суровый и прекрасный дом Мойры.

В один из дней тишину вотчины нарушил топот копыт. К терему прискакал гонец от князя Вышеслава, сына великого князя Владимира, поставленного править в Новгороде. Всадник, покрытый дорожной пылью, вручил Степану свитки, скреплённые тяжёлыми печатями.

— Верительные грамоты от молодого князя, — торжественно произнёс гонец.

Эти пергаменты были ценнее золота. Княжеское слово открывало перед ними двери крепостей и сердца посадников. Отныне на всех землях славянских им был обещан безопасный кров и сытный стол. Но главное — грамоты давали право на места в быстрых судах-ушкуях, что ходили по речным жилам Руси. Теперь путь, который мог растянуться на долгие луны, обещал стать стремительнее. Река должна была подхватить их и понести навстречу судьбе, сокращая вёрсты и оберегая от лесных засад.

Наконец наступил момент, когда Эдвард и Мойра были готовы отправляться в путь. Амулеты, изготовленные златокузнецом из серебра, сияли на их шее, переливаясь зелёным, лазоревым и жёлтым камнем. Символы родов, волк, орёл и мудрая змея, теперь охраняли их судьбу и связывали между собой и будущими поколениями.

— Мы должны двигаться пока день свеж, — сказал Эдвард, проверяя путь на карте. — Дружинники Степана будут сопровождать нас до ближайшей деревни, а дальше… дальше нас встретит отряд хорошего друга и собрата Степана, они проведут нас через земли Ордена почти до Лотарингии. Там уже мои люди позаботятся о том, чтобы мы достигли моего дома в безопасности.

Степан кивнул, гордясь решимостью друга и осторожно осознавая, что каждый шаг пути — это ещё одна проверка их верности и смелости.

— Берегите себя, — тихо сказал он, — и помните: если что-то угрожает вашей дороге, амулеты помогут вам, а наши руки придут на помощь потомкам, как обет.

Мойра, слегка напрягая плечи, взглянула на Степана с благодарностью и лёгким волнением.

— Я никогда не забуду твою заботу, — сказала она. — И слова, которые ты сказал о судьбах наших семей… я буду хранить их в сердце.

Эдвард положил руку на плечо Мойры, сжимая её пальцы:

— Мы выстоим. И мы доберёмся до дома.

Дружинники Степана аккуратно проводили их к границе деревни, заботливо помогая переносить сумки и припасы. Степан, Марфа и маленький Богдан стояли на крыльце терема, провожая друзей, и каждый шаг вперед казался одновременно лёгким и опасным.

— Смотрите за собой, — крикнул

На дороге Эдвард и Мойра шли медленно, проверяя амулеты, ощущая связь с домом Степана, с его семьей. Ветер шевелил траву на обочинах, и солнце осторожно поднималось над горизонтом, словно благословляя путь.

Свейн Вилобородый. Крепость Еллинг.

Свейн Вилобородый мерил шагами зал, и каждый его шаг отзывался тяжёлым стуком, словно конунг вбивал гвозди в крышку гроба своих врагов. Его верный соратник Токе стоял у очага, наблюдая за игрой пламени, отражающимся в стальных глазах господина.

— Хокон подвёл меня, Токе, — голос Свейна был низок и вибрировал от сдерживаемого гнева. — Теперь он рыщет по побережьям, как голодный пёс, вынюхивая следы карги. Но море не выдаёт тайн. Никто не видел судна, никто не встречал беглецов на берегах Дании.

— Мой конунг, вести пришли издалека, — подал голос Токе. — С окраин, где наши земли граничат с вендами. Был шторм. Море выплюнуло на песок обломки судёнышка.

Свейн горько усмехнулся, вскинув голову к потолку.

— Слышишь? Это смех Локи. Он мстит нам за то, что мы сменили старых богов на распятого Христа. И где же милость этого нового Бога, когда шторм забирает мои планы?

Он прикрыл глаза, вспоминая:

«тяжёлые дубовые двери распахнулись с таким грохотом, что пламя факелов в гриднице испуганно метнулось в сторону и в зал ворвался Амлайб. Его плащ, пропитанный морской солью и дорожной пылью, тяжёлым шлейфом волочился по каменным плитам. За ним по пятам следовали его верные «тени». Двенадцать воинов его личной гвардии — угрюмые горцы с обветренными лицами. В полумраке зала блеснула сталь мечей, давая понять: если клинок Амлайба прольёт кровь конунга, живым из этого чертога не выйдет никто.

— Где моя дочь, Свейн?! — голос Амлайба сорвался на рык, громовым эхом метнувшись под высокие своды чертога.

Свейн выдержал удар этого взгляда. Голос мормэра звучал сухо, как треск ломаемых веток:

— Мойра стала женой моему брату. По своей воле, Амлайб. Брак скреплён на ложе, и она взяла от него утренний дар. Теперь она — плоть от нашей плоти.

— И где же они?! Где, дьявол тебя раздери, моя дочь?! — Амлайб шагнул в круг света, и его пальцы побелели на рукояти.

— Нас постигла беда... — Свейн на мгновение отвёл взор. — Пленные русичи подняли мятеж и бежали, прихватив её с собой. Но Хокон уже на тропе. Он найдет их. Он вернёт свою жену... или выжжет их землю до самого моря.

— Лжец! — выплюнул мормэр, и в его глазах вспыхнуло безумие. — Ты жалкий, скользкий гнус, Свейн! Твой язык двоится, как у змеи!

Амлайб сделал резкий шаг вперёд, и воздух в зале, казалось, зазвенел от ярости.

—Gairmim breithiúnas Dé ort!— вскричал он, переходя на священное наречие своих предков. — Призываю Суд Божий на твою голову, дан! Пусть Христос станет меж нами сегодня, и пусть земля пожрёт твою бесчестную кровь!

С этими словами он с лязгом вырвал меч из ножен и уже занёс тяжёлый клинок, чтобы вогнать его в землю у ног конунга в знак смертного вызова…

— Постойте! — Токе бросился наперерез, заслонив собой Свейна и едва не коснувшись грудью острия. — Мой конунг говорит правду! Опусти сталь, мормэр! Выслушай свидетелей, а потом решай — лить ли здесь кровь!

— Твои люди — псы, не знающие чести! — выплюнул Амлайб. — Они посмели тронуть её, я чую это. И если она мертва из-за их похоти или твоей небрежности... клянусь всеми богами, которых ты предал, я залью твои земли кровью!

Свейн резко подался вперёд, и его лицо оказалось в дюйме от лица Амлайба.

— Мои «псы» уже накормили воронов своей плотью — я лично казнил тех, кто выжил и нарушил мой приказ. Моё слово — это закон от берегов Дании до туманных островов. Ты хочешь войны, когда Англия лежит перед нами, как переспелый плод? Ты хочешь делить крохи, когда мы можем забрать весь мир?

Он сделал паузу, давая ярости Амлайба немного остыть, а затем добавил с ледяным спокойствием:

— Мойра жива. Я чувствую это так же ясно, как чую запах грядущей бури. Они не утонули. Они ушли. И если ты хочешь вернуть дочь, тебе нужен мой флот и мои соглядатаи, а не бессмысленная резня в моём зале.

Напряжение в воздухе было почти осязаемым — казалось, достаточно искры, чтобы всё вспыхнуло. Амлайб тяжёло дышал, его пальцы до белизны сжимали край стола. Наконец, он медленно отстранился.

— Я даю тебе время, Свейн, — прохрипел отец Мойры. — Но помни: если я узнаю, что ты ведёшь со мной двойную игру... никакая корона не спасёт твою голову от моего топора.

Когда шаги Амлайба затихли, Свейн повернулся к Токе. Его лицо было бледным, но решительным.

— Он не поверил мне до конца, — прошептал конунг. — И он прав. Токе, вели Хокону удвоить усилия. Если Мойра попадёт в руки моих врагов раньше, чем ко мне — вся моя великая империя рухнет, не успев родиться. Эта шахматная партия становится слишком кровавой даже для меня.

Когда шум в чертоге утих, а разъярённый отец Мойры ушёл, Свейн тяжело опустился на трон. Лицо его казалось высеченным из серого камня.

— Это было трудное соглашение, Токе... — продолжил разговор Свейн, не глядя на верного соратника. — Мы выторговали срок лишь до первых морозов. Ярость Амлайба подобна извержению вулкана. Я вижу, что он не верит ни единому моему слову. Смерть тех идиотов, что нарушили мой приказ и упустили девчонку, ничего не исправит. Моё слово — слово конунга! — было попрано их глупостью.

Конунг сжал подлокотник кресла так, что старое дерево скрипнуло.

— Если Хокон не найдёт Мойру до того, как замёрзнут фьорды... — Свейн замолчал, и в этой тишине отчётливо послышалось тяжёлое дыхание Токе. — Тогда голова моего брата ляжет на плаху. А после — мне самому отвечать перед Судом Божьим. Скотт не примет иной виры за свою честь.

Токе хотел было возразить, но встретил ледяной взгляд конунга и промолчал. Оба знали: в этом мире за клятвы, данные на крови и кресте, платят только головой.

Свейн подошёл к столу, на котором лежала карта северных морей, и с силой ударил по ней кулаком.

— Но это лишь начало моей большой игры, Токе. Пусть Амлайб тешит свою ярость, пусть Хокон ищет тени. Мои цели выше их мелких обид. Я стану единым королём! Норвегия падёт к моим ногам, а Англия… Англия станет жемчужиной в моей короне. Я объединю Север под своим мечом, и ни одна девчонка, ни один

Амлайб мак Гилле-Бригте мормэр Геллоуэя.

Внешне Амлайб затих, но внутри него клокотало холодное недоверие. Слова Свейна упали, как пустые семена на каменистую почву — ни одно не пустило ростка веры в его сердце. Даны лгут так же легко, как дышат морским туманом.

«Только бы она была жива...» — эта мысль единственным гвоздём держала его рассудок. Мойра, его сокровище, его свет, запертый в этом мрачном северном краю. Если с её головы упал хоть волос, этот чертог станет курганом для каждого, кто в нём пирует.

Мормэр едва заметно шевельнул пальцами, подавая знак своему самому верному человеку — тому, кто привык быть тенью среди теней. Приказ был безмолвным, но ясным:следить. Следить за каждым вздохом Свейна, за каждым шагом этого рыжего змеёныша Хокона, который посмел назвать себя её мужем.

Амлайб знал: правда не лежит на поверхности. Она прячется в щелях между камнями фьордов данов. И его собственный замок! Чтобы чужаки бесшумно проникли на женскую половину, миновали стражу и точно нашли покои дочери мормэра... нет, здесь не обошлось без предателя. Кто-то из своих, кто-то, кто ест с ними один хлеб, открыл засов и указал пальцем в темноту.

Вопросы жалили его, словно лесные осы. Где она? С кем? В чьих грязных руках томится его кровь? Но сквозь туман ярости проступало странное, почти сверхъестественное знание — древнее чутьё предков-провидцев. Она жива. Он чувствовал биение её сердца, далекое и тревожное, как звук колокола в бурю.

Амлайб поймал взгляд своего «главного из теней» и коротко кивнул. Охота за правдой началась. Теперь, пока Хокон будет рыскать по морям и лесам, люди Амлайба будут вскрывать тайны, слой за слоем.

Глава 8. Путь домой и тени за спиной

Путь домой. Мойра и Эдвард.

Путь на закат солнца стелился под копыта коней бесконечной лентой, свитой из дорожной пыли, речного тумана и лесных шорохов. Благодаря доброму имени Степана и весу его серебра, путники не знали нужды: едва один отряд дружинников достигал границ своих земель, его сменял другой — верные люди, связанные со Степаном узами старой дружбы или долга. В землях тевтонцев, где правил суровый, но справедливый император Оттон III, ещё совсем юный, но уже носивший тяжкое бремя власти под присмотром регентши Феофано, их принимали с почётом.

Два месяца странствий промелькнули как один долгий, пёстрый сон. Кошель Степана, тяжёлый от новгородских гривен и византийских номизм, открывал перед ними сокровищницы купеческих лавок. Мойра с детским восторгом рассматривала тончайшие полотна, невиданные в её краях пряности и хитроумные устройства, тайный смысл которых ведали лишь искусные мастера, а Эдвард присматривал добрую сталь, понимая, что впереди земли франков — край, где ныне неспокойно.

Шёл 987 год от Рождества Христова — год великого перелома. До путников долетали слухи, что в землях западных франков пресеклась династия Каролингов: последний король Людовик Ленивый погиб на охоте, не оставив наследника. Теперь на трон взошёл Гуго Капет, и дух перемен, терпкий и тревожный, носился в воздухе, заставляя владетелей земель укреплять свои замки и точить мечи.

Не раз на лесных просеках путь им преграждали лихие люди или бродячие рыцари, искавшие лёгкой наживы. Сталь звенела о сталь, и амулеты на груди путников, казалось, начинали едва заметно пульсировать в моменты схваток, даруя ясность взору и твёрдость руке. Но всякий раз удача и верные клинки охраны брали верх.

И вот, наконец, перед ними открылись холмы, поросшие виноградниками — они вступили в пределы Франкского государства. На горизонте, в излучине реки Майн, высились башни Вюрцбурга. Этот город, оплот веры и торговли, должен был стать их первым пристанищем в новых землях.

— Смотри, Эдвард, какой величественный город — тихо проговорила Мойра, поправляя на запястье браслет с фирюзой, подарок Макара. — Кажется, мир гораздо больше, чем я думала.

— Мир велик, — отозвался Эдвард, внимательно оглядывая окрестности, — но в Вюрцбурге у нас есть имя, которое послужит защитой. Здесь мы переведём дух, прежде чем продолжить свой путь через самое пекло разгорающейся борьбы за корону.

Вюрцбург встретил их гулом рыночных площадей и звоном колоколов, плывущим над Майном. Эдвард уверенно вёл отряд через лабиринт узких улиц, пока кони не зацокали копытами по подворью добротного каменного дома, украшенного гербом, который Эдвард узнал бы и в полной тьме.

Старый барон фон Вальд, друг и соратник отца Эдварда, встретил их не в парадном зале, а в тишине своего кабинета, пахнущего воском и старым пергаментом. Годы посеребрили его виски, но взгляд остался острым, как франкский меч.

— Эдвард! Сын моего брата по оружию, — старик поднялся навстречу, и его широкие ладони легли на плечи юноши. — Ты вырос точной копией отца, но в глазах твоих я вижу тени дорог, о которых не пишут в сагах.

После первого кубка вина, когда дорожная пыль была смыта, а Мойру проводили отдыхать, разговор принял опасный оборот. Фон Вальд, будучи мудрым лисом в политических играх, сразу перешёл к сути.

— Ты вовремя вернулся в земли франков, мой мальчик. Старый мир рухнул вместе с последним Каролингом. Теперь мы служим Гуго, которого молва зовёт Капетом. Он наш новый король, и я — один из тех, кто держит его знамя.

Эдвард подался вперед, чувствуя, как внутри натягивается струна.

— Значит, времена перемен? А что слышно о моих друзьях? О тех, кто кому можно доверить жизнь?

Фон Вальд скупо улыбнулся, и в его глазах блеснула искра гордости.

— Пока ты держишь путь из данского плена через Ладогу к берегам Британии, мир вокруг нас рушится и рождается заново. В Париже, как я уже сказал, только что короновали Гуго Капета, положив конец династии Каролингов, а в Англии молодой король Этельред пытается удержать страну от хаоса и ты знаешь, что ведёт он себя довольно дерзко и даже агрессивно: конфликтует с церковью, захватывает земли епархий и не видит угрозы от Свейна Вилобородого.

Барон фон Вальд вздохнул и продолжил:

— Твой побратим, граф Гуго Понтье, стал правой рукой короля Гуго Капета и его зятем. Верность и острый клинок сделали его доверенным лицом короны. Понтье — один из столпов, на которых держится новый трон.

Барон понизил голос, и его рука непроизвольно коснулась рукояти кинжала на поясе.

— Это хорошая весть для тебя, Эдвард. С таким покровителем твой путь к берегам Камбрии станет куда короче. Но помни: у нового короля много врагов, и те, кто стоит к нему ближе всех, первыми принимают удар. Граф Понтье сейчас

Эдвард молчал, переваривая услышанное. Судьба, ведомая рукой волхва и силой амулетов, вновь сводила его с теми, с кем он когда-то делил хлеб и кровь.

На рассвете, когда туман ещё цеплялся за шпили Вюрцбурга, барон фон Вальд вручил путникам пергамент, скреплённый тяжёлой печатью из зелёного воска. Это была грамота самого архиепископа Адальберона Реймского — человека, чьё слово весило больше серебра и чья мудрость возвела Гуго Капета на престол. В Реймсе и далёко за его пределами это имя заставляло склонять головы даже самых строптивых владетелей бенефициев.

С этим негласным щитом Эдвард и Мойра вновь пустились в путь. Теперь их целью был Квентовик — богатый торговый порт на берегах Ла-Манша, оплот верного друга и побратима Эдварда, графа Понтье.

Им предстояло пройти по живому шву разрывающегося христианского мира, пересекая границы трёх земель: суровую и традиционную Франконию, верную старым обычаям; рождающуюся в муках и интригах Капетингскую Франкию, где каждый замок мог стать либо кровом, либо ловушкой; и, наконец, вольные, пропахшие солью и дёгтем порты Ла-Манша, где ковались судьбы торговых путей.

Дорога к морю манила прохладой и надеждой, но Эдвард знал: чем ближе они к Квентовику, тем пристальнее за ними будут следить глаза тех, кто недоволен новым королём и его преданными вассалами.

Дорога к побережью становилась всё более людной, но и более опасной. Воздух уже полнился едва уловимым дыханием большой воды, когда на горизонте показались серые башни застав, охранявших подступы к Квентовику.

Они едва миновали густую дубовую рощу, как путь им преградил отряд всадников. Кони под ними были крепкогрудыми, поджарыми, с густыми гривами и горячим нравом, а доспехи воинов сверкали чистотой, отражая холодное солнце севера. На плащах патрульных красовался герб — знак дома Понтье.

— Стоять! — выкрикнул предводитель, молодой рыцарь с дерзким взглядом, осаживая коня прямо перед Эдвардом. — Вы вступаете в земли верного вассала короля Гуго. Кто вы такие и что за люди в вашем окружение? Нынче не то время, чтобы пропускать вооруженных чужаков без допроса.

Эдвард медленно, не делая резких движений, опустил капюшон. В его глазах не было страха, лишь спокойная уверенность того, кто ступает на дружественную землю, где клятвы имеют вес и надёжен кров на долгой дороге к дому.

— Передай своему господину, — голос Эдварда прозвучал твёрдо, перекрывая фырканье коней, — что тот, с кем он делил последний кусок хлеба под стенами цитадели Меллана, омываемого водами Сены и чью спину прикрывал на «поле боя» под Ланом, вернулся из земель восточных. Я — Эдвард, и я ищу своего брата по крови, графа Понтье.

Рыцарь на мгновение опешил, вглядываясь в черты лица путника, но всё еще медлил, положив руку на рукоять меча. Тогда Эдвард достал из-за пазухи пергамент с печатью архиепископа Адальберона.

— И если слова побратима тебе мало, — добавил он, разворачивая грамоту, — взгляни на это. Печать Реймса не терпит долгого ожидания на большой дороге.

Увидев изумрудный воск и знакомые начертания архиепископа, рыцарь мгновенно изменился в лице. Он спешился, коротким жестом приказав своим людям опустить копья.

— Простите мою ретивость, господин, — он склонил голову в коротком, но уважительном поклоне. — В эти дни предательство бродит по дорогам чаще, чем честные люди. Мой граф в Квентовике, он готовит флот по указу короля. Позвольте нам сопровождать вас. Он не поверит своим глазам, когда увидит, кого принесло в дорожной пыли!

Отряд тронулся в путь, теперь уже под защитой королевских вассалов. Мойра, ехавшая чуть позади, видела, как расправились плечи Эдварда. Здесь, в этих суровых землях, он был не просто странником, а человеком, имеющим имя и силу.

Хокон. По следам Мойры.

Хокону пришлось не сладко.

С тех пор как буря разметала море и стёрла с горизонта каргу беглецов, он со своими людьми облазил все берега Дании — от ветреных кос до тихих бухт, где солёная трава ложится под порывами западного ветра. Они переворачивали выбеленные морем доски, вглядывались в тёмные пятна на песке, расспрашивали рыбаков и купцов. Но море, как упрямый скальд, хранило свою тайну.

И вот однажды к нему явился гонец от Свейна, измученный, с солью на плаще и тревогой в глазах.

— Недалеко от Хадебю, — сказал он, — на побережье найдены обломки карги.

Хокон медленно выпрямился.

Хадебю… — древний торговый узел, где сходятся пути северных и южных морей, где каждая пристань знает цену серебру и крови. И там же — развилка судьбы.

От берега близ Хадебю дорога расходится надвое:

— к поселениям данов, под защиту знакомых ярлов; — или через земли вендов — мрачные леса и зыбкие гати — к далёкой Ладоге, к краю, где дом беглецов.

Хокон вышел к воде. Фьорд Вайле лежал тяжёлым свинцовым зеркалом, отражая низкое небо. Он долго смотрел на прилив, будто желая прочесть в нём ответ.

— Готовить драккар, — произнёс он наконец.

И в этих словах было больше, чем приказ. Это был вызов морю.

Люди задвигались быстро и слаженно: проверяли клёпки, подтягивали канаты, смолили швы. Щиты заняли свои места вдоль бортов, словно молчаливые свидетели предстоящей погони.

Если карга разбилась у Хадебю — значит, судьба уже ступила на сушу. Но пошла ли она к данам… или в сторону вендских лесов, где дорога к Ладоге тянется долгими днями и ночами?

Драккар мягко коснулся воды.

И Хокон понял: теперь решать будет не только его воля — но и ветер.

Море лежало перед Хоконом тёмным и холодным, как сталь вынутого клинка. Драккар уже готовили к выходу, люди работали молча — каждый знал, что промедление ныне равносильно гневу.

Но не моря он страшился.

Он думал о Свейне.

Свейн зверел с каждым днём. Не гневался — нет, гнев был бы легче. В нём росла та молчаливая ярость, что копится в вожде, привыкшем повелевать судьбой, но внезапно утратившем власть над своими планами из-за одной-единственной женщины.

Мойры.

Свейн не кричал. Не угрожал. Он лишь смотрел — и от этого взгляда у Хокона стыла кровь. С каждым рассветом требования становились жёстче.

— Ты не вернёшься без вести о ней. — Ты не станешь отдыхать, пока не найдёшь след.

И Хокон не ел, когда люди ели. Не спал, когда костры гасли. Он шёл вдоль берегов, пока ноги не начинали дрожать. Он слушал рассказы рыбаков до хрипоты в горле. Он вглядывался в обломки древесины так, словно они могли заговорить.

Свейн требовал не поисков — он требовал чуда.

А чудес море не даёт.

Хокон опёрся на борт драккара и

Если она жива — она будет идти к Ладоге. Если она погибла — море уже забрало её имя.

И всё же… он не верил в её смерть. Что-то в нём — упрямое, как северный ветер, — твердило, что Мойра не из тех, кого смывает первая буря.

Но Свейн…

Свейн не простит ни моря, ни его.

И потому Хокон понимал: он ищет не только женщину. Он ищет собственное спасение.

— Парус поднять, — тихо приказал он.

И в этом приказе звучала не покорность, а вызов. Если судьба решила испытать его — пусть будет так. Но он найдёт след.

И вот драккар Хокона, рассекая серые воды, вошёл в тихую бухту и кинул якорь у Хадебю.

Над валами древнего торгового города клубился дым очагов, на причалах теснились купеческие суда, а за деревянными стенами гудела жизнь — медь звенела о медь, меха переходили из рук в руки, и чужие языки сплетались в единый шум.

Хокона встречал местный ярл — человек опытный и осторожный. Он понимал: ярл Хокон, родной брат конунга, не станет пересекать море ради праздного визита.

В честь высокого гостя был устроен обед. На длинных столах дымилось мясо, мёд лился в кубки, скальд пел о подвигах предков. Но за пирами и улыбками чувствовалось напряжение — словно оба воина держали руки близ рукоятей мечей, пусть и скрытых под плащами.

Когда кубки были осушены, а шум стих, ярл обратился к гостю:

— Скажи, Хокон, чем вызван твой приход? И чем я могу служить тебе?

Хокон поднял взгляд. В его голосе не было гнева — лишь твёрдость.

— У твоих берегов найдены обломки карги. Данской карги. Я ищу тех, кто мог уцелеть.

Ярл нахмурился.

— Обломки были, — признал он. — Море выбросило их к северу от гавани. Но тел не нашли. Ни живых, ни мёртвых.

— Значит, они ступили на берег, — тихо сказал Хокон. — И должны были выбрать путь.

Он сделал паузу.

— Скажи мне, ярл, что известно тебе о дороге, что ведёт через земли вендов? О пути к Ладоге?

Ярл медленно провёл ладонью по бороде.

— Дорога есть. Но она опасна и тяжела. Через болота и леса, где данов не любят и не ждут. Через племена, что чтят своих богов и редко склоняют голову перед чужими.

Он посмотрел прямо на Хокона.

— Те, кто пойдут тем путём, должны быть либо отчаянны… либо уверены, что назад дороги нет.

Хокон не отвёл взгляда.

Он знал, к какой из этих двух категорий принадлежит Мойра и её спутники.

— Мне нужно знать всё, — произнёс он. — Кто видел следы. Может, у кого-то украли лошадей. Кто-то слышал речь чужаков.

Ярл долго молчал, глядя в огонь, словно вспоминал не дорогу, а старую сагу.

— Есть и второй путь, — произнёс он наконец. — Не через вендские леса. Дальше… но тише.

Хокон поднял голову.

— Говори.

— Вдоль Невы.

Он произнёс это имя негромко, но с уважением — как говорят о широкой реке, что знает больше человеческой памяти.

— Если они высадились у наших берегов, — продолжал ярл, — и не решились идти через земли вендов, то могли двинуться севернее, вдоль устья великой реки.

— Нева широка, — добавил он. — Её воды спокойнее морских. Вдоль неё легче идти вверх, чем пробираться через болота и чащи. Там меньше засад.

Хокон слушал, не перебивая.

— Путь длиннее, — признал ярл. — Придётся обогнуть побережье, пройти вдоль холодных ветров, миновать песчаные косы и каменные гряды. Но зато они избегнут лесных топей, где каждый шаг может стать последним.

— И куда приведёт дорога вдоль реки? — спросил Хокон.

— К Ладоге и к озеру, что словно море среди суши.

Хокон представил этот путь.

Сначала море — серое и беспокойное, но знакомое. Потом устье реки — широкое, как раскрытая ладонь судьбы. Долгий путь вдоль реки, среди туманов и сосновых берегов. И наконец — Ладога, где беглецы могли найти пристанище.

— Если беглецы живы, — тихо произнёс он, — они выберут дорогу, где меньше крови.

Ярл внимательно посмотрел на него.

Пир догорал, и вечерний свет, ещё долгий в северном летнем небе, струился сквозь щели зала. Июнь стоял в самом середине — время, когда море мягче, но люди жёстче.

Ярл Хадебю говорил уже без праздничной учтивости — как воин с воином.

— Если они ушли к Ладоге, — произнёс он, — тебе стоит знать одно. Данам там не рады.

Хокон прищурился.

— Викинги ходят туда веками.

— Викинги — да, — кивнул ярл. — Но не каждый викинг — друг. А данский ярл с дружиной — и вовсе повод насторожиться.

Он отставил кубок.

— В Новгороде теперь новый князь. Вышеслав. Сын Великого князя Владимира.

— Владимир силён, — продолжил ярл. — Он собирает земли и людей. И если его сыну донесут, что брат данского конунга высадился недалеко от Ладоги с драккара, это сочтут не поиском беглецов, а разведкой.

Хокон молчал.

Он понимал: появиться открыто — значит поднять шум. А шум — это слухи. Слухи дойдут до Новгорода быстрее ветра.

— Есть путь иной, — сказал ярл. — Не путь ярла. Путь тени.

Хокон посмотрел на ярла и кивнув сказал:

— Да, решено, пошлём ходаков. Людей, что знают язык словен востока. Пусть не носят данских плащей. Пусть идут как купцы. Малую группу — троих, четверых. Они войдут в Ладогу тихо. Расспросят о путниках, что недавно прибыли, о женщине с необычным обликом. Если она там — найдут. И если будет возможно… уведут.

— О женщине… Так дело в женщине? Кто она? — удивился ярл.

Хокон медленно провёл ладонью по столу.

— Моя жена… А если она уже под защитой князя?

— Тогда тем более нельзя идти открыто. Вышеслав молод, но за ним стоит его отец. А Владимир не любит, когда на его земле решают чужие дела.

В зале повисла тишина.

За стенами гудел Хадебю, торговый узел северных морей. Отсюда дороги расходились к данам, к саксам, к фризам… и на восток — к рекам, что ведут к Ладоге.

— Через земли вендов путь короче, — продолжил ярл. —

— Вдоль побережья и дальше к устью великой реки — длиннее, но тише. Если они осторожны, они выберут длинный путь.

Хокон поднял взгляд.

— Она не глупа, — сказал он тихо. — И не ищет смерти.

— Тогда ищи её не как добычу, — ответил ярл. — А как тень ищет свет.

Долгое северное солнце клонилось, но не заходило.

Ночь в Хадебю была светла — июньское небо не темнело до конца, лишь наливалось холодной синевой. На причале тихо покачивались суда, и смола на их швах пахла терпко и горько.

В доме ярла собрались лишь избранные.

— Трое, — сказал хозяин Хадебю. — Не больше. Большее число привлечёт взгляд.

Хокон кивнул. Он уже сделал выбор.

Первый — Эйрик по прозвищу Тихий. Он бывал в восточных землях и говорил на языке словен так, что его принимали за местного варяга из Ладоги.

Второй — Хрольв, купец по роду, знавший цену мехам, янтарю и серебру. Его лицо не запоминалось — дар, редкий и ценный.

Третий — молодой, но быстрый Асмунд. Он молчал больше, чем говорил, и двигался легче тени.

Их облачили не в воинские плащи, а в простые одежды торговых людей. В сундуки уложили меха, бусы, весы и гири — всё, что нужно для правдоподобной торговли.

— Вы идёте не как воины, — сказал ярл Хадебю. — Вы идёте как люди, ищущие прибыль.

Хокон стоял у окна, глядя на гавань.

— В Ладоге, — произнёс он медленно, — вы услышите о путниках, что спаслись после крушения карги. О чужих, выброшенных морем. О женщине, что не похожа на местных.

Он повернулся к ним.

— Найдите её. Если она там — выведите из города. Без шума. Без крови, если возможно.

Ярл добавил:

— Данам там не рады. Говорите мало. Платите щедро. И помните: в Новгороде сидит князь Вышеслав, сын Владимира. Если о вас донесут, за вами могут прийти не трое, а тридцать.

Трое ходаков поклонились.

— А если её уже там нет? — спросил старший из трёх, хмурый человек с прищуром северянина, привыкшего верить лишь морю да стали.

В покое повисла тишина. За узкими окнами зала шумел летний ветер, гнал по причалу Хадебю тяжёлый запах смолы и солёной воды. Хокон медленно поднялся. Лицо его было сурово, но в глазах горел не тот холод, что бывает у воинов перед битвой, а иной — более тёмный и глубокий.

— Тогда идти по следу, — ответил он негромко, но так, что каждое слово легло на сердца, как кованый гвоздь. — Идти, пока не отыщете. По воде, по земле, по болотам вендов, по тропам словен. Где бы она ни была.

Он шагнул ближе.

— И слушайте меня хорошо. С неё не должен упасть ни один волос. Ни один. Клянусь именем отца моего и мечом моим — смерть тому, кто причинит ей вред. Будь то чужой или свой.

Трое склонили головы.

Хокон задержал взгляд на старшем.

— Вы идёте как купцы. Без доспехов. Без ярости. С речью мягкой и глазами внимательными. Найдите, где держат её, кто рядом с ней, кому она доверяет. Если придётся — выкупайте. Если можно — хитростью. Если нельзя иначе — ночью, тихо, как тень над водой.

Он отвернулся к окну, где за дальними крышами мерцала полоска моря.

— Но помните: она не добыча и не пленница. Она под моей защитой. И всякий, кто коснётся её с дурным умыслом, встретится со мной.

Ярл Хадебю молча кивнул. Он видел перед собой не только брата конунга — он видел человека, опаснее любой бури.

— Когда выступать? — спросил один из троих.

— С рассветом, — ответил Хокон. — Лето коротко, а следы остывают быстро.

И, словно печатью, добавил:

— Вернитесь с ней. Другого вам не дано.

На рассвете их судёнышко — не драккар, а скромная торговая ладья — вышло из гавани. Парус был сер, без знаков, без щитов вдоль борта.

Хокон стоял на причале, не двигаясь.

Он отправлял не людей — он отправлял надежду.

И теперь его судьба зависела от них, от их языка, их осторожности и от того, позволит ли Ладога забрать то, что, возможно, уже решила сохранить.

Тени за спиной.

Мнимые купцы покинули Ладогу в июле, когда седые туманы над Волховом сделались тяжелыми и студеными, а ночи начали красть свет у коротких дней. Весть о Мойре дразнила их, словно блуждающий огонек в топях: она неизменно была на шаг впереди. «Видели вчера», «ушла с отрядом на закате», «отплыла с первым утренним ветром» — эти крохи правды жгли сердце, но не давали схватить беглянку за край плаща.

Земли ляхов встретили их шелестом вековых дубрав и настороженным молчанием. Здесь путники ступали осторожно, словно по тонкому льду, платя за каждое слово звонким серебром или притворной улыбкой. Местные князьки, жадные до заморской рухляди, охотно открывали ворота, но слухи в их владениях текли быстрее речных струй. Те, за кем охотились трое, не были простыми бродягами — за их спинами стояли покровители, чья тень была длиннее и чернее лесной чащи.

В тевтонских пределах дороги стали уже, леса гуще, а лица — холоднее. Немецкие маркграфы держали рубежи в ежовых рукавицах; для них чужак был либо мешком с серебром, либо законной добычей. И всякий раз, когда казалось, что погоня вот-вот завершится, что лишь один день пути отделяет их от заветной цели — след рвался под пальцами, как гнилая нить в руках неумелой ткачихи.

Однажды они нагнали обоз у переправы через широкую реку. Старший уже видел в пыли след лёгкой повозки, слышал описание девушки с глазами, как синь озёр, что ехала под защитой знатного господина. Но к ночи тот господин получил грамоту с печатью — и обоз двинулся под охраной, куда купцам вход был заказан.

— Слишком высокого полёта птица, — сказал младший, глядя вслед удаляющимся факелам.

— Или слишком сильные руки её ведут, — ответил старший.

Два месяца минули в дороге, как началось исполнение приказа ярла.

Так, опаздывая на день, на час, на одно дыхание, они добрались до франкских земель.

Там дороги стали шире, города — каменными, а замки — тяжёлыми и неприступными. Над полями поднимались шпили аббатств, и звон колоколов разносился далеко, напоминая, что здесь правят иные законы и иная вера.

И трое поняли: теперь это уже не просто погоня.

Это игра при дворах. А в такой игре купцы без герба и имени — лишь пешки.

Но приказ ярла звучал в их памяти так же ясно, как в день отплытия:

«С неё не должен

И они пошли дальше — вглубь франкских земель, где надеялись наконец настигнуть беглянку и выполнить приказ ярла Хокона.

Глава 9. Путь домой, тени за спиной и коварные планы конунга Свейна

— Пред нашими очами уже второй бездыханный, милорд.

Амлайб не отрывал взора от застывшего лика мертвеца.

— Да, мой верный Юэн. Это второй мёртвый… — ответил он тихо. — Значит, мы идём по верному следу.

Юэн помрачнел, силясь разгадать думу господина:

— Верный след, милорд? В крови и прахе?

— Тот, чья душа объята страхом разоблачения, спешит замести за собою тропы, — отозвался Амлайб. — И если человек решился на смертоубийство дважды за столь малый срок — значит, мы уже у самого порога истины.

Амлайб замер, пристально вглядываясь в рану. Его пальцы едва коснулись краёв надреза, и в глазах блеснуло понимание, от которого Юэну стало не по себе.

— Вглядись пристальнее, Юэн, — голос Амлайба зазвучал вкрадчиво, точно шелест сухой листвы. — Удар нанесён не сверху вниз, как рубит в пылу сечи могучий воин, и не наотмашь, как бьёт в лесной тени грубый разбойник.

Он осторожно повернул голову мертвеца, обнажая страшную метку на бледной коже.

— Сталь вошла в шею под острым углом, снизу вверх, точно змеиное жало, проскользнувшее в самое средоточие жизни. Это рука того, кто ростом много ниже этого детища конюшни, но чья коварная воля твёрже и беспощаднее закалённой стали. Смерть пришла к нему легко, почти бережно, не оставив нападавшему ни единого пятна на одеждах.

Амлайб выпрямился, и в его глазах отразилось холодное небо Гэллоуэя.

— Только тот, кто привык к тишине покоев, а не к грому битвы, наносит раны с таким леденящим изяществом. Пойдём, Юэн. Истина скрыта там, где шёлк шуршит тише молитвы, а за кротким взглядом прячется остриё кинжала. Хотя, смотри… что это там?

Он поднял с земли клочок алого шёлка, зацепившийся за костяной скребок. Ткань была столь тонкой и нежной, что казалась лепестком заморского цветка, чуждого суровым ветрам Гэллоуэя.

— Тонкая работа, — вкрадчиво произнес Амлайб, поднося лоскут к лицу.

— От него исходит не только запах крови и лошадиного пота. Чуешь? Едва уловимый дух сладкой мирры и розовой воды.

Юэн нахмурился, вглядываясь в изящную нить.

— Господский шёлк, милорд? Но конюх... зачем ему хвататься за одежду вельможи?

— Он не просто хватался, Юэн. Он молил о пощаде того, чьего появления в стойлах никак не ждал в этот предрассветный час. Тот, кто нанёс этот удар, не обладает силой кузнеца, но владеет коварством тени. Этот разрез — изящный, почти неуловимый — не оставляет брызг на подоле. Убийца ушёл отсюда так же чисто, как и вошёл, оставив лишь этот кровавый лоскут как свидетельство своей минутной неосторожности.

Амлайб аккуратно спрятал шёлк в складки своего кошеля.

— В Гэллоуэй много шёлка и ещё больше тайн. Но лишь одна из них пахнет смертью и редкими благовониями. Идём. Нам нужно увидеть, кто из обитателей замка сегодня кутается в плащ плотнее обычного, скрывая прореху на дорогом наряде.

Июльский вечер опускался на земли Мак Гилле-Бригте медленно и тяжело, будто сама природа не желала касаться того, что случилось у подножия холма.

Замок, возвышающийся на каменном уступе над серыми водами залива, был освещён косыми лучами заходящего солнца. Башни его казались кроваво-рыжими, а тени — слишком длинными, словно они тянулись к телу, лежащему у кромки пастбища.

Тело нашли возле старой каменной ограды, там, где начинался спуск к болотистой низине. Молодой мужчина — помощник конюха, ещё утром живой и шумный — теперь лежал навзничь, с широко раскрытыми глазами, в которых застыло немое удивление.

Траву вокруг примяло, словно была борьба. На шее темнел след.

Лорд Амлайб стоял рядом, опершись на рукоять меча. Ветер шевелил его тёмный плащ, а седые пряди у висков блестели в закатном свете.

Рядом с ним — Юэн, верный слуга и спутник многих лет, мужчина лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами и тревогой.

Лорд Амлайб медленно перевёл взгляд на стены замка, где уже зажигались факелы.

— Продолжай следить. Не только за слугами… но и за Ирвином.

Юэн резко повернулся к нему.

— За вашим братом, милорд? Но он бастард. Он не может наследовать за вами.

Амлайб усмехнулся безрадостно.

— Закон — не единственное, что движет людьми, Юэн. Зависть, страх, жажда признания — порой сильнее права.

Юэн понизил голос.

— Вы полагаете, он замешан?

Амлайб помедлил.

— Я чувствую, что он тоже в этом есть… Не понимаю как. Но нить ведёт к нему.

Юэн посмотрел испытующе.

— Ваш дар, милорд? Он указывает на него?

На мгновение лицо Амлайба стало непроницаемым. Ветер усилился, и где-то над утёсами крикнула морская птица.

— Я не могу сказать ничего определённого, — ответил он наконец. — Это не видение. Не знак. Лишь холод в крови, когда он входит в зал. И тень за его словами.

Он вновь взглянул на тело юноши.

— Просто следи за ним. И за его окружением. Кто к нему ходит. С кем он шепчется. Кто исчезает после этих шёпотов.

Юэн склонил голову.

— Будет исполнено, милорд.

Солнце окончательно коснулось линии воды, и багровый свет угас. Замок Мак Гилле-Бригте погрузился в сумрак, а вместе с ним — и в тяжёлое ожидание.

Где-то внутри его стен плёлся заговор.

И в тени башен вечер казался гуще обычного, словно сама земля знала: кровь пролита не в последний раз.

* * *

В боуэре — уединённом павильоне во внутреннем дворе замка, где свила своё гнездо семья почтенного сэра Ирвина, — мерцал лишь одинокий фитиль, чьё робкое пламя едва разгоняло ночной сумрак. Это низкое помещение, подпираемое суровыми дубовыми балками, хранило на себе отпечаток благородной скромности: на стенах, вместо дорогих шпалер, чернели ветвистые оленьи рога, у ложа раскинулась шкура лесного зверя, а дубовый стол был завален грудой пергаментов и кубков, точно поле недавнего сражения.

Тяжёлый воздух, пропитанный горьким дымом очага и запахом влажной шерсти, казалось, застыл в ожидании грозы.

Сэр Ирвин замер посреди комнаты, тяжело опершись кулаками о столешницу. То был человек, перешагнувший полуденный рубеж жизни: крепкие плечи ещё помнили тягость железных доспех, но лицо его, изборождённое преждевременными морщинами, выдавало усталость души. В его тёмных волосах уже серебрилась изморозь седины, а взгляд — проницательный, но глубоко измученный — обличал придворного, который слишком долго дышал холодным воздухом чужого величия.

Перед ним стояла его дочь, Элли.

В этой восемнадцатилетней прелестнице, с её тёмными, лихорадочно блестящими глазами и каштановыми кудрями, которые в беспорядке рассыпались по

— Что ты задумала, Элли? — пророкотал Ирвин, и голос его, тяжкий и глухой, всколыхнул тени в углах комнаты. — Говори, несчастная! Твоя ли рука причастна к исчезновению леди Мойры? И какая нить связывала тебя с тем бедолагой, чьё бездыханное тело ныне остывает в конюшне?

Лицо Элли мгновенно залил лихорадочный румянец, но то был не стыд, а пламя затаённой ярости.

— Я здесь ни при чём! — выкрикнула она, и в её голосе зазвенела сталь, смешанная с безумием. — Это сам Господь вершит свой правый суд!

Ирвин сделал тяжёлый шаг к дочери, и половицы под его сапогами жалобно скрипнули.

— Господь? — повторил он с невыразимой горечью, качая седой головой. — Ты смеешь поминать Его имя в оправдание злодейства? Ты ещё и кощунствуешь, дитя…

Девушка вскинула голову, и каштановые кудри разметались по её плечам, точно змеи на голове Медузы.

— А что мне остаётся?! — вскричала она, и голос её, сорвавшись на визгливую ноту, надломился от скопившихся слёз и злобы. — Почему судьба так щедра к ней одной? Почему ей — всё?! Она — сиятельная леди, и в женихи ей прочат самого лорда Ангуса, сына Эрка, чьё имя гремит по всему Стратерну! Скажи, отец, почему венец славы ложится лишь на её чело?

Она рванулась вперёд, и в её глазах, расширенных и блестящих, вспыхнул опасный огонь.

— Чем я хуже неё? Неужели лишь тем, что в моих жилах течёт твоя бастардская кровь?

Эти слова, брошенные с беспощадной меткостью, прозвучали в тишине боуэра подобно хлёсткому удару бича, оставив на лице старого рыцаря невидимый, но кровоточащий рубец.

Рука Ирвина взметнулась быстрее мысли — хлёсткий удар прервал дерзкую речь, и на бледной щеке Элли вспыхнуло алое пятно, точно след от раскалённого клейма. Девушка пошатнулась, схватившись за край стола, но ни одна слеза не увлажнила её глаз; она лишь сильнее стиснула зубы, взирая на отца с немым пренебрежением.

— Замолчи! — прорычал он, и в этом рыке слышалось отчаяние раненого льва. — Не смей позорить своё имя и моё!

Он тяжело дышал, грудь его вздымалась, точно после изнурительного поединка, в котором он сражался не с дочерью, а с собственными призраками.

— Я чту своего брата, — продолжил он тише, стараясь укротить бушующий в душе гнев. — И я люблю свою племянницу. Мойра — священная кровь нашего дома, и в её жилах течёт честь нашего рода!

Элли отвела взгляд, но в её зрачках, расширенных от боли, не было и тени раскаяния — лишь едкая, жгучая обида, отравляющая её сердце годами.

— Кровь… — прошептала она, и в этом шёпоте послышался свист змеи. — Да, кровь… Только её кровь — законная госпожа, а моя — горькое напоминание о твоём падении.

Ирвин устало провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть маску прожитых лет.

— Ты полагаешь, дитя, что мир сей воздвигнут на весах справедливости? — проговорил он глухо. — Неужели ты думаешь, что я не платил втридорога за своё рождение? Посмотри на этот боуэр: я живу здесь, в тени, а не под высокими сводами парадного зала. Я брат лорда, но не его наследник. И всё же, — он выпрямился, и в его осанке проступило величие, — я никогда не помышлял о предательстве родного крова.

Он приблизился к ней вплотную, и голос его стал твёрд и холоден, как клинок из рейнской стали.

— Скажи мне правду, Элли. Ты вела речи с тем конюхом? Ты подстрекала этого несчастного к безумству?

Элли хранила молчание, упорное и мрачное. За стенами боуэра завыл ветер, и пламя в очаге испуганно метнулось в сторону, отбросив на бревенчатые стены длинные, тревожные тени, похожие на танцующих демонов.

— Если ты замешана в этом чёрном деле, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Ирвин, — ты погубишь не только свою душу. Ты навлечёшь несмываемый позор на мои седины. А этого, клянусь честью, я не переживу.

Девушка подняла на него взор — в нём плескалась гремучая смесь упрямства, обиды и того самого опасного чувства, что зовётся завистью, долго копившейся в безмолвии тёмных углов.

— Разве я повинна в том, что чьи-то тайные порывы совпали с волей самого неба? — Проронила она наконец с ледяным спокойствием. — Но если Господь пожелал смирить гордыню Мойры… я не стану чинить Ему препятствий.

Она медленно увела руки за спину, пряча их в глубоких складках платья, и в этом движении было больше признания, чем в самой горькой исповеди. Там, в тени тяжёлой ткани, её пальцы судорожно сжимали холодную рукоять, а липкая, ещё теплая влага медленно подсыхала на коже, стягивая её невидимыми узами греха.

— Я лишь не стала преграждать путь року, который и без того дышал ей в затылок, — добавила она, и в глазах её мелькнул торжествующий блеск. — Разве преступно отойти в сторону, когда сама судьба вершит свой суд? Ты не увидишь на мне багряных следов, пока я сама не пожелаю их явить, но я и не обещала умолять провидение о пощаде для неё.

В её словах сквозила та полуправда византийского басилевса, что ранит коварнее, чем прямое признание. Она облекала своё злодейство в одежды высшей воли, искусно обходя само покаяние, но сохраняя в тайне смертоносный металл, всё ещё спрятанный в складках её наряда.

Ирвин долго и пристально вглядывался в лицо дочери, словно читал раскрытую книгу, написанную на непонятном языке. В этом тесном домике, приютившемся в тени величавой цитадели, зарождалась буря, грозившая стать не менее сокрушительной, чем те грозы, что веками терзали суровые земли Мак Гилле-Бригте.

* * *

Лето ушло незаметно, как уходит воин после пира — без слов, но оставив за собой следы.

Осень вступила в пределы земель Мак Гилле-Бригте вкрадчиво, лишь первым прохладным дыханием ветра и потяжелевшим, налитым синью небом. Золото ещё не тронуло леса, но лиловый вереск на холмах уже начал терять свой яркий блеск, становясь глубже и темнее. Трава на склонах, всё ещё хранящая летнее тепло, покорно склонилась под тяжелой утренней сыростью.

Над морем всё чаще застывала серая дымка, неспешно укрывая дальние берега, точно тонкий полупрозрачный шёлк. Вода в заливе утратила лазурь, наливаясь холодной сталью, а крики чаек над прибрежными скалами зазвучали пронзительно и остро, пробуждая в сердце тревожное предчувствие скорых перемен.

В большом зале замка горели факелы, хотя был ещё день. Свет их отражался в щитах, развешанных вдоль стен,

Лорд Амлайб сидел на своём высоком кресле — не вычурном троне южных королей, но древнем сиденье клана, вырезанном из тёмного дуба. Спинка его была украшена резьбой: переплетённые звери, волки и змеи, а у подлокотников — головы орлов с раскрытыми клювами. Древесина потемнела от времени и ладоней предков.

Амлайб сидел неподвижно, но в его взгляде было беспокойство.

Осень пришла — а Мойры всё нет.

Он не находил себе места. Слова советников звучали глухо и бессмысленно. Охота не радовала. Вино не грело.

Но он знал — знал твёрдо — что она жива.

Он видел.

Видение пришло к нему не во сне, а в полудрёме, когда огонь в очаге трепетал, а ветер выл в бойницах.

«Амлайб узрел чёрного дракона — грузного, облачённого в чешую цвета угля, что нёссся меж твердью и небесами, сметая всё живое своим алчным дыханием. Чудовище неумолимо настигало золотую змейку — хрупкую, быструю, сверкавшую под лучами солнца, точно живой венец. Она извивалась, скользила меж серых валунов и пряталась в густых травах, но когти зверя уже взрывали землю в палящем шаге от её гибкого тела.

И в тот миг, когда гибель казалась неизбежной, нити судьбы спутались.

Из молочного тумана выступил исполинский волк с очами цвета молодой хвои. Он не бросился на дракона в яростной схватке — нет, он лишь мерно прошагал по земле, путая следы и сгущая мглу своим дыханием. А с поднебесья пал орёл с суровым серым взором. Он не коснулся змейки, но принялся кружить над главой дракона, заставляя того метаться, задирать морду и в тревоге озираться на небесную высь. И в этой минутной заминке золотая искра скользнула в расщелину и скрылась из виду.

Видение дрогнуло и преобразилось.

Амлайб увидел старца — белого от седин, с ликом, иссечённым глубокими морщинами, точно древний гранит, омытый ветрами веков. В узловатых руках своих он бережно нёс клубок, свитый из трёх разных нитей. Первая была золотою, гибкою и трепещущей, как сама жизнь; вторая — серою и прочною, подобно волчьей шерсти; третья же — чёрною, плотной и лоснящейся, как перо орла в предгрозовой час.

Старец поднял на Амлайба взор, в котором мерцали отражения иных миров, и голос его прозвучал не из уст, но словно из самых недр земли:

— Не ищи свою кровь в пучине морской или в чужих краях, — молвил он, и нити в его руках слабо засветились. — Судьба твоей дочери — дома. Скоро порог твой огласится её шагами, и вернётся она не одна.

Амлайб затаил дыхание, вглядываясь в золотую нить, что трепетала в пальцах провидца.

— Не противься браку, который кажется тебе навязанным чужой волей или горькой нуждой, — продолжал старец, и лик его стал суров, как гранит. — Ибо в этом союзе, в этом сплетении золота и чешуи — единственное спасенье твоего рода. От этой ветви, взращенной на крови, произойдет великий правитель будущего. Его имя станет щитом для этих земель, а слава его затмит свет нынешних корон. Судьба же дочери твоей будет неразрывна с тем, кто дважды входил в ледяные объятия смерти и дважды вкушал земное рождение. Чело его отмечено незримой печатью рока, а путь проложен сквозь яростное пламя веков. В его возрождении — её спасение, а в их союзе — рождение новой зари для этих земель.

Старец медленно протянул Амлайбу клубок, где чёрная нить пера орла крепко связывала золото и серое серебро.

— Прими то, что предчертано. Ибо за бурей, что ныне рвёт твои паруса, стоит рассвет династии, равной которой не знала земля предков.»

С этими словами видение начало таять, превращаясь в клочья утреннего тумана, и Амлайб очнулся, чувствуя на губах холодный привкус пророчества.

Три рода. Три судьбы. Одна нить.

Амлайб вздрогнул тогда, словно от холода.

Теперь, сидя на своём кресле, он вновь перебирал в памяти это видение.

— Золотая змейка… — пробормотал он едва слышно. — Моя дочь.

Он провёл рукой по резному подлокотнику, где волк и орёл были вырезаны рядом.

— Серый волк… — прошептал он. — Кто ты?

И орёл… чёрный ли он? Или сероглазый, как в видении?

Ветер ударил в ставни, и факелы качнулись.

Амлайб поднял взгляд к высокому проёму, где сквозь серое небо виднелись рваные облака.

— Ты жива, — сказал он тихо, будто обращаясь к далёкому берегу. — Я это видел.

Но кто тот волк, что спутал следы? И кто орёл, что стал угрозой с неба?

Осень сжимала землю в своём холодном кулаке.

А лорд Мак Гилле-Бригте ждал — и знал, что нити судеб уже переплетаются, и распутать их будет не под силу ни человеку, ни королю.

Замок Монтрёй-сюр-Мер. В гостях у графа Гуго де Понтье—кастеляна Абвиля и защитника монастыря Сен-Рикье, зятя короля Гуго Капета.

Впереди, пронзая взглядами серую ленту пути, скользил дозор графа де Понтье. Следом, укрытые кольцом верных клинков, ехали Эдвард и Мойра. Когда же тракт резко вильнул к северо-западу, тень тревоги легла на лицо Эдварда.

— Мы оставили дорогу на Кентовик, — промолвил он, и в голосе его просквозило недоумение. — Старый порт должен был ждать нас впереди.

Старший дозора, облачённый в тускло мерцающую кольчугу, обернулся, прижимая к боку узкий щит. Сухая усмешка тронула его губы.

— Кентовик? Ныне это лишь пепел и горький песок. Огонь и грабёж стёрли его с лица земли. Там больше нет врат, что открывались бы купцам и знатным лордам.

Эдвард невольно придержал коня. — Сожжён?..

— Да, милорд, — голос франка смягчился. — Норманны не раз омывали эти берега кровью. Старый порт пал, не выдержав их ярости. Теперь твердыня Гуго возвышается в Монтрёе. Там — истинная мощь, и скоро вы сами в этом убедитесь.

Дорога упрямо вела ввысь, и когда путники достигли вершины, усталость мгновенно отступила перед открывшимся величием.

Над серебряным изгибом реки Канш, венчая собой отвесный меловой мыс, высился Монтрёй. Его серые стены казались не творением рук человеческих, а суровым продолжением самой скалы, вросшим в небо. Мощные башни хищно замерли над обрывом, безмолвно взирая на мир с высоты своего могущества. А далеко внизу, у подножия этой каменной короны, речной песок медленно поглощал останки былого — призрачный Кентовик. Там, где некогда кипела жизнь, теперь лишь чернели обугленные сваи, словно скелет огромного зверя, выброшенного на берег.

Мойра не отрывала взгляда от печальных руин.

— Это и был порт? — едва слышно прошептала она.

— Да, — голос Эдварда надломился, став глухим, как удары волн о камни. — Старый порт предков. Ворота, в которые

Дозорный проследил за его взглядом и с нескрываемой гордостью указал плетью на цитадель.

— Гуго де Понтье не из тех, кто готов обратиться в пепел вместе с сосновыми досками. Он свил своё гнездо здесь, на вершине, — в его тоне зазвучала суровая сталь. — «Замок на скале». С реки он недосягаем, с суши к нему ведёт лишь одна тропа под прицелом сотен глаз. Эти стены не знают усталости, они — сама непоколебимость.

Эдвард сощурился, вбирая взглядом суровую геометрию камня.

— Мудро, — обронил он. — В эпоху, когда мир объят пламенем, камень — единственный верный союзник. Дерево лишь кормит огонь.

Ветер, прилетевший со стороны Ла-Манша, принёс с собой резкий, просолённый запах большой воды. Белокрылые чайки с пронзительными криками кружили над рекой Канш; их голоса казались издевательским смехом, летящим над прахом поверженного Кентовика.

— Перед вами морские врата королевства франков, — пробасил дозорный, выпрямляясь в седле. — За этой чертой — его земли. А за стенами цитадели — его непреклонный закон.

Мойра зябко поёжилась, плотнее кутаясь в тяжёлые складки плаща.

— И там нас ждёт безопасность? — в её вопросе сквозила тень сомнения.

Дозорный лишь равнодушно повёл плечом:

— Сегодня это самое надежное убежище, госпожа. Настолько, насколько хрупкий покой вообще возможен в наши дни.

Шёл девятьсот восемьдесят седьмой год — время великого перелома. Корона франков переходила из рук в руки, и каждый сиятельный сеньор спешил превратить свой удел в неприступный остров. Замки прорастали сквозь скалы, словно сама земля стремилась выставить каменные щиты навстречу грядущим бурям.

Отряд начал медленный подъём к вершине мыса. Эдвард не отрывал взгляда от зубчатых стен Монтрёя.

— Если на свете и осталось место для мирного сна, — вполголоса произнёс он, — то искать его стоит лишь под защитой такой громады.

Однако даже самый крепкий гранит бессилен подарить забвение тем, чьи души всё ещё скованы холодом цепей, горечью предательства и солёной яростью пережитого моря.

Дорога, сужаясь, упёрлась в исполинский зев главных ворот. Здесь камень являл свою истинную мощь: окованные железом створки из морёного дуба казались вратами в иное царство, а над ними, монолитным выступом серого камня, нависали боевые галереи, чьи бойницы глядели вниз с холодным безразличием палача. Гулкий эхо-всплеск от копыт по подъёмному мосту возвестил крепости о прибывших, и железная решётка-герса скрежещущим стоном медленно поползла вверх, открывая путь в чрево цитадели.

В центре двора, на ступенях донжона, замерла высокая фигура.

Гуго де Понтье, облачённый в тяжёлый суконный сюрко, казался частью этой серой скалы. До него уже долетели горькие вести — слухи, что ползли из-за моря тише змей: Эдвард сгинул, то ли в бою то ли, что ещё страшнее, сгнил в чужеземных цепях. Граф уже почти оплакал брата по оружию, вложив свою скорбь в суровую кладку новых стен.

Когда Эдвард спешился и откинул капюшон, Гуго на мгновение оцепенел, словно признал в живом человеке призрака, чей лик давно стёрся из молитв. Его молодое лицо, ещё не знавшее борозд старости, но уже тронутое жёсткой печатью войны, застыло. Лишь тонкий шрам, белевшей нитью на загорелой щеке, едва заметно дрогнул, выдавая потрясение, которое не подобало кастеляну Абвиля.

— Глаза меня обманывают, или это сам дьявол вернул мне долг? — голос графа сорвался, прежде чем он сошел вниз, почти сбежал по ступеням.

В следующее мгновение два воина сошлись в крепком, истинно братском объятии. Металл кольчуг звякнул, сталкиваясь, и в этом звуке было больше верности, чем во всех клятвах мира.

— Я слышал, ты кормишь рыб в проливе, Эдвард! — Гуго отстранился, крепко сжимая плечи друга и жадно всматриваясь в его изнурённое лицо. — Ещё немного и я уже готов был служить по тебе мессу!

— Подожди с молитвами, Гуго, — Эдвард криво усмехнулся, и в его взгляде на миг блеснула прежняя искра. — Я слишком многим задолжал этому миру, чтобы так просто его покинуть.

Гуго перевёл взгляд на спутницу Эдварда, и изумление заставило его на миг лишиться слов. Мойра стояла рядом, статная и гордая, точно клинок, закалённый в ледяной воде. В её осанке, несмотря на дорожную пыль и усталость, сквозила кровь древних королей севера.

— Это леди Мойра Мак Гилле-Бритге, единственная дочь мормэра Гэллоуэя, — негромко произнес Эдвард, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем простое представление. — Мы вместе прошли сквозь ад данского плена, через топи славянских земель… Вместе бежали, когда надежда, казалось, оставила нас.

Гуго склонил голову в глубоком, исполненном уважения поклоне, вглядываясь в лицо женщины, разделившей участь его побратима. Затем он внезапно встряхнулся, словно сбрасывая оцепенение.

— Да что же я держу вас на пороге, точно случайных путников! — воскликнул он, широким жестом указывая на распахнутые двери донжона. — Скорее в замок! Сначала — тепло очага, мягкое вино и заслуженный покой, и только потом, мой друг, ты поведаешь мне свою историю.

Он обернулся к Эдварду, и лицо его вновь стало суровым и решительным, как гранит Монтрёя.

— И видит бог, Эдвард: если тебе нужна будет помощь, мой меч, мои люди и эти стены — к твоим услугам. Мы ещё заставим тех, кто желал твоей смерти, захлебнуться собственной желчью.

Вечер окутал Монтрёй тяжёлым бархатом, и лишь в главном покое донжона яростно и весело плясало пламя в огромном камине. Блики огня золотили тяжёлые кубки с вином и усталые лица путников. Здесь, за кольцом толстых стен, маски, которые Эдвард и Мойра носили долгие месяцы — маски безразличия, суровости и вечного ожидания удара — наконец начали осыпаться, словно старая окалина.

Под мерный треск дубовых поленьев они говорили. Голос Эдварда, надтреснутый и тихий, воскрешал картины солёных брызг, лязга цепей в трюмах данских драккаров и бесконечных ночей в плену, где единственным светом были звёзды над чужим морем. Мойра вставляла лишь редкие слова, но в её молчании Гуго слышал шёпот шотландских туманов и крики чаек над Гэллоуэем. Это была история израненных душ, нашедших друг друга побратимов в самом сердце тьмы.

Гуго слушал, сжимая кулак так, что белели костяшки. Когда Эдвард закончил, в зале на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом ветра в дымоходе.

— Ты вернулся из небытия, брат, — глухо произнёс Гуго, поднимая взгляд. — И я не позволю тени прошлого вновь накрыть тебя. Даю слово: мой лучший корабль и полсотни верных клинков будут в твоем распоряжении. Моя мощь — теперь твоя опора.

Тяжёлая дубовая дверь бесшумно отворилась, и в

— Мой лорд говорит о войне и клинках, едва вы переступили порог, — её голос прозвучал подобно серебряному колоколу, смягчая напряжение в зале. — Но замки Понтье ныне стоят не только на мечах, но и на праве, дарованном моим отцом.

Она подошла к столу, и её взгляд — внимательный и сострадательный — остановился на Мойре. Гизела знала цену политических союзов и цену свободы.

— Вы под защитой дома, который охраняет не только Абвиль, но и честь своих друзей, — добавила она, возложив узкую ладонь на плечо мужа. — Эдвард, твоё возвращение — это знак того, что бури не всех могут сломить.

Гизела жестом пригласила Мойру в свои покои — тихую гавань, укрытую тяжёлыми гобеленами, где пахло сушёной лавандой и воском. Здесь, вдали от лязга стали и мужских клятв, наступила иная тишина — та, в которой женщины веками залечивают раны, нанесенные миром мужчин.

Гизела собственноручно налила гостье подогретого вина с пряностями.

— Вы смотрите на эти стены так, будто всё ещё ждёте подвоха, — мягко произнесла дочь Гуго Капета, опускаясь в кресло напротив. — Я знаю этот взгляд. Я сама вошла в этот замок как заложница великой политики моего отца. Абвиль и титул — вот цена, за которую меня отдали, чтобы скрепить союз.

Мойра коснулась пальцами края кубка, её голос был тихим, но твердым:

— Вас отдали за город, леди Гизела. Меня же пытались забрать силой, как добычу в набеге. Между золотой клеткой и ямой пленника большая разница, но в обоих случаях нас не спрашивают о воле.

Гизела печально улыбнулась, и в полумраке покоев она на миг перестала быть принцессой франков. Её взгляд скользнул по стану гостьи и замер на изгибе её тела. Под тяжёлым сукном дорожного платья, которое Мойра наконец решилась ослабить, угадывалась мягкая округлость. Плод в её чреве был ещё невелик, дивно слажён и едва приметен, но пятая луна странствий уже наложила свою явную печать на облик северянки.

— В этом мире, Мойра, женщина — это либо мост между землями, либо щит для своего рода, — тихо произнесла дочь Капета. — Мы — разменная монета в их играх. Но посмотрите на нас: вы выжили в северных морях, неся под сердцем новую жизнь, а я научилась править в сердце Понтье. Мы — не просто трофеи. Мы — та невидимая нить, на которой держится их хваленая власть.

Гизела протянула руку и едва коснулась пальцами плеча Мойры.

— Дитя — это благословение Господа, явлённое в столь лихое время.

— Да, — отозвалась Мойра, и лицо её осветилось теплом, какого не ведают воины. — Я уже люблю своего сына. В нём — всё моё завтра.

Гизела удивленно вскинула брови:

— Ты так уверенно прочишь ему быть мужем? Будто зрела его воочию.

— Волхв из далёких земель Руси предсказал мне это, когда мы шли по пути спасения, — кратко ответила Мойра, и в глазах её мелькнула память о седых бородах, горьком запахе полыни и о своём побратиме из Ладоги. — Его слова жгли, как клеймо, но давали силы дышать.

Гизела наклонилась ближе, и её взгляд стал пронзительным:

— Эдвард видит в вас сестру и верного соратника, это великая редкость для их суровой братии. Не теряйте этой силы. Мужчины возводят твердыни из камня, но только мы решаем, станет ли этот камень живым домом или останется холодной могилой. Береги это дитя, Мойра. В его жилах течёт кровь тех, кто не умеет склонять голову.

Гизела поднялась и подошла к кованому ларцу, стоявшему в изголовье её ложа. Откинув тяжёлую крышку, она извлекла на свет вещь, что мерцала холодным, благородным блеском даже в неверных отсветах свечей. Это была серебряная фибула в виде свернувшегося дракона, чьи глаза были инкрустированы каплями горного хрусталя, чистыми, как слеза.

— Возьми это, — Гизела вложила украшение в ладонь Мойры, и металл оказался удивительно тёплым. — Это дар моей матери, Аделаиды Аквитанской. В этой вещи живёт сила нашего рода, который не умеет отступать перед бурей. Пусть этот серебряный змей скрепляет твой плащ так же крепко, как вера скрепляет твоё сердце.

Она сжала пальцы Мойры поверх драгоценности.

— Это не просто благородный металл и каменья. Пусть для чужих глаз это будет лишь дорогой безделицей, но для тебя — оберегом на морском пути. Говорят, хрусталь хранит ясность взора, а серебро отводит злую волю. Когда взойдёшь на борт нефы, приколи её у самого сердца. Пусть это будет тайным знаком нашей женской верности друг другу в этом мире, где правят мечи.

Мойра склонила голову, чувствуя тяжесть и мощь древнего знака.

— Я сберегу её, леди Гизела. И передам сыну, когда он станет мужем. И если вам или вашим детям нужна будет помощь, то род Мак Гилле-Бригте придёт на зов.

— Да будет так, — Гизела перекрестила Мойру, и в этом жесте смешались и христианское смирение, и древняя гордость франкских королей.

