Кузнец в юбке. Книга 1

Пролог.

Кузнец в юбке. Книга 1

Родилась я в станице Кисляковской аккурат в тот год, когда по всей Кубани саранча прошла и сожрала всё подчистую. Мать потом говорила: «Ты, Верка, видать, вместо саранчи уродилась — такая же голодная до жизни». И права была, царство ей небесное. Отец мой, Афанасий Ильич Горобец, был кузнецом. Фамилия наша — Горобец, что значит «воробей», но характером мы все были орлы. Отец говорил: «Воробей — птица живучая. Где хочешь выживет. И мы такие же». Кузня его стояла на краю станицы, и дым из трубы видно было за версту. С детства я туда бегала, как другие девки бегают на речку или на посиделки. Сидела в углу на мешке с углём и смотрела, как отец работает. А он пел. Всегда пел, когда ковал. И молот у него стучал в такт песне — дзынь-дзынь-дзынь. И запах этот — горячего металла, окалины, угольного дыма — для меня был лучше всяких духов. Мать ругалась: «Афоня, ты чего девку к кузне приучаешь? Кто её замуж возьмёт с руками в окалине?» А отец только посмеивался: «Возьмут, Дуся. Нашу Верку за милую душу возьмут. Потому что она не просто баба — она работница». Сыновей у них не случилось. Бог дал только меня, и то слава богу — мать тяжело рожала, чуть не померла. Так что я стала отцу и за сына, и за дочь. Лет с десяти уже мехи раздувала. К двенадцати — гвозди выпрямляла. А в пятнадцать сама подкову сковала, да так, что отец прослезился и сказал: «Ну всё, Верка. Теперь ты — кузнец. Не хуже моего». В сорок первом мне семнадцать стукнуло. Отца на фронт не взяли по возрасту и по брони — кузнецы в тылу были нужны не меньше, чем солдаты на передовой. Но мужиков из станицы повымели подчистую. Остались старики, бабы да дети. И вот тогда я встала к наковальне уже не как отцова помощница, а как полноправный кузнец. Работали мы на износ. Спали по три-четыре часа. Ели что придётся — мать умудрялась из крапивы борщ варить и лепёшки из отрубей печь. Но выстояли. Потому что знали: надо. Кому-то надо было плуги ковать, чтобы пахать. Кому-то — подковы, чтобы лошади возили грузы. Кому-то — скобы для снарядных ящиков. Мы делали всё. И когда в сорок пятом объявили Победу, отец обнял меня прямо в кузне, мы оба чумазые, в саже, пропахшие железом и дымом, и он сказал: «Ну, Верка, теперь жить будем». Это был лучший день в моей жизни, хоть я и плакала тогда навзрыд сама не знаю от чего. После войны отец ещё десять лет работал. А потом сдал. Руки уже не те, глаза не те. И он передал кузню мне. Официально. При всей станице. Сказал: «Ты — кузнец, дочка. Лучше меня. Береги кузню, и она тебя прокормит». Я приняла молот из его рук и поклялась, что не посрамлю отцову память. Так и работала. И до сих пор, когда думаю о нём, слышу его голос и стук его молота.Замуж я вышла поздно, по станичным меркам, — в двадцать два. Но я всё в кузне пропадала, не до женихов было. А Степан Коваленко сам пришёл. Тракторист, здоровенный как медведь, усы как у Будённого. Заявился в кузню с подковой, которую якобы поправить надо. А подкова-то новая была, без изъяна. Я это сразу поняла, но виду не подала. Он стоит, смотрит на меня — я как раз молотом по наковальне лупила, искры во все стороны. А он вдруг говорит: «Девка, ты чего такая здоровая?» Я опешила. «А ты чего такой любопытный?» — «Я не любопытный. Я свататься пришёл». Вот так. Без ухаживаний, без цветов. Сразу свататься. Я рассмеялась ему в лицо. А он стоит и смотрит серьёзно, упрямо. И я вдруг поняла: это мой человек. Степан оказался мужем золотым. Не пил, не гулял, работал от зари до зари. И главное — никогда не говорил мне бросить кузню. Он гордился мной. Хвастался перед своими трактористами: «Моя Верка такую ось выковала — ни один завод не сделает». Мы прожили с ним сорок два года. Душа в душу. До самой его смерти. Он ушёл тихо, во сне. Я проснулась утром, а он уже холодный. Хорошая смерть. Я ему всегда желала такой. А себе — почему-то нет. Детей мы со Степаном родили семерых. Семеро — это, по-моему, ещё и маловато. Я бы и десятерых родила, если бы здоровье позволило и если бы Степан не сказал в какой-то момент: «Вер, давай уже остановимся, а то дом скоро лопнет». А я что? Я любила, когда в доме шумно. Когда полы грязные оттого, что по ним целый день бегают. Когда холодильник всегда открыт, а хлеб исчезает быстрее, чем я его испечь успеваю. Когда утром просыпаешься не от петухов, а от детского крика и топота. Вот это жизнь. Вот это счастье. Тишина и покой — это не для меня. Тишина — она для стариков и для больных. А пока я молодая да здоровая — пусть ор стоит до небес. Я и в кузне работала с младенцем на руках. Бывало, старшие в школе, а младшего не с кем оставить — ну я его в люльку и в кузню. Степан ругался: «Ты чего ребёнка в дыму держишь?» А я ему: «Ничего, закаляется. Кузнечный дым — он целебный. Вон, Гришка всё детство в кузне провёл — и ни одной простуды за всю зиму». Степан только головой качал, но не спорил. Он знал: со мной спорить — себе дороже. Старший, Гришка, пошёл в отца — такой же здоровенный, молчаливый, надёжный. Тракторист. Когда он в первый раз сам вспахал поле, я стояла на краю и плакала. Не знаю отчего. От гордости, наверное. Мария — красавица, вся в мою мать, только характер мой. За агронома вышла, в Краснодар уехала, но каждое лето с внуками — как штык. Я ей говорю: «Машка, ты бы хоть предупредила, что приедешь», а она: «Мама, ну мы ж соскучились». И ведь не поспоришь. Потом двойня — Петро и Павло. Вот уж кто мне дал жару. Всё детство друг друга лупили, всё детство что-то делили, а теперь —

Глава1. Договор с богом.

Свет был тёплый и мягкий, как летнее утро в станице, когда выходишь на крыльцо с кружкой парного молока и смотришь, как солнце встаёт над тополями. Я шла в этот свет, не оглядываясь, и чувствовала покой. Такой покой, какого при жизни никогда не знала. Ни забот, ни болей в спине, ни мыслей о том, что надо бы угля заказать и крышу в кузне перекрыть до осени. Просто тишина. Просто тепло. А потом в этом свете появился кто-то. Сначала — силуэт. Потом — фигура. Мужик. В промасленной робе, руки в окалине, на плече — молот, и молот этот светился, будто его только что из горна вынули. Пахло от него кузнечным дымом, горячим металлом и чем-то таким... нездешним. Я остановилась и упёрла руки в бока — привычка, выработанная годами. Если перед тобой незнакомый мужик, а ты баба, да ещё и председатель колхоза, то первым делом покажи, кто тут главный. — Ну здравствуй, Вера Афанасьевна, — сказал он. Голос густой, как гудение горна. — Давненько я за тобой наблюдаю. Очень давненько. — А ты кто такой будешь, мил человек? — спрашиваю. — И почему это ты за мной наблюдаешь? У нас на Кубани за бабами подглядывают только через забор, и то — по праздникам. Он засмеялся. Смех у него был такой, что свет вокруг задрожал. — Я, Вера Афанасьевна, бог. Бог кузнецов. Зовут меня... — он задумался на секунду, будто сам забыл своё имя, а потом ухмыльнулся, — зовут меня Кузьма Кузнецов. Можно просто Кузьма. Или дядя Кузя. Ну, или как там у вас на Кубани говорят? Кузьмич? Я прищурилась. — Бог, говоришь? А чего тогда имя у тебя как у тракториста из соседнего колхоза? У нас в станице у одного тракториста тоже фамилия Кузнецов была. Ванька Кузнецов. Вечно пьяный и вечно без отчёта за солярку. — Так я специально, — он подмигнул. — Чего мне выпендриваться? Я бог простой, рабочий. Не как эти — в белых одеждах и с нимбами. Те в облаках сидят, а я при деле. У меня, знаешь, сколько кузнецов по всем мирам? За всеми присмотреть надо. — Ну допустим, — говорю. — И чего тебе от меня надо, Кузьма Кузнецов? Я, по-моему, померла. Или как? — Померла, померла, — закивал он. — С этим всё в порядке. Вон, там твои уже ревут. Ванька тебе глаза закрыл. Хороший парень. Весь в тебя. Но это, — он сделал паузу, — не конец. Я тебе предлагаю новую жизнь. — Это как? — А вот так. Есть один мир. Параллельный, называется. Там магия, там всё не как у вас. И главное — там кузнец только мужская профессия. Женщина в кузне — это табу. Святотатство. Преступление. Представляешь? — Представляю, — говорю. — Дурость несусветная. Железу всё равно, кто его куёт — баба или мужик. Лишь бы руки из плеч росли. — Вот! — он аж пальцем ткнул в мою сторону. — Вот именно! И я так думаю. Но у них там свои порядки. Тысячелетиями заведено. Скучно им. Пресно. Нужен кто-то, кто эти порядки перевернёт. Кто устроит шоу. И ты мне подходишь. Характер — кремень. Руки — золотые. Язык — острый. Семерых детей родила, двенадцать внуков вырастила, колхоз из грязи вытащила. Ты

Глава. 2. Чужая память.

Я не спала до рассвета. Сидела у окна, смотрела, как медленно светлеет небо над деревней, и слушала чужую память. Она не обрушилась сразу, не накрыла волной. Она просачивалась по капле: запах, обрывок лица, вкус слова, движение руки. И я не мешала. Я знала: чтобы жить дальше, надо понять, кем была эта девушка. Берта. Её отец, Гуннар, пришёл в эти края один, с маленькой дочкой на руках и с молотом за спиной. Он был человек, но человек с примесью — в роду у него то ли дварфы затесались, то ли ещё кто, потому что росту он был невеликого, зато в плечах — косая сажень, и руки такие, что гвозди пальцами гнул. В деревне его не сразу приняли. Чужак всегда чужак. Но кузнец в деревне — это не просто ремесленник. Это сердце. Без кузнеца ни плуга, ни подковы, ни гвоздя для гроба. И Гуннару выделили участок на отшибе, у леса. Он своими руками поставил кузню — добротную, на каменном фундаменте, с горном, который не гас даже в лютую зиму. Мать Берты он привёз откуда-то издалека. Она была орчанка. Не чистокровная — полукровка, но орчьей крови в ней хватало, чтобы родиться зелёной, клыкастой, с жёлтыми глазами и силой, которой позавидовал бы иной мужик. Как они встретились, Берта не знала — отец не рассказывал. Он вообще не любил говорить о прошлом. Но мать помнила смутно: большая, тёплая, пахнущая травами и дымом. Она умерла, когда Берте было три года. Роды. Ребёнок тоже не выжил. Гуннар остался один с дочкой. Он поднимал её сам. И ночами не спал, и кашу варил, и косу заплетал, и первые слова учил. Берта росла крупной — орчья кровь брала своё. Уже к десяти годам она была выше иных взрослых мужиков. Но отец никогда не давал её в обиду. И главное — он никогда не стыдился её. Когда деревенские мальчишки дразнили её «зелёной» и «клыкастой», он выходил из кузни, брал молот и говорил спокойно: «Ещё раз услышу — буду говорить с вашими родителями. А потом с вами». Молот при этом он держал так, что желающих продолжать не находилось. Но в кузню он её не пускал. Наотрез. — Не женское это дело, Берта, — говорил он. — Железо любит мужскую руку. Жар любит мужской глаз. Ты лучше по дому. Готовка, уборка, огород. Это твоё. И она слушалась. Она была послушной дочерью. Готовила еду, стирала, обихаживала дом, копалась в огороде, доила козу. Она выросла хозяйственной и домовитой, несмотря на клыки и рост. В деревне к ней привыкли. За глаза, конечно, всё равно звали «зелёной Бертой» или «орчихой», но в лицо — уважали. Потому что, во-первых, боялись Гуннара и его молота. А во-вторых, Берта никогда никому не сделала зла. Она была добрая. Может быть, слишком добрая для этого мира. Два года назад в деревню пришла эпидемия. Что это была за хворь — никто не понял. Люди начинали кашлять кровью, гореть в лихорадке и таяли за несколько дней. Гуннар пытался лечить травами, которые

Глава. 3.Без объявления войны.

