Ксения Чуева. Шепот касания

Глава 1

Эва Гринерс

Ксения Чуева. Шепот касания

Я всегда просыпалась за несколько секунд до будильника. Эта привычка сформировалась у меня из необходимости контролировать всю свою жизнь. Каждое своё движение.

Однако, будильник я всё равно заводила. Хотелось быть обычным человеком, как все. Я хлопала по нему рукой, потому что так было нужно. А ещё потому, что это было безопасно.

Это был важный момент.

Дома я могла трогать вещи. Все подряд. Без последствий.

Я могла сжать край простыни, провести пальцами по тёплой кружке, опереться ладонями о стол — и ничего не происходило. Ни шёпота. Ни вспышек. Ни чужих жизней, решивших внезапно пролезть в мою голову.

Иногда я даже проверяла. Так, из чистого упрямства.

Трогала предметы чуть дольше, чем нужно, словно вызывая их на дуэль.

Молчали. Вели себя прилично. Хорошие вещи, мои. Воспитанные.

На сковородке вкусно шкворчала глазунья, одуряюще пах свежесваренный кофе, телевизор бормотал новости негромко — я почти не вслушивалась. В такие моменты я забывала, что я — не как все. Ну, с лёгкими странностями. У кого их нет?

О том, что я конкретно с приветом, жизнь напоминала тогда, когда я начинала куда-нибудь собираться. В данном случае — на работу. А ещё точнее — в командировку на Карельские петроглифы.

Я открыла дверцу шкафа и привычно усмехнулась.

Если бы выражение «менять как перчатки» придумали сейчас, то явно это было бы обо мне. Перчатки у меня были на любой случай жизни, смерти и иных приключений.

Дневные, вечерние, рабочие.

Тонкие, плотные, «чтобы не бросалось в глаза» и «чтобы не умереть эмоционально».

Были и красивые. Потому что если уж сходить с ума, то со вкусом.

Это не было хобби. Хобби приносят радость.

Мои же перчатки были необходимостью. Моей второй кожей рук, когда я находилась вне дома.

Я выбрала серые — универсальные. Надела, поправила и глянула на себя в зеркало.

Лицо у меня было обычное. Красивое даже, если не знать, что в голове. Глаза смотрели внимательно и немного насмешливо. Потому что если не иронизировать над собой, сходить с ума было бы совсем грустно.

На двери у меня висела грифельная доска. На таких, обычно, люди, живущие вместе, оставляют друг другу записки, а парочки рисуют милые глупые сердечки цветными мелками. Моя доска была сугубо интерьерная, потому что отношений у меня не было.

Нет, желающие находились. Регулярно.

Но мой небогатый опыт показывал, что в голову другим людям лучше не лезть и мыслей их не читать. А у меня так не получалось при всём желании. После нескольких попыток мне проще было считать, что я тупо не создана для отношений, ячеек общества и вообще для социума.

Я вышла из дома, кивнула консьержу, получила в ответ его обычное «хорошего дня» и ускорила шаг, направляясь к стоянке. Мне нужно было поторопиться — заскочить на работу в музей за документами и пилить часов семь-восемь до Петрозаводска.

В музее всё текло как положено. Перчатки здесь были не странностью, а пропуском в профессию. Реставратор без перчаток — как хирург без них.

— Ксения Дмитриевна, вы слой уже смотрели? — спросил мастер, не подходя ближе, издалека.

— Конечно, — сказала я. — Он притворяется стабильным, но я ему не верю. Вернусь — мы с ним продолжим.

Мастер хмыкнул.

— Ты на петроглифы? Вандализм ликвидировать?

— Ага.

— Ну хоть воздухом подышишь, а то всё пылюкой нашей, да красками.

Я взяла всё, что нужно: кисти, реактивы, специальные смыватели, респираторы и отправилась в дорогу.

Поезда, автобусы и самолёты были для меня личной китайской пыткой: слишком много людей, слишком много вещей, слишком много случайных касаний. Машина же была идеальна. Закрытая капсула. Металл, пластик, руль, который знал только меня. За рулём я могла путешествовать спокойно.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Странно, но это было как… предвкушение. Сердце стучало радостно и громко, как набат.

На половине пути я свернула к маленькой придорожной кофейне. Тихой, полупустой. Взяла кофе и булочки, устроилась у окна, достала из сумки папку, чтобы ещё раз рассмотреть фотографии.

Я знала, что сейчас будет. Стоило взять их в руки — даже в перчатках — как внутри поднималась волна. Сердце колотилось так, будто я стояла на краю пропасти. Не той, где падают и ломают кости, а той, где шаг — и тебя подхватывает воздух.

Не падение.

Полёт.

Карельские петроглифы тянули меня давно. С первого взгляда. С первой лекции. С первой чёрно-белой иллюстрации в учебнике. Мне всегда казалось, что они смотрят в ответ. Они вызывали любопытство, восторженный страх и вот это чувство парения. Я столько раз хотела туда поехать.

И столько раз что-то не складывалось.

А теперь вот — вандализм чьих-то гадких ручонок. Такая рабочая прозаичная причина.

Я рассматривала фотографии повреждений, линии, пятна, чужую краску на древнем камне — и чувствовала то же, что и прежде. А ещё, как будто меня туда звали. Настойчиво. Почти нетерпеливо.

Я подняла голову, чтобы перевести дыхание, и наткнулась на взгляд.

Рыжеватый парень сидел за столиком у стены и смотрел на меня с той самой лёгкой улыбкой, которую я уже видела. Где-то. Несколько раз. А где? Тоже в кофейне, точно. У музея, куда выхожу в обеденный перерыв.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить.

Да. Точно. Он.

Рыжий кивнул — спокойно, без намёка на вторжение. Я ответила тем же. Совпадение было странным, но не настолько, чтобы портить себе момент. Наверное, если бы у меня была паранойя — я бы подумала, что рыжий меня преследует.

Я снова посмотрела на фотографии.

Когда подняла голову во второй раз, парень уже смотрел в окно.

Через несколько минут я закрыла папку, расплатилась и вышла.

В Петрозаводске я была ближе к вечеру. Созвонившись с местным музеем, сообщила, что приехала и завтра с утра готова приступить.

Есть не хотелось. В гостинице торчать тоже. Хотелось кофе и немного размяться после долгих часов за рулём.

Поразмыслив, я решила, что можно и сегодня добраться до места преступления вандалов и, соответственно, на своё рабочее место в ближайшие несколько дней. Оценить ущерб, прикинуть объем работы… да и просто погулять.

С собой я взяла только сумку с тонким палантином и документами. Остальное, поколебавшись, оставила в гостинице, от всей души надеясь, что меня не обворуют.

Ценного у меня ничего не было, а вот рабочие

Когда я оказалась почти на месте, остановилась резко, хотя до этого шла ровным размеренным шагом. Огляделась. Воздух здесь был другим: прохладным, чистым, будто промытым до прозрачности. Немногочисленные туристы уже расходились. Кто-то спешил к машине, кто-то оглядывался напоследок, делая фотографии. Люди говорили негромко, словно место само диктовало тон. Я сделала над собой усилие и прошла мимо.

Петроглифы открывались не сразу. Не как экспозиция — скорее как тайна, которая не торопится быть раскрытой. Линии выступали из камня мягко. Фигуры — лодки, звери, человеческие силуэты — были простыми и точными, как первые слова в языке, который ещё не успел обрасти лишним. Они не кричали о себе. Они просто были.

Я стояла и смотрела, и внутри поднималось то самое чувство — не резкое, не болезненное, а глубокое и тёплое. Восторг без суеты. Покой без пустоты. Как будто мир вдруг совпал сам с собой, и мне посчастливилось оказаться в этой точке совпадения. Мне не хотелось прикасаться. Не хотелось анализировать. Я просто позволила себе быть здесь — среди камня, воды и следов тех, кто однажды тоже смотрел на этот мир и решил оставить знак: мы были.

Я рассматривала это чудо, послание из прошлого и память моя словно возвращала меня домой. “Где этот дом, какой он?”

Подойдя вплотную, я присела на корточки, всмотрелась. Мне показалось, что поверхность камня пошла лёгкой рябью, как вода. Наверное, голова закружилась…

Я сняла перчатку и безотчетно протянула руку, чтобы коснуться, услышать, прочитать, понять… А потом резко её одёрнула, испугавшись. Ещё у меня резко засвербило в затылке, и я обернулась.

В нескольких шагах от меня стоял тот самый рыжий из кофейни. Больше вокруг никого не было. Наверное, я должна была испугаться, но на душе было спокойно. Волнительно слегка, но не страшно.

Рыжий смотрел на меня благожелательно, с хитринкой. Он молчал, однако я отчётливо услышала его голос у себя в голове: “Ступай, ступай, не бойся.”

Сознание плавилось слегка и плыло. Я повернулась обратно к камню и решительно коснулась его ладонью.

Мир дёрнулся — резко, без предупреждения. Не вспышкой даже, а сразу несколькими слоями, наложенными друг на друга. В голове что-то щёлкнуло, и тишина рассыпалась.

Даты.

Рваные, несвязанные.

…шестой…

…тысяча восемьсот…

…не время ещё…

Чужие слова прорезались сквозь шум — обрывками, без контекста, будто кто-то листал книгу слишком быстро.

«Не тронь, грех».

«Сие знамение оставлено».

Французская речь вклинилась внезапно, мягко, почти ласково.

«Ce n'est pas fini…»

«Touchez ici.»

Образы накатывали один за другим: вода, камень, огонь, чьи-то руки — голые, без защиты. Восторг сменился давлением, полёт — падением. Пространство потеряло глубину, время распалось на осколки, и я вдруг отчётливо поняла, что больше не стою на земле.

Последней мыслью было удивление — не страх.

“Вот значит как”.

Потом камень ушёл из-под пальцев, небо провернулось, и темнота сомкнулась мягко, почти бережно.

1883 год. Гатчина. Резиденция Александра III

Обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев, привычно одёрнув свой китель, зашёл в кабинет императора. Александр Третий встретил его приветливо, что вызвало облегчение у политика, знающем не понаслышке не самый простой характер государя.

— Осмелюсь доложить, Ваше Император…

— Доложите, — благодушно перебил Александр. — Присаживайтесь, Константин Петрович. Разговор, как я понимаю у нас намечается долгим, а в ногах правды нет. Что нового по нашему делу?

— Все факты проверены и перепроверены. Сомнений не остаётся. На вашего отца напали люди, одержимые бесами или кой-то иной нечистью. Изначально члены организации “Народ и воля” не планировали покушения, но попав в лапы дьявольских сил, всё же решились на подобное злодейство.

— Это я и без вас знаю. Больше интересует, какие меры вы предприняли, чтобы подобная пакость по столице больше не расползалась… Ну и по другим городам тоже. Что предприняла для этого ваша хвалёная “Священная дружина”? Уж больно много казённых денег мы тратим на её тайное содержание, но по слухам в Санкт-Петербурге становится всё больше и больше необъяснимых явлений.

— Так, — попытался оправдаться Победоносцев, — и место Пётр Великий выбрал для столицы не самое простое. Тут и языческие захоронения раньше были и болота, хранящие в себе…

— Я знаю, на чьих костях стоит град Петров! — резко потерял терпение император. — И что теперь? С землёй его сравнять, раз вы справиться не можете?

— Никак нет, Ваше Величество. Никак уничтожать нельзя. Но с прискорбием могу констатировать тот факт, что “Священная дружина” не пригодна для борьбы с бесовскими проявлениями. Почти все, тайно собранные по всей стране и привлеченные к её работе чудодейственные старцы, медиумы и прочие, говорящие с духами, оказались либо невменяемыми дураками, либо первостатейными прохиндеями.

— Одних лечить, а других на каторгу! — прозвучал суровый приговор Александра. — Вас самого куда? К первым или вторым?

— Куда определите, туда со всем смирением и направлюсь, — вздохнул обер-прокурор. — Но осмелюсь доложить, что всё же и зёрна в этих плевелах обнаружить удалось. Без малого тридцать человек имеют в себе таланты. Слабенькие, правда. Если же приплюсовать к ним….

— Церковь не трогаем. У них свой пост, а у нас — свой.

— Как скажете, Ваше Величество. Я же считаю, что “Священную дружину” необходимо расформировать, оставив лишь небольшой тайный полицейских отряд. И… Я имел сложнейший разговор с Митрополитом. Специально для этого в Москву ездил. Только вчера вечером вернулся. По всем статьям получается, не будет сильных способностей у тех, кто родился и живёт сейчас. Как бы они проявляются, конечно, но не в полной мере. Вот так бывает.

— Да что вы мнётесь, как красна девица! Константин Петрович! Раз уж откровенно говорим, то не держите камень за пазухой.

— Можно набрать необходимые кадры! — собравшись с духом, выпалил Победоносцев. — По роду своей деятельности я знаю о многих тайнах, которые светскому обществу знать не положено. В карельских лесах имеется несколько странных мест, объединённых в общее Место Силы. Оно соединяет прошлое, настоящее и будущее. И если на время оживить языческое Место Силы, то мы сможем из других времён привлечь души тех, кто справится с нечистью во всех её проявлениях.

— Интересно… — задумался Александр. — Прямо из прошлого чудо-богатырей вызовем? Илью Муромца да Добрыню Никитича?

— Прошлое Митрополит категорически запретил трогать. По его мнению, нельзя людей, когда-то грехов набравших, снова оживлять. Бог дал, Бог взял. Обратно только Сатана из Преисподней всякую нечисть возвращает. Нужно смотреть в будущее. На души, которые в нашем времени нагрешить не успели. Именно такие лучше всех будут чувствовать диавольские козни.

— И кто же к нам

— Того никто не ведает. Но встретим, приветим и к службе подготовим. Монастыри примут избранных. А как найдут дорогу? Избранных путь сам отыщет. Остаётся лишь довериться ему.

— Чудно… Обещаете, что это будут не очередные самозванцы, а хорошие бойцы, чующие нечисть?

— Ваше Величество. Пока в деле не увидим, не узнаем. Но по мне, такой шанс упускать не стоит. Вы не представляете, насколько Митрополит был раздражён тем фактом, что я предложил на время оживить древнее место, что было ещё до волхвов — многобожников. Лучше поторопиться с решением, государь. А то ведь Митрополит и передумать может.

— Действуйте, Константин Петрович! — словно шашкой рубанул ладонью воздух Александр. — И смотрите! На этот раз не подведите меня!

Уже через неделю в глухих карельских лесах ночью при полной луне группа монахов ходила по мягкому мху, ковром покрывающего старые гранитные плиты с выбитыми богопротивными фигурками.

Неистово крестясь, служители Господа в одних только им понятных местах втыкали в землю странные, почти истлевшие от времени дубовые колья с нанесенными рунами давно ушедшей цивилизации. Ох и святотатство, пользоваться реликвиями забытой веры! Но против сил Преисподней любые средства хороши… И милостивый Господь простит это прегрешение своим верным сынам.

Глава 2

Приходила я в себя постепенно, как будто всплывала из глубокой, тёплой воды. Сначала было ощущение тела — удивительно лёгкого, почти невесомого. Потом — запах. Тонкий, едва уловимый, дымный, словно где-то неподалёку тлели угли или давно погас костёр, но память о нём ещё держалась в воздухе.

Я лежала на земле. Под спиной мягко пружинил ковёр из сосновых иголок, сухих, чистых, пахнущих солнцем и смолой. Было тихо. Не той музейной тишиной, в которой слышно собственное дыхание, а глубокой, природной — спокойной, принимающей. Я открыла глаза.

Мир вокруг выглядел почти тем же — сосны, камень, свет, — и всё же что-то было не так. Неуловимо. Как в комнате, где вроде бы ничего не переставляли, но ты сразу чувствуешь: здесь кто-то был. Воздух казался плотнее, свет — мягче, тени — гуще.

Мне было… спокойно. Я даже удивилась этому ощущению и мысленно перебрала слова, пытаясь подобрать точное.

Спокойно — не совсем.

Хорошо — слишком просто.

И вдруг нашлось: благостно.

Слово странное, старомодное, но удивительно подходящее.

Впрочем после этого ко мне пришло осознание того, что лежу я голая, покрытая лишь непонятной грубой тряпицей, а иголки покалывают мне спину не через тонкий свитшот, а царапают кожу безо всяких препятствий. По шее пробежало какое-то насекомое, шустро перебирая лапками и я подскочила, держа дерюжку на груди, чтобы не свалилась. А потом почувствовала прикосновение. Чью-то руку. Она держала мою — осторожно, но уверенно. Кожа была сухой, тонкой, как старый пергамент, тёплой, живой. Надо мной склонился человек.

Старик — или, вернее, очень пожилой мужчина. Лицо его почти скрывала белая борода, густая, неровная, с такими же белыми, кустистыми бровями. Глаза — светлые, внимательные, смотрели на меня без тревоги, но с ожиданием, словно он ждал именно этого момента.

На нём была простая тёмная одежда — длинная, свободная, подпоясанная верёвкой. Поверх — грубый, выцветший плащ или ряса, не сразу поймёшь. На голове — простая шапочка, тоже тёмная, без украшений.

Я моргнула.

— Мне… — голос прозвучал глухо, будто не совсем мой. — Мне что, плохо стало? Я… сознание потеряла?

— Очнулась дева, — сказал он негромко. — И то, слава Богу.

Речь его была немного странной, не современной. Он помог мне сесть, а потом… я уперлась руками, чтобы встать.

Земля ударила в ладони — и мир разом треснул.

Сначала звук. Глухой, тяжёлый, будто под самой кожей: топот копыт, сбивчивый, рваный, всё ближе. Скрип тележных осей. Металл о металл. Чей-то короткий, злой окрик.

Потом — голоса, сразу много. Не слова, а обрывки, как если бы кто-то рвал ткань на лоскуты.

«Не пущай…»

«Матушка… матушка…»

«Господи, спаси и сохрани…»

Вдруг — песня. Девичья, тонкая, на одном дыхании. Всего две строчки, оборванные на середине, будто певицу резко дёрнули за плечо. Мелодия застряла в голове, завибрировала, пошла кругом.

Запах дыма. Кислый, сырой. Пот и кровь.

Картинки накладывались одна на другую: босые ноги по холодной земле, подол, испачканный глиной, узелок в руках, выскальзывающий, падающий. Чужой плач — высокий, захлёбывающийся. И рядом — чужая мысль, чёткая, как удар: успеть бы до темна.

Кусок дерюги, в который я куталась, добавил своего: озноб, долгая дорога. Женщина, считающая шаги, чтобы не сойти с ума. Раз, два, три… не оглядываться.

И вдруг — тишина. На долю секунды.

А затем — страх, древний, плотный. Страх перед лесом. Перед ночью. Перед тем, что не имеет имени.

Информация шла валом, без очереди, без жалости. Даты мелькали, как искры — 1647, 1663 — и тут же гасли. Чужие имена всплывали и тонули, не успев оформиться.

— Где мои перчатки??? — закричала я, пытаясь перекричать этот страшный поток. Мне казалось, что ещё немного, и я не выдержу.

— Ах, ты напасть, — засуетился Филарет, — голова два уха, возьми вот рукавицы мои, ох, беда… Как есть — запамятовал!

Я натянула устрашающего размера рукавицы, в каждую из которых могло уместиться обе мои ноги и теперь неловко куталась в импровизированный, местами драный, “палантин”. Поток отпускал медленно, неохотно.

“Ограбили меня, что ли?!”

— У меня… у меня же ещё сумка была! С документами.

Я завертела головой. Старик покачал головой и чуть сжал мою руку.

— Оставь, пустое, — сказал он спокойно. — Пойдём со мной в скит. Отдышишься.

Я хотела возразить сначала. Спросить. Но не сделала ни того, ни другого. Просто кивнула. Поняла, что так надо.

Старик повернулся и пошёл, не оглядываясь, уверенный, что я последую за ним. И я пошла — всё ещё не до конца понимая, что происходит, но доверяя своему странному спутнику полностью. Только куталась в тряпку эту, да поправляла широченные рукавицы, которые доходили мне до локтя.

Скит оказался совсем рядом — небольшая изба, почерневшая от времени, прижавшаяся к скале так, будто росла вместе с ней. Ни табличек, ни дорожек, ни других следов цивилизации вроде ограждений или фонарей.

Я замялась у порога, не зная, как здесь принято. Старик вошёл первым, пригласив меня жестом. Внутри было тепло, пахло дымком, травами и чем-то ещё — сухим и терпким.

— Как вас… — начала я и осеклась, не зная, как спросить правильно.

— Филарет, — сказал он просто. — Раб Божий.

Я кивнула и, помедлив, представилась в ответ:

— Ксения.

— Знаю, — сказал он. — Ксения Дмитриевна.

Я вздрогнула.

— Простите… — начала я. — Мы ведь только что… Я вам не представлялась полностью. “Может, он всё-таки знает, где моя сумка с документами? И, кстати, мне бы хоть во что-нибудь одеться. Как же я без перчаток…”

Старик улыбнулся — мягко, ласково. Погодь, я одёжу тебе сыщу, тут где-то была, ох, грехи наши тяжкие… До рассвета ещё есть время. Ты спокойная. Не мечешься. Это хорошо.

Он говорил так, будто сравнивал меня с кем-то. Я неловко присела на лавку, оглядываясь, пытаясь уложить происходящее в привычные рамки.

— Мне вообще-то… — я запнулась, подбирая слова. — Мне нужно в гостиницу. Меня, наверное, уже ищут. И завтра на работу. Я по делу приехала. Петроглифы… там вандализм был. Кто-то краской…

Он махнул рукой, будто я заговорила о пустяке.

— Ничего, — сказал он спокойно. — Отмоется. Камень терпеливый. Не первый раз.

Я нахмурилась. — Но мне правда нужно…

— Завтра, — перебил он мягко. — Завтра сходим. До монастыря. Я тебя туда отведу.

— Какого монастыря? — спросила я уже тише.

— Там разберёмся, — ответил он. — Я ж тебя только встретил.

В этом «только» было что-то странное. Слишком объёмное.

Отец Филарет выдал мне длинное платье, точнее, сарафан, рубаху и платок. Я забилась в угол между лавкой и печкой и, ёжась от неловкости, натянула всё это на себя. В этих “варежках” то был тот ещё квест. Повязала платок на шею зачем-то, как шарфик. Или на голову нужно было?

Он поставил передо мной чашку с тёмным, рубиновым отваром.

— Пей. Брусника. Для головы полезно.

Я взяла чашку двумя руками, сделала глоток — и вдруг поняла, что сопротивляться не хочется. Всё вокруг воспринималось как сон, но не зыбкий, не пугающий. Скорее как состояние, в котором ты точно знаешь: пока можно быть здесь.

Легла на лавку — жёсткую, узкую, совершенно не соответствующую моим представлениям о комфорте. В обычной жизни я выбирала матрасы долго и придирчиво, спала чутко, как принцесса на горошине. А здесь — положила голову на согнутую руку и уснула сразу. Глубоко. Без мыслей.

Проснулась от лёгкого прикосновения.

— Вставай, Ксения. Ксенюшка, — сказал Филарет тихо. — Пора. Дорога длинная. До обеда, думаю, дойдём.

Снаружи только занимался рассвет. Мир был серо-голубым, свежим, будто только что созданным.

— Пойдём, — сказал он. — Помолясь. И мы пошли.

Я не оглядывалась. Где-то далеко остались гостиница, машина, сумка с документами и инструментами. Ещё дальше — музей, работа, привычная жизнь.

Я шла за стариком к неизвестному монастырю, не задавая ни одного вопроса. Он тоже помалкивал.

Тропа была узкой, утоптанной, будто по ней ходили веками, и лес расступался перед нами неторопливо, без спешки. Сосны стояли высокие, светлые, воздух был наполнен запахом хвои и нагретой земли. К полудню солнце поднялось выше и стало припекать — мягко, по-летнему, как это бывает на севере: без жара, но с настойчивостью. Где-то между стволами поблёскивала вода, перекликались птицы, и всё вокруг казалось удивительно цельным, как хорошо собранная картина.

Мне было немного тяжеловато идти в гору — тело напоминало о себе, о непривычке к таким прогулкам, о том, что обычно моя физическая активность заканчивалась на музейных лестницах. Я дышала глубже, чувствовала, как ломит спину, поясницу и выступают на лбу капельки пота. Я утирала их рукавицами и шагала дальше, не жалуясь. Как говорится: “и не такие метели в хлебало летели”, простите.

К монастырю мы вышли ближе к обеду. Он возник неожиданно — не на возвышении, не напоказ, а будто всегда был частью этого леса. Светлые стены, тёплый камень, тишина, в которой не было пустоты. Колокольня молчала, но даже в этом молчании чувствовался порядок.

Нас встретили сразу. Без удивления. Без вопросов. Так принимают тех, кого ждали. Филарета знали — кивали ему с уважением, кто-то перекрестился, кто-то просто улыбнулся. Меня проводили внутрь, усадили, дали воды, потом горячей похлёбки и хлеба. Я ела молча, с благодарностью.

Потом мне принесли одежду получше. И, слава Богу, перчатки! Простые, грубоватые, но как же я им обрадовалась!

— Вот так хорошо, — сказал молодой монах спокойно. — Можно и на беседу.

Слово это он произнёс с ударением, и мне почему-то сразу стало ясно: разговор будет особенным.

Когда меня повели дальше, коридоры стали тише, шаги — глуше. Мы остановились у массивной двери из тёмного дерева. Она выглядела старой, но надёжной — такой, что закрывается и от глаз, и от ушей.

Внутри оказалось тесно. Келья была переделана под рабочий кабинет — строго, без излишеств, но с ощущением власти, которая не нуждается в украшениях.

За столом сидел мужчина.

Первое впечатление было почти обманчивым. Немолодой, неброский, с выцветшим лицом и невыразительными чертами. Такие люди легко теряются в толпе — взгляд скользит мимо, не за что зацепиться. Если бы я увидела его в иной жизни, то, вероятно, не запомнила бы вовсе.

Но стоило нашим взглядам встретиться — и всё встало на свои места.

Глаза у него были внимательные, цепкие, слишком живые для такого внешнего спокойствия. Он смотрел без нажима, почти мягко, но это была та мягкость, за которой чувствуется привычка к подчинению других. Ум — холодный, острый, опасный.

Он поднялся, вышел из-за стола и слегка склонил голову — жест без показной любезности, но безупречно выверенный.

— Разрешите представиться, Ксения Дмитриевна, — произнёс он ровно. — Обер-прокурор Святейшего синода и личный порученец Его Императорского Величества Александра Третьего. Действительный тайный советник Константин Петрович Победоносцев.

Я стояла и смотрела на него, чувствуя, что это встреча с человеком, который точно знал, зачем я здесь.

Глава 3

Он указал мне на стул напротив. Я села аккуратно, выпрямив спину, сцепила пальцы — привычка, выработанная годами самоконтроля. Победоносцев вернулся за стол, сложил руки домиком и некоторое время молча рассматривал меня, будто примеряясь.

— Перейдём к сути, Ксения Дмитриевна, — наконец сказал он. — При непосредственном участии Его Императорского Величества Александра Третьего мною была учреждена особая структура. Тайная. Её задача — противодействие проявлениям сил, которые Церковь и государство справедливо считают недопустимыми.

Он сделал паузу, словно ожидая реакции. Я кивнула — вежливо, без комментариев.

— Организация показала себя… неудовлетворительно. Люди гибли, — он произнёс это без нажима, как констатацию. — Ошибались. Не справлялись. Тогда было принято иное решение. Мы обратились к… механизму, способному привлекать из будущего тех, кто потенциально может противостоять подобным явлениям.

Он прищурился.

— Пока понятно?

— В целом — да, — спокойно ответила я. — Звучит как фантастическая авантюра.

Уголок его губ

— Выбор людей от нас не зависел, — продолжил он. — Мы ожидали увидеть крепких, закалённых мужчин. Военных. Либо хотя бы людей с соответствующим складом.

Он посмотрел прямо на меня.

— Но вместо этого появились вы. И… подобные вам.

— Женщины, — подсказала я. — Страшно подумать.

— Непрактично, — сухо поправил он. — И, признаюсь, крайне неудобно.

— Взаимно, — ответила я без злобы. — Если я не подхожу под техническое задание, может, вернём меня обратно? У меня вообще-то работа, дом, своя жизнь — плохая или хорошая, но своя.

Он медленно покачал головой.

— Это невозможно. Выбор уже сделан. Обратного пути нет. Даже если бы я этого желал.

— А вы желаете? — уточнила я, чуть наклонив голову.

— Более чем, — неожиданно честно сказал он. — Мы готовились к одному, а получили другое. Но выбора у нас больше нет. Остаётся лишь сотрудничество.

— Звучит как приговор, — заметила я. — Но суть в том, что помочь я вам ничем не смогу. У меня нет ни силы, ни оружия, я обычный человек.

Он смотрел на меня долго, пристально, словно решая что-то про себя..

— Вы в этом уверены? — наконец спросил он. — Странности есть? Необычные ощущения. То, что вы предпочитали не обсуждать и не объяснять. Было? Не пытайтесь что-либо скрыть от меня. Кое-что я о вас уже знаю, так уж получилось. Есть у вас…

Я усмехнулась — коротко, почти невесело.

— Если вы сейчас скажете «дар», я встану и уйду. Даже если дверь заперта.

— Скажу «особенность», — спокойно ответил он. — И попрошу вас рассказать о руках.

Я машинально убрала ладони с коленей.

— Плохо, — сказала я. — С ними всё плохо.

— Подробней.

Я вздохнула.

— Проявилось это, когда я стала взрослеть. Не сразу, постепенно. Сначала — вещи. Берёшь предмет, а в голове всплывает… мусор. Цифры. Даты. Обрывки слов. Иногда — целые фразы. Не всегда понятно, откуда и к чему. Как будто радио ловит чужие волны.

Он слушал очень внимательно.

— А люди?

Я скривилась.

— А вот люди — ещё хуже. Если касаюсь человека, — я сделала паузу, прогоняя сквозь себя неприятные воспоминания, — случайно или нет, начинаю слышать его мысли.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— И знаете что? Люди гораздо неприятнее, чем есть на самом деле. Даже самые лучшие из них. Они там, в голове, не церемонятся. Бывает, человек улыбается тебе в лицо, а сам такое думает… Лучше совсем не знать.

— Вы научились это контролировать?

— Я научилась не прикасаться, — сухо ответила я. — И не заводить отношений. И держать дистанцию. Это, знаете ли, сильно упрощает мою жизнь.

Победоносцев откинулся на спинку стула.

— Поэтому перчаточки не сымаете, понятно… То, что вы описываете, Ксения Дмитриевна, — это не болезнь и не проклятие ваше. Это выраженная форма экстрасенсорной чувствительности. Причём крайне редкой интенсивности.

— Суперсила, — вздохнула я. — Великолепно. Всю жизнь мечтала.

— И именно поэтому вы здесь, — тихо сказал он. — Вы — инструмент для нашего дела.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Даже не человек, — прошептала я, — вы бы хоть поделикатнее были, господин Победоносцев, раз вам мужланы не достались.

Однако Победоносцева, кажется, занимала совсем иная мысль — далёкая от моих душевных переживаний и уж точно не склонная к сочувствию. Он смотрел не на меня, а как будто сквозь, прикидывая что-то в уме, взвешивая, сопоставляя. Потом внезапно поднялся, обошёл стол и остановился совсем близко.

— А давайте проверим, — сказал он неожиданно легко и протянул мне руку. Глаза его при этом блеснули живо, почти азартно. — Сможете ли вы прочитать, об чём я сейчас думаю?

Я внутренне ощетинилась. Только что ведь объяснила, что ненавижу это всё... Но во мне что-то щёлкнуло — какая-то злость, приправленная упрямым задором.

Я откинула голову, посмотрела на него снизу вверх и ответила нарочито развязно:

— А пожалллста.

Стянула перчатку и взяла его за руку.

Мгновение — и мир дёрнулся, словно картинку резко сменили. Никаких дат, никакой мешанины. Только чёткая, холодная мысль, сформулированная ясно, без слов:

“Хорошая девица. Спокойная. Послушная. Обучаемая. Проблем не доставит.”

Я резко отдёрнула руку, будто обожглась.

— Может, ещё и удобная?! С чего вы взяли? — спросила я вслух, прищурившись. — Может, я сейчас устрою дебош. Или истерику. Или вообще подожгу вам тут что-нибудь.

Он рассмеялся. Не зло, не громко — коротко и искренне, как человек, получивший именно тот результат, на который рассчитывал.

— Нет, Ксения Дмитриевна, — сказал он, качнув головой. — Не учините. Вы слишком хорошо воспитаны, слишком умны и слишком привыкли держать себя в руках.

Я решилась задать вопрос, который не выходил у меня из головы.

— Скажите… А кто был тот… ну, рыжий. Он же из ваших?

Победоносцев нахмурился и пожевал губами, явно не понимая о ком идёт речь.

— Рыжий? Какой рыжий, не знаю я никаких… Аааа, шельма. Да. Конечно. Только вот что, Ксения Дмитриевна… Давайте об этом позже. Время придёт — сами всё узнаете.

Он сделал шаг назад и снова сел за стол.

— А теперь позвольте мне рассказать вам, что будет дальше.

Господин Победоносцев не обманул: дальше всё происходило так, как он мне поведал.

Меня поселили в небольшой келье. Простая кровать, стол, лавка, окно. Никаких лишних вещей — и это было прекрасно. Чем меньше предметов, тем меньше мусора в голове. Перчатки я носила по-прежнему, и никто не делал на этом акцента. Здесь вообще редко задавали лишние вопросы.

Первое время меня учили самым простым вещам. Как сидеть. Как вставать. Как держать спину. Как входить в комнату и как из неё выходить. Как обращаться к старшему по сану. Как молчать — и это, пожалуй, было самым приятным.

Этикет и манеры давались мне легко. Подозрительно легко. Я схватывала всё с первого раза, будто не училась, а вспоминала. Молодой монах, приставленный ко мне для занятий, поначалу смотрел настороженно, потом — с уважением, а через неделю уже не скрывал удивления.

— Вы как будто заранее знаете, что будет дальше, — сказал он однажды.

Я пожала плечами.

— Просто слушаю.

Я и правда слушала. Не людей — пространство. Ритм. Интонации. Настраивалась, как настраивалась всю жизнь, только раньше не знала, что это именно настройка, а не странность характера.

Меня учили письму — не современному, а аккуратному, выверенному, с правильным нажимом. Речи — без суеты, без лишних слов. Движениям и этикету. И всему этому я обучалась так же легко, как будто мир XIX века принимал меня без сопротивления.

Осознание того, что я нахожусь в прошлом, пришло не сразу — и не как удар. Скорее, как факт, который нужно учитывать.

Иногда со мной занимались иначе. Меня приводили в небольшую комнату и просили взять предмет — простой, обыденный. Чашку. Ключ. Платок. Задавали о них вопросы. Теперь я с азартом любопытного щенка, хваталась за всё, чтобы научиться не просто “слышать” информацию, но и складывать её в связную картину.

— Не спеши, — говорил старший монах. — Почувствуй сперва.

И я училась не нырять с головой. Не хватать всё сразу. Дар отзывался, но подчинялся неохотно — он привык гулять сам по себе, неприрученный. Иногда у меня получалось. Иногда — нет.

— Любым даром можно научиться управлять, — сказал однажды отец Филарет. — Но не сразу. И не силой.

Я запомнила эти слова.

Ночами я спала крепко. Без тревоги. Без голосов. Победоносцев появился не сразу — почти что через полгода. Я кажется даже забыла о нём — так увлеклась обучением. Именно тогда меня снова позвали.

Он посмотрел на меня внимательно, как человек, сверяющий ожидания с результатом.

— Мне сказали, что вы быстро освоились, — сказал он.

— Я всегда хорошо адаптируюсь, — ответила я, чувствуя, что грядут перемены.

— Именно, — кивнул он. — Это и есть проявление вашего дара — в смысле и это тоже. Вы не только чувствуете прошлое. Вы умеете в него входить. Настраиваться. Потому вам легко здесь. Но зато будет тяжело там, где другим — просто. Всё имеет две стороны медали, м-да.

Я сжала пальцы в перчатках. Ждала.

— Ваше обучение здесь подходит к концу. Дальше будет служба. Но прежде — присяга. Да-да, не смотрите так удивлённо и недоверчиво. Самая настоящая присяга. Вы ведь теперь стражницы.

— Вы? — переспросила я, — значит, я познакомлюсь с остальными?

Победоносцев кивнул, а я немного напряглась — не любила новых людей в своей жизни. Впрочем, жизнь теперь была другая. Возможно, изменилось и это.

Глава 4

Нас собрали в зале с высокими окнами. Я оглядывалась на своих четырёх коллег — таких же потерянных и одновременно собранных, как и я сама. В наших аккуратных бело-синих платьях и строгих шляпках мы больше напоминали выпускниц Смольного, чем женщин, которых прошлое решило рекрутировать для опасной работы. Кто-то держался уверенно, кто-то с любопытством, кто-то с едва заметным вызовом. Я ловила себя на том, что невольно любуюсь — не внешностью даже, а тем, как по-разному они существовали в этом новом времени.

Перед присягой Победоносцев лично вручил мне документы. Я пробежалась взглядом по строкам и вдруг испытала облегчение: имя оставили прежним. Чуева Ксения Дмитриевна. Фамилия Рябинина мне всегда нравилась, но эта — новая — почему-то сразу зацепила. Не разумом, а чем-то более глубоким, внутренним. Я почувствовала её своей. Не знаю, как иначе это назвать — просто… учуяла.

Когда настала моя очередь произносить слова присяги, голос дрогнул лишь на секунду. Потом я выпрямилась и сказала их чётко, осознавая: назад дороги больше нет.

После присяги нас привезли в особняк ведомства Победоносцева. Дом был роскошным: тяжёлые портьеры, ровный свет, паркетный пол блестел, как маслице, воздух свежий, пахнущий воском медовых свечей, деревом и ароматами чего-то вкусного: я уловила соблазнительные запахи жареной рыбки и свежей выпечки, поэтому настроение сразу невольно поднялось. Всё-таки в монастыре кормили сытно, конечно, но очень просто. Этих вот радостей жизни не хватало.

Я вошла в большую залу и меня сразу проводили за стол, к отведённому месту. Все девушки-коллеги уже были здесь, а ко мне подошел официант.

Победоносцев сидел во главе стола и наблюдал за происходящим словно кот за мышками: внимательно, расчётливо, но с мягкой благосклонностью.

Стол был накрыт безукоризненно. Официанты скользили по паркету, словно по льду, предлагая одно блюдо за другим: один аккуратно ставил тарелку рядом с Ириной Петровной, другой наклонялся, предлагая какие-то закуски Полине Андреевне.

Понемногу информационный поток заполнял пространство в моей голове: каждый малейший жест, каждое движение девушек создавали тонкую сеть, которую я ощущала как лёгкую вибрацию в голове. Наверное потому, что каждая обладала сильнейшим даром, на который мой “сенсор” не мог не реагировать.

Ирина Петровна сидела чуть поодаль слева, она ела с удивительным здоровым аппетитом, и я невольно улыбнулась: наверное, ей было вкусно не только есть, но и жить. Официант, освобождая место на столе, сдвинул поднос с рябчиками от неё в сторону, а Ирина уверенно и чуть возмущённо вернула его на место перед собой. Я тихонько засмеялась.

Полина Андреевна подняла бокал шампанского, и с наслаждением чуть закатила глаза, выпивая его одним длинным глотком, как после долгой жажды. Если бы я решилась сделать то же самое, меня потянуло бы на смех, танцы, объятия — всё, чего мне нельзя было себе позволить. Я сидела прямо, аккуратно держа бокал, и мысленно похвалила себя за самоконтроль, хотя немного завидовала — наверное, я выглядела так, словно кочергу проглотила.

Анна Львовна прошла мимо, задев стул рядом, тот почти упал на меня, потянув за собой со стола салфетку и столовое серебро. Она даже не моргнула, легко извинилась и прошествовала дальше. Я улыбнулась, думая: как им всем удаётся быть собой в этом театре? Научиться бы мне поскорее управлять этим своим даром, да поскорее, чтобы иметь возможность есть голыми руками, выпить, если захочется, обнять, или даже… Совсем ни к месту и не ко времени вспомнился вдруг тот загадочный рыжий из кофейни. Я поспешно прогнала его из своих мыслей “Кыш, кыш!” и продолжала наблюдать дальше.

Татьяна Фёдоровна сидела напротив, стройная, с высокими скулами, чёрными волосами и колдовскими глазами. Я задержала взгляд на ней, восхищаясь холодной, яркой красотой. Она, как и я, предпочитала наблюдать со стороны, а не активничать. Я слегка подняла бокал, салютуя ей, и она ответила лёгким кивком и приветливой улыбкой.

В этот момент Победоносцев встал, поднимая бокал, и произнёс длинный, напыщенный тост. Я послушала несколько секунд, отметила отрепетированную высокопарную красоту речи.

Я потихоньку всё же осушила свой бокал. Маленькими глоточками. С непривычки мягкий огонь пробежал по жилам, ударило в голову. А когда Победоносцев проходил мимо меня, расслабленно процитировала:

— Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…

Наш “шеф” замер, не зная, как расценивать мои слова. Учитывая мои способности, он вполне мог счесть это за предупреждение. Я рассмеялась и извинилась — больше мне пить точно не стоило, раз на Бродского потянуло.

Мне отвели квартиру недалеко от Фонтанки, дом 32. Скромную, но с высокими потолками, большими окнами и странным, почти домашним

Первым делом я разложила вещи. Их было немного: одежда, которую мне выдали, несколько книг, письменные принадлежности. Перчатки — мои, родные, привычные — я сложила отдельно, почти торжественно. Старые привычки не исчезают от смены эпохи.

Фоновый шум был, но не давил. Я поймала себя на том, что впервые за долгое время не чувствую необходимости срочно бежать или прятаться.

Однажды я даже подумала, что могла бы родиться здесь.

Иногда я выходила гулять. Пешком. Без цели. Город принимал меня постепенно: мостами, набережными, лавками с запахом хлеба и кофе. В одной из таких кофеен я поймала себя на том, что автоматически ищу взглядом рыжие волосы. И усмехнулась. Глупость.

В очередной визит к Победоносцеву я уже чувствовала себя уверенно. Он выслушал мой краткий отчёт, задал несколько вопросов — больше для формы, чем по делу, — и вдруг откинулся в кресле.

— Ну что ж, Ксения Дмитриевна, — сказал он спокойно. — Пришло время кое-что прояснить. Помните, вы спрашивали про одного господина. Рыжеволосого.

Я подняла глаза.

— Помню.

Дверь за моей спиной открылась.

— Позвольте представить, — продолжил Победоносцев. — Это теперь ваша правая рука.

Рыжий парень вошёл без спешки, но уверенно. Тот самый: весёлые карие глаза, чуть заметные веснушки, лёгкая улыбка, будто мы уже были знакомы куда ближе, чем позволяли приличия. Он посмотрел на меня с откровенным интересом — без наглости, но и без смущения.

Я вдруг поймала себя на неожиданной мысли.

Кажется, жизнь в этом времени мне действительно понравится.

— Ксения Дмитриевна, — произнёс Победоносцев тем самым ровным тоном, за которым всегда скрывалось больше, чем казалось, — позвольте представить. Матвей Сергеевич Вяземский. Отныне — ваша правая рука.

Рыжеволосый мужчина, стоявший чуть в стороне, шагнул вперёд и коротко кивнул — без лишней церемонности, но с должным уважением.

— Сейчас Матвей Сергеевич сопроводит вас на квартиру, там и поговорите, — продолжил Победоносцев, затем перевёл взгляд на меня. — Никаких проблем? Лишних разговоров, подозрений?

— Нет, — ответила я. — В придуманную вами легенду все поверили.

Он слегка приподнял бровь, предлагая продолжить.

— Прибыла в Петербург из уединённого родового имения в Псковской губернии, — ровно перечислила я. — После ранней кончины родителей жила там постоянно. Цель приезда — вступление в наследство и улаживание дел по продаже небольшой земельной доли, оставленной покойной тётушкой. Ни одного лишнего вопроса.

— Прекрасно, — коротко подвёл итог Победоносцев.

Уже в экипаже, когда мы с Матвеем Сергеевичем остались вдвоём, я смотрела в окно. Показалась Фонтанка: сначала вода, мосты, отражения, затем фасад моего теперешнего дома.

Он был красив своей сдержанностью: светлый, с чёткими линиями, с потёками дождей на стенах, которые не портили, а будто подчёркивали его возраст и характер.

— Кстати, — подал голос Матвей Сергеевич уже перед тем, как экипаж остановился, — кем вы хотели бы, чтобы я представлялся, навещая вас? А навещать, смею заверить, придётся часто.

Я на мгновение растерялась, затем почувствовала, как к щекам подступает предательское тепло.

— Только… — сказала я поспешно, — только не родственником.

Он усмехнулся — едва заметно, краешком губ, — и больше ничего не сказал. Экипаж остановился, дверь распахнулась, и мы вместе вошли в парадное дома.

Матвей Сергеевич чуть склонил голову, принимая мой поспешный ответ.

— В таком случае, — сказал он спокойно, — позвольте мне представляться вашим адвокатом. По вашей легенде это ни у кого не вызовет вопросов. А я достаточно подкован юридически, если чьё-либо любопытство зайдёт дальше обычного. Это решение показалось мне удобным. Квартира моя была именно такой, какими, вероятно, и должны были быть съёмные квартиры того времени: аккуратной, сдержанной. Мебель добротная, но обезличенная — диван с прямой спинкой, стол у окна, пара кресел, комод, зеркало в тяжёлой раме. Всё словно ждало жильца, но не стремилось с ним сблизиться.

— Хотите чаю? — спросила я скорее по инерции.

Матвей уже устроился в кресле, оглядываясь без особого интереса, и вдруг усмехнулся — легко, почти заговорщически.

— Лучше кофе.

Я кивнула и, прежде чем двинуться к буфету, обернулась:

— Матвей… можно без отчества? Без формальностей. Хотя бы когда мы наедине.

Он закивал сразу, даже с облегчением.

— Конечно. Я сам хотел это предложить.

Я задержалась взглядом на его лице, словно собираясь с духом.

— Матвей, как получилось, что я видела вас раньше? В кофейне. Потом — по дороге к петроглифам.

Он помолчал секунду, затем ответил так же ровно, как и раньше:

— Вас ждали дольше всех. Именно вы сопротивлялись сильнее прочих. Не дару — себе. Тому месту, где вам следовало оказаться.

— Значит… вы можете перемещаться во времени?

Он покачал головой.

— К сожалению, нет. Но у меня есть небольшие способности. Ровно настолько, чтобы видеть вас. И — чтобы вы видели меня.

Он посмотрел прямо, без тени самодовольства.

— Смею вас заверить, кроме вас, меня там никто не заметил.

Примус был упрямым, но я уже научилась с ним справляться и вскоре на столе стояли две чашки с крепким, чуть горьковатым кофе. Я сделала первый глоток и почувствовала, как напряжение понемногу отпускает.

— И что мне делать дальше? — спросила я, глядя в чашку. — Я ведь сюда не прохлаждаться приехала.

Матвей отставил свой кофе и на секунду задумался.

— Есть одно тёмное дельце. Как раз по вашему профилю, насколько я сумел понять. Два дня назад в одном доходном доме на Литейной нашли мёртвой молодую женщину. Формально — несчастный случай: упала с лестницы. Но хозяин дома настаивает на расследовании. Говорит, после её смерти жильцы начали жаловаться на странные вещи: шаги по ночам, холод в запертых комнатах, зеркала трескаются без причины. Полиция списывает на суеверия, но… — он чуть прищурился, — слишком много совпадений.

Он сделал паузу, словно проверяя, слушаю ли я.

— Самое любопытное вот что: на ней было колье. Вернее, должно было быть. Его нашли рядом — аккуратно разложенным на полу, словно кто-то специально снял и расправил каждое звено. Не сорвано, не брошено, не спутано. Слишком аккуратно для вора, слишком осмысленно для случайного свидетеля. И никто не может объяснить, как оно вообще оказалось не на её шее.

Матвей посмотрел на меня испытующе.

— Полиция отмахнулась. А мне кажется, это как раз тот случай, когда одного прикосновения может оказаться достаточно. Хотите — поедем прямо сейчас.

Глава 5

В парадной было прохладно и гулко — звук шагов уходил вверх, к потолку, и возвращался обратно с лёгкой задержкой, будто дом раздумывал, стоит ли принимать нас.

— И что мне теперь делать? — спросила я, не оборачиваясь.

Матвей стоял чуть поодаль, не вторгался в моё пространство, не нависал — вообще вёл себя так, будто мы были не на месте преступления, а в музее, где экспонаты могут обидеться на резкое движение.

— Включайтесь, — ответил он спокойно. — Делайте то, что считаете нужным.

Вот так просто. Без инструкций, без наставлений. Я невольно усмехнулась: в этом времени мне, похоже, собирались доверять больше, чем я сама себе.

Я медленно сняла одну перчатку. Пальцы сразу ощутили прохладу воздуха — живую, влажную, пахнущую камнем и старым деревом. Помедлила. Потом сняла вторую. Сердце глухо стукнуло где-то под рёбрами, как перед прыжком в воду. Ведь я раньше никогда не снимала перчаток без необходимости. “Ксения, это — работа, вот и работай”

Закрыла глаза.

Сначала я просто коснулась ступени ладонью. Камень был тёплым, будто хранил в себе дневное солнце. Я поняла — это отозвался мой дар. И почти сразу — накрыло.

Не так, как раньше. Не резким ударом. Скорее — нарастающим шумом, как если бы кто-то медленно поворачивал ручку старого радиоприёмника.

…семь…

…девять…

…двадцать…

Цифры вспыхивали и гасли, не складываясь пока ни во что осмысленное. Потом — звук. Каблуки. Быстрые, нервные, сбивчивые. Женские. Чужое дыхание — частое, поверхностное.

Я провела рукой по перилам. Дерево оказалось гладким, отполированным десятками, сотнями прикосновений. И тут образ стал резче.

Колье.

Оно будто само всплыло перед внутренним взглядом — тяжёлое, сложное, с холодным блеском камней. Не на шее. Уже нет. Оно находилось в мужских руках. Широких, сильных. Эти руки не рвали, не срывали. Они раскладывали.

Медленно. Вдумчиво.

Звено к звену.

Как будто имело значение, как именно оно будет лежать.

Меня передёрнуло.

За картинкой колье пришёл следующий образ — молодая женщина. Лицо казалось расплывчатым, словно я смотрела сквозь воду, но поза — слишком неподвижная. Неестественно спокойная. И снова руки — те же самые — отдёргиваются, будто сделав всё необходимое.

Я резко отняла ладонь от перил и вдохнула. Воздух показался неожиданно густым.

— Я вижу… — сказала я вслух, больше себе, чем Матвею. — Рядом с ней был кто-то. Не вор. И не случайный человек. Он не спешил. Он знал, что делает.

Я открыла глаза. Матвей смотрел внимательно, но без давления — как врач, который ждёт, пока пациент сам сформулирует, что именно болит.

— Пока это всё? — спросил он.

— Пока да. — Я посмотрела на свои руки, будто видела их впервые. — Мне нужно больше. Пространство. Предметы.

Он кивнул, принимая это без малейшего сомнения.

— Тогда поднимемся в квартиру.

Мы начали подниматься. Я шла первой. Каждая ступень отзывалась тихим эхом внутри — не картинками, нет, скорее ощущением чужого присутствия, давнего, но не ушедшего до конца.

Матвей держался на шаг позади. Не подгонял, не подсказывал, не пытался взять на себя инициативу. И в этом было что-то по-настоящему правильное. Он мог бы командовать. Мог бы объяснять, направлять, контролировать. Но вместо этого — просто был рядом.

Я поймала себя на странной мысли: если бы мне когда-нибудь пришлось доверять кому-то в этом новом, зыбком мире, то именно такому человеку. Тому, кто не лезет в голову, даже когда имеет на это право.

На площадке перед квартирой я остановилась. Сердце снова забилось быстрее — знакомое ощущение.

— Здесь, — сказала я тихо. — Отсюда уже будет яснее.

Матвей молча достал ключи.

Квартира встретила нас тишиной — не уютной, а настороженной, будто она до сих пор не решила, стоит ли нас впускать. Воздух был застоявшийся, с лёгкой горечью — смесь пыли, старых духов и чего-то ещё, неуловимого, но неприятно знакомого.

Я машинально оглянулась на Матвея. Он стоял у двери, чуть в стороне, спиной к свету. Лицо спокойное, собранное, взгляд — строгий, внимательный. Он не собирался ни помогать, ни мешать. Просто присутствовал.

Это почему-то придало уверенности.

Я прошла вглубь комнаты и села на диван. Медленно, почти церемонно, как будто исполняя чью-то роль. Положила ладони по обе стороны от себя, на потёртую обивку. И почти сразу — будто другие руки легли поверх моих. Мужские.

Я увидела их ясно — те же самые, что и раньше. Уверенные, сильные, без дрожи. Эти руки уже были здесь. Они касались этого дивана. Здесь раскладывали колье. Не в спешке. Не в панике. А так, словно выполняли ритуал.

Я резко встала.

Подошла к шкафу. Дверца скрипнула, будто возражая, но я не остановилась. Провела ладонями по ряду платьев — ткань отзывалась шорохом, сухим и глухим. В голове вспыхивали короткие, обрывочные ощущения: холодный вечер, тяжесть подола, чужой взгляд со спины.

И вдруг — пустота.

Одного платья не было.

Я сразу поняла — именно того. В котором она погибла.

Шум в голове начал стихать. Не резко, а постепенно, как уходит прибой после сильной волны. Мысли замедлялись, образы тускнели, превращаясь в неприятное послевкусие.

Я отступила на шаг и прикрыла глаза.

Всё.

Я знала это ощущение. Сеанс закончился.

Огляделась уже обычным взглядом — без дара. И теперь детали начали складываться иначе. На столе — два бокала. Один чуть в стороне, будто его отставили не допив. Рядом — пепельница. В ней — затушенная сигара. Женщина здесь не курила. Я была в этом уверена.

Мне вдруг стало холодно. По-настоящему.

— Матвей, — сказала я тихо. — Я бы предпочла вернуться домой. Мне кажется, я больше здесь ничего не услышу. И… — я замялась, подбирая слова, — у меня никогда не бывает сразу цельной картины. Это всегда потом.

Он посмотрел на меня внимательно. И вдруг улыбнулся. Не просто улыбнулся — солнечно, неожиданно тепло, словно в эту мрачную, застывшую квартиру кто-то впустил луч света.

И мне действительно стало теплее.

Мы вышли молча. Обратно дорога показалась короче, хотя я была уверена — мы ехали столько же. Когда мы оказались у моего дома, Матвей остановился у экипажа и произнёс ровно, по-деловому:

— Ксения, мне нужно вернуться на службу. У меня ещё есть дела. Я могу оставить вас одну?

Я помедлила.

— Мне бы хотелось поделиться тем, что я увидела. Пока не забыла.

Мы поднялись ко мне. Я села за стол, не снимая перчаток — сейчас они были нужнее, чем когда-либо. Говорила медленно, стараясь не упустить ни одной детали. Про цифры. Про руки. Про колье, разложенное на диване. Про платье, которого нет.

— Мне просто нужно сложить всё это в одну картинку, — закончила я.

Матвей смотрел

И вдруг этот взгляд ударил воспоминанием — этот взгляд был ровно таким же как тогда, в моей прежней жизни. В кофейне. Тихий, внимательный, слишком личный для случайного прохожего.

— Как вы появились передо мной тогда? — спросила я почти шёпотом. — Хотя бы это я могу узнать?

Он усмехнулся — легко, почти беззаботно.

— Конечно, могу, — сказал он. — Но…

Он замолчал.

Я поняла. Не сейчас.

— Но если вы появились там, — продолжила я, — значит, у вас самого должен быть сильный дар. А нам говорили, что такого быть не должно.

Его улыбка изменилась. В ней появилась тень. Грусть — едва заметная, но настоящая.

— Вам всё объяснили правильно, — ответил он спокойно. — И Константин Петрович вас не обманул. Но позвольте мне рассказать всё позднее.

Он выпрямился, словно возвращаясь к роли.

— Давайте вернёмся к расследованию. Не хочу показаться грубым, но сейчас нас связывает больше работа.

Я кивнула.

И почему-то точно знала: разговор этот мы ещё продолжим.

Глава 6

Матвей открыл блокнот, аккуратно положил его на стол передо мной и слегка кивнул, будто предупреждая: «Теперь твоя очередь». Я наклонилась, мои пальцы коснулись гладкой кожи обложки, и на мгновение в голове пронёсся слабый, но отчётливый шум: цифры, даты, обрывки слов, эмоции. Я медленно проводила взглядом по строкам, пытаясь соединить это все с событиями, которые мелькали у меня в голове при контакте с вещами в квартире.

— Можно ли мне посмотреть всё, что есть по делу? — спросила я, не отводя глаз от блокнота.

— Конечно, — сказал Матвей, отстранившись, чтобы не мешать. — Вот записи свидетелей, опросные листы и наблюдения хозяина дома. Всё, что было собрано до твоего вмешательства. Ты можешь соединить свои ощущения с этой информацией.

Я открыла папку с документами. В каждом слове ощущалась напряжённость — я чувствовала это кончиками пальцев: свидетели боялись, хозяин нервничал, но в моей голове было чёткое ощущение: что-то здесь неправильно. Я провела рукой по бумаге, мелькнули обрывки информации: последовательность действий, лица. Первое, что бросилось в глаза, — это прежняя привязка к дому, к предметам. Колье, которое лежало аккуратно рядом с телом, вновь всплыло перед глазами, и я будто снова видела чьи-то руки, осторожно раскладывающие его.

— Смотри, — сказала я, не отрываясь от страниц, — здесь есть первые два подозреваемых. Бывший муж и любовник.

Матвей кивнул, но не вмешивался, он держался в стороне, только слегка поправил бумаги.

Я перевела взгляд на запись о бывшем муже: «Вечер 12 марта, опрошены свидетели, театр „Мариинский“, время посещения: 19:45–21:30». Мелькнула цифра «45». В голове появилось ощущение, что кто-то смотрит на сцену с третьего балкона, и я увидела силуэт мужчины в темном пальто, но туманно. «Может, это он, а может, кто-то другой? — подумала я. — Алиби выглядит неплохо, но кто может гарантировать точность показаний свидетеля?»

Следующий блок — любовник. Его видели в закрытом мужском клубе, немного позже. Обрывки слов вспыхнули: «переписка», «приглашение», «двусмысленный тон». Снова цифры, время и место. Я наклонилась над страницами, словно собирая пазл: даты, движения, эмоции. И снова мелькнули руки, эти же руки, что раскладывали колье — на этот раз чуть быстрее, чуть неряшливее. Образ рваных действий создавал ощущение спешки, я увидела глаза — они выражали тревогу и скрытую злость.

— У обоих есть алиби, — пробормотала я. — Но что-то не складывается… Кто-то наблюдает за всеми действиями, но я пока не могу понять, кто именно. Как будто и не человек вовсе…

Матвей молча кивнул. Он не поправлял мои догадки, просто наблюдал. В его взгляде было уважение. Он доверял мне полностью.

Я открыла следующий лист — показания хозяина дома. И вот тут всё стало странно. Все, что раньше мелькало калейдоскопом начало складываться в четкую картину.