Мойра впервые за долгие месяцы расслабила плечи. В этой чужой, изысканной женщине она нашла зеркало собственной судьбы — судьбы тех, кто вынужден быть сильнее гранитных стен Монтрёя.

Тем временем в малом зале, где на дубовом столе была расстелена потёртая карта побережья, воздух сгустился от запаха железа и решимости. Гуго де Понтье, уперев кулаки в столешницу, тяжело смотрел на очертания северных земель.

— Я дам тебе «Морского волка», — глухо произнёс Гуго, указывая на северный край карты. — Это моя лучшая нефа, построенная франкскими мастерами.

Эдвард подошёл к окну, глядя на реку, где у причала покачивалось массивное судно. В отличие от хищных, тонких драккаров северян, эта нефа была настоящей плавучей цитаделью — широкобокая, пузатая, с опасно высокими бортами, способными отразить любой абордаж. Она казалась неповоротливой и тяжёлой, но в этой грузной мощи таилась надёжность: только такое судно могло вместить пятьдесят закованных в сталь воинов и их боевых коней, не боясь ярости осенних штормов.

— Она быстра лишь при попутном ветре, но глубока, как могила для твоих врагов, — продолжал Гуго. — Мои люди — личная дружина, чей шёпот страшнее чужого крика. Они обучены брать крепости и не ведают страха.

Эдвард оценил мощь деревянного гиганта. В такое время и для такой

— Ты должен знать, — голос Гуго упал до рокота надвигающейся грозы, — время ещё на твоей стороне, но песок в часах неумолимо тает. Твоя жена, Мэри, держит замок, точно клинок у собственного горла. Её подпирает плечом её отец, старый элдормен Этельвирд, и лишь благодаря его стальной воле леди Мэри смогла вышвырнуть незваных женихов за ворота, как шелудивых псов, посягнувших на чужую трапезу.

Гуго сделал паузу, и в тишине зала стало слышно, как стонет ветер в бойницах.

— Но ваш король… этот юнец, чья корона ещё пахнет свежей чеканкой, поставил её перед безжалостным выбором. Он дал ей срок до первого снега. Если до того дня она не назовёт имя нового мужа, он сам отдаст её руку и твоё наследие своему верному прихлебателю — Вулфгару, которого он милостиво возвёл в тэны.

— Когда-то я называл его братом, — произнес Эдвард, и в этом признании было больше боли, чем в шрамах от кандалов. Его голос стал холодным и острым, словно кусок стали, опущенный в ледяной ручей. — И самое горькое, что тот, кто предал меня и обрёк на цепи, теперь стал тенью за спиной монарха. Он купил милость короля моей кровью и теперь жаждет забрать мой дом. Моя Мэри и моя земля — вот его истинная добыча.

Эдвард резко обернулся к побратиму, в его глазах отразилось багровое пламя камина.

— Времени нет, Гуго. Моя Мэри держит стены, пока первая снежинка не коснулась земли. Если я не успею разбить эту блокаду, предатель получит всё: мой замок, мою жену и моё имя.

Гуго тяжело, по-медвежьи, положил руку на плечо друга, скрепляя уговор мощью своего слова.

— Эта нефа — крепость. А крепости Понтье не сдаются. Через три дня, когда предрассветный туман саваном укроет реку Канш, «Морской волк» расправит крылья. Море примет вас, а правда — укажет путь.

Тени за спиной.

На исходе первой седмицы октября, когда золото лесов уже тронула тленья ржа, трое путников упрямо продолжали свой путь к Монтрёю. Стены цитадели проступали сквозь мглу — серые, суровые, сросшиеся с небом, словно само это беспощадное время, облачённое в камень.

Они спешили, подгоняемые дыханием осени, но за спинами их не развевались стяги, а в дорожных сумках не таилось ни грамоты архиепископа, скреплённой тяжёлым воском, ни охранного знака влиятельного покровителя, чьё имя могло бы, точно колдовское слово, заставить засовы отпрянуть без лишних расспросов.

Они остановились в трактире неподалёку от разгромленного Кентовика — в низком, приземистом доме с почерневшими балками и вывеской, на которой едва угадывался выцветший корабль.

Внутри пахло дымом, кислым сидром и морской солью. За столами сидели рыбаки, мелкие купцы, пара наёмников. Разговоры велись вполголоса.

Трое путников заняли место в углу. Говорили тихо.

— Без грамоты нас не пустят, — произнёс один, сдержанно, но твёрдо. — Здесь нынче осторожны.

— И без имени, которое знают у ворот, — добавил другой. — Мы для них просто странники.

Третий молчал, слушая шум зала и поглядывая на дверь.

Хозяин трактира — широкоплечий мужчина с проседью в светлых волосах — наблюдал за ними из-за стойки. В его лице угадывались северные черты; это был один из старых данов, чьи предки давно осели в франкийских землях, сменив меч на торговлю.

Он вытер руки о грубый передник и подошёл.

— Похоже, вы держите совет, уважаемые, — произнёс он неторопливо. — Может, старый трактирщик сможет быть вам полезен?

Путники переглянулись.

— Возможно, — ответил старший из них. — Нам нужны сведения.

— О чём же?

— О путниках, что прибыли в замок графа Понтье в последние дни. И о кораблях, что отправляются в Англию.

Хозяин слегка прищурился.

— Любопытные вопросы, — сказал он. — Времена нынче тревожные. Люди не любят, когда спрашивают о замках и кораблях.

— Мы не ищем смуты, — спокойно ответил путник. — Лишь дорогу.

Трактирщик задержал на нём взгляд, будто взвешивая — слово, намерение, цену.

— Корабли в Англию идут нечасто, — наконец произнёс он. — Но идут. Когда ветер благосклонен и серебро звенит убедительно. И ещё… скоро одно судно пойдет к данам…

Он сделал паузу.

— А в замок… в замок нынче прибыли гости. Не простые. Побратим нашего сеньора. Очень высокие гости. Не всяк может попасть за ворота замка

— Нам и не нужно попадать, — тихо сказал один из троих. — Нам нужно кое-что узнать.

Хозяин чуть заметно кивнул.

— Тогда, господа, — произнс он, — вам придётся рассказать мне немного больше. В этих краях сведения стоят дороже здешнего сидра.

Он отошёл, но не далеко — оставив разговор открытым, как дверь, которую ещё можно закрыть… или распахнуть настежь.

Они совещались недолго.

В углу трактира, где свет очага не достигал лиц, трое преследователей склонились ближе друг к другу. С недавних пор они называли себя «тенями Хокона» — и это имя подходило им больше прежних. Они не действовали открыто, не шли с копьями наперевес. Они скользили следом.

— Мы не войдём в замок без помощи, — тихо произнёс один.

— И не догоним её, если будем медлить, — ответил второй.

Третий кивнул: — Значит, рискнём.

Когда трактирщик вновь подошёл, они уже приняли решение.

— Ты хотел знать больше, — сказал старший из них. — Скажем прямо: мы преследуем женщину. Молодую. Рыжеволосую. Она направляется к морю — в сторону Гэллоуэя.

Глаза трактирщика чуть сузились.

— Гэллоуэй? — переспросил он. — Далеко метит.

— Сейчас она ещё здесь, — продолжил старший из теней. — Но ненадолго. Нам нужно быть впереди неё.

Трактирщик почувствовал запах хороших денег, в тяжести слов, в спокойствии тех, кто привык платить за результат.

— Тогда начнём по порядку, — сказал он, понижая голос. — Что сначала?

— Первое — мы должны известить ярла Хокона о том, что его жена держит путь через Англию. — Коротко произнёс один из троих. — Ты говорил, что есть судно в сторону Дании.

— Ярла Хокона, брата самого конунга Свейна? — удивился трактирщик. — Да, такое судно есть и отходит оно уже на рассвете.

— Нашему господину стоит знать, что добыча движется в Гэллоуэй, — кивнул второй из теней. — И что пока она на земле франков.

— Второе, — продолжил старший, — нам нужен человек внутри замка.

Трактирщик наклонился ближе.

— У меня есть такой. Вернее… такая.

Тени Хокона переглянулись.

— Кухарка, — сказал трактирщик, почти с усмешкой. — Работает в замке сеньора. Мы… были близки в молодости. Она любит поболтать, особенно если знать, о чём спрашивать.

— Она надёжна? — холодно спросил один из троих.

— Она всё ещё

Он сделал паузу и перешёл к третьему.

— И, наконец, море. В гавани готовят лишь одно судно, подходящее для вашего случая, — тяжёлую нефу, которую кличут «Морским волком». Она держит путь на остров Англов. Вести её будет фриз — тёртый калач, чьи лёгкие просолены штормами Ла-Манша, да и половина команды под стать ему: такие же угрюмые рыжие псы из Фризии. Отплытие назначено через пару дней, с первым верным ветром. На борт спешно грузят кормовое зерно, а это верный знак: нефа пойдет не пустой. Там, в глубоком трюме, найдется место и для добрых боевых коней, и для людей в кольчугах.

— В Англию? — спросили тени.

— Да. И если ваша цель держит путь в Гэллоуэй, то это именно корабль для неё. В замок не попасть… Вам надо попасть в команду… как фризы… это можно устроить.

Один из троих медленно провёл рукой по бороде.

— Мы не похожи на фризов.

Трактирщик покачал головой.

— Переоденетесь. Я достану вам одежду — плащи, пояса, головные повязки. Ваш говор… — он прислушался к их речи, — данского акцента почти не слышно. А фризская речь и без того груба и разнородна. Никто не станет разбирать тонкости, если вы будете платить и держаться уверенно.

— Значит, мы станем частью команды? — спросил младший.

— Как люди, ищущие заработок на переходе, — уточнил трактирщик. — В такие времена никто не задаёт лишних вопросов тем, кто готов тянуть канат.

Тени Хокона обменялись короткими взглядами.

Первое — письмо ярлу. Второе — шпионка в замке. Третье — нефу и путь через море.

План вырисовывался чётко.

— Мы платим вперёд, — сказал старший, выкладывая на стол серебро. — И платим ещё, когда всё подтвердится.

Трактирщик накрыл монеты ладонью, не пересчитывая.

— Тогда, господа, — произнёс он тихо, — добро пожаловать в Понтье. Здесь каждый играет свою игру. Главное — не забывать, на чьей вы стороне.

Хокон

Ярл Хокон никогда не славился терпением — и теперь оно иссякало быстрее, чем мёд в бочке на пире.

Он уже напал на след Мойры. Он отправил «теней» по её пути, и редкие послания, приходившие с юга, поддерживали в нём одновременно и ярость, и надежду. Он знал: она движется к морю. Он знал: она всё ещё ускользает.

Каждое письмо пахло дорогой, потом и дальними ветрами.

Но эта змейка снова и снова уходила из рук.

Вечером ему подали очередное послание. Печать была надломлена торопливо, пергамент измят. Хокон развернул его резко, не дожидаясь, пока слуга выйдет.

Строки были кратки:

…Мы подкупили кухарку в замке Монтрёй. Она подтверждает: женщина направляется в Гэллоуэй, в дом отца. Её сопровождает лорд из Камбрии. И ещё — господин… говорят, что ваша жена в тяжести…

Дальше Хокон не дочитал.

Пергамент хрустнул в его руке.

— В тяжести… — повторил он глухо.

Пальцы его медленно сжались, костяшки побелели. В груди поднялось что-то тяжёлое, горячее — не просто гнев, а уязвлённая гордость, звериная, слепая.

Его ли ребёнок?

Или её уже «пользовал» кто-то иной, пока он искал её по берегам и болотам?

— Дьявол… — выдохнул он, сминая письмо.

В воображении мелькнуло лицо Мойры — упрямое, холодное, с тем взглядом, что не склонялся. Он видел её снова и снова, как добычу, которая посмела уйти. Теперь к этому добавилось новое — предательство ли, или просто судьба, сыгравшая с ним злую шутку?

Он резко поднялся. Скамья опрокинулась.

— Оседлать коня, — бросил он воину у двери. — Сейчас.

— Господин?

— Я еду к конунгу.

Голос его был низким и опасным.

Если это его кровь — он решит, что с ней делать. Если чужая — тем более.

И о таких новостях Свейн должен узнать первым.

Свейн Вилобородый.

Свейн выслушал Хокона в тяжёлом, давящем молчании, и лишь желваки на его скулах выдавали работу мысли. Он не проронил ни слова в ответ, лишь коротким властным жестом указал на внутренние чертоги. Хокону было велено занять покои в самой сердцевине крепости и ждать, когда воля конунга обретёт голос и станет приказом.

Огонь в очаге потрескивал ровно, но в зале стояла тяжёлая тишина. Новость о беременности Мойры не вызвала в нём ни вспышки, ни резкого движения — только холодное, вдумчивое напряжение.

— Токе, — произнёс он наконец, медленно проводя пальцами по резному подлокотнику кресла, — она в тяжести… Я почти уверен, что это Хокон заделал ей ребёнка.

Токе не позволил себе ни тени удивления.

— Похоже на то, конунг.

Свейн поднял взгляд.

— В любом случае, это ничего не меняет. Ребёнок — не препятствие. Это лишь обстоятельство. Важное для наших планов обстоятельство. Мы должны перехватить её. Или прибыть в Гэллоуэй одновременно.

Он прошёлся по залу.

— Вопрос — кто поможет нам там, где наши люди не могут действовать открыто?

Токе задумался.

— Есть один человек, — произнёс он осторожно. — Брат Отрик. Его называют Чёрным вороном Бременским. Он влиятелен среди духовенства и давно подыгрывает тебе, Свейн Вилобородый.

Свейн остановился.

— Отрик… — повторил он. — Он не из тех, кто служит бесплатно.

— Он любит серебро и он служит тем, чья власть растёт, — спокойно ответил Токе.

— Хорошо, устрой нашу встречу…

Встреча состоялась в монастыре, где тени колоннады были прохладны.

Брат Отрик сидел в тени, его сухие, бледные пальцы лениво перебирали чётки из чёрного агата. Камни щёлкали тихо, мерно, будто отсчитывая не молитвы — шаги к цели.

Он поднял глаза, когда Свейн приблизился.

— Конунг Дании, — произнёс он мягко. — Или мне сказать — будущий властитель большего?

Свейн сел напротив, не склоняя головы.

— Я не ищу благословения, брат Отрик.

Тот улыбнулся едва заметно.

— Знаю. Ты не ищешь спасения души. Ты ищешь власти.

Свейн не отрицал.

— И пока наши цели совпадают, — продолжил Отрик, — я буду твоими глазами там, куда не доходят твои драккары.

Он смотрел пристально. В его взгляде было больше расчёта, чем смирения. Не священник — ворон, старый и терпеливый.

— Мне нужна женщина, — сказал Свейн прямо. — Мойра. Она направляется в Гэллоуэй. Я должен знать, что у неё на сердце. Кого она боится и чьё у неё дитя под сердцем.

Отрик чуть склонил голову.

— Исповедь открывает больше, чем пытка, — тихо произнёс он. — Грехи люди прячут от меча, но не от Бога.

Свейн наклонился вперёд.

— Ты исповедуешь её. И я буду слушать.

Отрик не вздрогнул.

— Это святотатство.

— Это необходимость.

Пауза повисла между ними.

Чётки снова щёлкнули.

— Я устрою так, чтобы она доверилась мне, — произнёс Отрик наконец. — И вот что

Он поднял взгляд, и в его глазах блеснул холод.

— Гэллоуэй должен пасть к ногам Дании. А Мойра… — он медленно перебирал чётки, — лишь малая жертва на алтаре великого королевства, которое мы строим.

Свейн внимательно смотрел на него.

Он видел перед собой не монаха, а союзника — опасного, амбициозного, верящего в собственную миссию так же твёрдо, как он сам.

— Тогда действуй, брат Отрик, — сказал Свейн. — И когда она склонит голову для исповеди… я буду рядом.

В тени колоннады чёрный агат щёлкнул ещё раз — как печать, поставленная без пергамента.

Свейн не сразу поднялся после слов Отрика. Он стоял, опершись ладонью о холодный камень колонны, и глядел на монастырский двор, где ветер шевелил траву между плит.

— Есть ещё одно, брат Отрик, — произнёс он наконец.

Отрик поднял глаза, и чёрные чётки замерли в его пальцах.

— Амлайб не отдаст свою кровь без боя. Он попытается вырвать её силой, а если не сможет — ударит словом, которое бьёт больнее меча. Я уж слышу его речи: о древних союзах, о священном праве отца и о моей чести, что якобы втоптана в грязь. Он выставит моё попранное слово на всеобщее обозрение, точно рваное знамя, и станет клеймить нас бесчестием перед всем миром.

Свейн усмехнулся холодно.

— Но она жена Хокона. На этом моё слово высечено в камне. Это должно твёрдо прозвучать и от вас.

Отрик не перебил.

— Их союз заключён по всем законам, какие признаёт север. Свидетели были. моргенгабе-утренний дар она взяла сама. Ложе разделено. Если дитя в её чреве — оно законное. Не бастард.

Он повернулся к Отрику.

— И на это мы будем давить. Когда Амлайб усомнится в моих словах — а он усомнится — ты подтвердил бы, что перед Богом их союз не порочен.

Отрик слегка прищурился.

— Ты хочешь, чтобы я придал языческому браку вид законности?

— Я хочу, чтобы ты придал ему политическую силу, — спокойно ответил Свейн. — Если нужно — скажешь, что союз скреплён клятвой, признанной церковью. Что женщина, разделившая ложе с мужем и носящая его дитя, не может быть возвращена отцу без греха и позора. И что церковь против разрушения этого союза.

Отрик медленно провёл пальцами по агату.

— Амлайб — человек гордый.

— Именно, — кивнул Свейн. — И гордость — узда, если знать, за что тянуть. Скажем ему: забрать её — значит объявить ребёнка незаконным. Объявить дочь падшей. Объявить самого себя дедом бастарда.

Он наклонился ближе.

— Ни один лорд не согласится на это. Особенно перед своими людьми.

В глазах Отрика мелькнул одобрительный блеск.

— Ты мыслишь, как стратег, Свейн Вилобородый.

— Я мыслю, как король, — ответил тот спокойно. — Гэллоуэй нам нужен не в огне, а в союзе. И если путь к нему лежит через чрево одной женщины — так тому и быть.

Отрик склонил голову.

— Тогда я подготовлю слова для Амлайба. И для самой Мойры. Исповедь откроет её страхи. А страхи — лучший рычаг.

Свейн выпрямился.

— Помни, брат Отрик: мы не должны допустить, чтобы отец увёз её одну. Она остаётся женой Хокона. И дитя — его. Так будет сказано. Так будет услышано. На этом и положим предел речам.

В тени монастыря ветер прошёлся по камню, словно холодное дыхание судьбы.

И чётки снова тихо щёлкнули — как отсчёт до встречи в Гэллоуэе.

Глава 10. Гэллоуэй. Замок Мак Гилле-Бригте

— Пред нашими очами уже второй бездыханный, милорд.

Амлайб не отрывал взора от застывшего лика мертвеца.

— Да, мой верный Юэн. Это второй мёртвый… — ответил он тихо. — Значит, мы идём по верному следу.

Юэн помрачнел, силясь разгадать думу господина:

— Верный след, милорд? В крови и прахе?

— Тот, чья душа объята страхом разоблачения, спешит замести за собою тропы, — отозвался Амлайб. — И если человек решился на смертоубийство дважды за столь малый срок — значит, мы уже у самого порога истины.

Амлайб замер, пристально вглядываясь в рану. Его пальцы едва коснулись краёв надреза, и в глазах блеснуло понимание, от которого Юэну стало не по себе.

— Вглядись пристальнее, Юэн, — голос Амлайба зазвучал вкрадчиво, точно шелест сухой листвы. — Удар нанесён не сверху вниз, как рубит в пылу сечи могучий воин, и не наотмашь, как бьёт в лесной тени грубый разбойник.

Он осторожно повернул голову мертвеца, обнажая страшную метку на бледной коже.

— Сталь вошла в шею под острым углом, снизу вверх, точно змеиное жало, проскользнувшее в самое средоточие жизни. Это рука того, кто ростом много ниже этого детища конюшни, но чья коварная воля твёрже и беспощаднее закалённой стали. Смерть пришла к нему легко, почти бережно, не оставив нападавшему ни единого пятна на одеждах.

Амлайб выпрямился, и в его глазах отразилось холодное небо Гэллоуэя.

— Только тот, кто привык к тишине покоев, а не к грому битвы, наносит раны с таким леденящим изяществом. Пойдём, Юэн. Истина скрыта там, где шёлк шуршит тише молитвы, а за кротким взглядом прячется остриё кинжала. Хотя, смотри… что это там?

Он поднял с земли клочок алого шёлка, зацепившийся за костяной скребок. Ткань была столь тонкой и нежной, что казалась лепестком заморского цветка, чуждого суровым ветрам Гэллоуэя.

— Тонкая работа, — вкрадчиво произнес Амлайб, поднося лоскут к лицу.

— От него исходит не только запах крови и лошадиного пота. Чуешь? Едва уловимый дух сладкой мирры и розовой воды.

Юэн нахмурился, вглядываясь в изящную нить.

— Господский шёлк, милорд? Но конюх... зачем ему хвататься за одежду вельможи?

— Он не просто хватался, Юэн. Он молил о пощаде того, чьего появления в стойлах никак не ждал в этот предрассветный час. Тот, кто нанёс этот удар, не обладает силой кузнеца, но владеет коварством тени. Этот разрез — изящный, почти неуловимый — не оставляет брызг на подоле. Убийца ушёл отсюда так же чисто, как и вошёл, оставив лишь этот кровавый лоскут как свидетельство своей минутной неосторожности.

Амлайб аккуратно спрятал шёлк в складки своего кошеля.

— В Гэллоуэй много шёлка и ещё больше тайн. Но лишь одна из них пахнет смертью и редкими благовониями. Идём. Нам нужно увидеть, кто из обитателей замка сегодня кутается в плащ плотнее обычного, скрывая прореху на дорогом наряде.

Июльский вечер опускался на земли Мак Гилле-Бригте медленно и тяжело, будто сама природа не желала касаться того, что случилось у подножия холма.

Замок, возвышающийся на каменном уступе над серыми водами залива, был освещён косыми лучами заходящего солнца. Башни его казались кроваво-рыжими, а тени — слишком длинными, словно

Тело нашли возле старой каменной ограды, там, где начинался спуск к болотистой низине. Молодой мужчина — помощник конюха, ещё утром живой и шумный — теперь лежал навзничь, с широко раскрытыми глазами, в которых застыло немое удивление.

Траву вокруг примяло, словно была борьба. На шее темнел след.

Лорд Амлайб стоял рядом, опершись на рукоять меча. Ветер шевелил его тёмный плащ, а седые пряди у висков блестели в закатном свете.

Рядом с ним — Юэн, верный слуга и спутник многих лет, мужчина лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами и тревогой.

Лорд Амлайб медленно перевёл взгляд на стены замка, где уже зажигались факелы.

— Продолжай следить. Не только за слугами… но и за Ирвином.

Юэн резко повернулся к нему.

— За вашим братом, милорд? Но он бастард. Он не может наследовать за вами.

Амлайб усмехнулся безрадостно.

— Закон — не единственное, что движет людьми, Юэн. Зависть, страх, жажда признания — порой сильнее права.

Юэн понизил голос.

— Вы полагаете, он замешан?

Амлайб помедлил.

— Я чувствую, что он тоже в этом есть… Не понимаю как. Но нить ведёт к нему.

Юэн посмотрел испытующе.

— Ваш дар, милорд? Он указывает на него?

На мгновение лицо Амлайба стало непроницаемым. Ветер усилился, и где-то над утёсами крикнула морская птица.

— Я не могу сказать ничего определённого, — ответил он наконец. — Это не видение. Не знак. Лишь холод в крови, когда он входит в зал. И тень за его словами.

Он вновь взглянул на тело юноши.

— Просто следи за ним. И за его окружением. Кто к нему ходит. С кем он шепчется. Кто исчезает после этих шёпотов.

Юэн склонил голову.

— Будет исполнено, милорд.

Солнце окончательно коснулось линии воды, и багровый свет угас. Замок Мак Гилле-Бригте погрузился в сумрак, а вместе с ним — и в тяжёлое ожидание.

Где-то внутри его стен плёлся заговор.

И в тени башен вечер казался гуще обычного, словно сама земля знала: кровь пролита не в последний раз.

* * *

В боуэре — уединённом павильоне во внутреннем дворе замка, где свила своё гнездо семья почтенного сэра Ирвина, — мерцал лишь одинокий фитиль, чьё робкое пламя едва разгоняло ночной сумрак. Это низкое помещение, подпираемое суровыми дубовыми балками, хранило на себе отпечаток благородной скромности: на стенах, вместо дорогих шпалер, чернели ветвистые оленьи рога, у ложа раскинулась шкура лесного зверя, а дубовый стол был завален грудой пергаментов и кубков, точно поле недавнего сражения.

Тяжёлый воздух, пропитанный горьким дымом очага и запахом влажной шерсти, казалось, застыл в ожидании грозы.

Сэр Ирвин замер посреди комнаты, тяжело опершись кулаками о столешницу. То был человек, перешагнувший полуденный рубеж жизни: крепкие плечи ещё помнили тягость железных доспех, но лицо его, изборождённое преждевременными морщинами, выдавало усталость души. В его тёмных волосах уже серебрилась изморозь седины, а взгляд — проницательный, но глубоко измученный — обличал придворного, который слишком долго дышал холодным воздухом чужого величия.

Перед ним стояла его дочь, Элли.

В этой восемнадцатилетней прелестнице, с её тёмными, лихорадочно блестящими глазами и каштановыми кудрями, которые в беспорядке рассыпались по плечам, странно сочетались девичья грация и яростное, почти озлобленное упрямство. Её тонкие губы были сжаты в бледную черту, а подбородок вздёрнут с тем безрассудным вызовом, который так часто предшествует или великому подвигу, или непоправимой беде.

— Что ты задумала, Элли? — пророкотал Ирвин, и голос его, тяжкий и глухой, всколыхнул тени в углах комнаты. — Говори, несчастная! Твоя ли рука причастна к исчезновению леди Мойры? И какая нить связывала тебя с тем бедолагой, чьё бездыханное тело ныне остывает в конюшне?

Лицо Элли мгновенно залил лихорадочный румянец, но то был не стыд, а пламя затаённой ярости.

— Я здесь ни при чём! — выкрикнула она, и в её голосе зазвенела сталь, смешанная с безумием. — Это сам Господь вершит свой правый суд!

Ирвин сделал тяжёлый шаг к дочери, и половицы под его сапогами жалобно скрипнули.

— Господь? — повторил он с невыразимой горечью, качая седой головой. — Ты смеешь поминать Его имя в оправдание злодейства? Ты ещё и кощунствуешь, дитя…

Девушка вскинула голову, и каштановые кудри разметались по её плечам, точно змеи на голове Медузы.

— А что мне остаётся?! — вскричала она, и голос её, сорвавшись на визгливую ноту, надломился от скопившихся слёз и злобы. — Почему судьба так щедра к ней одной? Почему ей — всё?! Она — сиятельная леди, и в женихи ей прочат самого лорда Ангуса, сына Эрка, чьё имя гремит по всему Стратерну! Скажи, отец, почему венец славы ложится лишь на её чело?

Она рванулась вперёд, и в её глазах, расширенных и блестящих, вспыхнул опасный огонь.

— Чем я хуже неё? Неужели лишь тем, что в моих жилах течёт твоя бастардская кровь?

Эти слова, брошенные с беспощадной меткостью, прозвучали в тишине боуэра подобно хлёсткому удару бича, оставив на лице старого рыцаря невидимый, но кровоточащий рубец.

Рука Ирвина взметнулась быстрее мысли — хлёсткий удар прервал дерзкую речь, и на бледной щеке Элли вспыхнуло алое пятно, точно след от раскалённого клейма. Девушка пошатнулась, схватившись за край стола, но ни одна слеза не увлажнила её глаз; она лишь сильнее стиснула зубы, взирая на отца с немым пренебрежением.

— Замолчи! — прорычал он, и в этом рыке слышалось отчаяние раненого льва. — Не смей позорить своё имя и моё!

Он тяжело дышал, грудь его вздымалась, точно после изнурительного поединка, в котором он сражался не с дочерью, а с собственными призраками.

— Я чту своего брата, — продолжил он тише, стараясь укротить бушующий в душе гнев. — И я люблю свою племянницу. Мойра — священная кровь нашего дома, и в её жилах течёт честь нашего рода!

Элли отвела взгляд, но в её зрачках, расширенных от боли, не было и тени раскаяния — лишь едкая, жгучая обида, отравляющая её сердце годами.

— Кровь… — прошептала она, и в этом шёпоте послышался свист змеи. — Да, кровь… Только её кровь — законная госпожа, а моя — горькое напоминание о твоём падении.

Ирвин устало провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть маску прожитых лет.

— Ты полагаешь, дитя, что мир сей воздвигнут на весах справедливости? — проговорил он глухо. — Неужели ты думаешь, что я не платил втридорога за своё рождение? Посмотри на этот боуэр: я живу здесь, в тени, а не под высокими сводами парадного зала. Я брат лорда, но не его наследник. И всё же, — он выпрямился, и в его осанке проступило

Он приблизился к ней вплотную, и голос его стал твёрд и холоден, как клинок из рейнской стали.

— Скажи мне правду, Элли. Ты вела речи с тем конюхом? Ты подстрекала этого несчастного к безумству?

Элли хранила молчание, упорное и мрачное. За стенами боуэра завыл ветер, и пламя в очаге испуганно метнулось в сторону, отбросив на бревенчатые стены длинные, тревожные тени, похожие на танцующих демонов.

— Если ты замешана в этом чёрном деле, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Ирвин, — ты погубишь не только свою душу. Ты навлечёшь несмываемый позор на мои седины. А этого, клянусь честью, я не переживу.

Девушка подняла на него взор — в нём плескалась гремучая смесь упрямства, обиды и того самого опасного чувства, что зовётся завистью, долго копившейся в безмолвии тёмных углов.

— Разве я повинна в том, что чьи-то тайные порывы совпали с волей самого неба? — Проронила она наконец с ледяным спокойствием. — Но если Господь пожелал смирить гордыню Мойры… я не стану чинить Ему препятствий.

Она медленно увела руки за спину, пряча их в глубоких складках платья, и в этом движении было больше признания, чем в самой горькой исповеди. Там, в тени тяжёлой ткани, её пальцы судорожно сжимали холодную рукоять, а липкая, ещё теплая влага медленно подсыхала на коже, стягивая её невидимыми узами греха.

— Я лишь не стала преграждать путь року, который и без того дышал ей в затылок, — добавила она, и в глазах её мелькнул торжествующий блеск. — Разве преступно отойти в сторону, когда сама судьба вершит свой суд? Ты не увидишь на мне багряных следов, пока я сама не пожелаю их явить, но я и не обещала умолять провидение о пощаде для неё.

В её словах сквозила та полуправда византийского басилевса, что ранит коварнее, чем прямое признание. Она облекала своё злодейство в одежды высшей воли, искусно обходя само покаяние, но сохраняя в тайне смертоносный металл, всё ещё спрятанный в складках её наряда.

Ирвин долго и пристально вглядывался в лицо дочери, словно читал раскрытую книгу, написанную на непонятном языке. В этом тесном домике, приютившемся в тени величавой цитадели, зарождалась буря, грозившая стать не менее сокрушительной, чем те грозы, что веками терзали суровые земли Мак Гилле-Бригте.

* * *

Лето ушло незаметно, как уходит воин после пира — без слов, но оставив за собой следы.

Осень вступила в пределы земель Мак Гилле-Бригте вкрадчиво, лишь первым прохладным дыханием ветра и потяжелевшим, налитым синью небом. Золото ещё не тронуло леса, но лиловый вереск на холмах уже начал терять свой яркий блеск, становясь глубже и темнее. Трава на склонах, всё ещё хранящая летнее тепло, покорно склонилась под тяжелой утренней сыростью.

Над морем всё чаще застывала серая дымка, неспешно укрывая дальние берега, точно тонкий полупрозрачный шёлк. Вода в заливе утратила лазурь, наливаясь холодной сталью, а крики чаек над прибрежными скалами зазвучали пронзительно и остро, пробуждая в сердце тревожное предчувствие скорых перемен.

В большом зале замка горели факелы, хотя был ещё день. Свет их отражался в щитах, развешанных вдоль стен, и в длинных тенях, что ложились на каменные плиты пола.

Лорд Амлайб сидел на своём высоком кресле — не вычурном троне южных королей, но древнем сиденье клана, вырезанном из тёмного дуба. Спинка его была украшена резьбой: переплетённые звери, волки и змеи, а у подлокотников — головы орлов с раскрытыми клювами. Древесина потемнела от времени и ладоней предков.

Амлайб сидел неподвижно, но в его взгляде было беспокойство.

Осень пришла — а Мойры всё нет.

Он не находил себе места. Слова советников звучали глухо и бессмысленно. Охота не радовала. Вино не грело.

Но он знал — знал твёрдо — что она жива.

Он видел.

Видение пришло к нему не во сне, а в полудрёме, когда огонь в очаге трепетал, а ветер выл в бойницах.

«Амлайб узрел чёрного дракона — грузного, облачённого в чешую цвета угля, что нёссся меж твердью и небесами, сметая всё живое своим алчным дыханием. Чудовище неумолимо настигало золотую змейку — хрупкую, быструю, сверкавшую под лучами солнца, точно живой венец. Она извивалась, скользила меж серых валунов и пряталась в густых травах, но когти зверя уже взрывали землю в палящем шаге от её гибкого тела.

И в тот миг, когда гибель казалась неизбежной, нити судьбы спутались.

Из молочного тумана выступил исполинский волк с очами цвета молодой хвои. Он не бросился на дракона в яростной схватке — нет, он лишь мерно прошагал по земле, путая следы и сгущая мглу своим дыханием. А с поднебесья пал орёл с суровым серым взором. Он не коснулся змейки, но принялся кружить над главой дракона, заставляя того метаться, задирать морду и в тревоге озираться на небесную высь. И в этой минутной заминке золотая искра скользнула в расщелину и скрылась из виду.

Видение дрогнуло и преобразилось.

Амлайб увидел старца — белого от седин, с ликом, иссечённым глубокими морщинами, точно древний гранит, омытый ветрами веков. В узловатых руках своих он бережно нёс клубок, свитый из трёх разных нитей. Первая была золотою, гибкою и трепещущей, как сама жизнь; вторая — серою и прочною, подобно волчьей шерсти; третья же — чёрною, плотной и лоснящейся, как перо орла в предгрозовой час.

Старец поднял на Амлайба взор, в котором мерцали отражения иных миров, и голос его прозвучал не из уст, но словно из самых недр земли:

— Не ищи свою кровь в пучине морской или в чужих краях, — молвил он, и нити в его руках слабо засветились. — Судьба твоей дочери — дома. Скоро порог твой огласится её шагами, и вернётся она не одна.

Амлайб затаил дыхание, вглядываясь в золотую нить, что трепетала в пальцах провидца.

— Не противься браку, который кажется тебе навязанным чужой волей или горькой нуждой, — продолжал старец, и лик его стал суров, как гранит. — Ибо в этом союзе, в этом сплетении золота и чешуи — единственное спасенье твоего рода. От этой ветви, взращенной на крови, произойдет великий правитель будущего. Его имя станет щитом для этих земель, а слава его затмит свет нынешних корон. Судьба же дочери твоей будет неразрывна с тем, кто дважды входил в ледяные объятия смерти и дважды вкушал земное рождение. Чело его отмечено незримой печатью рока, а путь проложен сквозь яростное пламя веков. В его возрождении — её спасение, а в их союзе — рождение

Старец медленно протянул Амлайбу клубок, где чёрная нить пера орла крепко связывала золото и серое серебро.

— Прими то, что предчертано. Ибо за бурей, что ныне рвёт твои паруса, стоит рассвет династии, равной которой не знала земля предков.»

С этими словами видение начало таять, превращаясь в клочья утреннего тумана, и Амлайб очнулся, чувствуя на губах холодный привкус пророчества.

Три рода. Три судьбы. Одна нить.

Амлайб вздрогнул тогда, словно от холода.

Теперь, сидя на своём кресле, он вновь перебирал в памяти это видение.

— Золотая змейка… — пробормотал он едва слышно. — Моя дочь.

Он провёл рукой по резному подлокотнику, где волк и орёл были вырезаны рядом.

— Серый волк… — прошептал он. — Кто ты?

И орёл… чёрный ли он? Или сероглазый, как в видении?

Ветер ударил в ставни, и факелы качнулись.

Амлайб поднял взгляд к высокому проёму, где сквозь серое небо виднелись рваные облака.

— Ты жива, — сказал он тихо, будто обращаясь к далёкому берегу. — Я это видел.

Но кто тот волк, что спутал следы? И кто орёл, что стал угрозой с неба?

Осень сжимала землю в своём холодном кулаке.

А лорд Мак Гилле-Бригте ждал — и знал, что нити судеб уже переплетаются, и распутать их будет не под силу ни человеку, ни королю.

Если история зацепила — не отпускайте её! Заберите в библиотеку и погладьте звёздочкой⭐

Глава 11. Три послания или все дороги ведут в Стаффорд

Порт Монтрёй-сюр-Мер.

Тёплый октябрь стоял над побережьем Франкии редкой милостью. Мягкий ветер с Ла-Манша едва тревожил сонное море, а в порту Монтрёй-сюр-Мер суда лениво покачивались на зеркальной зыби, точно боясь нарушить хрупкое равновесие этого краткого затишья. Сверкая свежей смолой, над пристанью возвышалась громада «Морского волка» — нефа, чьё чрево уже поглотило пятьдесят закованных в сталь воинов и их верных боевых коней.

Костяк команды составляли угрюмые, надёжные фризы, чьему морскому чутью капитан вверял свою жизнь охотнее, чем молитвам. Впрочем, не обошлось и без спешных замен в последний час перед отливом. Прежний кок бесследно растворился в портовых переулках, словно призрак, а двое корабельных нашли свою погибель в бесславной пьяной резне в местном трактире, пав от ножей случайных собутыльников.

На их место спешно приняли новых людей, чьи лица ещё не примелькались в море, но капитан лишь крепче сжимал рукоять меча: в его ремесле шторм в сердцах людей был куда привычнее, чем буря в океане. Он знал, на что идёт, и верил, что эта пузатая дубовая крепость выдержит любое испытание.

Над водой тянулся запах соли, мокрой древесины и смолы. Пронзительные крики чаек вплетались в гомон портового люда, что спешно катал пузатые бочки и громоздил окованные сундуки в чрево мощной нефы, замершей в ожидании перехода к берегам Дувра.

Гуго де Понтье замер у кромки причала, плотнее кутаясь в тяжёлые складки плаща от свежего дыхания Ла-Манша. Рядом с ним, точно изваяние из сурового гранита, высился Эдвард; лицо его было сосредоточенным, а взгляд уже мерил раствы грядущего пути.

— Итак, — промолвил Гуго, придерживая тяжёлым камнем край пергамента, расстеленного на дубовой бочке, — от стен Монтрёя ваш лежит к Дувру. Коли небо одарит благосклонностью и попутным ветром, переход сей отнимет менее двух зорь. Будем уповать, что дыхание моря переменится и более ничто не задержит ваш бег.

Он поднял взор на мачты нефы, где тяжёлые паруса нетерпеливо вздрагивали, ловя первые порывы холодного воздуха.

— Откладывать путь далее невозможно, — произнёс Эдвард, и голос его стал суров, как гранит береговых утесов. — Срок, данный королём, тает, точно мартовский снег под солнцем. Каждая минута промедления здесь — это лишний камень в стену, которую возводит вокруг моего дома предатель.

— Впрочем, сие малое промедление пошло во благо леди Мойре, — заметил Гуго, — ныне она кажется куда более полной сил и здоровья, нежели в тот час, когда впервые переступила порог моего замка, изнурённая долгой дорогой.

Граф де Понтье выпрямился, и в его глазах отразилось холодное золото октябрьского солнца.

— Пусть же крепость этих стен пребудет с вами и на палубе «Морского волка».

— Истинно так, мой друг, — кивнул Эдвард, и голос его прозвучал твёрдо. — Из Дувра мы устремимся к Стаффорду, под защиту стен моего тестя, элдормена Этельвирда.

Он медленно провёл огрубевшим пальцем по линии, что змеилась через земли Мерсии, прорезая сердце острова.

— А оттуда до родной Камбрии останется лишь малый шаг, если дороги будут милостивы и свободны от засад. Да и до Гэллоуэя от Стаффорда — рукой подать.

Гуго поднял на него внимательный взгляд.

— Ты уверен, что мормэр Гэллоуэя ждёт свою дочь и примет Мойру без колебаний?

— Он её отец, — ответил Эдвард твёрдо. — И если кто способен защитить её именем и мечом — так это он.

Гуго кивнул.

— Тогда следует упредить обоих: и мормэра в его туманных пределах, и элдормена Этельвирда в Стаффорде. Пусть сталь их будет остра, а люди — в сёдлах.

— Мною уже начертаны два послания, — отозвался Эдвард, и голос его был глух, точно удары прибоя о сваи причала. — Одно устремится в Гэллоуэй, другое — к дубовым вратам Стаффорда.

Он на мгновение замер, вглядываясь в серую пелену горизонта, где небо венчалось с морем.

— Там, под сенью Стаффорда, Мойра обретёт защиту под рукой своего отца. А я… — в его интонации прорезался скрежет вынимаемого из ножен клинка, — я призову силы тестя и устремлюсь в Камбрию, к родному Пенриту. Стены моего дома стеснены осадой. Мэри и мой наследник ныне в тени великой беды.

Гуго, не мигая, всмотрелся в суровый лик побратима, запечатлевая в памяти эту решимость.

— Тебе предстоит сойтись лицом к лицу с иудой, Эдвард. С тем, кто делил с тобой хлеб, прежде чем вложить в руку врага твои цепи.

— Я выстою, — тихим эхом отозвался тот, и в этой тишине было больше клятвы, чем в криках целого войска. — То мой долг перед предками и живыми.

Ветер, потяжелевший от сырости, неистово рванул плащ Гуго, точно пытаясь удержать путников на берегу.

— Ты вступаешь в пределы, где всякий союз зыбок, а верность — лишь слово, брошенное на алтарь корысти, — предостерег граф Понтье. — Этельвирд — муж осмотрительный, чья мудрость сродни осторожности лиса. Он не станет бездумно обнажать меч ради чужих распрей, пока не увидит в том нужды для своего рода.

— Он не ради распрей, — возразил Эдвард. — Он ради крови своей дочери и внука. Мы с ним всегда ладили. Более того, это он заключил брачный

Гуго усмехнулся едва приметно, и в этой скупой улыбке опытного воина промелькнула тень печали от расставания с другом.

— Тогда пусть сам Господь станет вашим попутным ветром, — промолвил он, осеняя побратима крестным знамением.

В этот миг на дубовых сходнях корабля возникла Мойра. Бледное золото октябрьского солнца мягко коснулось её лика, но в глубине глаз всё ещё таилась неуютная тревога долгих, исполненных лишений лун. Эдвард шагнул ей навстречу, и доски палубы отозвались глухим стоном под его тяжёлой поступью.

— Путь наш не будет устлан шёлком, — тихо произнёс он, ловя её ладонь. — Но под крепкими сводами Стаффорда ты обретешь покой и защиту. А оттуда, под надёжной рукой твоего отца, уже направитесь в родные пределы.

Она безмолвно кивнула, но во взоре её застыл невысказанный вопрос:

— А ты? Что станется с тобой, Эдвард?

— Моя тропа ведёт в Пенрит, — в голосе его прорезался рокот надвигающейся бури. — Я разобью кольцо осады, вырву Мэри и сына из когтей беды. И… — он на миг замер, вглядываясь в седую даль горизонта, где небо сливалось с бездной. — Не «если», Мойра, но когда тебе потребуется мощь моего меча или верность моего дома… только позови. Я приду, даже если само море встанет на моём пути.

Прощание побратимов и тихие слова надежды, которыми обменивались Эдвард и Мойра, были столь искренни, что друзья не заметили притаившейся поблизости угрозы. Возле бочек и снастей, в густой тени причальных столбов, замерли несколько корабельных. Они не занимались делом, а алчно ловили каждое слово, что слетало с губ прощающихся, точно стервятники, выжидающие свою долю. Их лица, скрытые капюшонами из грубой шерсти, оставались бесстрастными, но уши были остры, как кинжалы.

Наконец, последние обеты были произнесены. Эдвард и Мойра поднялись по крутым сходням на борт, и нефа, вздрогнув всем своим грузным телом, приготовилась к отплытию.

На исходе часа, когда отлив уже начал властно тянуть тяжёлый киль «Морского волка» в открытую хлябь, а корабельные готовились отдать концы и гребцы заняли свои места, на палубу в последний миг бесшумными тенями заскочили трое.

Они заняли места тех несчастных, чья жизнь оборвалась в бесчестной кабацкой резне, но в их движениях не было и следа небрежности или хмельной расслабленности. То были тени Хокона — люди, чьи души были выжжены ледяным дыханием севера, а помыслы черны и тягучи, как смола в пазах корабельной обшивки.

Они не смотрели на берег с тоской и не поминали святых перед долгим путем. В их тяжёлых взглядах, обращённых на спину Эдварда, читался лишь холодный расчёт хищников, проникших в самое сердце доверившейся им крепости. Они не пели фризских песен и не молились. Эти новобранцы влились в экипаж, точно капля яда в кубок вина, незаметно и смертоносно. Пока нефа тяжело переваливалась через прибрежные валы, тени Хокона затаились в трюмах, среди храпа коней и лязга стали, выжидая мига, когда морская соль и морской туман станут их верными союзниками в грядущих делах.

Колокол в порту ударил к отплытию.

Нефа медленно отошла от причала. Монтрёй остался позади, его серые стены растворялись в утренней дымке.

Впереди лежал Дувр — белые скалы Англии, затем дороги Мерсии, замок в Стаффорде, и дальше — суровые земли Гэллоуэя и Камбрии. У каждого из путников была своя тропа, и лишь незримая пряха-судьба неустанно ткала единый ковёр, переплетая их жизни разными нитями.

Октябрь всё ещё дарил обманчивое тепло, но в самом дыхании осени уже сквозило беспокойство. Воздух сделался прозрачен и остр, предвещая неизбежное. И каждый на борту «Морского волка» чувствовал: это мирное, пронзительно-синее небо — лишь краткий миг затишья перед великой бурей, что уже наливается свинцом и яростью на далеком севере.

Замок Мак Гилле-Бригте.

Амлайб Мак Гилле-Бригте коленопреклонённо замер в полумраке замковой капеллы, где запах ладана смешался с сырым дыханием морского прилива. Пламя свечей трепетало, бросая неверные блики на суровый лик распятия, и в такт этому дрожанию губы мормэра беззвучно шептали молитву о здравии той, чьё имя он боялся произносить вслух, дабы не спугнуть призрачную надежду.

Тишину святилища нарушил не звон колокола, а едва слышный шелест шагов по каменным плитам. Тень отделилась от колонны и замерла за спиной владыки Гэллоуэя.

— Милорд, — раздался вкрадчивый шёпот тайного гонца, пропахшего дорожной пылью и солью Дувра. — Провидение услышало ваши стенания прежде, чем догорела эта свеча.

Амлайб не обернулся, но плечи его, облечённые в тяжёлый бархат, вздрогнули. Из рук вестника на холодный мрамор упал свиток, скреплённый печатью, в которой мормэр узнал герб лорда Пенрита. С лихорадочной поспешностью, не подобающей его сану, он сломал воск.

Глаза его жадно пили строки, написанные твёрдой рукой лорда Эдварда Корвида. С каждым словом морщины на челе старца разглаживались, точно бушующее море, усмиренное божьим глаголом:

«Мормэру Амлайбу Мак Гилле-Бригте, владыке Гэллоуэя

Милорд,

Пишет вам Эдвард Корвид, верный зять элдормена Этельвирда Мерсийского.

Принимая на себя смелость нарушить ваше уединение, я спешу прежде всего поднести вашему сердцу тот бальзам, в коем оно, без сомнения, нуждалось долгие луны: ваша дочь, сиятельная леди Мойра, жива, здрава и пребывает ныне под сенью самой надёжной защиты. Волею Провидения, коему угодно было смилостивиться над нами, и благодаря доблести верных клинков, она благополучно миновала коварные бездны и коснулась стопами белых скал Дувра.

В сей час наш кортеж держит путь к дубовым вратам замка элдормена Этельвирда в Стаффорде. Там, в чертогах моего тестя, леди Мойра пребудет в совершенном покое и безопасности, окружённая заботой, коей достойны её имя, вплоть до того мгновения, когда ваша отцовская рука вновь коснется её плеча.

Сознавая священное и неоспоримое право родителя узреть свое чадо, я почтительно молю вас, милорд, не медля ни часа, направить коней к Стаффорду. Ибо в нынешние лукавые времена лишь безопасные стены старой крепости могут стать достойным подмостком для вашего воссоединения.

Век наш суров и полон коварства; посему я полагаю благоразумным соединить вашу вековую мудрость с мощью наших общих союзников прежде, нежели слепой рок или чья-то злая воля принудят нас к поспешным деяниям. Ваше прибытие станет не только исцелением для души леди Мойры, но и неколебимой опорой для чести наших домов.

Да хранит вас Господь в добром здравии и да укрепит он подковы ваших коней на каменистых тропах.

С глубочайшим почтением и преданностью,

Эдвард Корвид, лорд Пенрита.

Да запечатлеет сии строки сияние истины.

Писано в Дувре, двенадцатого дня октября, в год девятьсот восемьдесят

Амлайб поднял взор к распятию, и в глазах его, привыкших к суровости битв, блеснула влага. Господь не просто сохранил его дитя — Он вернул её из небытия руками того, кого, как слышал Амлайб, уже числили среди мёртвых.

— Этельвирд... Стаффорд... — прошептал мормэр, сжимая пергамент так, будто в нём билось само сердце Мойры. — Значит, нити сплетаются в узел, который не разрубить ни мечом, ни изменой.

Он резко поднялся, и его плащ, подобно крылу огромного ворона, взметнулся в воздухе.

— Юэн! Коней к рассвету! Мои отряды привести в готовность! Мы выступаем на юг, в Мерсию. И пусть дьявол встанет на пути у того, кто попытается замедлить мой бег к Стаффорду!

Стаффорд Бур.

В солярии стаффордского донжона, где осеннее солнце скупо золотило дубовые панели, воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием элдормена Этельвирда. Старик стоял у окна, сжимая в узловатых пальцах пергамент, и в глазах его, обычно холодных, как лёд Мерсии, вскипала буря.

«Досточтимому элдормену Этельвирду,

владыке Стаффорда и земель Мерсийских

Милорд и почтенный отец!

Пишет вам Эдвард Корвид, лорд Пенрита, чьё имя, без сомнения, уже поминалось в заупокойных молитвах, но чей дух, милостью Всевышнего, отринул объятия смерти.

Прежде всего спешу уведомить вас, что я жив и вновь обрёл твёрдую почву под ногами. Мне удалось сокрушить оковы данского плена, в кои я был ввергнут не столько вражеской силой, сколько чёрным вероломством. Путь мой из небытия был долог и тернист, однако Провидение, ведущее праведников сквозь тьму, не оставило меня в пучине.

Переправившись через бурный Ла-Манш с верным отрядом, коим наделил меня мой благородный побратим — граф Гуго де Понтье, — я коснулся берегов Дувра и ныне устремляю свой бег к вашим стопам в Стаффорд. Считаю своим первым долгом предстать пред ваши очи, дабы в сей грозный час заручиться вашей мудростью и отеческим напутствием.

Под моим покровительством следует леди Мойра, дочь мормэра Амлайба Мак Гилле-Бригте. Она спасена и пребывает под надёжной сенью моих мечей. Я уже направил весть её родителю, и вскоре стены Стаффорда должны будут принять и его, дабы он мог принять дочь из моих рук. Прошу вас, милорд, оказать им приём, достойный блеска их имён и древности их крови.

Едва лишь дела леди Мойры будут устроены, я намерен, не теряя ни часа, выступить в Камбрию, к родному Пенриту. Сердце моё обливается кровью, ибо замок мой стеснен осадой, а супруга моя, ваша дражайшая дочь Мэри, и мой наследник Ричард томятся в смертной опасности. Я принёс нерушимый обет: войти в ворота своего дома победителем. Другого мне не дано.

С величайшим прискорбием должен открыть вам горькую истину: виновником моего пленения стал тот, кого я числил в первых друзьях. Вулфгар предал меня, отворив путь врагу и поправ священную клятву верности. Сие злодеяние я намерен взвесить на весах чести и закона, и горе тому, чья чаша окажется легче моей праведной ярости.

Молю вас принять меня в Стаффорде и стать мне опорой в сии лихие дни. Наш союз скреплён не только чернилами, но кровью и брачными узами, и я уповаю, что вдвоём мы воздвигнем неприступный щит в защиту чести нашего дома.

Да хранит Господь ваши седины и да укрепит Он камни ваших твердынь.

С глубочайшим почтением и сыновней преданностью,

Эдвард Корвид, лорд Пенрита.

Писано в Дувре, двенадцатого дня октября, в год девятьсот восемьдесят седьмой от Рождества Христова.»

— Жив! — Громовой возглас вырвался из его груди, в котором смешались ликование и яростное облегчение. — Клянусь мечами предков, этот упрямец Эдвард обманул саму смерть!

Но радость мгновенно сменилась багровым приливом гнева, когда взор его скользнул по строкам о предательстве.

— Вулфгар, пёс шелудивый! — Этельвирд с такой силой ударил кулаком по столу, что кубки жалобно звякнули. — Вкушать хлеб с его стола и отдать врагу… Этой подлости не отмоет вся вода моря Ирландии. А наш молодой король, этот самонадеянный юнец! Окружил себя прихлебателями и льстецами, раздавая титулы иудам, покуда истинные воины гниют в кандалах. Он играет короной, точно ярмарочной безделкой, не чуя, как трон под ним подтачивает гниль!

Элдормен подошёл к высокому креслу и тяжело опустился в него, чувствуя, как сердце наполняется гордостью за свою плоть и кровь.

— Моя Мэри… — прошептал он с невольным восхищением. — Мудрее всех советников, твёрже любого камня. Весь двор оплакивал Эдварда, а она стояла на стенах Пенрита, как скала, не пуская в сердце ни сомнений, ни подлых женихов. Верность её — её щит. Она ведала то, чего не видели мы, старики.

Внезапно взгляд его стал острым и расчётливым, как у опытного лиса. Прибытие мормэра Гэллоуэя меняло весь расклад на шахматной доске Севера.

— Амлайб Мак Гилле-Бригте в моих стенах… — Этельвирд задумчиво коснулся седой бороды. — Этот союз пахнет не только миром, но и великой силой. Если наши дома сплетутся узлом, ни один тэн в Мерсии и ни один разбойник в Камбрии не посмеет поднять головы.

Он резко обернулся к застывшему в дверях слуге:

— Готовьте лучшие покои! Пусть вино льётся рекой, а очаги не гаснут. Мы встретим гостя из Гэллоуэя так, чтобы он забыл о своих туманах. И передайте гонцу: пусть летит в Пенрит. Скажите Мэри — хозяин возвращается, и гнев его будет страшен для его врагов!

Крепость Еллинг.

«Ярлу Хокону, владыке северных ветров и морских путей

Господин!

Склоняясь пред вашей волей, доносим о делах, творящихся в землях Франкии.

Ныне нет ни единой щели, дабы похитить женщину без лишнего шума и крови. Охрана её уподобилась железному кольцу: воины сменяют друг друга, не смыкая очей, а подступы к её покою и причалам стерегут столь ревностно, что даже мышь не проскользнет незамеченной. Всякая попытка взять её силой в стенах Понтье лишь спугнёт удачу и оборвёт наш след.

Однако мы не выпускаем добычу из виду.

Как прежде нами было поставлено вас в известность, нефа должна была уже отчалить, но море капризно, и отсутствие попутного ветра сковало киль судна в порту. Ныне же нами разведано, что по прошествии трёх зорь из порта Монтрёй «Морской волк» всё же покидает берег, держа путь к Дувру. Мы вознамерились проникнуть на борт под личинами простых корабельных людей, дабы продолжить охоту уже на берегах туманного острова.

Також стало нам ведомо, что спутник её — не кто иной, как Эдвард Корвид, лорд Пенрита. Сей муж связан узами с могучим домом Этельвирда, властителя Стаффорда и земель Мерсийских. Все знаки вещают о том, что из Дувра их

Мы не смыкаем глаз и станем упреждать вас о всяком шаге нашей цели.

След держим твёрдо, как сталь кинжала.

Ваши Тени

порт Монтрёй,

октябрь, год девятьсот восемьдесят седьмой от Рождества Христова »

Послание Теней, достигнувшее чертогов Еллинга к полудню, всколыхнуло древнюю крепость, точно внезапный шквал, ворвавшийся в сонную гладь фьорда.

В большом зале, под сводами из морёного дуба, где потемневшие от времени щиты и трофеи былых набегов безмолвно свидетельствовали о славе предков, воцарилось суровое оживление. Факелы в железных кольцах нещадно дымили, наполняя воздух терпким духом смолы, копоти и влажной шерсти.

Свейн Вилобородый замер у длинного пиршественного стола. Пергамент в его руках был изучен до последнего знака, но конунг вновь и вновь пробегал глазами по строкам, словно искал в них скрытую угрозу. Рядом, точно запертый в клетке зверь, мерил залу шагами Хокон.

— Они ускользают к берегам Англии! — бросил он, и голос его полоснул тишину, как сталь. — Если мы упустим их в Стаффорде, её укроет щитом собственный отец. А за его спиной встанет вся ярость Гэллоуэя!

Свейн не повысил голоса, но в его спокойствии таилась мощь лавины.

— Именно поэтому, брат, мы их не упустим.

Он медленно свернул послание, запечатывая в нем судьбы.

— Лорд Пенрита… зять могучего Этельвирда, — произнёс конунг задумчиво. — Стало быть, они уповают на милость мерсийцев. Стаффорд станет тем узлом, в котором сойдутся все нити пути.

Хокон резко остановился, вперив в брата лихорадочный взор.

— Тогда наш путь лежит за море. Сейчас!

Свейн лишь кратко кивнул, и в этом жесте почудился лязг сотен мечей.

— Снаряжать драккары, — приказал он, и в его тоне зазвенела холодная сталь. — Отобрать лучших. Нам не нужна толпа — нам нужна карающая десница. Нам везёт, брат: небеса ниспослали попутный ветер, и мы выходим немедля. Я не допущу, чтобы решения в Англии принимались без нашего слова и Гэллоуэй не отдам — он только наш!

Хокон мрачно усмехнулся, коснувшись эфеса.

— Я не позволю вернуть её отцу, пока не скажу своё последнее слово.

Свейн одарил его пронзительным взглядом, в котором светилась ледяная мудрость правителя.

— Ты позволишь ровно то, что послужит вящей славе Дании.

На мгновение в зале повисла тишина, тяжёлая, как предгрозовое небо. Затем конунг обернулся к писцу, и взор его стал острым, точно наконечник копья, закалённого в ледяной воде.

— Немедля отправить вестника к брату Отрику — Чёрному Ворону Бременскому. Послание должно настичь брата Отрика не в Бременских землях, а в самом сердце Мерсии. Ныне наш Чёрный Ворон гостит у епископа Личфилда, достопочтенного Эльфеха. Тот в великой милости у юного короля Этельреда, и подпись его стоит на каждой важной хартии королевства. Отрик сидит за одним столом с теми, кто вершит судьбы Англии, и нет во всем христианском мире ушей более чутких.

Конунг тяжело оперся о стол, припечатав пергамент ладонью.

— От Личфилда до Стаффорда — лишь краткий дневной переход. Пусть Отрик не спускает глаз с дорог. Пусть следит за каждым гонцом, что летит от Амлайба или к Этельвирду. Нам на руку, что он уже там, вхож в покои владык и духовных пастырей.

Он сделал знак слуге, и тот внёс в залу плетёную клетку. В полумраке блеснули глаза сизого почтового голубя. Свейн лично свернул тончайший лоскут пергамента в узкую трубку.

— Отправить голубиной почтой, — приказал он, и в его тоне зазвенела холодная сталь. — Пусть весть летит быстрее любого всадника, выше любой засады. Передай ему: час пробил. Та исповедь, о которой мы толковали, должна прозвучать в Стаффорде прежде, чем леди Мойру окружат иные советчики. Нам потребуется не только сталь наших драккаров, но и его вкрадчивое, ядовитое слово.

Спустя миг птица сорвалась с рук конунга в серое небо осени, неся на своем крыле рок целых королевств. Свейн проводил её долгим взглядом и вновь поднял голову к высокому проему.

— Все пути сходятся в Стаффорде, — произнес он тихо. — И там решится больше, чем судьба одной женщины.

За стенами крепости уже слышались шаги, гортанные выкрики и грозный звон металла — воины готовились к выходу. Еллинг, древнее сердце датских королей, вновь собирался в дорогу. И ветер с севера, уже наполнивший паруса замерших у причала судов, нёс в себе солёный привкус крови и запах далёких английских берегов.

Глава 12. Паутина Отрика и роковой удар

Стаффорд Бур.

Стаффорд Бур — это крепость, выросшая прямо из тумана Мерсии. Над болотами возвышался исполинский земляной вал, чей крутой склон венчала чёрная корона дубового частокола. Тяжёлые бревна, обтёсанные и потемневшие от дождей, стояли в ряд, словно угрюмые часовые, выставив в серое небо свои острые пики. У подножия этой насыпи зияла глубокая пасть рва, куда несла свои мутные, тяжёлые воды река Соу. Вода в нём замерла, чёрная и обманчиво тихая, скрывая под своей гладью острые сваи — незримую смерть для каждого, кто посмел бы подойти к стенам без спроса.

Все дороги, точно незримые нити судьбы, стягивались к Стаффорд-Буру. Первым, чья тень пала на выбеленные известью камни крепости, стал брат Отрик, прозванный Чёрным Вороном Бременским.

Он прибыл не как проситель, но как высокий гость, облечённый покровительством самого епископа Личфилда, достопочтенного Эльфеха. В те лукавые дни отказать в приюте такому человеку значило бы бросить открытый вызов не только могущественному пастырю Англии, но и самому королю Этельреду, который безгранично вверял Эльфеху свои помыслы и государственные тайны.

Отрик, чей вкрадчивый голос напоминал шелест старого пергамента, с порога поспешил умерить смущение хозяев. Он обронил, что ему ведома вся щекотливость нынешнего положения, и потому он намерен выступать лишь от имени святой Церкви, как ревностный защитник её исконных устоев. Сей муж обещал внести свет божественного порядка в земные дела, однако в глубине его внимательных глаз, тёмных и острых, как вороново крыло, таился расчёт, далекий от смиренного покаяния.

— Времена великих перемен требуют верности канонам, — промолвил он, осеняя Этельвирда крестным знамением. — И я пребуду здесь, дабы дух незыблемого права не покинул эти стены.

На исходе дня, когда солнце Мерсии коснулось зубцов башен, у северных ворот Стаффорд Бура взвилась пыль. Под суровый рёв рога, возвестившего о гостях, на дорогу выплеснулся многочисленный отряд всадников.

Впереди, на конях, привыкших к солёным ветрам и каменистым кручам, скакали воины в потемневших от пота кольчугах — войско Гэллоуэя.

В центре пышной свиты, возвышаясь в седле, точно древний утес, скакал сам мормэр Амлайб. Его

Брат Отрик, замерший на дозорной галерее рядом с элдорменом Этельвирдом, проводил прибывших долгим, немигающим взглядом.

— Прибыл и второй узел нашей пряжи, — вкрадчиво прошептал Чёрный Ворон, прижимая ладонь к груди. — Змей Гэллоуэя в ваших стенах, милорд. Но помните: растревоженный змей вдвойне опасен, а этот отец готов сжечь мир, дабы согреть дыханием своё дитя.

Этельвирд не ответил. Он лишь сделал знак страже распахнуть ворота настежь, выказывая должное почтение союзу, который мог либо вознести его дом, либо похоронить под обломками великой распри. С тяжёлым грохотом опустился подъёмный мост, и копыта коней Амлайба гулко ударили по дубовым доскам, знаменуя начало встречи, которой суждено было изменить историю Севера.

Настал следующий закат. Едва тени от башен Стаффорда удлинились, коснувшись дорожной пыли, рог часового пропел вновь — на сей раз тревожно и хрипло. Судьба, точно искусная пряха, стянула последние нити в один узел у самых врат цитадели.

С южного тракта, изнурённый переходом от самого Дувра, показался отряд Эдварда Корвида. Но не успели стражи выкрикнуть приветствие, как с восточной стороны, из лесной тени, вынырнул боевой порядок, чьё появление заставило вздрогнуть даже бывалых воинов. То были даны, и впереди них на вороном жеребце, чья шкура лоснилась от пота и морской соли, скакал сам конунг Свейн Вилобородый.

У подъёмного моста, в облаке серой пыли и багрового закатного света, два отряда замерли друг против друга, точно две грозовые тучи, готовые разразиться молнией. В этот миг время, казалось, замедлило свой бег, и взгляды перекрестились, разя острее любого клинка.

Мойра, чьё бледное лицо было обрамлено тяжёлыми складками дорожного плаща, вскинула взор и наткнулась на очи Хокона. В её глазах, расширенных от внезапного узнавания, плеснулся ледяной страх, мгновенно сменившийся жгучим негодованием поруганной гордости. Она невольно прижала ладонь к серебряному амулету на груди, ища в нём опору против этого призрака своего плена.

Хокон же, чей лик потемнел от дорожной пыли и затаённой страсти, взирал на неё с неприкрытой, дикой яростью. В его зрачках горел огонь обманутого охотника, чей драгоценный трофей посмел ускользнуть из силков. Весь его облик дышал злостью и немым обещанием, что долг будет взыскан сполна.

Эдвард Корвид, заметив этот безмолвный поединок, коротким, властным движением направил своего коня, заслоняя Мойру плечом и кладя руку на эфес меча. Его взгляд, холодный и твёрдый, встретил ярость северянина встречным вызовом.

На стенах замка воцарилась гробовая тишина. Элдормен Этельвирд и Чёрный Ворон Отрик сверху взирали на эту сцену, понимая, что порог их дома ныне стал рубежом между хрупким миром и кровавой войной.

Сверху, со двора замка, донёсся яростный крик, и мормэр Амлайб, подобно сорвавшемуся с цепи горному потоку, вылетел к воротам. Увидев дочь в окружении данких клинков и встретившись взглядом с её похитителями, он вскинул свой тяжёлый меч.

— Смерть псам! — проревел он, и его воины, обнажив сталь, готовы были броситься в сечу прямо на подъёмном мосту.

В ответ на этот грозный выпад Свейн Вилобородый поднял пустую ладонь, сдерживая своих людей, чьи руки уже привычно легли на эфесы топоров.

— Уйми свою ярость, Гэллоуэй! — голос конунга перекрыл гул назревающей битвы. — Мы прибыли с миром и по праву союзников, а не завоевателей! Моё слово — залог безопасности этого дома!

Но сталь уже пела в воздухе, и кровь готова была окропить камни Стаффорда, если бы не внезапный, леденящий душу возглас. Брат Отрик, чей тёмный силуэт возник на галерее над самыми воротами, воздел руки к серому небу, и его голос, усиленный эхом каменных сводов, заставил воинов замереть.