Утро началось с того, что я обошла деревню. Не просто так, не из любопытства — мне нужно было понять, кто тут власть и какие законы. Память Берты тут помогала слабо: она жила замкнуто, отца слушалась, в чужие дела не лезла. А мне без понимания раскладов никак нельзя. В кузне ковать — это половина дела. Другая половина — знать, с кем говорить и кого опасаться. Первым делом зашла к тётке Марте. Она как раз доила козу и, увидев меня на пороге, чуть не выронила подойник. — Берта! — ахнула она. — Ты... ты другая какая-то. — Какая есть, — говорю. — Марта, ты мне вот что скажи: кто тут над старостой? Есть над ним власть или он тут царь и бог? Оказалось, есть. Над старостой — окружной управляющий, который сидит в городе за три дня пути. Над окружным — губернатор. Над губернатором — король. Но до короля далеко, а окружной в деревню не ездит — у него своих забот хватает. Так что староста тут и правда почти царь, но с оговоркой: если он нарушает королевское уложение, его можно призвать к ответу. Только кто будет призывать? Крестьяне — народ тёмный, законов не знают. А кто знает — молчит, потому что себе дороже. — А где эти законы посмотреть? — спрашиваю. — Так у жреца в храме книга есть, — говорит Марта. — Но он её никому не даёт. Говорит, простым людям незачем голову забивать. Ну-ну. «Незачем». Знаю я это «незачем». Сама пятнадцать лет в колхозе с такими же грамотеями боролась, которые норовили спрятать бумажки подальше, чтобы люди правды не знали. Я поблагодарила Марту, выпила кружку молока и пошла к кузне. Там меня уже ждали. Двери были заколочены, на ставнях — сургучная печать старосты. Но я не для того сюда попала, чтобы на печати любоваться. Сорвала доски, сорвала печать, вошла внутрь. Кузня встретила меня холодом и запахом старой золы. Всё на месте: наковальня, горн, меха, инструменты. Только пыль и паутина. Я провела рукой по наковальне, и металл отозвался глухим, но тёплым гулом — признал. Растопила горн — уголь вспыхнул, будто сам захотел гореть. Бытовая магия работала. Меха задышали. Я как раз раздувала первый жар, когда в дверях появился мужик. Невысокий, крепкий, с бородой и с мешком инструментов за плечами. Одет по-дорожному. Вид растерянный. — Ты кто? — спросил он, глядя на меня снизу вверх. — Кузнец, — говорю. — А ты? — Мастер Отто, — сказал он. — Меня гильдия прислала. Староста написал, что кузня свободна. — Староста соврал, — ответила я спокойно. — Кузня не свободна. Кузня моя. Отца моего, Гуннара. Если хочешь работать — иди в старый дом на краю деревни. Там есть сарай, можно переоборудовать. Инструментом поделюсь. А это место занято. Он хотел возразить, но я в этот момент подняла молот — просто чтобы переложить с места на место. Мастер Отто посмотрел на молот, на мои плечи, на клыки, которые блеснули в свете горна, — и вышел. Без лишних слов. Умный мужик. Через час прибежал староста. Сыновья его топали следом, как два медвежонка, позади плёлся жрец Светлого Круга, а за ними тянулась толпа зевак — вся деревня собралась поглазеть на представление. — Берта! — заорал Ольгерд ещё от калитки. — Ты что творишь, зелёная?! Ты сорвала печать! Это преступление! Кузня отходит общине по закону и обычаю, и баба... — По какому закону? — перебила я и вышла на порог. — По обычаю! — Обычай — это не закон, — говорю. — Я тут ночью не спала, записи отцовы читала. В королевском уложении сказано: кузню можно забрать только за долги. У Гуннара долгов не было. Все налоги уплачены. Вот расписки. Можешь проверить. Я достала пергаменты, которые нашла в отцовом сундуке. Протянула жрецу — он грамотный, пусть читает. Жрец взял бумаги, помялся, пробежал глазами. Толпа затихла. Даже куры перестали кудахтать. — Расписки подлинные, — сказал жрец нехотя. — Налоги уплачены за два года вперёд. Печать окружного управляющего имеется. Долгов перед короной нет. Толпа ахнула. Ольгерд побагровел так, что я испугалась — не хватил бы удар. — Ты... ты подделала! — выкрикнул он. — Печать подделать нельзя, — ответил жрец, и в его голосе мне послышалось что-то похожее на удовлетворение. Видать, не любил он старосту. — И ещё, — добавила я. — Ты, Ольгерд, как староста, должен знать законы. А ты их не знаешь. Или знаешь, но нарушаешь. И в том, и в другом случае это позор для должностного лица.Вот тут деревня загудела по-настоящему. Я услышала смех. Кто-то крикнул: «Правильно, Берта!» Кто-то зааплодировал. Ольгерд стоял красный, сжав кулаки, и не знал, что сказать. Его сыновья переглядывались растерянно. Жрец спрятал руки в рукава и отошёл в сторону, показывая, что он в этом споре не участник. Староста проиграл. И он это знал. И я это знала. И вся деревня знала. Он развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Толпа потихоньку рассосалась. Я вернулась в кузню и села на лавку. Первый бой я выиграла. Но радость была недолгой. Вечером того же дня, когда я возилась с горном, в дверь постучали. Не кулаком — палкой. Тяжело так, угрожающе. Я открыла. На пороге стояли пятеро мужиков. Я их знала — деревенские, из тех, кто всегда держится старосты. Один — мельник, двое — сыновья пекаря, ещё двое — просто работяги, здоровые, угрюмые. От них пахло потом и самогоном. — Чего надо? — спросила я. — Разговор есть, — сказал мельник. — Ты, Берта, сегодня выиграла. Бумажки у тебя, печати. Мы люди тёмные, против бумажек не попрём. Но кузнеца-бабы у нас не будет. Не допустим. — Не допустите — и что? — я скрестила руки. — А то, — он шагнул ближе, — что кузня может сгореть. Случайно. Ночью. Искра вылетит из горна, уголёк упадёт на стружку... Сама

Глава. 4.Дорога с попутчиками дальняя.

Обоз катил на восток уже пятый день. Дорога была наезженная, купеческая, но трясло на ухабах так, что зубы стучали. Я сидела на телеге, привалившись спиной к тюкам с шерстью, и смотрела, как проплывают мимо поля, перелески, деревеньки. Красиво тут было. Не по-нашему, не по-кубански, но красиво. Леса густые, тёмные, с подлеском, из которого то и дело доносились какие-то шорохи. Небо высокое, светлое, облака плывут неспешно. Воздух пахнет хвоей и влажной землёй. Обоз был большой — двенадцать телег, не считая моей. Купец, которого звали господин Бертрам, вёз шерсть, зерно, мёд в бочонках, выделанные кожи и ещё что-то в запечатанных ящиках, про что он не распространялся. Охраны — два десятка наёмников при оружии. Народ бывалый, обветренный, смотрели по сторонам зорко, но без лишней нервности. Видно, не первый раз шли этим трактом. Господин Бертрам, когда я забиралась на телегу, смерил меня взглядом — я возвышалась над ним на две головы, а он даже бровью не повёл. — Сиди тихо, девка, — сказал он мне, задрав голову. — Не высовывайся. Если что — молчи. Ты баба, а баба в дороге должна быть незаметной. Я посмотрела на него сверху вниз. Он был мне по плечо. Толстенький, кругленький, в бархатном берете, с золотой цепочкой на пузе. И он говорил мне, зелёной, клыкастой, ростом под два метра, «сиди тихо, девка». Я хотела было ответить, но сдержалась. Не потому что испугалась, а потому что поняла: он не со зла. Он просто так привык. Для него все бабы — «девки», независимо от роста, веса и количества клыков. Так устроен этот мир. Я здесь чужая, и чем меньше я буду спорить с каждым встречным, тем дольше проживу. Спорить надо не с купцами. Спорить надо с системой. Я села тихо. И думала. Думала я о том, что ждёт меня в столице. Экзамен в гильдии кузнецов, о котором говорил мастер Грегор, — это, конечно, хорошо. Но кто меня допустит до

Глава. 5.Мытье посуды и воспитание швабры.

Столица оглушила меня сразу. Я думала, что после колхозного базара в разгар сезона меня ничем не удивишь, но тут было другое. Там — свои, кубанские, с песнями и подсолнухами. А здесь — чужие. Тысячи чужих, и все куда-то бегут, кричат, торгуются, ругаются. Запахи — дым, жареное мясо, дублёная кожа, специи, конский навоз, духи — сбивались в один плотный ком, который стоял в воздухе, как туман. Я шла по мостовой и вертела головой, стараясь не упустить ничего важного и не налететь на прохожих. Прохожие, кстати, на меня тоже оглядывались. Ещё бы: зелёная, клыкастая, ростом под два метра, с мешком за плечами. Такое не каждый день увидишь даже в столице. Первым делом мне нужно было где-то поселиться. Я знала правило, выученное ещё в колхозные времена: пока не освоился — не трать деньги на удобства. Удобства — для тех, кто уже стоит на ногах. А я пока не стояла. Я шла по улицам, заглядывала в переулки, читала вывески. Вывески тут были разные: «Трактир "Золотой гусь"», «Постоялый двор "Королевский приют"», «Гостиница "Три розы"». Всё это выглядело дорого, и я проходила мимо. Мне нужно было что-то попроще. Что-то для работяг, для приезжих без претензий. Таверна «Кривой котелок» нашлась в переулке у городской стены, подальше от центра. Вывеска облезлая, окна мутные, но из трубы шёл дым, а у дверей сидел здоровенный рыжий кот и вылизывал лапу. Кот мне понравился. Я вошла. Внутри было темно, дымно и шумно. За столами сидели работяги, возчики, пара стражников не на службе, какой-то старик дремал в углу над кружкой пива. Пахло кислым элем, жареным луком и мокрой шерстью. Трактирщик — толстый, лысый, с передником, заляпанным чем-то бурым, — стоял за стойкой и протирал кружки. Он поднял на меня глаза, оценил габариты, клыки, цвет лица — и не сказал ни слова. Просто кивнул, признавая моё право находиться здесь. — Комната нужна? — спросил он деловито. — Нужна, — говорю. — Самая дешёвая. — Медяк в неделю. Туалет в конце коридора. Вода в колодце во дворе. Еда отдельно. — Беру. Он протянул ключ — большой, ржавый, с деревянной биркой. Комната оказалась под крышей: маленькая, с косым потолком, с узкой кроватью, с колченогим столом и с окошком, выходящим на задний двор. Чисто, но бедно. Мне хватит. Я бросила мешок на кровать, села на табурет и впервые за долгое время выдохнула. Всё. Я в столице. Я поселилась. Теперь надо было думать, что делать дальше. Деньги у меня были — те самые, что я выторговала у Ольгерда за кузню. Не огромные, но на первое время хватит. Однако тратить их просто так я не собиралась. Деньги, как и силы, надо

Глава. 6. Новая возможность.

