Крик души, или Я другая

ГЛАВА 1

Ани Вебр

Крик души, или Я другая

За некоторое время до описанных выше событий.

Меня зовут Ксения. Можно просто Ксюша, а родные называют меня просто Ксю.

Стою, смотрю на себя в зеркало — и будто пытаюсь разглядеть в отражении не просто черты лица, а ту самую искру, из-за которой всё вечно летит кувырком. Молодая, вполне симпатичная девушка двадцати лет — но в этом «вполне» столько сомнений, столько тихого спора с самой собой, что оно звучит почти как вызов. Вьющиеся волосы цвета молочного шоколада до плеч ложатся мягкими волнами, будто сами по себе знают, как лучше обрамлять лицо. Зелёные глаза — яркие, но в них прячется тень осторожности, словно они заранее готовятся к тому, что сейчас случится что-то не по плану. Смуглая кожа отливает тёплым, едва уловимым золотом — всё это мне досталось от отца. Как и характер: гордая и упёртая — так постоянно говорит мама, и в её словах нет злости, скорее усталое признание факта, с которым она смирилась много лет назад.

Зато фигура у меня мамина — среднего роста, миниатюрная, со всеми выдающимися частями тела. Только подчёркивать это я не люблю. Хожу в свободных футболках или рубашках чёрного цвета и таких же брюках — ткань ложится мягкими складками, скрадывая очертания, делая меня ещё худее и миниатюрнее, почти невесомой. Волосы собираю в низкий хвост, а на лоб повязываю полоску из скрученного чёрного платка — простой, но упрямый штрих, который будто говорит: «Не надо меня разглядывать, я не для этого здесь». Не пользуюсь косметикой: ни туши, ни румян, ни помады — мне кажется, что лицо должно оставаться своим, настоящим, без прикрас и уловок.

Мама постоянно твердит, что в таком виде я похожа на мальчишку. Пытается задеть, чтобы я начала одеваться, как полагается девушке, — и в этих попытках столько заботы, столько тихой тревоги, что я не злюсь, только чуть кривлю губы в полуулыбке и качаю головой. Но меня это не трогает. Мне нравится быть похожей на мальчика — не потому, что хочу притворяться кем-то другим, а потому, что так я могу слиться с толпой, стать незаметной, раствориться в серых улицах и тёмных переулках, где никто не задаёт лишних вопросов. Так я могу делать всё, что захочу, не оглядываясь, не оправдываясь, не чувствуя на себе любопытных взглядов.

Не люблю привлекать к себе внимание — и это желание живёт во мне как тихий, упрямый закон, который я стараюсь соблюдать изо всех сил. Но из-за острого языка всегда влипаю в проблемы: слова срываются с губ раньше, чем успеваю их удержать, будто внутри меня сидит маленький бунтарь, которому невыносимо молчать, когда всё вокруг неправильно. И вот этот контраст — желание быть незаметной и неспособность промолчать, когда нужно, — и делает меня такой, какая я есть.

Внимание к нашей семье и так повышенное. Ведь родилась и выросла я в особенной семье — в той, где каждый шаг, каждый вздох, каждое слово будто записывается невидимым наблюдателем, чтобы потом быть пересказанным, перекрученным, превращённым в слухи. И потому я прячу себя в чёрное, в простоту, в неприметность — и одновременно не могу удержаться, чтобы не сказать правду в лицо, даже если она колючая и неудобная. В этом противоречии — вся я: тихая и громкая, осторожная и безрассудная, старающаяся не выделяться — и всё равно выделяющаяся.

ГЛАВА 2

Прихожу в себя в своей любимой кроватке — мягкой, знакомой до каждой ниточки, пахнущей домом и спокойствием. Потянулась, выгибая спину, и на миг закрыла глаза, позволяя себе поверить, что всё, что было до этого — изнуряющая тренировка, тяжёлые мысли, падение на беговой дорожке — просто дурной сон. «Красота-аа», — выдохнула я, и этот тихий, почти детский восторг на секунду прогнал всю усталость. Наверное, папа Кас в который раз принёс меня в мою комнату — его шаги я узнаю даже сквозь туман беспамятства, тяжёлые, уверенные, но удивительно осторожные, когда он несёт меня. Потом будет ворчать, что не берегу себя, изматываю до потери сил и сознания, — и в этом ворчании будет столько скрытой тревоги, столько любви, что я только закачу глаза и сделаю вид, будто мне всё равно.

Подтягиваюсь на локтях и облокачиваюсь на изголовье кровати, принимая сидячее положение. И тут же замечаю незнакомую девушку в кресле у кофейного столика. Она сидит так непринуждённо, будто это её комната, а не моя, будто она каждый день приходит сюда, чтобы выпить чашку кофе и подождать, пока я проснусь.

— Ты кто? — спрашиваю резко, и голос звучит чуть хрипло — то ли от усталости, то ли от внезапного напряжения, которое мгновенно стянуло плечи тугой пружиной.

Она отрывается от изучения кружки — будто в узоре на фарфоре скрыто что-то важное — и переводит взгляд на меня. В её глазах пляшут искорки, а улыбка лёгкая, почти невесомая, будто сотканная из солнечного света.

— Уже очнулась. Я рада, — парирует своим чарующим голоском, игнорируя мой вопрос. И от этой спокойной уверенности, от этой небрежной радости мне становится не по себе.

Симпатичная, где-то я её уже видела. Только не могу вспомнить где — будто образ мелькнул на краю памяти и тут же растворился, оставив после себя лишь смутное чувство узнавания.

— Что ты делаешь в моей комнате без моего разрешения, ещё и пока я отдыхаю? — предпринимаю ещё одну попытку узнать, кто она, и в голосе уже звенит металл — тот самый, что появляется, когда я готова защищаться.

— Это не совсем твоя комната, — отвечает с лёгкой улыбкой, совершенно не обидевшись на мои резкие слова. — Это созданная мной иллюзия. Не хотела тебя сразу пугать.

Она щёлкнула пальцами — и мир вокруг рассыпался, как мозаика из стекла, чтобы тут же собраться заново. Мы оказались в плетёных креслах на берегу озера. Вода была такой прозрачной, что казалось, будто под ней нет дна, а только бесконечная синева, отражающая небо. Вокруг нас — прекрасная природа: стройные деревья тянулись к солнцу, их листья шелестели на ветру, словно шептали друг другу тайны. Чистое небо раскинулось над головой, без единого облачка, а воздух был свежим, напоённым ароматами трав и цветов — таким, каким бывает только ранним утром, когда мир ещё спит и не успел

Даже красота окружающей нас природы не помогла — я напряглась, готовая в любой момент дать отпор. Рука сама потянулась к поясу, где обычно висел кинжал, но его не было — и от этого ощущения уязвимости внутри всё сжалось.

— Это место мне нравится больше, — продолжает говорить девушка, как ни в чём не бывало. — Не пугайся. Я не собираюсь тебя обижать.

— Зато я могу тебя обидеть, — начинаю заводиться, и голос становится жёстче, злее. — Если ты сейчас же не объяснишь, что происходит, или не вернёшь меня обратно домой, — голос звучит угрожающе, а эта дамочка начинает смеяться в голос — звонко, искренне, будто я сказала что-то невероятно смешное. Теряюсь на мгновение, и эта растерянность обжигает, как крапива.

— Ты меня знатно повеселила, — ответила она, отсмеявшись, а я злюсь ещё сильнее — злость накатывает горячей волной, смывая остатки сонливости.

— Неужели не узнаёшь меня? — спрашивает она, склонив голову набок, и в её взгляде мелькает что-то тёплое, почти материнское.

Мотаю отрицательно головой.

— Я Азазель, богиня вашего мира, — произносит она спокойно, будто это самая обычная вещь на свете — представиться как богиня.

— Я что, умерла?! — подскакиваю с кресла, и земля под ногами кажется зыбкой, будто я стою на краю обрыва. — Не могла же я себя загонять до смерти? Или могла? — смотрю на богиню, забывая о злости в один момент, и в груди всё сжимается от внезапного, ледяного страха.

— Нет. Ты без сознания, — её спокойствие бесит — оно такое ровное, такое непробиваемое, будто она смотрит на меня сквозь толстое стекло, не чувствуя ни моего страха, ни моей паники.

— Фух, — выдыхаю и сажусь на место, и только теперь понимаю, как дрожат руки. — Чем же тогда, позвольте поинтересоваться, я заслужила ваше внимание? — язвлю, пытаясь спрятать за колкостью свою растерянность.

— Хочу попросить тебя о небольшом одолжении, — показывает двумя пальцами небольшое расстояние, демонстрируя наглядно величину одолжения. И от этого жеста, от этой нарочитой лёгкости мне хочется рассмеяться — или закричать.

— Меня? — удивляюсь вполне искренне. — Что я могу сделать? Может, к маме обратитесь? У неё большой опыт и в общении с вами, и в помощи, и в просьбах, — пытаюсь аккуратно перекинуть божественные просьбы на кого-то другого, более сведущего в таких делах.

— Эм уже сделала всё, что могла, — отметает моё предложение, и в её голосе нет ни упрёка, ни осуждения — только спокойная констатация факта.

ГЛАВА 3

Открываю глаза. Лежу на берегу всё того же озера — но теперь оно будто стало другим: вода потемнела, отражая не ясное небо, а какую-то скрытую, тревожную глубину. Воздух гораздо жарче — густой, тяжёлый, пропитанный запахом нагретых камней и сухой травы. Значит, вот где она место встречи позаимствовала. Огляделась по сторонам — ни души. Только тишина, звенящая, как натянутая струна, и тропинка, уходящая в лес, — раньше её не было: она будто прорезала зелень, как след от ножа.

Встала, отряхнула с одежды прилипшие травинки и песок, подняла голову к небу — оно было ослепительно ярким, без единого намёка на облака, будто мир выцвел под безжалостным солнцем.

— Богинюшка, мне бы мой меч, ножи и денег на первое время, а ещё ткань. Как я тут без ничего жить должна, — говорю вполголоса, и собственный голос звучит непривычно тихо на фоне этой оглушающей тишины. — Без еды я умру раньше, чем смогу что-то сделать.

Ответа нет. Вздыхаю и опускаю голову — и тут же замечаю у своих ног свёрток: мой меч в ножнах, мешочек с деньгами и чёрная ткань. Сердце подпрыгивает от неожиданной радости, и на мгновение становится легче — будто даже в этом чужом, незнакомом мире кто-то обо мне помнит.

— Спасибо, — поблагодарила, и слова прозвучали как шёпот, будто я боялась спугнуть эту маленькую удачу.

Умылась в прохладной воде озера — она была ледяной, почти обжигающей, и это помогло стряхнуть остатки оцепенения. Пересобрала хвост, повязала бандану, как говорила мама, — простой жест, который вдруг стал якорем, связывающим меня с домом. Разорвала ткань и перетянула грудь: на парня я, может, и похожа, но при резких движениях или в беге женская фигура всё равно выделялась бы под рубашкой, выдавая меня с головой. Закончив, оглядела себя в отражении водной глади — рябь искажала черты, но в этом искажении я увидела себя: упрямую, насторожённую, готовую к любым испытаниям.

— Надеюсь, что быстро меня не раскроют, — прошептала, будто сама себе давала обещание.

Меч в ножнах прикрепила на поясе — его тяжесть была привычной, родной, как голос старого друга. Метательные ножи спрятала в голенище сапог — холодный металл приятно холодил кожу, напоминая, что я не беззащитна. Вздохнула, в последний раз бросила взгляд на озеро, словно пытаясь запомнить этот миг тишины, и пошла по тропинке.

В уме прикидывала разницу времени между мирами. В идеале мне надо управиться за месяц. В моём мире пройдёт пять месяцев. Не хочу долго отсутствовать — думаю, буду сильно скучать по родным: по маминым тихим разговорам, по ворчанию папы Каса, по шуму, который мы с братьями и сестрой устраивали, когда собирались все вместе. Эта мысль царапнула изнутри — острая, болезненная, но она же и давала силы идти вперёд.

Тропа вывела к окраине города. Улицы были чистыми, вымощенными камнем, и от этого порядка веяло какой-то холодной, почти бездушной аккуратностью. Дома в основном каменные — серые, строгие, будто вырезанные из одного куска скалы. Деревянных почти не было. Удивляло и то, что нет ни одного дома выше одноэтажного: все здания стелились по земле, широкие, основательные, но без намёка на высоту. Это выглядело странно, почти неестественно — будто город боялся подняться к небу.

Во всём остальном он был похож на мой мир: широкие улицы, множество клумб с яркими, почти кричащими цветами, которые будто пытались разбавить эту каменную серость. Вокруг было много, скорее всего, демонов — все куда-то спешили, двигались целеустремлённо, будто у каждого была своя, очень важная миссия. Мужчины — высокие, широкоплечие, с тяжёлой, уверенной поступью. Девушки — стройные, в росте почти не уступающие мужчинам, с гордой осанкой и взглядом, в котором читалась готовность постоять за себя. Кажется, я в любом случае буду выделяться — а может, и нет.

Увидела, как навстречу мне двигалась группа парней — моего роста, но чуть крупнее по телосложению. Все-таки женскую фигуру с мужской не сравнить, сколько бы я ни тренировалась. Хотя не уверена, что хотела бы быть такой здоровенной.

Остановила парней и спросила дорогу до рынка. Если бы они не объяснили, как до него добраться, я бы долго бродила по этим одинаковым улицам, теряясь в лабиринте каменных домов. Рынок отличался от нашего: у нас были открытые тканевые шатры, лёгкие и воздушные, а тут — каменные домики в ряд, строгие и неприступные. В каждом продавали определённые товары, и лишь в начале этой торговой улицы стоял указатель. Я попала на неё в середине и вряд ли бы узнала в этих домиках рынок. На дверях висели маленькие таблички с рисунками — по ним можно было понять, чем торгуют в доме, и эта простота вдруг показалась мне почти уютной.

Зашла в тот, на котором была нарисована мужская одежда. Купила штаны и рубашку — ткань была грубой, но прочной, идеально подходящей для долгих дорог и неожиданных схваток. Со свёртком в руках стала искать, где можно обзавестись сумкой. Пока крутила головой, меня с силой толкнули в сторону — толчок был резким, злым, будто меня хотели не просто сдвинуть, а стереть с дороги. Сделала несколько шагов по инерции, развернулась и посмотрела на того, кто посмел так со мной обойтись.

На том месте, где недавно стояла я, возвышался здоровый демон — высокий, симпатичный, но с лицом, искажённым наглой, самодовольной ухмылкой. Он стоял, расправив плечи, и смотрел на меня так, будто весь мир принадлежал ему, а я была досадной помехой.