— Именем Всевышнего, опустите клинки! — провозгласил Чёрный Ворон, и в его тоне почудилась воля самой Церкви. — Сия дева, Мойра Мак Гилле-Бригте, отныне и до последнего часа разбирательства пребывает под священным покровительством Святой Матери-Церкви!

Он перевёл свой острый, немигающий взор с Амлайба на Свейна, и те невольно отступили.

— Всякий, кто прольёт здесь хоть каплю крови, станет врагом Рима и короны! Уберите оружие, ибо ныне не мечи, но Божье правосудие станет вершителем ваших судеб. В стенах сего замка воцарится мир Господень, пока истина не будет явлена миру!

Под этим ледяным давлением ярость Амлайба бессильно угасла, а Хокон, скрежетнув зубами, опустил взор. Эдвард Корвид, не сводя глаз с Отрика, медленно вернул меч в ножны, даже не понимая, что Чёрный Ворон только что сплёл вокруг них новую, ещё более опасную сеть.

В главном зале Стаффорд Бура, где под закопчёнными сводами гуляли сквозняки, воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием воинов и треском огромных дубовых поленьев в очаге. За длинным столом, разделявшим зал на два враждующих берега, сошлись те, кто ещё мгновение назад готов был вцепиться друг другу в глотку.

Брат Отрик занял место во главе стола, по правую руку от хмурого элдормена Этельвирда. Его чёрная сутана поглощала свет факелов, делая его фигуру пугающе бестелесной.

— Мы собрались здесь не как воины на поле брани, но как чада Господни, ищущие правды, — начал он, и голос его, мягкий и вкрадчивый, поплыл над столом, точно ядовитый туман. — Ситуация, в коей мы оказались, сколь прискорбна, столь и щекотлива.

Он перевёл взор на Амлайба, чьи пальцы всё еще судорожно сжимали рукоять меча, лежащего на коленях.

— С одной стороны — почтенный мормэр Гэллоуэя, чьё отцовское сердце обливается кровью. С другой — доблестный конунг Свейн и его брат ярл Хокон, чьи права на деву также не лишены… — Отрик сделал искусную паузу, — определённого веса в глазах северных законов.

Хокон подался вперёд, его глаза сверкнули яростью, но Отрик едва заметным жестом ладони заставил его умолкнуть.

— Однако, — продолжил Чёрный Ворон, и в его интонации прорезался холодный металл, — леди Мойра ныне под покровом Церкви. И прежде чем мечи решат, чей дом она украсит, мы должны выслушать тайную исповедь. Ибо в Гэллоуэе и в данских землях говорят разное, а истина, как известно, любит тишину исповедальни.

Он бросил быстрый, пронзительный взгляд на лорда Амлайба.

— Мы не станем торопиться с выводами. Пусть гнев остынет под сенью этих стен. Я лично приму показания всех сторон, и горе тому, кто солжёт перед лицом Личфилдского епископства. Пока же — пусть кубки будут полны, а сталь остаётся в ножнах. Мы здесь, дабы явить миру Божье правосудие, а не

Эдвард Корвид почувствовал, как по спине пробежал холодок: Отрик не просто гасил пожар, он расставлял капканы, превращая замок в клетку, где каждое слово могло стать смертным приговором.

Когда последний каравай был преломлён, а тяжёлые кубки с элем опустели, над залом воцарилась тишина, какую знают лишь стены соборов. Брат Отрик, чьё чёрное одеяние казалось глубокой тенью среди пёстрых мехов и блеска стали, медленно поднял глаза от стола. Наступил час дознания.

Сначала перед крестом и пергаментом склонил голову конунг Свейн, чья гордость была смирена святостью места. Следом свою правду поведал мормэр Амлайб, чьё слово в Гэллоуэе ценилось дороже золота. И наконец, один за другим, свидетельствовали шесть ярлов Дании — суровые мужи, чьи мечи покоряли моря. Каждое слово ложилось на весы божьего правосудия, сплетая воедино обрывки клятв, сражений и древних прав.

Когда же голоса мужчин затихли, брат Отрик замер напротив Мойры. Его взгляд, острый и холодный, точно наконечник стрелы, впился в лицо девушки, не оставляя места для маневра.

— Скажи мне, дева, — голос Отрика прозвучал тихо, но в тишине комнаты он разнесся подобно удару бича, — разделил ли с тобой ярл Хокон своё ложе в те ночи, что ты провела в его владениях?

Мойра побледнела, её дыхание перехватило, а слова застряли в горле. Она замешкалась, судорожно сжимая пальцы.

— Да или нет, дева? — не давая ей опомниться, вновь вопросил преподобный, и в его интонации прорезалась властная суровость судьи.

— Да, преподобный отец, но… — выдохнула она, пытаясь внести ясность и добавить слово в свою защиту.

— Я услышал тебя, дева, — Отрик мягко, почти ласково перебил её, обволакивая ответ своим вкрадчивым красноречием, не позволяя правде сорваться с губ.

Он сделал шаг ближе, и тень его сутаны накрыла Мойру, словно крыло ворона. Паутина, которую он плёл, становилась всё теснее.

— А с тобой ли ещё тот кинжал, — продолжал он, и в его глазах блеснул опасный интерес, — что ты взяла себе после того, как ложе было разделено? Тот самый клинок, чью рукоять украшают слёзы Фрейи? Покажи нам его, Мойра.

Дрожащими руками девушка извлекла из складок плаща изящное оружие. Золото и янтарь рукояти тускло мерцали в полумраке.

— Вот он, — прошептала она, протягивая кинжал Отрику.

Кинжал, что Мойра медленно извлекла из складок своего дорожного плаща, казался чужеродным и грозным в полумраке замковых стен. Это было изысканное творение заморских мастеров, где сталь, серебро и злато сплелись в смертельном союзе.

Его рукоять, выточенная из чёрного агата, была оплетена тончайшей золотой нитью, напоминающей чешую змеи. Но истинным сокровищем были «слёзы Фрейи» — крупные капли чистейшего янтарного меда, вкрапленные в навершие. В слабом свете свечей они вспыхивали глубоким, тревожным огнём, словно в них застыло само закатное солнце Севера.

Узкое, хищное лезвие было выковано из многослойной стали, по которой бежали морозные узоры, подобные дыму на зеркале льда. У основания клинка, в самом перекрестье гарды, сиял одинокий рубин в серебряной оправе, багровый и тяжёлый, точно запёкшаяся капля крови, не успевшая остыть и делавший этот кинжал поистине бесценным.

Чёрный Ворон принял сталь, и его пальцы с почти любовной осторожностью коснулись холодного лезвия. На его губах заиграла едва заметная, торжествующая улыбка.

Кинжал Хокона вспыхнул в круге огня: «слёзы Фрейи» на рукояти засияли медовым блеском, а багровый рубин в перекрестье запульсировал, точно живое сердце.

— Взгляните на сие сокровище, милорды, — голос Отрика был мягок, как шёлк, и столь же опасен. — Перед нами не просто сталь, но залог, оставленный в тишине ложа.

Он обвёл присутствующих пронзительным взором, задержавшись на побледневшем лице Амлайба.

— Скажите мне, почтенные мужи: станет ли пленница хранить у самого сердца столь ценный дар своего мучителя? Станет ли она беречь кинжал, украшенный янтарными слезами, если бы он не был символом добровольного союза и разделённого пламени? Ложе было разделено, и этот клинок, этот утренний дар — безмолвный свидетель того, что принуждение здесь уступило место… согласию.

Слова Чёрного Ворона упали в тишину зала, точно капли яда в кубок. Хокон победно выпрямился, его глаза сверкнули торжеством хищника, почуявшего близость добычи. Амлайб же, глядя на кинжал своей дочери в руках священника, почувствовал, как мир вокруг него начинает рушиться, подточенный этой искусной ложью.

— У меня пока всё, — произнес он, пряча кинжал в широком рукаве. — Остальное — в тишине исповедальни, где лишь Бог будет нам судьей. Идем за мною, дева…

Он развернулся, и Мойра, чувствуя, как кольцо ловушки сжимается вокруг её судьбы, покорно последовала за чёрной фигурой в глубь тёмных коридоров Стаффорда.

В исповедальне царил удушливый полумрак, прорезанный лишь тонким лучом света, падающим из узкого оконца. Брат Отрик восседал за резной решеткой, его лицо скрывала глубокая тень, а голос лился мягко, точно обволакивающий елей.

—... Сын небесный зрит твоё сердце, дева, — продолжал он исповедовать, и слова его поплыли в тишине, подобно ладану. — Откройся Ему, ибо нет греха, что не омыла бы истинная скорбь. Скажи пред ликом Всевышнего: был ли иной муж, чьё дыхание ты делила, кроме ярла Хокона?

Мойра, коленопреклоненная на холодном камне, чувствовала, как дрожь сотрясает её плечи. В паре шагов от неё, за тяжёлой шпалерой в тайной нише, затаил дыхание Свейн Вилобородый. Он жадно ловил каждое слово, и в его глазах вспыхивал огонь триумфа.

— Нет, отец… — прошептала Мойра, и голос её надломился. — Только Хокон обладал мною в те долгие дни плена и это длилось меньше дня.

— И дитя, что ты носишь под сердцем, — Отрик подался вперёд, и его глаза за решёткой хищно сверкнули, — взошло ли оно от семени ярла? Был ли кто-то ещё, кто коснулся твоего ложа?

— Только один мужчина… и это Хокон, — ответила она, и эти слова, произнесённые в тишине святилища, прозвучали как окончательный приговор.

За стеной Свейн едва сдержал победный возглас. Теперь нити судьбы сплелись в идеальный узел: кровь Гэллоуэя и Дании соединилась, и закон он заставил быть на его стороне.

— Я отпускаю тебе грехи твои, дочь моя, — торжественно произнес Отрик, и рука его в чёрном рукаве совершила крестное знамение. — Ибо ведай: нет на тебе греха прелюбодеяния. Хокон — муж твой перед небом и людьми, и тому есть незыблемые свидетельства, кои я явлю в срок.

— Но я не могу… отче! — Мойра вскинула голову, в её глазах плеснулось отчаяние. — Я не могу звать его мужем! Сердце моё противится и хладно к нему, как камни этих стен!

Священник резко прервал её, и в его голосе больше не было елея — лишь ледяная сталь церковного владычества.

— Послушание

Когда эхо исповеди ещё дрожало под сводами, Отрик властным жестом велел Хокону выйти из тени. Ярл ступил в круг света — тяжёлый, пахнущий морем и железом, с торжествующим огнём в глазах.

— Подойди, сын мой, — пророкотал Черный Ворон, и голос его наполнился сакральной мощью. — Ибо то, что свершилось в тайне и страсти, ныне должно быть запечатлено пред ликом Неба.

Он заставил Хокона встать подле Мойры. Дева казалась хрупким стеблем рядом с вековым дубом, её пальцы ледяным холодом коснулись горячей ладони северянина. Отрик накинул на их соединенные руки край своей чёрной столы, символизируя нерасторжимые узы.

— Властью, данной мне Святой Церковью и покровительством Личфилдского епископства, я подтверждаю союз сей! — возгласил он, и слова его ударили в стены, точно молот о наковальню. — Что Бог сочетал в испытаниях и плоти, того человек да не разлучит.

Он возложил руки на их головы, и в этот миг древний обряд превратил пленницу в законную супругу, а похитителя — в полновластного хозяина её судьбы.

— Объявляю вас мужем и женою перед миром и небесами!

У Мойры закружилась голова. Стены капеллы поплыли перед глазами, душный воздух сдавил грудь, и в душе её поднялся неистовый протест. Но в этот миг, сквозь гул в ушах, до неё донёсся далёкий, рокочущий голос волхва из земель Руси.«Не противься постылому… прими свою долю, ибо в ней сокрыто величие твоего рода».

Слова старца, пахнущие горькой полынью, утихомирили бурю в её сердце. Она бессильно склонила голову, принимая рок, который уже накинул на неё свою золотую сеть, но сердце её превратилось в холодный камень.

Свейн Вилобородый, наблюдавший за этим триумфом из тени, медленно кивнул: теперь замок Стаффорд стал свидетелем рождения союза, который перекроит карту Севера.

Двери зала распахнулись с тяжёлым стоном, и брат Отрик вошёл в круг света, ведя за собой Мойру и Хокона. Дева ступала безвольно, точно тень, а её бледное лицо казалось высеченным из холодного алебастра. Священник замер во главе стола и, воздев руки, заставил умолкнуть даже ропот пламени в очаге.

— Свершилось! — провозгласил Чёрный Ворон, и голос его, исполненный грозной власти, ударился о своды. — Тьма сомнений рассеялась пред светом исповеди. Небо приняло покаяние и явило нам правду, сокрытую от глаз суетных.

Он обвёл присутствующих тяжёлым, торжествующим взором, задержавшись на окаменевшем лице Амлайба и замёршем Эдварде Корвиде.

— Пред лицом Всевышнего дева открыла сердце: ложе было разделено, и плод, что ныне зреет в её чреве, зачат от семени ярла Хокона. И нет в том греха блуда или позора прелюбодеяния!

Ропот возмущения захлебнулся, когда Отрик ударил ладонью по столу, где всё ещё мерцал драгоценный кинжал со «слезами Фрейи».

— Ибо ведайте все: союз сей — законен пред небом и людьми! Имеются свидетельства и обеты, данные в землях северных, кои скрепляют их узы нерасторжимой цепью. Хокон — не пленитель, но супруг, избранный провидением для дочери Гэллоуэя. Дитя их — не бастард, но законный наследник двух великих кровей, и на то есть воля Божья, коей не властен противиться ни один смертный!

Отрик обернулся к застывшему совету. — Отныне Гэллоуэй и Дания связаны кровью, и дитя, что взойдет от этого корня, будет нести в себе законное право обоих домов. Спор окончен. Воля Божья явлена.

Слова священника пали на головы лордов, точно свинцовые плиты. Свейн Вилобородый, гордо стоявший в центре зала, едва заметно улыбнулся, видя, как искусно Отрик перековал оковы плена в брачные цепи.

Мойра стояла неподвижно, чувствуя, как взгляды присутствующих обжигают её, точно калёное железо. Она помнила шёпот волхва, и эта горькая память была её единственным щитом в час, когда её честь и свобода приносились в жертву великой игре престолов.

Мойра.

«Вот я и жена постылого ярла».

Эти слова отдавались во мне глухим стоном, точно погребальный звон в сером тумане. Жена — по воле мужчин, по лукавому решению совета, по церковной печати, притиснутой к пергаменту без согласия моего сердца. Жена насильника, чьи руки всё ещё жгли мою кожу. Господи, укрепи дух мой, ибо плоть изнемогает.

Я сидела в покоях, что ныне отвели нам с Хоконом, и не смела даже кончиком пальца коснуться тяжёлых соболиных мехов на ложе. Комната дышала чуждым мне богатством: стены были задрапированы шерстяными тканями, где в затейливых узорах сплетались свирепые северные звери; на полу темнели шкуры медведей, а в углу высился сундук, изукрашенный резьбой. На дубовом столе теплилась свеча, и пламя её дрожало, словно само страшилось освещать это место.

После совета, где преподобный Отрик сплёл мои руки со сталью Хокона, меня безмолвно препроводили сюда. Мой отец, конунг Свейн и муж мой по принуждению остались за дубовыми дверями, дабы в кубках вина растворить условия брачного договора. Они спорили о приданом и землях так буднично, словно речь шла о мене скота. А я… я была той самой землей, которую они мерили шагами.

Внезапно дверь отворилась, и в покои вошла женщина в скромном чепце. Я вскрикнула, но в следующее мгновение сердце моё, оледеневшее от горя, пропустило удар.

— Агнес! — вырвалось у меня из груди.

То была моя верная служанка, прибывшая из родных туманов Гэллоуэя вместе с отцом. При виде её родного лица, хранившего запах домашнего очага и вереска, стены Стаффорда на миг перестали казаться мне каменным мешком. Мы бросились друг другу в объятия, и я зарылась лицом в её плечо, впервые позволив слезам пролиться.

— О, моя бедная девочка, — шептала Агнес, поглаживая мои растрепанные волосы. — Я здесь. Твой отец привёз меня, чтобы ты не была одна среди этих волков.

Радость от этой встречи была горькой, как полынь, но она дала мне силы выпрямить спину. Теперь у меня был свидетель моего горя и тайный союзник в этом логове врага.

Я прильнула к узкой щели окна. Ночь опустилась на замок тяжёлой саваном, и лишь мерный топот стражи внизу разрывал безмолвие, точно отсчёт времени до рассвета.

Только поутру я смогу вновь узреть лик отца. Только на заре — припасть к его ногам и выплеснуть всё, что выжгло мне душу. Я так долго пробивалась к нему сквозь штормы и мглу, перенеся и солёную ярость моря, и кандалы плена, и ледяное дыхание унижения. В каждой молитве я видела его дом как единственную пристань, где замолкнет страх.

Но нас опередили. Конунг Свейн — человек с ледяным взором, в коем не сыскать ни тени гнева, ни капли жалости, лишь бесконечный, паучий замысел. Я для него не дева из плоти и крови, а лишь золотая нить, которую он вплетает в свой кровавый узор власти.

Я прижала ладони к груди, чувствуя, как сердце бьется пойманной птицей — часто, тревожно, надрывно. Отец не ведает всей правды. Он не знает, как я куталась в обрывки надежды среди чужих стен, как шептала его имя, замирая от каждого скрипа двери. Он увидит меня на свету дня — и, быть может, прочтёт всё в моих глазах без единого звука.

Но что, если цепи клятв уже сковали его руки? Если суровый долг рода окажется тяжелее, чем любовь к единственной дочери?

Я зажмурилась, страшась увидеть в темноте ответ. В тишине покоев лишь Агнес, замершая у очага, была немым свидетелем моей муки.

«Господи, дай мне мужество, если мне предстоит быть женой этого человека. И дай мне голос, чтобы завтра я сказала отцу правду».

Пламя лампы колыхнулось, и тень моя легла на стену — тонкая, дрожащая, но всё ещё стоящая прямо.

Я не знала, что принесёт утро.

Но знала одно: ночь я встречаю не как сломленная пленница, а как дочь своего отца.

Раздались тяжёлые, неверные шаги. Они глухо отдавались в коридоре, вязли в тишине, словно сам пол отторгал эту поступь. Я замерла, и сердце моё отчаянно забилось о рёбра, точно пойманная птица о железные прутья клетки.

Дверь распахнулась с резким, пугающим треском.

На пороге, заслоняя свет, высился Хокон. Хмель изрядно затуманил его взор, волосы в беспорядке падали на лицо, а пояс был небрежно ослаблен. От него веяло кислым элем и едким костровым дымом. Пошатнувшись, он ухватился за косяк, судорожно сжал дерево и сделал грузный шаг внутрь наших покоев.

— Что, — прохрипел он, и голос его, сорванный и густой, сочился затаённой злобой, — думала, шлюха… сбежишь от меня под крыло отца?

Он криво, по-звериному усмехнулся, и в полумраке блеснули его зубы.

— Я был слишком милостив к тебе в прежний раз… Помнишь, как жалила плеть Хельги? Ныне отведай моей…

Плеть с коротким, злым свистом рассекла воздух, но Хокон качнулся, едва удержав равновесие на слабеющих ногах. В этот миг во мне что-то оборвалось — последний узел, связывавший меня со страхом.

— Не подходи, ублюдок! — вскричала я, отступая к дубовому столу.

Он надвигался неумолимо — медленно, тяжело, как раненый, но всё ещё смертоносный медведь. Мои пальцы в слепом поиске нащупали на столе массивный кованый подсвечник. Холод металла обжёг кожу, даря внезапную решимость. Не рассуждая более, я вскинула тяжёлое навершие и со всей накопленной яростью обрушила его на голову врага.

Удар прозвучал глухо и страшно. В глазах Хокона на мгновение вспыхнуло изумление — почти детское, беззащитное. И он рухнул. Тяжело, бездыханно, сминая медвежьи шкуры своим телом.

Комнату затопила тишина — столь густая, что я слышала лишь свист собственного прерывистого дыхания. Я стояла, мёртвой хваткой сжимая металл, и не могла шевельнуться. «Убийце не будет прощения» — эта мысль обожгла сознание ледяным огнем. Если он мёртв, ни мой отец, ни лорд Корвид не защитят меня от Свейна и от беспощадного закона крови.

— Агнес! — сорванным шёпотом позвала я, бросившись к дверям.

Служанка, бледная как полотно, метнулась в покои. Мы вместе склонились над поверженным ярлом. Мои дрожащие пальцы коснулись его шеи. Кожа была горячей. Под ними едва уловимо, но верно толкнулась жилка.

— Жив… — выдохнула Агнес.

Напрягая все силы, мы перетащили его безвольное, свинцовое тело на постель. Я приложила край ткани к его лбу, унимая кровь. И вдруг он простонал — глухо, невнятно. Его веки дрогнули, приоткрывая затуманенные очи, и он заговорил. Слова лились быстро, сбивчиво, на языке, которого я никогда не слышала от данов.

Речь была странной, с иными ударениями, но в её ритме почудилось нечто знакомое… нечто, напоминавшее говор Степана, моего побратима с Ладоги.

Я замерла. Хокон продолжал бормотать, словно обращался к кому-то незримому в далёких краях. В его слабом голосе более не было угрозы — лишь спутанная, человеческая боль. Я смотрела на того, кого ненавидела и кого едва не лишила жизни, и не понимала что теперь будет.

«Я не убила его. Главное он жив…»

Агнес, чьи пальцы всё ещё подрагивали, внезапно перехватила мой взгляд. В её глазах, обычно кротких, сверкнула решимость старой кормилицы, готовой на всё ради своего дитяти. Она вытерла тряпицей кровь с холодного металла подсвечника и затем порывисто сжала мои ладони.

— Слушай меня, — зашептала она, и голос её был твёрд, как прибрежная скала. — Забудь про этот удар. Выкинь его из головы. Скажем всем, что он таким и пришёл. Пьяным в дым, в крови и беспамятстве... Притащился из зала, где делил кубки с ярлами, уже помеченный чьей-то сталью. А мы ничего не знаем и ничего не видели. Мы лишь уложили его, как добрые христианки. Поняла меня, моя ягодка?

Я смотрела на неё, ловя каждое слово, как спасительную нить. Ложь Агнес ложилась на душу прохладным пластырем. Если в замке, полном хмельных воинов и затаённых обид, ярл получил рану — кто усомнится в случайной драке?

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как оцепенение отступает. — Он пришёл сам. Весь в крови. Мы только обмыли ему чело.

Агнес кивнула и принялась споро приводить покой в порядок, пряча подсвечник и затирая капли на полу. А Хокон продолжал метаться на ложе, и его чужеземная речь сплеталась с воем ветра за окном.

— Живи, ярл, — прошептала я, глядя на его бледное лицо. — Живи, чтобы завтра я могла солгать тебе в глаза.

Ночь тянулась бесконечно. Мы сидели у его изголовья, как две тени, охраняющие свою страшную тайну.

Глава 13. Дважды умерший и дважды рождённый

О, как нестерпимо гудит в висках… точно колокол, бьющийся в пустой глазнице башни.

Почему не колют обезбол?..у меня же ножевое в живот— я это помню отчётливо, как помнят дурную шутку, сказанную не вовремя.Почему же тогда раскалывается череп, словно кто-то изнутри аккуратно, методично простукивает кость молоточком? Или это отходняк от наркоза?

Я попытался приподнять веки. Они разошлись с натужным скрипом, точно склеенные тяжёлой казённой печатью, не желающей впускать свет. Мир расплылся, как плохо проявленная фотография. Увиденное было вязким, молочным, и в нём плавали силуэты. Женщина… или две? Или это у меня двоится? Контуры их

Они — или она — что-то бормотали. Слова текли ровно, негромко, без участия, как вода в трубах. Латынь, кажется. Значит, медики. Или ангелы с дипломами.

— Cha do mharbh mi e… — донеслось сквозь ватную тишину. — Tha e beò… — вторил другой голос, ниже, усталый.

Вот оно что,— понял я, —Жив, значит. Пока ещё жив.

Забавно, подумал я, у меня нож в животе, а болит голова, он как перегретый мотор, и кто-то внутри неё лениво постукивал гаечным ключом по своду черепа. Не зло, не торопясь — просто проверял прочность конструкции.

Я хотел сказать, что я всё слышу. Что меня зовут Анатолий и у меня, между прочим, были планы на эту неделю. Но язык лежал тяжёлым и бесполезным куском материи. Он не подчинялся. Он вообще не знал, что от него чего-то хотят.

Свет над головой дрогнул, как далёкая звезда в атмосфере. Силуэты склонились ближе. Их стало трое? — или я просто терял счёт. Голоса переплетались, становились громче, настойчивее. Гортанные… не совсем понятные… В этом было что-то почти непредсказуемое, как если бы надо мной совершали странный, сугубо научный эксперимент.

— Не уходите,— хотел я сказать. Но, кажется, только подумал.

И вдруг тьма снова накатила — не стремительно, не злобно, а почти заботливо, как тяжёлое одеяло в холодной палате.

И уже проваливаясь, я вдруг с неожиданной ясностью понял: самое страшное — не нож, не кровь, не даже эта боль в голове. Самое страшное — не знать, где я и что происходит…

Выплывал я из темноты рывками, как неисправный батискаф — то вверх, к мутному свету, то снова вниз, в мягкую, вязкую глубину. И с каждым разом понимал всё меньше.

Где я? Кто эти люди? И, главное, почему никто не считает нужным объяснить это Анатолию Хоконову — человеку, между прочим, с образованием и умеренными, но устойчивыми принципами?

Меня поили горькой бурдой. Не лекарством — именно бурдой. Вкус у неё был премерзкий, но после неё мысли аккуратно складывались в стопку и гасли, как свет в казарме после отбоя. Я засыпал.

Сознание возвращалось медленно, будто я всплывал из мутной, ледяной глубины. Первое, что я сделал — коснулся головы. Пальцы нащупали не стерильную марлю госпиталя, а какую-то грубую, чужую материю. Повязка была тугой, стягивающей виски, но в ней чувствовалась неумелость. Так перевязывают в спешке, на грязном заднем сиденье или в подвале, когда находят случайного «потерпевшего» и не знают, доживет ли он до утра.

Рука скользнула ниже, к животу — и замерла. Пустота. Ни рваных краев раны, ни операционного шрама, даже мой законный «пивной животик», годами взлелеянный на скромных радостях жизни, бесследно испарился. Вместо него под пальцами перекатывались тугие, чужие мышцы. Живот был плоским, жёстким и пугающе собранным.

Это было не моё тело. Или, по крайней мере, не то тело, в котором я привык засыпать.

Так. Ситуация из «скверной» стремительно превращалась в «невозможную».

Я обследовал новое тело методично, сантиметр за сантиметром. Исчезла привычная тяжесть, кожа стала упругой, как натянутый барабан.

— Допустим, — шепнул я пустоте. — Но рука-то чья?

Чужая рука лежала поверх грубого полотна. Мускулистая, покрытая густым загаром. По предплечью вился сложный, почти архитектурный орнамент — геометрия, стилизованная под старинные схемы. Я всмотрелся, и рука тут же отозвалась, налившись силой. Сухожилия проступили чётко, без тени возрастной дряблости. В этой ладони жила сила, о которой мой «прежний» я мог только мечтать.

«Дурдом», — поставил я диагноз. Но в глубине души знал: наркоз не даёт такой кристальной чёткости. В глюках нет системы. А тут всё было пугающе последовательно: тугая повязка, идеальный пресс и эта странная, гортанная латынь в голове.

Я обвёл взглядом помещение. Нет, это не палата. Каменные стены, серые и холодные, тяжёлые шкуры на полу, пахнущий дымом камин и узкое, как бойница, оконце. Такое я видел разве что на экскурсии в соборе Василия Блаженного…

В тишине что-то едва слышно щёлкнуло. Я повернул голову — непривычно легко, без того противного хруста в шее, который преследовал меня последние годы.

Дверь открылась беззвучно, впуская полосу тусклого света. Вошла пожилая женщина, будто сошедшая с экрана фильма про рыцарей… чёрт, вечно забываю названия. В руках она бережно несла тяжёлую кружку.

— Очнулся ярл, — произнесла она. Голос был скрипучим, а язык — странным, гортанным, совершенно чужим. Но я, ко всеобщему безумию, каждое слово понял как родное. — Вот, попей. Надо выпить всё, до самого дна.

Я открыл рот, чтобы возразить, сказать, что я никакой не «Ярик», а Анатолий, чтоб позвонили на мою работу… но язык не послушался. Сознание мигнуло и погасло, погружая в глубокий, спасительный сон. Сколько я проспал, я не знаю.

Туман в голове наконец рассеялся, оставив после себя звенящую пустоту. Боль, терзавшая виски, утихла. Я попытался пошевелиться, чтобы подняться, но в этот момент за дверью раздались тяжёлые шаги. Скрипнула петля, в комнату ворвался поток холодного воздуха, и я поспешно сомкнул веки, проваливаясь в спасительное притворство. Нужно было выиграть время, чтобы осознать, где я и в какую ловушку угодил.

— Дышит ровно. Жар ушёл, и бред прекратился, — прозвучал надтреснутый голос старой женщины.

— Слава Господу... — отозвался другой голос, девичий, нежный и чистый, словно журчание лесного ручья. — Значит, я не убийца. Но Свейн... он что-то подозревает. Он смотрит на меня так, будто знает правду.

— Ягодка моя, ты и так перенесла слишком много, — в голосе пожилой женщины послышалась злая сталь. — Будь моя воля, я бы оскопила его за то, что он с тобой сотворил... Но теперь-то что толку? Теперь он твой муж, а ты носишь под сердцем его дитя.

Наступила тишина, прерываемая лишь моим сдержанным дыханием.

— Ребёнок, которого я жду, будет любим, — твёрдо ответила девушка. — И не нужно больше об этом, прошу тебя. Ярл Хокон — человек жестокий и скорый на расправу. Я не знаю, что ждёт нас завтра…

Дверь вновь распахнулась, и гулкий мужской бас оборвал их разговор:

— Леди Мойра, отец требует вас к себе. Я должен немедленно сопроводить вас.

Шорох тяжёлых юбок и удаляющиеся шаги возвестили о том, что я снова остался один. Но теперь тишина давила на меня сильнее любой боли.

«Серьезно? Леди?» — эта мысль эхом отозвалась в моём сознании, и в тот же миг плотину прорвало. Перед глазами закружился безумный калейдоскоп образов, словно кто-то включил старый проектор с обрывками киноленты. Моя прошлая жизнь и судьба какого-то чужого, пугающего человека сплелись в один узел.

Это было

Десятый век. Эпоха железа и крови. Время, когда небо застилал дым пожарищ, а единственным законом была сталь. И тот, чью память я сейчас невольно примерял на себя, был далёко не героем. Ярл, сын датского короля и младший брат нынешнего конунга... Он не знал слова «милосердие». Жестокий, беспринципный зверь, оставлявший после себя лишь пепел и вдов.

В памяти вспыхнули обрывки: свист топоров, крики детей, треск горящего дерева. А затем — она. Женщина, чей образ обжёг даже мою очерствевшую память. Глаза цвета васильков в утренней росе и волосы, отливающие рыжим золотом... Священник, торопливо бормочущий слова обряда. Сцепленные руки. Навязанный брак. Плеть… и внезапный, ослепляющий удар в висок, оборвавший всё.

«Так вот почему Свейн что-то подозревает», — пронеслось в голове. Мой предшественник — тот, кем я теперь походу являюсь — был редкостным мерзавцем. И если я сейчас просто открою глаза и скажу «Привет, я изменился», мне вряд ли поверят. Скорее, добьют, пока я не успел встать или отправят на костёр.

«Неужели эти ребята-кришнаиты были правы?» — мелькнуло в голове среди затихающего гула. Реинкарнация? Если так, то судьба подкинула мне самую паршивую роль из всех возможных. Я заперт в теле монстра, которого все вокруг — включая собственную жену — имеют полное право ненавидеть.

«Значит, не дурка...» — эта мысль принесла странное, почти болезненное облегчение. Для безумия всё вокруг было слишком осязаемым: спёртый запах комнаты, привкус крови во рту и холод, пробирающий до костей.

«Главное — не забыть, кто я на самом деле», — эта мысль стала моим якорем в океане чужой памяти.

Я — Анатолий Хоконов. Мне пятьдесят четыре. Я прожил честную, хоть и непростую жизнь в Сортавале, лечил зверей в своей клинике и надеялся на спокойную старость. До того самого проклятого дня осенью девяносто седьмого, когда холодная сталь ножа наркомана в моём кабинете поставила точку в моей земной биографии.

Но корни мои уходили гораздо глубже карельских лесов.

Перед глазами всплыло лицо деда — единственного человека, который заменил мне всех. Он был лесничим, суровым, как сами скалы Ладоги. Только перед смертью он открыл мне правду, которую хранил почти тридцать лет. Я родился в 1943-м, в аду концлагеря. Моя мать, измученная и больная, встретила там человека, который стал моим отцом. Датчанин, солдат вермахта, кормивший псов, но сохранивший в себе искру человечности. Он подкармливал её, рискуя головой, пока его не арестовали за «осквернение расы».

Мать не прожила долго после войны — туберкулёз не оставил ей шанса. Но она успела дать мне имя. Тор. Мощное, древнее имя, которое в её устах превратилось в нежное «Торик». А я, маленький глупый мальчишка, не выговаривал букву и переделал себя в Толика. Анатолия.

Хоконов... Теперь я понимал, откуда эта фамилия. Дед просто записал меня на свой лад, сохранив эхо того имени, которое носил мой настоящий отец. Хокон.

И вот теперь я здесь. В теле человека, которого зовут так же, как моего предка. В десятом веке, в мире, о котором мой отец-датчанин, возможно, слышал лишь легенды. Это не просто реинкарнация. Это возвращение к истокам. Мой дед-лесничий учил меня понимать лес, лечить раны и быть сильным. Видимо, пришло время применить эти знания здесь, в теле этого жестокого ярла, чтобы исправить то, что он натворил.

Дед был моей единственной академией. Он не признавал пустых разговоров, считая, что мужчина стоит ровно столько, сколько могут его руки. В карельской глуши он научил меня чувствовать лес, как самого себя: читать следы, находить целебный корень под слоем мха и выживать там, где другие видели лишь холод и смерть. Я знал язык трав, умел плотничать так, что стружка летела белым кружевом, и владел ножом не хуже, чем он — своим старым ружьем. Мог лечить животных, быть сантехником и слесарем — словом мог, все то, что должен знать и уметь мужчина.

«В лесу нет места слабости, Торик», — говаривал он, и я верил.

Но тогда, будучи наивным мальчишкой, я грезил о другом. Мне казалось, что моё призвание — не спасать заблудившихся грибников, а лечить людей в чистых белых кабинетах. С аттестатом в кармане и надеждой в сердце я рванул в город, штурмовать медицинский институт.

Реальность оказалась циничнее моих мечтаний. В те годы не было конвертов под столом, зато процветало то, что было посильнее денег — «блат». Заветные списки заполнили дети нужных людей, а мне, внуку лесничего из Сортавалы, места не нашлось. Экзамены я сдал, но система меня выплюнула.

Я не стал горевать долго. Той же осенью, под шелест увядающей листвы и крики улетающих птиц, я сменил гражданский пиджак на армейскую шинель. Армия стала моим вторым домом, а дедовы уроки — единственным, что помогло мне там найти своё место.

Судьба распорядилась мудро: службу я нёс в погранвойсках, совсем рядом с родным домом. Карельские скалы и потаённые тропы, которые я знал как свои пять пальцев, сослужили мне добрую службу. Пока другие плутали в тумане, я чувствовал границу кожей — так, как учил дед.

Там, среди суровых будней и ночных дозоров, я встретил человека, который определил мою жизнь на десятилетия вперед. Старший прапорщик Кузьменко, начальник ветеринарно-фельдшерского пункта, был мужиком тёртым и проницательным. Увидев, как ловко я управляюсь с лошадьми и как чувствую боль любого животного, он однажды сказал прямо:

— Слушай, Толя, не искушай ты судьбу с этим своим «человеческим» мединститутом. Иди в ветеринары. Зверь — он честнее человека, а характер у тебя наш, пограничный.

Кузьменко предложил план: сверхсрочная служба, заочная учёба в техникуме и место в его пункте под его же крылом. Он обещал характеристику, которая открывала любые двери, и слово своё сдержал. Я последовал его совету и ни разу — ни единого разу в жизни — об этом не пожалел. Работа с животными дала мне то спокойствие и силу, которые не раз выручали в самые тёмные времена.

Служба шла своим чередом: армейская дисциплина стала моим вторым «я», а ветеринарное дело — призванием. На последнем курсе техникума в мою жизнь ворвалась Раиса. Она училась на учителя начальных классов — высокая, статная, с той особой смелой улыбкой и жизнерадостностью, которая влюбляет в себя мгновенно. Мне казалось, я поймал удачу за хвост.

Правда открылась позже и оказалась куда прозаичнее моих романтических грёз. Раиса искала не любви,

Жестокая ирония судьбы настигла меня в кабинете нашего начмеда. Глядя в результаты анализов, он сочувственно разъяснил мне, что после одной «пустяковой» детской болезни я никогда не могу иметь детей. Стасику к тому времени было уже три года. Я любил его всем сердцем, и это знание резануло по живому. Но Раиса не стала ждать моих решений — она ушла «в закат» вслед за новой мечтой, оставив ребенка мне.

Так я остался один с трёхлетним сыном, который не был моим по крови, но стал только моим.

Жизнь в Сортавале текла своим чередом, размеренно и трудно, как воды Ладоги в шторм. Чтобы у Стасика было всё — от новых ботинок до хороших книг, — я тянул за двоих. Школа прапорщиков, ускоренный курс на агронома, бесконечные дежурства... В итоге я принял пост своего наставника, возглавив ветеринарный пункт отряда.

Когда Союз приказал долго жить, армия выдала мне пенсионное удостоверение и отправила на покой. В пятьдесят лет я стал «молодым пенсионером» с огромным багажом знаний и старыми мозолями.

Но было в моей жизни ещё одно испытание. Когда Станислав был на пороге выпуска из школы, в дверях возникла Раиса. Теперь она была не той беглянкой, а лощёной женой большого чиновника. Сын поначалу ощетинился, но время и возможности — страшная сила. Муж Раисы открыл перед парнем двери престижного вуза, и мой Стасик, мой Торик-маленький, постепенно превратился в важного человека.

Он не забыл меня. Именно он в эти лихие девяностые предложил: «Батя, хватит на государство спину гнуть, давай откроем свою клинику. Ты будешь главным». Четыре года мы строили этот бизнес, четыре года я был директором, врачом и хозяином... Пока осенью девяносто седьмого в мой кабинет не вошел наркоман с ножом…

Я лежал на жёстком ложе Ярла Хокона, и горькая усмешка едва не коснулась моих губ.

«Директор клиники, пограничник, ветеринар, агроном...» — перечислял я про себя. Судьба сделала круг. В той жизни я воспитал чужого сына как своего, и здесь, похоже, история повторялась. Мойра ждала ребенка от монстра, чьё тело я теперь занимал. Хотя тело-то теперь моё, значит и дитё — моё.

«Сеятель-коновал» — так в шутку, а иногда и с большим уважением, называли меня мужики в отряде. И ведь не спорил: диплом агронома и ветеринарная практика в погранвойсках превратили меня в универсального солдата тыла. Я знал, когда бросить зерно в карельскую землю, чтобы оно не вымерзло, и знал, как зашить вспоротый бок овчарки или выходить захворавшую лошадь.

Этот опыт «сеятеля-коновала» стал моим внутренним стержнем. Даже когда сын выстроил для меня сверкающую белым кафелем клинику, под халатом директора всё равно билось сердце того самого фельдшера, который не боится ни крови, ни навоза, ни тяжёлого труда.

И вот теперь, лёжа в теле этого викинга — этого высокородного мясника Хокона, — я чувствовал, как мои старые навыки «коновала» пробуждаются. Я кожей ощущал воспаление в ране на виске, по запаху в комнате понимал, какими травами меня пытались лечить, и знал: если я хочу выжить в этом десятом веке, мне придется вспомнить всё, чему учил дед-лесничий и прапорщик Кузьменко.

Здесь не будет антибиотиков и стерильных скальпелей. Здесь будет только мой опыт, умелые руки и воля пограничника, который не привык отступать.

Дверь скрипнула. Кто-то вошёл в комнату. Судя по легкому шагу — Мойра вернулась от отца.

* * *

Понравилось? Забирайте в библиотеку и посыпайте звёздочками ⭐✨ Это как печеньке добавить шоколадную крошку — сразу вкуснее!

Глава 14. Брачный договор или второе пробуждение

Амлайб кипел от бессильного негодования, чувствуя, как ярость сухим комом застревает в горле.

Как ловко, как безжалостно обыграл его брат Отрик! С какой дьявольской искусностью этот монах плёл свою паутину, набрасывая на каждое звено липкой лжи полупрозрачный покров благочестия. Он прикрывал свои сети высокими словами о небесном правосудии и смиренной воле Божией, и голос его, тихий и вкрадчивый, проникал в самую душу. Отрик убеждал — настойчиво, но с кротко опущенными долу глазами, — что лишь этот путь ведёт к истинному правосудию, единственно верному пред ликом Творца.

Теперь же, в холодном свете свершившегося, всё представало в ином, зловещем блеске. Священные каноны обернулись кандалами, а милосердие — искусно расставленным капканом. Мормэр осознал: пока он взывал к чести, Чёрный Ворон торговал его кровью, превращая святилище в рыночную площадь, где судьба его дочери была разменяна на чужие замыслы.

Именно Отрик вкрадчивым шёпотом убедил его, что святая беспристрастность требует тишины: дева не должна внимать ни родителю, ни конунгу до самого совета. Мол, иначе злые языки разнесут весть, будто Амлайб коварством склонил её к нужным речам, а слово данского владыки попрано не по праву, но по хитрости. Лишь третья сторона, чистая и непорочная, облачённая в крест и сутану, вправе первой испить чашу её откровений.

И этой стороной стал он. Отрик.

Тогда, в полумраке капеллы, сие казалось разумным, исполненным высокого благочестия. Теперь же Амлайб зрел истину: то была не защита, а сеть, сплетённая из липкого паучьего шёлка.

Во всем этом он отчётливо видел тяжёлую, холодную руку дана. Свейн Вилобородый предвидел каждый шаг, точно гроссмейстер на шахматной доске судеб. Он знал, за какие струны отцовской души дёрнуть, знал, кому поручить чёрное дело, дабы оно выглядело божьим промыслом.

Дьявол бы побрал все эти политические расчёты! Да, мир ныне хрупок, как весенний лёд, и не время раздувать костры войны между Альбой и Данией… Но плоть от плоти его, его честь!.. Проклятье!

И вот теперь его сокровище, его ясное солнышко — замужняя женщина. И не просто супруга врага, но ещё и носящая в своём чреве его семя, отяжелевшая плодом этого союза.

При одной этой мысли пальцы Амлайба сжались на эфесе с такой силой, что побелели костяшки, а старое дерево отозвалось натужным хрустом.

Что же сталось с ней за эти бесконечные луны?

Почти пять месяцев минуло с того часа, когда он в последний раз видел её светлый лик — пять месяцев, обратившихся для него в вечность. В груди мормэра вскипала чёрная буря: яростный гнев на ледяного Свейна, на вкрадчивого Отрика… и, что горше всего, на самого себя.

Он, чьё око привыкло читать сокровенные думы врагов по малейшему движению брови, позволил

* * *

— Моя дочь поедет в свой отчий дом, — глухо произнёс Амлайб, и голос его не терпел возражений. — И если родится сын, он будет следующим мормэром Гэллоуэя. Я сам стану заниматься его воспитанием. Я так сказал!

Кулак его с грохотом ударил о тяжёлый дубовый стол, и кубки дрогнули.

Свейн не изменился в лице.

— Да я и не спорю, — ответил он ровно, почти лениво, словно речь шла о пустяке.

Амлайб метнул на него взгляд.

— И твой мерзавец братец последует с нами, — продолжил он, сдерживая ярость. — Если моей дочери будет с ним плохо… я заставлю его ответить за всё.

Свейн чуть склонил голову.

— И в этом я не спорю.

Пауза повисла между ними — тяжёлая, как натянутая тетива.

— А вот что касается льгот на пошлины… — вкрадчиво обронил конунг, и голос его, мягкий, как кошачья лапа, перевёл беседу в иную, ледяную плоскость.

И начался великий торг, где на весы была брошена не честь, но серебро. Слова громоздились на слова, уступка цеплялась за дерзкое требование. Каждый из правителей до последнего медяка ведал цену всякому клочку прибрежной земли, каждому быстроходному судну, всякому мешку соли и бочке заморского вина, что бороздили их неспокойные воды. Гэллоуэй алкал торговли, Дания — морских врат и надёжных причалов.

Спор затянулся, уходя в глухую полночь. Голоса то взмывали в гневном порыве, то опускались до зловещего шёпота. Порой чудилось, что былая ярость вот-вот сорвётся с цепи и затопит зал кровью, но оба владыки железной хваткой держали себя в узде. Не во имя святого мира — во имя холодной выгоды.

Наконец тяжкий пергамент лёг на дубовую плаху стола. Пункты брачного договора были выведены чёткой рукой писца. Условия о наследовании, о правах будущего ребёнка, о пребывании Мойры в отчем доме, о пошлинах и торговых льготах — всё было сковано буквой закона.

Амлайб первым начертал свое имя и притиснул к пергаменту тяжёлую печать с древним гербом своего рода. Свейн последовал за ним с безмолвным торжеством.

Алый воск застыл, точно запёкшаяся кровь. Отныне судьбы двух земель были стянуты воедино — не хрупкими узами доверия, но железными цепями взаимного расчета.

А где-то за каменными стенами пиршественного зала, в безмолвии ночных покоев, Мойра склонилась у изголовья ярла Хокона. Она ещё не ведала, что её хрупкая жизнь только что стала частью великой игры.

Лишь верная Агнес, подобно безмолвной и бдительной тени, замерла рядом, помогая своей госпоже укрывать от мира кровавую тайну ран ярла. В мерцании единственной свечи их фигуры казались призраками, застигнутыми роком: одна — олицетворение поруганной, но не сломленной гордости, другая — воплощённая преданность, вместе они хранили тишину, которая была опаснее самого громкого крика.

За дверью гремели кубки и вершились судьбы народов, а здесь, в полумраке, решался вопрос жизни и смерти, и каждое прерывистое дыхание раненого врага отзывалось тревогой в сердцах двух женщин, ставших заложницами собственной смелости.

* * *

Утро ворвалось в покои холодным золотом, и когда тяжёлая дубовая дверь наконец отсекла мир снаружи, время для них двоих остановилось. Амлайб шагнул вперёд, и в мгновение ока Мойра оказалась в его объятиях — хрупкая, изнурённая, но живая. Он прижал её к своей кольчуге с такой неистовой силой, словно боялся, что она рассыплется призрачным маревом, рождённым его истосковавшейся душой.

Скупые, горькие слёзы — редкие гости на лице сурового владыки — безмолвно проложили тропы в густой седине его бороды. Мойра же плакала открыто, по-детски, уткнувшись в пропахшее дорожной пылью плечо отца, выплёскивая всю скопившуюся за луны плена боль.

Когда буря рыданий утихла, они сели друг против друга. Амлайб не торопил её; он ждал, пока тишина сама превратится в слова. И она начала свой рассказ.

Она говорила о бесконечном море и днях в трюме драккара, где каждый скрип обшивки казался стоном её собственной свободы. О том, как её стерегли, точно ненавистный груз, о цепях, сковывающих её движение. О Хоконе она поведала ровно и сдержанно, пряча взор, ибо уста её не могли перешагнуть через бездну стыда и горечи. Есть раны, что не затягиваются от речей, и Амлайб чувствовал их безмолвный крик, до белизны сжимая дубовый подлокотник креста.

Затем голос её окреп, когда она заговорила о побеге — о той безумной ночи, пахнущей волей и ледяным ветром. Она рассказала о своих побратимах: Степане и Эдварде, чья верность стала её щитом, и о Макаре, благодаря которому её не поглотила морская пучина.

— Золотая змейка, серый волк и чёрный орёл, — прошептала она, и в глазах её мелькнуло отражение иных костров. — Волхв с глазами цвета вечности предрёк, что нити их уже сплетены в неразрывный узел.

Амлайб вздрогнул, когда Мойра извлекла из-за пазухи триединый амулет — священный залог клятвы трёх родов. Металл хищно и гордо блеснул в утреннем луче.

— Мы поклялись, отец. Не ради корон и власти, но ради жизни и мира, которые выше амбиций королей.

Она закончила рассказ вестями из Франкии: о благородном Гуго де Понтье и его мудрой супруге Гизеле, дочери великого Капета, что дали ей кров и слово чести под сенью своих знамен.

В покоях воцарилась гулкая тишина. Амлайб долго и пристально взирал на дочь — перед ним сидела уже не та беззаботная дева, что собирала вереск на холмах Гэллоуэя. Перед ним была женщина, чья душа закалилась в горниле плена и страха. Он видел в ней великую боль, но ещё большую — несокрушимую силу. И старый мормэр с тяжёлым сердцем осознал: судьба его дитяти отныне принадлежит не только его дому, но и великой пряже, что вяжут боги над миром.

* * *

Свейн негодовал.

Этот щенок, его братец, вновь стал помехой. Не смог сдержать свой нрав, не сумел сыграть тонко — там, где требовалась выдержка, он выбрал мордобой и хмель.

Свейн мерил покой быстрыми, рваными шагами, и каждый его шаг отзывался гулким эхом в тишине.

Он помнил — всегда помнил, — что Хокон был баловнем судьбы и любимцем отца. Сын последней жены, золотоволосой Торы, дочери верного соратника старого Харальда Синезубого, ярла Эрика. Хокону прощалось всё: и дерзость, и хмель, и неразумие. Его путь был устлан мягкими мехами отцовской милости.

Свейну же приходилось выгрызать право на каждый вздох.

Свейн не ждал даров от богов или людей — он брал их сам, окровавленными руками. Он одолел силою своего отца, обошёл притязания старшего брата, названного в честь их великого отца Харальдом. Он прошёл сквозь ледяное сито недоверия, заговоров и грызущих сомнений, чтобы стать тем, кем не имел права быть. Конунгом.

Его амбиции не знали границ и простирались далеко за солёные фьорды Дании. Он взирал на Гэллоуэй не как на землю союзника или тестя, но как на будущий оплот своего величия. Покорить эти туманные скалы изнутри — через брачные узы, через кровь будущего наследника, через букву закона — было куда мудрее и надежнее, чем заваливать их трупами своих воинов.

И вот теперь этот горячий, неразумный братец, чьё чрево всегда было полнее разума, лежит на грани жизни и смерти. Вместо того чтобы стать надёжным мостом к господству, он едва не превратился в искру для большой войны.

Свейн замер у окна, вглядываясь в серые дали. Он не чувствовал жалости к брату, лишь холодную досаду игрока, чья главная фигура оказалась надломленной в самый решающий миг партии.

Если Хокон умрёт — Гэллоуэй вспыхнет. Если выживет — его план сработает.

Конунг медленно сжал руки за спиной. Он не привык зависеть от чужой глупости.

Брата Отрика провели в покои конунга без промедления. Он вошёл бесшумно, словно не ступал по камню, а скользил по самой тени. Чёрная ряса спадала строгими, застывшими складками, а лицо дышало безмятежностью, какую дарует лишь глубокая вера или бездонное коварство. Лишь глаза его — внимательные, тёмные — жили собственной, лихорадочной жизнью.

Свейн стоял у окна, вглядываясь в серые туманы Мерсии.

— Ты слышал? — бросил он, не оборачиваясь.

— В стенах крепости мало что остаётся тайной для того, кто умеет слушать шёпот камней, — мягко отозвался Отрик.

Свейн резко развернулся, и полы его богатого кафтана взметнулись, точно крылья хищной птицы.

— Твой благочестивый замысел, монах, едва не обернулся кровью моего брата!

— Едва, — тихо, почти неощутимо уточнил Отрик, и эта поправка повисла в воздухе тяжёлым свинцом.

Наступила пауза, густая и тревожная, в которой слышалось лишь потрескивание свечей.

— Он жив, — продолжил Свейн, и голос его вибрировал от сдерживаемой ярости. — Но жизнь его на грани. Если Хокон испустит дух, Гэллоуэй получит законный повод расторгнуть наш договор, едва просох пергамент.

Отрик медленно, мерно перебрал костяные чётки.

— Если умрёт — да, узы падут. Но если Хокон выживет — он отправится в Гэллоуэй. Как законный супруг. И под моим неусыпным надзором.

Взгляд конунга стал холодным и пронзительным, как зимнее море.

— Никаких «умрёт»... — отрезал он. — Мы не дадим этому свершиться. Не сейчас, когда мой замысел так близок к исполнению.

Отрик подошёл к тяжёлой дубовой двери. В этот миг он походил не на смиренного инока, а на старого ворона, что замер над полем грядущей битвы, предвкушая обильную жатву.

— Пора нам навестить его и узреть истину своими очами, — произнёс он, оборачиваясь. — Ты со мной, конунг?

В тишине каменных стен, казалось, со звоном натянулась новая, ещё более тонкая нить незримой паутины, связывающая жизни и троны.

Мойра.

Я вернулась в покои тихо, почти бесшумно, точно сама обратилась в ускользающую утреннюю тень.

В комнате царил полумрак. Окно, забранное мутным стеклом, едва пропускало холодный свет октября, и углы комнаты тонули в густой мгле. На ложе, не приходя в сознание, лежал мой муж.

Муж.

Это слово до сих пор резало слух, как скрежет железа о камень.

Я сделала шаг ближе. Лицо его в бледном сиянии утра казалось высеченным из известняка; под закрытыми веками залегли глубокие тени, а в месте у виска, на тряпице, зловеще темнело пятно запёкшейся крови. Я осторожно поправила подушку, боясь случайным касанием разбередить рану, нанесённую моей же рукой.

В этот миг он медленно раскрыл глаза. Взгляд его не был затуманен, в нём уже проступил острый блеск осознания. Он тяжело простонал, и этот звук сухим эхом отозвался под балками потолка.

— Пить… — выдохнул он.

Я вздрогнула. В груди на мгновение вскипела буря: страх, ледяная память о ночном безумии, свист кожаной плети и глухой удар, сваливший его с ног. Но руки мои, хоть и дрожали мелкой дрожью, верно поднесли кружку к его запёкшимся губам. Вода не пролилась.

Он жадно сделал несколько глотков, а затем посмотрел на меня пристальнее. В его зрачках я прочла то, чего никак не ждала встретить. Память.

— Я всё помню… — прохрипел он, и голос его, надтреснутый и слабый, заставил меня оцепенеть. — Но не бойся. Я не выдам тебя…

Эти слова, произнесённые почти шёпотом, ударили меня сильнее любого яростного крика. Я замерла, не в силах отвести взора. Что двигало им в этот миг? Непомерная гордость воина, не желавшего признать, что пал от руки женщины? Благодарность за то, что я не оставила его умирать на полу? Или он придумал для меня новые испытания?

Ответа не было. Прошедшая ночь оставила нас двоих скованными этой новой, страшной тайной.

Вдруг дверь с силой распахнулась, впуская в покой резкий сквозняк и тяжёлую поступь власти. Я обернулась, чувствуя, как сердце замерло в ледяном предчувствии.

В покои вошёл Свейн — высокий, статный, принесший с собой холод северного ветра. За ним, почти бесшумно, точно чёрная тень, скользнул брат Отрик. И если конунг смотрел прямо, оценивающе, стремясь пронзить взглядом саму плоть, то очи Отрика были иными — внимательными, бездонно-тёмными, словно ищущими в моей душе малейшую трещину, в которую можно просунуть жало допроса.

Я выпрямилась, чувствуя, как под пальцами всё ещё холодеет край кружки. Сумрак отступил перед безжалостным светом утра, и я поняла что обязана выдержать, не дрогнув ни единым мускулом лица, так же, как выдержала ужас минувшей ночи.

Свейн подошел к ложу, его тяжёлый плащ зашуршал по шкурам. Он перевел взгляд с бледного лица брата на меня, и в этом молчании весы нашей судьбы качнулись.

— Очнулся? — голос конунга прозвучал сухо, без тени братской нежности. — Мы слышали, ярл провёл бурную ночь и встретил рассвет не в самом добром здравии.

— Он пришёл в себя, — произнесла я, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно, точно натянутая струна, которая не смеет дрогнуть.

Свейн уже замер у ложа. Он наклонился

— Как ты, брат? Что приключилось с тобой? Чья сталь нанесла тебе эту метку? — вопросы посыпались один за другим, словно удары боевого молота о наковальню.

Я затаила дыхание, и мне чудилось, будто бешеный стук моего сердца разносится по всей комнате, выдавая меня с головой. Хокон медленно, с видимым усилием повернул голову. Взгляд его был ясен и в нём уже разгоралось привычное северное упрямство.

— Я в порядке… затянется, — прохрипел он, и голос его был подобен скрежету гальки в прибое. — И не такие дыры зарастали… А кто ударил? Не помню… в глазах потемнело.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Он лгал. Лгал сознательно, возводя стену между собой и правдой. Свейн опасно сузил глаза, впиваясь в лицо раненого.

— Ты не помнишь, кто посмел поднять руку на ярла Дании в этих стенах?

— Не помню, пока не помню — повторил Хокон с надрывом. — Мне надобно… — Он умолк, собирая остатки сил, точно воин перед последним броском.

— Да, да, вещай, ярл, чего алчет твоя душа, — мягко вмешался брат Отрик. Голос его был елейным и спокойным, но взгляд оставался цепким, как когти ястреба.

— Мне надобно… — Хокон на мгновение погрузился в тяжёлую думу, а затем хрипло выдохнул: — Что есть в погребе этой крепости из самого крепкого пития?

— Дьявол! — взревел Свейн, и гнев его всколыхнул воздух. — Ты едва не отправился в чертоги Хель, а помышляешь лишь о пьянстве?!

— Не ори… и так череп раскалывается, — прошипел Хокон, болезненно морщась. — То не для нутра…

Я ответила, хотя и не поняла его умысел, прежде остальных мужей.

— Есть старая, крепкая медовуха, — произнесла я тихо, делая шаг вперед. — Подойдёт ли она?

Хокон коротко, почти незаметно кивнул.

— И ещё надобно холстины чистой… и если сыщется здесь знахарка… Пусть принесёт ромашку и подорожник… — Все молча посмотрели на Хокона — …ну, ресницы Бальдра и гроблад… и горячей воды.

Я заметила, как Отрик едва приметно вскинул бровь, уловив чуждые названия.

Свейн выпрямился, и его тяжёлый плащ зашуршал по полу.

— Я велю доставить всё необходимое, — бросил он сухо, не сводя подозрительного взора с брата.

— И зеркало… какое есть… — добавил Хокон, и в этой просьбе прозвучало нечто странное, почти пугающее.

Свейн замер, пристально вглядываясь в Хокона, словно пытался разглядеть в его глазах что-то непонятное.

Но главное — он не выдал меня.

Почему?

Этот вопрос жёг сильнее страха.

Я чувствовала взгляд Отрика — тяжёлый, изучающий. Словно он пытался распутать нить, которую мы с Хоконом только что связали молчанием и я поняла, что ложь моего мужа лишь начало новой, куда более опасной главы нашей общей судьбы.

Хокон.

Голос её... Господи, какой же у неё дивный голос. Словно ручей в лесной глуши.

Так. Стоп. Не о том ты сейчас помышляешь. Она тебе по годам едва ли не внучка... Или жена?

Чёрт. Если верить тому, что всплывает из глубин чужой памяти, мне теперь от силы двадцать пять. Крепкий, яростный и непроходимо дурной на голову северный ярл.

Я заставил веки разомкнуться.

Вот она. Стоит рядом. Милая, кругленькая... И… да она же глубоко беременная.

Когда я прохрипел просьбу о воде, в её глазах, точно зарница, полыхнул испуг. Тревога плеснула через край, исказив черты.

Чёрт. Ей же нельзя волноваться. Насколько я успел выудить из обрывков воспоминаний той мрази, чью тушку я теперь обживаю, ей и так досталось сполна.

Тело ноет, каждая жила натянута, а в виске пульсирует с такой силой, будто там засел бешеный кузнец и без устали лупит по наковальне.

А это ещё что за громила возвышается над кроватью? И крыса при нём…

А-а. Братец. Конунг, значит. Ну здравствуй, твоё величество. Сверлит взглядом, точно хочет дыру в черепе прожечь. А рядом этот — в чёрном. Глаза острые, как у ворона, и нутро от него холодом обдаёт. Неприятный тип, ох, неприятный.

Ладно. Главное — не выдать себя. Паниковать сейчас — верная смерть.

Так, надо о себе позаботиться, пока лихорадка не выжгла остатки рассудка. Попросил крепкого питья — на спирт рассчитывал, да только тут видать с этим туго. Медовуха... что ж, сойдёт и она, если удастся вычистить заразу.

Травки в памяти всплыли вовремя. Ресницы Бальдра... Гроблад... По-нашему — старая добрая ромашка да подорожник. Дед не зря учил, ох, не зря: лесной опыт и здесь, в каменном мешке, пригодился.

— Идите все на три... — едва не сорвалось с губ, но я прикусил язык.

Мне себя латать надо, а они выстроились около меня, точно стервятники, и ждут великих откровений. Свейн сверлит взглядом, Отрик ловит каждое движение век. А я вдруг осознал самое паршивое: если сейчас выплюну правду — её, эту девчонку с испуганными глазами, просто сожрут. Обвинят в покушении, разорвут на части.

Нет, подставлять её нельзя. У неё во чреве жизнь, а у меня в руках — чужая судьба, которую я теперь должен вытащить из этой ямы.

— А вот Мойру я попрошу остаться.

Тишина. Я смотрю на их лица. И понимаю — сказал это вслух.

Свейн прищурился, и в этом прищуре читалось: «С каких это пор ты, братец, предпочитаешь общество законной жены своим собратьям?» Ворон же замер, приподняв бровь, точно энтомолог, увидевший, как жук на булавке внезапно заговорил на латыни. А Мойра... бедняжка побледнела так, что стала белее своих полотняных повязок.

Отлично, Толян. Тонко сыграл. Теперь выкручивайся.

Если они сейчас почуют, что ярл Хокон внезапно обрел зачатки здравого смысла — пиши пропало. Нужно срочно возвращать амплуа «дурного северянина».

— Чего уставились? — прохрипел я, стараясь придать голосу привычную для этого тела капризную грубость. — Кровь глаза застит, а её руки мягче ваших мозолей. Свейн, иди... правь. И святошу своего забери, от него ладаном несёт, как от покойника.

Я натужно закашлялся, и в виске полыхнуло так, что искры посыпались.

— Мойра... — я выделил это имя, стараясь не выдать катившейся по спине холодной испарины. — Травы нужны. Горячая вода. И медовуха. Живо!

Свейн еще секунду буравил меня взглядом, взвешивая: то ли я действительно просто капризный раненый зверь, то ли в этой черепной коробке что-то сместилось не в ту сторону. Наконец он коротко кивнул Отрику, и они медленно, пятясь тенями, вышли за дверь.

Мы остались одни. Она стояла у стола, вцепившись пальцами в край столешницы, и смотрела на меня как на ожившую катастрофу.

Элли.

Внутри меня всё клокотало от бессильной ярости. Мне хотелось рвать и метать, рвать и метать, крушить этот опостылевший покой, лишь бы заглушить весть, разлетевшуюся по замку. Эта тупая корова, моя дражайшая кузина, всё-таки выплыла из небытия. Жива. И возвращается под отчий кров не одна, а ещё с мужем — этим северным варваром, о чьей звериной стати уже вовсю судачит челядь в переходах.

Но одно я всё же сумела вырвать у судьбы. Она не стала женою Ангуса. Моего Ангуса.

В памяти, точно яркая вспышка, возник его лик: белокурый, точёный, словно изваянный из чистейшего мрамора. Когда два года назад его отец, могучий Эрк из Стратерна, прибыл к дядюшке Амлайбу для тайных советов, с ним явился и наследник. Ангус. Боже, он был ослепителен.

Высокий, с очами цвета весеннего неба и улыбкой, от которой сладко замирало сердце. А эта дуреха Мойра… она даже не осознала, какое сокровище предстало пред ней. Она смотрела сквозь него, погружённая в свою учёбу.

Но он заметил меня. О, он не мог не заметить!

Я уже вошла в ту пору, когда расцветает женская сила, и я в совершенстве знала, как ронять взгляд, как вкрадчиво молвить и как склонять голову, являя белизну шеи. Он шептал мне слова, каких я прежде не слышала — сладкие яды, нежные клятвы, от которых кружилась голова и почва уходила из-под ног. Он обнимал меня с такой яростной страстью, будто во всем подлунном мире существовали лишь мы двое, украдкой воровавшие мгновения у вечности.

А потом — под сенью старой яблони, где трава была ласковой и хмельной от летнего зноя…

Нет. Он не брал силой.

Я сама принесла ему свою невинность, как приносят дары на алтарь.

То была сладкая, восхитительная связь, краткая, как вздох южного ветра.

И когда я ощутила, что внутри меня теплится новая жизнь, его дитя, я познала истинное блаженство. Мне чудилось, будто сама судьба, устав от суровости, наконец склонилась к моим стопам. Я летела к нему, задыхаясь от восторга, готовая открыть нашу общую тайну.

А он… Он рассмеялся. Громко. Ледяным, режущим слух смехом.

Он бросил мне в лицо слова, что по сей день жгут калёным железом: на шлюховатых дочерях бастардов, охочих до чужой ласки, венец не надевают. Его законной супругой, хозяйкой его земель и сердца, станет леди Мойра.

И, словно я была случайной девкой из портового кабака, а не той, что вверила ему свою честь, он швырнул мне серебряную монету — «в уплату за услуги».

Мне. Элли.

Я до сих пор слышу в ушах тот звон — сухой, надменный лязг серебра о камни. В тот миг во мне умерла наивная девочка и родилась чёрная вдова собственной любви.

И тогда, не помня себя от стужи в груди, я пошла к бэн-лиис. К Эринейе. К той самой жуткой старухе, чьё имя честные люди произносили лишь шёпотом, поспешно крестясь. Её хижина притаилась на краю гиблого болота, пропитанная запахами едкого дыма, вяленых трав и могильного тлена. Очи Эринейи, затянутые мутной пеленой, видели куда больше, чем дозволено смертным.

Она выслушала мою исповедь молча. В её молчании не было ни капли осуждения, ни крохи сочувствия. Лишь слова, острые, как серп:

— Хочешь предать забвению — заплатишь навсегда.

И я заплатила. Без раздумий. Без содрогания.

Старуха подала мне отвар — густой, иссиня-чёрный, горчащий на языке самой смертью. Я осушила кубок, не дрогнув ни единой чертой лица, полагая в безумии своём, что смываю позор. Той ночью я корчилась в муках на соломенной подстилке, до крови кусая край одеяла, дабы не огласить лес истошным криком. Казалось, из чрева моего вырывают не только плод греха, но и саму искру жизни.

А когда рассветная мгла коснулась порога, Эринейя произнесла свой приговор, спокойный и беспощадный:

— Детей тебе более не носить. Никогда.

Это слово ударило наотмашь, сокрушительнее, чем ледяной смех Ангуса.

Никогда.