«Где-то здесь всё сходится», — подумала я. Хозяин дома явно сам заинтересованный в расследовании, говорил о том, что не доверяет очевидцам и что кто-то мог сознательно запутать следы.

Мелькнули фразы: «посторонний человек», «ранний вечер», «не опознан». И в этот момент я поняла, что мы подошли к третьему элементу пазла, которого пока не видели ни полиция, ни свидетели — тех, кто был рядом с жертвой, но оставался вне поля зрения. Их было двое — человек и некая сущность.

Я сложила руки на блокноте, пальцы почти ощущали то напряжение, которое витало в квартире: энергия недосказанности, эмоции, мотивы. Мозг начал соединять все воедино: руки, которые раскладывали колье; взгляды; фразы на французском и старорусском; опять цифры и даты. Всё это выстраивалось в моей голове будто в череду кадров, фильм без начала и конца, но с очевидным сюжетом.

— Матвей, — сказала я тихо, — видишь? Бывший муж, любовник… всё слишком очевидно. Но есть кто-то ещё. Человек, который, кажется, держал нить событий в своих руках, но не попадал в отчёты, как подозреваемый.

Матвей наклонился ближе, но не касался меня взглядом, просто наблюдая за моими руками. Его присутствие помогало мне сосредоточиться.

Я ощутила: этот человек, убийца, он сам хотел, чтобы правда вышла наружу, и все сведения в моих руках.

Я сделала паузу. Закрыла глаза, провела рукой по страницам блокнота, чтобы закрепить ощущения. И в этот момент до меня дошло: этот человек, хозяин дома, действительно вмешивался, направлял ход событий, но в то же время я услышала от него крик о помощи. Чтобы проверить свою догадку, я пролистнула несколько страниц, нашла имя хозяина и прикоснулась к нему ладонью.

— Матвей… — сказала я, слегка даже испугавшись, — её действительно убили. И я знаю, кто. Но… ты удивишься.

Матвей смотрел на меня очень серьезно.

— Ксения, я верно вас понял? Это был хозяин дома? Но ведь у него не было мотивов, к тому же он так активно помогал следствию.

— Я не могу утверждать этого однозначно, но я чувствую рядом с ним какую-то сущность. Нам нужно обратиться к госпоже Лиходеевой или Тумановой. Только они смогут подтвердить мои предположения.

Матвей посмотрел на часы так, словно они его подгоняли.

— Я сейчас должен быть на совещании у господина Победоносцева, — сказал он негромко, но очень собранно. — И, признаться, уже сильно опаздываю.

Говорил спокойно, но я чувствовала: он мысленно уже там, в кабинете важного государственного чиновника, среди тяжёлых решений и людей, от которых зависит слишком многое.

— Мы обязательно вызовем госпожу Лиходееву и госпожу Туманову, — продолжил он. — Кто-то из них сможет поработать с хозяином дома. Пообщаться. Или… повзаимодействовать, если потребуется.

Я кивнула. Слова доходили будто через воду. Голова всё ещё гудела — не резко, не больно, а так, словно

Матвей посмотрел на меня внимательнее.

— Ксения, — он сделал паузу, подбирая формулировку, — как вы думаете… какие у него могли быть причины убить свою… — он замялся, — жиличку? Или как корректнее это назвать.

Я даже усмехнулась краем губ. Слишком много нового времени, новых слов и старых смыслов.

— Я услышала его крик о помощи, — сказала я наконец.

И сама удивилась, как спокойно это прозвучало.

Матвей чуть наклонил голову, словно давая мне возможность договорить.

— Он действительно хотел помочь расследованию. Очень хотел, — продолжила я, чувствуя, как внутри снова поднимается тот самый холодный, липкий ком. — Но в нём сидит… что-то. Дрянь. Не его собственная воля.

Я закрыла глаза всего на секунду — и тут же снова увидела то, что не хотела видеть.

— Вот я и видела двоих рядом с погибшей, — сказала я громче. — Хозяина дома… и эту сущность. Она была как тень, как чужое присутствие в чужом теле. Он — не один. И страшно этого боится, поэтому взывал о помощи.

Матвей медленно выдохнул. Он не выглядел испуганным — скорее, глубоко обескураженным. Как человек, который получил подтверждение самым тяжёлым своим догадкам.

— Я преклоняюсь перед вашим даром, — сказал он наконец. — И перед даром ваших коллег. Искренне.

Он посмотрел на меня так, как смотрят не на инструмент и не на подчинённого. Скорее как на человека, которому достаётся слишком много того, что лучше бы вообще никому не доставалось.

— И мне очень жаль, что вам приходится всё это видеть и слышать.

Я хотела отмахнуться. Сказать что-нибудь привычно-ироничное. Но не получилось.

— Пожалуйста, — продолжил он мягче, — не покидайте квартиру, пока я не вернусь за вами. Даже если меня не будет два… или три дня.

Два-три дня.

Почему-то именно это прозвучало неожиданно тяжело.

— Я хочу, чтобы вы были в безопасности, — сказал он. — Вы потеряли много сил. Это видно.

И тут он оказался прав.

Комната вдруг слегка накренилась. Не резко — просто пол под ногами стал мягче, а воздух гуще. Я моргнула, и мир будто на мгновение потускнел по краям.

Матвей сразу оказался рядом. Не прикасаясь — просто направляя, поддерживая присутствием.

— Сюда, — сказал он.

Он подвёл меня к дивану, помог сесть. Я и не заметила, как оказалась там — ноги словно сами решили, что с них хватит.

Матвей накинул на меня плед. Движение было таким естественным, будто он делал это уже сотню раз — не со мной, но вообще. Забота без суеты. Без лишних слов.

— Просто поспите, Ксения, — сказал он тихо. — Я думаю, вы правы в своём предположении. Очень правы.

Он чуть помолчал.

— Я вернусь с новостями.

Я хотела спросить, какими именно. Глупый вопрос. Хотела удержать его ещё хоть на минуту — не словами, а чем-то другим, неуловимым. Но силы ушли вместе с шумом в голове.

Я только кивнула.

Последнее, что я увидела, прежде чем закрыть глаза, — это его образ. Солнечно-рыжий даже в полумраке.

А потом мир наконец позволил мне отдохнуть.

Глава 7

Утро началось с тишины. Как будто город за окнами решил дать мне время выспаться и отдохнуть. Я проснулась, повалялась немного. Потом поднялась не спеша, привела себя в порядок и занялась тем, что сделать ещё не успела: разложила вещи, которыми меня снабдили.

Гардероб оказался скромным и уместным. Именно это слово пришло первым. Обезличенным. Никаких модных изысков, ничего привлекающего к себе внимание. Всё сдержанное, аккуратное, будто заранее рассчитанное на то, чтобы в толпе я растворялась, а не выделялась.

Платья простого кроя, тёплые, добротные, без кричащих деталей. Верхняя одежда — практичная, на вид — почти служебная форма. Удобная.

Ассоциация с официальной одеждой пришла сама собой — и, признаться, не вызвала протеста. Я давно привыкла к тому, что комфорт и незаметность иногда важнее красоты.

Перчатки были — две пары. Лайковые — аккуратные, облегающие кисти рук, и вторые, тёплые — февраль всё-таки. Я подержала их в руках, перекладывая с места на место. Две пары. Это было катастрофически мало. Я ощущала себя… практически голой!

В моей прежней жизни это считалось бы экстренным минимумом, аварийным запасом.

Десятки пар — вот к чему я привыкла. На разные случаи, разной плотности, разного назначения. А здесь — две. Кто-то решил: «Этого ей должно хватить». Хотела бы я посмотреть на этого оптимиста. Поскольку перчатки были на мне постоянно — они изнашивались очень быстро.

Я мысленно прикидывала: как надолго мне хватит этого скудного запаса, когда в дверь постучали.

Не резко, вежливо. Я даже не вздрогнула — почему-то сразу поняла, что это не по делу о погибшей, что это не Матвей.

Когда я пошла открывать, то по привычке натянула перчатки. Это было автоматическое движение — как вдох, как шаг. Защита, граница, тонкая прослойка между мной и всем остальным миром.

Записку я приняла вежливо, кивнула, закрыла дверь и уже потом развернула листок. Строки были ровные, почерк чуть угловатый. Я прочла текст раз, другой… и вдруг, повинуясь внутреннему импульсу, я медленно сняла одну перчатку и положила ладонь поверх бумаги. Закрыла глаза.

Мир качнулся — мягко, почти ласково. Строки в голове заплясали, переплетаясь, теряя форму, и сквозь них проступил силуэт Матвея. Он был чуть в стороне, не один — рядом находились ещё какие-то фигуры, смутные, расплывчатые, их лица я не могла разобрать. Они существовали скорее как присутствие, чем как образы.

Матвей шагнул к столу — или к подоконнику, я не сразу поняла — и быстро, почти на ходу, набросал эту самую записку. Движения были уверенные, сосредоточенные. И в какой-то момент он поднял голову.

Лицо приблизилось так, словно между нами не было ни расстояния, ни времени — будто я смотрела сквозь тонкое дрожащее стекло. На губах его появилась улыбка. Почти нежная. Неосознанная, мелькнувшая на долю секунды — и оттого особенно настоящая.

Я покраснела и резко отдёрнула руку.

Нет. Мне не хотелось быть бесцеремонной. Лезть туда, куда меня не звали. Даже если это всего лишь тень мысли, отголосок мгновения. Я снова натянула перчатку, словно возвращая себе равновесие, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Чужие мысли — слишком личная территория. Особенно для меня.

Я сложила записку и, постояв с ней в руках ещё несколько секунд, вдруг поняла простую вещь: торчать в квартире весь день — худшее, что можно придумать. Даже если велели быть осторожной.

Если уж жить здесь — то жить, а не выжидать между расследованиями,

Галантерейная лавка. Вот куда я направлюсь в первую очередь. Вопрос был только в том, где именно найти ближайшую и приличную.

Я спустилась вниз и обратилась к хозяйке квартиры — женщине лет сорока, с внимательным взглядом и тем самым выражением лица, которое бывает у людей, привыкших ко всему и ничему не удивляющихся. Она выслушала меня, кивнула и без лишних расспросов объяснила, куда идти.

— По той улице прямо, сударыня, — сказала она, — там извозчики часто стоят. Скажите: до галантереи мадам Дюпон, вас поймут.

Я поблагодарила и добавила, словно между прочим, что я из провинции и в столице была разве что маленькой девочкой. Ложь слетела с языка легко, без усилий. Легенду нужно поддерживать — и, признаться, она была достаточно удобной.

Поднявшись обратно в квартиру, я решила пересчитать “подъёмные”, которые мне выдали, а так же перечитать инструкцию к ним. Нужно было понять, чем я располагаю и насколько широко можно разгуляться.

“Рекомендации по расходованию выделенных средств для госпожи Чуевой, Ксении Дмитриевны

Жильё:

Выделено 400 рублей на аренду меблированной квартиры.

Сумма покрывает: аренду квартиры в центре города, базовую меблировку, а также изменения по вашему усмотрению: перестановка, новые шторы, дополнительные стеллажи и шкапчики.

Гардероб и аксессуары:

Выделено 200 рублей на одежду и аксессуары, соответствующие вашему положению согласно легенде, а также для светских выходов, коли они понадобятся.

Деньги рассчитаны на приобретение качественных вещей, чтобы вы могли выглядеть достойно.

Питание:

Выделено 70 рублей на питание.

Рекомендуется питаться дома или в ресторане соответствующего уровня (место с хорошей кухней и обслуживанием), чтобы поддерживать здоровье и силы для службы.

При желании можно нанять приходящую повариху на несколько часов в неделю — для приготовления и уборки, что позволит вам сосредоточиться на работе и делах службы.

Важное замечание:

В силу вашего особого положения в ведомстве и характера службы, постоянная жилая прислуга не предусмотрена. Любые сотрудники, привлекаемые к обслуживанию квартиры, должны быть приходящими, приходить только на ограниченное время и покидать помещение после выполнения работы. Это обеспечит вашу независимость и безопасность, а также сохранит конфиденциальность деятельности.

Возможные виды помощи:

Приходящая горничная — для уборки квартиры, приведения в порядок гардероба, стирки или лёгкой помощи в быту.

Приходящая повариха — для приготовления пищи и организации питания. Можно нанимать по мере необходимости, например, на утренние или вечерние часы.

Расчет стоимости:

Средняя оплата приходящей горничной или поварихи составляет 50 копеек за час.

На месяц при регулярных вызовах 2–3 раза в неделю (по 3–4 часа за визит) общая сумма составит примерно 8-10 рублей.

Транспорт и мелкие расходы:

Выделено 30 рублей.

На услуги извозчиков, мелкие поездки по городу, покупки для работы и личные мелочи.

Сумма достаточна, чтобы передвигаться по столице без ограничений, не теряя времени и не подвергаясь неудобствам.

Общие рекомендации

Средства выделены, чтобы вы чувствовали себя уверенно и могли распоряжаться ими по собственному усмотрению, не ущемляя себя.

Любые корректировки квартиры или гардероба возможны и одобрены.”

Я перечитала всё ещё раз. Это же просто праздник какой-то: возможность обустроить квартиру, пополнить гардероб и питаться, не стесняя себя. И я засобиралась с ещё большим воодушевлением.

На улице было холодно, но не зло. Февральский воздух щипал щёки, с губ срывался белый парок. Извозчик нашёлся быстро — высокий, с красным носом и сонным выражением лица. Я назвала адрес так, как подсказали, и он кивнул, даже не уточняя.

Город медленно раскрывался передо мной. Дома, фасады с потёками от дождей и снега, вывески, люди — всё казалось одновременно чужим и удивительно родным.

Когда-то я ходила по этим улицам и набережным… В смысле — буду ходить. Или уже нет? По коже пробежали мурашки и я постаралась переключиться на другие мысли.

Галантерейная лавка Мадам Дюпон встречала посетителей почти театрально. Уже сама вывеска, аккуратно вырезанная по-старинному, обещала французский шиковый стиль и не обманула ожиданий. Внутри всё было выстроено с такой тщательностью, что казалось, будто каждая деталь создана, чтобы подчеркнуть вкус и положение клиента.

На полках, словно выставка драгоценностей, стояли перчатки всех возможных расцветок и материалов: шелковые, тончайшие лайковые, ажурные вечерние, парчовые, с лёгкой вышивкой, митенки с открытыми пальцами. Меховые муфты.

Рядом аккуратно разложены шляпы — с полями самых разных размеров и форм, с лентами, перьями, небольшими цветами; вечерние, для прогулок по бульварам, для визитов.

Боковые стеллажи украшали манишки и жабо, готовые придать любой одежде торжественность; кружева и воротнички, чтобы оживить даже самое простое платье; шали, боа и накидки — лёгкие, почти невесомые, и тёплые шерстяные, с узорной бахромой. Тут же, аккуратно на витрине, лежали пояса и ремни, иногда с декоративными пряжками, а иногда с драгоценными вставками, которые больше подходили к вечерним нарядам, чем к повседневной жизни.

На столиках и в витринах декоративные веера, сумочки и кошельки — от крошечных до более вместительных, аккуратно вышитых, с изящными застёжками.

Воздух был пропитан смесью аромата кожи и лёгкого запаха духов.

Хозяйка — мадам Дюпон — оказалась женщиной пышной, приветливой, но и деликатной при этом. Я объяснила, что ищу перчатки. Что нужно мне много-много разнообразных пар. Она приподняла бровь, но вопросов задавать не стала. Лишь кивнула довольно и начала показывать варианты.

Я выбирала долго, вдумчиво, с удовольствием. Для улицы, для дома, для редких выходов. Я не прикасалась — только показывала, просила разложить. Это была моя территория. Моё маленькое убежище в новом времени.

Когда я вышла из лавки, у меня было ощущение, что день прожит не зря.

Возвращаясь домой, я подумала, что ожидание — это тоже часть жизни. Но если его заполнить правильными вещами, оно перестаёт быть мучительным. И, возможно, именно так — от расследования к расследованию, от своих личных дел к очередной тайне — я и научусь жить здесь по-настоящему.

Глава 8

Мадам Дюпон подсказала мне место, где можно пообедать — небольшой трактир при гостинице неподалёку.

“Место весьма приличное” — как выразилась она.

Войдя, я сразу заметила, что “столовка” была аккуратной, сдержанной и совсем не шумной. Навстречу мне вышел сам трактирщик — опрятный, в тёмном жилете и с приветливой улыбкой.

— Пообедать желаете, барышня? Или, может, просто кофе, вино? Что предпочитаете? — представился он. — Меня Тимофей звать, — добавил он просто.

— Спасибо, Тимофей, — ответила я, — хотела бы пообедать. Мне бы понезаметней местечко, и чтобы не подсаживался никто.

Трактир больше напоминал небольшой ресторан. Тёплый

Тимофей подробно рассказал, что сегодня особенно хорошо: расстегай с грибами и курицей, бульон на говядине, свежие телячьи эскалопы, запечённая рыба. Я выбрала суп и эскалопы, а к ним — небольшой бокал вина: обстановка располагала, и настроение было хорошее. Еда оказалась простой и вкусной, без изысков, и действительно похожей на домашнюю: готовить здесь умели. Я ела медленно, смакуя каждый кусочек, каждый глоток. Да, мадам Дюпон не обманула — место было отличное. Сюда определённо можно было заходить обедать и впредь.

Когда я вышла на улицу, снег слегка хрустел под ногами, воздух был морозный и прозрачный — подкрадывались сумерки. Я шла к своей квартире пешком, глубоко вдыхая зимний Петербург. Мужчины, встречавшиеся по пути, иногда оглядывались, но мне было всё равно. Я шла в своих мыслях, наблюдая за жизнью города и этого времени.

Подумалось, что я совсем не представляю, как здесь живут день за днём. Что спрашивать нужно о каждой мелочи — где продукты брать, как постираться?

Хозяйка квартиры оказалась женщиной деловой и охотно объяснила: продукты можно заказывать в лавке — всё принесут; готовить самой — дело обычное; в дом приходит прачка раз в неделю и желающие сдают ей бельё.

Я решила иногда готовить самой, иногда выходить обедать — просто чтобы не терять ощущение большого мира вокруг, не зацикливаться на своей квартире. Я здесь на службе, а не в ссылке. Часть своей независимости, к которой я привыкла, мне всё-таки хотелось сохранить.

За дверью послышались лёгкие, но уверенные шаги. Матвей вошёл в квартиру с бумажным кульком в руках. Из кулька вкусно пахло какой-то сдобой.

Вид у него был усталый, волосы влажные, отчего казались темнее. Щёки румяные, как у человека, который много часов провёл на мёрзлых улицах Петербурга, проверяя версии, собирая доказательства. Но даже сквозь усталость и напряжение я увидела радость в его глазах — тихую, осторожную, быть рядом со мной здесь, в этом мире, несмотря на все обстоятельства.

Он снял перчатки, встряхнул пальто и как бы невзначай оглядел квартиру.

— Здравствуйте, Ксения. Ну как вы тут, освоились?

Я кивнула, улыбнулась.

— Мы закончили. И вы оказались правы, — сказал он спокойно. Казалось, сам факт того, что я была права, радовал его, снимал с него груз этого долгого тяжелого расследования.

Я накрыла к чаю. Сам стол был покрыт тёмно-коричневой скатертью с аккуратной бежевой вышивкой по краю. На столе стояла керосиновая лампа с тканевым абажуром — мягкий свет, который освещал только круг стола. Тусклое освещение добавляло спокойствия, уют, хотя разговор предстоял напряжённый.

Из носика большого, пузатого заварного чайника валил пар. Я расставила аккуратные фарфоровые чашки с блюдцами, разложила ложечки, поставила маленькую сахарницу. Вазочку с пастилой. Мягкие бублики, густо посыпанные маком, которые принёс Матвей.

Мы сели друг напротив друга, и тишина сначала заполнила пространство, почти как пауза перед штормом. Я поймала себя на том, что даже в это время, когда каждый из нас был погружён в напряжённую работу, уют и порядок вокруг действовали успокаивающе. Лампа, мягкий свет, чай, пастила — и словно целый мир сужался до этого стола, где нам предстояло говорить о событии, которое ещё совсем недавно было наполнено страхом и отчаянием.

Матвей наклонился немного вперёд, держа чашку за ручку, его взгляд был внимательный и сосредоточенный. Глаза уверенные — этот человек привык держать всё под контролем, даже когда внутри буря.

Я отпивала чай, отщипывая пальцами кусочки мягкого бублика — маковые зернышки приятно лопались во рту, я этот вкус обожала.

Широкие окна, мороз за стеклом, фонари на улице — и вот здесь, в этой комнате, было тепло, и можно было хоть на мгновение позволить себе вдохнуть спокойно, просто посмотреть друг на друга, прежде чем вновь погрузиться в детали дела.

Матвей говорил негромко, без нажима, он пересказывал отчет о событиях, оставив эмоции. Я откинулась на стуле и слушала, пытаясь держать внимание на словах, но внутренние образы возникали мгновенно.

Хозяин дома был влюблён в свою жиличку. Давно, безответно, терпеливо, с надеждой, которая, казалось, питала всё его существование.

Он прощал ей долги, закрывал глаза на многое, лишь бы почувствовать хоть крошечную искру внимания, поймать хотя бы мимолётную улыбку.

Я представила себе женщину: яркую, полную жизни, игривую, возможно, даже беспутную, но такую живую, что воздух вокруг неё казался насыщенным и лёгким одновременно. Вот она смеётся, обнажая ровный ряд жемчужных зубов, откидывает голову, и россыпь локонов падает ей на плечи словно маленький водопад. Вот она слышит чей-то зов, оборачивается лукаво, маняще, и исчезает, оставляя за собой лёгкое дрожание воздуха и сладковато-мускусный запах.

И тут же в моей голове возник образ хозяина — нескладного, неловкого, но доброго человека, чья душа трепещет от её присутствия. Он любовался, лелеял надежду, наблюдал, как к ней приходят мужчины, как иногда кто-то задерживается дольше, чем следовало бы. Аромат шампанского, смешанный с её духами, дурманил его голову, заставлял разум идти на компромисс с желанием. Он знал, что она никогда не посмотрит на него. Что ни одна сумма, ни один подарок не смогут сделать её внимательной к нему — он просто слишком ничтожен для неё. Ему её даже не купить. Ведь она всегда найдёт мужчину, который оплатит её платья, долги, духи, шампанское — и даже тогда его мечта останется той же свободной, живой, недосягаемой для него, как звезда на небе.

— Бесы не приходят на пустое место, — сказал Матвей. — Они находят трещины.

Зависть, унижение, подавленная злость — всё это копилось годами. Сначала это были мысли. Потом — навязчивые желания. Потом — ощущение, что рядом кто-то есть.

Я слушала и понимала: именно это я слышала тогда. Не только чужие руки — чужую волю.

Пользуясь её отсутствием, он стал заходить в квартиру. Перебирать вещи. Матвей не вдавался в подробности — и не нужно было.

Перед глазами всплыла картинка: аккуратно разложенное колье. Дрожащие пальцы. Я медленно кивнула. Да. Это было оно — то что я видела.

В тот день она застала его у себя в квартире. Он сорвался, побежал. Женщина догнала его на лестнице — возник скандал. Крик. И та самая секунда, где он ещё мог остановиться.

— Он сопротивлялся, — сказал Матвей. — Но бес был сильнее.

Я закрыла глаза. Теперь всё сложилось.

— После он

Госпожа Лиходеева увидела сущность сразу. Ритуал был тяжёлым, но успешным. Когда бес ушёл, остался сломленный человек, который плакал и повторял одно и то же: «Я не хотел, я любил её».

— Он не был чудовищем, — тихо сказал Матвей. — Он был слабым.

Я долго молчала. Потом сказала, почти шёпотом:

— Самое страшное — не нечисть. А то, что человек позволяет ей поселиться внутри.

Несколько минут мы молчали, переваривая всё это.

— Давайте о чём-нибудь другом. — предложил Матвей.

Я поспешила согласиться, надеясь, что он раскроет мне тайну и причину своего явления мне в той жизни. Однако, он заговорил о другом.

— Как вы знаете уже — нас целая команда. Во главе неё назначен я, вы подчиняетесь мне, и у нас с вами есть ещё помощники. Вот с ними-то я и намерен познакомить вас завтра. И обсудить заодно следующее дело.

Матвей поднялся, и я поняла, что визит его закончен.

— Вам что-нибудь нужно, Ксения Дмитриевна?

Я тоже встала, чтобы проводить его.

— Спасибо за бублики — очень вкусные. А в бытовых мелочах разберусь сама — уж большая девочка.

Матвей рассмеялся и забавно тряхнул головой.

— Ну тогда до завтра, Ксения.

— Доброй ночи.

Глава 9

— Итак, Ксения Дмитриевна, — сказал Матвей спокойно, чуть отступая в сторону, — разрешите вам представить всю нашу группу. Работать вы будете с каждым по своему усмотрению — задействовать всех или кого-то конкретно. Без преувеличения скажу, что вы можете им доверять абсолютно — они не подведут.

Он говорил без пафоса, но так, что сразу становилось ясно: это его люди. Подчинённые не просто по уставу — по доверию.

— Унтер-офицер Иван Петрович Карпов, — Матвей кивнул и первым шагнул вперёд коренастый мужчина лет под сорок. — Именно Иван Петрович определяет, что дело связано с нечистой силой — у него, прошу прощения за подробность, начинает ныть простреленное плечо. Лекарь, когда-то изымая пулю, тогда сказал, что дивная она какая-то. Может, дело было именно в ней, что после этого Иван Петрович обзавёлся такой чувствительностью.

Карпов был ничем не примечателен на первый взгляд: плотная фигура, коротко остриженные волосы, серые глаза. Он коротко кивнул.

— Рад служить, барышня.

И всё. Ни лишнего слова, ни улыбки. Я вдруг поймала себя на том, что он до странного напоминает мне сурового дядю Ваню из моей прошлой жизни — дальнего нашего родственника. Мы пару дней гостили у него в деревне с бабушкой. Яблоки усеивали землю в его саду, валялись в зелёной сочной траве и никто их не подбирал. Аромат стоял одуряющий. Я с трудом оторвалась от своих сладких детских воспоминаний.

— Фельдфебель Алексей Николаевич Суриков, — продолжил Матвей.

Этот был полной противоположностью Карпова: худощавый, подвижный, с живыми глазами. В руках — тонкий блокнот, который он тут же машинально прижал к груди, словно боялся уронить.

— Очень приятно, — быстро сказал он и тут же добавил, чуть сбивчиво: — Если понадобится восстановить картину места, после осмотра… или, скажем, вспомнить, кто где стоял — я постараюсь быть полезен. Запоминаю всё в мельчайших деталях.

Говорил он искренне, даже с каким-то почти мальчишеским азартом.

— Капрал Михаил Андреевич Дроздов.

Дроздов улыбнулся первым — открыто, без тени подобострастия.

— А я, стало быть, тот, кого можно послать туда, куда остальных лучше не посылать, — сказал он и чуть приподнял бровь. — Не пугайтесь, барышня, я живучий. Нечисть меня словно не видит, не чует. Да и пуля не берёт.

От него веяло лёгкостью и какой-то странной уверенностью, будто опасностей для него не существует.

— Рядовой Павел Сергеевич Немов, — Матвей на мгновение замедлил голос. — Павел Сергеевич слышит как будто гул в тёмных местах, говорит — настроение становится тёмное или светлое. Полезная особенность, но очень быстро его выматывает, буквально через пять минут с ног валит.

Этот был самый молодой из всех. Он стоял чуть в стороне, будто не до конца понимал, как здесь оказался. Когда наши взгляды встретились, он смутился и поспешно выпрямился.

— Рад… рад служить, — выдохнул он, явно стараясь держаться.

— И, наконец, — Матвей повернулся к последнему, — Степан Ильич Левицкий, фельдшер группы. Травмы, полученные от всякой бесовщины от его рук заживают быстрее.

Левицкий выглядел старше остальных, с аккуратно подстриженной бородой и усталыми, но внимательными глазами. Он слегка поклонился.

— Моя задача — чтобы после службы вашей не помер никто, не приведи господь, — сказал он тихо. — По возможности.

Я невольно улыбнулась.

Матвей посмотрел на них всех разом — быстро, цепко, словно мысленно проверяя, на месте ли каждый.

— Работают слаженно, — сказал он уже мне. — Если понадобится безопасность, наблюдение или помощь на месте — они ваши. Решение всегда за вами, Ксения Дмитриевна.

Я перевела взгляд с одного лица на другое и вдруг ясно увидела: это не безликая рабочая группа. Это живые, разные люди. Со своими страхами, привычками и слабостями. И теперь — моя ответственность тоже.

— Рада знакомству, господа, — сказала я. — Надеюсь, мы сработаемся.

Карпов снова кивнул.

Суриков уже что-то записывал.

Дроздов улыбнулся шире.

Немов покраснел.

Левицкий одобрительно хмыкнул.

А Матвей… Матвей смотрел внимательно. Не как начальник. Как человек, который только что передал мне в руки инструмент и ждал, как я буду с ним работать.

Далее он заговорил спокойно, без спешки, словно и сам ещё осторожно нащупывал форму происходящего.

— Дом доходный, — начал он. — Не самый большой, но в хорошем районе. Построен около десяти лет назад. Первые жалобы от жильцов появились месяцев восемь назад. Сначала — бессонница, тревожность, ощущение постороннего присутствия. Потом — звуки. Шаги, шёпот, иногда плач. Часто упоминают запах гари. Кто-то говорил о видениях. Ничего прямо такого ужасного, но общее ощущение… — он на мгновение задумался, подбирая слово, — неблагополучия.

Я слушала, не перебивая.

— Люди съезжают, — продолжил он. — Иногда буквально через пару недель после заселения. Хозяин теряет деньги.

Он сделал паузу и посмотрел на меня, словно давая возможность задать вопрос, но я молчала.

— Есть ещё одна странность, — добавил Матвей. — Во время опросов жильцы… путаются. Сейчас рассказывают одно, через десять минут переспрашиваешь — другое. Иногда прямо в ходе разговора забывают, о чём говорили. Как будто память у них стирают не целиком, а кусками. Мазками. Здесь помню, здесь — нет. Причём каждый раз картина получается новая.

У меня возник при этих словах образ какой-то силы, которая крутит этот дом, как игрушку. Играется с людьми и их

— Полиция была, — продолжил он. — Криминала не нашла. Врачи тоже. Нервное истощение, переутомление, впечатлительность. Обычные слова.

— Из наших кто-то выезжал? — спросила я.

— Да, — Матвей кивнул. — Иван Петрович Карпов. Чтобы понять, наше это дело или нет.

Он чуть повернулся в сторону, и Карпов шагнул вперёд. Тот самый, с плечом-радаром.

— Расскажите сами, — предложил Матвей.

— Так точно, — Иван Петрович кашлянул. — Ксения Дмитриевна… странное там место. Я только во двор зашёл — и будто плечо мне снова прострелили. Аж дыхание перехватило. Я тогда ещё подумал: дом спокойный вроде, наверное совпадение — старая болячка на погоду заныла. Но вышел за ворота — отпустило. Вернулся — снова накрыло. Вот тогда и понял: что-то тут не так.

Он неловко усмехнулся и снова потер плечо, словно подтверждая свои слова.

Я кивнула.

— Жертв, я так понимаю, серьёзных нет? — уточнила я, уже обращаясь к Матвею.

— Как таковых — нет, — подтвердил он. — Но бесовщина… присутствует. И нам нужно дать заключение: безопасен дом или нет в принципе.

— Тогда выезжаем всей группой, — сказала я. — И сразу работаем вместе. Посмотрим, как у нас пойдёт дело.

Матвей чуть приподнял брови и кивнул.

— Распределяйте.

Я мысленно собрала всех в одну картину и заговорила деловым тоном.

— Иван Петрович, — обратилась я к Карпову. — Вы идёте с Павлом Сергеевичем Немовым. Обходите весь дом: двор, подъезды, лестницы, коридоры. Ничего не анализируете — просто отмечаете ощущения. Где сильнее, где слабее. Прямо на плане.

— Есть, — ответили они почти одновременно.

— Алексей Николаевич, — я повернулась к другому, — вы опрашиваете жильцов. Не всех подряд. Кого встретите, кто согласится. Мне важны не подробности, а совпадения. Что видели, что слышали, когда началось. Всё записывайте.

Он коротко кивнул. Я знала: он не забудет ни слова.

— С вами пусть идёт фельдшер, — добавила я. — Пусть люди ещё раз проговорят свои недомогания. Диагнозы мне не нужны. Только повторяющиеся симптомы.

— Понял, — ответил тот.

Я на мгновение замялась и посмотрела на Матвея.

— А мы с вами осмотрим дом целиком, — сказала я. — Все помещения, куда пустят. Без спешки. Хорошо?

— В своих действиях вы вольны, Ксения Дмитриевна, — заметил он спокойно.

Я улыбнулась.

— Если мы работаем вместе, значит, вместе.

— Есть ещё один момент, о котором я должен сказать сразу, — добавил Матвей, сделав короткую паузу, словно подбирая формулировку. Он открыл блокнот, пролистал пару страниц и продолжил:

— Здание принадлежит одному важному сановнику, человеку при ведомстве, фамилию пока опустим.

Матвей поднял на меня взгляд.

— Именно поэтому нас и попросили заняться этим делом с особым вниманием и без лишнего шума. Жалобы есть, их много, но… — он чуть повёл плечом, — вы понимаете. Вопрос слишком деликатный, чтобы устраивать вокруг него переполох. Люди не должны быть напуганы нашим появлением и нашими расспросами.

Я кивнула.

— Всё понятно. И людей, действительно, не стоит пугать без нужды заранее.

Дорога заняла немного времени. Мы ехали в экипажах, и я успела рассмотреть дом ещё издалека — Карпов показал на него.

Дом был… красивым. Нарядным. Светлый фасад, лепнина, балкончики с коваными решётками, кариатиды у входа. Дом, в который хотелось войти. Дом, в котором, казалось бы, должно быть спокойно и уютно.

Но стоило нам остановиться, как я заметила, что Карпов снова потянулся к плечу, а юный чуткий Павел Сергеевич нахмурился и как-то инстинктивно втянул голову в плечи.

Матвей подал мне руку.

— Пройдёмте, Ксения Дмитриевна.

Я приняла её и шагнула вперёд, чувствуя, как за внешней нарядностью этого дома скрывается нечто, что ещё только предстояло услышать.

Дом не заговорил со мной сразу, молчал пока что. Но это было не спокойное молчание.

Глава 10

Мы вошли в подъезд. Первым — Дроздов, за ним Матвей, после него Суриков и я. Карпов, держащийся за плечо, и Петенька завершали процессию.

Дом встретил нас тишиной. Мне почудилось, что жильцы дома, как заговорённые, стоят все истуканами за дверями своих квартир и не шевелятся, не дышат. Даже жутко стало. Разгулялось воображение.

Парадная была светлой, ухоженной: чистые стены, аккуратная лепнина под потолком, отполированные чугунные перила. На площадке первого этажа висело большое зеркало в потемневшей раме — не новое, но тщательно вычищенное. Всё говорило о том, что за домом следят, ухаживают. Мой дом был скромнее. Но меняться я бы точно не стала.

— Красивый какой, — заметила я вслух.

— Это верно, — коротко ответил Матвей. Он ждал моих действий.

После этого все разошлись по точкам и позициям, которые мы обсуждали ранее.

Я сняла перчатки сразу, не раздумывая, и положила ладонь на перила.

Запах пришёл мгновенно. Я вздрогнула. Как будто облако дыма и гари на меня опустилось.

— Здесь был пожар? — спросила я тихо. И закашлялась невольно — невидимый дым разъедал горло.

Матвей ответил, отрицательно покачав головой:

— В архивах упоминаний нет. Ни жалоб, ни актов. Но слишком многие жильцы говорят о запахе гари… впрочем, потом утверждают, что никогда о нём не упоминали.

Я провела рукой по стене — медленно, прислушиваясь.

На миг мне показалось, что где-то выше раздался крик. Не громкий — сорвавшийся, короткий. Я резко подняла голову, но лестница была пуста.

— Вы тоже это слышали? — спросила я.

— Нет, — ответил Матвей, листая что-то в своей папке. — В опросных листах несколько человек упоминали… — он снова поискал, — Вот — ощущение тревоги без причины.

Мы поднялись выше. Я решительно постучала в одну из дверей.

Нам открыла женщина лет сорока, аккуратная, собранная. Она увидела мундир Матвея и представилась сразу, будто отчиталась:

— Марфа Игнатьевна. Домработница. С проживанием. Уже пятый год здесь.

Матвей проговорил спокойно, без давления:

— Мы уточняем жалобы жильцов. Скажите, пожалуйста, замечали ли вы что-нибудь необычное?

— Нет, — ответила она уверенно. — Дом спокойный. Хороший. Я много где жила…

— А вы уверены, что спокойный? — уточнил он и, глядя в бумаги, добавил: — Вот здесь у меня отмечено, что неделю назад вы говорили о странных звуках по ночам.

Марфа Игнатьевна моргнула.

— Я?.. — она запнулась. — Простите… я не помню.

Она явно смутилась. Не испугалась — именно смутилась, как человек, внезапно усомнившийся в собственной памяти.

— Может, и говорила, — неуверенно добавила она и перекрестилась. — Сейчас… сейчас не вспомню.

— Это вас беспокоит? — спросила я мягко.

Она кивнула, уже без всякой уверенности.

— Немного. Когда забываешь, страшно так становится… — она осеклась и поспешно отступила. — Вы простите, барышня, господин хороший, мне пора.

Когда дверь закрылась, Матвей коротко выдохнул.

— Так почти у всех, — сказал он. — Сначала отвечают чётко. Потом начинают путаться. И чем больше вопросов — тем сильнее мнутся.

На

— Да, жалобы были, — говорил мужчина. — Соседи рассказывали. Не приведи Господь…

— А там кто знает — правда это или болтовня, — тут же встряла его жена.

Матвей перелистнул лист.

— Позвольте уточнить, — сказал он. — Здесь указано, что вы говорили о ночных звуках и ощущении, будто кто-то ходит по лестнице.

Они переглянулись.

— Мы? — женщина нахмурилась.

— Не было такого, путаете вы что-то, господин, — медленно сказал мужчина. — Или… — он замолчал. — Подожди, Марья, может ты что-то говорила?

— Говорила, — ответила она неуверенно. — Но о чём?

Оба выглядели растерянными. Не напуганными — именно растерянными. И это было страшнее для меня по ощущениям.

Покачивая головами и переговариваясь тихонько между собой, они стали спускаться по лестнице.

А я снова коснулась стены.

На этот раз пришло другое ощущение — торопливость, суета, чьи-то шаги вниз — я прямо услышала их. И снова — дым. Где-то глубже, гуще.

— Я не знаю, как объяснить своё ощущение, — сказала я, когда мы вышли обратно в подъезд. — Вот в прошлом деле — в человека вселилась сущность. А тут как будто в целый дом. Но ведь раньше всё было нормально. Что разбудило эту дрянь? И почему? Никакой ясности. “Оно” как будто чувствует меня и прячет воспоминания и мысли.

Матвей посмотрел на дом так, будто впервые увидел его по-настоящему.

— Значит, мы здесь надолго, — сказал он. — Лишь бы ничего не случилось, до того времени, когда мы разберёмся.

Мы все собрались в холле дома. Высокие окна пропускали холодный зимний свет, полы блестели от тщательной уборки.

Матвей Вяземский стоял прямо, спина ровная, плечи расслаблены, взгляд сосредоточенный. Его присутствие внушало спокойствие и уверенность. Я невольно задержала взгляд на нём, оценивая, как он держится — строгий, собранный, благородный… И тут же удивилась сама себе: сколько лет держалась подальше от чувств, а тут — чуть ли не бабочки порхают. «Да ты поплыла, матушка», — издевательски сказала я сама себе и скомандовала мысленно: «Соберись, малахольная, мы тут работаем».

— Господа, — сказала я, стараясь, чтобы голос был ровным и спокойным, — позвольте вас пригласить ко мне на чай. Мы можем удобно расположиться, обсудить всё спокойно, без спешки и холода. Февральская улица явно не располагает к беседам на мостовой.

Матвей взглянул на часы, затем спокойно кивнул:

— Время есть. Поедемте, Ксения Дмитриевна.

Мы сели в экипаж, и я позволила себе спокойно устроиться, наблюдая за улицей. Прохожие, лица которых мелькали в бледном зимнем свете, не обращали на нас внимания, не знали, какие страшноватые чудеса происходят вокруг.

Я рассеянно следила за их силуэтами, мысленно перебирая данные, которые мы собрали, готовясь к дальнейшему обсуждению.

Мы подъехали, двери экипажа открылись. Я вдохнула морозный воздух и почувствовала лёгкую радость: вот оно, спокойное место, дом, где можно сесть, разложить карты, обсудить всё, что нужно, без спешки и суеты.

Дома я быстро разобрала корзины с продуктами, которые успели доставить из лавки за время моего отсутствия. Очень кстати пришлись баночка вишнёвого варенья и мёда с фирменным знаком “Медовый дом княжны Полины” (1) — я разложила их по креманкам.

Те бублики, что принёс накануне Матвей, я решила разогреть по старинке — по бабушкиному способу, не на масле, а на капле воды, под крышкой, чтобы пар поднимался и равномерно прогрел их. Моя бабушка почему-то называла это «еврейский разогрев», и я, по привычке, так делала всю жизнь. Вскоре бублики стали мягкими, пышными, почти как только что из печи. Запах выпечки наполнил квартиру, и я невольно улыбнулась: мужчинам это придётся по вкусу.

— Господа, прошу к столу, — сказала я.

До этого они расселись кто где — на стулья, на диван, кто остановился у окна, глядя на улицу.

— Алексей Николаевич, начинайте, пожалуйста, — сказала я, усаживаясь за стол напротив Матвея.

Карпов, потирая плечо, начал рассказывать о встречах с жильцами. Он вспоминал: их слова перемежались смущенными междометиями и заиканиями: «Вы спросили… а, ну да, вот давеча…» — и тут же, словно забывая, о чём говорили, добавляли совсем другое. Я слушала, отмечая каждый нюанс: это не их память, это словно сама аномалия шепчет им, как им быть.

— Господин Левицкий, — сказала я, — и вы ваши наблюдения, пожалуйста.

Доктор отчитался, как он встретил старуху с ребёнком на лестнице. Разговорил. Мальчик кричал по ночам, будто кто-то душил его тёмным облаком, а старуха — старая, уставшая, с бледными руками — говорила, что видела странные тени, слышала шёпоты, которые не могли быть от соседей.

— А в одной квартире хозяин слёг около восьми месяцев назад, — добавил Левицкий. — Я уж, простите, своеволие проявил, но не мог не осмотреть больного. Симптомы странные, непонятные, словно взяты от разных болезней понемногу. Встать не может, держится за кровать, слабый, глаза блестят лихорадкою — ничего ясного не понять.

Дроздов рассказал, что спускался в подвал и почувствовал нечто странное:

— Пашенька даже не смог приблизиться — ему стало дурно. На ступенях остался.

Пашенька — Павел Сергеевич Немов — слушал, бледный и усталый, временами морщился, словно каждое слово давалось ему тяжело. Он потом покраснел и виновато развёл руками:

— Простите, Ксения Дмитриевна, не хотел вас подвести…

— Что вы, Павел Сергеевич, — сказала я мягко. — Это ваша особенность, наоборот, она поможет нам лучше понять происходящее.

Я улыбнулась, слегка подбадривая его взглядом, чувствуя, что мои слова приносят ему хоть маленькое, но облегчение.

— Алексей Николаевич подтвердит, — вставил Карпов, — у меня тоже плечо дергалось, так и сел рядом с Пашенькой.

Мы устроились за столом, и все с удовольствием стали уминать горячие бублики, запивая их сладким чаем. Я сама держала чашку в ладонях, наслаждаясь теплом и ароматом, слушая, как мужчины делятся впечатлениями, как Карпов и Левицкий обсуждают детали встреч с жильцами, как Дроздов и Пашенька осторожно добавляют наблюдения про подвал.

— Бесовщины там — знатно, — пробормотал Карпов, качая головой.

Я тихо кивнула, стараясь не вмешиваться, но мысленно уже пыталась сложить всё воедино.

— А я, когда касалась стен, слышала крики, когда касалась полов — ощущала, будто обжигает. Запах гари — хотя, господин Вяземский, вы уверяете, что пожара не было.

Матвей лишь покачал головой:

— Нет, пожара не было. — Жильцам кажется, — сказал он, — а вы всё верно чувствуете. Но, видимо, в этом самое главное совпадение.

Я прислушалась, отметила каждую деталь, каждый сбой в воспоминаниях жильцов.

— Значит, работаем в этом направлении. Я встречусь с хозяином дома, уточню подробности, — добавил Матвей. — Нам явно не всё сообщили.

— Господа, — сказала я, — мне было

— Конечно, поеду со всеми, — ответил парнишка краснея и выпрямляясь, стараясь придать себе уверенность. — А ну как помощь моя всё же потребуется.

Матвей задержался на пороге, взглянул на меня, серьёзно и спокойно:

— Завтра будьте готовы в любой момент. Я постараюсь добыть новые сведения о доме, и мы поедем туда сразу же.

Мы попрощались. А когда Матвей поцеловал мне руку, мне показалось, что он задержался губами на моих пальцах чуть более, чем на секунду.

— Берегите себя, — сказали мы с ним почти одновременно.

И я, смутившись, закрыла за ним дверь.

Глава 11

С самого утра я не могла найти себе места. Это было не беспокойство — нет, куда хуже. Словно кто-то невидимый тянул за тонкую жилку внутри, дёргал, настойчиво, без передышки. Я ходила из комнаты в комнату, останавливалась, забывая, зачем пришла, и снова начинала мерить шагами пол, будто от этого могло стать легче. Руки ныли. Не болели — именно ныли, как перед переменой погоды, когда суставы словно вспоминают все свои прошлые обиды. Я сжимала и разжимала пальцы, тёрла запястья, но ощущение не уходило. Напротив — усиливалось.

«Проклятый дом», — подумала я бессильно и тут же поймала себя на том, что мысль эта всплыла слишком легко. Как ощущение.

Меня тянуло туда физически. Хотелось сорваться, одеться, выйти, сесть в экипаж и ехать, ехать немедленно, не дожидаясь никого.

— Стоп, — сказала я вслух, резко, словно одёргивая не себя даже, а кого-то другого. И поймала себя на том, что уже стою у шкафа, перебираю перчатки, выбирая пару. Сердце билось неровно, дыхание сбивалось, как после бега. И именно в этот момент до меня дошло — холодно, ясно, до неприятного отчётливо.

Это не моё желание — дом тянул меня к себе.

Не любопытством, не зовом загадки — нет. Он хотел дотянуться. До меня, до моей памяти. До того, что я уже увидела и почувствовала. Меня передёрнуло. Я отступила от шкафа, будто от края обрыва.

Чтобы не поддаться, я заставила себя заняться самым обыденным. Навести порядок. Вымыть посуду. Переложить свои записи с места на место. Я двигалась быстро, резко, почти лихорадочно. Чай остыл, так и не тронутый. Тряпка в руках скользила по столу, а мысли всё равно возвращались туда.

Лица жильцов всплывали перед глазами, как сквозь мутное стекло. Домработница — старательная, аккуратная. Семейная пара, уверяющая, что у них всё хорошо, и тут же забывающая собственные слова. Старуха с ребёнком… Их образы расплывались, будто кто-то вытравливал краски, оставляя только смутные силуэты.

Я вдруг поняла, что живущие в этом доме люди чувствуют себя так постоянно.

И тогда мне стало по-настоящему страшно.

Если дом способен так тянуть меня — здесь, на расстоянии, — что он делает с остальными? С Матвеем? С командой? Я больше не сомневалась — ждать было нельзя.

Я оделась быстро, схватила пальто, перчатки. В экипаже сидела, вцепившись пальцами в ручку, глядя в окно, но не видя улиц.

В Управлении было шумно, деловито, буднично. Матвея я нашла за работой. Он выглядел спокойным, сосредоточенным — обычным. Он поднял на меня глаза с вежливым удивлением.

— Ксения Дмитриевна?

У меня внутри всё оборвалось.

— Матвей, — сказала я с нажимом, подходя ближе. — Вчера мы были в доме. Помните?

Он кивнул, словно я напомнила ему о чём-то второстепенном.

— Да, конечно. Я собирался…

— Нет, — перебила я. — Вы не собирались. Вы забыли.

Он нахмурился, попытался возразить, но я уже говорила быстро, не давая ему ускользнуть обратно в этот вязкий туман.

Я напоминала: детали. Реакции людей. Подвал. Плечо Карпова. Немова, которому стало дурно. Запах гари, которого «не было».

Я видела, как меняется его лицо. Как в глазах появляется сначала раздражение, потом недоумение, а затем — резкое, почти болезненное понимание.

Он медленно выдохнул.

— Чёрт… — сказал он тихо. — Вы правы. Это какое-то наваждение.

Он поднялся резко, отодвинув стул.

— Мне нужно собрать тех, кто на месте. Немедленно.

Приказы полетели чётко, без лишних слов. Туман рассеялся.

— Ждите меня — я к Победоносцеву, — добавил он уже мне. — Вы молодец, Ксения Дмитриевна.

Ждать пришлось недолго.

По возвращении лицо его было бледным, губы сжаты, взгляд тяжёлый.

— Едемте сейчас, — сказал он без предисловий.

Мы сели в экипаж, и только тогда он заговорил, коротко, отрывисто, будто боялся потерять нить.

— Вы были правы. Пожар был. Пятнадцать лет назад. На этом месте стояла богадельня — сгорела почти дотла. Погибли люди. Дело тогда закрыли тихо, виновных не нашли. Я бы сказал, не искали. Землю быстро продали. Дом построили прямо на пепелище.

Он замолчал, глядя вперёд.

Я медленно закрыла глаза.

Вот оно. Загубленные души, неотмоленный чей-то грех. Выжженая земля, которая приняла на себя это проклятие.

Мы подъехали к дому на двух экипажах. Зимний воздух был плотный, влажный, словно перед снегопадом, и от этого голова ещё сильнее казалась ватной. Когда мы вышли, никто не заговорил сразу — будто каждому нужно было убедиться, что он вообще стоит на земле.

— У кого как? — наконец спросил Матвей, постучав пальцем по лбу.

— Будто пухом набито, — буркнул Карпов, потирая виски. — И перьями.

— Точно, — подтвердил кто-то. — Мысли есть, а ухватиться не за что.

Я прислушалась к себе — в голове была не пустота, а наоборот: слишком много всего, но без порядка. Как если бы кто-то вытряхнул ящик с письмами, фотографиями, звуками и запахами, и переворошил.

— Мне… нормально, — сказал Михаил Андреевич Дроздов и даже как будто удивился собственным словам. — Всё помню. И прошлый раз, и дорогу, и разговоры.

Я посмотрела на него внимательнее. Он стоял ровно, без напряжения, лицо спокойное, взгляд ясный.

— У меня тоже без провалов, — отозвался Суриков. — Но я всё сразу записывал, потом всю ночь перечитывал. Наверное, потому и держится.

Матвей кивнул, мысленно складывая картину.

— Значит, так. Двое — без помех. Остальные… — он не договорил, но и так было ясно.

Мы быстро восстановили события прошлого визита. Кто куда ходил, кто что видел, где кому стало плохо. Я слушала и ловила себя на странном чувстве: будто всё это происходило не вчера, а давно, и при этом — слишком близко. Точно как сон, который ещё не выветрился.

— Есть вопрос, — сказал Матвей уже на ходу, когда мы направились к подъезду. — Почему у нас не было провалов сразу после

Он произнёс это вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Возможно, — медленно сказала я, — дом не почувствовал от вас угрозы.

— Или почувствовал, — хмыкнул Карпов, — и провалы были. Просто мы о них не знаем.

— Думаю, вы правы, — сказала я твёрдо. — Ведите меня в подвал.

Матвей хотел что-то возразить — я видела это по его лицу, но не стал. Лишь коротко кивнул.

Подъезд встретил нас гулкой тишиной и сияющей чистотой, как и вчера. Я сняла перчатки ещё у входа. Ладони сразу отозвались — покалыванием, тёплым, неприятным.

Лестница вниз.

Первый пролёт — и мир дёрнулся.

Не резко, нет. Сделал незаметное движение, как будто дом стоял на воде. В голове заколыхалось. Мысли потекли в стороны, расползлись. Я ухватилась за перила — холодные, влажные.

Второй пролёт — и туман.

Густой, вязкий, он накрыл сознание, но не полностью. Сквозь него начали проступать образы. Обрывками. Я почувствовала жар — сухой, злой, обжигающий. Он лизнул кожу, и я невольно вскрикнула, отдёрнув руку от стены. В горле встал запах гари — едкий, горький, настоящий.

— Ксения Дмитриевна… — услышала я голос Матвея, будто издалека.

Пол под ногами снова качнулся. Картинки посыпались одна за другой, как стекляшки в калейдоскопе: тёмные коридоры, тени людей, кашель, крик — тонкий, старческий, рвущийся. Кто-то стучит в дверь. Кто-то зовёт.

Я зажмурилась, но это не помогло.

Огонь был везде. Он шёл по стенам, по потолку, по воздуху. Я чувствовала, как он обжигает щёки, лоб, руки. И вместе с этим — страх. Не мой. Чужой. Массовый. Давящий.

Меня затошнило.

— Назад, — жёстко сказал Матвей. Я почувствовала, как он берёт меня за плечи, тянет. — Уходим.

Плохо было не только мне.

Карпов опёрся о стену, тяжело дыша. Суриков побледнел, но держался. Павел Сергеевич согнулся почти пополам, зажимая рот рукой.

— Простите… — выдавил он. — Я… не могу…

Я открыла глаза и, несмотря на головокружение, попыталась увидеть главное. Меня волнами накрывали ощущения: жар, дым, паника, запертость. И чувство, что всё это повторяется снова и снова.

Матвей всё-таки развернул меня, почти силой. Мы начали подниматься, спотыкаясь, цепляясь за перила. С каждым шагом туман отступал, но жар ещё долго жёг изнутри.

Наверху я остановилась, прислонившись к стене, и только тогда позволила себе глубоко вдохнуть.

Мир перестал качаться, но в голове всё ещё гудело. Воздух снаружи показался резким, почти колючим, но свежим и я жадно вдохнула его, стараясь вытеснить из горла призрачную гарь.

Остальные выбирались следом — кто медленно, кто с видимым усилием. Мы молчали. Не потому что нечего было сказать, а потому что пока не могли говорить.

Павел Сергеевич стоял чуть поодаль, бледный до зелени, обеими руками сжимая перила крыльца, будто они были единственным, что удерживает его в вертикальном положении. Карпов тяжело опустился на ступеньку, придерживая больное плечо, и сквозь зубы выдохнул — коротко, зло. Суриков прислонился к фонарному столбу, закрыл глаза. Дроздов выглядел лучше всех, но и он был непривычно молчалив, словно увиденное всё-таки задело его позже, уже догоняя.

Меня всё ещё подташнивало.

— Здесь… — я запнулась, собирая голос. — Здесь больше нельзя оставлять людей.

Матвей сразу повернулся ко мне. Лицо у него было собранное, но сероватое — он тоже держался на усилии воли.

— Я готова рассказать всю картину, я всё увидела, — продолжила уже увереннее. — Но мне нужно некоторое время прийти в себя. И всем остальным — тоже.

Павел Сергеевич поднял на меня виноватый взгляд.

— Простите… — начал он.

— Не за что, — перебила я мягко. — Вам сейчас хуже всех.

Я снова посмотрела на Матвея.

— Господин Вяземский, — сказала я уже деловым тоном. — Вам нужно заняться срочным расселением жильцов. Прямо сейчас. Сегодня.

Он помолчал секунду, затем кивнул.

— Это будет непросто.

— Понимаю, — ответила я. — Но это необходимо сделать сегодня. Если эта сущность почувствовала настоящую опасность для себя — она начнёт забирать не только память людей, но и их самих.

Матвей смотрел на меня внимательно, словно взвешивая не только слова, но и состояние, в котором я их произносила.

— Могу поехать с вами, — добавила я, — и ответить на любые вопросы. Перед любым чиновником. Объяснить, что здесь происходит и что будет дальше, если людей не вывести.

Матвей коротко выдохнул.

— Хорошо. — И уже громче, для всех: — Передохнём несколько минут и едем.

— Я останусь, покараулю? — спросил-предложил Дроздов, — вдруг эта нечисть учинит что. Хоть за пожарной командой пошлю.

Это было резонно и я кивнула.

Дом стоял за нашей спиной — нарядный, спокойный, на вид такой безобидный. Я не оборачивалась. Мне казалось, что он смотрит мне в спину всеми своими окнами.

Глава 12

В кабинете у Константина Петровича было тихо до странности. Даже часы на стене тикали как-то приглушённо, будто понимали, что разговор предстоит не из обычных.

Матвей стоял чуть позади меня. Это придавало уверенности.

Победоносцев медленно снял пенсне, протёр стёкла платком и снова водрузил его на переносицу. Жест спокойный, размеренный. Человека, привыкшего принимать решения, но не спешить с ними.

— Итак, Ксения Дмитриевна, — произнёс он. — Я слушаю вас внимательно.

Я заставила себя говорить ровно.

— Дом стоит на месте богадельни, сгоревшей десять лет назад. Это вы знаете. Но вы не знаете, как именно она сгорела.

Он чуть наклонил голову.

— Но ведь… несчастный случай?

— Нет. Халатность. Истопник был пьян, недоглядел тягу. Старики спали. Огонь пошёл быстро. Я видела это.

Слова дались тяжело — слишком ясно перед глазами вставали лица. Испуганные, беспомощные. Люди, которые уже ничего не могли изменить.

— Кто-то выжил? — тихо спросил Матвей.

— Виновник. Он остался жив. И не признался. Не покаялся. Дело замяли, чтобы избежать шума. Богадельню разобрали, место расчистили, через год начали строить дом.

Я помолчала и продолжила:

— Когда люди гибнут по чьей-то вине, это не исчезает в никуда. Если не отмолено — оставляет след этого греха. В земле, в стенах, в воздухе. Десять лет всё было тихо. Сущность… если так можно сказать… спала. Не набирала силы, не проявлялась. Может, потому что истопник этот каялся, кто знает.

Победоносцев снова поправил пенсне. Уже внимательнее.

— А восемь месяцев назад?

— Её разбудили.

Я перевела взгляд на Матвея и снова на Константина Петровича.

— В доме служит домработница. Женщина простая, обиженная на хозяйку. Ей казалось, что с ней обходятся несправедливо. Она решила “отомстить”. Пошла к какой-то знахарке. Получила заговоры — не молитвы, а именно тёмные тексты. Свечи, соль, закопанные предметы во дворе, обряды по ночам.

— Вы уверены? — спросил Победоносцев.

— Я видела. Конкретную дату. Восемь

Я глубоко вдохнула.

— Она ничего не могла сделать хозяевам своими обрядами. У неё нет силы. Обычный человек не способен управлять такими вещами. Но её действия стали спусковым крючком. Эти её обряды… они подействовали как удар по тонкой корке льда. И то, что спало под фундаментом — тронулось, пришло в движение.

В кабинете стало по-настоящему тихо.

— То есть вы утверждаете, — медленно произнёс Победоносцев, — что дом не “проклят” изначально, а содержит неотмолённую трагедию, которую пробудило вмешательство в чёрную магию?