ГЛАВА 4

Стою на арене — и время будто замирает, растягиваясь в тягучую, звенящую паузу. Сжимаю меч двумя руками, и металл, холодный и тяжёлый, кажется единственным якорем в этом безумном, чужом мире. Пальцы белеют от напряжения, костяшки выступают, как маленькие островки в бушующем море тревоги. Думаю: как я вообще умудрилась вляпаться во всё это? Вот кто меня тянул за язык? Стояла бы, молчала, глядишь, и ушла бы здоровой и невредимой. Но тогда это была бы не я. Я всегда за честность и справедливость — даже если эта честность стоит мне спокойствия, а справедливость кажется здесь такой же диковинкой, как снег в разгар лета. И, похоже, только я здесь за честность. Остальным плевать. Всем остальным подавай хлеба и зрелищ — и они пришли за этим, жадно, нетерпеливо, будто голодны не едой, а чужой болью.

Что же случилось, спросите вы? Я вам отвечу.

После грандиозного скандала на рынке с тем самым козлом — ладно, не козлом, пусть будет демоном, — мне посоветовали как можно быстрее и дальше убраться из города. Он тут на хорошем счету у власти, и связываться с ним — всё равно что играть с огнём, стоя по колено в порохе. Я не дура. Взяла быстренько «ноги в руки» и пошла искать попутчиков, с кем можно быстро и недорого уехать. Но… конечно, это пресловутое «женское, но» занесло меня на площадь.

Там, на трибунах, вокруг арены, собралась толпа — плотная, шумная, пульсирующая, как живое существо. Демоны бурно что-то обсуждали, выкрикивали фразы, в которых слышались ставки и имена, отдавали деньги демонам в чёрных костюмах с масками на лицах. Те ходили вдоль рядов — безликие, холодные, с небольшими мешочками и блокнотами с карандашами в руках. Насколько я смогла понять, они принимали ставки на предстоящий бой. Воздух был густ от напряжения, от запаха пота, металла и чего-то ещё — того особого, горького предвкушения, которое рождается там, где вот-вот прольётся кровь.

«Посмотрела, Ксю? Вот и иди дальше», — уговаривала я себя, и голос внутри звучал почти умоляюще. Но странное, непонятное чувство в груди — то ли зов справедливости, то ли глухая, упрямая жалость — заставляло стоять на месте, будто невидимая рука держала меня за плечо, не давая уйти.

И вот на арену выходит… он. Тот самый «козёл» с рынка. Подошла поближе, всматриваясь, и поняла: точно он. Стоит, красуется, как павлин — только вместо пышного хвоста у него демонический, с острым, как у стрелы, наконечником. И рога на голове — изогнутые, тёмные, будто вырезанные из обсидиана. Вот теперь вылитый козёл. Усмехаюсь про себя — нервная, горькая усмешка, которая тут же тает, едва он убирает всё лишнее и снова становится похож на человека.

Широкий разворот плеч — такой, что кажется, будто он занимает собой половину арены. Под два метра ростом, мышцы бугрятся на груди и руках, перекатываясь под смуглой кожей, как туго натянутые канаты. Одет в высокие сапоги и чёрные кожаные брюки, торс голый — и от этой нарочитой, показной силы веет чем-то первобытным, безжалостным. Смуглый, с угольно-чёрными волосами, собранными в хвост на затылке. Чёрные глаза иногда отблескивают красным — и от этого мерцания по коже пробегает неприятный, колючий холодок. Брр. Выглядит лет на тридцать, хотя с нашей продолжительностью жизни может оказаться и намного старше — и в этом «намного» прячется что-то пугающее, древнее.

Когда он закончил красоваться, вывели парня. Именно вывели — под руки, два демона, и встали позади, как стражи, неподвижные, тяжёлые, словно отлитые из камня. Парень отличался от демона: кожа светлая, на голову ниже ростом. На нём высокие сапоги и потрёпанные серые штаны, которые когда-то, наверное, были аккуратными, а теперь висели мешковато, подчёркивая худобу и усталость. Растрёпанные короткие волосы цвета шоколада падали на лоб, скрывая часть лица. В руках он держал меч — не как оружие, а как опору, будто без него не смог бы стоять.

Стоял с гордо поднятой головой — и эта гордость была самым пронзительным в его облике. Но из-за множественных синяков, кровоподтёков и ран было понятно, что гордая поза даётся ему с трудом, что каждое движение отзывается болью, каждый вдох — маленькой победой. Губы разбиты, на лице тоже синяки — тёмные, лиловые, уже начавшие желтеть по краям. С трудом просматривается, что парень довольно симпатичный: и плечи широкие, и мышцы есть — но избитый, осунувшийся вид ясно даёт понять, что победителем в бою ему не быть. И от этого понимания внутри всё сжимается — не от страха, а от острой, почти физической боли за чужую несправедливость.

ГЛАВА 5

Не успела я сделать и вдоха, как демон пошёл в атаку —

Димитрис знатно разозлился — ярость вспыхнула в нём, как пламя, охватившее сухую траву. Он стал атаковать беспрерывно, с удвоенной силой, и каждый его удар нёс в себе столько мощи, что, казалось, сам воздух стонал под тяжестью стали. Я успевала только отражать нападения — на ответные выпады времени не было. Крутилась по арене, как змея, то припадая вниз, почти сливаясь с песком, то отскакивая в сторону, будто ветер гнал меня из одного угла в другой. Наше оружие скрещивалось снова и снова, и каждый раз по округе разносился жуткий скрежет металла — резкий, пронзительный, словно стон раненого зверя.

Я отбивалась уже из последних сил, а ярость демона только нарастала, питаясь, казалось, самой усталостью противника. Не знаю, сколько прошло времени — по внутренним ощущениям, пара часов точно, хотя, возможно, это время просто растянулось от напряжения, как туго натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Казалось, правила уже не действуют, и скоро моя жизнь закончится на этой арене, среди песка и крови. Все мышцы ныли от перенапряжения, руки плохо слушались — пальцы будто одеревенели, и хватка становилась слабее с каждым мгновением. Отбиваться становилось всё труднее.

Димитрис размахивал мечом с такой силой, что, попадись моя голова на пути, она слетела бы в тот же миг, как сухой лист под ударом топора. Не успела отразить одну атаку, как последовала новая. Лезвия снова схлестнулись, и круговым движением я оттолкнула его, случайно царапнув по предплечью. Глаза демона налились кровью — не буквально, но в них пылала такая ярость, что казалось, будто в зрачках разгорается адское пламя. Он размахнулся и сильнейшим ударом вышиб оружие из моих рук. Меч отлетел в сторону, звякнув о песок, а я, в попытке уклониться, упала на спину.

Время словно замедлилось — эти мгновения растянулись в вечность. Я видела, как демон перехватывает свой меч и направляет его вертикально, прямо мне в голову, — движение было плавным, смертоносным, отточенным годами битв. Перекатываюсь вбок, вскакиваю на ноги и бегу к краю арены. Первая и единственная мысль — бежать как можно дальше от этого взбешённого существа. Вижу стражей по периметру арены — неподвижных, тяжёлых, словно высеченных из камня, — и понимаю: живой мне не уйти. Останавливаюсь у края и резко разворачиваюсь.

Димитрис быстро шагает в мою сторону, держа в каждой руке по мечу — прихватил и мой. Будет смешно умереть от собственного оружия, подумала я с какой-то странной, горькой иронией. Расстояние между нами стремительно сокращалось, и с каждым его шагом воздух будто становился тяжелее, гуще, словно сам мир сжимался вокруг нас. Когда оставалось всего пара шагов, демон замахнулся сразу двумя руками — движение было настолько мощным, что даже ветер, казалось, отшатнулся.

Я, недолго думая, с разворота в прыжке, с ноги ударила ему в голову. Этот приём, да и многие другие, показала мама моим отцам — в нашем мире так не дерутся, и, судя по ошарашенному виду демона, в этом мире тоже. По инерции он сделал два шага назад и тряхнул головой, приходя в себя, будто пытался стряхнуть с себя нелепость происходящего. Я встала в стойку, готовая к рукопашному бою — так просто не сдамся, буду биться до последнего вздоха.

Его руки взлетели вверх, готовые перекрестным движением лишить меня головы. Я была готова уйти вниз и использовать самый гадкий приём против мужчины — других вариантов остановить его демон мне не оставил. И снова время замедлилось, словно кто-то налил в него густой, тягучий мёд. Руки Димитриса с мечами сорвались к моей голове — движение было молниеносным, смертоносным. Я ушла вниз, готовясь нанести удар в пах кулаком, и в этот самый момент прозвучал горн — низкий, тяжёлый звук, который разорвал напряжённую тишину, как удар молнии разрывает небо.

Быстро перегруппировалась и рыбкой проскользнула между его ног, оказываясь за его спиной. Он развернулся, но остался на месте — ярость боролась в нём с чем-то ещё, возможно, с гордостью, с собственным словом. Я выпрямилась и тоже повернулась к нему лицом. Его грудь высоко вздымалась, в глазах пылала ярость, а по лицу было видно, что он борется с противоречивыми чувствами: с одной стороны, хотел убить, чтобы смыть позор — ведь его победил мальчишка (а он ещё не знал, что я девчонка), с другой — демон, похоже, был человеком слова и не мог нарушить правила, которые сам же и установил.

Я тоже тяжело дышала, стараясь не терять бдительность — кто знает, что победит в демоне: принципы или жажда мести? К нам спешил ведущий, и, заметив его, Димитрис отошёл на пару шагов в сторону. Теперь можно было выдохнуть — хотя бы на мгновение.

— Это был поистине уникальный бой! — начал вдохновенно ведущий, и его голос, усиленный магией, раскатился над площадью. — В неравном бою невиданным чудом всё же удалось победить юному демону… — он посмотрел на меня, ожидая имени.

— Кс… — сделала вид, что откашливаюсь. — Кас. Моё имя Кас, — озвучила имя отца — оно первым пришло мне в голову. — И хочу заметить, что бой был равный, — попыталась сгладить ситуацию, уменьшить ярость демона. — Я хорошо подготовлен. Если бы не был уверен в победе, то никогда бы не бросил вызов. Я не дурак, чтобы умереть в столь юном возрасте, — произнесла громко и уверенно, и голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала.

ГЛАВА 6

Не думала, что всё так закрутится, и купила только буханку хлеба, немного сыра и вяленого мяса — скудный запас для долгого пути, но тогда мне казалось, что этого хватит. Разложила еду на сумке, и в тусклом свете угасающего дня эти простые продукты выглядели почти драгоценными: тёмная корка хлеба, ломтики жёлтого сыра, полоски жёсткого, но ароматного мяса, пахнущего дымом и пряностями.

— Давай поедим, — предложила я, и он подсел ближе, осторожно, будто боялся спугнуть хрупкое чувство безопасности, которое витало между нами, как утренний туман над рекой.

— Парень долго горевал, потом стал много тренироваться. Когда началась война, ушёл в первых рядах. Пока так и остаётся свободным.

— Почему? — спросила я с набитым ртом, и крошки хлеба рассыпались по коленям, но я не заметила — так захватил меня рассказ.

— Он намного старше, вдовец, имеет двух детей. Ей пришлось взять на себя их воспитание и ведение хозяйства. Он был богат. Она и повелась на деньги. Только после свадьбы узнала, что у него больше долгов, чем денег, и всё придётся делать самой, — Камиль говорил спокойно, без осуждения, будто пересказывал старую легенду, которую слышал столько раз, что она уже не ранила.

— Это её наказание. Богиня всегда всё видит и воздаёт всем по заслугам, — произнесла я, и слова прозвучали твёрже, чем я чувствовала себя внутри. Философия — это мой конёк, или, вернее, то, за что я цепляюсь, когда мир становится слишком жестоким.

— Ты правда так считаешь? — как-то странно посмотрел он на меня, чуть прищурившись, будто пытался разглядеть что-то скрытое под грубой тканью одежды и мальчишеской позой. Неужели тот парень и есть он сам? Как бы аккуратно узнать?

— Конечно. Девушка уже наказана, а парню тому богиня пошлёт самую лучшую женщину в мире. Она будет любить его и подарит детей, — разошлась я в мечтаниях, и голос мой звенел, как натянутая струна, готовая вот-вот порваться от напряжения. — И демонам за войну воздастся. Будут страдать и вымаливать прощение у богини.

— Ты же тоже демон. Не боишься? — «Ой, увлеклась», — мелькнуло в голове, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок неловкости.

— Нет. Я же не воюю. Вот тебе жизнь спас. За что меня наказывать? Азазель накажет только виновных. А Димитрису этому ещё и за меня добавит. Я буду сильно просить. Вот ему жену надо такую, чтоб лупила и скандалила каждый день. Чтоб перевоспитывала его, в общем, — попыталась перевести всё в шутку, и уголки губ дрогнули в слабой улыбке.

— Хотел бы я на это посмотреть, — усмехнулся Кам, и в этом усмешке было столько тепла, что на мгновение стало легче, будто тьма вокруг нас чуть отступила.

— Хм, я тоже, — и мы рассмеялись — коротко, тихо, но искренне, и этот смех прозвучал как маленький бунт против жестокости мира, который пытался нас сломать.

Спали по очереди. Сначала Камиль, я охраняла. Ему нужно было отдохнуть — усталость висела на нём тяжёлым плащом, и даже дыхание его было глубже, тяжелее, чем обычно. Потом он сменил меня на посту. Разбудил меня на рассвете — осторожно, едва касаясь плеча, будто боялся, что резкий звук или движение спугнут сон, который и так был хрупким, как тонкий лёд.

— Нам надо уходить. Сюда направляется группа существ, — сообщил он, тряся меня за плечо, и голос его звучал глухо, напряжённо, как натянутый лук перед выстрелом.

— Как ты узнал? — вскочила моментально, и сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

— У нас хороший слух. Думаю, ищут именно нас, — ответил он, и в этих простых словах было столько уверенности, что я сразу поверила — не было смысла сомневаться.

Мы оседлали лошадей и двинулись в путь. По словам Камиля, погоня приближалась, и каждый стук копыт отдавался в груди, как предупреждение. Мы скакали быстро, но я боялась загнать лошадей — их бока взмокли, дыхание стало хриплым, и от этого становилось ещё страшнее: если кони падут, мы станем лёгкой добычей. Увидев впереди лес, рванула к нему — тёмная полоса деревьев манила, как спасительный островок в бушующем море. Углубились метров на пять и привязали лошадей. Сами вернулись к краю, спрятались за деревьями и стали ждать. Вглядывалась вдаль, надеясь не увидеть среди преследователей Димитриса — его фигура, его движения, его взгляд были врезаны в память, как клеймо. Он очень силён. С ним справиться очень сложно, а если с ним подмога, мы не выстоим.