С той проклятой ночи в моей душе воцарилась зияющая пустота. И в этой пустоте, точно сорняк на погосте, взошла и окрепла ненависть. К нему — за его низость. К себе — за погубленное нутро. Но пуще всего — к ней. К этой никчёмной кузине Мойре, которой всё подносится на золотом блюде: и высокое имя, и незапятнанная честь, и богатый удел, и лучшие женихи.

Мойра получит всё, не приложив усилий. Я же потеряла всё, пытаясь обрести хоть кроху любви.

Я ждала, затаив дыхание, как хищник в высокой траве, и вот — мой час пробил.

Однажды, когда я шла по аллеи замка, до меня долетел рокот разгневанных голосов из окна кабинета: дядя Амлайб, верный своей костной гордости, наотрез отказал данам. Он захлопнул перед ними двери, не желая делить власть и отдавать сокровище Гэллоуэя в чужие руки. Старик полагал, что его «нет» станет точкой в этой истории.

Но он забыл, что в тени его величия выросла я.

И тогда я сама явилась к ним. Без дрожи в коленях, без тени сомнения на лице. Я пришла к северянам, когда все были заняты предстоящим весельем. Я не просила — я предлагала свою помощь.

Я стала их глазами внутри замка, их верным проводником по тёмным переходам, о которых не ведали даже кастеляны. Я отворила им те засовы, что дядя считал неприступными. Пока он молился о чести рода, я вкладывала ключи от этой чести в мозолистые ладони варваров.

Они не бряцали доспехами и не врывались с обнажёнными мечами. Они пришли тихой поступью, через тех тёмных людей, что обучены не задавать лишних вопросов и ценить серебро выше клятв. Им нужен был путь внутрь, тайная тропа сквозь бдительность стражи — и я, не дрогнув, указала её.

Сперва это казалось лишь забавной игрой, маленькой, колючей местью за мои поруганные надежды. Пусть её напугают до смерти, думала я. Пусть увезут в свои туманные фьорды, пусть эта изнеженная леди познает на вкус, каково это — быть беззащитной щепкой в бушующем море. Я не гадала, что нити моей интриги сплетутся в столь кровавый узел.

Но в ту ночь, когда мою кузину выкрали из самого сердца замка, когда коридоры наполнились истошными криками и беспорядочной тревогой, я замерла у окна, вглядываясь в непроглядную темень. Ветер доносил отголоски чужой ярости, а я лишь плотнее куталась в шаль.

Я помогла им — не из любви к северным богам, а из

И мне не было жаль. Ни капли. В ту ночь я впервые почувствовала, как моя пустота внутри заполняется ледяным торжеством.

Моим пособникам, что знали слишком много, пришлось замолкнуть навеки. Тайны лучше всего хранятся под сырой землей.

Ныне я осталась одна — сама себе закон и сама себе палач.

Но стоит мне помыслить о Мойре — живой, обласканной любовью своего отца, возвращающейся под сень отчего дома, да ещё и с бременем в чреве, — как во мне вновь вскипает то чёрное, удушливое пламя.

Нет. Я не дрогну. Я уже принесла на алтарь своего падения слишком страшную жертву, чтобы отступить на полшага от края бездны.

И вот — посмотрите на неё! Муж-ярл и дитя под сердцем. Она возвращается в родные чертоги, неся в себе новую жизнь, гордая своей «тяжестью». Лучше бы пучина поглотила её, а солёные воды Северного моря наполнили её легкие вместо воздуха свободы.

Хотя... слухи ползут по замку, будто её северный варвар — истинный монстр во плоти, одержимый бесами. Что ж, быть может, сама судьба ещё взыщет с неё долг за мою поруганную любовь. А если провидение окажется медлительным — я сама стану его десницей.

Теперь, когда она ступила на этот берег, я обращусь в её неразлучную тень, в её неумолимый рок, в её живое проклятие, от которого не укроют ни стены замкам и не спасут мечи Гэллоуэя.

Хокон.

Я латал себя как мог, надеясь на «аптечку», что собрал по памяти и возможности. Хотя, если честно, чудилось, будто само мироздание решило подсуетиться: прежний хозяин этого тела после такого удара, видать, окончательно отбыл в Вальхаллу к своим богам или куда там. Я-то человек советский, атеист до мозга костей — ни церквей, ни молитв в моём детстве не водилось. Помню, в последние время по дворам бродили кришнаиты, книжки предлагали — воспринималось это как некая экзотика, не более.

Так что в местный пантеон я верил меньше, чем в закон сохранения энергии. Иначе при здешнем уровне медицины — а точнее, полном её отсутствии — я бы точно загнулся.

Но нет. Рана стянулась, лихорадка отпустила, и в голове наконец прояснилось.

Всего через несколько дней, обменявшись поклонами с гостеприимным хозяином Стаффорд-Бура, элдорменом Этельвирдом, и его зятем, лордом Эдвардом, мы двинулись в путь. Вся моя новая «семья» отправилась в Гэллоуэй. Правда, без «бонуса» не обошлось: с нами увязался этот ворон в рясе, брат Отрик. Крыса осторожная, глазами так и сверлит, будто рентгеном просвечивает.

С Эдвардом Корвидом мне всё же удалось перекинуться парой слов по-мужски. Вполне нормальный мужик оказался, основательный. Когда я поблагодарил его за спасение Мойры, он уставился на меня так, словно у ярла Хокона внезапно выросла вторая голова. Но закончили мы мирно — осушили кубки с элем и ударили по рукам. Из обрывков чужой памяти всплыло, что в его плену был виноват «прежний я». Что ж, как сказали бы у нас: «Ничего личного бро, просто бизнес».

Мы выдвинулись в дорогу. Я и Мойра — на телегах, благородный тесть и монах — верхом. Путь лежал недолгий, и впереди уже маячил мой новый дом на скалах. С Мойрой я всё больше помалкивал, да и она не горела желанием заводить светские беседы. Между нами лежала та роковая ночь, тяжесть кованого подсвечника и слишком много невысказанного.

И я кожей чувствовал: завоевать эту суровую землю будет куда проще, чем доверие женщины, которая имела полное право меня ненавидеть.

Телега мерно поскрипывала, отсчитывая путь, и каждый толчок на ухабах отзывался в моём перевязанном черепе глухим эхом. Я лежал на ворохе прелой соломы, уставившись в серое небо средневековья, и размышлял.

Раз уж меня занесло в этот суровый век, придется обживаться — обратного билета в кассе мироздания не выдали. Работы тут — непочатый край, куда ни глянь. От элементарной гигиены, о которой здесь, похоже, и не слыхивали, до политических интриг, где каждый второй спит и видит, как бы прирезать ближнего. Ёлки-палки, да я со своими знаниями и опытом для этого мира круче академика Курчатова. То, что в моём времени называлось «лошадиный доктор», для местного уровня — недосягаемое светило медицины. Смех, да и только. Главное — не зарываться.

Но смеяться рано. Нужно будет всё осмотреть хозяйским глазом: и замок, и людей, и окрестные пустоши. Разобраться, кто здесь дышит верностью, кто точит нож за пазухой, а кто просто выжидает удобного момента. Нужно наметить чёткий план, иначе эта эпоха перемелет меня вместе со всеми моими амбициями.

Голова после удара подсвечником всё еще ныла тупо и глухо, словно напоминая: «Тише едешь — дальше будешь, Толян». Геройствовать пока не с руки.

Сперва — выжить. Затем — укрепиться.

А уж когда встану на ноги крепко — начну гнуть этот мир под себя. Если, конечно, получится. Так, отставить сомнения, всё получится.

Так, а что же мне делать с женой? Мойра… звучит почти как «мойва». Рыбка моя.

Итак, рыбка моя, ты у нас в положении и набедовалась за эти месяцы так, что иному мужику не снилось. Конечно, местные дамы — народ выносливый, в поле рожают, в седле умирают… Однако поберечь тебя надо. Врачей здесь — ноль, акушерки — полусумасшедшие бабки с заговорами, ни тебе анализов, ни патронажа, ни новомодного УЗИ. Значит, первый пункт моего плана «Спасение старшего прапорщика Хокона» — это личное ведение беременности собственной жены.

Отлично. Значит, начинаем с азов. Вода. Чистота. Питание. Прогулки. Спокойствие.

Я невольно направил взгляд на Мойру, сидевшую в соседней телеге. А она ведь красивая, рыбка моя… Личико округлилось, кожа матовая, а уж формы… сисечки знатные, налитые, губки капризные, сочные.

И тут я почувствовал, как внизу, в штанах, мой новый мужской «инструмент» отчётливо и бодро отозвался на этот осмотр.

Тьфу ты, ёлки-палки! Значит, всё-таки я хлопец хоть куда, и никакая она мне не внучка. Тело-то молодое, кровь бурлит, и инстинкты у этого ярла работают как часы. Что ж, спасибо за вторую молодость, мироздание. Похоже, в этом суровом средневековье мне скучать не придется.

Главное теперь — не напугать её раньше времени своим «врачебным вниманием». А то ведь опять подсвечником прилетит, и прощай, медицина.

Но стоп.

И удар подсвечником — между прочим, заслуженный.

Сейчас ей нужен не самец с гормонами, а опора.

Значит, сначала — доверие. А уж потом… посмотрим.

Глава 16. Хокон. Знакомство с замком

Начало ноября в северных землях выдался на редкость милостивым. Небо над Гэллоуэем раскинулось призрачно-голубым шёлком, по которому медленно тянулись облака, пушистые и густые, словно нечёсаная овечья шерсть. Воздух полнился густым ароматом влажного вереска и прелой листвы, в который вплеталось терпкое, солёное дыхание моря. Леса у подножия цитадели Мак Гилле-Бригте уже сдались осени: лишь старые дубы ещё упрямо держали медную броню листвы, в то время как берёзы и ясени стояли почти нагими, пропуская сквозь ветви тусклое серебро холодного света.

Сам замок мормэра застыл на скалистом гребне, будто грозный страж долины. Грубые стены из серого камня, иссечённые дождями и временем, казались живым продолжением утёса. Над двором господствовала главная башня — тяжёлая, угрюмая, она словно придавливала землю своей мощью, а к ней, точно крылья раненой птицы, прижимались низкие жилые пристройки.

Когда мы прибыли, тесть — а теперь, выходит, мой тесть — мормэр Амлайб не стал тратить время на гостеприимные церемонии. Он принял меня в узком зале у южной стены — месте, где камень стен казался ледяным на ощупь, несмотря на яростно трещавшие в камине дубовые поленья. Тесть стоял у массивного стола, вцепившись в его край узловатыми пальцами, и его взгляд, тяжёлый и серый, как прибрежная галька, буквально пронизывал меня.

— Ярл Хокон, — нарушил он тишину. Голос его был сухим, как треск костра. — Слово дано, договор скреплён кровью и элем. Отныне ты муж моей дочери.

Он замолчал, и в этой паузе отчётливо послышался свист ветра в бойницах.

— Но не думай, что печать на пергаменте даёт тебе власть над ней. Я знаю, как живут ярлы на ваших туманных берегах. Знаю о твоей славе, о набегах, о кровавых пиршествах… и о том, что следует за ними.

Последние слова он процедил с таким ледяным презрением, что смысл дошёл до меня быстрее, чем сработал перевод.

— Посему слушай и запоминай: я буду твоей тенью, ярл. Если хоть одна слеза упадет из глаз моей дочери по твоей вине… — его ладонь тяжело, как топор по плахе, ударила по столу. — Клянусь всеми святыми Альбы и тенями моих предков: я заставлю тебя захлебнуться этой болью.

Я не отвел глаз. В этом мире слабость стоила жизни, а оправдания — чести.

— Я услышал тебя, мормэр, — ответил я, чеканя каждое слово.

Амлайб ещё долго всматривался в моё лицо, словно пытался разглядеть за спокойствием истинную натуру северного волка, а затем коротко, по-военному, кивнул.

— Хорошо. Тогда живите.

Нас с Мойрой определили в западное крыло. Помещения здесь были под стать хозяину: аскетичные и неприветливые. Небольшая зала с чадящим очагом, спальня и каморка для служанки — всё это больше напоминало добротную тюрьму, чем покои знати. Окна-бойницы, забранные тяжёлыми дубовыми ставнями, почти не пропускали свет, а пол из голого камня был отполирован до зеркального блеска подошвами многих поколений Мак Гилле-Бригте.

Я прошёлся по залу, и по спине пробежал неприятный холодок. Сквозняки здесь чувствовали себя полноправными хозяевами: они бесцеремонно шуршали по выцветшим гобеленам, заставляли пламя светильников биться в конвульсиях и приносили с собой терпкий, зябкий дух сырой земли и соли. Холод камня пробирал даже сквозь толстую кожу сапог.

— Да уж… «Уютное гнёздышко», — пробормотал я. — Если ударят морозы, тут можно будет соревноваться, кто быстрее превратится в ледяную статую.

Профессиональная деформация сработала мгновенно. Мозг, привыкший к комфорту и логике, начал набрасывать план «реновации»:

Щели законопатить шерстью или мхом. На пол — доски, а сверху — тяжёлые ворсистые шкуры. Поставить двойные ставни с кожаной прокладкой. Разобраться с дымоходом, чтобы тепло грело стены, а не Альбу.

Работы — непочатый край. Но я вовремя одернул себя.

Если я прямо сейчас схвачусь за инструменты, у местных возникнет резонный вопрос: с какого перепуга ярл Хокон вдруг озаботился герметичностью помещений? Прежний владелец этого тела, по слухам, был парнем простым и умел три вещи: пил до беспамятства, дрался до хруста костей и ходил в набеги. Иногда — всё это одновременно. Хозяйственные хлопоты и уют в его систему координат не вписывались в принципе.

Я криво усмехнулся. Ещё решат, что в их грозного зятя вселился дух домовитого гнома или, чего доброго, «добрый народец» подменил ярла в колыбели или не дай бог решат бесов изгнать из меня.

Нет, спешка — плохой союзник. Ломать вековой уклад нужно осторожно. По капле. Чтобы каждое новшество выглядело не как прогрессорство, а как очередная странная прихоть богатого северного волка.

Я обернулся.

Мойра стояла у узкого окна и смотрела на осенние холмы. Ветер трепал выбившиеся из-под покрывала золотистые пряди её волос. В мягком свете осеннего дня её лицо казалось почти прозрачным.

Она держала ладонь на округлившемся животе.

И в этот момент я вдруг ясно понял: все мои планы, щели в стенах, полы и прочие инженерные подвиги — это, конечно, важно.

Но главное теперь — не замёрзнуть этой зимой не только в каменных стенах, но и в собственной семье.

А это, как я уже начал подозревать, будет задачей посложнее любой стройки.

Я заметил её взгляд ещё прежде, чем она произнесла хоть слово.

Мойра смотрела на меня настороженно, почти как лесная лань, которую слишком долго гнали через чащу. В её взгляде — чистом и глубоком, как остывающее северное небо — всё ещё дрожал отголосок пережитых тревог. Узкое окно впускало лишь скупой, призрачный свет осени, который серебрил её силуэт, пока она бережно, обеими руками, убаюкивала свой округлившийся живот.

Простое платье из тёмной шерсти мягко обнимало её фигуру, но даже его тяжёлые складки не могли утаить скорого прихода новой жизни. Тонкое покрывало едва удерживало золото волос; несколько непокорных прядей выбились на волю, нежно касаясь её лица, словно стремясь смягчить застывшую в глазах печаль.

Я замер в двух шагах, боясь спугнуть это хрупкое мгновение.

— Как ты, Мойра? — мой голос прозвучал неожиданно ровно, гася внутреннее волнение. — Как наш малыш? Не беспокоит?

Она чуть вздрогнула от моего голоса. Видно было, что вопрос застал её врасплох.

— Можно потрогать?

Мойра растерялась. Это было видно сразу: её пальцы на мгновение сильнее сжались на складках платья, плечи чуть напряглись, а дыхание стало неглубоким. Она смотрела на меня так, будто не знала, чего ожидать.

Я сократил расстояние между нами — медленно, без

Сквозь плотную ткань я ощутил пульсацию самой жизни — живое, мягкое тепло, которое, казалось, ждало этого прикосновения. В этот миг Мойра окончательно замерла, перестав дышать, и тишина в комнате стала настолько густой, что в ней можно было услышать стук двух сердец.

— У меня всё хорошо… — тихо сказала она.

Голос её был почти шёпотом. Она подняла голову. Наши взгляды встретились.

Я видел, как в её глазах мелькнуло что-то новое — не страх, не привычная настороженность. Она словно пыталась понять, кто стоит перед ней: тот самый ярл, которого она знала… или кто-то другой.

В её взгляде впервые не было испуга.

В нём появилось другое чувство — осторожное, едва заметное… но всё же живое.

Наверное, это была надежда.

И, как мне показалось, она увидела во мне то, чего раньше никогда не видела. Заботу.

Я всё ещё чувствовал тепло её тела под своей ладонью, когда тихо произнёс:

— Всё будет хорошо, Мойра. Я тебе обещаю, что не обижу тебя. И… — я на мгновение замялся, подбирая слова, непривычные для уст ярла, — я хочу принимать участие во всём, что касается нашего ребёнка.

Она вздрогнула так, словно услышала нечто совершенно неожиданное.

Мойра медленно опустила глаза, потом вновь подняла их на меня. В её взгляде читалось изумление — тихое и почти детское.

— Я… поняла тебя, Хокон, — сказала она негромко.

В комнате на миг повисла странная тишина.

За толстыми каменными стенами замка завывал осенний ветер. Где-то внизу глухо хлопнула дверь, и из двора донёсся лай псов. Жизнь большого северного дома шла своим чередом, но между нами в этот миг словно пролегла новая, ещё неведомая тропа.

Я сделал шаг назад.

— Иди сейчас отдохни немного, — сказал я уже более деловым тоном. — Скоро будет обед. Я тебя позову.

Мойра удивлённо посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло сомнение — будто она ожидала продолжения разговора или какого-нибудь приказа.

Но я лишь слегка кивнул.

Она ничего не ответила. Только медленно повернулась и направилась к двери, ведущей в её покои.

Я смотрел ей вслед, ловя каждое движение. Её походка стала иной — осторожной, вкрадчивой, как у путника, который всё ещё ждёт подвоха от затихшей стихии. Когда тяжёлое дерево двери скрыло её из виду, я наконец позволил себе выдохнуть. Одиночество хлынуло в комнату, а я лишь устало провёл рукой по виску, пытаясь осознать тепло, всё ещё горевшее на моей ладони.

— Ну что ж, ярл… — пробормотал я вполголоса. — Пора браться за дела.

Я хлопнул в ладони, призывая слуг.

Вскоре в дверях появились двое молодых людей в грубых шерстяных куртках — слуги, приставленные к нам Амлайбом.

— Разберите вещи, — приказал я. — Всё аккуратно. Оружие — отдельно, одежду — просушить. И принесите сюда сундук с травами.

— Будет исполнено, ярл Хокон, — поклонился один из них.

Я уже направлялся к выходу, когда добавил через плечо:

— Я пошёл к управляющему замка. Мне он нужен.

Коридоры западного крыла встретили меня холодом камня и запахом сырости. Пол под ногами был выложен широкими плитами, отполированными шагами многих поколений. Сквозь узкие бойницы тянуло ветром с моря, и я невольно поёжился.

— Да тут зимой можно сосульки выращивать, — пробормотал я себе под нос.

По лестнице я спустился во внутренний двор.

Осенний день стоял тёплый, но уже с тем серым северным светом, который предвещает долгую зиму. Над башнями замка медленно тянулись облака, а за стенами, на холмах Гэллоуэя, ветер колыхал сухую траву.

Замок Амлайба был крепок и стар. Толстые стены из грубого камня, тяжёлые ворота, башни, глядящие на море. Но хозяйская рука здесь явно не доходила до многого.

Я оглядел двор.

У конюшен возились конюхи, у кухни дымил очаг, а у колодца две служанки громко спорили о чём-то, размахивая ведрами.

— Эй! — окликнул я проходящего стражника.

Тот остановился и поклонился.

— Где управляющий замка?

— Управляющий? — переспросил он. — Вы, должно быть, ищете старого сэра Доннхада, милорд.

— Его самого.

— Он сейчас у амбаров и проверяет зерно.

Я кивнул.

— Хорошо. Веди меня к нему.

Стражник поспешно зашагал впереди.

Пересекая двор замка Мак Гилле-Бригте, я уже ощущал на своих плечах груз будущих свершений. Взгляд скользил по щербатым стенам и серым крышам этого сурового северного гнезда, и в голове сам собой рос бесконечный список дел. Становилось ясно: чтобы вдохнуть жизнь в эти камни, не хватит и нескольких жизней.

Я едва успел миновать поворот к амбарам, как путь мне преградили две монументальные тени. Из-за угла каменного сарая вышли двое — широкоплечие, рослые, с той самой тяжёлой походкой людей, привыкших держать равновесие на палубе в шторм. Их лица просияли хищными, довольными ухмылками.

Орм и Бьёрн.

Верные фелаги, делившие с прежним хозяином этого тела горькую соль брызг на веслах драккара, ярость набегов и хмельной угар пиров. «Ну конечно, — мелькнула ироничная мысль, — тень следует за ярлом». Раз эти двое здесь, значит, мой драккар уже бросил якорь в бухте, а верный отряд обживает прибрежный посёлок. Иного и быть не могло.

Орм первым поднял руку в приветствии.

— Приветствуем тебя, ярл! — громко сказал он. — Мы уж думали, ты после той попойки ещё неделю проваляешься.

Бьёрн хмыкнул, подмигнув.

— Ну как твоя добыча? — продолжил Орм, подходя ближе. — Уже укротил? Говорят, она пузата… — он ухмыльнулся ещё шире. — Точно там твоё семя или какой ублюдок постарался?

Слова его едва успели повиснуть в воздухе.

Я даже не стал отвечать. Кулак сам нашёл дорогу.

Удар вышел коротким и тяжёлым. Орм не ожидал его — голова его дёрнулась в сторону, и он пошатнулся, едва удержавшись на ногах.

Бьёрн резко выпрямился, глаза его округлились.

— Ты, отрыжка шакала, — тихо сказал я, глядя прямо в лицо Орму, — говори, да не заговаривайся.

Он медленно вытер кровь с разбитой губы и теперь смотрел на меня уже совсем иначе.

— Ты о моей жене говоришь, — продолжил я холодно. — О своей госпоже.

Несколько мгновений мы стояли молча.

Ветер шуршал соломой у амбарных крыш, где-то поблизости стучали топоры — кто-то чинил забор.

Я слегка наклонился к ним и произнёс уже тише:

— И ещё кое-что запомните. За нами здесь много глаз наблюдает… а ушей — ещё больше.

Орм и Бьёрн переглянулись.

— Поэтому… — я сделал паузу, — заткнулись. И за мной.

Я развернулся и пошёл дальше к амбарам.

Несколько секунд они стояли на месте, словно переваривая услышанное.

А потом тяжёлые шаги раздались у меня за

Теперь мы шли уже втроём. Тихо. Как тени.

Амбары стояли чуть в стороне от главного двора — длинные, низкие строения из тёмного дерева, крытые тяжёлой дерниной и соломой. У их распахнутых ворот царила суета. Люди бегали с корзинами, мешками и лопатами, и в воздухе стоял тяжёлый запах сырого зерна.

В самом центре этой суеты высился старый Доннхад. Опершись на длинную деревянную лопату, словно на боевой шест, он оглашал двор хриплыми командами. Жилистый, кряжистый, с бородой, тронутой инеем седины, он походил на старый дуб, который не согнет ни один буран — из тех людей, чей авторитет не оспаривают.

— Осторожней, дурни! — ворчал он на парней у ворот. — Не рассыпьте половину!

Я подошёл ближе, и масштаб беды стал ясен. Недавние дожди нашли брешь в кровле, и вода безжалостно напоила дальний отсек. Теперь люди спешно выгребали отсыревшее золото амбара, расстилая его тонким слоем на свету, надеясь на милость ветра. Но даже беглого взгляда хватало, чтобы понять: сырость уже пустила корни, и простого солнца здесь будет мало.

Я наклонился, взял горсть зерна. Пальцы сразу почувствовали липкую влажность, а среди зёрен шевельнулось что-то мелкое. Насекомые. Чёрт.

Я выпрямился.

— Сэр Доннхад, — сказал я, подходя ближе. — Похоже, я вовремя пришёл. Вы мне нужны. У меня есть к вам несколько вопросов… но сперва, думаю, смогу и здесь помочь.

Старый управляющий повернулся ко мне. Его прищуренные глаза внимательно изучили моё лицо.

— Слушаю вас, ярл Хокон, — ответил он после короткой паузы.

Я указал на разложенное зерно.

— Это зерно на еду… или на посев на следующий год?

— На посев, — ответил Доннхад.

Я кивнул.

— Тогда действовать надо иначе.

Орм и Бьёрн стояли чуть позади меня, молча наблюдая. Я почти слышал, как у них в голове скрипят мысли:когда это наш ярл стал разбираться в зерне?

Я продолжил:

— Прежде всего нужны большие глиняные горшки. Самые большие, какие найдутся. В них надо насыпать негашёной извести… и поставить по углам амбара.

Доннхад нахмурился.

— Известь?

— Да. Она вытянет лишнюю сырость из воздуха. Амбар быстрее высохнет.

Я поднял ещё одну горсть зерна, позволяя ему медленно течь сквозь пальцы.

— И ещё одно. Нужно измельчить золу и горчичное семя, — мой голос звучал не терпящим возражений тоном, — Смешайте их. Пересыпайте этим составом зерно каждый раз, когда его перелопачиваете.

— Горчицу? — в недоумении пробормотал кто-то из работников, замирая с корзиной.

— Насекомые бегут от её остроты, — пояснил я, не глядя на него, — И плесень затихает. Для будущего посева это не станет помехой, лишь защитой.

Доннхад погрузился в тяжёлое молчание. Он долго тёр густую, жёсткую бороду, покряхтывая и переводя взгляд с сомнительного зерна на меня — своего нового господина.

— Не слыхал я о таком, — наконец выдавил он, качая головой. — Ни отец мой не ведал, ни дед.

Я лишь едва заметно пожал плечами:

— Мир шире наших берегов, Доннхад. И знаний в нём больше, чем кажется.

Старик ещё раз ожесточённо почесал бороду, словно пытаясь выскрести из неё верное решение, и коротко махнул рабочим:

— Ладно... попробуем.

Но тут же добавил, вперив в меня свой испытующий, колючий взгляд:

— Но учти, под твою ответственность, ярл.

Я усмехнулся.

— Делай. Не пожалеешь.

И по тому, как старик кивнул и сразу начал отдавать новые распоряжения, я понял: первый маленький бой за доверие в этом замке я, похоже, выиграл.

Оставив Орма и Бьёрна следить за работниками у амбаров, мы с управляющим направились обратно к замку. Мы шли молча. Видимо, Доннахд всё ещё переваривал мое предложение.

Кабинет управляющего находился в одном из хозяйственных пристроев у внутреннего двора. Небольшая комната с низким потолком, запахом сушёных трав, пергамента и старого дерева. У стены стоял тяжёлый стол, заваленный счётными дощечками, мешочками с зерном и свитками.

Доннхад вошёл следом за нами, снял с пояса ключи и повесил их на железный крюк у двери.

— Слушаю вас, ярл Хокон, — произнёс он, опускаясь на свой стул за столом.

Я прошёлся по комнате, оглядываясь. Каменные стены, узкое окно, щель у притолоки, через которую уже сейчас тянуло холодком.

А ведь это ещё только начало ноября…

Я сел на лавку напротив стола, вытянув ноги.

— Скоро зима, — начал я спокойно. — В марте леди Мойре рожать.

Я на секунду замолчал.

— И если сейчас в покоях сквозит, то зимой там будет ледник.

Доннхад слушал внимательно.

— Мне жену надо беречь, — продолжил я. — И ребёнка.

Старый управляющий медленно поднял бровь.

Он явно слышал о моих прежних похождениях. И забота о беременной жене в моём исполнении, судя по всему, не входила в его привычную картину мира.

Я сделал вид, что ничего не заметил.

— Мне надо утеплить наши покои, — сказал я. — И сделать отдельную тёплую комнату для ребёнка.

Доннхад чуть подался вперёд.

— Для этого мне нужны люди, что умеют работать с деревом. Плотники. И просто крепкие руки — кто топор и молоток держать умеет.

Я начал загибать пальцы.

— Доски. Брус. Солома. Ткани. Хочу посмотреть, что у нас есть из шерсти.

— Шерсти? — переспросил он.

— Да. И ещё… — я посмотрел на него прямо. — Мне нужен толковый человек в помощники по хозяйству. Такой, который знает замок и окрестности лучше меня.

В кабинете на секунду повисла тишина.

По тому, как Доннхад уставился на меня, я понял: старик откровенно офонарел. Наконец он медленно откинулся на спинку стула.

— Ярл… — сказал он осторожно. — Вы хотите… перестраивать покои?

— Не перестраивать, — ответил я. — Улучшать.

Я слегка усмехнулся.

— Если уж жить в этом замке, то жить по-человечески, — отрезал я.

Доннхад ещё несколько мгновений буравил меня взглядом, прежде чем его ладонь снова привычно утонула в бороде.

— Людей я найду, — произнёс он наконец, и в его голосе прорезалось некое подобие уважения. — Плотник у нас имеется. Старый Фергус — мастер ворчливый, но руки у него всё ещё крепкие. Найдутся и парни в помощь.

Он коротко кивнул, словно скрепляя уговор.

— Дерево подберём. А что до шерсти и тканей — нужно заглянуть в кладовые, проверить запасы.

Затем он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде уже не было прежнего недоверия — лишь глубокое, искреннее удивление.

— Да, ярл… — протянул он медленно. — Неожиданно это всё. Словно подменили тебя.

Я лишь пожал плечами, глядя на суровые очертания замка.

— Скоро я стану отцом. Пора наводить порядок. Значит, так: людей жду завтра с утра, сразу после завтрака. А ткани и шерсть осмотрим сегодня, как только закончим с обедом.

Я направился к покоям, чтобы позвать Мойру к обеду. В коридорах западного

Не дойдя нескольких шагов до двери, я увидел женщину. Она возникла впереди, словно тень, и преградила мне путь. Остановившись, она склонилась в лёгком поклоне, а когда подняла голову, я заметил, как искусно уложены её тёмные, густые волосы — так не заплетали косы простые служанки. Её платье, хоть и строгое, выдавало родовитость, скрытую за обманчивой скромностью.

На её губах заиграла улыбка.

— Ясного дня, уважаемый ярл Хокон, — её голос звучал мягко, почти вкрадчиво. — Приветствую вас под сводами Мак Гилле-Бригте. Если пожелаете, я могу сопроводить вас в зал к обеду.

Она чуть наклонила голову.

— Меня зовут Элли. Я кузина вашей жены.

Сначала она посмотрела на меня кокетливо, потом — оценивающе и похлопала ресничками. А затем, словно спохватившись, опустила глаза и изобразила скромность.

Ага…

Да, был бы юнцом, возможно и повёлся бы на эту игру. На Раису ведь в своё время повёлся.

Теперь же такие взгляды я научился читать без труда.

Передо мной стояла хищница. Волчица в овечьей шкуре.

И уж точно не просто так она оказалась здесь в нужный момент.

Я остановился на шаг от неё.

— Благодарю вас, леди Элли, — ответил я спокойно. — Но на обед меня сопровождает моя жена.

И, не задерживаясь более, прошёл мимо.

Я успел заметить, как её лицо на миг исказилось — словно красивая маска треснула. Глаза зло сверкнули, прежде чем она снова опустила ресницы.

Но я уже шёл дальше по коридору.

И мысленно отметил:

За этой девицей надо приглядывать.

Глава 17. Пешка… или игрок

Хокон.

Обед был накрыт в малом чертоге — не в том суровом зале, где на высоком троне вершил суд мормэр Амлайб, а в просторной палате для пиров. Здесь воздух, пропитанный дымом очагов и ароматом жареного мяса, казался густым и по-домашнему тёплым.

Когда мы с Мойрой переступили порог, под сводами уже гудела многоголосая знать Гэллоуэя. Длинные столы, тяжёлые от яств и оловянной посуды, тянулись вдоль стен, а в изголовье, на невысоком помосте, возвышался стол для тех, в чьих руках была власть. Там уже восседал сам Амлайб, суровый и непоколебимый; по правую руку от него расположился лорд Юэн — его верная тень и проницательный советник. Чуть поодаль вольготно устроился брат Отрик: он сидел так уверенно, словно камни этого замка признавали в нем хозяина не меньше, чем в самом мормэре.

Мы заняли свои места в этом кругу сильных мира сего. Я невольно обвел взглядом зал, пытаясь за шумом кубков и смехом разглядеть истинные лица тех, с кем мне теперь предстояло делить этот суровый край.

Места за столами распределялись по негласному закону крови и влияния: чем ближе к помосту мормэра, тем весомее было слово гостя. У самого подножия восседали знатнейшие вассалы, за ними — рыцари поскромнее, седовласые старейшины родов и старшие дружинники. Чем дальше вглубь зала, тем проще становились лица и грубее ткани одежд.

В этом пёстром собрании я отыскал взглядом Ирвина, брата-бастарда мормэра. Он сидел чуть поодаль, на границе между властью и забвением, но всё же сохранял достоинство своего происхождения. А рядом с ним… — его дочь. А … вот и Элли.

Она устроилась так, чтобы оставаться в тени, но при этом быть на виду у каждого. Тёмные волосы обрамляли лицо с безупречными чертами, а во взгляде, который я уже поймал в коридоре, светился острый, колючий интерес. Кузина моей жены, дочь непризнанного брата — в этом замке она была опасным украшением.

Почувствовав моё внимание, Элли едва заметно, одними уголками губ, подарила мне улыбку. В ней не было робости — только вызов. Я сухо отвел взгляд, переключив внимание на столы.

В зале было не меньше полутора сотен человек. Над рядами гостей стоял непрерывный гул, а слуги бесконечной вереницей проносили тяжёлые блюда. Это была еда людей меча и плуга — простая, обильная, пропитанная дымом и солью. В огромных деревянных чашах дымилась густая каша, на медных и глиняных пластах высились горы мяса: запечённого до чёрных пригарин и томлёного в котлах. Рыба — от копчёного лосося до золотистой форели — манила жирным блеском, а стопки грубых лепёшек исчезали быстрее, чем их успевали подносить. Тяжёлые кувшины с элем гуляли по рукам, щедро орошая глотки пирующих.

Я окинул этот пир взглядом и мысленно усмехнулся.

Ни тебе овощей, ни зелени… ни фруктов…

Про какие-нибудь компоты здесь и слыхом не слыхивали.

Да… культуру питания тут ещё менять и менять…

Я покосился на Мойру.

Особенно для моей беременяшки…

Ей сейчас витамины нужны, а не одно мясо с кашей.

За столом шли разговоры — то тихие, то громкие. Люди обсуждали урожай, набеги, торговлю, слухи с юга и из Нортумбрии.

Брат Отрик тем временем не умолкал. Его голос, вкрадчивый и гибкий, заполнял пространство вокруг нашего края стола. Он рассыпал язвительные замечания, словно острые специи, и тонкими вопросами направлял беседу с Амлайбом в нужное ему русло. Время от времени его взгляд — холодный и цепкий — замирал на мне. Так старый ворон на ветке высматривает внизу добычу, выжидая удобный миг.

Когда трапеза подошла к концу, он наконец обратился ко мне напрямую.

— Ярл Хокон, — произнёс он мягко, сложив унизанные перстнями пальцы на столешнице. — Я был бы признателен, если бы вы выкроили время для небольшой беседы.

Я встретил его взгляд спокойно и твёрдо.

— Разумеется, брат Отрик. — Я медленно поднялся со своего места. — Но прежде я провожу жену в наши покои.

Он ответил лёгким, почти невесомым кивком.

— Конечно. Семейные обязанности — дело угодное Господу, — в его тоне промелькнула тень насмешки, едва уловимая, как сквозняк. — Я буду ожидать вас в малом зале.

— Скоро я буду, — коротко бросил я и, поднявшись из-за стола, протянул руку Мойре.

Проводив жену до покоев и убедившись, что с ней всё в порядке, я поспешил на встречу с Крысом— именно так я про себя называл этого лицемерного святошу.

* * *

Брат Отрик прибыл в замок мормэра Гэллоуэя не просто так — у него была вполне определённая цель.

Сейчас главное — чтобы Мойра спокойно, насколько это вообще возможно, родила ребёнка. А значит, нужно держать Хокона в узде. Отрик слишком хорошо знал его крутой нрав и понимал: стоит дать тому волю — и беды не избежать. Пока Мойра носит

Но следить приходилось не только за ним.

За Амлайбом тоже нужен был глаз да глаз — тот вполне мог в гневе прибить Хокона. А пока этого допустить нельзя. Все они должны оставаться живы и на своих местах. Пока.

Настанет час, когда мормэру надо будет наречь преемника — и сделать это столь властно, чтобы ни один клинок в Гэллоуэе не посмел шелохнуться в знак протеста.

И именно поэтому ребёнок Мойры был так важен.

Наследник, в чьих жилах будет течь кровь дома Мак Гилле-Бригте… и кровь северян.

Отрик тихо усмехнулся про себя.

Мало кто в этом зале понимал, насколько большая игра сейчас ведётся.

Свейн видел дальше всех них.

Пока местные лорды делят земли и спорят за право сидеть ближе к столу мормэра, он строит королевство. Не просто королевство — империю моря.

Дания уже под его рукой. Норвегия склонится — вопрос лишь времени. А Англия…

Отрик чуть скривил губы.

На английском троне сейчас сидит мальчишка — глупый, амбициозный и уверенный, что корона делает человека великим. Он больше слушает льстецов, чем опытных советников, и мечтает о славе, не понимая, как легко её можно отнять.

Такие короли долго не держатся.

Особенно когда через море на них смотрит человек вроде Свейна.

Чтобы держать Англию, нужны опоры. Земли по ту сторону моря. Верные люди. Порты. Крепости.

И Гэллоуэй для этого подходил идеально.

Дикий край. Сильные воины. Удобные пристани. Близко к Ирландскому морю и торговым путям.

Если всё пойдёт по плану, ребёнок Мойры станет ключом к этим землям. Законным наследником, за которым встанут и гэльские кланы, и северяне.

А за его спиной — Свейн.

И тогда, когда придёт время, конунг сможет протянуть руку через море — и никто уже не сможет её отрубить.

Весь путь к замку и в течение всего обеда Отрик, подобно искусному охотнику, прощупывал Хокона взглядом. Он искал в нём прежние трещины: вспыльчивость, жадность или предсказуемую глупость. Он пытался разгадать, какие демоны ныне пируют в душе ярла, но раз за разом натыкался на глухую стену.

Хокон хранил молчание. Он держался с пугающим, ледяным спокойствием, которое совершенно не вязалось с тем человеком, которого Отрик знал прежде. Эта новая, выверенная тишина ярла тревожила брата Отрика куда сильнее, чем открытая угроза. В ней чудилась не покорность, а затаившаяся сила, соразмерная грядущей буре.

Отрик прищурился.

— Что же ты задумал, ярл…

Надо было поговорить с ним. И как можно скорее.

Потому что если Хокон вдруг решит играть в свою игру — он может одним ударом разрушить всё, что Отрик и Свейн строили годами.

Малый зал замка был тих и почти пуст. Лишь в камине тлели угли, и их красноватый свет дрожал на серых каменных стенах. Сквозь узкие бойницы тянуло холодным ветром — шёл последний месяц осени, и ночь быстро брала власть над холмами Гэллоуэя.

Брат Отрик ожидал.

Монах сидел у длинного дубового стола, сложив тонкие пальцы перед собой. Перед ним стояла кружка эля, но он едва притронулся к ней. Его тёмные глаза были устремлены к дверям, и в этом спокойствии чувствовалось напряжение человека, привыкшего думать на несколько ходов вперёд.

Тяжёлая дубовая дверь отозвалась протяжным скрипом, и в зал вошёл ярл Хокон.

Его фигура — высокая, широкоплечая, с белеющей повязкой на виске — казалась высеченной из того же сурового камня, что и стены замка. В его походке не осталось и следа прежней заносчивой бравады, которой он кичился раньше, словно дешёвым вином. Нынешний Хокон двигался размеренно, с какой-то хищной внимательностью в каждом жесте. Именно эта перемена, эта внезапно обретённая весомость движений, тревожила Отрика сильнее открытой угрозы.

Хокон.

Я подошёл к столу и замер, возвышаясь над монахом, прежде чем нарушить тишину.

— Я рад, что ты нашёл время, ярл Хокон, — спокойно произнёс он.

Я подошёл ближе и сел напротив него на лавку, вытянув ноги.

— Ты сам хотел поговорить, брат Отрик. Вот я и пришёл.

Несколько мгновений мы молчали.

На несколько мгновений в зале воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь тоскливым воем ветра, пробравшегося в щели древней кладки. В этой тишине два игрока замерли, оценивая силу и волю друг друга перед первым ходом.

Отрик не сводил глаз с моего лица. Он разглядывал меня так, будто хотел заглянуть под кожу и увидеть, что там внутри, будто читал потаённую летопись.

Я отвечал тем же.

Ну что ж, крыса… давай играть.

Отрик слегка наклонил голову.

— Я не могу не заметить, как сильно ты переменился, — наконец нарушил тишину монах, и голос его прозвучал вкрадчиво, как шорох рясы по камням.

Я лишь едва заметно повел плечом, словно стряхивая с себя навязчивое любопытство собеседника.

— Вот как?

— Да. По дороге в замок… за столом… даже сегодня в амбарах. Люди уже начали говорить.

Я усмехнулся.

— Люди всегда говорят. Это их любимое занятие.

— Верно, — мягко согласился он. — Слухи бегут быстрее гончих, ярл. Люди уже шепчутся о твоём новом нраве.

Он сделал паузу.

— Ты стал… рассудительнее.

— Может, просто головой приложился так, что мозги на место встали.

Отрик чуть улыбнулся. Но глаза его не улыбались.

— Возможно… особенно когда смерть дышит в затылок, — мягко добавил монах, и в его словах послышался едва уловимый холод металла.

— Я не властен над чужими языками. Пусть говорят, — отрезал я.

Отрик позволил себе тень улыбки — тонкой и острой, как лезвие бритвы. Он будто понял, что перед ним теперь не цепной пес, а игрок, чьи карты пока скрыты в тени.

— Иногда разговоры народа бывают полезны. Они показывают, куда движется ветер.

Я ничего не ответил.

Началась настоящая шахматная партия.

Он сделал первый ход.

Монах внимательно посмотрел на меня и продолжил:

— Я скажу прямо, ярл. Сейчас твоё положение очень важно. Твоя жена — дочь мормэра Амлайба. Она носит ребёнка. Наследника.

— Это всем известно.

— И именно поэтому, — продолжил Отрик тихо, — тебе следует быть особенно осторожным.

Я наклонился вперёд.

— Осторожным… в чём?

Он слегка постучал пальцами по столу.

— В своём нраве. В поступках. В словах. Ни для кого в этих землях не тайна, что ты ярл, человек-буря, чей путь устлан обломками кубков и отзвуками пьяных ссор. Ты слишком предсказуем в своей ярости и в своей алчности.

— К чему клонишь, монах? Боишься, что я пришибу кого-нибудь в порыве гнева? Думаешь о Мойре? Или, может, о самом Амлайбе?

— Я боюсь иного, ярл. Я боюсь, что в своём ослеплении

Вот и второй ход.

Я посмотрел на него внимательно.

— Говори прямо, монах.

Отрик некоторое время молчал.

Потом тихо сказал:

— Я служу великому человеку.

— Свейну.

— Да.

Имя прозвучало негромко, но тяжело.

— У конунга большие планы, ярл. — Голос Отрика стал едва слышным, почти интимным, проникающим под кожу.

Я небрежно откинулся на грубую лавку, демонстрируя напускное равнодушие.

— Об этом мне ведомо и без твоих подсказок, монах.

Отрик не отвел взгляда; его глаза, казалось, пытались нащупать дно моей уверенности.

— Я смею полагать, что ты не знаешь и половины, — он подался вперед, сокращая расстояние, и тень от его фигуры легла на стол, словно чёрное крыло. — Свейн Вилобородый не из тех, кто довольствуется лишь короной Дании. Его амбиции не знают берегов, как и его драккары.

В тишине зала эти слова прозвучали как объявление войны. Отрик замер, ожидая моей реакции на это откровение, которое могло перекроить карту всего Севера.

Я ничего не ответил.

Он продолжил:

— Он хочет объединить под своей рукой северные земли. Данию. Норвегию.

Его голос стал ещё тише.

— И Англию.

В зале на мгновение стало совсем тихо.

Я хмыкнул.

— Англию? Это серьёзный кусок.

— Особенно сейчас.

Он чуть скривил губы.

— Когда на её троне сидит мальчишка. Глупый и амбициозный.

— Король-юнец часто думает, что мир принадлежит ему, — продолжил Отрик. — Но море любит напоминать таким людям, как легко всё меняется.

Отрик сделал ещё один ход, и на этот раз сталь в его голосе уже не была прикрыта бархатом.

— Чтобы покорить Англию, мало одних лишь драккаров, — произнёс он, и каждое слово падало тяжело, как кованый гвоздь. — Нужны надёжные опоры. Преданные люди. Богатые земли. Крепкие союзы.

Его взгляд, прежде блуждающий, теперь вонзился в меня, острый и холодный.

— Такие земли, как Гэллоуэй.

Теперь туман окончательно рассеялся. Карта великой игры Свейна Вилобородого легла на стол между нами. Я позволил себе тихую, едва слышную усмешку, в которой не было веселья.

— И причём тут я, монах?

Отрик помедлил. Он медленно сцепил пальцы в замок, словно сжимая в ладонях невидимую нить судьбы. Его ответ был кратким, выверенным до последнего звука — фраза, которую он, без сомнения, оттачивал в тишине своей кельи.

— При всём.

В зале стало окончательно тихо. Воздух между нами застыл, наэлектризованный этим признанием. Отрик ждал, готов ли я принять свою роль в этом грандиозном замысле или предпочту остаться лишь помехой на пути великого конунга.

— Ваш брак — не случайность.

— Ну надо же? Какая старая новость, а то я не знал, — ехидно усмехнулся я.

Отрик, не делая акцент на мой сарказм, продолжил:

— Если у Мойры родится сын… он станет наследником этих земель.

— И это не новость.

— Тогда, — монах повысил голос, — появится человек, в чьих жилах будет течь кровь дома Мак Гилле-Бригте… и кровь северных ярлов.

Он слегка улыбнулся.

— Очень удобный союз.

Я смотрел на него молча.

И тут Отрик сделал ход, которого я ждал.

Он тихо сказал:

— Но есть одна проблема.

— Какая?

Монах внимательно посмотрел мне в глаза.

— Свейн не до конца доверяет тебе. Тем более из-за тебя его план всё время на грани.

В очаге тихо треснуло полено.

— Вот как.

— Ты храбрый воин, — продолжил Отрик спокойно. — Но ты… непредсказуем.

— Красиво сказано.

— Конунгу нужны рядом люди, которые чётко выполняют его приказы и не мешают своими безрассудными выходками его планам.

Он слегка пожал плечами.

— А ты — слабое звено, так как непредсказуем.

Я усмехнулся.

— И что же он собирается делать со мной?

Отрик выдержал паузу.

— Наблюдать.

— Через тебя?

Он не стал отрицать.

— В том числе.

Несколько секунд мы молчали.

Шахматная партия вышла на середину.

Я медленно встал.

Отрик тоже поднялся.

— Скажи моему брату, своему господину, — произнёс я спокойно, — что я не собираюсь ломать его игру. Иногда просто надо вовремя делится замыслами.

Монах внимательно посмотрел на меня.

— Но?

Я слегка улыбнулся.

— Но и пешкой быть не собираюсь. — Покопавшись в памяти Хокона, я переиначил: —Я не буду простым камнем на доске.

Мы стояли друг напротив друга, разделённые не только столом, но и пропастью несказанных слов. Два человека, запертых в каменном мешке замка, каждый со своими тайнами, тяжёлыми, как могильные плиты.

Отрик наконец медленно кивнул, признавая завершение этого раунда.

— Я передам твои слова, ярл.

Я развернулся и направился к выходу, чувствуя на спине его колючий взгляд. Тяжёлая дверь уже была близко, когда за спиной снова раздался его голос — тихий, но отчётливый, заставивший меня замереть.

— И ещё одно, Хокон.

Я обернулся через плечо.

— Да?

Отрик смотрел на меня с пугающей проницательностью, словно пытался просветить насквозь мою плоть и кости, добравшись до самой сути.

— Если ты действительно изменился… — он сделал паузу, и в его глазах блеснуло нечто, похожее на предчувствие беды или великой славы, — да… конунг прав, — и задумчиво добавил: — тебя действительно сложно просчитать.

Я не удостоил его ответом. Шагнув за порог, я скрылся в холодном коридоре замка, где сквозняки шептали о переменах, которые уже невозможно было остановить.

Факелы горели тускло, и их свет ложился на стены дрожащими пятнами.

Я отсчитал несколько шагов по гулкому коридору, замер у узкого окна и с силой вдавил ладони в шершавый, ледяной камень подоконника. Холод бодрил, вытесняя из мыслей душный одуряющий запах эля и воска.

— Ну и влип ты, Толян… — едва слышно выдохнул я в пустоту.

Внизу, в глубоком колодце двора, бессновался ветер, с сухим шелестом гоняя по камням палую листву. Но в голове всё еще гремело эхо разговора с Отриком. Каждое его слово продумано, каждая пауза, тяжёлая, как занесённый топор, каждый взгляд, в котором не было ни капли божьего милосердия.

Чем дольше я прокручивал это в уме, тем яснее проступала истина: передо мной сидел не просто монах в потёртой рясе. Этот крыс — «святоша» был игроком. Причём игроком такого уровня, что любая ошибка в этой партии могла стать последней.

— Так… давай по порядку, — прошептал я, закрывая глаза.

Армейская выучка и годы в операционной приучили меня к одному: в любой критической ситуации нужно отбросить эмоции и разложить всё по полочкам. Этот навык не раз вытаскивал меня из критических ситуаций в прошлой жизни. Похоже, здесь, среди суровых скал Гэллоуэя, он станет моим единственным верным союзником.

Итак, пункт первый — Свейн, мой венценосный братец.

Конунг Дании, человек, чьи амбиции уже переросли пределы его фьордов. Он не собирается до седых волос протирать

Дания — лишь плацдарм. Норвегия — приятный бонус. А настоящая цель, сверкающая золотом и серебром, — Англия.

Я невольно усмехнулся, глядя в серую мглу за окном.

— Ну конечно… Англия.

Огромный остров, полный незамерзающих портов, плодородных земель и бесконечной торговли. И, что важнее всего для хищника, — там сейчас сидел слабый король. Даже моих скудных познаний из двадцатого века хватало, чтобы вспомнить: история той эпохи — это бесконечная череда датских топоров, вгрызающихся в британский берег.

Свейн не просто грезил. Он готовился.

Гэллоуэй в этой игре был не просто клочком суровой земли, а тяжёлым замком на вратах Ирландского моря. Чтобы бросить все силы на Англию и не оглядываться назад, Свейну требовался монолитный, предсказуемый тыл. Гэллоуэй — это ключ к морским путям, это стратегическая база, это богатство и влияние, способное либо поддержать поход Свейна, либо вонзить ему нож в спину в самый неподходящий момент.

Но была и задача посложнее. Нужно было удержать короля Альбы в стальном кольце нейтралитета. Найти того, кто сумеет убедить северного соседа не протягивать руку помощи англичанам — ни звонкой монетой, ни калёной сталью. Гэллоуэй, зажатый между интересами королей и амбициями ярлов, становился тем самым рычагом, способным перевесить чашу весов.

Именно здесь, на этой шахматной доске, пропитанной запахом соли и грядущей крови, Гэллоуэй превращался из захолустного владения в ключевую фигуру. Тот, кто правил здесь, держал в руках не только свои земли, но и спокойствие конунга Дании.

Я почувствовал, как холод камня пробирает до костей, но мысли становились только чётче.

— Значит, я здесь не просто приблудный зять, — прошептал я. — Я — заслон. Или таран. Смотря куда этот святоша решит меня направить.

Я медленно провел ладонью по небритому подбородку, ощущая жёсткую щетину.

— Тесть… политический ресурс… — сорвалось с губ сухое эхо.

Я невольно фыркнул. Амлайб старел, и это тление было заметно в каждом его тяжёлом жесте, в каждом затухающем взгляде. Мормэр увядал на глазах, а достойного преемника, кроме Мойры, у него не было.

Картина мира, прежде туманная, начала обретать пугающе чёткие контуры. Если Мойра разрешится сыном… этот мальчик станет живым узлом, в который сплетутся все нити власти в Гэллоуэе. Он — законный наследник. Она — мать будущего правителя.

Я на мгновение замер, и само дыхание камня вокруг, казалось, остановилось.

— А я… регент.

Слово, чужое для этого сурового века, но идеально точное, обожгло мысли. Регент при малолетнем вожде. Тот, кто держит меч, пока рука наследника ещё слишком слаба. Фактически — полновластный хозяин этих земель.

Я тихо, приглушенно присвистнул, глядя в сгущающиеся сумерки двора.

— Ничего себе расклад, Толян… Из пенсионера-директора — в раздолбая. Из раздолбая — в серые кардиналы Севера.

Теперь становилось понятно, почему Отрик так настойчиво говорил о рождении ребёнка.

Ребёнок — это ключ, отпирающий врата к безраздельной власти.

Если Мойра скинет — весь этот грандиозный замысел рассыплется прахом, превратившись в гость замёрзшей земли.

Но если дитя явится в этот мир… Гэллоуэй послушно склонится перед волей Свейна.

Картина грядущего разворачивалась перед моим внутренним взором, как кровавое знамя на ветру. Свейн куёт единый щит из Дании и Норвегии, а затем обрушивает всю мощь северного шторма на Англию. И в этот миг Гэллоуэй стоит у него за спиной — не как угроза, а как верный, стальной оплот.

Я медленно покачал головой, не в силах сдержать тяжёлого вздоха.

— Вот это шахматная партия… — сорвалось с губ.

Я опустил взгляд на свои руки. Огромные, узловатые, покрытые старыми шрамами — ладони воина, привыкшего решать споры сталью. Но под этой грубой кожей теперь билось сердце совсем другого человека. Чужака, волею случая заброшенного в этот безжалостный век.

— И вот главный вопрос… — тихо произнес я, расправляя плечи. — Какая я фигура на этой доске?

Простая пешка, которой пожертвуют в дебюте? Фигура прикрытия, призванная отвлечь внимание? Или просто временный инструмент, который выбросят, как только он затупится?

Я снова вызвал в памяти взгляд Отрика. Этот невозмутимый, вежливый… и абсолютно ледяной взгляд. В нём не было тепла верности, лишь расчёт препаратора.

— Свейн мне не верит, — констатировал я, и эта мысль окончательно протрезвила. — Теперь это ясно как день.

Если бы во мне видели брата и союзника, конунг не прислал бы такого надсмотрщика. Отрик явился сюда не подставлять плечо. Он прибыл, чтобы держать поводок.

И если понадобится… убрать. Меня сотрут с доски, как лишний знак на песке.

Теперь всё встало на свои места. Горькая ирония ситуации проступила сквозь туман неизвестности: меня считали инструментом, временной декорацией в чужом триумфе.

Я посмотрел в сторону покоев, где за тяжёлой дубовой дверью находилась Мойра. Молодая, затравленная, носящая под сердцем дитя — она и не подозревала, в какой змеиный клубок её втянули. Для Свейна, для Отрика, даже для собственного отца она была не дочерью и не женщиной, а лишь живым сосудом для будущей власти. Политическим ресурсом. Пешкой, которую продвигают в ферзи.

Я тяжело выдохнул, и этот звук в пустом коридоре прозвучал как приговор старому миропорядку.

— Нет, ребята… — я покачал головой. — Так дело не пойдет.

В той, прошлой жизни, я видел немало подобных игр. Грязные интриги, подковерная борьба, предательства под маской добродетели — декорации менялись, но суть оставалась прежней. Только здесь ставкой были не кресла и счета, а живые люди и судьбы целого края.

Я оттолкнулся от стены и пошёл дальше по коридору.

— Значит, так… — пробормотал я себе под нос, — план у вас, господа хорошие, имеется. Только вот маленькая проблема… Я здесь тоже не дурак. Что ж… теперь он будет и у меня. И если уж судьба забросила меня в эту игру… То играть я тоже буду по-крупному.

* * *

Факелы на стенах тревожно затрепетали, бросая длинные изломанные тени, когда Хокон исчез в темноте перехода. В его глазах больше не было растерянности пришельца — в них зажёгся холодный, расчётливый блеск человека, который принял вызов и готов переписать правила этой игры под себя.

Ночью, того же дня, когда в замке уже погасли факелы и длинные коридоры погрузились в холодную полутьму, брат Отрик тихо вышел из своей кельи. Монастырской кельей это место можно было назвать лишь условно — небольшая каменная комната в восточной башне, куда его поселил мормэр Амлайб.

Отрик скользил сквозь полумрак замка, подобно бесплотному духу. Он знал: каменные стены имеют уши, а ночные тени — глаза, и в это время суток

Узкая боковая галерея, затерянная между бастионами, встретила его ледяным дыханием ветра. Здесь, в царстве серого камня и холодного лунного света, его уже ждали. Тёмная фигура, слившаяся с тенями, казалась частью самой кладки, пока не отделилась от неё.

— Вы заставили меня ждать, брат Отрик, — голос леди Элли прозвучал тихо, как шелест сухой листвы, но в нём отчетливо слышался холодный упрек.

Монах замер, сложив руки в широких рукавах рясы.

— Осторожность — это добродетель, которая позволяет нам доживать до следующего рассвета, леди Элли, — ответил он бесстрастно.

Девушка медленным движением откинула капюшон. Луна, пробившись сквозь прорезь бойницы, серебрила её бледную кожу, превращая лицо в изысканную и застывшую маску. Её глаза, бездонно-чёрные в этой ночной мгле, сверкнули жадным любопытством.

— Я видела его сегодня, — проронила она, и в её голосе, обычно медовом, прорезались колючие нотки. — Мы говорили в коридоре.

— И каков плод вашей беседы? — бесстрастно осведомился Отрик.

— Он не поддался. Ни на миг, — раздражение в её тоне стало почти осязаемым, как пепел на языке.

Монах смерил её долгим, изучающим взглядом, в котором читалась вековая усталость от человеческих слабостей.

— Вы решили пустить в ход своё главное оружие, леди Элли? Пытались его соблазнить?

— Я лишь проявила гостеприимство, предложив проводить его к трапезе, — она вскинула подбородок, но во взгляде промелькнула досада уязвленной хищницы.

— Но вы рассчитывали на большее, что он заглотит наживку гораздо глубже, — закончил за неё Отрик.

Элли ответила холодной, скользящей улыбкой, от которой веяло зимним инеем.

— Обычно мужчины быстрее понимают намёки.

Она сделала шаг к монаху, и лунный свет подчеркнул резкую линию её губ.

— Но этот… странный.

Отрик медленно кивнул.

— Я тоже заметил перемены. Хотя… может дела в предпочтениях Хокона.

— О чём вы?

— Говорят… я слышал… он предпочитает девственниц, — промолвил Отрик.

Несколько мгновений они молчали. Внизу во дворе скрипнула дверь конюшни, и снова всё стихло.

— Значит, план остаётся прежним? — тихо спросила Элли.

Отрик сложил руки в рукавах.

— Более чем когда-либо.

Он говорил спокойно, словно рассуждал о погоде.

— Мойра должна родить.

— Сына, — сухо добавила Элли.

— Если будет сын — прекрасно. Если дочь… всё станет сложнее.

Элли смотрела на него пристально.

— А потом?

Отрик слегка повернул голову, прислушиваясь, нет ли посторонних шагов.

— Потом мормэр Амлайб объявит наследника.

— Под вашим влиянием.

— Под влиянием обстоятельств, — мягко поправил монах.

Он продолжил:

— Ребёнок будет наследником Гэллоуэя. Но править будет регент.

Элли тихо усмехнулась.

— И этим регентом станет Хокон?

— На время.

Монах посмотрел на неё.

— До тех пор, пока король Свейн не укрепит свою власть.

— А что будет с Хоконом?

Отрик посмотрел на неё долгим взглядом.

— Это зависит от него.

Элли скрестила руки.

— Вы говорите, как священник.

— Я и есть священник.

— Нет, — тихо сказала она. — Вы игрок.

На мгновение монах улыбнулся.

— Возможно.

Элли приблизилась ещё на шаг.

— А какая роль у меня?

— Вы уже её играете.

Он говорил тихо, но твёрдо.

— Вы кузина Мойры. Вы живёте в замке. Люди привыкли к вам.

— И?

— Вы должны наблюдать. Наблюдать и слушать, — Отрик выделил каждое слово, словно вбивал колышки в сырую землю. — Стены замка Мак Гилле-Бригте стары, но у них прекрасный слух, если знать, к какому камню прижать ухо.

Элли вскинула бровь, и в её глазах вспыхнул опасный огонёк.

— Вы хотите, чтобы я стала вашей комнатной собачонкой? Шпионила за беременной кузиной и её полоумным мужем?

Монах не шелохнулся. Его фигура в лунном свете казалась изваянием из обсидиана.

— Я хочу, чтобы вы стали моими глазами там, куда мне вход заказан. Мойра доверяет вам по старой памяти. Хокон… Хокон сейчас ищет опору. Станьте этой опорой. Станьте тенью, которая всегда рядом, но никогда не мешает.

Он сделал паузу, позволяя ночному холоду подчеркнуть серьёзность момента.

— Узнайте, о чём они шепчутся по ночам. Узнайте, какие приказы он отдает своим фелагам, когда думает, что его никто не слышит. И самое главное — узнайте, действительно ли он верит в ту игру, которую начал вести в замке, притворяясь рачительным хозяином.

Элли плотнее закуталась в плащ, скрывая дрожь — то ли от ветра, то ли от азарта.

— А если я узнаю что-то… лишнее?

Отрик снова улыбнулся — на этот раз одними глазами.

— Лишнего знания не существует, дитя моё. Существует лишь знание, за которое ещё не назначена цена.

Элли прищурилась, и в глубине её зрачков отразился холодный блеск ночного неба.

— Значит следить за Мойрой? — её голос прозвучал почти шёпотом.

— За всеми, — отрезал Отрик, и тяжесть этого слова повисла в морозном воздухе. — Но в первую очередь — за Хоконом.

Девушка не выдержала и тихо, горько рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

— Неужели могущественный брат Отрик боится его? Простого воина с разбитой головой?

— Я боюсь тех, чьи поступки нельзя просчитать наперед, — бесстрастно отозвался монах. — Непредсказуемость — это трещина в фундаменте любого замысла.

Элли на мгновение умолкла, разглядывая причудливые тени на каменном полу.

— А если он… если он вдруг станет примерным мужем? Если окружит её заботой и миром?

— Тогда всё пройдет тихо. Как скучный, но надежный обряд.

— А если нет? — в её голосе прорезалось опасное любопытство.

Отрик ответил без тени сомнения, словно зачитывал приговор:

— Тогда земной путь ярла может оказаться… прискорбно коротким.

В этот миг луна окончательно разорвала саван облаков, залив галерею призрачным серебром. На лице Элли расцвела медленная, хищная улыбка — так улыбается лисица, почуявшая слабину в ограде курятника.

— Значит, если с Мойрой что-то случится… или дитя не увидит свет…

Отрик резко, по-змеиному подался вперед. Его взгляд, прежде спокойный, стал жёстким, как удар клинка.

— Нет.

Голос монаха обрел стальную мощь.

— Ребёнок должен родиться. Живым и здоровым.

Он сократил расстояние между ними до опасного минимума.

— Это единственное условие в нашем деле, которое не подлежит обсуждению. Нарушишь его — и сама пойдешь на корм воронам.

Элли не отвела глаз, приняв этот вызов с дерзостью истинной северянки.

— Понимаю, — коротко бросила она, вновь накидывая на голову тяжёлый капюшон. — Но если Хокон станет помехой на пути к этому рождению… или к тому, что будет после…

Отрик выпрямился, вновь превращаясь в смиренного служителя божьего.

— Это не тебе решать… и молчи женщина… и тогда церковь отпустит тебе все твои грехи — тихо, почти нежно произнес он.

Девушка кивнула.

— Хорошо.

Она уже повернулась уходить, но вдруг остановилась.

— Брат Отрик.

— Да?

— Вы уверены, что Хокон — тот человек, которого можно использовать?

Монах посмотрел в тёмный двор.

— Нет.

Он

— Именно поэтому за ним нужно следить.

Элли исчезла в тени коридора.

Отрик ещё некоторое время стоял неподвижно.

А затем тихо прошептал:

— Если только… он сам не начнёт играть в свою игру.

Отрик медленно, весомо кивнул, подтверждая собственные опасения. Тени, сгустившееся в галерее стали единственными свидетелями этого разговора.

Глава 18. Ярл расставляет тени

Мойра

Я замерла на краю постели, пытаясь унять мятежный рой мыслей, но они кружились, словно опавшие листья в предчувствии бури. В груди ледяным комом застыл страх, перемешанный с горьким непониманием.

Отец говорил, что удар мог стереть его память. И я, признаться, ухватилась за эту хрупкую надежду, как утопающий за соломинку. Мне грезилось, будто сама судьба милостиво перевернула страницу, даруя нам обоим чистый лист.

Но Хокон помнит всё. Он сам мне сказал.

И всё же… в этой привычной тьме что-то изменилось. Его голос больше не надрывается в яростном рыке, острые слова не жалят, а рука, прежде столь скорая на расправу, замерла. Сегодня он говорил со мной иначе — в его интонациях проскользнула пугающая, почти… мягкость. Он звучал как человек, а не как разъярённый зверь.

Я скользнула ладонями по коленям, пытаясь согреть пальцы, ставшие холодными, как лёд.

— Может быть... рана глубже, чем мы думали... — мой шепот растворился в тишине комнаты.

Перед глазами всё ещё стояла эта белая повязка и багровые пятна на волосах. Я знала: бывает, что сильная боль ломает человека, переплавляя его суть в нечто иное. Но эта надежда не приносила покоя. Напротив, она горчила, как полынь.

Потому что в тени сознания билась иная мысль. Громкая. Леденящая.

А что, если это лишь маска? Что, если за этой непривычной кротостью скрывается капкан, который он расставил с пугающим терпением? Вдруг он просто что-то задумал?

Я тяжело вздохнула и я обвела взглядом наши комнаты.

Отец отвел нам западное крыло — отдельные покои, застывшие в камне и безмолвии. Когда-то эти стены возводили как тихую гавань для младших в роду, но время и сквозняки давно выветрили отсюда уют. Воздух казался колючим и старым, словно его никто не согревал десятилетиями.

Мой взор скользил по скудному убранству: небольшая зала, где в очаге лениво и дымно догорали поленья, спальня, затаившаяся в тенях, и… каморка для служанки. Вот и весь наш мир, зажатый в холодном камне.

Завтра... завтра я велю принести тяжёлые ковры и старинные гобелены. Ткань должна удержать тепло и скрыть эту неприютную наготу стен. Благо, всего у меня хватит, чтобы превратить даже этот склеп в подобие дома. Да, решено. Завтра я укрою нас шёлком и шерстью.

Мой взгляд снова упал на кровать — узкий островок в море теней. Она казалась слишком тесной для двоих, и от этой близости, ставшей неизбежной, горло сдавило невидимым обручем.

Что мне делать? Куда бежать от этого смятения?