— Да. И теперь эта сила питается присутствием людей. Их страхом, их снами, их памятью. Она пока не убивает. Но она растёт и очень опасна.

Матвей едва заметно кивнул — он видел то же, что и я.

Победоносцев сцепил пальцы.

— Вы понимаете, что я не могу просто так выселить жильцов? У дома есть владелец. Это частная собственность. Нужны основания.

— Основания будут, — сказала я твёрдо. — Трещины в фундаменте действительно есть. Повышенная влажность в подвале — тоже. Можно объявить обследование конструкций. Можно сослаться на угрозу грибка. Людей можно расселить временно. Но сделать это нужно сегодня.

— Сегодня? — он поднял брови.

— После нашего визита дом стал активнее. Он почувствовал сопротивление. Я не знаю, как именно он ответит. Но если кто-то пострадает… — я выдержала паузу. — Тогда к тем смертям невинных душ десятилетней давности добавятся новые. И это будет уже не вина истопника. Это будет вина того, кто знал и промолчал.

Победоносцев медленно снял пенсне. На этот раз он не протирал его — просто держал в руке.

— Вы ставите меня в жёсткое положение, Ксения Дмитриевна.

— Я ставлю вас перед выбором, — спокойно ответила я. — Вы можете ждать подтверждений. Или можете предотвратить беду.

Он посмотрел на Матвея.

— Вы поддерживаете её выводы?

— Полностью, — коротко ответил тот.

Долгая пауза.

Затем Победоносцев снова надел пенсне.

— Хорошо. Я приглашу монахов. Тех самых, кто обучал вас. Они дадут заключение. Параллельно инициирую техническое обследование здания. Жильцов начнут расселять под предлогом аварийности.

Он сделал акцент на последнем слове.

Я выдохнула.

— Спасибо.

— Но, — добавил он, — если выяснится, что вы ошиблись…

— Я готова отвечать, — сказала я. — Перед любым чиновником. Перед владельцем. Перед вами.

Он внимательно посмотрел на меня поверх стекол пенсне.

— Надеюсь, до этого не дойдёт.

Я надеялась на то же самое. Впрочем, я знала, что права.

Мы подъехали к дому уже с подписанным распоряжением Константина Петровича. Бумага лежала у Матвея во внутреннем кармане сюртука — сухая, официальная, с чёткой печатью. За нами — двое жандармов и ещё трое из наших. Я всю дорогу чувствовала странное давление в висках, будто воздух сгущался по мере приближения.

Дроздов стоял у ворот.

Я сначала даже не узнала его — настолько он был бледен. Обычно румяный, насмешливый, сейчас он казался выцветшим, как будто из него выкачали краску.

— Наконец-то… — выдохнул он, увидев нас. — Слава Богу, вы приехали. Там что-то происходит. Вы… вы сами посмотрите.

Матвей шагнул вперёд, я всмотрелась.

С первого взгляда — дом как дом. Трёхэтажный, аккуратный, с ровным фасадом, знакомые окна, балконы. Всё спокойно.

Но стоило задержать взгляд чуть дольше — и я увидела.

Воздух вокруг здания дрожал.

Не ветер. Не туман. А именно дрожь — как в знойный день над раскалённой дорогой, когда горизонт начинает «плыть». Фасад будто слегка расплывался и собирался обратно, линии окон на мгновение изгибались, как отражение в горячем мареве. Казалось, сам дом находится под невидимым стеклом, через которое мир смотрит на него искажённо.

— Вы видите? — тихо спросила я.

— Вижу, — ответил Матвей глухо.

По стене пробежала едва заметная волна — будто под штукатуркой что-то медленно, тяжело перевернулось.

И в этот момент резкий хлопок — на втором этаже распахнулась форточка. С такой силой, что стекло звякнуло. Почти сразу в соседнем окне сорвалась гардина — белое полотно дернулось и повисло наружу, как флаг бедствия.

Из глубины дома донёсся крик.

Короткий. Женский.

Потом ещё один — выше, с надрывом.

— Срочно выводить всех! — крикнула я. — Немедленно! Пусть бросают вещи, ничего не собирать!

Жандармы рванули к подъезду. Матвей уже отдавал распоряжения — быстро, чётко, без лишних слов.

Я оглянулась вокруг.

И только теперь поняла, что изменилось ещё. Ни одного воробья на карнизах. Обычно они сидели здесь целыми стайками, нахохлившись, перекликались. Сейчас — ни одного. И голубей тоже не было.

Лошади проезжавшего экипажа внезапно зафыркали и встали. Одна забила копытом, вторая попыталась попятиться. Кучер выругался, натянул поводья, но животные не слушались — их уши были прижаты, ноздри раздувались, они не хотели приближаться к дому.

Те, что уже стояли ближе, наоборот, рвались вперёд — будто стремились как можно скорее миновать это место. Одна лошадь вдруг резко дёрнулась, ноги её на мгновение подогнулись в коленях, и она почти опустилась на передние, словно земля под ней стала мягкой.

Дом снова дрогнул.

Теперь это было видно отчётливее — будто по его стенам прошёл внутренний судорожный импульс. Стёкла в окнах задребезжали. Где-то сверху посыпалась штукатурка.

Из подъезда выскочила женщина с ребёнком на руках, в домашних мягких туфлях, полураздетая. За ней, держась за сердце, пожилой мужчина.

— Быстрее! — крикнул Матвей.

Я шагнула ближе к дому — и меня ударило волной гари. Удушливым запахом. Не явным, не дымным — а старым, сладковатым, как будто тлеют давно погасшие угли.

Перед глазами на мгновение вспыхнуло — тёмный коридор, огонь по потолку, чьи-то руки, тянущиеся к двери.

Я моргнула — и снова фасад, марево, дрожащие линии.

— Он в агонии, — тихо сказала я, не столько Матвею, сколько самой себе. — Его лишают пищи.

Изнутри снова донёсся крик. На этот раз — мужской.

В окне третьего этажа что-то ударилось о стекло изнутри — тень метнулась, словно кто-то отшатнулся.

Дом сопротивлялся, не желая отпускать своих будущих жертв.

Воздух вокруг становился темнее, как облако перед грозой. Волосы на руках встали дыбом, в ушах появился низкий гул — едва различимый, но постоянный, как от далёкого пламени.

— Все вышли? — крикнула я.

— Почти! — отозвался Дроздов. — Осталась одна квартира!

В этот момент по фасаду снова прошла волна — сильнее прежней. На мгновение показалось, что здание втянуло в себя воздух, как живое существо перед последним рывком.

И я поняла: мы успели вовремя. Ещё немного — и дом начал бы брать своё иначе.

Перед домом уже собралась толпа — не шумная, не беспорядочная, а какая-то сжатая, сбившаяся в плотный, тревожный ком. Люди стояли кучно, почти плечом к плечу, словно

Женщины прижимали к себе детей — кто закутал их в платки, кто держал на руках босых, сонных, не до конца понимающих, что происходит. Один мальчик тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в материнскую юбку. Девочка лет семи смотрела на дом широко раскрытыми глазами и не моргала — будто была не в силах отвести взгляд.

Мужчины переговаривались вполголоса, сбивчиво, перебивая друг друга:

— Стёкла сами затряслись…

— У меня в комнате будто тень прошла…

— Пол под ногами… как мягкий стал…

Кто-то крестился, кто-то просто стоял, побелевшими пальцами сжимая шапку.

Дом перед ними по-прежнему едва заметно «плыл» в воздухе, словно был окружён горячим маревом. И от этого зрелища людям становилось ещё страшнее — потому что объяснить это было нечем.

Матвей шагнул вперёд.

— Господа, сохраняем спокойствие. Здание будет временно закрыто для обследования. Всем необходимо проследовать к экипажам.

Он повернулся к старшему жандарму.

— Капитан, организуйте посадку. В первую очередь — женщины и дети. Никого не оставлять.

Тот коротко кивнул и тут же начал действовать — чётко, без лишних слов. Жандармы выстроили людей в условную очередь, помогали подниматься в экипажи, принимали на руки детей, поддерживали пожилых.

— Куда нас везут? — раздался дрожащий голос.

Матвей ответил громко, чтобы слышали все:

— В городскую больницу. Туда уже направлено извещение. Вас осмотрят врачи, предоставят временное размещение. Дом будет проверен на предмет аварийности и вредных испарений.

Слово «испарения» подействовало успокаивающе — у страха появилось рациональное объяснение.

— Левицкий, — добавил Матвей, — проследите лично. Никто не должен остаться без внимания.

Левицкий выступил вперёд, поклонился коротко.

— Будет исполнено.

Он начал проверять списки жильцов, называяя фамилии, сверяя, кто выехал, кто отсутствует. Днём многие были на службе — приказчики, конторские, мастеровые. Но дома оставались семьи, прислуга, старики.

В общей сложности вывели около двадцати пяти человек. Три этажа, несколько квартир — дом был не огромный, но плотно населённый. Добавились кухарки, горничные, дворник.

Одна пожилая женщина вдруг расплакалась — беззвучно, дрожа всем телом.

— Мы вернёмся? — спросила она, не глядя ни на кого.

Я не ответила — откуда мне было знать. Вместо меня сказал Матвей:

— Сейчас главное — безопасность.

Последний экипаж тронулся с места. Лошади поначалу нервно перебирали ногами, но стоило отъехать от дома на несколько саженей, как они будто облегчённо выдыхали и шли ровнее.

На мостовой стало пусто — только мы, жандармы и дом.

И вот тогда он снова изменился.

Марево вокруг стен стало плотнее. Окна теперь смотрели чёрными проёмами. Безжизненными. Но в этой пустоте чувствовалось напряжение — как если бы внутри что-то осознало утрату.

— Он понял, — тихо сказала я.

Матвей посмотрел на меня.

— Что именно?

— Что людей ему не вернут.

В тот же миг где-то внутри здания глухо хлопнула дверь. И по фасаду медленно, почти незаметно прошла новая волна — короткая, похожая на импульс. И всё стихло.

Дом больше не кормился. Теперь он ждал.

Я стояла, словно в оцепенении, глядя на пустой фасад дома. Не было ни торжества, ни облегчения. Слишком тяжело, слишком неестественно всё это казалось.

Матвей подошёл ко мне и мягко взял под локоть.

— Ксения Дмитриевна, — сказал он, — ваша работа окончена. Вы большая молодец. Столько душ спасли. Ни перед чем не спасовали.

Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла короткой и неловкой.

— Это будет меня утешать, — сказала я тихо, полушутя, — когда меня настигнет сожаление, что я оказалась здесь.

Он нахмурился, взгляд его стал внимательным, чуть строгим:

— А что, вас посещают такие сожаления?

— Ну… — я вздохнула, — такие мысли не могут не появляться. В конце концов… я знаю, что никогда больше не смогу услышать музыку, которую любила… — язык у меня споткнулся, хотелось сказать «не посмотрю фильм», но я вспомнила, что нам нельзя упоминать будущее ни в каком контексте, и поэтому мы не можем этого сделать. Слегка встряхнула головой, чтобы прогнать туман из мыслей. — Ну, в общем… есть вещи, которые я любила в той жизни, а сейчас для меня это уже прошлое. Как всё это сложно…

Матвей кивнул, будто понимая, и сказал мягко:

— Тогда я попытаюсь как-нибудь… отвлечь вас, развлечь. У вас есть планы на сегодняшний вечер?

— Нет, — сказала я, оживляясь.

— Ну, с вашего позволения, — продолжил он с лёгкой улыбкой, — я нанесу вам визит. И отвечу на вопрос, который вы задавали ранее.

— Как вы… — я даже слегка задохнулась, — как вы появились передо мной тогда, когда я увидела вас в первый раз в кофейне и у тех камней…

Он кивнул, спокойно, уверенно:

— Да, именно. Я всё вам расскажу.

Матвей наклонился и поцеловал мне руку. Это был лёгкий, почти формальный жест, но каким-то образом он согрел меня. Я почувствовала тепло пальцев, тихое, человеческое, и сердце снова забилось чуть быстрее.

Он усадил меня в экипаж.

— Не ждите меня слишком рано, — сказал он, — мне нужно ещё организовать оцепление вокруг дома, послать в скит за монахами. Думаю, к десяти часам вечера освобожусь.

Снова поцеловал мою руку и добавил:

— До вечера, Ксения Дмитриевна.

Глава 13

Матвей сдержал слово. Он появился у меня ровно к десяти. Я к тому времени давно уже успела помыться, переодеться, но всё ещё чувствовала на себе тяжесть прошедшего дня: она осела на плечах, в затылке, в самой глубине груди. Когда его шаги раздались на лестнице, сердце вздрогнуло, как будто пропустило удар — странно и неровно, рванулось к нему навстречу.

Он вошёл спокойно, улыбнувшись мне почти одними глазами — тепло и устало.

— Вы не слишком утомлены, Ксения Дмитриевна? — спросил он негромко.

— Напротив, я отдохнула… — жестом пригласила его за стол и стала разливать кипяток из самовара.

Он кивнул, присел и с явным удовольствием отпил горячий чай.

— Я обещал вам рассказать… о том, что вы тогда спрашивали. О нашей первой… странной встрече. Если это можно так назвать.

Я почувствовала, как внутри всё сразу напряглось.

— Да, — сказала я. — Мне трудно представить — как это было возможно.

Он не отвёл взгляда.

— Вы правы — это было невозможно, поэтому и представить трудно.

Мы сели — не слишком близко, но и не далеко: между нами оставалось пространство, наполненное тем самым невысказанным, что уже не раз возникало и исчезало. Некоторое время он молчал, словно подбирая не слова даже, а порядок, в котором их следует произнести.

— У меня есть… способность, — наконец сказал он. — Или дар — если угодно. Я долго не знал, как это назвать. И ещё дольше — что с этим делать.

Я невольно подалась вперёд.

— Ви́дением? Как у меня?

— Нет, Ксения Дмитриевна. Хотя, безусловно, этот дар одного рода с вашим. Я не вижу разных путей, не вижу будущего во множестве. Я вижу… одну линию. Только свою судьбу. И иногда — тех, кто в ней присутствует.

Он говорил ровно, почти бесстрастно, но я чувствовала: каждое слово он давно уже выстрадал и выверил.

— Первое видение случилось, — продолжил он, — в тот день, когда монахи начали ритуал. Когда они… пытались извлечь вас и других девушек из вашего времени. Я тогда был в Петербурге, уже служил в спецотделе Константина Петровича. И вдруг — среди обычного дня — словно что-то оборвалось. Меня повело… я не знаю, как описать. Тело осталось здесь, а сознание — нет. Я увидел вас.

Я вздрогнула.

— Меня?

— Вас. Только вас одну. Вы стояли… в незнакомом для меня месте. Там было много света, странные предметы, которых я прежде не видел. Вы смотрели прямо перед собой — так, будто пытались что-то понять. И я знал: это связано со мной. С моей судьбой. Что вы — часть её.

Он замолчал на мгновение, и я вдруг ясно представила: молодой офицер, среди шумного города, внезапно остановившийся посреди улицы, потерявший связь с реальностью, потому что где-то далеко, через столетия, стояла я и смотрела прямо на него. От этого с ума можно было сойти.

— С этим видением я пошёл к Победоносцеву, — тихо сказал он. — Признался в том, что у меня, вероятно, есть… кое-какие способности. Что я видел девушку, которая ещё не существует в нашем времени, но появится. Он выслушал. И сделал мне выговор.

— За что?

— За то, что я молчал ранее. Счёл, что подобные вещи нельзя скрывать, если они могут иметь отношение к борьбе с бесовщиной. Но… вскоре выяснилось, что пользы от меня немного. Впрочем, я и безо всяких проверок знал, что это так. Потому и молчал. Я видел только вас. Линейно. Без лишних обстоятельств, без объяснений.

— И потому вы молчали теперь? — начала я.

— Да.

Я покачала головой.

— Нет. Не потому. Я понимаю.

Он чуть нахмурился.

— Понимаете?

— Потому что неизвестно, что это значит. Кто я в вашей судьбе. Зачем. Чем всё закончится. — Я слабо усмехнулась. — Признаться в таком — значит признать, что ваша жизнь каким-то образом связана с женщиной, появившейся из… небытия. Да ещё и неясно, к добру ли.

Он посмотрел на меня странно — слишком быстро согласился:

— Именно так.

Это поспешное согласие меня насторожило, но я не стала развивать мысль. Вместо этого спросила:

— А раньше? До того ритуала. Вы чувствовали что-нибудь подобное?

Он чуть расслабился — эта тема явно была ему проще.

— Да. Но слабее. Когда я был ребёнком, у нашей семьи был духовник. Он говорил моим родителям, что во мне есть… особая восприимчивость. Не болезнь, не фантазия — именно восприимчивость. Называл это тонкой материей. Он просил иногда отпускать меня в монастырь, где он служил. Когда я подрос, меня стали привозить туда на недели. Летом — на целые месяцы.

Я невольно представила: мальчик Матвей — с детской открытостью, смеющийся, светло-рыженький, славный.

— И как вы там жили?

Он впервые за весь разговор слегка улыбнулся — и эта улыбка сделала его вдруг моложе, почти тем самым мальчиком.

— Как попало. Признаться, я так и не понял системы моего нахождения там. Часть времени — как обычный деревенский мальчишка. Я подружился с ребятами из ближнего селения: мы бегали в лес, ловили рыбу в речке, лазили по оврагам. Возвращался к монахам оборванный, в грязи, с коленями, сбитыми до крови.

— Трудно представить, — тихо улыбнулась я.

— Мне тоже теперь, — ответил он. — Но тогда это было так обычно. Гораздо веселее, чем в городе. А иногда мне велели не покидать монастыря.

— Монахи?

— Да. Отец Филарет и ещё двое старцев. Они учили меня… тишине. Это, пожалуй, самое точное слово. Меня заставляли часами сидеть в келье без движения. Следить за дыханием. Повторять короткие молитвы, пока мысли не стихнут. Иногда — смотреть на огонь лампады, не моргая. Иногда — вслушиваться в звуки ночи.

Я слушала, почти не дыша. Передо мной возникала странная картина: ребёнок, которого тренируют, настраивают как… какой-то инструмент.

— Они говорили, — продолжил Матвей, — что моё сознание может выходить за обычные пределы. Что если не научить меня удерживать его, я могу… потеряться. Или сойти с ума. Потому меня учили якорям. Телесным ощущениям, молитве, внутреннему вниманию. Позже… появились первые видения. Короткие. Несвязные. Чужие лица, места, которые я никогда не видел. Я считал это просто странностями. Пока не увидел вас.

Он сказал это так спокойно, что от этого стало ещё тревожнее.

Я помолчала, переваривая услышанное. Затем спросила:

— Отец Филарет… долго пробудет здесь?

— Вероятно, несколько дней. Монахи сейчас совершают службы в том доме. Читают очистительные молитвы, освящают комнаты, где происходили ритуалы. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Вы хотели бы поговорить с ним?

— Да. — Ответ вышел быстрее, чем я успела подумать. — Мне кажется… мне это нужно.

Он кивнул, будто ожидал.

— Мы можем поехать туда сейчас, если вам угодно. Они ещё не закончили, вероятно будут читать всю ночь.

Я прислушалась к себе — и поняла: нужно ехать, иначе не усну.

— Да, — сказала я. — Сейчас.

Он встал, помог мне подняться — его рука на мгновение коснулась моего локтя, и от этого прикосновения по телу прошла тихая дрожь, совсем не похожая на страх. Я не поняла — мои это были ощущения или я своим сенсором уловила чувство Матвея.

Мы молча прошли в переднюю. Через несколько минут уже были в экипаже. Лошади тронулись, колёса мягко зашуршали по ночной мостовой. За окнами тянулся тёмный город — редкие фонари, чёрные силуэты домов. Я сидела напротив Матвея, и между нами снова было то же пространство — но уже наполненное сказанным.

— Вы не боитесь возвращаться туда? — тихо спросил он.

Я покачала головой.

— Всё позади. Если и боюсь, то не этого дома.

Он долго смотрел на меня, потом едва заметно кивнул.

Экипаж свернул в знакомый переулок. Впереди, за поворотом, уже должен был показаться тот самый дом — тёмный, проклятый, но теперь окружённый молитвой.

В холле было тепло и тесно от воскового духа. Свечи горели всюду — на подоконниках, на узкой лавке, перед иконами — их привезли сюда очень много; огоньки колыхались от каждого движения воздуха, и по стенам шли мягкие золотые тени. Где-то рядом тихо постукивало кадило, и в дымке

Мы с Матвеем остановились у порога тесной комнатки консьержа. Отец Филарет поднялся мне навстречу, благословил, и я, кланяясь, коснулась губами его руки. Всё произошло так просто и привычно. Я уже много раз приходила к нему за нужными словами.

Матвей задержался лишь на мгновение.

— Я буду неподалёку, — сказал он негромко. — Позвольте оставить вас.

Я кивнула, и он, поклонившись старцу, вышел, прикрыв за собой дверь. Сразу стало тише. Только потрескивали свечи да слышны были глухие шаги по каменным плитам.

Отец Филарет указал мне на лавку у стены. Сам сел напротив, сложив на коленях сухие руки. Его лицо в свечном свете казалось почти прозрачным, а глаза смотрели глубоко и внимательно.

От этого взгляда мне стало неловко, будто он видел не только то, что я есть, но и то, чего сама о себе не знала.

— Тяжёл ли путь, что мне выпал? — спросила я наконец, стараясь говорить ровно. — Иногда мне кажется… будто мне это не по плечу.

Он медленно качнул головой.

— Путь твой не из лёгких. Не по девичьей доле тебе досталась эта сила в руках да перед глазами. Да кто из нас судьбу себе выбирает. Тебе выпало сражаться.

Я опустила взгляд на свои пальцы — они всё ещё помнили горячий камень, удушье, крики. Свеча рядом тихо зашипела, и горячая капля воска упала на стол.

— Значит, так и будет? — спросила я шёпотом. — Всё — борьба да кровь?

— Когда Господь восхощет даровать тебе подлинное счастье, Он Сам отведёт от тебя всё, что тебе не по сердцу и не ко спасению. Иные связи оборвутся, иные тропы исчезнут, и ты сперва подумаешь — потеря.

А это Он очищает тебе дорогу.

Слова его легли во мне больно — слишком близко к тому, о чём я старалась не думать.

— А если я не хочу отпускать? — вырвалось у меня. — Если боюсь остаться совсем одна?

Он посмотрел мягче.

— Научишься ты отпускать — не так, как рану рвут живьём,

а как снимают перевязь, что уже не нужна: тихо, осторожно, с облегчением. И даст тебе Господь мужество начинать заново — сколько бы раз ни пришлось.

Я провела ладонью по глазам. Запах ладана стал гуще — кто-то прошёл в коридоре с кадилом, и дым на мгновение заглянул в щель двери, потянув за собой сладкую горечь.

— Я знаю, что сильная, — сказала ему, почти оправдываясь. — Но бывает… будто всё внутри ломается. И тогда мне стыдно за эту слабость.

— Будут у тебя ночи, когда ты сильна, как камень, как пламя, и никакая нечисть не устоит. А будут и такие, когда меч тяжёл, раны ноют, и не хочется вставать с ложа.

Не укоряй себя тогда. Воин тоже человек, а не камень.

Я закрыла глаза. От этих слов почувствовала облегчение — тихое, неожиданное, как если бы кто-то позволил мне быть живой и даже иногда слабой.

— А вот, скажем, я теряю людей, — сказала я после паузы. — Или они уходят… или я сама отдаляюсь. Это моя вина или так до́лжно?

Он прочёл мне, словно стих из какого-то писания:

— И уйдут от тебя некоторые люди.

Не удержишь — да и не надобно.

Ибо Господь видит, что в них сокрыто,

какими словами они тебя называли за спиной,

и какую тьму носили в душе.

Он бережёт тебя и от живых, и от мёртвых.

Я вскинула на него глаза, кажется, я плакала, почти не замечая этого.

— Значит… не всякая утрата — зло?

Он улыбнулся тепло.

— Запомни главное, голубушка: в тебе самой положено больше света, чем ты думаешь.

Не только Бог ведёт тебя — но и твоё собственное лучшее в тебе живёт и крепнет. Та часть тебя, что не склонилась,

не озлобилась, не стала подобна тьме, с которой бьёшься.

Мне стало трудно дышать — будто он коснулся того, что я сама в себе берегла молча, не называя.

— А если я перестану слышать, куда идти? — спросила я.

— Придёт время — и ответы ты станешь находить не в крике мира, а в тихом уголке своего сердца, куда ни нечисть, ни страх не достают. И двери, где тебя не ждали и не ценили, затворятся перед тобою. Не стучи в них. Твои — откроются сами, узнаешь.

Свечи дрогнули разом, будто от невидимого ветра.

— Я боюсь, что дорога будет только тяжелее, — призналась я тихо. — Что впереди лишь мрак.

— Ты пройдёшь и чащи, и кладбищенские ветры,

и кровь, и усталость, и одиночество. И однажды увидишь в зеркале: взгляд твой стал мягче к себе самой.

Вот тогда поймёшь — Господь уже вынул из жизни твоей

многое ложное и лишнее, освободив место для настоящего: для людей верных, для покоя, для любви.

Слово «любовь» прозвучало почти неслышно — но отозвалось во мне болью и светом сразу. Я не стала спрашивать, о ком или о чём он говорит; сердце само дрогнуло, как узнавая. Наверное, за этим ответом я к нему и пришла.

— Мне трудно верить, — откровенно сказала я.

— Верь не только в помощь свыше — верь и в то лучшее, что в тебя вложено. Ты не напрасно стоишь против тьмы.

Значит, свет тебе сроден. И помни: дано тебе будет справиться.

Я долго молчала. За стеной всё так же шёл шёпот молитвы; дом жил тихим, сосредоточенным трудом, и от этого покоя мне хотелось плакать.

— Отпускай прошлое и иди далее — шаг за шагом,

как идёшь сквозь ночь с фонарём. Господь не всегда даёт то, о чём мы просим, но уготовляет лучшее, чем мы сами вообразить можем.

Я подняла голову. В груди медленно, осторожно разгоралась надежда.

— И это лучшее… придёт? — спросила я едва слышно.

Отец Филарет посмотрел на меня долго, очень внимательно, и голос его стал совсем тихим:

— И то лучшее — скажу тебе — уже идёт к тебе сквозь время и тьму.

Я не знала, почему от этих слов у меня вдруг перехватило дыхание. Только почувствовала — где-то рядом, за стенами этой тесной комнатки, за свечным светом и дымом ладана, — начинает незримо сбываться что-то, чему я ещё не умела дать имени.

Глава 14

Мы вышли из тесной привратницкой в полутёмный коридор, где густо стоял запах ладана и горячего воска. Дым от кадил ложился под потолком сизыми слоями, словно низкое облако, и в нём

Где-то дальше монотонно читали — ровно, протяжно, без пауз, и этот голос словно держал пространство, не давая ему распасться. Дом уже не дёргался, не стонал, как утром. Но в нём стояла тяжёлая усталость, как после долгой болезни.

Матвей ждал у входа, беседуя вполголоса с одним из монахов. Увидев меня, он сразу шагнул навстречу.

— Всё ли благополучно, Ксения Дмитриевна?

Я кивнула, и только тогда поняла, насколько устала. Слова отца Филарета ещё звучали в моей голове — не как речь, а как медленно расходящееся тепло.

— Да… благодарю. Он… многое сказал.

Матвей внимательно посмотрел на меня, словно проверяя — не стала ли я бледнее, не пошатнулась ли. Его взгляд был уже привычно собранный, но в нём проступала и осторожная забота, которой он, кажется, сам не позволял себе замечать.

— Желаете ли вы покинуть дом? — тихо спросил он. — Молитвы будут продолжаться ещё долго.

Я оглянулась.

В глубине коридора колыхались тени, и в их дрожании мне вдруг ясно почудилось: здесь больше не было той слепой, жадной злобы, что билась в стены вчера. Осталась боль — но уже бессильная.

— Да, — сказала я. — Думаю… здесь уже началось исцеление.

Мы медленно пошли к выходу. Под ногами скрипели доски.

У самой двери, сняв перчатку, я коснулась стены.

Никакого жара.

Лишь холод старого камня и едва различимый запах копоти, уходящий, как отдаляющийся сон.

Я задержала ладонь ещё на мгновение — и вдруг ясно поняла: дом больше не зовёт меня.

Ни тянущей силы, ни чужой памяти, ни той вязкой воронки, что прежде пыталась втянуть сознание.

Пусто.

Тихо.

Свободно.

Я выдохнула — глубже, чем за все эти дни.

Матвей открыл дверь, и в лицо мне ударил вечерний воздух. Небо было прозрачное, морозное, и первые звёзды засияли над крышами. У крыльца стояли жандармы, тихо переговариваясь.

Мы сошли по ступеням. Я остановилась на последней, оглянулась на фасад.

Дом стоял неподвижно и глухо — просто дом, без дыхания, без подрагивания, без той странной ряби, что искажала его очертания раньше. Лишь в окнах, где монахи продолжали службу, мерцали огоньки свечей.

— Всё кончено, — тихо сказала я.

Матвей не сразу ответил. Он тоже смотрел на здание, словно запоминая его таким — очищенным, лишённым тайны.

— Скорее… завершено главное, — произнёс он наконец. — Остальное сделают время и молитва.

Я кивнула.

И вдруг ощутила странную лёгкость — как после долгого напряжения, когда тело ещё помнит боль, но уже знает: опасность миновала.

Мы пошли к экипажу.

Я чувствовала рядом его шаг — ровный, уверенный. И неожиданно вспомнила слова Филарета: «то лучшее уже идёт к тебе сквозь время и тьму».

Сердце тихо толкнулось.

Я не знала, о чём именно говорил старец. Не смела и предполагать. Но сейчас — в морозном вечернем воздухе, среди редких звёзд и угасающего запаха ладана — мне впервые стало не страшно будущего.

Матвей помог мне сесть, придержал дверцу.

— Вы совершенно изнурены, — сказал он мягко. — Прошу вас сегодня не принимать никаких решений и не обременять себя размышлениями. Позвольте событиям… улечься.

Я невольно улыбнулась.

— Вы предлагаете мне отдыхать по приказу, господин Вяземский?

Он чуть склонил голову.

— Если потребуется — да.

Я засмеялась тихо, беззвучно — и это тоже было новым: смеяться после такого дня.

— Хорошо. Постараюсь повиноваться.

Он прикрыл дверцу, но не сразу отступил. На мгновение наши взгляды встретились — и в его глазах я увидела то же сдержанное, ещё не названное тепло, что жило во мне самой.

Экипаж тронулся.

Я откинулась на спинку, закрыла глаза — и впервые за долгое время не увидела ни огня, ни дыма, ни кричащих теней.

Лишь тёмное небо и тихий свет далёких звёзд.

В этот вечер я впервые задумалась — влюблена ли я в Матвея. Или не для того я вытащена из прежней своей жизни, не для того приведена в этот город, в этот дом, к этим людям и тайнам, — чтобы думать о любви. А может, напротив, именно для этого всё и было устроено: чтобы мы встретились, узнали друг друга, чтобы в нужный час оказались рядом. И если так — вправе ли я отказываться от того, что, возможно, мне предназначено?

Мысль эта была и сладкой, и тревожной. Она грела, как огонёк в ладонях, и в то же время жгла — потому что вместе с ней приходило сомнение. Я ведь не знала до конца, кто я. И уж тем более — что именно живёт во мне. Дар ли это, благословение, или же нечто иное, что просто пока не успело показать своё истинное лицо.

В комнате было тихо. Чай давно остыл, и тонкая плёнка на поверхности чашки дрогнула, когда я невольно коснулась блюдца. Вещи молчали — как и всегда здесь, в моём жилище. Плотный, почти искусственный покой. Ни шёпота, ни тени воспоминания. Будто стены, мебель, занавеси — всё было вымыто не только от пыли, но и от прошлого.

Я поднялась. Мысль пришла внезапно, как толчок: проверить. Попробовать. Понять — насколько я могу управлять тем, что во мне пробуждается.

На лестнице было темнее. Единственное окно в пролёте уже едва держало остаток сумеречного света; ступени уходили вниз в мягкую серость. Я положила ладонь на перила.

Сначала — ничего.

Потом — как всегда: глухое движение где-то в глубине, словно тяжёлые воды пошли подо льдом. И почти сразу — голоса. Несколько. Слоистые, наложенные один на другой, шорохи шагов, вздохи, чужие мысли, неоформленные, но настойчивые. Они поднимались, как дым, заполняя голову.

Я закрыла глаза.

— Стоять, — сказала я тихо, но чётко.

И произошло то, чего прежде не бывало.

Шум оборвался.

Не постепенно — разом. Как если бы захлопнули дверь. Осталась пустота. Настоящая, звенящая тишина, в которой слышно было только моё собственное дыхание.

Я распахнула глаза.

Рука всё ещё лежала на перилах. Дерево под пальцами было холодным, шершавым, обычным. Никакого движения. Никаких чужих голосов.

У меня перехватило дыхание.

«Неужели…»

Мысль вспыхнула так ярко, что я даже отняла ладонь, будто обожглась.

«Неужели я могу их остановить?»

Сердце заколотилось. Я снова коснулась перил — осторожно, почти робко.

Гул поднялся мгновенно, словно ждал за тонкой перегородкой. И в тот же миг — я уже знала, что делать.

— Тише, — шёпотом.

И снова — тишина.

Я едва не рассмеялась вслух. Смех поднялся пузырём — облегчённый, неверящий, почти детский. Столько лет — страх, беспомощность, натиск чужого, бесконтрольного… И вдруг — простое слово, простая воля, и всё умолкает.

«Господи… так

Я стояла на ступенях, держась за перила, и впервые чувствовала не дар, который владеет мной, а себя — владеющую им.

— Ксения Дмитриевна?

Голос снизу заставил меня вздрогнуть.

На площадке первого этажа стояла хозяйка — в своём неизменном тёмном платье, с ключами на поясе. Она подняла на меня глаза, в которых было не удивление даже, а скорее осторожное участие.

— Вы бы… — начала она и замялась, подбирая слова. — Вы бы не стояли так в темноте. Сквозит тут. Простынете.

Я медленно убрала руку с перил.

— Да… благодарю. Я сейчас.

Она ещё мгновение смотрела на меня — будто хотела сказать что-то другое, но не решилась. Потом кивнула и, шурша юбками, скрылась в коридоре.

Я осталась одна.

Лестница снова была просто лестницей. Дом — просто домом. Но внутри меня уже не было прежней растерянности. Там, где раньше теснились чужие шёпоты, теперь держалось ясное, спокойное знание:

я могу приказать — и они замолчат.

И вместе с этим знанием вернулась мысль, с которой всё началось.

Матвей.

Я прислонилась плечом к стене и закрыла глаза.

Если мне действительно позволено управлять тем, что во мне живёт… если я не сломлена этим, не подчинена… тогда, может быть, мне позволено и большее, чем я смела думать.

Может быть, я вправе выбирать.

Даже — любовь.

Значило ли это, что Матвей увидел меня, а я его, потому что мы судьба друг друга? Я даже закрыла уши руками. Никогда раньше я не влюблялась так. И, кажется, он тоже.

“Господи, помоги мне, ну пожалуйста”

Глава 15

В этот вечер я впервые почувствовала странное напряжение в груди, которое никак не могло быть связано с прошедшей миссией. Потому что беседа с отцом Филаретом меня воодушевила и чувствовала я себя нормально.

Но сегодня было что-то совсем другое…

Эти несколько дней мы с Матвеем не виделись. Наверное, он выезжал по другим делам, и вся моя жизнь сжалась до коротких прогулок, редких встреч с соседями и попыток найти себе хоть какое-то занятие. Я перебирала бумаги, расставляла посуду на полках, делала заметки, которые сама же потом тут же убирала, чтобы не оставлять следов запрещённого — мыслей о будущем, о событиях, которые только намечаются, о людях и местах, которых ещё не существовало в этой нашей реальности.

Писала на клочках бумаги, аккуратно, мелкими буквами — как шпаргалки, словно боясь, что кто-то посмотрит и узнает больше, чем позволено.

Эти записи были как тихий разговор с собой, попытка понять, как строится будущее, что можно увидеть, а что нет.

Я пыталась заниматься чем-то простым: готовила чай, перебирала перчатки, стирала, мыла пол. Даже приходящую прислугу отпустила, чтобы занять себя сильнее.

И вот, через несколько дней, в двери постучали. На пороге стояли Матвей с Карповым. Я поспешно убрала со стола все свои записки и спрятала их в ящик — лучше им не знать лишнего, лучше мне ничего не раскрывать. Запрещено было говорить, запрещено было показывать, но я знала: эти бумаги — часть меня самой, и хранить их было нужно, чтобы мне не забыть себя.

На столе уже стояла супница со свежесваренным борщом — тяжёлая, фарфоровая, с круглой крышкой. Отверстие для половника выпускало тонкую струйку пара, и в комнате пахло свёклой, говяжьим бульоном и лавровым листом. Рядом лежали ломтики чёрного хлеба в сухарнице, чеснок, тонко нарезанное сало, солонка. Всё было просто и по-домашнему.

— Ксения Дмитриевна, у нас новое дело, — сказал Матвей. — Вы хотя бы отдохнули? Петенька наш до сих пор лежит… ему очень нехорошо.

— Со мной всё в порядке, — я покачала головой. — Говорите, что за дело. Уже хочется заняться чем-то, кроме домашних забот.

Я посмотрела на них — на красные щёки и носы, на заиндевевшие воротники.

— Хотите горячего борща? Только что сварила.

Матвей на мгновение замер и спросил с лёгким удивлением:

— Вы сами приготовили, Ксения Дмитриевна?

Я рассмеялась — коротко и легко. Я так рада была его видеть.

— Ну конечно. Всегда готовила себе сама. Это здесь меня так разбаловали — кухарка, прислуга.

Я взяла половник, приподняла крышку супницы, и из-под неё вырвался густой пар. Тёплый, домашний запах мгновенно вытеснил морозную сырость, принесённую с улицы.

— Садитесь, — сказала я. — Сейчас вы поедите горячего и мы всё обсудим.

Они ели так, будто не садились за стол с самого утра. Ложки стучали о края тарелок, ломти хлеба исчезали один за другим, и даже Карпов, обычно степенный и неторопливый, наворачивал с тем сосредоточенным усердием, какое бывает у очень голодных людей. Матвей ел быстрее, чем позволял себе в обществе, и только иногда, словно спохватываясь, замедлял движение руки.

Я сидела напротив и тихонько радовалась. Было какое-то особенное, почти детское удовольствие — видеть, как им нравится, как тепло разливается по их лицам, как уходит дорожная усталость.

Дом наполнялся живым присутствием, голосами, звоном посуды, и мне вдруг подумалось, что вот ради таких минут стоило варить, ждать, хлопотать.

Когда супница опустела, я убрала со стола, вернулась с чайником, расставила чашки, блюдца, сахарницу. Разлила крепкий, тёмный чай — сначала Матвею, потом Карпову, себе в последнюю очередь. Пар поднимался мягко, окна запотели.

Я села, обхватила чашку ладонями и сказала:

— Ну и всё-таки, какое же это новое дело? По выражению вашего лица, Матвей Сергеевич, и по тому, что вы пришли вдвоём, я понимаю — что-то серьёзное.

Он кивнул, поправил воротник мундира, будто тот внезапно стал тесен, и на секунду задержал взгляд на чае, прежде чем поднять на меня глаза.

— Да. Это, несомненно, серьёзно. Страшно… и пока что необъяснимо. Господин Карпов ездил со мной в ту деревню, о которой сейчас пойдёт речь.

Он сделал паузу, словно подбирая слова.

— Как бы это объяснить поделикатней…

— Пожалуйста, не надо со мной деликатничать, — перебила я. — Мне кажется, меня уже ничем не напугать. Говорите прямо.

Матвей тихо выдохнул, словно решившись.

— В одной из близлежащих деревень разом пала вся скотина. Вся. Коровы, лошади, козы, свиньи. Домашняя птица — куры, гуси. И… — он на мгновение запнулся, — и даже дикие птицы, подлетая к околице, падают замертво.

Чашка у меня в руках чуть дрогнула. Я машинально поставила её на блюдце, чтобы не расплескать чай, и потерла виски, будто от внезапно подступившего напряжения.

Карпов, до того молчавший, тяжело переставил локоть на столе и сказал:

— Я так думаю: ведьма завелась. Или мор какой. Но это не мор. Не болезнь. Уж больно у меня рука отваливалась

Я посмотрела на него.

— Но ведь я как-то не по ведьмам, — сказала я медленно. — Это у нас Лиходеева, Туманова… или, может быть, Ведовская. Я не отказываюсь, разумеется, но… буду ли я там полезна?

Матвей покачал головой.

— Ваши… подруги, — он чуть заметно улыбнулся уголком губ, — работают с конкретным человеком. Нужно выявить носителя, ведьму, одержимого — и тогда их дар направлен. А там… — он развёл руками. — Там целая деревня. Несколько десятков дворов. Люди, животные, поля, колодцы, амбары. Непонятно, где очаг. И есть серьёзное опасение, что это не первая напасть, просто раньше не сложили воедино.

Он отхлебнул чай, поставил чашку, пальцем машинально провёл по краю блюдца.

— Крестьяне говорят, что сначала начали чахнуть куры. Без видимой причины. Потом — козы. Кто-то жаловался, что молоко у коров стало горчить и пропадать. Списывали на корма, на холод, на что угодно. А позавчера… всё рухнуло разом. Утром люди вышли во двор — а скот лежит. Где стоял, там и пал. Без следов борьбы, без крови, без судорог. Просто… как будто жизнь из них вынули.

Я невольно поёжилась.

Карпов добавил, передёрнул плечами, вспоминая:

— И тишина там, Ксения Дмитриевна. Нехорошая. Деревня живая должна гудеть — скрип, лай, мычание, люди. А там — словно на кладбище. И запах странный. Не гниль, не кровь. Сухо как-то.

Он замолчал, потом, словно вспомнив, сказал:

— У околицы я за плечо схватился, да и не понять было потом в каком месте сильнее болело — как будто у каждого дома. Так, что руку только на весу держал. Мы по дворам ходим, а я всё локоть другой рукой подпираю. Не отпускает. Значит — есть там оно. Есть.

Он коротко постучал пальцами по своему плечу, будто проверяя память боли.

Я слушала, чувствуя, как страшно там людям — детям, женщинам. Помочь хотелось уже невыносимо.

— Люди? — спросила я. — С ними что-нибудь происходит?

— Пока нет, — ответил Матвей. — Они живы. Но напуганы. Некоторые уже покидают деревню, уводят семьи к родственникам. Но большинство остаётся — зима, дорога, хозяйство. И если это… распространится…

Он не договорил.

Я провела пальцем по краю чашки, глядя в тёмный чай, как недавно Матвей.

— И вы хотите, чтобы я… прошла по деревне? — сказала я. — Коснулась… увидела, где всё началось?

— Да, — просто ответил он. — Вы умеете работать с местом, с памятью земли, вещей, следов. если там было действие, ритуал, вмешательство — вы почувствуете. А уж потом мы сможем сузить круг. Понять — человек это, место… или что-то иное.

Карпов кивнул:

— Вы там нужнее всех будете, Ксения Дмитриевна. Мы ходили — и будто слепые. Чуем беду, а где она — не понять.

Я медленно вдохнула, задержала воздух, потом выдохнула.

— Когда ехать?

Матвей посмотрел на меня внимательно.

— Я не стал бы вас звать, если бы не было спешки. Думаю — завтра на рассвете. Дорога займёт несколько часов. Мы возьмём малую группу. Без Павла. И… — он помедлил, — я не скрою: там может быть тяжело.

Я слабо улыбнулась.

— После проклятого дома, Матвей Сергеевич, меня уже трудно испугать.

Но в груди всё равно стало холодно — как перед открытой дверью в тёмное помещение, откуда веет чем-то неизведанным и странным.

Глава 16

Мы выехали ещё в серой предутренней мгле, когда город только начинал шевелиться под снегом: экипажи, собаки, первые прохожие. Воздух был острым, звонким, казалось, что на губах даже снежинки не тают.

Дыхание лошадей клубилось паром, фонари догорали редкими жёлтыми пятнами, и экипаж скользил по насту почти беззвучно, лишь полозья иногда взвизгивали на обледеневших колеях.

Внутри было тоже холодно. Я закуталась в шаль до самого подбородка, спрятала ладони в складках мягкой ткани, чувствуя, как сводит пальцы. Рядом со мной сидел Карпов — широкоплечий, молчаливый, пахнущий снегом и каким-то дешевым одеколоном. Напротив — Матвей.

Он занял место так, чтобы видеть нас обоих, но большую часть пути смотрел в окно.

Я наблюдала за ним украдкой. Лицо его было собранным, строгим, будто высеченным из того же зимнего воздуха, что стлался за стеклом. Скулы резче обычного, губы сжаты, взгляд неподвижен. Только иногда, когда экипаж подпрыгивал на колдобине, тень напряжения подчеркивала его состояние.

Я это чувствовала почти физически: мысли его шли вперёд, туда, где нас ждала какая-то неизвестная нечисть.

За окном медленно светлело. Сначала — размытые тени деревьев, серые поля под ровным снегом, редкие чёрные изгороди. Потом — первая деревня. Низкие крыши под белыми шапками, дым из труб, собака, бросившаяся к дороге и тут же отставшая. И звуки — живые, утренние: где-то протяжно мычала корова, хлопала калитка, хрипло перекликались петухи. Сквозь щели ставен просачивался тёплый жёлтый свет.

Я смотрела, слушала — и невольно улыбалась. Мир звучал правильно. Земля под той деревней дышала ровно, без надлома.

Мы проехали ещё одну — похожую, но уже оживлённую сильнее: люди во дворах, санки, нагруженные дровами, мальчишка, гонящий гусей к проруби. И снова — обычный шум жизни.

Карпов тоже, казалось, слушал: голова его чуть повернулась к окну, и плечи оставались свободными, расслабленными.

Дальше дорога пошла уже совсем меж полей. Снег лежал нетронутый, только наша колея тянулась узкой лентой. Лесок на горизонте темнел полосой. Свет стал холоднее, яснее; солнце поднималось, но тепла не давало — только туманное пятно на сером небе.

Я не сразу заметила перемену. Сначала — просто тишина за окном стала заметнее. Исчезли отдельные звуки, которые прежде долетали даже издалека: лай, скрип, птичий крик. Потом Карпов рядом со мной едва слышно выдохнул сквозь зубы.

— Чуете? — сказал он негромко.

Я повернулась к нему. Лицо его изменилось: складка легла у рта, брови сошлись. Он чуть повёл плечом, будто примеряясь к боли.

Матвей тоже оторвался от окна.

— Уже? — спросил он.

Карпов кивнул, медленно поднимая руку и беря себя за локоть, словно поддерживая его на весу.

— Тянет, — сказал он. — Сначала как ниткой. Теперь… — он поморщился, — покусывает.

Экипаж проехал ещё несколько минут. Впереди показалась чёрно-белая россыпь крыш — наша деревня. Но не доезжая до неё, Карпов вдруг резко стукнул кулаком в стенку.

— Стой! — крикнул он кучеру. — Дальше нельзя!

Экипаж дёрнулся и встал. Лошади всхрапнули, мотнули головами, сбивая удилами иней.

Карпов уже открывал дверцу, выбираясь наружу. Морозный воздух ворвался внутрь.

— Сбережём лошадей, — сказал он через плечо. — Там зараза такая, что скотину кладёт. Чего им под неё лезть.

Матвей кивнул, первым вышел и подал мне руку. Снег под ногами был рыхлый, глубокий; я

Мы пошли, спотыкаясь. Кучер остался с экипажем, увёл лошадей чуть в сторону, к редким кустам, где ветер меньше.

Сначала дорога ещё угадывалась — примятая, сероватая полоса. Потом и она исчезла, и мы шли просто по насту, к тёмной группе домов. Матвей держал меня под локоть — не крепко, но надёжно, помогая на скользких местах.

Я вдруг остро почувствовала, как холод вокруг сгущается, будто чем ближе мы подходили, тем меньше в воздухе оставалось жизни.

Карпов шёл впереди. С каждым десятком шагов его плечо будто каменело. Он всё чаще хватался за него, иногда останавливался на секунду, втягивал воздух сквозь зубы.

— Ох… — вырвалось у него. — Ох, зараза… да какая ж сильная…

Он согнулся чуть, прижимая руку к груди, потом выпрямился, упрямо двинулся дальше.

— Сидит, — сказал он глухо. — Сидит, гадина. Не прячется даже. Давит.

Мы были уже у первых изб. И здесь перемена стала полной.

Деревня стояла — но не жила. Дворы были открыты, но пусты. Ни скрипа, ни голоса, ни лая. Снег лежал нетронутый даже у крылец, только редкие следы — человеческие, беспорядочные — застыли и не продолжались.

У плетня виднелась тёмная туша — корова, окаменевшая, припорошённая инеем. Дальше одна, другая. Какой же кошмар настиг это место.

Карпов остановился, хватаясь за плечо.

— Ох, бестия… — выдохнул он. — Ох, какая ж бестия здесь засела, Ксения Дмитриевна… Не дай Бог каждому.

Я смотрела на двор, на мёртвую тишину, и чувствовала, как под этой землёй что-то лежит — огромное, холодное, чужое. Как если бы само место заболело.

Матвей рядом со мной тоже замедлил шаг. Его пальцы на моём локте чуть сжались — не от волнения, а будто он хотел просто поддержать.

Он огляделся — быстро, цепко, оценивая.

— Мы все устали, — сказал он ровно. — И вы в первую очередь, Ксения Дмитриевна. Путь сюда был тяжёлым.

Он кивнул на ближайшую избу — крайнюю, с потемневшими брёвнами и низкой крышей.

— Давайте зайдём туда. Нас ждут. Здесь предупреждены о нашем приезде.

Он мягко направил меня к крыльцу. Снег под ногами хрустел слишком громко в этой тишине, и каждый шаг отдавался во мне тревожным эхом: мы вошли. Мы дошли. Теперь начиналось.

Матвей вошёл в избу первым, пригнувшись под низкой притолокой, и тотчас же навстречу ему, словно сорвавшись с места, кинулся хозяин — худой, бородатый мужик в распахнутом армяке. Он низко поклонился, потом ещё раз, уже суетливо, почти спотыкаясь, бормоча слова приветствия и благодарности, в которых больше слышалось отчаяние, чем радость.

— Проходите, проходите, барыня… вот сюда, к печке… тепло тут… — говорил он, пятясь и приглашая меня вглубь избы.

Меня почти под руки провели к широкой русской печи. Я опустилась на край лавки, чувствуя, как идёт густое, домашнее тепло — такое сильное, что после ледяного ветра и долгой дороги у меня закружилась голова.

В избе пахло дымом, кислым тестом, шерстью, прелым сеном и ещё чем-то сладковато-молочным — запахом, который бывает только там, где недавно держали скотину. И от этого запаха в груди кольнуло: здесь тоже недавно была жизнь, привычная, тёплая, живая.

Хозяйка — круглолицая, с покрасневшими от слёз глазами — уже ахала и охала возле стола, торопливо стаскивая с полок миски, деревянные ложки, кувшин.

— Сейчас, сейчас, барыня… с дороги-то… щас соберу… — причитала она, метаясь между печью и столом.

— Не надо, — сказала я устало, поднимая ладонь. — Право, не нужно. Мы не голодны…

Слова сорвались почти автоматически — от усталости, от неловкости, от нежелания, чтобы ради нас последние крохи вытаскивали из закромов. И тут же мне стало неловко: почему я решаю за всех? Мужчины, возможно, действительно голодны после дороги.

Я повернула голову к двери, словно ожидая, что они сейчас войдут, и в этот момент заметила движение наверху. С печи, из-за занавешенного старой дерюгой проёма, выглядывали двое ребятишек. Чумазые, они прижимались друг к другу плечами, глядя на меня широко раскрытыми глазами. У одного — вихры цвета выгоревшей соломы, у другой — тёмные косички, торчащие в разные стороны. Их лица были не просто любопытными — в них застыл испуг, такой взрослый, не по возрасту.

Мы смотрели друг на друга несколько мгновений. Я попыталась улыбнуться — мягко, ободряюще. Девочка тут же спрятала лицо в плечо мальчику, но он продолжал смотреть, не отрываясь, словно пытаясь понять, действительно ли я та самая, о которой здесь шепчутся.

В избе стояла странная тишина — не обычная деревенская, с потрескиванием дров, скрипом пола, шорохами. Здесь тишина была натянутая, настороженная, как в доме, где недавно плакали. Даже хозяйка двигалась приглушённо, будто боясь громким звуком спугнуть надежду.

Дверь скрипнула, и в избу вошёл Матвей. Он сразу нашёл меня взглядом — быстро, точно, словно всё время держал в уме, где я. Сняв шапку, стряхнул с неё снег, шагнул ближе.

— Ксения Дмитриевна, вы как? — спросил он негромко.

— Ничего, — ответила я. — Уже лучше. Здесь тепло.

Он кивнул, и я заметила, как его плечи чуть опустились — будто напряжение, которое он нёс с дороги, на миг ослабло. Он оглядел избу, хозяев, детей на печи — и в его лице промелькнуло то самое выражение, которое я уже видела: сдержанная, тяжёлая жалость.

— Вас не утомили? — добавил он, чуть наклоняясь ко мне.

— Дорога была непростая, — призналась я. — Но я в порядке.

Он ещё мгновение смотрел, словно проверяя, не скрываю ли я усталость, потом тихо сказал:

— Если что-нибудь понадобится — скажите.

Я хотела ответить, но сверху раздался тонкий, неуверенный голосок:

— Тётенька…

Мы все подняли головы. Девочка высунулась дальше, держась рукой за край печи.

— Тётенька, — повторила она, и губы её дрогнули, — а вы нашу собачку оживите?

В избе стало совсем тихо. Даже огонь в печи будто притих.

У меня перехватило дыхание. Я медленно поднялась, подошла ближе к печи, чтобы быть с ними на одном уровне. Мальчик уже тоже смотрел на меня — отчаянно, почти требовательно, как смотрят дети, которым сказали, что пришёл тот, кто может всё исправить.

— Она хорошая была, Жучка наша… — прошептал он. — Не кусалась…

За моей спиной всхлипнула хозяйка.

— Барыня… — сказала она глухо. — А коровушку нашу? Кормилку-то… всё ж на ней держались… детки-то…

Я закрыла глаза ладонями — не резко, а медленно, словно пытаясь удержать внутри то, что поднималось волной. В груди стало тесно, больно — от их ожидания, от их веры, от

Я знала: я не могу вернуть их собаку. Не могу поднять корову. Не могу оживить ни одну птицу, упавшую в снег у околицы. Всё, что я могла — это попытаться остановить то, что пришло сюда и убивает жизнь. Но я пообещала себе, что после того, как всё закончится — я куплю им корову. И подарю щенка.

Я опустила руки, посмотрела на детей, потом на женщину. Слова дались тяжело.

— Я постараюсь, — сказала я тихо. — Чтобы больше ничего такого здесь не случилось.

Хозяйка заплакала уже открыто, вытирая лицо концом платка. Мужик снова поклонился — низко, до пояса. Дети не отводили глаз.

Я вернулась к лавке у печи, чувствуя на себе их взгляды — полные такой безоглядной надежды, что от неё становилось страшнее, чем от самой неизвестности впереди. Здесь, в этой тёплой, пахнущей дымом и бедой избе, я особенно ясно поняла: мы приехали не просто расследовать странное явление. Мы приехали туда, где люди уже стоят на краю — и держатся только потому, что верят, будто мы можем их спасти.

Глава 17

Передохнув и попив горячего узвара, мы поспешили на улицу.

Войдя в соседний двор, я остановилась почти сразу.

Внутреннее ощущение было тем же, что и прежде на дороге: тяжёлое, ровное, без направления. Постояла секунду, прислушиваясь к себе, потом стянула перчатки.

Двор был небольшой, плотно утоптанный, с низкой изгородью из потемневших жердей. Слева стояла изба — приземистая, с тяжёлой, чуть осевшей крышей, с которой свисали длинные сосульки. Окна были крошечные, в ледяных наростах по углам, и одно из них было затянуто не стеклом, а мутной слюдой, пожелтевшей от времени.

Справа тянулся сарай — длинный, перекошенный, с провалившейся к середине кровлей. Дверь его была приоткрыта. У стены лежали сваленные в кучу оглобли, перевёрнутое корыто и старая тележная ось, занесённые снегом почти полностью.

У ворот, утопая в сугробе, стоял колодезный журавль — тонкий, скособоченный, с обледеневшим ведром на верёвке. Вся верёвка смерзлась жёсткой спиралью, и ведро висело неподвижно, будто примерзло к воздуху.

— Я сейчас буду трогать всё подряд, — сказала, не оборачиваясь. — Информация может идти кусками. Я могу не запомнить всего. Матвей, записывайте всё, что успеете.

— Понял, — ответил он спокойно.

Карпов уже стоял чуть в стороне, лицом к улице. В двух соседних дворах приотворились двери — люди выглядывали. Он сделал жёсткий знак ладонью: не выходить. Двери тут же прикрылись, остались только щели.

Я подошла к изгороди.

Шероховатое дерево кольнуло ладонь холодом — и сразу же внутри вспыхнуло что-то короткое, как искра.

…семь…

Я моргнула.

— Семь, — сказала я вслух.

Сзади тихо зашуршало — Матвей записывал.

Я провела пальцами по верхней жерди. Снег осыпался, и под пальцами на мгновение появилось другое ощущение — вязкое, как будто звук без звука.

…не пускать… не пускать…

Шёпот был не голосом — скорее чьими-то мыслями. Я замерла, пытаясь удержать их.

— «Не пускать», — сказала я. — Два раза.

Матвей повторил вполголоса, записывая.

Я отпустила забор и сделала несколько шагов к утоптанному месту у ворот сарая. Там снег был темнее, слежавшийся. Я присела и взяла пригоршню.

Холод сразу врезался в кожу — и вместе с ним короткая вспышка: резкий белый свет и чёрная линия поперёк.

Я резко вдохнула — закружилась голова и затошнило.

— Свет, — сказала я. — Очень яркий. И… поперёк. Как черта.

— Поперёк чего? — спросил Матвей.

Я покачала головой.

— Не вижу. Только линия.

Снег начал таять в ладони, вода потекла по пальцам. Вместе с ней пришло ещё одно — рваное, почти несобранное.

…дверь… закрыть… поздно…

Я сжала пальцы, чтобы не потерять.

— «Закрыть… поздно», — сказала я. — И «дверь». Похоже одно место.

Матвей записывал быстро, не переспрашивая.

С крыльца донёсся надсадный кашель — кто-то из мужчин не выдержал и вышел полюбопытствовать. Карпов резко обернулся, и звук тут же оборвался. Он снова встал спиной к нам, сторожем.

Я поднялась и медленно прошла к стене сарая. Ладонь легла на брёвна — и на этот раз ничего. Пусто. Только общее давление, то самое, что лежало на всей деревне.

Я убрала руку.

— Здесь фона много, — сказала я. — Отдельные куски тонут. Надо обходить дворы. Где-то должно быть другое место.

— Пойдёмте дальше, — тихо сказал Матвей.

Когда мы выходили со двора, из-за двери на секунду показалось лицо хозяйки — бледное, с красными глазами. Она смотрела на мои руки. Видимо по деревне уже поползли слухи обо мне.

Дверь закрылась.