Вскоре появились десять всадников. Пробежав глазами по лицам, не нашла знакомого и выдохнула — воздух вышел из лёгких с тихим, почти неслышным стоном облегчения. С этими мы справимся. Отстегнула свой меч и кинула Камилю. У меня появилась идея.

— Держи. Только верни потом, — он поймал на лету, и металл звякнул, как предвестник беды.

— А как же ты? — в его голосе прозвучало беспокойство — тихое, но ощутимое, как дуновение ветра перед бурей.

— Я справлюсь, — опять вижу скепсис в его глазах — тот самый, который говорил: «Ты слишком юн, слишком хрупок, чтобы делать то, что собираешься». — Верь мне, — произнесла твёрдо, и сама попыталась поверить в эти слова. Он нехотя кивнул. — Как они начнут суетиться, покажись им. Мне надо, чтоб ты отвлёк их внимание, — снова получила кивок, и это простое движение было как обещание, как клятва.

ГЛАВА 7

Нас встретили несколько ирлингов в доспехах и с оружием в руках — их фигуры чётко вырисовывались на фоне тёмной стены леса, будто вырезанные из самой тени. Доспехи отливали тусклым серебром, мечи были тяжёлыми, внушительными, а взгляды — острыми, как лезвия. В этих взглядах читалась не просто настороженность — в них была готовность действовать, убивать, защищать, и от этого по коже бежали мурашки.

Увидев Камиля, на серьёзных до этого лицах появились улыбки — сначала робкие, едва заметные, как первые лучи рассвета, пробивающиеся сквозь тучи, а потом всё шире, искреннее, и вот уже кто-то пожимал ему руку, кто-то обнимал, похлопывая по плечу, и в этих жестах было столько тепла, столько облегчения, что даже мне, чужой здесь, стало чуточку спокойнее.

Нас окружили десять стражников, но я чувствовала, что в лесу их гораздо больше — невидимые, бесшумные, они наблюдали за нами из-за деревьев, из теней, из самой листвы, будто лес сам стал их союзником. В мою сторону отпускали косые взгляды — в них плескались презрение, ненависть и злость, тяжёлые, как капли расплавленного металла, падающие на кожу. Не трогали — уже хорошо. Стояла, прислонившись к боку Ветерка, и старалась не шевелиться, чтоб не привлекать лишнего внимания. Тёплое, надёжное тело коня служило мне опорой, его спокойное дыхание — якорем в этом море чужих взглядов.

Кам отошёл с тремя в сторону и о чём-то тихо разговаривал — голоса звучали приглушённо, почти шёпотом, но я знала: у ирлингов острый слух, и каждое слово доносилось до остальных, как звонкая капля в тихом колодце. Остальные прислушивались и бросали на меня всё более изучающие взгляды — в них уже не было открытой враждебности, но было любопытство, насторожённое,

Когда они вернулись, главный отдал несколько команд — голос его звучал твёрдо, уверенно, без лишних слов, и большинство стражников растворились в лесу, словно их и не было, будто они стали частью самой тени, частью деревьев и листвы. С нами пошёл только он и ещё два стража — их шаги были бесшумными, но ощутимыми, как лёгкое дрожание земли перед бурей.

С плеча одного из стражей сорвалась птица — маленькая, стремительная, с крыльями, похожими на лоскутки ночного неба. Она унеслась вперёд, мелькнув в воздухе, как серебряная стрела, и исчезла среди ветвей. Послали вестник о нашем прибытии, догадалась я, и от этой мысли внутри всё сжалось — теперь о нас знали, и спрятаться уже не получится.

Через пару часов мы вышли к городу — он возник перед нами, как мираж, ставший реальностью: аккуратные дома, светлые стены, узкие улочки, убегающие вдаль, и воздух, который вдруг стал другим — не лесным, густым и пряным, а городским, смешанным из запахов дыма, выпечки, лошадей и человеческой суеты. Это меня порадовало — мечта о том, чтобы нормально помыться и отдохнуть, вдруг стала почти осязаемой, как тёплый кусок хлеба в руке. Неплохо было бы ещё и поесть, но мыться я хотела больше — смыть с себя пыль дорог, запах пота, запах битвы, запах страха.

Пришли на площадь — просторную, вымощенную светлыми плитами, которые блестели на солнце, как полированное серебро. По периметру стояла стража — неподвижная, молчаливая, словно высеченная из камня, и от их неподвижности становилось не по себе. У большого одноэтажного белого здания стояла толпа народа — они переговаривались, жестикулировали, и в их движениях чувствовалось напряжение, как перед грозой. Не люблю излишнее внимание. Просто покажите, где таверна, и я испарюсь из вашего праздника жизни, думала я, сжимая поводья так, что пальцы побелели.

От делегации отделилась женщина и бросилась в нашу сторону — чуть полновата, но её это не портило, а даже придавало особый шарм: в её движениях была мягкость, в осанке — достоинство, а в глазах — столько света, что он, казалось, разгонял тени вокруг. При её приближении я узнавала знакомые черты — те самые, что видела в лице Камиля: те же шоколадные волосы, отливающие медью на солнце, тот же профиль, будто высеченный рукой искусного мастера, та же линия губ, в которой читалась и сила, и нежность.

— Сынок, — произнесла она дрожащим голосом и кинулась на грудь Кама, и в этом слове было столько боли, столько любви, столько невыплаканных слёз, что оно прозвучало как молитва. — Я уже и не надеялась тебя увидеть, — обнимала, причитая и глотая слёзы. — Сколько ночей и дней я оплакивала тебя. Как я рада, что ты жив и вернулся.

От такой милой картины сама чуть не разревелась — горло сжало, в глазах защипало, и я стояла, отводя взгляд, стараясь удержать слёзы, которые так и норовили пролиться. Надо держать себя в руках. Как же я скучаю по своей любимой мамочке — зря вспомнила, сейчас точно разревусь, твердила я себе, стискивая зубы.

Моё внимание привлёк мужчина — он устал ждать и тоже направился в нашу сторону. Статный, подтянутый, с идеальной осанкой, будто всю жизнь учился держать спину так, чтобы ни один мускул не дрогнул. Прям король, улыбнулась я своим мыслям, и в этой улыбке было столько облегчения, столько тихой радости, что на мгновение все тревоги отступили, и мир показался чуть добрее, чем был минуту назад.

ГЛАВА 8

После ужина, сославшись на усталость, ушла в предоставленную мне комнату. Пока шла по длинному коридору, оглядывала окружающую обстановку: светлые стены, простые, но добротные двери, тяжёлые подсвечники на стенах, в которых догорали свечи, бросая на каменный пол мягкие, дрожащие круги света. Этот дом не отличался от моего — такой же тёплый, обжитой, пропитанный привычным уютом, который не купишь за деньги, а можно только вырастить годами. Он совсем не похож на дворец. Мне доводилось один раз бывать у нашей королевы на приёме в честь свадьбы моего брата — дворец сверкал золотом и дорогими тканями, гобелены на стенах были сотканы из шёлка и нити драгоценных камней, а полы блестели так, что в них можно было смотреться, как в зеркало. В саду и дворце было множество цветов и зелёных растений — целые оранжереи, где орхидеи цвели круглый год, а пальмы доставали потолок. Чего здесь совсем не наблюдалось. Если бы не статус Бернара, я бы подумала, что это обычная семья аристократов — зажиточная, уважаемая, но живущая просто, без показной роскоши. Но вот ужин был помпезный — яства, напитки, серебряная посуда, и от каждого блюда поднимался пар, несущий ароматы, от которых кружилась голова. Мама такие ужины устраивает только в праздники. Может, конечно, для них возвращение Камиля — праздник. И, глядя на всё это, мне хотелось бы побывать в доме здешнего аристократа. Так, ради интереса — посмотреть, как живут те, кто не обременён короной, но достатком не обижен.

Первым делом, зайдя в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, выдохнув долго, шумно, будто целый день не дышала полноценно. Сняла утягивающую ткань — грудь освободилась, и этот миг был похож на то, как, должно быть, чувствует себя птица, которой наконец-то развязали крылья. Плюхнулась в кровать, уткнувшись лицом в подушку, и мягкость перин обняла, укутала, потянула в сон.

«Как же хорошо дышится. Только ради таких моментов отправилась бы к драконам одна. Тяжело находиться в утяге дни напролёт. Всё время чувствую себя скованно, будто кто-то сжал ребра тисками и не отпускает. Но, насколько я поняла, Камиль настроен идти со мной. Откуда столько рвения? После всего случившегося мог остаться дома — отдохнуть, залечить раны, побыть с матерью. Надеюсь, до утра гостей не будет. Хочу отдохнуть и мыслями, и телом».

В дверь постучали — тихо, но настойчиво, и звук этот ворвался в тишину комнаты, как камень в гладкую воду.

«Кто бы сомневался!»

— Войдите, — сказала, меняя позу. Подалась чуть вперёд, чтоб рубашка свободно висела и не обтягивала грудь, приняла позу мальчишки, развалившегося на кровати после тяжёлого дня. В дверях показалась Луиза. Плотно прикрыв за собой дверь,

— Как же это? Я… не понимаю. Как так получилось? — не могла подобрать слов, и в этой растерянности было столько искренности, что мне стало неловко от того, что я заставила её сомневаться в очевидном.

— Спрашивайте прямо. Я постараюсь ответить на вопросы. Только об этом разговоре, кроме нас, никто не должен знать, — обозначила свою позицию, и голос прозвучал тихо, но твёрдо — не просьба, а условие, от которого не отступлю.

— Ты девушка? Я же правильно поняла? — задала самый главный вопрос, который мучил её, и в этих словах была не уверенность, а надежда — надежда на то, что она не ошиблась, что инстинкт матери не подвёл.

— Да, — призналась, стягивая повязку и резинку с волос. Мои кудряшки рассыпались по плечам — тёмные, непослушные, они упали на ткань рубашки, и от этого простого движения что-то изменилось в воздухе, будто комната вдруг стала другим местом — не комнатой мальчишки, а комнатой девушки, которая слишком долго притворялась.

— Такая красивая и хрупкая, — признала очевидное, разглядывая меня, и в её голосе было столько удивления, смешанного с болью, что я почувствовала себя виноватой — будто обманула не просто всех, а конкретно эту женщину, которая и так настрадалась. — Как же тебе удалось победить Димитриса и, главное, как хватило смелости бросить ему вызов?

— Вы так говорите, словно знакомы с ним, — мне казалось, все вокруг знают этого демона, и от этого становилось не по себе — будто я победила не просто воина, а легенду, о которой складывают песни и страшные сказки.

— Он известен всем. Димитрис — главнокомандующий армии демонов. С первых дней войны он наводит ужас на окружающих. Поговаривают, что этот демон непобедим, — произнесла она, и голос её стал тише, будто само имя притягивало тени. Она то ли пыталась меня запугать, то ли все действительно его так сильно боялись — и, вспоминая арену, ту ярость в его глазах, ту мощь в каждом ударе, я склонялась ко второму. — Ещё никому не удавалось его одолеть. Ты первая. В боях на него нападали по двое или трое, и то всё заканчивалось его победой. Даже свои его боятся, — тут она права, я видела реакцию на арене — те осторожные, негромкие аплодисменты, те взгляды, полные страха и почтения. — Тем удивительнее для всех твоя победа.

— Меня тренировал отец с пяти лет. Я хотела уметь постоять за себя. Закатывала ему истерики и однажды он сдался, — улыбнулась, вспоминая, как топала ногами и кричала, что тоже хочу быть сильной, что не хочу быть слабой девочкой, которую все оберегают. — Научил меня всему. Пятнадцать лет я оттачивала навыки и доводила их до совершенства. Все мои партнёры по тренировкам были гораздо сильнее меня. Со временем я стала побеждать. Тренировки нравились мне. Вот только убивать я была не готова, — голос дрогнул, и перед глазами снова мелькнули те стеклянные взгляды, те неподвижные тела на лесной земле. — В лесу, когда нас догнали, я думала только, как нам выжить. Но после… мне было очень плохо. Не знаю, как Камиль не догадался, что перед ним девушка. Я почти рыдала у него на груди. Вроде списал всё на мою молодость и неопытность.

ГЛАВА 9

Прощались у дома. Утренний воздух был прохладным, пропитанным запахом росы и дыма от ночных костров — будто сама природа затаила дыхание, провожая нас в путь. Камиль обнял мать и отца — объятия были крепкими, без лишних слов, в них слышалась вся тяжесть разлуки и надежда на встречу. Обнимая брата, он что-то тихо ему говорил — слова были едва слышны, но в них чувствовалась просьба, наставление, может быть, даже извинение за то, что снова уходит. Пользуясь заминкой, Луиза обняла меня — её руки легли на плечи крепко, по-матерински, будто она хотела передать мне часть своей силы, своего тепла. Видела, как король напрягся — его плечи стали жёсткими, как каменные, лицо окаменело, и в глазах мелькнуло недовольство. Ему это не понравилось — не потому, что я была недостойна, а потому, что чувства здесь не выставляли напоказ, особенно перед чужаками. Тем не менее, не хотела обижать женщину и обняла в ответ — осторожно, но искренне, стараясь вложить в это объятие всю благодарность, которую не могла выразить словами.

— Берегите себя и будьте осторожными, — говорила слова напутствия королева, и голос её дрожал, но она держалась, не позволяя слезам пролиться при всех.

— Будем, — отстранилась и заглянула ей в глаза — прямо, без утайки, так, чтобы она увидела мою решимость. — Он вернётся к вам живым и здоровым. Обещаю. Я сделаю всё для этого.

Луиза отошла к королю, утирая слёзы краем платка — движения были торопливыми, будто она стыдилась своей слабости, но стыд этот был светлым, материнским. Я вскочила в седло — кожа седла была тёплой от утреннего солнца, а ремни привычно легли под пальцы. Камиль сделал то же самое — его движения были отточенными, лёгкими, будто он родился в седле. Наблюдала, как Бернар что-то выговаривает жене — не грубо, но твёрдо, как человек, который привык держать эмоции в узде и не хотел, чтобы они мешали делу.

— Луиза, — окрикнула королеву, и голос мой прозвучал неожиданно громко в этой тихой, напряжённой тишине. — После нашего отъезда можете рассказать правду. После возвращения от драконов для меня это уже не будет иметь значения, — она поняла, о чём я, и кивнула — едва заметно, одним движением головы, но в этом кивке было столько благодарности, столько облегчения, что мне стало чуть легче.

Остальные воззрились на меня — взгляды были разными: кто-то с любопытством, кто-то с подозрением, а кто-то просто с непониманием, как на человека, который говорит загадками.