Эльф стоял в дверях и всё ещё смотрел на швабру. Швабра скромно притулилась у ведра и делала вид, что она самая обычная, деревянная, с потрёпанной мочалкой. Я же лихорадочно соображала, что говорить. Врать не хотелось, но и выкладывать всё первому встречному — даже если у него уши как локаторы и мантия без единого пятнышка — было бы глупо. Однако он уже видел достаточно. Отпираться не имело смысла. — Проходите, — сказала я, откладывая книгу. — Раз уж вы всё равно всё видели, так хоть присядьте. В ногах правды нет. Эльф перевёл взгляд со швабры на меня. Потом медленно, всё ещё с тем же выражением крайнего удивления на лице, прошёл к столу, сел на лавку и аккуратно положил руки перед собой. — Меня зовут Элриан, — сказал он. Голос у него был спокойный, глубокий, с той особой интонацией, какая бывает у людей, привыкших читать лекции. — Я ректор факультета бытовой магии Академии Светлого Круга. Шёл в эту таверну

Глава. 7.Академия и размер.

В Академию я явилась на следующий день ровно в полдень, как и велел Элриан. Надела чистую рубаху, заплела косу, начистила сапоги и отправилась через весь город к белым башням, которые виднелись ещё от городских ворот. Утро было солнечное, прохладное, и на душе у меня было непривычно легко. Будто я не в Академию шла, а домой возвращалась. Академия Светлого Круга занимала целый квартал в центре столицы. Главные ворота были высокие, кованые, с гербом — солнце в круге и молот под ним. Я усмехнулась: молот — это хорошо. Молот — это по-нашему. Стража у ворот проверила мой пергамент с печатью Элриана, переглянулась, но пропустила. Факультет бытовой магии располагался в боковом крыле главного здания. Коридоры были длинные, светлые, с высокими потолками и витражами на окнах. Пахло воском, старыми книгами и ещё чем-то неуловимым — наверное, магией. Я шла и крутила головой. Студенты в мантиях разного цвета сновали туда-сюда, и на меня оглядывались, но без враждебности — скорее с любопытством. Элриан ждал меня в ректорате — небольшом кабинете, заваленном книгами и артефактами. Кроме него, в кабинете сидела женщина — строгая, в очках, с седым пучком на голове. Это была госпожа Марта, секретарь факультета. — Абитуриентка Берта, — сказала она, глядя на меня поверх очков. — Зачислена по личной рекомендации ректора. Заполните анкету. Я заполнила. Имя, возраст, место рождения, наличие магических способностей. В графе «раса» написала «полуорчанка». Госпожа Марта прочитала, поджала губы, но ничего не сказала. — Теперь форма, — произнесла она. — Цокольный этаж, комната семнадцать. Я спустилась в цоколь. Комната семнадцать оказалась чем-то вроде склада: стеллажи с тканями, коробки с обувью, вешалки с мантиями всех цветов. За столом сидела женщина — дородная, румяная, с сантиметром на шее. Увидев меня, она всплеснула руками. — Ой, мамочки! Это что ж такое? Тебя чем кормили? — Кашей и борщом. — Борщом? — она заморгала и забегала вокруг меня с сантиметром. Обмерила плечи, грудь, рост — и с каждой минутой мрачнела всё больше. — Самый большой женский размер — четвёртый. На тебя нужен шестой. Шестого нет. — Как нет? — Не шьют. Женщины такого роста в Академии — редкость. Мужская форма шестого размера есть. Но это мужская. У неё плечи шире, крой прямой. — А какая разница? — спросила я. — Мне главное, чтобы налезло.— Разница большая! Женская мантия приталенная, с выточками. Мужская — прямая, как мешок. Ты ж студентка, а не мешок! — Давайте мужскую, — вздохнула я. — Плечи у меня и так широкие. А капюшон я сама перешью. Женщина покачала головой и выдала мне мужскую мантию шестого размера. Серая, из плотной ткани, с гербом факультета — метёлка и котелок, скрещённые на фоне солнца. Я надела. Мантия была почти впору. Почти. Рукава чуть коротковаты, плечи чуть широки. — Спасибо, — сказала я. — Пойду пугать однокурсников. Женщина только вздохнула. Дальше было заселение в общежитие. Комнатка маленькая, но своя: кровать, стол, шкаф, окно во внутренний двор. Соседок пока не было. Я бросила мешок на кровать и огляделась. Не хоромы, но для учёбы сойдёт. Потом мне выдали учебники. Целая стопка: «Основы бытовой магии», «Управление предметами для начинающих», «Теория магической энергии», «Нагрев, охлаждение и консервация», «История магии». Я взвесила стопку в руках — килограмма три, не меньше. Вздохнула и понесла в комнату. Вечером буду читать. А ближе к обеду я пошла в столовую. И вот тут началось самое интересное. Столовая оказалась огромным залом с колоннами и сводчатым потолком. Столы стояли длинные, деревянные, человек на двадцать каждый. Кормили по расписанию: завтрак, обед, ужин. Студенты сидели по факультетам: алхимики в зелёных мантиях, боевики в красных, целители в белых, артефакторы в синих, бытовики в серых. Я со своим подносом прошла к столу бытовиков, и тут на меня уставились. За столом сидело человек десять. В основном девушки, но было и трое парней. Все в серых мантиях. Все с интересом разглядывали мою зелёную физиономию, клыки, рост. Я уже привыкла к такому вниманию и не смущалась. — Это что, новенькая? — спросила одна девушка, светленькая, с веснушками, вздёрнутым носиком и двумя рыжеватыми косичками, торчащими из-под капюшона. Она смотрела на меня с откровенным любопытством, без тени страха. — Ты на бытовой? — На бытовой, — подтвердила я, ставя поднос. — Берта. Полуорчанка. Кузнец. Можно на «ты». И вот тут случилось то, что потом повторялось ещё не раз. За соседним столом — там сидели старшекурсники с артефакторского, в синих мантиях — кто-то громко фыркнул. Я скосила глаза. Высокий парень с зализанными волосами и надменным лицом смотрел на меня и ухмылялся. — Кузнец? — переспросил он громко, чтобы слышали все вокруг. — В юбке? На бытовом факультете? Это что-то новенькое. За его столом заржали. Я не ответила. Только медленно повернула голову, посмотрела на него — и улыбнулась. Так, чтобы клыки было видно. Он осёкся. Его дружки замолчали. А я села на лавку и приступила к супу. Светленькая девушка, что заговорила со мной первой, прыснула в кулак. — Я Лина, — представилась она. — Человек. С севера. У нас там полуорчанок не водится, так что ты для меня — экзотика. А это Мира, — она кивнула на соседку. Мира была тоненькая, с

Глава. 8.Ректор медведь.

Вызов к ректору пришёл на третьей неделе моей учёбы. Маленький, аккуратно сложенный листок пергамента с гербовой печатью Академии мне вручила госпожа Марта, и лицо у неё при этом было такое, будто она не знает, то ли меня пожалеть, то ли отчитать заранее. Я прочитала: «Студентке Берте, факультет бытовой магии, первый курс. Явиться в кабинет ректора Академии сегодня в шестнадцать часов. Явка обязательна. Ректор Ульрих ван Гроттен». И внизу приписка от руки: «Без опозданий». Буквы были крупные, рубленые, с сильным нажимом — так пишут люди, которые привыкли, что их приказы выполняются мгновенно. — Зачем? — спросила я госпожу Марту. — Не знаю, — ответила она сухо. — Но советую не опаздывать. Ректор не любит ждать. Весь день я была сама не своя. На лекции по теории магии сидела и не слышала ни слова — мысли крутились вокруг этого вызова. Зачем я понадобилась ректору всей Академии? Я же всего лишь первокурсница с бытового факультета. Может, из-за формы? Может, из-за того, что я полуорчанка? А может, Элриан рассказал про мой кузнечный дар, и ректор решил лично посмотреть на диковинку? От этой мысли мне становилось не по себе. Лина и Томас пытались меня подбодрить, но безуспешно. Мира только посмотрела на меня долгим взглядом и сказала: — У него аура тяжёлая. Как грозовая туча. Но не злая. Не бойся. — Я не боюсь, — соврала я. Без четверти четыре я уже стояла перед дверью ректорского кабинета. Он находился в главной башне Академии, на самом верху, и пока я поднималась по бесконечной винтовой лестнице, у меня было время и подумать, и поволноваться, и пожалеть, что я не надела что-нибудь поприличнее мужской мантии с короткими рукавами. Дверь была высокая, дубовая, с коваными петлями и бронзовым молотком в форме медвежьей лапы. Я перевела дух и постучала. — Войдите, — раздался голос. Низкий, глухой, с лёгким рыком — будто говорил не человек, а большой зверь, научившийся человеческой речи. Я открыла дверь. И замерла на пороге. Кабинет был огромный, с высоким сводчатым потолком и окнами во всю стену. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами и артефактами, в углу темнел большой незажжённый горн, а рядом с ним высилась наковальня — настоящая, кузнечная, с отметинами от тысяч ударов. Пахло металлом, кожей, старым деревом и чем-то ещё — едва уловимым звериным запахом, как от шкуры, долго лежавшей на солнце. Но всё это я заметила краем глаза. Потому что главное было — он. Ректор Ульрих ван Гроттен сидел за массивным дубовым столом и что-то писал. Он был огромен. Не просто высокий, а именно огромный, как гора. Плечи — шире моих, а мои, как известно, в дверной проём не всякий раз проходят. Руки — как две кувалды, покрытые тёмными волосами. Голова большая, с густой гривой седых волос, забранных в низкий хвост. И усы. Длинные, седые, закрученные вверх на старинный манер — такие усы я видела только один раз в жизни. У моего Степана. Ректор поднял голову. Глаза у него были тёмные, глубоко посаженные, с тяжёлыми веками. Он посмотрел на меня — и я почувствовала себя мышью перед медведем. В прямом смысле. Потому что он и был медведем. Оборотнем. Я знала это по рассказам студентов: ректор Академии — оборотень, медведь-артефактор, один из сильнейших магов королевства. Но знать — одно. А увидеть своими глазами — совсем другое. Он повернул голову, и я увидела, как под кожей на скулах перекатываются мышцы — звериные, мощные. Движения у него были медленные, плавные, но в каждом чувствовалась такая сила, что, казалось, одно неверное слово — и он раздавит

Глава. 9.Коня на скаку.