На улице ощущение осталось тем же — ровным, тяжёлым. Но, главное, уже появились первые нити: семь, не пускать, свет, черта, дверь, поздно.

Пазл только начинал складываться.

— Дальше, — сказала я.

И мы пошли к следующему двору.

К калитке вела тропинка — не просто узкая дорожка, а настоящая колея, утоптанная множеством ног. Сразу было видно: сюда ходят часто, будто вся деревня устремлялась к одному-единственному дому. Сам дом был приземистый, тёплый на вид, с низкой крышей, с навесом над крыльцом, где на верёвках темнели связки чего-то сушёного: трав, кореньев — не разберёшь в зимнем полумраке. У самого дома на пороше виднелись свежие следы.

Хозяйка возилась на крыльце, склонившись над какой-то кадушкой. Заслышав шаги, она вскинула голову, заметила нас — и будто стушевалась: быстро, неловко отёрла руки о передник и юркнула в сени, притворив за собой дверь. Только занавеска на маленьком окне ещё колыхнулась.

Я ещё раз оглядела двор и сам дом — медленно, прищурившись, будто проверяя первое впечатление. Да, всё сходилось. Не просто зажиточный двор и не обычное крестьянское хозяйство. Здесь не держали много скота — не видно было ни просторных хлевов, ни отдельного сеновала, ни широкой санной колеи для подвоза. Зато под еще одним навесом — большим у стены — темнели подвешенные пучки, мешочки, перевязанные бечёвкой, деревянные лотки, поставленные на попа, какие-то решета, перевёрнутые вверх дном. Всё это хранение было аккуратно устроено.

И главное — тропа, ведущая сюда.

— Это, должно быть, местная травница, — сказала я вполголоса. — Дом подходящий. И ходят к ней все время.

Матвей, не поднимая головы, перелистнул пару страниц в своём блокноте, отыскал нужную запись.

— Да — ее зовут Марфа. Сначала к ней обращались, когда скот начал падать. Народ думал — порча или мор.

Я кивнула, всё ещё всматриваясь в пространство двора.

— С людьми поговорим позже, — сказала я. — Я что-то чувствую.

Это ощущение было не таким, как у других дворов. Не

Холод ударил в кожу сразу — жёсткий, февральский. Но через мгновение сквозь пришло другое: не ощущение, не образ — голос. Сначала один, будто издалека. Потом второй, ближе. И ещё. Они не звучали в ушах — они возникали прямо в моей голове.

Я стиснула зубы и сильнее прижала ладонь к промёрзшей почве.

И тогда голоса пошли сплошь — отчётливые, резкие, фразами, будто выкрикиваемыми в пустоту.

«Семь встали — круг стал»

«Семь связали — мир удержан»

«Семь назвали — имя явилось»

«Семь замкнули — дверь открылась»

«Семь держат — одна ведёт»

«Семь — тело, восьмая — дух»

Я не двигалась, только пальцы сами собой вцепились в землю, будто боясь упустить поток. Дыхание стало частым, поверхностным. Мир вокруг сузился до холодной ладони, тёмной почвы и этих чужих слов, которые шли, шли, шли — без пауз, без переходов, чужим, непривычным тембром, как будто их произносили не живые люди, а что-то иное, прорвавшееся сквозь землю.

Я знала: если сейчас отпущу — всё оборвётся. И потому держала, держала, пока внутри не стало звенеть от напряжения.

И вдруг всё обрушилось разом.

В глаза будто швырнули горсть песка и горячего пепла — я зажмурилась, но жжение только усилилось, как если бы веки стали прозрачными. Во рту стало солоно и горько, так, словно я разом проглотила целую пригоршню соли; язык прилип к нёбу, дыхание обожгло горло. Кровь в жилах будто застыла — тяжёлая, густая, ледяная, — и в тот же миг что-то тёплое, влажное заскользило по губе. Я машинально вдохнула — металлический запах. Кровь.

Но поток не отпускал.

Перед внутренним взглядом — без перехода — возникли руки. Чьи — не различить: лица не было, только движение. Воск, густой, желтоватый, стекал с ложки в тёмную воду; следом — масло, вязкой струёй, расплываясь радужными пятнами. Капли расширялись, сходились, расползались кругами. И над этим — шёпот. Не слова ещё, а интонация, ритм, чужое дыхание, как будто кто-то бормотал прямо над моим ухом, себя я уже не ощущала — всё пространство стало одним слухом.

Потом ударил запах. Тяжёлый, сырой, могильный. Не просто земля — земля, которую только что вскрыли. Сырая глина, прелые корни, холод под слоем. Он накрыл с головой так внезапно, что грудь судорожно дёрнулась: на миг я была уверена, что лежу под слоем почвы, что надо рвануться вверх, вдохнуть, выбраться — иначе задохнусь.

Я дёрнулась, и ладонь сорвалась с земли.

Мир качнулся.

— Ксения Дмитриевна!

Голос был пронзительным. Меня резко потянули вверх, под руки. Снег под ногами поехал, я оступилась, но меня уже держали — крепко, с двух сторон. Холодный воздух вновь ударил в лицо, но в глазах всё ещё плавали тёмные круги.

— Хватит пока, — жёстко сказал Вяземский. — Достаточно. Вам необходимо отдохнуть. И стемнеет сейчас. Мы можем заночевать у батюшки, у отца Павла. Карпов, идёмте же. Вы видите — она сейчас сознание потеряет.

Меня повело в сторону. Я попыталась сделать шаг сама, но ноги будто не слушались — ватные, чужие. В следующий миг земля исчезла из-под них: Вяземский подхватил меня на руки.

Я не сопротивлялась. Сил не было даже на это. Мир раскачивался мягкими толчками от шагов Вяземского. Шинель его пахла морозом, шерстью и чем-то сухим, тёплым — бумагой, может быть, чернилами. Я уткнулась лбом в его плечо, закрыла глаза.

Хотелось только одного — провалиться в темноту без голосов, без запахов, без чужих слов.

Я позволила голове упасть ему на плечо и больше ничего не слышала.

Глава 18

К вечеру я пришла в себя окончательно — не резко, не вдруг, а будто медленно всплывала со дна. Сначала — тепло. Не печное даже, а человеческое: укрыли, подложили под спину ещё одну подушку, поправили платок на лбу. Потом — голос. Отец Павел читал негромко, без нажима. Просто читал молитвы, ровно, будто держал меня на слове, не давая провалиться обратно.

Матушка стояла рядом, сухонькая, подвижная, с быстрыми руками. Платок у неё был повязан низко, почти на брови, и всё время сползал, а она его машинально поправляла.

— Тихо, тихо… — шептала она, когда меня начало знобить. — Всё, голубушка, всё… Господь милостив.

Она смочила угол платка святой водой и осторожно провела по моему лбу. Вода была ледяной, пахла металлом и камнем. Я вздрогнула, но стало легче — будто чужая тяжесть чуть отступила.

— Кровь-то у ней шла, батюшка, — тихо сказала она, глядя на меня. — Это ж не к добру.

— К добру, коли остановилась, — спокойно ответил отец Павел. — Не к добру — когда наоборот.

Я попыталась приподняться.

— Я в порядке, — голос вышел хриплым, чужим.

— Лежите, Ксения Дмитриевна, — мягко сказал Карпов откуда-то сбоку.

Матвей сидел у стола, с тем самым блокнотом. Листал, проверял записи, иногда бросал на меня быстрый взгляд — тревожный, сосредоточенный.

К ужину я смогла сесть за стол, скрывая, что колени до сих пор еле держат меня, огляделась. Небольшая горница, низкий потолок, лампада у икон, тёплый круг света на столешнице. Дымилась горячая картошка в чугунке, миска с квашеной капустой блестела желтеньким маслицем, грибочки солёные в рассоле, чёрный хлеб, резаный крупными ломтями, и глиняный запотевший кувшин. Наверное, с квасом.

Матушка всё подкладывала мне:

— Ешьте, ешьте, силы нужны. Видно ж — высосало.

Я послушно разломила картофелину. Руки всё ещё слегка дрожали.

Отец Павел перекрестился и начал говорить — без торжественности, просто как человек, который ответственно докладывал обстановку.

— Падёж начался недели три назад. Сначала у Кузьминых телёнок. Подумали — простыл. Потом у Гавриловых корова. Молоко, говорят, горчить стало за день до того. А там и понеслось.

— Все в один день? — спросил Матвей.

— Нет. В том-то и дело. Сначала по дворам, но как по естественности. А уж потом — разом.

Я слушала и одновременно смотрела на карту, разложенную на краю стола.

— К Марфе ходили? — спросила я.

— Ходили, — кивнул батюшка. — А куда ж ещё? Травница она толковая. Раньше помогала.

Матушка фыркнула тихо:

— Помогала… — и замялась.

— Что? — я подняла на неё глаза.

Она покосилась на батюшку, потом всё же сказала:

— Бабы сказывали… что она не

— Кто? — удивился Карпов.

— Да девки… — матушка пожала плечами. — Две-три. Всё вместе. Шушукались. То ли гадали, то ли ещё что. Говорят, вольные стали больно. Смеются не к месту. В церковь реже ходят.

— Имена? — Матвей уже держал карандаш.

— Одна — Настасья, у плотника дочка. Вторая — Дарья, у Митрофана. Третью не знаю точно… говорили, что с ними ещё кто-то был.

Отец Павел вздохнул.

— Слухи — дело опасное. Девки молодые, глупые. Мало ли чего бабы твои болтают.

Я молчала. В голове складывалось не доказательство — направление. Марфа. Девки. Ночи. Воск и масло в воде.

— Вы сами к ней ходили? — спросила я батюшку.

— Я? — он чуть улыбнулся. — Нет. Я с молитвой к Господу нашему.

После ужина мы остались втроём за столом. Матушка убрала посуду, батюшка ушёл в соседнюю комнату — слышно было, как он негромко читает вечерние молитвы.

Лампада коптила. За окном сгущалась ночь.

Я придвинула к себе карту. Деревня была нарисована грубо, но понятно: церковь, колодец, дворы, дом Марфы.

— Давайте ещё раз, — сказала я. — По порядку.

Матвей начал читать записи:

— «Семь». «Не пускать». «Свет». «Черта поперёк». «Закрыть… поздно». Потом — во дворе травницы: «Три». «Смотри». И дальше вы уже не говорили.

— Я видела руки, — медленно сказала я. — Без лица. Лили воск в воду. Потом масло. И… земля. Очень много земли. Не просто могильной. Будто что-то закапывали и… открывали.

Карпов нахмурился.

— Ритуал?

— Похоже, — ответила я.

Мы замолчали.

Все дорожки на карте, если смотреть без предубеждения, действительно чаще вели к дому Марфы. Люди шли к ней до падежа и во время него. Она знала, кто чем болен, у кого что случилось. Если кто-то хотел воздействовать на всю деревню — лучшего узла не придумать.

И всё же.

— Слишком просто, — сказала я наконец.

— Что именно? — спросил Карпов.

— Если это Марфа, то зачем так явно? Тропинка протоптана. Девки ходят. Люди знают. Это слишком на виду.

— Так а кто же на неё подумает, если она помогает, — резонно заметил Матвей.

— Вот девки, — тихо сказала я. — Они что там делали? Гадали? Или учились?

Карпов сжал губы.

— Даже если так. Что предъявим? Видения? Шёпот? Кровь из носа?

— Ничего, — ответила я. — Пока — ничего.

Лампада треснула тонко, масло в ней чуть колыхнулось.

Я чувствовала усталость — но уже не ту, смертельную, а рабочую. Мы были близко. Я это знала. Марфа замешана — слишком много нитей сходится к ней.

— Завтра, — сказала я. — Сначала поговорим с этими девками. Потом — с Марфой. Не с обвинениями. С вопросами.

— Так правды же не скажет?.. — спросил Матвей.

— Будем слушать, — ответила я. — Марфа замешана безусловно. Я это чувствую так же ясно, как боль в затылке. Но она действовала не одна. Только вот что она — или они — что они делали и зачем? Ответим на этот вопрос — будет ясно как нам быть дальше.

Матвей откинулся чуть назад, взъерошил волосы.

— Вы отдохнёте, может быть? А мы ещё посидим, подумаем.

Я чуть помедлила.

— Число, — сказала я. — Семь. Оно всё время рядом. Словно кто-то нарочно его мне в лицо бросает.

Матвей усмехнулся.

— Семь — да что угодно. Седмица. Семь дней на неделе. Семь поколений до греха. В Писании — сплошь и рядом. Семь смертных грехов, семь раз по семь — и всё такое.

Карпов буркнул:

— Или семь дворов.

Он сказал это негромко, почти рассеянно, но я вскинула на него глаза.

— Что вы сказали?

— Да ничего. Просто к слову.

Я подтянула карту к себе. Лавка скрипнула. В голове будто щёлкнуло.

— Подождите. Вы ведь сами говорили… — я снова подняла глаза на Карпова. — Помните, вы сказали, что мы по деревне как по кругу ходим?

Он повёл подбородком.

— Может, и сказал. Не припомню.

— Сказали. Я запомнила. Тогда это меня кольнуло, но я не поняла почему.

Я провела пальцем по краю листа.

— В скольких дворах мне становилось плохо? Не просто дурно, а… — я запнулась. — Накрывало.

Матвей уже листал свой блокнот, шурша страницами.

— Сейчас… У Кузьминых вы бледная стали, как полотно. У Гавриловых — потряхивало, как в ознобе. У Панкратовых — за виски всё брались. Ну и вот в этих… — он несколько раз ткнул карандашом в карту.

Я смотрела на него.

— Сколько?

Матвей поднял голову.

— Семь. Нет, шесть.

Карпов наклонился, быстро обвёл на карте точки.

— Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть… — он не договорил. Позади нас возилась у тёплой печки матушка, бормоча себе под нос. Я вдруг прислушалась к ней:

— И ведьмино кольцо, ни к ночи будь помянуто.

В горнице стало будто темнее.

— Что? — тихо спросил Матвей.

— Да это я так… — она перекрестилась. — Господи, прости.

— Матушка, — сказал Карпов ровно, — объясните.

Она подошла ближе. Платок поправила, губы поджала.

— Заругает меня Паша, — пробормотала. — Скажет, нечего языком трепать.

— Мы просим, — сказал Матвей.

Она ещё раз оглянулась, будто проверяя, не слушает ли отец Павел.

— Ведьмино кольцо, — начала она, медленно, — это когда сходятся семеро баб. И не просто языками почесать. А по умыслу. Грех на душу брать, ведьмовать, прости Господи. — Она сцепила пальцы.

— Станут каждая в своём месте. В своём дворе, в своём углу. И как бы… — она поискала слово, — замыкают. От одной к другой нитка идёт. Невидимая. Семь узлов — и круг готов.

Матвей непроизвольно глянул на карту.

— И что даёт этот круг? — спросил Карпов.

— Знамо что — силу колдовскую, бесовскую. Ох, грешно такое поминать, особо к ночи, пойду молиться, ох, ох…

Мы снова вернулись к обсуждению. Вернее, сидели и смотрели друг на друга. Если то, что сказала матушка, было правдой… Семь ведьм на одну деревню.

— Но ведь у нас шесть дворов получилось, — опомнилась я. И мы с надеждой принялись пересчитывать и вспоминать.

— Точно шесть, — вздохнул с облегчением Матвей. — Не сходится, слава Богу.

— Или не досчитали… — буркнул Карпов, мрачно.

Я прикрыла глаза, вспоминая.

“Семь… Не пускать.” Что это могло значить — не пускать? Кого не пускать, куда? Мне прямо захотелось вернуться и пересмотреть это “кино”.

— А что если…

— Да, Ксения Дмитриевна? — Матвей почувствовал, что меня посетила какая-то новая мысль.

— А что если их и было семь, но одна… скажем, умерла или ещё что. И у них образовался этот пробел, вот здесь, — я указала на карте.

— И произошел падёж? — уточнил Карпов, как будто я могла знать наверняка.

Я пожала плечами.

— К примеру, одна из них могла разорвать круг по каким-то причинам, и что-то пошло

Карпов довольно покрутил головой:

— Как ладно у вас выходит, Ксения Дмитриевна! По-другому даже и не представляется теперь.

— Действительно, очень похоже на правду, — кивнул Матвей серьёзно, — если допустить, что у нас тут на самом деле это ведьмино кольцо. Нужно узнать теперь, не случалось ли чего с одной из женщин в этих четырёх дворах.

И он указал на линию, которая обрывалась, не замыкая собой зловещего круга. Завтра с утра мы этим и займёмся. А теперь — отдыхать, Ксения Дмитриевна. Не спорьте. Начальству не перечат.

И он улыбнулся мне тепло, почти одними глазами.

Глава 19

Февральское утро было тусклым и тяжёлым. Небо висело низко — серое, словно снег с него ссыпали весь разом и теперь оно осталось пустым.

Снег под ногами не был белым. Его втоптали в землю, перемешали с золой, с соломой, с навозом. Он лежал неровными серыми пластами под ногами.

Мы шли молча. Матвей впереди, чуть пригнув голову, будто против ветра, которого на самом деле не было. Карпов — рядом с ним, потирая плечо время от времени. Сапоги его скрипели пронзительно, словно жаловались на судьбу.

Я шла немного позади, прислушиваясь к себе. Деревня выглядела странно и зловеще из-за тишины.

Обычно зимой слышно скотину — где корова мычит, где коза заблеет, где куры заквохчут. А тут было тихо. Совсем тихо.

Матвей остановился у перекрёстка и посмотрел на дома и сверился с планом.

— Кузьмины, — сказал он.

Двор у Кузьминых был большой, крепкий, сразу видно — хозяйство держали основательно. Высокий забор, широкие ворота, крепкий сарай под железной крышей.

Я невольно остановилась. Матвей толкнул калитку. У ворот сиротливо притулилась сорванная кем-то кормушка. Под навесом валялись вилы. Дверь сарая была приоткрыта — и оттуда тянуло холодом и чем-то тяжёлым, сладковатым. “Не закопали ещё?” — мелькнула мысль. Хотя я могла этот запах просто чувствовать своим “сенсором”.

Я невольно остановилась, даже сделала шаг назад. Однако, надо было идти.

Вышла из дома женщина, запахнувшись в толстый тёплый платок. Очевидно хозяйка. Крупная, лет пятидесяти, с широким лицом и усталыми глазами.

Она сразу поняла, зачем мы пришли.

— Про скотину спрашивать будете… — сказала она тихо.

Мы вошли в дом.

В избе было тепло. Пахло дровами, кислым тестом и сушёной рыбой.

У стены на лавке сидели три девушки.

Я сразу обратила внимание на старшую. Она сидела отдельно, почти отвернувшись. Платок закрывал половину лица. Когда она подняла голову, я увидела на щеке тёмно-красное родимое пятно, будто ожог. Она быстро отвела взгляд.

Две младшие сидели рядом. Почти девчонки. Они возились между собой, но когда мы вошли — переглянулись и сразу притихли.

Хозяйка предложила нам сесть на лавку у стола. Смахнула невидимые крошки с тщательно выскобленного стола.

Руки у неё были тяжёлые, потрескавшиеся.

— Всё пропало, — сказала она и голос её дрогнул. — Тёлка первая. Ночью ещё стояла… утром пришли — лежит. Мы думали — захворала. Забеспокоились, что на других перейдёт.

Она провела ладонью по переднику.

— И точно — через день корова. Потом вторая. Козы…

Голос у неё не срывался, но в нём была такая усталость, что слушать было тяжело.

— За неделю всё.

Матвей молча слушал.

Я подошла к столу и коснулась края столешницы. И почти сразу внутри что-то откликнулось. Не боль хозяйки, а страх. Будто лёгкая дрожь под кожей.

В углу зашевелился ворох тряпья и одежды и мы все от неожиданности вздрогнули. Ворох оказался старой бабушкой, которая прикладывала руку к уху, сдвигая платок. Видимо, была глуховата, но услышать о чём говорят гости было интересно.

Я убрала руку от стола, собираясь надеть перчатки, потому что ладонь начала прямо-таки зудеть, но без особой информации. Просто чесалось и покалывало, как будто крапивой хлестнули. В этот момент почувствовала взгляд.

Старшая дочь смотрела на меня настороженно. И снова быстро отвернулась.

Когда мы вышли во двор Матвей спросил:

— Кто из них, интересно? Мать, дочь, бабка?

Далее путь шёл во двор Лукерьи Пестовой

Он стоял чуть дальше, ближе к овражку.

Двор был маленький, неровный. Забор покосился, калитка держалась на одной петле. Матвей толкнул её — она протяжно заскрипела. Из трубы шёл густой дым.

Лукерья Пестова выскочила на крыльцо почти сразу.

Маленькая, сухая, бегающие глазки. Она говорила так, будто сыпала горохом — слова произносила быстро и часто.

— Проходите, проходите… на морозе чего стоять. От беда-беда, проходите, барышня…

В избе было жарко, даже душно. Печь топилась сильно. Воздух стоял густой от запаха трав.

Они висели везде — под потолком, у окна, над печью.

Сушёный зверобой, полынь, пучки каких-то серых листьев.

Я почувствовала горечь на языке.

Пестова говорила и говорила.

— У меня сначала куры все передохли… потом коза…

Она ходила по избе, поправляла что-то на столе, трогала заслонку печи. Руки её двигались беспокойно. Меня укачивало то ли от её тарахтения, то ли от суетных её движений, то ли от душного запаха.

Я незаметно провела пальцами по спинке стула.

Холодок. И звук. Словно тонкую струну задели и она отозвалась во мне чуть визгливо.

Я подняла глаза.

Пестова смотрела на меня в упор. Почти не моргая. И продолжала говорить как заведённая. “Она заговаривает нас, забалтывает, сбивает. — толкнулась догадка, — Фу, какая баба неприятная”

Матвей задал пару дежурных вопросов. Но разговор был пустой.

Когда мы вышли на улицу, то все трое с жадностью стали глотать свежий морозный воздух, пытаясь отдышаться.

Карпов удивлённо помотал головой:

— Как много говорит, у меня точно каша в голове.

Матвей кивнул.

— У меня так же. Что-нибудь было, Ксения Дмитриевна?

Я лишь кивнула, распутывая этот клубок из слов, надсадного звука и отдельных ниточек информации. Пока что ещё непонятных мне самой.

Четвёртый дом стоял в стороне, ближе к огородам.

Небольшая изба, низкая крыша. Снег во дворе был нетронутый, только одна тропка от калитки к крыльцу.

Я сразу почувствовала что-то странное. Не то чтобы тяжесть. Но будто воздух в этом дворе был вязким

Матвей постучал.

Дверь открылась не сразу.

Когда она наконец распахнулась, на пороге стояла женщина.

Худая. Лицо осунувшееся. Глаза красные.

Она смотрела на нас так, будто думала: как бы не пустить.

— Здравствуйте… — сказала она тихо.

В доме было прохладно.

Женщина всё время теребила край платка.

— Я вдова… — сказала она вдруг. — Мы тут… вдвоём с дочкой живём.

Она говорила путано.

— Только… её нет.

Матвей слушал спокойно. Задавал вопросы про скот, поглядывая на меня.

А я медленно прошла по комнате.

Стол. Лавка. Косяк двери.

Пальцы касались дерева почти незаметно для других.

И вдруг картинки посыпались, как стекляшки калейдоскопа, складываясь в одну. Я стояла ровно напротив икон в углу. И голос, голос…

Где-то совсем рядом. Едва слышно. Будто из-под пола.

“Мамынька…”

Я замерла.

“Мамынька… грех на мне…”

У меня похолодели руки.

Голос был молодой, испуганный.

“Мамынька… спасите, схороните…”

Я подняла глаза на женщину.

Она стояла у печи и смотрела в сторону.

Я проследила за её взглядом и вдруг ясно поняла, что дочь никуда не уехала. Она здесь, в этом доме. И очень боится кого-то или чего-то.

— Матвей Сергеевич, пойдёмте скорее, — заторопила я, почувствовав холод на коже, примерно понимая, что этот холод означает, — господин Карпов, пойдёмте. Не будем задерживать хозяйку, она уже рассказала, что знала. У нас ещё много дворов.

Я буквально вытолкнула Матвея за порог. Чувствуя, что нам необходимо покинуть дом.

— Что там произошло такого, Ксения Дмитриевна? — Карпов затормошил меня за рукав, — у меня там и руку сводило не особо — просто как везде на деревне. У травницы хуже было. И у сороки этой, как её…

Я перевела дыхание.

— Давайте отойдём подальше, чтобы из окон не было видно.

Мы отошли от двора вдовы довольно далеко, прежде чем я решилась заговорить. Коллеги мои ждали, когда я, наконец, скажу в чём дело.

Мне в этот момент казалось, что мороз стал ещё крепче, воздух звенел, дыхание сразу обращалось в лёд на губах. У меня пальцы так закоченели, что я почти не чувствовала их, и зубы предательски постукивали.

Я остановилась.

— Матвей Сергеевич… — сказала я тихо, но торопливо. — Она не уехала.

Вяземский не сразу понял.

— Кто?

— Девушка. Дочь её.

Карпов тоже повернулся, глядя внимательно.

— Так хозяйка сказала, что она у родни.

— Она дома, — ответила я. — В подполе.

Несколько мгновений никто ничего не говорил.

Матвей медленно сдвинул брови.

— Откуда вы это взяли? Видение было или заметили что?

Я потёрла щёки рукавицами.

— Сначала не поняла… просто почувствовала, что в доме ещё кто-то есть. Как будто прячется. — Я запнулась, подбирая слова. — А потом заметила, куда она всё время смотрит.

Мы снова двинулись по дороге. Стоять было холоднее.

— Она почти не глядела на нас, — продолжала я. — Всё время на пол. На одно и то же место. Словно слушала. А внутри у неё боль металась и страх. Не за себя, за дочь.

Я на секунду закрыла глаза, вспоминая.

— А когда я проходила мимо… мне показалось, что она подумала… о холоде.

— О холоде? — переспросил Карпов.

— Да. Будто представляла, как там внизу сейчас холодно. Матвей остановился.

— И она всё время её там держит?

— Скорее всего нет. Только когда приходит кто-то.

Я выдохнула облачко пара.

— Когда мы выходили, она опять посмотрела на крышку подпола. И тогда я заметила что из щели где крышка — бахрома торчит. Чуть-чуть, сразу и не заметишь.

Я подняла глаза на мужчин.

— Думаю, девчонка полезла вниз в спешке. В одной рубахе. А мать бросила ей платок вслед.

Некоторое время мы шли молча.

Потом Карпов негромко сказал:

— От кого же она её прячет?

Я не ответила сразу.

В голове снова вспыхнула та странная картина, которая промелькнула у меня в голове, когда я стояла возле красного угла с иконами. Я невольно закрыла глаза, не останавливаясь.

Темнота. Девушка на коленях. Совсем молодая, красивая. Волосы растрёпаны, лицо мокрое от слёз.

Мать стоит над ней.

То толкнёт её в плечо, то схватит за руки.

— Молись… молись, говорю…

Девушка шепчет, сбиваясь.

— Мамынька… грех на мне… мамынька, спаси…

Мать то ударит её по спине — и тут же обнимет, прижмёт к себе так крепко, словно боится отпустить.

Я открыла глаза.

— Она прибежала к матери ночью, — сказала я тихо.

Матвей посмотрел на меня внимательно.

Я медленно подбирала слова.

— Похоже, она была с ними, с женщинами этими. Они приветили её, приманили. Сначала всякие гадания… колядки, может. Не знаю. Болтовня, тайны. Всё это казалось безобидным. Вроде игры.

Карпов усмехнулся без веселья.

— Девичьи забавы.

— Да… — кивнула я. — А потом стало не до забав.

Мы дошли до перекрёстка. Ветер прошёлся по улице, подняв мелкий снег.

— Думаю, в какой-то момент она поняла, во что её втянули, — сказала я. — Когда дело дошло до настоящего обряда.

Матвей спросил:

— И тогда она испугалась?

— Испугалась… и сбежала.

Я снова вспомнила ту тяжёлую, почти ощутимую в доме вдовы тревогу.

— Вернулась к матери. Всё рассказала. Каялась… просила спрятать.

Карпов поёжился.

— И мать её в подпол?

— Ну да, тогда и стала прятать… — сказала я. — Думаю, эти бабы, ведьмы — они приходили за ней, искали. Но деревня из-за падежа скота на ушах стояла и они побоялись активно трясти вдову, мол, где дочь.

Матвей долго молчал, глядя на дорогу.

Потом произнёс, подытоживая:

— Значит, их должно было быть семеро в момент обряда.

— Да, — сказала я.

Он кивнул.

— А она им поломала все планы.

Я посмотрела на тёмные крыши домов.

— И круг у них не сомкнулся, и обряд не свершился, и злы они на неё.

Карпов негромко свистнул сквозь зубы.

— Ну страсть какая. Поди найдут, заставят делать чего надо, а потом ещё и сгубят со зла-то. Потом другую найдут.

Возразить было нечего — я думала о том же. И о юной девушке, сидящей сейчас в холодной темноте подпола, укутанной в платок, который мать успела бросить ей вслед.

И о шести женщинах — нет, ведьмах, которые ищут её, чтобы замкнуть свой проклятый круг.

Глава 20

К дому отца Павла мы возвращались уже в сумерках. День и без того был короткий, а теперь серый февральский свет и вовсе осел в снег, будто его втоптали вместе с дорожной грязью.

Я всё ещё не могла согреть руки. Пальцы ныли, словно их долго держали в ледяной воде, и даже под варежками они оставались чужими. Матвей шёл впереди, Карпов рядом со мной. И всё время оглядывался назад, будто ждал, что кто-то выйдет следом из-за тёмных дворов.

— Значит, до ночи ничего не делаем, — вопросительно сказал он, когда мы уже вошли во двор священника.

Матвей Сергеевич снял перчатку, открыл калитку и только тогда ответил:

— Пока нет.

— А если они девчонку к ночи заберут?

— Не заберут, — сказал Матвей спокойно.

Я подняла глаза.

— Почему вы так уверены?

— Мать не даст, поднимет шум. Они этого боятся. А вот позже могут.

Мы вошли в дом.

Сразу ударило теплом, запахом печной золы, картошки и кислой капусты. После мороза это тепло почти оглушало, даже в ушах зашумело. Матушка, увидев нас, поспешно поднялась от стола, где перебирала сушёные яблоки.

— Господи, да на вас лица нет, — сказала она, глядя прежде всего на меня. — Совсем закоченели. Садитесь скорее.

Она тут же стала выставлять на стол чугунок с картофелем, квашеную капусту, солёные грибы. Всё это делала быстро, привычно, но при этом всё время косилась на наши лица — видно было, что ей не терпится узнать, что мы принесли с собой, кроме мороза.

Отец Павел уже сидел у стены под образами. Очки съехали на кончик носа, в руках раскрытая книга, но он не читал, а смотрел на нас настороженно хмурясь.

— Ну что? — спросил он, не поднимая голоса.

Матвей Сергеевич снял шинель, аккуратно повесил её на спинку стула и только после этого сказал:

— Всех нашли.

Матушка замерла с ложкой в руке.

— И семую? — переспросила она тихо, перекрестившись.

Карпов сел ближе к столу, потёр ладони.

— И её тоже. Только седьмой она так и не стала.

Я опустилась на лавку у печи. От её жара кружилась голова.

Матушка поставила передо мной кружку с горячим отваром.

— Пейте.

Я взяла кружку двумя руками, чувствуя, как пальцы понемногу отходят и начинают болеть ещё сильнее.

— А кто седьмая? — спросил отец Павел.

Матвей Сергеевич посмотрел на меня, кивнул.

Я медленно поставила кружку.

— Дочь вдовы, — сказала я. — Девушка от них сбежала, но они надеются её вернуть в дело.

Матушка перекрестилась снова, быстро, почти машинально.

— Господи, спаси и сохрани…

Отец Павел снял очки.

— И что дальше?

— Дальше мы до ночи сидим тихо, — сказал Матвей. — Никаких лишних движений.

Карпов нахмурился.

— А коли не успеем?

— Идти нужно к полуночи, — упрямо ответил Матвей.

Матушка поставила на стол ещё хлеб.

— Ешьте хоть, — сказала она почти сердито.

Но никто сразу не притронулся к еде.

За окном уже совсем стемнело. В стекле отражался огонь лампы, и мне всё казалось, что за этим отражением кто-то стоит на улице и смотрит в дом.

В печи осыпался уголёк.

Этот звук в наступившей тишине прозвучал особенно отчётливо.

— Она ждёт их сегодня ночью, — тихо произнесла я, глядя в темноту за окном, — вдова ждёт.

Матвей Сергеевич медленно положил карандаш, с которым сидел над картой, прочерчивая пунктирные дорожки к дому вдовы, что-то рассчитывая.

— Значит, — сказал он, — мы будем ждать вместе с ней.

Матушка убрала со стола почти нетронутую еду, поправила занавеску у окна и всё время, пока двигалась по кухне, негромко шептала молитву. Иногда слова обрывались, и тогда слышно было только, как она вздыхает.

Отец Павел ушёл в соседнюю комнату, но дверь оставил приоткрытой. Свет от лампы ложился на пол длинной полосой.

Карпов ходил от печи к двери и обратно, будто не мог найти себе места.

Половицы под ним поскрипывали через равные промежутки, и скоро я начала угадывать, где именно сейчас будет следующий шаг.

Я сидела у печи, поджав ноги, и наконец почувствовала, что тепло дошло до спины. Но внутри всё равно оставался тот неприятный холод, который не имел отношения к морозу.

Матвей Сергеевич первым нарушил молчание.

— Если они начали круг, — сказал он, не поднимая головы, — значит, бросать не станут. Времени у них мало.

Я посмотрела на него.

— Почему мало?

Он провёл пальцем по краю карты, будто искал там ответ.

— Потому что такие вещи не делают когда придётся. Есть срок, к которому они привязаны. День, ночь, церковная дата, луна — что угодно. Но если начали, значит, рассчитывали закончить сейчас.

Карпов сел наконец напротив.

— А если уже поняли, что девчонка спрятана?

Я не удержалась:

— Поняли.

Оба посмотрели на меня.

Я медленно выдохнула.

— Тут и дураку понятно будет.

Матвей Сергеевич чуть сузил глаза.

— Пожалуй соглашусь. Баба сидела дома, подводу не искала, никто в деревне ничего не знает — кто ей поверит. Только тот, кому дела нет.

Он повернулся ко мне.

— Как вы, Ксения Дмитриевна? Вам, в сущности, не обязательно идти — свою работу вы сделали уже.

Смогу ли я снова войти туда, где под полом сидит чужой страх, а над домом уже собирается то, что мы ещё даже не видели.

Я ответила не сразу, хотя ответ для меня был очевиден.

За окном поднялся ветер, бросил в стекло сухим снегом.

— Смогу, — сказала я.

Карпов потянулся за шинелью.

— Тогда лучше до полуночи. Пока деревня не уснула совсем.

Матвей мотнул головой.

— Нет. Позже.

— Почему?

— Потому что если придут, придут тогда, когда будут уверены, что все спят.

Он говорил спокойно, как всегда, но я уже знала этот его тон: решение принято.

Матушка сняла со спинки стула старую шерстяную шаль и молча подала мне.

— Возьмите, — сказала она. — Ночью мороз ещё крепче будет.

Я взяла шаль. Она пахла дымом, сушёной мятой и домом.

Почему-то именно от этого запаха мне вдруг стало тревожнее, чем от всех разговоров за вечер.

А впереди была ночь, в которой шесть женщин, возможно, уже знали, что мы им мешаем.

К полуночи дом совсем притих.

Лампу на столе Матвей велел притушить, и теперь в избе держался мягкий жёлтый полумрак: огонь едва дышал под стеклом, а по стенам шевелились длинные тени от печи и от людей.

Матушка сидела у самого образа, шептала что-то беззвучно и вздыхала неслышно, будто боялась лишним звуком нарушить тишину.

Через некоторое время отец Павел перекрестил нас, благословил и снова ушёл в соседнюю комнату, где вскоре послышалось его ровное молитвенное чтение.

Я несколько раз подходила к окну. На улице было почти ничего не видно: только белёсые пятна снега и тёмные силуэты плетней. Мороз к ночи стал резче — стекло затянуло узором.

— Пора, — сказал наконец Матвей.

Карпов уже стоял в шинели, застёгивая воротник.

Матушка поднялась резко вздохнув.

— Крест с собой возьмите. Он… особенный. — она протянула Матвею старинное распятие. Вроде бы серебряное.

Матвей коротко поблагодарил, взял со стола фонарь, но тут же погасил его.

— А, нет. Свет только если понадобится.

Мы вышли.

Снаружи мороз ударил сразу в лицо — остро, сухо, будто воздух стал стеклянным. Дыхание перехватило, ресницы как будто покрылись инеем.

За домом снег лежал нетронутый. Мы шли один за другим, обходя сарай, потом огород, где из сугробов торчали чёрные колья.

Ночь была удивительно светлая:

Я старалась ступать след в след за Матвеем. Карпов шёл последним, иногда оборачивался назад.

Когда мы дошли до двора вдовы, у меня снова появилось то ощущение — не страх даже, а будто воздух перед домом стал чуть плотнее, холоднее, чем вокруг.

Калитку Матвей открыл осторожно, придерживая рукой, чтобы не скрипнула.

Во дворе было тихо.

Ни света в окнах, ни движения.

Только дым из трубы шёл тонкой струёй вверх, прямо в неподвижное звёздное небо.

— Она ждёт, — шепнула я.

Матвей Сергеевич бросил на меня быстрый взгляд.

Дверь открылась почти сразу, как только он постучал.

Словно вдова стояла за ней всё это время. Она действительно ждала.

— Я вас увидела, когда к дому подходили. Помогите нам!

Мы, торопясь, вошли в избу и захлопнули за собой дверь.

Женщина вдруг резко повернулась ко мне.

— Она не хотела… — сказала шёпотом, так быстро, будто слова сами вырвались. — Не хотела она…

Матвей сразу поднял голову.

— Кто?

Вдова опустила глаза.

— Дочка моя…

Я сделала шаг ближе.

— Расскажите.

Она судорожно сглотнула.

Свеча дрогнула, отбрасывая на стену длинную тень её головы.

— Сначала всё просто было… гадали, пели, веночки плели… потом и по вечерам… Марфа их к себе звала… Дочка весёлая приходила, а я и радая была, дура старая.

Её голос стал ещё тише.

— А потом прибежала ночью. Босая по снегу. В рубахе одной. Исцарапанная вся, как будто кошки драли — страх Божий.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Что сказала? — спросил Матвей.

Женщина закрыла глаза.

— Что грех на ней… что велели стоять… кругом… что молитву читать нельзя… А потом Агафья стала слова наоборот говорить и крест вверх ногами класть. Дочка испужалась, вскрикнула, говорит, да перекреститься хотела, а Марфа ея за енто по губам наотмашь! Она и побёгла. Я её, дочку мою, исколотила со страху, да и ревела с нею вместе. Они ж не отступят от неё теперича, ведьмы проклятые!

Вдова всхлипнула и уткнулась в платок.

В избе стало тихо, слышно было, как в печи потрескивают дрова.

И в этот самый момент снаружи что-то скрипнуло. Кто-то открыл калитку.

Вдова вся сразу вытянулась, будто в неё вбили тонкий кол.

Руки её, до того стиснутые у груди, опустились и повисли безвольно.

Матвей поднял ладонь, требуя тишины.

Карпов уже стоял у стены возле двери, чуть в стороне, так, чтобы его не было видно, если дверь распахнётся.

Я сама не заметила, как задержала дыхание.

Во дворе хрустнул снег. Один шаг. Пауза. Ещё шаг.

Не торопясь. Не крадучись даже — спокойно.

Потом другой звук — кто-то вошёл следом.

И почти сразу шаги уже с другой стороны двора.

Они пришли все — одна за другой.

Хозяйка побелела так, что даже в темноте стало видно.

Из-под пола не доносилось ни звука, но мне вдруг ясно представилось, как там, в темноте, девушка зажала рот ладонью, чтобы даже дыханием себя не выдать.

У окна мелькнула тень, угадывалось только движение платка.

Потом тихий, почти ласковый голос:

— Феклуша…

Хозяйка вздрогнула всем телом.

Голос повторил, чуть ближе:

— Феклуша, ты не бойся.

Кто-то очень легко постучал в стекло ногтем.

Три коротких касания.

Тук. Тук. Тук. А потом скрип, как будто какой-то знак на стекле чертили.

С другой стороны дома под окном тоже кто-то прошёл. Снег там хрустел уже совсем рядом, под самым венцом стены.

Ещё один голос, старше, с сипотцой:

— Покличь Танюшку.

Фекла закрыла глаза.

Матвей сделал к ней шаг, но она словно не заметила.

— Покличь, Феклуша, — сказал тот же голос уже мягче. — Чего ж ты её прячешь.

Теперь постучали в дверь. Тихо. Костяшками пальцев.

Карпов чуть сдвинулся, перехватывая рукоять револьвера, но пока не вытаскивая.

Снова постучали.

И почти сразу третья женщина подошла к окну, которое было ближе ко мне.

Я увидела сначала тёмный силуэт, потом лицо, которым женщина почти прижалась к стеклу.

Обыкновенное бабье лицо, широкое, платок надвинут на лоб. Если бы встретить её днём у колодца — ничем бы не запомнилась.

Но сейчас глаза у неё были неподвижные. Она смотрела прямо в темноту комнаты, будто точно зная, кто где стоит.

— Фекла, — сказала она. — Не доводи до беды.

Изба будто уменьшилась.

Бревенчатые стены, ещё недавно казавшиеся более-менее надёжной защитой от непрошенных гостей, теперь стали как будто зыбкими.

Фекла вдруг дёрнулась, как будто в спину толкнули — её качнуло к двери.

Я схватила её за рукав и, развернув к себе, покачала головой. Женщина скривилась, будто вот-вот заплачет.

— Они ж не уйдут… — проскулила она тоненько и жалобно.

Снаружи кто-то негромко засмеялся.

Не зло — почти устало.

— Да куда ж нам уходить, Феклуша, — сказала женщина у окна. — Мы ж по-хорошему пришли.

И опять:

— Танюшку покличь.

Под полом что-то брякнуло и покатилось.

Совсем негромко.

Но Фекла услышала. И женщины снаружи, кажется, тоже.

Потому что у двери сразу наступила тишина.

Потом голос у двери произнёс уже совсем другим тоном:

— Здесь она. Открывай, Фекла. А то хуже будет.

Матвей шагнул вперёд в пятно света от окна.

Женщина за стеклом отпрянула на полшага.

— Карпов, будьте готовы в любую секунду, — сказал Вяземский негромко.

— Эх, не подоспели наши, — прошептал Карпов, с сожалением, — ну ничего. По три злыдни на каждого, Матвей Сергеич — одолеем.

Тени во дворе зашевелились.

Одна тень метнулась к калитке, другая — к углу.

Но никто не ушёл со двора. Они только перестроились.

Как стая, которая вдруг увидела перед собой преграду, на дороге к добыче.

Карпов уже встал рядом с дверью открыто.

— Назад от окон, — резко сказал он, — Матвей Сергеич, давай без церемоний ваших — глушить по голове, а после — вязать.

И тогда одна из женщин, та, что стояла дальше всех, наконец вышла вперёд.

Невысокая, сухая, в тёмном платке, закрывавшим половину лица.

Фекла, увидев её, тихо всхлипнула и затряслась в моих руках. Это была не Марфа. Не та, кого в деревне боялись открыто, у кого лечились, на кого думали.

“Это ведь та, с пятном… Тихая. Как её… Старшая дочь Пестовых!”

Она подошла ближе к окну.

И лицо её в свете луны стало видно отчётливо. Почти бесстрастное.

— Ты зря, Фекла, — сказала она. — Совсем зря.

Голос у неё был тихий, но именно от него у меня по спине прошёл холод — от его мертвенно-спокойной уверенности.

Как будто она уже знала исход.

Под полом снова послышалось движение — теперь отчётливее. А

И в ту же секунду Фекла рванулась из моих рук. Не к двери — к середине комнаты, к крышке подпола, заслоняя её собой.

— Не троньте! Не отдам! — крикнула она истошно, в полный голос.

За окном заговорили все разом.

Тихо, вполголоса, почти шёпотом, но от этого стало ещё страшнее.

Матвей Сергеевич резко приказал:

— Карпов, дверь.

Потому что в этот момент кто-то уже дёрнул ручку — в дверь начали ломиться, и она заскрипела под натиском озверелых ведьм.

Глава 21

Дверь жалобно скрипнула, будто бабы разом навалились на неё. Доски вздрогнули, железная щеколда звякнула, и Фекла так резко вскинула голову, что платок съехал ей на плечи.

— Не открывай, мы не справимся, — тихо сказал Матвей Карпову.

За окном мелькнуло лицо — быстро, почти вплотную к стеклу, как если бы кто-то хотел заглянуть не в дом, а прямо в душу. Потом второе. Тень качнулась вдоль стены.

Снаружи негромко, почти ласково позвали снова:

— Феклуша… ты чего заперлась-то? Мы ж по-хорошему.

У меня по спине прошёл холод — не тот, что с улицы, а внутренний, тяжёлый, липкий, от которого сразу немеют пальцы.

Фекла обеими руками закрыла уши.

— Господи… Господи…

Из-под пола едва слышно донесся глухой плач. Будто там кто-то в темноте ударился плечом о доски и всхлипнул.

Матвей шагнул к двери.

Карпов уже был рядом, плечом в косяк, ладонь на засове.

— Не подходите, — сказал он коротко.

Снаружи будто усмехнулись.

— А кто ж у тебя там, Фекла? Мужики? Гости из города?

И в тот же миг ударили.

Так, что дверь сразу выгнулась внутрь, крюк вырвало наполовину, и по дереву пошла длинная трещина.

Фекла вскрикнула.

Я сама не заметила, как отступила к печи, рукой нащупав тёплый край лежанки.

Второй удар оказался ещё сильнее.

Карпов навалился всем телом.

— Матвей Сергеевич! Она сломается сейчас!

Матвей уже тянул из-за пояса револьвер.

— Фекла, от подпола отойди!

Третий удар и дверь сорвало.

В дом ворвался морозный воздух, снег закрутился по полу, и вместе с ним вошла первая женщина с серпом в руке. Лицо у неё было белое, неподвижное, только глаза блестели лихорадочно.

Она сразу ударила не глядя и не целясь. Просто замахнулась и опустила руку.

Карпов успел заслонить Матвея плечом, и серп вошёл ему в бок с каким-то влажным, страшным звуком, от которого у меня подломились колени.

Карпов охнул, резко выдохнул и всё же ударил её локтем в грудь, прежде чем упасть. Я увидела кровь — тёмную, густую, показавшуюся мне почти чёрной.

Матвей выстрелил. В тесном доме грохот ударил в уши так, что на миг всё вокруг исчезло.

Женщину качнуло назад. Пуля вошла ей в плечо, и она ударилась спиной о косяк, но не упала.

За ней уже лезли другие.

Фекла метнулась к печи, схватила первое, что попалось — тяжёлый чугунок, чёрный от копоти.

— Не тронь! — крикнула она так, что голос сорвался.

В этот момент поднялась крышка подпола.

И тут одна из вошедших, низкая, с узким лицом и в сером платке, рванулась туда. Не ко мне. Не к Матвею.

К подполью. Будто знала, что девушка там.

Фекла дёрнулась и ударила её. Чугунок описал короткую дугу и с хрустом пришёлся женщине в висок.

Звук был такой, что у меня внутри всё оборвалось.

Та рухнула сразу, как подкошенная, лицом вниз, и серый платок медленно сполз ей на шею.

Фекла так и осталась стоять с поднятыми руками, будто не верила, что это сделала она.

— Господи… Господи… — только и шептала.

— Назад! — рявкнул Карпов в проём и, попытался толкнуть лавку — та опрокинулась.

Лавка ударила одну из женщин в колени. Она завалилась в снег прямо на пороге.

Матвей схватил другую за плечо, оттолкнул, но она вцепилась ему в рукав так, что ткань затрещала.

Я увидела её лицо — перекошенное, злобное, в котором не осталось ничего человеческого.

И в ту же секунду из подпола выбралась девушка.

В одной рубахе, босая, волосы спутаны, лицо мокрое от слёз.

Она даже не встала толком — просто вывалилась на колени и тут же закрыла голову руками.

— Мамынька…

У той, что держала Матвея, взгляд мгновенно переменился, она увидела цель.

И рванулась к девушке, как зверь к добыче.

Матвей успел перехватить её, но тут ворвалась ещё одна баба с ножом и лезвие полоснуло его по виску. Кровь сразу залила щёку. Я вскрикнула. Матвей только выдохнул сквозь зубы и ударил её рукоятью револьвера в лицо.

Женщина отлетела к столу, опрокинула миску, а по полу покатился хлеб.

Снаружи вдруг послышался звон сбруи. Резкий, быстрый.

Потом мужской голос. Ещё один. К дому подъехали сани.

Кто-то с разбега влетел во двор.

— Держи левую!

— Не пускай к сараю, сбежит сейчас!

Суриков. И Дроздов. Я узнала их голоса сразу.

Я подалась вперёд машинально, хотела предупредить об опасности, но Матвей удержал меня за руку.

— Не выходите!

У него кровь текла по лицу, стекала за воротник, а голос был такой ровный, будто ничего не случилось.

Фекла опустилась прямо на пол возле дочери и обеими руками прижала её к себе.

Девушка дрожала так сильно, что слышно было, как стучат зубы.

А в дверях, поверх лежащего тела, появилась ещё одна баба, старая и дряхлая.

Она не стала входить. Стояла на пороге, смотрела прямо на нас и вдруг сказала спокойно:

— Опоздали мы.

Время как будто замерло, а внутри отдалось болью, как удар.

Слова старухи ещё стояли в ушах, когда во дворе снова грохнуло — теперь уже не ломали, а валили в снег, с короткими мужскими выкриками, тяжёлым сапожным топотом, скрипом полозьев, звоном упряжи.

— Держи! — крикнул Суриков так близко, будто стоял уже под самым окном.

Одна из женщин резко дёрнулась назад, пытаясь выскользнуть в темноту, но Матвей успел схватить её за рукав. Она рванулась так сильно, что клочок ткани остался висеть лоскутом, однако уже в следующую секунду мелькнули серые шинели, и двое мужчин буквально сшибли её с ног.

Карпов приподнялся.

— Ребятушки, подоспели…

Я только теперь поняла, как много крови успело натечь: доски у двери блестели тёмно, а пол вокруг был в страшных пятнах.

— Левицкий, сюда, быстро! — резко бросил кто-то с улицы.

Фекла сидела на полу, прижав к себе дочь, и только качалась из стороны в сторону, шепча без остановки молитву, в которой слова путались и ломались.

Танюшка уткнулась ей лицом в плечо, вся белая, синие

Но дальше произошло то, чего никто не ожидал.

Из темноты сеней, медленно вышла ещё одна женщина, молодая — та самая, из двора Пестовых, старшая дочь, что всё лицо прятала под платком.

Теперь платок сбился.

И пятно на щеке, большое, тёмное, будто ожог, было видно полностью. Я сразу узнала её взгляд — неподвижный, прямой, без страха.

Именно она держалась так, словно происходящее её не ломало, а только раздражало.

— Суриков, вяжите, — тихо сказал Матвей.

Она даже не отвернулась.

Только подбородок подняла чуть выше.

— Руки, — коротко приказал Суриков.

Когда к ней подошли, она ударила одного из солдат так резко, что тот не удержался на ногах. Второго успела царапнуть по лицу ногтями. Лишь втроём её скрутили, и всё равно она продолжала молчать, только дышала часто, зло, будто внутри неё ещё оставалась сила, которую некуда было девать.

— Это она главная, — сказала я, сама не сразу поняв, что говорю вслух. — Не Марфа. Эта.

Матвей Сергеевич быстро посмотрел на меня.

— Уверены?

— Да.

Марфа-травница, которую привели последней, уже со связанными руками, опустив голову, рядом с этой казалась просто старой уставшей женщиной.

А та, с пятном, стояла ровно. Будто даже верёвка ей не мешала.

До рассвета всех пятерых пришлось распределять по разным дворам.

И тут оказалось труднее всего.

Отец Павел, бледный, но собранный, сразу сказал:

— Вместе нельзя их. Не под одной крышей.

— Это мы уже поняли, — отозвался Суриков, вытирая руки снегом.

Доктор зашивал рану Карпова прямо за столом, и тот терпел, стиснув зубы, только один раз глухо выругался.

— По одной их ведите, — сказала я. — Не рядом. И чтоб между ними был человек.

— И без разговоров между собой, — добавил Матвей.

Марфу оставили у старосты. Ещё одну отправили в пустую амбарную пристройку при церкви. Двух — в разные дома, где были сильные мужчины.

Старуху — отдельно, под присмотром двух человек.

А ту, с пятном, привели в дом священника.

Мы хотели, чтобы она была на глазах, под присмотром. Понимая, что даже связанные руки не делали её безопасной. Она шла сама, не сопротивляясь. Села на лавку, как будто пришла в гости.

Верёвка стягивала запястья так туго, что кожа уже потемнела. Я подавила в себе желание чуть ослабить эту верёвку. Да пусть хоть руки отвалятся, её нельзя было жалеть.

На столе коптила лампа. Матушка тихо прибиралась, стараясь не смотреть в сторону пленницы. Та долго молчала.

Потом подняла голову.

Пятно на лице в тусклом свете лампы казалось почти чёрным.

— Что, думаете, я враз такая стала? А вы, барышня, — сказала она негромко, глядя прямо на меня, — пробовали жить в такой шкуре?

Голос оказался неожиданно высокий и нежный.

Я не ответила. Она усмехнулась.

— Когда женихи только к подругам приходят. Когда мать велит лицо закрывать, чтоб людей не пугать. Когда с малолетства слышишь: эта — ладная, эта — белая, а ты — будто чертом помеченная.

Матушка у печи перекрестилась.

Женщина продолжала:

— Когда на тебя смотрят, как на порчу. Когда за столом молчат, если ты вошла. Когда в ярмарочный день чужие дети пальцем тычут.

Она слегка подалась вперёд.

— А потом приходит кто-то и говорит: хочешь, чтоб хоть раз в жизни на тебя посмотрели иначе?

Снаружи за окном скрипнул снег — кто-то проходил мимо дома.

Матвей стоял у двери, молча слушал, с перевязанной головой.

— И вы решили за свою обиду платить чужими жизнями? — спросил он.

Она медленно повернула к нему голову.

— А что мне ещё оставалось, коли своя жизнь не удалась? Смотреть, как другие радуются?

В её голосе впервые мелькнула усталость.

Не раскаяние — именно усталость.

Я смотрела на неё и понимала: вот она — не старая ведьма из страшилок, не сказочная нечисть, а человек, которого сначала годами ломали, а потом научили ломать других.

И от этого становилось только тяжелее.

— Девчонку зачем потащили? Она ведь не понимала ничего. — спросила я.

Она помолчала.

— Потому что круг пустой стоять не должен. Там бы такая сила появилась…

— А если бы замкнули?

— Тогда вы бы сегодня нас не вязали.

И впервые за всё время её голос дрогнул. Совсем чуть-чуть.

Будто она сама только теперь увидела, как близко подошла к краю.

За стеной тихо закашлялся Карпов. Доктор Левицкий что-то сердито ему сказал.

А я вдруг поняла: ночь закончилась, но история эта ещё не отпустила никого из нас. Хотя, в общем, можно было возвращаться домой.

Глава 22

В доме отца Павла было тихо так, что слышно становилось каждое движение: как матушка переставляет чашки и плошки, как в печи оседает полено, как ветер бьёт снегом по окошку.

После ночи мне казалось, будто тело осталось где-то там, в избе вдовы, среди перевёрнутых лавок, крови и крика, а сюда дошла только оболочка — зябкая, ломкая, с тяжёлой головой и чужими руками. Плед, который матушка набросила мне на плечи, почти не грел. Пальцы всё равно были ледяные.

Пестова сидела, скособочившись. Платок съехал на затылок, и пятно на лице было видно полностью — тёмное, неровное, от виска до шеи.

Но сейчас в глаза бросалось не оно. А выражение лица.

Не упрямство уже. Не вчерашняя злость.

Будто внутри всё выгорело, и осталась только пустота.

Матушка поставила перед ней кружку, явно жалеючи несчастливую и неприкаянную душу.

— Возьми, девонька.

Та не сразу поняла, что обращаются к ней.

Потом осторожно взяла обеими руками, словно кружка могла разбиться от слишком сильного прикосновения.

— Горячо, — сказала матушка тихо.

Пестова кивнула и всё равно прижалась губами к краю, будто не чувствуя жара.

Матвей откашлялся.

— Дарья, — сказал он спокойно. — Нам нужно понять, кто вас надоумил и научил.

Она долго смотрела в кружку.

Потом спросила, не поднимая глаз:

— Нас куда-то увезут? Всех? И Татьяну? Не виноватая она…

— Увезут, — ответил Матвей. — Это уже решено. Татьяна останется дома с матерью.

На этих словах Дарья подняла голову, в лице её мелькнуло что-то похожее на облегчение.

Совсем коротко вдохнула, как будто в ледяную воду шагнуть собиралась.

— Тогда скажу. Она на ярмарке меня нашла…

За окном ветер вдруг ударил ставней, и мне отчего-то сразу представилась ярмарка — не потому, что я её видела, а потому, как начала говорить Дарья: с той интонацией, когда человек сам уходит в воспоминание и уже не сидит в тёплой комнате, а снова стоит там, где всё началось.

Голос её сначала звучал ровно, почти бесцветно, но постепенно в нём появились живые ноты — не тепла, нет, а памяти.

— Возле рядов тесно было. Ткани вывесили. Платки. Медные крестики. Бублики на нитках. Один мужик гармошку тянул, а рядом бабы спорили из-за цены на соль. Всё шумело, дети смеялись.

Девушка рассказывала так подробно, словно предчувствовала, что воспоминания эти последние, и больше не будет ничего.

Она чуть сильнее сжала кружку.

— Я тогда у зеркального лотка стояла. Где зеркальца продавали. Маленькие. В жестяной оправе. И шептала, как всегда, когда мне зеркальце попадалось. Сама слова придумала и шептала, чтобы дрянь эта у меня с лица сошла и на кого другого перешла.

И тут она всё-таки коснулась пальцами щеки — того самого пятна, будто сама не заметив.

— Шептала вслух, значит, — тихо сказала я.

Она кивнула.

— Так, барышня. Думала: дурость ведь, а всё равно надеялась.

Я очень ясно увидела эту картину: ярмарочный шум, мокрая земля, дешёвое зеркальце, в котором отражается лицо, которое человек привык ненавидеть раньше других.

— И тогда рядом встала она, — сказала Дарья. — та самая.

Матвей слегка подался вперёд:

— Какая она? Подробно опиши.

Дарья нахмурилась, будто пыталась удержать черты.

— Не старая. И не молодая. Такие бывают, что возраст не скажешь. Лицо обычное. Глаза только… спокойные слишком.

— Одежда?

— Тёмная. Платок серый. Баба как баба.

— Что сказала?

Дарья впервые криво усмехнулась.

— Спросила: “Часто в зеркало шепчешь, красавица?”

— Я сперва подумала — насмехается, — продолжала Дарья. — Спросила как её звать. А она спокойно так: “Не имя важно. Зови меня сестрой. И сама сестрой мне будешь. Помогу тебе”.

— Сразу так? — спросил Матвей.

