Костёр для истинной

Пролог

Амалия Лонг

Костёр для истинной

Запах дыма я уловила еще за час до того, как лязгнул засов камеры.

Они жгли смолу. Смолу и сухой можжевельник — так пахнет только один костер. Тот, который разжигают для ведьм.

Я сидела на соломе, обхватив колени руками, и считала удары своего сердца. Сто семь. Сто восемь. Я знала, что сегодня умру. Знала это уже три дня — с той секунды, как отец поставил подпись под моим смертным приговором.

Когда счет дошел до ста двенадцати, засов со звоном отлетел в сторону.

— Выходи, ведьма, — бросил стражник.

Я поднялась. Без дрожи. Я решила для себя: не стану дрожать. Не доставлю им этого удовольствия.

В коридоре было холодно и сыро. Камень резал босые ступни, и каждая трещина, каждая неровность отдавались в теле. Обуви мне не дали. Как и плаща. Только тонкое рваное платье, в котором я провела три дня в камере — грязное, пропахшее потом и страхом, почти ничего не скрывающее.

Меня повели по длинному проходу. Пальцы стражника впивались в локоть. Я глядела только вперед — на свет в конце тоннеля, на дневной свет, который мне больше не суждено увидеть.

— Она не плачет, — заметил кто-то из конвоиров.

— Ведьмы не плачут, — отозвался другой. — У них нет души.

Я чуть не рассмеялась вслух.

Нет души. Это они говорили мне — той, кто ночами сидела у постели умирающей матери, кто кормила голодных псов на заднем дворе, кто плакала над мертвыми птицами. Это они — те, кто сами продали свои души за золото и власть.

Да, я — ведьма. Та, кто умеет любить так, как они не умеют. Та, кто чувствует боль острее, чем они — свои мелкие радости. Та, кто не боится заглянуть в глаза дракону и сказать: «я люблю тебя». Если всё это — ведьмины качества, значит, я — ведьма. И я горжусь этим.

Стражники вытолкнули меня из замка. Солнце полоснуло по глазам, и я на миг зажмурилась. А когда открыла веки — увидела их.

Площадь кипела народом.

Сотни. Может, тысячи. Они теснились вдоль стен, на балконах, на крышах. Они пришли посмотреть, как я буду гореть. Я видела их лица — любопытные, злые, алчные. Они жаждали зрелища.

Я вглядывалась в каждое лицо, запоминала. Мне хотелось знать, кто именно встречает мою смерть с восторгом, кто кричит, кто улыбается, кто отворачивается.

— Ведьма! — выкрикнул кто-то из толпы.

Я повернула голову. Мужчина с красным лицом и вздутыми венами на шее. Он сжимал кулаки и сверлил меня ненавистью, будто я лично перерезала его семью.

— Сжечь ведьму! — подхватил другой.

И понеслось. Словно волна: сначала один голос, потом два, десять, сотня.

— ВЕДЬМА! — орали они. — СЖЕЧЬ! ОНА УБИЛА МОЮ ДОЧЬ!

Я смотрела на эту людскую массу. Мужчины сжимали кулаки. Женщины крестились. Дети — бледные, испуганные — прятались за материнскими юбками и тоже бросали на меня злые взгляды.

Их научили ненавидеть меня. Им внушили, что я — зло. Им сказали, что это я виновата в их болезнях, неудачах, смертях. Что стоит сжечь меня — и всё наладится. Они поверили. Они всегда верят тем, кто сулит легкое решение.

— Она спала с драконом! — завопила женщина в первом ряду. — Отдалась ему, как последняя шлюха!

Я узнала её. Жена мясника. Она ненавидела меня за то, что я моложе, красивее, живу в замке, а она — в грязи.

— Драконье отродье! — заорал кто-то.

— Убейте её!

Камни полетели в меня. Первый угодил в плечо. Второй — в грудь. Третий — в лоб. По щеке потекла теплая кровь.

Я не вскрикнула. Не отшатнулась. Стояла и смотрела на них.

— Она даже не кричит! — разнеслось над площадью. — Не чувствует боли! Точно ведьма!

— ВЕДЬМА! — взревела толпа.

Меня потащили дальше — сквозь этот рев, сквозь камни, сквозь плевки. Я шла с высоко поднятой головой, потому что знала: это единственное, что я могу сделать. Не дать им сломать себя.

Толпа расступилась перед помостом. Я увидела костер.

Поленья лежали ровными рядами. Солома уложена аккуратно, словно для праздничного огня. Кто-то даже украсил её сухими цветами. Моя казнь была здесь маленьким представлением.

Я смотрела на этот костер и улыбалась.

— На колени, ведьма, — приказал палач.

Я осталась стоять. Смотрела на него сверху вниз — и он отвел глаза. Он боялся меня. Все они боялись, даже когда я стояла перед ними в грязном рваном платье, босая, безоружная, со связанными руками.

Они знали, что я сильнее. И ненавидели за это.

— На колени, ведьма! — заорал Элдар из толпы.

Я медленно повернула голову. Мой бывший друг. Тот, кто три месяца назад пришел под мое окно и клялся в вечной любви. Тот, кому я ответила «нет». Он стоял в первом ряду, с горящими от злобы глазами, сжимая в руке камень.

— Ты не достоин даже моего взгляда, — бросила я.

Он побледнел, затем пошел красными пятнами. Хотел швырнуть камень, но его остановили.

— Оставьте, — сказал палач. — Она все равно умрет. Пусть умрет с достоинством.

Палач оказался мудрее их всех.

Но мудрость не помешала ему исполнить приказ до конца. Он шагнул ко мне, и я не успела отшатнуться — тяжелый сапог врезался мне в колени сзади. Удар был грубым, профессиональным, рассчитанным на то, чтобы сломать упрямство, а не кости. Ноги подкосились, словно их выбили из-под меня, и я рухнула на солому, больно ударившись коленями о доски помоста. Солома впилась в кожу, но я даже не охнула. Только сжала зубы и снова выпрямила спину — теперь уже стоя на коленях, но с тем же вызывающим взглядом, обращенным в толпу.

Палач на мгновение задержал на мне взгляд — в нем мелькнуло что-то похожее на уважение. Но он ничего не сказал. Лишь взял веревки.

Меня привязали к столбу. Веревка впилась в запястья, плечи, талию. Я стояла на коленях, спиной к дереву, лицом к этой обезумевшей массе. Я видела их всех — злые лица, жадные глаза, сжатые кулаки.

— Она не плачет! — крикнула какая-то женщина. — Почему она не плачет?!

— Она не человек! — завопил мужчина рядом. — Она — дьявол!

— СЖЕЧЬ!! БЫСТРЕЕ!!!

Я смотрела на них, и внутри поднималась ярость. Не та, тихая и слабая. Настоящая. Та, что сжигает изнутри.

— Посмотрите на себя! — крикнула я в толпу.

Голос прозвучал негромко, но площадь затихла. Они не ждали,

— Вы стоите здесь и ликуете при виде моей смерти, — сказала я. — Вы, никогда не знавшие любви. Вы, не способные на настоящие чувства. Вы, продавшие свои души.

— ВЕДЬМА! — закричали в ответ.

— Я — ведьма? — я рассмеялась. — Я — та, кто любила. Та, кто верила. Та, кто отдала свое сердце и получила нож в спину. Вы — вот кто настоящие чудовища. Вы убиваете детей, предаете друзей, меняете души на гроши. И вы смеете называть меня исчадием ада?

Толпа взревела. Люди топали, кричали, требовали, чтобы я замолчала. Но я не могла остановиться. Не сейчас.

— Она колдует! — заорал кто-то. — Сглазила меня!

— Разжигай! — скомандовал глашатай. — РАЗЖИГАЙ!

Палач поднес факел к соломе. Пламя побежало по сухим стеблям. Жар коснулся моих ног, обожженных коленей, ссадин от грубых досок. Я глядела на них и продолжала:

— Запомните этот день, — сказала я. — Запомните, потому что я вернусь. И напомню вам о том, что вы сделали.

— Она нас проклинает! — взвизгнула женщина.

— СЖЕЧЬ ЕЁ!

Огонь поднимался все выше. Я чувствовала, как он лижет кожу, обжигает ступни, поднимается к икрам.

Но я все еще смотрела на них. Я хотела видеть их лица до самого конца.

И я увидела его.

Он стоял на другом конце площади, в тени стены, и не сводил с меня глаз. Лицо белое, как пепел. Глаза пустые. Он был красив по-прежнему, но в этой красоте читалась смерть.

Он стоял и смотрел, как я горю.

И в груди что-то оборвалось. Тонкая нить, что держала меня в этом мире. Вера. Надежда. Любовь.

Она умерла.

Я смотрела на него, и губы шевелились сами собой:

— Я вернусь, — прошептала я.

Он дернулся. Я видела, как его тело сотрясают рыдания, как он делает шаг вперед. Но чья-то рука схватила его за плечо. Кто-то удерживал.

Я видела, как он рвется в огонь. Как хочет умереть вместе со мной.

Но он не сделал этого.

Он стоял и смотрел, как я горю. Потому что был слаб. Потому что был трусом. Потому что любил меня, но недостаточно, чтобы пойти против всех.

Я смотрела на него, пока могла различать черты. Запоминала его лицо, глаза, сжатые губы. Запоминала таким — слабым, предавшим, трусливым.

— Я вернусь, — повторила я. — Найду тебя. В каждой жизни. В каждом теле. Буду искать всегда.

Пламя взметнулось выше. Огонь пожирал платье, волосы, кожу. Боль была невыносимой — она заливала всё тело, и мне хотелось закричать.

Но я не кричала.

Я улыбалась сжимая зубы.

Я смотрела на них — на свою толпу, на своих убийц. На тех, кто кричал «сжечь ведьму». На тех, кто бросал камни. На тех, кто предал меня.

— Вы победили сегодня, — заорала я. — Но я вернусь. И когда вернусь — вы все заплатите.

Пепел поднимался в небо. Кружился, смешивался с дымом, уносился ветром. Он был повсюду — в волосах, на коже, в легких.

Он стал частью меня.

И я знала — это не конец.

Я проваливалась в темноту, и перед глазами всплывала одна картина: его лицо, его руки, его глаза, полные слез.

Он смотрел на меня и шептал:

— Прости.

Я улыбнулась в последний раз.

— Я вернусь.

И пепел окутал меня целиком.

Глава 1

Сознание вернулось резко — как удар, как нож, вонзаемый в грудь, чтобы проверить, жива ли ты.

Я открыла глаза и несколько мгновений просто смотрела в низкий, тёмный, покрытый копотью потолок. Где-то ритмично капала вода, воздух был пропитан гнилой соломой, сыростью и ещё чем-то кислым — то ли прокисшим молоком, то ли просто бедностью, въевшейся в эти стены. Я лежала на чём-то жёстком, и каждая клетка тела ныла так, будто меня переехала телега или сбросили с высокой лестницы.

Я попыталась шевельнуться, но тело слушалось плохо: губы пересохли, веки слипались, а в голове гудело так отчаянно, словно там поселился целый разъярённый улей.

Где я? Последнее, что осталось в памяти, — огонь, крик, его лицо и пепел. А потом — пустота. Темнота, которая длилась столетия или всего лишь миг — я не могла сказать наверняка. Время утратило смысл, растворилось в той бездне, куда я провалилась.

— Очнулась? — голос прозвучал совсем рядом.

Я с трудом повернула голову. Надо мной склонилась девушка лет семнадцати в простом сером платье, с тёмными растрёпанными волосами и встревоженными карими глазами. Она смотрела с любопытством и лёгким испугом, точно не знала, стоит ли радоваться моему пробуждению.

— Ты упала с лестницы, — сказала она. — Помнишь?

Я хотела ответить, но из горла вырвался только хрип.

— Пить, — выдавила я по слогам. Голос был чужим — тонким, слабым, не моим.

Девушка быстро поднесла к моим губам кружку. Вода — тёплая, с железным привкусом — обожгла горло, но я пила жадно, будто это был нектар, и не могла остановиться, пока глиняное донышко не стукнуло о зубы.

— Тише, тише, — сказала она, забирая пустую кружку. — Поперхнёшься.

Я откинулась на спину и уставилась в потолок, пытаясь собраться с мыслями. Голова гудела, горло саднило, всё тело ныло, словно я неделю таскала камни на строительстве замковых стен.

— Где я? — спросила я. Голос всё ещё хрипел, но слова уже складывались в осмысленные фразы.

— В замке, — ответила девушка. — В людской. Ты упала вчера. Мы думали, ты умрёшь — слишком высоко упала.

— Как меня зовут?

Она удивлённо моргнула и на мгновение замялась.

— Ты что, память потеряла? Ты — Эйна. Ты здесь уже несколько лет, служанкой работаешь.

Я закрыла глаза, чтобы скрыть прокатившуюся по лицу дрожь. Эйна. Не Сафира. Эйна. Годы в этом теле, в этом замке, среди этих людей — и я ничего не помнила, кроме огня.

— Эйна, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно звучало как камень — чужое, холодное, не моё.

Я села на кровати — или на том, что её заменяло. Голова закружилась, и пришлось замереть на мгновение, пережидая, пока звон в ушах утихнет. Оглядев комнату, я увидела маленькое, грязное помещение с низким потолком, старый тюфяк в углу, грубый деревянный стол с пустой кружкой и серую тряпку на стене, которая некогда была платьем. Всё здесь казалось чужим — серым, бедным, выцветшим, и я не узнавала ни одной вещи.

Но замок я узнала.

Я почувствовала его, едва очнувшись — его стены, его запах, его каменную, ледяную душу. Это был его замок. Тот самый, где я жила, когда он клялся мне в вечности. Тот самый, где меня предали. Где сожгли.

— Ты точно в порядке? — спросила Мара, вглядываясь в моё лицо. — Может, полежишь ещё?

— Нет, я встану.

— Вставай, если сможешь, — она пожала плечами. — Но сегодня у всех выходной, так что работать не надо. Свадьба завтра — господин Эван женится, все готовятся.

Сердце остановилось на миг, а затем забилось с удвоенной силой. Эван. Он женится. После того, как сжёг меня на костре. После того, как обещал искать меня. И теперь берёт в жёны другую.

— На ком? — спросила я, и голос мой прозвучал тихо, но жёстко.

Мара удивлённо моргнула, словно не ожидала такой остроты от тихой служанки.

Мара удивлённо моргнула, словно не ожидала такой остроты от тихой служанки.

— На дочери короля Севера, — ответила она. — Говорят, красивая. Но это политика. Он давно должен был жениться, а всё ждал кого-то. Идиот, наверное, хотя какой он идиот — самый могущественный лорд в этих землях. Говорят, он вообще дракон. Настоящий.

Я молчала, но внутри меня всё перевернулось.

На моей сестре.

Я смотрела на Мару, но не видела её. Я видела только то, что всплывало в памяти, как обломки корабля, который затонул сотни лет назад. Король Севера. Мой отец. Он купил меня на рынке рабов, когда мне было семь. Он сделал меня своей дочерью, дал мне имя, воспитал, обучил. А потом приказал сжечь меня на костре. Потому что я влюбилась в дракона. Потому что я была истинной для врага.

И теперь — он выдаёт свою настоящую дочь за моего истинного.

Я зажмурилась на мгновение, прогоняя подступившую тошноту. У них родилась своя собственная дочь. Пока я горела, пока я ждала смерти, пока я умирала в агонии — у них родилась дочь. Та, кого они не продали, не выкупили, не предали. Та, кого они любили по-настоящему.

Я открыла глаза, и лицо моё было спокойным.

— Свадьба завтра? — спросила я, даже не узнавая свой голос.

— Да, — кивнула Мара. — Все готовятся.

Я кивнула. И улыбнулась.

Здравствуй, сестра.

— Эйна, ты вся бледная, — заметила Мара.

— Всё в порядке, — отрезала я и поднялась на ноги.

Ноги дрожали, но я стояла — босая, на холодном каменном полу, в одной рваной рубашке. Оглянувшись, я спросила, где моя одежда. Мара махнула на серую тряпку у стены — грубое, потрёпанное платье без пояса, единственное, что у меня было. Я надела его, и пальцы дрожали, когда я затягивала шнуровку. Я чувствовала себя не в своей коже: это тело было маленьким, худым, с бледными руками и тонкими запястьями, а волосы — тёмными, спутанными, как у всех служанок, — не имели ничего общего с моими прежними светлыми локонами цвета спелой пшеницы.

Но глаза остались моими. Глаза никогда не врут. И я знала, что если кто-то посмотрит в них, то увидит не Эйну, а Сафиру.

— Куда ты? — окликнула Мара, когда я направилась к двери.

— Осмотрюсь, — ответила я. — Я ничего не помню.

Она предупредила, чтобы я не ходила далеко — господа не любят, когда слуги шатаются по замку, особенно в день подготовки к свадьбе. Я кивнула и вышла в коридор.

Узкий, низкий, без окон, он пах сыростью и старой штукатуркой, а где-то вдалеке слышались приглушённые, весёлые голоса. Я шла, и каждый шаг отдавался болью в висках, но я узнавала эти стены, эти ступени, эти повороты. Я знала, что за углом — большой зал, что на втором этаже — его покои, а под замком — старые подземелья, где он держал меня перед казнью. Я помнила всё.