— Поехали, Камиль. Быстрей уедем, быстрей вернёмся, — пришпорила коня, рванув в нужном направлении. Ветер ударил в лицо, развевая волосы, и от этого резкого движения, от ощущения скорости на мгновение стало легче — будто мы уже не стояли на пороге прощания, а были в пути, а в пути всё становилось проще.

— О какой

— Узнаешь, когда вернёмся. Тебе пока не стоит знать. У нас впереди тяжёлый путь. Эта правда будет только мешать, — ругала себя за несдержанность — язык опережал разум, и теперь приходилось расхлёбывать последствия.

— Неубедительно, — продолжал смотреть на меня выжидательно, и в этом взгляде было столько доверия, что становилось стыдно за свою скрытность.

— Поверь мне на слово. Если я тебе расскажу сейчас, весь путь нам это будет только мешать. Ты будешь хотеть вернуть время вспять и остаться в неведении, — старалась говорить спокойно, но внутри всё сжималось от напряжения.

— Тогда почему остальные могут узнать сейчас? — продолжал допытываться, и я видела, как в нём борется любопытство с доверием.

— Я видела, что Бернар злился из-за того, что твоя мама меня обняла. Я не хочу, чтоб они ругались из-за меня. Он будет знать, но встретимся мы только по прибытии. А с тобой нам предстоит быть вместе долгое время, и неизвестно, что ждёт нас в пути. И эти знания могут помешать тебе в самый критический момент. Когда надо будет принимать решение с холодной головой, — голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала, и от этой твёрдости становилось чуть легче.

— Хорошо, убедил. Не хочу подвергать нас опасности, — сдался он наконец, и в этих словах было столько зрелости, столько ответственности, что я невольно улыбнулась про себя.

— Рад, что ты поступаешь мудро. Кстати, сколько нам добираться? — поняла вдруг, что совсем не интересовалась этим вопросом, и от мысли о долгом пути внутри всё сжалось.

— Пять дней в одну сторону, — ответил он просто, будто речь шла о прогулке по саду.

— Не-е-ет, — протянула я, и в этом стоне было столько отчаяния, что Кам рассмеялся — искренне, от души, и смех его прозвучал как глоток свежего воздуха. — Пять дней полевой жизни? Я не готов.

— Ты что, не путешествовал? — смеялся Кам, и в его глазах плясали весёлые искры.

— Так долго — нет. Привык к домашним условиям жизни. Отсутствие воды для меня проблема, — мысленно утирала слёзы по мягкой кроватке, по горячей ванне, по всему тому уюту, который теперь казался далёким, почти сказочным.

— Мы будем двигаться вдоль реки, так что вода будет, — успокаивал он, и в этой простой заботе было столько тепла, что на сердце становилось чуточку легче.

— Это радует, — но не сильно, добавила мысленно, и эта мысль была такой тихой, такой личной, что я даже улыбнулась ей про себя.

ГЛАВА 10

Камиль пришёл в себя ближе к рассвету — небо на востоке уже окрасилось бледным, водянистым розовым, и первые лучи пробивались сквозь кроны деревьев, ложась на траву длинными тенями. Встрепенулся так резко, что тело качнулось в седле, и на мгновение показалось, что он сейчас полетит вниз, как спелый плод с ветки. Остановила лошадей — Ветерок послушно замер, лишь шумно выдохнул, переступив с ноги на ногу.

— Мы живы? — спросил и сам ответил, обводя себя и меня взглядом, будто проверял, не привиделось ли всё. — Определённо. А Димитрис? Опять я всё пропустил, — расстроился Кам, и в его голосе слышалась такая досада, такая горечь от того, что он снова оказался бесполезен, что мне стало его жаль.

— И он жив, — ответила ровно, будто речь шла о погоде. — Сначала мы подрались, потом поговорили, и он поспешил вернуться в город, чтоб оповестить всех, что он не проиграл мне, а специально поддался, — кратко передала суть, опустив всё, что не должно было касаться чужих ушей: ни сорванной повязки, ни рассыпавшихся волос, ни его изумлённого лица, ни злости, которая ещё тлела где-то внутри, как непотушенный уголёк.

— Это как так? — удивился Камиль, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на обиду — будто мир снова сыграл с ним шутку, а он остался в стороне.

— Перед уходом пообещал, что мы ещё встретимся. А так — пусть делает что хочет, лишь бы не мешал, — не стала раскрывать всю суть, и голос прозвучал легкомысленнее, чем хотелось, будто мне и правда было всё равно.

— Ты так спокоен. Да и его поступки странные, — озвучил свои подозрения Кам, и в этих словах слышалось не обвинение, а беспокойство — тихое, упрямое, как подтаявший лёд под ногами.

— А что мне переживать? Мои планы он не особо нарушил. А его поведение меня вообще не касается. Что с дурака взять? — сделала вид, что не понимаю, о чём он, и пожала плечами с такой небрежностью, которая должна была закрыть тему раз и навсегда.

— Он далеко не дурак, — опроверг мои слова парень, и в его голосе звучало предупреждение — осторожное, но твёрдое, как рука на рукояти меча.

— Я бы поспорил с этим утверждением. А вообще — мне всё равно, — отмахнулась, и жест получился слишком резким, слишком поспешным, будто я отгоняла не его слова, а что-то другое — что-то, что не хотела называть. — Может, остановимся и поедим? — поспешила сменить тему, и голос прозвучал бодрее, чем следовало бы после ночи, которая чуть не стоила нам жизни.

Сделали привал на берегу небольшой заводи — вода была тихой, прозрачной, и в ней отражалось небо, такое бледное, такое неуверенное, будто оно ещё не решило, какой будет день. Наловили рыбы — Камиль действовал уверенно, привычно, а я просто сидела на берегу, опустив ноги в воду, и холод текущей воды немного остужал горящую от усталости голову. Наелись — рыба была простой, но вкусной, и каждый кусок возвращал немного сил, будто еда могла залатать не только тело, но и душу. Меня клонило в сон из-за бессонной ночи, уже второй подряд — глаза закрывались сами, веки становились тяжёлыми, как свинцовые, и сознание мутнело, расплывалось, как отражение в воде, по которой бросили камень. Не заметила, как отключилась — провалилась в сон мгновенно, будто кто-то выдернул из-под меня опору, и темнота приняла мягко, бережно, как мать принимает уставшего ребёнка.

Камиль разбудил меня ближе к полудню — солнце стояло высоко, и его лучи падали на лицо тёплыми, настойчивыми пятнами, будто призывали к пробуждению.

— Нам пора двигаться дальше, — оповестил, подавая жареную рыбу на плоском камне, и от неё поднимался тонкий дымок, источая аромат, от которого желудок напомнил о себе протяжным урчанием.

После сытного обеда мы двинулись в путь — лошади отдохнули, трава была сочной, и они щипали её с

На подходе к городу нас окружила стража — они появились внезапно, будто выросли из-под земли, и от их внезапности сердце подпрыгнуло к горлу. Конные, вооружённые, в тёмных доспехах, которые отливали тусклым бронзовым блеском, они выстроились полукругом, отрезав путь вперёд. Их лица были спокойными, настороженными, и в каждом взгляде читался один и тот же вопрос: кто вы и зачем здесь?

— Кто такие и цель визита? — хорошо поставленным голосом отчеканил один из стражей, и его голос прозвучал как удар молота о наковальню — ровно, чётко, без единой лишней ноты.

Я растерялась — и это было мягко сказано. Внутри всё похолодело, будто кто-то вылил мне за шиворот ледяную воду. А ведь действительно — на что я надеялась? Меня никто не знает. Я не являюсь послом или переговорщиком. Я — девчонка, переодетая мальчишкой, без грамоты, без рекомендации, без единого документа, который мог бы подтвердить мои слова. С чего я вообще решила, что меня пустят к королю? Они же могут прямо сейчас развернуть нас в обратный путь — и всё, конец, вся дорога, все пять дней, все страхи, все усилия — зря. Лихорадочно стала подбирать слова для будущей речи — они сталкивались, путались, разлетались, как испуганные птицы, и ни одно не казалось достаточно весомым, достаточно убедительным.

ГЛАВА 11

Подходит к концу четвёртый день пути. Солнце садилось всё раньше, и сумерки наступали стремительно, будто кто-то дёргал за невидимую нить, затягивая день в тугой узел. Остались всего сутки. С одной стороны, хотелось быстрее вернуться в цивилизацию — к тёплым стенам, к мягкому ложу, к тишине, которая не прерывается шорохом листвы и криком ночной птицы. С другой — очень боялась. По возвращении Камиль узнает, что я девушка. Не знаю, как он отреагирует. Обрадуется или огорчится. Сейчас нам так легко общаться, а что будет потом? Останется ли наше общение таким же лёгким и беззаботным, или между нами вырастет стена из неловкости, из тех самых «правил», которые никто не озвучивал, но все почему-то знали?

Мы остановились на ночлег. Здесь, на территории ирлингов, воздух будто становился чище, прозрачнее — в нём не витало той напряжённой, колючей угрозы, которая ощущалась на землях демонов. Можно было не беспокоиться о нападении: на границах выставлены патрули, и их присутствие чувствовалось незримо, как тень стража у двери. Пока Кам занимался ужином — ловко разводил огонь, чистил рыбу, бросал в котелок травы, — я сбежала помыться.

Вода в ручье была ледяной, но именно эта резкая, отрезвляющая прохлада казалась сейчас необходимой — будто она могла смыть не только дорожную пыль, но и тяжесть последних дней. Быстро ополоснувшись, надела штаны и рубашку. Теперь, когда стратегически важные места прикрыты, можно заняться волосами, а уж потом затягивать себя в эту ненавистную ткань. Кажется, что с каждым днём она мешает мне дышать всё больше — или мне это только кажется? Ткань грубовата, жёсткая, будто специально создана, чтобы напоминать: ты здесь чужая. Встряхиваю руками волосы — они рассыпаются тяжёлыми волнами, тяжёлые от влаги, и на мгновение я чувствую себя почти свободной. И тут слышу голос Камиля за спиной.

— Ужин готов, хватит уже… — вздрагиваю и оборачиваюсь. Он замирает на полушаге, будто налетел на невидимую стену. — Ты… это… ты… — он теряет дар связно мыслить. Смотрит, и его глаза всё больше расширяются, словно мир вдруг стал шире, чем он мог себе представить. — Ты… — делает очередную попытку высказаться, слова спотыкаются друг о друга и падают, не долетев до смысла. Прерываю метание его мыслей.

— Да. Я девушка. Ксения, — представляюсь своим настоящим именем, и в этом простом произнесении собственного имени звучит что-то окончательное, как щелчок замка.

Кам молчит. Тишина становится густой, почти осязаемой — в ней слышно, как потрескивают угли в костре, как где-то далеко кричит ночная птица, как ветер шевелит траву. Я с радостью запихиваю ткань в сумку — раз уж теперь в ней нет необходимости. Волосы тоже оставляю распущенными — пусть лежат, как хотят, пусть путаются, пусть живут своей жизнью. Беру так и не пришедшего в себя Камиля за руку — ладонь у него тёплая, чуть шершавая от дороги и работы, и в этом ощущении столько привычного, столько родного, что на сердце становится чуть легче. Веду к костру. Он повинуется, так и не сказав ни слова. Протягиваю ему рыбу — берёт машинально, пальцы сжимаются вокруг куска, но взгляд по-прежнему прикован ко мне. Сажусь и приступаю к еде. Кам так и стоит с рыбой в руках.

— Отомри уже и садись есть, — пытаюсь привести его в чувства, и голос звучит нарочно бодрее, чем я себя чувствую.

— Как я раньше не заметил? — наконец произносит первые слова и садится, будто ноги больше не держат его в вертикальном положении.

Всё время, пока мы ели, он не сводил с меня взгляда — не нагло, не бесцеремонно, а так, будто пытался сложить заново все кусочки мозаики, которые раньше казались ему бессмысленными. Я молчала, давая парню время свыкнуться с новой реальностью. Поела и хотела лечь спать.

— Тебе не жёстко спать на земле? Может, подстелить что-то? — стал суетиться он, и в этой неловкой заботе было столько искренности, что я улыбнулась.

— Мы так спим уже которую ночь, — улыбаюсь проявлению его заботы, стараясь не выдать, как приятно мне это внимание.

— А, ну да, — понимает, что сглупил, и слегка краснеет — румянец ползёт по скулам, делая его моложе, почти мальчишеским.

Проваливаюсь в царство Морфея быстро, но и просыпаюсь на рассвете — небо ещё серое, плотное, как влажный холст, и первые лучи солнца едва пробиваются сквозь него. Камиль ещё спит — дыхание ровное, лицо расслабленное, и в нём столько покоя, что жаль его тревожить. Думаю, он-то как раз заснул только под утро — слишком много мыслей кружилось

Кам проснулся, когда рыба была почти готова — запах дыма и жареной рыбы разбудил его быстрее любого крика. Сразу вскочил на ноги, будто стыдился, что проспал.

— Надо было разбудить. Я бы сам всё сделал, — говорит удивлённо, и в голосе слышится обида на самого себя.

Удивлённо вскидываю бровь.

— Добывать пропитание — это мужское дело, — поясняет, и я захожусь хохотом — звонким, искренним, и он разносится по поляне, распугивая утреннюю тишину.

— Ты серьёзно? Мы всегда занимались этим по очереди, — говорю, вытирая выступившие от смеха слёзы.

— Я же не знал, — говорит виновато, и в этих словах столько растерянности, столько желания всё исправить, что мне становится его жаль.

— Расслабься уже. Помнишь день, когда мы только выдвинулись в путь? — спрашиваю, подавая рыбу. Кивает, принимая кусок. — Какой была бы наша поездка, если бы ты узнал тогда? — задумывается, взгляд уходит куда-то вдаль, туда, где дорога ещё только начиналась.

ГЛАВА 12

Утро наступило быстро — будто кто-то резко сдёрнул тёмное покрывало ночи, и мир, ещё сонный и припудренный росой, вдруг распахнулся навстречу дню. Лучи солнца, пока ещё мягкие, золотистые, скользили по стенам дворца, выхватывая из полумрака резные узоры и отбрасывая длинные тени. Я прекрасно отдохнула и наконец выспалась — впервые за долгое время сон не рвался на куски тревожными мыслями, не рассыпался на обрывки кошмаров. В хорошем настроении шла на завтрак, и даже шаги мои звучали легче, будто земля сама подталкивала вперёд.

Все были в сборе, кроме Бернара. Он появился с задумчивым видом — плечи чуть опущены, взгляд сосредоточен, будто он нёс на себе груз целой империи и боялся его уронить. Сел и посмотрел на меня — в этом взгляде не было ни теплоты, ни холодности, только спокойная оценка, как у полководца, прикидывающего, стоит ли брать в расчёт новый отряд.