— Нет. Сначала рядом пошла. Будто просто разговаривает. Спросила, где живу, кто дома, давно ли это пятно.

— И ты рассказала?

Она пожала плечом.

— Когда человек говорит будто знает, где больно, язык сам развязывается.

Потом Дарья надолго замолчала.

Слышно было только, как шумит в трубе.

— Она сказала, — продолжила наконец, — что есть вещи сильнее трав, сильнее мазей и дохтуров, сильнее молитв.

— И ты поверила, — сказал Матвей без вопроса.

Дарья подняла глаза.

— А вы бы не поверили, если б вы всю жизнь маялись, а тут вам избавление пообещали?

Ответить было нечего, поскольку в её шкуре нам быть не приходилось.

Дарья отвернулась к окну, где мутный свет делал стекло почти белым.

— Потом она велела привести ещё двух, кому тоже есть чего просить. Потом уже сказала, что семеро нужно в кольцо.

— Кого привела первой? — спросил Матвей.

— Анисью. У той муж пил без памяти.

— Вторую?

— Ефросинью. У ребёнка жар не сходил.

— И дальше?

Дарья смотрела уже куда-то мимо нас.

— Дальше всё будто само пошло. Сначала слова. Потом круги на земле. Потом песни, будто девичьи игры. Потом гадания. Чтобы никто не боялся.

Я почувствовала, как снова стынет затылок.

Вот оно. Умная, тварь. Не с мрака начала.

С обычного. С того, во что легко войти, не заметив порога.

— Остальные понимали во что вляпались? — спросила я.

— Они хотели получить то, что им пообещали от Сестры этой. Как и я. О другом не думали.

— А ты не хотела прекратить это всё… — я подыскала слово, — бесовство?

— Нет, — сказала Дарья тихо. — Пока не стало поздно.

— А когда стало?

Теперь она посмотрела прямо на меня.

И впервые в её лице проступил настоящий страх — уже не ночной, не вчерашний, а новый, как бездна чёрный.

— Когда Танюшка сбежала и скотина вся передохла. И я поняла, что теперь у меня пятно это не только на лице, а и на душе, и на судьбе. Проклятая я теперь.

После этих слов в комнате стало совсем тихо.

Когда она замолчала, всё ещё держа в ладонях давно остывшую кружку, в комнате повисло то особенное молчание, когда каждый понимает: сказано уже главное, а дальше человек либо начнёт повторяться, либо уйдёт в себя окончательно.

Матвей Сергеевич закрыл тетрадь, медленно провёл ладонью по обложке и только потом поднялся.

— Довольно, — сказал он спокойно. — Сейчас большего мы от неё не добьёмся.

Дарья даже не посмотрела, когда к ней подошёл жандарм. Только поставила кружку на стол аккуратно, будто боялась оставить после себя лишний звук.

Матушка перекрестила её вслед, почти незаметно.

За дверью скрипнули половицы, затем всё стихло.

Отец Павел, до того молча стоявший у печи, тихо кашлянул:

— Если дозволите, господа, баб этих лучше по разным дворам держать до отправки. Не рядом. Кто их знает что они удумают…

— Уже распорядились, — ответил Матвей.

Он вышел в сени, и мы следом.

На дворе было светло, но солнца не было — только ровный зимний белёсый день, от которого снег казался серым, а воздух резал лицо холодом.

Во дворе у ворот уже стояли двое жандармов, переговариваясь вполголоса. Один держал лошадь под уздцы, другой поправлял ремень на шинели.

Суриков, подняв воротник, разговаривал с деревенским старостой, показывая рукой в сторону дороги.

— Из уезда должны прислать крытые подводы, — сказал он, заметив нас. — Не меньше четырёх. А лучше пяти. По одной на каждую бабу.

Матвей кивнул.

Оставлять их вместе никто уже не собирался.

Суриков уточнил:

— Я распорядился, чтобы с бортами, крытые рогожей. Чтобы не на виду везти. На каждой — возница и двое с оружием. На остановках не выпускать.

— И по дороге не рядом ставить, — добавил Матвей.

— Само собой.

Я стояла чуть в стороне, и холод снова начинал пробираться под одежду, хотя вроде бы только что была в тепле. После бессонной ночи ноги вдруг сделались ватными, будто снег под сапогами слегка качнулся.

Наверное, это заметил не только Матвей.

Потому что Суриков вдруг посмотрел на меня внимательно, потом перевёл взгляд на Вяземского.

— Матвей Сергеевич… вы бы ехали.

Тот сразу нахмурился.

— Что значит — ехали?

— То и значит. Здесь мы справимся. Подводы дождёмся, конвой распределим, бумаги оформим.

Он говорил спокойно, без нажима, но твёрдо.

— Вы ранены, Карпов вообще еле дышит, а Ксении Дмитриевне сейчас не допросы слушать, а лежать бы дома под тёплым одеялом.

Я хотела возразить, но в этот момент из дома вышел Левицкий, уже в шинели, застёгивая ворот.

Лицо у него было усталое, но привычно собранное.

— Суриков прав, — сказал он, подходя ближе. — Езжайте.

Левицкий кивнул в сторону дома.

— Карпову тоже тянуть тут нельзя. Ему нужен лазарет, и поскорее.

— Ладно. Смотри тут осторожней. Значит, на месте остаются Суриков, и все жандармы, что прибыли. До

Матушка, стоявшая у дверей, тут же вмешалась:

— Шаль возьмите, она тёплая. А то в дороге продует.

Она сама вернулась в дом и через минуту вынесла свою тёплую шерстяную шаль, ещё пахнущую печью. Обняла меня на прощанье. Благословила.

Карпов тем временем уже медленно спускался с крыльца к повозке.

Для нас приготовили лёгкую дорожную бричку — ту самую, на которой мы приехали сюда, только теперь лошадей сменили.

Для Карпова и Левицкого — другую, более широкую, чтобы можно было ехать полулёжа.

Во дворе скрипели полозья, жандармы переговаривались.

И среди всей этой обычной дорожной суеты особенно странно было помнить, что в соседних избах под караулом сидят женщины, ещё ночью зовущие друг друга шёпотом в ведьминский круг.

Матвей помог мне подняться в бричку, сам сел рядом, коротко кивнул Сурикову.

— Как только отправите их — сразу донесение.

— Будет.

Лошади тронулись.

Снег под полозьями сухо заскрипел, и деревня медленно поплыла назад — низкие крыши, дым, серые заборы, чёрные деревья.

Я ещё успела увидеть, как у ворот дома отца Павла Суриков, засунув руки в карманы шинели, уже снова отдаёт распоряжения, а двое жандармов ведут через двор первую из арестованных — маленькую, сгорбленную, в тёмном платке, отдельно от всех. Как и было решено.

Лошади шли ровно, без спешки, полозья мягко поскрипывали по укатанному снегу, и этот размеренный звук после ночного крика, топота, треска дерева и чужих голосов казался почти нереальным — будто мир, не спрашивая нашего согласия, уже вернулся к обычному своему порядку.

Я плотнее запахнула шаль, которую матушка успела сунуть мне в руки перед самым отъездом.

Шерсть ещё держала тепло натопленного дома. От неё пахло дымком, сухой печью, чуть-чуть воском и едва уловимо — ладаном, словно ткань впитала в себя всё, чем дышали стены священнического дома долгими зимами.

Я невольно прижалась к ней щекой. От этого запаха становилось чуть спокойнее.

Хотя стоило только прикрыть глаза — и сразу, без спроса, возвращалось другое.

Крышка подпола.

Тёмная щель.

Сбитое дыхание вдовы.

Белое лицо Танюшки, когда её вытаскивали наверх.

Резкий женский крик, от которого мороз будто лопнул в воздухе.

Кровь на полу.

Дарья Пестова, стоящая посреди этой страшной свалки со своим черным лицом.

Вздрогнув, я открыла глаза.

Поле тянулось серое, почти бесконечное. Над ним низко висело небо, тусклое, без края.

Надо было думать о чём-то другом. О доме. О горячей ванне.

О том, что в Петербурге меня, наверное уже ждёт новое дело.

Но мысли всё равно возвращались туда, в деревню, над которой даже птица пролететь боялась..

Потому я и вздрогнула, когда почувствовала, что Матвей Сергеевич осторожно коснулся моей руки.

Он сделал это так естественно и тихо, будто боялся испугать.

Просто накрыл мою ладонь своей и чуть разжал мои пальцы, которые, оказывается, всё это время были стиснуты так сильно, что ногти впились в кожу даже через перчатки.

Я повернула голову.

Он смотрел на меня не прямо, а чуть искоса, внимательно, как будто давно наблюдал и только теперь решился заговорить.

Во взгляде его была усталость — такая же, как у всех нас после этой ночи, — но сквозь неё проступало что-то ещё: грусть, почти болезненная мягкость и та осторожная нежность, от которой мне вдруг стало трудно дышать.

Он медленно перебирал мои пальцы, подбирал слова.

— Ксения Дмитриевна, — сказал он тихо, — после всего этого кошмара, который вам пришлось пережить, вам необходимо хорошо отдохнуть.

Я попыталась усмехнуться, хотя голос прозвучал слабее, чем хотелось:

— Отдохнуть? Сейчас приеду домой, вымоюсь… и до утра в постель. Этого будет довольно.

Он чуть качнул головой.

— Нет.

— Нет? Что же вы имеете ввиду?

Теперь он уже смотрел прямо.

Спокойно, твёрдо, как тогда, когда решение им уже принято и обсуждению почти не подлежит.

— Я намерен поговорить с Константином Петровичем. Вам нужно хотя бы несколько дней полного покоя. Где-нибудь, где до вас не доберутся бумаги, донесения, срочные вызовы и чужие истерики.

Я даже выпрямилась.

— Матвей Сергеевич, да что вы такое придумали? Какой ещё покой? А если я понадоблюсь? А если…

— Если понадобитесь, — перебил он мягко, — мир за несколько дней не рухнет.

— Вы в этом уверены?

— На редкость.

Я нахмурилась, стараясь вернуть себе привычный собранный тон:

— А если потребуется моё присутствие на допросах? Или если найдут след той, другой?

Он слушал спокойно, не убирая руки.

— Для этого у нас есть люди.

— Но…

— Ксения Дмитриевна.

В голосе его появилась та самая интонация, от которой обычно даже настырный Карпов переставал спорить.

— Вы едва держитесь.

Я хотела возразить — из упрямства хотя бы, — но в этот самый миг бричка качнулась на выбоине, и я действительно почувствовала, как внутри всё неприятно слабеет, будто тело решило само выдать меня.

Матвей заметил это сразу.

Его пальцы чуть крепче сомкнулись на моей ладони.

— Куда же вы меня намерены сослать? — спросила я уже тише.

И только теперь в уголках его губ мелькнула едва заметная улыбка.

— Для начала — куда-нибудь, где есть тишина, воздух и отсутствие убийств хотя бы на три дня.

— Слишком смелая мечта.

— Возможно. Но я готов рискнуть.

Я не удержалась и всё-таки улыбнулась в ответ — впервые за всё утро.

Очень слабо, но по-настоящему.

Он посмотрел на это так, будто и этой малости ему оказалось достаточно.

Потом наклонился чуть ближе.

— Поскольку я всё-таки ваш начальник, извольте слушаться, дорогая моя Ксения Дмитриевна.

Слова были сказаны почти сухо, но от последнего — дорогая моя — у меня неожиданно потеплело где-то в груди, там, где ещё недавно сидел только холод ночи.

Я отвернулась к дороге, чтобы он не заметил, как это отозвалось.

Хотя, кажется, заметил. Потому что руку он не убрал.

Так мы и ехали дальше: серое поле, ровный бег лошадей, запах ладана в шерсти, надёжная рука поверх моей — и странное, непривычное чувство, будто после всей этой тьмы внутри наконец начинает понемногу оттаивать что-то ледяное.

Глава 23

Пока ехали, мне ещё казалось, что стоит только оказаться в знакомых стенах моей квартиры, как сразу станет легче: достаточно будет умыться, переодеться, выпить горячего чаю — и тяжесть последних суток понемногу отпустит.

Но стоило переступить порог, как тело, будто дожидавшееся именно этого момента, вдруг решило больше не держаться.

Я медленно расстегнула ворот платья, стянула перчатки и только тогда заметила, что пальцы у

Служанка, Прасковья, видимо как раз пришла передо мной: в передней стоял её узелок, и корзинка с покупками.

— Сударыня, Ксения Дмитриевна! С возвращеньицем! Продрогли вы ой как — ажно губы синие! Вам бульону погреть? — спросила она, но разглядев внимательно моё лицо, осеклась.

— Нет, Прасковья, ступайте домой, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Завтра утром придёте как обычно.

Она ещё помедлила, явно не решаясь оставить меня одну.

— Может, самовар всё-таки поставить?

— Не нужно. Я лягу — устала с дороги.

Она кивнула, но всё равно задержалась, сняла с кресла забытый плед, поправила на столе книгу, будто искала повод не уходить сразу.

— Если что — у соседей мальчишка дома, можно послать.

— Ступайте, Прасковья. Спасибо большое.

Тогда она, наконец, ушла, осторожно прикрыв за собой дверь.

В квартире стало тихо.

Не той тишиной, к которой привыкла здесь, когда я в одиночестве — когда слышно, как на улице катятся экипажи, а где-то за стеной кто-то судачит, — а совсем другой: густой, неподвижной, как бывает после долгого напряжения, когда собственное дыхание кажется слишком громким.

Я прошла в комнату, не снимая ещё дорожного платья, и села на край кровати.

Шаль милой заботливой матушки я так и не выпускала из рук — она словно успокаивала меня.

Я распустила прическу; шпильки одна за другой звякнули о фарфоровое блюдце на туалетном столике. Волосы заструились по плечам, тяжелые, обычно блестящие — сегодня они были тусклыми какими-то, безжизненными.

Взглянув на себя в зеркало, я увидела в глазах незнакомое мне пугающее выражение. Поняла, почему Матвей стал настаивать на отдыхе, почему Прасковья испуганно на меня смотрела.

Я всё же заставила себя переодеться: сняла дорожное платье, накинула домашний халат, ещё подумала, что надо бы разобрать сумку и помыться как следует. Но мысль оборвалась прямо на полпути.

Тело уже решило за меня. Всё потом.

Я легла поверх покрывала, даже не укрывшись, только подтянула ближе шаль, пахнущую чужим спокойным домом и верой в хорошее, — и ещё успела заметить, как за окном медленно густеют ранние зимние сумерки.

Сон пришёл сразу, без обычного медленного проваливания.

Снилось сначала бессвязное: снег, тёмные окна, шаги по деревянному полу.

Потом опять деревня. Кто-то тихо стучит в стекло.

Кто-то зовёт по имени.

Я во сне понимаю, что нельзя подходить к окну, но всё равно иду.

А потом вдруг слышу уже другой звук — обычный, городской: далёкий колокольчик экипажа, чей-то голос во дворе, скрип светлых ворот и большой красивый дом, где меня ждут и волнуются обо мне.

Проснувшись, я улыбнулась последним обрывкам сна — это было что-то очень хорошее. В комнате было светло — уже следующее утро, позднее, спокойное, почти белое от зимнего дневного света.

Я сначала даже не поверила, что проспала столько.

В теле оставалась ломота, однако внутри впервые за долгое время не стоял постоянный внутренний звон тревоги.

Я долго сидела на кровати, глядя в окно, прислушиваясь к себе.

И только теперь поняла: да, Матвей был прав — одной ночи пусть даже качественного сна мало. И если мне велят приходить в себя ещё пару дней — соглашусь, пожалуй.

Я погрузилась в утреннюю рутину — с удовольствием приняла ванну, оттерев себя до скрипа жесткой мочалкой и облив ледяной водой напоследок. Расчесалась, заметив, что волосы вновь заблестели.

Заварила целый кофейник кофе, разобрала корзинку, которую принесла вчера Прасковья — там были сухие грибы, капуста, крынка молока, варенье из клюквы, круг колбасы и половина пирога с мясом.

Я сглотнула, вспоминая, когда ела в последний раз. И там же, на кухне, набросилась на холодный пирог, откусывая большие куски — как голодная собака, и запивая его молоком прямо из крынки. Мне было так вкусно, что даже плакать захотелось. Но я понимала — я выздоравливаю.

В этот момент раздался стук в дверь.

Матвей стоял на площадке, обеспокоенный. Но когда увидел меня — лицо его просветлело.

На нём было тёмное дорожное пальто, ворот поднят, в руках перчатки, которые он зачем-то то сжимал, растягивал.

— Слава Богу, вы в порядке.

— А были сомнения? — спросила я, отступая, чтобы впустить его.

— Были. После того, как вы вчера выглядели, я бы не удивился, если бы мне открыла ваша сердитая Прасковья и не пустила бы на порог.

— Прасковья вот-вот должна прийти, кстати. И не возводите напраслину на добрую женщину — она сердится реже, чем вам кажется. Это она принимает серьёзный вид, как солдат перед командиром. — Я почти дурачилась, болтая.

Однако, Матвей как мне показалось, был все так же напряжён внутренне. Хотя моё настроение его заметно порадовало.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Ничего дурного, — ответил он слишком быстро. — Напротив. Вам нужно собрать вещи.

— Какие вещи?

— Ну… ваши, Ксения Дмитриевна. На три-четыре дня.

Я даже не сразу поняла, шутит он или нет.

— Простите?

— Ну что считаете нужным. Тёплое платье, дорожное, несколько перемен удобных домашних нарядов, на ваше усмотрение, может быть, книгу, которую читаете — хотя там есть. Остальное несущественно. Простите, я не знаю, что там берут с собой в поездку женщины, — он смутился.

— Матвей Сергеевич, вы сейчас говорите загадками. Куда мы едем?

— Ксения Дмитриевна, ну позвольте мне объяснить потом. Потому что если сейчас — вы начнёте спорить.

— А если я уже хочу спорить?

— Поздно, — сказал он, и в глазах мелькнуло что-то почти мальчишеское, но тут же снова уступило место внутреннему напряжению. — Экипаж ждёт.

Я смотрела на него ещё несколько секунд.

Он явно был серьёзен.

И при этом заметно волновался — не служебно, не из-за спешки, а иначе: будто заранее просчитывал десяток возможных моих отказов. Как будто я имела право отказаться.

— Мне хотя бы позволено знать, не в ссылку ли вы меня собрались отправить? У нас новое дело?

— Нет. А в ссылку было бы с официальной бумагой. И под конвоем. — непонятно было — шутит он или нет.

— Да уж, озадачили, так озадачили…

Но всё-таки я пошла в комнату.

Он остался у стола, не садясь, только взял лежавшую рядом книгу, раскрыл, тут же закрыл, переложил на другое место. Потом подошёл к окну, посмотрел на двор, вернулся обратно. Как будто его за ниточки дергали. Я впервые видела его таким.

Я достала дорожную сумку, быстро перебирая вещи. Платье, шаль, гребень, записная книжка. Подумав, добавила ещё пару платьев. Почему домашних, что он задумал?

Платок, который я второпях положила на край стола, тут же соскользнул вниз.

Мы наклонились

Чужая мысль — его, Матвея — пришла мгновенно, как всегда бывало при слишком прямом прикосновении.

Короткая, ясная, почти болезненно откровенная:

«Только бы ей стало там легче.»

И сразу за ней, будто вторым ударом:

«Если же нет — я полный осел и буду выглядеть как полный осёл»

Я подняла глаза.

Он уже тоже понял, что произошло.

Лицо его осталось внешне спокойным, только в скулах появилась напряжённость, а уши заметно порозовели.

Руку он убрал медленно, словно опасаясь сделать это слишком резко.

— Простите, — сказал он ровно.

— За что именно? За мысли?

На секунду он замер.

Потом всё-таки усмехнулся — коротко, почти обречённо.

— За неосторожность.

— Ваша неосторожность, Матвей Сергеевич, ничего из вашей тайны мне не открыла.

Я аккуратно сложила платок и убрала его в сумку.

— Хорошо, господин начальник, — сказала я, защёлкивая саквояж. — Но если по дороге выяснится, что вы везёте меня на какой-нибудь модный курорт, где варьете и танцы — я выпрыгну из экипажа на ходу.

На этот раз он улыбнулся уже по-настоящему.

— Обещаю: это не входит в мои планы. Только если вы сами захотите.

Ехали мы долго. Город не отпускал: серые дома, тёмные пролёты арок, редкие прохожие, поднявшие воротники от сырого ветра, торговки у лавок, мальчишки, перебегающие мостовую перед самыми лошадьми. Колёса экипажа глухо стучали по камню, и этот привычный петербургский звук тоже действовал успокаивающе.

Я сидела напротив Матвей, держа на коленях ридикюль и наблюдала за ним.

Он слишком старательно делал вид, что совершенно спокоен.

То поправит лежащие рядом перчатки, хотя они и так лежали ровно. То посмотрит в окно, ничего там не видя. То вдруг спросит у кучера через приоткрытую дверцу, не пора ли сменить лошадей, хотя до станции было ещё далеко.

Наконец, когда город начал редеть и за окнами пошли заснеженные окраины, я сказала:

— Теперь, полагаю, вы уже можете сообщить, куда именно меня похитили?

— Похитили? — он чуть улыбнулся.

— Иначе это назвать трудно. Человека увозят без объяснений, велят брать вещи, не дают права на возражение.

— Право на возражение у вас есть всегда. Только я надеялся, что вы им сегодня не воспользуетесь.

— Пока не воспользовалась. Но терпение моё не беспредельно. — Я прятала улыбку, как могла.

Он немного помолчал, словно ещё раз проверяя, готов ли сказать.

— Потерпите ещё немного.

— Матвей Сергеевич! Ну…

— Это сюрприз, ладно?

Я вздохнула и отвернулась к окну.

После недавнего сна усталость ещё держалась где-то внутри, но уже иначе — без того глухого свинца, который был вчера. За окном тянулись зимние поля, редкие деревни, чёрные полосы лесочков вдали. Снег лежал ровно, нетронуто, и на этом белом фоне всё казалось слишком тихим для моего мира, в котором ещё вчера существовали кровь, крики и запах сырого подпола.

На первой станции остановились ненадолго, передохнуть.

Матвей настоял, чтобы мне подали горячий чай, и сам стоял рядом, пока я, не особенно желая, всё-таки выпила несколько глотков.

— Вы ведёте себя так, будто я сейчас упаду без чувств, — заметила я. — Видели бы вы, какого размера пирог я умяла перед самым вашим приходом. Не волнуйтесь за меня.

— После последних дней подобная осторожность не выглядит чрезмерной, — он сказал это очень серьёзно и от того трогательно.

— Вы сегодня необычайно категоричны.

— Иногда приходится.

Лес подходил ближе, потом снова отступал, мелькали низкие станции, колодцы, домишки с заметёнными ступенями.

Потом мы болтали. О пустяках. Матвей рассказывал — я слушала. Я-то о своём прошлом ничего не могла, начиная вязнуть мыслями в густом противном сиропе. Поэтому с удовольствием слушала о его детстве, о родителях. Потом мы даже пытались играть в слова, но я постоянно спотыкалась на том, что некоторые не могу произнести, по причине того, что их ещё не существовало, а помнить их — не могла. Я даже успела подремать некоторое время. И проснулась только от тряски.

Был уже поздний вечер. Я увидела, что дорога свернула в сторону от большого тракта.

Лошади пошли медленнее по узкой аллее, обсаженной старыми липами.

За деревьями показался дом.

Не городской особняк и не показная усадебная роскошь, а настоящий старый дворянский дом — широкий, светлый, с высокой крышей, с большими окнами, в которых уже горел тёплый вечерний свет.

Снег на ступенях был аккуратно расчищен.

Слева темнели хозяйственные постройки, дальше виднелся сад, весь белый, тихий, почти неподвижный.

Я посмотрела на Матвея.

И именно теперь он вдруг смутился сильнее, чем за весь этот долгий день.

Он первым отвёл взгляд, потом сказал негромко:

— Вот.

— Вот? — переспросила я.

— Мы приехали. Это моё родовое гнездо.

Я невольно снова посмотрела на дом.

А он добавил:

— Это самое спокойное и благодатное для меня место. Здесь я всегда отдыхаю душой. И я имел смелость привезти вас сюда. Точнее… я струсил, и не сообщил вам об этом.

Экипаж остановился у крыльца. Из дома уже спешили навстречу слуги.

В одном из окон мелькнула женская фигура и помахала рукой, приветствуя знакомый экипаж.

Матвей быстро вышел первым и подал мне руку.

Лицо его выражало какое-то внутреннее облегчение — словно главное испытание он уже прошёл: довёз, не встретив отказа, и теперь оставалось только надеяться, что всё остальное тоже окажется правильным.

Когда я поднялась по ступеням, он вдруг тихо сказал, почти вполголоса:

— Если вам здесь не понравится, можете сказать сразу — и мы уедем.

Я повернула к нему голову.

— Матвей Сергеевич, после последних недель, место, где не кричат, не умирают и не пытаются никого принести в жертву, уже заранее вызывает у меня симпатию.

Он тихо рассмеялся.

Глава 24

Из тёплого освещённого проёма сразу дохнуло сухим жаром натопленного дома, запахом дерева, старых книг, яблок где-то в глубине буфетной и ещё чем-то едва уловимым — может быть, сушёной мятой или зверобоем, которыми в деревенских домах часто перекладывают бельё.

После дороги этот воздух показался почти осязаемым.

Я невольно остановилась на пороге.

Передняя была просторная, но без тяжёлой парадности: высокий потолок, старое зеркало в резной раме, длинная скамья у стены, медные крючья для верхней одежды, на полу тёмный ковёр, чуть потёртый посередине, будто по нему много лет ходили одними и теми же путями.

Где-то дальше слышались голоса, негромкий звон посуды и быстрые шаги.

— Ну вот, — тихо сказал Матвей, помогая мне снять дорожную шубу. — Теперь поздно делать вид, будто можно повернуть назад.

— Вы всё ещё опасаетесь, что

— После того, как привёз вас без предупреждения в родительский дом, я обязан опасаться всего.

— Расслабьтесь, наконец, Матвей Сергеевич, это честь для меня. Я очень ценю, что вы…

В этот момент из глубины коридора появилась женщина.

Она шла быстро, но без суеты, придерживая рукой тёплую шаль на плечах. Лет пятидесяти с небольшим, высокая, светлоглазая, с очень спокойным лицом, в котором сразу угадывалось то редкое сочетание мягкости и внутренней силы, которое не требует ни громкого голоса, ни особой важности.

Улыбка у неё была такая, будто она встречала не впервые увиденного человека, а давно ожидаемого дорогого гостя. И она очень была похожа на Матвея.

— Наконец-то, — сказала она, подходя ближе. — А то мы уже решили, что вы не дали согласия ехать в незнакомый дом, Ксения Дмитриевна, да ещё в такую даль. Вы так красивы! Впрочем, Матвей так и говорил.

— Матушка…

— Что, дорогой? Дай я тебя поцелую.

Она коснулась губами лба раскрасневшегося сына и снова повернулась ко мне:

— Меня зовут Анна Петровна. Сейчас же будет подан чай, Ксения Дмитриевна. Там стыть лютая.

В её голосе не было ни принуждённой любезности, ни изучающего интереса, которого я опасалась. Только искреннее радушие.

Она взяла мои руки в свои и чуть сжала пальцы, приглашая в дом.

В этой женщине было что-то сразу располагающее: не нарочитая ласковость, а именно уверенность хозяйки дома, что всё уже устроено как надо и беспокоиться больше не о чем.

Пока слуга уносил вещи, мы прошли дальше. Дом раскрывался постепенно. Сначала широкая гостиная с высокими окнами, между которыми висели старые семейные портреты; потом небольшая библиотека, где тёмные полки доходили почти до потолка; затем столовая, где на длинном столе уже стоял самовар, а рядом — блюдо с пирожками и ещё что-то — я не рассмотрела на ходу.

Всё было обжито, спокойно, без желания поражать или как-то специально производить впечатление.

На одном кресле лежала недовязанная шерстяная шаль, на подоконнике — забытые ножницы, возле лампы, раскрытая книга с заложенным засушенным листом.

Именно это живое дыхание дома делало его уютным и действовало сильнее всякой красоты.

Из соседней комнаты неожиданно выскочила собака — черная с рыжими пятнышками бровей такса, деловито обежала вокруг меня, чихнула и, решив, что опасности нет, коротко тяфкнула, будто поздоровавшись, и уселась прямо у моих ног.

— Это Фрося, — сказала Анна Петровна. — Она считает, что обязана первой утверждать всех гостей.

— И каков приговор, собака? — спросила я, наклоняясь.

— По-моему, она вам улыбается. А вот и чай. Сейчас выпьете, согреетесь и отдохнёте с дороги.

— Спасибо, — благодарно сказала я.

А Матвей отодвинул стул, приглашая меня присесть за стол.

Самовар тихо шумел, за окнами уже совсем стемнело, стекло отражало лампы, и в какой-то миг, когда хозяйка дома наклонилась налить чай, а Матвей дразнил Фросю, играя с ней, меня вдруг странно кольнуло ощущение узнавания.

Какое-то дежавю. Я точно была здесь в этот самый момент… Когда-то...

Конечно, этого не могло быть. Может быть, в каком-то давнем сне: лампа под зелёным абажуром, белая чашка, женская рука с тонким кольцом, собака у стула, тихий зимний вечер за окнами.

И чувство полной, почти детской защищённости, которое мне давно не приходилось испытывать. Настолько неожиданное, что я даже на секунду перестала слушать разговор, а прикрыла глаза на секунду, чтобы снова запомнить, не забыть этот момент.

— Вы устали? — мягко спросила мать Матвея, сразу заметив это.

— Простите… Да нет, не особенно. Не могла не заметить — как тихо у вас. В Петербурге соседи, за окнами жизнь кипит. А здесь благодать просто.

И именно в этот момент в коридоре что-то с грохотом упало.

Следом послышался возмущённый мальчишеский голос:

— Да говорю же вам, я её не трогал!

В дверях появился пацанёнок лет десяти, рыжеватый, вихрастый, с таким выражением лица, будто его только что несправедливо обвинили в государственной измене.

За ним шла пожилая женщина в переднике с огромным связным кольцом ключей и суровым выражением лица.

— Барыня, он опять в буфет полез!

— Я не полез, я искал варенье!

— А Анна Петровна позволила?

— Она бы при гостях шуметь не стала!

Мать Матвея прикрыла глаза рукой.

— Позвольте представить, — сказала она совершенно спокойно. — Это мой внук Николай Алексеевич. В обиходе Николаша.

— Наше главное стихийное бедствие. — добавил Матвей.

— Матюша! — покачала головой матушка.

— А что, неправда?

— Очень рад встрече, — проговорил Николаша с видом оскорблённой добродетели, проигнорировав Матвея и поклонившись мне. — Как вы добрались, вполне ли благополучно?

— Я тоже очень рада знакомству с вами, дорога была несколько длинной, но не скучной, — ответила я церемонно, едва сдерживая смех.

— Быть не может! — изумился он, взглянув на Матвея, а тот закатил глаза. Я всё-таки рассмеялась — мальчишка был очень потешный. Видно было, что скучать бабушке он не даёт.

— Скажите Дуняше, чтобы накрыла чай и Николаю Алексеевичу. И варенья ему… побольше, — фыркнула Анна Петровна.

Мы пили чай, ели горячие пирожки с капустой и с рыбой, говорили о чем-то. Чаепитие незаметно перетекло в ужин. А потом Анна Петровна отправила нас с Матвеем отдыхать.

Было так тихо, что казалось, утро наступало на цыпочках. Я проснулась от того, что привычка к тревоге, накопившаяся за недели, не допускала мгновения покоя. Вокруг было тепло, пахло свежестью, чем-то древесным и сушеной мятой.

Я не стала вставать сразу: просто лежала, чувствуя покой, и думала, что ещё никогда так не хотелось просто ничего не делать. Однако, голоса в столовой — Анны Петровны, Матвея и Николаши — заставили меня подняться.

С осторожным любопытством я коснулась комода, потом умывального столика. Прикасалась к предметам, слушая их и себя — внутри откликалось только радостными сполохами, которые вызывали смешанные, но приятные чувства. Как у нормального, обычного, счастливого человека не наделённого никакими магическими дарами и способностями. Зачем они счастливому человеку, правда? Впрочем, мне выбора никто не давал.

Зато у меня сегодня есть этот день, этот дом, эти люди, которых я могу на секунду представить своей семьёй, своими близкими. И всё это благодаря Матвею.

Когда я вошла в столовую — мой первый взгляд был на него. По моим, наверное, сияющим глазам, Матвей всё понял и вспыхнул, кивнул мне. Спохватился, поклонился и сделал несколько шагов навстречу.

Боковым зрением я заметила, что Анна Петровна наблюдает за нами и с трудом отвела взгляд от лица Матвея.

— Доброе утро, Анна Петровна. Воздух здесь просто волшебный, я спала, как убитая.

Анна Петровна закивала.

— А у нас так и спится, всё верно. К вам с

Николаша ёрзал на своём месте, ожидая, когда эти взрослые закончат свои скучные приветствия и реверансы.

— Ксения Дмитриевна! Там снега выпало! Давайте крепость снежную построим! А то Матвей без вас не пойдёт, — и он скорчил скорбную рожицу, чтобы показать, как он этим расстроен.

— Коля, — с упрёком произнёс Матвей, — Ксения Дмитриевна приехала отдыхать, ей нужен покой.

Анна Петровна не вмешивалась, а лишь посмеивалась, позволяя “детям” всех возрастов разбираться самим.

— Позвольте возразить, Матвей Сергеевич, — произнесла я, усаживаясь на вчерашнее место, — Ксения Дмитриевна не больная и не немощная. И голосует за снежную крепость.

— Урррра! — завопил счастливый ребёнок.

— Николаша! — хором сказали Матвей и Анна Петровна.

Когда допивали чай, наши планы чуть было не сорвались. Очень уж мучал Колю один вопрос.

— Ксения Дмитриевна, а правда, что вы руками можете мысли читать и только дотронетесь — вам всё видно, кто и что натворил?

Анна Петровна ахнула и прикрыла рот, донельзя смущённая. Матвей встал резко, чуть не опрокинув стул.

— Ты откуда это взял, отвечай немедленно?!

Коля потух и сгорбился.

— Я подслушивал, — честно признался он, — ты с бабушкой разговаривал, а я под столом с Фросей играл в прятки. Ну и вы меня не видели. И я подслушал.

— Негодный мальчишка, — проговорил расстроенный Матвей, которому, видимо, было страшно неудобно передо мной, — никакой тебе крепости, марш в свою комнату!

Я рассмеялась беззвучно. Вроде и вмешиваться не хотелось в воспитательный процесс, однако и выручить Николашу было необходимо. А то бы и сама осталась без снежной крепости.

— Позвольте мне заступиться, Матвей Сергеевич, Анна Петровна, — просительно сказала я, — мне кажется, Коля не так уж виноват. Я ничуть не обижена и не расстроена, а вот если мы не выйдем лепить крепость — очень даже буду.

“Свободу Юрию Деточкину!” — произнесла я про себя, искренне забавляясь и наслаждаясь такой живой и тёплой семейной сценой.

Матвей пытался хмуриться, но тоже едва сдерживал смех.

— Хорошо, Николай, но только ради нашей гостьи ты не будешь наказан. Иди одевайся.

— Урррра! — снова завопил Николаша без тени расстройства и побежал в свою комнату. За ним радостно поскакала Фрося, предчувствуя веселье.

— Матушка, Ксения Дмитриевна, — сказал негромко Матвей, — сегодня после обеда я уезжаю в Петербург.

Анна Петровна не удивилась, а я, напротив, уставилась на него.

— Матвей Сергеевич, а как же я? Вы так говорите, как будто я остаюсь?

Вяземский легко кивнул.

— А так и есть, Ксения Дмитриевна. Мы с вами договорились, что вы полноценно отдыхаете три дня. После я за вами приеду. Вы уже сказали, что вам здесь спокойно спится, дышится. Матушка позаботится о вашем удобстве (Анна Петровна кивнула при этих словах), а там сами смотрите — можете гулять, читать, спать целыми днями…

Я хотела возразить, что уже прекрасно отдохнула, но встретив спокойный взгляд Матвея — приняла его решение. В конце концов, он был прав — мне здесь хорошо.

— Только обещайте мне, что не станете расследовать здесь никаких преступлений, — улыбаясь предупредил Матвей, — только отдых.

— Бог с тобой, сынок, какие у нас тут преступления, — поспешно сказала Анна Петровна, — не было никогда и откуда им взаться.

— А тогда — идём строить крепость, время идёт, — поднялся Матвей.

— Спасибо за завтрак, Анна Петровна, — поблагодарила я, и вообще, за всё.

Глава 25

Матвея проводили в Петербург перед обедом спокойно, без долгих слов.

Он уже сидел в санях, когда Николаша в последний раз подбежал, ухватился за полость шубы и что-то горячо зашептал ему на ухо. Матвей, слушая, чуть улыбнулся, ответил коротко, потрепал мальчика по плечу и, прежде чем велеть трогать, ещё раз посмотрел на меня — так внимательно, будто хотел что-то сказать и всё же передумал.

Сани скрылись за воротами, скрип полозьев постепенно растворился в тихом морозном воздухе, а я почувствовала, что с первых же минут стала ждать его возвращения.

После обеда меня неожиданно сморил сон. Я поднялась к себе всего на полчаса — просто прилечь, закрыть глаза, — а проснулась уже ближе к вечеру, когда в окне мягко синел ранний зимний сумрак.

В комнате было тепло. Где-то внизу негромко звякнула посуда и послышались женские голоса.

Я поправила платье, спустилась вниз и вышла в малую столовую.

Анна Петровна сидела у стола у окна за маленьким столиком. Перед ней стояла большая миска с яблоками, тонкий старенький полуисточенный ножичек мелькал в её руках так ловко, будто она занималась этим каждый день много лет подряд.

Увидев меня, она подняла голову и улыбнулась:

— Проснулись? Вот и хорошо. А я уж думала — будить вас к чаю или не трогать.

— Я, кажется, слишком разоспалась.

— Значит, так нужно было.

Она чуть подвинула миску ближе.

— Не удивляйтесь. Люблю иногда сама что-нибудь делать по кухне. Наша кухарка всякий раз смотрит на это так, будто я совершаю покушение на её жизнь, но терпит. Вы яблочные пироги любите?

— Больше всех других.

— Вот и прекрасно. Тогда садитесь сюда. Поможете.

Я взяла второй нож.

Яблочная кожура ложилась на стол длинными тонкими лентами. От яблок шёл свежий, чуть холодный запах.

Некоторое время мы работали молча; молчание было лёгким, не требовало слов.

Потом Анна Петровна вдруг сказала, будто продолжая давно начатую мысль:

— Матвей рассказывал вам историю Николаши?

Я подняла глаза.

— Нет. Честно говоря, он даже не упоминал о нём до приезда сюда.

— Значит, решил, что рассказывать лучше мне.

Она осторожно вырезала сердцевину из яблока.

— История, прямо скажем, не весёлая. Но — это жизнь, уж какая есть. Вы имеете право знать, раз вошли в этот дом.

Я молча ждала, не вполне понимая, как расценивать последние слова.

— У меня было двое сыновей, — сказала она спокойно. — Матвей младший. А старший — Николай. Вот Николаша и назван в его честь.

Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла короткая.

— Совсем они были разные. Совсем. Матвей с детства будто уже знал, где нужно промолчать, где подождать, где не делать лишнего движения. Очень вдумчивый ребёнок был, да и вырос таким. А Коля... - она тихо качнула головой. — Коля был человек порывистый. Сегодня одно решил — завтра уже другое. Мог посреди разговора вскочить, уехать, исчезнуть на неделю, потом вернуться как ни в чём не бывало. Сердился быстро, смеялся громко, мирился тоже сразу. Очень живой был.

Я невольно подумала о Николаше.

Анна Петровна почувствовала это.

— Вы тоже заметили? Мальчик весь в него пошёл. Та же поспешность, та же любовь ко всякому представлению.

Она отложила очищенное яблоко.

— А мать Николаши... Марья. Дочь обедневшего дьячка из соседнего уезда. Попала к нам не совсем как прислуга — скорее как воспитанная девушка без средств, которой нужно было место. Читать умела хорошо, красивый такой голос, писала аккуратно, рукоделие знала. Тихая была. Очень скромная.

Анна Петровна чуть помедлила.

— Когда я поняла, что произошло, признаться, была очень недовольна. Не потому даже, что девушка мне не нравилась. А потому что всё это случилось в моём доме, у меня на глазах — я виновата, недосмотрела. Согрешили они.

Я аккуратно складывала яблочную кожуру в тарелку, слушала.

— Николая я позвала к себе и сказала прямо: если уж так вышло, значит, надо венчаться. Я благословлю.

— Он согласился?

— Вот в том-то и дело, что нет.

Она усмехнулась, но без веселья. Выдохнула, как будто у неё горло перехватило.

— Коля не спорил, не возмущался. Просто всякий раз уходил от ответа. То говорил: позже. То говорил: сейчас не время. То вдруг собирался куда-то ехать. Я даже однажды сказала ему: Николай, неужели ты не понимаешь, что ребёнку потом нужна будет твоя фамилия? Чтобы всё было по-человечески. Я же вижу — Машу ты любишь, она с тебя глаз не сводит.

— И всё равно нет?

— Всё равно.

Она вздохнула.

— До сих пор не знаю, чего он ждал. Может, сам чего-то боялся, может, не хотел связывать её с собой в ту минуту, когда сам не понимал, где завтра окажется. Он ведь жил тогда странно: неделю дома, потом внезапно уезжал, возвращался усталый, молчаливый, потом опять становился прежним. Словно бесы его мотали.

— А Марья?

— Жила здесь. Я ей сказала сразу: пока всё не решится, никуда ты не поедешь. В её положении одной было некуда. Да и, если честно, куда ей было идти? Отец её давно умер, мать болела.

Анна Петровна снова взяла яблоко.

— Она никому не мешала. Даже беременная всё пыталась помогать до последнего, всё просила работы.

— Николаша родился здесь?

— Здесь. В комнате рядом с малой гостиной.

Она сказала это просто, как будто речь шла о перестановке мебели.

— Роды были тяжёлые. Тогда уж Николай сидел под дверью, белый как полотно. Первый раз в жизни видела его таким тихим.

Я невольно задержала дыхание.

— Марья прожила после родов меньше месяца, — сказала Анна Петровна так же ровно. — Родильная горячка. Мучилась, бедная, но ничего сделать не смогли. Сначала думали, выкарабкается. На второй неделе даже жар будто спал. Она попросила ребёнка к себе, подержала, а к вечеру опять началось.

Некоторое время слышно было только, как нож касается доски.

— А Николай?

— Горевал. Сначала будто опомнился. Почти не отходил от мальчика. Брал на руки, носил по дому, спорил с няней, что та его слишком кутает. Я даже подумала: вот теперь наконец остепенится.

Она посмотрела куда-то мимо меня.

— А через год зимой поехал по делам в губернию. Дорога была дурная. Вернулся простуженный, с жаром. Через несколько дней слёг. И уже не поднялся.

Сказано было без надрыва — так говорят о боли, которую давно носят внутри и давно научились держать ровно, не расплёскивая.

— Вот так всё и произошло, — продолжила она после короткой паузы, — когда кто-то однажды осторожно спросил, куда я думаю определить ребёнка, я даже не поняла сначала, о чём речь.

Она посмотрела на меня прямо.

— Его мать жила здесь. Его отец жил здесь и умер здесь. Мы с Матвеюшкой единственные родные Николаши. Где же ему ещё быть?

Я тихо кивнула.

— У меня и мысли иной не было.

В дверях в этот момент мелькнул Николаша, влетел в комнату, остановился:

— Бабушка, Фрося утащила мой шарф! Сказала, что не брала и не отдаст!

Я рассмеялась.

— Потому что ты сам бросил его на полу, я видела, — спокойно сказала Анна Петровна.

— Это была ловушка.

— Для кого?

— Для неё.

— Судя по всему, сработала. Теперь ищи, куда она успела его спрятать.

Мальчик увидел нас с ножами и яблоками, округлил глаза:

— А можно я тоже буду?

— Ты яблоки чистить умеешь? — спросила я.

— Нет. Но очень люблю ножики.

— Иди разыскивай свой шарф, а то завтра кого-то не пустят во двор гулять, — ответила Анна Петровна.

Он фыркнул, схватил со стола ломтик яблока и убежал.

Анна Петровна проводила его взглядом.

— Копия Николай. Даже походка. И плечиком так же дёргает, когда сердится.

И в её голосе прозвучала тихая, очень живая нежность с ноткой горечи.

— Простите, — сказала я не сразу, всё ещё перебирая яблоки в миске, — а почему вы решили, что мне нужно было это знать? Ведь это очень личная семейная история.

Анна Петровна аккуратно вытерла нож полотенцем и посмотрела на меня спокойно, без удивления, будто вопрос был ожидаем.

Она чуть улыбнулась.

— Вы ведь не простой гость. Есть вещи, которые в доме лучше знать не по обрывкам, а сразу как есть.

Я поколебалась, потом всё же спросила:

— Вы сказали это так... будто знали, что Матвей собирался мне что-то объяснить позже.

На этот раз улыбка стала заметнее и теперь уже безо всякой горечи. Видно было, что старший сын был любовь через боль, а младший — отрада.

— Мы с Матвеем всегда были близки. Он не из тех людей, кто много говорит, это вы уже, наверное, заметили. Но со мной он проговаривает почти всё.

Она поднялась, взяла миску с очищенными яблоками и понесла к большому столу.

— Поэтому да, могу сказать, что знаю о многом, о чём он думает.

— И о том, что чувствует тоже?

Анна Петровна поставила миску, чуть повернулась ко мне.

— Иногда и об этом.

Сказано было просто, без намёка на лукавство.

— Но тут, — продолжила она мягче, — уже если Матвей захочет, пусть сам говорит. К этому разговорю вы оба должны быть готовы.

Я ничего не ответила, потому что ничего не поняла. Решила подумать об этом позже.

В соседней комнате что-то грохнуло, Николаша стал ругать собаку — больше дурачась, потом послышалось короткое недовольное тявканье Фроси.

Анна Петровна только покачала головой:

— Опять воюют.

— Он очень живой мальчик.

— Да, Ксенечка. Слишком. Страшно за него бывает, но я гоню дурные мысли из головы.

Она вздохнула, но в глазах мелькнула улыбка.

— Иногда мне кажется, в нём жизни на троих.

Я вспомнила слова из прочитанного когда-то турецкого романа: Да даруются ему годы, которые забрали у его матери. Сейчас эти слова были бы уместны, но я промолчала.

Разговор как будто сам собой иссяк.

Я осталась одна. А потом решила немного размяться и пройтись по дому. Свет уже зажгли, но не везде, и длинный проход к дальней части первого этажа лежал в мягком полумраке.

Я медленно пошла туда просто так, без цели, разглядывая картины на стенах.

У одной из дверей невольно остановилась. Она была приоткрыта.

Совсем чуть-чуть — настолько, что изнутри виднелся угол тёмного шкафа и край белой занавески.

Почему-то именно эта дверь сразу притянула взгляд. Тем едва уловимым ощущением, которое иногда возникает раньше мысли. Будто меня позвал кто-то, хотя была полная тишина.

Я толкнула дверь осторожно. Комната оказалась небольшой. Всё внутри было просто и аккуратно: узкая кровать у стены, комод, круглый столик, стул, маленькая полка с книгами. На подоконнике стояла пустая стеклянная вазочка. Я сделала ещё шаг.

И в ту же секунду по плечам вдруг прошёл холод — резкий, короткий, как если бы рядом на мгновение открыли окно на мороз. Я невольно остановилась.

Потом всё же подошла к столику. На нём лежала кружевная салфетка и маленькая шкатулка. Я коснулась пальцами края теплой столешницы.

Сначала ничего не произошло. Потом — почти сразу — пришёл звук.

Не настоящий, не внешний, а тот внутренний обрывок чужого прошлого, который всегда возникал внезапно и никогда не спрашивал, готова ли я.

Мужской голос — молодой, быстрый, раздражённый:

— Я же сказал: не сейчас.

Женский — тихий, почти неслышный:

— Я и не прошу сейчас... я просто не понимаю, зачем всё время откладывать.

— Потому что я не люблю, когда меня подгоняют.

— Я вас не подгоняю.

— Все вокруг только этим и заняты.

Тишина.

Потом опять её голос — ещё тише:

— Я бы никогда сама...

Он перебил резко:

— Что — сама?

— Я бы никогда не решилась... если бы вы тогда...

Фраза оборвалась.

Словно человек замолчал, потому что дальше уже нельзя было говорить.

Потом совсем близко — почти шёпотом:

— Я ведь вам не отказывала ни в чём.

После этих слов пришло странное чувство — не боль даже, а тяжёлое, вязкое смущение, будто сама комната до сих пор хранила неловкость того разговора.

Я резко убрала руку.

Голоса исчезли.

И в этой тишине вдруг особенно ясно стало слышно, как где-то далеко внизу хлопнула дверь кухни и Николаша позвал Фросю.

Я медленно обернулась.

Теперь уже комната казалась холоднее, чем минуту назад.

Словно жизнь ушла из ней вместе с последним вздохом несчастной девушки.

Я вышла, плотно прикрыла дверь и только тогда заметила, что пальцы стали ледяными. Я потрясла кистью и подышала на пальцы.

— Вы нашли Марьину комнату?

Я вздрогнула.

Анна Петровна стояла в конце коридора с полотенцем в руках.

— Простите мне моё любопытство, дверь была открыта...

— Ничего страшного.

Она подошла ближе, посмотрела на дверь спокойно, без тревоги.

— Её редко закрывают. Здесь теперь обычно никто не живёт, но иногда Николаша прячется.

— Здесь всё так... будто время остановилось.

— Наверное, потому что после неё почти ничего не меняли.

Я не стала говорить о голосах.

Только спросила:

— Почему вы оставили всё как было?

Анна Петровна немного подумала.

— Сначала не до того было — в доме горе, младенец, суета, хлопоты. Потом привыкли и в мыслях не было менять, да просто незачем было.

И уже мягче добавила:

— А потом мне показалось неправильным всё убирать. Она ведь здесь жила. Недолго, но жила же.

Снизу снова донёсся голос Николаши:

— Бабушка! Фрося тесто украла!

Анна Петровна закрыла глаза.

— Впрочем, забыть Марью мне и так ни на день не удаётся. Николаша — настоящий подарок. Чем старше — тем становится шумнее и шебутнее.

И пошла вниз так спокойно, будто никакой тяжёлой истории в этом доме никогда и не было.

Глава 26

Через день должен был приехать Матвей и Николаша отходил от окна только когда Анна Петровна почти что силой уводила его завтракать, обедать и ужинать.

К вечеру Матвей так и не появился и у меня появилось ощущение странного беспокойства за него. Я чувствовала, что мой маленький милый отдых закончился и нужно собираться в Петербург. Анна Петровна, заметив моё изменившееся настроение, решила, что мне просто стало скучно.

— Я вас понимаю, Ксения Дмитриевна, — сказала она с улыбкой, — ну что мы вам за компания — старуха и ребёнок. Ну потерпите чуть-чуть, скоро Матвей появится и вам повеселее будет.

Я посмотрела на её высокий чистый лоб без морщин, только чуть тронутые сединой гладкие волосы, едва заметные лучики морщинок у глаз. Старуха? Если бы это был кто-нибудь другой, я бы предположила, что человек кокетничает, как говорится “выпрашивает комплимент”. Но не Анна Петровна, конечно. Она говорила просто и искренне.

— Мне совершенно с вами не скучно, — заверила я. А взглянув на Николашу, который дрессировал Фросю, отдавая ей потешные команды, кивнула на них, — очень даже весело.

Анна Петровна перехватила мой взгляд и покачала головой.

— Цирк Чинизелли на дому.

После ужина надежда на то, что Матвей появится растаяла почти окончательно. Но ещё чуть позже во дворе послышался шум и лошадиное ржание.

— Матвей! Бабушка, Ксения Дмитриевна, Матвей приехал! — обрадованный мальчик сорвался с места и полетел к входной двери. Мы с Анной Петровной тоже поднялись, чтобы направиться в прихожую. Стал слышен чей-то голос: мужской, незнакомый. Переглянувшись, мы поспешили ко входу, встревоженные.

В прихожей мы обнаружили незнакомца, который представился посыльным от Вяземского Матвея Сергеевича. Николаша стоял рядом, расстроенный, Фрося рычала на посетителя, скаля мелкие белые зубки. Не понравился, значит.

— Что случилось, что-то с Матвеем Сергеевичем? — спросила Анна Петровна, стараясь оставаться спокойной.

— Не могу знать, сударыня, — бойко ответил человек, — я лишь служащий при почте. Кто из вас госпожа Чуева? Велено лично в руки отдать.

Я шагнула вперёд.

— Я госпожа Чуева, могу принести документ.

— Ну уж не думаю, что благородная барышня обманывать станет, — посыльный вытащил измятый квиток, — вот здесь распишитесь, будьте любезны. Держите. Эх, прямо в ночь возвращаться.

— Хотите чаю перед дорогой? — спохватилась Анна Петровна, — мы быстро сейчас на стол соберём. Глаша! Поди сюда!

— От за это спасибочки, не откажусь, — проговорил служащий, расплываясь в улыбке.

Анна Петровна уже отдавала распоряжение горничной.

— Глаша, накорми как следует, горячего чего-нибудь, да посытнее. Если человек захочет — пусть вздремнёт в маленькой комнатке рядом с твоей. А потом с собой ему заверни пирога.

— Ох и спасибочки, — повторил довольный почтальон, поглядывая на зарумянившуюся Глашу.

Я же почти не слушала этого диалога, а торопливо вскрывала конверт,

“Ксения Дмитриевна, простите, что не смог лично за вами приехать. Обстоятельства не позволили. Скажите матушке, чтобы велела запрягать утром сани и жду вас в Петербурге — взяли ту самую ведьму, что называлась Сестрой.

После дороги отдохните, а на следующее утро за вами приедет Мишенька. Передайте Николаше, чтобы не баловался и слушался бабушку. Вяземский М. С.”

— Случилось что, Ксения Дмитриевна? — Анна Петровна смотрела на меня, ожидая ответа.

Я же водила пальцами по строчкам, открывая то, что было скрыто для посторонних глаз. Возник образ Матвея на узкой железной койке. И боль. Мне словно пронзило плечо и я покачнулась.

С трудом удержавшись, чтобы не покачнуться, я улыбнулась, не подавая вида, что что-то не так.

— Всё в порядке — нужно прибыть на службу. — Я подумала несколько секунд и приняла решение, — Сейчас быстро соберу вещи и поеду с почтовыми. Так к утру уже буду в Петербурге.

Анна Петровна смотрела на меня внимательно, потом вздохнула.

— Лучше бы утром. Никак обождать нельзя?

— Нет, никак, — твёрдо ответила я и повернулась к погрусневшему Николаше, — а для тебя, дружок, в письме отдельное послание есть. Матвей велел передать, чтобы ты не сильно шалил и слушал бабушку.

Николаша посмотрел на Фросю и показал ей язык.

— Я и так всегда слушаюсь.

Анна Петровна привлекла к себе внука и чмокнула его в макушку.

— Почти всегда, но не совсем. Раз вы точно решили, Ксеничка, то идите собирайтесь спокойно. Я прослежу, чтобы без вас не уехали.

— Спасибо большое, Анна Петровна. Мне было очень хорошо у вас. Надеюсь, мы увидимся ещё.

Та улыбнулась ласково.

— Никаких сомнений. Приезжайте в любое время. Здесь весной чудо как хорошо — яблони цветут.

Через два часа я уехала из усадьбы Вяземских в почтовых санях. Матушка Матвея расцеловала и благословила меня.

Теперь я могла погрузиться в размышления о том, что поведало мне письмо Матвея. Прикрыв глаза, я воссоздала в деталях картинку, привидившуюся мне. Лицо Матвея было едва различимо, но я ясно видела перевязь на его плече и груди. Он пострадал, был ранен. И, похоже, в тоже самое место, что и при нападении ведьм в доме вдовы. Наверное, я бы уже билась во внутренней истерике, но меня успокаивало то, что во-первых, он был в сознании, а во вторых, почерк его был довольно твёрдый.

Я устроилась в почтовых санях, мягко говоря, без комфорта, утонув между мешками с корреспонденцией и свёртками, перетянутыми бечёвкой. Места почти не оставалось — пахло мокрой кожей упряжи, промёрзшей тканью и лошадьми, от которых поднимался пар в морозный воздух.

Сани трясло на ухабах, и каждый толчок подбрасывал меня, причём приземляться было довольно ощутимо. Лошадь шла тяжело, взбивая снег, и колючие снежинки били в лицо, забиваясь в воротник и ресницы. Я плотнее запахнула одежду, пытаясь укрыться от ветра, но холод всё равно находил щели — между рукавом и запястьем, под шарфом, в каждом вдохе.

Почтовый возчик, сгорбленный и молчаливый, лишь подгонял упряжку, и сани, скрипя, уходили всё глубже в белую, глухую даль.

Несмотря на неудобства, я нисколько не жалела, что не стала дожидаться утра: мне не терпелось увидеть Матвея, подержать его за руку, убедиться, что ему не грозит опасность.

Чувствуя, что беспокойство за него расшатывает меня, я постаралась сосредоточиться на новостях. Раз Матвей пострадал (Господи, хоть бы ничего серьёзного, хоть бы обошлось!), значит ведьма сопротивлялась. И, скорее всего, Сестра эта на допросах молчит. А узнать у неё нужно было многое: с каких пор она связана с этим нечистым делом и кто впервые привёл её к нему? Знает ли она других таких же, кто действует не в одиночку, а берёт в оборот доверчивых, глупых баб, манипулируя их страхами? Действовала ли она только в этой деревне или есть иные места, где её уже знают под другим именем, где она успела оставить свой след? И сколько на самом деле людей втянуто в это, если копнуть глубже, чем позволяют чужие страхи и молчание?

Сани подпрыгнули на очередной кочке, снег резанул лицо, но мысли не сбивались — они уже выстраивались в линию, где каждый вопрос должен был попасть точно в цель.

До Санкт-Петербурга мы добрались к утру.

Мне казалось, что я заледенела насквозь. Не только снаружи — изнутри тоже. Пальцы перестали гнуться ещё где-то на полпути, ноги ныли тупой, упрямой болью, а на плечах будто по мешку с цементом навесили. Когда мы остановились, я с трудом разогнула спину. Добраться, наконец, было большим облегчением.

Я выделила себе час на ванну — только час, не больше. За это время я точно должна была оттаять, чтобы вернуть себе возможность хотя бы двигаться без боли.

Горячая ванна оказалась почти мучением. Сначала кожа не принимала тепло — будто вода была не горячей, а ледяной. Потом пришла жуткая боль: руки начали ныть, ноги под водой покрылись пятнами неровного, болезненного цвета, и я сидела, вцепившись пальцами в край ванны, пока тепло постепенно пробивалось глубже, вытесняя ледяную усталость из суставов.

Растеревшись сухим жестким полотенцем, я почувствовала, что практически родилась заново. Во всяком случае стало ясно, почему младенцы орут, появившись на свет.

Я заварила кофе — горький, крепкий, черный и густой, как дёготь, чтобы окончательно вернуть голову на место.

Теперь можно было отправляться на поиски Матвея.

Сидеть здесь, в этой квартире, целые сутки и ждять Мишеньку казалось невозможным.