В тишине комнаты снова зазвучало эхо его голоса: «Иди отдыхай… я за тобой зайду». В этих словах больше не было привычного яда, лишь странная, пугающая двусмысленность. Был ли это приказ или… приглашение?

А следом, словно удар сердца, отозвалось другое: «Я буду участвовать во всём, что касается ребёнка».

Я невольно прижала ладонь к животу, защищая ещё не рождённую жизнь. Там, под моим сердцем, билась та единственная нить, что теперь связывала нас крепче любых клятв и страшнее любых угроз.

Когда его ладонь опустилась на мой живот, сердце пропустило удар, а по телу пробежала дрожь первобытного страха. Я замерла, ожидая удара или грубости.

Но бури не случилось.

Его прикосновение было иным — осторожным, почти невесомым, пропитанным неожиданным теплом. В этом жесте не было властности зверя, лишь тихая, благоговейная нежность. И чудо свершилось: ледяные оковы страха внутри меня начали таять. На смену им пришёл покой, странный и зыбкий, как предрассветный туман.

Мне стало тепло. По-настоящему. От осознания, что он не безразличен к той крохотной искре жизни, что теплится во мне.

— Господи… дай мне силы… — едва слышным вздохом сорвалось с моих губ в пустоту комнаты.

Тихий скрип двери разрезал тишину, заставив меня вздрогнуть. В полосе света, пробивавшейся из коридора, возник силуэт Хокона. Он замер на пороге, и в пляшущих бликах очага его лицо казалось высеченным из камня — строгим, отмеченным печатью глубокой усталости.

Его взгляд медленно скользнул по комнате и остановился на постели. В этом мимолетном движении, в том, как на мгновение сошлись на переносице его брови, я прочла немую оценку: кровать была слишком тесна.

Затем он посмотрел на меня.

— Как ты себя чувствуешь, Мойра? — его голос, лишенный прежней грозы, звучал ровно, почти бережно.

— Хорошо… — выдохнула я, едва узнавая собственный голос.

Тишина повисла между нами, густая и зыбкая. Хокон медлил, словно взвешивая на невидимых весах какое-то решение.

— Ты ложись спать, — произнёс он наконец, и я почувствовала, как по телу пробежал холод ожидания. Но следующие слова разрушили все мои догадки:

— А я пойду к Бьёрну.

— К… Бьёрну? — переспросила я, не веря своим ушам.

Он уже стоял в дверях, полуобернувшись к тени.

— Не думай ни о чём плохом, — бросил он на прощание, и в этой короткой фразе мне почудилось обещание невозможного. — Всё будет хорошо.

Дверь тихо закрылась, оставив меня наедине с эхом его слов и внезапно опустевшей комнатой.

Я медленно опустилась на постель, укрываясь тяжёлой овечьей шкурой, словно щитом от всего мира. Внезапно в груди разлилась странная, невесомая лёгкость: он не коснулся меня, не потребовал покорности, а просто подарил мне право на покой.

Повернувшись на бок, я прижала ладонь к животу, чувствуя, как внутри затихает буря.

— Всё будет хорошо… — шёпотом, как молитву, повторила я его слова, пробуя их на вкус.

За стенами замка безумствовал ветер, его яростный вой лишь подчёркивал тишину комнаты. Свеча, вспыхнув в последний раз, погасла, и покои окутал мягкий, бархатистый полумрак. Я ещё долго вслушивалась в шорохи старого замка, боясь спугнуть это хрупкое перемирие, но благодатная усталость оказалась сильнее тревоги. Под монотонную песню осеннего ветра я сама не заметила, как соскользнула в глубокий, безмятежный сон.

Хокон.

Я вошёл в свои новые владения, и тяжёлая дубовая дверь с глухим вздохом отсекла меня от остального мира. Здесь, в западном крыле, поселилась та особая, густая тишина, что живёт лишь в древних крепостях — она соткана из шороха остывающего камня, скрипа усталых балок и заунывной песни ветра, бьющегося в неприступные стены.

Я замер, изучая свой новый приют. Скудная зала с капризным очагом, спальня, каморка...

Усмешка сама собой тронула губы. Это ложе, рассчитанное на хрупкую пару, явно не ждало в гости северянина моих статей. Но куда больше тесноты меня задел страх Мойры — он плескался в её глазах, прозрачный и горький.

— Так... — пробормотал я, чувствуя, как внутри ворочается глухое раздражение на этот холод.

Она и так идёт по краю. Бремя ребенка, муж-чужак, ставший её кошмаром, и этот замок, дышащий ледяным безразличием. Нет, так дело не пойдёт. Если уж судьба забросила меня в эту нору, я переделаю её под себя. Завтра здесь будут мастеровые. Кровать станет шире, сквозняки замолкнут, а полы оденутся в дерево и шкуры. Жить можно везде, но я привык жить по-человечески.

Я взглянул на неё. Мойра сидела на краю постели, окаменев от напряжения, пытаясь укротить дрожь в руках.

— Как ты себя чувствуешь, Мойра? — мой голос прозвучал спокойнее, чем я ожидал.

Она растерялась, словно не привыкла к простым вопросам.

— Хорошо… — едва слышно отозвалась она.

Я кивнул, обрывая эту тягостную паузу:

— Ложись спать. И ни о чём не беспокойся. Я пойду к Бьёрну.

Не давая ей опомниться, я вышел прочь. Коридор обдал меня холодом и густым полумраком. Факелы едва боролись с темнотой, выхватывая из неё лишь куски мрачного камня. Ветер гулял по галереям так вольно, будто замок стоял на самом краю мира.

Я шагал к служебному ходу, и каждый мой шаг отдавался гулким эхом в этом каменном лабиринте.

Ночь уже вступала в свои права.

Я остановился на мгновение, огляделся и направился к служебному ходу.

Среди гулких хозяйственных построек во дворе мормэр отвёл место для моих людей — Орма и Бьёрна. Его, то есть уже мои, верные фелаги. Они не были мастерами изящных речей или глубоких раздумий, но в ярости сечи их спины были надежнее гранитных скал.

Я размеренно шагал по длинной галерее, когда впереди, у самого излома стены, мелькнула тень. Кто-то стремительно скрылся за углом.

Я замер, прислушиваясь к инстинктам. Это не был слуга — те передвигаются по замку тенями, сгорбившись под грузом привычного страха и стараясь слиться с камнями. Незнакомец же двигался хищно, быстро и слишком уверенно для этого часа.

Я ускорил шаг, сокращая расстояние. На повороте, в неверном, дрожащем свете факела, на миг показался край тёмной тяжёлой ткани. Сутана.

Я невольно прищурился, и губы тронула холодная усмешка.

— Так-так… Брат Отрик.

Я остановился, глядя вслед исчезающей фигуре. Что забыл этот святоша здесь в столь поздний час? Его келья притаилась в другом крыле, под сенью часовни, далеко от этих коридоров. Ночь — время для молитв или для заговоров, и что-то подсказывало мне, что Отрик сейчас далёк от святых текстов.

Мы сейчас в западном крыле и оно почти пустое. Здесь живём только мы с Мойрой и нашими слугами. Я некоторое время стоял неподвижно.

— С кем-то встречался?.. — тихо сам себе сказал я. — С кем же ты встречался, святой отец?.. — негромко повторил я в пустоту.

Ответа, разумеется, не было — лишь эхо моих слов, споткнувшись о холодный свод, затихло вдали, качнув головой я пошёл дальше.

Во внутреннем дворе холод впивался в кожу острее, чем под крышей. Ноябрьский ветер, полноправный хозяин этих мест, бесчинствовал между постройками: он яростно терзал нагие ветви кустов и с сухим, костяным шелестом гнал по подмёрзшей земле палую листву.

Луна, словно играя в прятки, изредка прорывалась сквозь лохматые тучи, обливая двор призрачным, мертвенно-бледным светом. В этих неверных вспышках я направился к домам, где под защитой бревенчатых стен отдыхали мои люди.

Не успел я сделать и десятка шагов, как из рваных теней кустарника соткались три фигуры. Они выросли передо мной почти бесшумно, словно сама ночь породила их из сырого тумана и праха.

Я нахмурился, чувствуя, как тело привычно напружинилось, а ладонь сама собой нашла хладную рукоять ножа. Фигуры замерли в нескольких шагах, не переступая черту, за которой начинается танец стали.

Я впился взглядом в их лица, скрытые капюшонами, и вдруг в лабиринтах памяти вспыхнула узнавание. Острое, как укол иглы.

— Чёрт… ёлки-палки…

Я узнал их. Верные тени Хокона. Ищейки — наёмники.

Это были те самые люди, которых Хокон когда-то отправил по следу Мойры. Словно матёрые волки, они неотступно выслеживали каждый её шаг, пока наконец не вытянули тонкую нить её судьбы из запутанного клубка неизвестности. Именно они, не осознавая, шаг за шагом, привели меня к самому порогу этой истории, став невольными зодчими нашей встречи.

Они стояли неподвижно, ожидая знака, и в их молчании крылась тайна, которую они принесли на своих подошвах вместе с дорожной пылью.

Старший из них отделился от тени и шагнул вперёд. Высокий, поджарый, с лицом, напоминающим острие клинка, и глазами, в которых застыла холодная проницательность.

— Доброй ночи, ярл, — произнёс он вкрадчиво, почти шёпотом.

Я скрестил руки на груди, чувствуя, как ночной холод пробирается под плащ.

— Доброй? — короткая усмешка сорвалась с моих губ. — Смотря для кого.

Я медленно перевёл взгляд с одного на другого, изучая их застывшие фигуры.

— Что привело вас сюда в такой час?

Холодный ветер вновь пронёсся по двору, теребя их плащи. Мои ищейки обменялись быстрыми, едва уловимыми взглядами. Наконец, тот же человек ответил, и в его голосе прозвучала пугающая уверенность:

— Мы ждали вас, ярл.

Я невольно прищурился, чувствуя, как внутри натягивается струна тревоги.

— Зачем?

Мужчина чуть наклонил голову.

— Чтобы узнать, служим ли мы вам дальше.

Я невольно усмехнулся. Хороший вопрос.

В этом замке, пропитанном чужими замыслами и недобрыми взглядами, собственные глаза и уши в тени были не роскошью, а единственным залогом выживания.

Я медленно прошёлся перед ними, словно хищник, взвешивающий цену следующего шага. Пламя факела у ворот тревожно дрогнуло, и наши тени, изломанные и длинные, легли на холодные камни двора, будто чёрные клинки.

— Так… — произнёс я наконец, нарушая тишину. — Вы хорошо поработали, ребята.

Я заметил, как они едва заметно выпрямились, ловя скупую похвалу.

— И я намерен и впредь полагаться на вашу службу.

Высокий снова склонил голову в знак признательности:

— Для нас это честь, ярл.

Я остановился прямо перед ними, и мой взгляд стал жёстким.

— Тогда слушайте внимательно.

Ветер на мгновение задохнулся, и двор погрузился в тяжёлую, звенящую неподвижность.

— Мне нужно знать всё о бастарде моего тестя. О его людях, о тайных связях, о каждом трактире, где он бывает, и о каждом слове, что он роняет в кубки.

Я сделал короткую паузу, давая им прочувствовать важность приказа.

— И не спускайте глаз с

Один из ищеек коротко, по-волчьи кивнул.

— Но главное… — я понизил голос до вкрадчивого шёпота, — следите за братом Отриком. Где он бывает. С кем говорит. Кто приходит к нему ночью. Ни одна мелочь не должна ускользнуть.

На этот раз они переглянулись уже иначе — с острым, понимающим вниманием. Имя монаха явно не впервые касалось их слуха.

Старший ответил с бесстрастным спокойствием, которое рождается лишь в тени:

— Мы поняли, ярл.

Я закрепил приказ, чеканя каждое слово:

— Каждую кроху сведений, каждый шёпот — всё нести мне.

— Будет исполнено.

— Следующая встреча — через два дня, — я указал на густую поросль у стены, где мрак был особенно плотным. — Здесь же. В тот же час.

Ветер, на мгновение затихший, вновь забился в ветвях, наполняя двор сухим ропотом. Я обвёл их взглядом, тяжёлым и предостерегающим:

— И если земля под ногами задрожит… если случится что-то из ряда вон…

Я выдержал паузу, впиваясь в их лица.

— Дайте знать немедля.

Высокий почтительно отступил на шаг, растворяясь в сумерках.

— Мы приняли задачу.

Я коротко, по-военному кивнул, обрывая разговор:

— Всё. Свободны. Исполняйте.

На миг двор замер в торжественной, звенящей тишине.

— Благодарим, ярл… за доверие, — донеслось из темноты.

Я не стал тратить слов на ответ, лишь едва заметно склонил голову. Три тени, словно порождения самого ноябрьского тумана, бесшумно скользнули прочь и растаяли. Спустя мгновение казалось, что камни двора всегда были пусты, а наш разговор мне лишь пригрезился под вой ветра.

Я остался один. Ноябрьская ночь снова сомкнулась вокруг меня.

Я посмотрел на тёмные окна замка.

— Ну что ж… — тихо произнёс я и медленно направился к домику Бьёрна.

Игра началась...

Я нашёл домик Бьёрна по свету, пробивавшемуся из-под плохо пригнанной двери. Внутри было шумно — что-то гремело, трещали поленья в очаге и слышалось довольное ворчание человека, которому в жизни пока всё нравится.

Я толкнул дверь и вошёл.

Приют моего фелага встретил суровой простотой: грубо отёсанный стол, тяжёлая лавка и одноместное ложе у стены. У очага, в котором лениво перемигивались угли, сиротливо сохли сапоги, а воздух был густо замешан на запахах горького дыма, влажной шерсти и крепкого эля — терпкий настой, напоминающий туман над данским фьордом.

Бьёрн сидел на скамье, развернув свои медвежьи плечи, и сосредоточенно ковырял острием ножа в куске сыра. Увидев меня, он вскинул голову, и его лицо озарила широкая, лукавая ухмылка.

— Привет молодому мужу! — пробасил он, и его голос заполнил тесную комнату. — Уже надоела жена?

— Прикуси язык, — отозвался я с обманчивым спокойствием. — Или соскучился по моему кулаку?

Бьёрн тут же вскинул ладони в шутливом жесте капитуляции:

— Да я что… я же просто так…

Я прошёл к столу, чувствуя, как тяжёлый, пропитанный ночной сыростью плащ соскальзывает с плеч. В глубине души я невольно усмехнулся: этот нехитрый солдатский уют и грубые шутки сейчас были мне куда понятнее, чем зыбкое молчание в покоях Мойры.

Так… этих салаг надо срочно перевоспитывать.

Они хорошие бойцы. Верные. Но мозги у них иногда работают хуже старого весла.

А значит — надо занять их делом.

Я сел на край стола.

— Бьёрн.

Он насторожился.

— Завтра на рассвете отправишься с Ормом к моему драккару, — мой голос прозвучал резко, обрывая остатки шуток.

Бьёрн вмиг подобрался, и в его глазах вспыхнул знакомый азарт.

— На «Змея»? — переспросил он, предвкушая дело.

— Да. Привезёте мои вещи. Меха, что взяли в последнем походе, и тот дубовый сундук, окованный серебром.

Он коротко, по-разбойничьи присвистнул, и на его лице отразилось искреннее одобрение.

— Вот это разговор по делу, ярл.

— И ещё… — я выдержал паузу, пригвождая его взглядом к месту. — Возьмёшь с собой нашего хёвудсмида.

Бьёрн недоуменно моргнул, и его широкое лицо вытянулось от удивления.

— Нашего главного корабела? — переспросил он, словно не веря своим ушам.

— Его самого, — отрезал я, и мой голос в тесной комнате прозвучал веско.

— Пусть берёт с собой помощников и все свои лучшие снасти.

— И инструменты тоже? — Бьёрн озадаченно почесал затылок, пытаясь увязать сурового мастера топоров с каменными стенами замка.

— Именно. Все, до последнего резца.

Я выдержал паузу, давая приказу осесть в его голове, и добавил:

— Сразу после завтрака — ко мне. С полным отчётом и готовыми к работе руками.

Бьёрн некоторое время буравил меня взглядом, пытаясь угадать скрытый мотив в этом странном приказе. Наконец, он не выдержал:

— Ты что же, решил драккар строить прямо посреди этих каменных стен?

Короткая усмешка тронула мои губы.

— Нет. Не драккар.

Я подался вперед, и тень от моей фигуры накрыла стол, придавая моим словам особую вескость.

— Но работа для него найдется. И работа немалая.

Бьёрн лишь озадаченно качнул головой, в его глазах читалось искреннее изумление.

— Вот уж не думал, ярл, что ты в заправские хозяйственники подашься.

— Довольно об этом, — прервал я его, и в моём голосе прозвучали нотки холодного металла, подобающие вождю северян. — Поведай лучше, какие вести принёс сегодняшний день. Чем вы с Ормом тешили себя под сенью этих гэллоуэйских сводов?

Бьёрн вмиг преобразился. В его глазах вспыхнул тот особенный огонёк, что бывает у старых воинов, почуявших добычу или заговор.

— Что ж, ярл, — начал он, степенно поглаживая редкие волосёнки, имитирующие бороду, — сперва наши мы выполняли твоё распоряжение у амбаров. Должен признать, мормэр не жалеет зерна для своих закромов, хотя крысы там жирнее, чем в добром бриттском трактире.

Я кивнул, поощряя его к дальнейшему рассказу.

— А после?

— А после мы решили совершить небольшую прогулку, — он хитро прищурился, напоминая бывалого следопыта, изучающего чужой лес. — Нужно же было разузнать, как устроено это каменное гнездо, чтобы в случае нужды не плутать впотьмах.

Я хмыкнул, прекрасно зная повадки своих людей.

— И каковы же плоды ваших трудов?

— Хе-хе... мы надеялись встретить в этих унылых переходах какую-нибудь миловидную пташку, чьё щебетание скрасило бы суровость нашего быта.

Я лишь качнул головой.

— Я так и думал. Твои помыслы неизменны, как приливы в Северном море.

Бьёрн негромко рассмеялся, но тут же подался вперед, и его лицо приняло выражение величайшей важности.

— Но знаешь, — прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на суеверное почтение, — одна из них зацепила сердце Орма всерьёз.

— Неужто так хороша простая поломойка? — осведомился я с долей иронии.

— О нет, Хокон! — Бьёрн яростно затряс головой. — Эту крепость не возьмешь приступом, да и помыслить о таком — грех. Она не из тех, кому задирают юбку в тёмном углу.

Я приподнял бровь, заинтригованный этим признанием.

— Вот как? Кто же она?

Я медленно, пробуя слово на вкус, повторил:

— Леди?

Бьёрн утвердительно кивнул, и в его глазах блеснул хищный огонёк первооткрывателя.

— Истинная леди... Темноволосая, статная, с тем колдовским взором, что лишает воинов сна. Манкая, ярл, как сирена в тумане.

Догадка молнией прорезала мои мысли.

— В платье цвета глубоких сумерек? — спросил я, уже зная ответ.

Бьёрн замер, уставившись на меня с нескрываемым изумлением.

— Именно так.

— И с тонким серебряным обручем, вплетённым в косы? — добавил я, восстанавливая в памяти её облик.

Лицо моего фелага расплылось в широкой, довольной улыбке, какую можно встретить лишь у заговорщиков, сошедшихся в одной цели.

— Ага! Значит, и твой взор не прошел мимо этой жемчужины!

Я лишь тихо вздохнул, чувствуя, как нити интриги сплетаются в тугой узел.

— В общем, — продолжал Бьёрн, и голос его так и лучился самодовольством, — завтра под сенью старых вязов у них назначено свидание. Наш добрый Орм не теряет времени даром.

Я некоторое время хранил молчание, глядя в пляшущее пламя свечи, прежде чем произнести со всей серьёзностью:

— Это кузина моей жены, Бьёрн.

Он недоуменно моргнул, словно я заговорил на латыни.

— Да? И что с того?

— Она плоть от плоти того самого бастарда, что приходится братом моему тестю. В её жилах течёт кровь, замешанная на старых обидах и тайных притязаниях.

Бьёрн пренебрежительно фыркнул, как конь, почуявший лишнюю кладь, и размашисто махнул рукой.

— Да брось ты, Хокон! Оставь эти родословные летописцам. Девка она и есть девка, какие бы шелка ни шуршали на её бедрах. Ну, платье подороже, ну, личико чище, чем у судомойки — вот и вся разница.

Я лишь медленно покачал головой, чувствуя, как за этой внешней простотой проступает тень опасности.

— Может быть, друг мой... Может быть. Но помни: не всякий цветок, что благоухает в замковом саду, лишён ядовитых шипов.

Я медленно поднялся, чувствуя, как усталость невидимым грузом оседает на плечи.

— Ладно, — мой голос прозвучал глухо в полумраке комнаты. Я задержал взгляд на пляшущих языках пламени, которые, казалось, нашёптывали древние пророчества. — Утро вечера мудренее, Бьёрн.

Я коротким жестом указал на ложе:

— Ложись. С первыми лучами солнца нас ждут дела, не терпящие отлагательств.

Бьёрн ответил зевком столь богатырским, что его верный нож едва не выскользнул из загрубевших пальцев.

— Это по мне, ярл, — пробормотал он, уже во власти дремоты.

Я опустился на кровать, закинув руки за голову и вглядываясь в неверные тени на потолке. Тем временем Бьёрн, не знавший нужды в мягких перинах, сгрёб с лавки охапку овечьих шкур и мехов, обустраивая себе ночлег у самого очага.

Огонь вёл свою тихую беседу, потрескивая сухими поленьями, а за стенами, в щелях древней кладки, заунывно вторил ему холодный осенний ветер. Мой фелаг зарылся в мех, натянул его до самых плеч и спустя мгновение огласил комнату мерным, тяжёлым сопением спящего воина.

Я же ещё долго лежал с открытыми глазами. Слишком много лиц мелькало перед взором, слишком много недосказанных слов зависло в холодном воздухе этого замка. Тайны сплетались в тугой узел, и чужие игры затягивали нас в свой водоворот.

Но в конце концов даже встревоженный разум сдался перед изнурением дня. Веки отяжелели, я закрыл глаза, и вскоре тишину покоев нарушали лишь мирный треск дров да глубокое, мерное дыхание двоих мужчин, нашедших краткий покой среди надвигающейся бури.

Глава 19. Завтрак для жены ярла

Хокон.

Я пробудился в тот час, когда ночь ещё не сложила своих полномочий, но в воздухе уже чувствовалось робкое дыхание грядущего дня. За каменными стенами затих неистовый ветер, и в предрассветной мгле послышались первые, едва уловимые оклики птиц. В очаге, словно умирающие звезды, мерцали угли, отбрасывая на стены неверные багровые тени.

Я сел на ложе, погрузившись в чуткую тишину, которая бывает лишь перед самым рассветом.

Бьёрн сладко спал на своей импровизированной лежанке у камина, раскинувшись на мехах с той беззаботностью, с какой воины засыпают после доброй сечи или хмельного пира. Его храп, мерный и могучий, мог бы поспорить с грохотом северного прибоя.

Усмешка тронула мои губы.

— Подъём! — мой голос, сухой и резкий, как треск ломающейся ветви, разрезал безмолвие.

Метаморфоза была мгновенной. Бьёрн вскочил, точно подброшенный невидимой пружиной, и его рука в то же мгновение сомкнулась на рукояти меча.

— Где они?! — прохрипел он, дико озираясь по сторонам в поисках неприятеля.

Я спокойно поднял руку, останавливая его порыв.

— Полно, мой друг, — произнёс я с лёгкой иронией. — Нападения нет. Просто нас сегодня ждут великие дела.

Бьёрн медленно опустил меч и провёл рукой по лицу.

— Хокон… — пробормотал он. — Ты когда-нибудь слышал, что люди по утрам спят?

Я уже натягивал сапоги.

— Слышал.

Я посмотрел на него.

— Но это не наш случай.

Он тяжело вздохнул.

— Ладно… что делать?

— Иди буди Орма, — сказал я. — И отправляйтесь на мой драккар.

Бьёрн кивнул.

— Привезти вещи?

— Всё, как я вчера говорил.

Я накинул плащ.

— Меха, сундук с серебром… и хёвудсмида с помощниками.

Бьёрн почесал затылок.

— И инструменты?

— И инструменты.

Он зевнул.

— Будем у тебя после завтрака.

— Буду ждать, — ответил я.

Сказав это, я вышел во двор.

Холодный утренний воздух окончательно развеял остатки сна, вернув мыслям былую остроту. Камни двора поблескивали от ночной росы, а на востоке небо едва заметно светлело, окрашиваясь в пепельные тона предрассветного часа.

Слуга, застигнутый мною у колодца, поспешно зачерпнул ведро и поднёс воду. Она оказалась ледяной, точно горный ручей, только что вырвавшийся из-под снежного плена. Я щедро плеснул её в лицо, чувствуя, как каждая капля возвращает телу бодрость, а духу — решимость.

— А теперь, малый, проводи-ка меня на кухню, — велел я.

Парень воззрился на меня с нескрываемым изумлением — не каждый день знатные лорды ищут дорогу к очагу в такой час. Однако мой взгляд не располагал к расспросам, и, не проронив ни слова, он покорно зашагал впереди.

Мы миновали узкий лабиринт коридоров и спустились в чрево замка. Здесь уже вовсю пульсировала жизнь: гремела медная утварь, жалобно стонали дверные петли, а в воздухе висел гул множества голосов.

Кухня встретила меня жаром и суетой. В огромном зеве очага ревело пламя, лизавшее бока тяжёлых закопчённых котлов. Вдоль стен тянулись бесконечные столы, едва дышавшие под тяжестью мучных мешков, пузатых мисок и плетёных корзин, доверху набитых снедью.

Я переступил порог и мой голос, привыкший перекрывать шум битвы, заполнил помещение:

— А ну-ка! Кто

Шум мгновенно захлебнулся. Из-за разделочного стола, неспешно вытирая руки, вышел мужчина лет сорока — статный здоровяк в засаленном переднике, чьи широкие плечи могли бы сделать честь любому воину.

Он смерил меня взглядом — дерзким, но острым, в котором не было и тени холопской глупости.

— Я, — отозвался он гулким басом. — Главный кухарь.

В его голосе прозвучало столько невозмутимого достоинства, будто он был не повелителем поварёшек, а могучим конунгом в своём чертоге.

Я коротко кивнул, оценив его выправку:

— Хорошо.

Я шагнул в круг света от очага, и вкрадчиво, но веско спросил:

— Поведай мне, мастер ножа и поварёшки, чем ты намерен потчевать леди Мойру в утренний час?

Кухарь равнодушно пожал плечами, словно речь шла о привычном ритуале, не требующем души.

— Для леди? — он принялся загибать толстые пальцы. — Яйца, солёный сыр, ячменная лепёшка… Ну и кубок молодого эля, разбавленного водой, дабы не туманить взор с утра пораньше.

Я медленно покачал головой, обрывая его перечень.

— Нет. Это не годится.

В глазах здоровяка промелькнуло искреннее изумление.

— Как это — нет? Чем же плоха господская трапеза?

Я заговорил негромко, но в каждом моём слове сквозила сталь приказа:

— Отныне и впредь на рассвете моей жене надобен свежий творог, вобравший в себя сладость трав.

Кухарь приподнял бровь, улавливая перемену в моём тоне.

— Стакан молока, ещё хранящего тепло утреннего удоя, — продолжал я, не сводя с него глаз. — Золотистый мёд и лепёшки, самые нежные, какие только способна выдать твоя печь.

Теперь он смотрел на меня иначе — с тем вниманием, какое мастер проявляет к другому мастеру, узнавшему сокровенную тайну.

Я выдержал паузу, обводя взглядом закрома, где в полумраке угадывались очертания корзин.

— А чем богаты ваши погреба из даров земли и сада? — осведомился я, и голос мой эхом отразился от сводов.

Кухарь на мгновение погрузился в раздумья, припоминая описи своих кладовых.

— Репа, — начал он неспешно, — морковь, что сластит в похлёбке, крепкая капуста да лук. — Он развел своими могучими руками в жесте бессилия. — Фрукты давно сошли, ярл. Зима стучится в двери. Разве что сушка, сморщенная, как кожа старого конунга.

Я уже открыл рот, чтобы выразить свое недовольство, но в глазах здоровяка внезапно вспыхнула живая искра.

— О! — воскликнул он, точно вспомнив о спрятанном сокровище. — Есть ещё лесные ягоды!

— Какие же? — я подался вперёд, заинтригованный этой вестью.

— Ребятня принесла вчера целый короб, — кухарь ухмыльнулся, и лицо его на миг стало по-мальчишески задорным. — Набрали в моховых топях кау-бери... и кислую фэн-бери.

Я мысленно усмехнулся, узнавая в этих названиях старую добрую бруснику и терпкую клюкву — северные рубины, в которых скрыта сила самой земли.

— В этот раз уродились на славу, ярл, — добавил он с гордостью, — сочные, налитые, почти сладкие на вкус.

— Отменно, — произнёс я, и в моём голосе прозвучало редкое одобрение. — Это именно то, что нам нужно.

Я выждал мгновение, давая тишине сгуститься, и заговорил, чеканя каждое слово:

— Слушай мой указ и делай так, как велю.

Я указал на массивный разделочный стол, где в неверном свете утра рождались завтраки для обитателей замка.

— Возьми лесные ягоды, эти рубины мхов, и перетри их с золотым мёдом, пока они не станут единой сладостью. Часть этой смеси залей кипятком, — я очертил рукой круг в воздухе, — и когда остынет, перелей в кувшин. Это будет напиток для леди Мойры.

Кухарь внимал мне с той серьёзностью, с какой оруженосец слушает наставления рыцаря.

— А остаток положи в миску. Поставишь на поднос рядом с белоснежным творогом и свежими лепешками.

Здоровяк озадаченно почесал подбородок и хмыкнул, не удержавшись от мужицкой прямоты:

— Понятно… Ох уж эти брюхатые, вечно им не по нраву обычная еда.

Я смерил его взглядом, холодным, как дыхание ледника. Кухарь тут же осёкся, почуяв неладное, и поспешно склонил голову:

— Всё исполним в точности, ярл. Как скажете!

— И это еще не всё, — добавил я, склонившись к столу. — К обеду подашь салат.

Он нахмурился, пробуя незнакомое слово на вкус:

— Салат? Это что же за диво такое?

Я короткими, точными жестами показал, как следует нарезать хрустящую капусту, сочную репу и яркую морковь, как смешивать их, сдобрив щепоткой соли и каплей меда. Кухарь смотрел на мои руки так, словно я открывал ему тайные манускрипты из далёких южных земель.

Когда я закончил, он медленно, со священным трепетом произнес:

— Сделаем… Непременно сделаем.

Я выпрямился, и мой взор стал острым, как жало копья. Я заглянул ему прямо в душу, туда, где прятались его мелкие страхи:

— А теперь запомни самое главное. Никакого эля. Ни капли. И никакого вина.

Он испуганно моргнул, не веря своим ушам.

— Я говорю тихо, кухарь, но пусть мои слова дойдут до твоего сердца, — вкрадчиво продолжил я. — Если узнаю, что в её кубке оказался хмель… клянусь, голова твоя первой слетит с плеч и украсит ворота этого замка.

Кухарь мгновенно побледнел, и пот выступил у него на лбу, несмотря на кухонный жар. Он яростно затряс головой:

— Помилуйте, ярл! Да разве ж я смею! Всё исполню, как велено, клянусь всеми святыми и очагом своим!

Я удовлетворённо кивнул, видя, что урок усвоен.

Слухи о крутом нраве северного ярла, похоже, облетели замок быстрее утреннего тумана, и желающих испытать мою ярость на собственной шкуре не нашлось. Кухня вновь ожила, наполнившись привычным гулом, но поварята и челядь то и дело бросали на меня украдкие, полные опаски взгляды. Видано ли, чтобы грозный воитель самолично вникал в кухонные таинства, выверяя каждую мелочь в господском завтраке?

Я окинул взором столы, стонавшие под тяжестью мучных мешков и корзин с корнеплодами, где в живописном беспорядке соседствовали связки лука и груды простоватой деревянной утвари.

— Так, — я веско хлопнул ладонью по дубовой столешнице, заставив посуду жалобно звякнуть. — А теперь подай завтрак и мне.

Кухарь вытянулся во фрунт, ловя каждое мое слово:

— Слушаю, ярл! Что прикажете?

— Кашу. Густую, чтобы ложка стояла. Яйца, сыр... — я кивнул на корзину, где рдели лесные дары. — И тот же ягодный взвар, что ты приготовил для леди.

— Будет исполнено, господин! — засуетился здоровяк.

— И поторапливайся. День обещает быть долгим, а дел у меня в избытке.

Повар развернулся столь стремительно, что полы его передника взметнулись, точно паруса драккара.

— Эй, бездельники! — рявкнул он, и его бас заставил подручных подпрыгнуть.

— Живо кашу на огонь! Ты — за яйца! А ты, косолапый, тащи ягоды, да поживее!

Кухня превратилась в разворошенный муравейник. Один малый сноровисто подбросил дров в чрево очага, другой водрузил

Вскоре воздух наполнился дурманящими ароматами распаренного зерна, румяных лепешек, горьковатого дыма и цветочного мёда. Наконец, кухарь с поклоном водрузил передо мной дымящуюся миску.

— Овсяная, ярл. Точь-в-точь как вы сказали.

Следом на доске появились варёные яйца и увесистый ломоть плотного белого сыра, а рядом затуманился бок кувшина с тёплым взваром. Хозяин кухни удовлетворённо вытер руки о передник:

— Всё в точности по вашему указу, милорд.

Я опустился на лавку, чувствуя, как приятная тяжесть каши согревает изнутри. Она была горячей и сытной — именно такой, какая нужна воину перед лицом неведомых испытаний. Я ел быстро и молча, не растрачивая сил на праздные мысли, пока за окнами кухни неумолимо разгорался новый день.

В голове, точно навигационная карта перед долгим походом, выстраивался чёткий план утра. Нужно было встретить Бьёрна и Орма, чьи широкие плечи станут моей опорой, переговорить с корабелами, плотниками и кузнецом, чьи ремёсла сейчас были важнее придворных речей, и ещё раз, медленно и вдумчиво, изучить это каменное гнездо. Чем дольше я вдыхал этот воздух, тем отчетливее понимал: за каждым гобеленом, за каждой тенью в бойнице прячется чей-то пытливый взор. В этом замке даже камни обладали слухом.

Я сделал последний глоток ягодного взвара. Густая, терпкая сладость, смешанная с лесной кислинкой, приятно согрела горло. С глухим стуком я поставил чашу на дубовую столешницу.

— Доброе дело, — бросил я кухарю, чей взгляд застыл в ожидании вердикта.

Завтрак был окончен, и я поднялся, чувствуя в теле ту звенящую силу, что пробуждается в воине перед большой охотой. День только расправлял свои серые крылья.

Когда я вышел из кухонного царства во двор, утренний холод хлестнул по лицу бодрее самого крепкого вина. Небо на востоке наливалось жемчужным светом, хотя солнце всё ещё таилось за зубчатыми хребтами холмов. Над высокими стенами лениво клубился призрачный туман, а влажные камни под ногами поблёскивали в сумерках, точно чешуя огромного змея.

Я замер на мгновение, впитывая эту тишину перед бурей.

— Так… — пробормотал я, поправляя пояс. — Пора найти управляющего.

Мне нужны были не слова и поклоны, а сухой лес, добротные доски и люди — те самые мастеровые, которые уже должны меня ждать.

Настало время превратить этот склеп в крепость, где моей жене не будет нужды дрожать от каждого сквозняка.

Но стоило мне сделать лишь несколько шагов, как в висках назойливым молотом застучала мысль. Я замер посреди пустынного двора, и брови мои сошлись у переносицы в тяжёлой складке.

Чертежи…

В этом замке, где каждый камень дышал стариной, не нашлось бы и клочка чистой бумаги. Здесь не было ни перьев, ни графита, а за стоимость пергамента почти равна стоимости карги.

— Чёрт... — глухо выругался я в предрассветные сумерки.

Не на пальцах же объяснять угрюмым плотникам, как возводить своды и расширять ложе. Я медленно побрёл вдоль крепостной стены, и в голове моей, точно шестерёнки старого механизма, заскрипели идеи. Придется выкручиваться, явил я миру свою решимость.

Сперва сойдёт и ветошь. В замке должно быть старое тряпьё и если вывернуть его наизнанку да вооружиться угольком из очага, выйдет сносный холст для моих задумок. Не слишком изящно для лорда, зато надёжно для строителя.

Но едва я утвердился в этой мысли, как новая догадка пронзила разум с остротой кавалерийской пики.

Бумага. Почему бы не создать её самому?

Я прищурился, глядя на серое ноябрьское небо, и горькая усмешка тронула мои губы. Эх, кабы судьба приложила меня по виску добрым подсвечником в разгар лета! Тогда природа буйствовала, и соки земли сами просились в дело. Но память, этот коварный союзник, подсказала иное: склоны окрестных холмов до сих пор укрыты побуревшим папоротником-орляком.

— Орляк... — прошептал я, и в глазах моих блеснул азарт первооткрывателя. —

Он не уступит ни крапиве, ни льну.

Мысли неслись вскачь: волокно размочить, разбить в однородную массу, превратить в кашицу...потомить… Но чем скрепить этот союз? Я остановился как вкопанный и вдруг расхохотался на весь двор, пугая сонных ворон.

— Овсяный кисель! — Ну конечно! Простая крестьянская снедь станет лучшим клеем.

А следом, точно кусочки мозаики, в общую картину легли слова кухаря о топинамбуре. Я звонко щёлкнул пальцами. В этом земляном яблоке крахмала — хоть отбавляй, а сироп из него выйдет слаще сахара. Вот тебе и взвары, и варенья… Удача сама плыла мне в руки. От сахара и диабет можно заработать, да и нет его, а здесь — чистая сила природы, залог здоровья для моей леди.

Я вновь зашагал вперёд, и походка моя стала твёрже.

— Ладно... — подытожил я. — Сначала прижмём к стене управляющего. Затем выстроим в ряд мастеровых. А после…

И усмехнулся своим дерзким думам.

— После мы станем первыми бумажными королями в этом забытом богом краю.

Я переступил порог кабинета Доннхада, неся с собой бодрый дух раннего утра. День едва успел расправить крылья, но предчувствие великих и, смею надеяться, добрых свершений уже наполнило меня силой. Когда тяжёлая дверь поддалась моему плечу, все присутствующие обернулись разом, точно пойманные на месте заговорщики; на их лицах застыло неприкрытое изумление — никто не ждал увидеть ярла в столь неурочный час.

В комнате, помимо самого Доннхада, находился муж лет тридцати, чья худощавая стать и пытливый взор выдавали в нём скорее человека пера и счёта, нежели меча. Аккуратно подстриженная борода и строгий вид обличали в нём ту породу людей, что привыкли усмирять хаос цифрами и порядком.

— Ярл Хокон, позвольте представить вам Малкольма, — поспешно промолвил Доннхад, нарушая тишину. — Мой верный помощник. Нет в этом замке и за его пределами такого угла, который бы ускользнул от его внимательного ока.

Я удостоил его коротким кивком. Мужчина склонился в почтительном поклоне, признавая мою волю.

И вдруг каменные своды коридора отозвались гулким многоголосием.

Тяжёлая поступь многих ног, дробный стук подкованных сапог и рокот знакомых голосов приближались, подобно весеннему грому. Мои губы тронула невольная усмешка.

— А вот и мои верные волки, — произнёс я, оборачиваясь к двери.

Сомнений не оставалось: Бьёрн и Орм вернулись, и, судя по грохоту, справились они со своей задачей гораздо спорее, чем я смел предполагать.

Я окинул кабинет внимательным взором, измеряя его тесноту. Скромная обитель: дубовый стол, пара осевших под тяжестью лет сундуков, лавки вдоль стен да полки, обременённые свитками и пыльными фолиантами. Для неспешных бесед — приют достаточный,

Я медленно покачал головой, и мой вердикт прозвучал сухо:

— Маловат.

Я развернулся к Доннхаду, и в моём голосе зазвенела сталь, не терпящая возражений.

— Сэр Доннхад.

Он мгновенно выпрямился, ловя мой взгляд.

— Да, ярл?

— Найдите для нас достойное пристанище, — я обвёл рукой скудные стены. — Нас ждёт труд, масштаб которого не терпит этих тисков.

Доннхад на мгновение замер, погрузившись в лабиринты собственной памяти. Я видел, как он мысленно перебирает ключи от каждой двери в этом замке. Наконец, тень узнавания озарила его лицо.

— Есть такое место, ярл, — произнёс он с внезапной уверенностью.

— Где же?

— В западном крыле, на первом ярусе, — он утвердительно кивнул. — Малый зал совета старших воинов. Просторная палата, помнящая ещё звон великих побед.

Я коротко кивнул, принимая его предложение:

— Подойдёт.

В коридоре уже гремел рокочущий бас Бьёрна, перекликавшийся с отрывистыми фразами Орма. Мои люди были близко, и энергия действия уже наполняла воздух. Я посмотрел на Доннхада, и в моём жесте была вся полнота власти:

— Веди нас.

Не дожидаясь ни поклонов, ни лишних слов, я широким шагом направился к выходу, навстречу новому дню и великим переменам.

Малый зал совета встретил меня гулким простором, и это первое впечатление легло на душу добрым предзнаменованием. Я переступил порог и замер в самом сердце комнаты, меряя взглядом крепость стен и высоту сводов. Древняя каменная кладка, тронутая сединой веков, всё ещё стояла незыблемо, а окна — непривычно широкие для сурового замка — впускали в сумрак щедрые потоки утреннего света.

— Весьма недурно… — негромко обронил я, впитывая дух этого места.

Стол, сиротливо замерший в центре, показался мне тесноватым, но в уме я уже набрасывал чертёж нового, дубового, способного выдержать груз любых замыслов. Три массивных стула и пара длинных скамей довершали скудное убранство — для первых шагов этого было более чем достаточно.

Пока я обживал взглядом простор, в залу потянулись мастеровые. Каждый сжимал в руках деревянную дощечку — грубый инструмент памяти, на котором угольком или острием ножа привыкли запечатлеть подённый труд.

Я медленно прошёл вдоль стены, присматриваясь к шероховатости камня, и вдруг замер. Одна из стен, оштукатуренная светлой известью, сияла в лучах солнца, словно чистый лист, ждущий своего летописца.

Губы мои тронула дерзкая усмешка.

— То, что нужно.

Я подошёл к очагу, выудил из остывающей золы острый кусок угля и вернулся к стене. Под недоумёнными взглядами людей, затаивших дыхание, я прижал чёрную метку к белизне извести. Первая линия легла уверенно и жёстко, прорезая тишину, а за ней, одна за другой, начали рождаться контуры нашего будущего.

Первое задание было лаконичным и суровым, как удар топора по дубу. Я прижал уголь к извести и размашисто очертил контуры ложа.

— Начнём с малого, — мой голос гулко отразился от сводов. — Кровать в наших покоях изжила свой век. Мне нужно иное.

Я быстро, уверенными штрихами, перекроил форму:

— Шире. Длиннее. Крепче. Сложите её так, чтобы она стояла веками. Я вновь прижал уголь к стене, и под его острой гранью начали рождаться очертания спинки — высокой, величественной, достойной конунга.

— Изголовье должно быть мягким, — произнес я, обводя контур. — Оббейте его лучшим гобеленом из тех, что привёз Бьёрн. А внутрь… — я на мгновение задумался, — внутрь положите прочёсанную шерсть или конский волос. Чтобы спина не знала камня.

Мастеровые завороженно следили за движениями моей руки.

— Матрас, это вот само ложе, сделаете таким же мягким, но упругим, — я начертил глубокое основание. — Плотным, чтобы в нём можно было утонуть после долгого дня.

Но когда дошло до основания, я нарисовал мощные, изогнутые опоры, глубоко вгрызающиеся в пол.

— А ножки… ножки выкуйте из доброго железа. Чтобы они выдержали и мой вес, и… всё прочее, что на этой кровати будет происходить.

В тишине зала этот мой довод прозвучал слишком веско. Бьёрн и Орм, до того хранившие суровую мину, не выдержали первыми. Короткий хмык Орма взорвался громовым хохотом Бьёрна. Они заржали так, что пыль посыпалась со старых знамен, переглядываясь с тем самым недвусмысленным видом, который понятен любому воину от фьордов до южных морей.

Я лишь мельком глянул на них, не скрывая кривой усмешки, и снова повернулся к онемевшим мастеровым.

— Делайте на совесть. Кровать не должна скрипеть, даже если по ней будет скакать табун лошадей.

Мастеровые согласно закивали, их ножи заскрипели по дощечкам, запечатлевая волю ярла. Но я не дал им опомниться, и следом на белой стене проступили строгие линии окон.

— Второе, — я обвёл рамы. — Двойной переплёт для оконных стёкол.

Тишину зала нарушил осторожный, сухой кашель. Малкольм выступил вперёд, и в его взгляде читалось смятение человека, привыкшего считать каждую медную монету.

— Ярл… — начал он, запинаясь. — Стекло в наших краях — редкий гость. Удача уже в том, что в окнах блестит хотя бы один ряд прозрачного камня. Но два… — он горестно качнул головой, — где же взять такую роскошь?

Я обернулся к нему. Медленно, давая каждому мгновению вескость камнепада.

— В наши покои, — я с хрустом ткнул угольком в чертёж, оставляя жирную чёрную точку. — Достать.

Я выдержал паузу, позволяя тишине стать невыносимой.

— Снимите их в пустующих залах, выкупите у купцов, соберите по крохам — мне безразлично. Но двойным рамам быть.

Я перевел взор на управляющего и Малкольма. В моём взгляде, должно быть, отразился холод северных фьордов, ибо оба они внезапно утратили краску в лицах. По залу пронесся вихрь поспешных кивков и сбивчивых заверений:

— Да… конечно… ярл… как прикажете… немедля…

Я сухо кивнул, принимая их покорность, и вновь обратился к стене, где уголь уже жаждал новых линий.

В углу, точно старый ворон на мачте, притаился Фроде — мой хёвудсмит. Он взирал на происходящее с лукавым прищуром, пряча усмешку в густой бороде. Фроде знал Хокона дольше, чем иные знают собственных братьев, и ведал одну незыблемую истину: перечить воле Хокона — всё равно что спорить с идущим на скалы ледником. Те немногие смельчаки, что пытались, давно обрели покой в холодных объятиях морских глубин.

Я завершил последний штрих и развернулся к притихшим мастерам. Тяжёлый хлопок моей ладони по дубовому столу прозвучал как выстрел, заставив их вздрогнуть.

— Так. Всем ли ясен мой наказ? — мой голос заполнил залу, не требуя иных подтверждений, кроме их поспешных кивков. — Тогда шевелите мозгами, прикидывайте расход леса и железа. И я жду результат. Всё это нужно было уже вчера.

Я отбросил истерзанный уголёк на стол и направился к выходу, на ходу бросая распоряжения:

Но у самого порога я замер и обратил взор к Фроде.

— А теперь твой черёд, мой старый друг.

Мой хёвудсмит вмиг растерял свою весёлость и выпрямился, ловя каждое моё движение. Я вновь взял уголь, и на белой извести, словно по волшебству, начали рождаться очертания невиданных доселе вещей.

Сперва — уютная детская кроватка, чьи линии обещали покой. Следом — высокий, статный платяной шкаф и письменный стол, таящий в себе хитрые ящики. Я пририсовал детский стульчик — складной, чтобы маленький человечек мог на равных пировать со взрослыми, — и, наконец, удобный стол для пеленания.

Фроде подался вперёд, вглядываясь в чертёж с тем священным трепетом, с каким мастер изучает диковинный заморский механизм. Он издал тихий, протяжный свист и медленно покачал головой.

— Клянусь всеми богами… такого дива я ещё не зрел, ярл.

Я подошёл к нему и тяжело опустил руку на его плечо, чувствуя под ладонью крепость его духа.

— Это для моего сына, Фроде, — произнёс я, и в моём голосе проскользнула нота, которую я редко позволял себе при людях.

Фроде слушал меня с тем глубоким вниманием, с каким старый морской волк внимает песне ветра перед штормом. Я замер перед рисунком детской кроватки и негромко, но веско произнес:

— Только твоему чутью под силу отыскать в лесах ту древесину, что даёт силу. — Я коснулся пальцем очертаний маленькой кроватки. — Сработай её так, чтобы дерево стало нежнее шёлка. Помни: кожа моего сына не должна знать ни единой занозы, ни малейшей шероховатости.

Старый мастер медленно кивнул, и в его глазах отразился груз ответственности.

— Да, ярл… — он вновь обвёл взглядом чертежи, словно вдыхая в них жизнь.

— Задача… что и говорить, завидная. Но мы справимся. Мои топоры ещё не разучились петь.

— В этом я не сомневаюсь, — отрезал я, чувствуя, как план обретает плоть.

Фроде на мгновение задумался, потирая мозолистую ладонь.

— А кого из помощников ты определишь мне для работы в самих покоях? — Спросил я.

— Что за великую перестройку ты затеял там, в каменном чреве замка? — Удивился Фроде.

Я усмехнулся, видя, как в нём пробуждается азарт строителя.

— Вижу, старый лис, тебе не терпится заглянуть за занавес? — Я вновь взял уголь и провел жирную, уверенную черту вдоль основания рисунка. — Полы, Фроде.

Он нахмурился, не сразу уловив мой замысел.

— Полы?

— Именно. Мы вырвем холодный камень из-под ног. Настелим новое дерево — прочное, как наши щиты, и гладкое, как палуба моего верного драккара.

Лицо Фроде озарилось пониманием, и на его губах заиграла предвкушающая улыбка.

— И чтобы ни одна капля сырости, ни один ледяной вздох подземелий не посмели коснуться этого дерева, — добавил я, чеканя слова.

— Сделаем, ярл, — ответил он с той непоколебимой уверенностью, что дороже золота. — Всё сотворим в лучшем виде.

Старый мастер серьёзно кивнул, и в его взгляде я прочёл обет: всё будет сработано так, будто руками самих богов-кузнецов.

Я отложил истерзанный уголёк, и его стук о стол прозвучал финальной точкой в нашем совете.

— Раз воля моя ясна каждому — за дело.

Я решительно направился к выходу, чувствуя, как замок начинает содрогаться под напором моей воли.

— Идём, — бросил я через плечо, и мой голос эхом отозвался от высоких сводов. — Пора снять мерки с камня, пора ему расставаться со своей наготой.

Я замер у самого порога и обернулся к Фроде, чей взгляд всё еще был прикован к белой стене.

— А ты, старый друг... — я указал на испещрённую углем известь, — отныне входи в мой кабинет без доклада, в любое время дня. Эти рисунки — твоя карта и твой закон. Вдохни в них жизнь.

Он коротко, по-военному кивнул, принимая негласное право на доверие.

Мы вышли из залы, и стук наших сапог по плитам коридора прозвучал как начало долгого марша. Время слов миновало — наступало время топоров, рубанков и перемен, которые навсегда изменят облик этого мрачного замка.

Мойра.

Я пробудилась с удивительной лёгкостью, словно ночная прохлада вымыла из души все тревоги. Впервые за долгие луны сон мой был глубоким и чистым, принеся истинное исцеление усталому телу. Некоторое время я просто лежала, завороженно созерцая игру теней на потолке, а затем потянулась всем существом, и невольная улыбка тронула мои губы.

— Как же благостно… — прошептала я в тишину, дивясь собственному покою.

В этот миг дверь едва слышно охнула, и в покои, подобно крадущейся кошке, скользнула Агнес. Её шаги были невесомы, как падение первого снега.

— Пора, моя ягодка, — пропела она своим мягким, баюкающим голосом. — Пора омыть лицо и стряхнуть остатки снов. Скоро подадут завтрак, не должно встречать день в небрежении.

Я приподнялась на ложе, накинув на плечи тёплую шаль, и доверилась её привычным заботам. Прохладная вода коснулась кожи, возвращая мыслям ясность, а затем Агнес помогла мне облачиться в утренние одежды. Её искусные пальцы принялись за мои волосы, ловко сплетая пряди в тугие, аккуратные косы.

— Сегодня ты сияешь, — молвила она, глядя на моё отражение.

— И на сердце у меня сегодня светло, — отозвалась я с тихим вздохом облегчения.

Но едва она закрепила последнюю шпильку, из соседней залы донеслось сдержанное оживление: мелодичный звон посуды и приглушённый ропот голосов. Кто-то уже накрывал к столу, неся с собой ароматы, которых я прежде не знала в этом доме.

— Твой завтрак, ягодка, — пропела Агнес, отступая в сторону.

Я поднялась и неспешным шагом вошла в залу, предвкушая привычный набор утренней трапезы. Но едва мой взор коснулся стола, я замерла, не смея верить очам.

Прежний порядок вещей рухнул. На белёном дереве покоился поднос, убранство которого казалось нежданным даром небес. Два варёных яйца и мисочка густой и сытной каши, ещё хранивших тепло огня, соседствовали с кувшинчиком молока, белого, как первый снег. Рядом стояла мисочка с нежным творогом, золотились свежие лепёшки, а в высоком сосуде дышал паром густой ягодный взвар.

Я медленно, словно боясь спугнуть это видение, подошла ближе.

— Как странно… — сорвалось с моих губ едва слышным вздохом.

Обычно утро встречало меня терпким сыром, чёрствой лепешкой и чашей разбавленного эля — горьким зельем, которое, по заверению служанок, должно было унимать утреннюю немочь. Но хмель лишь туманил голову, не принося исцеления плоти.

Я дрожащей рукой наполнила кубок ягодным настоем. Воздух вмиг наполнился тонким, дурманящим ароматом леса и тягучего полевого мёда. Сделав первый, опасливый глоток, я замерла, прислушиваясь к себе.

— Боже… какое блаженство…

Тёплая, ласкающая горло влага, в которой сладость

— Это же… истинное чудо.

Тут мой взгляд упал на ещё одну мисочку. В ней оказались перетёртые ягоды с мёдом. Я зачерпнула немного ложкой и прикрыла глаза.

— Боже… как вкусно, — тихо прошептала я, смакуя каждую каплю.

С каждым глотком по телу разливалось приятное тепло, и мне действительно становилось легче. Я посмотрела на служанку, застывшую у двери:

— Передайте кухарю мою благодарность. Всё выше всяких похвал.

Она почтительно поклонилась, а я добавила с улыбкой:

— И пусть это подают мне каждое утро.

Служанка вдруг осеклась. Я почувствовала, как потяжелела внезапная тишина, и подняла взгляд.

— В чём дело?

Девушка неловко переминалась с ноги на ногу, избегая смотреть мне в глаза.

— Миледи… — её голос дрогнул.

— Да? Говори же.

— Всё это… — она запнулась, — было приготовлено по приказу вашего мужа.

Сердце пропустило удар. Я замерла, недоверчиво переспросив:

— Что?

— Он лично приходил на кухню, — выпалила служанка, будто боясь моей реакции. — Сам стоял над душой у кухаря и объяснял, как именно смешивать.

Пальцы ослабли, ложка едва не выскользнула из рук и не звякнула о край посуды.

— Он… сам?

— Да, миледи. Милорд лично отдавал указания.

В голове воцарился хаос. Я смотрела на алые ягоды в меду, и они больше не казались просто едой. Неужели он думал обо мне? Неужели нашёл время среди своих дел?

«Ну надо же…» — эхом отозвалось в мыслях.

Я заставила себя снова поднести ложку к губам. Вкус стал ярче, пронзительнее. К горлу подкатил странный комок.

Откуда он знает…

Я медленно съела ещё одну ложку сладких ягод.

…что мне так хочется кисленького и сладенького?

Когда с завтраком было покончено, я почувствовала себя гораздо лучше. Тошнота почти ушла, в теле появилась приятная лёгкость, и даже настроение стало светлее.

Я поднялась из-за стола, чувствуя прилив новой, деятельной энергии.

— Агнес, — позвала я, — пойдём. Найдём экономку. Мне нужно выбрать ковры и гобелены для своих комнат. Пора вдохнуть в них жизнь.

Глаза служанки тут же вспыхнули интересом.

— Давно пора, миледи! — с готовностью отозвалась она.

Мы покинули залу и направились к кладовым. Долго искать не пришлось: почтенная женщина была на месте, поглощённая проверкой сундуков и бесконечных списков. Услышав мою просьбу, она лишь понимающе кивнула и провела нас вглубь помещений, туда, где за тяжёлыми дверями хранились самые ценные ткани.

В кладовой царила благородная прохлада. Воздух здесь был особенным — густым, напоённым ароматами овечьей шерсти, сушёной лаванды и старого дерева. Вдоль стен молчаливыми стражами стояли массивные сундуки, а на высоких перекладинах покоились тяжёлые свитки гобеленов и ковров.

Экономка подошла к одному из ковров и одним уверенным движением развернула полотно.

Перед нами расстелилось тяжёлое полотно густого, тёмно-красного цвета, прошитое всполохами золотистых узоров. Шерсть оказалась удивительно мягкой и плотной, а орнамент из переплетающихся ветвей напоминал живую виноградную лозу, застывшую в ворсе.

Я коснулась поверхности кончиками пальцев, ощущая тепло материала.

— Этот — в спальню, — решила я.

Следом экономка развернула другой — благородного серо-синего оттенка с тонким, едва уловимым рисунком. От него веяло спокойствием и прохладой, словно от морской глади в ясный, тихий день.

— А этот украсит залу.

Мы продолжали поиски, погружаясь в сокровищницу тканей. Один ковёр, тёмно-зелёный и массивный, хранил на себе отпечаток старины: по нему кружили в вечной погоне причудливые звери. Другой — песочного цвета с лаконичными алыми полосами по краям — выглядел строгим и торжественным.

Наконец настал черёд гобеленов. На первом оживала сцена охоты: всадники с занесёнными копьями мчались за оленем сквозь чащу из тёмных ветвей. Второй же казался воплощением весны — птицы, вышитые золотом, прятались в изумрудной листве виноградников.

Я замерла, представляя, как эти яркие полотна преобразят мои покои, согревая своим видом холодные каменные стены.

— Этот… и вот тот, — я указала на два самых искусных гобелена.

Экономка почтительно склонила голову:

— Не извольте беспокоиться, миледи. Сейчас всё доставят.

Пока слуги подхватывали тяжёлые рулоны, мы с Агнес направились обратно, предвкушая, как преобразится мой новый дом.

Когда мы вышли в галерею, нам навстречу шёл отец. Увидев меня, он замедлил шаг и остановился, искренне удивлённый.

— Мойра? — вскинул он брови. — Чем ты занята в такой ранний час?

Я не сдержала лёгкого вздоха.

— Тем, что пытаюсь превратить свои покои в жилое место. Ищу ковры и гобелены.

— Что? — Он нахмурился, не понимая.

— Мои комнаты совершенно не обустроены, — я слегка развела руками. — Голые каменные стены, ледяной пол… Ни единого клочка шерсти, чтобы согреть пространство.

Отец замер посреди галереи, глядя на меня так, будто я сообщила нечто невероятное.

— Как это — не обустроены? — в его голосе закипело возмущение. — Я лично отдавал приказ подготовить всё к твоему приходу!

Он досадливо взмахнул рукой, восстанавливая события в памяти.

— Я ведь отправил гонца заранее, ещё до нашего приезда…

Лицо его начало темнеть от гнева.

— Мои указания были предельно ясны: достойные покои для моей дочери. Кто посмел…

Я быстро шагнула к нему и мягко коснулась его руки.

— Отец, прошу, не нужно.

Но он всё ещё кипел:

— Кто осмелился пренебречь моим словом?!

— Уже всё решено, — тихо, но уверенно перебила я.

Он замолчал и посмотрел на меня внимательнее, словно впервые замечая мою самостоятельность.

— Решено?

— Да, — я кивнула. — Мы с Агнес уже выбрали всё необходимое. Самые лучшие ковры и гобелены уже несут в мои комнаты.

Несколько секунд отец всматривался в моё лицо, а затем его черты разгладились, и в глубине глаз промелькнула тёплая, горделивая улыбка.

— Что ж… вот и хорошо, — выдохнул он.

Однако я заметила, что тень недовольства не исчезла окончательно — он явно не собирался спускать с рук такую оплошность тем, кто не выполнил его волю.

Я слегка склонила голову в почтительном поклоне.

— Тогда я поспешу, отец. За всем нужен присмотр.

— Ступай, — он кивнул, провожая меня взглядом.

В сопровождении Агнес я поспешила в своё крыло, предвкушая, как преобразятся пустые комнаты. Но ещё на подходе к дверям до меня донеслись странные звуки: глухой стук, скрип дерева и гомон множества голосов.

Я замерла на пороге, поражённая открывшейся картиной. В моих покоях яблоку негде было упасть. Мастера сновали туда-сюда с инструментами: кто-то измерял простенки верёвкой с узлами, кто-то чертил пометки углём на дощечках, обсуждая детали отделки.

В самом центре этого водоворота стоял Хокон. Его голос — низкий,

— Здесь возьмёте шире, — распоряжался он, указывая на стену. — Кровать передвинуть.

— Слушаюсь, ярл, — почтительно отозвался старший мастер.

— Оконные рамы заменить на двойные. Сделайте так, чтобы не было ни малейшего сквозняка. Все щели законопатить, как в моём драккаре.

Я не успела опомниться, как мимо меня начали выносить мебель. Один за другим из спальни выплывали мои сундуки, за ними потащили тяжёлую скамью и лари с одеждой. В голове воцарилась полная растерянность.

— Что… что здесь происходит? — едва вымолвила я.

Хокон обернулся на звук моего голоса. Его взгляд на мгновение задержался на моём лице, изучая реакцию, после чего он коротко бросил рабочим:

— Продолжайте.

Он обернулся к одному из своих людей:

— Малкольм, остаёшься за старшего. Следи за каждым движением.

— Будет исполнено, ярл! — мужчина вытянулся в струнку.

Подхватив со стола свой тёплый плащ, Хокон направился прямо ко мне.

Я замерла, не в силах сдвинуться с места, пока в голове теснились вопросы. Хокон подошёл вплотную, возвышаясь надо мной, словно скала.

— Мойра, — негромко позвал он.

Я подняла на него взгляд, полный растерянности.

— Да?

Уголки его губ дрогнули в едва заметной, почти неуловимой улыбке.

— Сегодня чудесный день.

— Да?.. — я непонимающе моргнула, всё ещё глядя на суету за его спиной.

— Пойдём, — спокойно продолжил он, не обращая внимания на мой ступор. — Прогуляемся по саду.

— Прямо сейчас? — изумилась я.

— Прямо сейчас. Для ребёнка это пойдёт на пользу.

Прежде чем я успела возразить или спросить о судьбе своих покоев, он аккуратным, почти бережным движением накинул мне на плечи свой плащ. Плотная, прогретая теплом его тела ткань мягко легла на кожу, и я почувствовала, как к щекам приливает жар.

— Идём, — он слегка кивнул в сторону выхода, приглашая следовать за ним.

Я опустила глаза, боясь выдать себя. В груди вдруг так сладко и тревожно затрепетало сердце — точь-в-точь как в детстве. Когда я всё же решилась снова взглянуть на него, то не узнала его взора. Он смотрел на меня ласково, с такой непривычной мягкостью, что у меня перехватило дыхание.

— Пойдём на прогулку, — повторил он вкрадчиво.

И добавил, нежно прищурившись: — Рыбонька моя.

От этого ласкового прозвища по моему телу пробежала дрожь, а смущение захлестнуло с головой.

Но всё же кивнула.

— Хорошо…

Он протянул руку.

И мы вместе вышли из комнат, оставив мастеров за работой.

* * *

В саду царила глубокая, благородная тишина. Ноябрь уже успел сорвать с ветвей почти всё золото листвы, но этот день выдался на редкость ласковым и безветренным. Воздух, кристально чистый и прозрачный, был напоён терпкими ароматами влажной земли и уснувшего леса.

Узкие тропинки вились между тёмными очертаниями кустов и узловатыми старыми яблонями. Под ногами, вторя их неспешному шагу, едва слышно шуршал сухой ковер из опавших листьев. Хокон бережно поддерживал Мойру под руку, и в этой неторопливости чувствовалось их общее желание продлить мгновение хрупкого покоя.

Наконец Хокон нарушил молчание, взглянув на жену с нескрываемым вниманием:

— Как ты себя чувствуешь сегодня, милая?

Мойра ответила ему слабой, но искренней улыбкой.

— Хорошо. Удивительно, но сегодня тошнота совсем отступила.

Она чуть смутилась от такой откровенности и тихо добавила:

— Спасибо за завтрак. Это было… именно то, чего мне так отчаянно хотелось.

Хокон ответил тихим, грудным смешком, в котором больше не было прежней суровости.

— Я рад, рыбонька моя, что угодил тебе.

Хокон замедлил шаг и посмотрел на неё с особенным, глубоким вниманием.

— Дело не только во вкусе, — он накрыл её ладонь своей, согревая. — Это ещё и полезно. И тебе… и нашему малышу.

Он на мгновение смолк, подбирая слова, и добавил уже серьёзнее:

— А вот эль и вино ему сейчас лишь во вред.

При этих словах Мойра внезапно побледнела. Она резко остановилась, и в её широко распахнутых глазах отразился подлинный испуг.

— Я… я не знала этого, — прошептала она, и голос её дрогнул от подступившей тревоги.

Хокон мягко, но уверенно сжал её пальцы, успокаивая.

— Ничего, — его взгляд был твёрдым, как скала, и в то же время непривычно тёплым. — Теперь мы будем делать всё как надо. Не волнуйся, рыбонька.

Они сделали еще несколько шагов по шуршащей листве, как вдруг Мойра негромко вскрикнула: — Ой!

Хокон тут же напрягся, его рука мгновенно легла на её плечо в защитном жесте.

— Что? Что случилось?

Она замерла, с изумлением прижимая ладонь к животу.

— Он… он толкается!

Хокон на мгновение окаменел. Затем, с какой-то почти благоговейной нерешительностью, он медленно положил свою ладонь на её живот. И вдруг под его пальцами отозвался лёгкий, отчётливый толчок. Крохотная пяточка заявила о себе миру.

Лицо сурового ярла преобразилось в один миг. Взгляд смягчился, в нём проступило что-то обезоруживающе искреннее, почти детское — смесь безграничного удивления и тихой, светлой радости. Он стоял неподвижно, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо. И, может быть, ещё больше — чтобы не спугнуть другое, то едва уловимое доверие, что только-только начало прорастать между ними.

Мойра больше не сжималась при его приближении, и это было для него дороже любых побед.

Однако природа брала своё. Взгляд Хокона невольно скользнул ниже, задержавшись на округлившейся под тонкой тканью платья груди. «Налилась…» — обожгла короткая мысль. Он медленно перевел взор выше: к выступающим ключицам, к изящному изгибу шеи и, наконец, к её губам — нежно-розовым, чуть приоткрытым в томительном ожидании.

Дыхание Мойры сбилось. Она почувствовала, как сердце зачастило, ударяясь о рёбра, а внизу живота разлилось пугающее, но сладкое тепло. «Что со мной?» — пронеслось в растерянных мыслях, прежде чем мир вокруг перестал существовать.

Хокон склонился к ней. Его поцелуй оказался невесомым, почти робким — совсем не таким, каким она его помнила. В нём не было принуждения, лишь бесконечная нежность. Голова Мойры пошла кругом от этого неожиданно прекрасного чувства, она уже была готова ответить, даже подалась навстречу…

Но внезапно, словно ледяной всплеск, в памяти ожила другая картина. Тот самый день. Грубая сила, тяжесть чужого тела, раздирающая боль, парализующий страх и бессилие.