Новую форму мне пошили через три дня после того памятного разговора с ректором. Госпожа Марта лично привела портниху — маленькую, юркую женщину с булавками во рту и сантиметром на шее. Меня обмерили вдоль и поперёк, заставили стоять смирно, пока портниха что-то записывала мелом прямо на моей старой мужской мантии. А через три дня принесли новую. Серую, как и положено бытовикам, но скроенную по моей фигуре. С выточками, с капюшоном, который не сползал на глаза, с рукавами до запястий. Когда я надела её и посмотрела на себя в зеркало — не поверила. Из зеркала на меня смотрела высокая, плечистая женщина с зелёной кожей и клыками, но женщина. Не мешок с картошкой, не огородное пугало, не «эй, парень, ты чего в юбке». Женщина в мантии, которая сидела как влитая. Лина, увидев меня в новой форме, всплеснула руками и заявила, что я теперь выгляжу как «лесная богиня, которая по ошибке надела студенческую мантию вместо плаща из листьев». Мира подняла глаза от книги, внимательно осмотрела меня и сказала, что аура стала ровнее. Томас же покраснел, пробормотал что-то про «очень даже» и уткнулся в свою тарелку. Я хмыкнула и села за стол. Старшекурсники на этот раз промолчали. Может, слух о том, что меня вызывал сам ректор, уже разошёлся по Академии. А может, им просто надоело. После ужина я, как обычно, отправилась в «Кривой котелок». Оскар встретил меня кивком, и я сразу прошла на кухню. Работа есть работа: гора тарелок после дневного наплыва посетителей, жирные котлы, мокрые половицы. Я закатала рукава и принялась за дело. Тарелки уже не просто мылись — они порхали. Я научилась управлять ими без усилий, почти не замечая: они сами ныряли в корыто, ополаскивались и укладывались в стопку. Швабра в углу притопывала от нетерпения — она теперь тоже работала по вечерам, и Оскар к этому привык настолько, что иногда разговаривал с ней, как с живой. «Эй, лохматая, в углу у камина не забудь!» — и швабра не забывала. Я закончила пораньше и решила прогуляться перед тем, как возвращаться в общежитие. Вечер был тёплый, на улице ещё не стемнело, и народ сновал туда-сюда. Я шла по улице Горшечников в сторону книжной лавки — хотела заглянуть к Альберту, спросить про один учебник по теории сплавов, — когда услышала крик. Сначала лошадиное ржание, потом грохот колёс, потом женский вскрик и грубую мужскую ругань. Я обернулась. По мостовой неслась карета. Дорогая, лакированная, с гербом на дверце — золотой лев на лазоревом поле. Лошади, две гнедые красавицы, взбесились и несли, не разбирая дороги. Кучер — пожилой мужчина в ливрее — судорожно тянул вожжи, но его усилий не хватало. Из окна кареты высунулась женщина — бледное лицо, тёмные волосы, выбившиеся из-под капора, расширенные от ужаса глаза. — Помогите! — крикнула она. Я не раздумывала. Тело сработало быстрее головы. Мощное, молодое тело Берты — два метра росту, плечи как у молотобойца, мускулы, налитые силой. Я прыгнула наперерез карете, встала посреди мостовой, расставив ноги, и выбросила руки вперёд. Бытовая магия — управление предметами — отозвалась мгновенно. Я потянулась к упряжи, к кожаным ремням, соединявшим лошадей с каретой. Кожа — это тоже предмет. Мёртвый, но послушный. Я приказала ей замереть. Стать жёсткой. Не пускать лошадей дальше. Упряжь натянулась, заскрипела, застонала. Лошади всхрапнули, замотали головами, пытаясь порвать ремни, но магия держала крепче стали. Карета замедлилась, проехала по инерции ещё несколько шагов и встала как вкопанная посреди мостовой. Тишина. Только хриплое дыхание лошадей и стук моего сердца где-то в горле. Кучер сполз с козел на трясущихся ногах и начал успокаивать лошадей. Дверца кареты распахнулась, и женщина, не дожидаясь помощи, выпрыгнула на мостовую сама. Плащ её сбился, капор съехал набок, на щеке алела свежая царапина. Но держалась она прямо и на ногах стояла твёрдо. Она была немолодая, но и не старая — где-то около пятидесяти. Острая скула, властный подбородок, глаза серые, цепкие, с той особой породой, которая сразу выдаёт аристократку. Одежда дорогая, но без крикливости: тёмное платье, плащ с меховой оторочкой, на пальце — массивный перстень с крупным сапфиром. Леди. Настоящая леди. И судя по гербу на карете — не просто леди, а герцогиня. Она обвела взглядом мостовую, зевак, которые начали собираться вокруг, кучера, всё ещё бледного, и наконец остановила взгляд на мне. — Это ты остановила карету? — Я, — ответила я, всё ещё не опуская рук. Упряжь всё ещё держалась моей магией — на всякий случай.—

Глава.10.Я только посмотрела.

Шли недели. Я училась на бытовом факультете, ходила на лекции, сдавала зачёты, работала в таверне, дружила с Линой, Мирой и Томасом. Всё было хорошо. Но чем дальше, тем сильнее я чувствовала: чего-то не хватает. Не хватает запаха раскалённого металла. Не хватает стука молота по наковальне. Не хватает жара горна. Я скучала по кузне. Скучала так, как скучают по дому. Как скучают по любимому человеку. Днём я отвлекалась на занятия. Бытовая магия давалась мне легко, и я даже начала получать от неё удовольствие. Управление предметами, нагрев и охлаждение, очистка и консервация — всё это было интересно. Но это было не то. Не огонь. Не металл. Не песня, которую поёт железо под ударами молота. Я чувствовала себя птицей в клетке. Красивой, удобной, но клетке. И однажды вечером, когда занятия закончились и общежитие затихло, я не выдержала. Я знала, что на территории Академии есть кузня — та самая, про которую говорил ректор. Она находилась в подвальном этаже артефакторского корпуса, и туда пускали только студентов-артефакторов и их преподавателей. Женщинам вход был запрещён. Мне — особенно. Но я не собиралась заходить внутрь. Я только хотела посмотреть. Одним глазком. Подглядеть, чему там учатся, что куют, как работают с магическим металлом. Я же кузнец. Я должна знать. Я накинула мантию, натянула капюшон поглубже и выскользнула из комнаты. В коридорах было тихо — студенты либо спали, либо сидели по своим комнатам. Я спустилась по лестнице, пересекла внутренний двор и подошла к артефакторскому корпусу. Тяжёлая дубовая дверь была не заперта — артефакторы часто работали допоздна, и кузня никогда не пустовала. Я приоткрыла дверь и проскользнула внутрь. В подвале было жарко. Пахло углём, окалиной, расплавленным металлом и потом. Где-то гудели меха, где-то звенел молот, где-то шипела закалочная ванна. Я прокралась вдоль стены и заглянула в главный зал. Это было огромное помещение с каменными сводами и несколькими горнами. Вдоль стен стояли наковальни — большие, массивные, с характерными отметинами от тысяч ударов. На стеллажах лежали заготовки: стальные бруски, медные пластины, бронзовые болванки. В углу высилась печь для плавки, рядом с ней стояли формы для литья. Студенты в синих мантиях работали у горнов: кто-то ковал клинок, кто-то гнул пластину для доспеха, кто-то заливал расплавленный металл в форму. Преподаватель — пожилой мужчина с окладистой бородой, в прожжённом фартуке — ходил между ними и делал замечания. В углу стояла небольшая наковальня, и рядом с ней никого не было. Я замерла за колонной и смотрела. Смотрела, как движется металл под ударами молотов. Как он становится послушным, пластичным, живым. Как в него вплавляют заклинания — тонкие, почти невидимые глазу нити магии, которые артефакторы вплетали прямо в структуру стали. Я видела это и понимала: вот чему я хочу научиться. Вот что я хочу делать. Это было так красиво, что у меня перехватывало дыхание. Я стояла и впитывала каждое движение, каждый звук, каждый запах, каждую вспышку магии. Я не могла оторваться. А потом за моей спиной раздался голос. Низкий, глухой, с лёгким рыком. Голос, от которого у меня кровь застыла в жилах. — Студентка Берта.Я медленно обернулась. Ректор Ульрих ван Гроттен

Глава. 11. Наказание.

Утром меня вызвали к ректору. Я шла по знакомому коридору, поднималась по знакомой винтовой лестнице и думала: ну вот, сейчас он скажет, что наказание придумано, и я наконец узнаю, что меня ждёт. Страха не было. Было какое-то странное спокойствие, будто всё уже случилось и

Глава. 12. Благодарность Герцогини.

Герцогиня Катарина де Эрво появилась в Академии через три дня после того, как я закончила своё наказание и вернулась к занятиям. Она въехала в главные ворота в той самой карете, которую я остановила, — теперь уже чинно, без бешеных лошадей и криков. За каретой следовала телега, гружённая какими-то коробками. Об этом мне сообщил запыхавшийся Томас, который прибежал в столовую прямо посреди обеда. — Берта! Там герцогиня! К тебе! С коробками! Я отложила ложку, переглянулась с Линой и вышла во двор. У крыльца главного корпуса уже собралась небольшая толпа студентов — всем было интересно, зачем в Академию пожаловала настоящая герцогиня, да ещё и с гружёной телегой. Леди Катарина стояла у кареты, прямая, как шпага, в тёмно-зелёном дорожном платье, и отдавала распоряжения кучеру. Увидев меня, она повернулась и улыбнулась — сдержанно, но тепло. — А, Берта! Вот и ты. — Она шагнула ко мне, взяла за руку и оглядела с ног до головы. — Новая форма тебе идёт. Я же говорила, что найду тебя. Я своих должников не забываю. — Она повернулась к телеге и сделала широкий жест. — Это всё тебе. Кучер и двое слуг начали сгружать коробки. Их было много. Очень много. Большие, плоские, перевязанные шёлковыми лентами, с тиснёными гербами на крышках. Я приоткрыла одну — и замерла. Внутри лежало платье. Точнее, Платье с большой буквы. Нежно-розовое, всё в рюшах, оборках, кружевах и бантах. На рукавах — оборки, на подоле — оборки, на лифе — оборки, и даже на воротнике, куда ни глянь, всюду рюши. Я открыла вторую коробку. Голубое. С рюшами. Третью — сиреневое. С рюшами. Четвёртую — кремовое. С рюшами и бантами. Пятую — мятное. С рюшами и вышивкой. И ещё несколько коробок, в которых обнаружились туфли на каблуках, шляпки с перьями, перчатки до локтя и прочие аксессуары, о существовании которых я до этого дня даже не подозревала. Я смотрела на всё это великолепие и пыталась представить себя в розовом платье с рюшами. Зелёная кожа. Клыки. Плечи как у молотобойца. Рост под два метра. И розовые рюши. Картина получалась такая, что я чуть не расхохоталась прямо там, у телеги.Герцогиня сияла. Видно было, что она искренне старалась и потратила на это немало времени и денег. — Нравится? — спросила она с гордостью. — Это всё от лучших портных столицы. Я лично выбирала ткани. Тебе нужно выглядеть достойно, Берта. Ты теперь не просто посудомойка из таверны — ты студентка Академии и моя спасительница. Твой гардероб должен соответствовать твоему новому положению. Я закрыла коробку. Потом открыла её снова — может, рюши исчезнут? Нет, не исчезли. Они лежали там, розовые и невинные, и ждали своего часа. Я представила себе, как завтра иду в столовую в этом платье. Как Томас давится супом от смеха. Как Лина падает под стол. Как Мира поднимает глаза от книги и говорит своим тихим голосом: «Берта, на тебе розовые рюши». А старшекурсники... Старшекурсники вообще никогда не оправятся от такого зрелища. Их шутки про «кузнеца в юбке» покажутся детским лепетом по сравнению с тем, что они увидят. — Леди Катарина, — сказала я осторожно, подбирая слова, — я вам очень благодарна. Правда. Вы потратили время, деньги, вы хотели как лучше. Но... — я взяла из коробки платье, приложила к себе и вытянула руки, чтобы было видно. — Посмотрите на меня. Внимательно. Я — зелёная. У меня клыки. У меня плечи — в дверной проём боком захожу. У меня рост — как у гренадёра. И если я надену ЭТО, то это будет не благодарность. Это будет цирк. Честное слово. Бродячий балаган. «Спешите видеть: орчанка в рюшах! Всего за медяк!» Я замолчала. Герцогиня смотрела на меня, открыв рот. Потом перевела взгляд на платье. Потом снова на меня. И вдруг уголки её губ дрогнули. Она попыталась сдержаться, но у неё не получилось. Она фыркнула. Потом ещё раз. А потом расхохоталась — тем самым коротким, лающим смехом, который я уже слышала. — Цирк, — повторила она, вытирая глаза. — Ты сказала — цирк. Ну да. Пожалуй, ты права. — Она ещё раз посмотрела на розовое платье в моих руках и снова засмеялась. — Я пыталась представить... тебя... в этом... и поняла, что ты абсолютно права. Прости. Я увлеклась. Когда я думала о благодарности, я представляла обычную девушку. А ты, Берта, не обычная. — Я знаю, — сказала я скромно. Герцогиня отсмеялась, вытерла глаза платком и вдруг стала серьёзной. — Тогда чего ты хочешь? Проси что угодно. Я обещала отблагодарить тебя — и я сдержу слово. Но теперь ты сама скажи, что тебе нужно. Я задумалась. Чего я хочу? Можно попросить денег. Много денег. Можно попросить место при дворе. Можно попросить, чтобы она помогла мне с переводом на артефакторский факультет. Но всё это было не совсем то, что мне действительно было нужно. А нужно мне было... Я вдруг поняла. Мне нужен дом. Свой. Собственный. Не комната в общежитии, не каморка в таверне, а настоящий дом, где можно поставить наковальню, развести горн и работать по ночам, не опасаясь, что тебя застукает ректор. Где можно жить. Где можно быть собой. — Небольшой коттедж, — сказала я. — На окраине. С отдельной кузней во дворе. Герцогиня удивлённо приподняла бровь. — Коттедж? Не платья, не драгоценности, а коттедж? — Платья — это красиво, — ответила я. — Но рюши на меня не