В первую очередь нужно было ехать в управление. Там должен был быть кто-то из нашей команды.

Я не сомневалась, что Матвей где-то в больнице или госпитале. Во всяком случае был, когда писал мне свою записку. Я стояла у окна, чувствуя, как тело медленно возвращается к жизни и отсчитывала минуты: в управлении начинали работать через час.

В управлении оказалось неожиданно тихо и пусто. Лишь несколько человек, которых я не знала.

Я задала им короткий вопрос про Матвея. Они переглянулись так. Один пожал плечами, второй пробормотал что-то про «в госпитале, кажется», но подробностей не знал. Я поняла, что теряю время, и больше не стала расспрашивать. Спросила, на месте ли Победоносцев.

Он оказался в кабинете, и когда дверь открылась, он поднял взгляд без особого удивления, словно ожидал моего появления с самого начала дня.

— Ксения Дмитриевна, мне сказали, что вы будете только завтра, — произнёс он, вставая из-за стола. — Очень хорошо, что вы вернулись.

Я не стала отвечать на формальности,

— Мне нужно найти Вяземского. Скажите, он пострадал при задержании? Он в госпитале?

Он наклонил голову.

— Я, признаться, не сомневался, что вам даже рассказывать ничего не придётся, — спокойно произнёс он. — Да, он был доставлен после операции, но ничего серьёзного. Сейчас наблюдается, и… — он чуть замялся, — сегодня он уже должен появиться. В госпиталь ехать не нужно. Обождите здесь. Он скоро будет.

Я выдохнула медленно, но напряжение не ушло. Повернулась и вышла. Народ прибывал — служащие, посетители.

Прошло около часа, дверь приоткрылась в очередной раз, и в помещение вошёл Матвей.

Он был бледен так, что это бросалось в глаза сразу. Кожа словно потеряла обычный свежий цвет, осталась только усталость и серый оттенок недосыпа. Губы — с лёгкой синевой, под глазами тёмные круги, резкие, как следы от долгой бессонницы. Движения сдержанные, и в них чувствовалась слабость, которую он явно пытался не показывать и держаться прямо.

Я сделала шаг ему навстречу.

— Матвей Сергеевич, — сказала я тише, чем собиралась. — Что же вы так рано на ноги встали? Никуда бы эта ведьма не делась. Надо было себя поберечь.

Он чуть усмехнулся уголком губ.

— Ксения Дмитриевна… — голос у него был глухой, но ровный. — Я же велел вам ехать утром. Вы что, на почтовых доехали? Это же пытка — и жёстко, и холодно, и гонят они изо всех сил.

— Да, — ответила я коротко. — Это ерунда, не важно.

Я сама не заметила, как сняла перчатку. Просто сняла и протянула руку, накрыв его ладонь своей.

И в этот момент всё вокруг как будто замедлилось. Чуть затуманилось, подёрнулось дымкой. Я слушала его, вбирая в себя его состояние, его усталость и понимала, что он едва стоит на ногах, а Матвей, кажется, так же ясно видел, что я держусь примерно как и он — только на силе духа.

— Нельзя вам сегодня работать, Матвей Сергеевич, — тихо произнесла я. Он собирался возразить — это было видно, но я перебила, — нет, послушайте. Мы поработаем, но у меня дома. Подготовим допрос, вы мне расскажете подробности операции. Вы же всё равно ждали меня только завтра… Я приготовлю что-нибудь сытное для нас обоих. Ну соглашайтесь, а завтра и вам, и мне будет лучше.

Специально сказала “и мне тоже”, чтобы только он согласился. Одного себя он бы не пожалел.

— Ну хорошо, Ксения Дмитриевна, — сдался он, — сделаем, как вы говорите.

Глава 27

Я закрыла за нами входную дверь и на секунду прислонилась к ней спиной. В квартире стояла привычная тишина — та самая, в которой слышно, как падают пылинки, а по стеклу медленно сползает капля конденсата.

— Проходите, что же вы, — сказала я Матвею, а сама прошла в кухню проверить: не приходила ли Прасковья в моё отсутствие.

Когда вернулась — Матвей стоял посреди комнаты, будто не до конца понимая, что теперь делать. Лицо бледное, под глазами тень, губы сжаты. Он держался ровно, но это была та ровность, которая даётся с большим усилием. Ему бы обратно в госпиталь… но я понимала, что настаивать на этом бесполезно.

Я подошла ближе, не спрашивая, взяла его под руку — осторожно, чтобы не задеть бок.

— Сюда. Аккуратно.

Быстро убрала с дивана плед и книгу, поправила подушки.

— Садитесь… нет, лучше сразу ложитесь, — сказала я, подставляя руку.

Он опустился медленно, сдерживая дыхание. Я помогла ему развернуться, подтянула подушку под спину, потом ещё одну — выше, чтобы он не лежал ровно, а полулёжа — Так легче?

Матвей кивнул коротко.

Я поправила подушки ещё раз, расстегнула пуговицы, чтобы ему не давило нигде. Ткань его сюртука была холодной и плотной. Я

— Потерпите, — тихо сказала я. — Сюртук нужно снять совсем.

Он только выдохнул.

— Не хлопочите так, Ксения Дмитриевна. А то совсем расслаблюсь.

Сюртук снялся не сразу — пришлось аккуратно стянуть рукав с одной стороны, потом с другой, следя, чтобы не задело перевязку. Под сюртуком была рубаха — чистая, но заметно помятая, ткань у бока чуть натянута, где проходила повязка.

Я на секунду задержала взгляд: бинты наложены аккуратно, повязка не сбилась. Лишь маленькое пятнышко крови выступило. Нехорошо, но не критично.

— Всё, — сказала я, отступая на шаг. — Теперь не двигайтесь.

Я накрыла Матвея пледом — тёплым, шерстяным, провела рукой расправляя складки на груди.

Картинка вдруг мне показалась знакомой, как лёгкое дежавю: стол у окна, вазочка с вареньем, моя чашка, любимые бублики. Узкий шкаф у стены, зеркало в тёмной раме, в котором на мгновение отразилась вся сцена — он на диване, я рядом, чуть наклонившись.

Я отвернулась от зеркала.

— Чай сейчас будет, — сказала ровно.

Прошла на кухню, налила воду в чайник, поставила на огонь. Пламя вспыхнуло, тихо зашипело. Руки сами делали привычные движения: заварник ополоснуть кипятком, всыпать горсть-другую заварки. Прасковья задерживалась сегодня. Может и не придёт? Тогда нужно выйти за продуктами. Сама бы я могла обойтись и бубликами, но Матвею сейчас однозначно нужно было нормальное питание: лёгкое, но дающее сил.

Вернулась в комнату, подошла к дивану и осторожно села на край, не слишком близко. Матвей был сосредоточен, думал.

— Не холодно?

— Нет.

— Хорошо.

Я поправила край пледа у его плеча — просто потому, что мне нужно было что-то сделать. Пальцы на секунду задержались, и я почувствовала под тканью тепло.

Матвей улыбнулся мне нежно, с благодарностью.

Лоб у него был чуть влажный, дыхание неровное, глубже обычного. Глаза ясные, но усталые.

— Два дня в госпитале мало для вашего ранения, — сказала я негромко. — Вам лежать надо.

Матвей поморщился.

— Некогда лежать. Константин Петрович отдал распоряжение, чтобы с этим делом не медлить.

Я скрипнула зубами и отвела взгляд, встала.

Дверь в передней тихо скрипнула, послышалось привычное:

— От слава Богу, фух, фух.

Я на секунду замерла у стола, прислушалась, потом вышла в коридор.

— Прасковья, — сказала я негромко, — хорошо, что ты пришла.

Она уже снимала платок, аккуратно складывая его, как всегда, прежде чем переступить дальше. Увидела меня — остановилась, чуть приподняла брови, сразу поняв: что-то не так.

— Здравствуйте, барыня. Опять стряслось что? Ох, батюшки мои…

— Здравствуй, — перебила я её, не давая ей устроить плач Ярославны. — В лавку сходи, пожалуйста, я скажу что купить.

— Сейчас? Али после приборки?

— Сейчас, да. Курицу купи на бульон.

Прасковья уже стояла чуть боком, слушала внимательно, не перебивая.

— Печёнку ещё. Хорошую, не заветренную.

Я на секунду задумалась, перебирая в уме, что ещё нужно.

— Яйца. Молоко. Масло. Хлеб. Овощи — лук, морковь.

Она кивала на

Матвей тихо откашлялся в комнате, и Прасковья мельком глянула в ту сторону. Ничего не сказала, поджала губы только.

— Долго не ходи, — сказала я. — Возьми всё в лавках поближе, если можно.

— Поняла, барыня.

— И возвращайтесь сразу.

Она поправила рукав, на секунду задержалась:

— Может, ещё что?

— Нет. Этого достаточно.

Пауза. Что она там думала себе — непонятно.

— Хорошо, Ксения Дмитриевна.

Она накинула платок обратно, уже на ходу, ловко, привычным движением. Дверь снова тихо скрипнула, потом щёлкнула.

Я постояла в коридоре несколько секунд, слушая, как затихают её шаги на лестнице.

Потом медленно вернулась в комнату.

Матвей лежал так же, как я его оставила, только голова чуть повернута в сторону окна. Свет падал сбоку, делая лицо ещё бледнее, чем было.

Я подошла к столу, налила чай в чашку. Пар поднялся влажным облачком, на мгновение заслонив его от меня.

Поставила чашку на блюдце, взяла его, подошла ближе.

— Осторожно, горячо.

Он приподнялся чуть, с усилием, и я сразу подставила руку, поддержала под плечо.

— Не спешите.

Матвей усмехнулся.

— Ксения Дмитриевна, ну полно вам, я же не ребёнок, вроде Николаши. Чаем не обольюсь.

— Кто вас знает, — полушутя и сердясь сказала я, — два дня без меня и вот что произошло.

Матвей сделал глоток с наслаждением, потом ещё один и ещё.

Я подождала, пока он допьёт, и только после этого заговорила. Не торопясь, но уже без обходных слов.

— Матвей Сергеевич, а теперь расскажите мне, как всё произошло. Как было.

Он не сразу ответил. Поставил чашку на блюдце, поставил на столик, будто выигрывая себе несколько секунд. Взгляд отвёл в сторону, собирался.

— Ничего особенного, — сказал наконец. — Взяли её. Почти без затруднений.

Я не ответила. Просто посмотрела на него. “Да что вы говорите, Матвей Сергеевич…”

Он это почувствовал, чуть усмехнулся — устало, без всякого веселья.

— Хорошо, — сказал он, будто признаваясь. — Не совсем так просто.

Пауза.

— Мы начали допросы баб, кого взяли в деревне. Их допрашивали долго. Каждая говорила своё… путано, сбивчиво. Но если слушать не слова, а смысл — картина складывается. Собрали воедино словесный портрет, конечно.

Я опустила взгляд на его руки — пальцы лежали спокойно, но в них была та сдержанная напряжённость, которая остаётся после боли.

— Дали указание искать бабу. Чтоб не на товары смотрела, а на людей. Выбирала следующих. Одежду описали, волосы, как платок повязывает — всё, что смогли вытянуть из деревенских.

Я кивнула.

— Пестову она нашла у лавки с зеркалами, — Продолжил Матвей. — Этого было ничтожно мало и вообще могло оказаться случайностью. Но решили запомнить и это.

Он чуть сдвинулся, и я сразу заметила, как это отозвалось в его дыхании.

— Не двигайтесь так резко, — сказала я автоматически.

Матвей будто не услышал.

— Жандармов расставили по рынкам. Дали это описание… насколько оно вообще могло быть точным. Я объезжал, проверял, разговаривал. Искал сам.

— Зачем, зачем вы сами поехали, — сказала я, не спрашивая, это вообще вырвалось у меня невольно. Конечно же я и сама знала — зачем.

— Это моя служба. Я присягу давал.

Сказано было спокойно, но в голосе появилась та самая твёрдость, которую он не всегда показывал.

Я погладила его по груди, едва касаясь. Просто давала понять, что понимаю.

— Мы не рассчитывали взять её быстро, — продолжил он. — Она могла вообще исчезнуть. Уехать. Затаиться.

Он на секунду прикрыл глаза, словно возвращаясь в тот день.

— Просто повезло. Наверное, ей нужно было срочно набрать других, вот и вышла сразу… на охоту.

Я чуть наклонилась вперёд.

— Как?

Он открыл глаза.

— Один из жандармов обратил внимание. Женщина в толпе. Ничего особенного… но слишком внимательно смотрела по сторонам. Не так, как покупатели.

Матвей говорил ровно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение воспоминания.

— Я как раз был там. Объезжал участок. Подошёл, посмотрел. И дал знак, чтобы брали её.

Пауза.

— В этот момент она увидела нас.

Я невольно сжала пальцы.

— Она пыталась бежать?

— Она отвернулась. Просто резко пошла в другую сторону.

Он замолчал на секунду, потом продолжил:

— Мы шли следом, хотели взять не в толпе — кто-нибудь мог пострадать.

— И?

— Она обернулась.

Пауза стала длиннее.

— И поняла уже точно.

Он перевёл взгляд на меня.

— Дальше всё произошло быстро.

Я не перебивала.

— Она пошла на прорыв. Не в толпу — через нас. У неё был нож в руке. Небольшой, незаметный. Лезвие чёрное.

Он сказал это так же спокойно, как всё остальное, но я заметила, как чуть сильнее сжались его пальцы.

— Ударила первой. Как врезалась в толпу.

Я вдохнула чуть глубже.

— В вас.

Он кивнул.

— Будто выбрала прицельно.

Перед глазами на мгновение вспыхнула картина — не его слова, а то, как это могло быть. Резкое движение, и короткий шаг вперёд, лезвие, которое не видно до последнего.

Я заставила себя остаться здесь, в комнате, не погружаться в видение.

— И вы её удержали. Вы сами.

— Да, но с трудом, признаюсь.

Он сказал это просто, без каких-либо эмоций.

— Чувствовал, что могу упустить, что выскользнет, как змея. Она почти вырвалась… но жандармы уже были рядом.

— Она что-нибудь говорила?

Он чуть задумался.

— Нет. Ни слова. Она… как объяснить… Как будто говорила что-то молча, одними глазами, не размыкая губ. Словно слышал её у себя в голове.

Я нахмурилась.

— И что она там говорила?

— Неразборчиво. Слова незнакомые. Не латынь. Другой язык. Или бесовская абракадабра. Не понял я. Но меня это сбило, что ли. Как застыл.

Он откинулся на подушки, и болезненно поморщился.

— Дальше всё… обычное. Её скрутили. Я отдал распоряжения.

— А потом?

Он на секунду замолчал.

— Потом понял, что ранен. Мокро и горячо в груди стало.

Я подняла на него взгляд.

— И в госпиталь вас отвезли не сразу?

— Нет. Только когда Левицкий приехал.

Он чуть пожал плечом.

— Сначала не до того было.

Тишина снова легла между нами.

Я посмотрела на бинты под рубахой, на то, как он держит себя, и сказала тихо, но отчаянно:

— Вы могли погибнуть!

Он повернул голову ко мне.

И вдруг — без предупреждения — протянул руку.

Я не успела отреагировать.

Он взял мою ладонь.

Тепло его пальцев было неожиданным, уверенным.

— Не мог. Не в этот раз. Я знаю своё будущее, — сказал он спокойно. — Я видел, раньше.

И в следующее мгновение меня будто сдвинуло.

Возник не образ — ощущение.

Свет. Тепло. Его рука — не так, как сейчас, а иначе, мягче. Ближе.

Склонившаяся фигура. Моё дыхание — сбившееся, но не от страха.

И что-то ещё

Я резко выдернула руку.

Отступила.

Сердце билось слишком громко для этой тихой комнаты.

Я отвернулась, схватила чашку со стола, хотя не собиралась пить.

— Вам сейчас покой нужен, — сказала я ровно.

Голос прозвучал строже, чем я хотела.

Поставила чашку обратно, не оборачиваясь.

— И… не надо больше подобных… доказательств. Я и без того верю вам.

Я вышла из комнаты почти резко — слишком быстро, чтобы это выглядело естественно. В коридоре остановилась, опёрлась ладонью о стену и несколько секунд просто стояла, пытаясь вернуть себе обычное дыхание.

Щёки горели от того, что осталось внутри после его слов и прикосновения.

На кухне было светло. Окно открыто на проветривание, холодный воздух слегка тянул по полу. Дверь тихо скрипнула и вошла Прасковья.

— Ксения Дмитриевна, я всё принесла, как вы велели.

Она говорила буднично, спокойно, уже раскладывая продукты на столе. Я кивнула, стараясь не выдать себя.

— Хорошо. Спасибо.

Прасковья взглянула на меня мельком — слишком внимательная.

— Курица, печёнка, овощи… всё взяла свежее. Масло хорошее.

— Спасибо.

Я подошла ближе, но руки не сразу включились в дело. Слишком ещё держало то, что осталось за дверью комнаты.

— Барыня, да вы идите, — сказала она вдруг, не поднимая глаз. — Я сама всё сделаю. Мне надсмотр не нужон.

— Просто помогу, ладно? Я печенку вкусно делаю. С луком и в сметане… — мне отчего-то захотелось плакать. Глаза защипало.

— Не надо, — отрезала Прасковья мягко, но уверенно. И почти сразу добавила уже спокойнее: — Там у вас гость. Идите к нему.

Я на секунду замерла.

— Он задремал, — сказала я неуверенно.

Прасковья кивнула.

— Идите, идите…

Она взяла у меня из рук нож, аккуратно, без давления.

Я не стала спорить. Только отошла на шаг, потом ещё.

У самой двери задержалась.

Возвращаться в комнату вдруг стало странно сложно. Слишком уж большим было откровение “от Матвея”. Слишком много значило.

Я вошла тихо.

Матвей действительно задремал.

Голова чуть повернута в сторону окна, дыхание ровное, не рваное — наконец спокойное. Рука лежит поверх пледа, уже без напряжения. Он выглядел сейчас таким… беззащитным.

Я остановилась рядом. Просто смотрела. Потом опустилась на край дивана осторожно, чтобы не разбудить. Рядом, чуть ближе, чем позволяла бы обычная вежливость. Хотелось обнять его, спящего.

А то что он сказал… вернее, показал мне — наверное, я и сама всегда это знала.

Глава 28

Мы подъехали к зданию тюрьмы ближе к полудню следующего дня. Коляска остановилась у каменного фасада, и я, прежде чем выйти, на секунду задержалась, глядя в окно. Настраивалась.

Здание было невысокое, вытянутое, серое с какими-то рыжими потёками — гладкие стены, редкие узкие окна с решётками, тяжёлая входная дверь под навесом.

У входа стоял жандарм, и стоял он не так, как стоят у обычных учреждений — не скучая, не отвлекаясь. Он был собран и хмур.

Матвей вышел первым. Я внимательно посмотрела, как он ступает на землю. Движение ровное, уверенное — но чуть медленнее, чем обычно. Он держался. После вчерашнего ему было уже заметно лучше: плечи расправлены, голос утром звучал твёрже, взгляд яснее. Сутки покоя, тишины, домашнего тепла и заботы сделали своё дело. Но слабость всё ещё оставалась — не явно, а где-то глубже, в том, как он экономил каждое лишнее движение.

Я вышла следом.

— Вы уверены, что вам стоило ехать? Я могла бы вдвоём со следователем пообщаться с ней, — сказала я негромко, не глядя на него.

Он не сразу ответил, только поправил перчатку.

— Уверен, — сказал спокойно. — Я в полном порядке.

Я коротко кивнула. Другого ответа и не ждала.

Мы поднялись по ступеням. Камень под ногами был холодный, чуть влажный. Часовой отдал честь, бросив быстрый взгляд сначала на Матвея, потом на меня. Узнал.

— Проходите, Матвей Сергеевич.

Послышался лязг засова — дверь открыли изнутри.

Матвей уже шёл вперёд, и я двинулась за ним.

Коридор тянулся прямо, освещённый редкими окнами под потолком. Свет падал полосами на пол, деля пространство на свет и тень. Шаги отдавались чётко и совпадали с моим ритмом сердца.

— Её держат отдельно, как и остальных, — сказал Матвей, не оборачиваясь. — Охрана усиленная.

Я кивнула, хотя он этого и не видел.

— Второй раз пытались её допрашивать?

— Да. Результат тот же.

Я посмотрела на его спину — ровную, чуть напряжённую. Он шёл спокойно, без спешки, но я заметила, как один раз его рука едва заметно коснулась бока — ещё болело, конечно.

Я ничего не сказала. Нужно настоять, чтобы после допроса заехать в госпиталь. Рану необходимо было почистить и наложить свежую повязку. Сама я за это не взялась — уж больно присохли бинты.

Мы свернули в боковой коридор. Здесь было ещё тише. Двери — плотные, тяжёлые. У одной из них стоял ещё один человек в форме. При нашем приближении он выпрямился.

— Здравия желаю!

— Всё спокойно? — спросил Матвей.

— Так точно. Без изменений. Господин следователь уже на месте, ожидают вас.

Я остановилась чуть позади, оглядываясь. Матвей повернулся ко мне.

— Готовы?

Я встретила его взгляд.

— Конечно.

Сказала спокойно, хотя внутри уже начинало нарастать то самое ощущение — когда впереди что-то неизвестное, и ты понимаешь: рядовым это событие не будет.

Матвей кивнул и сделал знак открыть дверь.

Я сделала шаг вперёд.

Дверь открылась тяжело, со скрипом, и мы вошли внутрь.

Комната оказалась небольшой. Довольно темноватой — свет шёл из узкого окна под самым потолком, но этот свет не рассеивал тени, а только делал их резче. Каменные гладкие стены, в центре — стол, простой, грубый. По одну сторону — стул, по другую — ещё один.

А в центре комнаты находилась ведьма.

Она сидела на тяжёлом металлическом стуле без подлокотников, прямо, не опираясь на спинку — у неё просто не было возможности сделать лишнее движение. Ножки стула были намертво закреплены к вбитым в каменный пол железным кольцам: массивные, потемневшие от времени крепления, через которые проходили короткие цепи с замками, стягивавшие конструкцию вниз и не дававшие ведьме сдвинуться ни на сантиметр. Каждая щиколотка была отдельно зафиксирована — широкими кожаными ремнями с металлическими накладками, продетыми через эти кольца и затянутыми так, что стопы оставались строго на месте, чуть разведёнными, исключая любое движение корпуса.

Руки удерживались впереди: запястья охватывали плотные ремни с железными пряжками и внутренними вставками, стянутые между собой короткой перемычкой и закреплённые к металлическому креплению под сиденьем. Кисти не могли разойтись, локти — подняться или опуститься свободно, всё положение

Дополнительно, чтобы исключить даже движение головы, на ней была закреплена широкая кожаная лента-фиксатор: она проходила по лбу и затылку и крепилась к вертикальной стойке стула за спиной, удерживая голову в строго прямом положении.

На первый взгляд — обычная баба. Таких сотни. Тёмный платок, сбившийся на затылок, из-под него выбились пряди — тусклые, неровные, давно не расчёсанные. Лицо простое, без выраженных черт. Кожа бледная, но не болезненно — просто бесцветная. Губы сжаты.

Но если смотреть дольше — становилось не по себе. Не из-за какого-то уродства, не из-за чего-то явного. А из-за взгляда.

Она не смотрела на нас. И не отводила глаз. Они были направлены вперёд — но не на предмет, не на человека. Как будто сквозь. Пусто, без фокуса. И при этом неподвижно.

Я остановилась у стены, чуть в стороне, чтобы видеть её сбоку.

Матвей подошёл к столу, сел напротив.

— Назовите ваше имя, — сказал он спокойно.

Тишина. Женщина не пошевелилась.

Даже дыхание её не было заметно сразу — только через несколько секунд я уловила лёгкое движение в области груди.

— Вы понимаете, где находитесь? Вы слышите меня? — продолжил он тем же тоном.

Никакой реакции.

Я перевела взгляд на её руки. Пальцы лежали спокойно, но не расслабленно — в них было какое-то внутреннее напряжение, будто они закостенели.

— Вы были на рынке, — сказал Матвей. — У лавок с зеркалами.

Пауза.

— Вы искали женщин. Разговаривали с ними.

Я чуть наклонила голову, пытаясь уловить хоть какой-то отклик — движение зрачка, изменение дыхания.

Ничего.

И вдруг — едва заметно — одна прядь волос у её щеки дрогнула. Как будто сама.

Наверное это был сквозняк. Или её дыхание. Но выглядело это жутко.

Матвей не обратил внимания.

— Вы знали Пестову, — сказал он. — Вы подошли к ней первой на Узловском рынке.

Тишина.

Я посмотрела на её лицо внимательнее — ни одной эмоции. Ни напряжения, ни сопротивления.

Пустота.

— Девушка эта сейчас под стражей, — продолжил он. — Как и остальные.

Пауза.

— Они дают показания. Вы велели называть себя Сестрой и собиались замкнуть, так называемый, “ведьминский круг”. Вы подтверждаете это?

Никакого ответа не последовало.

Следователь, стоявший у двери, сделал шаг вперёд.

— Вы понимаете, что вам грозит? — спросил он жёстче. — от допроса мы имеем право перейти к иным мерам воздействия, очень жёстким.

Тишина.

Он сменил тон:

— Но если вы начнёте давать показания, этого можно избежать…

Она не реагировала ни на угрозу, ни на обещание.

Я почувствовала, как внутри нарастает холодное раздражение — не к ней, а к этой пустоте. К тому, что зацепиться не за что.

Матвей на секунду замолчал, потом сказал резко:

— Посмотрите на меня.

И только тогда — едва заметно — её глаза сдвинулись.

Не к нему, а чуть в сторону.

Я медленно вдохнула. И поняла: так мы её не возьмём.

Следователь отступил, зашуршал бумагами, покашливая раздражённо.

Я сделала шаг вперёд.

— Позвольте мне, — сказала негромко.

Матвей посмотрел на меня, коротко кивнул.

Я подошла ближе.

— Вы меня слышите? — сказала я мягче, чем мне хотелось бы.

Без ответа.

Я остановилась почти вплотную. Запах от неё был едва уловимый и неприятный. Словно мертвечиной.

— Мы не хотим вам зла, — продолжила я, чуть наклоняясь. — Если вы скажете правду, вам смогут помочь.

Слова звучали привычно, выверенно. Я протянула руку и положила голую ладонь ей на плечо.

Не было ни отклика, ни сопротивления — вообще ничего. Как будто я коснулась не человека, а пустого места, которое не хранит в себе никакой памяти.

Глухо. Вот — не тишина, а именно глухота. Как если бы за толстой стеной шёл какой-то далёкий, равномерный шум, но разобрать в нём ничего невозможно. Такой ещё называют белым шумом.

Ни образа. Ни чувства. Ни даже намёка на мысль.

Я замерла, пытаясь удержаться в этом ощущении, нащупать хоть что-то. Ничего не приходило.

И вдруг — резко, без перехода — в сознание ударило.

Как если бы что-то острое, плоское, с силой врезалось прямо в лоб.

Символ. Чёткий, как выжженный — клеймо или тавро.

Я даже не сразу поняла, что именно вижу — сначала это было просто пятно, форма, линия, которая не складывалась в привычное.

Потом — словно на секунду дали рассмотреть.

Перевёрнутое пламя. Узкое, вытянутое, как язычок свечи, но направленное вниз, заострённое к концу. Внутри линии, похожие на крест, но искажённый, ломанный.

И всё это — заключено в квадрат. Знак вспыхнул — и исчез так же резко, как появился.

И сразу — обратно та же глухота, та же пустота. Как будто ничего и не было.

Я отдёрнула руку так, словно прикоснулась к чему-то слишком холодному или горячему. Сердце на секунду сбилось. Сделала шаг назад, пытаясь удержать в памяти то, что только что увидела.

Но символ уже расплывался, ускользал, оставляя только общее ощущение формы.

Передо мной снова сидела она. Такая же неподвижная, пустая. Как будто внутри неё вообще ничего не было.

Только сейчас поняла, что лоб мой будто обожгло в самом деле — в том самом месте, куда ударил этот знак. Я машинально подняла руку и коснулась лба. Кожа холодная, обычная.

— Что с вами? — голос Матвея прозвучал рядом со мной.

Я опустила руку, на секунду закрыла глаза.

— Ничего… — сказала, но сама же поняла, что это звучит неубедительно.

Матвей повернулся к следователю. Движение было быстрым, но я заметила, как он на мгновение замедлился, перенося вес — рана всё ещё давала о себе знать.

— Достаточно, — сказал он коротко, — на сегодня достаточно.

Следователь крикнул жандармам.

— Увести.

Боковая дверь открылась почти сразу. Двое вошли без лишнего шума. Один опустился на колено, быстро, уверенно расстегнул ремни, которыми были притянуты её ноги к ножкам стула. Кожа ремней скрипнула, когда их стянули.

Ведьма не сопротивлялась, даже не изменила выражения лица.

Её подняли со стула — без особых церемоний. Руки так и остались связанными впереди. Она сделала шаг, второй — сама, без принуждения, и пошла вперёд.

Когда её выводили, она на секунду оказалась ближе ко мне. Я непроизвольно задержала дыхание, не желая вдыхать её смрад.

Дверь закрылась.

Я провела ладонью по лбу ещё раз, уже медленнее. Боль не уходила — не усиливалась, но оставалась, как напоминание о том, что только что произошло.

Матвей подошёл ближе.

— Что вы почувствовали?

Я не сразу ответила. Слова не складывались.

— Я… — начала и замолчала.

Попробовала вспомнить. Не ощущения — они были слишком расплывчатыми. Сам момент.

— Там ничего нет, — сказала

Следователь, стоявший у стола, нахмурился.

— В каком смысле?

Я покачала головой.

— Не в том, что она молчит. Там… пусто. Как будто… — я на секунду прикрыла глаза, пытаясь поймать сравнение.

Матвей слушал, не перебивая.

— Только… — я запнулась.

И в этот момент в памяти снова вспыхнул тот образ — резко, болезненно. Даже во лбу запекло сильнее

Я резко выпрямилась.

— Дайте мне бумагу. Быстро. И перо.

Следователь на секунду растерялся, потом нашёл чистый лист, протянул мне.

Я взяла перо почти не глядя, окунула в чернила. Рука на мгновение дрогнула.

Линия вышла сразу — уверенная, как будто не я рисовала, а моей рукой кто-то водил.

Сначала — квадрат. Ровный, жёсткий.

Потом внутри — вытянутая форма, сужающаяся книзу. Перевёрнутое пламя.

Я задержала дыхание, выводя внутреннюю линию — перекладину, чуть смещённую, как будто изломанный крест.

Закончив, я отложила перо. Несколько секунд никто не говорил. Мы смотрели втроём. Разглядывали то, что получилось.

— И… что это? — спросил наконец следователь.

Я пожала плечами.

Матвей смотрел на рисунок внимательно, чуть прищурившись, как будто пытался вспомнить.

— Я такого раньше не видел, — сказал он наконец.

Он перевёл взгляд на меня.

— Что скажете вы, Ксения Дмитриевна?

Я медленно покачала головой.

Внутри было пусто почти так же, как там, у неё.

— Я ничего не поняла, — сказала я тихо. — думается мне, что это какой-то символ-метка. И он… как будто перекрыл доступ. И в лоб мне прилетело им от души так… Словно посмеялся кто-то, предупреждая, чтобы не лезла. Но это только мои домыслы. Я так чувствую, но точно не знаю.

Матвей кивнул, складывая мой рисунок аккуратно.

— Покажем её “сестрам”, может они в курсе, что за знак. Соберу коллегию в управлении. Должны найтись специалисты. Будем искать.

Я помолчала.

— Понятно. А теперь поедемте в госпиталь, Матвей Сергеевич, вам рану осмотреть надо. Нет! Даже не думайте спорить, а то я пожалуюсь Левицкому, он тогда с вас не слезет.

Матвей усмехнулся и поднял руки, сдаваясь.

— С козырей зашли, Ксения Дмитриевна. Так и быть, едемте.

Глава 29

Первые дни мая в Петербурге уже приносили ощущение тепла. Днём в городе становилось заметно мягче: воздух прогревался, иногда доходя до почти летней температуры в солнечные часы. Но к вечеру всё быстро возвращалось в привычное состояние — сырость усиливалась, воздух тяжелел, снова становился прохладным, чуть тягучим, как будто ленился хранить весеннее тепло.

Громких дел, связанных с проявлениями нечистой силы или необъяснимыми воздействиями, за последние недели не появлялось. Во всяком случае тех, где я могла быть полезной.

Из текущих случаев были лишь обращения в таком духе:

в деревне Тайцы крестьяне со страхом рассказывали о жутких голосах в заброшенной избе, грешили на призрак покойного Демидова. Однако при осмотре выяснилось, что звуки «голоса» оказались следствием вполне бытовой причины: крысы прогрызли ход в подполе, где со временем образовалась полость с тянущимися пустотами. При порывах ветра воздух проходил через эти щели и отверстие, создавая глухие, протяжные звуки — то усиливающиеся, то затихающие, с интонацией, которую легко было принять за человеческую речь на расстоянии. Из-за акустики старого строения шум складывался в тоскливые, почти осмысленные «голоса», особенно в ночное время, когда остальные звуки деревни стихали.

Ещё одно дело касалось «порчи на скот», но после расследования стало ясно, что причиной были ядовитые травы в сене — болиголов, лютик, чемерица, а не вмешательство извне.

Отдельный печальный случай — женщина, причинявшая себе вред — травмы, порезы — утверждала, что её «ведут бесы», но при проверке это оказалось следствием душевной болезни.

В ведомстве без Карпова работа шла медленнее: он по-прежнему находился в госпитале с тяжёлой травмой плеча и не мог разбирать поступающие обращения. Из-за этого почти каждый выезд приходилось проверять лично, без привычного фирменного “карповского” отбора на месте — где есть признаки нечистого, а где обычная бытовая причина.

Дольше всего возились с жалобами из одной небольшой часовни на окраине Петербурга. Люди там начали терять сознание во время вечерних служб: кому становилось дурно, кого просто «вырубало» прямо в помещении. Сначала это пытались объяснить чем угодно — порчей, бесами, иным каким лихом, в общем — «дурным местом». Но при проверке всё оказалось проще: старая печная система работала с обратной тягой, и при определённом ветре дым и угар частично возвращались внутрь. В плохо проветриваемом помещении это давало ровно такие симптомы, которые легко принять за что угодно — кому что страх подсказывал.

Все эти эпизоды требовали внимания и времени, но не выходили за рамки объяснимого.

Ведьма по-прежнему оставалась под усиленной охраной в отдельном помещении ведомственного содержания. Состояние её не менялось: та же неподвижность, отсутствие реакции, полная внутренняя закрытость. Последующие попытки допросов не дали результата.

За это время были привлечены специалисты по символике и редким знаковым системам. Матвей даже в другие города выезжал. Но ни один из них не смог дать внятного объяснения изображению, которое появилось во время контакта.

Общий вывод сводился к тому, что знак либо не относится ни к одной известной системе, либо не является внешним мистическим символом в привычном смысле.

Один из специалистов туманно предположил, что речь может идти не о реальном знаке, а о моём субъективном восприятии — “внутреннем образе, не имеющем объективного соответствия, кхе-кхе”.

Это объяснение не давало ничего. Наоборот, лишало единственной зацепки.

После серии допросов часть деревенских женщин, попавших под влияние “сестры” была признана введёнными в заблуждение. Эти женщины были направлены в монастыри на покаянное содержание и наблюдение.

Две женщины остались под следственным арестом. По ним материалы готовились к дальнейшему судебному разбирательству, хотя общая картина дела оставалась незавершённой. А знак, увиденный мной, оставался единственным следом, который никто кроме меня не мог ни подтвердить, ни опровергнуть.

Наши отношения с Матвеем развивались медленно, осторожно, почти неуловимо. И это было не случайно — я сама удерживала этот темп. При том, что всё во мне тянулось к нему — и сердце, и разум, и какое-то более глубокое, трудно объяснимое чувство — я не позволяла себе идти вперёд так быстро, как могла бы.

Мы оба знали. Знали, что так или иначе окажемся рядом, что это не случайная встреча и не мимолётное увлечение. И в этом знании была странная двойственность: с одной стороны — уверенность, почти покой, с другой — отсутствие того самого трепета, той необходимой неуверенности первых робких чувств.

Я ловила себя на том, что мне не хватает

И потому я сделала для себя выбор: всё, что я знала наперёд — как будто отодвигала в сторону. Не отрицала — это было бы невозможно, но и не давала этому знанию определять каждое моё движение. Я позволяла себе жить так, будто этой уверенности нет, будто всё ещё может сложиться иначе, будто каждое его слово и взгляд имеют значение сами по себе, а не как подтверждение уже известного.

Потому что знать всё — это не дар. Во всяком случае, не всегда. Особенно когда речь идёт о собственной жизни, в которой, как ни странно, остаётся не так уж много пространства для настоящего выбора.

И, может быть, именно поэтому я так бережно относилась к каждому шагу, который мы делали навстречу друг другу.

В один из дней Матвей появился у меня, как обычно, когда у нас не было нового дела, перед ужином. Он никогда не приходил с пустыми руками, а сегодня принёс несколько длинных веток вербы, покрытых чудесными пушистыми серыми почками. Кроме этого в руках у него была корзинка с разнообразной выпечкой: бублики, рогалики, маковые булочки и совершенно умопомрачительные пирожки с рыбой — я их просто обожала.

— Спасибо большое, Матвей Сергеевич! Какая красота… и вкуснота. Сейчас ужинать будем. Прасковью я отпустила сегодня, а то устала бы от безделья. Я приготовила солянку, надеюсь вам понравится.

Матвей смотрел на меня, словно любуясь — я чувствовала это. Я и сама так рада была его видеть, как будто мы как минимум неделю не виделись. А прошло чуть меньше двух дней.

— У меня есть новости для вас. Вернее, для всех нас, Ксения Дмитриевна. У меня предчувствие, что наше ведьминское дело может статься и с мёртвой точки сдвинется, — Матвей говорил всё это, раздеваясь. Я забрала у него ветки и корзинку и слушала с большим интересном. Очень уж хотелось разобраться с этими ведьмами и успокоиться, забыть про них.

— Пойдёмте за стол, и рассказывайте сразу. Какая верба красивая — эти почки… ну как птенцы!

— Или мышки, — пошутил Матвей.

— Фу, нет, — рассмеялась я, разливая по тарелкам солянку, — только не мыши. Так что там с делом?

Съев с удовольствием несколько ложек, Матвей принялся рассказывать.

— В управлении появилась новая девушка-стражница. Коллега наша, Ксения Дмитриевна. Дар её частично схож с вашим. Сам я не встречался с нею, но беседовал с её куратором.

— А чем же дар её может помочь нам, если он схож с моим?

— Дело в том, что она гадает на картах — на прошлое, на возможные исходы. Может даст какое-то направление. Но меня больше заинтересовало другое: у неё редкая память, говорят — феноменальная, и если она когда-либо сталкивалась с таким знаком: видела или хотя бы слышала о нём — она вспомнит.

— Было бы очень здорово. Как её зовут?

— Постойте, я записал… Вот. Госпожа Аделаида Крестовская. Мы, конечно же, вместе все встретимся.

— Аделаида Крестовская… — задумчиво повторила я и улыбнулась, — буду рада познакомиться с новой стражницей. Жаль, что с остальными девушками мы так редко пересекаемся и только по делу. Мы ведь по сути единственные родные души здесь.

Матвей нахмурился полушутливо.

— Единственные родные? Вот сейчас было очень обидно, Ксения Дмитриевна. Только ваша вкуснейшая солянка может утешить меня, — и он с аппетитом доел свою порцию, — в качестве компенсации требую две ложки добавки.

— Простите великодушно, — подхватила я со смехом, — готова поставить перед вами всю супницу. Будете есть, пока я не буду прощена. Скажите, а из имения вашего были новости? Соскучилась я и по Анне Петровне, и по Николаше. Фросю бы потискать всласть.

— Две недели уж письма не было, — ответил Матвей, — да всё хорошо у них, иначе я бы знал. Наверное, там совсем уж снег сошёл и всё зелёное стоит — матушка все дни в саду проводит, как пить дать. Скоро яблони зацветут, да клумбы её любимые, розарии.

Я невольно бросила взгляд на серость за окном.

— Так хочется увидеть яблони в цвету, — вздохнула и взглянула на Матвея с улыбкой.

— Мы поедем обязательно, — кивнул он в ответ, — на пару дней хотя бы.

— Это прекрасно. А когда у нас встреча с госпожой Крестовской?

— Завтра мне сообщат. Чем бы вы хотели заняться после ужина?

Я пожала плечами и откинулась на спину стула.

— Прогулка, театр, чтение вслух по ролям, дрессировка моего дара?

Матвей рассмеялся.

— Что пожелаете, Ксения. Я счастлив делить с вами каждую минуту, вы же знаете.

Вздохнув, я согласилась:

— Знаю, Матвей Сергеевич, знаю больше, чем хотелось бы. А поэтому, позанимайтесь со мной, пожалуйста.

Дело в том, что весь последний месяц мы с Матвеем занимались, если можно так выразиться, укрощением моего дара. Я поставила себе задачу — научиться отключать его тогда, когда он мне не нужен. В монастыре старцы говорили, что это возможно, но на момент моего отъезда это умение мне так и не далось. А после того как я несколько раз, совершенно того не желая, прочла мысли Матвея, я окончательно решила: дальше так нельзя, дар должен подчиняться мне, а не наоборот.

С тех пор несколько вечеров в неделю проходили у нас весьма своеобразно. Матвей что-нибудь загадывал — слово, образ, иногда целую сцену, а я, держа его за руки, старательно делала всё, чтобы не узнать что именно он загадал. Приходилось действовать почти против собственной природы: не вслушиваться, не тянуться, не поддаваться этому тихому внутреннему движению, которое всегда вело меня к чужим мыслям. Я училась останавливаться на пороге.

Иногда это выглядело, должно быть, довольно странно со стороны: двое сидят друг напротив друга, держатся за руки, один сосредоточенно думает, другая с не меньшим усердием старается ничего не понять. Кому-то приходится развивать дар — мне же пришлось учиться ставить ему границы.

Получалось не всегда. Но, к моему тихому удовлетворению, потихоньку, понемножку — получалось.

Глава 30

Наши коллеги — госпожа Крестовская со своим куратором запаздывали. Мы ожидали их в управлении с Матвеем, негромко переговариваясь. Ждать нам пришлось недолго. В кабинет они вошли вдвоём.

Сначала — девушка. Маленькая, стремительная, с такой уверенной походкой, будто помещение заранее принадлежало ей. Ростом она была едва ли мне по плечо, может чуть-чуть выше — хрупкая, тонкокостная, с густыми тёмными волосами, уложенными в тяжёлый узел на затылке. Несколько прядей — две из них белоснежно-седые — выбились и мягко завивались у висков. Смугловатая кожа, большие тёмные глаза, очень живой взгляд. Во

Одета она была просто: тёмное платье без лишней отделки, короткий жакет, простые башмачки. Но сидело всё на ней удивительно ладно. Взглянув на неё, я ощутила себя слишком разряженной. Хотя прекрасно знала, что и сама одета более чем скромно: серое шерстяное платье с отделкой из черного кружева, гладко убранные волосы — ажурные костяные гребни выше висков удерживают локоны, ни единого лишнего украшения, кроме тонкой цепочки на шее.

Но рядом с этой маленькой женщиной, похожей на девочку, всё равно возникало ощущение собственной ненужной парадности. “Ладно, глупости всё это.”

Следом за Аделаидой вошёл её сопровождающий.

Высокий. Очень ровно сложенный. Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Серые глаза смотрели внимательно, цепко, но при этом удивительно спокойно. А улыбка… улыбка у него была безупречно приветливая, вежливая, словно выверенная до мелочей. Настолько правильная, что казалась почти ненастоящей. “Манекен ходячий” — мелькнуло в голове.

Матвей поднялся ему навстречу.

— Рад приветствовать, Павел Николаевич. Спасибо, что нашли для нас время.

Лачинов повернулся ко мне, поклонился.

— Павел Николаевич Лачинов, — взяв мою руку, коснулся губами перчатки.

И в ту же секунду меня будто обдало жаром.

Не постепенно — резко. Так, что у меня даже дыхание сбилось. Щёки вспыхнули, сердце дёрнулось где-то под рёбрами, а по телу прокатилась совершенно нелепая, невозможно чувственная волна.

Я выдернула руку чуть поспешнее, чем следовало.

Господи. Что это ещё такое?

Лачинов между тем уже спокойно отошёл к столу, будто ничего не произошло. А может и правда не заметил моей на него реакции.

Я резко повернулась к Матвею. Тот стоял у окна, глядя куда-то в сторону, и с самым бессовестным видом пытался скрыть улыбку.

Причём получалось у него плохо.

— Матвей Сергеевич, — тихо прошептала я сквозь зубы. — Не заставляйте меня распускать руки. Что, черт побери, происходит?

Он всё-таки посмотрел на меня — и в глазах у него уже откровенно плясал смех.

— Не волнуйтесь, Ксения Дмитриевна. Это не с вами что-то происходит. Это у Павла Николаевича… своеобразный дар.

— Какой ещё дар?

Матвей мягко взял меня за кисть, будто успокаивая.

— Люди рядом с ним начинают испытывать к нему сильную симпатию. Иногда доверие. Иногда восхищение. Иногда… более романтические чувства.

— Что?!

— Неосознанное эмоциональное воздействие. Он его контролирует не полностью.

Я уставилась на Лачинова.

Тот, почувствовав взгляд, вежливо улыбнулся мне снова.

И меня опять словно бросило в жар.

Да что ж такое-то. Чур меня, чур.

Я сердито встряхнула головой, будто пытаясь физически вытрясти из себя это состояние.

И тут рядом расхохоталась Аделаида.

Смеялась она заразительно, совершенно не церемонясь.

— Ага! И вы попались! — заявила она с явным удовольствием. — А мне с этим каждый день жить приходится.

— Это не смешно, — пробормотала я.

— Простите, госпожа Чуева, но ещё как смешно. Вы бы себя видели! Ахаха!

— Аделаида, — с лёгким укором произнёс Лачинов.

— Павел Николаевич, да вы сами знаете, что смешно.

Обстановка неожиданно быстро стала почти “свойской”. Напряжение, с которым я ожидала этой встречи, растворилось само собой. Аделаида оказалась удивительно лёгкой в общении — говорила быстро, живо, мгновенно перескакивала с серьёзного тона на шутку и обратно. И при этом в ней чувствовалась цепкость — как у человека, который замечает гораздо больше, чем показывает. Как у профессионального шулера.

Наконец Лачинов объяснил Аделаиде суть дела.

— Группа господина Вяземского уже несколько месяцев пытается установить происхождение одного символа. Я предположил, что вы, Аделаида, могли сталкиваться с похожими изображениями.

Матвей молча подвинул к ней лист бумаги с нарисованным знаком. Аделаида только мельком взглянула на него — и лицо её сразу изменилось.

Весёлость исчезла мгновенно. Она осторожно взяла лист двумя пальцами.

— Я его видела определённо.

В кабинете стало тихо.

— Где? — сразу спросил Матвей.

Она медленно покачала головой.

— Не помню. Но точно видела. Или очень похожий. Мне тогда не нужно было его запоминать… понимаете? Он просто мелькнул где-то. Я могу вспомнить, но для этого мне нужно поработать.

Я почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось.

— Значит, мне не привиделось.

Аделаида быстро взглянула на меня.

— Нет. Вам точно не привиделось.

Она резко стянула перчатки и полезла в глубокий карман.

— Не мешайте мне сейчас.

На стол легла колода карт.

Пальцы её двигались быстро, почти нервно. Она тасовала карты короткими точными движениями, будто не размышляя, а ловя что-то на слух — настраивалась.

Потом положила знак в центр стола и начала выкладывать карты вокруг него.

Одну. Вторую. Третью.

Она бормотала себе под нос, комментировала. А я прислушивалась внимательно.

— Поверху Верховная Жрица. Снизу — Дьявол. Слева — Луна. Справа — Повешенный. Вот это бесовская пляска, вот это замут… Иди сюда, а ты сюда на место. Тройка Мечей. Башня.

Аделаида смотрела на расклад, становясь всё мрачнее.

— Так, — тихо произнесла она. — Очень нехорошо.

Она кивнула мне и ткнула пальцем в Верховную Жрицу.

— Женский круг. Тайное знание. Передача… от женщины к женщине.

Я кивнула осторожно, не желая сбивать её.

Потом она указала на карту Луны.

— Морок. Страх. Воздействие на разум. А теперь… Дьявол вот, видите? Это подчинение. Повешенный — потеря собственной воли.

Она замолчала.

Я вдруг поняла, что в кабинете стало холоднее. Или мне только показалось?

Аделаида долго смотрела на сам знак в центре.

Потом тихо сказала:

— Это работа очень сильной ведьмы. И она не окончена. Её словно…

Пауза.

— Заперли? — она будто сама себя спрашивала, не нас.

Матвей нахмурился.

— В каком смысле? Если что — она под стражей сейчас, в кандалах, речь об этом?

Она подняла на нас глаза.

— Не снаружи её запечатали. Не вы. А изнутри.

И посмотрела прямо на меня.

— Потому вы ничего и не услышали, Ксения Дмитриевна. От неё вы только оболочку видите.

— Распечатать её возможно? — резко спросил Матвей.

Аделаида пожала плечами.

— Я попробую другой расклад сделать, но мне подготовиться нужно. И… её возможно увидеть? Ну, ведьму эту. Печать я не пробью, но может… — она непонятно замолчала.

Мы с Матвеем переглянулись.

— Я распоряжусь.

— Аделаида, а что означает “работа не окончена”?

Девушка повела плечами, как будто поёжилась от холода и ответила не совсем понятно для меня:

— След тянется вперёд, холодный след, стылый. И карта Смерти в итоге.

Я нахмурилась, подумала. Потом спросила, кивнув на расклад:

— А переиграть их можно?

Аделаида взглянула на меня недовольно, потом сама уставилась на стол с пугающими картинками карт.

Она ещё некоторое время молча смотрела на разложенные карты, будто не решаясь

— Перед тем как мы продолжим и будем работать с ведьмой, мне нужно поговорить с Ксенией Дмитриевной наедине, — сказала она спокойно, но без тени сомнения. — Это важно.

В кабинете повисла пауза.

Матвей чуть прищурился, Лачинов едва заметно переглянулся с ним. В этом взгляде было что-то вроде молчаливого «ну, если надо, значит надо».

Матвей кивнул.

— Хорошо. Ксения Дмитриевна, к вам?

Лачинов добавил с мягкой улыбкой:

— Мы не возражаем.

И на этом всё решилось.

До моего дома мы доехали втроём, но почти не разговаривали. Матвей вышел из экипажа, помог нам выбраться, затем почему-то задержал на мне внимательный взгляд чуть дольше необходимого и сказал:

— У меня ещё дела. Я вернусь в управление.

Остались мы с Аделаидой вдвоём. Она уважительно оглядела фасад и кивнула мне, приглашая меня войти ко мне же домой. И первая пошла. Усмехнувшись невольно, я последовала за ней.

В моей квартире она сразу быстро прошлась по комнатам так уверенно, будто не впервые здесь оказалась.

— У тебя уютно, — сказала она, проходя из гостиной на кухню. — Прислужницы, небось есть?.

Я пожала плечами, снимая перчатки.

— Как иначе? Есть. Но я могу и без них обходиться.

— Это правильно. Я вот тоже всё сама.

Она остановилась у окна, постучала пальцем по стеклу, посмотрела вниз на улицу, потом повернулась ко мне.

— А у тебя вид как будто… всегда барышней была. Как будто ты тут и родилась.

Я улыбнулась гостье.

— Я ко всему быстро привыкаю. Вжилась в образ.

— Это заметно, — протянула она, уже разглядывая кухню. — А то, ну наше прошлое вспоминаешь?

Я секунду помолчала.

— Уже реже.

Она не стала уточнять. Просто кивнула, будто приняла ответ как есть.

Встала перед зеркалом, покрутилась, поправила волосы, покрутилась в обратную сторону, как будто оценивая себя со стороны. Отошла, довольная собой.

— А у тебя тут… даже воздух какой-то спокойный, — пробормотала она. — У меня на Лиговке поживее будет. Но я не люблю такие места, как здесь. Слишком легко расслабиться.

— Это плохо?

— Это опасно, не нужно нам такое, — отозвалась она и тут же улыбнулась. — Но тебе идёт такая обстановка.

Я поставила чайник и наконец выдохнула:

— Так что мы делаем? Как готовиться нужно?

Аделаида отмахнулась.

— Да ничего особенного. Я сама справлюсь. Небольшой ритуал, чтобы расклад лучше открылся. Расскажешь мне подробней что было, если захочешь. А нет — так я и сама увижу.

Она прислонилась к дверному косяку, сложив руки.

— Если честно, просто хотела познакомиться поближе.

Я подняла взгляд.

— Со мной?

— Угу. Просто интересно стало.

Она чуть прищурилась, и в этом взгляде было больше любопытства, чем профессионального интереса.

— Ты странная. Закрытая. Почти как та ведьма, только по-другому.

И тут же, заметив моё выражение лица, она тихо прыснула в кулак.

— Извини. Не хотела обидеть.

— Да уж, звучит не очень, — признала я, вспоминая мертвецки неподвижное лицо ведьмы.

— Зато честно, — легко ответила она. — Ты вся такая… у тебя внутри как будто всё время что-то заперто.

Я не сразу нашлась с ответом. Да и что тут ответишь — она чётко меня считала и безо всяких карт и прикосновений.

Аделаида уже переключилась на кухню, открыла шкафчики один за другим, заглянула внутрь.

— У тебя есть что-то простое поесть? Может приготовим? — спросила она. — У меня уже желудок к спине прилип.

— Конечно, — спохватилась я, — и готовое есть — язык отварной, хрен к нему, рагу овощное с томлёным мясом.

— Отлично, — оживилась она. — Гуляем, значит.

Через некоторое время мы уже сидели за столом. Я слушала с интересом: Аделаида рассказывала как попала сюда, как выживала, как попала в стражницы.

В какой-то момент она вдруг наклонилась ко мне и сказала:

— Хочешь, я тебе расклад сделаю на любовь?

Я чуть не поперхнулась.

— Нет, — быстро ответила я. — Этого мне не надо. И так знаю больше, чем нужно.

Она рассмеялась.

— У тебя всё таааак интересно… Там, впереди.

Я протянула руку и прикрыла ей рот ладошкой, смеясь:

— Ни слова больше.

Девушка хитро прищурилась.

— Как хочешь. Но ты всё равно ко мне придёшь потом.

Подкрепившись, мы убрали со стола. Я перестелила скатерть по требованию Аделаиды. Принесла миску с водой, соль и свечу.

— Всё, ты только тихонько сиди, — велела она, — не удивляйся ничему. Хотя, тебя, поди, трудно удивить.

— Это точно, — согласилась я.

— Поехали… — выдохнула девушка и откинула седые прядки за плечи.

Глава 31

Вечерело. За окнами двигались экипажи, где-то далеко звенел колокол, временами по мостовой проходили люди, но всё это звучало уже приглушённо, словно через толстую ткань. В гостиной горели две лампы. Свечи ещё нет — их Аделаида переставила так, как ей было нужно.

Я сидела у стола и наблюдала за ней.

За последние пару часов она будто стала другим человеком. Не то чтобы серьёзнее — скорее собраннее. Исчезла её постоянная подвижность, смешки, желание одновременно смотреть во все стороны. Теперь каждое движение было быстрым, точным и каким-то очень ловким.

Она сняла жакет, закатала рукава тёмного платья до локтей и расчищала место на столе.

— Не смотри на меня так, — сказала она, не поднимая головы.

— Как?

— Как будто я сейчас жабу из рукава достану.

Я невольно прыснула, представив это.

— Пока что всё выглядит довольно прилично.

— Вот и хорошо. Я терпеть не могу всю эту театральщину с черепами, свечами из человеческого жира и прочей ерундой. А то многие любят произвести впечатление и нагнать страху. Знаешь, чтобы больше верили.

Она выдвинула стул и уселась боком, поджав под себя одну ногу. Из кармана достала круглый медальон на потемневшей цепочке. Медальон положила отдельно в сторонку — очень осторожно.

Я посмотрела с любопытством.

— Что это?

— Рабочая вещь, — коротко ответила она.

Аделаида зажгла свечи. Огонёчки вспыхнули ровно и спокойно. Потом она взяла графин с водой, налила немного в чашку и щедро всыпала туда соли.

Я изнывала от любопытства. Прямо алхимия какая-то.

— Это для чего, пить нужно?

Она начала размешивать воду пальцем.

— Конечно. Чем хуже то, во что лезешь, тем сильнее горчит.

— Так вроде понятно, что там рот разъест

— Всё равно не помешает, там столько разных оттенков вкуса. Соль на ведьм особенно играет.

— Интересно кааак...

— Очень.

Она подняла чашку и сделала глоток.

Даже не поморщилась, только плечами чуть повела.

Потом поставила чашку обратно и выдохнула.

— Пока терпимо, но сейчас мы всё это вскроем и понесётся.

Мне почему-то

В квартире было тепло, спокойно, за окнами шелестел вечерний город, но вокруг стола постепенно собиралось нечто — ощущение чего-то чужого. Не страшного пока — просто неправильного.

Аделаида взяла колоду. Вот тут я поняла, что люди, наверное, готовы были смотреть на неё часами.

Карты двигались у неё в руках так быстро, что я почти перестала различать отдельные движения пальцев. Она тасовала их легко, не глядя — руки сами знали, что делать. Иногда карты мелькали веером, иногда почти исчезали между ладонями и снова появлялись.

Казалось, она не раскладывает их, а слушает.

В какой-то момент она вдруг подняла глаза на меня.

— Не перебивай меня сейчас, хорошо? Ни звука.

— Хорошо. — Я волновалась с каждой минутой всё больше. Аделалида сейчас сама выглядела, как прекрасная ведьмочка — в глазах плясали огни свечей, волосы блеслели, как лакированные.

— И если что-нибудь начнётся — не пугайся.

— Что именно?

— Не знаю, — честно ответила она. — У каждой истории своя свистопляска.

И снова опустила взгляд к картам.

Некоторое время слышен был только шелест колоды.

Потом первая карта легла на стол. За ней — вторая. Третья.

Аделаида выкладывала их быстро, почти без пауз. Иногда едва касалась пальцами, иногда резко переворачивала, будто карты начинали раздражать её своей медлительностью.

Я пыталась следить за изображениями, но почти сразу запуталась.

Луна. Башня. Дьявол.

Аделаида пробормотала что-то, как будто чертыхнулась.

— Это плохо? Очень? — тихо спросила я.

— Пока не знаю.

По её голосу было ясно — не знает, но предполагает, что да.

Свеча вдруг затрещала.

Не сильно. Но зловеще как-то..

Аделаида даже не вздрогнула. Только потянулась за чашкой и снова отпила воды.

И тут же поморщилась.

— Горчит? — спросила я.

Она кивнула.

— Ага, намного сильнее.

Карты продолжали ложиться на стол одна за другой. Вдруг одна из них сама соскользнула вниз. Просто упала на пол. Мы обе одновременно посмотрели на неё.

Повешенный.

— Прекрасно, — пробормотала язвительно Аделаида.

Она наклонилась поднять карту, но в этот момент со стола медленно съехала ещё одна. А потом ещё.