Она вздрогнула всем телом и резко отшатнулась, разрывая едва начавшуюся близость. Момент рассыпался в прах. Мойра смотрела на него широко распахнутыми, полными ужаса глазами, всё ещё видя перед собой тени прошлого.

Хокон замер. Несколько долгих секунд он молча изучал её лицо, и в его взгляде не было ни тени обиды — лишь полное понимание.

— Не бойся, рыбонька моя, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал как надёжный якорь в

Он снова осторожно взял её под локоть и, словно ничего не случилось, повёл дальше по тропинке, нашёптывая милые нежности и давая ей время вновь обрести опору под ногами.

Глава 20. Позор «жениха» и тень за конюшней

Элли.

Покои Элли располагались в боуэре — уютном уединённом домике во внутреннем дворе замка, где издавна обитала её семья. Здание стояло чуть в стороне от величественных каменных громад, а его окна выходили прямо в тихий замковый сад.

Комната девушки дышала простым, домашним теплом. Под низким потолком темнели массивные дубовые балки, а стены укрывали старые, перевидавшие виды гобелены. На одном из них всадники с копьями всё так же неутомимо гнали кабана сквозь вечный лес; на другом сплетались виноградные лозы, среди которых прятались крошечные птицы. Когда-то их вышивали золотом и изумрудным шёлком, но время безжалостно стёрло былой блеск, оставив лишь благородную бледность нитей.

Под ногами лежал плотный тёмно-синий ковёр, местами протёртый до основы там, где чаще всего ступали домочадцы. Возле стены возвышался резной сундук, а рядом примостился столик с изящными шкатулками и начищенной до блеска медной пластиной, в которую Элли часто любила смотреться. Узкая кровать была застлана тяжёлыми, пушистыми мехами, манившими своим теплом.

Сквозь распахнутую створку окна вливался мягкий воздух погожего ноябрьского дня. Солнце, поднявшееся к самому зениту, заливало сад золотистым светом, искрились пылинки, танцующие в лучах.

У самого окна стояла Элли.

Платье из тёмно-зелёного бархата сидело на ней безупречно, подчёркивая каждый изгиб стройной, точёной фигуры. Тонкая вышивка на узких рукавах и серебряная цепочка на шее поблескивали в лучах солнца, вторя блеску серебряной ленты, вплетённой в густые тёмные волосы.

Элли замерла, вцепившись пальцами в подоконник. Её взгляд, острый и холодный, был прикован к паре, медленно гуляющей по садовым аллеям. Там, среди золота осени, Мойра и её муж наслаждались тишиной, не подозревая, что за ними наблюдают.

Сухие листья едва слышно шелестели под их ногами. Элли прищурилась, когда ярл вдруг остановился. Она видела, как его большая ладонь собственнически и нежно легла на живот жены.

Лицо Элли исказилось в некрасивой гримасе.

— Конечно… — ядовитая мысль обожгла сознание. — Гладь её, ласкай…

Когда Хокон наклонился и запечатлел на губах Мойры поцелуй, ярость окончательно захлестнула Элли. Она с такой силой сжала край подоконника, что костяшки пальцев побелели.

— Как?! — думала она, задыхаясь от захлестнувшей её злобы. — Как этой корове всегда достается один лишь мёд?

Она резко отпрянула от окна, в несколько шагов пересекла комнату и тут же вернулась назад, не в силах оторваться от терзающего её зрелища.

— А мне? Мне — умнице, первой красавице… только горькая полынь?

Её губы скривились в презрительной усмешке. В памяти всплыли слухи, гулявшие по замку.

— Все ведь знают, что Хокон — настоящий зверь.

Она снова впилась взглядом в удаляющиеся фигуры.

— И никакой ребёнок ему не помеха… — холодно заключила она, и в её глазах зажёгся недобрый, торжествующий огонёк. — Ведь пристрастия у него… весьма любопытные.

Она медленно провела кончиками пальцев по дереву, ощущая его шероховатость.

— О, он любит, когда его игрушкам больно. Любит унижать, ломать…

Элли тихо фыркнула, вспоминая недавние распоряжения сильных мира сего.

— Наверняка это его братец-конунг и мой дражайший дядюшка Амлайб запретили ему портить эту ценную корову раньше срока. И этот святошка тоже приложил руку…

В голове снова прозвучал разговор с братом Отриком, от которого её передёрнуло: «Корова должна сначала отелиться…»

— Ну что ж, — прошептала она в пустоту комнаты, — расти свой плод, Мойра. Пока я тебе это позволяю.

— Тьфу, — она с силой оттолкнулась от подоконника, словно стряхивая с себя оцепенение.

Последний взгляд в сад — там, за густыми кронами старых деревьев, окончательно скрылись фигуры супругов. Элли медленно отступила вглубь комнаты, где тени казались гуще и холоднее.

— А этот племенной бык… — её мысли сочились ледяным презрением. — Тоже мне, великий ярл.

На губах промелькнула мимолётная, недобрая усмешка:

— Девственниц ему подавай… Чистых, как первый снег.

Но уже через мгновение маска ярости спала. Лицо стало пугающе спокойным, почти застывшим. Элли подошла к медной пластине и замерла, вглядываясь в собственное отражение, словно проверяя, не выдаёт ли её взгляд хоть каплю лишнего. Она неспешно поправила выбившуюся прядь, и в глубине её зрачков зажёгся расчётливый, хищный блеск.

— Ну что ж… — прошептала она своему двойнику в отражении. — Посмотрим, кто из нас проще.

Тонкие губы изогнулись в торжествующей улыбке. Она вспомнила Орма — ближника ярла, человека, чья преданность хозяину уже начала давать трещины под её умелым напором.

— Этот баран станет моими глазами и ушами. Он будет дышать в затылок, выслеживая каждый шаг своего господина.

Её пальцы, длинные и бледные, коснулись серебряной шкатулки на столике. Крышка откинулась с едва слышным щелчком. Элли задумчиво уставилась в тёмную глубину ларца, где среди побрякушек таились куда более опасные вещи.

— А когда в нём отпадёт нужда…

Она прикрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло искажённое ужасом лицо того молодого конюха, который слишком много знал.

— С ним случится то же самое, что и с тем дурачком, — холодно заключила она. — Тихо, надёжно и… навсегда.

Тяжёлая дубовая дверь распахнулась с такой силой, что кованая ручка с грохотом впечаталась в стену. Элли медленно обернулась, ни единым мускулом не выдав испуга.

На пороге замер её отец. Ирвин, широкоплечий мужчина с тяжёлым, словно высеченным из камня лицом, выглядел воплощением грозы. Седина уже тронула его густую тёмную бороду, но в жилах всё ещё кипела горячая кровь. Его рука до белых костяшек сжимала дверную створку, а в глазах полыхала ярость, которую он даже не пытался скрыть.

Он шагнул в комнату, и пространство вокруг него словно сузилось.

— Элли, — пророкотал он, и этот низкий звук заставил бы любого другого вжаться в пол. — Тебе было велено обустроить покои для Мойры и её мужа. Позаботиться о каждой мелочи!

Элли стояла у кровати, прямая и тонкая, как клинок. Она не шелохнулась, лишь встретила его взгляд с ледяным спокойствием.

— Я и позаботилась, отец, — ответила она с вызывающей смелостью.

Ирвин резко оборвал шаг.

— Не лги мне! — голос его стал ещё глуше и опаснее. — Амлайб только что выставил меня полным дураком, отчитав за твою нерадивость.

Кулак отца с глухим стуком обрушился на стол, заставив шкатулки подпрыгнуть.

— Я доверил это дело тебе! Ты подвела меня, девчонка!

Элли позволила себе лишь тень холодной улыбки, но в глубине её зрачков уже разгорался упрямый, злой

— Твоя зависть выжжет тебя изнутри, Элли. Она до добра не доведёт.

Он тяжело, по-стариковски вздохнул и подался вперёд, нависая над дочерью:

— Чтобы больше никаких пакостей. Слышишь? Мне не нужны распри с братом из-за твоих капризов.

При этих словах Элли вскинула голову, выставив подбородок в немом вызове. В её голосе, тихом и остром, как бритва, зазвучал яд:

— Ты жалкий трус, отец. А ведь мог бы и сам быть мормэром, если бы в твоих жилах текла кровь, а не вода.

Ирвин побледнел так стремительно, что лицо его стало серым. Он рванулся к ней так резко, что Элли — впервые за весь разговор — невольно отшатнулась.

— Даже думать об этом не смей! — прошипел он, и в этом шёпоте теперь отчётливо слышался настоящий, ледяной страх.

Он затравленно оглянулся на дверь, словно опасаясь, что сами тени в углах могут донести его брату об этом безумии. Затем снова впился взглядом в дочь.

— Элли… никогда, слышишь? Никогда не смей произносить это вслух.

Он медленно, тяжело покачал головой, и его взгляд стал свинцовым.

— У стен тоже есть уши.

Повисла гнетущая тишина. Ирвин ещё несколько секунд сверлил её взглядом, а затем бросил коротко:

— Я тебя предупредил, дочь.

Он круто развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь за ним скрипнула, закрываясь, и в комнате снова воцарилось спокойствие — такое же холодное и обманчивое, как и сама Элли.

Хокон.

Я проводил Мойру по залитой солнцем садовой тропе до самых дверей женской половины. Ноябрьский день нехотя клонился к полудню, разливая в воздухе обманчивое тепло; казалось, даже суровые, выщербленные временем камни замка разомлели под этим золотистым светом.

Однако стоило нам переступить порог, как безмятежность сада осталась позади, сменившись совсем иной картиной.

Просторная светлица была полна женщин. Вдоль стен на широких лавках плотными рядами сидели жёны и дочери вассалов мормэра. Воздух здесь был пропитан ароматом чёсаной шерсти, крашеного льна и едва уловимым духом сушёных трав. В руках мелькали костяные иглы, кто-то сосредоточенно склонился над пяльцами, другие перебирали бесконечные мотки разноцветных нитей, вышивая на полотнах причудливые узоры.

На столах громоздились корзины с пушистой овечьей шерстью и отрезы дорогих тканей. Женский шёпот — текучий, беспрерывный, как шум далёкого ручья — заполнял всё пространство. Одни с жаром обсуждали соседок, другие вполголоса судачили о чьём-то женихе или делились последними сплетнями из округи. Время от времени этот гул прошивали искорки негромкого смеха.

Я замер в дверях, невольно разглядывая это многоголосое царство.

— Хм… — невольно вырвалось у меня.

Мысль пришла сама собой, точная и чуть ироничная:

—Настоящий женский клуб.

— Леди Мойра, дорогая, присоединяйтесь к нам, — пропела одна из старейших дам, указывая на свободное место среди вышивальщиц.

Мойра чуть замялась, лёгкий румянец коснулся её щёк.

— Благодарю вас, — ответила она, бросив на меня вопросительный взгляд.

Я склонился к её уху, понизив голос:

— Тебе здесь будет спокойнее, чем в той кутерьме, что я устроил.

Она едва заметно кивнула, принимая моё предложение.

Однако, ещё раз окинув взглядом это «женское царство», я осознал прозаичную истину: отдыхать здесь ей было негде. Да и ближайшие ночи нам обоим предстояло провести без сна, если не найти выход. Наши покои сейчас напоминали развороченный муравейник: мастера вытаскивали тяжёлые сундуки, двигали массивную мебель, перекраивали пространство под мой замысел. Скоро дойдёт очередь до полов, и на несколько дней комнаты превратятся в строительную площадку. Да и кровать сделают не сегодня.

Я нахмурился, чувствуя, как раздражение борется с заботой.

— Проклятье… — сорвалось с губ.

Мойра, угадав мои мысли, тихо коснулась моей руки:

— Не волнуйся, я что-нибудь придумаю.

Но решение уже созрело в моей голове. Я коротко кивнул ей, закрепляя уговор:

— Отдыхай. Я всё улажу.

Бросив последний взгляд на корзины с разноцветной шерстью и бесконечное полотно сплетен, я развернулся на каблуках. Нужно было найти тестя. Разговор с мормэром предстоял серьёзный — и касаться он должен был не только ковров, но и того, где моей жене преклонить голову этой ночью.

Я уже занёс руку над тяжёлой дубовой створкой кабинета, собираясь постучать, но внезапно замер. Из-за двери доносился не просто разговор — там кипел яростный, нестройный спор. Голоса, сорвавшиеся на крик, буквально резали воздух.

Первым моим порывом было уйти, дождаться, пока буря утихнет, но в следующий миг я услышал своё имя. А следом — имя Мойры.

Пальцы невольно сжались в кулак. Я приник к двери, превратившись в слух. Какой-то неприятный, визгливый мужской голос, пропитанный самодовольством и желчью, почти завывал:

— Вы нарушили уговор, мормэр! Наглым образом нарушили! Она была обещана мне, и только мне!

Я медленно нахмурился, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. «Ах вот оно что… объявился бывший женишок».

Голос за дверью продолжал, захлёбываясь от собственного бешенства:

— Мойра должна была стать моей женой! А значит, и трон Гэллоуэйя со временем перешёл бы к нашему общему наследнику! Мой сын… мой ребёнок должен был стать следующим мормэром!

Я позволил себе короткий, едва слышный смешок. «Слишком смелые мечты для такого ничтожества», — пронеслось в голове.

Но то, что этот крикун выдал следом, заставило меня забыть о приличиях.

— Я вызову вашего зятя на суд богов! — взвизгнул он, срываясь на фальцет. — Пусть этот выскочка выйдет против меня! Я сделаю Мойру вдовой прежде, чем солнце сядет, и она вернётся ко мне!

Ждать больше не было смысла. Моё терпение лопнуло с сухим щелчком.

Я распахнул дверь без стука, и комната мгновенно погрузилась в тяжёлую, липкую тишину.

Моему взору предстал рослый молодой блондин — из тех холёных красавчиков, по которым обычно сохнут неопытные девицы. Широкие плечи, правильные черты лица, безупречно гладкая кожа. Когда-то по такому же типажу сходила с ума моя Раиса, но сейчас это воспоминание отозвалось лишь глухой усмешкой.

Стоило мне присмотреться, как за лоском обнаружилась пустота. Баловень судьбы, выросший в неге и обожании. В его облике не было ни истинной мужской силы, ни стержня. Да, он был крупным парнем, но я нынешний был массивнее, тяжелее и — что куда важнее — во сто крат опытнее и яростнее.

Я двинулся на него, медленно сокращая дистанцию и не сводя глаз с его смазливого лица.

Он всё ещё продолжал что-то выкрикивать в лицо Амлайбу, размахивая руками, когда я вырос прямо перед ним, обрывая его тираду на полуслове.

Я просто навис над ним, подавляя своей массой.

— Ну… — пророкотал мой голос, низкий и вибрирующий, словно рык зверя перед броском.

Он резко обернулся, едва не столкнувшись со

— Давай свой поединок, — каждое слово я выговаривал медленно, веско, вбивая их, как гвозди в крышку гроба.

Я сделал ещё один короткий шаг, вторгаясь в его личное пространство и заставляя его невольно попятиться.

— Коль не шутишь, щенок.

В комнате воцарилась такая мёртвая тишина, что стало слышно, как в камине трещит уголь. И вдруг… —серьёзно?

Я едва не поперхнулся от неожиданности. Нос уловил резкий, ни с чем не сравнимый душок. Очень характерный.

Я медленно вскинул бровь, глядя на побледневшего «героя», а затем мои губы растянулись в широкой, хищной ухмылке.

— Глядите-ка, какой смельчак… — мой голос раскатился по кабинету. — Ты что же, парень, никак обосрался прямо перед мормэром?

Я расхохотался в голос, не скрывая презрения:

— Ну и бздо у тебя вонючее… Неужто это всё, на что ты способен?

За моей спиной послышалось сдавленное фырканье лорда Юэна, а следом не выдержал и сам Амлайб — его раскатистый смех ударил в спину блондина. Ангус менялся в лице на глазах: сначала пошёл пунцовыми пятнами, а после стал землисто-серым.

Я подошёл вплотную и по-хозяйски хлопнул его по плечу, едва не сбив с ног.

— Ну, назовись, душистый ты наш, — усмехнулся я, заглядывая в его бегающие глаза. — Моё-то имя ты выучил, а я твоего до сих пор не знаю.

Он открыл рот, но от унижения слова застряли у него в горле.

Тесть, всё ещё утирая слёзы от смеха, подал голос:

— Это Ангус, сын Эрка из Стратерна.

Амлайб посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом и задумчиво кивнул, словно приходя к важному выводу.

— Что ж… Пожалуй, ярл Хокон и впрямь тот самый зять, который нужен и мне, и моим землям.

Белокурый говнюк взвизгнул, задыхаясь от злобы. Его глаза зажглись бешеным, лихорадочным блеском, как у загнанного в угол хорька.

— Ты ещё пожалеешь, ярл! — пронзительно выкрикнул он, сорвавшись на жалкий фальцет. — Вы все поплатитесь за это!

Не дожидаясь ответа, он круто развернулся и почти бегом бросился вон из кабинета. Дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что зазвенели кубки на столе.

В кабинете повисла тишина.

Я посмотрел на Амлайба. Он посмотрел на меня.

И через секунду мы все снова расхохотались.

* * *

Ангус почти бежал через внутренний двор, чеканя шаг по стылой земле. Ярость душила его, подступая к самому горлу, и он едва замечал людей, шарахавшихся в стороны. Слова ярла и издевательский хохот мормэра всё ещё звенели в ушах, обжигая позором хуже ударов плетью.

Обосрался… бздо…

Пальцы судорожно сжимались в кулаки, ногти до крови впивались в ладони.

— Вы ещё пожалеете… — прошипел он сквозь плотно стиснутые зубы, и этот звук больше походил на змеиное шипение.

Почти достигнув конюшен, он резко затормозил на каблуках и обернулся к своим замёршим людям.

— Седлайте коней! — рявкнул он так, что кони в стойлах испуганно заржали. — Мы убираемся отсюда немедленно!

Сопровождающие, не смея перечить господину в таком исступлении, поспешно склонили головы и бросились выполнять приказ. Ангус уже собирался шагнуть в тень конюшни, как вдруг едва не сбил с ног молодую женщину, внезапно вышедшую из-за угла сарая.

Он остановился на месте, тяжело дыша. Глаза его сузились, превратившись в две колючие щёлки, когда он впился взглядом в незнакомку.

Он прищурился, и в его затуманенном злобой взоре вспыхнула искра узнавания.

— О… — ядовитая мысль скользнула в сознании. — Да это же та самая потаскушка… кузина этой негодяйки Мойры.

Ангус впился в неё внимательным, оценивающим взглядом. Густые тёмные волосы, тонкие черты лица и глаза, в которых всегда плескалось слишком много греховного огня.

— Элли… — наконец вспомнил он имя. — Ну конечно… Элли.

Губы его медленно, почти лениво растянулись в торжествующей улыбке. А девка-то по-прежнему была чудо как хороша. В памяти всплыло, как жадно она когда-то ловила каждый его жест.

— Кажется, она была влюблена в меня… — самодовольно заключил он. — Преданная, как дворовая кошка.

Он сделал вальяжный шаг вперёд, нависая над ней и окутывая своим присутствием.

— Любимая… — протянул он вкрадчивым, почти ласковым голосом, в котором всё ещё вибрировали нотки недавней ярости. — Уж не меня ли ты здесь высматриваешь?

Элли замерла, и её сердце предательски дрогнуло, пропустив удар. Она вскинула голову, стараясь сохранить на лице маску холодной гордости.

— С негодяями вроде тебя мне не о чем говорить, — отрезала она, хотя голос её слегка вибрировал.

Ангус лишь тихо, вкрадчиво усмехнулся, сокращая дистанцию.

— Сердце моё… — выдохнул он ей в самое лицо. — Ни дня не проходило, чтобы я не вспоминал твои сладкие губки и этот огонь в глазах.

Он склонился ниже, обдавая её жаром своего дыхания:

— Если бы не проклятый брачный договор, на котором настоял мой отец, мне, поверь, не была бы нужна ни одна женщина в мире, кроме тебя. Но это политика, Элли. Грязная игра стариков.

Элли слушала, чувствуя, как пульс ускоряется. Слова Ангуса ложились на душу, словно целебный бальзам на старую рану.

— Но теперь, когда эта негодяйка Мойра замужем за своим северным зверем… — он победно улыбнулся, — я наконец свободен от обязательств.

«Конечно она, — вспыхнула в голове Элли ядовитая мысль. — Опять эта корова-сестричка, я так и знала, что это она стояла между мной и счастьем». Но глядя в синие, полные фальшивого обожания глаза Ангуса, она хотела верить: сейчас он принадлежит только ей.

— И что теперь? — прошептала она. — Теперь, когда ты волен выбирать?

Ангус притянул её к себе, коснувшись руки, и его шёпот стал опасным, как змеиный яд. Он говорил о мести, о том, как легко превратить напускной покой дома Амлайба в пепелище. Одна искра, один верный слух — и мир обернётся пожаром. Элли слушала, завороженная этим медовым голосом, пока они незаметно отступали в глубокую тень за углом конюшенного сарая.

Там, в серой мгле, скрытой от любопытных глаз, они слились в своей болезненной страсти, не замечая ничего вокруг. Но даже в эту минуту в их сердцах жило одно и то же чувство. Жгучая, холодная жажда мести дому Амлайба.

И в этот самый миг за штабелем старых досок шевельнулась иная тень. Некто, почти сливавшийся с потемневшим деревом, замер, превратившись в слух. Свидетель не шевелился, ловя каждое слово их преступного сговора, и лишь тусклый отблеск металла на его одежде на мгновение выдал его присутствие.

— Мне есть о чём рассказать ярлу, — тихо прошептал голос…

Глава 21. Подарок для моей жены

Сэр

Сэр Доннхад, бессменный управляющий замком Мак Гилле-Бригте, стоял на высокой галерее хозяйственного двора, и сердце его наполнялось редким спокойствием. Внизу, в вечно шумном чреве замка, работа кипела так, как он не видел уже добрый десяток лет.

Люди трудились на диво слаженно: топоры пели в унисон, пилы вгрызались в дерево с азартным визгом, а кузница оглашала округу бодрым перезвоном молотов. Мастера больше не переругивались из-за пустяков — теперь их споры касались лишь того, как изящнее воплотить в жизнь очередную затею молодого ярла. А придумок у господина было столько, что у бедного Доннхада порой шла кругом голова.

— Недюжинный ум… — бормотал он, по привычке сцепив руки за спиной и мерно покачиваясь. — Истинный дар. Не зря слава о нём гремит по всему Северу, и теперь я вижу: не одной лишь силой руки он её заслужил.

Малкольм, верный помощник управляющего, уже который день тенью следовал за Хоконом, ловя каждое его слово. А говорил ярл скупо, но всегда — в самую суть. Взять хотя бы зерно. Раньше амбары были сущим раем для долгоносиков и червей, а крысы и вовсе чувствовали себя там полноправными хозяйками. Но стоило Хокону велеть протравить запасы смесью золы и жгучей горчицы, как всё изменилось.

— Семенной фонд, — важно именовал он эти груды зерна.

Доннхад тогда лишь скептически вздернул бровь, но теперь дивился: жуки исчезли, черви вывелись, а крысы, раз попробовав «угощение», в ужасе бежали прочь. Да и новые хитроумные ловушки в амбарах работали без осечек — каждое утро из них вытряхивали целые связки хвостатых воришек.

— Мудро… — шептал Доннхад. — Ох, как мудро.

Но самые странные дела творились в кузнице. Там, по велению ярла, мастер ковал из меди диковинные вещи: колбы с узкими горлышками, витые трубки и плотные крышки. Увидев это впервые, старик лишь покрутил пальцем у виска: «Что за чародейство?» Хокон в ответ лишь загадочно усмехался.

А спустя несколько дней из этих медных недр потекла жидкость — прозрачная, словно ключевая вода, но с запахом столь острым, что слезились глаза.

— Огненная вода, — гордо провозгласил ярл и добавил странное, перекатывающееся на языке слово, которое Доннхад никак не мог выговорить с первого раза: — Самогон.

Когда управляющий рискнул пригубить одну лишь каплю, дыхание его перехватило, а в груди полыхнул настоящий пожар.

— Святые угодники! — выдохнул он, хватаясь за горло.

Хокон же лишь весело рассмеялся, хлопая старика по плечу:

— Скоро, Доннхад, я угощу вас божественным эликсиром. Одна малая чаша — и любая хворь отступит, а ноги сами в пляс пойдут!

В одной из дальних хозяйственных пристроек ярл обустроил нечто невообразимое —целую лабораторию! Во как!Это была просторная комната, в которой жизнь не затихала ни на миг: там вечно что-то глухо булькало в медных чанах, томилось на малом огне, настаивалось в тёмных горшках и дубовых бочонках или смешивалось в причудливых пропорциях. Запахи, доносившиеся оттуда, сбивали с толку: то приторно-сладкие, то едкие и резкие, а порой такие странные, что Доннхад предпочитал обходить это место стороной, лишний раз не искушая судьбу.

— Наш ярл… — старик лишь суеверно качал головой, — и доблестный воин, и искусный мастер, а теперь, похоже, ещё и немного колдун.

Но больше всего воображение управляющего поразило другое чудо. Хокон сумел создать…бумагу.Во всяком случае, это нечто было куда послушнее и дешевле капризного пергамента. Плотные, чуть шершавые листы благородного коричневатого оттенка манили к себе взгляд.

И делали их — кто бы мог подумать! — из самого обычного папоротника. Ярл отправил всю деревенскую детвору на окрестные холмы и лесистые склоны собирать орляк, который всё ещё пышно зеленел в лучах непривычно тёплого ноября. Ребятишки, соревнуясь друг с другом, таскали его целыми охапками, едва видные из-за огромных зелёных снопов.

А затем, пройдя через огонь, воду и ещё чего там в лаборатории, папоротник превращался в эти удивительные свитки.

— Теперь можно вести записи, не считая каждую монету, — с довольной усмешкой говорил ярл, демонстрируя Доннхаду гладкость нового листа. — Больше мы не разоримся на выделке кож, пока под ногами растёт такое богатство.

Но были вещи, которые вызывали у Доннхада искреннее недоумение и даже тихий протест. Например… непрерывное мытьё. Ярл требовал, чтобы все мылись часто. По меркам старика — непозволительно, вызывающе часто.

А уж приказ мыть руки перед каждой трапезой, после работы в поле и даже перед тем, как просто зайти на кухню, и вовсе казался управляющему издевательством над здравым смыслом.

— Да что ж это за напасть такая… — ворчал он себе в бороду, в сотый раз за день окуная ладони в лохань. — Так ведь и кожу соскрести недолго!

Но Хокон на этом не остановился. В своей алхимической пристройке он сотворил нечто невиданное — твёрдое мыло. В замке, конечно, и раньше водилось мыло, но то была скверно пахнущая, склизкая и жирная масса, от которой толку было чуть.

А это… Это были аккуратные, плотные бруски, которые удобно лежали в ладони и давали обильную белую пену. От них исходил свежий, терпкий аромат диких трав и хвои, который еще долго держался на коже, вытесняя привычные запахи пота и дыма.

Не обошёл ярл вниманием и кухарей. По его приказу на кухнях закипели котлы с диковинным варевом — густым сиропом из земляной груши, топинамбура.

— Будет слаще лесного мёда, — уверенно пообещал он.

И не обманул. Когда на этом сиропе сварили первую партию ягод, даже старый ворчун Доннхад был вынужден признать:

— Вот это истинное дело. Сладость — язык проглотишь!

Теперь деревенские женщины и детвора целыми днями пропадали в низинах и у болот, собирая последние осенние ягоды. Ароматное густое варенье расходилось быстрее, чем поспевало в чанах, но Хокон наложил на него строгий запрет.

— Это наш стратегический запас, — веско произнес он. — Зимой это снадобье спасёт не одну жизнь от лихорадки и немощи.

Доннхад тяжело вздохнул, но на губах его заиграла невольная улыбка. Да, ярл был грозен — стоило ему лишь повести бровью или сверкнуть сталью во взгляде, как у самого храброго воина в груди разливался ледяной холод. А уж когда он вскидывал свои пудовые кулаки…

Да и верные его даны — Бьёрн и Орм — повсюду следовали за ним, словно две мрачные тени. Огромные, угрюмые, они вечно зыркали по сторонам из-под тяжёлых бровей, будто высматривая, кому бы первому свернуть шею.

— Те ещё забияки, — пробормотал под нос управляющий.

Но затем он снова обвёл взглядом оживший двор. Работа спорилась, в амбарах царил образцовый порядок, мастера светились довольством, а

Старый Доннхад поправил пояс и тихо, почти шёпотом, сказал самому себе:

— А ведь, если по совести… всё у нас теперь ладно. Совсем ладно.

Хокон.

Я шёл по коридору западного крыла, невольно замедляя шаг. Знакомые стены и двери теперь виделись мне иначе — сегодня ремонт в наших покоях был наконец завершён.

Если судить строго, многое всё ещё выдавало суровую природу этого замка: кладка оставалась грубой, а тяжёлые потолочные балки, потемневшие от вековой копоти, хранили на себе печать времени. И всё же для этих мест то, что нам удалось сотворить, граничило с чудом. Такого мастерства здесь не видели никогда.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл. Комната тут же окутала меня густым, медовым ароматом свежего дерева.

Половицы под ногами были безупречны — ровные и гладкие, словно палуба моего драккара. Я с удовольствием провёл подошвой сапога по светлым доскам и одобрительно кивнул. Сделано на совесть, Фроде превзошёл сам себя. Старый мастер в последние дни будто сбросил с плеч добрый десяток лет: мои идеи так пришлись ему по душе, что он трудился с азартом юнца, у которого в руках впервые оказался верный топор.

Я прошёл вглубь комнаты, осматривая плоды наших трудов. Кровать заняла своё законное место — широкая, основательная, с высоким резным изголовьем. Сундуки, конечно, никуда не делись — в этом мире без них не обойтись, — но теперь их теснили настоящие платяные шкафы. Массивные, добротные, с тяжёлыми дверцами и глубокими полками внутри. Для местной знати, привыкшей хранить добро в ларях, это было диковинкой, почти роскошью.

— Представляю, как округлятся глаза у Мойры… — невольно усмехнулся я.

Я распахнул одну из створок. Внутри ждали аккуратные ряды полок и перекладины для платьев. Больше никакой вечной возни с мятой одеждой на дне сундуков. Довольный результатом, я закрыл шкаф и двинулся дальше.

Тесть тоже заглядывал на осмотр. Помню его лицо: он медленно мерил комнату шагами, озадаченно трогал свежие половицы и с опаской открывал тяжёлые створки шкафов. Заглянув в каждый угол, Амлайб только диву давался.

— Ну, ярл… — выдохнул он тогда, качая головой. — У нас отродясь такого не видывали.

— Теперь увидят, — коротко усмехнулся я.

Я прошёл в соседнюю комнату, где Фроде особенно дал волю фантазии. Старый мастер изготовил для нас с Мойрой настоящие кресла — массивные, с высокими спинками и широкими, удобными подлокотниками. Я опустился в одно из них, утопая в мягкой набивке, и слегка качнулся, пробуя конструкцию на прочность.

Хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо для этого времени.

Я рискнул замахнуться и на диван. Когда я впервые объяснил Фроде свою задумку, он долго чесал бороду, озадаченно крякал, но в итоге взялся за работу с таким азартом, будто ему подарили лучшую в мире игрушку.

— Вот это дело… — бормотал он под нос, вгрызаясь долотом в дерево.

Но истинная гордость мастера ждала меня дальше. Я толкнул дверь в будущую детскую.

Комната пока казалась непривычно просторной, но всё самое важное уже заняло свои места. У стены замер аккуратный, но крепкий шкафчик, а в самом центре стояла она — детская кроватка. Фроде в точности воплотил мой чертёж: решетчатые стенки из гладких, тщательно отполированных брусочков можно было легко поднимать и опускать.

Я провёл ладонью по поручню. Дерево было шелковистым, без единой задоринки. Внутри ждал упругий и мягкий матрас, а рядом примостился пеленальный столик — простая, но незаменимая вещь с высокими бортиками и удобной полкой для пелёнок.

Я удовлетворенно кивнул собственным мыслям.

— Вот это я и покажу Мойре в первую очередь.

Она должна была увидеть это чудо первой. Я вышел в залу, пропахшую стружкой и воском.

Фроде, при всем его таланте краснодеревщика, больше всего радовался вовсе не изыскам мебели — его суровая душа по-настоящему прикипела к моему самогонному аппарату. Стоило мастеру впервые пригубить «огненную воду», как в его глазах вспыхнул такой восторг, какой не вызывал даже самый редкий сорт дуба. С тех пор он стал моим самым частым гостем.

Впрочем, на чистом перваче я не остановился. В лаборатории теперь выстроились целые ряды пузатых горшков: часть я настоял на дубовой коре для благородной горечи и густого цвета, часть — на терпких поздних ягодах и сушёных плодах. Ароматы стояли такие густые, что даже угрюмый Бьёрн то и дело заглядывал на порог, шумно втягивая носом воздух.

Не забыл я и о пользе: мята, зверобой, полынь и шалфей превратились в целебные настойки. Жизнь в этих краях длинная и суровая, лишним такое лекарство не бывает.

Я ещё раз обвёл взглядом комнаты. Теперь не хватало лишь последнего штриха — той мягкой красоты, которая превращает холодный камень в настоящий дом. Ковры, тяжёлые гобелены, пушистые покрывала и россыпь подушек… Это уже было царством Мойры, её законной заботой.

— Пора, — невольно усмехнулся я своим мыслям.

На время ремонта Мойра вернулась в свою тесную девичью спальню, а я… я делил кров с Бьёрном. Мой верный дан поначалу ворчал на тесноту, но быстро смирился.

Я накинул на плечи тяжёлый плащ и направился к выходу. Пришло время вернуть хозяйку в её обновленные покои и увидеть, как свет в её глазах сделает этот дом по-настоящему тёплым.

Мойра.

Я сидела у окна, сосредоточенно вышивая крошечный чепчик. Тонкое белоснежное полотно мягко покоилось на моих ладонях, а игла едва слышно поскрипывала, пронзая податливую ткань. Под моими пальцами расцветали изящные узоры — хрупкие веточки и бутоны полевых цветов.

Для моего сыночка.

На мгновение я отложила работу и нежно провела ладонью по гладкой материи. С каждым прожитым днём осознание становилось всё отчетливее и ближе: совсем скоро я стану матерью. У меня будет сын. Мой маленький, родной мальчик. От этой мысли в груди разливалось такое невыносимое тепло, что порой становилось даже страшно — неужели это счастье наяву?

Пока в нашем крыле вовсю кипел ремонт, я временно вернулась в свою старую девичью комнату. Хокон настоял на переделке почти сразу после нашего приезда. Помню, как он долго мерил шагами наши общие покои, хмурился и с неприкрытым недовольством изучал глубокие щели в оконных рамах и ледяную кладку стен.

— Ты не выдержишь здесь эту зиму, — ворчал он тогда, пробуя на ощупь холодный камень. — И ребёнку в таком склепе не место.

Сказал — и просто приказал всё переделать, не терпя возражений.

Утеплить стены. Настелить новые полы. Смастерить мебель…

Тогда я лишь молча слушала, поражаясь той непоколебимой уверенности,

В этот миг дверь распахнулась, впуская в комнату свежий воздух и шум замка. Я подняла голову и встретилась взглядом с Хоконом. Он замер на пороге — высокий, широкоплечий, с той редкой лёгкой улыбкой, которая вмиг стирала с его лица суровость, делая его совсем молодым.

— Мойра, — весело проговорил он, и в его голосе прозвучала затаённая гордость. — Ремонт окончен. Идём принимать работу, хозяйка.

Я растерянно моргнула, откладывая шитье:

— Неужели уже всё?

Он подтверждающе кивнул и широким жестом обвёл пространство:

— Осталось лишь навести красоту и уют… Но это уже твоя забота. Мужское дело сделано.

Я бережно сложила вышивку на край стола, поднялась и шагнула к нему навстречу.

— Что ж, тогда веди, — тихо отозвалась я, чувствуя, как внутри разгорается любопытство.

Мы миновали длинный переход и углубились в наше крыло. Когда тяжёлая створка покоев поддалась моему толчку, я замерла на самом пороге, не в силах вымолвить ни слова.

— Боже… — только и выдохнула я.

Ноги стали ватными, я не сразу решилась войти внутрь. Комната преобразилась до неузнаваемости. Она стала иной — светлой, живой, наполненной теплом, которого эти стены не знали веками.

Половицы под ногами стали невероятно ровными и гладкими; светлые доски мягко поблёскивали, словно их только что кропотливо отполировали вручную. Даже стены, казалось, начали излучать тепло, а обновлённые окна теперь смыкались плотно, не пропуская ни малейшего сквозняка. Но больше всего меня поразила мебель.

Я медленно прошла вглубь комнаты, боясь нарушить эту новую, диковинную гармонию.

— Что это?.. — сорвалось с моих губ.

Вдоль стен выстроились высокие, статные шкафы с изящными дверцами — совсем не те грузные сундуки, к которым мы все привыкли с самого детства. Я осторожно потянула за ручку, и створка бесшумно поддалась, открывая взгляду ряды аккуратных полок.

Я не выдержала и тихо, по-девичьи рассмеялась:

— Хокон… это же настоящее чудо!

Он не отвечал, лишь стоял у двери, небрежно прислонившись плечом к косяку. Его внимательный взгляд неотрывно следовал за мной, ловя каждое изумление на моём лице.

Я же, ведомая любопытством, уже не могла остановиться. Моё внимание привлекли диковинные кресла. Я осторожно опустилась в одно из них и невольно ахнула: оно оказалось мягким. По-настоящему, облачно мягким! Высокая спинка бережно поддерживала плечи, а широкие подлокотники так и манили дать отдых рукам.

— Я никогда… никогда не видела ничего подобного, — прошептала я, утопая в небывалом уюте.

Хокон лишь понимающе усмехнулся, продолжая хранить молчание, которое было красноречивее любых слов.

А затем мой взгляд упал на дверь в детскую. Забыв о чинности, я почти подбежала к ней и заглянула внутрь — и снова замерла, поражённая увиденным.

В самом центре светлой комнаты стояла кроватка. Это не была тесная подвесная люлька, в которых у нас испокон веков спали младенцы. Нет, передо мной красовалось изящное деревянное ложе с аккуратными решётчатыми стенками из точёных брусочков. Я коснулась дерева — оно оказалось шелковистым, идеально гладким, сохранившим живое тепло мастерских рук.

— Стенки подвижные, — раздался за моей спиной низкий голос Хокона.

Я обернулась, полная изумления. Он подошёл ближе и одним скупым, уверенным движением поднял, а затем опустил одну из перекладин.

— Чтобы тебе было удобнее брать малыша на руки.

Я смотрела на это приспособление почти с благоговением. Рядом примостился пеленальный столик с высокими бортиками и вместительной полкой внизу. Я не выдержала и тихо рассмеялась, не в силах сдержать восторг.

— У нас детей всегда теснили в узких колыбелях… — выдохнула я. — И никто никогда не додумывался до отдельных столов для пеленания.

Я медленно повернулась к нему. Всё это время Хокон неподвижно стоял рядом, ловя каждое мое движение, каждый восторженный жест, и в его взгляде читалось редкое, глубокое довольство.

— Тебе по душе, Мойра? — негромко спросил он.

Я вскинула на него сияющий взгляд — наверное, сейчас я выглядела как ребёнок, получивший самый заветный подарок.

— Очень! — только и смогла выдохнуть я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок благодарности.

Он сделал шаг ко мне, сокращая последние дюймы расстояния.

— Всё для тебя, рыбонька моя, — мягко произнёс Хокон, и в его голосе прозвучала такая надёжность, какой я не знала прежде. — Для тебя и для нашего малыша.

Он замер совсем рядом, и я кожей почувствовала исходящее от него жаркое тепло. Воздух между нами, казалось, накалился; я слышала его мерное дыхание и ощущала, как оно касается моего лица. Хокон медленно склонился, заглядывая в самую глубину моих глаз, и коснулся моих губ поцелуем — невероятно нежным, почти невесомым.

Раньше я бы наверняка вздрогнула. Смутилась бы, отпрянула, выставив ладони в защитном жесте. Но сейчас… сейчас всё было иначе. Я вдруг осознала, что не хочу бежать. Напротив, во мне родилось безотчётное желание стать еще ближе.

Тихий вздох сорвался с моих губ, и я сама сократила последнее расстояние. Прижалась к его широкой, надёжной груди, пряча там мои пылающие щёки. Его руки — огромные и сильные — осторожно сомкнулись за моей спиной. В это мгновение мир вокруг перестал существовать; осталось лишь это щемящее чувство покоя, будто всё наконец встало на своё законное место.

Я стояла в кругу его рук, пытаясь унять суматошный стук сердца. Оно билось слишком быстро, слишком громко для простой прогулки по покоям. Всё здесь было новым, согретым заботой и по-настоящему живым. А мой муж… Хокон… он смотрел на меня так, словно его собственное счастье целиком зависело от блеска моих глаз.

Я ещё не до конца привыкла к этому слову — «муж». Но когда он внезапно взял мою ладонь в свою, все мысли вылетели из головы. Бережно, словно касаясь хрупкой драгоценности, он поднял мою руку к своим губам.

Я замерла, боясь пошевелиться. Никогда прежде — ни в древних сагах, ни в песнях скальдов — я не слышала, чтобы мужчина обращался с женщиной с таким трепетом. Почтительный поцелуй в руку… Тепло его губ обожгло кожу, и по всему телу, до самых кончиков пальцев, пробежала живая, искрящаяся волна.

Растерянность захлестнула меня, а щёки загорелись. Хокон не спешил отпускать мою ладонь; его пальцы медленно, ласково поглаживали мою кожу, вызывая сладкую дрожь… и вдруг он резко остановился.

Его взгляд замер на моем запястье. Он заметил браслет — тот самый, из тонкого серебра с небесно-голубым камнем. Хокон чуть склонил голову, с интересом изучая украшение.

— Мойра… — в его голосе прозвучали непривычно мягкие

Я почувствовала, как румянец с новой силой заливает щёки.

— Бирюза?.. — эхом отозвалась я, пробуя на вкус незнакомое слово. — Я и не знала, что у него есть такое имя. Мне сказали, что это «царицын камень» из самого Царьграда. Его подарил в Ладоге мой названный брат…

Я говорила почти шёпотом, боясь разрушить воцарившееся между нами хрупкое доверие. Хокон тепло улыбнулся, и эта улыбка коснулась не только его губ, но и глаз.

— На Востоке его зовут бирюзой, — подтвердил он, продолжая бережно держать мою руку. — И ты права, он проделал долгий путь из жарких земель, чтобы оказаться здесь.

Внезапно его взгляд стал задумчивым, словно в памяти всплыло нечто важное.

— Погоди… — негромко произнёс он.

Хокон выпустил мою ладонь и шагнул к массивному сундуку, который я в суматохе даже не приметила. Он стоял особняком у стены — широкий, приземистый, обтянутый тёмной тисненой кожей. По его углам и крышке бежали кованые серебряные ленты, переплетённые в сложные, диковинные узоры. Вещь выглядела чужестранной, привезённой из тех далеких земель, где богатство не знают счета.

Тяжёлая крышка откинулась с глухим, утробным вздохом. Внутри, в глубине ларя, темнели аккуратные кожаные мешочки. Хокон уверенно выбрал один из них, туго набитый и увесистый.

Он медленно развязал тугие тесёмки и одним движением высыпал содержимое прямо на гладкую кожу крышки.

Дыхание перехватило. У меня перед глазами в одно мгновение вспыхнуло золото — яростное, ослепительное, живое. Оно не просто блестело, оно словно излучало собственное солнечное тепло, накопленное в южных краях.

Я, словно завороженная, сделала шаг вперед, боясь даже моргнуть, чтобы это видение не исчезло.

Первой мой взгляд приковала малая тиара. Золотой обруч, тонкий и изящный, мягко изгибался, а над ним поднимались причудливые переплетения, похожие на застывшие солнечные нити. В их перекрестиях сияли вставки бирюзы — чистой и нежной, словно лоскутки летнего неба.

Рядом искрились серьги невероятной красоты: золото в них венчали подвески из лазурного камня и медового янтаря. Они жадно ловили скудный свет комнаты, и казалось, будто внутри каждого янтарного зерна заперто крохотное живое солнце.

Я трепетно коснулась ожерелья. Оно состояло из двух рядов тяжёлых золотых звеньев, которые послушно ложились друг на друга. Между ними мерно чередовались крупные капли янтаря и бирюзы — союз небесной лазури и солнечного тепла. А чуть поодаль сияло кольцо — массивное, в гладкой оправе которого овальный голубой камень был окружен россыпью янтарных искр.

Я смотрела на это великолепие, не смея поверить, что оно реально.

— Это чистое золото, — негромко, буднично произнёс Хокон.

Я вскинула на него глаза. Он замер, вглядываясь в мое лицо так пристально, будто ловил каждый мой вздох.

— А камни — лучшая бирюза и куршский янтарь, — продолжал он. — Это всё для тебя, Мойра.

Осознание доходило до меня медленно, по крупицам.

— Мне?.. — едва слышно выдохнула я.

— Тебе.

Он сократил расстояние между нами до одного шага.

— Надень их. Они лишь бледная тень твоей истинной красоты.

Я почувствовала, как щёки обдало жаром.

— У меня есть ещё камни, — добавил он, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность хозяина. — Горсть бирюзы и янтаря. Я велю мастерам изготовить для тебя новые браслеты и кольца… столько, сколько пожелаешь.

Я замерла перед золотым сиянием, но вдруг поймала себя на мысли, что смотрю вовсе не на сокровища. Мой взор был прикован к нему — к моему мужу.

— Хокон… — прошептала я одними губами.

И в этот миг моё сердце забилось так часто и гулко, что, казалось, его стук заполнил всю комнату.

Хокон.

Я стоял чуть в стороне, не в силах отвести взгляда от Мойры. Она склонилась над раскрытым сундуком, и в её глазах, обычно спокойных и синих, заплясали отблески золота и камней. Бирюза казалась ещё ярче, отражаясь в её зрачках, а янтарь сиял, словно застывшие капли полуденного солнца.

И вдруг в моей голове, будто от удара обухом, вспыхнуло одно-единственное слово.

Осёл. Самый настоящий, непроходимый осёл.

Я прищурился, наблюдая за тем, как она трепетно касается украшений. Здесь, в этом сундуке, лежало целое состояние: горы серебра, россыпи камней, золото, за которое иные короли перегрызли бы друг другу глотки. И это лишь малая часть. Мои схроны в Дании ломились от добычи, тайники были полны монет, а сколько добра я ещё даже не успел перевезти сюда…

А моя жена…

Моя законная жена до сих пор носит побрякушку, подаренную другим мужчиной.

Пусть он трижды названный брат, пусть побратим — сейчас это не имело значения. Мысль эта полоснула по самолюбию резко, как удар весла о ледяную воду. Я снова впился взглядом в тонкий серебряный ободок на её запястье, и внутри поднялось странное чувство — обжигающее, колючее и нестерпимо упрямое. Это было не просто недовольство. Это была тихая ярость собственника, который вдруг осознал, что на его сокровище всё ещё красуется чужое клеймо.

—Ну и осёл же ты, Хокон…— едва слышно выдохнул я себе под нос, качая головой.

Шагнув к сундуку, я по-хозяйски опёрся ладонью о его тяжёлую крышку. Внутри ворохнулось запоздалое, но острое удовлетворение: наконец-то я сделал то, что обязан был сделать давным-давно. Одарил свою женщину. Так, как положено воину. Так, как подобает мужу.

Я завороженно наблюдал за Мойрой. Она касалась украшений с таким трепетом, будто боялась спугнуть их сияние. Её искреннее, почти детское потрясение вызывало у меня добрую усмешку. Честно признаться, смотреть на неё сейчас было истинным удовольствием: пылающие щёчки, сияющие глаза и пальцы, которые едва заметно дрожали, когда она подносила к свету тяжёлые серьги.

— Ну что, жена… — позвал я, заставляя её вскинуть на меня взгляд.

Я коротко хлопнул по серебряной оковке сундука и обвёл глазами наши покои.

— Сейчас кликну слуг. Голыми эти стены останутся недолго. Будешь командовать, — продолжил я, ловя её растерянный взор. — Решай сама: где расстелить ковры, куда вешать гобелены и как расставить лари.

Я широким жестом обрисовал пространство вокруг:

— Наводи красоту. Вдохни в наши покои жизнь. Дом без женщины — что драккар без паруса: плыть можно, но ох как тяжело.

С этими словами я развернулся и направился к своему новому креслу — тому самому, над которым Фроде корпел с таким видом, будто ваял трон для конунга. Я опустился в него, с наслаждением вытянул гудящие ноги и откинулся на спинку. Мягкая набивка приняла меня, как родного.

— Вот это вещь… — довольно пробормотал я, чувствуя, как уходит напряжение последних дней.

Мойра стояла среди сокровищ —

— А я посижу здесь. Буду смотреть, как ты распоряжаешься.

И я не лукавил. Любоваться ею в этот миг было лучшей наградой за все труды.

Глава 22. Тепло его ладони

Мойра.

Чем гуще становились вечерние тени, тем тревожнее билось моё сердце.

Весь день пролетел в радостной суете. Я полновластно распоряжалась в нашем крыле: указывала, где расстелить тяжёлые ворсистые ковры и на какие стены повесить гобелены. Слуги без устали носили сундуки, вытряхивали пахнущие лавандой ткани и бережно расправляли расшитые полотна. На глазах наши комнаты наполнялись дыханием жизни и домашним теплом.

Но солнце неумолимо клонилось к закату.

Свет в окнах сделался густым, медово-золотистым, и с каждой уходящей минутой я всё острее осознавала одну простую истину: сегодня Хокону больше не придется уходить на ночлег к Бьёрну.

Теперь у нас был общий дом. Тёплый. Уютный. И с огромной кроватью, которая теперь казалась мне центром мироздания, занимая весь центр спальни.

Я невольно вспыхнула. Она была вызывающе широкой, высокой, с упругими матрасами и горой мягких покрывал. На таком ложе вольно разместились бы и четверо… Но сегодня ночью нас будет только двое.

Я поспешно отвела взгляд, делая вид, что крайне увлечена складкой на крае ковра. Но мысли, словно назойливые птицы, всё равно возвращались к одному и тому же. Я медленно мерила спальню шагами, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна.

Хокон не просто обновил комнаты — он дерзко перекроил добрую половину крыла, даже присоединив к спальне небольшую комнатёнку, предназначение которой поначалу оставалось для меня загадкой.

— Это санузел, — буднично произнёс он, когда мы заглянули внутрь.

Я лишь растерянно моргнула. Слово было чужеродным, странным, но то, что открылось моему взору, поразило меня ещё сильнее. Вместо привычного ночного горшка там возвышался статный деревянный стул с аккуратным отверстием, прикрытым гладким ободком и гладкой крышкой.

— Это туалет, — пояснил Хокон с таким невозмутимым видом, будто подобные приспособления были в каждом доме.

Я только тихо ахнула, не решаясь подойти ближе. Но на этом чудеса не закончились. На стене, поблескивая в полумраке, висел изящный медный умывальник с пузатым, идеально округлым сосудом.

— Смотри, — позвал муж.

Он коснулся пальцем маленького металлического стержня снизу, и… о чудо! Из носика зажурчала вода. Настоящая, чистая вода, льющаяся прямо на ладони. Я невольно отшатнулась, боясь спугнуть это рукотворное волшебство.

Под умывальником примостилась медная чаша с отверстием в донце, через которое струйки убегали в спрятанное под столиком ведро.

— Позже мастера сделают ещё лучше, — рассуждал Хокон, не замечая моего оцепенения. — Сейчас мои даны куют для меня титан. Вода будет прогреваться сама и течь тёплой прямо здесь.

Он произносил эти невероятные слова — «титан», «тёплая вода» — с такой непоколебимой уверенностью, словно ведал тайны небес. Я лишь молча смотрела на него, не находя слов. Всё это казалось непостижимым, невозможным… и бесконечно прекрасным в своей заботе.

Я невольно улыбнулась, баюкая в душе эти воспоминания. Удивительно… как много в этом суровом воине оказалось заботы — о нашем ещё не рождённом дитя и обо мне. Сколько тайных знаний хранит его разум, сколько умений таят его руки?

Я медленно провела кончиками пальцев по прохладному боку медного умывальника. И вдруг, точно тихий шёпот, поднявшийся из самых глубин памяти, в голове зазвучали слова старого волхва:

«Дважды ушедший за грань…

И дважды рожденный…

Тот, кто, воскреснув, удивит собою…

И станет твоею судьбою…»

Сердце внезапно сжалось, пропустив удар. Я замерла, боясь шелохнуться. Это пророчество всегда тревожило мой сон, казалось туманным и пугающим, но теперь… теперь у этих слов…Что теперь?..появилось лицо?

Я прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами неистово и тревожно колотится сердце.

— Что же это значит?.. — сорвался с губ едва слышный шёпот.

Ответа не было, лишь тишина старых стен вторила моему вопросу. Но в следующий миг покой был нарушен: из коридора донеслись уверенные шаги, приглушённые голоса и тяжёлый плеск.

Дверь распахнулась, впуская слуг. Они осторожно внесли массивную дубовую лохань для купания, а следом — ещё двоих с вёдрами, над которыми клубился густой белый пар.

— Осторожнее… сюда ставьте… — негромко распоряжался один из них.

Лохань заняла своё место у камина, вода с сочным звуком ударилась о деревянные стенки. Комната вмиг наполнилась уютом, пахнущим распаренным деревом и влажным теплом.

Я глубоко вздохнула. Похоже, сегодня омовение пройдет по старинке, без хитрых приспособлений моего мужа. Но на губах снова заиграла улыбка. В этом доме менялось всё: от уклада в амбарах до самой моей судьбы. И я чувствовала — это только начало.

Я сидела у небольшого столика, неспешно расчёсывая влажные волосы. После купания они сделались тяжёлыми и удивительно послушными, отливая золотым блеском в свете свечей. Крупные капли воды всё ещё лениво скользили по густым прядям, исчезая в складках белоснежного льняного полотенца, наброшенного на мои плечи.

Передо мной на столе высилась медная пластина, старательно начищенная служанками до гладкого сияния. В её золотистой поверхности я видела своё отражение, призрачное и чуть размытое, словно укрытое лёгкой предрассветной дымкой.

Я долго всматривалась в собственные черты. Горячая вода оставила на щеках нежный румянец, а глаза в полумраке комнаты казались необычайно прозрачными и светлыми, отражая мои затаённые думы.

Тишина комнаты мягко расступилась, когда дверь бесшумно отворилась. Я подняла взгляд на медное отражение и увидела, как в спальню входит Хокон.

«Мой муж…» — эта мысль, внезапная и глубокая, заставила сердце пропустить удар, а щёки — вспыхнуть жарким румянцем.

Он тоже только что оставил купальню. Его густые рыжие волосы, потяжелевшие и потемневшие от влаги, рассыпались по плечам, а несколько непослушных прядей прилипли к вискам. Одинокие капли воды поблёскивали на шее и широкой груди, видневшейся в вырезе распахнутой рубахи. В неверном свете камина он казался ещё монументальнее, чем обычно — огромный, исполненный скрытой мощи и какой-то первобытной, торжествующей жизни. Медь его небольшой бородки отливала багрянцем, а взгляд, обычно стальной, теперь стал тёмным и удивительно тёплым.

Он подошёл ко мне — неспешно, почти бесшумно, но я почувствовала исходящий от него жар ещё прежде, чем он остановился рядом. Хокон протянул руку и бережно, едва касаясь, перехватил кончики моих волос. Он поднёс их к своему лицу, прижал к щеке и на мгновение прикрыл глаза, словно вдыхая аромат.

— Давно хотел это сделать… — пророкотал он вкрадчиво.

Я замерла, боясь разрушить это мгновение. Он едва заметно улыбнулся, и

— Это же чистейший липовый мёд.

От этого сравнения я окончательно зарделась; лицо обдало таким жаром, что захотелось немедленно спрятаться. А Хокон продолжал смотреть на мои пряди с тихим, благоговейным удовольствием, будто держал в руках бесценное сокровище, которое наконец-то по праву принадлежит ему.

Его взгляд скользнул к начищенной медной пластине на моём столике. Хокон нахмурился, и между его бровей пролегла глубокая складка.

— Так… — протянул он с явным недовольством. — И с этим убожеством тоже придётся что-то решать.

Я удивленно обернулась к нему:

— О чём ты? Отражение вполне ясное.

Он пренебрежительно кивнул на медь, в которой наши фигуры казались лишь золотистыми тенями.

— Тебе нужно настоящее, чистое зеркало. Из стекла и серебра.

Я вновь перевела взгляд на туманный блеск пластины. «Зеркало?.. Разве бывает иное?»

Хокон уловил моё замешательство и коротко усмехнулся, касаясь моей щеки тыльной стороной ладони.

— Не бери в голову, рыбонька моя. Я знаю, как его сотворить, — он пожал плечами, и его голос на мгновение стал задумчивым. — Просто… не всё сразу. В один день мир не перекроишь.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула такая серьёзность, что у меня перехватило дыхание.

— Но такую красоту, как твоя, — тихо, почти интимно произнёс он, — должно отражать лишь безупречное стекло.

Я не до конца понимала, о каких заморских диковинах он толкует. Какое ещё «стекло»? Чем плоха привычная медь? Но, глядя в его спокойное лицо и чувствуя исходящую от него непоколебимую уверенность, я вдруг осознала одну простую вещь.

Мой муж знает то, что недоступно остальным. И он сделает это — ради меня.

Если он сказал, что так будет лучше — значит, так тому и быть. Я вдруг поймала себя на удивительной мысли: я верю ему. Просто и безоговорочно верю.

Хокон взял меня за руку. Его ладонь, огромная и горячая, почти полностью скрыла мою тонкую кисть. Он легко помог мне подняться со стула, и я почувствовала, как сердце пустилось вскачь, ударяя в рёбра.

Он повёл меня к кровати. К той самой необъятной кровати, что ещё днем казалась мне лишь венцом мастерства Фроде, а теперь внушала безотчётную робость. Перед самым краем ложа я замерла. Легкая дрожь пробежала по телу, во рту пересохло, а дышать стало непривычно трудно.

Хокон не пропустил этого движения. Он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни тени насмешки или грубого нетерпения — лишь спокойная, обволакивающая внимательность. Он медленно поднял руку и самым кончиком пальца очертил линию моей скулы. Так осторожно, словно боялся повредить крыло бабочки.

— Ну что ты, рыбонька моя… — приглушённо проговорил он.

Его голос окутывал мягкостью, почти лаской.

— Не бойся. Я не трону тебя против воли.

Он едва заметно улыбнулся, стараясь разогнать мои страхи:

— Мы будем просто спать рядом. Хорошо?

Не найдя в себе сил ответить вслух, лишь едва уловимо кивнула, чувствуя, как комок в горле начинает медленно таять.

Я осторожно опустилась на постель у самого края, словно стремясь оставить ему всё остальное пространство огромного ложа. Упругие матрасы мягко подались под моим весом. Сложив руки на груди, я всматривалась в густую темноту спальни, слушая, как гулко и часто бьётся в рёбрах сердце.

Послышались негромкие шаги — Хокон обошёл кровать с другой стороны. Тихий, глубокий вздох, и матрас снова едва заметно прогнулся, когда он лёг рядом.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Я замерла, боясь даже вздохнуть, но внезапно почувствовала прикосновение. Его рука легла мне на живот — большая, сильная, горячая, но удивительно бережная. Он принялся медленно, едва ощутимо поглаживать меня, и в этом жесте было столько нежности, будто он ласкал не меня, а наше будущее дитя.

Затем он осторожно, без тени резкости, притянул меня к себе.

— Расслабься… — едва слышно прошептал он мне в самое ухо.

Его губы были совсем рядом, и тёплое дыхание щекотало шею, вызывая лёгкую дрожь.

— Закрой глаза и спи спокойно. Я здесь.

Я затаилась, прислушиваясь к себе, и с удивлением поняла: страха больше нет. Его ладонь продолжала мерно и умиротворяюще поглаживать мой живот, а тепло его мощного тела согревало спину, даря забытое чувство защищённости. Дыхание Хокона за моей спиной стало ровным и глубоким.

Неожиданно для себя я поймала ускользающую мысль: мне… хорошо. Так покойно не было уже очень давно. Внимая уютному потрескиванию дров в камине и чувствуя надёжное тепло мужа, я и сама не заметила, как веки отяжелели.

Сон пришёл незаметно, окутав меня мягким облаком. И я уснула, впервые за долгое время чувствуя себя счастливой.

И снился мне сон…

«Сначала мир был соткан из одного лишь света — мягкого, текучего золота, словно утреннее солнце растворилось в воздухе и разлилось по земле.

В этом сиянии я увидела себя, но прежней меня больше не было. Я стала золотой змейкой — крохотной, гибкой, светящейся изнутри. Каждая моя чешуйка дрожала, впитывая солнечные лучи. Я скользила среди высокой травы, касаясь прогретой земли и камней, которые лучились ласковым теплом, вторя моему движению.

Но внезапно воздух сделался свинцовым и густым. Тревога ледяной иглой коснулась сердца. Я вскинула голову и замерла: небеса расколола тень.

В вышине кружил дракон. Огромный, иссиня-чёрный, как беззвёздная полночь. Его крылья, расправленные над миром, гасили свет, а глаза полыхали мёртвенным холодом. Он пикировал всё ниже, и его дыхание, тяжёлое и яростное, предвещало бурю. Я кожей чувствовала его жажду: он шёл по моему следу, желая поработить, сломить, выжечь мою суть дотла. Его тень накрывала меня, точно саван, лишая воли и сил.

И когда надежда почти угасла, небо содрогнулось от иного крика — глубокого, властного, исполненного древней мощи.

Из золотых чертогов заката на чёрного зверя бросился золотой дракон. Он был ещё величественнее, ещё старше. В каждом взмахе его крыльев чувствовался опыт тысячи битв и мудрость прожитых веков. Его взгляд, спокойный и грозный, сулил неминуемую расплату.

Они столкнулись в поднебесье. Начался смертельный танец: яростная схватка когтей и чешуи, огня и стали. Они сплетались в один безумный клубок, то взмывая к самому солнцу, то камнем падая в бездну. Небо гудело и стонало под ударами их могучих крыльев.

Я долго смотрела на эту битву, затаив дыхание. А затем случилось невероятное.

В очередной раз сойдясь в клинче, они… слились. Одно мгновение — и два яростных начала исчезли, растворившись друг в друге.

Передо мной замер один-единственный дракон. Величественный. Молодой и древний одновременно. Его чешуя была черна, как уголь, но крылья теперь

Он посмотрел на меня. В его огромных глазах больше не было ни жестокости, ни ярости. Лишь бездонная доброта, мудрость и тепло, согревающее саму душу.»

Сквозь зыбкую пелену сна до меня донёсся голос — едва слышный, нежнее предутреннего ветра.

— Тише, рыбонька… тише…

Я словно соскользнула в ещё более глубокие, безмятежные воды сновидений.

— Я рядом… всё хорошо…

Тёплое дыхание коснулось моей щеки, точно мимолетный солнечный луч.

— Спи спокойно…

И вновь на моём животе почудилась та самая ладонь — большая, надежная, согревающая. В её прикосновении не было грубости, лишь бесконечная нежность и тихая оберегающая сила. Золотой сон вновь укрыл меня своим благодатным покровом.

Спустя вечность я ощутила осторожное движение рядом. Постель едва заметно вздрогнула — Хокон поднимался. Я беспокойно заворочалась, не решаясь открыть веки, и в тот же миг почувствовала, как большое мягкое покрывало бережно укутывает мои плечи.

Горячая ладонь на мгновение опустилась на мою голову, едва коснувшись волос. Голос мужа, чуть хриплый после сна, прозвучал непривычно ласково и спокойно:

— Еще рано, рыбонька моя… поспи.

Я лежала затаив дыхание, впитывая каждое его слово.

— С утра ждут дела, — негромко продолжил он, — но я обязательно вернусь к тебе на завтрак.

Я почувствовала, как он склонился чуть ниже, обдавая меня своим теплом.

— Спи, моё солнышко…

Его шаги были почти неслышны, точно он боялся потревожить самый хрупкий из моих снов.

Тихий щелчок дверного замка поставил точку в утреннем безмолвии. Я ещё некоторое время нежилась в обволакивающем тепле постели, смакуя обрывки сна и эхо его голоса… сама не заметив, как вновь погрузилась в лёгкую полудрёму.

Но покой длился недолго.

— Ягодка моя… пора просыпаться!

Голос Агнес рассыпался по комнате бодрой трелью, точно утренний колокольчик. Я вздрогнула и распахнула глаза. Служанка уже стояла подле кровати, сияя улыбкой и решительно раздвигая новые занавеси, впуская в спальню дневной свет.

— Скоро подадут завтрак, ягодка.

Я рывком села на постели, чувствуя, как сердце пустилось вскачь. Хокон… Он ведь обещал. Он сказал, что придёт разделить со мной трапезу.

Одним движением откинув покрывало, я поспешно поднялась.

— Агнес, воды! Скорее! — бросила я на ходу, уже устремляясь к умывальнику.

Ледяные брызги мгновенно прогнали остатки сна и освежили лицо. Я торопливо приглаживала непослушные пряди, стараясь придать волосам достойный вид. Внезапно мне стало отчаянно, до дрожи в пальцах важно выглядеть красивой.

Я поймала своё зыбкое отражение в начищенной медной пластине и невольно улыбнулась самой себе. Он придёт. И этот завтрак будет совсем не похож на прежние.

Хокон.

Оставив Мойру в плену предрассветных снов, я бесшумно выскользнул из спальни.

Моё утро всегда начиналось задолго до того, как солнце успевало согреть замковые камни. Дел впереди ждало немало, и медлить я не привык. Накинув плащ, я пересёк внутренний двор, направляясь к утоптанной площадке у крепостной стены — там уже начали собираться мои люди.

Когда я только ввёл обязательную утреннюю муштру, дружинники косились на меня как на безумца.

— Ярл, — проворчал как-то один из моих ветеранов, потирая затёкшую шею, — мы же воины, а не подневольные рабы. Чего ради нам скакать на рассвете?

— Именно потому, что вы воины, и будете вкалывать до седьмого пота, — отрезал я тогда.

Первые дни по рядам гулял недовольный ропот. Но стоило Бьёрну пару раз наглядно продемонстрировать, что бывает, когда противник оказывается вдвое быстрее твоих мыслей, спесь поутихла. Кулак у Бьёрна тяжёлый, как кузнечный молот, а Орм и вовсе не из тех, кто привык церемониться с неженками.

После нескольких таких «уроков» в глазах людей появилось должное рвение. Сегодня они уже ждали меня в строю.

— Ну что, сонные тюлени! — гаркнул я, выходя на середину площадки. — Кровь в жилах застыла или всё же проснулись?

По рядам прокатился короткий гул и скупые мужские усмешки.

— Начнём!

Разминка сменилась спаррингами. Я внимательно следил за каждым движением, то и дело поправляя молодняк и показывая приёмы, которые не раз выручали меня и в карельских лесах, и на службе в армии.

— Смотри сюда, — я подозвал одного из юнцов. — Если тебя берут на излом вот так…

Я молниеносно перехватил его запястье, коротко довернул корпус, и в следующее мгновение парень уже созерцал серое небо, растянувшись на спине.