— Я получил письмо от Марена, — заговорил он, смотря на меня. — Встреча состоится через два дня на рассвете, на пересечении границ четырёх территорий. Он решил разбить там шатёр для переговоров. Написал, что это место будет символичным и отныне традиционным в решении общемировых вопросов. Делин обязуется озаботиться охраной для встречи. Ты тоже приглашена на неё. Скажу честно, я удивлён. Но тем не менее, до заключения мира ты будешь нашей гостьей. А там посмотрим. — Он ждал моего ответа, и в этой паузе звенело напряжение — не враждебное, а скорее осторожное, как перед прыжком через пропасть.

— Я принимаю ваше предложение погостить, — ответила лаконично, стараясь не выдать, как дрожит внутри что-то от этой неопределённости.

Несколько часов скиталась бесцельно по дворцу — его коридоры тянулись бесконечными лентами, а тишина, нарушаемая лишь редким эхом шагов, давила на уши. Луиза была занята делами — её голос то и дело раздавался где-то вдалеке, отрывистый, деловой, как стук молотка по наковальне. А мужчины закрылись в кабинете, и оттуда доносились приглушённые голоса, тяжёлые, как камни, которые складывают в стену.

На выходе из гостиной заметила Самюэля — он шёл в сторону библиотеки, лёгкая улыбка играла на его губах, будто он знал какую-то тайну и не собирался её выдавать. Я направилась к кабинету Бернара. Если Самюэль ушёл, значит, и Кам скоро освободится. Хочу перехватить его. Мне скучно одной. Может, он сможет найти нам занятие — хоть какое-нибудь, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями.

— Ну почему? — услышала голос Камиля и остановилась, прижавшись спиной к холодной стене. Слова ударили, как хлыст. — Почему ты так категорично настроен?

— Она демон, и этим всё сказано, — парировал король, и в его голосе не было ни гнева, ни страсти — только холодная, отшлифованная годами уверенность.

— Она не такая, как все. Она другая. Я хотел бы поухаживать за ней, — сказал Кам, и в этих словах прозвучала такая отчаянная надежда, что мне стало больно.

Я была удивлена, слышать такие слова. Но радость тут же рассыпалась, как стеклянный шар, упавший на камень.

— Даже не вздумай, — повысил голос Бернар, и этот окрик резанул по нервам.

— Думаешь, она тоже не захочет быть со мной из-за отсутствия крыльев? Ты же знаешь, что с нашими девушками у меня нет шансов. Боюсь ошибиться и снова обжечься, но мне кажется, Ксения — та единственная, кто не отвергнет меня из-за отсутствия крыльев. — А вот это обидно. Слова вонзились глубже любого клинка — не потому, что он хотел меня задеть, а потому, что в них была горькая, неприкрытая правда, которую я не хотела слышать.

— Я понимаю твою проблему и сочувствую тебе. Я бы многое отдал, чтоб это исправить, но, увы, это невозможно. Я одобрю любой твой выбор, кроме демоницы.

— Но, отец…

Дальше слушать не стала. Поспешила на свежий воздух — он был мне нужен сейчас, как глоток воды после долгого пути по пустыне. Выскочила во двор, замедлила шаг, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Воздух пах мокрой травой, дымом из кухни и чем-то ещё — острым, тревожным, будто сама земля чувствовала надвигающуюся беду.

Недалеко от крыльца стояла Луиза — её платье было простым, но в нём чувствовалась королевская стать. Она смотрела куда-то вдаль, и в её глазах читалась тихая тревога, как у матери, которая ждёт ребёнка и не может отделаться от дурного предчувствия. А примерно в двадцати метрах от неё стоял Димитрис. В его руках был лук с изготовленной к стрельбе стрелой — она смотрела прямо в сердце Луизы, тонкая, смертоносная, как игла судьбы.

— Я же говорил, что мы ещё встретимся, — заметив меня, заговорил он, улыбаясь так, что аж зубы было видно. В этой улыбке не было веселья — только хищная уверенность.

— И почему уже в третью нашу встречу ты пытаешься кого-то убить? — спросила ровно, хотя внутри всё сжималось от напряжения. Подошла ближе, не потому что была бесстрашной, а потому что страх мешал думать, а думать было нужно. Остановилась рядом с Луизой. Она посмотрела на меня со слезами в глазах — в них читался не только ужас, но и благодарность за то, что я здесь, что не бросила её одну перед лицом смерти.

— Такова жизнь, — парировал он, пожав плечами, будто речь шла не о чужой жизни, а о чём-то обыденном, вроде погоды.

— И что тебе надо на этот раз? — поинтересовалась, а сама лихорадочно перебирала в голове варианты: как отвлечь его, как выиграть хоть секунду, как спасти Луизу.

ГЛАВА 13

В глаза бьёт солнечный свет — яркий, безжалостный, будто сотканный из тысяч золотых игл. Он режет зрачки, заставляет часто моргать, пытаясь привыкнуть к этой слепящей реальности. Мир вокруг расплывается в дрожащих контурах, а потом медленно, неохотно обретает чёткость.

— Очнулась, наконец! Ты что творишь?! — звучит совсем не добрый голос богини. В нём — не просто раздражение, а тяжёлый, густой гнев, в котором смешаны страх и усталость.

Поднимаюсь с земли и сажусь в кресло. Знакомое место, однако. Резные подлокотники, обивка из тёмно-синего бархата, поблёкшего от времени, но всё ещё хранящего остатки былой роскоши. Здесь пахло озоном и чем-то терпким, словно после грозы, когда воздух становится густым и звенящим.

— Что я сделала? — искренне не понимаю её гнева, и собственный голос звучит непривычно тихо, будто силы ещё не вернулись, а слова проваливаются в пустоту.

— Ты ещё спрашиваешь? Я тебя туда зачем отправила? Чтоб войну остановить. А ты что? Решила с жизнью проститься? — негодовала Азазель. Её фигура казалась размытой, как мираж: то ли из-за слепящего света, то ли из-за того, что взгляд ещё не мог удержать чёткие очертания.

— Я не могла поступить иначе, — стала возмущаться я в ответ, и в груди поднималась горячая волна протеста. — Я что, по-твоему, должна была позволить Луизе умереть?

— Да. Твоя жизнь важнее, — от её ответа я потеряла дар речи. Сижу, хлопаю глазами, а внутри всё сжимается от нелепости этих слов. — Не смотри так на меня. Я не желаю ничьей смерти, но в данном случае твоя жизнь дороже.

— Я такая, какая есть! — психанула окончательно, и голос мой зазвенел, как натянутая струна. — Другой уже не стану.

— Ладно, успокойся, — пошла она на мировую, и в этом «ладно» слышалась не столько уступка, сколько усталость от бесконечных споров.

— Можно мне с мамой попрощаться? — робко поинтересовалась я, и этот вопрос прозвучал почти шёпотом, будто я боялась спугнуть хрупкую надежду.

— С ума сошла?! — вновь взвилась богиня, и её силуэт на мгновение вспыхнул ослепительным ореолом, будто сама ярость придавала ей света. — Ты ещё жива.

— Правда? Тогда что я тут делаю? — удивилась и обрадовалась одновременно, и эта радость была острой, как лезвие: она резала страх, но могла и поранить саму меня.

— Хотела поговорить, узнать, как обстоят дела, — закинула она ногу на ногу, и движение это было нарочито небрежным, будто она пыталась скрыть, насколько ей небезразлично.

— А вы что, не следили за мной? — искренне удивилась я, и в этой наивной прямоте было что-то детское, давно забытое.

— Нет. Времени не было. Сначала успокаивала твою мать. Потом встречалась с другими богами. Во вселенной опять назревает проблема, — честно призналась богиня, и в её голосе впервые проскользнула нотка уязвимости. — Только вернулась, решила глянуть, чем ты там занимаешься. И что я увидела? Вы с демоном решили самоустраниться, — выплюнула с раздражением, и в воздухе будто запахло грозой. — Опоздай я хоть на минуту, и ты действительно бы умерла. Мне пришлось подпитать тебя жизненными силами, чтоб ты дожила до прихода лекаря.

— Спасибо вам большое, — искренне поблагодарила, впервые по-настоящему осознав, что могло произойти. Стало не по себе — холодок пробежал по спине, как ледяная капля, упавшая за воротник.

— Да не за что. Это и в моих интересах тоже, — отмахнулась Азазель, но в этом небрежном жесте я уловила тень заботы, которую она не хотела показывать.

— Ну а теперь рассказывай, как обстоят дела?

— С самого начала, подробно или только суть? — решила уточнить, чувствуя, как мысли путаются, словно нитки в спешно брошенном клубке.

— Давай только суть. Я всё-таки старая женщина, могу и не пережить подробности твоих похождений и подвигов, — хмыкнула богиня.

Я скептически её осмотрела: в её глазах плясали искорки, а в уголках губ пряталась едва заметная улыбка.

— Что? Мне правда много лет. Может, я немного и преувеличила, но расстраиваться всё же не хочу, — подмигнула она, и напряжение, сковывавшее плечи, чуть ослабло.

— Если кратко, то через два дня состоится совет королей, и на нём, я надеюсь, будет подписан мирный договор, — ответила лаконично, и каждое слово звучало как камень, аккуратно положенный в стену, которая должна была удержать мир от распада.

— Даже так? Не ожидала, что ты так быстро справишься. Эм потребовалось больше времени, — удивлялась богиня, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Так в нашем мире и проблема была гораздо серьёзнее, — заступилась за маму, и голос мой звучал твёрже, чем я себя чувствовала.

— Тут ты права, — согласилась богиня, и это простое признание стоило дороже любых похвал. — Тогда тебе пора. Встретимся через два дня, — она потянулась ко мне рукой, и воздух вокруг её пальцев замерцал, словно в нём кружились невидимые искры.

— Подождите, — отпрянула, и движение вышло резким, почти испуганным. — Вы обещали, что, как только я всё решу, вы меня можете вернуть домой.

— Да, и я сдержу своё слово. Если ты захочешь вернуться, то я верну тебя, — парировала Азазель, и в этих словах не было ни угрозы, ни обещания — только спокойная констатация факта.

ГЛАВА 14

Мы позавтракали — нехотя, через силу, но кусок пирога возвращал немного тех сил, что утекли сквозь пальцы, как вода сквозь песок. Луиза следила за каждым моим движением с тихой, ненавязчивой заботой, то и дело пододвигая блюда ближе, будто боялась, что я забуду про еду, потерявшись в собственных мыслях. После завтрака я приняла ванну — горячая вода обнимала тело, и от этой ласки боль на мгновение притихла, растворившись в тёплых объятиях пара. Мышцы, скованные напряжением последних дней, наконец расслабились, и я позволила себе несколько минут просто лежать, закрыв глаза, слушая, как капли воды стучат по краю купели, как монотонно и успокаивающе, как детские колыбельные.

Лекарь поменял повязку — его пальцы двигались уверенно, привычно, но каждое прикосновение к ране отдавалось тупой, ноющей болью, которая отзывалась где-то глубоко внутри. Он отдал целую сумку со всем необходимым — она была увесистой, туго набитой, и от неё исходил резкий, травянистый запах, будто кто-то собрал в один узел целый луг. Все пузырьки были подписаны аккуратным, ровным почерком: «от боли», «кровоостанавливающее», «для сил», «противовоспалительное». Предусмотрительно с его стороны — в дороге будет не до разгадок, что где.

От Луизы узнала, что Димитрис остался жив. Потерял глаз, но выжил. Услышав это, я не знала, что чувствовать — облегчение или разочарование. Наверное, и то и другое, в равных долях, смешанных, как кровь с ядом.

Прощались мы на площади у дворца — утро было серым, низким, небо затянуло плотной пеленой облаков, и от этого всё вокруг казалось приглушённым, будто мир решил спрятать краски до лучших времён. Воздух пах дождём, который ещё не решился пролиться, и мокрой листвой, и дымом из кухонных труб, и чем-то ещё — прощальным, что трудно уловить, но легко ощутить. Камиль стоял у повозки, и в его лице боролись тревога и попытка выглядеть спокойным, и эта борьба делала его моложе, уязвимее. Он пожелал нам удачи — голос его прозвучал ровно, но в этом «удачи» было столько невысказанного, что слова едва вмещали всё, что он хотел сказать. Я обняла его — крепко, отчаянно, будто это объятие могло удержать время, задержать его, заставить течь медленнее. Шепнула, что буду скучать, и почувствовала, как он замер, как его плечи напряглись, а потом расслабились, и на скулах вспыхнул румянец, яркий, заметный даже в этом сером утреннем свете. Чем сильно смутила — и это смущение было таким искренним, таким трогательным, что на мгновение стало теплее, будто сквозь облака пробился один-единственный луч.

Залезла в повозку — внутри было устлано соломой и шкурами, мягко, как в гнезде, и от звериных шкур исходил тёплый, мускусный запах, который одновременно успокаивал и напоминал о том, как далеко от дома я оказалась. Мы двинулись в путь — колёса заскрипели по мостовой, и этот скрип показался мне прощальным, как последний аккорд затянувшейся песни. Один страж управлял повозкой — его спина была прямой, непоколебимой, и от неё веяло той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, привыкших делать своё дело без лишних слов. Остальные, включая короля, передвигались верхом — их кони шли ровно, мерно, и стук копыт по дороге звучал как сердцебиение, размеренное и неотвратимое.

Сделали привал на ужин — небо к тому времени потемнело, налилось чернилами, и первые звёзды проступили сквозь него, робкие, мерцающие, будто не решались загореться по-настоящему. Костёр бросал на лица рыжие, пляшущие отблески, и в его свете все казались моложе, проще, будто огонь стирает титулы и различия, оставляя только людей у огня. Поели быстро, молча, экономя слова, как экономят свечи в долгую ночь. Я спала — провалилась в сон мгновенно, и он принял меня бережно, укутал темнотой, в которой не было ни боли, ни страха, ни тревоги, только тишина, глубокая и бездонная. А остальные всю ночь провели в седле — их тени скользили по дороге, тихие, незаметные, как тени облаков, и только тихое фырканье коней нарушало тишину.

К рассвету мы прибыли на место. Небо на востоке уже наливалось светлым розовым, и первые лучи падали на траву, высвечивая каждую каплю росы, делая её похожей на россыпь мелких алмазов. Воздух был прохладным, прозрачным, и в нём пахло чем-то новым — не лесом, не полем, а чем-то пограничным, словно сама земля здесь знала, что находится на стыке миров, и несла в себе отпечаток всех четырёх территорий сразу.