Глава. 13.Дом и сад.

Зачёты я сдала все. И сдала хорошо, хотя обстоятельства были против меня. Две недели, пока я отрабатывала наказание в столовой, мои однокурсники ходили на лекции, записывали за преподавателями, задавали вопросы, готовились к зачётам вместе. А я в это время варила супы, жарила оладьи и натирала котлы до блеска. Конспекты Миры спасли меня — я переписывала их по вечерам, в те короткие часы, когда столовая уже затихала, а глаза ещё не слипались. Я читала про классификацию заклинаний, про структуру магических потоков, про принципы вложения энергии в материю, и всё это оседало в голове каким-то чудом. Наверное, сказался опыт: в колхозе я тоже спала по четыре часа и успевала всё — и посевную, и отчёты, и семью. Привычка работать на износ не подвела и здесь. Но на самих зачётах меня будто специально спрашивали за те самые темы, которые я пропустила. Не знаю, было ли это случайностью или кто-то из преподавателей получил указание проверить «ту самую студентку, что две недели провела в столовой», но каждый экзамен превращался в испытание. Госпожа Ирма на зачёте по управлению предметами заставила меня не просто щёткой подметать, а одновременно удерживать в воздухе три тарелки, две кружки и котелок с супом, пока щётка выписывает сложную траекторию. Я справилась. Котелок не пролил ни капли, тарелки не разбились, кружки не треснули. Ирма посмотрела на меня поверх очков, хмыкнула и сказала: «Зачёт». Без улыбки, но с уважением. На теории магии меня ждал ещё более суровый допрос. Преподаватель, сухонький старичок с длинным носом и вечно недовольным лицом, гонял меня по всей программе — от основ до деталей, которые, казалось, никто из первокурсников знать не обязан. Я отвечала. Где-то на памяти, где-то на логике, где-то — честно скажу — наугад. Но, видимо, угадывала правильно, потому что он ставил галочки и кивал. Под конец он спросил меня про классификацию магических сплавов — тему, которую проходят на артефакторике, а не на бытовом факультете. Я её знала. Знала, потому что читала по ночам в библиотеке, готовясь к будущему переводу. И я ответила. Старичок отложил перо и долго смотрел на меня, будто видел впервые. — Вы уверены, что вы на правильном факультете, Берта? — спросил он. — Пока да, — ответила я. — Но это временно. Он хмыкнул и поставил зачёт. Так я сдала всё: теорию магии, управление предметами, нагрев и охлаждение, очистку и консервацию, историю магии. Всё на «хорошо» и «отлично». Даже не верилось, что ещё две недели назад я стояла у котла с супом и думала, что никогда не догоню однокурсников. Догнала. И перегнала. Лина сказала, что я «не человек, а машина». Томас сказал, что я «гномья гордость, хоть и не гном». Мира просто кивнула, но в её кивке было больше похвалы, чем в чужих речах. После зачётов я наконец выбралась посмотреть свой новый дом. Тот самый коттедж, который герцогиня выкупила на моё имя вместо розовых платьев с рюшами. Он находился на окраине столицы, у реки, и когда я шла туда пешком через весь город, то думала: неужели у меня будет свой дом? Свой угол? Своя крыша над головой, которая не принадлежит ни Академии, ни Оскару, ни старосте Ольгерду? Я не была собственницей. Я всю жизнь прожила в колхозном доме, который хоть и был моим по сути, но формально числился за хозяйством. А тут — частная собственность. Моя. По закону. Это было странно и непривычно.Дом оказался небольшим, но крепким. Каменный, одноэтажный, с высокой крышей и маленьким крыльцом, увитым диким виноградом. Окна были широкие, с деревянными ставнями, выкрашенными в зелёный цвет. Внутри — три комнаты: гостиная с камином, спальня и кухня. Мебель старая, но добротная: дубовый стол, несколько стульев, кровать с резной спинкой, шкаф для одежды. На кухне — печь, большая, сложенная из кирпича, с чугунной плитой и духовкой. В углу гостиной стоял старый сундук, обитый железными полосами, а над камином висела пустая полка — видимо, прежний хозяин держал там что-то важное. Пахло деревом, пылью и немного рекой — дом стоял на берегу, и ветер приносил запах воды и ила. Я обошла комнаты, провела рукой по столу, по спинке кровати, по холодному кирпичу печи. Всё было

Глава. 14.Практика.

Конец первого учебного года подкрался незаметно. Ещё вчера, казалось, я только-только надела серую мантию и знакомилась с Линой, Мирой и Томасом в столовой, а сегодня на доске объявлений уже висел график итоговых экзаменов. Целый лист пергамента, исписанный мелким почерком госпожи Марты: даты, аудитории, фамилии экзаменаторов. Студенты толпились у доски, вытягивали шеи, нервно перешёптывались. Я пробилась сквозь толпу, нашла свою фамилию и пробежала глазами по строчкам. Экзаменов было пять. Теория магии — письменный и устный. Управление предметами — практический. Нагрев и охлаждение — практический. Очистка и консервация — практический. История магии — устный. И после всего этого — обязательная производственная практика. Не две недели, как мы думали раньше, а целых два месяца. И не в городских учреждениях, а на границе. Академия договорилась с военным ведомством: всех студентов факультета бытовой магии отправляют в помощь пограничным гарнизонам. Готовить еду, стирать, чистить, поддерживать порядок — всё то, чему нас учили, но в полевых условиях. Новость эту сообщил ректор лично на общем собрании, и зал загудел. Кто-то испугался, кто-то обрадовался, кто-то начал спорить. Но приказ есть приказ. Практика — два месяца. Место назначения — приграничные крепости. Мои экзамены прошли хорошо, хотя госпожа Ирма на зачёте по управлению предметами заставила меня не просто щёткой подметать, а одновременно удерживать в воздухе три тарелки, две кружки и котелок с супом. Я справилась. На теории магии старичок-преподаватель гонял меня по всей программе, включая классификацию магических сплавов — тему, которую проходят на артефакторике, а не у бытовиков. Но я знала её благодаря ночным чтениям в библиотеке. Ответила. Получила «отлично». Остальные экзамены тоже сдала на высший балл. Первый курс окончен с отличием. Можно было выдохнуть, если бы не предстоящая практика. Распределение вывесили через день после экзаменов. Лину отправили в северную крепость — холодно, снег даже летом не тает, но она только плечами пожала: «Я с севера, мне не привыкать». Томаса — в центральный гарнизон, где стоял основной обозный полк и всегда была нужна помощь с починкой снаряжения. Миру — в штабную крепость, где требовались её теоретические знания для расчёта магических потоков. А меня — на южную границу. В крепость под названием Тарренхолл, которая охраняла перевал от набегов с сопредельных территорий. Гарнизон небольшой, снабжение скудное, условия походные. То, что надо.Сборы были недолгими. Я уложила в мешок сменную одежду, учебники (вдруг время будет), инструменты, которые удалось сохранить после продажи кузни, и попрощалась с Оскаром. Он всплакнул, но виду старался не подавать. Сунул мне в дорогу свёрток с вяленым мясом и хлебом, буркнул: «Возвращайся, посудомойка» — и ушёл на кухню. Швабра в углу печально качнулась. Я погладила её по мочалке и вышла. Дорога до Тарренхолла заняла почти неделю. Сначала нас везли обозом, потом я пересела на попутную военную телегу. Местность менялась: равнины сменялись холмами, холмы — предгорьями, и наконец впереди показались каменные стены крепости. Тарренхолл стоял на скалистом утёсе над горным перевалом. Стены его были старые, сложенные из серого камня, местами поросшие мхом. Внутри — тесный двор, казарма, столовая, кузня у крепостной стены и несколько подсобных построек. Гарнизон состоял из полусотни солдат, десятка офицеров и нескольких вольнонаёмных работников. Командовал ими капитан — суровый, обветренный мужик лет сорока пяти, с седыми висками и шрамом через всю левую щёку. Звали его капитан Олаф. Когда я, зелёная, клыкастая, ростом под два метра, в серой мантии поверх дорожной одежды, спрыгнула с телеги и представилась: «Студентка Берта, факультет бытовой магии, прибыла на практику», — капитан Олаф долго смотрел на меня. Потом обернулся к своему лейтенанту и сказал: — Это что, шутка? Академия прислала нам орчанку? — Полуорчанку, — поправила я. — И я не шутка. Я — лучшая на курсе. Если вам нужна помощь с кухней, уборкой, починкой снаряжения и бытовой магией — я ваша. Если нет — разворачивайте телегу, я поеду обратно и доложу ректору, что капитан Олаф отказался от практикантки. Он помолчал. Потом крякнул, покачал головой и сказал: — Ладно. Посмотрим, на что ты годишься. И поселил меня в маленькой комнатке при столовой. Кровать, стол, табурет, окно во двор. Не хоромы, но жить можно. И главное — из окна была видна кузня. Первые дни я в основном готовила. Солдаты ели много и часто, а повар, старый одноногий сержант по имени Гунтер, был рад любой помощи. Я варила супы, жарила мясо, пекла хлеб, нарезала овощи — и всё это с помощью магии. Котлы сами помешивали варево, ножи сами шинковали капусту, сковородки сами переворачивали оладьи. Гунтер сначала недоверчиво косился на летающие тарелки, но быстро привык и даже начал давать советы: «Дочка, ты б ещё солью управляла, а то она у нас вечно комками». Я попробовала — и соль стала сама рассыпаться ровным слоем. Гунтер крякнул и сказал: «Будешь так работать — я тебя отсюда не отпущу». Через неделю я уже знала всех солдат по именам. Они перестали бояться моих клыков и звали меня «зелёная хозяйка». Я чинила им одежду, стирала мундиры, нагревала воду для бани, штопала носки. По вечерам, когда работа заканчивалась, я выходила во двор и смотрела на кузню. Она была маленькая, старая, но настоящая. Горн, наковальня, меха. Там работал гарнизонный кузнец — пожилой дварф по имени Торин. Он был неразговорчив, но когда я пришла к нему на третий день и показала, как могу чувствовать металл, его глаза загорелись. Мы начали работать вместе по вечерам. Я ковала простые вещи — гвозди, скобы, подковы, — и с каждым днём моя кузнечная магия просыпалась всё сильнее. Я чувствовала металл как продолжение себя. Я скучала по этому чувству.Так прошёл первый месяц практики. Я работала от зари до зари: кухня, уборка, починка, кузня. Спала по четыре-пять часов,

Глава. 15.Королевский смотр.