Когда я вышла во двор и увидела его — впервые после той ночи — я остановилась. Он стоял на балконе в чёрном камзоле с золотым гербом на груди, его волосы были всё такими же тёмными, а глаза — жёлтыми, как у дракона. Он не изменился ни капли. Всё так же смотрел вдаль, как тогда, на балу, где я впервые его увидела, и в этой красоте читалась та же ледяная отстранённость.

И я ненавидела его за это.

Сердце забилось так быстро, что заложило уши, но я не могла отвести взгляд — странное чувство сковывало меня. Видеть того, кто был моей жизнью и моей смертью, того, кто держал моё сердце в руках и раздавил его. Он повернул голову и посмотрел вниз — прямо на меня. Наши взгляды встретились.

Я замерла, зная, что должна опустить глаза, притвориться безликой служанкой, что я никто, просто Эйна. Но я не могла. Я смотрела на него, и он смотрел на меня — мгновение, второе, третье. Я видела, как бледнеет его лицо, как пальцы впиваются в перила балкона так сильно, что кости белеют. Он почувствовал что-то — узнал что-то, пусть и не осознал.

Но потом он покачал головой, словно отгоняя наваждение, и отвернулся.

Я выдохнула, чувствуя, как воздух возвращается в лёгкие. Он не узнал меня — не мог узнать в этом теле. Но он почувствовал. Этого было достаточно. Я улыбнулась и пошла обратно в людскую, оставляя за спиной смех, крики и пьяные песни — они готовились к свадьбе. К свадьбе лорда, сжегшего меня и обещавшего защищать и любить до конца своих дней. Какой сюр.

Он не женится. Я не позволю.

У входа в людскую я остановилась и посмотрела на свои руки. На кончиках пальцев — чёрный, сухой пепел. Самый настоящий пепел. Я улыбнулась шире.

— Я вернулась, — прошептала я. — Я нашла тебя.

И шагнула в темноту.

Глава 2

Я вернулась в людскую и села на тюфяк.

Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело тряслось, и я не могла с этим ничего сделать. Я сжимала пальцы в кулаки, смотрела на них и ждала, пока дрожь утихнет. Но она не утихала. Она шла изнутри — из той части меня, которая всё ещё горела на костре.

Перед глазами стояло его лицо. Он смотрел на меня с балкона, и я чувствовала, что он меня не узнал.

Не узнал — но почувствовал.

Я сидела на тюфяке, обхватив колени руками, и пыталась дышать. Глубоко. Ровно. Как учила себя когда-то — в те времена, когда меня ещё звали Сафирой, и я боялась только темноты и грозы. Сейчас я боялась другого. Я боялась, что он не узнает меня никогда. И боялась, что узнает слишком быстро.

— Эйна, ты

— Голова кружится, — ответила я. Я слышала свой голос — чужой, тонкий, слабый. Не мой. Голос Эйны. Голос служанки.

— Я же говорила — лежи, — покачала она головой. — Ты упала с лестницы. У тебя сотрясение. Госпожа целительница сказала, что ты должна отдыхать как минимум три дня. Три дня, Эйна! А ты уже встаёшь и шатаешься по замку.

— Госпожа целительница? — переспросила я. — Кто она?

— Ну, она лечит всех слуг в замке, — пожала плечами Мара. — Живёт в северном крыле, у неё своя лечебница. Она добрая, но строгая. Если она сказала отдыхать — значит, отдыхай. Иначе она рассердится, и тогда нам всем будет плохо.

— Почему?

— Потому что она единственная, кто лечит нас бесплатно, — сказала Мара. — Если она разозлится на тебя, потом придётся платить городскому лекарю, а у нас нет таких денег. Так что лежи и не вставай.

Я смотрела на неё и понимала, что она говорит правду. Эйна была бедной служанкой, у которой не было ни гроша за душой. У неё была только эта комнатушка, этот тюфяк и работа на кухне.

Но я была не Эйной.

Я была Сафирой.

А Сафира никогда не слушалась целительниц.

— Сколько мне лет? — спросила я.

Мара удивлённо моргнула:

— Двадцать два. Ты что, правда ничего не помнишь?

— Почти ничего, — соврала я. — Только то, что упала. И что мне больно. Расскажи мне о замке. О хозяевах. О том, кто здесь живёт.

Она вздохнула, устроилась поудобнее и начала говорить. Я слушала её и пыталась представить, какой была жизнь Эйны до того, как я заняла её тело. Три года на кухне, тяжёлая работа, ранние подъёмы, поздние отбои. Она была незаметной, как все служанки. Её не замечали. Она не жаловалась. Она просто жила.

Я смотрела на свои руки — тонкие, бледные, с мозолями на пальцах. Это были руки человека, который привык работать. Я попыталась вспомнить свои старые руки — нежные, ухоженные, с длинными пальцами, которые никогда не знали тяжести. Это была другая жизнь. Другая женщина.

— А кто хозяин замка? — спросила я — Король Эван, — сказала Мара, как само собой разумеющееся. — Глава клана Пепла. Он правит южными землями. И восточными тоже. Он стал королём очень давно — ещё до того, как моя бабушка родилась. Говорят, он дракон. Настоящий.

Я сжала пальцы в кулак.

— А что с кланом Севера? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мара понизила голос, хотя вокруг никого не было:

— Они воевали триста лет. Клан Пепла и клан Севера. Говорят, король Эван хотел сжечь их дотла после того, как… — она запнулась, — ну, ты знаешь, после того, что случилось с той женщиной. Его истинной парой. Её сожгли на костре. По приказу короля Севера. И Эван поклялся отомстить. Он почти уничтожил их. А они — почти уничтожили его. Кровопролитие длилось столетиями. Никто уже не помнил, с чего всё началось. Но все помнили, что надо убивать.

Я слушала, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёмное. Я знала. Я помнила, как он смотрел на меня, когда я горела. Он плакал. Он хотел броситься в костёр. Но он не сделал этого. Он решил жить. Он решил мстить.

— А теперь? — спросила я.

— Теперь они устали, — сказала Мара. — Оба клана. Слишком много смертей, слишком много вдов, слишком много сирот. Они почти истребили друг друга. И тогда они решили заключить мир. Политический брак. Король Севера выдаёт свою дочь за главу клана Пепла. И они заключают союз.

Мара говорила это так обыденно, будто рассказывала о погоде. А я стояла и смотрела на неё, и внутри меня всё дрожало. Он женится завтра. На моей сводной сестре. На дочери человека, который приказал сжечь меня заживо. На той, кого они любили по-настоящему.

— Невесту зовут Айлин, — добавила Мара. — Говорят, она очень красивая. И очень молодая. Ей всего восемнадцать. Представляешь? Мне двадцать два, я уже старуха по сравнению с ней.

Она засмеялась, но я не слушала. Я смотрела в одну точку, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Триста лет войны. Триста лет крови. Триста лет, как он мстил за меня. И теперь — он женится на моей сестре. Чтобы остановить кровопролитие. Чтобы спасти свой клан. Чтобы выжить.

Айлин. Моя сестра. Та, которую они вырастили, пока меня сжигали. Та, которую они любили по-настоящему.

Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.

— Завтра, — сказала я, и улыбнулась уголками губ. — Значит, завтра я увижу свою сестру.

Мара удивлённо моргнула.

— Твою сестру?

Я промолчала. Я просто смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри меня закипает то, что я носила в себе триста лет. Ненависть. Боль. Жажда мести. Он мстил за меня триста лет. Он почти уничтожил их. А теперь женится на дочери моего врага. Чтобы спасти свой клан. Чтобы выжить.

— Завтра, — повторила я.

У меня было время до завтра. пол.

— Я хочу на кухню, — сказала я.

— Ты уверена? Госпожа целительница сказала, что тебе нужен покой. Три дня. Она сказала, что голова должна отдохнуть.

— Мне нужно привыкнуть, — сказала я. — Я ничего не помню. Мне нужно, чтобы тело вспомнило, кто я. Если я буду лежать, я никогда не вспомню.

Мара с сомнением посмотрела на меня, но кивнула.

— Хорошо. Но если тебе станет плохо — сразу скажи. Я отведу тебя к госпоже целительнице, даже если она будет ругаться.

На кухне было шумно и жарко. Пахло жареным мясом, хлебом и потом. Кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то бил ножом по разделочной доске так, что щепки летели во все стороны. Повариха — огромная женщина с красным лицом и громким голосом — командовала служанками, как генерал на поле боя.

Я села в углу на низкую скамейку и взяла нож. Мара принесла ведро с картошкой и поставила передо мной.

— Чисти, — сказала она. — Как обычно. Помнишь, как?

Я не помнила. Но руки помнили. Они сами взяли картошку, сами нашли правильный угол, сами начали срезать кожуру тонкой, ровной полоской. Тело знало то, чего не знала моя голова.

Я смотрела на свои руки и удивлялась. Они двигались быстро, уверенно, почти без моей воли. Три года. Три года Эйна чистила картошку на этой кухне, и её руки запомнили каждое движение.

Я чистила и смотрела в окно. За окном был внутренний двор. Там суетились слуги, бегали лошади, кто-то таскал дрова. А за всем этим — высокие стены, сложенные из серого камня. Такие же, как триста

Это было так давно. Так страшно давно.

— Ты картошку чистишь или рисуешь? — окликнула меня повариха. — Давай быстрее, у нас ужин через два часа.

— Чищу, — ответила я и опустила голову.

Я чистила картошку и думала о нём. О том, как он стоял у окна и смотрел в темноту. О том, как он был один всё это время. О том, что он ждал меня. О том, что он сжёг моих врагов. И о том, что завтра он женится на дочери одного из них.

Я хотела понять. Я хотела знать, почему он это делает. Политика? Власть? Или он просто сдался?

Дверь кухни открылась, и вошёл стражник. Высокий, широкоплечий, в чёрном плаще с золотым гербом. Он оглядел кухню и остановился на поварихе.

— Повариха, — сказал он. — Король требует ужин в свои покои. На двоих.

На двоих.

Я сжала нож так, что побелели костяшки. Повариха засуетилась, закричала на служанок, начала собирать корзину.

— Маришка, тарелки! Тина, кубки! Хлеб! Мясо! Сыр! Быстрее, быстрее!

Они бегали вокруг неё, как муравьи, складывая всё в корзину. Я смотрела на них и не могла двинуться.

— Я понесу, — сказала я.

Повариха удивлённо моргнула:

— Ты? Ты же только очнулась. Госпожа целительница сказала, что тебе нужен покой. Три дня! А у тебя голова не кружится? Ты упадешь, разобьешь посуду, а потом нам из твоей зарплаты вычтут.

— Я в порядке, — сказала я. — Я хочу помочь. Мне нужно привыкнуть к работе. Иначе я никогда не вспомню, как здесь всё устроено.

Она посмотрела на меня с сомнением, потом пожала плечами и махнула рукой:

— Неси. Но если уронишь — вычту из твоего жалованья. Ты знаешь правила.

Я взяла корзину. В ней были тарелки, кубки, хлеб, мясо, сыр, масло. И бутылка вина — дорогого, в резной стеклянной бутылке. Я чувствовала его запах даже через пробку. Тёмное, терпкое, с нотками дыма и мёда. Он любил такое вино. Он всегда любил его.

— Иди, — сказала повариха. — Только быстро. И не останавливайся по пути. Если у тебя закружится голова, ты не стой, а садись. Но посуду не урони.

Я кивнула и вышла из кухни.

Коридоры были пустыми. Слуги разбежались, готовясь к завтрашнему празднику. Где-то вдалеке слышались голоса — приглушённые, весёлые. Люди смеялись. Они готовились к свадьбе.

А я шла по коридору и чувствовала, как моя ярость растёт с каждым шагом.

Я знала эту дорогу. Я помнила каждый поворот, каждую ступеньку, каждую трещину в камне. Я бы могла пройти с закрытыми глазами. Я помнила, как мы шли здесь с ним — я смеялась, он держал меня за руку, и я думала, что это будет длиться вечно.

Это длилось не вечно. Это длилось всего год. А потом он пришёл ко мне в камеру и сказал «прости».

Я остановилась перед большой дубовой дверью. На ней был золотой герб — дракон, сжимающий в лапах рубин. Раньше на этом месте был просто дракон. Теперь он стал королём.

Я постучала.

— Войдите, — сказал его голос.

Я толкнула дверь и вошла.

Он стоял у окна. Спиной ко мне. В руке — кубок с вином. Он смотрел в темноту и не оборачивался. За окном сгущались сумерки, и его силуэт казался чёрным на фоне багрового заката.

Я поставила корзину на стол и хотела уйти.

Но не ушла.

Я стояла и смотрела на него. На его плечи. На его руки. На его тёмные волосы, в которых я не видела седины. Он не изменился. Ни капли. Только стал старше. Тяжелее. Опаснее.

— Я сказал, поставь и уходи, — сказал он. Голос был холодным, чужим. Я помнила его другим. Тёплым. Дрожащим от чувств.

Я не ушла.

Он медленно повернулся.

Наши глаза встретились.

Я видела, как он смотрит на меня. Как его взгляд скользит по моему лицу, по моим волосам, по моему платью. Он искал что-то. Что-то, что он сам не понимал.

— Ты не служанка из моей людской, — сказал он. — Я не видел тебя раньше.

— Я работаю на кухне, — ответила я. — Я упала с лестницы. Долго лежала без памяти. Госпожа целительница сказала, что я должна отдыхать три дня, но я не могла лежать. Я хотела работать.

— Три дня, — повторил он. — Значит, у тебя сотрясение. Упала с лестницы. Как это случилось?

— Я не помню, — сказала я. — Я помню только, что очнулась в людской. Мара сказала, что я упала.

— Мара, — он нахмурился. — Твоя подруга?

— Мы работаем вместе на кухне, — сказала я. — Она добрая. Она помогла мне встать.

Он шагнул ко мне. На один шаг. Ближе. Я чувствовала его запах — тот же запах, что триста лет назад. Смесь вина, кожи и драконьего огня. Этот запах я помнила лучше всего. Я вдыхала его, когда он обнимал меня. Я чувствовала его, когда он стоял у двери моей камеры в ту ночь.

— Твои глаза, — сказал он. — Я не видел таких глаз.

Я смотрела на него и молчала. Внутри меня боролись две Сафиры. Одна хотела крикнуть ему, что это я. Что я вернулась. Что я помню всё. Что я люблю его до сих пор, как любила тогда, и это чувство разрывает меня на части. Другая — холодная, как пепел, который покрывал мои руки, — хотела сказать: «Я ненавижу вас. Я хочу убить это чувство в себе. Я хочу убить вас за то, что вы сделали».

Я ненавидела его. Я любила его. Я хотела сжечь его заживо, как он сжёг меня. Много лет я была мертва, а он жил. Он стал королём. Он мстил за меня. И теперь он собирался жениться на другой.

Я хотела закричать. Я хотела броситься на него и бить кулаками в грудь, пока он не поймёт, что я — та, кого он потерял. Пока он не увидит во мне Сафиру.

Но я молчала.

Он стоял передо мной, смотрел в мои глаза, и я видела, как он мучается. Как он пытается понять, что его так тревожит. Как его рука почти тянется к моему лицу, но он останавливает себя. Как его дыхание становится глубже, быстрее.

— Ты не помнишь, как упала? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Я помню только боль. И темноту. А потом свет. И голос Мары.

— Ты боишься? — спросил он.

Я посмотрела на него. В его

— Нет, — сказала я. — Я не боюсь.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Я чувствовала, как он пытается разглядеть во мне что-то. Что-то, что он потерял. Что-то, что он искал сто лет.

Или двести.

Или больше.

— Ты знаешь, — сказал он. — Ты помнишь, кто я?

— Вы король, — сказала я. — Рубиновый король. Вы правите южными и восточными землями. Вы сожгли восточные земли. Вы отомстили за женщину, которую любили. Вы женитесь завтра на дочери Ледяного короля.

Он смотрел на меня. Его глаза потемнели. Он сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей.

— Много знаешь для служанки, которая потеряла память, — сказал он. — Кто тебе рассказал?

— Мара, — ответила я. — Она рассказала мне всё, пока я лежала.

— Мара, — повторил он. — Твоя добрая подруга. Она слишком болтлива для служанки.

Я молчала.

Он смотрел на меня, и я видела, как он борется с собой. Как он хочет спросить о чём-то другом. Как он боится спросить.

— Ты знаешь, как её звали? — спросил он. — Ту женщину. За которую я отомстил.

Я замерла.

— Нет, — сказала я. — Мара не знала её имени. Никто не знает.

Он кивнул.

— Её звали Сафира, — сказал он. Голос его был тихим. Почти беззвучным. — Её сожгли на костре. И я ничего не сделал, чтобы спасти её.

Я смотрела на него, и в груди разрывалось что-то горячее. Он говорил обо мне. Он помнил моё имя. Он сжёг замок восточных земель ради моего имени.

— Почему вы женитесь? — спросила я. — Если вы всё ещё любите её?

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Его глаза изучали меня. И я видела, как он пытается понять, кто я. Почему я задаю эти вопросы. Почему мои глаза так похожи на те, что он помнил.

— Ступай, — сказал он наконец. — Я позову, если понадобишься.

Я кивнула. Развернулась и вышла.

Я закрыла за собой дверь и прислонилась к стене. Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё внутри дрожало, и я не могла с этим справиться.

Он не узнал меня. Конечно, не узнал.

Но он чувствовал меня. Я видела это в его глазах, в его руках, в его голосе, когда он произносил моё имя.

Я люблю его.

Я хочу убить это чувство в себе.

Я хочу убить его за то, что он сделал.