Нас встречала многочисленная стража драконов. Сорок существ располагались по периметру шатра — они стояли неподвижно, как высеченные из камня, и в их глазах читалась та спокойная, древняя сила, которая не нуждается в демонстрации. Их доспехи отливали тусклым бронзовым блеском, и в утреннем свете казалось, будто они не выкованы, а выросли из самой земли, как часть этого места. Шатёр был внушительных размеров — с приличную комнату, и его полотнища, тёмно-синие, с серебряным шитьём, колыхались от лёгкого ветра, будто живое существо, дышащее в такт с миром. В отдалении, на территории драконов, располагался вооружённый отряд — их силуэты вырисовывались на фоне светлеющего неба чёткими, грозными контурами, и само их присутствие говорило больше любых слов: мир будет — или не будет никому. Марен хорошо подготовился, и от этой основательности, от этого спокойного, всеобъемлющего расчёта становилось одновременно спокойно и не по себе.

ГЛАВА 15

Остановилась у повозки, глубоко вздохнула, смотря в небо. Оно было высоким, бескрайним, промытым до звона — таким, что казалось, протяни руку и зачерпнёшь ладонью эту синеву, как воду. Где-то на самом краю горизонта плыли облака — медленно, торжественно, будто тоже знали, что сегодня мир изменился, и не торопились, давая новому времени время укорениться. Кажется, моя миссия подошла к концу. На душе легко — легко, как бывает после долгой лихорадки, когда болезнь отступает и ты впервые делаешь полный вдох, понимая, что снова дышишь. А на сердце тяжесть и грусть, и они не уходят, а сидят внутри, как две птицы на одной ветке — одна смотрит в завтра, другая в вчера, и обе не взлетают. Настало время принимать решение. Как же тяжело. Лёгкость и тяжесть внутри меня сплетались, как корни двух деревьев, выросших слишком близко друг к другу, — не разорвать, не разделить, приходится нести обе. Взглянула последний раз на небо — будто просила его запомнить, каким оно было сегодня, каким красивым, каким чужим и родным одновременно, — и залезла в повозку.

Действие зелий заканчивалось. Рана начинала ныть всё сильнее — тупо, настойчиво, будто кто-то медленно, методично вкручивал в спину раскалённый гвоздь, и с каждым вдохом боль усиливалась, пульсируя в такт сердцу. Приняла новую порцию обезболивающей настойки — склянка была прохладной, и пальцы, обхватившие стекло, дрожали мелкой, едва заметной дрожью, которая выдавала то, что голос и лицо старались скрыть. Жидкость обожгла горло, но привычно — травяной, горьковатый жар разлился по телу, и боль начала отступать, неохотно, шаг за шагом, как побитый, но не сдавшийся враг. Легла, удобнее устраиваясь на шкурах, и они приняли меня мягко, бережно, как руки, которые знают, что к ним прикасается кто-то раненый. Закрываю глаза, готовясь к встрече с мамой и богиней Азазель, и темнота под веками кажется не пустой, а наполненной ожиданием, как тишина перед звонком.

— Кхм-кхм, — слышу покашливание. Мягкое, деликатное, но от этого не менее вторичное. — Мы можем поговорить? — моё уединение нарушил король Бернар.

— Если не долго, я немного устала, — открываю глаза, поворачивая голову на бок,

Ирлинг присаживается у противоположной стенки повозки. Садится не как садится король — без раскидистости, без барской уверенности, а как человек, который пришёл с вопросом и не знает, как его задать. Уставился изучающе на меня, облокотившись о стенку повозки, и в этом взгляде, обычно холодном и расчётливом, сейчас читалось что-то другое — не любопытство, не подозрительность, а скорее растерянность человека, который только что обнаружил, что карта мира, по которой он шёл всю жизнь, оказалась неполной.

— То, что ты рассказала там, — кивнул головой в сторону шатра, и этот кивок был тяжёлым, медленным, словно он до сих пор не мог поверить в то, что слышал. — Это правда? — скептически приподнимаю бровь, и он, уловив это, торопится уточнить. — Я имею в виду твою планету и вашу жизнь там, — быстро объясняет смысл заданного вопроса, и в этой спешке столько неловкости, что почти смешно — могучий король, который не знает, куда деть руки, и говорит так, будто боится, что слова разлетятся, не долетев до смысла.

— Правда, — отвечаю односложно, не потому что хочу закрыть тему, а потому что за этим словом стоит столько правды, что если начать её разворачивать, не хватит ни повозки, ни дня, ни сил.

— Как в такой жестокости ты смогла вырасти такой доброй? — было видно, как ему неудобно и дискомфортно обсуждать эту тему. Слова выходили неровно, с трудом, будто он подбирал их наугад, как ключи к замку, который никогда не видел. Его пальцы теребили край рукава — жест, который я бы никогда не ожидала от этого человека, и от этого жеста Бернар стал вдруг не королём, а просто мужчиной, который пытается понять то, что не укладывается в голове.

— Я росла в любви и заботе. Я родилась после отмены рабства, — поясняю спокойно, и голос мой звучит ровно, без вызова, без жалости к себе — просто факт, как описание погоды в день, который давно прошёл. — Моя мама была избрана богиней для спасения моего мира, как я для вашего, — добавляю, и в этих словах звучит тихая гордость, смешанная с грустью, как вино с горечью.

— Мир восстановлен. Что ты будешь делать теперь? — продолжает пристально смотреть мне в глаза, словно ищет ответ на заданный вопрос — не тот, который произнёс, а тот, который на самом деле его тревожит и который он пока не решается озвучить.

— Не знаю, — пожала плечами для большей убедительности, и плечи при этом оказались тяжёлыми, будто на них лежал не просто жест, а вся неопределённость, которая сжалась в этих двух словах. — У нас с Азазель был уговор. Как только я спасу ваш мир от войны, Азазель вернёт меня домой к моей семье.

— Ты уйдёшь? — встрепенулся король, и это «встрепенулся» было таким неожиданным, таким неподдельным, что я невольно посмотрела на него внимательнее. Его плечи дёрнулись, спина выпрямилась, а в глазах мелькнуло что-то похожее на страх — не за себя, а за... за что? За Камиля? За свою семью? За мир, который только что начал налаживаться и мог снова разрушиться? — Как скоро? — что-то он занервничал. Слова заторопились, наползая друг на друга. С чего бы это? Странная реакция для того, кто на дух меня не переносит.

— Не знаю, — вновь повторяюсь, и это «не знаю» звучит уже не как признание неопределённости, а как признание собственной растерянности, потому что правда в том, что я действительно не знаю, и от этого «не знаю» внутри всё сжимается. — Я ещё не решила. У меня есть несколько незаконченных дел.

ГЛАВА 16

Приподнимаюсь на локтях — и тут же вспоминаю о ранении: боль вспыхивает острой, колючей молнией, пронзая спину, будто кто-то вонзил в неё раскалённую иглу и медленно проворачивает. Падаю обратно, застонав от боли, и в глазах темнеет, мир на мгновение рассыпается на чёрные пятна, как прожжённая ткань.

— Слава богине, ты очнулась! — слышу взволнованный голос Луизы — в нём столько облегчения, что оно звучит почти как молитва. Рядом звенит стекло — тонкий, хрупкий звук, в котором слышится и спешка, и страх, и надежда. Губ касается прохладное стекло склянки; покорно выпиваю зелье, и его горьковатый, травяной вкус оседает на языке, а боль начинает отступать, не сразу, а по миллиметру, как лёд, который тает под тёплым дыханием.

— Я так боялась, что богиня вернёт тебя в твой мир, — быстро щебечет Луиза, и в её голосе дрожит та особая дрожь, которая бывает, когда человек долго сдерживал слёзы и теперь не может остановиться. — Ты долго не просыпалась. Бернар распорядился перенести тебя в твои покои, когда не смог тебя разбудить. Он рассказал, что было на совете и ваш разговор в повозке. Это так невероятно… Трудно поверить. Но теперь многое становится понятным. В том числе и твои поверхностные знания о мире, твоё поведение и непонятные слова, изредка проскакивающие в разговорах.

— Я не хотела вам врать, — пришла и моя очередь оправдываться, и слова выходят тихо, осторожно, как будто каждое из них может ранить. — Вы чудесная и очень добрая, но и правду говорить я боялась.

— Я всё понимаю и совсем не сержусь на тебя, — она ласково, почти по-матерински погладила меня по волосам, и от этого простого жеста внутри что-то дрогнуло, как струна, которую тронули слишком нежно. — Спасибо тебе за всё. Никогда не устану благодарить тебя.

— Не стоит, — отвечаю, и голос звучит чуть твёрже: боль действительно отступила, настой сделал своё дело. Я поднимаюсь, медленно, проверяя каждую мышцу, каждый сустав, будто заново учусь владеть собственным телом.

— Ты, наверное, голодна. Приказать подать обед? — Луиза смотрит на меня с такой заботой, что становится неловко — будто я не спасительница мира, а ребёнок, которого нужно накормить, укрыть и уложить спать.

— Обед? — удивляюсь, пытаясь посчитать, сколько прошло времени, но мысли путаются, как нитки в забытом клубке.

— Да. Через час будет время обеда. После совета ты проспала почти сутки, — поясняет Луиза, видя мой растерянный вид, и в этом «почти сутки» столько времени, что оно кажется не просто долгим, а почти нереальным — будто целый мир успел прожить без меня ещё один маленький цикл.

— Долго, — озвучиваю свою мысль, и слово звучит сухо, почти без эмоций, но внутри оно отзывается эхом: столько всего произошло, столько всего нужно успеть, а я потеряла целые сутки. — Тогда я, пожалуй, приведу себя в порядок и спущусь в столовую.

— Тогда я пойду. Не

Достаю из ящика прикроватной тумбы листок бумаги и карандаш. Дерево под пальцами шероховатое, привычное, и это ощущение реальности помогает собраться. Времени мало, и надо как можно быстрее решить все вопросы. Набрасываю список нужных для зелья ингредиентов — пишу быстро, почти не задумываясь, слова ложатся на бумагу, как следы на мокром песке: чёткие, но готовые исчезнуть в любой момент. Прячу листок в карман, словно он — не просто список, а маленький ключ к чему-то важному, и направляюсь в купальню. Хочется умыться, смыть с себя усталость, боль и чужие взгляды, и привести мысли в порядок. Надо продумать разговор с королём и королевой — что-то мне подсказывает, он будет не из лёгких, как переход через горный перевал в метель: холодно, скользко и неизвестно, где ждёт обрыв.

Вошла в столовую — и воздух здесь был другим: густым, насыщенным запахами свежей выпечки, пряных трав и горячего мяса, и в нём витало то особое напряжение, которое бывает, когда все ждут чего-то важного, но не решаются заговорить первыми. Вся королевская чета была в сборе. Луиза, как всегда, светилась лучезарной улыбкой — в ней было столько света, что казалось, она сама излучает тепло. Бернар был суров, но из глаз ушли недовольство и злость — не исчезли совсем, а будто спрятались в тень, ожидая своего часа. Самюэль, как всегда, смотрел на всё как на представление — с лёгкой, едва заметной усмешкой, будто мир был для него театром, а все вокруг — актёрами. Камиль был рад меня видеть — об этом говорила его тёплая улыбка, в которой было столько облегчения, что оно почти переливалось через край.

— Приветствую всех, — слегка склоняю голову. Этикет никто не отменял, и даже в такие моменты формальности служат якорем, удерживающим мир от хаоса.

Все расселись по местам и принялись за еду — вилки и ложки тихо звенели о фарфор, и этот привычный, домашний звук на мгновение делал всё происходящее менее страшным, менее судьбоносным.

— Как прошёл разговор с богиней? — первым нарушил молчание король. Его голос звучал ровно, но в нём слышалось напряжение — как в туго натянутой струне, которая вот-вот задрожит.

— Лучше, чем я ожидала, — улыбаюсь мечтательно, но эта мечтательность обманчива: мысленно я уже готовлю зелье, раскладываю ингредиенты по полочкам, прикидываю, где достать редкие травы и как убедить короля и королеву на то, что мне нужно.

— Вот как? Она всем довольна? — продолжал допрос Бернар, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а тревога человека, который поставил на кон слишком многое и теперь боится, что ставка не сыграет.

ГЛАВА 17

В коридоре меня поджидал Камиль. Прохладный камень пола, казалось, впитывал каждый звук, и оттого тишина здесь была не пустой, а густой, почти осязаемой — такой, что в ней можно было запутаться, как в паутине. Увидев, как я выхожу из столовой, он кинулся мне навстречу — стремительно, порывисто, как человек, который боится, что поезд вот-вот тронется, и он не успеет вскочить на подножку. Но, не доходя пары шагов, остановился, будто налетел на невидимую стену. Его плечи чуть опустились, а поза стала напряжённой, собранной — как у зверя, который чует опасность, но не понимает, откуда она исходит.

— Я хотел поговорить, — произнёс он тихо, и в этом голосе не было привычной уверенности — только осторожное, едва уловимое колебание, будто он сам не знал, имеет ли право просить о разговоре.

Между нами чувствовалась неловкость — она висела в воздухе, как утренний туман, густой и холодный, и мне это не нравилось. Наши отношения значительно изменились с тех пор, как Кам узнал, что я девушка. Того лёгкого общения, когда слова сами слетали с языка, не требуя усилий, не осталось. С каждым днём между нами всё больше разрасталась пропасть — не из камня и земли, а из взглядов, которые мы не решались удержать, из пауз, которые становились длиннее, из слов, которые застревали в горле. Я не хотела этого. Хотела вернуть наше беззаботное общение, но не знала, как это сделать. Камиль теперь воспринимал меня как одну из девушек его мира — с их правилами, их ожиданиями, их негласными законами. Я не была похожа на них. Я другая. Только ему это было не доказать — потому что он смотрел не глазами, а предубеждениями, и они заслоняли правду.

— Давай поговорим, — подхватываю его под руку — жест простой, почти дружеский, но он тут же напрягается, как струна, натянутая до предела, будто прикосновение обожгло его.

— Отец рассказал нам, кто ты, — начал издалека, и слова выходили из него тяжело, как камни из пересохшего русла реки — по одному, с усилием.

— И что ты думаешь об этом? — увлекаю его к своей комнате, стараясь говорить спокойно, чтобы он почувствовал: ничего не изменилось, я всё та же, просто теперь без маски.

— Даже не знаю, — признался он, и в этом «не знаю» было столько растерянности, что мне захотелось его обнять, просто чтобы он перестал чувствовать себя таким одиноким в этой неразберихе. — Пока не могу осознать до конца. Не верится, что в один момент ты можешь просто исчезнуть. Это… это… так страшно, — с трудом подбирая слова, закончил мысль, поднимая на меня глаза. В них плескался настоящий, неприкрытый страх — не за себя, а за то, что мир станет другим, если я уйду. — Не могу поверить, что ты можешь покинуть наш мир, — повисла долгая пауза, тяжёлая, наполненная невысказанными вопросами. — Ты действительно через неделю уйдёшь? — перед самой дверью всё же спросил Камиль, и в этом вопросе звучала не просто любознательность, а мольба — тихая, почти беззвучная, но оттого ещё более пронзительная.