Второй месяц практики начался с новости, которая переполошила весь гарнизон. Капитан Олаф собрал солдат во дворе крепости и объявил: через две недели в Тарренхолл прибудет король. Не проездом, не с кратким визитом, а с полноценным смотром. Его величество объезжал приграничные крепости, проверял боеготовность, и наш гарнизон стоял в списке первым. Солдаты загудели. Кто-то обрадовался — король в крепости это большая честь. Кто-то испугался — смотр есть смотр, проверка есть проверка. А капитан Олаф, раздав указания, подошёл ко мне, и лицо у него было мрачнее тучи. — Берта, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. — У нас проблема. — Какая? — Кузнец. Торин. — Что с ним? — В запое. Третий день. Я посылал к нему вестового — не открывает. Сам ходил — дверь заперта, изнутри слышно только храп и звон бутылок. А у нас через две недели смотр. Оружие должно быть в порядке. Все клинки наточены, все сабли блестеть, все наконечники проверены. И главное — чтобы никто ничего не заподозрил. Если король узнает, что гарнизонный кузнец пил неделю перед смотром, мне голову снимут. А если оружие откажет на показе — головы снимут всем. Я молча смотрела на него. Капитан Олаф был опытным воякой, но сейчас он выглядел как человек, которому некуда отступать. — Ты понимаешь, о чём я прошу? — спросил он. — Мне нужно, чтобы оружие было в полном порядке. Чтобы сабли блестели, чтобы клинки были острыми, чтобы ни одно копьё не подвело. Я знаю, что ты кузнец. Мне плевать, что ты студентка и практикантка. Ты умеешь работать с металлом — я видел, как ты помогала Торину до того, как он запил. Ты справишься. Но есть одно условие: работать будешь по ночам. — Почему по ночам? — спросила я. — Потому что если солдаты узнают, что оружие к смотру готовит студентка-практикантка, а не штатный кузнец, пойдут разговоры. Слухи. Кто-то что-то ляпнет не тому человеку. А я не хочу, чтобы королю доложили, что у нас кузнец в запое, а за него работает девчонка-первокурсница. Ты понимаешь? — Понимаю, — ответила я. — Я сделаю. Но никто не должен знать. — Никто не узнает, — сказал капитан. — Я распоряжусь, чтобы тебя не беспокоили. Кузня в твоём распоряжении с заката до рассвета. Справишься? — Справлюсь. И я начала работать. Днём я по-прежнему помогала на кухне, стирала, чинила одежду, делала всё то, что положено практикантке. Но как только солнце садилось за горы и гарнизон затихал, я пробиралась в кузню. Торин спал мёртвым сном в своей каморке — я проверяла каждый вечер. Горн я разжигала сама, без магии, просто чтобы почувствовать огонь руками. Меха дышали ровно. Наковальня ждала.Оружия было много. Сабли, мечи, копья, наконечники для стрел, кинжалы. Почти всё требовало правки: где-то затупилось лезвие, где-то появилась трещина, где-то разболталась рукоять. Я работала методично, клинок за клинком. И по мере того как я работала, во мне просыпался дар. Тот самый дар, который вложил в меня Кузьмич: я чувствовала металл как живой. Я знала, где пройдёт трещина ещё до того, как она появится. Я знала, какой силы должен быть удар, чтобы лезвие стало острым, но не хрупким. Я знала, как вплавить магию в сталь так, чтобы клинок стал не просто оружием, а артефактом. С первой саблей я работала осторожно — просто наточила, просто проверила баланс. Со второй — уже смелее: я попробовала сделать её легче, не уменьшая прочности. Получилось. Третья сабля под моими руками запела — я вплавила в неё крошечную искру магии, и лезвие засветилось в темноте ровным голубоватым светом. Я испугалась, что переборщила, но свет погас, как только я убрала руку. Клинок остался просто клинком — но теперь он был острее любого другого и не тупился. Четвёртую саблю я делала уже уверенно. Пятую — с азартом. К концу первой недели я наточила и проверила половину оружия. А однажды ночью случилось то, чего я сама не ожидала. Я работала над кинжалом для капитана — простым, без украшений, с костяной рукоятью. И вдруг, сама того не заметив, вплавила в сталь заклинание сохранения. То самое бытовое заклинание, которое мы учили на первом курсе: его обычно применяли к еде, чтобы та не портилась. А я вложила его в металл. Кинжал засветился и затих. Я проверила лезвие пальцем — острое как бритва. Проверила ещё раз через час — такое же острое, будто его только что наточили. И тогда до меня дошло: оружие получило свойство самозатачиваться. Я не планировала этого. Это вышло само собой, из моей магии, из моего дара, из моего желания сделать работу на совесть. К концу второй недели всё было готово. Каждое лезвие блестело. Каждая сабля была остра как бритва. Каждое копьё проверено. Я спала по два-три часа в сутки, но чувствовала себя победительницей. В день королевского смотра гарнизон выстроился во дворе. Солдаты стояли навытяжку, офицеры — в парадных мундирах. Я стояла в стороне, у стены кузни, в своей серой мантии. И тут заметила его. Среди королевской свиты, чуть позади придворных магов и секретарей, возвышалась огромная фигура в чёрной мантии с серебряным шитьём. Плечи — шире моих. Усы — длинные, седые, закрученные вверх. Поступь тяжёлая, медвежья. Ректор. Ульрих ван Гроттен прибыл вместе с королём. Он шёл на полшага позади его величества, и вид у него был такой, будто он тут главный, а король — так, приятное дополнение. Я постаралась слиться со стеной. Не то чтобы я боялась ректора. Но после того случая в саду, когда он слушал мои песни в образе медведя, мне было как-то неловко. Я не знала, помнит ли он. Я не знала, что он думает. И мне не хотелось выяснять это сейчас, посреди королевского смотра. Король прибыл в полдень — высокий, статный, в синем плаще с золотым шитьём. Капитан Олаф отдавал рапорт. Солдаты показывали приёмы с оружием. Сабли свистели в воздухе, клинки звенели, и ни один не сломался, ни один не затупился. Король

Глава. 16. Цветы.

В Академию я вернулась за три дня до начала второго курса. Дорога от Тарренхолла до столицы заняла чуть меньше недели, и всё это время я думала о том, какое наказание придумает для меня ректор. Перебирала варианты: может, опять столовая? Или уборка всего общежития? Или он запретит мне даже смотреть в сторону кузни до конца обучения? Но гадать было бессмысленно. Ульрих ван Гроттен был непредсказуем, как и положено медведю. Общежитие встретило меня тишиной. Лина, Мира и Томас ещё не вернулись с практики — их отряды должны были прибыть позже. Я поднялась в свою комнату, открыла дверь, бросила мешок на кровать — и замерла. На столе стояла ваза. Небольшая, из тёмного стекла, простая, без узоров. А в ней — цветы. Только это были не обычные цветы. Это были кованые розы. Три розы на тонких металлических стеблях поднимались из вазы, и казалось, что они сейчас качнутся от дуновения ветра. Стебли были выкованы из тёмного железа, но отполированы так, что ловили свет и отдавали его мягким серебристым мерцанием. Шипы на стеблях — крошечные, острые, совсем как настоящие. Листья — из какого-то зеленоватого металла, может быть, из патинированной меди, с тончайшими прожилками, которые можно было разглядеть только если поднести близко-близко. Но главное — это были лепестки. Каждый лепесток был выкован отдельно, из светлого металла,

Глава. 17.Начало учёбы.

Второй курс начался с того, что меня вызвали к ректору. Я шла по знакомому коридору, поднималась по знакомой винтовой лестнице и думала: «Ну вот, сейчас начнётся. Две недели столовой я уже отбыла. Что на этот раз? Полы во всей Академии? Котлы до блеска? А может, он меня заставит перемыть все окна в главном корпусе?» Окна там были огромные, от пола до потолка, и я заранее прикидывала, сколько вёдер воды понадобится. Ректор сидел за своим столом и выглядел как человек, который только что съел что-то вкусное и теперь пребывает в благодушном настроении. Усы топорщились, глаза блестели. Это не предвещало ничего хорошего. — Студентка Берта, — прогудел он. — Как вам практика? — Хорошо, — ответила я осторожно. — А королевский смотр? — Тоже хорошо. — И оружие, которое вы выковали, тоже хорошо? Я промолчала. Он хмыкнул. — Я помню, что обещал вам наказание за нарушение запрета. И я своё слово держу. С сегодняшнего дня и на две недели вперёд вы каждый вечер, после занятий, будете чистить академическую кузню. Я моргнула. Кузню? Не столовую? Не полы? Не окна? — Кузню? — переспросила я. — Кузню, — подтвердил он с явным удовольствием. — Ту самую, в которую вы так стремились. Чистить горны, выгребать золу, мыть наковальни, протирать инструменты, подметать пол, сортировать заготовки. Всё, что положено делать подмастерью. Каждый вечер. Две недели. И не дай бог я увижу, что вы взяли в руки молот. Только уборка. Я стояла и не знала, плакать мне или смеяться. Это было не наказание. Это было... поощрение? Издевательство? Проверка? Он запретил мне ковать, но разрешил находиться в кузне. Он отправлял меня туда, куда я так стремилась, но в роли уборщицы. Я буду вдыхать запах металла, слушать стук молотов, смотреть на огонь в горнах — и не иметь возможности прикоснуться к наковальне. — Вы коварный человек, — сказала я тихо. — Я оборотень, — поправил он. — Это разные вещи. Приступайте с сегодняшнего вечера. И, Берта... постарайтесь на этот раз не нарушить запрет. Третьего наказания может не быть. Сразу отчисление. Я вышла из кабинета и постояла в коридоре. Кузня. Каждый вечер. Две

Глава. 18. Вот и спела.

В одну из ночей, я не могла уснуть. Мысли крутились вокруг ректора. Эти розы. Этот взгляд. Это наказание, больше похожее на приглашение. Медведь в саду, который вышел на свет и слушал, как я пою. Что-то во всём этом было странное, непонятное, и я

Глава. 19.Ректор попал.