Я почувствовала, как по спине прошёл холодок.

Окна были закрыты. В комнате не было ни малейшего движения воздуха, но тонкие карты вдруг дрогнули.

И одна из них поднялась над столом. Невысоко. Буквально на ладонь — словно её подхватил лёгкий поток воздуха. Потом рядом поднялась вторая.

Я невольно выпрямилась на стуле.

Карты медленно кружили над столом — не быстро, не хаотично. Очень спокойно, почти лениво. Будто плавали в воде.

Аделаида смотрела на них сосредоточенно. Она быстро начала выкладывать новые карты вокруг знака, который лежал посреди стола. Движения стали резче, быстрее.

Лицо её заметно побледнело.

— Что ты видишь? — не выдержала я.

Она не ответила.

Только резко схватила лежащий рядом медальон.

И замерла. Потом очень тихо сказала:

— Я вспомнила.

Карты над столом медленно крутились. Свеча начала коптить, запахло так, как будто старую тряпку подожгли.

— Что именно? — спросила я.

Аделаида подняла на меня взгляд.

И впервые за весь вечер я увидела в её глазах настоящий страх.

— Этот знак. — Она сглотнула.

— Я уже видела его раньше.

— Где именно?

— Внутри медальона.

Она подняла цепочку чуть выше.

— Не этого. Другого.

— У кого?

Аделаида медленно опустила руку.

— У одной женщины. Клиентки.

— Какой женщины? Это здесь уже было или?..

— В том-то и дело, что “или”. Ещё в той жизни. Богатая была клиентка.

Она говорила всё медленнее, словно одновременно вспоминала и не хотела вспоминать. Наверное, как и у меня, у неё путались мысли, когда она пыталась говорить о прошлом.

— Очень богатой. Из общества.

Я нахмурилась.

— Но при чём здесь тогда эти наши деревенские бабы?

Она не ответила сразу. Смотрела мимо меня.

На карты, на знак. На что-то своё, что ей виделось.

Потом снова взяла чашку с водой и сделала большой глоток.

И тут же резко отвернулась. Вода выплеснулась обратно в чашу. Аделаиду буквально передёрнуло.

Она вытерла губы ладонью и тихо сказала:

— Господи

У меня внутри всё похолодело.

— Что?

Она посмотрела прямо на меня.

— Да она их жрала.

Повисла тишина.

— В каком смысле? — выдавила я.

— Не плоть.

Она тяжело выдохнула.

— Всё остальное. Силы. Здоровье. Годы жизни. Волю. Всё, что в человеке вообще есть.

Карты над столом медленно кружились в полумраке комнаты.

И мне впервые стало по-настоящему страшно от мысли, кого именно мы поймали.

Карты опустились на стол так же тихо, как поднялись.

Последняя медленно скользнула по скатерти и замерла возле свечи. В комнате снова стало неподвижно. Только фитиль едва слышно потрескивал, да Аделаида всё ещё сидела, уперевшись ладонями в край стола, будто после тяжёлой работы.

Я никак не могла отделаться от её слов.

“Да она их жрала.”

Сказано это было без красивостей, без намерения напугать. И именно поэтому звучало страшно.

Аделаида потянулась к чашке, посмотрела на солёную воду и с явным отвращением отодвинула её от себя.

— Всё, хватит с меня на сегодня. — Голос у неё заметно охрип.

Я уже хотела что-то спросить, когда в прихожей хлопнула дверь. Мы обе одновременно подняли головы.

Через несколько секунд в гостиную вошёл Матвей.

Он выглядел уставшим. Не болезненно — силы к нему заметно вернулись, но по лицу сразу было видно: день выдался тяжёлым. Тёмное пальто было расстёгнуто, перчатки он снимал уже на ходу.

И почти сразу остановился.

Потому что увидел наши лица. Карты. Свечу. И Аделаиду, которая сейчас совсем не походила на ту весёлую бойкую девушку.

— Что произошло? — спросил он спокойно.

Аделаида коротко посмотрела на меня.

— Садитесь, Матвей Сергеевич.

Он молча подвинул стул и сел рядом со мной. От его присутствия мне стало чуть легче. Хотя ненамного.

Аделаида быстро пересказала всё: про знак, про медальон, про ведьмино кольцо, про то, как ведьма вытягивала из женщин силы.

Матвей слушал молча. Только лицо его становилось всё жёстче.

Когда она закончила, несколько секунд никто не говорил.

Потом Матвей тихо спросил:

— Вы уверены?

— Нет, — честно ответила Аделаида. — Но я бы очень хотела ошибаться.

Матвей опустил взгляд на карты.

— То есть всё это время она не просто собирала вокруг себя дур?

— Нет, — тихо сказала Аделаида. — Она их использовала слишком страшно. И она может заражать своей гадостью других.

Он медленно провёл ладонью по лицу.

Я знала это выражение. Так Матвей выглядел, когда начинал быстро складывать в голове части чего-то большого и неприятного. И тут он словно вспомнил что-то. Поднял голову.

— Да. Чуть не забыл.

Он полез во внутренний карман пальто и достал сложенное письмо.

— Из

У меня внутри всё неприятно сжалось.

— Что случилось?

— Не знаю.

Матвей развернул письмо.

— Матушка пишет, что просит приехать срочно. Без подробностей.

Я вскочила раньше, чем успела подумать.

— Я тоже поеду.

Он сразу поднял на меня взгляд.

— Ксения

— Нет, подождите. Вдруг там что-то случилось? Я смогу помочь. Может быть, Анне Петровне плохо, или Николаше.

— Я тоже об этом подумал, — тихо сказал он.

Но договорить не успел.

— Нет!

Голос Аделаиды прозвучал так резко, что мы оба обернулись к ней.

Она сидела, нахмурившись, и смотрела на нас с явным раздражением.

— Сейчас никто никуда не поедет.

Матвей прищурился.

— Объясните.

— Да что тут объяснять? — она нервно махнула рукой в сторону карт. — Вы оба только что этой дряни касались.

Она поднялась из-за стола и начала быстро собирать карты в колоду.

— Вы с ней говорили. Вы её трогали. Она вас видела. Этого уже достаточно.

Мне стало холодно.

— Вы хотите сказать

— Я хочу сказать, — перебила Аделаида, — что подобные вещи не могут остановить тюремные стены.

Матвей молчал. Только смотрел на неё очень внимательно.

Аделаида раздражённо убрала за ухо выбившуюся седую прядку.

— Вы оба сейчас как люди, которые вляпались в смолу и делают вид, будто ничего не произошло. А я это вижу.

— Что именно произошло? — спросил Матвей.

Она вздохнула.

И уже спокойнее сказала:

— Такие вещи за-ра-жа-ют.

В комнате стало совсем тихо.

— После общения с подобной тварью человек может унести с собой след.

— Проклятие? — спросила я.

— Нет. Это слишком простое слово.

Она поморщилась.

— Скорее кусок чужого воздействия. Как будто часть этой гадости цепляется за тебя.

Я почувствовала, как невольно сжались пальцы. Матвей спросил:

— И что это может сделать другим людям?

— По-разному. — Она пожала плечами.

— Иногда ничего. Иногда начинает тянуть силы. Иногда человеку снятся странные вещи. Иногда через такую связь можно чувствовать, где он находится. И ну сами додумайте.

— Ужасно, — тихо произнёс Матвей.

— Вот именно.

Аделаида подошла ближе.

— Поэтому сейчас вы никуда не поедете.

— Но если в имении что-то случилось

— Значит, отправьте людей проверить.

Она говорила уже жёстко, почти как приказывая.

— Кого угодно. Жандармов. Доктора. Соседа. Но сами вы туда сейчас не сунетесь.

Матвей смотрел на неё несколько секунд.

— Вы уверены, что это необходимо?

— Да.

— Настолько?

— Матвей Сергеевич, — сказала она устало, — если я права хотя бы наполовину, вы сейчас можете притащить эту дрянь в дом своей матери.

После этих слов он больше не спорил.

Только отвёл взгляд. Я вдруг поняла, что он действительно испугался.

Не за себя. За Анну Петровну. За Николашу.

Аделаида между тем уже ходила по комнате, снова став похожей на себя обычную — быструю, резкую, живую.

Но теперь я замечала: за всей её лёгкостью пряталось напряжение.

Потом остановилась прямо перед нами.

— Вам обоим сейчас нужно очистить след.

— Каким образом? — спросил Матвей.

— Нормальным. Я расскажу

— Это каким?

— Соль. Вода. Сон. Несколько старых отговоров. И чтобы ближайшие сутки вы не лезли ни в какие расследования.

Матвей тихо усмехнулся.

— Последнее звучит совсем фантастически.

— А я серьёзно.

Она ткнула в него пальцем.

— Вы оба слишком близко подошли к этой твари. И мне очень не нравится то, что я увидела сегодня.

Я медленно села обратно на стул. Усталость вдруг навалилась разом.

Матвей посмотрел на меня. Потом на письмо в своей руке.

И тихо сказал:

— Я отправлю человека в имение прямо сейчас.

Аделаида кивнула.

— Вот это уже правильное решение.

Глава 32

Я решила сменить тему, чтобы снять напряжение и предложила перекусить и выпить чаю. Поставила на стол нарезку языка, булочки, свежие овощи. От более плотной еды все отказались.

Заварив чай, я, улыбнувшись, обратилась к Матвею:

— Знаете, Матвей Сергеевич, а ведь Аделаида предложила мне сделать расклад на любовь. Но я устояла.

Матвей тихонько рассмеялся.

— Понимаю вас, Ксения Дмитриевна. Догадываюсь даже, что вы ответили.

Аделаида повела плечиком. Она с удовольствием намазала ломтик языка хреном и вдохнула вкусный резкий аромат.

— Можете не верить, но я вполне могу и вам открыть что-то новое. Это вы уверены, что всё знаете. Только это не так.

Я согласилась с ней.

— В подробностях — конечно. Но в целом — я вопросительно взглянула на Матвея, тот кивнул и я продолжила. — У Матвея Сергеевича особый дар — он мог заранее видеть того, кто предназначается ему судьбой. И он увидел меня. Через века. Мы знаем свою историю, это точно. И даже не против проверить, давайте. Что в конце концов мы теряем.

Аделаида кивнула и допила свой чай.

— Вы оба хотите присутствовать или вы одна, Ксения?

Мы с Матвеем переглянулись.

— Оба, — твёрдо ответили мы в один голос.

Стало заметно, что несмотря на то, что мы знали, что услышим — и он и я почему-то вдруг почувствовали волнение.

Со стола убрали нехитрую еду и Аделаида сосредоточилась. Как я поняла, она выбрала какой-то нехитрый расклад, который был похож на крест. Она быстро его разложила, пощелкала языком, покачала головой и стала докладывать карты к уже имеющимся из колоды.

— Я ещё раньше увидела, что странно у тебя, Ксения. Необычно. Словом, всё верно — с суженым всё сходится. Поздравляю, кстати — вы ведь ещё не помолвлены? Не обручены? Так что сегодня почти что.

Я только сейчас обратила внимание на то, что карты легди двумя переплетёнными кольцами.

— А что же тогда страшного? — спросила я почти шёпотом.

— Да не страшного, а странного. Дай мне руку — она прикрыла глаза и взяла меня за запястье, а затем перевернула руку и взглянула на ладонь, суть сжав её.

Я порадовалась, что практически полностью теперь владею своим даром для того, чтобы случайно не влезть в её голову. Мне хотелось услышать всё от неё самой.

— Я детей вижу, — произнесла Аделаида, — но сначала большого, а потом маленького. У кого-то из вас уже есть ребёнок?

Удивлённо покачав головой, я посмотрела на Матвея. И тут поняла.

— Это же Николаша! Племянник Матвея Сергеевича, — пояснила я Аделаиде, — он станет нам сыном? Но ведь он живёт с Анной Петровной. Господи, с ней всё хорошо будет?

Аделаида посмотрела на Матвея и он снова кивнул. Выглядел он при этом отстранённым.

Аделаида что-то зашепталась, вгляделась в его лицо и довольно вернула ему руку.

— До глубокой старости доживёт ваша матушка!

Я облегчённо выдохнула. А Матвей посмотрел на меня смущённо.

— Ксения, мне нужно поговорить с вами.

Аделаида поднялась.

— Мне пора домой. Что-то неважнецки я себя чувствую, — сказала она и шмыгнула носом. —

Матвей вытащил из кошелька рубль и положил ей в раскрытую ладонь. — Премного благодарна, — улыбнулась девушка.

Матвей встал.

— Внизу меня ждёт экипаж, доставит вас куда скажете, госпожа Крестовская.

Аделаида устало качнула головой.

— Спасибо, господин Вяземский. Мне на Лиговку.

— Я провожу вас.

Я осталась одна в квартире буквально на несколько минут.

За это время успела собрать чашки со стола, сложить на тарелку недоеденные булочки и поправить фитиль в лампе, который начал коптить. После ухода Аделаиды квартира вдруг показалась очень тихой. Всё произошедшее здесь казалось нереальным.

Я медленно провела ладонью по скатерти, на которой ещё совсем недавно лежали карты.

“Сначала большой ребёнок, потом маленький.” Я сама не заметила, как улыбнулась этой мысли.

Наверное, другая женщина на моём месте испугалась бы. Ну-ка — нести ответственность за такого сорванца. А у меня внутри разливалось какое-то неожиданно спокойное, почти домашнее тепло. Я знала, что так и должно быть. По судьбе.

Я подошла к окну.

На улице уже совсем стемнело. По мокрой мостовой тянулись отражения фонарей, где-то вдали медленно проехал экипаж — был слышен лишь стук копыт и окрик возничего.

За спиной открылась дверь, я обернулась.

Матвей вошёл в гостиную, снимая перчатки. От вечернего влажного воздуха его волосы слегка растрепались и стали волнистыми.

— Госпожа Крестовская благополучно отправлена домой, — сообщил он с лёгкой усталой улыбкой.

— И как она?

— По-моему, уснула прямо в экипаже, насколько я успел заметить.

Я рассмеялась.

Матвей остановился возле стола и машинально поправил одну из чашек. Какое-то время мы молчали.

Потом я всё-таки спросила, чтобы уже миновать этот решённый для нас обоих вопрос:

— Значит это правда?

Он поднял взгляд.

— Что именно?

— Николаша. Он будет жить с вами?

Матвей не ответил сразу.

Он стоял, опираясь ладонью на край стола, и почему-то выглядел сейчас куда более напряжённым, чем во время разговора о ведьме.

— Матушка прекрасно справляется, — ответил он. — Но Николаша взрослеет. Ему нужно будет поступать в университет. Да и вообще

Он запнулся и слегка откашлялся, словно в горле застряла какая-то сырость.

— Мальчику нужен мужчина рядом.

Я покивала головой, соглашаясь с ним. Особенно учитывая историю, которую мне поведала Анна Петровна.

— Матвей, это почти нечестно. Вы должны были мне сказать. Конечно же я не против, но ведь всё равно должны были?

— Да, Ксения.

— Вы заранее всё решили, всё продумали, а я узнаю об этом от гадалки за вечерним чаем. Мне казалось, что между нами тайн не существует, а тут вон что — вы молчите о таком важном.

Он неожиданно усмехнулся.

— Когда вы так говорите, звучит действительно скверно.

Я тоже невольно улыбнулась, но тут же снова нахмурилась. Нужно же было его немножко помучить.

Он несколько секунд подбирал слова.

— Ксения я не хотел ставить вас перед фактом. Не хотел, чтобы однажды вы почувствовали, будто вместе со мной обязаны принять и чужого ребёнка.

Я смотрела на него прямо, не отводя глаз.

— Он вовсе не чужой. Как и всё, что связано у меня с вами.

Матвей замер.

А я нарочно отошла чуть дальше и взяла чайник.

— Вам ещё налить чаю?

— Если можно.

Я занялась заваркой только потому, что мне вдруг понадобилось чем-то занять руки.

Внутри всё было слишком странно.

Ещё несколько месяцев назад я жила совсем другой жизнью. А теперь стояла на собственной кухне и обсуждала с мужчиной, которого любила, как мы будем воспитывать его племянника.

Я протянула Матвею чашку.

Он взял её, слегка коснувшись моих пальцев.

— Вы сердитесь? — тихо спросил он.

— Немного.

— Каюсь, заслуженно.

— Но не из-за Николаши.

Матвей внимательно посмотрел на меня.

— Я всё понимаю. Вы простите меня?

Я опустила взгляд на собственную чашку.

— Ксения

Я подняла голову. Он сделал шаг ближе.

— Теперь вы знаете всё. У нас с вами очень непростая жизнь будет.

— Это вы сейчас пытаетесь меня напугать?

— Предупредить.

— Поздновато предупреждаете, Матвей Сергеевич.

Я улыбнулась, а потом тихо добавила:

— Я всё равно никуда от вас не денусь.

После этих слов в комнате стало как-то совсем тихо.

Матвей медленно поставил чашку на стол. Потом осторожно коснулся пальцами моего лица.

И поцеловал меня. Уже совсем иначе, чем прежде.

Не коротко. Не робко. А так, как было в моём видении...

Мы одновременно вздрогнули от громкого настойчивого стука в дверь.

Всё тепло, ещё секунду назад остававшееся между нами, будто мгновенно отступило куда-то в сторону.

Он быстро подошёл к двери в прихожую. Я слышала приглушённые мужские голоса, скрип открывшейся двери, короткий обмен фразами.

Вернулся Матвей уже с письмом в руках. И по его лицу я сразу поняла — из имения.

— От матушки? — тихо спросила я.

Он кивнул.

Печать была сломана — Матвей нервно разворачивал письмо и быстро пробежал глазами первые строки, и я увидела, как напряглись его плечи.

— Что случилось?

Он не ответил сразу.

Медленно сел обратно к столу, разгладил письмо ладонью и только потом негромко произнёс:

— Николаша пропал вчера почти на полдня.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что?..

Матвей снова опустил взгляд к письму.

— Матушка пишет они вернулись из церкви. Николаша бегал по двору, играл, скакал, изображая лошадь потом попросился на конюшню. Она отпустила его буквально на несколько минут.

Я невольно прижала ладонь ко рту. Матвей читал и одновременно пересказывал мне содержание.

— У них были гости. Поповы из соседнего имения. Все собирались садиться за стол а потом оказалось, что мальчика нигде нет.

Он замолчал на секунду, сглотнул.

Я почти видела это: пустой двор, распахнутые двери, лица испуганных слуг, Анну Петровну, которая сначала ещё пытается сохранять спокойствие.

Матвей продолжил:

— Они обыскали весь дом. Потом деревню. Потом лесную опушку.

Он сжал письмо чуть сильнее.

— Мужики ушли в лес с фонарями.

Я медленно опустилась на стул.

За нашим окном уже окончательно стемнело. От стекла тянуло неестественным холодом.

Я представила Николашу одного где-нибудь среди мокрых деревьев — и меня передёрнуло, сердце колотилось.

Матвей тихо выдохнул и продолжил читать:

— «Я уже думала, сыночек, что не сберегла нашего мальчика. Думала, его украли или он где-нибудь упал и замёрзнет к ночи»

Голос у него стал ниже.

— «а потом его нашёл Прохор в старой часовне за оврагом».

Я подняла глаза.

— В часовне?

Матвей кивнул. Ему трудно было читать.

— Сидел там один. На лавке у стены.

Он ненадолго замолчал, вчитываясь дальше.

— Замёрзший. Бледный. На вопросы не отвечал.

Мне стало совсем не по себе.

— А сейчас?

— Матушка пишет, что ран на нём нет. Руки, ноги целы. Его укутали, отнесли

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

— Господи

Матвей дочитал письмо до конца и медленно опустил руку.

Несколько секунд в комнате стояла полная тишина.

Потом я резко поднялась.

— Мы едем.

Он посмотрел на меня, не двигаясь с места.

— Сейчас же, Матвей. Немедленно.

Я мысленно видела: ночную дорогу, мокрый лес, испуганного Николашу.

— Ксения подождите.

— Нет! Ребёнок сидит и молчит после того, как пропал на несколько часов! Что значит — подождите?

Я начала нервно ходить по комнате.

— А если он что-то увидел? А если с ним что-то сделали? А если

Матвей молчал.

И именно это остановило мою внутреннюю панику.

Я обернулась.

Он стоял у стола, опираясь пальцами о спинку стула, и выглядел сейчас очень собранным. Именно таким он становился, когда внутри уже всё решил.

После короткой паузы он тихо сказал:

— Нет.

Я замерла.

— Что?

— Мы не поедем сегодня.

Меня будто окатило раздражением.

— Матвей Сергеевич!

— Дослушайте меня.

Он устало провёл рукой по лицу.

— Если Аделаида права, мы уже притащили эту дрянь в имение.

Я нахмурилась.

— Что вы имеете в виду?

— То и имею.

Он начал медленно ходить по комнате.

— Мы были рядом с ведьмой. Говорили с ней. Ксения, вы влезли к ней в голову. Я допрашивал её несколько дней подряд. Аделаида прямо сказала: после таких вещей остаётся след.

Он остановился у окна.

— И сейчас этого следа на нас ещё больше.

Я почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Да, чёрт побери, да.

Матвей помолчал ещё несколько секунд, потом резко принял решение:

— Я отправлю туда людей.

— Кого?

— Левицкого, Сурикова.

И ещё двоих из управления. Пусть осмотрят дом. Николашу.

Он повернулся ко мне.

— А мы закончим с ведьмой.

Я медленно опустилась обратно на стул.

Внутри всё протестовало против этого решения. Но я понимала: он прав.

Матвей подошёл к столу, взял письмо ещё раз и тихо произнёс:

— Мне тоже очень тяжело не ехать сейчас же. Но Если это связано с ней нельзя терять время.

Глава 33

Матвей достал маленькую жестяную коробочку. Внутри оказался серый мелкий пепел, смешанный будто бы с толчёной солью и какими-то сухими травами. Запах от него шёл странный — горький, дымный, с едва уловимой сладостью полыни.

— Руки давайте, Ксения Дмитриевна, — коротко велел он.

Я послушно сняла перчатки. Он обмакнул палец в пепел и быстро начертил у меня на внутренней стороне запястья какой-то знак — две пересекающиеся дуги и короткую черту посередине. Пепел оказался неожиданно холодным.

— Это что? — спросила я.

— Чтобы не липло, — буркнула он, уже рисуя такой же символ на своей ладони. — Не защита. Так заслонка временная. Как дверь подпереть табуреткой. Это мне куратор Лиходеевой посоветовал. Говорит, помогает больше психологически, но

Встретившись с Аделаидой и Лачиновым мы поздоровались наспех. Видно было, что все нервничали.

Я откашлялась.

— Давайте проговорим меры предосторожности. Не говорите с ней без необходимости. Не смотрите в глаза, особенно если сама начнёт говорить. И если вдруг покажется, что слышите кого-то знакомого — не отвечайте.

— Кого знакомого? — нахмурился Матвей.

Я пожала плечами.

— Кого угодно. Такая дрянь может копаться в голове.

Он понял меня — мы думали об одном и том же.

В подвал, где содержалась ведьма, мы спускались молча.

Впереди шёл Матвей с лампой в руке. За ним — Аделаида, неожиданно серьёзная и тихая. Ни привычных смешков, ни бойкой болтовни. Только быстрые шаги и чуть напряжённые плечи. Замыкал шествие Лачинов.

Я смотрела на затылок Матвея поверх чернявой головы Аделаиды, переживая за него. После ранения он всё ещё быстрее уставал, чем хотел показывать. Но за последние дни заметно окреп. Цвет вернулся в лицо, движения снова стали уверенными, только временами, когда он думал, что никто не смотрит, рука всё-таки непроизвольно ложилась на бок под сюртуком.

Подвал встретил нас влажным холодом. Где-то далеко капала вода. Я невольно замедлила шаг.

Женщина сидела за решёткой почти неподвижно.

В первый миг мне показалось, что камера пуста. Настолько она была бесцветной. Не в одежде даже дело — в ней самой. Лицо сероватое, словно припорошённое пеплом. Волосы спутались под тёмным платком, несколько прядей прилипли к вискам. Руки лежали на коленях.

Ни злости. Ни страха. Ничего.

Но стоило мне посмотреть чуть внимательнее, как по спине медленно пополз холод. Нет. Что-то там всё-таки было. Не пустота. Скорее ощущение, будто тело занято кем-то чужим.

Матвей обернулся на меня, вгляделся.

— Всё хорошо?

— Пока не знаю, — тихо ответила я.

Аделаида подошла ближе к решётке.

Я отошла чуть в сторону, не мешая ей работать.

Она двигалась очень быстро. Не суетливо — именно быстро.

Карты ложились на пол рядом с зажжённой свечой одна за другой почти без пауз. Тонкие пальцы мелькали над ними так ловко, будто она и не касалась их.

Лицо Аделаиды изменилось. Исчезла живая мимика, и эта её лукавая улыбка. Взгляд стал сосредоточенным, даже тяжёлым.

Было похоже, что будто она слушала кого-то, кого кроме неё здесь никто не слышал.

Свеча затрещала. Я поморщилась от запаха. Как будто палёной шерстью завоняло. И ещё чем-то сладковатым. Тошнотворным.

Дым не поднимался вверх. Он расползался по полу длинными серыми языками, цепляясь за сапоги, за ножки стульев, за прутья решётки, как живой.

Матвей тоже заметил это. Я увидела, как он нахмурился, а на лице выразилось отвращение. В тот же самый момент во мне резкими толчками стала подниматься тошнота и я непроизвольно приложила руку в перчатке ко рту.

Черты лица Аделаиды заострились, на лбу выступили крупные капли пота — она, кажется, не замечала этого.

— Аделаида, — негромко произнесла я. — Может быть, достаточно?

— Не мешайте! — Ответ прозвучал резко.

Но меня удивил даже не тон. А то, что голос у неё словно стал другим. Более низким.

Карты вдруг дрогнули. Сначала одна. Потом сразу несколько. Я отчётливо услышала, как Матвей за моей спиной тихо выругался.

Аделаида продолжала что-то шептать. Слова я разбирала плохо. Отдельные обрывки. Что-то про кровь, воду, имя рода.

И вдруг меня словно ударило. Не физически — просто на мгновение стало невозможно вдохнуть. Я резко схватилась за стену. Перед глазами потемнело.

Матвей сразу оказался рядом.

— Ксения?

Я покачала головой.

— Всё нормально.

Но это было неправдой. Потому что я снова почувствовала тот знак. Не увидела — именно почувствовала. Как будто кто-то приложил раскалённое тавро к коже лба.

Я зажмурилась. И в ту же секунду увидела их. Между нами, вокруг ведьмы, толпой, кучкуясь,

Женщины, девушки. Испуганные. Плачущие. Покорные.

Они ощущались внутри этой тяжёлой вязкой пустоты, окружавшей ведьму.

Меня вдруг прошиб настоящий животный ужас. Она не просто вытягивала из них силы. Она оставляла внутри часть себя. Или забирала часть их. Расчленяла души.

Я не могла пока понять.

В этот момент ведьма резко подняла голову. Свеча вспыхнула так ярко, что у меня заболели глаза, как будто я долгое время в упор смотрела на сварку.

Прутья решётки начали медленно краснеть.

Кто-то из охраны выдохнул:

— Господи, помилуй, спаси и сохрани

Жар ударил в лицо волной. Я инстинктивно отступила, прикрывая глаза рукой. Но страшнее жара было другое.

Давление. Словно что-то огромное пыталось пролезть внутрь моего сознания. Снова знак. На этот раз он не ударил резко. Он будто медленно проступал из темноты и состоял из дрожащего воздуха, как плывут предметы на жарком солнце.

Матвей сжал мою руку.

— Не смотрите, — тихо сказал он.

Лачинов рванулся к Аделаиде, инстинктивно желая заслонить её.

Женщина за решёткой вдруг дёрнулась всем телом и впервые за всё это время её взгляд стал живым.

И я даже не сразу поняла, что именно меня так напугало. Не крик. Не судороги. А человеческое выражение лица.

Будто кто-то на мгновение вынырнул из глубины.

Настоящий человек. Испуганный. Измученный.

Она смотрела прямо на Аделаиду.

И в этом взгляде было столько ужаса, что у меня внутри всё похолодело.

Я уже почти не слышала слов.

Только видела: как ветер швыряет карты по полу, как рассыпается соль, как шипит свеча и Аделаида сжимает её рукой, гася рукой пламя. Как она, побледневшая до синевы, всё равно продолжает стоять перед решёткой.

Потом ведьма закричала. Я никогда не слышала ничего подобного. То был даже не человеческий крик — звериный.

Матвей резко шагнул вперёд и схватил Крестовскую.

— Всё. Уходим.

Вяземский тащил Аделаиду назад за плечо, но она пыталась вырваться. Павел Николаевич крепко держал её с другой стороны, а я помогала.

Аделаида дрожала так сильно, словно её трясло в лихорадке.

— Я должна ещё

— Хватит, — жёстко сказал Матвей, почти крикнул.

Впервые за всё время я услышала в его голосе настоящий страх. Не за расследование. Не за дело. За нас.

Мы почти силой вывели Аделаиду из подвала.

Наверху оказалось холодно. Я только здесь поняла, насколько душно было внизу.

Аделаиду трясло.

Лачинов снял с себя перчатки и начал растирать ей ладони.

Матвей молчал. Только смотрел куда-то в сторону двора, хмуро и сосредоточенно.

Я подошла ближе. Меня ещё тошнило, рот как будто был наполнен какой-то кислятиной.

Несколько секунд мы стояли рядом молча.

Потом я тихо сказала:

— Она там не одна.

Матвей медленно повернул голову.

— Что вы имеете в виду?

Я попыталась подобрать слова, но выходило плохо.

— Мне кажется она уже не понимает, где заканчивается она сама. Там такое месиво внутри.

Матвей долго ничего не отвечал.

А потом очень тихо произнёс:

— Значит, всё хуже, чем мы думали. Давайте мы отвезём вас домой, Аделаида Петровна.

Та молча замотала головой и взглянула на меня.

Я мгновенно сообразила и сориентировалась.

— Нет, Матвей Сергеевич. Сейчас не домой нужно. А в кабак. Дамам нужно выпить чего-нибудь покрепче.

Аделаида улыбнулась всё ещё белыми губами:

— Во, Ксения. Наш человек. Действительно, Матвей Сергеевич, Павел Николаевич.

Матвей несколько изумлённо глянул на нас, но, пожав плечами, кивнул на экипаж:

— Пожалуйста, дамы. Как прикажете. Что пить будем?

— Коньяку бы сейчас граммов двести, — произнесла Аделаида, всё ещё вздрагивая.

— Триста, — поправил Лачинов.

— Согласна, — кивнула я. И мы поехали.

Трактир оказался недалеко — из тех старых петербургских заведений, где одинаково легко можно было встретить и чиновника средней руки, и картёжника, и актёра после спектакля, и беспризорников, имеющих лишь пятак на чай.

Едва мы вошли внутрь, меня окатило густым теплом, запахом жареного лука, табака, чая и мокрых после улицы пальто.

Полы были натёрты до такого блеска, что отражали свет ламп. Между столиками почти бесшумно скользили половые — мальчишки с прилизанными волосами и полотенцами через руку. Один из них так ловко увернулся от подвыпившего купца, резко отодвинувшего стул, что я невольно рассмеялась.

В углу шумел огромный медный самовар. Из раскрытой кухни доносился звон посуды и чей-то сердитый женский голос.

— Сюда, — скомандовала Аделаида так уверенно, словно бывала здесь ежедневно.

Мы устроились в глубине зала, подальше от кухни. Лачинов помог Аделаиде снять жакет, и та почти сразу уронила голову на спинку диванчика.

— Если я сейчас умру, — мрачно сообщила она, — то хороните красиво.

— Обязательно, — спокойно пообещал Матвей, — но это будет не скоро.

Половой уже стоял рядом.

— Чего изволите?

— Коньяку, — сказала Аделаида. — И побольше.

— И чаю, — одновременно произнесли мы с Матвеем.

Она посмотрела на нас с таким искренним возмущением, что я опять рассмеялась, хотя ледяная дрожь и тошнота ещё не прошли.

— Вы оба ужасные люди. — сообщила она, — после такого кошмарного кошмара — чай.

— Ну нет, лично я тоже буду, — ответила я. Лачинов показал, что само собой разумеется. Матвей был невозмутим.

Коньяк принесли быстро.

Мы чокнулись молча. Аделаида выпила первую рюмку залпом, зажмурилась и шумно выдохнула.

— О-о-о Вот теперь я снова люблю жизнь.

Матвей только покачал головой, чуть улыбнувшись.

Я заметила, что напряжение постепенно отпускает и его тоже.

За соседним столом сидела компания из трёх худых оборванных парней. Один ловко перебрасывал монету между пальцами, второй лениво ковырял вилкой селёдку. Третий хитровато стрелял глазами по сторонам, шумно прихлёбывая чай.

Лачинов кивнул в их сторону.

— О, а этих я знаю.

— Откуда? — спросила я.

— Карманники. Вон тот рыжий однажды у меня неудачно кошелёк стащил.

— И что было?

— Вернул.

— Сам?

— Ага, прибежал. После того как ему несколько ночей кошмарики снились. Я ж говорю: неудачно стащил.

Матвей тихо фыркнул в стакан.

Принесли грибы, пироги и тонко нарезанную холодную телятину.

Аделаида потянулась было к новой рюмке, но я быстро сунула ей в руку маринованный гриб.

— Аделаидочка, милая моя, закуси сначала.

— Не командуйте мной, Ксения Дмитриевна, — очень серьёзно сказала она и тут же послушно отправила гриб в рот.

Через полчаса ей стало значительно лучше.

Щёки порозовели, глаза снова заблестели. Она уже что-то рассказывала половому, активно размахивая руками.

— А знаешь, кто я вообще такая?

— Аделаида, — устало произнёс Лачинов.

— Нет, ты не мешай. Пусть человек угадает.

Половой, явно не первый раз сталкивавшийся с подобными посетителями, сохранял безупречное спокойствие.

— Может, артистка?

— Почти, — важно кивнула она. — А иногда хозяин театра. Как его ик. Режиссёр.

Я поперхнулась глотком коньяка и долго кашляла.

Матвей закрыл глаза

— Господи Аделаида Петровна

— Что «господи»? Дай объяснить человеку. И вообще — я Ивановна. Повтори: И-ва-нов-на!

За окнами давно стемнело. На стеклах дрожал жёлтый свет фонарей.

Шум трактира постепенно сделался уютным. Даже безопасным после того, что мы видели в подвале, не смотря на время от времени буянящих посетителей.

Я только сейчас поняла, насколько сильно устала. Но уходить не хотелось.

Хотелось просто сидеть вот так, среди чужих разговоров, звона посуды и запаха чая.

Аделаида вдруг замолчала. Несколько секунд крутила в пальцах пустую рюмку.

Потом тихо сказала:

— Я кое-что видела.

Мы все разом посмотрели на неё.

Она подняла глаза и в них снова мелькнул тот страх из подвала.

— Дом, — медленно произнесла она. — Где они собирались. Их круг. Я видела его.

— Где? — сразу спросил Матвей.

Она поморщилась.

— Сейчас не скажу. Голова трещит. Спать надо.

Потом вдруг полезла в карман и вытащила короткий оплывший огарок свечи.

Тот самый, который она погасила перед ведьмой. Я сразу узнала его.

— Возьми, — сказала она, протягивая мне свечу. — Посмотри сама. Я знаю, ты увидишь.

Я осторожно взяла огарок.

Даже сквозь перчатку чувствовалось что-то неприятное. Через некоторое время мы всё-таки поднялись. Аделаиду покачивало, однако она нашла в себе силы крепко обнять меня на прощание. Потом что-то сонно пробормотала Лачинову в плечо, пока он помогал ей сесть в экипаж.

Мы с Матвеем остались вдвоём. Ночной воздух оказался прохладным. Я плотнее запахнула лёгкое пальто. Мы шли до моего дома пешком — было недалеко.

У подъезда он спросил:

— Подняться с вами?

Я покачала головой, сжимая в кармане огарок.

— Нет. Я, пожалуй, всё-таки посмотрю, что там за информация. Мне лучше одной будет. Да и поздно уже.

Матвей несколько секунд внимательно смотрел на меня.

Потом чуть улыбнулся.

— Спорить не стану. Мне тоже хорошо бы вернуться. Возможно, из имения есть новости.

Он наклонился ко мне прежде, чем я успела что-то ответить. Поцелуй получился коротким, но таким тёплым, что у меня вдруг защемило внутри от нежности.

— Не засиживайтесь до утра, Ксения Дмитриевна, — тихо сказал он. — Отдохните как следует.

— И вы тоже.

Я поднялась к себе, всё ещё чувствуя на губах его дыхание и холод воскового огарка в ладони.

Глава 34

Я долго не решалась зажечь лампу.

Так и сидела в полутёмной гостиной, не снимая лёгкого весеннего пальто, положив огарок свечи на стол перед собой. Маленький, неровный кусок воска с потёками сажи казался совершенно обычным. Но стоило мне только протянуть руку, как внутри снова неприятно дрогнуло.

Словно огарок потянулся ко мне, он даже как будто шевельнулся. На самом деле он лежал неподвижно — дело было в ощущении внутри меня.

Я медленно сняла перчатки. В комнате было тихо. Только где-то на кухне чуть потрескивала остывающая печь.

Придвинув лампу ближе, я осторожно взяла свечу в ладонь. Холодная, как кусок ледышки. “Нужно ли её зажечь?” — но додумать я не успела. Настроиться тоже — почти сразу перед глазами всё поплыло. Просто комната качнулась — мягко, медленно — и исчезла.

Сначала была темнота. Потом из неё начал проступать дом — огромный, чёрный. Без единого окна. Он стоял посреди пустого ледяного застывшего поля, как слепой.

Ни света. Ни дыма. Ни звука. Только ветер таскает по земле сухую траву.

Я почему-то сразу поняла, что дом живой. Не в том смысле, как бывают живыми люди или звери. Нет — в нём была энергия. А ещё он ждал.

Меня потянуло ближе. Я не шла, а как бы скользила вперёд, не чувствуя собственного тела.

Дверь дома была приоткрыта. Внутри мерцал тусклый красноватый свет. Я прошла сквозь глухую стену и сразу услышала шёпот. Женские голоса, много, разные.

Они звучали со всех сторон одновременно, накладываясь друг на друга, как вода, льющаяся по камням. Слов было не разобрать.

Дом внутри оказался гораздо больше, чем выглядел снаружи. Высокие потолки терялись во мраке.

В центре зала горел огонь — дым уходил столбом куда-то вверх, теряясь под потолком, который был едва различим.

А вокруг стояли женщины. Молодые. Старые. Совсем девочки. Женщины были богатые, были в лохмотьях и платках, повязанных по-деревенски. Такие разные.

Но лица Лица у всех были одинаковыми. Пустыми.

Я увидела среди них и нашу ведьму. Только теперь она выглядела иначе — не той серой, заторможенной бабой из подвала.

Она стояла прямо у огня — высокая, сутулая. С неестественно длинными руками и горящими ввалившимися глазами. И улыбалась.

Господи. Это было самое жуткое, что я видела в жизни.

Потому что ничего человеческого в этой улыбке не было.

Кожа на её лице вдруг дрогнула. Сначала мне показалось — это тени от пляшущих язычков пламени.

Но потом она подняла руки и начала снимать с себя лицо. Спокойно и неторопливо. Кожа отходила клочьями.

Тянулась и рвалась. Тёмные ошмётки падали ей под ноги.

А она топтала их босыми ступнями.

Я хотела закричать. Хотела отвернуться. Но не могла — это видение полностью сковало мою волю и мне казалось, что если что-то случится, то сопротивляться я не смогу.

Под содранной человеческой маской оказалось что-то жуткое. Костлявое. Слишком широкое для обычного лица. С провалами вместо щёк. Рот растягивался почти до ушей. Зубов было слишком много.

А вот глаза Глаза оставались человеческими. Она смотрела прямо на меня сквозь всех этих женщин, как будто они были бесплотными.

Она знала, что я здесь.

В следующую секунду всё снова дёрнулось. Картины начали сменяться одна за другой — быстро, резко.

Деревня. Зима.

Женщина на коленях в снегу держит мёртвого ребёнка и воет так страшно, что у меня внутри всё сводит.

А за её спиной стоит одна из ведьм. Спокойно наблюдает, склонив голову набок.

Следующее.

Тёмная комната. Молоденькая девушка захлёбывается кровью на полу. Старуха чертит что-то этой кровью по доскам.

Следующее.

Лес.

Трое мужчин тащат к костру связанную женщину, остальные стоят смотрят сурово, осуждающе. А ведьма рядом улыбается и шепчет одному из них что-то на ухо.

Следующее.

Дом. Пожар. Крики. Кто-то ломится в запертую дверь изнутри. И снова женщины вокруг огня

Я начала задыхаться от дыма. Это длилось веками.

Не одна ведьма. Не две. Целые родовые ветви этих тварей сходились в одну. Они передавали друг другу что-то.

Знание? Силу? Проклятие? Я не могла уловить.

Но главное было даже не это. Они не боялись людей вообще. Люди для них были скотом. Сосудами. Мясом для их чёрных душ.

Снова картина — женщины

Кожа становилась серой. Волосы тускнели. Она слабела прямо у меня на глазах. А женщины, наоборот, словно оживали. Выпрямлялись. Улыбались. Молодели.

И в центре круга стояла наша — та самая главная. Без лица, без кожи, утратившая и отбросившая человеческий облик.

Она подняла голову. И вдруг я поняла, что смотрит она уже не на ту девушку, а на меня.

Меня словно ударило её взглядом. Так сильно, что я задохнулась снова и каким-то нечеловеческим усилием воли вырвалась из этого кошмара.

Дом исчез. Огонь исчез.

Я резко пришла в себя и обнаружила, что сижу на полу возле стола. Лампа едва горела тусклым крохотным огонёчком пламени. В комнате было очень холодно.

Судорожно вдохнув, я поняла, что всё ещё сжимаю огарок свечи в ладони и с отвращением отбросила его. Пальцы болели так, будто я держала раскалённое железо.

Меня трясло, а всё тело болело, как избитое.

Медленно поднявшись, я подошла, пошатываясь, к зеркалу, чтобы убедиться, что я осталась собой.

Отражение моё было ужасным — под глазами залегли багровые тени, волосы повисли безжизненно, щёки ввалились, как у старухи.

Но испугалась я сейчас не этого, а того, что мы до сих пор не знаем, как это отродье уничтожить. Правда у меня была надежда, что это может знать Аделаида.

А сейчас нужно было успокоиться и абстрагироваться от всего этого кошмара.

Я стала готовиться ко сну, стараясь не думать вообще ни о чём. Только следовать привычным нехитрым алгоритмам: помыться, высушить и расчесать волосы. Согреть постель, чтобы хоть как-то унять липкую противную дрожь.

Свечу я не стала даже в руки брать, чтобы выбросить. Пнула ногой, чтобы не валялась посередине комнаты в сторону.

Я делала мелкие бытовые дела, чтобы оттянуть момент, когда нужно будет лечь и закрыть глаза. Казалось, что меня моментально затянет в тот слепой дом без окон и вновь меня найдёт ведьма своими жуткими, так похожими на человечьи, глазами и будет вытягивать душу — медленно и мучительно.

Кое-как мне удалось забыться нервным сном. Разумеется, снились кошмары и я просыпалась с криком. А рано утром поехала к Аделаиде Крестовской на Лиговку.

ехать на Лиговку с извозчиками «от случая к случаю» я не собиралась. Слишком уж много про неё рассказывали. Да и я сама знала, что там лучше не задерживаться без нужды, особенно женщине одной.

Поэтому я наняла небольшую закрытую бричку сразу на весь день. Возница — широкоплечий молчаливый мужик в потёртом армяке — только покосился на меня, когда я назвала пункт назначения. Точный адрес был мне неизвестен.

Чем дальше мы ехали, тем сильнее менялся город.

Исчезали широкие улицы, нарядные витрины, аккуратные дамы под кружевными зонтиками. Петербург словно постепенно снимал с себя приличное лицо — почти так же, как та ведьма в моём видении.

Лиговка встретила меня сыростью, шумом и каким-то вечным беспокойством.

Здесь всё двигалось.

Кричали торговки. Куда-то тащили телеги. У трактиров уже с утра толпились люди с помятыми лицами.

Мальчишки босиком перебегали дорогу прямо перед лошадьми. У канавы дрались две собаки. Из распахнутых окон тянуло то свежим хлебом, то помоями, то дешёвым табаком.

И при этом улица жила полной жизнью — неопрятно, шумно, нахально.

Я поймала себя на том, что всё вокруг рассматриваю с каким-то странным любопытством.

Вот женщина в ярко-зелёной шали с рыбиной в руках ругается с торговцем так яростно, будто сейчас убьёт его этой самой рыбой. Вот старик чистит сапоги, сидя на перевёрнутом ящике, и при этом насвистывает что-то залихватское. Вот компания девушек хохочет так громко и вызывающе, что прохожие невольно оборачиваются.

И всё это — рядом с полуразвалившимися домами, серыми заборами, мутными лужами и грязью у обочин.

Мне несколько раз пришлось выглядывать из брички и спрашивать дорогу.

— А где тут салон Крестовской?

Кто-то ухмылялся, нагло разглядывая меня. Кто-то суеверно крестился при упоминании салона.

Наконец, удалось поймать босоногого мальчишку в женской длинной драной кофте в заплатках, который стрелял монетки у прохожих, выпрашивая “на пропитание” заливистым бодрым голоском.

Показав ему издалека пятачок, я следила, как он шустрым зайцем перебегает дорогу прямо под колёсами повозок и экипажей.

— Это которая ведьма, что ли?

— Гадалка, — сухо поправила я.

— Знаю, барыня, знаю! Рупь давайте — провожу до самых дверей.

— Я вот тебе дам рупь! — замахнулся на него мой возница.

Мальчишка отскочил, ничуть не испугавшись, и выжидательно уставился на меня, прищурив один глаз. Был он похож при этом то ли на галчонка взъерошенного, то ли на воронёнка.

— Оставь, — сердито сказала я вознице, — рупь, так рупь.

— Впереди бежать, али в карету к себе посадите? — деловито подтянул ветхие штаны пацанёнок.

Я подумала мгновение.

— Полезай на козлы, — велела ему, и тот, присвистнув с восторгом метнулся обегать экипаж.

Аделаида встретила меня, держась за голову.

— А, это ты. Знала, что прибежишь, после свечки. Ох ты, как в голову вступает.

— Что, мигрень? — не поняла я сразу. Потом дошло.

Девушку мучало жесточайшее похмелье. Впрочем, после того, что я увидела собственными глазами этой ночью — было неудивительно так наклюкаться. Как говорится: ноль осуждения и полное понимание.

— Чай будешь? — слабым голосом спросила меня Аделаида, не отпуская руки от виска.

— Давай-ка ты приляг, а я заварю, — посочувствовала я. — Где у тебя что?

Заваривая чай я рассказала, что видела и чувствовала.

Аделаида слушала внимательно, морщась время от времени от головной боли.

— Её нужно уничтожить, — сказала я твёрдо. — Ты только научи меня как — я попробую сама

— Не ерунди, — отмахнулась Аделаида, сжимая виски, — какой там сама. Вдвоём бы сдюжить. И то Сама же видела, какая тварюга опасная.

Я поразмышляла. Да, опасная. А вдруг кроме нас этого вообще никто не сможет сделать. Не обнаружили же её раньше. Сколько душ погубила, отродье!

— Чего сказала? — Аделаида поднялась, чтобы налить себе ещё чаю.

Оказывается, я, задумавшись, бормотала всё это вслух.

— Давай я расклад сделаю, посмотрим, что покажет. — Аделаида ловким, уже привычным мне жестом достала колоду. Казалось, что она материализуется в руке у неё каждый раз сама собой.

Я поднялась.

— Знаешь что? Ты делай, а я поеду к Матвею и попробую сегодня же опросить тех баб, которых “наше” отродье завербовало. Может знают, где этот проклятый дом? Если я правильно понимаю, нам его искать нужно?

— Всё верно ты понимаешь. Это её место силы, там и обряд совершать. Давай тогда, удачи.

Мы помолчали, собираясь с мыслями. Потом так же молча обнялись и я вышла.

Возница мой дремал на козлах, привалившись уютно боком и приоткрыв рот.

— Поехали, — коротко скомандовала я, назвав адрес Управления.

Глава 35

Я проснулась как тогда, в том времени — за несколько секунд до того, как прозвенел бы будильник. А через мгновение в дверь позвонили.

Я вскочила и побежала к двери.

Матвей стоял на пороге, слегка усталый, в пыльном сюртуке. Видно было, что дома он не ночевал.

— Простите, Ксения, — негромко сказал он. — Закрутился. Хотел ещё ночью приехать.

Он шагнул внутрь, снимая перчатки.

— Но вы, как обычно, нашли себе неприятности раньше, чем я освободился, верно ведь?

Несмотря на шутливый тон, в голосе слышалось беспокойство.

Я хотела ответить что-нибудь в подобном тоне, но вместо этого вдруг почувствовала, насколько это неуместно.

Матвей заметил это сразу. Всегда замечал. Он взял мою руку и медленно поднёс к губам. Поцеловал кончики пальцев — я включила уже привычный барьер, чтобы не подсматривать его изнутри.

Хотелось быть просто человеком, безо всяких там даров.

Рядом с Матвеем было так просто. Так привычно.

И от этого признания себе почему-то защипало глаза.

— Ксения Дмитриевна...

Я подняла на него взгляд. Улыбка исчезла с его лица.

Он внимательно посмотрел на меня, словно пытался понять что-то, чего я сама ещё не могла выразить словами.

Потом свободной рукой коснулся моей щеки. Провёл пальцами вдоль виска. Легко убрал выбившуюся прядь волос.

— Что с вами?

Я невольно прикрыла глаза от этого прикосновения.

Господи. Как же хорошо было просто стоять рядом с ним.

После всего увиденного. После той ночи. После этого проклятого огарка.

— Это было так страшно? — тихо спросил он. Именно спросил. Не «что вы увидели». Не «что произошло».

А именно это. Словно уже знал ответ. Я шагнула ближе и уткнулась лбом ему в плечо.

На мгновение показалось, что если простоять так достаточно долго, то весь ужас последних суток исчезнет сам собой.

Матвей обнял меня без слов. Одной рукой осторожно прижал к себе. Я слышала, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно.

Так, как будто в мире всё ещё существовал порядок.

— Матвей... - пробормотала я.

— М-м?

— Милый мой

Он чуть сильнее сжал объятия.

Я никогда не называла его так вслух. Наверное, поэтому он сразу насторожился.

— Да что же там такое, чего мы ещё не видели, Ксения?

Несколько секунд я молчала. Подбирала слова. Но слов всё равно не хватало.

Как рассказать человеку, что ты заглянула в бездну?

Что увидела зло настолько древнее, что оно уже перестало казаться человеческим?

— Ты не представляешь, насколько это страшно, — наконец сказала я.

Голос прозвучал глухо.

— Представь самое ужасное, что только можешь вообразить. А потом пойми, что всё это существует здесь и сейчас, и всегда.

Матвей медленно погладил меня по волосам.

— Расскажи, милая. Я постараюсь понять.

— Я видела их.

— Ведьм?

— Нет. — Я покачала головой. — Не только. Была одна, но дальше

Я отстранилась и посмотрела ему в лицо.

Серые глаза внимательно смотрели на меня. Сейчас он был уже не просто возлюбленный, а начальник одной из стражниц. Мы теперь были на службе.

— Что именно вы увидели?

Я подошла к столу

А на полу, прикрытый полотенцем всё ещё лежал огарок свечи.

От одного взгляда на него по спине пробежал холодок.

— Этот дом.

— Дом?

— Без окон.

Я медленно провела ладонью по лбу.

— Будто слепой. Понимаешь? Огромный. Чёрный. И внутри...

Горло внезапно пересохло. Матвей молча налил мне воды.

Я сделала несколько глотков.

— Внутри был шабаш.

Он не перебивал. Не торопил. И от этого говорить становилось легче.

— Там были десятки женщин. Может быть, сотни. За разные годы. За разные века. Я даже не знаю.

Я поставила стакан обратно. Пальцы дрожали.

— А потом я увидела её.

— Нашу ведьму?

— Да.

Я поморщилась.

Даже вспоминать это было трудно.

— Только без человеческого лица.

Матвей нахмурился.

— Что значит без лица?

— Она его сняла.

Тишина.

Только часы на стене продолжали мерно отсчитывать секунды.

— Сняла? — переспросил он.

Я кивнула.

— Как маску. Содрала с себя клочьями и бросила под ноги.

И впервые за весь разговор увидела в его глазах настоящий ужас. Потому что он понял: я не преувеличиваю. Я не просто испугалась.

Я действительно увидела нечто такое, чего видеть не следовало бы никому.

— Матвей.

Я подошла к нему снова.

Взяла его за руку.

— Нам нужно действовать как можно скорее.

Он молчал.

— Это не просто ведьма.

— Я уже понял.

— Нет. Не понял.

Я покачала головой.

— И я до конца не поняла. Но там что-то гораздо хуже. Намного хуже. Там бездна этой нечисти, поверь мне.

Он несколько секунд смотрел мне в глаза.

Потом медленно накрыл мою руку своей.

— Хорошо.

В его голосе появилась та спокойная твёрдость, за которую я когда-то и полюбила его. Не считая его глаз, с такой любовью смотревших на меня из глубины веков.

— Тогда будем действовать быстро.

И только после этого я впервые почувствовала, что мне действительно стало немного легче.

Я опустилась на диван и невольно потерла виски.

Голова уже не болела так, как ночью, но где-то глубоко внутри всё ещё оставалось ощущение тяжёлого чужого взгляда.

Матвей заметил это сразу.

— Аделаиде нужно помочь, — сказала я.

Он сел рядом, чуть повернувшись ко мне.

— Я уже сделал всё, что возможно.

— А что? Как хорошо, когда можно помочь

— Я уже послал к ней Левицкого.

Я подняла голову.

— Степана Ильича? Он уже вернулся?

— Да.

В уголках его губ появилась едва заметная улыбка.

— Если кто-то способен поставить на ноги человека после встречи с любой дрянью, то это он.

— Она ему ещё голову заморочит.

— Непременно, я уже это понял.

— И карты предложит.

— Тоже не сомневаюсь. А он будто бы против.

Несколько секунд мы оба молчали.

Я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь.

После всего пережитого это казалось почти невозможным.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— За что?

— За то, что всегда успеваешь подумать обо всех.

Он только качнул головой.

— Не обо всех.

Я почувствовала, как его пальцы осторожно переплелись с моими.

Сердце предательски дрогнуло.

Господи.

Когда это простое прикосновение успело стать для меня чем-то настолько важным?

— Как наш мальчик? — спросила я. — Что Анна Петровна? Всё в порядке?

Матвей сразу посерьёзнел.

— Лучше.

Я облегчённо выдохнула.

— Слава

— Левицкий осмотрел его вчера.

— И?

— Сказал примерно то же, что и я предполагал. Мальчика не тронули физически. Его оморочили.

Я нахмурилась.

— Он уже говорит?

— Немного.

— Узнал бабушку?

— Да.

— А в себя прийдет? Скажи, Матвей, что да! — на мои глаза навернулись слёзы.

На этот вопрос Матвей ответил не сразу.

— Да.

Только теперь я поняла, насколько сильно он переживал. И продолжает переживать.

— Значит, всё будет хорошо.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Надеюсь.

Потом вздохнул и провёл ладонью по лицу. Усталость всё-таки давала о себе знать.

— Хотя теперь я понимаю, что времени у нас меньше, чем казалось. Потому что эта история уже вышла далеко за пределы нескольких деревенских женщин. И даже падёж скота То, что мы узнали — страшнее.

— Да.

— И если вы правы...

— Я права.

Он кивнул.

— Если вы правы, то затягивать нельзя.

В комнате повисла тишина. За окном проехала телега. Где-то в доме хлопнула дверь.

Я некоторое время смотрела на огарок свечи, лежавший на полу.

Потом сказала:

— Мы же собирались ехать завтра?

— Да.

— Значит, завтра и поедем.

Матвей слегка нахмурился. Очень знакомое выражение.

Обычно оно появлялось за секунду до того, как он начинал со мной спорить.

— Ксюша..

— Нет.

— Вы даже не знаете, что я хотел сказать.

— Знаю.

Он хмуро усмехнулся.

— И что же?

— Что вы поедете с нами.

— И что в этом не так?

— Нет.

— Почему?

Я поднялась с дивана и подошла к окну.

Несколько секунд смотрела на улицу. Потом медленно покачала головой.

— Потому что вам туда нельзя.

Я чувствовала его взгляд спиной.

— Объясните.

— Я не могу объяснить это логически.

— Попробуйте. — в его голосе чувствовалась сталь и страх за меня одновременно.

Я повернулась.

— Матвей, она ненавидит мужчин.

— Ведьма?

— Нет. То, что стоит за ней. Это же не просто существо, это страшная сила, там столько накопилось

Собственные слова прозвучали жутковато.

Но именно так я это ощущала.

— Все видения были одинаковыми. Женщины. Только женщины. Круг женщин. Жертвы-женщины. Исполнительницы-женщины.

— И что это значит?

— Что она работает через них.

Я медленно подошла обратно.

— Мужчины для неё не сосуды. Не инструмент. Не часть круга. Она их просто уничтожает. Как мусор.

Матвей некоторое время молчал.

— Вы уверены?

— Она вам горло перегрызет — вы и пикнуть не успеете. А мы ей нужны — она попытается нас перебороть

Я помолчала и покачала головой.

— Я чувствую именно это.

Матвей опустил взгляд на наши сцепленные руки.

Потом тяжело вздохнул.

— Вот как мне оставить вас одну? И Аделаиду. Как? Вы предлагаете отправить вас вдвоём?

— Вот так. Меня и Аделаиду.

— К дому, который может оказаться логовом многовекового ведьминского круга?

— Именно.

Матвей закрыл глаза на пару секунд, потом открыл снова.

— Вы хотя бы представляете, насколько тяжело мне сейчас согласиться?

Я подошла совсем близко.

Осторожно коснулась его щеки.

— Представляю.

— Нет, не представляете.

Он накрыл мою ладонь своей. И вдруг улыбнулся устало, почти обречённо.

— Хорошо. Нам ведь Аделаида предсказала, что всё будет хорошо. И детей, и я буду верить.

— Правда?

— Правда.

— Вы нас отпускаете?

— Нет.

Я растерянно моргнула.

— Что?

— Я просто понял, что запретить вам всё равно не смогу.

И только после этого я тихо рассмеялась уже по-настоящему.

Утро следующего дня выдалось серым и тихим.

Небо затянуло низкими облаками, из-за которых весь город казался выцветшим, словно нарисованным углём на старой бумаге.

Страшно мне было очень. И дело было даже не в ведьме.

Не в доме. Я боялась оказаться в зубах этой твари, проиграть ей.

Когда мы с Матвеем вышли из подъезда, Аделаида уже подъезжала к дому. Повозка остановилась возле тротуара, Павел Николаевич первым спрыгнул на мостовую и подал ей руку. Она приняла помощь исключительно из вежливости и тут же направилась к нам, оставив его стоять с тем выражением лица, какое бывает у людей, прекрасно понимающих, что отговорить нас равно не получится. Видимо, он пытался сделать это долго и безуспешно.