— …ты делаешь вот это.

Он поднялся, морщась и потирая плечо, но в его взгляде вместо обиды вспыхнул азартный огонь.

— Клянусь! Нашего ярла отметил своей печатью сам Тор! Ещё раз, ярл! Покажите ещё!

— Давай, нападай.

Тренировка пролетела как один миг. Спустя час, разгорячённые и тяжело дышащие, люди разошлись по своим постам.

Я направился в малый зал, где меня уже ждали мои «тени» — так я теперь называл свою личную разведгруппу.

Трое мужчин замерли у стола, почтительно склонив головы. В полумраке залы их фигуры казались частью самих сумерек.

— Докладывайте, — коротко бросил я, занимая место во главе стола.

Доклад моих «теней», мягко говоря, не оставил повода для радости.

А жаль. В глубине души я всё ещё надеялся, что этот край даст мне хоть недолгую передышку. Хотелось тишины, а не заговоров, честного боя, а не скользких интриг и этой бесконечной человеческой возни. Но, как обычно, действительность плевать хотела на мои желания.

Я замер у окна комнаты, служившей мне тайным штабом, и неспешно перетирал в мыслях каждое услышанное слово.

Картина вырисовывалась паршивая.

Итак… наш «ароматный» жених Ангус и Элли. Старые любовники, связанные общими тайнами и нечистой совестью. Впрочем, это не стало для меня откровением — нутро почуяло гниль ещё при первой встрече, а люди лишь подтвердили догадки. Теперь эти двое напоминали скорпионов, запертых в одной банке: ядовитые, злые и, разумеется, уже сплетающие общую сеть для подлости, которую решили назвать местью.

«Мстители», ко всем чертям… Мне даже стало немного смешно. Ими движут лишь зависть и подлость, разъедающие гнилое нутро. Кому они собрались мстить? Кто и чего их лишал, кроме их собственных несбыточных иллюзий? Глупцы! Но именно такие ослеплённые злобой ничтожества порой оказываются самыми опасными противниками.

Я приказал усилить слежку. Теперь за сладкой парочкой приглядывали не только мои «тени», но и выделенные им в помощь люди — уж слишком активно зашевелились эти двое в своих норах.

— Ладно, — усмехнулся я, глядя в окно на просыпающийся двор. — Играйте в свои игры, пока...

За Мойрой я установил особый присмотр. Это поручение легло на плечи самого молодого из моих разведчиков — Асмунда. Парень

Помню, как однажды я наблюдал за ним в коридоре и поймал себя на мысли: захоти этот малый, он вырос бы за моей спиной, а я бы и ухом не повел. Само воплощение тени.

«Датский ниндзя», — иронично окрестил я его про себя.

Пусть присматривает. И дело тут вовсе не в недоверии к жене. Просто вокруг Мойры сейчас стало слишком много желающих разыграть свою партию, а я не привык подставлять фигуры под удар.

Но куда сильнее меня заботило иное.

Брат Отрик. Этот святоша с крысиными повадками вызывал у меня самое скверное предчувствие.

Здесь всё было гораздо грязнее: он тайно встречается с Элли и ведёт оживленную переписку со Свейном. А это значит лишь одно — монах затеял собственную игру. И я слишком хорошо понимал её правила. Он не просто смотрит, он выжидает, ведёт счёт моим промахам и терпеливо караулит удобный момент.

Ему смертельно не нравится всё, что я творю в этих стенах.

Я медленно провел пальцами по шершавому подоконнику. Отрик видит то же, что и остальные: я пускаю корни в эту семью. Тесть уже перестал воспринимать меня как случайного чужака, навязанного обстоятельствами. В его речи всё чаще проскальзывает собственническое:

— Наш ярл.

— Наш лорд.

— Мой зять. И… наш Гэллоуэй.

Я чувствую это доверие, но и Отрик не слеп. Мои новшества вызывают у него настоящую изжогу. Для его заскорузлого ума всё, что я внедряю — от медицины до ремесел, — отдает дурным духом колдовства.

Я усмехнулся своим мыслям. Пусть бесится. Главное — не давать этой крысе повода укусить исподтишка.

Самогон и хитроумные ловушки. Протравка зерна и двойное стекло в оконных рамах. Новые загоны для скота, усовершенствованные птичники. Кресла, шкафы, бумага… Настоящая лаборатория, выросшая среди суровых стен — от лечебных снадобий до новых мастерских.

Чёрт знает что ещё я успею здесь наворотить.

Я невольно хмыкнул. Ещё немного, и этот святоша объявит на меня охоту, как на заправскую ведьму. На секунду я задумался, припоминая исторические хроники, и тихо рассмеялся в кулак.

— Так… на дворе у нас, кажется, десятый век, — пробормотал я, качая головой. — До Святой инквизиции ещё добрых три столетия.

А значит — прорвёмся. Отобьёмся и от крыс, и от кликуш.

Но была и ещё одна «вишенка» на этом сомнительном пироге — самая горькая. Орм.

Вот здесь всё обстояло куда сложнее. Мы с Бьёрном не раз пытались раскрыть ему глаза на истинную натуру Элли. Разговаривали по душам, пускали в ход тонкие намёки, а порой и вовсе рубили сплеча, говоря правду в лицо. Но тщетно.

Элли, похоже, вцепилась в него мёртвой хваткой, лишив воли и разума. Она крепко держала его за то самое причинное место, и это делало Орма нашим слабым звеном. Человеком, которым враги смогут помыкать, как послушной марионеткой. Человеком, который может предать — причём так, что и он сам в своём ослеплении даже не осознает.

Я тяжело оперся ладонями о край стола, глядя в пустоту.

И здесь мой старший разведчик, Эйрик Тихий, оказался прав как никогда. Умная, холодная голова у этого человека, не зря он ест свой хлеб.

— Ярл… — негромко произнёс он, глядя в пространство. — Словами Орму глаза не раскроешь. Слишком глубоко в него вошел этот яд.

Я внимательно посмотрел на него, ожидая продолжения.

— И что ты предлагаешь?

Эйрик лишь едва заметно, почти призрачно улыбнулся:

— Нужно сделать так, чтобы он увидел всё сам. Без посредников и чужих речей.

Я мгновенно уловил его мысль.

— И услышал тоже, — добавил он, закрепляя план.

Я медленно кивнул, обдумывая детали. Да, это был единственный верный путь. Нужно подстроить всё так, чтобы Орм столкнулся с Элли и этим «пахучим» Ангусом в самый неподходящий момент. Поймать их на горячем, в разгар их грязных признаний или их животной страсти.

Тогда у Орма останется лишь два пути: либо он окончательно очнётся от этого наваждения, либо сломается. И вот тогда уже мне придется решать, что делать с этим ослабевшим звеном в моей цепи.

После доклада «теней» меня уже поджидал Малкольм.

Он крепко сжимал в руках бумажный блокнот, испещрённый записями. Для него эта связка листов была сродни чуду, технологическому прорыву — примерно так же я когда-то смотрел на чудо компьютер, который мой сын Стас закупил для нашей ветклиники.

«Стас…» — это имя отозвалось во мне глухим, затихающим эхом из прошлой жизни. Я вдруг поймал себя на мысли, что почти окончательно сросся с личностью Хокона. Молодой парень, разве что с багажом опыта из другого мира и куда более умелыми руками. Исчезло то странное чувство раздвоения, будто я просто смотрю кино или прохожу сложную ролевую игру. Теперь это была моя жизнь. Моя реальность.

Малкольм прервал мои мысли:

— Ярл, — начал он без лишних предисловий. — С зерном всё по вашему слову. Протравка сработала на славу: крысы к мешкам даже не принюхиваются. И новые ловушки в амбарах не пустуют. Новые птичники удивительные. Столько яиц наши куры никогда не несли.

— Хорошо.

Мы бегло обсудили ещё несколько хозяйственных вопросов. Я чувствовал, как механизм замка начинает вращаться в нужном мне ритме, но расслабляться было рано.

— Усиль охрану амбаров, — приказал я. — Теперь, когда зерно в сохранности, желающих наложить на него лапу станет больше.

— Сделаю, ярл.

— И поторопи мастеров. Пусть не тянут с изготовлением стекла и бумаги. Нам нужно наращивать запасы.

— Я прослежу лично.

Наконец я коротким жестом дал понять, что разговор окончен:

— На сегодня всё. Остальное — позже.

Малкольм почтительно кивнул и скрылся в переходах, а я вышел во двор, подставляя лицо свежему ветру.

Утренний воздух был прохладным и чистым. Только теперь, оставив позади лязг оружия на тренировочной площадке, я позволил себе замедлить шаг.

Я шёл на завтрак к жене.

«Жена...» — это слово всё ещё звучало непривычно, но с каждым днём оно обретало для меня всё более весомый и глубокий смысл. Однако мысли о Мойре мгновенно сделали меня серьёзным. Я слишком хорошо помнил, как она металась сегодня ночью. Тихие стоны, прерывистое дыхание, резкие вздрагивания — она словно бежала от кого-то в лабиринтах собственного сна.

Кошмар. Я нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает глухая тревога. Беременная женщина не должна так спать. Её покой — это залог здоровья нашего ребёнка, и я не намерен позволять какому-то мороку терзать её душу.

Значит, я должен сделать так, чтобы в её жизни

— Доннхад! — окликнул я управляющего, заметив его у амбаров.

Тот обернулся и поспешно направился ко мне:

— Да, ярл?

— Передай на кухню мои указания, — я дождался, пока он подойдет вплотную. — Отныне вечером для моей жены будут заваривать успокаивающий настой из ромашки и мяты.

Доннхад удивленно моргнул, явно не понимая смысла такого «зелья», но послушно кивнул.

— А через день…, — продолжил я, — пусть чередуют его с тёплым молоком и ложкой мёда. Это должно стать правилом.

— Я всё передам кухарю, ярл. Будет исполнено.

Я ещё мгновение постоял, глядя на светлеющее небо, где первые лучи солнца уже начали разгонять ночную мглу.

—Мою жену не должны мучить кошмары,— негромко, но твёрдо произнёс я, самому себе.

После чего развернулся и решительно направился к нашим покоям. Пришло время завтракать.

Глава 23. Вязкая тишина

Лорд Амлайб Мак Гилле-Бригте.

Лорд Амлайб Мак Гилле-Бригте, мормэр Гэллоуэя, пребывал в глубоком раздумье.

Поздняя осень уже успела коснуться окрестных холмов своим ледяным дыханием: травы поблёкли, утратив сочную зелень, а листва на древних дубах порыжела и осыпалась, обнажая узловатые тёмные ветви. Однако сегодняшний день выдался на диво мягким. Сквозь узкое, прорубленное в толще камня окно кабинета струился безмятежный свет; пыльные лучи лениво скользили по массивной столешнице, высвечивая каждую трещинку на старом дереве.

Амлайб сидел в кресле, откинувшись на высокую спинку. Его пальцы машинально перебирали сухой край пергамента, но мысли лорда были бесконечно далеки от государственных указов и тягостных дел.

Он думал о своём зяте. И, если быть до конца честным с самим собой, он был им доволен.

Положа руку на сердце, мормэр никак не ожидал подобного исхода. Когда до него впервые долетели вести о молодом данском ярле, сердце старика сжалось от дурных предчувствий. А когда Хокон ворвался в крепость Стаффорд-Бур — стремительный и сокрушительный, точно шторм с Северного моря, — сомнения лишь окрепли.

Амлайб отчётливо помнил тот день. Хокон вошёл в пиршественную залу резко, почти хищно. Гнев полыхал в его глазах, широкие плечи были напряжены, а весь облик выдавал человека, привыкшего решать любые споры сталью. «Истинный северный варвар», — подумал тогда Амлайб с горечью. — «Неужели именно такого мужа судьба уготовила моей дочери?»

Потом последовал пир, на котором дан вёл себя так, что почтенные вассалы мормэра лишь понимающе переглядывались да качали головами. Грубость, граничащая с дерзостью, разнузданный нрав и голос, порой звучавший слишком громко для мирной беседы, — всё в нём казалось чуждым и опасным.

И всё же…

Теперь, спустя время, и Амлайб ловил себя на мысли, что первое впечатление оказалось обманчивой шелухой. Этот северянин раскрылся перед ним совсем с иной стороны. За маской варвара обнаружился ум рассудительный и глубокий. Да, Хокон был строг, порой до суровости, но в его действиях не было слепой жестокости. Он держал своих людей в железном повиновении, но никогда не опускался до унижения подчиненных. И воины, и слуги подчинялись ему не из рабского страха, а с тем особым, молчаливым почтением, которое внушает лишь истинный вождь.

Но было и кое-что ещё...

Старый лорд прищурился, воскрешая в памяти недавние сцены. Кажется, этот ярл действительно полюбил его дочь. Амлайб видел это в случайных взглядах, в едва уловимых жестах, в том, как Хокон замирал рядом с Мойрой. Он смотрел на неё так, словно она была единственным сокровищем во всём подлунном мире, ради которого стоило сложить оружие.

Если это не морок, если его сердце искренне... Амлайб медленно кивнул собственным мыслям, и тяжесть на его душе наконец сменилась умиротворением. «Тогда я не стану преградой на пути к счастью своей дочери. А значит, и моей тревоге пора утихать».

К тому же, отрицать очевидное было глупо: воин он был знатный, и такая опора Гэллоуэю сейчас была нужна как никогда.

Каждый, кто видел его в деле, твердил одно и то же: ярл Хокон бьётся так, словно за его плечами ярится сам северный ветер.

Был и ещё один довод, имевший немалый вес в глазах старого правителя. Свейн. Это имя на севере значило слишком многое, чтобы его игнорировать. Союз с таким человеком даровал силу, с которой волей-неволей приходилось считаться любому повелителю.

Амлайб тихо, с потаённым удовольствием усмехнулся. Да… похоже, судьба распорядилась куда мудрее, чем он предполагал вначале. И как же милостивы были небеса, что тот спесивый юнец Ангус так и не стал его зятем. Старый лорд даже сокрушённо покачал со седой головой, воскрешая в памяти недавнюю сцену в кабинете.

Он до сих пор видел, как Хокон, нависнув над этим белобрысым красавчиком, с убийственной насмешкой пророкотал:

— Да ты смельчак… никак обосрался?!

Амлайб и тогда не сумел сдержать резкого смеха, а уж когда ярл припечатал напоследок:

— Назовись, душистый смельчак…

Мормэр снова прищурился от удовольствия.

— Душистый женишок… — пробормотал он себе под нос, пробуя слова на вкус.

Нет, такой зять ему был даром не нужен. Красивая обёртка, а внутри — лишь трус и ничтожный слабак.

Амлайб поднял взор к окну, где сквозь путаницу ветвей старого дуба проглядывало бледное осеннее солнце.

— Да… — негромко произнёс он в пустоту комнаты. — Видно, сам Господь отвёл беду.

В дверь негромко, но уверенно постучали. Амлайб оторвался от раздумий и коротко бросил:

— Входи.

Створка отворилась, пропуская лорда Юэна, его верного соратника и правую руку. Это был человек редкой породы — рассудительный, осторожный, обладающий тем ледяным спокойствием, которое ценится в делах государственных куда выше слепого мужества.

Юэн почтительно склонил голову:

— Милорд.

Амлайб указал на стул напротив:

— Докладывай. Что удалось разведать?

Юэн сел не сразу. Он медленно приблизился к столу и, словно опасаясь лишних ушей, понизил голос до доверительного шёпота:

— Судя по всему, ярл Хокон до сих пор пребывает в неведении. Он не знает, кто на самом деле помог людям Свейна выкрасть леди Мойру.

Амлайб нахмурился, тень недовольства пробежала по его лицу, но он промолчал, давая соратнику продолжить.

— Из местных он ведёт дела лишь с управляющим, его помощником да мастеровыми, — чеканил слова Юэн. — Остальные для него словно призраки. Он не ищет знакомств, не вникает в придворные дрязги. Большую часть времени ярл проводит либо в окружении своих верных людей, либо в покоях леди Мойры.

— А его даны? — коротко бросил Амлайб, сверкнув глазами.

— Именно они — двигатель всех перемен, — отозвался Юэн. — Мастера у него на редкость толковые. Кузнецы и плотники не разгибают спин от рассвета до заката. Они вечно что-то возводят, перекраивают,

Он на мгновение замолчал, подбирая верное определение, и добавил:

— А воины… воины каждое утро выходят на площадку. Тренируются до седьмого пота под его личным началом.

Амлайб иронично хмыкнул:

— Долетали до меня слухи об этих «упражнениях».

Юэн позволил себе едва заметную, тонкую улыбку:

— В дружине шепчутся, милорд, что в бою наш ярл попросту непобедим.

Но в следующий миг лицо Юэна утратило даже тень улыбки, став суровым и сосредоточенным.

— Однако есть некто, чьё присутствие в этих стенах тревожит меня куда сильнее доблести ярла.

Амлайб вскинул на него пытливый взгляд:

— Кто же?

— Преподобный брат Отрик.

Старый мормэр тяжело, по-стариковски вздохнул, перебивая соратника на полуслове.

— Да… скользкий тип этот святоша, — он откинулся на спинку кресла, и в его глазах промелькнула тень брезгливости. — Я и сам не питаю к нему ни капли доверия. Слишком уж много в нём фальши для божьего человека.

Юэн согласно наклонил голову.

— И ваше чутьё вас не обманывает, милорд, — он подался вперёд, почти касаясь грудью края стола. — Он затеял какую-то хитрую, многоходовую игру.

Амлайб опасно прищурился:

— Говори яснее. Что именно тебе известно?

— Мои люди не спускают с него глаз. Отрик тенью скользит по замку, заводит вкрадчивые беседы с челядью и заглядывает в те потаённые углы, куда праздному гостю путь заказан, — Юэн понизил голос до едва различимого шёпота. — Он не просто ходит, милорд. Он вынюхивает. Ищет малейшую трещину в наших стенах, чтобы вогнать в неё свой клин.

Амлайб нахмурился, чувствуя, как в груди закипает недоброе предчувствие.

— И это ещё не всё, — Юэн сделал многозначительную паузу, прежде чем обрушить на мормэра главную весть. — Под покровом ночи, скрываясь от лишних глаз, святоша тайно встречается с Элли.

Амлайб рывком выпрямился в кресле, точно ужаленный.

— С Элли?! — на его лице вспыхнуло праведное возмущение. — Да как он смеет порочить мой дом!

Тяжёлая ладонь мормэра с грохотом обрушилась на столешницу.

— Она моя племянница! Чистая девица! Они с Мойрой росли в одной колыбели! — он сердито фыркнул, и в глазах его зажёгся опасный огонь. — Проклятый развратник! Под маской благочестия скрывал похоть?

Юэн поспешно поднял руку, останавливая гневный порыв господина.

— Нет-нет, милорд. Речь не о плотском грехе. По крайней мере, мои люди не видели блуда.

Амлайб осёкся и вонзил в соратника требовательный взгляд.

— Тогда что же? Зачем им эта ночная тайна?

— Они ведут беседы, — вкрадчиво ответил Юэн. — Говорят вполголоса, выбирая самые глухие углы замка. Очень осторожно, милорд.

Он на мгновение задумался, подбирая верное определение, и добавил:

— Полагаю, Отрик превратил её в свои глаза и уши. Он умело манипулирует ею, прикрываясь священным писанием и волей божьей, чтобы выведать наши секреты.

В кабинете воцарилась гнетущая, вязкая тишина. Амлайб медленно, в такт своим мыслям, забарабанил пальцами по дереву стола.

— Понял тебя, — наконец произнёс он, поднимая тяжёлый взгляд на Юэна. — Не спускайте с этой крысы глаз. Каждое слово, каждый жест фиксируйте.

— Будет исполнено, милорд.

Амлайб помрачнел ещё сильнее:

— А что до Элли… я устрою Ирвину серьёзную взбучку. Пусть приструнит свою дочь.

Юэн осторожно, почти неощутимо покачал головой.

— Быть может, стоит повременить с этим разговором, милорд?

Амлайб подозрительно прищурился:

— Это ещё почему? По-твоему, я должен терпеть интриги у себя под носом?

Юэн ответил с тем ледяным спокойствием, которое всегда так ценил мормэр:

— Если мы вспугнем их сейчас, они просто станут хитрее. Нам нужно выждать, чтобы узнать, насколько глубоко зашёл этот заговор. Нам нужно увидеть всю сеть, а не одну лишь нить. Думаю, что не только Элли этот святоша обработал.

Амлайб некоторое время хранил молчание, мерно и задумчиво постукивая пальцами по тяжёлой дубовой столешнице. За узким окном тянулся бесцветный осенний день; цепкий ветер шевелил обнажённые ветви старых деревьев во дворе, а в камине, вторя мыслям хозяина, негромко потрескивали поленья.

Наконец мормэр поднял тяжёлый взгляд на Юэна.

— И ещё… — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнес он. — Удалось ли разузнать что-то новое об убийствах?

Юэн едва заметно подался вперёд, и в его глазах блеснул стальной интерес.

— Есть зацепка, милорд.

Амлайб мгновенно подобрался, вся его напускная усталость исчезла.

— Говори.

Юэн кивнул, восстанавливая в памяти детали донесений.

— Та молоденькая служанка вашей дочери, чьё тело нашли первым… Оказалось, она была близка с тем парнем из конюшни.

— Конюх? — Амлайб нахмурился, пытаясь сопоставить факты.

— Именно, милорд. Я расспросил челядь — и о ней, и о нём. Кое-какие подробности всё же всплыли на поверхность.

Мормэр нетерпеливо махнул рукой, прерывая излишние предисловия:

— Ближе к делу, Юэн. Не тяни.

— Незадолго до своей кончины девушка стала сама не своя, — продолжил Юэн ровным, деловым голосом. — Другие служанки заметили, что её грызла какая-то тайная печаль. Словно на душе у неё лежал неподъёмный груз… вина за содеянное.

Амлайб прищурился, ловя каждое слово соратника.

— Продолжай.

— Одна из прачек припомнила случай: служанка разрыдалась прямо в разгар работы. Сидела на лавке, закрыв лицо руками, и всё причитала.

Юэн помедлил, понизив голос до шёпота, и повторил слова, которые по крупицам собрали его люди:

— Она твердила одно и то же: «Я всё для него… а он меня не любит… только использовал… Я же из-за него моей леди…»

Амлайб резко вскинул голову, его взгляд стал острым, как кинжал.

— «Из-за него — моей леди»?

Юэн подтвердил серьёзным кивком:

— Да, милорд. Но что именно она совершила — осталось тайной. Прачка не разобрала конца фразы. Бедняжка только рыдала и бессвязно бормотала эти слова.

В кабинете вновь воцарилась вязкая тишина. Амлайб медленно сжал резной подлокотник кресла так, что побелели костяшки пальцев.

— Значит… её могли принудить силой, — глухо произнёс он.

— Или коварством, — отозвался Юэн. — Похоже, девчонка предала свою госпожу ради любви, а когда осознала цену этого предательства — раскаяние стало для неё невыносимым.

Мормэр угрюмо качнул головой, вглядываясь в лицо соратника.

— А что тот малый из конюшни?

Юэн позволил себе тонкую, почти хищную усмешку.

— А вот здесь, милорд, начинается самое любопытное.

Амлайб вскинул пронзительный взгляд:

— Не томи. Излагай.

— У этого молодца, как выяснилось, была и другая зазноба. Та, ради которой он, похоже, и переступил черту.

— И кто же она?

Юэн подался вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота:

— Девица эта… непростая. Совсем не из кухонных девок.

Амлайб мгновенно подобрался, всё его тело напряглось, точно натянутая тетива.

— Что значит — непростая? Говори прямо.

— Люди шепчутся о ней с опаской, милорд. Имени вслух почти не произносят, боятся накликать беду. Но ясно одно: она много выше того парня

Мормэр долго хранил тягостное молчание, обдумывая услышанное, и наконец глухо уронил:

— Понимаю… Кажется, я начинаю понимать.

— Я намерен наведаться к собутыльникам этого малого, — продолжил Юэн. — Он любил залить за воротник, а хмель, как известно, развязывает самые тугие узлы на языке. В трактирном угаре люди часто болтают лишнее.

Амлайб медленно, веско кивнул.

— Сдаётся мне, милорд… — закончил Юэн, — эта таинственная дева и есть та нить, которая приведёт нас к тому самому предателю.

Старый мормэр тяжело вздохнул и устремил задумчивый взор в пляшущее пламя камина.

— Что ж… ищи её, Юэн. Выверни этот замок наизнанку, но найди.

Он поднял на соратника суровый, не терпящий возражений взгляд:

— И когда след станет горячим — яви её мне. Живую… или хотя бы назови её имя. Большего мне не нужно, чтобы воздать по заслугам.

Юэн выпрямился и почтительно поклонился:

— Будет исполнено, милорд.

Домик на краю леса.

На самой кромке леса, там, где косматые еловые лапы почти задевали обочину старой дороги, притаилась покосившаяся хижина. Когда-то здесь жил лесник, но теперь крыша зияла провалами, забор превратился в труху, а дверь сиротливо держалась на честном слове одной петли. Ветер беспрепятственно хозяйничал в щелях между бревнами, и лишь крохотный закуток у очага всё ещё сохранял подобие крова.

Именно это забытое богом место стало приютом для тайных встреч двух любовников.

Поздними осенними вечерами, когда на поля опускался густой, как молоко, туман, а в замке один за другим гасли огни, к домику скользила тёмная тень. Иногда Ангус приходил первым, иногда его уже ждала Элли. Но чаще он отправлял в замок босоногого мальчишку с короткой запиской.

— Шепни леди, — наказывал он, вминая кусочек монеты в грязную ладонь посыльного, — что я жду её в нашем месте.

И Элли, едва получив весть, летела туда, не разбирая дороги. Укутанная в тёплый плащ, она напоминала преданную собачонку, истосковавшуюся по ласке сурового хозяина.

В хижине всегда стоял тяжёлый дух сырости, прелой древесины и горького дыма. Ангус разводил в каменном зеве очага крохотный огонь, едва способный разогнать ночной холод, и замирал в ожидании.

Когда Элли вбегала в комнату, задыхаясь от быстрого бега, он широко раскрывал объятия.

— Наконец-то, красавица моя… — рокотал его медовый голос, в котором сквозила ленивая небрежность. — Я уже грешным делом подумал, что ты остыла ко мне.

— Я не могла не прийти… — выдыхала она, прижимаясь к его груди.

Поначалу их встречи тонули в лихорадочной страсти и шёпотах, от которых, казалось, должны были покраснеть даже прогнившие стены старого дома. Но как только пламя в очаге начинало подергиваться серым пеплом, а дыхание становилось ровным, Ангус заводил иную речь.

Речь о мести.

Однажды, когда осенний ветер с особенной яростью бился в рассохшиеся ставни, Ангус притянул её к себе. Его голос, обычно мягкий, стал острым и холодным:

— Пора действовать, Элли. Слишком долго эта мерзавка упивается своим фальшивым счастьем.

В глазах девушки вспыхнул недобрый огонь.

— Что ты задумал?

Ангус криво усмехнулся, глядя на пляшущие тени в очаге.

— Есть травы… от которых женское чрево пустеет. Ты ведь вхожа в её покои?

— Бываю там каждый день, — медленно кивнула Элли.

— Подмешай их в её питье. Всего щепотку.

Он произнёс это с пугающим спокойствием, будто рассуждал о капризах погоды.

— После такого отвара плод не удержится, — продолжал он вкрадчиво. — А без наследника её положение в замке станет шатким, как этот гнилой дом.

Элли на мгновение задумалась, слишком хорошо зная коварную силу этих трав и ту мучительную боль, что они приносят. Но на её губах расцвела змеиная улыбка.

— Мне это по душе.

Ангус нежно погладил её по щеке, любуясь её жестокостью.

— Но это лишь начало. Нужно извести и её мужа.

— Хокона? — шёпотом переспросила она.

— Да. Яд сделает его кротким, как овечка, и отправит в могилу.

Элли нахмурилась, пытаясь разглядеть финал этой кровавой игры.

— А что потом?

Ангус заговорил с лихорадочным воодушевлением, рисуя перед ней картины их общего триумфа:

— Тогда я явлюсь к Мойре как спаситель. Её отец, сломленный горем, не посмеет возразить против нашего союза. А когда я стану законным хозяином Гэллоуэя… — он сделал паузу и ледяная усмешка тронула его губы. — Тогда можно будет отправить вслед за мужем и её саму.

Элли подняла на него пытливый взгляд, в котором сквозило сомнение:

— И что же дальше?

Ангус рассмеялся, заглушая её вопросы ласками и горячими поцелуями.

— А дальше я женюсь на тебе, моя прекрасная Элли. Разве ты можешь во мне сомневаться?

Первая часть плана грела её чёрное сердце: мысль о падении Мойры была слаще любого вина. Но всё, что шло следом, внушало ей смутную тревогу. Однако она молчала, не спеша открывать Ангусу свою главную тайну. В её памяти, точно набат, гремели слова брата Отрика: «Корова должна отелиться… иначе на кол».

Ночь за ночью они возвращались в эту заброшенную хижину. Там, под заунывный вой ветра и скрип ветхих балок, рождались всё новые козни. Их заговор плёлся до самых первых петухов, пока бледный, холодный рассвет не начинал сочиться сквозь чёрные когти лесных деревьев.

Брат Отрик.

Брат Отрик размеренно мерил шагами свою келью, спрятав зябнущие кисти рук в широких рукавах тёмного одеяния. Каменные стены дышали могильным холодом, узкая бойница окна цедила тусклый осенний свет, а за пределами замка глухо и надрывно выл ветер, гоняя по двору мёртвую листву.

Он замер у стола и, тяжело опершись на него ладонями, мрачно уронил в пустоту, словно невидимому собеседнику:

— Нет… всё должно было быть иначе. Совсем не так.

Священник раздражённо провёл тонкими пальцами по лбу, пытаясь унять пульсирующую тревогу. Лорд Амлайб больше не искал его расположения. Отрик чувствовал это кожей: старый мормэр смотрел на него с безупречной вежливостью, за которой скрывался лёд — слишком прочный для того, кто привык внимать советам духовного наставника.

— Он не простил… — едва слышно прошелестел Отрик.

Перед глазами некстати всплыло воспоминание о судилище в Стаффорд-Буре. Лицо Амлайба, искажённое гневом и болью, его суровый, обвиняющий взгляд.

— Да, он так и не простил мне того дня.

Отрик вновь заходил по комнате, и в его голосе прорезалось острое раздражение:

— Неблагодарный старик! Если бы не моя воля, если бы не мой суд и вовремя сказанное слово, та зала захлебнулась бы в крови. Я спас их от бойни, а получил лишь холодное презрение.

Он остановился у окна, вглядываясь в серую

— Неблагодарный… — повторил он, и в его глазах зажёгся фанатичный, недобрый огонь.

Но куда сильнее его душу грызла иная тревога.

Хокон.

Отрик поморщился, словно от внезапной зубной боли.

— Этот ярл… — он принялся дробно, нервно постукивать пальцами по каменному подоконнику. — С каждым восходом солнца он становится всё подозрительнее.

Задача, возложенная на плечи Отрика самим Свейном, была предельно ясна: обуздать неистовый нрав Хокона и, что важнее всего, дождаться благополучного рождения наследника.

— Всё было взвешено и сочтено… — пробормотал он в пустоту кельи. — Каждая мелочь.

Но усмирять, как выяснилось, было некого. Отрик раздражённо, желчно усмехнулся: этот человек вел себя вопреки всем ожиданиям. Священник слишком хорошо помнил прежнего Хокона — яростного, вспыльчивого воителя, чье благоразумие всегда тонуло в кипящей крови. Именно такого зверя было легко направить по нужному следу.

— А что мы видим теперь? — Отрик в сердцах всплеснул руками. — Суров? Безусловно. Но ни капли прежнего безумства.

Он сокрушённо покачал головой. Хладнокровие и расчётливая рассудительность ярла пугали его куда больше, чем занесённый топор. Но истинное бешенство вызывало другое.

— Его хозяйствование… — выцедил он сквозь плотно сжатые зубы.

Перед мысленным взором Отрика встали чистые амбары, хитроумные ловушки, новые склады и те диковинные устройства, что даны собирали в своих мастерских.

— Дьявольские придумки! — Отрик почти выплюнул это обвинение, и его кулак с глухим стуком обрушился на столешницу. — Что он там варит в своих чанах? Какие бесовские зелья смешивает?

Священник опасно прищурился. Самым невыносимым было то, что люди внимали каждому слову чужака.

— Половина замка заглядывает ему в рот, точно мессии… — он скривился в гримасе брезгливости. — А должны ловить моё слово. Моё! Брата Отрика!

Он вновь принялся мерять келью шагами, чувствуя себя запертым в клетке.

— И ведь Свейну ничего не сообщишь… — Отрик замер у окна, вглядываясь в свинцовое небо. — До самой весны мы отрезаны от Дании.

Он мрачно хмыкнул, слушая, как ветер бьётся в камни цитадели. Море неистовствовало, шторм шёл за штормом, и ни один драккар не рискнул бы сейчас покинуть фьорды.

— Закрыты пути, — прошептал он, сжимая губы в тонкую нить. — Море запечатало нас здесь.

Несколько мгновений он стоял неподвижно, погружённый в вязкое безмолвие кельи, а затем едва слышно уронил:

— И эта блудница…

Он брезгливо поморщился, точно само имя оставляло на языке горький привкус.

— Элли.

Отрик сокрушенно покачал головой, вспоминая их ночные беседы.

— Слишком уж она себе на уме, — он тяжёло, натруженно вздохнул. — Как бы эта девка не сорвалась с поводка и не выкинула чего-нибудь безрассудного раньше срока.

Священник вновь опустился в кресло и задумчиво переплёл тонкие, бледные пальцы.

— Нет… совсем иной представлялась мне моя роль в этом замке. Совсем иной.

Долгое время он сидел неподвижно, превратившись в безмолвное изваяние. Наконец он медленно, веско кивнул собственным мыслям.

— Да… пожалуй, так будет вернее.

Он поднялся и уверенным движением накинул на плечи свой старый дорожный плащ.

— Наведаюсь-ка я в епископство Уитхорн. Там стены выше, а воздух… спокойнее.

На его губах промелькнула мимолетная, змеиная усмешка.

— Можно будет всё хорошенько обдумать, — тихо добавил он, оправляя складки одеяния. — И, разумеется, вознести молитвы.

Священник медленно направился к двери, и в его негромком голосе теперь звучало не смиренное благочестие, а холодный, выверенный расчёт игрока, которому необходима передышка, чтобы переставить фигуры на доске и начать новую, куда более опасную партию.

Элли.

Как же ей был противен этот дан. До омерзения противен. Элли лежала неподвижно, придавленная пудовой тяжестью его потных рук, и безучастно рассматривала потолок, где жирная копоть факелов сплеталась в уродливые грязные разводы.

«Нужен… пока ещё нужен», — ледяной иглой прошила мозг мысль.

А ведь в самом начале этот варвар её даже забавлял. Орм был диким, необузданным зверем, в чьей первобытной силе не было ни грамма фальши. Он разительно отличался от тех лощёных ничтожеств, что кружили вокруг, рассыпаясь в пустых комплиментах и кривя губы в приторных улыбках. Он брал её яростно, на излом, не зная жалости, и в этой грубой жестокости Элли поначалу находила тёмную, извращённую радость.

К тому же, Орм оказался болтлив. Слишком болтлив для воина.

В его хмельных речах постоянно всплывало имя Хокона. Он смаковал подробности их общего прошлого: кровавые набеги, беспощадные сечи, ярость, с которой ярл когда-то шёл по трупам. Как ломал людей и насиловал дев. Но за этим бахвальством Элли безошибочно ловила нотку растерянности. Хокон изменился. Стал иным. И это чужое перерождение тревожило её куда сильнее, чем подступающая к горлу тошнота от близости Орма.

«И всё-таки мой Ангус… он другой», — подумала она, и её губы едва заметно дрогнули в подобии нежности. Только рядом с ним она не чувствовала себя куском мяса. Только с ним она была женщиной.

Грубый окрик вырвал её из забытья.

— Слышишь, Элли? — прохрипел Орм, обдавая её кислым запахом перегара. — А ну, давай сверху, крошка. Покажи, на что способна.

Она скривилась, подавляя вспышку бешеного раздражения, но беспрекословно подчинилась. Её лицо осталось неподвижной маской, пока внутри разливался холодный, концентрированный яд.

Она медленно качнула бёдрами, задавая ритм, и вдруг её взгляд намертво прикипел к одной точке.

Шея Орма.

Там, под грубой кожей, перекатывалась и билась толстая синяя жила. Она пульсировала — жадно, отчётливо, до тошноты живо. Элли замерла на долю секунды, и в её сознании ослепительной вспышкой воскрес другой вечер.

Старый сарай. Тень на стене. Она сидит так же — верхом, чувствуя в себе чужую плоть. Под ней — помощник конюха, сопливый и доверчивый дурак. Он задыхается от животного восторга, его рот нелепо раскрыт в беззвучном стоне, он ослеп от похоти и ничего, совсем ничего не чует...

А в её руке — сталь. Тонкая, как волосок, и острая, как бритва.

Один короткий росчерк. Всего один взмах кисти.

Горячая, густая кровь ударила фонтаном, обжигая её грудь и лицо липким багрянцем. Его глаза, ещё мгновение назад подёрнутые туманом изнеможения, вдруг распахнулись, расширились до предела, наполняясь хтоническим, первобытным ужасом. В них застыл немой, захлёбывающийся вопрос, ответом на который был лишь клокочущий хрип.

И в этот миг, глядя в гаснущий взор жертвы, она достигла предела.

Ослепительная вспышка неведомой ранее силы пронзила её существо. Всё тело сотрясла неудержимая дрожь, и в этом экстатическом порыве реальность вокруг начала меркнуть. Мир сузился до этого единственного мгновения, когда границы её собственного «я» казались стёртыми, а сознание рассыпалось на мириады искр. Это было сокрушительное чувство полноты и завершённости, погрузившее её в глубокий, лихорадочный транс, где время и пространство больше не имели значения.

Элли едва заметно улыбнулась,

Она снова перевела взгляд на шею Орма. Жила призывно дрожала под её взором. Так близко. Один точный удар — и эта гора мышц превратится в бьющийся в агонии мешок с костями.

Орм глухо зарычал, ожидая обещанной разрядки, но волна наслаждения, которую он так жадно ловил, всё не приходила. В голове Элли вместо стонов звучала иная мысль — тихая, змеиная, пробирающая до костей холодом:

«Не сейчас… ещё рано. Но скоро, очень скоро, мой бык, придёт и твой черёд пустить кровь в солому».

Глава 24. Охота меняет добычу или улыбка с ядом

Охота в Гэллоуэй.

Зима пришла в Альбу неспешно, но с неоспоримым величием.

Сначала студёные ветры с северных морей пригнали свинцовые тучи, и по утрам побуревшая трава начала хрустко стонать под ногами, закованная в тонкую ледяную броню инея. А вскоре небо, словно устав от бесконечной осенней хмари, распахнуло свои недра — и на холмы беззвучно опустился густой, ослепительно белый саван.

Теперь вся земля покоилась под девственным покровом. Тёмные леса замерли в торжественном оцепенении, точно древние стражи этих суровых, забытых богом краев. Тяжёлые лапы елей смиренно клонились к земле под гнётом снежного серебра, а обнажённые дубы и буки чертили в бледном небе тонкую, изящную вязь чёрных узоров.

По утрам же воздух становился кристально прозрачным и таким звонким, что каждый звук казался отлитым из чистого льда.

На горизонте синели далёкие горы, скованные предчувствием больших холодов. Реки уже местами подёрнулись ледяным панцирем, и лишь строптивые горные потоки всё ещё рокотали между валунов, словно отказывались склониться перед властью зимы.

Именно в эту пору лорд Амлайб решил созвать большую охоту. Ту самую, что затевают не ради одной лишь добычи, но во славу чести и ради укрепления древних уз между знатными домами.

Со всех краёв Альбы потянулись гости. По заснеженным трактам двигались кавалькады всадников в тяжёлых, подбитых мехом плащах. Наконечники их копий поблёскивали в бледном солнце, сёдла украшали охотничьи рога, а стяги на древках лениво полоскались на морозном ветру.

Замок ожил, принимая лордов и их многочисленную свиту. Во дворе не смолкал перестук подков по обледенелому камню и заливистый лай гончих. Слуги сновали в суматохе, принимая поводья и размахивая факелами, а в пиршественных залах уже взревело пламя в огромных очагах, возвещая начало великого празднества.

Охота началась на самой заре.

Зимнее утро над лесами Гэллоуэя выдалось пронзительно ясным и тихим, но этому безмолвию суждено было пасть под натиском великого гона. Едва первые лучи солнца коснулись заснеженных вершин холмов, как над замковым двором торжественно и властно пропели рога.

В этот раз женщин с собой не брали. Подобная охота испокон веков считалась делом сугубо мужским — испытанием силы, верного глаза и суровой выдержки. Леди и юные девицы остались под защитой крепостных стен, в предвкушении пира и тех охотничьих баек, что непременно вернутся в замок вместе с богатой добычей.

На просторной поляне, у самой кромки векового леса, уже вырос массивный шатёр для знати. Его белые полотнища, натянутые на дубовые колья, негромко хлопали на морозном ветру. Перед входом кипела работа: одни слуги споро разводили костры из смолистых поленьев, другие колдовали над котлами, где уже доходил наваристый бульон и пряно пахло подогретым элем.

Охотники тем временем завершали последние приготовления.

Основным оружием большинства служили простые, но грозные тисовые луки — длинные, гибкие, с туго натянутой жилой, поющей на морозе. За плечами стрелков подрагивали колчаны, полные стрел с широкими, как наконечник копья, остриями, способными прошить шкуру самого матёрого зверя.

У загонщиков и копейщиков в руках замерли рогатины — массивные древки с широкими калёными лезвиями. Это было оружие для последнего, самого опасного броска, когда раненый зверь идёт напролом, ослеплённый яростью. На поясах у многих тускло поблескивали короткие мечи — тяжёлые, с широким долом, приспособленные для сокрушительного удара в тесноте лесной чащи.

Но подлинная власть на этой охоте принадлежала псам.

Их было великое множество: поджарые, с глубокой грудью и чуткими ноздрями. Псы нетерпеливо рвали сворки, чуя в морозном воздухе пьянящий след крупного зверя, и их азартный лай хриплым эхом катился под сводами леса.

Едва последние приготовления были завершены, ловчие распределили людей. Передовой отряд лучников бесшумно растворился в чаще задолго до начала основного гона. Они заняли позиции в засадах у узких распадков, на кромках оврагов и вдоль заросших троп, которыми зверь обычно уходит от преследования.

Там они затаились. Неподвижные, точно каменные изваяния, воины слились с заснеженным лесом, чутко внимая каждому вздоху замершей природы.

В глубине леса тем временем развернулся большой загон.

Десятки людей растянулись широкой цепью, прочёсывая чащу. Вместе с ними шли псы, едва сдерживаемые на сворках. Загонщики медленно продвигались вперёд, наполняя морозный воздух криками и глухими ударами палок по древесным стволам. Поначалу лес лишь безучастно откликался им гулким эхом, но вскоре тишина взорвалась сухим треском валежника.

Из зарослей, точно мимолетная тень, вымахнула косуля. Грациозным прыжком она преодолела поваленное дерево и в мгновение ока растворилась между заснеженными стволами. Следом, взрывая сугробы, поднялся благородный олень — величественный зверь с короной ветвистых рогов. Он нёсся сквозь чащу, высоко вскидывая ноги, а его горячее дыхание вырывалось из ноздрей облаками белого пара.

Но истинным владыкой этих лесных дебрей оставался вепрь.

Старый секач с яростным хрипом вырвался из ельника, разметая снежную пыль. Его маленькие глазки полыхали неприкрытой злобой, а из пасти угрожающе скалились желтоватые клыки. Гончие, почуяв кровь и азарт, с неистовым лаем бросились за ним. Лес мгновенно наполнился хаосом погони: звон охотничьих рогов смешивался с гомоном людей и захлёбывающимся лаем свор.

Сам лорд Амлайб в окружении именитых гостей следовал за загоном верхом. Они правили конями, распоряжаясь охотой и зорко наблюдая за каждым движением загонщиков.

И именно тогда произошло событие, о котором в этих краях будут вспоминать ещё очень долго.

На заснеженном пригорке, среди редких, заиндевелых сосен, внезапно возник исполинский силуэт.

Это был сохатый. Редкий гость в здешних краях, чей род в эту суровую эпоху ещё теплился в потаённых дебрях северных лесов. Лось замер лишь на миг, точно изваяние из тёмного камня. Высокий, могучий, с тяжёлыми, лопастистыми рогами, напоминавшими узловатые ветви векового дуба. Его горячее дыхание вырывалось из ноздрей густыми клубами пара, а длинные, сухие ноги казались созданными для бесконечных странствий по нехоженым тропам.

Зверь бросил быстрый,

— Лось! — прорезал лесную тишину чей-то зычный крик.

Трое всадников, не раздумывая, сорвались с места. То были ярл Хокон, его верный побратим Бьёрн и неукротимый Орм. Их кони грудью пошли на сугробы, с хрустом ломая ледяной наст и вздымая снежную пыль.

Сохатый мелькал между стволами призрачным видением: то возникал на долю секунды в просветах, то вновь исчезал в сплетении ветвей, словно намеренно заманивая охотников в самое сердце леса. Чаща становилась всё гуще, звуки большого загона и лай собак постепенно тонули в морозном безмолвии за спиной.

Ослеплённые погоней, всадники не замечали, как лес смыкается за ними. Стало ясно: великий зверь увёл их далеко прочь от основной охоты, в края, где правит лишь тишина и древний лесной закон.

Поначалу погоня сулила лёгкую добычу. Зверь мелькал впереди, дразня всадников в просветах между соснами и корявыми берёзами. Всякий раз, когда охотникам казалось, что сохатый вот-вот окажется на расстоянии броска, он ускользал, словно намеренно заманивая их глубже в ледяное чрево леса.

Снег под копытами коней сделался предательски глубоким и вязким. Морозный воздух обжигал лёгкие, а животные шумно выдыхали густые клубы пара. Лес вокруг стремительно менялся, становясь угрюмым и глухим. Могучие ели смыкались плотной стеной, их тяжёлые лапы, согнутые под гнётом снега, низко нависали над тропой, точно пытаясь преградить путь. Под копытами с костяным хрустом ломались промёрзшие сучья, а в вышине тревожно зашлась криком сорока, почуяв неладное.

Тёмная исполинская тень с рогами-лопатами то и дело возникала впереди, замирала на краткий миг и снова растворялась в сизове мареве чащи, увлекая за собой.

Наконец лес начал редеть, но это не принесло облегчения. Деревья стали ниже, их стволы искривились в уродливых судорогах, а под ногами всё чаще проступала чёрная, незамерзающая жижа. Внезапно чаща расступилась, и перед всадниками открылось безмолвное, бескрайнее болото.

Оно расстилалось до самого горизонта — серое, мёртвое, поросшее островками жёсткого камыша и редкими чахлыми сосенками. Над чёрными окнами воды стлался призрачный туман, и всё вокруг дышало затаённой враждебностью.

А сохатый исчез. Словно его и вовсе не существовало, словно он был лишь мороком, рождённым зимним лесом.

Хокон резко натянул поводья, заставляя коня замереть. Он медленно огляделся, и на его челе залегла глубокая складка.

— Проклятье… — негромко бросил он, и голос его прозвучал непривычно глухо. — Как нас могло занести в эту гиблую глушь?

Бьёрн поравнялся с ним, тяжело переводя дух. Он окинул взглядом мёртвую топь, а затем обернулся к чернеющей за спиной стене леса.

— Чудеса, да и только, — пробормотал он, хватаясь за рукоять меча. — Не помню я этих мест, ярл. Будто не в Гэллоуэе мы вовсе.

Орм молча крутил головой, чутко впитывая звуки. Здесь царила противоестественная тишина — даже ветер, казалось, обходил это проклятое место стороной.

Хокон уже натянул поводья, намереваясь повернуть коня назад, как вдруг его взгляд зацепился за странное пятно среди серых стволов. Чуть в стороне, на самой кромке изреженной рощицы, притаилась старая сторожка. Покосившаяся и почерневшая от сырости, она казалась забытым призраком былых времен. Снежная шапка на её просевшей крыше выглядела тяжёлым саваном, а пустые окна-глазницы таили в себе лишь холодный мрак.

— Смотрите… — едва слышно произнёс Хокон, указывая плетью на хижину.

В тот же миг истерзанная временем дверь со стоном приоткрылась. На пороге возник тонкий, зыбкий силуэт. Высокая женская фигура, облачённая в тяжёлый полуночный плащ, замерла лишь на краткий миг. Глубокий капюшон надёжно прятал её черты, но Хокон кожей ощутил исходящее от неё напряжение — какая-то роковая, гнетущая тайна пригнала эту женщину в столь глухое место.

Незнакомка, не чуя за собой слежки, почти бегом бросилась прочь от крыльца, стремясь поскорее укрыться под сенью леса. Там, за густыми, колючими зарослями терновника, едва змеилась узкая тропа. Женщина нырнула в её спасительную тень и мгновенно растворилась среди заиндевелых деревьев.

Прошло лишь несколько секунд, а от её присутствия не осталось и следа. Она исчезла так же стремительно и необъяснимо, как и тот призрачный сохатый, что заманил их в это гиблое место. Лес снова погрузился в вязкую, мёртвую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием коней.

Хокон первым осадил коня у самого крыльца, которое под тяжестью лет и снега опасно вросло в землю. Почерневшие, изъеденные гнилью доски жалобно скрипнули, а просевшая дерновая крыша, казалось, держалась лишь на честном слове и цепких корнях старого мха.

— Посмотрим, кто здесь пригрелся, — негромко бросил он.

Всадники спешились, и тишину леса разрезал отчетливый хруст наста под их сапогами. Бьёрн, не церемонясь, толкнул дверь плечом — та поддалась с долгим, надрывным стоном, впуская незваных гостей.

Внутри царил вязкий полумрак и тяжёлая, колючая сырость. Тусклый свет зимнего дня едва пробивался сквозь крохотное оконце, затянутое мутным, пузырчатым бычьим пузырём. Воздух был пропитан удушливой смесью из едкого дыма, сушёных трав и чего-то прелого, отдающего застойной болотной тиной.

Низкие потолочные балки, лоснящиеся от многолетней копоти, были густо увешаны пучками подсохшего зелья: полынь, зверобой и корявые, похожие на скрюченные пальцы коренья соседствовали со связками вяленых мышей и лягушек. Кое-где, раскачиваясь на сквозняке, зловеще белели птичьи черепа. Вдоль стен громоздились щербатые полки, заставленные глиняными горшками и кувшинчиками с мутным варевом.

В самом сердце хижины, в провале каменного очага, теплился неровный, чахлый огонь. Над ним в чугунном чреве котла булькало нечто густое, источая резкий, дурманящий пар.

У самого пламени, скорчившись, сидела старуха. Она мерно, по кругу водила длинной деревянной ложкой, и это движение казалось бесконечным. Сухая, костлявая фигура была окутана изношенным серым рубищем, а редкие седые пряди выбивались из-под грязного плата, точно паутина.

Когда она медленно повернула голову, блики огня выхватили её лицо. Исчерченное глубокими бороздами, словно старая древесная кора, с хищным крючковатым носом и ввалившимися глазами, в которых мерцал холодный, нечеловеческий блеск, оно пугало своей неподвижностью. Заостренный подбородок и тонкие, потемневшие губы довершали образ существа, которое давно перестало быть частью мира людей, окончательно срастаясь с этим лесом — таким же древним и недобрым.

В памяти Хокона всплыли обрывки пугающих шёпотов, что гуляли по залам замка. Местные жители, крестясь, поминали бэн-лиис — лесную ведьму, знахарку и прорицательницу, чьё имя заставляло замолкать даже самых смелых воинов.

Эринейя.

О ней шла дурная, липкая слава. Шептали, будто она знает язык трав и владеет заговорами, способными как даровать исцеление, так и наслать неизлечимую хмарь. И

Старуха медленно вскинула мутные, подёрнутые бельмами глаза, и в их глубине хищно блеснула насмешливая искра.

— Что привело в мою глушь столь знатных господ? — проскрипела она, не прерывая мерного движения черпака. Её голос напоминал скрежет ржавого железа по могильному камню.

Хокон замер у входа, заполнив собой дверной проем. Тень от пляшущего пламени ложилась на его суровое лицо, делая черты еще более резкими.

— Случай, — отрубил он.

Сделав шаг вперёд, он остановился у самого очага, возвышаясь над ведьмой скалой.

— Ты лучше поведай, старая… кто только что покинул твой порог? С какими делами приходила сюда эта женщина?

Старуха зашлась в беззвучном, надсадном хихиканье, обнажая тёмные провалы десен.

— То не твоя забота, молодец… — прошамкала она, и в её тоне проскользнула издевательская уверенность.

Слова ещё не успели раствориться в едком дыму хижины, как Бьёрн сделал движение.

В один стремительный шаг он сократил расстояние. Его пудовая ладонь сомкнулась на костлявой шее старухи, намертво пригвоздив её к спинке колченогого стула. Чугунный котёл качнулся на цепи, и едкое варево с шипением плеснуло в огонь.

— Ты смеешь перечить ярлу?! — прорычал Бьёрн, и от этого звука задрожали сухие пучки трав под потолком. — Отвечай на вопрос, не то я вытрясу из тебя твой гнилой дух, старая карга!

Эринейя забилась в тисках, издав сдавленный хрип, но в её мутных глазах всё так же неподвижно застыл холодный, нечеловеческий блеск.

— Потише… полегче… — прохрипела она, кривя беззубый рот. — Значит, сам ярл почтил мою убогую лачугу… Тот самый… Дважды умерший и дважды рождённый…

Бьёрн от неожиданности чуть ослабил хватку. Старуха жадно втянула воздух, и по хижине разнесся её дребезжащий, похожий на сухой шелест смех.

— Скажу… всё скажу тебе, воскресший, — прошипела она, вонзая в Хокона прямой, как спица, взгляд. — Девица эта — бастардова кровь… И не впервой она топчет порог моего дома. За зельем пришла.

— За каким именно? — голос Хокона прозвучал сухо и жёстко, словно удар клинка.

Бьёрн, не дожидаясь ответа, снова угрожающе надавил на горло ведьмы.

— Говори!

Эринейя искривила губы в подобии усмешки.

— От бремени женского… — прошипела она, и каждое слово упало в тишину хижины, точно капля яда.

— От бремени?! — резко выдохнул Орм, и голос его сорвался. — Она… она в тягости?

Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. На миг сердце его испуганно и сладко ёкнуло. В голове ослепительной вспышкой пронеслась безумная мысль: Элли ждёт ребенка… его ребенка. Он уже видел наяву, как ведёт её под руку перед притихшим замком, как объявляет своей законной женой…

Но призрачное видение рассыпалось в прах, не успев окрепнуть. Старуха зашлась в сухом, надсадном кашле, который перешёл в хриплый смех.

— Да нет же… — прошамкала она, скалясь. — Не может она быть в тягости.

Эринейя медленно облизала запёкшиеся губы, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Своего дитя она вытравила… почитай, больше двух лет назад. С тех пор она — пустоцвет. Мёртвая утроба, не способная дать жизнь.

В хижине воцарилась тяжёлая, удушливая тишина, нарушаемая лишь бульканьем котла.

— Это зелье она просила не для своего чрева, — вкрадчиво продолжила ведьма. — Для кого-то из замка… и, чует мое сердце, помыслы у нее чернее сажи.

Орм стремительно побледнел, его лицо стало землисто-серым.

— Ты лжешь, старая падаль! — вскричал он, хватаясь за рукоять ножа.

Эринейя медленно повернула к нему голову. Её глаза сузились, превратившись в две ледяные щёлки.

— Ну да… ну да… — прошелестела она. — А ты, верно, и есть тот племенной бычок, которого она к себе привязала?

Она коротко, издевательски хмыкнула:

— И то приворотное зелье, что ты пил из её рук, тоже сварила я.

Бьёрн нахмурился, и его взгляд, тяжёлый как свинцовая плита, пригвоздил Орма к месту.

— Приворот? — переспросил он глухо. — Так вот почему ты в одночасье стал распоследним дурнем, едва связавшись с этой девкой?

Хокон некоторое время хранил молчание, бесстрастно изучая старуху, а затем перевел взор на щербатые полки, уставленные горшками и пыльными свертками.

— Позволь взглянуть на твои запасы, — произнёс он с обманчивым спокойствием, в котором чувствовался металл.

Эринейя хмыкнула и небрежно повела костлявой рукой в сторону своих сокровищ.

— Смотри… коль охота есть, — проскрипела она.

Бьёрн наконец разжал пальцы на её горле, но остался стоять над ней живой горой, скрестив могучие руки на груди. Старуха, шаркая разбитыми брогами, подошла к полкам и принялась извлекать один свёрток за другим, выкладывая их на свет.

— Вот, — прошамкала она, разворачивая истлевший холщовый мешочек. — Твой приворот.

Она вытряхнула на ладонь горсть мелких тёмных семян.

— Сушёная крапива… Первая сила для мужской яри. Чтобы кровь в жилах кипела.

Следом на столе оказался другой свёрток.

— Корень любистока, в пыль истёртый. Дух разжигает, сладость даёт.

Она вытащила пучок бледных, почти прозрачных соцветий.

— Таволга… Сердце делает мягким, точно воск.

И ещё один пук сушёного зелья.

— Мята — для аромата и вкуса.

Старуха щурилась на травы, словно перебирала чётки старых, дурных воспоминаний.

— Всё это на крепкой медовухе настаивается… — продолжала она, и её лицо внезапно исказилось в зловещем оскале. — Но чтобы узел затянулся намертво, добавить надобно… крови женской. Грязной, нутряной.

Орма качнуло. Лицо его вмиг стало землистым, а к горлу подкатил нестерпимый ком.

— Тьфу, мерзость… — его резко скрутило, он отшатнулся к стене, едва сдерживая рвотные позывы.

Бьёрн коротко, издевательски хохотнул, глядя на побратима.

— Что, Орм? Видать, слабоват ты оказался для такой «любви».

Орм зло вытер рот рукавом, и в его глазах, затуманенных тошнотой, вспыхнула первобытная, лютая ненависть.

Старуха тем временем продолжала копошиться на полках, выуживая из пыльных недр свои сокровища.

— А вот это, — прошамкала она, демонстрируя очередной свёрток, — чтобы сон прогнать да бодрость в жилах удержать.

Она развернула ветхую тряпицу, обнажив содержимое:

— Листья падуба, сушёный цвет вереска… да сустав лягушачьей лапки для крепости.

Бьёрн брезгливо фыркнул, едва взглянув на подношение:

— Настоящий пир для воина, нечего сказать.

Ведьма хмыкнула, пропустив колкость мимо ушей, и потянулась к пузатому глиняному горшку:

— А вот это, чтобы…

Но Хокон уже перестал её слушать. Лягушачьи потроха и прочая болотная мерзость интересовали его меньше всего, зато травы заставили его подойти вплотную. Он внимательно изучал пучки, брал их в руки, растирал сухие соцветия между пальцами и жадно вдыхал аромат.

— Любисток… — пробормотал он, осторожно перетирая сухие листья в пальцах. — Таволга. Вереск.

Память подкидывала обрывки прежней жизни, наслаивая их на суровую реальность Альбы.

«Падуб… — мелькнуло в голове. — У нас в

Он задумчиво повертел в руках ветку с глянцевыми листьями.

«А вот ягоды трогать нельзя — ядовиты. Опасно… но крайне любопытно. Да, непростая ты старуха, Эринейя».

Он словно заново перелистывал страницы невидимого травника, раскладывая названия по полочкам памяти.

— Позволишь взять немного? — спросил он, указывая на несколько тугих связок.

Старуха равнодушно махнула костлявой рукой:

— Бери, коль надобно. Лес на траву богат, на мой век хватит.

Хокон выбрал самые свежие пучки и аккуратно спрятал их в поясную сумку. Закончив, он выпрямился, вновь становясь суровым воином.

— Нам нужно вернуться к замку. Укажи путь.

Эринейя шаркнула к порогу и, прищурившись от дневного света, ткнула кривым пальцем в сторону заснеженной чащи.

— Тропа там, за старым ельником. Держитесь её, не сворачивая, — проскрипела она. — Через пару миль она выведет вас на тракт.

Бьёрн коротко кивнул, бросив последний взгляд на мрачное жилище:

— Что ж… бывай, старая.

Эринейя лишь тихо усмехнулась им в спину, и её дребезжащий шёпот повис в спёртом воздухе хижины:

— Тебе, Воскресший, мешать — только себе вредить... Тебя бережёт и царствие небесное, и царство мёртвых.

Трое воинов покинули душное логово ведьмы, вновь оказавшись в холодном зимнем лесу. Зимний день в этих краях был короток и скуп на свет: бледные сумерки уже начали сочиться сквозь заснеженные ветви, окрашивая мир в сизые тона. Кони шли бодрым шагом по узкой, едва приметной тропе, которую указала им бэн-лиис; снег под копытами издавал лишь мягкое, методичное поскрипывание.

Орм ехал молча, низко опустив голову. Он больше не огрызался и даже не пытался отвечать на колючие взгляды своих спутников, погрузившись в мрачное оцепенение.

Зато Бьёрн не упускал случая всадить шпильку поострее. Он то и дело хмыкал, издевательски качал головой и бросал через плечо:

— Ну что, Орм… как там старуха тебя величала? «Приворотный бычок»?

Он коротко, лающе рассмеялся.

— Вот уж не думал, что тебя, такого громилу, можно обвести вокруг пальца с помощью пучка сушёной травы.

Орм лишь сильнее стиснул зубы, так что на челюстях заиграли желваки, но промолчал.

Бьёрн, раззадоренный тишиной побратима, продолжал:

— Значит, мёд, травки… да ещё и кровь грязная в кубке… — он презрительно фыркнул. — Не диво, что ты за ней на задних лапках бегал, точно цепной щенок.

— Перестань, Бьёрн, — негромко, но стально произнес Хокон.

Смех оборвался мгновенно, точно срезанный ножом.

Ярл ехал впереди, лишь вполоборота обернувшись к спутникам. В его низком голосе не было и тени издевки — только ледяная, режущая серьёзность.

— В такую ловушку мог угодить каждый, — отрезал он, пресекая смешки. Хокон на мгновение нахмурился, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. — Да… ликом эта Элли бела, точно первый снег. Но душа у неё чернее сажной копоти.

Бьёрн криво усмехнулся, но покорно замолчал, перестав терзать побратима. Хокон же вновь обратился к замершему в седле воину:

— Орм… мои «тени» не лгали тебе. Я дам тебе возможность убедиться во всем лично. Увидеть своими глазами и услышать собственными ушами.

Орм медленно поднял голову, встречаясь взглядом с ярлом, но Хокон уже отвернулся, погружённый в собственные безрадостные думы.

— Меня сейчас гложет иное, — едва слышно проронил он.

— Что именно? — Бьёрн подобрался, почуяв неладное.

Хокон резко выдохнул, и облако пара скрыло его лицо:

— Для кого она выманила у ведьмы это зелье?

Несколько мгновений тишину нарушал лишь мерный хруст снега под копытами. И вдруг страшная догадка, точно удар молнии, прошила сознание обоих воинов. Хокон рывком натянул поводья, заставляя коня встать на дыбы. Бьёрн вскинулся в седле одновременно с ним.

— Мойра! — вырвалось у них в один голос.

В это мгновение пелена спала. Картина грядущей беды стала ясной и пугающе отчетливой. Охота была забыта, зверь больше не имел значения.

— К замку! — яростно выкрикнул Хокон, вонзая шпоры в бока жеребца.

Могучий конь рванулся с места, взрывая сугробы и разбрасывая снежную пыль. Бьёрн и Орм, не отставая ни на шаг, пустили своих коней в галоп.

Три всадника неслись сквозь густеющие сумерки зимнего леса, и ледяной ветер наотмашь бил их в лица.

Теперь для них существовала лишь одна-единственная цель — достичь стен замка прежде, чем падет окончательная тьма. Это была совсем иная охота — самая важная, самая отчаянная в их жизни, где ставкой была не лесная добыча, а сердце и душа их собственного дома.

Элли.

Элли замерла у окна, её пальцы машинально перебирали тонкую нить, но мысли витали бесконечно далеко от рукоделия.

В нескольких шагах от неё Мойра вела неспешную беседу — мягко, с тем безграничным доверием, к которому Элли привыкла с детства. Голос кузины звучал ровно и ласково, а лицо светилось тем особенным, умиротворенным счастьем, что осеняет женщин в ожидании дитя.

Но для Элли каждое слово сестры ложилось на душу жгучей каплей яда.

— Как было бы чудесно, — проговорила Мойра, мечтательно улыбаясь, — если бы вы с Ормом наконец поженились…

Она задумчиво прикрыла ладонью округлившийся живот, баюкая свое сокровище.

— Только представь: наши дети будут расти вместе… станут опорой друг другу, как когда-то мы с тобой.

Элли медленно подняла взгляд. На её губах расцвела привычная улыбка — та самая кроткая, послушная маска, которую так любили окружающие. Но внутри неё вскипала ледяная, чёрная волна ярости.

«Корова… — полоснула по мозгам мысль. — Глупая, слепая дура».

Раздражение росло с каждым вдохом. Искренность Мойры, её непоколебимая вера в их общую идиллию делали каждое слово невыносимым, словно скрежет железа по стеклу.

«Она и помыслить не может… — Элли до боли сжала нить. — Не может вообразить меня истинной леди. Что мой муж будет из знатнейших лордов, а не из цепных псов её мужа. Что я стану полновластной хозяйкой, перед которой склонятся самые гордые головы».

Нет.

Для Мойры она навсегда заперта в клетке своего рождения — вечная «бедная кузина», дочь бастарда, которую можно милостиво пристроить за какого-нибудь цепного пса, сильного, но беспросветно глупого воина вроде Орма.

«Тупой, покорный бык…»

Элли ощутила, как в груди, вытесняя ярость, поднимается ледяная, звенящая решимость. В эти мгновения план Ангуса виделся ей не просто верным — единственно возможным спасением. И час для него настал идеальный.

Брат Отрик покинул замок, отправившись в Уитхорн. Больше никто не приглядывал за ней своим липким, всевидящим взором, никто не вынюхивал правду в тенях коридоров.

«Несчастный случай…» — эта мысль прозвучала в её голове почти нежно, принося долгожданное успокоение.

Да, всё

Ни единого лишнего взгляда, ни тени подозрений. Никто и никогда не узнает правды.

А она? Что она?

Её вины в том нет и быть не может.

Элли медленно опустила ресницы, пряча в их тени хищный блеск, и благопристойно сложила руки на коленях.

— На всё воля Господня… — едва слышно прошелестела она, и на её узких губах расцвела кроткая, едва уловимая улыбка.

Так. Только так, и никак иначе.

Решение вызрело окончательно — острое, холодное и беспощадное.

Вечер опускался на замок Мак Гилле — Бригте тихо и властно. Снаружи колючий ветер гнал по двору поземку, и пламя факелов у ворот испуганно металось в его порывах. В недрах каменной цитадели постепенно затихала дневная суета. Лорд Амлайб вместе со всеми мужчинами и именитыми гостями ещё на рассвете отбыл в леса, и теперь огромная каменная цитадель казалась полупустой. Двор, обычно гудящий голосами дружинников и звоном стали, укрыла снежная пелена, которую лениво перекатывал колючий зимний ветер.