Я ненавижу его. Я люблю его. Я хочу простить его. Я хочу сжечь его.

Я сжала пальцы в кулак так, что ногти впились в ладони. Пепел выступил на коже — чёрный, сухой, как та ночь, когда я горела.

Я не знаю, что я выберу. Пока не знаю.

Глава 3

Меня разбудил звук — резкий, как удар. Кто-то хлопнул дверью в коридоре. Я села на постели и несколько мгновений просто смотрела в одну точку, пытаясь понять, где я и почему внутри всё ещё дрожит тот сон. За окном уже было светло. Голоса, топот, грохот — замок гудел, как растревоженный улей. Сегодня свадьба.

Я провела ладонью по лицу. Кожа была влажной и холодной. Пальцы дрожали, когда я нащупала край платья и натянула его через голову. Серое, грубое, с протёртыми локтями — я носила его уже не знаю сколько, и оно пахло кухней и потом. Я вышла в коридор и сразу попала в водоворот.

Слуги сновали туда-сюда, кто-то тащил корзины с цветами, кто-то ругался на лестнице. В воздухе стоял запах дрожжевого теста, жареного мяса и сухих трав. Все были заняты. Все знали своё место. Все, кроме меня.

На кухне я села в угол, взяла нож и картофелину. Чистила, не глядя, и чувствовала, как пальцы делают привычную работу сами, без участия головы. Потом положила нож.

— Ты куда? — крикнула повариха.

— В уборную, — ответила я и вышла.

Я не пошла в уборную. Я свернула в библиотеку — маленькую, пыльную комнату, куда никто из слуг не заходил. Там пахло старой бумагой и сыростью. Я прошла вдоль полок, нащупала рукой кожаный корешок, вытащила дневник. Открыла.

Мой почерк. Мой голос с тех времён, когда я ещё была собой.«Я люблю его. Он — дракон. Я знаю, что это неправильно».

Я засунула дневник под платье и выскользнула в коридор.

Из замка я вышла, когда ворота уже распахнули для гостей. Никто не обратил на меня внимания — служанка как служанка, их всегда много. Тропа в лес оказалась старой, заросшей, но ноги помнили её. Каждый камень, каждый поворот. Часовня стояла там же — серая, облупленная, с просевшей крышей. Я толкнула дверь, и та поддалась с противным скрипом.

Внутри было тихо. Сыро, холодно, пахло камнем и запустением. На полу, в центре, лежала плита. Тёмная, тяжёлая, с выбитыми буквами. Я подошла и прочитала.

«ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ТА, ЧТО ПОСМЕЛА ЛЮБИТЬ ДРАКОНА ОГНЯ»

Я смотрела на эти слова и не могла отвести глаз. Внутри поднималось что-то тёмное и липкое, как смола. Пальцы вцепились в подол платья так сильно, что побелели костяшки.

Шаги за спиной раздались тихо, но я услышала их сразу. Я обернулась.

Он стоял в дверях. Чёрный камзол, золотой герб на груди. Жёлтые глаза — в полутьме они горели, как угли. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было ни удивления, ни гнева. Только холодная, тяжёлая настороженность.

Я опустила голову и поклонилась.

— Ваше величество, простите. Я заблудилась.

Он шагнул внутрь. С каждым его шагом воздух в часовне становился плотнее, тяжелее, будто он заполнял собой всё пространство.

— Ты не заблудилась, — сказал он. Голос низкий, ровный, без эмоций. — Ты знала, куда идёшь.

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь, что здесь часовня?

— Я случайно наткнулась на неё.

Он усмехнулся — сухо, одними губами.

— Ты врёшь.

Он подошёл ближе. Я почувствовала запах его кожи — железо, пот, сухая трава. Запах, который я знала лучше собственного дыхания.

— Ты шпионка Ледяного короля, — сказал он. — Он прислал тебя.

— Нет.

— Ты пришла к этой могиле. Ты хочешь найти моё слабое место. Ты хочешь увидеть, что я до сих пор люблю её.

— Я не шпионка, — сказала я. Голос не дрогнул, хотя внутри всё сжалось в тугой холодный ком. — Я просто служанка. Мне стало любопытно.

— Служанки не ходят в лес за могилой, — сказал он, и в голосе появилась сталь. — Служанки не смотрят на меня так, как ты смотришь. Служанки не задают мне вопросы про женщину, которую я любил.

Он схватил меня

— Кто тебя послал? — спросил он.

— Никто.

Он сжал сильнее. Я почувствовала, как под его пальцами пульсирует моя кровь.

— Ледяной король? Он хочет узнать мои слабости?

— Я не знаю Ледяного короля.

— Тогда как ты попала в этот лес? Как нашла эту часовню?

Я смотрела ему в глаза. Жёлтые, горячие, хищные. В них плескалась ярость, но где-то глубоко — на самом дне — я видела страх. Он боялся. Не меня — того, что я могла знать.

Я не могла сказать правду.

— Я видела её во сне, — сказала я.

Он ослабил хватку на мгновение. Всего на мгновение.

— Что?

— Часовню, — сказала я. — Каждую ночь. С тех пор как я упала с лестницы. Мне снился лес, и эта часовня, и могила. Я должна была убедиться, что это правда.

Он отпустил моё запястье — резко, словно обжёгся. Я посмотрела на свою руку: кожа покраснела, на ней остались следы его пальцев.

— Ты лжёшь, — сказал он.

— Да, — ответила я. — Я вру. Но я не шпионка.

Он смотрел на меня. Долго, тяжело, изучающе. Я чувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, по платью, по рукам — ищет что-то, чего не может найти. И не находит.

— Ты не похожа на шпионку, — сказал он наконец. — Но ты что-то скрываешь.

— Все что-то скрывают, — сказала я.

Он усмехнулся — на этот раз горько, с оттенком усталости. В этой усмешке я вдруг увидела его прежнего, того, кого любила. Но только на миг.

— Убирайся, — сказал он. — И не возвращайся сюда.

Я развернулась и вышла. Не побежала, не оглянулась. Прошла через дверь, по траве, под кроны — и только когда деревья скрыли часовню, я остановилась, прислонилась спиной к шершавому стволу и закрыла глаза.

Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Руки дрожали. Он почти понял. Почти догадался. Но он принял меня за шпионку. Лучше, чем правда.

Я посмотрела на свои пальцы. На подушечках — серый налёт. Я потёрла их друг о друга, и пепел посыпался на землю мелкими хлопьями, как снег.

Эван

Я стоял в дверях часовни и смотрел, как она уходит.

Странная девушка. Слишком спокойная для служанки, слишком дерзкая для той, кто должна бояться. Она не дрожала, когда я схватил её за руку, не плакала, не умоляла — только смотрела мне в глаза, и в этом взгляде было что-то, от чего у меня внутри всё перевернулось. Что-то, что я не мог узнать, но что заставляло сердце биться быстрее, и я ненавидел себя за это.

Она сказала, что видела эту часовню во сне.

Я не поверил ей. Конечно, не поверил. Но в её голосе, когда она говорила это, было столько боли, что я на мгновение усомнился. Всего на мгновение.

Я подошёл к плите. К могиле Сафиры.

Моей невесты. Моей любимой. Той, кого я не смог спасти.

Я помнил тот день так, будто он был вчера. Площадь, кипящая толпой, камни, летящие в неё, её крик, который я слышал в ушах до сих пор, каждую ночь, каждый раз, когда закрывал глаза. Я стоял и смотрел, как она горит, и ничего не мог сделать — меня держали, я рвался, я кричал, но они не отпускали. Они не дали мне умереть вместе с ней.

Я сам выбил эти слова на камне.

«ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ТА, ЧТО ПОСМЕЛА ЛЮБИТЬ ДРАКОНА ОГНЯ»

Потому что это была правда. Она посмела. Она знала, кто я, знала, чем это грозит, и всё равно любила. А я не смог защитить её. Я стоял и смотрел, как она умирает, и единственное, что я мог сделать — это выбить на камне слова, которые никто не прочитает.

Девушка, которая пришла сюда, стояла на том же месте, где когда-то стояла Сафира. Смотрела на плиту так, будто читала не просто слова, а всю мою жизнь. Мою боль. Мою вину.

Я сжал кулаки и закрыл глаза.

— Кто ты? — спросил я пустоту.

В ответ — тишина. Только ветер гудел в щелях часовни, и где-то капала вода, и пахло камнем и пеплом — тем самым пеплом, который я вдыхал в тот день, когда она горела.

Я вышел наружу и посмотрел в лес. Она скрылась между деревьями, но я знал, что она ещё там. Я чувствовал её — чужую, странную, но почему-то до боли знакомую.

Если она шпионка Ледяного короля, она слишком плохо играет свою роль. Она не пыталась ничего выведать. Она просто стояла и смотрела на могилу, и в этом взгляде было столько боли, что я почти поверил ей.

Почти.

Я сжал кулаки и пошёл обратно к замку. Свадьба ждала. Моя свадьба с невестой, которую вымолил народ, чтоб остановить войну. С той, кого я ненавижу ещё до того, как увидел. Долг есть долг. Я наследник. У меня нет права отказаться.

Но сегодня вечером, когда всё закончится, я вернусь сюда. Я буду ждать.

Потому что она придёт снова. Я знал это.

В груди защемило. Я шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в голове тяжёлым эхом. Слуги кланялись, но я не видел их. Я всё ещё чувствовал её взгляд, её запах — горьковатый, чужой, и от него хотелось дышать глубже, чтобы запомнить.

Я остановился у окна и посмотрел на лес.

— Сафира, — прошептал я. — Это ты?

В ответ — только ветер.

Глава 4

Колокола ударили в тот миг, когда я переступила порог замка. Гулкий, тяжёлый звук разносился по двору, заставляя птиц срываться с крыш и кружить над башнями, будто они тоже чувствовали — сегодня что-то изменится навсегда. Слуги бежали к главному входу, кто-то тащил последние корзины с цветами, кто-то поправлял гирлянды из еловых веток, перевитых серебряной нитью. Я шла сквозь этот водоворот, не глядя по сторонам, и никто не обращал на меня внимания — служанка как служанка, серая, незаметная, одна из многих.

Большой зал был залит светом. Тысячи свечей горели в канделябрах, отражаясь в золотых кубках на столах. Стены украшали белые розы — свежие, только что срезанные, с каплями воды на лепестках. В воздухе пахло воском, духами и чем-то сладким, отчего кружилась голова. Я встала у колонны, в тени, и смотрела.

Она стояла у алтаря в белом платье. Высокая, стройная, с волосами цвета воронова крыла, которые падали на плечи тяжёлой волной. Платье было

Она не знала. Она не знала ничего.

— Она красивая, да? — шепнула Мара, оказавшись рядом. — Говорят, она любит его. По-настоящему.

Я не ответила. Я смотрела на алтарь, на белые розы, на золотые канделябры, и мне казалось, что это не свадьба, а мои похороны. Что я снова стою на площади, и костёр уже разожжён, и он смотрит на меня с другой стороны, и в его глазах нет ничего, кроме пустоты.

Двери распахнулись, и он вошёл.

Зал затих. Все повернули головы, и я увидела его — чёрный камзол, расшитый золотым гербом, на плечи накинут плащ из тёмного бархата. Он шёл к алтарю медленно, слишком медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом. Он не смотрел на невесту. Он смотрел в пол. Смотрел на свои руки. Смотрел куда угодно, только не на неё.

Я видела его лицо. Оно было пустым. Как у человека, который уже давно умер внутри.

Он остановился перед алтарём. Священник начал говорить, но я не слышала слов. Я смотрела на него. На его плечи. На его руки, сжатые в кулаки. На его глаза — жёлтые, как расплавленное золото, но в них не было ни искры.

— Ваше величество, — спросил священник. — Вы берёте эту женщину в жёны?

Он молчал. Гости зашевелились. Невеста повернулась к нему, улыбнулась, но в глазах появилась тревога.

— Эван? — позвала она.

Он поднял голову. Посмотрел на невесту.

— Да, — сказал он.

Голос глухой, пустой. Словно не он говорит, а кто-то другой. Невеста выдохнула и улыбнулась шире. Гости зааплодировали.

Священник повернулся к невесте.

— Вы берёте этого мужчину в мужья?

— Да, — сказала она. Голос звонкий, счастливый.

Священник торжественно объявил их мужем и женой. Гости встали, зазвучала музыка. Кто-то кричал «горько!», кто-то бросал цветы. Он стоял рядом с ней — бледный, неподвижный, как статуя.

Невеста потянулась к нему, чтобы поцеловать. Я видела, как она поднялась на цыпочки, закрыла глаза.

Он отстранился. Резко, словно его ударили.

И посмотрел в мою сторону.

Сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что я услышала его в ушах. Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. Как пустота уходит, и вместо неё появляется что-то живое. Боль. Страх. Надежда. Он смотрел на меня так, будто видел призрака.

Он сделал шаг ко мне. Один шаг. Гости зашевелились. Невеста схватила его за руку, но он дёрнулся, и она отпустила.

— Эван, что ты делаешь? — голос её дрогнул.

Он не ответил. Он шёл ко мне. Через весь зал, мимо гостей, мимо алтаря, мимо своей невесты.

И я почувствовала, как земля уходит из-под ног. В глазах потемнело, ноги стали ватными, воздух — густым, как смола. Я попыталась сделать шаг, но ноги не слушались. Всё поплыло перед глазами — свечи, лица, белые розы.

И я провалилась в темноту.

* * *

Я очнулась от того, что меня держали. Горячие руки сжимали плечи, кто-то тряс меня, звал по имени.

— Эйна! — голос низкий, грубый. — Эйна, очнись!

Я открыла глаза.

Он держал меня на руках. Я видела его лицо — близко, слишком близко. Жёлтые глаза горели, пальцы впивались в плечи, и я чувствовала, как дрожат его руки. Гости вокруг замерли, музыка стихла. Кто-то ахнул, кто-то зашептался.

Он смотрел на меня, и в его глазах плескалась такая ярость и такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Опять ты, — сказал он. Голос хриплый, срывающийся. — Ты пахнешь пеплом.

Я не могла говорить. Я смотрела на него, и мир вокруг исчез — гости, зал, музыка. Остались только его руки, его голос, запах — железо, пот, сухая трава.

— Ты мёртвая, — сказал он. — Только мёртвые так пахнут.

Он прижал меня к себе, и я почувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, как у зверя в клетке.

— Ваше величество! — голос невесты дрогнул. — Что происходит?

Он не ответил. Он поднял меня на руки и понёс через зал. Гости расступались, кто-то ахнул, кто-то зашептался. Невеста побледнела и схватилась за алтарь.

— Эван! — крикнула она. — Эван, ты куда?!

Он не обернулся.

* * *

Я очнулась в людской. На тюфяке, одна. Голова гудела, в ушах звенело. В окно светило солнце, и откуда-то сверху доносилась музыка — свадьба продолжалась.

Я села, прижала ладони к лицу. В носу стоял запах — тот самый, от которого мутило и кружилась голова. Я посмотрела на руки. На подушечках пальцев — серый налёт, сухой и чёрный.

Дверь открылась. Вошла Мара с кружкой воды в руках. Она выглядела встревоженной, бледной.

— Ты очнулась, — сказала она. — Пей.

Я взяла кружку, но не пила.

— Что случилось? — спросила я.

— Ты упала в обморок. — Мара села рядом. — Он подхватил тебя. Он сам. Он нёс тебя сюда, положил на тюфяк, а потом ушёл.

— А свадьба?

Мара замолчала. Потом отвела взгляд.

— Свадьба состоялась. Он вернулся к алтарю, когда тебя унесли. Он женился на ней. Торжество продолжается.

Я закрыла глаза. Внутри поднималось что-то тёмное и горячее.

— Но он сказал, — продолжала Мара. — Он сказал, что ты пахнешь пеплом. Что ты мёртвая. Эйна, кто ты на самом деле?

Я не ответила. Я смотрела на свои руки. Пальцы горели, налёт сыпался на колени.

— Я та, кого он сжёг, — сказала я.

Мара побледнела.

— Что?

— Он стоял на площади и смотрел, — сказала я. — А я кричала. И он не шевельнулся.

Мара отшатнулась. Её глаза расширились, руки задрожали.

— Ты... ты Сафира? — прошептала она.

— Да. — Я поднялась на ноги. Голова закружилась, но я устояла. — Я вернулась.

Я шагнула к двери, но на пороге остановилась. Обернулась.

— Он чувствует меня, — сказала я. — Он знает, что я здесь. И он не сможет уйти.

Я вышла в коридор. Где-то там, в большом зале, гремела музыка, звенели бокалы, смеялись гости. Там он стоял рядом с чужой женщиной. Он называл её женой.

Но он сказал «опять ты». Он сказал «ты пахнешь пеплом».

Я прижала ладони к стене и почувствовала, как камень вибрирует от музыки.

Я не позволю ему уйти.

Глава 5

Тишина разбудила меня.

Она лежала на груди плотной, тягучей тяжестью, и я не могла сбросить её, сколько бы ни

Я села, провела ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Вчерашний день всё ещё сидел в теле — тяжёлый, липкий, он осел под кожей, в суставах, в каждой клетке, и я чувствовала его, когда дышала, когда моргала, когда пыталась вспомнить, что было после того, как он понёс меня на руках. А потом — темнота. Пустота. И сон без сновидений, который не принёс отдыха, только забрал время.