Открываю дверь и вхожу, а ирлинг остаётся стоять за порогом, будто граница комнаты была для него не просто линией на полу, а чем-то большим — чертой, которую он не имел права переступить без разрешения. Смотрит, ожидая ответа, и в его взгляде столько по-мальчишески затаённой надежды, что сердце сжимается — так сильно, что на мгновение становится трудно дышать. Сдерживаю улыбку, чтобы не выдать своей нежности, и говорю:

— Заходи, поговорим без лишних ушей.

— Я не могу, — отступает на шаг, и в этом движении читается не отказ, а страх — страх сделать что-то не так, нарушить неписаные правила, которые теперь

— Прекрати, — хватаю за руку и втягиваю в покои, и от этого резкого, почти дерзкого жеста он вздрагивает, но не вырывается. — Я воспитана по-другому. Да и, проведя столько времени вместе, глупо следовать вашим странным законам. Присядем? — указываю на кресла у кофейного столика, и дерево кресел потемнело от времени, но сохранило тепло рук тех, кто сидел в них раньше.

Неуверенно проходит и садится на ближайшее кресло — не расслабленно, а так, будто готов в любой момент вскочить и уйти. Опускаюсь во второе, и кресло принимает меня мягко, словно знает, что мне нужно хоть немного опоры.

— Сложно вести себя с тобой как раньше, но и перестроиться не получается, — признаётся он, глядя куда-то в сторону, будто слова легче произносить, не глядя в глаза.

— Просто будь собой, — даю простой совет, и в нём — вся моя просьба, вся моя надежда. — Я веду себя так же, как и раньше. Если присмотришься, то поймёшь, что, притворяясь парнем, я была такая же, как и сейчас. Что касается твоего вопроса, — решаю вернуться к прежней теме, — я не знаю. Остаться здесь или вернуться домой. Я ещё не решила.

— Что может повлиять на твоё решение? — спрашивает он, и голос звучит ровно, но в нём слышится напряжение — как в туго натянутой струне, которая вот-вот задрожит.

— Многое, — нагло вру, и ложь ложится на язык непривычно горько, как недозрелая ягода. — Надо знать, что меня ждёт, если останусь. Где буду жить? Чем заниматься? — какая же всё это ложь. Но сказать правду язык не поворачивается. Не могу сказать, что моё решение зависит полностью от него, что каждый его взгляд, каждое слово, каждый жест теперь взвешиваются в моих мыслях, как золото на весах судьбы.

— Жить ты можешь во дворце… — начинает он, и в этих словах слышится не просто предложение, а попытка удержать меня, зацепиться хоть за что-то.

ГЛАВА 18

Просыпаюсь в холодном поту — будто из сна меня вытолкнула чья-то невидимая рука, и реальность обрушилась тяжёлым, плотным покрывалом. Ночная сорочка прилипла к спине, ткань стала неприятно липкой, а воздух в комнате казался густым и неподвижным, словно застывшим в ожидании чего-то. Сердце бешено колотится, отдаваясь гулкими ударами где-то в висках, и каждый удар будто выкрикивает: «Это был сон, всего лишь сон!» Но он был такой реалистичный, что реальность казалась теперь чуть менее настоящей, чем тот придуманный кошмар.

На негнущихся ногах сползаю с кровати — пружины тихо скрипят, будто тоже устали от моих тревожных ночей — и плетусь в купальню, оставляя за собой едва заметный след на холодном полу. Ранение ноет тупой, въедливой болью, но я не обращаю на него внимания: физическая боль — это просто шрам на теле, а вот душевная… Она всё ещё свежа, словно рана, которую трогают снова и снова. И её не заглушить ни одним, даже самым сильным зельем — она живёт внутри, холодная и упрямая, как лёд в глубине колодца.

Скидываю ночное одеяние и погружаюсь в ванну, включая тёплую воду. Струи льются с тихим, успокаивающим шумом, разбиваясь о поверхность и поднимая лёгкие брызги, которые оседают на коже крошечными жемчужинами. Тёплая вода смывает с меня остатки сна, но не может смыть воспоминания — они держатся крепче, чем грязь, въевшаяся в кожу после долгого пути. Заворачиваюсь в полотенце — мягкое, пушистое, оно обнимает, как заботливые руки, и на миг становится легче. Вхожу в комнату. За окном ещё ночь — чёрная, густая, разбавленная лишь редкими звёздами, похожими на холодные искры. Спать уже не хочется: внутри всё натянуто, как тетива лука, готовая сорваться от малейшего прикосновения. Одеваюсь быстро, почти машинально, и выхожу в коридор.

Куда идти? Решение приходит мгновенно, словно кто-то шепчет на ухо: давно пора пообщаться с Димитрисом.

Сворачиваю в нужном направлении и иду в сторону подвала. В замке темно и тихо — эта тишина не спокойная, а насторожённая, будто стены сами прислушиваются к каждому моему шагу. Обрывки сна ещё мелькают в воспоминаниях, как тени, скользящие по углам, но я отмахиваюсь от них, стискивая зубы, и настраиваюсь на серьёзный разговор. У входа стоят два стража — их силуэты едва различимы в полумраке, бронзовые пластины доспехов тускло поблёскивают в свете факелов. Они пропускают без единого вопроса — привыкли видеть меня в самых неожиданных местах и в самое странное время. Вручают факел — его пламя вздрагивает, отбрасывая неровные, пляшущие тени на стены, — и закрывают за мной дверь тяжёлым, глухим звуком, похожим на вздох. Не стала заострять на этом внимание и начала спускаться по крутой каменной лестнице.

Пока дошла до последней ступени, мой запал поутих. Демон наверняка спит. Ночь на улице, все спят — это мне не спится, будто внутри меня крутится невидимое колесо, не давая остановиться. Что я приду и разбужу его? Чтобы что? Начать воспитывать? Даже в голове это звучит странно, почти нелепо.

Шла по мрачному, прохладному коридору, вдыхая запах сырости и старого камня, и подумывала повернуть назад. Этот подвал отличался от того, что был у нас в поместье: там камеры располагались друг напротив друга, как два ряда молчаливых свидетелей чужих страданий. Здесь же пять камер с решётчатыми дверями выстроились по одной стороне, а противоположная была просто глухой стеной, холодной и безразличной. Освещая путь дрожащим светом факела, дошла до последней двери. На полу виднелась лежанка из соломы, на ней кто-то лежал — скорее всего, Димитрис, остальные камеры были пусты, их тёмные провалы смотрели на меня, как пустые глазницы.

Воткнула факел в специальный держатель — пламя на миг вспыхнуло ярче, будто возмутилось от резкого движения, — и опустилась на пол. Села, облокотившись на противоположную стену, чувствуя, как холод камня пробирается сквозь ткань платья. Смотрела на силуэт за решёткой и вспоминала, как в детстве спустилась в подвал нашего поместья. Он никогда не охранялся: мама говорила, что не нужно охранять то, чем не пользуешься. Я заглянула в него из любопытства — мне хотелось почувствовать себя исследовательницей, покорительницей тайн. Было интересно посмотреть на заброшенные казематы, послушать, как эхо повторяет мои шаги. Каково же было моё удивление, когда в самой дальней камере я обнаружила существо. Так же, как и Димитрис, он лежал на соломе, свернувшись, словно пытался стать меньше, незаметнее. Когда я подошла ближе, он кинулся к решётке — стремительно, яростно, чудом не зацепив меня. Я тогда знатно перепугалась: он рычал,

— Долго собираешься там сидеть и молчать? — вывел меня из задумчивости голос Димитриса. Он звучал не раздражённо, а скорее устало, как у человека, который слишком долго ждал хоть какого-то разговора.

— Думала, ты спишь. Решила подождать утра, — пояснила своё странное поведение, и слова прозвучали нелепо — ведь здесь, в этом каменном мешке, не было ни утра, ни вечера, ни дня.

— Если ты вдруг не заметила, тут нет окон. Здесь постоянная ночь. Я давно выспался. Можно сказать, только этим и занимаюсь, — усмехнулся он, и в этом смешке не было веселья — только горькая ирония. — Даже не знаю, сколько я здесь уже нахожусь.

— Пятые сутки, — зачем-то ответила я, будто цифры могли что-то изменить.

ГЛАВА 19

Скоро рассвет. Первые лучи уже окрашивали небо — нежными, едва уловимыми мазками розового и золотого, будто сама заря осторожно пробовала краски на холсте ночи. Они ложились на башни замка, высвечивая резные узоры, и казалось, что камень на мгновение становится полупрозрачным, словно застывший янтарь.

Вернулась в покои. Переоделась в свой любимый наряд — в те самые чёрные брюки и футболку, к которым так привыкла, которые ощущались как вторая кожа, надёжная и привычная. На голову повязала повязку — простую, но удобную, чтобы волосы не лезли в глаза в самый неподходящий момент. К поясу прикрепила ножны с мечом — холодный металл отозвался тихим, уверенным звоном, и от этого звука внутри всё чуть-чуть выпрямилось, будто тело вспомнило: я снова готова. Как же я скучала по своей одежде, по этому ощущению собранности, когда каждая деталь на своём месте и ничто не мешает двигаться.

Направилась в кухню. Пора опробовать свою магию и заодно привести себя в порядок. Все нужные ингредиенты должны быть в наличии: в королевской кухне всегда держали запас редких трав и пряностей, ведь повара здесь были почти алхимиками. Зелье достаточно простое, если знать пропорции и порядок действий, но в нём таилась своя, особая хитрость.

Повариха уже вовсю хозяйничала в своих владениях: её движения были быстрыми, уверенными, а фартук покрылся тонким слоем муки, как снежной пылью. В воздухе витал густой, тёплый аромат свежего хлеба, пряных трав и чего-то сладковатого, что оседало на языке. После недолгих разъяснений мне всё же позволили воспользоваться кухней — повариха смотрела с любопытством, смешанным с лёгкой опаской, будто я собиралась не зелье варить, а вызывать духов.

Собрала нужные травы, специи и добавки и принялась за дело. Полчаса усердно толкла, резала, измельчала, варила и выпаривала. Кастрюлька тихо булькала, выпуская тонкие струйки пара, которые поднимались к потолку и растворялись в воздухе. Зелье почти готово. Осталось самое главное — магия.

Сосредоточилась и почувствовала тепло в районе солнечного сплетения. Оно разрасталось, растекалось по венам, как жидкий свет, и наполняло каждую клеточку ощущением силы. Такое новое и удивительное чувство — будто внутри зажегся маленький, но очень яркий огонь. Ощущение было похоже на то, как с кончиков пальцев капает вода — лёгкие, едва заметные капли, которые падали вниз, не оставляя следов. Перейдя на магическое зрение, я именно эту картину и увидела: золотое свечение, похожее на расплавленное солнце, капало в кастрюльку, смешиваясь с отваром и придавая ему глубокий, мерцающий оттенок.

Положила на стол ткань и зачерпнула своё варево в ложку. Вылила равномерно на ткань — жидкость впиталась мгновенно, будто ткань жадно пила силу. Обратилась к поварихе, которая всё это время пристально за мной наблюдала, не моргая, словно боялась пропустить хоть одно движение.

— Вы не могли бы мне помочь? Вы, наверное, слышали, что я была ранена, защищая королеву? — получила утвердительный кивок. — Помогите, пожалуйста, снять повязку, — повернулась к ней спиной и подняла футболку. Женщина быстро, но осторожно справилась с задачей, её пальцы были тёплыми и уверенными. — А теперь приложите вот эту ткань к ране, — указала на пропитанный зельем кусок ткани.

— Что дальше? — спросила она, придерживая ткань рукой, и в её голосе слышалось напряжение, смешанное с надеждой.

— Подержите так с минуту, — ответила, чувствуя, как по телу расходится тепло и лёгкое покалывание, будто тысячи крошечных иголочек касались кожи, пробуждая её. Вскоре действие зелья закончилось, и тепло медленно отступило, оставив после себя приятную, расслабляющую лёгкость. — Теперь можно убирать.

— Ох, как же это? — воскликнула повариха, разглядывая мою абсолютно здоровую спину, будто не верила собственным глазам. На коже не осталось ни следа от раны — только тонкая, едва заметная линия, похожая на шрам от давнего ожога, но даже она казалась теперь не настоящей, а нарисованной.

— Это всё зелье, — ответила, одёргивая футболку вниз. Ткань мягко легла на кожу, возвращая ощущение привычной защиты. — У вас не найдётся маленькой бутылочки? — женщина кивнула и уже через секунду протянула пузырёк, который достала из шкафчика под столом. — Спасибо, — взяла и налила в него зелье. — Остальное можете взять себе. Оно помогает от всех ран. Но спешу вас огорчить: если вы запомнили рецепт, он не будет таким эффективным, как этот, — указала на остатки зелья в кастрюльке. — Там есть секретный ингредиент, который есть только у меня.

Пожала плечами и покинула кухню под провожающий взгляд поражённой поварихи. Её глаза были широко раскрыты, а губы чуть приоткрыты, будто она хотела ещё что-то спросить, но не решалась.

В столовой глянула на большие напольные часы — их маятник мерно покачивался, отсчитывая секунды с тихим, успокаивающим звуком. До завтрака ещё час. А мне уже не терпелось начать действовать. Что же делать? Остановилась, подумала немного, прислушиваясь к себе, и двинулась в сторону рабочего кабинета короля. Решила попытать удачу. Она была на моей стороне: король уже работал.

— Доброе утро. Можно? — постучала и приоткрыла дверь.

— Входи, — осмотрел меня с ног до головы и остановился на моём лице. В его взгляде читалось любопытство, смешанное с лёгкой усталостью человека, который привык к неожиданностям, но всё равно не переставал им удивляться. — Судя по твоему сияющему виду, у тебя есть новости.

— Да, — согласилась, и Бернар тяжело вздохнул, будто уже знал, что сейчас его спокойная рутина закончится.

ГЛАВА 20

Арена была похожа на ту, что я видела у демонов, — круглая,

Королевская чета расположилась на специальном балконе замка — он нависал над ареной, словно хищная птица, готовая в любой момент сорваться вниз. Резные балюстрады отбрасывали на лица правителей узорчатые тени, делая их черты резче, почти карикатурными. Все остальные места вокруг арены занимали ступенчатые лавочки — грубые, вытесанные из того же тёмного камня. Они были забиты ирлингами: кто-то сидел, выпрямившись, с напряжённой спиной, кто-то перешёптывался, прикрывая рот ладонью, а кто-то просто смотрел вперёд с пустым, застывшим взглядом, будто уже знал, что увидит нечто, что изменит его навсегда. Воздух над толпой дрожал от напряжения, смешанного с предвкушением, и пах железом, пылью и чем-то ещё — чем-то острым, похожим на запах грозы перед бурей.