Матвей помог мне сесть в экипаж, поправил край пледа на коленях и задержал мою руку чуть дольше, чем следовало.

— Будьте осторожны.

— Постараюсь.

— Я верю в тебя, — сказал он спокойно, но голос его всё-таки предательски дрогнул.

Рядом уже устраивалась Аделаида. После визита Левицкого выглядела она заметно лучше, хотя бледность ещё оставалась. Зато глаза снова горели тем самым живым любопытством, которое, кажется, невозможно было вытравить никакими ведьмами.

— Если нас там съедят, — бодро сообщила она, поправляя платок, — виноваты будете вы оба.

Матвей только тяжело вздохнул.

— Пообещайте хотя бы не лезть вперёд очертя голову.

— Не можем, — честно ответила Аделаида.

— Даже не удивлён.

Он посмотрел сначала на неё, потом на меня.

— Если что-то пойдёт не так, вы немедленно возвращаетесь.

Я кивнула. Хотя прекрасно понимала, что если всё пойдёт не так, возвращаться может оказаться уже поздно.

Наверное, он понял это по моему лицу. Потому что ничего больше не сказал. Только наклонился и коротко поцеловал меня в висок. Совсем легко, почти невесомо.

Но от этого почему-то сжалось сердце.

— Возвращайтесь, — тихо произнёс он.

Я только сжала его пальцы.

Аделаида деликатно отвернулась к лошадям, делая вид, будто вообще ничего не замечает.

Через несколько минут Матвей отошёл. Я ещё видела его фигуру на мостовой. Тёмный сюртук, прямая спина, светлые волосы. Внимательный взгляд, не отпускающий нас до последнего.

Павел Николаевич настоял, чтобы нас сопровождал опытный возница. Ни я, ни Аделаида спорить не стали — путешествие предстояло неблизкое, а заниматься поисками ведьминского логова и одновременно управлять лошадьми было бы трудновато.

Я поймала её взгляд. Всё было ясно без слов. Без объяснений. Каждая понимала, что чувствует другая.

Аделаида усмехнулась.

— Ну, с Богом?

— С Богом.

Я невольно перекрестилась. Возница щёлкнул поводьями. Лошади побежали быстрее. Так мы отправились к слепому дому.

Глава 36

Я смотрела на мелькающие за окном деревья и невольно вспоминала дом из своих видений — слепой, без единого окна, с тёмными стенами и ощущением чего-то древнего и очень злого, притаившегося внутри.

Когда пролётка наконец остановилась, Аделаида первой спрыгнула на землю и неожиданно принялась стаскивать с себя приличную одежду, оставаясь в куда более удобном для леса наряде. Я только покачала головой. Спорить с ней было бессмысленно.

Дальше пришлось идти пешком. Почти сразу стало казаться, что мы переступили какую-то невидимую границу. Весенний лес остался позади. Здесь деревья стояли чёрные и голые, будто осенью, а между стволами висела такая тишина, что слышно было лишь наши шаги и дыхание.

Я вела нас почти наугад, следуя

Первой странностью оказался огромный черный козёл с загнутыми вверх рогами. Он стоял на ветке старого дерева и смотрел прямо на нас. Мне стало не по себе, и от одного взгляда на него по спине пробежал холод. В его глазах было слишком много понимания. И вообще: как часто приходится видеть козлов на деревьях?

— Нам лучше скорее выйти отсюда, — тихо сказала я.

— Бежим, не хватало получить рогами в живот, — ответила Аделаида с ужасом.

Мы ускорили шаг, а потом и вовсе побежали. За спиной слышался треск веток, чей-то смех и тяжёлое дыхание.

Я бежала вперед, путаясь в полах длинного платья и спотыкаясь о корни деревьев.

Теперь я понимала почему Аделаида так вырядилась, в обычном платье бежать было сложней.

Чем дальше мы бежали, тем картина становилась ужасней, лес словно оживал вокруг нас. Деревья тянули к нам свои скрюченные ветки-руки хватая и цепляясь за одежду и волосы, стараясь ткнуть в глаз или в ухо, капая на голову черной липкой смолой.

Вдруг мне в нос ударил резкий запах гниющей плоти. Перед глазами стали возникать картинки чужой жизни резкими вспышками. Мы оказались в лесу висельников. Их было так много, что не было смысла вести им счет. Жуткие черные, разбухшие, они раскачивались на ветру и провожали нас взглядами. Я всем своим существом чувствовала их боль и ужас, которые они испытали при жизни. Мне захотелось свернуться клубочком, замереть и никуда не двигаться.

Из этого состояния меня выдернула Аделаида.

— Не смотри на них, это морок, — она потянула меня за руку. — Идём быстрей.

Я опустила глаза и пошагала за ней следом, выдыхая из груди всю ту боль, что только что получила от этих несчастных. Обернулась — один из них мне помахал рукой, подмигнул и подвигал вывалившимся языком. Меня чуть не стошнило от увиденной картины.

Висельники исчезло и мы влипли в мерзкую паутину. Она тянулась между деревьями густыми серебристыми нитями, липла к лицу и рукам. Мне всё время казалось, что по ней кто-то ползёт. Хотелось остановиться и стряхнуть с себя эту мерзость, но я боялась потерять направление. Аделаида же не стеснялась выражений, грязно ругалась и хлопала себя то по лицу, то по шее.

— Ненавижу этих тварей, — прошипела она.

А затем из леса вышли дети. Сначала я услышала голоса, потом увидела их самих. Худые, неестественно бледные фигуры с чёрными глазами и странными, ломаными движениями. Одна девочка улыбнулась мне, и вместо зубов в её рту зияла сплошная чёрная пустота.

Они звали нас поиграть, просили остановиться. Манили за собой.

Я крепче сжала руку Аделаиды и пошла вперёд, стараясь не слушать их голоса.

— Пошли в жопу, — выругалась она.

Я была с ней совершенно согласна.

Позади снова раздался смех.

Я обернулась лишь на мгновение и увидела того самого козла. Теперь он стоял на задних ногах, почти как человек, и смотрел нам вслед с такой жуткой улыбкой, что у меня похолодело внутри.

— Не смотри, — резко сказала Аделаида и буквально потащила меня дальше.

Над головой пролетела птица с одним единственным человеческим глазом. Она села на одном из деревьев и стала за нами наблюдать. Я отвернулась и пошла дальше.

Постепенно лес начал редеть. Голоса становились тише. Морок отступал. Я всё яснее чувствовала, что мы приближаемся к цели.

Впереди между деревьями мелькнул свет.

Я раздвинула ветви и первой шагнула вперёд. Мы вышли на поляну.

Здесь всё закончилось. Или, наоборот, только начиналось.

Перед нами раскинулась широкая поляна. Высокая трава лениво колыхалась под ветром, словно поверхность тёмно-зелёного озера. После безумия, через которое мы только что прошли, это место выглядело почти мирным, и именно эта мирность тревожила сильнее всего. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, дыхание никак не желало становиться ровным.

Аделаида остановилась рядом, провела ладонью по лицу и пробормотала, что надеется на более приятное продолжение нашего путешествия. Я только покачала головой. Сомневаться в обратном у меня не было ни малейших причин. И только тогда я увидела дом.

Он стоял на другом конце поляны, не особенно большой, не особенно приметный, но взгляд сразу цеплялся именно за него. Несколько секунд я просто смотрела, не в силах отвести глаза. Это был тот самый дом. Дом из видения. Дом из сна. Дом, который я увидела через огарок свечи. Только в действительности он оказался хуже. Когда-то в нём были окна, но теперь все они были заколочены досками, потемневшими от времени настолько, что почти сливались со стенами. Издали казалось, будто окон нет вовсе. Будто дом ослеп. Слепой дом. Именно так я назвала его ещё тогда, ночью, и теперь это определение казалось единственно верным.

Мы медленно пошли вперёд. Чем ближе подходили, тем сильнее становилось ощущение неправильности происходящего. Вокруг не было слышно птиц. Не жужжали насекомые. Даже ветер словно избегал этого места. Он шевелил верхушки деревьев далеко за нашими спинами, но возле дома воздух оставался неподвижным. В какой-то момент я опустила взгляд под ноги и невольно замедлила шаг. Трава вокруг дома была примята. Но не дорожками и не случайными следами. Землю покрывали круги. Старые и новые, почти исчезнувшие и совсем свежие. Они пересекались, накладывались друг на друга, расходились во все стороны, словно десятки или даже сотни людей годами ходили здесь по одним и тем же маршрутам.

Аделаида тоже заметила их и негромко выругалась. Я была с ней совершенно согласна. Дом постепенно вырастал перед нами, открывая новые детали: почерневшие брёвна, перекошенное крыльцо, остатки резьбы над дверью. Среди них попадались и знаки. Почти стёртые временем, едва различимые, но от одного взгляда на них внутри всё болезненно сжималось. Те же линии. Те же символы. Тот же почерк, который я уже видела возле ведьминого круга. Я попросила Аделаиду ничего не трогать руками. Она тут же заверила, что даже не собиралась. Несмотря на тревогу, я нервно усмехнулась.

Улыбка исчезла сразу, как только я разглядела дверь.

Она была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы между створкой и косяком виднелась узкая полоска темноты. Мы увидели её одновременно и одновременно замолчали. Дом был заброшен. По крайней мере, должен был быть заброшен. Но кто-то открыл эту дверь. Или она всё это время стояла так сама. Второе почему-то казалось ещё страшнее.

Я поднялась на крыльцо первой. Под ногой тихо скрипнула старая доска. Этот звук прозвучал неожиданно громко в окружающей тишине, словно дом до сих пор спал и

Изнутри тянуло холодом. Не сыростью старого здания, не плесенью и не затхлостью, а каким-то другим холодом, который встречается в давно заброшенных часовнях и старых склепах. Я осторожно коснулась двери, собираясь открыть её шире, и в этот момент мне показалось, что где-то далеко внутри дома кто-то сделал шаг. Один-единственный, тихий и неторопливый. Будто нас ждали уже очень давно. И наконец дождались.

Мы с Аделаидой вошли внутрь друг за дружкой, и первое, что я почувствовала — растерянность. После всего, что пришлось увидеть снаружи, после перекошенного крыльца, почерневших брёвен и заколоченных окон я ожидала чего угодно, только не этого.

Дом оказался пуст. Не заброшен — именно пуст.

Широкое помещение тянулось перед нами почти до самой дальней стены. Ни стола, ни лавки, ни печи, ни единой вещи, которая могла бы подсказать, что здесь когда-то жили люди. Голые брёвна стен, потемневшие от времени, крепкие опорные столбы и дощатый пол. Казалось, кто-то однажды вынес отсюда всё до последнего гвоздя, оставив лишь деревянную оболочку.

Я медленно повернулась, пытаясь понять, что тревожит меня сильнее всего.

И поняла не сразу — в доме не было пыли. Совсем.

Обычной, неизбежной пыли заброшенных мест. Она должна была лежать на полу, собираться в углах, серебриться на брёвнах и балках под потолком. Но её не было. Даже на толстых опорных столбах, к которым десятилетиями никто не прикасался, дерево оставалось чистым.

Словно кто-то продолжал следить за этим местом. Или словно время здесь по каким-то причинам остановилось.

От этой мысли мне стало не по себе. Я подняла голову.

И тут же заметила ещё одну странность — в помещении было светло.

Не ярко, не по-дневному, но вполне достаточно, чтобы различать каждую трещину на полу и каждый сучок в старом дереве. Между тем все окна снаружи были наглухо заколочены. Я сама видела это несколько минут назад. Свету попросту неоткуда было взяться. Он не падал сверху. Не пробивался через щели. Не проникал из дверного проёма.

Он словно существовал сам по себе, разлитый по всему дому тонкой сероватой дымкой.

Я невольно шагнула ближе к одной из стен и провела взглядом по брёвнам. Чем дольше я смотрела, тем сильнее становилось ощущение неправильности происходящего. Дом выглядел так, будто ждал нас. Не день и не месяц. Очень давно.

Ожидание чувствовалось здесь во всём: в чистом полу, на котором не осталось ни единого следа, в безупречно сухих стенах, в тишине, которая казалась слишком глубокой даже для заброшенного места.

Даже звуки нашего пути будто остались снаружи.

Здесь царила абсолютная тишина. Не мёртвая. Выжидающая.

Словно сам дом прислушивался к каждому нашему вдоху.

Я поймала себя на том, что говорю шёпотом:

— Тебе не кажется, что здесь кто-то есть?

Аделаида стояла посреди комнаты, медленно оглядываясь по сторонам.

— Кажется, — ответила она после короткой паузы. — Только мне очень не хочется узнавать, кто именно.

Неожиданно Аделаида опустилась прямо на пол. Поставив рядом сумку, она быстро достала колоду карт и на мгновение замерла, прикрыв глазаОдна за другой карты начали ложиться на потемневшие доски пола. Аделаида двигалась быстро, уверенно, будто следовала давно известному рисунку. Вскоре я заметила, что она раскладывает их не просто так: карты постепенно образовывали вокруг нас широкий круг, замыкая невидимую границу между нами и всем остальным пространством дома. Закончив, она ещё раз внимательно осмотрела расклад, слегка поправила одну из карт кончиком пальца и только после этого подняла на меня взгляд.

— Готово. Это наша защита.

Я медленно подошла к стене и, сняв перчатку, провела пальцами по тёмному дереву.

Удар оказался таким сильным, что я даже не успела вскрикнуть. Дом качнулся.

Перед глазами вспыхнуло что-то ослепительно белое, а потом меня буквально отбросило назад. Я налетела на Аделаиду так, что мы обе едва удержались на ногах. Несколько секунд я не могла вдохнуть.

Казалось, что внутри меня что-то хрустнуло и стало больно дышать. Но в данную минуту было не до этого.

— Ксения! — Аделаида схватила меня за плечи. — Что случилось?

Я подняла на неё взгляд. Наверное, выглядела я не лучшим образом, потому что её лицо заметно побледнело.

— Он живой, — выдохнула я.

— Кто?

— Дом, кто ещё.

Глупо прозвучало. Но других слов у меня не нашлось.

Я снова обернулась к стене. Обычное старое дерево. Те же брёвна. Те же тёмные следы времени. Только теперь я знала.

Он слушал. Он помнил. Он смотрел.

Не глазами. Не так, как смотрят люди. Но всё равно смотрел. И что-то внутри этого дома давно уже знало о нашем появлении.

— Становись спиной ко мне. — голос Аделаиды зазвенел, когда она держала меня, чтобы я устояла не ногах.

— Зачем?

— Будем бить даром.

Я даже моргнула от неожиданности.

— Чем будем бить?

— Даром.

— Аделаида, я не боец.

— Знаю. Не важно, просто послушай меня.

— Нет, ты не понимаешь. Я умею видеть. Иногда чувствовать. Иногда проваливаться в чужие воспоминания. Иногда читать мысли людей, когда они мне совсем не нужны. Но я понятия не имею, как кого-то бить даром.

— Прекрасно.

— Что прекрасного?

— Значит, сегодня научишься.

— Очень своевременно.

— Ксения, не время! Ты поверь мне, как верила раньше.

Я подняла голову.

В её голосе больше не осталось ни капли иронии.

— Я не знаю, почему. Но чувствую, что надо сделать именно так.

Я невольно усмехнулась.

Когда-то точно такими же словами я объясняла свои решения Матвею.

И ведь работало.

— Ладно, — ответила я. — Допустим. И что дальше?

— Закрой глаза.

Мы встали спиной друг к другу. Я почувствовала её плечи. Тёплые.

Почему-то именно это помогло собраться.

Дом вокруг нас казался огромным. Намного больше, чем должен был быть. Более того, мне вдруг стало трудно определить расстояние до стен. Они словно начали отодвигаться всё дальше и дальше. Пространство расползалось во все стороны, как ткань под невидимыми руками.

Я зажмурилась сильнее. Нет. Не смотреть. Не анализировать. Не бояться.

Просто сделать то, о чём просила Аделаида.

Вытолкнуть дар. Вот только как? Несколько секунд ничего не происходило.

Потом я вдруг почувствовала знакомое покалывание в кончиках пальцев, тот самый шепот. Точно такое же возникало перед видениями. Только обычно оно приходило извне. Теперь же поднималось изнутри.

Сначала кончики пальцев, потом ладони, запястья.

По рукам словно потекла тёплая вода. Медленно, неотвратимо, поднимаясь всё выше к локтям.

К плечам, к горлу, к самому сердцу.

Мне показалось, что я стою внутри невидимой волны.

Она росла, набирала силу, наполняя каждую клеточку тела.

И впервые в жизни я не

Дом содрогнулся. Где-то наверху жалобно застонали балки. Пол под ногами дрогнул.

По стенам пробежала едва заметная рябь, словно старое дерево вдруг стало поверхностью воды.

За спиной резко вдохнула Аделаида. Я почувствовала, как её рука нашла мою и крепко сжала пальцы.

— Ксения... - почти шёпотом сказала она. — Ты видишь?

Я видела. Карты. Все карты вокруг нас. Они больше не лежали на полу. Каждая приподнялась на несколько вершков. Они медленно кружились вокруг нас против часовой стрелки, словно подхваченные невидимым течением. Изображения на них дрожали и двигались, как живые.

— У нас получается, — выдохнула Аделаида.

И в этот момент я поняла, что происходит не только со мной. Что бы она сейчас ни делала своим даром, это требовало от неё не меньше сил.

Дом снова вздрогнул. На этот раз сильнее.

И мне вдруг показалось, что где-то в самой глубине старых стен кто-то очень медленно открыл глаза.

Глава 37

Карты до этого медленно кружили над полом, но теперь кольцо сжалось, стало плотнее. Я не могла оторвать от них взгляд. От старых потёртых карт исходило странное ощущение силы, накопленной за долгие годы чужих судеб, вопросов и ответов.

В следующую секунду дверь с такой силой ударилась о стену, что весь дом содрогнулся. Внутрь ворвался ледяной порыв ветра, а вместе с ним — стая ворон. Огромные чёрные птицы заполнили пространство под потолком. Их крылья с шумом рассекали воздух, красные глаза вспыхивали в полумраке, а хриплые крики отражались от стен и множились эхом. Мне показалось, будто дом пытается слиться с этой живой чёрной бурей.

Я невольно прижалась к Аделаиде сильнее. И только потом поняла, что вороны лишь расчищали дорогу той, кто шла следом.

Она появилась не через дверь: воздух загустел, серый свет внутри помещения потемнел, и из этой странной полутьмы начала собираться женщина. Сначала я увидела распущенные седые волосы, потом тонкую руку с перстнем, потом чёрное платье, будто сотканное не из ткани, а из сажи и старой тени. Лицо проступило последним. Острые скулы, тонкие губы, сеть морщин и глаза, в которых зелёный огонь горел так ровно, будто его кто-то бережно поддерживал веками. Голос её прозвучал не изо рта. Он прошёл по потолку, по брёвнам, поднялся из-под пола и вернулся к нам со всех сторон сразу.

— Какие приятные гости. Я ждала вас.

Аделаида, стоявшая рядом со мной внутри круга карт, чуть крепче сжала мою руку. Я почувствовала, как напряглись её пальцы, но голос её прозвучал почти ровно:

— Не могу сказать, что взаимно.

Ведьма рассмеялась. Смех её был слишком лёгким для этого дома и оттого особенно неприятным. Он не звенел, а будто скользил по стенам, оставляя после себя холод.

— Этот дом не просто жилище, милые мои. Это место силы. Оно давно не получало настоящей жертвы.

— Не надо лгать, — сказала я прежде, чем успела подумать, стоит ли вообще отвечать. — Вы недавно собирали женщин. Вербовали их, морочили, втягивали в свой круг.

Она повернула ко мне лицо, и я впервые ощутила, что её взгляд действительно касается кожи. Не так, как смотрит человек. Скорее так, как пробуют пальцами ткань, решая, годится ли она для шитья.

— Эти пустышки? Они могли только поддержать дом, чтобы он не осыпался от голода. Лёгкая закуска, не больше. Чтобы место снова стало сильным, нужны другие. Женщины с даром. С волей. С внутренним огнём. Те, из кого жизнь сама рвётся наружу.

— И, конечно, вы решили, что мы идеально подходим, — произнесла я.

— А разве нет? — она улыбнулась, и в этой улыбке показалось слишком много зубов. — Одна несёт древнюю кровь и знает, как обращаться с тем, чего не понимает. Другая видит то, что спрятано от всех остальных. Дом будет вам рад.

Аделаида резко выдохнула, но не отступила. Карты вокруг нас всё ещё держались в воздухе, медленно вращаясь против часовой стрелки. Соль, которой она успела очертить круг, светилась тусклым, почти серебряным светом. Я чувствовала, как между нами двумя пульсирует тёплая сила, поднятая тем самым отчаянным толчком дара. Но её, казалось, было слишком мало против того, что наполняло дом.

— Дом будет гореть, — сказала Аделаида.

— Смелые слова, — ведьма шагнула вперёд и тут же остановилась. Между ней и нами будто возникла прозрачная стена. Соль вспыхнула ярче, карты ускорили движение. Ведьма прищурилась.

— Ах вот как. Круг. Карты. Соль. Славно. Правда, ненадолго.

— Нам и не нужно долго, — ответила я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Достаточно понять.

Она посмотрела на меня с насмешливым интересом.

— Что вы можете понять? Я старше этого города. Я была здесь, когда кругом стояли болота, лес и туман. Я видела первых людей, первых мертвецов, первые страхи, принесённые сюда вместе с ними. Этот дом питал меня, а я питала его. Вы две самонадеянные девчонки, решившие, что нашли логово ведьмы. А нашли сердце.

Мне хотелось ответить резко, но в этот раз я промолчала. Потому что она не врала. В её словах было слишком много правды. Не всей, конечно. Такие существа, наверное, вообще не умеют говорить всю правду целиком. Но дом действительно был связан с ней глубже, чем я хотела признать. Я чувствовала это кожей, висками, тем мучительным внутренним зрением, которое уже не спрашивало разрешения. Женщина в тюрьме была оболочкой. Телом, куклой, одеждой, как она сама вскоре и сказала с почти ленивым презрением. А это место было не воспоминанием и не следом. Здесь находилось то, что переживало тела.

— А та, что сидит сейчас под замком? — спросила я. — Что она для вас?

— Изношенная вещь, — ведьма даже не сразу сообразила, что этим признанием только подтвердила мои мысли. — Тело, нужное для вашего материального мира. Когда оно портится, я беру другое. Всегда найдётся подходящая.

Аделаида зло усмехнулась.

— Древнее зло, значит.

— Да.

— Древнее, как навоз на болотной кочке.

Ведьма рассмеялась снова, но теперь в её смехе появилась резкая нота. Наш круг ей мешал, и это придавало нам сил. Я вдруг поймала себя на том, что перестала бояться её речей. Пугал дом. Пугало то, что я не видела его границ. Но сама ведьма, вся эта её древность, спесь и голод вызывали уже не ужас, а холодную злость.

— Я тоже люблю шутки, — сказала она. — И принесла вам одну.

Она щёлкнула пальцами, и

У меня внутри всё оборвалось, я отказывалась верить и узнавать.

Маленький, бледный, в грязной рубашке, босой, с тёмными кругами под глазами. Он стоял слишком тихо. Так не стоят настоящие дети. Даже напуганные дети всё равно дышат, моргают, шевелят пальцами, ищут глазами взрослого. Этот смотрел в никуда.

— Николаша! — крикнула я.

Он повернул голову. Медленно, неестественно плавно. И улыбнулся чужой улыбкой.

Я сделала шаг вперёд, но Аделаида удержала меня за руку.

— Не верь ей, — сказала она быстро и тихо. — Это морок.

— А если нет?

Я сама услышала, как сорвался мой голос, и возненавидела ведьму ещё сильнее за то, что она сразу поняла, куда бить.

— Они настоящие, — ласково сказала та. — Настолько настоящие, насколько мне нужно. Я взяла их, чтобы вы не тянули время.

— Что вы с ними сделали? — спросила я. Уже не холодно. Уже не рассудительно. Сердце моё разрывалось.

— Позаимствовала. Ненадолго. Или навсегда, если будете упрямиться.

— Что вам нужно?

— Всё, что в вас есть. Дар. Сила. Жизнь. До последней капли.

Помимо того, что меня разрывало на части, я чувствовала и Аделаиду — этого маленького бесстрашного бойца. Видела мысленно то, что она не знала материнской любви, её боль от потери близких — отца, бабушек. Что за такой силой скрываются горе и потери.

От этого хотелось защитить и её тоже, чтобы меня хватило на всех. Резко появился прилив сил и я вскинула голову.

Аделаида сильно сжала мои пальцы, и я поняла, что она чувствует то же самое: сила между нами растёт, но ей всё ещё не хватает резкого удара, той последней искры, которая могла бы разорвать дом изнутри. Ведьма тоже это знала. Именно поэтому она привела моего мальчика.

Она подошла к нему и провела острым, как игла, ногтем по его щеке. На бледной коже выступила кровь. Мальчик застонал.

Я дёрнулась вперёд, но Аделаида вцепилась в меня так, что кажется сломала мне палец.

— Ксения, нет!

Ведьма улыбнулась шире.

— А так?

Она подняла руку к лицу ребёнка и вонзила палец ему в глаз.

Я не буду вспоминать это спокойно. Никогда. Даже если всё, что мы видели, было мороком — в ту секунду я видела Николашу. Видела кровь, слышала крик, и во мне не осталось ничего, кроме ярости. Ни рассуждений, ни проверки, ни дара, ни осторожности. Я рванулась так, что круг разорвался под ногами. Карты вспыхнули и рассыпались в стороны, соль потемнела, будто её залили грязной водой.

— Я убью тебя! — крикнула я и сама не узнала своего голоса.

Ведьма распахнула руки. Дом словно обрадовался. Воздух вокруг меня взорвался вороньим криком. Чёрные птицы возникли из стен, из балок, из самого пола; они били крыльями, царапали лицо, путались в волосах, рвали ткань на плечах. Меня рывком оторвало от пола. В первое мгновение я даже не поняла, что больше не стою. Потом потолок оказался слишком близко, а Аделаида внизу — маленькой, бледной, с поднятым ко мне лицом.

Я не висела безвольно. Страх пришёл позже. Сначала была злость. Я пыталась разорвать то, что держало меня, хотя руками не могла поймать ничего, кроме воздуха и перьев. Красные нити кровавыми жилами тянулись ко мне со всех сторон: от стен, от щелей между брёвнами, от пола, от тех самых кругов, по которым ходили женщины до нас. Они не просто опутывали тело. Они искали вход глубже. К дару. К памяти. К тому месту внутри, где я обычно открывалась чужим мыслям. Вот тогда я испугалась по-настоящему, потому что поняла: ведьма не собирается меня убивать. Она собирается сделать хуже. Вплести в дом.

Я попыталась закрыться, как училась с Матвеем. Не слушать. Не впускать. Не позволять чужому проходить внутрь. Но дом был слишком близко. Он говорил сразу сотнями женских голосов, и ни один не был живым. Я слышала плач, смех, молитвы, обрывки имён, просьбы отпустить, обещания служить, хриплое дыхание тех, у кого уже забрали почти всё. И среди этого — голос ведьмы, довольный, мягкий, почти материнский.

— Иди к нам. Стань частью места.

Внизу Аделаида что-то кричала. Я видела, как она бросается к Маше, как зовёт её, как хватает свечу с пола. Ведьма повернулась к ней, и на мгновение давление вокруг меня ослабло. Я успела вдохнуть. Птицы всё ещё рвали воздух крыльями, но красные нити дрогнули. Аделаида подняла свечу, и даже сверху я увидела, как маленький огонёк вдруг стал белым. Не жёлтым, не оранжевым, а белым, таким ярким, что от него заболели глаза.

Ведьма смеялась. Она не верила в опасность. Наверное, за долгие века привыкаешь считать людей мелкими и слабым, а молодых женщин — особенно удобной и вкусной добычей. Это была её ошибка.

Свеча полетела к ней не как свеча. Огонь сорвался с фитиля плотным светящимся шаром, и хотя ведьма отбила его, воздух в доме уже изменился. Я почувствовала это всем телом. Что-то пошло по стенам. Не пожар ещё, скорее память огня, его обещание. Аделаида стояла внизу посреди разорванного круга, и вокруг неё вспыхивали карты. Одна за другой. Маленькими резкими огнями. Соль начала гореть тонкой светлой линией, будто кто-то заново чертил границу там, где она уже была уничтожена.

Вороны закричали.

Они падали первыми. Срывались из воздуха, бились о пол, рассыпались чёрным пеплом. Красные нити, державшие меня, натянулись, потом начали лопаться. Каждая рвалась с тихим звоном, который я не столько слышала, сколько чувствовала внутри костей — они хрустели под этим натиском, какие-то кажется даже ломались. Дом застонал. И вот тогда я увидела то, чего, кажется, не видела Аделаида: горели не брёвна. Не доски. Не потолок. Горели связи. Тонкие, бесчисленные, уходящие из стен в прошлое, в чужие тела, в забытые имена, в те женские судьбы, через которые эта тварь протягивала себя столетиями. Огонь Аделаиды не просто жёг дом. Он вырывал из него ведьму.

Она это поняла тоже.

— Прекрати! — закричала ведьма, и впервые в её голосе появился страх.

Я всё ещё висела в воздухе, но уже могла дышать. Нити вокруг рук таяли. Птиц становилось меньше. Сквозь дым и белое пламя я видела, как ведьма рванулась к Аделаиде и наткнулась на стену огня. Её волосы задымились. На лице выступили чёрные трещины. Она больше не казалась величественной и древней. Только голодной. Злой. Испуганной. Дом кричал. Не голосом ведьмы. Своим. Потолок трещал, стены вспыхивали красными знаками,

Потом была вспышка.

Когда я пришла в себя, дома не было.

Надо мной было серое небо. В лицо пахнуло холодной землёй, гарью и мокрой травой. Я лежала на поляне в одной нижней сорочке и какое-то время не могла понять, почему так холодно. Потом попыталась приподняться и закашлялась. Перед глазами плавали чёрные точки. Рядом, на выжженной земле, стояла Аделаида. Лицо в саже, руки чёрные, волосы растрёпаны, но живая. Целая. Я посмотрела туда, где только что стоял дом. Там был лишь круг пепла.

Неподалёку валялись две маленькие соломенные куколки, перевязанные лоскутами ткани.

Меня затрясло. Уже не от холода.

— Аделаида? — позвала я, и голос прозвучал слабее, чем хотелось. — Что это было?

Она посмотрела на свои руки, потом на пепел, потом на меня. В её лице смешались усталость, изумление и такая растерянность, что я вдруг поняла: она сама не до конца знает, что сделала.

— Не знаю, — ответила она честно. — Но, кажется, мы победили.

Я опустила голову обратно на землю и закрыла глаза. Победили. Может быть. Но где-то далеко, на краю сознания, ещё дрожала последняя оборванная нить, и я не знала, было ли это эхом погибшего дома или предупреждением.

Глава 38

Боль пришла раньше памяти. Сначала я почувствовала именно её. Тяжёлую, тупую, разлитую по всему телу. Казалось, меня долго и старательно били камнями, а потом решили проверить, осталось ли хоть одно место, которое ещё не болит.

Я попыталась пошевелиться и немедленно пожалела об этом. Боль вспыхнула в боку, прострелила плечо и отдалась где-то в челюсти так сильно, что из груди вырвался невольный стон.

— Тише. Тише, голубушка. Голос показался знакомым. Я медленно открыла глаза. Потолок. Белый. Потом размытое пятно света. Потом чьё-то лицо. Ещё несколько секунд ушло на то, чтобы мир перестал расплываться.

— Вот так, — облегчённо произнёс доктор Левицкий. — Замечательно. Просто замечательно. Он сидел возле моей кровати. Уставший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Почему-то именно это напугало меня сильнее всего. Если Левицкий выглядит так, значит со мной произошло что-то действительно серьёзное.

Я попыталась спросить, сколько прошло времени. Получилось какое-то невнятное мычание. И тут же пришла новая вспышка боли. Я зажмурилась.

— Не надо говорить, — быстро произнёс доктор. — Пока не надо. Челюсть пострадала довольно сильно. Не перелом, к счастью, но трещина и вывих. Мы вправили. Вам будет больно разговаривать ещё несколько дней.

Челюсть. Точно. Я осторожно пошевелила губами. Даже это оказалось неприятно. Только теперь я начала замечать подробности в деталях. Правая рука лежала поверх одеяла в гипсе. Левая просто была туго перебинтована. Рёбра стягивала повязка. Даже шея двигалась с трудом.

— Не пугайтесь, — продолжал Левицкий. — Вы выглядите лучше, чем себя чувствуете. Жить будете долго. Очень долго. Всем нам на радость.

Я посмотрела на него. Он улыбнулся. Но глаза почему-то были влажными. Словно он только что перестал волноваться, а до того и сам не верил, что я открою глаза.

И тут память начала возвращаться. Дом. Ведьма. Вороны. Огонь. Крик. Белая вспышка. Аделаида. Я резко попыталась подняться, но не смогла.

— Осторожнее! Левицкий удержал меня за плечо. — Ксения Дмитриевна, если вы сейчас начнёте геройствовать, я вас привяжу к кровати.

Я упрямо посмотрела на него.

— А… да… — Говорить оказалось больно. Но вопрос был важнее боли.

Левицкий понял сразу.

— С Аделаидой Ивановной всё хорошо.

Я замерла. Кажется, даже дышать стало легче.

— Жива — более чем. Уже успела переругаться со мной, с Матвеем Сергеевичем и половиной больницы.

Уголок моих губ невольно дрогнул. Да. Это было похоже на Аделаиду.

— Она приходила несколько раз. Каждый день всю неделю.

Каждый день. Сколько? Значит... Я нахмурилась.

Левицкий тут же догадался.

— Семь суток. Я уставилась на него. Семь. Целых семь дней. Господи. Неудивительно, что тело ощущалось чужим — меня изрядно помотало.

— Сейчас, — сказал доктор, поднимаясь. — Сначала сделаем вам укол, потом будете разговаривать.

— Мат… вей...

— Здесь.

Только теперь я заметила его чуть дальше. Что с ним стало за эту неделю, божечки. За всё время знакомства я не видела его таким. Он похудел, осунулся, щёки запали. Под глазами залегли глубокие тени. Даже волосы будто потемнели. И самое невообразимое — его взгляд. Я никогда не видела в его глазах столько страха. Левицкий понимающе кашлянул.

— Я оставлю вас на несколько минут.

Дверь за ним тихо закрылась. Мы остались вдвоём. Несколько секунд Матвей просто стоял рядом. Смотрел на меня. Будто не верил. Будто боялся, что я снова исчезну. Потом осторожно опустился возле кровати и взял мою относительно здоровую руку. Очень бережно. Словно она была хрустальной.

— Ксеничка — Голос его сорвался.

Я никогда раньше не слышала, чтобы у Матвея дрожал голос. Он наклонился и прижался лбом к моей ладони. Я почувствовала, как его плечи едва заметно вздрогнули. И вдруг поняла. Он плачет. Матвей Вяземский, который, казалось, не боялся на Бога, ни чёрта, сейчас плакал, уткнувшись лицом мне в руку. В груди болезненно сжалось.

Я попыталась пошевелить пальцами. Получилось плохо. Но он сразу это почувствовал, поднял голову, посмотрел на меня. И в этот момент дар снова сработал. Совсем легко, без усилий. Как прежде. Я просто увидела его мысли обрывками, вспышками.

«Живая…»

«Слава Богу…»

«Спасибо…»

«Только живи…»

«Только не уходи больше…»

И столько любви было в этих коротких мыслях, что у меня защипало глаза. Именно тогда я окончательно поверила, что всё закончилось. Что мы действительно выбрались. Что дома больше нет. Что ведьмы больше нет. И что я жива.

Сквозь этот поток чувств вдруг мелькнула ещё одна мысль. Совсем другая. Маленький мальчик. Коленька, сынок... Светлые вихры. Смех. Анна Петровна, безуспешно пытающаяся его поймать. Живой. Здоровый. Шумный. Я улыбнулась слабо, но искренне.

— Всё… хорошо? — Челюсть ныла при каждом движении, но я не могла не спросить.

— Всё хорошо. — Он даже рассмеялся тихонько, а взгляд его просветлел. — Николаша доводит бабушку до отчаяния. Доказывает, что совершенно здоров.

Я закрыла глаза на мгновение. Спасибо, Господи, спасибо. Потом снова открыла. Посмотрела на собственный гипс, на бинты, на перевязанную грудь. И хрипло попыталась пошутить:

— И как же завтра на службу?..

Матвей несколько секунд смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Что ты говоришь...

Я улыбнулась.

— Ну а что…

— Нет. —

— Нет, Ксения Дмитриевна. Уже отправлен рапорт господину Победоносцеву. Вам положен длительный отпуск для восстановления. Я ходатайствовал о последующей отставке.

Я хотела возразить, но вдруг поняла, что совершенно не хочу. После последних месяцев. После леса. После дома. После ведьмы. После смерти, которая несколько раз проходила совсем рядом. Я действительно устала. Очень. И впервые за долгое время мысль об отдыхе не вызвала во мне чувства вины. Жить хочется. Любить. Детей рожать и растить.

Матвей внимательно посмотрел на меня. Потом спросил осторожно:

— Может быть совсем… хватит?

— Чего?

— Службы.

Я моргнула. Он продолжил уже тише:

— Сколько можно рисковать собой? Эта погоня закончилась. Всё закончилось. Я смотрела на него. Понимала, что он говорит искренне. И всё равно не могла представить себя без работы.

— И что я буду делать?

— Что угодно.

— В деревне пропавших коров искать?

Матвей рассмеялся по-настоящему, отёр рукавом лицо. Потом всмотрелся в меня как-то по-особенному. И именно тогда я поняла, что сейчас произойдёт что-то важное. Потому что он вдруг стал серьёзным. И медленно опустился перед моей кроватью на одно колено.

— Ксения Дмитриевна… Знаете, в чём заключается самая большая несправедливость моего дара?

Я удивлённо посмотрела на него. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Я всегда видел лишь свою судьбу. Не чужую. Не будущее мира. Не ответы на вопросы. Только собственную дорогу. Иногда смутно. Иногда отчётливо. Иногда через годы и десятилетия. Но одну вещь я знал всегда. — Он смотрел мне прямо в глаза. Так спокойно и серьёзно, что у меня перехватило дыхание. — Я знал, что однажды встречу вас. Именно вас.

На несколько секунд в палате стало совсем тихо.

— Не знал имени. Не знал лица. Не знал, где и когда это случится. Но я видел вас душой — женщину, ради которой я буду готов отдать всё, что имею.

Он чуть крепче сжал мои пальцы.

— И когда судьба наконец привела меня к вам, я понял, что не ошибся. Это не просто видение. Это знамение, по-настоящему любовь моя.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

— Поэтому я не стану в который раз говорить, что люблю вас вас. Это вы и так знаете. — Голос его стал тише. — Я не стану говорить, что считаю вас своей судьбой. Это тоже давно сказано без слов. Он ненадолго замолчал. А потом произнёс именно то, что было главным.

— Но судьба — это не приказ. Не цепь и не приговор. Я всегда знал, что вы предназначены мне. Но выберете ли вы меня — решать только вам.

У меня защемило сердце. Как же он был благороден...

— Поэтому я спрашиваю вас сейчас, Ксения Дмитриевна. — Он склонил голову. — Окажете ли вы мне честь стать моей женой?

Я смотрела на него и понимала, что никакого другого ответа у меня никогда не было, кроме как принять этот дар судьбы тоже. Правая рука была в гипсе. Левая перебинтована. Поэтому я смогла лишь чуть шевельнуть пальцами в его ладони. И прошептать:

— Да.

На мгновение он закрыл глаза. Будто благодаря безмолвно за ответ. А потом осторожно коснулся губами моей руки. И впервые за долгое время мне показалось, что впереди нас ждёт не очередная битва, а просто счастье.

Выздоравливала я медленно. По крайней мере, мне так казалось. Левицкий утверждал обратное.

На самом деле я прекрасно понимала, что обязана жизнью не только Аделаиде и её безумной выходке с огнём. Если бы не Левицкий, неизвестно, поднялась бы я вообще на ноги после того, что сотворил с нами проклятый дом. Первые несколько дней я почти постоянно спала. Просыпалась, ела через силу, снова засыпала. Иногда сквозь дрёму чувствовала, как кто-то осторожно касается моих рёбер или плеча. Это был Левицкий.

Однажды, открыв глаза среди ночи, я увидела его сидящим возле кровати. Доктор сидел, прикрыв глаза, а его ладони зависли в нескольких вершках над моей грудью. Воздух между руками и телом едва заметно дрожал. Я уже знала, что так работает его дар.

Он не любил говорить о нём. Не хвастался. Не объяснял. Просто делал своё дело. Иногда после таких сеансов боль становилась слабее. Иногда мне удавалось уснуть без лекарств. Иногда утром я обнаруживала, что могу пошевелиться чуть свободнее, чем накануне. Левицкий же только ворчал на мои благодарности:

— Организм молодой. Жить хочет. Вот и помогает мне.

Я подозревала, что дело не только в организме. Часами он сидел рядом со мной, помогая срастаться трещинам в костях, унимая боль, вытягивая из измученного тела последствия того, что нам пришлось пережить.

Уже через неделю я могла самостоятельно сидеть в постели. Ещё через несколько дней — вставать. Левицкий был доволен настолько, насколько вообще способен быть доволен человек его склада. В тот день я впервые добралась до зеркала. Посмотрела на своё отражение. Синяки ещё не сошли до конца. Лицо осунулось. Под глазами залегли тени. Но это была я. Живая. Настоящая. И глаза горели.

Тогда я повернулась к доктору.

— Степан Ильич, дорогой.

Он поднял голову от каких-то записей.

— Что?

— Вы будете почётным гостем на нашей свадьбе.

Левицкий несколько секунд смотрел на меня. Потом медленно снял очки.

— Я правильно понял? Меня только что официально пригласили?

— Самого первого.

— Даже раньше родственников?

— Даже раньше родственников.

Он неожиданно рассмеялся.

— Тогда придётся вас окончательно поставить на ноги. Не могу же я явиться на свадьбу к собственной пациентке и признаться, что плохо работал.

Самым счастливым днём за всё время болезни стал день приезда Анны Петровны и Николаши. Матвей организовал поездку из имения, хотя потом честно признался, что главной движущей силой была именно Анна Петровна. Она заявила, что больше не может ждать писем и хочет лично убедиться, что её будущая родственница жива и здорова.

Я услышала шум ещё в коридоре. Потом знакомый детский голос. Потом топот. А потом дверь распахнулась и в палату влетел Николаша. Увидев его, я даже не успела подумать. Ни о том, что он племянник Матвея. Ни о том, что мы не связаны кровью. Ни о чём вообще. В голове возникло только одно: Сыночек, роденький. Так неожиданно и так естественно, что я сама испугалась этой мысли.

А потом вспомнила дом, ведьму. Тот страшный морок. Кровь на детском лице. Крик. И сердце болезненно сжалось. Николаша уже стоял возле кровати, живой, здоровый, растрёпанный и совершенно настоящий.

Я притянула его к себе здоровой рукой.

— Мой хороший…

Он удивлённо замер, потом радостно заёрзал. А я прижалась губами

— Ксения Дмитриевна, задушите ребёнка, — строго заметил Левицкий из угла палаты. Но голос его звучал подозрительно, как будто он смаргивал набежавшие слёзы. Анна Петровна отвернулась к окну и принялась зачем-то поправлять занавеску. Матвей же смотрел на нас с такой улыбкой, что мне вдруг стало совершенно спокойно.

Николаша немедленно принялся рассказывать о лошадях, собаках, каком-то найденном жуке и ещё десятке важнейших событий своей жизни. Я слушала его болтовню и понимала, что впервые за много месяцев не пытаюсь вслушиваться в шёпот чужих мыслей. Не ищу опасность, не жду беды, не пытаюсь кого-то спасти. Я просто сижу рядом с дорогими мне людьми. И, пожалуй, именно в тот момент начала по-настоящему выздоравливать.

Глава 39

В день свадьбы я проснулась до рассвета и долго лежала неподвижно, прислушиваясь к дому. В больнице я привыкла просыпаться от шагов сестры милосердия, от звяканья стеклянных пузырьков, от тихого голоса Левицкого, который умел быть невыносимо строгим даже шёпотом.

Здесь всё было иначе. Дом Анны Петровны дышал спокойно и ровно: где-то внизу растапливали печь, в коридоре осторожно прошла горничная, за окном в мокрых ветвях перекликались птицы. Всё это было настолько обыкновенно, что поначалу казалось почти неправдоподобным. После ведьминского дома, после больничной палаты, после бесконечных ночей, когда я то просыпалась от боли, то снова проваливалась в тяжёлый сон, этот мирный утренний шум действовал на меня сильнее любого лекарства. Я осторожно села.

Левицкий, конечно, не уставал напоминать, что выздоровление — не скачки и не соревнование. Но в тот день я впервые за долгое время почувствовала себя не больной. Не вполне крепкой, не прежней, но живой. Этого оказалось достаточно. Анна Петровна вошла ко мне почти сразу после того, как подали горячую воду. Она несла в руках маленькую шкатулку с булавками и выглядела так сосредоточенно, словно собиралась не помочь невесте одеться, а руководить хирургической операцией.

За последние недели я успела привыкнуть к её заботе, но всё равно каждый раз немного терялась перед этой тихой, безусловной теплотой. Она так напоминала мне мою маму. Она не жалела меня вслух, не охала над синяками. Она просто заботилась: поправляла подушки, проверяла, не дует ли от окна, следила, чтобы я ела, и по нескольку раз в день спрашивала Левицкого, не вредно ли мне то или это, пока тот однажды не взмолился и не признал, что вреднее всего для моего здоровья может оказаться только сама Анна Петровна, если продолжит его допрашивать с такой настойчивостью.

— Ну что, Ксенюшка, — сказала она, поставив шкатулку на туалетный столик, — готова? — К свадьбе или к тому, что Степан Ильич, узнав о моём раннем подъёме, разругается?

— К свадьбе. С доктором я сама разберусь.

Это прозвучало так уверенно, что я не стала спорить. Платье было светлым, сдержанным, без излишних украшений, с таким мягким блеском ткани, который не бросается в глаза сразу, а проявляется при движении. Никакой тяжёлой роскоши я не хотела. После всего пережитого сама мысль о пышности казалась мне странной. Мне нужно было платье, в котором можно было стоять рядом с Матвеем легко и просто, а не чувствовать себя наряженной куклой.

Анна Петровна это поняла без объяснений. Когда горничная помогла мне надеть его и застегнула мелкие пуговицы, я посмотрела в зеркало и на несколько секунд замолчала. Лицо ещё оставалось осунувшимся. Под глазами лежали слабые тени, скулы обозначались резче, чем раньше, и человек внимательный сразу понял бы: эта женщина недавно вернулась чуть ли не с войны.

Но вместе с тем лицо моё светилось. Не красотой даже, не румянцем, которого пока не было, а каким-то внутренним спокойствием. Я не стала прежней. Наверное, и не должна была. Я стала той, кто прошёл сквозь страх и смерть и всё-таки вышел к свету.

Анна Петровна подошла сзади и осторожно коснулась моих плеч.

— Хороша, — сказала она тихо. — Очень хороша.

Я посмотрела на неё в зеркало.

— Осунулась. Я думала будет лучше.

— Живая, — ответила она. — А всё остальное поправимо.

От этих слов у меня вдруг сжалось горло. В них не было ни сентиментальности, ни утешения ради утешения. Просто правда. Я была жива. Аделаида была жива. Николаша бегал по дому так, что прислуга начинала молиться и ругаться одновременно уже с утра. Матвей ждал меня внизу.

Матвей стоял у подножия лестницы. Я увидела его раньше, чем он меня, и на мгновение остановилась. Он был в парадном сюртуке, строгий, подтянутый, с той особой собранностью, которая всегда выдавала в нём человека службы. Но стоило ему поднять голову, как всё это исчезло. Он смотрел на меня так, что я почти забыла о людях вокруг. В его взгляде не было удивления — он давно знал, что я приду к нему. Не было сомнения — он знал всё заранее. Но была такая нежность, такая глубокая благодарность и такое сдержанное счастье, что я вдруг поняла: для него этот день был не просто свадьбой. Это было доказательство того, что все его видения, все ожидания, вся длинная дорога к своей судьбе не обманули его.

Он поднялся мне навстречу на несколько ступеней и подал руку.

— Осторожно, — сказал он очень тихо.

— Левицкий уже поручил тебе смотреть, чтобы я не развалилась на части?

— Нет. Это я сам.

Я улыбнулась. Матвей поднёс мою руку к губам, задержал чуть дольше, чем следовало бы при гостях, и только потом позволил мне спуститься. Я чувствовала, как он старается не смотреть слишком тревожно, как удерживает себя от того, чтобы снова спросить, не устала ли я, не болит ли что, не лучше ли сесть. И именно эта сдержанность трогала меня едва ли не сильнее открытой заботы. Он понимал: сегодня мне нужно быть не пациенткой, не спасённой, не измученной участницей проклятого дела, а невестой. Его невестой.

В доме собрались только самые близкие. Анна Петровна, Николаша, Левицкий, несколько старых друзей семьи и те, без кого этот день был бы неполным. Я уже почти смирилась с мыслью, что большая часть наших сослуживцев не приедет: Победоносцев слишком ясно дал понять, что служба не прекращает существования даже ради чьей-то свадьбы.

Но сам Константин Петрович всё-таки приехал. Его появление вызвало короткое замешательство, потому что никто не ожидал увидеть здесь человека такого уровня. Однако он держался просто. Подошёл ко мне после церемонии, поклонился и несколько секунд смотрел так внимательно,

— Ксения Дмитриевна, — сказал Победоносцев, — благодарю вас за службу. И поздравляю. — Он произнёс это без торжественной напыщенности, и оттого слова оказались весомее любой длинной речи.

— Вы проявили редкое мужество, стойкость и верность делу, за которое взялись не ради чинов и не ради награды. Надеюсь, после полного восстановления вы ещё вернётесь к нам.

Я посмотрела на Матвея. Он стоял рядом, и в его взгляде не было ни просьбы, ни запрета. Только выбор, который он оставлял за мной.

— Возможно, Константин Петрович, — ответила я. — Но не сейчас.

— Разумеется. Сейчас у вас иная служба, не менее важная. — Он перевёл взгляд на Матвея, затем на Анну Петровну и едва заметно улыбнулся. — И всё же прошу помнить: дверь для вас останется открытой.

Я поблагодарила его. И, к собственному удивлению, почувствовала не вину за то, что не рвусь немедленно обратно, а тихое согласие с самой собой. Да, когда-нибудь мне, возможно, снова захочется искать следы необъяснимого, разбираться в чужих тайнах, идти туда, куда другие боятся заглянуть. Конечно, я уже немного скучала по той жизни, наполненной борьбой, опасностью и странным смыслом, который давала мне служба. Но сейчас мне хотелось остановиться. Выдохнуть. Позволить себе несколько месяцев, а может, и больше, просто жить. Не слушать шёпот прошлого. Не ждать удара. Не искать глазами знак беды на каждом шагу. Победоносцев между тем кашлянул и добавил уже суше:

— И прошу простить ваших коллег. Это я запретил им приезжать. Каждый должен быть на службе.

Я не успела возразить, как из прихожей донёсся голос, который я узнала бы среди сотни других:

— Кому запретили, а кто и не послушался!

В комнате стало тихо. Я обернулась. В дверях стояла Аделаида Крестовская в дорожной накидке, слегка запылённой после пути, с выбившейся из-под шляпки седой прядью и саквояжем в руке.

Выглядела она усталой, нахальной, прекрасной и совершенно живой. Настолько живой, что у меня перехватило дыхание. В первое мгновение я даже не двинулась. Просто смотрела на неё, и перед глазами, как бывает только в минуты сильного потрясения, снова поднялся ведьмин дом: карты, вращающиеся вокруг нас; соль, вспыхнувшая тонкой линией; вороны под потолком; красные нити, впивающиеся в тело; Аделаида в огне, сражающаяся, яростная, отчаянная; белая вспышка; пепел на поляне. Мы с ней не просто были знакомы. Не просто вместе работали. Мы прошли через место, из которого нельзя было выйти прежними. Мы видели смерть друг друга слишком близко. Мы спасали друг друга не из вежливости, не из долга. Каждая из нас отдала бы свою жизнь за другую.

Я побежала к ней через комнату. Аделаида поставила саквояж на пол и шагнула мне навстречу. Мы обнялись крепко, неловко, с такой силой, что у меня болезненно отозвались рёбра, но я даже не подумала отстраниться. Наоборот, прижалась крепче. Она дрожала. Или это дрожала я. Скорее всего, обе.

— Живая, — прошептала она мне в плечо.

— И ты живая. Дорогая моя. Спасительница моя.

— Ну конечно. Не доставлять же ведьмам такого удовольствия. — Голос у неё пытался быть прежним, насмешливым, дерзким, но я услышала, как он дрогнул на последнем слове.

Я отстранилась, взяла её за плечи и внимательно посмотрела в лицо. Она тоже похудела. Под глазами лежали тени, на виске белел тонкий след, которого прежде не было, и в глазах её, при всей привычной бойкости, оставалось то особое знание, которое невозможно получить иначе, чем однажды оказавшись на краю. Я провела пальцами по её руке, словно убеждаясь, что она не исчезнет.

— Ты приехала.

— А ты думала, я пропущу это событие? А Победоносцев обрыбится со своими запретами.

Я рассмеялась, и смех неожиданно перешёл почти в всхлип. Аделаида тут же снова обняла меня.

— Тихо, тихо. Не реви. У тебя платье красивое, жалко испортить.

— У меня нет сил на приличия.

— Вот и славно. После того, как мы сожгли древнюю тварь вместе с её гнездом, приличия выглядят необязательной роскошью.

Я почувствовала, как рядом остановился Матвей. Он не вмешивался, просто был рядом, и от этого становилось ещё спокойнее. Победоносцев, к моему удивлению, не сделал ни одного строгого замечания. Только посмотрел на Аделаиду поверх очков с таким выражением, будто прекрасно понял: запрещать этой женщине что-либо — занятие не только бесполезное, но и вредное для душевного равновесия.

— Аделаида Ивановна, — сказал он наконец, — я, кажется, ясно распорядился...

— Константин Петрович, — перебила она с самым невинным видом, — я вас очень уважаю. Именно поэтому решила не заставлять вас менять распоряжение. Просто приехала без разрешения.

Анна Петровна прикрыла рот платком. Левицкий кашлянул, пытаясь скрыть смех. Матвей отвернулся к окну, но я видела, как дрогнули его плечи.

Победоносцев несколько секунд смотрел на Аделаиду, потом перевёл взгляд на меня, на Матвея и произнёс:

— В таком случае я ничего не видел.

— И правильно, — сказала Аделаида. — Зрение надо беречь.

И вот тогда смех прокатился по комнате уже открыто. Я держала Аделаиду за руку и думала, что без неё не было бы этого дня. Не было бы меня рядом с Матвеем. Не было бы Николаши, который сейчас выглядывал с любопытством: кто эта странная барышня, заставившая всех взрослых одновременно смеяться и плакать. Возможно, не было бы и многих других людей, которые никогда не узнают, что однажды две женщины вошли в слепой дом и вышли из него живыми только потому, что не отпустили друг друга.

Николаша всё-таки не выдержал и подошёл ко мне. Сегодня он был одет особенно аккуратно, причёсан так тщательно, что на голове не осталось ни одного обычного вихра, хотя, судя по его недовольному виду, это стоило Анне Петровне больших трудов. Он посмотрел сначала на меня, потом на Аделаиду.

— Это она сожгла дом? — спросил он тихонько и доверительно. Аделаида присела перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Не одна. Мы вместе.

Николаша серьёзно обдумал это короткое объяснение и кивнул, как взрослый.

— Хорошо.

Потом он взял меня за руку. Просто взял и прижался плечом к моему боку. У меня в груди снова что-то дрогнуло, но уже не от страха. Я наклонилась и поцеловала его в макушку, осторожно, чтобы не растрепать торжественную причёску.

— Мой хороший.

Солнце клонилось к закату, в окнах отражался золотой парк, в гостиной пахло пирогами, цветами и воском. Левицкий сидел чуть в стороне, изображал строгость и позволял себе второй кусок пирога, хотя перед этим долго уверял, что сладкое вредно для людей его возраста.

Аделаида спорила с Победоносцевым о чём-то вполголоса, и

Я вышла на террасу. Устала, конечно. Даже счастье, как выяснилось, требует сил. Я оперлась рукой о перила и посмотрела на парк. Листья падали на дорожку. Где-то Николаша носился с деревянной саблей, подаренной Карповым. Его смех доносился до террасы чистый, звонкий, совершенно обычный. Никакой тени. Никакого чужого взгляда. Просто ребёнок, который живёт, потому что однажды взрослые успели его спасти. Матвей вышел следом. Я не обернулась, но сразу почувствовала его присутствие. Он встал рядом, бережно накрыл мою руку своей.

— Устала?

— Немного.

— Нужно было давно посадить тебя в кресло.

— Сегодня ты не начальник моей службы и не врач.

— Жаль. В обоих случаях у меня было бы больше полномочий.

Я улыбнулась и позволила себе прислониться к его плечу. Несколько минут мы стояли молча. В доме за спиной продолжались разговоры, смех, тихий звон посуды. Николаша что-то кричал Аделаиде, которая вышла вслед за нами и теперь, кажется, обещала научить его каким-то совершенно недопустимым словам, если Анна Петровна не услышит. Жизнь шла. Шла не как награда даже, а как чудо, которое почему-то досталось мне после всех дорог, ошибок, страхов и смертельной усталости.

— Знаешь, — сказала я тихо, — я, наверное, всё равно когда-нибудь заскучаю. — По службе?

— По всему этому. По загадкам. По борьбе. По ощущению, что ты стоишь на краю чего-то невозможного и всё-таки должен сделать шаг.

Матвей не стал возражать.

— Я знаю.

— Но не сейчас.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Нет?

— Сейчас мне хочется остановиться и выдохнуть. Хотя бы ненадолго. Побыть здесь. С тобой. С Николашей. С Анной Петровной.

Солнце опускалось всё ниже, и парк темнел по краям, но это была обычная вечерняя темнота. Не ведьминская. Не мёртвая. Не та, в которой прячется чужая воля. Просто вечер. Просто дом. Просто люди, которых я любила.

Я больше не пыталась заглянуть вперёд. Не хотела знать, что ждёт нас через год, через десять лет, через всю эту непредсказуемую жизнь. Возможно, впереди ещё будут дела, которые заставят меня снова снять перчатки и выйти навстречу чужой беде.

Возможно, однажды Победоносцев действительно получит моё согласие вернуться. Возможно, мой дар ещё не раз приведёт меня туда, где другим будет не справиться. Но сегодня всё это не имело значения. Сегодня я была женой Матвея. Сегодня Николаша смеялся внизу на дорожке. Сегодня Анна Петровна наконец могла не тревожиться хотя бы несколько часов.

Сегодня Аделаида была рядом и смеялась, а не боялась за меня. А я смотрела на всё это и понимала: если судьба когда-то и говорила со мной через боль, страх и тёмные видения, то сейчас она говорила совсем иначе. Тёплой рукой Матвея на моей ладони. Детским смехом. Запахом осенних листьев. Светом в окнах. И этого языка мне наконец оказалось достаточно.