В недрах замка суета сошла на нет: на кухнях уже управились с основной готовкой, а в длинных переходах лишь изредка слышались шаги служанок. Сквозь узкие окна-бойницы ещё пробивался тусклый свет заходящего солнца, высвечивая пустые залы, где лишь уютный треск дров в огромных очагах нарушал воцарившееся безмолвие. Казалось, замок затаил дыхание, дожидаясь возвращения охотников, и эта тишина была на руку тем, кто привык плести свои сети в тени…

Элли бесшумно проскользнула в свою комнату. Она замерла на мгновение, чутко прислушиваясь, и, убедившись в полном одиночестве, быстрым движением задвинула засов. Сердце её билось ровно и размеренно — так бьётся оно у того, чья воля окончательно закалена принятым решением.

Она подошла к массивному дубовому сундуку, окованному тяжёлым железом. Крышка отозвалась коротким, вкрадчивым скрипом. Внутри, среди стопок выбеленного льна, шерстяных платков и расшитых платьев, таилось то, ради чего она совершила свой утренний поход к старой хижине бэн-лиис.

Элли осторожно раздвинула слои ткани. Там, в самом потаённом месте, покоился маленький глиняный пузырёк, запечатанный воском и перевязанный суровой бечёвой. Смертоносная влага.

Она на мгновение задержала на нём взгляд, вспоминая мутные, всевидящие глаза болотной ведьмы. Старуха отдала зелье без единого вопроса, лишь смотрела так долго и пронзительно, будто читала кровавые страницы будущего Элли.

Девушка медленно взяла пузырёк в руки. Внутри глухо и зловеще плеснула тёмная жидкость. Полюбовавшись на свою будущую победу, Элли так же бережно укрыла сосуд глубоко под одеждой — там, где даже самая любопытная служанка не догадалась бы искать погибель для законной леди.

Крышка сундука опустилась с глухим, окончательным стуком.

Замок отозвался сухим, хищным щелчком.

Элли выпрямилась, расправляя плечи, словно сбрасывая с себя невидимый груз. Этой ночью, когда замок погрузится в сонную одурь, она вновь ускользнёт к старой хижине на краю леса. Она встретится с Ангусом и выложит перед ним всё: каждую выношенную мысль, каждый просчитанный шаг.

«И тогда, милостивая сестрица, твой фальшивый мир рухнет в одночасье, погребая под обломками и тебя, и твоего ублюдка».

Она медленно подошла к узкому окну и замерла, вглядываясь в чернильную густоту двора, где плясали тени от редких факелов. Решение было принято. Теперь дороги назад не существовало — впереди была только бездна, в которую она была готова столкнуть каждого, кто стоял на её пути.

Глава 25. Охота на предателей и горечь мормэра

Трое всадников ворвались в замковые ворота так стремительно, что стража едва успела распахнуть тяжёлые створки. Кони были покрыты густой пеной, их загнанное дыхание клубилось белым паром в морозном воздухе, а из-под подков веером разлетался взбитый снег.

Не задерживаясь во дворе ни на мгновение, Хокон на ходу соскочил из седла и бросил поводья подбежавшему конюху. Широким, решительным шагом он направился к внутренним покоям; Бьёрн и Орм тенью следовали за ним, храня суровое молчание.

Коридоры замка встретили их зловещей тишиной. Массивные каменные стены поглощали звуки шагов, и лишь редкие факелы в настенных кольцах бросали на холодные плиты пола колеблющиеся, неверные полосы света.

Внезапно из этой густой тишины, словно соткавшись из самой тени, возникла фигура. Это был Асмунд. Молодой разведчик замер у стены, неподвижный и бесплотный, точно лесной призрак. Хокон даже не замедлил шага, лишь коротко бросил через плечо:

— Докладывай.

— С госпожой всё в порядке, — негромко отозвался Асмунд, пристраиваясь рядом с ярлом. — Весь день она провела в грианане, вышивая детские вещи в кругу женщин. После обеда леди вернулась в свои покои и сейчас отдыхает.

Хокон едва заметно кивнул, но напряжение в его плечах не ослабло ни на йоту.

— Хрольв не спускает глаз с Элли, — вполголоса добавил Асмунд, — а Эйрик обеспечивает общий дозор.

— Понял.

Бросив короткое подтверждение, Хокон распахнул дверь своих покоев. Комната встретила его уютным маревом догорающего очага. Там, в глубоком кресле у окна, устроилась Мойра. Она была полностью погружена в работу, сосредоточенно вышивая крошечную детскую рубашку; игла в её тонких пальцах мерно ныряла в белоснежную ткань.

Медовые косы золотистыми змейками сбегали по её плечам, отливая мягким шёлком в полумраке. Лицо дышало безмятежным светом, а на щеках играл нежный, живой румянец. Отсветы пламени золотили её силуэт, превращая обыденную сцену в некое священное видение.

Хокон замер на пороге, чувствуя, как ледяная ярость погони смывается волной захлестнувшей его нежности. Более прелестной картины ему видеть не приходилось: этот мягкий изгиб шеи, кроткий взгляд, налившаяся грудь под тонкой шестью платья...

Внезапно он ощутил, как пояс штанов стал предательски тесен.

«Так… опять меня не в ту степь понесло», — мысленно одёрнул он себя, силой воли возвращаясь к делу.

Мойра подняла голову, отрываясь от работы.

— Хокон? — в её голосе прозвучало искреннее изумление. — Я совсем не слышала шума.

Она бережно отложила вышивку на край столика.

— Неужели охота уже завершилась? Разве все вернулись в замок?

Хокон подошёл вплотную, и на его губах заиграла едва уловимая улыбка.

— Охота? Нет, родная, — отозвался он вкрадчиво и мягко. — Я просто невыносимо соскучился.

Он замер у её кресла, возвышаясь над ней надёжной стеной.

— Посмотрю на тебя, наберусь сил… и тогда закончу свои дела.

Мойра ответила ему слабой улыбкой, но её чуткое ухо уловило в его голосе странную, напряжённую серьёзность. Хокон склонился к ней, и его тон стал ещё тише.

— Мойра, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Сделай то, о чём я тебя сейчас попрошу.

Она послушно подняла на него взор, в котором светилось доверие.

— Я слушаю тебя, муж мой.

— С этого мгновения ешь и пей только

Мойра удивленно моргнула, не успев осознать услышанное, а Хокон уже резко обернулся к двери и бросил в полумрак коридора:

— Асмунд!

Разведчик соткался из теней мгновенно.

— Исполняй, что приказано.

Асмунд коротко кивнул и бесшумно исчез. Хокон вновь перевёл взгляд на жену.

— Обещай мне это, — повторил он настойчиво. — Позже я всё объясню.

Мойра долго и внимательно всматривалась в его суровое лицо.

— Обещаю… — наконец проговорила она после долгой паузы. — Но что стряслось? Нас ждёт беда?

В её голосе дрогнула плохо скрытая тревога. Хокон ободряюще покачал головой и накрыл её ладонь своей.

— Мне нужно уйти лишь на короткое время. Вернусь — и тайному придёт конец.

Он нежно сжал её пальцы, стараясь передать ей свою уверенность.

— А ты отдыхай, я задержусь допоздна.

Он на мгновение задержал взор на её лице, вбирая этот образ в свою память.

— И не терзай себя дурными мыслями… думай только о нашем малыше.

С этими словами Хокон склонился и запечатлел на её губах долгий, бесконечно нежный поцелуй.

Выпрямившись, он обвёл комнату последним взглядом и стремительно вышел в коридор.

— Идём. Живо в боуэр сэра Ирвина, — бросил Хокон на ходу. — Мои «тени» уже там. Они не должны упустить её.

В его голосе звучала такая непреклонная решимость, что Бьёрн и Орм без лишних слов двинулись следом. Они быстро пересекли внутренний двор, где свежий снег послушно хрустел под меховыми сапогами, и вскоре оказались у уединённого домика в глубине замкового сада. В окнах боуэра теплился слабый, неверный свет.

У самой стены, в густой тени старой сосны, из ночного мрака беззвучно соткался Эйрик Тихий. Своё прозвище он носил по праву: Эйрик обладал редким даром становиться невидимым, находясь на виду. Он мог стоять в шаге от людей, впитывая каждое их слово, пока те принимали его за случайную тень или незначительного слугу.

Хокон коротко кивнул:

— Докладывай.

Эйрик заговорил ровно, почти шёпотом:

— В доме лишь пара слуг. Сэр Ирвин ещё не вернулся с охоты. Его дочь недавно ушла.

Он слегка повернул голову в сторону леса:

— Хрольв ведет её.

Хокон помрачнел:

— Куда она направилась?

— В сторону их любовного гнёздышка.

При этих словах зубы Орма скрипнули так громко, что звук заставил всех вздрогнуть. Его ладонь сама собой, инстинктивно, легла на рукоять меча, сжимая её до белых костяшек.

— Мерзавка… — процедил он сквозь плотно стиснутые зубы.

Хокон не стал тратить времени на церемонии.

— За мной. Внутри не шуметь.

Они вошли в боуэр. В небольшом зале уютно трещал огонь, разливая обманчивое тепло, а у стены замерли двое перепуганных слуг, не понимая, что в столь поздний час понадобилось здесь вооруженным воинам.

Хокон шагнул к служанке, придавив её своим взглядом.

— Где покои твоей госпожи?

Девушка побледнела, её губы задрожали.

— Там… в конце…, милорд… — прошептала она, указывая на дубовую дверь.

— Веди. Показывай всё.

Она нерешительно замялась, ломая пальцы.

— Но, милорд… хозяев нет дома… как же можно…

Хокон посмотрел на неё так, что возражения застряли у неё в горле.

— Веди, — отрезал он и обернулся ко второму слуге. — И ты за нами. Живо.

Спустя мгновение они ворвались в спальню Элли. Комната дышала девичьим изяществом: тяжёлый кованый сундук у изножья кровати, столик с тусклой медной пластиной, по которому были разбросаны ленты и костяные гребни. На лавке сиротливо лежало аккуратно сложенное платье.

Хокон хищно окинул взглядом пространство.

— Осмотреть каждую пядь. Ищите зелье.

Бьёрн и Орм принялись за дело с суровой методичностью. Они выворачивали корзины, ворошили подушки, сбрасывали со стола мешочки с сушёными травами. Среди безделушек и украшений было всё, что полагалось знатной девице, но заветного пузырька нигде не было.

Орм мрачнел с каждой секундой. В его груди клокотала тёмная, удушливая ярость. «Как же я мог быть таким слепцом?..» — пульсировало в висках. Он вспомнил каждое её ласковое слово, каждую просьбу, которую исполнял с собачьей преданностью. Его просто использовали, как безмозглый инструмент против собственного ярла, да что там, против друга.

— Тварь… — прохрипел он, задыхаясь от собственной ненависти. — Исчадие ада…

Не выдержав, он схватил массивный сундук и с яростным рывком перевернул его. Шёлк и тонкий лён ворохом вывалились на пол, рубашки и платки рассыпались по половицам пестрым ковром. И вместе с ними, едва слышно стукнувшись о дерево, из складок ткани выкатился маленький глиняный пузырёк, плотно запечатанный воском.

Орм рванулся к нему, желая раздавить улику вместе с памятью о своей слабости, но тяжёлая рука Хокона легла ему на плечо.

— Назад. Не трогай.

Хокон медленно обвёл присутствующих жёстким, свинцовым взглядом.

— Все это видят?

Он указал на пузырёк, лежащий среди кружев.

— Это найдено в вещах Элли. В её личном сундуке.

Слуги, дрожа от страха, поспешно закивали. Эйрик Тихий лишь едва заметно прищурился, подтверждая факт.

Хокон кивнул Эйрику. Тот, не нуждаясь в лишних словах, подошёл, обернул сосуд клочком ткани и ловким, отточенным движением спрятал его в потайной карман у себя на груди. Улика была надёжно скрыта.

Теперь у них было неоспоримое доказательство измены.

Хокон резко развернулся к выходу, и в полумраке блеснули его глаза, холодные, как сталь клинка.

— Пора.

Его воинам не требовалось лишних слов — каждый знал, куда ведёт их дорога. К той самой гнилой избушке на краю леса, где в зловонии прелых трав сплетались тела и заговоры двух изменников.

Они спешились, не доезжая до хижины добрую сотню шагов. Коней оставили под прикрытием леса, привязав их к стволу старой кривой осины, чьи голые корявые ветви в лунном свете походили на костлявые руки великана. На заснеженном пустыре спрятаться было негде, поэтому воины двигались вдоль обочины по кромке леса, превратившись в безмолвные тени. Снег под их сапогами больше не хрустел — они ступали осторожно, след в след, подбираясь к логову заговорщиков. Хокон шёл первым, безошибочно выбирая путь вдоль чёрных стволов сосен.

Не доходя нескольких десятков шагов до хижины, из густой тени, словно часть самого мрака, выступил Хрольв. Он коротко, едва заметно кивнул ярлу.

— Они внутри, — прошелестел его шёпот, почти неразличимый за вздохами ветра. — Начали не так давно.

Он указал на самую ветхую, покосившуюся стену избушки, где брёвна разошлись от времени.

— Отсюда видно всё— как на ладони… И каждое слово слышно.

Мужчины, затаив дыхание, подкрались к стене. Сквозь широкие щели между досками пробивалось неровное мерцание очага, а изнутри доносилась возня, от которой рука Орма снова мёртвой хваткой вцепилась в рукоять меча.

Орм заглянул первым.

И то, что он увидел, ударило его сильнее любого

Это было не просто объятие двух любовников.

Картина была грубой, унизительной и отвратительной.

Ангус сидел у очага, развалившись, уверенный в своей безнаказанности и власти. Перед ним на коленях находилась Элли, его член был у неё во рту и она угождала ему с такой жадной покорностью, что от этого зрелища становилось трудно дышать. Её чавканье и его стоны раздавались во все стороны. Но вот он схватил её за уши и с жадностью натянул на себя пару раз… вскрикнул, задрожал и умиротворённо затих. Она взглянула на него и облизалась.

— Как же я люблю твой вкус!

Орм побледнел так, словно из него разом вытекла вся кровь, оставив лишь мертвенную, серую кожу. Его губы задрожали в бессильной судороге, и внезапно нутро скрутило невыносимым спазмом. Он резко отвернулся, согнувшись пополам, и его снова стошнило в чистый, девственный снег.

— Боги… — едва слышно прохрипел он, хватаясь рукой за ствол дерева, чтобы не упасть.

В голове набатом билась одна-единственная мысль, выжигая всё остальное: эти губы… этот рот… Ещё вчера он покрывал их поцелуями. Он верил каждому их движению, каждому звуку. Он любил их, считая своим единственным утешением и своей наградой. А теперь сама память об этом жгла его, точно расплавленный свинец.

Бьёрн стоял рядом, до белизны сжав челюсти. Даже для него, чьи шутки обычно не отличались изяществом, происходящее в хижине выглядело запредельно грязным. В его глазах не было прежней насмешки — только дикая ярость и горькое сочувствие к побратиму, чья преданность была растоптана в этой грязной хижине.

Орм медленно выпрямился. Его лицо приобрело землисто-серый оттенок, а взгляд остекленел от ярости. Он рванул меч из ножен, и сталь хищно звякнула в морозном воздухе.

— Я выпотрошу их обоих… — прохрипел он, делая шаг к двери.

Но в то же мгновение твёрдая рука Хокона, точно железный обруч, сомкнулась на его плече.

— Назад, — отрезал ярл.

Орм дернулся, пытаясь сбросить захват.

— Пусти! Дай мне прикончить эту падаль!

Хокон сжал пальцы ещё крепче, впиваясь в мышцы воина.

— Не время, — прошептал он ему в самое ухо, и в этом шёпоте холода было больше, чем в зимнем лесу. — Успеешь. Еще не всё увидели.

Орм тяжело, со свистом дышал, не сводя налитых кровью глаз со щели в стене, за которой продолжалось это мерзкое действо. Но хватка Хокона оставалась непоколебимой. Скрепя зубами так, что едва не раскрошил эмаль, Орм замер, подчиняясь воле вождя.

Когда наконец стихли безобразные стоны и возня, в хижине воцарилась вязкая, душная тишина. Лишь мирно потрескивали дрова в очаге да слышалось прерывистое дыхание любовников, не подозревавших, что смерть уже заглядывает к ним в окна.

Ангус лениво откинулся на грубую шкуру, расплываясь в довольной и сытой ухмылке. Элли поднялась с колен, небрежным жестом оправляя платье и поправляя растрепавшиеся волосы. На её губах застыла холодная, почти торжествующая улыбка — улыбка палача, предвкушающего удар.

— Я достала отвар для этой коровы, — негромко, но отчётливо произнесла она, и в её голосе змеился яд. — Всё готово. Завтра она его выпьет… будь наготове.

Ангус довольно потёр руки, в его глазах вспыхнул азартный огонёк.

— Радость моя, это лучшая новость за всё время, — промурлыкал он, упиваясь собственной хитростью. — Значит уже завтра… я волью в уши мормэра мысль, что это Хокон виноват… что корова отелилась раньше срока… да ещё и мёртвеньким. Старик обезумит от горя.

Снаружи, за тонкими стенами хижины, воцарилась ледяная тишина. У Бьёрна на скулах заиграли тяжёлые желваки, а пальцы до белизны сжали рукоять меча. Даже мороз, казалось, отступил перед той яростью, что закипала в жилах воинов.

Ангус же продолжал, не чувствуя затылком дыхания близкой расплаты:

— А там и до самого Хокона черёд дойдёт… Упокоится вечным сном вслед за своим выродком. Место в земле для него уже присмотрено.

Дальше слушать было нечего. Гнилая правда выплеснулась наружу, и Хокон лишь коротко, по-военному кивнул.

В следующее мгновение дверь хижины не просто распахнулась — она влетела внутрь под ударом плеча. Воины ворвались в тесное пространство, точно морозный вихрь, сметающий всё на своем пути. Ангус вскочил, судорожно пятясь к очагу, но его настигли прежде, чем он успел коснуться рукояти своего оружия. Железная хватка Эйрика Тихого впечатала его в бревенчатую стену; заговорщик лишь беспомощно забился и захрипел, чувствуя, как рёбра трещат под чужим напором.

Элли, сохранившая змеиную изворотливость, метнулась к выходу, надеясь затеряться в ночном лесу. Но стоило ей сделать шаг за порог, как перед ней выросла непреодолимая преграда — массивная, тёмная фигура Орма.

Он стоял неподвижно, и в свете луны его глаза казались двумя провалами, полными ледяной тьмы.

— Ну и куда же ты, любовь моя? — произнёс он, и от его хладнокровия по коже Элли пробежали мурашки.

Она вздрогнула, отступая назад в хижину.

— Разве ты мне не рада? — горько усмехнулся Орм.

Лицо девушки стало белее снега. Поняв, что загнана в угол, она заговорила быстро, захлёбываясь ложью:

— Ты всё не так понял, Орм! Клянусь! Он… он принудил меня! Силой, угрозами! У меня не было выбора!

Орм медленно, почти устало покачал головой.

— Ну да… ну да… — голос его упал до едва различимого, страшного шёпота. — Я всё понял именно так, как ты и говоришь.

Он перевёл тяжёлый взгляд на остальных воинов, обступивших хижину.

— И не я один.

Элли замерла, обводя взглядом застывших в дверях Хокона и Бьёрна. В их молчании был приговор: они слышали каждое слово, каждое движение её чёрной души. Хокон шагнул в круг света, и его лицо, казалось, было высечено из того же холодного камня, что и стены цитадели.

— В замок, — коротко отрубил он.

Спустя несколько минут мрачная процессия уже покинула кривую избушку. Лошади медленно шагали по заснеженной тропе к цитадели, ведя за собой двух связанных по рукам заговорщиков, чей путь теперь лежал прямиком к суду мормэра.

* * *

Лорд Амлайб возвращался с охоты в самом добром расположении духа. День выдался на славу — из тех редких дней, о которых потом ещё долго ведут неспешные беседы у камина. Лёгкий мороз бодрил кровь, снег лежал ровным нетронутым ковром, а зверь шёл на ловца так охотно, будто сам искал встречи. Собаки работали на диво слаженно, и сердце старого воина наполнялось суровой радостью при виде их безупречного гона.

Трофеи были по-настоящему знатными. На носилках, укрытых пышными еловыми лапами и припорошенных снегом, покоились два благородных оленя с коронами ветвистых рогов. Следом везли шесть косуль — хрупких и изящных, точно лесные духи,

Замыкали шествие четыре огромных вепря — чёрные, косматые, с кинжальными желтоватыми клыками. Эти звери не сдались без боя, и древки копий на их тушах всё ещё хранили на себе багряные следы недавней яростной схватки.

А уж мелкой дичи и вовсе было не счесть: связки зайцев, куропаток и глухарей объёмными гроздьями свисали с сёдел. Гости мормэра так же не скрывали восторга. Каждый спешил похвастаться метким выстрелом или удачным броском копья, и на пути к замку не смолкали оживленные споры, перемежаемые громовым хохотом.

Особенно в этот день отличились гончие. Псы Амлайба преследовали зверя с неутомимой яростью и редким для животных чутьём. Они брали след мгновенно, не сбиваясь на ложные тропы, и работали столь слаженно, будто читали сокровенные мысли ловчих.

Мормэр, возглавлявший процессию, удовлетворенно погладил седую бороду.

—Надо будет наградить псарей,— решил он про себя. Такие люди стоили и доброй монеты, и крепкого слова хозяина.

Когда кавалькада приблизилась к цитадели, Амлайб обернулся, окидывая взглядом растянувшуюся вереницу всадников, и вдруг нахмурился.

— А где же Хокон? — пробормотал он, прищуриваясь.

Он вновь обвёл взором ряды охотников, но ни высокого рыжего ярла, ни его верного Бьёрна, ни прочих данских дружинников среди них не оказалось.

— Неужели заплутали? — вслух удивился мормэр. Он прекрасно помнил, как эта троица вихрем сорвалась с места вслед за исполинским сохатым. — Неужто лесной хозяин увёл их в такую глушь, из которой нет возврата?

Однако стоило тяжёлым воротам замка распахнуться, как изумление Амлайба сменилось тревожным предчувствием. Там, в самом сердце двора, у подножия главной лестницы, неподвижной скалой застыл Хокон.

Он не просто вернулся — он ждал их.

Хокон стоял у самого подножия лестницы, ведущей в цитадель, и по одному его виду было ясно: этот человек вернулся вовсе не с праздничной прогулки.

Едва завидев зятя, лорд Амлайб почувствовал, как радостное возбуждение удачного дня испаряется, оставляя во рту привкус тревоги. Хокон стоял неподвижно, точно изваяние, но в его подчёркнутом спокойствии сквозила ледяная суровость. Так смотрят люди, которые уже вынесли приговор и теперь лишь ждут часа его исполнения.

Мормэр на мгновение замер в седле, а затем короткими, властными выкриками начал наводить порядок во дворе.

— Слуги! — зычно гаркнул он. — Всю добычу в ледник! Распорядитесь, чтобы туши разделали немедля!

Он обернулся к свите, стараясь сохранить на лице маску гостеприимного хозяина:

— Гости дорогие, верные мои вассалы! — голос Амлайба разнёсся над двором. — Ступайте, смойте дорожную пыль и кровь. Встретимся в большом зале за праздничным ужином, где каждый похвалится своей удачей!

По рядам охотников прошёл одобрительный гул. Уставшие лорды потянулись к своим покоям, предвкушая отдых и кубки с добрым элем. Амлайб же скоро спешился, бросил поводья подбежавшему конюху и, не оглядываясь, поспешил вверх по каменным ступеням донжона.

Там, в тени массивного входа, его ждал Хокон, чей взгляд прошивал насквозь.

Едва они оказались достаточно далеко от любопытных ушей, мормэр остановился и впился в зятя испытующим взглядом. Тревога, которую он сдерживал перед гостями, теперь отчётливо проступила в его негромком голосе.

— Что стряслось, Хокон? — выдохнул он. — С Мойрой беда?

Хокон коротко качнул своей головой, успокаивая старика.

— Мойра в полной безопасности.

Амлайб шумно, с облегчением выдохнул, но суровое выражение лица зятя не предвещало ничего доброго.

— Однако вести у меня скверные, — продолжил Хокон, указывая в сторону внутренних покоев. — Пройдемте в ваш кабинет, лорд. Там я изложу всё по порядку.

Мормэр ещё мгновение всматривался в его стальные глаза, словно пытаясь заранее прочесть правду, а затем молча кивнул и они стремительно направились в глубь донжона, где дубовые двери кабинета скрыли их от остального мира.

Рассказ Хокона был предельно краток и ледяно спокоен. Но каждое его слово, точно удар молота, подтверждали свидетели: Бьёрн, Эйрик, Хрольв и Орм. Воины говорили скупо, без лишних прикрас — так докладывают те, кто привык отвечать головой за увиденное собственными глазами.

Когда замолк последний голос, в кабинете воцарилась свинцовая, удушливая тишина.

Лорд Амлайб замер у стола, до белизны в костяшках опираясь на него ладонями. Его лицо медленно, пугающе наливалось багровым гневом, а в глазах зажёгся опасный огонь.

— Где они… — прохрипел он, и голос его сорвался на глухой рык. — Где эти мерзавцы?

— В темнице, под надёжной охраной, — коротко отчеканил Хокон.

Мормэр резко выпрямился, словно сбрасывая с плеч груз прожитых лет.

— Веди.

Он бросил властный взгляд на своего верного соратника:

— Юэн — ты с нами.

Они спустились в чрево замка, где каменные своды дышали сыростью и могильным холодом, а чадящие факелы бросали на стены длинные, изломанные тени. Старая дубовая дверь первой камеры отворилась с протяжным, зловещим скрипом.

Элли сидела на узкой, вросшей в стену лавке. Стоило ей увидеть вошедших, как её лицо мгновенно преобразилось. В одно мгновение исчезла хищная маска заговорщицы — она съёжилась, обхватив плечи руками, точно брошенный и испуганный ребёнок.

— Дядюшка… — едва слышно прошептала она, поднимаясь навстречу свету.

На её лице расцвело выражение кроткой, почти святой невинности, а в глазах заблестели непрошеные слёзы.

— Ты пришёл спасти меня? Ты ведь знаешь, что я ни в чём не виновата…

Она страдальчески опустила ресницы, и по бледной щеке медленно скатилась одинокая, чистая, как роса, слеза.

— Я ни в чём… ни в чём не виновата… — повторила она. — Меня оклеветали враги, дядюшка… — сорвалось с её дрожащих губ.

В этом тусклом свете она казалась такой хрупкой, такой беззащитной, что любой, кто не ведал страшной правды, не задумываясь, бросился бы ей на помощь. Если бы Орм не видел всё собственными глазами… Если бы своими ушами не слышал каждое слово её грязного сговора… Если бы сам не вытряхнул из её белья тот проклятый пузырёк с ядом… возможно, он и сейчас бы дрогнул.

Но теперь в его груди выгорело всё, кроме ледяной, беспощадной ярости.

Он шагнул из тени прежде, чем кто-либо успел вскинуть руку. Его огромная ладонь, привыкшая к рукояти меча, мёртвой хваткой сомкнулась на тонкой шее Элли, впечатывая её в холодный камень стены.

— Правду говори… — прошипел он ей в самое лицо, и в этом шипении слышался скрежет стали. — Говори, Вавилонская блудница!

Элли забилась, хватая ртом воздух, её пальцы отчаянно и беспомощно царапали его кожу, но рука Орма была непоколебима, точно железный обруч. Он лишь сильнее сжал пальцы, глядя, как из её глаз исчезает напускное смирение, уступая место животному страху.

Маска кротости окончательно сползла, обнажив хищный оскал. Глаза Элли вспыхнули ледяной, первобытной ненавистью.

— Да! — захлебываясь в хватке Орма, прохрипела она. —

С трудом ловя ртом воздух, она выпрямилась, насколько позволяла железная рука на горле. Её голос, ещё недавно нежный и певучий, теперь напоминал змеиное шипение, полное яда.

— Я хотела её наказать! Слышишь? Я, а не эта безмозглая корова, должна была носить титул леди!

Мормэр замер, поражённый этим превращением. В его взгляде читалось искреннее, почти детское недоумение.

— За что наказать, несчастная? — глухо спросил он, делая шаг к племяннице. — За то, что ты росла в тепле и сытости под моим кровом? За то, что Мойра любила тебя и называла сестрой?

И тут плотину прорвало. Последние крупицы притворства исчезли, и из уст Элли хлынул неостановимый поток желчи. Она заговорила быстро, захлёбываясь словами, точно яд копился в ней годами и теперь искал выход. Она выплёскивала свою лютую обиду: на красоту Мойры, на её положение, на слепую любовь отца и безграничное уважение челяди.

Слова её, путаные и горькие, рисовали картину «несчастной любви», в которой Мойра якобы была единственным препятствием, разрушившим её будущее. Правда в её речи намертво переплелась с извращённой ложью, приправленной завистью, но о главном она продолжала молчать с упорством обречённой.

Она ни словом не обмолвилась о своей роли в похищении кузины. Не обмолвилась о тех, кто помогал ей… и о том, как они потом исчезли. И уж тем более ни звука не проронила о своих тайных играх со святошей Отриком. Но и того, что сорвалось с её губ, было более чем достаточно.

Когда Элли наконец умолкла, содрогаясь всем телом от прерывистого дыхания, в камере воцарилась гнетущая тишина.

Лорд Амлайб застыл, точно изваяние. Краска медленно сбегала с его лица, оставляя мертвенно-серый, пепельный оттенок. Он всматривался в черты племянницы с таким немым ужасом и горечью, будто перед ним стоял совершенно незнакомый, чужой человек, соткавшийся из ночных кошмаров. Было очевидно — старый мормэр не просто раздавлен, он потрясен до самых глубин своей измученной души.

Разговор с Ангусом вышел куда короче, но вязкий воздух темницы, казалось, стал ещё напряжённее.

Его привели из соседней камеры. Связанные руки, измятая дорогая одежда и бегающий взгляд — от былого высокомерия не осталось и следа. Перед лордом Амлайбом и Хоконом он больше не походил на того дерзкого заговорщика, который еще несколько часов назад, развалившись у очага, смаковал детали своего триумфа. Теперь он напоминал пойманного в силки зверька: бледного, растерянного и жалкого. План его был понятен.

Хокон смотрел на него с ледяным спокойствием, которое пугало сильнее любого крика.

— Ты хоть понимаешь, — негромко произнёс он, — что на таком сроке от этого зелья Мойра не просто потеряла бы дитя? — Ярл сделал короткую, гнетущую паузу. — Она бы захлебнулась собственной кровью. Скончалась бы в таких муках, которые тебе и не снились.

Ангус заметно вздрогнул, его плечи поникли. Хокон продолжал всё тем же ровным, безэмоциональным тоном:

— И какого наследника ты рассчитывал получить от Мойры в будущем? — Он чуть склонил голову набок, ловя взгляд пленника. — Разве твоя любовница забыла упомянуть, что, вытравив вашего общего первенца той же настойкой два года назад, она навсегда стала пустоцветом? Так действует это зелье.

Эти слова хлестнули Ангуса сильнее плети. Он вскинул голову, ловя ртом воздух.

— Я… я не знал! — выдохнул он, и в его голосе прорезалось отчаяние. — Клянусь всеми святыми, я не знал об этом!

Он перевел лихорадочный взгляд с Хокона на мормэра, ища хоть каплю сочувствия.

— Я не убийца! Я не хотел её смерти!

В этот момент из тени шагнул Бьёрн.

— Да что ты говоришь? — громогласно расхохотался он, и этот смех, полный грубой насмешки, ударил в каменные своды. — Не убийца? А как же ярл Хокон? Мы все прекрасно слышали, как ты примерял ему саван и выбирал яд покрепче. Даже место захоронения подобрал.

Ангус побледнел до синевы. Его губы мелко задрожали, но слова иссякли — оправдываться перед теми, кто слышал его собственное признание, было бессмысленно.

В темнице воцарилась свинцовая тишина. Лорд Амлайб долго и бесстрастно разглядывал пленника, словно какую-то диковинную, но мерзкую гадину. Наконец он тяжко вздохнул, и этот звук поставил точку в их беседе.

— Так… — глухо произнес мормэр. — С ними всё ясно.

Амлайб сухо бросил страже:

— Охранять.

Стража мгновенно вытянулись по обе стороны от пленника, преграждая путь к выходу. Мормэр не удостоил Ангуса даже последним взглядом. Тяжело дыша, он в сопровождении Хокона и его верных дружинников покинул сырые, пропитанные безнадегой своды темницы.

Вернувшись в кабинет, лорд Амлайб принялся мерить комнату неровными шагами. Огонь в очаге уже разгорелся в полную силу, отбрасывая тёплые блики на морёные балки потолка и резные дубовые панели, но хозяин замка не чувствовал ни тепла, ни привычного уюта. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, оставалось мрачным, точно грозовое небо.

Наконец он замер у стола и резко обернулся к Юэну:

— Пошли слуг, — голос его прозвучал глухо и надтреснуто. — Пусть немедленно призовут сюда сэра Ирвина… и лорда Эрка из Стратерна.

Юэн коротко поклонился, понимая всю тяжесть момента:

— Будет исполнено, милорд.

Едва дверь закрылась, Амлайб бессильно опустился в кресло. Ему предстоял разговор, способный выжечь душу дотла.

Ирвин был его кровным братом, пусть и рожденным вне закона. За долгие десятилетия этот суровый, прямой человек ни разу не дал повода усомниться в своей преданности; он служил дому Амлайба с верностью, на которую не всегда способны и законные сыновья. И вот теперь имя его единственной дочери прозвучало в подземельях замка как имя презренной преступницы.

Мормэр медленно провёл дрожащей рукой по седой бороде, но мысли о другом друге терзали его ещё беспощаднее. Лорд Эрк. С ним Амлайба связывала вся жизнь: от первых деревянных мечей до седин. Они вместе познавали науку войны, вместе делили скудную походную кашу и хмельные радости юности. Сама судьба переплела их дома, когда они взяли в жены двух подруг, выросших в одной светлице.

Эрк всегда был воплощением чести — честным до суровости, прямым, как полёт стрелы. Мысль о том, что его плоть и кровь, его наследник, оказался таким гнилым выродком, казалась Амлайбу чудовищным недоразумением, злой шуткой богов.

— Тяжёлый вечер… — пробормотал старик, глядя в пляшущее пламя.

Уклониться от этой встречи было нельзя. Мормэр уже знал, какие слова сорвутся с его губ, и знал, что каждое из них будет ранить его не меньше, чем тех, кому они предназначены.

Глава 26. Мир в объятиях и венчание обречённых

Первым в кабинет вошёл сэр Ирвин. Он двигался стремительно, почти лихорадочно, и

Вернувшись с охоты в свой боуэр, он столкнулся с пугающей, мёртвой тишиной. Ни слуг, ни голоса дочери. Но когда он распахнул дверь в её покои, сердце его пропустило удар и болезненно сжалось. Сундук был вывернут наизнанку, платья и платки пёстрым ворохом устилали пол, а покрывала были сорваны с постели, точно в пылу борьбы.

В голове набатом забилась единственная мысль: «Похитили!»

Ирвин уже готов был броситься к брату за помощью, когда на пороге возник посланник мормэра. Теперь он стоял перед Амлайбом, тяжело и прерывисто дыша после быстрого бега, не сводя с него смятённого взгляда.

— Присядь, Ирвин, — негромко произнес мормэр, указывая на стул. Голос его звучал глухо. — Нам предстоит разговор, тяжелее которого я не припомню.

Но Ирвин не сел. Он лишь шагнул ближе к столу, вцепившись пальцами в резной край столешницы.

— Моя Элли… — выпалил он, и в этом коротком вскрике дрожала отчаянная, болезненная надежда. — Она жива? Её похитили?

Амлайб поднял на брата долгий, свинцовый взгляд, в котором не было и капли того утешения, которого тот так жаждал.

— Жива, — коротко уронил мормэр.

Ирвин шумно выдохнул, и плечи его на мгновение расслабились, но следующая фраза ударила его наотмашь, точно ледяной волной.

— И нет… её никто не похищал.

Мормэр выдержал мучительную паузу, прежде чем вогнать последний гвоздь:

— Она в темнице.

Ирвин замер, словно превратившись в соляной столб. Воздух застрял в его лёгких.

— Темница?.. — повторил он растерянно, будто пробовал на вкус незнакомое, горькое слово. — Но как? Это… это ошибка. Быть не может.

Лицо Амлайба окончательно окаменело, став суровым и холодным.

— Может, Ирвин, — отчеканил он, и в его голосе прорезался металл. — А теперь замолчи и слушай, что произошло на самом деле.

И Амлайб выложил брату всё. Каждое его слово падало в тяжёлой тишине кабинета, точно мерный удар топора по живому дереву.

Он поведал о ядовитом зелье, найденном среди кружев в сундуке Элли. О ледяных, полных ненависти признаниях, что сорвались с её губ в подземелье. О тайных свиданиях с Ангусом, о роковом соблазнении и попранной чести.

Но страшнее всего звучала правда о её прошлом: о тайной беременности и о том, как она без тени жалости вытравила собственного ребенка тем же чёрным отваром. И теперь этот чудовищный заговор, созревший в её сердце, был направлен против Мойры и её ещё нерождённого дитя.

С каждым новым откровением лицо Ирвина становилось всё более мертвенным. Силы оставили его, и он тяжело осел на скамью, будто кости его в одночасье превратились в труху.

— Не может быть… — едва слышно прошелестел он, и губы его предательски дрогнули. — Не может быть…

Он закрыл лицо дрожащей ладью, но скупые мужские слёзы всё равно просочились сквозь пальцы.

— Девочка моя… крошка Элли… как же так? — шептал он, не в силах соотнести образ своей дочери с образом хладнокровной твари.

Ирвин до крови закусил губу, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала сердце, но страшная правда никуда не исчезала. Она заполнила комнату, лишая воздуха. Амлайб тяжело вздохнул, глядя на сломленного брата.

— Горько это, Ирвин. Знаю. Но против истины не пойдешь. — Мормэр выждал паузу и добавил, понизив голос: — Ты ведь понимаешь, что её ждёт за такое?

Ирвин медленно поднял голову. В его глазах отразилось осознание: за измену и попытку убить наследника рода пощады не бывает. Его лицо приобрело землистый, серый оттенок. Некоторое время он сидел неподвижно, борясь с собой, а затем резко выпрямился, обретая суровую решимость.

— Я должен увидеть её, — отрезал он, глядя прямо в глаза мормэру. — Должен сам услышать её признание и посмотреть ей в глаза.

Амлайб коротко кивнул, принимая это право отца.

— Хорошо. Юэн проводит тебя.

Лорд Юэн, хранивший молчание у двери, шагнул вперёд. Ирвин поднялся и, не проронив больше ни слова, последовал за ним в холодные коридоры, ведущие к темнице.

Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, и кабинет мормэра вновь погрузился в гнетущее безмолвие. Но тишина длилась недолго.

Лорд Эрк вошёл почти без стука, принеся с собой запах морозной хвои и азарт удачного дня. Его щёки ещё пылали румянцем после лесного воздуха, глаза лучились тем искренним весельем, которое ведомо лишь охотникам, вернувшимся с богатой добычей. Для него это был славный день: он находился под кровом старого друга, с которым делил и детские шалости, и первый звон боевой стали. Пусть судьба не позволила им породниться через детей — кто знает, быть может, когда-нибудь их внуки всё же соединят два великих дома?

С этой светлой мыслью он переступил порог.

— Ну что, старый чертяка! — зычно хохотнул он, хлопая ладонью по массивной пряжке пояса. — Соскучился по мне? Признайся, жалеешь теперь, что мы не побратались кровно через брак наших детей?

Но смех его оборвался, точно срезанный ножом.

Лорд Амлайб медленно поднялся из-за стола. На его лице не было и следа былой радости — лишь печать невыносимой усталости.

— Эрк, старый добрый мой Эрк… — негромко произнёс он, и в этом коротком обращении «Старый добрый мой Эрк» прозвучало столько беспросветной горечи, что улыбка гостя мгновенно погасла.

Лорд Эрк нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Что стряслось? — медленно, взвешивая каждое слово, спросил он.

Амлайб жестом указал на скамью:

— Присядь. Ибо то, что я должен тебе открыть… способно сбить с ног даже такого мужа, как ты.

Эрк опустился на дубовое сиденье, не сводя напряжённого взгляда с друга. И тогда мормэр выложил всё. Без утайки. Без пощады.

Он говорил о чёрном заговоре и ядовитом зелье, о ледяных признаниях Элли и о постыдных речах, что подслушали воины Хокона в лесной избушке. Он поведал о бесчестном соблазнении, о ребенке, что когда-то затеплился и погас по вине его сына. И о том коварном, бесчеловечном плане, целью которого была гибель Мойры и её ещё нерождённого дитя.

С каждым новым словом лицо Эрка каменело, становясь неподвижной маской из серого гранита. Когда рассказ был завершён, он долго сидел, низко опустив голову. Лишь огонь в очаге тихо потрескивал, бросая багровые отблески на его серебряные волосы.

Наконец он поднял глаза, и в их глубине Амлайб увидел бездонную пустоту.

— Где он? — глухо, почти безжизненно спросил Эрк.

— В темнице, мой старый друг.

Эрк медленно кивнул, словно подтверждая какой-то свой внутренний приговор.

— Я должен… должен поговорить с ним, — он тяжело поднялся, опираясь о стол. — Хочу посмотреть в глаза тому, кого называл сыном.

Мормэр встал рядом и крепко положил руку на плечо товарища, разделяя его ношу.

И два старых товарища, чья дружба ковалась десятилетиями, молча вышли из кабинета, направляясь вниз — туда, где под ледяными сводами замка томилась их разбитая честь.

Хокон.

Смыв дорожную пыль и лесной холод, Хокон вышел из помывочной. Горячий пар и потоки воды будто унесли с собой не только грязь, но и ту свинцовую тяжесть, что накопилась в душе за этот бесконечный, тревожный день.

События последних часов казались липкими и смрадными, как то самое болото, через которое они гнали сохатого. Заговоры, яды, предательство близких — всё это оседало на сердце тёмным налётом, подобно жирной зимней глине на сапогах. Но теперь его путь лежал туда, где царил иной мир.

К Мойре.

Там был его личный островок света, тишины и того самого уюта, которого он никогда прежде не знал.

«Кто бы мог подумать…» — усмехнулся он про себя, шагая по коридору, где факелы бросали на камни пляшущие тени. Он и сам не заметил, как эта женщина стала для него чем-то большим, он не ожидал, что так привяжется к ней.

В первую встречу она увиделась ему испуганным оленёнком. Тихая, робкая девица, чья нить жизни по воле рока сплелась с его собственной. Но день за днём, узнавая её, Хокон поражался её чистоте. В Мойре не было ни капли лукавства или коварства, столь привычного в замковых стенах. Она заботилась о слугах и стариках с такой естественной чуткостью, будто милосердие было её врождённым дыханием.

И с каждым днём в нём крепло глубокое чувство: потребность защищать.

Ему хотелось баловать её, словно редкую, бесценную драгоценность. Укрывать от холодных ветров, прятать от людской злобы и нежить в своих руках, ограждая от любых тревог. И ещё… его неудержимо, до хрипа, тянуло к ней как к женщине. Кегоженщине.

Он вновь поймал себя на невольной улыбке. Это влечение вспыхивало в нём особенно ярко, когда она оказывалась совсем рядом. Когда медовый шёлк её кос едва касался его плеча, а в глазах зажигался тот особенный, тёплый свет, предназначенный лишь ему одному.

Но он не спешил. Он смаковал это чувство, оберегая его, как едва затеплившийся очаг в зимнюю стужу.

Прежний Хокон привык брать желаемое силой, не ведая сомнений. Но теперь всё изменилось.

Шаг за шагом он приручал её к себе, словно раненую птицу. Он завоёвывал её доверие не властными приказами, а безграничным терпением. Ласковым, едва слышным словом. Тёплой, открытой улыбкой. Мимолётным, невесомым прикосновением, в котором не было угрозы.

И он видел отклик — по крупицам, с каждым прожитым днём всё отчетливее.

Мойра больше не вздрагивала, когда он заключал её в объятия. Не стремилась ускользнуть из его рук, точно пойманная добыча. Она не опускала в страхе глаза, когда он склонялся к её лицу, ловя её дыхание. Тень испуга перед его поцелуями окончательно истаяла.

Всё чаще случались мгновения, когда он притягивал её к себе, и она не просто не отступала — она сама, ведомая робким порывом, подавалась навстречу его теплу.

Хокон вошёл в покои бесшумно, точно тень, сливающаяся с мягким полумраком комнаты. Мойра сидела перед медным зеркалом, и мерные взмахи гребня заставляли её волосы струиться живым золотом. Он подошёл со спины и, не в силах больше сдерживаться, погрузился лицом в эту ароматную медовую волну. Запах чистоты, полевых трав и тепла кружил голову, заставляя забыть о ледяном ветре и подлости, оставленных за дверью.

— Ты завершил свои дела, муж мой? — тихо спросила Мойра, откидывая голову на его плечо.

Хокон ещё раз глубоко вдохнул аромат её волос, прежде чем неохотно отстраниться.

— На сегодня я весь твой, жена моя.

Радостная улыбка, чистая и яркая, преобразила её лицо.

— Ты расскажешь мне, что произошло в лесу?

— Да, любовь моя, но только завтра, — он мягко коснулся её виска губами. — Не хочу тревожить твой сон. Знай лишь одно: нашему счастью больше ничто не угрожает. А теперь пойдём к нашему ложу… Расскажи мне, что нового ты приготовила для нашего малыша?

Он бережно увлек её за собой. Мойра, доверчиво прижавшись к его боку, зашептала:

— Сегодня я шила те крошечные рубашечки, которые ты называешь распашонками… Помнишь, те, что по твоему рисунку кроила мастерица? Они получились такими чудесными…

— Прекрасно… — выдохнул Хокон ей в самое ушко, и этот горячий шёпот отозвался во всём теле Мойры трепетной дрожью. По коже пробежали мурашки, щёчки опалило жаром, а внизу живота внезапно затрепетало что-то лёгкое, словно сотни невидимых мотыльков пробудились от сна.

Хокон опустился рядом на постели и начал нежно оглаживать её живот, чувствуя под ладонью биение новой жизни.

— А как наш маленький ярл вёл себя сегодня? Не слишком беспокоил свою мамочку? — продолжал он шептать, его голос вибрировал, проникая в самое сердце.

— Он был очень послушным, — едва слышно отозвалась Мойра.

— Значит, мамочка сегодня довольна?

Его рука, повинуясь властному и нежному порыву, скользнула выше, накрывая округлившуюся грудь. Мойра замерла, но не от испуга — она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть это тягучее, сладостное мгновение. Почувствовав её безмолвный призыв, Хокон ладонью очертил полную плоть, кончиком пальца нашёл чуткий сосок и едва ощутимо потеребил его.

Мойра всхлипнула от неожиданного, пронзительного чувства: там, в самом сокровенном её средоточии, стало горячо и влажно. Никогда прежде она не знала такой истомы, такого всепоглощающего желания. «Что со мной? — пронеслось в её туманном сознании. — Ах, как же это сладко…»

Видя, что жена всем существом тянется к его ласке, Хокон решился на большее. Он медленно провёл рукой по её бедру, затем осторожно приподнял край сорочки. Его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, поднимаясь всё выше по бархатистой коже.

Мойра вздрогнула от непривычного касания, но Хокон тут же успокоил её тихим, баюкающим голосом:

— Сердце моё, не бойся… Я просто приласкаю тебя. Вот так… вот так…

Когда его пальцы коснулись её лепестков, ставших нежными и податливыми, он ощутил, как она уже ждёт его.

— Ты совсем влажненькая, девочка моя… Тебе хорошо, рыбонька? — Он нашёл ту самую крохотную жемчужину, средоточие её удовольствия, и начал дразнить её мягкими, круговыми движениями.

Мойра невольно выгнулась навстречу его руке, теряя связь с реальностью. Она сама подалась вперёд, ища спасения в его ласке. Хокон негромко, торжествующе рассмеялся:

— Сейчас, сейчас, нетерпеливая моя… Я только подготовлю тебя.

И он плавно, бережно ввёл в неё пальцы, заполняя её пустоту и даря обещание неземного блаженства.

Мойра окончательно потеряла связь с реальностью. Мощная, сладкая волна накрыла её с головой, унося

— Не сдерживай себя, Мойра… Позволь себе этот крик, девочка моя…

Она не закричала — лишь прерывисто всхлипнула, выгибаясь в его руках, и в это мгновение всё её существо рассыпалось на мириады сияющих звёзд.

— Вот так, вот так, моя отзывчивая малышка… — шептал Хокон, осыпая поцелуями её шею и продолжая нежно баюкать ладонью живот.

Мойра замерла, оглушённая пережитым блаженством. «Так вот какая она — мужская ласка», — пронеслось в мыслях, и лицо её вспыхнуло ещё ярче.

— Мойра, открой глаза, рыбонька моя, — Хокон мягко коснулся её подбородка. — Тебе нечего стыдиться. То, что происходит между супругами, свято и угодно небу. Ты должна доверяться мне во всём. Слышишь?

Мойра набралась смелости и встретилась с его тёплым взглядом.

— Да, муж мой. Я доверяю тебе…

— Тебе ведь было хорошо, правда?

— Да… — прошептала она, а затем с сомнением добавила: — Но не вредно ли это для малыша?

Хокон негромко, по-доброму рассмеялся:

— Нет, солнце моё, это лишь на пользу. А теперь я приласкаю тебя ещё немного, и мы познаем друг друга по-настоящему. Не бойся, я буду бережен, я никогда не наврежу нашему крохе.

Он вновь принялся за ласки, на этот раз более страстные и глубокие. В голове Хокона мелькнула мимолетная, чисто мужская мысль: «Как же устроиться поудобнее, чтобы не потревожить пузожителя? О, точно!»

Он осторожно устроил её на боку, прижимаясь со спины.

«Наконец! Целибату конец! Ёлки-палки, я прямо поэт», — весело усмехнулся он про себя, но вскоре и эти ироничные мысли растаяли в огне вспыхнувшей страсти.

Позже, изнеможённые любовью и долгожданной близостью, они уснули в объятиях друг друга — крепко и сладко, как никогда прежде.

* * *

Лорды поднимались из подземелья в тягостной тишине. Каменные ступени гулко отзывались под их тяжёлыми шагами, и каждый звук, точно надгробный звон, множился под сводами донжона. Ни Амлайб, ни Эрк не обменялись ни единым словом. Лица их, застывшие суровыми масками, тонули в пляшущих тенях от факелов; казалось, сами стены замка впитывали горечь только что завершившегося в темницах разговора. Это было молчание людей, чьи плечи придавил невыносимый груз позора и разочарования.

А снаружи замок захлёбывался совсем иной жизнью.

В большом зале уже вовсю гремел праздничный пир, устроенный в честь удачной охоты. В огромном очаге неистовствовал огонь, бросая жаркие блики на вековые балки потолка и длинные столы, ломящиеся от яств. Там, разделанные искусными ловчими, горами высились туши оленей и косуль; истекало соком и дымилось на вертелах мясо вепрей; на золочёных блюдах красовались зайцы, куропатки и фазаны, добытые в морозных чащах. Слуги едва успевали разносить полные кувшины с густым тёмным элем и пряной, дурманящей медовухой, а музыканты оглашали своды звоном арф и свистом свирелей.

Пир начался поздно — зимний день был короток, а лесной гон долог. Но гости, разгорячённые азартом погони, были полны решимости праздновать до первых лучей солнца. Смех становился всё громче, кубки звенели всё чаще, а охотники, перебивая друг друга, хвалились удачными выстрелами.

Лишь самый проницательный взгляд мог заметить, что почётные места за столами пустуют. В зале не было самого мормэра. Исчезли и те несколько лордов, что поспешно покинули двор вслед за ним. Не появился перед гостями и его зять — грозный ярл Хокон. Даже прекрасная леди Мойра не вышла поприветствовать собравшихся.

Но хмельное веселье уже набрало силу, и мало кто задавался вопросами. Вино лилось рекой, музыка гремела всё неистовее, и ночь обещала быть долгой, скрывая в своих тенях правду, которой ещё только предстояло взорвать этот мнимый покой.

В тёмных коридорах замка печально брели и старые друзья, и братья. Они шли медленно, в гробовом молчании, и каждый шаг, казалось, давался им тяжелее предыдущего, словно за спиной они тащили груз собственного позора.

Когда лорды вернулись из темниц, в кабинете мормэра вновь воцарилась свинцовая тишина. Огонь в очаге разгорелся ярче, жадно пожирая поленья, но даже его живое тепло не могло разогнать мрачные тени, залёгшие в складках лиц собравшихся. Амлайб тяжело опустился в кресло, до белизны в костяшках вцепившись в резные подлокотники. Лорд Эрк замер у стола — неподвижный и суровый, точно каменное изваяние на могиле. Чуть поодаль, яростно сжав кулаки, стоял Ирвин; его глаза, покрасневшие от гнева и выплаканной мужской боли, лихорадочно блестели.

Наконец мормэр нарушил это гнетущее безмолвие.

— Юэн… — его голос прозвучал надтреснуто и бесконечно устало. — А мой зять… не желает ли он присоединиться к нашему совету?

Лорд Юэн почтительно склонил голову, не поднимая глаз.

— Милорд, ярл Хокон удалился в покои супруги. Он велел передать, чтобы до самого утра его покой не осмелились нарушить.

Мормэр вскинул брови в немом вопросе:

— Вот как?

— Он сказал, — продолжал Юэн, — что спокойствие и безопасность жены для него сейчас превыше любых дел и пиршеств. Таковы были его слова. И на празднество он сегодня не явится.

На сухих губах Амлайба внезапно промелькнула бледная, но удивительно искренняя улыбка.

— Да… — медленно, с глубоким вздохом произнёс он. — Видит Бог, с зятем мне несказанно повезло.

Но минутная вспышка тепла угасла так же быстро, как и возникла.

Лорд Эрк при этих словах заметно вздрогнул, точно от физической боли. Амлайб тяжело, натруженно вздохнул и обвёл собравшихся тяжёлым взором.

— Итак, — голос мормэра обрёл былую стальную твёрдость. — Вы прекрасно осознаете, какая кара должна постичь виновных.

Он чеканил каждое имя, и слова его падали в тишине, точно камни в глубокий колодец:

— Моя дочь… мой нерожденный внук… и ярл Хокон, кровный брат конунга Дании.

Это было не просто перечисление имен — это был смертный приговор, окончательный и беспощадный. Лорды в едином порыве опустили головы, не смея встретиться взглядом с правосудием. Первым тишину нарушил Эрк. Его голос звучал глухо, надтреснуто, будто сама жизнь по капле вытекала из него.

— Да… я всё понимаю. И мне, как отцу этого ничтожества, нет и не может быть прощения.

Он устало провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть печать позора.

— Но он — мой единственный сын. Если его казнят на плахе… мой род угаснет навсегда.

Едва эти слова сорвались с его губ, как Ирвин вскинулся, точно раненый зверь.

— А Элли у меня разве не единственная?! — прошипел он, и в этом шёпоте было больше яда, чем в любом зелье. — И в том, во что превратилась моя девочка… вина твоего выродка!

Он сделал стремительный шаг вперёд, едва сдерживая дрожь в руках.

— Мой род… он уже прервался в тот

Эрк медленно поднял глаза, и в их глубине блеснула последняя, отчаянная искра.

— Долг жизни, — произнёс он едва слышно, но это слово ударило Амлайба сильнее любого меча.

Мормэр вздрогнул, и перед его внутренним взором мгновенно ожил тот страшный день многолетней давности. Теснота боя, звон стали и холодный блеск вражеского клинка, уже занесённого над его головой… И Эрк, без раздумий заслонивший его своим телом. С того самого часа над Амлайбом незримой тенью тяготел неоплатный долг жизни.

Наступило долгое, мучительное молчание.

— Чего же ты просишь, Эрк? — наконец выдавил из себя Амлайб.

Эрк поднялся во весь рост, обретая суровое величие обречённого.

— Ты отдашь сына мне, — чеканил он слова, выстраданные в часы ночного бдения. — И я клянусь честью: мир больше никогда не услышит его имени.

Он говорил твёрдо, не допуская возражений:

— Я лишу его права наследования. Моими землями будет владеть внук… или внучка. Сын же… он нужен мне лишь как средство, чтобы продолжить кровь предков.

Он тяжело выдохнул, и плечи его чуть поникли под тяжестью принятого решения:

— Его жизнь будет заживо погребена. Он навсегда исчезнет для света, и я сам стану гарантом этой вечной тишины.

Глаза Ирвина вспыхнули яростным, недобрым огнём.

— Ты пойдешь на это, брат? — резко, почти с вызовом бросил он. — Значит, Ангус будет жить, а Элли взойдёт на эшафот одна?

Он до боли сцепил зубы, и его голос сорвался на хрип:

— Это несправедливо! Кровь за кровь, или закон един для всех!

Амлайб властным жестом поднял руку, заставляя брата умолкнуть.

— Ирвин… тебе ли не знать, что такое долг жизни. Он связывает крепче любых цепей.

Мормэр перевел свой измученный взгляд на Эрка.

— Но послушай, старый друг… этот долг лежит на моих плечах. Не на Хоконе. И уж тем более не на конунге Свейне. Ты понимаешь, какую бурю мы можем навлечь?

Эрк медленно, сокрушённо кивнул, но в его глазах застыла непоколебимая решимость.

— Именно поэтому я взываю к твоему долгу сейчас, под покровом ночи, — глухо отозвался он. — А не завтра при всём честном народе.

В этот миг Ирвин шагнул вплотную к брату, и его голос задрожал от с трудом сдерживаемых слёз:

— Тогда вспомни иное, Амлайб. Вспомни предсмертное слово, которое ты дал Элспет… своей жене и крёстной матери моей бедной девочки.

Мормэр медленно прикрыл веки, и в кабинете воцарилась мёртвая тишина. Он помнил. Слишком отчётливо, чтобы забыть. Тот шёпот, те слабеющие пальцы, сжимавшие его ладонь, и клятву оберегать крестницу как родную дочь и если кто обманет или соблазнит...

Когда он снова открыл глаза, в их серой глубине больше не осталось места сомнениям.

— Я помню, — тихо, но отчётливо произнёс он. — И я исполню обещанное, чего бы мне это ни стоило.

Амлайб медленно выпрямился, и в этом движении была вся тяжесть его власти.

— Вот моё решение, — отчеканил он.

Все трое вскинули головы, ловя каждое слово мормэра.

— Эрк, ты заберёшь своего выродка и исчезнешь из моих земель немедля. Но… — он сделал короткую, зловещую паузу, — лишь после того, как он свяжет себя нерушимой брачной клятвой с Элли.

— Что?! — выдохнул Эрк, потрясённый до глубины души. — Ты хочешь соединить их узами перед лицом Бога?

Голос Амлайба стал холодным и твёрдым, точно могильный камень:

— Только так я смогу вернуть тебе долг жизни и при этом не нарушить клятву, данную покойной жене. Они будут принадлежать друг другу, хоть всего лишь миг.

Эрк нахмурился, в его глазах отразилось сомнение:

— А если он воспротивится? Ни один честный священник не проведёт обряд, если жених и невеста не дадут согласия перед алтарем…

В этот миг тяжёлая дубовая дверь кабинета бесшумно отворилась. В комнату вошёл высокий человек, чья фигура в тёмном монашеском одеянии казалась частью ночных теней. Тяжёлый капюшон медленно откинулся назад, открывая бледное, точно маска, лицо и холодные, пронзительные глаза.

Это был преподобный брат Отрик.

Он замер у самого порога, храня бесстрастное молчание, словно случайный свидетель, призванный самой судьбой. Амлайб, увидев его, резко поднялся, и на его губах заиграла мрачная, торжествующая усмешка.

— А вот и тот, — пророкотал мормэр, — кто решит для нас эту сложную проблему. Уж он-то найдет способ заставить их сказать «да».

* * *

Тяжёлая дверь темницы отозвалась протяжным, надрывным стоном.

Элли вскинула голову, ослеплённая ворвавшимся в камеру светом факелов, и судорожно закрыла лицо ладонью. Но вместо стражи на пороге возникли женщины — суровые, безмолвные служанки замка, чьи лица казались высеченными из серого гранита. В руках они несли медный таз и свежее платье, чистота которого в подземелье резала глаз.

— Живее, — бросила одна из них, и в этом коротком слове не было ни капли сочувствия.

Они почти силой подняли девушку с лавки. Ледяная вода обжигала кожу, смывая грязь тюремного пола, но не ту липкую тревогу, что поселилась в душе. Служанки быстро пригладили её спутанные волосы и облачили в чистое платье, которое холодом прилипло к телу.

Элли следила за их точными, механическими движениями с нарастающим недоумением.

— Что происходит? Куда вы меня готовите? — сорвался с её губ дрожащий вопрос.

Женщины остались немы, точно могильные плиты.

Её вывели вон. Коридоры донжона казались бесконечными и чужими. Факелы в железных кольцах сердито плевались искрами, отбрасывая на камни длинные, изломанные тени, которые корчились в такт её шагам.

— Ответьте же, куда мы идём? — снова взмолилась Элли, но ответом ей был лишь мерный стук сапог охраны.

Вскоре она поняла всё сама. Они миновали главный зал и свернули к переходу, ведущему в малую молельню. Сердце девушки пропустило удар и забилось в самом горле.

«На исповедь… Меня ведут на исповедь перед концом…»

Тяжёлые створки часовни распахнулись, впуская запах ладана и старого воска. У алтаря, высокий и неподвижный, точно изваяние, замер брат Отрик. Его тёмное облачение сливалось с тенями ниш. Вдоль стен, суровые и молчаливые, выстроились лорды замка — живой суд, от которого не скрыться.

Элли сразу выхватила взглядом отца. Сэр Ирвин стоял, низко опустив голову, и его плечи казались надломленными. Рядом — мормэр Амлайб, чей взор был холодным и ясным, как зимнее небо.

И там же, поодаль, она увидела Ангуса. Его подвели к алтарю одновременно с ней. Элли ощутила толчок в спину, заставивший её сделать последние шаги навстречу своей судьбе. Их поставили рядом — двух заговорщиков перед лицом Бога и людей.

Элли растерянно оглянулась, но прежде чем сорвавшееся с её губ возражение успело нарушить тишину, брат Отрик властно

— Властью, данной мне Святой Церковью…

Он начал мерно читать слова брачного обряда. В часовне воцарилось такое безмолвие, что слышно было лишь беспокойное потрескивание свечей, плачущих воском. Когда настал черёд жениха держать ответ, Ангус не произнес ни звука — лишь едва заметно дрогнули его обескровленные губы. Никто из присутствующих не расслышал согласия, но Отрик едва уловимо кивнул, словно уловил твёрдое «да» в этом беззвучном движении, и невозмутимо продолжил ритуал.

И тогда над притихшим залом взлетел ясный, почти ликующий голос Элли:

— Согласна!

В это мгновение до неё наконец дошло. Озарение вспыхнуло в её сознании, стирая остатки страха. Она выпрямилась, расправив плечи, и в её глазах разгорелось странное, пугающее торжество.

Свершилось. Она — леди. Ангус — её законный муж.

Она медленно, с вызовом обвела взглядом лордов, но их лица оставались мрачными, точно высеченными из серого камня. Первым к ней шагнул отец. Сэр Ирвин с трудом сдерживал подступающие слёзы, его плечи по-стариковски поникли.

— Вот ты и леди, малышка… — проговорил он дрожащим, надломленным голосом. — И отныне — честная женщина.

Он поспешно вытер лицо рукавом, скрывая позор, который теперь навеки будет связан с этим браком.

Элли нахмурилась, и в её взгляде проскользнуло недоумение.

— Отчего ты плачешь, отец? — спросила она, и голос её прозвучал неестественно звонко в тишине часовни. — Разве не всё теперь хорошо?

Ирвин ещё ниже опустил голову, плечи его мелко дрожали.

— Да… — едва слышно выдохнул он. — Всё могло бы быть хорошо… в другой жизни.

Элли вновь обвела взглядом присутствующих: мормэра, застывших каменными изваяниями лордов, бесстрастного Отрика. Её взор остановился на Ангусе — тот стоял бледный, с остановившимся взглядом, точно живой мертвец. И вдруг, вглядываясь в их непроницаемые лица, она ощутила, как по спине пополз ледяной холод осознания.

— Когда? — шёпотом спросила она, и этот вопрос повис в воздухе предсмертным вздохом.

— Завтра… пополудни, — ответил Ирвин, и новые слёзы проложили дорожки по его иссушённому горем лицу.

Элли замерла, не в силах шевельнуться.

— А Ангус? — выдохнула она, ища глазами мужа. — Его тоже?..

Ирвин лишь безнадёжно качнул головой.

— Нет… он будет жить.

— Но почему?! — вскрикнула она, и в этом крике смешались ярость, страх и последняя обида дочери бастарда. — Почему он..?!

Но ответом ей была лишь глухая тишина. Стражники, не дожидаясь приказов, шагнули вперёд. Грубые руки сомкнулись на её локтях, рывком разворачивая к выходу. Двери молельни захлопнулись за её спиной с погребальным звоном, и Элли снова увлекли во мрак — вниз, под холодные, безразличные своды темницы, которые теперь станут её последним приютом.

Тем временем лорд Эрк, не проронив ни единого слова, увёл своего сына. Под покровом глубокой ночи, не дожидаясь рассвета, он покинул замок, стремясь как можно скорее укрыться за горизонтом, увозя Ангуса прочь от этих проклятых стен и от позора, который едва не стёр их древний род с лица земли.

* * *

Утро поднялось над замком свинцовое и невыносимо тяжёлое. Ни один из тех, кто прошлой ночью стал свидетелем призрачного венчания в часовне, не встретил рассвет с радостью в душе.

Преподобный брат Отрик уже знал всё: и о ядовитом зелье, и о деталях заговора, и о суровом приговоре мормэра. По обычаю именно ему надлежало на заре принять последнюю исповедь осужденной.

Стражники гулко спустились в сырое чрево темницы, неся с собой холод железных ключей. Но спустя мгновение по каменным коридорам донжона разнёсся истошный, захлёбывающийся крик:

— Камера пуста!

— Что?!

Воины метались в полумраке, выхватывая факелами углы. Тяжёлая дверь была распахнута настежь, кандалы безжизненными змеями валялись на грязном полу, но самой пленницы и след простыл. Весть чёрным пожаром мгновенно охватила замок:

— Сбежала! Преступница исчезла!

Слуги, дружинники и ловчие цепью прочёсывали каждый дюйм: заглядывали в башни, обшаривали конюшни, продирались сквозь колючий подлесок окрестных лесов. Но сэр Ирвин, услышав этот шум, лишь бессильно опустился на скамью в своём боуэре. В его истерзанной груди, вопреки логике и долгу, робко шевельнулась единственная мысль: «Моя девочка… она жива».

Поиски не стихали весь день. И следующий. И ещё один. Но ни в сумрачных залах, ни в заснеженных чащах, ни на обледенелых дорогах Гэллоуэя никто не нашёл даже клочка её платья.

Элли исчезла безвозвратно. Будто сама её плоть растворилась в колючих ветрах суровой северной земли, не оставив после себя ничего, кроме горького послевкусия измены.

Конец 1 части.