После той ночи в библиотеке я долго не могла прийти в себя. Запечатление. Полная луна. Ритуальная песня. И ректор Академии, который теперь, сам того, возможно, не осознавая, привязан ко мне древней магией. Я несколько дней ходила сама не своя, обдумывая, что делать. Лина заметила моё состояние и спросила, не заболела ли я. Мира молча посмотрела на мою ауру и сказала, что она «переливается странными оттенками». Томас предложил сходить к целителю, и я еле отговорилась. Не объяснять же им, что я случайно запечатлила ректора и теперь не знаю, как с этим жить. План созрел у меня на третий день. Я сидела в столовой, ковыряла кашу и думала: что я знаю об этом мужчине? Он упрямый, как сто медведей. Он привык всё контролировать. Он запретил мне подходить к кузне. Он наказывает меня так, что это больше похоже на поощрение. Он тайно куёт мне розы. Его зверь вышел ко мне в саду и слушал песни. Но сам он — человек, вернее, оборотень, — кажется, до сих пор не понимает, что с ним происходит. Или понимает, но сопротивляется. И то, и другое означало одно: в лоб действовать нельзя. Если я сейчас подойду к нему и скажу: «Господин ректор, я прочитала про запечатление, и, кажется, вы моя пара», — он либо испепелит меня на месте, либо закроется в своей башне и будет отрицать очевидное до конца учебного года. Нет. С этим упрямым мужчиной нужна другая тактика. Я решила: переехать в свой коттедж. Тот самый, который герцогиня выкупила для меня на окраине столицы. Дом у реки, с мастерской во дворе. Я уже обжила его немного после практики, но теперь пришло время перебраться туда окончательно. Это давало мне несколько преимуществ. Во-первых, я переставала круглосуточно находиться на территории Академии, а значит, снижала количество случайных встреч с ректором. Чем реже он меня видит, тем меньше у него поводов нервничать, злиться, искать оправдания своему поведению — и тем быстрее, возможно, он начнёт скучать. Во-вторых, в моём доме была мастерская. Не кузня пока, но я собиралась её обустроить. И никто — ни ректор, ни госпожа Марта, ни сама королева — не мог запретить мне работать на моей собственной земле. В-третьих, мне просто нужно было своё пространство. Место, где я могла бы петь в полный голос, не опасаясь, что из кустов выйдет медведь. Я переехала за один выходной день. Вещей у меня было немного: мешок с одеждой, учебники, инструменты и, конечно, три кованые розы в тёмной стеклянной вазе. Я поставила их на каминную полку в гостиной, и они сразу сделали дом уютнее. Лина, Мира и Томас помогли мне с переездом. Лина сказала, что будет скучать по мне в общежитии. Мира заметила, что у дома хорошая аура. Томас заявил, что это «гномье жилище — крепкое, добротное, без всяких эльфийских излишеств», и я не поняла, комплимент это или нет, но на всякий случай поблагодарила. На следующий день я как обычно шла на занятия. Шла от своего нового дома через весь город, вошла в главные ворота Академии — и буквально нос к носу столкнулась с ректором. Он стоял у ворот с таким видом, будто проверял состояние каменной кладки. В семь утра. Ректор. Проверял кладку. Ну конечно. — Доброе утро, студентка Берта, — сказал он, не глядя на меня. — Доброе утро, господин ректор, — ответила я. — Вы что-то хотели? — Нет, — сказал он. — Просто проходил мимо. Хорошая погода сегодня. Я посмотрела на небо. Небо было серое, дул холодный ветер, накрапывал дождь. Хорошая погода. Ну-ну. Я попрощалась и пошла на занятия, а он остался стоять у ворот с видом человека, который ну совершенно случайно здесь оказался и сейчас пойдёт по своим делам, вот прямо сейчас, только ещё минутку постоит. Я не оборачивалась. Но про себя усмехнулась. Первый признак запечатления: оборотень начинает неосознанно искать встреч. Ну-ну. Через пару дней ко мне пришло письмо. Не через академическую почту — принёс какой-то мальчишка, сунул в руки и убежал. Я развернула мятый листок и узнала почерк капитана Олафа. «Берта, буду в столице по делам через неделю. Остановлюсь в „Золотом гусе“. Зайду в гости, если не прогонишь. Твой должник, Олаф». Я обрадовалась. Капитан Олаф был одним из немногих людей в этом мире, с кем я чувствовала себя легко. Он знал мою историю, не боялся моих клыков и не делал вид, что я какая-то особенная. Мы дружили. Я тут же написала ответ: «Приезжай, буду рада. У меня теперь свой дом. Покажу. Берта». Через неделю капитан прибыл. Он явился вечером, с бутылкой местного вина и корзиной горных яблок из своего гарнизона. Мы обнялись, как старые друзья. Я провела его по дому, показала мастерскую, рассказала про учёбу. Он сидел за моим столом, пил чай и рассказывал про гарнизон: Торин после смотра завязал с выпивкой и теперь работает как проклятый, солдаты вспоминают меня добрым словом, а королевские сабли до сих пор блестят и не тупятся. Мы смеялись, болтали о пустяках, и было так хорошо, что я забыла обо всём на свете.А потом в дверь постучали. Я открыла. На пороге стоял ректор. Огромный, мрачный, заслоняющий собой весь дверной проём. Усы топорщились, глаза метали молнии. — Добрый вечер, студентка Берта, — пророкотал он. — Я проходил мимо. Решил проверить, всё ли у вас в порядке с... с проводкой. В старых домах часто бывают проблемы с проводкой. Я оглянулась на свой камин, в котором весело горел огонь, на масляные лампы, которые прекрасно работали, и снова на ректора. — С проводкой? — переспросила я. — Да. С магической проводкой. Это старая часть города. Магические потоки нестабильны. Я как ректор должен заботиться о безопасности студентов. Даже за пределами Академии. — Как мило с вашей стороны, — сказала я. Тут из-за моей спины вышел капитан Олаф. С кружкой чая в одной руке и с горным яблоком в другой. Он увидел ректора, и лицо его расплылось в улыбке. Они были знакомы ещё со смотра. — Господин ректор! — воскликнул капитан. — Какая встреча! Проходите, мы тут чай пьём. Ректор перевёл взгляд на капитана. Потом на кружку в его руке. Потом на яблоко. Потом на меня. В его глазах промелькнуло что-то такое, что я не сразу опознала.

Глава. 20.Автомобиль.

Разговор о переводе на артефакторику случился в середине второго курса. Я готовилась к нему долго. Собрала все свои оценки, все зачёты, все рекомендации, которые сумела добыть. Элриан написал мне блестящую характеристику. Мастер Альберт, мой старый ворчливый учитель из подвала книжной лавки, передал письмо, в котором назвал меня «самой способной ученицей за последние десять лет». Даже госпожа Ирма, которая никогда никого не хвалила, написала, что я «обладаю выдающимися способностями к бытовой магии». Я собрала всё это в папку, надела свою лучшую мантию и пошла в кабинет ректора. Ульрих ван Гроттен сидел за своим столом и что-то писал. Усы топорщились. Увидев меня, он отложил перо и откинулся на спинку кресла. — Студентка Берта. По какому вопросу? — По вопросу перевода на артефакторский факультет, — сказала я и положила папку перед ним. — Здесь все мои оценки. Рекомендации. Результаты экзаменов. Я хочу подать официальную заявку. Он не притронулся к папке. Даже не взглянул на неё. — Нет. — Что значит «нет»? Вы даже не посмотрели. — Мне не нужно смотреть. Я знаю ваши оценки. Я знаю ваши способности. Я знаю, что вы лучшая на курсе. Но я также знаю, что артефакторика — не женское дело. Вы останетесь на бытовом факультете. — Потому что я так сказал. Я стояла и смотрела на него. Он смотрел на меня. В комнате повисла тишина. — Посмотрим, — сказала я. — Что, простите? — Посмотрим, — повторила я. — Я подам заявку через месяц. К тому времени кое-что изменится. Он прищурился. — И что же изменится? — Я вам покажу. Не сейчас. Через месяц. — Я забрала папку со стола и пошла к двери. У порога обернулась. — Спасибо, что выслушали, господин ректор. И вышла. Весь следующий месяц я почти не спала. Днём — занятия, вечером — работа в мастерской. Я задумала такое, чего в этом мире ещё не видели. Не меньше и не больше — создать автомобиль. Не тот, что ездит на бензине и масле, а магический. Артефакт, который будет двигаться сам, без лошадей, управляемый заклинаниями и усиленный бытовой магией. Если у меня получится, это будет не просто доказательство моего права на артефакторику. Это будет революция. И пусть тогда ректор попробует сказать, что женщина не может быть артефактором. Мастерская у меня была хорошая. Каменные стены, крепкая крыша, земляной пол. Горн я уже поставила, наковальню тоже. Инструменты собрала по крупицам: что-то купила на деньги от капитана, что-то принесла из академической кузни с разрешения госпожи Марты, что-то выковала сама. Теперь мне предстояло создать то, что требовало не только кузнечного мастерства, но и глубоких знаний артефакторики. Я начала с чертежей. Перерисовала общую схему устройства автомобиля по памяти — спасибо внуку Петьке, который когда-то показывал мне книжку про машины. Рама, колёса, оси, сиденье, рулевое управление. Двигателя не будет — вместо него магический накопитель. Колёса будут вращаться не от мотора, а от заклинаний движения, вложенных прямо в металл. Энергия — из магического кристалла, который можно подзаряжать. Корпус — дерево, укреплённое магией. Всё вместе — большой, сложный, многосоставной артефакт, который должен работать как единое целое.Раму я ковала три дня. Тяжёлая, прочная, из лучшей стали, какую только можно добыть в столице. Металл слушался меня с полуслова — теперь я чувствовала его так же ясно, как своё тело. Оси вытачивала вручную, подгоняя с точностью до волоска. Колёса сделала деревянные, с металлическими ободьями, и в каждый обод вплавила заклинание движения. На это ушла целая неделя: заклинания никак не хотели ложиться ровно, то выходили слишком сильными, то слишком слабыми, и я переделывала их снова и снова, пока не добилась нужного результата. Самым сложным оказался накопитель. Магический кристалл, который должен был питать весь артефакт, стоил бешеных денег. Я продала почти все свои сбережения, чтобы купить его. Небольшой, с кулак величиной, мутно-голубой, он лежал в бархатной коробочке и стоил больше, чем весь мой дом. Я боялась к нему прикасаться. Но без него ничего бы не вышло. Потом началась сборка. Я работала по ночам, при свете масляных ламп, и мастерская гудела от магии. Я вплавляла заклинания в металл и дерево, соединяла части, настраивала взаимодействие между кристаллом, колёсами и системой управления. Один раз я перепутала заклинание, и колесо сорвалось с оси, пробило стену и улетело в огород. Хорошо, что никого не задело. Другой раз накопитель перегрелся, и меня ударило магическим разрядом так,

Глава21. Триумф.