По кругу арены стояли стражи с мечами на поясе и луками на изготовку — тетивы были натянуты, стрелы смотрели прямо в центр, готовые сорваться с места по одному лишь знаку. Их позы были спокойными, почти расслабленными, но в этой расслабленности чувствовалась смертельная собранность: они были похожи на волков, которые притворяются спящими, но на самом деле следят за каждым движением добычи. Димитриса здесь действительно опасались — и не без оснований.

Я прошла в центр арены и замерла в ожидании, чувствуя, как холодный камень пробирается сквозь подошвы сапог, словно хочет остудить жар, уже разгоравшийся внутри. Вспоминала, как, будучи на моём месте, вёл себя Димитрис: расхаживал по арене, будто это была его личная сцена, демонстрировал зрителям себя и свою силу, играл с толпой, как кот с мышью. Окинула присутствующих взглядом и представила эту картину: вот я расхаживаю, вскидываю руки, ловлю восхищённые взгляды… Тряхнула головой, прогоняя видение. Это было бы не просто комично — это было бы нелепо. Я не для этого сюда пришла.

Двое стражников вывели демона и вручили ему меч. Сталь глухо звякнула, и этот звук отозвался где-то внутри, как эхо старого кошмара. И вновь картинка избитого Камиля встала перед глазами — его бессильно повисшая рука, кровь, стекающая по камню, и тишина, которая была страшнее любого крика. Димитрис выглядел вполне здоровым и полным сил: его плечи были расправлены, мышцы перекатывались под кожей, а в глазах горел тот самый знакомый огонёк — огонёк человека, который наконец-то снова чувствует себя живым. Стражники удалились, ступая так тихо, будто боялись нарушить хрупкое равновесие, и я подошла ближе, сокращая дистанцию не только физическую, но и ту, невидимую, что разделяла нас.

— Будешь красоваться перед публикой или сразу перейдём к делу? — спросила тихо, чтобы услышал только он. Голос прозвучал спокойно, почти буднично, но внутри всё дрожало от предвкушения.

— Пожалуй, сегодня воздержусь, — улыбался, демонстрируя белые и ровные зубы. В этой улыбке не было насмешки — скорее, лёгкая ирония над самим собой, над тем, как легко он когда-то поддавался желанию произвести впечатление.

— Как хочешь, — ослепительно улыбнулась в ответ и уже для всех заговорила громко, так, чтобы слова долетели до самых дальних рядов: — Уважаемые зрители! Поединок между мной — Ксенией Орельской — и демоном Димитрисом будет длиться двадцать минут. Разрешается наносить только лёгкие ранения. По завершении боя победителем станет тот, на ком будет меньше ран.

Отхожу на несколько шагов в сторону и встаю в стойку: колени чуть согнуты, вес перенесён на переднюю ногу, меч лежит в руке легко, почти как продолжение меня самой. Димитрис делает то же самое — его поза безупречна, выверена годами боёв, и в ней нет ни одного лишнего движения. Звучит горн к началу — протяжный, вибрирующий звук, который прокатывается по арене, как раскат грома, и он устремляется ко мне.

Отбиваю первый удар — сталь поёт, рассыпая искры, и наношу ответный. Демон легко уходит в сторону, его движение плавное, текучее, как у змеи. Мы по очереди делаем выпады, прощупывая противника, проверяя, насколько он быстр, насколько внимателен, насколько готов к настоящей схватке. Этот бой отличался от всех предыдущих: на кону ничего не было, и Димитрис держал себя в руках. Он не напирал сильно, действовал очень осторожно, почти бережно, будто боялся причинить мне боль.

— Сражайся в полную силу! — выкрикиваю так, чтобы слышали все, и голос звенит, как натянутая струна.

— Не могу. Ты девушка, — отвечает так же громко, и в его словах звучит не снисхождение, а странное, почти трогательное уважение.

— В прошлый раз мне это не помешало победить, — подначиваю с вызовом, и клинок снова поёт, встречаясь с его мечом.

— То была лишь случайность. За хрупкой фигурой я не дооценил твоё мастерство, — парирует, и в его глазах мелькает что-то похожее на восхищение.

— Тебе только хочется так думать, — улыбаюсь во все тридцать два зуба, отбивая очередной удар, и в этой улыбке нет ничего от прежней беззаботности — только сталь, только воля, только желание доказать, что я здесь не для того, чтобы меня жалели.

ГЛАВА 21

Прошло три дня. Всё это время я восстанавливалась после потраченной магии, и каждый час тянулся, как вязкий сироп — медленно, тяжело, с тягучей усталостью, которая оседала в костях и не хотела уходить. Дни сливались в одно серое полотно: я лежала, закрыв глаза, и слушала, как в коридоре тихо шаркают шаги слуг, как где-то вдалеке звякают чашки, как ветер шепчет что-то в щели окон. Недаром мама постоянно твердила, что нужны постоянные медитации и практика в использовании магии: без подготовки можно потерять много сил и потом долго приходить в себя. Так и есть. С непривычки это очень тяжело — будто из тебя вынули не просто энергию, а часть самой себя, и теперь приходится заново учиться быть целой.

Как только смогла подняться, отправилась варить различные зелья. Движения были неловкими, пальцы не слушались, а голова кружилась от малейшего наклона, но сам процесс успокаивал: мерный стук ступки, тихий шелест сухих трав, терпкий запах корней и пряностей, который заполнял кухню, вытесняя тяжёлые мысли. Ну и ещё это занятие меня отвлекало от грустных мыслей — от той тишины, которая становилась громче с каждым часом, потому что Камиль за три дня так

Поэтому я решила снабдить местного лекаря всеми возможными зельями на первое время. Разливала их по маленьким флаконам, аккуратно подписывала тонким, чётким почерком, и в этих простых, рутинных действиях было что-то успокаивающее — будто я оставляла после себя не просто лекарства, а крошечные островки надежды.

— Вот ты где, — в кухне появилась Луиза, и её голос прозвучал неожиданно громко в этой полусонной тишине. Она оглядывалась, будто искала что-то, чего здесь не было, и наконец её взгляд остановился на мне. — Я тебя всюду ищу.

— Зачем? — спросила, продолжая заниматься делом. Пальцы чуть дрожали, когда я закручивала крышку на очередном пузырьке, и я старалась не замечать этой дрожи.

— Хотела поговорить и ещё раз поблагодарить… — начала она, и в её голосе слышалось столько искреннего тепла, что внутри что-то сжалось.

— Не стоит, — прервала очередной поток благодарностей. — Всё, что я делала и делаю, это от чистого сердца. Мне не нужны благодарности и поклонения. Я не пыталась завоевать ваше расположение или как-то нажиться на этом. Я просто помогала, потому что могла. Завтра я вернусь в свой мир. И мне бы не хотелось последние дни выслушивать хвалебные оды в свою сторону. Лучше просто провести оставшееся время за праздными разговорами и приятным времяпрепровождением.

— Хорошо, — тихо ответила Луиза, и в этом «хорошо» было столько понимания, что на мгновение стало легче. — Я услышала тебя. Могу я узнать, почему тебе было так плохо? — поинтересовалась, присаживаясь на стул. Её движения были осторожными, будто она боялась спугнуть этот хрупкий момент спокойствия.

— Если простым языком, то отдала слишком много сил. С непривычки стало плохо. Они достаточно медленно восстанавливаются, — объяснила поверхностно, не зная, могу ли рассказывать о наличии у меня магии. Слова звучали сухо, почти безлико, но другого способа защитить эту тайну я не знала.

— Это что-то из твоего мира? — не до конца поняла она мои объяснения, и в её взгляде мелькнуло любопытство, смешанное с тревогой.

— Да. Я могу варить лечебные зелья, более действенные, чем у обычных лекарей. Но на это уходит много внутренних сил, — ответила, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что боялась увидеть там жалость.

— Ясно, — кивнула Луиза, и это «ясно» прозвучало не как конец разговора, а как пауза, за которой скрывалось множество невысказанных слов.

— Камиль не возвращался? — не удержалась от вопроса, хотя и уговаривала себя не спрашивать. Голос прозвучал буднично, почти равнодушно, но внутри всё замерло в ожидании ответа.

— Нет, — вздохнула она, и этот вздох был тяжёлым, как груз, который она носила уже давно. — Даже не знаю, что думать. Где его носит столько времени… Я тоже волнуюсь за него. Как бы чего не случилось.

— Я хотела с ним попрощаться перед уходом, — опять ложь. Я вообще уходить не хотела, но и оставаться в неизвестности не могла. Слова царапали горло, как осколки стекла, но я продолжала говорить, потому что молчать было ещё больнее.

— Ты решила вернуться? — спросила Луиза мягко, и в её голосе не было осуждения, только тихая грусть.

Я просто кивнула, не в силах произнести это вслух.

— Почему не хочешь остаться? Я же вижу, как ты относишься к Камилю, — продолжала она, и каждое слово падало, как капля воды на раскалённый камень — тихо, но с шипением.

— Вот поэтому и хочу уйти. Я полюбила его, — наконец призналась, и признание прозвучало не как крик, а как шёпот, который уносит ветер. — Но не стану портить ему жизнь. Если он будет счастливее с девушкой своей расы, то так тому и быть. Не стану ему мешать и просто исчезну. Словно меня и не было.

— Не было? Ты думаешь, мы все так просто и быстро забудем всё? Нет. И Камиль не забудет. Он тоже к тебе что-то чувствует. Ему просто нужно время, чтобы разобраться в себе. Произошло слишком много и хорошего, и плохого за столь короткий срок. Дай ему время. Прошу тебя, — её голос дрожал, и в нём слышалась не просто просьба, а мольба человека, который видел слишком много расставаний и не хотел видеть ещё одно.

Эпилог

Десять лет спустя.

Как же быстро летит время — неуловимо, как вода, утекающая сквозь пальцы, как песчинки, которые не успеваешь пересчитать, прежде чем они осыплются. Кажется, только недавно попала в новый для меня мир, ступала на незнакомую землю с бьющимся сердцем и чемоданом неопределённости, а уже готовлюсь второй раз стать мамой. Жду такую долгожданную дочку — маленькую, ещё невидимую, но уже ощутимую: она ворочается внутри, и каждое её движение отзывается тёплой волной, которая поднимается откуда-то из самой глубины и затапливает всё существо нежностью, граничащей со слезами. Через год после свадьбы у нас с Камилем родился сын. Наш мальчик особенный, и это видно с первого взгляда: из-за моих смешанных генов у него чёрные крылья, как два шелковых полотнища, переливающихся на солнце тёмным, почти графитовым блеском, и немного удлинённые ушки, как у моего отца Каселя — тонкие, подвижные, похожие на листья молодого папоротника. Но, несмотря на это, пользуется бешеной популярностью у девчонок: они сбегаются к нему, как бабочки к свету, хихикают, прячутся за углами и бросают на него такие взгляды, что остаётся только смеяться. Кас же поглядывает на дочь Димитриса — девочку с серьёзными глазами и привычкой поджимать губы, когда кто-то пытается с ней заговорить. Мы назвали сына в честь моего отца Каселя. Папа безумно рад — узнав о выборе имени, он молчал целую минуту, и в этом молчании было больше, чем в любых словах, а потом обнял меня так крепко, что я почувствовала, как его сердце бьётся быстро-быстро, как птица, впервые выпущенная из клетки. Но обо всём по порядку.

Димитрис нашёл замечательную девушку и женился. Она была тихой, но с крепким внутренним стержнем, и в её присутствии демон, которого когда-то боялся целый мир, становился мягче, словно его острые углы постепенно стёсывались под её тёплыми, уверенными руками. В их семье царит гармония и любовь — не показная, не громкая, а тихая, как свет ночника, который горит в окне поздно вечером,

Со временем мы стали дружить семьями. Кам сначала был против, и его сопротивление проявлялось в привычной для него форме: сжатые губы, тяжёлый взгляд, напряжённая тишина за столом, которая была красноречивее любого спора. Но потом смирился — медленно, неохотно, как смиряются с погодой, которую нельзя изменить, и постепенно напряжение ушло, уступив место чему-то, похожему на осторожное уважение. Димитрис часто уговаривает меня на поединки, и каждый раз в его голосе звучит всё та же, неистребимая надежда победить, как у игрока, который раз за разом проигрывает, но каждый раз уверен, что вот сейчас-то точно повезёт. Спустя несколько лет они с Камилем нашли общий язык. Стали если не друзьями, то хорошими приятелями: их разговоры были осторожными, как шаги по тонкому льду, но с каждым разом лёд становился крепче, а шаги — увереннее.

Мне удалось сварить новое зелье по своему собственному рецепту, и это было не просто зелье, а вызов самой себе: неделями я искала правильные пропорции, ошибалась, начинала заново, а ночи проводила за старым травником, вчитываясь в строки, которые когда-то казались мне бессмысленными, а теперь обретали ясность, словно кто-то невидимый переводил для меня с незнакомого языка. И удалось вернуть Димитрису глаз. Когда повязка упала и он впервые увидел мир двумя глазами, он замолчал на долгие мгновения, а потом тихо сказал: «Я забыл, какого цвета небо», и в этих словах было столько тихого, невысказанного горя, что я на мгновение почувствовала, как перехватывает горло.

Его брат, как я и говорила, уговаривал его вернуться сначала на пост советника, потом и на пост короля. Димитрис отказался, и отказ его звучал не как дерзость, а как ответ человека, который наконец-то понял, что свобода дороже короны. К тому времени он был счастлив в своей новой жизни: дом, семья, мастерская, полная чертежей и запаха свежего дерева, — и не захотел ничего менять. Короля сменил на его посту новый советник, и страна демонов стала процветать ещё больше, словно освобождение от старой власти подарило ей новое дыхание, как весна дарит новую жизнь деревьям, которые казались мёртвыми.

Моя мама скучала без меня, и эта тоска, по её словам, была похожа на зубную боль: тупая, ноющая, не отпускающая ни на минуту. Она смогла уговорить богиню создать межмировой портал. Не знаю, какими уговорами или шантажом мама этого добилась, но я рада. Портал стоит во дворе нашего нового дома — массивная каменная арка, обвитая плющом, которая мерцает тихим, серебристым светом, когда активируется, и от которой пахнет грозой и чем-то неуловимо родным, как пахнет дом, к которому возвращаешься после долгой разлуки. Мы решили жить отдельно от королевской четы: наш дом стоит на холме, в стороне от дворца, и из его окон виден весь город, раскинувшийся внизу, как лоскутное одеяло, сшитое из крыш разной формы и цвета.