Я встала, надела платье. Пальцы скользили по шнуровке, не слушаясь. В коридоре было пусто, но пустота была не той, что бывает по утрам, когда все ещё спят. Она была другой — напряжённой, настороженной, будто замок затаил дыхание и ждал, когда что-то случится.

Я спустилась на кухню. Там было тихо. Повариха сидела в углу, обхватив голову руками, и не двигалась. На столе остывала каша, и мухи уже кружили над ней, но никто не сгонял их, никто не ругался, не стучал посудой, не кричал на служанок. Я подошла к столу, взяла кружку, налила воды.

— Ты слышала? — голос поварихи прозвучал глухо, будто она говорила сквозь вату.

Я обернулась. Она подняла голову, и я увидела её глаза — красные, опухшие, с тёмными кругами.

— Что?

— Свадьба отменена, — сказала она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Ледяной король отменил её. Он в ярости. Он сказал, что его дочь опозорена, что Эван бросил её у алтаря, что он пошёл подбирать какую-то служанку. Все видели. Все.

Я замерла. Кружка в руках дрогнула, и вода плеснула на пальцы — холодная, как лёд.

— А невеста?

— Плакала, — сказала повариха. — Всю ночь. Её слышно было даже в людской. А Ледяной король кричал, что развяжет войну, что не простит такого оскорбления. Он уехал сегодня утром. Сказал, что вернётся с армией.

Я стояла, сжимая кружку, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное и горячее.

— А король? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим, будто не я говорила, а кто-то другой.

— Исчез, — ответила повариха. — Никто не знает, куда он ушёл. Его нет в покоях, нет в замке. Исчез.

Она замолчала. Я уже хотела выйти, но она поднялась со скамьи.

— Это всё из-за тебя, — сказала она, и голос её был низким, хриплым, он резал воздух, как нож, оставляя в нём рваные, кровоточащие края. — Ты. Дрянь. Позорище.

Она шагнула ко мне, и я невольно отступила. Её глаза горели — в них была такая злость, что у меня перехватило дыхание. Я видела, как дрожат её руки, сжатые в кулаки, как наливается багровым лицо.

— Ты увела его от алтаря, — продолжала она, и каждое слово било, как хлыст. — Ты сделала это. Ты. Ты, с твоими глазищами и твоей бледной рожей. Ты опозорила его перед всеми. Ты развязала войну.

— Я не…

— Молчи! — рявкнула она, и я замолчала. — Не смей открывать рот. Ты думаешь, я не видела, как ты строила из себя невинную овечку? Как ты упала в обморок прямо посреди зала? Думаешь, я не знаю, что это было? Притворство. Ты хотела, чтобы он обратил на тебя внимание. Ты хотела, чтобы он бросил её и пошёл к тебе.

Я смотрела на неё, и внутри меня всё дрожало. Я хотела сказать ей, что она не права. Хотела сказать, что я не планировала этого, что я не хотела, чтобы он бросил невесту, что я не хотела войны.

Но я не могла. Потому что она была абсолютно права.

— Ты даже не служанка, — продолжала повариха, и голос её стал тише, но от этого не менее страшным. — Ты никто. Ты — кусок дерьма, который пришёл в этот замок и разрушил всё. Ты погубила его. Ты погубила нас всех. Теперь смерть людей в новой войне будет на твоей совести, маленькая дрянь!

Она шагнула ещё ближе, и я чувствовала её дыхание — горячее, с запахом чеснока и злости.

— Я бы тебя в темницу бросила, — сказала она. — Там твоё место. Среди крыс и грязи. Чтобы ты сдохла там, как собака. Но я не король. Я всего лишь кухарка. Но знай — я вижу тебя насквозь. Ты — дрянь. И ты никогда не будешь никем, кроме дряни.

Я стояла и смотрела на неё, не двигаясь, не дыша. Слова впивались в кожу, оставляя на ней невидимые, но такие болезненные следы.

— Ты и пальца её не стоишь, — добавила она. — Ни одной её волосинки. А он выбрал тебя. Из-за тебя теперь будет война. Из-за тебя люди умрут. И ты будешь знать, что это ты виновата.

Она замолчала, отвернулась к стене и села на скамью, закрыв лицо руками.

Я поставила кружку на стол и вышла из кухни. Пальцы дрожали, в ушах шумело, и каждое слово поварихи всё ещё звучало внутри, не давая дышать.

* * *

Во дворе было тихо. Ветер гнал по камням сухие листья, и они шуршали, цеплялись за углы, забивались в щели. Мара стояла у стены — привалившись спиной к холодному камню, с сигаретой в руках. Дым медленно поднимался вверх, таял в сером небе, и я видела, как дрожат её пальцы, сжимающие тонкую бумажную гильзу.

— Ты уже знаешь? — спросила она, не глядя на меня.

— Да.

— Война будет, — сказала Мара, и голос её был ровным, но в этой ровности чувствовалась такая усталость, что у меня сжалось сердце. — Ледяной король поклялся уничтожить этот замок. Он не простит такого оскорбления.

— Это из-за меня, — сказала я.

Мара посмотрела на меня. В её глазах не было осуждения — только понимание. Она знала, кто я. Она знала всё.

— Ты сказала ему? — спросила она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — На свадьбе, когда он нёс тебя на руках? Ты сказала ему, кто ты?

— Нет.

— Тогда почему он так себя повёл? — Мара затянулась и выпустила дым. — Почему он бросил невесту у алтаря и пошёл к тебе?

— Я не знаю, — сказала я, и слова давались мне с трудом, будто я выталкивала их из себя. — Может быть… он чувствует. Иногда я чувствую, что он смотрит на меня, и в его взгляде есть что-то.

Мара молчала, глядя на меня долгим, тяжёлым взглядом. Дым медленно поднимался вверх, таял в воздухе.

— Драконы чувствуют своих истинных, — сказала она наконец, и голос её был странным, отстранённым, будто она говорила сама с собой. — Даже через смерть. Я слышала об этом. Говорят, душа помнит тело. Если он не знает, кто ты, может быть, его драконья кровь знает.

— Ты веришь в это?

— Я не знаю, во что я верю, — ответила Мара, и в голосе её послышалась горечь. — Но я видела, как он смотрел на тебя. И я видела, как ты смотрела на него. Ты не просто служанка. Ты — Сафира. Ты та, кого он сжёг. И ты та, из-за кого он бросил невесту у алтаря.

— Я не хотела этого, — сказала я.

— Знаю, — ответила Мара. — Но он всё равно сделал это. Он выбрал тебя.

Я сжала пальцы в кулак.

— Где он?

— Не знаю, — ответила Мара. — Он исчез.

Я развернулась и пошла к воротам.

* * *

Я вышла за ворота, и тропа сразу нырнула в сумрак. Деревья стояли плотной стеной, их ветви переплетались над головой, закрывая небо, и свет едва пробивался сквозь листву, оставляя на земле дрожащие, неверные пятна. Воздух был влажным, тягучим, он оседал на коже, на платье, проникал в лёгкие и смешивался с горьким привкусом, который я чувствовала на языке с самого утра.

Я шла, и ветки хлестали по лицу, оставляя на коже мокрые, холодные полосы. Ноги утопали в прелой листве, и каждый шаг давался тяжело — я чувствовала, как земля тянет меня вниз, как она не хочет отпускать, как будто лес смыкался за моей спиной, проглатывая следы, не оставляя пути назад.

Я не знала, зачем иду. Я не знала, что скажу, когда найду его. Я просто знала, что должна увидеть его.

Часовня показалась из темноты — серая, облупленная, с просевшей крышей. Я толкнула дверь, и она поддалась с тем же противным скрипом, который я знала наизусть. Внутри было пусто. Никого. Только плита на полу — моя могила, — и буквы, которые я могла прочитать даже с закрытыми глазами.

Я стояла в тишине, и она давила на плечи, на грудь, на горло, не давая дышать. Он не пришёл сюда.

Я вышла из часовни, и на пальцах выступил пепел — серый, сухой, он осыпался с кончиков пальцев, оседал на листьях, на траве, на камнях, оставляя за мной едва заметный след. Я смотрела на него и не пыталась стереть.

Война будет. Из-за меня. Он исчез. Из-за меня.

Я шла обратно к замку, и в груди клокотала ненависть — к нему, к себе, к этому миру, который снова и снова сталкивал нас, чтобы мы уничтожали друг друга. Но сквозь неё пробивалось что-то другое, и я боялась назвать это даже в мыслях. Лес смыкался за спиной, тропа уводила вперёд, и я не знала, что найду за этими воротами.

Его. Пустоту. Или войну, которую он развязал, посмотрев на меня.

Я толкнула калитку.

Глава 6

Калитка поддалась с тем же протяжным, тоскливым скрипом, который я слышала уже сотню раз за последние часы. Металлическая ручка была холодной, и я чувствовала, как этот холод передаётся пальцам, поднимается выше, к запястьям, к локтям, и оседает где-то в груди, смешиваясь с тем липким, вязким чувством, которое я носила в себе с того самого момента, как проснулась.

Я вошла во двор, и ветер ударил в лицо — колючий, сухой, он принёс запах пыли и дыма, смешанный с запахом металла и горелого масла. Где-то внизу, в кузнице, стучал молот — глухо, размеренно, каждый удар отдавался в груди пульсирующей, тягучей болью. Я слышала этот звук и не могла отделаться от ощущения, что он бьёт не по наковальне, а по моим рёбрам, по позвоночнику, по каждой кости, которая ещё не сломалась.

Я прошла через двор. Никто не посмотрел на меня. Никто не окликнул. Слуги сновали туда-сюда с корзинами и вёдрами, кто-то тащил мешки с мукой, кто-то волок доски для укрепления ворот. Их лица были напряжёнными, серыми, и я видела в них ту же тревогу, которая жила во мне. Замок готовился к войне — я чувствовала это кожей. В воздухе висела тяжесть, она давила на плечи, на грудь, на горло, и я знала, что эта тяжесть будет расти с каждым днём.

Я вернулась на кухню. Повариха стояла у стола, резала хлеб, и её нож стучал по доске с той же размеренностью, с какой молот бил по наковальне. Она не подняла головы, когда я вошла, но я чувствовала на себе её взгляд — тяжёлый, колючий, он впивался в кожу, оставляя невидимые, но болезненные следы.

— О, явилась, — сказала она, и голос её был ровным, но в этой ровности слышалась такая злость, что у меня перехватило дыхание. — А ну-ка иди в город. За припасами. Хлеб кончился, крупа кончилась, соль на исходе. Одна потащишь. Нечего тебе здесь прохлаждаться.

Я не спорила. Я взяла корзину — старую, плетёную, с протёртыми ручками — и вышла из замка.

* * *

Я миновала ворота, и шум обрушился на меня, как удар. Гомон голосов, крики торговцев, стук колёс по мостовой, смех, ругань, запах свежего хлеба, жареного мяса и конского навоза — всё это ударило в лицо, в уши, в грудь, и я на мгновение остановилась, пытаясь привыкнуть. Город жил своей жизнью, шумной, грязной, суетливой, и эта жизнь казалась мне чужой, неправильной, как будто я смотрела на неё сквозь мутное стекло.

Я шла между торговыми рядами. Руки сами находили нужные мешки и свёртки, я покупала хлеб, крупу, соль, и корзина тяжелела с каждым шагом. Лямки врезались в плечи, оставляя на коже красные полосы, и я чувствовала, как они болят, но не останавливалась. Я знала, что если остановлюсь — упаду. Что если я позволю себе передохнуть хоть на минуту, то не смогу собраться с силами, чтобы идти дальше.

Я не заметила, как свернула в переулок. Тишина осела на плечах, смывая шум и суету, и я остановилась, чтобы перевести дыхание. А потом я увидела её — маленькую витрину, притулившуюся между двумя домами. За стеклом стояли пирожные — аккуратные, ровные, покрытые белой глазурью, с крошечными шоколадными фигурками наверху. Они лежали на кружевных салфетках, и я смотрела на них, чувствуя, как

Я вспомнила башню. Как он кормил меня с рук. Как я смеялась, и мой смех отражался от стен, возвращаясь ко мне эхом. Как он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на свете, будто весь мир перестал существовать, и остались только мы — я, он и эта сладкая, липкая глазурь на моих пальцах.

Я сжала пальцы в кулак, и боль в ладони вернула меня в реальность.

— Хотите попробовать?

Я вздрогнула и обернулась. В дверях кондитерской стоял молодой парень. Он был высоким, с тёмными, слегка растрёпанными волосами, которые падали на лоб, и глазами, в которых светилась такая доброта, что я невольно задержала взгляд. Он улыбался — мягко, чуть застенчиво, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни жалости, ни того тяжёлого, осуждающего взгляда, который я видела на лицах слуг в замке.

— Простите, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло, — я не хотела…

— Ничего страшного, — сказал он, и голос его был тихим, тёплым, он не резал воздух, а обтекал его, как вода. — Вы просто стояли и смотрели. Я подумал, может быть, вы голодны.

Он протянул руку, и я увидела пирожное на его ладони — маленькое, с белой глазурью и шоколадной фигуркой наверху. Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрогнуло. Я не хотела брать. Я не хотела ничего. Но он смотрел на меня так терпеливо, так добро, что я не могла отказаться.

— Спасибо, — сказала я.

Я взяла пирожное, и оно было тёплым — он держал его в руках, и его тепло передалось тесту, глазури, шоколадной фигурке. Я держала его в руке, но не откусила. Я не могла. Горло сжалось, и я знала, что если попытаюсь проглотить хоть кусочек, то задохнусь.

— Я Ревен, — сказал он, и в голосе его слышалась лёгкая, почти застенчивая улыбка. — Я здесь работаю. Если хотите, могу угостить вас чаем.

— Нет, спасибо, — сказала я. — Мне нужно идти.

Я отвернулась, и в этот момент мой взгляд упал на витрину. Там, за стеклом, стояла коробка конфет — маленькая, аккуратная, перевязанная рубиновой лентой, которая блестела в свете лампы, переливаясь алым. Я смотрела на неё, и внутри меня что-то оборвалось.

Он дарил мне такие коробки. В той жизни. Когда мы были вместе. Он приносил их в башню, ставил на стол, и я смеялась и говорила, что он балует меня, а он просто смотрел и улыбался. Он говорил, что я заслуживаю всего самого сладкого. Что я самая сладкая на свете.

— Вы в порядке? — голос Ревена звучал обеспокоенно.

Я моргнула. Вернулась.

— Да, — сказала я. — Просто задумалась.

Я развернулась и пошла прочь. Корзина была тяжёлой, и лямки врезались в плечи, и внутри меня всё дрожало. На пальцах выступил пепел — серый, сухой, горячий, и я сжала их в кулак, пряча его от посторонних глаз. Я не оглянулась. Я не запомнила его лица. Я не запомнила его имя. Я просто шла, и ветер бил в лицо, и внутри меня боролись две силы — ненависть и что-то другое, что я боялась назвать.

* * *

Ревен стоял в дверях и смотрел ей вслед.

Она уходила быстро, почти бежала, и он видел, как её плечи дрожат, как она сжимает корзину так сильно, что побелели костяшки. Она не съела пирожное. Она даже не откусила. Она просто держала его в руке, сжимала, и он видел — она не знает, что с ним делать.

Ветер донёс до него странный запах — горький, сухой, похожий на тот, что остаётся после костра. Рядом никто не курил, и Ревен нахмурился, но не успел понять, откуда он взялся.

Он запомнил её глаза. Голубые, глубокие, с такой болью, которую он видел только у тех, кто потерял всё. Кто-то когда-то сказал ему, что глаза — это зеркало души. Тогда он не поверил. Теперь — начинал верить.

Она исчезла за поворотом, и он перевёл взгляд на витрину. Коробка с рубиновой лентой лежала на своём месте, и он смотрел на неё, думая о том, как она замерла перед ней. Как её лицо изменилось. Как она побледнела.

Он взял коробку, повертел в руках, потом положил обратно. На стекле остался едва заметный след от её пальцев. Ревен провёл по нему своей ладонью, стирая.

— Странная, — сказал он тихо.

Он зашёл внутрь. Дверь за ним закрылась.

Он не знал, что эта встреча изменит всё. Не знал, что она вернётся. Не знал, что её глаза будут сниться ему каждую ночь. Не знал, что коробка с рубиновой лентой будет лежать на витрине и ждать её, даже когда он перестанет верить, что она придёт.

Глава 7

Корзина тяжело била по бедру, и я чувствовала, как её вес оседает в спине, в пояснице, в каждой мышце, которая уже начинала ныть. Холодная ручка впивалась в ладонь, и я несколько раз перехватывала её, пытаясь найти более удобное положение, но ничего не помогало. Я почти не замечала боли — мысли были заняты другим. Замок приближался с каждым шагом, и я видела, как над его башнями поднимается густой, чёрный дым, как на стенах мелькают фигуры, как ворота распахнуты настежь, и внутри двора кипит суета — более лихорадочная, более напряжённая, чем та, что была утром.

Я ускорила шаг.

* * *

Внутри замка всё гудело. Люди бегали по коридорам, кто-то тащил мешки с песком, кто-то волок доски, кто-то кричал, и голоса смешивались в один сплошной, тревожный гул. В воздухе пахло дымом, металлом и страхом — этот запах был густым, липким, он оседал на языке, проникал в лёгкие, и я чувствовала, как он смешивается с тем горьким привкусом, который я носила в себе с самого утра.