Экзамены второго курса я сдала за две недели до конца семестра. Не потому что просила об одолжении — преподаватели сами вызвали меня и сказали: «Берта, мы вас аттестуем досрочно. Вам на бытовом факультете больше нечему учиться». Госпожа Ирма на зачёте по управлению предметами заставила меня одновременно мыть полы, нарезать овощи, помешивать суп в трёх котлах и вышивать узор на скатерти — всё одной лишь магией. Я справилась. Она отложила перо, сняла очки и сказала: «Я сорок лет преподаю. Я никогда не видела, чтобы студент делал такое на втором курсе. Вам нечему учиться у меня, Берта». Госпожа Грета на очистке одежды на человеке дала мне самое сложное задание — очистить парадный мундир прямо на капитане Олафе, который как раз оказался в столице и согласился помочь. Мундир был в вине, в саже и бог знает в чём ещё после какого-то гарнизонного праздника. Я очистила его за три минуты, не повредив ни одной нитки. Капитан покрутился перед зеркалом и сказал: «Берта, ты волшебница. Если надумаешь открыть прачечную — я твой первый клиент». Госпожа Грета поставила высший балл и добавила: «Пожалуй, я тоже». Теорию магии я сдала за один день. Сухонький старичок-экзаменатор просмотрел мои письменные ответы, задал три устных вопроса, а потом сказал: «Вы знаете программу третьего курса. И четвёртого. И, подозреваю, пятого. Идите, Берта, и не тратьте моё время». Я забрала зачётку и пошла. Оставался последний рубеж — ректор. Он должен был подписать мои документы на перевод, но тянул до последнего. Я знала, что он упрямится. Каждый раз, когда я приходила к нему в кабинет, он находил новую отговорку: то комиссия не собрана, то правила перевода требуют дополнительных согласований, то он хочет посмотреть на мой артефакт в присутствии экспертов. Я не спорила. Я знала: он просто тянет время. И я знала, что переубедить его может только одно — публичная демонстрация. Так, чтобы все увидели. Так, чтобы он не смог отказаться. На демонстрацию артефактов, которую устроили в главном дворе Академии, собралась, казалось, вся столица. Студенты, преподаватели, магистры гильдий, придворные — все хотели посмотреть на то, что приготовили выпускники и участники турнирных испытаний. Но главным событием дня стала не выпускная работа какого-нибудь старшекурсника, а моя. Потому что я прикатила во двор Академии свой автомобиль. Он стоял посреди мостовой — открытый, блестящий, с голубым кристаллом, мерцающим под сиденьем. Я села за рычаг. Двор затих. Я тронула кристалл ладонью, и машина плавно, без единого рывка, покатилась вперёд. По кругу. Потом назад. Потом снова вперёд. Без лошадей. Без магии извне. Без шума и грохота. Только тихое гудение накопителя и скрип гравия под колёсами. Король, который прибыл на демонстрацию лично, подошёл ближе. Он обошёл машину со всех сторон, потрогал ободья колёс, заглянул под сиденье, где мерцал кристалл, и спросил: «Кто это сделал?» Я встала и поклонилась. «Я, ваше величество. Студентка Берта. Факультет бытовой магии». Король долго смотрел на меня, на машину, снова на меня. А потом сказал: «Если женщина способна создать такое, она достойна учиться там, где захочет. Приказываю зачислить её на артефакторский факультет немедленно». Ректор, стоявший рядом, открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Его усы дрогнули. Он хотел что-то сказать, но король уже повернулся к нему: «Ульрих, проследите, чтобы приказ был исполнен сегодня же». И ректору ничего не оставалось, кроме как кивнуть и ответить: «Будет исполнено, ваше величество». Я смотрела на него и улыбалась. Он смотрел на меня — и в его глазах читалось всё сразу: раздражение, гордость, удивление и что-то ещё. Что-то тёплое. Что-то, что он сам, возможно, ещё не до конца понимал.А на следующее утро, когда я проснулась в своём коттедже и вышла на кухню, я увидела её. На столе, рядом с тремя коваными розами, сидела механическая птичка. Маленькая, размером с ладонь, сделанная из серебристого металла и бронзы. Крылья — тончайшие пластины, наложенные друг на друга, как черепица. Глаза — две крошечные искорки магии, которые мерцали и переливались. Клюв — из тёмного железа, изящно загнутый. Лапки — из тонкой проволоки, с коготками. И она пела. Не просто звенела, не просто щёлкала — она выводила мелодию. Красивую, грустную, похожую на колыбельную. Я села за стол и долго слушала. Птичка поворачивала голову, смотрела на меня своими магическими глазами и продолжала петь. Записки не было. Никакого объяснения. Никакой подписи. Только маленькая механическая птичка, которая пела, сидя среди кованых роз. И я знала, кто её сделал. Знала. И улыбалась. Потому что, видимо, признавать мои победы вслух он не мог, а вот выковать птичку, которая поёт мне по утрам, — это пожалуйста. Это он мог. Я оделась, собрала вещи и пошла в Академию. Меня официально перевели на артефакторский факультет. Впереди был новый курс, новые предметы, новая жизнь. И где-то в главной башне сидел огромный медведь с седыми усами и, наверное, думал о том же, о чём думала я. О том, что жизнь — странная штука. И что эта зелёная орчанка с клыками и голосом, как иерихонская труба, не перестаёт его удивлять. А птичка пела. И будет петь. Потому что мастер, который её сделал, вложил в неё не только магию,

Глава. 22. Чак-чак медведю.

После моего перевода на артефакторский факультет жизнь в Академии изменилась. Я больше не носила серую мантию бытовика — теперь на мне была синяя, артефакторская, и старшекурсники, которые раньше смеялись над «кузнецом в юбке», провожали меня настороженными взглядами. Ещё бы: студентка, которая перевелась с бытового факультета, устроила демонстрацию перед королём и получила личный приказ о зачислении, — такое не каждый день случается. Но я не обращала внимания. Я училась. Кузнечное дело, магические сплавы, вложение заклинаний в металл — всё это было моим, родным, и я впитывала знания как губка. Однако была одна мысль, которая не давала мне покоя. Ректор. Ульрих ван Гроттен. Медведь с седыми усами, который запретил мне подходить к кузне, а потом тайно выковал для меня розы и птичку. Который наказывал меня так, что это больше походило на поощрение. Который стоял у ворот Академии в семь утра, делая вид, что проверяет кладку, и который чуть не устроил сцену ревности, когда увидел меня с капитаном Олафом. Я знала про запечатление. Я знала, что он, скорее всего, ещё не до конца понимает, что с ним происходит. И я решила: надо что-то с этим делать. Не говорить в лоб, не признаваться — это его спугнёт. А как-то по-другому. По-женски. По-доброму. По-кубански. Идея пришла неожиданно, когда я сидела в столовой с Линой, Мирой и Томасом. Мы обсуждали предстоящий праздник в Академии — что-то вроде дня основания, — и я вдруг подумала: а что, если испечь чак-чак? Настоящий кубанский чак-чак, как меня учила мать, а её — её мать. Медовый, сладкий, рассыпчатый. И подарить его ректору. Тайно. Чтобы он не знал, от кого это. Просто чтобы ему было приятно. Медведь — он же должен любить мёд, верно? А чак-чак — это мёд в квадрате. Мёд в кубе. Медовый взрыв. — Девчонки, — сказала я. — Вы когда-нибудь делали чак-чак? Лина удивлённо подняла бровь. Она была дочерью мельника и знала толк в выпечке. — Чак-чак? Это что такое?— Это такое блюдо. Сладкое. Из теста и мёда. У нас на Кубани... — я осеклась. — В общем, это вкусно. Очень вкусно. Я хочу испечь. — Кому? — тут же спросила Лина, и глаза её загорелись. — Кому ты хочешь испечь сладкое? Берта, ты краснеешь? Ты не краснеешь, ты зеленеешь, но всё равно! Кому?! — Никому, — сказала я. — Просто так. Для души. Лина переглянулась с Мирой. Мира подняла глаза от книги и тихо сказала: — У тебя аура переливается хитростью и теплом. Ты что-то задумала. Томас, который до этого молча жевал булку, вдруг оживился. — Я помогу! Я могу месить тесто! У меня руки сильные! — Ты в прошлый раз, когда месил тесто, уронил кадку и залил мукой всю кухню, — заметила Лина. — Это был несчастный случай! — возмутился Томас. — И вообще, кадка была старая! Я рассмеялась. Но план уже начал складываться. Я рассказала им про чак-чак — как раскатывать тесто, как резать его на тонкие полоски, как жарить в масле до золотистого цвета, как заливать горячим мёдом. Лина слушала с горящими глазами. Мира кивала. Томас записывал что-то на салфетке. — А кому всё-таки подарок? — снова спросила Лина. — Одному человеку, — уклончиво ответила я. — Который любит мёд. — Мёд любят медведи, — заметила Мира. Я промолчала. Лина перевела взгляд с Миры на меня, потом обратно — и вдруг ахнула. Глаза её стали круглыми как блюдца. — Берта! Ты хочешь подарить чак-чак ректору?! — Тсс! — я прижала палец к губам. — Тихо ты! Но было поздно. Томас выронил булку. Лина схватилась за сердце. Даже Мира на секунду перестала читать. А потом они все трое посмотрели на меня с одинаковым выражением: смесь ужаса, восторга и полной боевой готовности. — Это будет лучшая операция в истории Академии, — прошептала Лина. И мы начали готовиться. Рецепт чак-чака я помнила наизусть — мать научила меня ещё в детстве. Мука высшего сорта, которую Лина принесла из пекарни. Яйца от деревенских кур — их раздобыл Томас через каких-то своих знакомых. Масло для жарки — его выделил Оскар из запасов таверны, когда я объяснила, что это для «важного дела». И главное — мёд. Настоящий, гречишный, густой и ароматный. Я купила его у знакомого пасечника, который держал ульи за городской стеной. Мёд был тёмный, тягучий, с горчинкой — то, что надо для правильного чак-чака.Готовить решили у меня в коттедже. Там никто не помешает и не будет задавать лишних вопросов. Мы собрались вечером. Я раскатывала тесто и резала его на тонкие полоски — долго, терпеливо, как учила мать. Томас жарил полоски в масле, и у него почти получалось — только однажды он уронил ложку в кипящий котёл, и мы всей толпой её вылавливали. Лина отвечала за мёд — она растапливала его на медленном огне, помешивая деревянной лопаткой и бормоча что-то про консистенцию и температуру. Мира следила, чтобы никто ничего не перепутал, и заодно записывала рецепт в свою книгу — «для истории», как она сказала. Когда полоски теста были готовы, я сложила их горкой в большую миску и залила горячим мёдом. Мёд потёк золотыми струями, обволакивая каждую полоску, и запах пошёл такой, что у всех четверых заурчало в животе. Я выложила чак-чак на блюдо, придала ему форму конуса — так, как делала мать на большие праздники, — и сверху посыпала толчёными орехами. — Это... это прекрасно, — выдохнула Лина. — Берта, это произведение искусства. Если ректор не растает от этого, он не медведь, а камень. — Он растает, — уверенно сказала я. — Но сначала надо доставить это в его кабинет. И тут началась вторая часть операции. План был такой: завтра утром, когда ректор уйдёт на заседание совета магистров, мы проникаем в его кабинет и оставляем чак-чак на столе. Без записки. Без подписи. Без единого намёка на то, кто это сделал. Просто сладкий подарок от неизвестного доброжелателя. Медведь должен заинтриговаться. Медведь должен начать искать. Медведь должен думать. — А если нас поймают? — спросил Томас, и голос у него дрогнул. — Не поймают, — сказала я. — Если всё сделать правильно. — А если поймают? — настаивал он. —

Глава. 23. Ночная прогулка.

Он пришёл глубокой ночью. Я спала в своём коттедже, у реки, и мне снилось что-то хорошее — кажется, степь, кажется, песня, кажется, дом. А потом сквозь сон я почувствовала, как чьи-то руки подхватывают меня вместе с одеялом, поднимают в воздух и несут куда-то. Я попыталась проснуться, но одеяло было тёплым, уютным, и я только пробормотала: «Кузьмич, отстань, я сплю» — и снова провалилась в дрёму. Очнулась я уже в саду. В том самом академическом саду,