Я прошла через двор, и никто не обратил на меня внимания. Я видела, как кузнец бьёт молотом по раскалённому железу, и искры разлетаются в разные стороны, падают на землю, остывают и превращаются в серый пепел. Я видела, как женщины тащат вёдра с водой, как мужчины укрепляют ворота, как дети сидят у стен и смотрят на взрослых испуганными, широко раскрытыми глазами. Я видела страх. Он был повсюду, он струился по коридорам, как дым, просачивался в каждую щель, и я чувствовала, как он оседает на моей коже, проникает в поры, смешивается с моим собственным страхом.

Я оставила корзину у входа в кухню и пошла

Я остановилась у дверей, и голоса донеслись изнутри. Они были мужскими, низкими, напряжёнными, и в них слышалась такая решимость, что у меня перехватило дыхание. Я слышала отдельные слова: «стены», «запасы», «армия», «драконы». И среди них — его голос. Ровный, спокойный, без единой эмоции. Он говорил так, будто решал, что приготовить на ужин, и от этого спокойствия мне стало холодно.

— Армия Ледяного короля больше нашей в три раза, — говорил кто-то. — Мы не выдержим осады.

— Мы выдержим, — ответил он. — У нас есть запасы, у нас есть стены, у нас есть люди. Мы будем держаться.

— Но если они придут с драконами?

— Тогда мы будем сражаться с драконами.

Я стояла за дверью и слушала его голос. Я смотрела на щель между створками и видела его — он сидел во главе стола, чёрный камзол, растрёпанные волосы, и лицо его было сосредоточенным, холодным, без единой эмоции. Он был другим — не тем, кто нёс меня на руках. Он был королём, который готовился к войне.

Я отступила от двери и пошла прочь.

* * *

Я не знала, куда иду. Я просто шла, пока не оказалась в коридоре, который вёл в его крыло. Я остановилась, прижалась спиной к холодной стене, и закрыла глаза.

— Вы здесь, — раздался голос, и я вздрогнула.

Я открыла глаза. Он стоял в конце коридора — чёрный камзол, волосы растрёпаны, глаза уставшие, с красными прожилками. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было того холода, который я слышала в его голосе на совете. Только усталость и что-то ещё — любопытство пополам с болью.

— Ваше величество, — сказала я, опуская голову. — Простите, я не хотела…

— Не нужно, — сказал он, и голос его был мягче, чем я ожидала. — Я знаю, кто вы. Вы — та служанка, которая упала в обморок на свадьбе.

Я молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, и я увидела, как его взгляд скользит по моему лицу, по моим рукам.

— Хорошо, — сказала я. — Всё прошло. Это был просто обморок. Я ударилась головой недавно, и иногда бывает…

— Я знаю, — сказал он. — Мне рассказали. Вы упали с лестницы.

Я кивнула, не поднимая глаз.

— Вы напоминаете мне кое-кого, — сказал он, и голос его стал тише. — Кое-кого, кого я знал раньше. Она тоже иногда падала в обморок. От слабости. Она всегда была слишком хрупкой для этого мира.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что я услышала его в ушах.

— Я знаю, о ком вы говорите, — сказала я, и голос мой дрогнул, хотя я пыталась удержать его ровным. — Я слышала слухи о той женщине. Той, которую сожгли заживо на площади. Это ведь ее могила в часовне?

Он вздрогнул. Я видела, как его лицо изменилось, как побелели костяшки пальцев, сжавших край камзола.

— Простите, — сказала я, и в голосе моём послышалось притворное смущение. — Я не хотела напоминать вам о такой травме. Это должно быть ужасно — знать, что кто-то, кого вы любили, умер такой страшной смертью. Я не хотела бы ассоциироваться у вас с этим. Я всего лишь служанка. Я не хочу, чтобы вы смотрели на меня и видели её.

Я опустила голову ещё ниже, пряча глаза. Я чувствовала, как внутри меня всё дрожит — от страха, от боли, от ненависти к себе за эти слова. Я говорила о собственной смерти, как о чём-то чужом. Я притворялась, что мне жаль его. Я притворялась, что я — не та, кого он сжёг.

— Простите, — сказала я снова. — Я не должна была говорить об этом.

— Нет, — сказал он, и голос его был глухим, как будто он говорил сквозь вату. — Вы правы. Я не должен был сравнивать вас с ней. Это несправедливо по отношению к вам.

Он шагнул ближе, и я почувствовала его запах — железо, пот, сухая трава. Он остановился в шаге от меня, и я чувствовала, как его тепло касается моей кожи.

— Но ваши глаза, — сказал он, и голос его дрогнул. — Они всё равно похожи на её.

Я подняла голову и посмотрела на него. Я видела, как он смотрит на меня, как его взгляд задерживается на моих глазах, как он пытается найти что-то, чего нет. Но он не знал наверняка. Он только чувствовал. И от этого мне становилось страшно.

— Я не знаю, возможно совпадение, — сказала я. — Я просто служанка. Я всегда была никем.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видела, как он колеблется, как его рука почти тянется к моему лицу, но он останавливает себя в последний момент.

— Возможно, вы правы, — сказал он наконец. — Простите, что задержал вас.

Я кивнула, не поднимая глаз, и развернулась. Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, колючий, он впивался в кожу, и я знала, что он всё ещё смотрит мне вслед.

Я шла по коридору, и внутри меня всё дрожало. Я чувствовала, как на пальцах выступает пепел — серый, сухой, горячий. Я сжала их в кулак, и он осыпался на пол, на камни, на мои руки.

Он сказал, что я напоминаю ему Сафиру. Он сказал, что мои глаза похожи на её. Но он не знал наверняка. Он только чувствовал. И я должна была продолжать лгать. Я должна была продолжать притворяться, что я — просто служанка Эйна. Я должна была говорить о своей собственной смерти, как о чём-то чужом.

Я не знала, сколько я ещё смогу.

Я остановилась у двери в людскую. За ней было тихо. Я слышала только своё дыхание и стук сердца, который отдавался в ушах. Я взялась за ручку и замерла.

Он сказал «ваши глаза».

Он искал её в моих глазах.

Я сжала пальцы на холодном металле, и пепел остался на нём.

Я не знала, что делать. Я не знала, как долго я смогу прятаться. Я не знала, что будет, когда он поймёт.

Ручка скрипнула.

Я вошла.

Эван

Я стоял у окна и смотрел ей вслед.

Она помнила. Она сказала: «Я слышала слухи о той женщине. Той, которую сожгли заживо на площади. Это ведь ее могила в часовне». Она повторила мои слова. Мои собственные слова, которые я произнёс у могилы.

Но она не сказала, что она Сафира.

Она пахла пеплом. Она оставляла пепел. Она смотрела на меня так, будто знала меня сто лет. Она повторила мои слова,

Я не знал. Я ничего не знал. Но я знал, что она знает. Она знает о Сафире больше, чем говорит. Она знает то, что не может знать обычная служанка.

Я провёл рукой по подоконнику. Там, где она стояла, остался едва заметный след. Серый, сухой, похожий на золу.

Я наклонился и провёл пальцами по камню. Пепел остался на коже.

Она пахла пеплом. Она оставляла пепел. Она помнила мои слова.

Я должен был узнать правду. Кто она. Почему она пахнет пеплом. Почему она помнит о Сафире так точно, почему она ходит её могиле, будто слышала о ней ни один раз.

Я развернулся и пошёл в зал совета. Война ждала. Армия Ледяного короля выступала через три дня.

Но я не мог перестать думать о ней. Потому что она пахла пеплом. Потому что она была здесь. И я должен был узнать, кто она.

Глава 8

Я вошла на кухню, и дверь за мной захлопнулась — с тем же глухим, тяжёлым звуком, который я слышала уже сотни раз, но который всё равно отдавался в груди пульсирующей, тягучей болью. На кухне было жарко, пахло луком и горелым маслом. Повариха стояла у стола, и в руках у неё был огромный, зазубренный нож — она чистила мясо, и лезвие оставляло на сыром куске белые, влажные следы.

— О, явилась, — сказала она, не поднимая головы. — Как раз вовремя. Скоро осада. Припасы нужны. Живо в город. Хлеб, крупа, соль, мясо. Всё, что найдёшь.

Я хотела сказать, что уже ходила в город, что корзина тяжелела, что ноги гудели, но я не сказала ничего. Я просто стояла и смотрела на неё.

Повариха подняла голову, и я увидела её глаза. В них не было злости — только усталость и страх, которые она прятала за грубыми словами.

— Ты пойдёшь одна? — спросила она.

— Можно с Марой, — сказала я.

Повариха на мгновение задумалась, потом кивнула, и я выдохнула.

— Только смотрите мне, — сказала она, и голос её стал ниже, тише, он резал воздух, как тот самый нож. — Если хоть одну монету украдёте, если хоть рупий не донесёте, если хоть крошку хлеба оставите себе — я найду вас. И я отрублю вам пальцы этим топором.

Она кивнула в угол, и я увидела топор — старый, зазубренный, с потёртой деревянной рукояткой. Он лежал на полу, и я вдруг поняла, что она не шутит.

— Возьмёшь повозку, — сказала повариха, и голос её стал обычным, как будто она только что не угрожала мне топором. — В конюшне. И золото. Вот.

Она протянула мне кожаный мешочек. Я взяла, и он был тяжёлым, холодным, в нём звенели монеты.

— Смотри мне, — повторила она.

Я кивнула и вышла.

* * *

Повозка была старой, с протёртыми бортами, но колёса казались крепкими. Я запрягла лошадь — старую, ленивую кобылу с опущенной мордой — и привязала поводья. Она даже не взглянула на меня. Просто стояла и жевала сено.

Мара уже сидела в повозке, когда я подошла. Я видела, как дрожат её руки, но она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего я почти поверила, что всё будет хорошо.

— Поехали, — сказала я.

Лошадь медленно тронулась с места.

* * *

Город встретил меня разноголосицей — здесь не было ни одной секунды тишины, всё кричало, стучало, звенело, и каждый звук вгрызался в уши, оставляя в голове пульсирующий, липкий след. Толпа толкалась, задевала плечами, несла запахи пота, жареного сала и дешёвых духов. Я шла между прилавков, и мне казалось, что город дышит мне в лицо — горячо, влажно, настойчиво. Где-то рядом ругались торговцы, где-то плакал ребёнок, где-то скрипели колёса повозок, и всё это смешивалось в один сплошной, давящий гул.

Я купила хлеб, крупу, соль, мясо. Мешки тяжелели, повозка оседала, и лошадь вздыхала, но я не останавливалась. Я шла, и Мара шла за мной.

Мы остановились у прилавка с солью. Я полезла за мешочком с золотом.

Его не было.

Я замерла. Рука нащупала пустоту там, где ещё минуту назад лежал тяжёлый кожаный мешок. Я перетряхнула карманы платья. Пусто. Заглянула в повозку. Пусто.

— Что случилось? — спросила Мара, глядя на моё лицо.

— Деньги, — сказала я, и голос мой сорвался. — Их нет.

Я стояла посреди шумного, грязного города, и мир вокруг меня начал расплываться. Я видела лица прохожих, они смотрели на меня с любопытством и равнодушием, и я чувствовала, как внутри меня поднимается что-то горячее, удушающее. Я вспомнила голос поварихи: «Если хоть одну монету украдёте — я найду вас». Я не украла. Но я потеряла. Это было хуже.

— Эйна, — сказала Мара, взяв меня за руку. — Эйна, не надо.

Но я уже не слышала её. Я стояла и смотрела на свои руки, чувствуя, как по лицу текут слёзы, и я не могла остановить их. Они текли сами, горячие и солёные, и я ненавидела себя за них. Я ненавидела себя за то, что не удержала деньги. Я ненавидела себя за то, что плачу. Я ненавидела себя за всё.

Я не слышала, как к нам подошли. Я не слышала голоса. Я почувствовала только, как кто-то тронул меня за плечо, и я подняла голову.

Ревен стоял передо мной. Его глаза были встревоженными, и я видела, как он смотрит на меня, как он смотрит на мои слёзы, на мои руки, на то, как я дрожу.

— Что случилось? — спросил он, и голос его был тихим и тёплым, как всегда.

— Я потеряла деньги, — сказала я, и голос мой сорвался. — Все деньги, которые дала мне повариха на припасы. Я не могу вернуться без них. Она… она убьёт меня.

Я не знала, почему я говорю это ему. Я не знала, почему я не могу остановиться. Но он смотрел на меня так терпеливо, так добро, что я не могла сдержать слова.

Ревен молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не могла понять. Потом он кивнул и исчез в кондитерской. Я стояла и смотрела на дверь, чувствуя, как внутри меня всё замирает.

Он вышел через минуту. В руках у него был кожаный мешочек. Он протянул его мне.

— Вот, — сказал он. — Возьми.

Я смотрела на мешочек, но не могла взять его.

— Это твои деньги, — сказала я. — Я не могу…

— Возьми, — повторил он. — Я

Я взяла мешочек и заглянула внутрь. Там было золото. Много золота. Но не столько, сколько мне было нужно. Я смотрела на него, и внутри меня что-то сжималось.

— Этого не хватит, — сказала я тихо.

Ревен смотрел на меня, и в его глазах не было разочарования.

— Я помогу, — сказал он. — Я знаю людей. Я знаю, у кого есть товар. Я найду тебе всё, что нужно.

— Я не могу просить тебя…

— Ты не просишь, — сказал он. — Я предлагаю.

Он развернулся и пошёл по рынку. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Я не знала, что это было. Я не знала, как это назвать.

Мара взяла меня за руку и сжала её.

— Идём, — сказала она.

Мы пошли за ним.

* * *

Ревен ходил по рынку, и я видела, как он разговаривает с торговцами. Сначала он подошёл к мяснику — тот кивнул, и через минуту у него уже был большой кусок мяса. Потом он заговорил с торговцем зерном, потом с продавцом овощей, потом с пекарем. Я видела, как он что-то говорит им, как они кивают, как он протягивает им монеты из своего кошелька. Каждый раз, когда он возвращался ко мне, его руки были полны.

— Вот, — сказал он, отдавая мне очередной мешок с крупой. — Это от моего знакомого. У него хороший товар.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрожало.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я. — Ты меня не знаешь.

Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах была та же доброта, которую я видела в первый раз.

— Я знаю, — сказал он. — Но я вижу, что тебе тяжело. И я хочу помочь.

Я не знала, что ответить. Я не знала, что чувствовать. Я просто стояла и смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёплое и горькое одновременно.

— Спасибо, — сказала я, и голос мой дрогнул.

Он улыбнулся.

— Не за что, — сказал он. — Теперь тебе нужно возвращаться в замок.

Я кивнула. Я повернулась и пошла к повозке. Я слышала, как Мара идёт за мной. Я слышала, как скрипят колёса. Я слышала шум города, но я не слышала себя. Я не знала, что чувствую.

Повозка медленно тронулась с места.

Ревен

Я стоял у окна и смотрел на дорогу, по которой уехала повозка. Она исчезла за поворотом, но я всё ещё смотрел туда, где она была. Я не мог оторвать взгляд.

Она была такой… хрупкой. И такой сильной. В ней было что-то такое, что я не мог объяснить. Что-то, что заставляло меня ждать её, смотреть на дверь и надеяться, что она войдёт.

Когда я увидел её сегодня — стоящую посреди рынка с красными от слёз глазами и дрожащими руками, — я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Я хотел обнять её. Я хотел сказать, что всё будет хорошо. Я не мог. Я просто стоял и смотрел на неё.

Я отдал ей все свои деньги. Я ходил по всему рынку, уговаривая знакомых торговцев отдать мне товар в долг. Я сделал всё, что мог.

Но она не знала меня. Она даже не смотрела на меня. Она смотрела сквозь меня, и я знал, что в её мыслях я был просто случайным прохожим, который помог ей. Я не был никем для неё.

Я знал, что она уйдёт, и я снова останусь один. Я знал это. Но я всё равно буду ждать её.

Я смотрел на дорогу, и в груди клокотало что-то горячее. Я не знал, что это было. Я не знал, как это назвать.

Я просто ждал.

* * *

Мы вернулись в замок, когда солнце уже клонилось к закату. Я разгрузила повозку, поставила лошадь в конюшню, отдала поварихе мешочек с монетами — и припасы, которые Ревен собрал для меня. Она пересчитала золото, не глядя на меня, и кивнула.

— Всё на месте, — сказала она.

Я вышла во двор. Там тренировались солдаты — я видела, как они рубят мечами, как их лица напряжены, как пот стекает по вискам. Я остановилась и смотрела на них, чувствуя, как внутри поднимается страх.

Он будет среди них. Он будет сражаться. Он может умереть.

Я сжала пальцы в кулак, и на ладонях выступил пепел. Он был горячим. Я чувствовала жар даже сквозь кожу.

Я не хотела, чтобы он умирал. Я не могла простить его. Но я не хотела, чтобы он умирал.

Я ненавидела себя за это.

* * *

Ночью я не могла уснуть.

Я лежала, смотрела в потолок, и тишина давила на плечи, на грудь, на горло. Внутри всё дрожало, и я не могла успокоить себя. Я слышала своё дыхание — тяжёлое, рваное, как у человека, который бежит, но не может убежать.

Я встала и вышла в коридор. Замок спал, и только ветер гулял по коридорам, завывая где-то в башнях. Я шла, и мои шаги гулко разносились под сводами. Я не знала, куда иду. Но я знала, что там, у окна, я снова увижу его.

Я повернула за угол и замерла.

Он стоял у окна. Без камзола, в белой рубашке, и свет луны падал на его лицо, делая его бледным, почти прозрачным. Он смотрел в темноту, и я не знала, видит ли он что-то там, за стеклом, или просто смотрит в пустоту.

Я остановилась, и он повернулся. Мы молчали. Я чувствовала его взгляд — он скользил по моему лицу, по моим рукам, и я не могла пошевелиться.

— Война через два дня, — сказал он, и голос его был глухим, безжизненным.

Я не ответила. Я стояла и смотрела на него, и внутри меня всё сжималось.

Он повернулся ко мне полностью, и в темноте я увидела его глаза. Жёлтые. Они горели, как расплавленное золото, и я не могла отвести взгляд.

— Я не знаю, вернусь ли, — сказал он.

Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало.

— Я не просила тебя воевать за меня, — сказала я, и голос мой сорвался.

— Я воюю за себя, — ответил он.

Я не знала, что ответить. Я не знала, что чувствовать. Я не знала, хочу ли, чтобы он ушёл, или хочу, чтобы он остался.

— Ты пахнешь пеплом, — сказал он тихо. — Ты всегда пахнешь пеплом. Что бы ты ни говорила о кухне, о мясе, о супах — я знаю этот запах. Я нюхал

Я хотела сказать что-то. Я открыла рот, но из горла не вырвалось ни звука. Слова застряли где-то внутри, колючим комом, и я не могла проглотить их.

Я развернулась и ушла. Каждый шаг давался мне с трудом, я чувствовала его взгляд на своей спине, пока не скрылась за поворотом. Я остановилась, когда он перестал видеть меня, прислонилась к холодной стене и поднесла руки к лицу.

Пепел горел.

Впервые он не просто лежал на коже, не просто осыпался с пальцев. Он горел. Я чувствовала жар, он обжигал ладони, оставлял на коже красные следы. Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёмное, горячее, как лава.

Он сказал: «Я знаю этот запах». Он сказал: «Ты не можешь спрятать его».

Я сжала пальцы в кулак, и пепел остался на моей коже.

Я не стряхнула его.

* * *

Эван

Я стоял у окна и смотрел в темноту, где она скрылась. Внутри меня всё дрожало. Я чувствовал её запах — он всё ещё витал в коридоре, оседал на камнях, проникал в лёгкие. Пепло. Горечь. Жар.

Я провёл рукой по стене, туда, где она касалась плечом. Камень был холодным.

Она сказала: «Я не просила тебя воевать за меня». Я ответил: «Я воюю за себя».

Я не знал, правда ли это. Я не знал, зачем я воюю. За замок? За людей? За неё? За то, чтобы снова увидеть её глаза?

Я не знал ничего.

Я знал только, что когда она смотрела на меня, я чувствовал, как внутри меня что-то просыпается. Что-то, что я похоронил сто лет назад. Что-то, что я думал, умерло вместе с ней.

Я сжал кулаки и смотрел в темноту. Война через два дня. Я не знал, вернусь ли.

Но я знал, что хочу вернуться. Потому что она здесь. И я должен был узнать, кто она.

Я смотрел на свои руки. На них остался пепел — тот самый пепел, который она оставила на подоконнике. Я не стряхнул его. Я сжал его в кулаке, как сжимают что-то, что хотят удержать.

Глава 9

Солнце только начинало подниматься над стенами, когда я вышла во двор. Небо было бледным, почти белым — ни тепла, ни света, только холодная, размытая полоса на горизонте. Вчерашний день остался где-то позади, но он въелся в кожу, в волосы, в каждую складку платья, и я чувствовала его запах — дым, железо, страх.

Вокруг уже кипела работа. Солдаты проверяли оружие, кто-то тащил мешки с песком, кто-то укреплял ворота. В углу двора кузнец бил по наковальне — глухо, размеренно, и каждый удар отдавался в груди, как второй пульс.

Я стояла у стены, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрела на ворота. Он уехал ночью. Сказали, на разведку. Я не знала, зачем он это сделал — сам, с отрядом, в темноте, когда враг уже у порога. Но я знала, что не могла уснуть, пока его не было.

Я не хотела думать о нём. Я пыталась не думать. Но мысли лезли в голову, как дым, как тот самый запах, который не выветривался из моей кожи.

— Эйна, — голос Мары заставил меня вздрогнуть. Я не слышала, как она подошла. — Ты чего здесь?

Я не ответила. Я смотрела на ворота.

Она проследила за моим взглядом, и в тишине повисло понимание. Она не стала спрашивать. Она просто встала рядом и тоже уставилась на ворота.

— Он вернётся, — сказала Мара. — Он всегда возвращается.

Я не ответила. Я чувствовала, как холодный камень давит на спину, и мои пальцы сжимаются в кулак.

* * *

Время тянулось медленно. Я не могла найти себе места. Я ходила по замку, заглядывала в кухню, в конюшню, в пустые залы. Всюду была суета, и всюду — запах страха. Я чувствовала его на языке, он оседал в горле, мешал дышать. Люди сновали мимо, не замечая меня, и я была благодарна им за это. Я не хотела, чтобы они видели меня. Я не хотела, чтобы они видели, что я жду.

К полудню я вышла во внутренний двор. Солнце поднялось выше, но теплее не стало. Ветер дул с полей — сухой, колючий, он приносил запах пыли и гари. Я смотрела на ворота, и внутри меня что-то пульсировало — не боль, не страх, а что-то другое, чему я не могла дать имя.

Они вернулись только к вечеру. Я услышала их раньше, чем увидела — топот копыт, крики, скрип ворот. Я вышла из тени и увидела, как он въезжает во двор. Он был весь в пыли, с мечом на поясе, и я видела, как он устал — плечи сгорблены, лицо покрыто серым налётом. Он слез с коня, отдал поводья конюху и пошёл к замку, не оглядываясь.

Я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня что-то сжимается. Он не оглянулся. Он не увидел меня.

Я не знала, зачем я здесь. Я не знала, что чувствую. Но я знала, что не могу просто стоять и смотреть, как он уходит.

Я пошла за ним.

* * *

В коридоре было пусто и тихо. Свет догорающих свечей падал на каменные стены, оставляя длинные, дрожащие тени. Я шла быстро, но бесшумно, как тень. Я не знала, что скажу. Я не знала, зачем я это делаю. Но я шла.

Я догнала его у дверей его покоев. Он обернулся, когда услышал шаги, и я увидела, как его лицо изменилось — сначала удивление, потом что-то другое, что я не могла прочитать. Он не ждал меня. Я видела это по его глазам.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, и голос его был хриплым от усталости.

— Я не знаю, — сказала я.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Я видела в его глазах боль. Боль, которую он носил в себе сто лет. Боль, которую я носила в себе.

— Завтра война, — сказал он.

— Я знаю.

— Ты должна уйти.

— Я знаю.

— Тогда почему ты здесь?

Я стояла и смотрела на него, и внутри меня всё дрожало. Я не могла сказать, почему. Я не могла сказать, что я хочу, чтобы он остался жив. Что я хочу, чтобы он вернулся. Что я хочу, чтобы он жил.

— Я не хочу,

Я не знала, откуда взялись эти слова. Они вырвались сами, без моего разрешения, и я не могла остановить их. Я не могла забрать их обратно.

Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется — удивление, боль, надежда. Я видела, как его пальцы сжимаются в кулак, как он сдерживает себя, чтобы не шагнуть ко мне.

— Я не умру, — сказал он.

— Вы не знаете этого.

— Знаю, — сказал он. — Я должен вернуться. Я должен тебя кое о чём спросить.

— О чём?

— Я спрошу, когда вернусь, — сказал он.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрожало. Я видела его глаза — жёлтые, как расплавленное золото, они горели в полумраке, и я не могла отвести от них взгляд. В них была та же боль, которую я видела у могилы. Та же тоска. Та же пустота.

— Я хочу знать, — сказала я, — что вы хотели спросить у меня.

Он покачал головой, и я заметила, что его рука на мгновение приподнялась, будто хотела коснуться моего лица. Но он не сделал этого. Он опустил руку, сжал её в кулак и словно заставил себя отступить.

— Не сейчас, — сказал он. — Я не могу сейчас.

— Почему?

— Потому что если я скажу, что хочу сказать, — я не смогу пойти на войну. А я должен.

Я смотрела на него, и внутри меня всё сжималось.

— Вы должены вернуться, — сказала я.

— Я вернусь.

— Обещайте мне.

— Обещаю.

Я развернулась и ушла, не оглядываясь. Я чувствовала его взгляд на своей спине — он впивался в кожу, оставляя следы. Я шла по коридору, и каждый шаг давался с трудом, будто я шла по вязкой, тягучей грязи.

Я остановилась у окна, когда он перестал видеть меня, и посмотрела на свои руки. На них был пепел. Золотой. Горячий. Он горел на моей коже, обжигал ладони, и я чувствовала, как он пульсирует в такт моему сердцу. Я сжала пальцы в кулак, и он остался на моей коже.

Я не стряхнула его.

* * *

Эван

Я стоял у двери и смотрел в темноту, где она скрылась. Внутри меня всё дрожало — я чувствовал это каждой клеткой, каждой частицей драконьей крови, которая текла в моих венах. Она пришла ко мне. Она сказала, что не хочет, чтобы я умирал. Она сказала, что я должен вернуться.

Я провёл рукой по стене, туда, где она стояла. Камень был холодным, но там, где она касалась его плечом, он казался чуть теплее. Я хотел верить, что это не просто совпадение. Я хотел верить, что она — та, кого я искал. Что она вернулась. Что она не умерла.

Я вспоминал её глаза. Голубые. Когда она смотрела на меня, в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание. Это были не просто глаза служанки. В них была боль. Глубокая, древняя боль, которую нельзя притвориться. Я видел такую боль только у тех, кто потерял всё. И в этом она была похожа на Сафиру.

Я не знал, что она чувствует. Я не знал, простит ли она меня когда-нибудь. Но я знал, что она пришла ко мне. Я знал, что она не хочет, чтобы я умирал. И я знал, что завтра я пойду на войну, чтобы вернуться к ней.

Я сжал кулаки и смотрел в темноту. Завтра будет война. Завтра я буду сражаться. Завтра я могу умереть.

Но я знал, что должен вернуться. Потому что она здесь. Потому что она ждала меня. Потому что она сказала, что не хочет, чтобы я умирал.

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В груди клокотало что-то горячее, тёплое, чему я не мог дать имя.

Я должен был вернуться.

Глава 10

Я стояла у его двери и не могла пошевелиться.

Свеча, которую я держала в руке, дрожала, и её пламя отбрасывало на каменный пол длинные, колеблющиеся тени. Я слышала своё дыхание — оно было рваным, тяжёлым, как у человека, который бежал, но не мог убежать. Я не знала, сколько прошло времени с тех пор, как я ушла от окна. Минуты. Часы. Всё смешалось в один густой, вязкий ком, который застрял где-то в груди и не давал дышать.

Я подняла руку, чтобы постучать, но замерла. Я не знала, что скажу. Я не знала, зачем я здесь. Я знала только, что не могу уйти. Что если я уйду сейчас, я никогда не прощу себя за это. Что завтра он может умереть, и я не сказала ему самого главного.

Я постучала.

Тишина. Потом шаги — тяжёлые, медленные. Дверь открылась, и он стоял на пороге. Без камзола, в белой рубашке, волосы влажные — он мылся, смывая с себя дорожную пыль. Увидев меня, он замер. Я видела, как его глаза расширились, как он смотрит на меня, и в этом взгляде было столько боли и надежды, что у меня перехватило дыхание.

— Ты, — сказал он.

— Можно войти? — спросила я.

Он отступил, и я вошла.

* * *

В его покоях было темно. Только одна свеча горела на столе, и её пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени. Я остановилась у двери, не зная, куда идти дальше. Он прошёл к столу и сел, не глядя на меня.

— Закрой дверь, — сказал он.

Я закрыла.

Я стояла у двери, прижавшись спиной к холодному дереву, и смотрела на него. Он сидел за столом, и я видела, как дрожат его руки, сжимающие край стола. Я видела, как его пальцы напряжены, как он пытается успокоиться, но не может.

— Садись, — сказал он.

Я подошла к столу и села напротив него. Я смотрела на его руки, которые лежали на столе, и я видела шрамы — старые, белые, они пересекали пальцы, ладони, и я не знала, откуда они взялись. Я видела, как его пальцы сжимались и разжимались, и я чувствовала, как внутри меня поднимается что-то горячее, тёмное.

— Зачем ты пришла? — спросил он, не глядя на меня.

— Я не знаю, — сказала я.

— Ты пришла не просто так.

Я молчала. Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало. Я хотела сказать, что я боялась за него. Я хотела сказать, что я не хотела, чтобы он умирал. Я хотела сказать, что я ненавидела себя за то, что чувствую.

— Я хочу знать, — сказала я. — Почему ты

Он поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза были жёлтыми, как расплавленное золото, и я не могла отвести от них взгляд. В них была та же боль, которую я видела у могилы. Та же тоска. Та же пустота.

— Мой отец, поговорив с твоим отцом, сказал мне, что твоя кровь — яд для моего рода, — сказал он, и голос его был глухим, безжизненным. — Что ты убьёшь меня. Что ты проклятие, которое пришло, чтобы уничтожить нашу семью.

— И ты поверил ему.

— Я был молод, — сказал он, и голос его сорвался. — Я был глуп. Я поверил ему, потому что он был моим отцом. Потому что я не знал, что он врёт. Он сказал мне, что если я не сделаю этого, он убьёт тебя сам. Медленно. Мучительно. Поверь мне, я проклял себя уже тысячу раз. Наши кланы всю историю враждовали… Я клюнул на эти дешевые легенды. Пойми, меня с детства воспитывали как будущего короля. У будущего короля на первом месте стоит народ и безопасность его земель…

— Ты сжёг меня, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Ты стоял на площади и смотрел, как я горю. Ты слышал, как я кричала. Ты не остановился.

Он опустил голову. Я видела, как его плечи дрожат, как он сжимает край стола так сильно, что побелели костяшки.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что я сделал. Я ненавижу себя за это. Я не могу простить себя за это. Я не хочу прощать себя.

— Ты мог спасти меня, — сказала я. — Ты не сделал этого.

— Ты мог остановить отца.

— Я знаю.

— Ты не сделал этого.

Он поднял голову, и я увидела его глаза — они были мокрыми, и я видела, как слёзы текут по его лицу, оставляя на коже влажные, блестящие следы.

— Я знаю, — сказал он, и голос его был хриплым, срывающимся. — Я знаю, что я предал тебя. Я знаю, что я сделал непоправимое. И я не могу исправить это. Я не могу вернуть тебе то, что отнял у тебя. Я могу только сказать тебе, что я ненавижу себя за это. И что я никогда не перестану ненавидеть себя.

Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало. Я хотела ненавидеть его. Я хотела кричать на него. Я хотела бить его, выкрикивать все те слова, которые копились во мне сто лет.

Но я не могла.

Я видела его слёзы. Я видела его боль. Я видела, как он страдает. И я не могла ненавидеть его за это.

— Я не прощу тебя, — сказала я.

Я встала. Он не шевельнулся. Я пошла к двери. Он не остановил меня.

Я взялась за ручку, но остановилась. Я не обернулась. Я стояла спиной к нему, и внутри меня всё дрожало.

— Если ты умрёшь завтра, — сказала я, — я не прощу тебя. Никогда.

Я вышла из его покоев и закрыла за собой дверь.

* * *

Я шла по коридору, и мои шаги гулко разносились под сводами. Я не знала, куда иду. Я знала только, что я больше не могу стоять там. Что я больше не могу смотреть на него. Что я больше не могу чувствовать то, что я чувствую.

Я остановилась у окна и посмотрела на свои руки. На них был пепел. Он горел золотом. Горячий, золотой, он горел на моей коже, обжигал ладони, и я чувствовала, как он пульсирует в такт моему сердцу.

Я не знала, что это значит.

Я не знала, что я чувствую.

Я знала только, что он сказал правду. Я видела это в его глазах, в его слёзах, в том, как дрожали его руки. Он был молод. Он был глуп. Он верил отцу. И он сжёг меня.

Я хотела ненавидеть его. Я хотела сказать, что я не прощу его. Я сказала это. Я сказала это громко, чётко, ставя границу.

Но я пришла к ним. Я сказала, что не хочу, чтобы он умирал.

Я не знала, что с этим делать.

Я сжала пальцы в кулак, и пепел остался на моей коже. Золотой. Горячий. Он горел, и я не стряхивала его.

Эван

Я сидел за столом и смотрел на дверь, за которой она скрылась.

Она сказала: «Если ты умрёшь завтра — я не прощу тебя. Никогда». Она сказала это, и я знал, что она не врёт. Она не простит меня. Она никогда не простит меня. Её слова уже убили меня. Без ножа.

Но она пришла ко мне. Она сказала, что не хочет, чтобы я умирал. Она села напротив меня. Она спросила меня, почему я сделал это. Она выслушала меня.

Я не знал, что она чувствует. Я не знал, что будет завтра. Я не знал, вернусь ли я.

Но я знал, что она пришла ко мне. И я знал, что я должен вернуться к ней.

Я поставил кубок на стол и встал. Я подошёл к окну и посмотрел в темноту. Где-то там, в этом замке, она была. Она дышала тем же воздухом, что и я. Она чувствовала то же самое.

Я не знал, что будет завтра. Но я знал, что я должен вернуться.

Я должен вернуться к ней.

Глава 11

Сон не пришёл ко мне. Я лежала на тюфяке, смотрела в потолок, и каждая минута этой ночи отдавалась в висках глухим, пульсирующим стуком. Ветер выл за окном, и его голос смешивался с тишиной, которая давила на плечи, на грудь, на горло. Я слышала своё дыхание — оно было рваным, тяжёлым, как у человека, который бежит, но не может убежать. Воспоминания о нём не уходили. Они сидели под кожей, в каждой клетке, и я чувствовала их, когда дышала, когда моргала, когда пыталась заставить себя уснуть.

Его лицо. Его слёзы. Его руки, сжимающие край стола. Его голос: «Я был молод. Я был глуп. Я поверил ему». И другое: «Если я умру завтра — я не знаю, вернусь ли».

Я закрыла глаза, и передо мной снова встала та картина: он сидит за столом, и свеча дрожит, и её пламя отбрасывает на стены длинные, колеблющиеся тени. Я слышала, как он говорит: «Я должен вернуться к тебе». Я слышала, как он говорит: «Я люблю тебя».

Я не знала, что чувствовать. Ненависть или что-то другое, чему я не могла дать имя.

Я не помню, когда

* * *

Утро пришло с грохотом — где-то внизу хлопнула дверь, кто-то закричал, и звук ударил по ушам, разрывая тишину на мелкие, колючие осколки. Я вскочила, натянула платье, и пальцы дрожали так, что я никак не могла попасть в петли. В коридоре было пусто, но пустота была не той, что бывает по утрам, когда все ещё спят. Она была напряжённой, настороженной, будто замок затаил дыхание и ждал, когда что-то случится.

Я вышла во двор, и меня накрыло — не звуком, не запахом, а плотным, тягучим воздухом, который смешал в себе всё: дым, железо, страх, пот, горелую древесину, крики, топот, лязг. Замок гудел, но не так, как по утрам, когда слуги бегают с корзинами и кто-то ругается на кухне. Он гудел иначе — тревожно, лихорадочно, как раненый зверь, который готовится к последней схватке и чувствует, что враг уже близко.

Солдаты строились. Они стояли рядами, и я видела их лица — напряжённые, сосредоточенные. Кто-то проверял оружие, кто-то поправлял доспехи, кто-то просто смотрел в одну точку пустым, испуганным взглядом. Я видела, как они сжимают мечи, как их пальцы белеют на рукоятках. Я видела, как они дышат — глубоко, тяжело, готовясь к тому, что должно было случиться.

В центре — он. Я увидела его сразу. Он уже был в доспехах, на коне, и я видела, как он держит поводья, как его плечи расправлены, как он смотрит на своих солдат. Он был другим. Не тем, кто сидел передо мной вчера ночью. Не тем, кто говорил, что не знает, вернётся ли. Он был королём. Он был воином. Он был тем, кто готовился к войне.

Он отдавал приказы, но я не слышала слов. Я смотрела на его лицо — оно было спокойным. Холодным. Без единой эмоции. Я чувствовала, как внутри меня всё сжимается, как сердце бьётся где-то в горле, как воздух становится гуще с каждым его словом.

Он повернул голову и посмотрел прямо на меня.

Наши глаза встретились. Он смотрел на меня так, будто запоминал. Будто он знал, что больше никогда не увидит меня. Будто он прощался.

Я не могла дышать. Я стояла и смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёмное. Я хотела закричать. Я хотела сказать ему, чтобы он остался. Я хотела сказать, что я не хочу, чтобы он умирал. Я хотела сказать, что я не знаю, что чувствую, но я знаю, что не могу позволить ему уйти.

Я не сказала ничего.

Он отвернулся и поднял меч. Армия двинулась к воротам.

Я смотрела, как он уезжает. Его спина была прямой, плечи расправлены, и я видела, как его чёрный плащ развевается на ветру. Он не обернулся.

Ворота закрылись за ним. Глухой, тяжёлый звук ударил по ушам, и я почувствовала, как он отдаётся в груди, как он оседает где-то внутри, смешиваясь с тем липким, вязким чувством, которое я носила в себе.

Я стояла во дворе одна. Вокруг меня были люди, но я не видела их. Я смотрела на закрытые ворота и чувствовала, как внутри меня разрастается пустота. Она заполняла всё пространство, не оставляя места для воздуха, для мыслей, для чувств.

Он уехал. Он был снаружи. Без меня. Без защиты. Без надежды.

Я сжала пальцы в кулак, и на ладонях выступил пепел. Золотой. Горячий. Он пульсировал в такт моему сердцу, и я чувствовала, как он обжигает кожу, как он проникает в поры, смешиваясь с потом и страхом.

Я смотрела на ворота и не знала, что делать. Ожидание сводило меня с ума.

Прошёл час. Потом два. Замок затих. Слуги перестали бегать, солдаты замерли у стен. Все ждали. Тишина давила на плечи, и я чувствовала, как она сжимает грудь, не давая дышать. Я ходила по двору, по коридорам, по пустым залам, и каждый шаг отдавался в голове глухим, пульсирующим эхом.

— Слышала? — голос Мары прозвучал за моей спиной, и я вздрогнула.

Я обернулась. Она стояла в дверях, и я видела, как её лицо бледно, как дрожат её руки, как она сжимает подол платья так сильно, что побелели костяшки.

— Что?

— Армия Ледяного короля уже у стен, — сказала она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она выталкивала их из себя, одну за другой. — Они блокируют дороги. Никто не может войти или выйти. Я слышала, как солдаты говорили — они не штурмуют. Они ждут. Они хотят, чтобы мы сдались.

Я стояла и смотрела на неё, и внутри меня поднимался холод. Он был снаружи. Он не знал. Он мог вернуться и попасть в ловушку.

— Где он? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим, будто не я говорила, а кто-то другой.

— Не знаю, — сказала Мара, и в голосе её послышалась горечь. — Он уехал на разведку. Может быть, он уже вернулся. Может быть, нет. Но если армия Ледяного короля блокирует дороги, он не сможет пройти.

Я смотрела на неё, и внутри меня всё дрожало. Он был снаружи. Он мог умереть.

— Я должна увидеть, — сказала я.

Я развернулась и пошла к лестнице, ведущей на стену.

Я поднималась по ступеням, и каждый шаг давался мне с трудом. Мои ноги дрожали, и я несколько раз хваталась за каменную стену, чтобы не упасть. Ветер дул в лицо — холодный, колючий, он приносил запах пыли и гари, он смешивался с запахом страха, который витал в воздухе, как дым перед грозой.

Я вышла на крепостную стену и замерла.

Они стояли там. Тысячи воинов. Я видела их знамёна — они развевались на ветру, чёрные и синие, и их тени падали на землю, дрожали, переливались. Армия Ледяного короля была у стен. Они не штурмовали. Они ждали. Они блокировали дороги. Они не уйдут. Они будут ждать, пока замок не сдастся.

Я смотрела на них, и внутри меня поднимался страх. Он был холодным, липким, он оседал на коже, проникал в лёгкие, смешивался с дыханием, и я чувствовала, как он растёт, как он заполняет всё пространство, не оставляя места для надежды.

Они стояли там — молчаливые, неподвижные, как каменные статуи. Их доспехи блестели на солнце, и я видела, как они переговариваются между собой, как их голоса разносятся ветром, как они ждут.

Я смотрела на свои руки. Пепел горел золотом. Я чувствовала, как

А потом я услышала звук.

Глухой, тяжёлый, он шёл откуда-то из-за стен, с той стороны, где была дорога. Я прижалась к парапету и вгляделась вдаль. Ветер дул в лицо, и я щурилась, пытаясь разглядеть, что там, на горизонте.

И я увидела его.

Эван возвращался. Он был верхом, и я видела, как он устал — плечи сгорблены, лицо покрыто пылью, и его конь двигался медленно, тяжело, как будто тоже чувствовал опасность. Он не знал. Он не видел армии, которая стояла у стен. Он ехал прямо в ловушку.

Я закричала.

Я не знала, что кричу. Я не знала, что говорю. Я просто кричала — громко, отчаянно, пытаясь привлечь его внимание. Но ветер уносил мой голос, он рвал его на части, и я видела, как он продолжает ехать, не слыша меня.

Он продолжал ехать.

И тогда я увидела, как армия Ледяного короля начинает двигаться. Они заметили его. Они готовились к атаке. Я видела, как солдаты поднимают мечи, как их лица становятся жёсткими, как они готовятся к убийству.

Я смотрела на это, и внутри меня что-то оборвалось.

Я не могла стоять в стороне. Я не могла смотреть, как он умирает. Я не могла позволить ему умереть.

Я побежала вниз по лестнице. Я бежала, не разбирая дороги, и только один звук был в моей голове — его голос, который говорил: «Я не знаю, вернусь ли».

Я бежала к воротам. Я бежала к нему.

* * *

Я выбежала за ворота, и битва накрыла меня, как волна. Крики, звон мечей, топот копыт, запах крови и пота — всё смешалось в один сплошной, давящий гул, и я чувствовала, как он давит на уши, на грудь, на горло, не давая дышать.

Я видела его. Он сражался. Он был окружён, и я видела, как он отбивается от врагов.

Его конь рухнул под ним, и я видела, как он летит на землю, как его доспех ударяется о камни, как его меч вылетает из рук и падает в пыль.

Я бежала к нему.

Я бежала, и ветер бил в лицо, и мои руки горели золотым пеплом. Я бежала, и в моей голове было пусто. Я не знала, что делаю. Я не знала, как спасти его. Я знала только, что я не могу позволить ему умереть.

Я добежала до него, когда он уже лежал на земле. Он был весь в крови, и я видела, как его глаза закрываются, как он теряет сознание. Я упала на колени рядом с ним, и мои руки тряслись, и я не знала, что делать.

Я смотрела на его рану. Глубокая, рваная, она была прямо в груди, и я видела, как кровь течёт сквозь его пальцы, как она окрашивает землю в тёмно-красный цвет. Я видела, как его дыхание становится всё тише, как его жизнь уходит куда-то вдаль, туда, где я не могла последовать за ним.

— Не умирай, — сказала я, и голос мой сорвался. — Ты не должен умирать. Я не прощу тебя, если ты умрёшь.

Он открыл глаза. Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах плескалась боль и надежда. Надежда, которую я не могла уничтожить.

— Ты пришла, — сказал он, и голос его был хриплым, срывающимся.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказала я.

Он улыбнулся. Слабо, едва заметно, но я видела эту улыбку.

— Я знаю.

Я держала его на руках, и его кровь текла сквозь мои пальцы, горячая, липкая, она смешивалась с пеплом, который горел на моих ладонях. Я чувствовала, как его жизнь уходит куда-то вдаль, как она тает, как она исчезает.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — повторила я, и слёзы текли по моему лицу, смешиваясь с кровью и пылью.

— Я должен был сказать тебе, — сказал он, и голос его был слабым, почти беззвучным. — Я должен был сказать тебе, что я никогда не переставал любить тебя. Я думал о тебе каждый день. Каждую ночь. Я искал тебя везде. Я не знал, что ты вернёшься. Я не знал, что ты жива. Но я надеялся. Я всегда надеялся.

— Не говори этого, — сказала я. — Ты не умрёшь.

— Я должен был сказать, — сказал он. — Я должен был сказать, что я прошу у тебя прощения. Я знаю, что я не заслуживаю его. Но я прошу тебя... прости меня.

— Я не прощу тебя, — сказала я.

Он улыбнулся.

— Я знаю.

Я держала его на руках, и внутри меня что-то ломалось. Я смотрела на него, и я видела его боль. Его слёзы. Его страдания. Я видела, как он умирает, и я не могла позволить этому случиться. Не сейчас. Не после всего.

Я сжала его руку.

— Ты не умрёшь, — сказала я.

И я начала шептать слова, которые не знала. Слова, которые шли откуда-то из глубины, из той части меня, которая была связана с ним. Золотой пепел на моих руках вспыхнул ярче, и я чувствовала, как он перетекает в его тело, как он исцеляет его раны, как он возвращает его к жизни.

Я чувствовала, как моя магия течёт сквозь меня, как она проникает в его кожу, в его кровь, в его кости. Я чувствовала, как она закрывает его рану, как она останавливает кровь, как она возвращает его из того места, куда он уже почти ушёл.

Я не знала, что делаю. Я не знала, как это работает. Я просто чувствовала, что должна это сделать.

И я делала это.

* * *

Он открыл глаза.

Я сидела над ним, и в моих руках горел золотой пепел. Его дыхание стало ровнее, и я видела, как его лицо перестаёт быть бледным, как его глаза становятся ясными. Он смотрел на меня, и в его взгляде была та же боль и надежда, что и раньше.

— Ты спасла меня, — сказал он.

— Я спасла тебя, — сказала я.

Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало. Я хотела сказать ему, что ненавижу его. Я хотела сказать, что он предал меня. Я хотела сказать, что я хочу убить его.

Я не сказала ничего.

— Но я не простила тебя, — сказала я. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить тебя.

Я встала. Мои ноги дрожали, и я чувствовала, как земля уходит

— Но я не хочу, чтобы ты умирал, — сказала я. — Я не хочу, чтобы ты умирал, потому что я не знаю, что я чувствую. Я не знаю, что это. Я не знаю, как это называется. Но я знаю, что я не могу позволить тебе умереть.

Я повернулась и ушла.

Я не оглянулась.

Я слышала, как он зовёт меня, как его голос разрывает тишину, как он пытается встать, но я не остановилась. Я шла к замку, и мои руки всё ещё горели золотым пеплом, и внутри меня что-то менялось.

Я не знала, что это было. Я не знала, как это назвать.

Но я знала, что я спасла его.

И я не знала, что с этим делать.

Эван

Я лежал на земле и смотрел, как она уходит.

Она спасла меня. Она спасла меня от смерти. Она исцелила меня своей магией, своей кровью, своим пеплом. И она сказала, что не простила меня.

Я лежал на земле и смотрел, как она уходит, и внутри меня что-то менялось. Я чувствовал, как её магия течёт по моим венам, как она смешивается с моей кровью, как она оставляет свой след в каждой клетке моего тела.

Я не знал, что она чувствует. Я не знал, простит ли она меня когда-нибудь.

Но я знал, что она спасла меня. И я знал, что я должен вернуться к ней.

Я должен был сказать ей, что я люблю её.

Я должен был сказать ей, что я никогда не перестану любить её.

Я должен был сказать ей, что я буду ждать её столько, сколько она захочет.

Я поднялся на ноги. Моя рана закрылась, и я чувствовал, как её магия пульсирует внутри меня, как она наполняет меня силой, как она даёт мне шанс.

Я смотрел на ворота замка, за которыми она скрылась, и я знал, что должен вернуться к ней.

Я должен был сказать ей, что я люблю её.

И я должен был ждать, пока она не простит меня.

Глава 12

— Эйна! — голос Мары раздался из коридора, и я вздрнула. Она вбежала в комнату, запыхавшаяся, взволнованная. — Ты должна выйти на площадь. Король Эван собирает народ. Он что-то скажет.

— Зачем? — спросила я.

— Я не знаю. Но ты должна быть там.

Я смотрела на неё, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёмное. Я знала, что он собирается сделать. Я знала, что он собирается сказать.

Я вышла из комнаты и пошла к площади.

* * *

Площадь была заполнена людьми. Солдаты в окровавленных доспехах, слуги в рваных платьях, жители замка — все стояли в тишине и смотрели на него. Он стоял на возвышении, в центре, и я видела, как его лицо бледно, как он держится за край каменного парапета, чтобы не упасть. Его рана ещё не зажила до конца, но он стоял. Он был королём.

Я остановилась в толпе, в тени, и смотрела на него. Он поднял голову, и его взгляд нашёл меня. Он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на этой площади. Будто весь мир перестал существовать.

— Мы проигрываем, — сказал он, и голос его был глухим, но твёрдым, он разносился над площадью, как звон колокола. — Наши силы на исходе. Армия Ледяного короля не отступает. Они будут давить, пока мы не сдадимся. Мы теряем людей. Мы теряем земли. Мы теряем надежду.

Люди зашевелились. Кто-то опустил голову, кто-то сжал кулаки, кто-то заплакал. Я смотрела на них, и внутри меня поднималась волна — тёмная, горячая. Я знала этот страх. Я знала это отчаяние. Я чувствовала его в каждой клетке своего тела.

— Но я не сдамся, — продолжал он, и голос его стал громче, твёрже. — Я не воспрял духом. Я не сломлен. Потому что сегодня ко мне вернулась моя истинная. Потому что она стоит здесь, среди нас. И благодаря ей я чувствую, как моя сила огненного дракона становится сильнее. Она возвращает мне жизнь. Она возвращает мне надежду. Она возвращает мне веру в то, что мы можем победить.

Он замолчал. Его взгляд скользнул по толпе, остановился на мне. Я видела, как он делает шаг вперёд, как его рука поднимается, указывая на меня.

— Вы все знаете её как служанку Эйну, — сказал он. — Но это не её имя. Это не её суть. Она — не служанка. Она — та, кого сожгли на костре триста лет назад. Она — Сафира. Моя истинная пара. Она вернулась ко мне. Она вернулась, чтобы спасти нас.

Толпа ахнула. Я слышала, как люди зашептались, как их голоса сливаются в один сплошной гул, как они смотрят на меня с недоверием и страхом.

— Я знаю, что это трудно принять, — сказал он. — Я знаю, что это звучит как безумие. Но это правда. Я чувствую её. Я чувствую её в своей крови, в своих костях. Она прошла через смерть и вернулась. И она — наш шанс. В ней — кровь огненного дракона. Она сильнее, чем вы можете себе представить.

Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало. Я видела их лица — потомки тех, кто стоял здесь триста лет назад. Тех, кто кричал «шлюха!». Тех, кто бросал в меня камни. Тех, кто смотрел, как я горю, и улыбался. Теперь они стояли передо мной, уничтоженные войной, потерявшие всё. Они смотрели на меня с надеждой, с верой, с любовью. Они не знали меня. Они не знали, кто я. Они знали только, что он сказал им — я та, кого сожгли триста лет назад. Я — его истинная. Я — их шанс.

— Мы не сдадимся! — крикнул он. — Мы будем сражаться! Мы будем защищать свои дома! Мы будем биться до последнего! И пока меня нет, вы будете слушаться её. Она будет говорить вместо меня. Она будет вашим голосом, вашей надеждой, вашей силой!

Он опустился на колено.

Он сделал это перед всеми. Он — король. Он — глава клана Пепла. Он склонился передо мной, и я смотрела на него, и внутри меня что-то ломалось.

Люди зашевелились. Я видела, как их взгляды метались между мной и ним. Кто-то опустился на колени первым. Потом второй. Потом третий. Я видела, как толпа склоняется передо мной, как сотни людей опускаются на колени, как они смотрят на меня с почтением и страхом. Я стояла

Забавно. Потомки тех, кто закидывал меня камнями и кричал «сжечь ведьму!», теперь стояли на коленях. Они молили меня о прощении. Они умоляли спасти их земли. Я смотрела на них, и внутри меня поднималось что-то горькое, тёмное. Я не знала, что делать. Я не знала, чем им помочь. Я не знала, как спасти их.

— Я не обещаю, что смогу вас защитить, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо. — Я не обещаю, что мы победим. Но я обещаю, что я сделаю всё, что в моих силах. Я буду сражаться рядом с вами. Я не позволю им уничтожить нас.

Я сошла с возвышения и пошла сквозь толпу. Люди расступались передо мной, и я видела их лица — испуганные, уставшие, надеющиеся. Я чувствовала их взгляды на своей спине.

Я остановилась. Я узнала его. Он стоял в очереди — длинной, бесконечной очереди мужчин, которые ждали снаряжения. Кольчуги, мечи, щиты — всё это раздавали в спешке, и я видела, как они надевают доспехи, как их лица становятся серьёзными, как они готовятся к смерти.

Ревен.

Он стоял в очереди, и я видела, как его руки дрожат, как он сжимает в руках старую, потёртую кольчугу. Он не был солдатом. Он был торговцем. Он был пекарем. Он был тем, кто пёк пирожные и угощал прохожих. И он стоял здесь. Он готовился умереть.

Я подошла к нему. Он поднял голову и увидел меня. Его глаза расширились, и я видела, как он замер.

— Сафира, — сказал он. — Я… я не знал. Я не знал, что ты… что ты…

— Я знаю, — сказала я.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёплое. Он был тем, кто помог мне. Он был тем, кто отдал свои деньги, чтобы я могла купить припасы. Он был тем, кто спас меня на рынке, когда я потеряла всё. И он стоял здесь. Он готовился умереть.

— Ты не должен быть здесь, — сказала я.

— Я должен, — сказал он, и голос его был тихим. — Я должен защищать свой дом. Я должен защищать свои земли.

— Ты не воин, — сказала я.

— Каждый мужчина — воин, — сказал он.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрожало. Я не знала, что делать. Я не знала, чем ему помочь.

Я повернулась к Эвану. Он стоял на возвышении и смотрел на меня. Его глаза горели жёлтым огнём, и я видела в них ревность, которую он пытался скрыть. Я подошла к нему.

— Мне нужно золото, — сказала я громко. — Мешок. Я хочу отблагодарить его. Он помог мне.

Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо напряглось. Он колебался, но потом кивнул. Он подозвал одного из советников и что-то шепнул ему. Через минуту мне принесли тяжёлый кожаный мешок. Я взяла его, чувствуя, как внутри звенят монеты. Я знала, что он видел всё, что он понимал, что я делаю, и что это причиняет ему боль. Но я не могла остановиться.

Я повернулась к Ревену. Я подошла к нему и протянула мешок.

— Возьми, — сказала я.

— Я не могу… — начал он.

— Возьми, — сказала я. — Ты заслужил это. Ты помог мне. Теперь я помогаю тебе.

— Я не могу принять это.

— Ты должен, — сказала я. — Ты должен выжить. Ты должен жить. Ты должен печь свои пирожные. Ты должен радовать людей.

Я наклонилась и поцеловала его в щеку.

Я видела, как его лицо изменилось, как он смотрит на меня, как он не знает, что сказать.

— Спасибо тебе, — сказала я. — За всё.

Он замер на мгновение, потом выпрямился. Его лицо стало спокойным, и я увидела в нём ту самую твёрдость, которую он прятал под маской доброго пекаря. Он взял мешок, и его пальцы были твёрдыми, без дрожи.

— Спасибо, — сказал он коротко, и голос его был ровным. — Но не за это я помогал тебе.

Я хотела уйти, но он остановил меня, коснувшись моей руки. Твёрдо, решительно, без лишней нежности.

— Сафира, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Даже с этой силой вам не победить. Ваш отец слишком силён. У него слишком много воинов. Вы не выдержите осаду. Без посторонней помощи вы все погибнете.

— Что ты предлагаешь? — спросила я, хотя внутри уже знала ответ.

Он посмотрел на меня, и я видела, как он колеблется. Потом он сказал:

— У тебя теперь титул королевы. Ты — глава клана Пепла. Я вижу только один выход. Ты должна приклонить голову перед императором Эдрийской империи. Ауреллием Первым. Он единственный, кто может помочь. У него армия, власть, влияние. Если ты придёшь к нему как королева, как глава клана, он не откажет.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то горячее. Он был прав. Я знала, что он был прав. Своими силами мы не справимся. Нас слишком мало. Наш враг слишком силён.

Я повернулась к народу. Они стояли, смотрели на меня. Я видела их страх, их отчаяние, их надежду. Я видела их лица — потомки тех, кто когда-то убил меня. Я поднялась на возвышение и встала рядом с ним.

— Я уезжаю, — сказала я громко, чтобы все слышали. — Я еду к императору Эрдийской империи. Ауреллию Первому. Я буду просить его о помощи. Своими силами мы не справимся. Нас слишком мало. Наш враг слишком силён. Единственный выход — просить помощи у императорской короны.

Толпа зашевелилась. Я слышала, как люди зашептались, как их голоса сливаются в один сплошной гул. Кто-то кивал, кто-то плакал, кто-то опускал голову. Они верили мне. Они надеялись на меня.

— Если я не вернусь, — сказала я, — сражайтесь до последнего. Не сдавайтесь. Боритесь за свои земли. Боритесь за свои дома. Боритесь за свои жизни.

Я повернулась к нему. Эван стоял рядом, и я видела его глаза — жёлтые, горячие, полные боли и надежды.

Я развернулась и пошла к воротам. Толпа расступалась передо мной, и я чувствовала их взгляды на своей спине.

Я не оглядывалась.

Ревен

Я стоял в очереди и смотрел, как она уходит.

Она поцеловала меня. Она поцеловала меня в щеку, и я чувствовал её губы на своей коже. Она отдала мне мешок с золотом.

Она была его истинной. Она была его парой. Она была королевой. А я был никем. Простым торговцем. Никчёмным пекарем.

Я смотрел на мешок в своих руках, и внутри меня что-то дрожало. Я не знал, что чувствовать. Я не знал, что делать.

Я был зол на себя. За то, что я позволил себе надеяться. За то, что я думал, что она может быть моей. За то, что я думал, что я могу быть с ней.

Она была его. Она всегда была его. И я был никем.

Ну да, раскатал губу. Куда тебе, простому торгашу, до него. У него титул, деньги, власть. А ты кто? Никчёмный торговец. Ты даже не можешь защитить свои земли.

Я сжал мешок и посмотрел вперёд. Очередь двигалась медленно. Я стоял и смотрел, как люди получают оружие, как они готовятся к смерти.

Я должен был жить. Она сказала, что я должен жить.

Но я не знал, как жить, когда внутри меня всё рухнуло.

Эван

Я стоял на возвышении и смотрел, как она целует его.

Она поцеловала его в щеку. Она отдала ему мешок с золотом. Она сказала, что он должен жить.

Я смотрел на это, и внутри меня что-то дрожало. Я не знал, что чувствовать. Я не знал, что делать.

Я знал, что она сделала это не из любви. Она сделала это из благодарности. Она сделала это потому, что он помог ей. Но это не имело значения. Всё равно внутри меня закипала ревность.

Я ненавидел его. Я ненавидел его за то, что он видел её. Я ненавидел его за то, что он касался её. Я ненавидел его за то, что он был рядом с ней.

Я сжал кулаки и смотрел, как она уходит. Она шла к воротам, и каждый её шаг отдавался в груди глухой болью. Она уезжала к императору. Она уезжала, чтобы спасти нас.

Но она поцеловала его. И внутри меня оборвалась жизнь.

Сафира

Я шла по дороге, и ветер дул в лицо. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что я чувствую. Я знала только, что я должна уехать. Я должна найти способ остановить их.

Я сжала пальцы в кулак и почувствовала, как пепел пульсирует под кожей. Золотой. Горячий.

Я должна найти императора. Я должна попросить его о помощи. Я должна спасти их.

Я шла по дороге, и внутри меня что-то менялось. Я не знала, что это было. Я не знала, как это назвать.

Но я знала, что я не могу остановиться.

Глава 13

Дорога тянулась бесконечно. Я ехала верхом, и каждый час, каждый поворот, каждый новый холм, открывающийся за горизонтом, отдавался в груди глухим, пульсирующим стуком. Я не знала, сколько прошло времени — день, два, три. Я перестала считать. Я просто ехала, и ветер дул в лицо, и золотой пепел пульсировал под кожей, напоминая мне, что я жива, что я еду, что я должна сделать это.

Город показался на рассвете.

Я увидела его издалека — огромные белые стены, они поднимались к небу, как зубы гигантского зверя, и башни уходили в облака. Я остановилась на холме и смотрела на него, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то холодное и липкое. Это была Эрдия — столица империи. Город, в котором жил император. Город, который мог спасти нас. Или уничтожить.

Я въехала в ворота, и город накрыл меня — шумом, запахами, голосами. Люди сновали по улицам, и я смотрела на них, чувствуя, как они смотрят на меня. Я была чужой. Я была никем. Я была служанкой, которая ехала к императору. Я была королевой, которая просила о помощи.

Я остановилась у дворца. Он был огромным — белым, как снег, и я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня поднимается страх. Я подошла к воротам, но стража остановила меня.

— Стой! — рявкнул один из них, и я видела, как его рука ложится на меч. — Кто такая? Куда прёшь?

— Я должна увидеть императора, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я пришла просить о помощи.

— Император не принимает никого без приглашения, — сказал он, и в голосе его слышалась насмешка. — Проваливай, откуда пришла.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёмное. Я не могла уйти. Я не могла вернуться ни с чем. Я не могла позволить им умереть.

— Я — Сафира, — сказала я, и голос мой стал громче, твёрже. — Истинная жена Эвана, главы клана Пепла. Я пришла просить императора о помощи.

Стражник замер. Я видела, как его глаза расширились, как он смотрит на меня, как он не знает, что сказать.

— Клан Пепла? — переспросил он, и в голосе его слышалось сомнение. — Они же в осаде. У них нет королевы.

— Я — их королева, — сказала я. — Я — его истинная. И я пришла просить императора о помощи.

Я подняла руку. Я показала ему свою ладонь. Золотой пепел горел на ней, пульсировал, переливался, и я видела, как он смотрит на него, как его лицо меняется.

— Что это? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Это метка истинности, — сказала я. — Я — его истинная. Я пришла просить о помощи. Ты должен впустить меня.

Он смотрел на меня долго, тяжело. Я видела, как он колеблется, как его рука сжимает меч, как он не знает, что делать. Потом он кивнул.

— Жди здесь, — сказал он. — Я доложу.

Он повернулся и ушёл. Я стояла у ворот, и внутри меня всё дрожало. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что скажет император. Я не знала, поможет ли он мне.

Я ждала.

Время тянулось медленно. Я слышала, как город шумит за моей спиной, как люди говорят о чём-то, как они смеются и спорят. Я чувствовала себя чужой в этом городе. Я чувствовала себя никем.

Дверь открылась, и стражник вышел.

— Император примет тебя, — сказал он, и в голосе его слышалось уважение. — Следуй за мной.

Я пошла за ним.

* * *

Я шла по коридорам, и мои шаги гулко разносились под сводами. Я чувствовала себя маленькой и хрупкой, как песчинка в этом огромном дворце. Я видела, как люди смотрят на меня, как они шепчутся, как они указывают на меня пальцами. Я не знала, что они думают. Я не знала, что они

Я остановилась перед дверями. Они были огромными, белыми, и на них был вырезан герб императорской семьи. Стражник открыл дверь, и я вошла.

В зале было светло. Солнечный свет падал из высоких окон, освещая золотые колонны, мраморный пол, трон, на котором сидел он. Император Ауреллий Первый.

Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало. Он был старым, но сильным, и его глаза смотрели на меня с любопытством и настороженностью.

— Ты — Сафира? — спросил он, и голос его был низким, властным.

— Да, — сказала я.

— Ты — истинная жена главы клана Пепла?

— Да.

— Ты пришла просить о помощи?

— Да.

Он смотрел на меня долго, тяжело. Я чувствовала, как его взгляд проникает в меня, как он видит меня насквозь, как он знает, что я не вру.

— Покажи мне метку, — сказал он.

Я подняла руку. Золотой пепел горел на моей ладони, пульсировал, переливался, и я видела, как он смотрит на него, как его лицо меняется.

— Ты — истинная, — сказал он, и в голосе его слышалось уважение. — Но я не могу помочь тебе просто так. Ты должна понять, Сафира. Ваши кланы достали своей враждой. Они воюют столетиями, сжигают земли, убивают людей, а императорская корона сидит в стороне и смотрит. Мне надоело, что никто не хочет приклонить колено перед истинной короной. Никто не признаёт мою власть. Никто не уважает империю.

— Что ты предлагаешь? — спросила я.

— Я помогу тебе, если ты убедишь хотя бы три клана склонить голову перед императорской короной. Клан Ветра, клан Камня, клан Земли — они должны присягнуть империи.

— Но это невозможно, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Никто не согласится. Каждый из этих кланов мечтает стереть вас в порошок и занять трон. Они не присягнут вам.

Он посмотрел на меня, и я видела, как его лицо остаётся спокойным. Он отпил из бокала, который держал в руке, и усмехнулся.

— Не спеши с выводами, — сказал он. — Пойдём, я кое-что покажу тебе.

Он встал и пошёл к двери. Я следовала за ним, чувствуя, как внутри меня поднимается любопытство и страх. Он спускался по лестнице, и я шла за ним, чувствуя, как воздух становится холоднее, как стены становятся сырыми.

Мы спустились в подземелье.

Я остановилась. Внутри меня всё дрожало. Я смотрела на то, что было передо мной, и не могла поверить своим глазам. Ряды пушек, огромные металлические орудия, которые я никогда не видела. Они были огромными, чёрными, и я чувствовала, как от них исходит холод и сила.

— Что это? — спросила я, и голос мой дрогнул.

Он засмеялся и отпил вино из своего бокала.

— Ты слышала, у меня недавно был отбор невест на должность императрицы, — сказал он. — Я женился. И должен заметить, не просто женился, а по большой любви.

— Я не знала, — сказала я. — Примите мои поздравления.

— Моя жена, — продолжал он, — она попаданка. Она из другого мира. Она изобрела всё это орудие. То есть принесла всё это из своего мира. Говорит, что была инженером по образованию и что в их мире очень много технологий, которых мы ещё не видели.

Я смотрела на орудия, и внутри меня поднимался холод. Я не знала, что это значит. Я не знала, как это работает. Но я знала, что это изменит всё.

— Если они будут не согласны, я сотру их с лица земли, — сказал он, и голос его был спокойным, но твёрдым. — Можешь так им и передать.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёмное. Я знала, что он не шутит. Я знала, что он сделает это.

— Я сделаю это, — сказала я. — Я уговорю их.

— Я знал, что ты так скажешь, — сказал он, и в голосе его слышалось одобрение. — Ты сильная, Сафира. Я вижу это.

— Как мне найти их? — спросила я.

— Я дам тебе карту, — сказал он. — И письма. Они должны узнать, что ты — истинная. Они должны увидеть метку. Только так они поверят тебе.

— Я сделаю это, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Ты справишься.

Я стояла перед ним, и внутри меня поднималась надежда. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, вернусь ли я. Но я знала, что я сделаю это. Я уговорю их. Я спасу свой клан. Я вернусь к нему.

Я сжала пальцы в кулак, и золотой пепел пульсировал под кожей.

— Спасибо, — сказала я.

— Иди, — сказал он. — И не возвращайся без хороших новостей.

Я повернулась и пошла к выходу. Я шла по коридорам, и мои шаги гулко разносились под сводами. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, что скажут кланы. Но я знала, что я сделаю это.

Я должна была сделать это.

Я не могла подвести их.

Глава 14

За несколько дней я объехала три клана.

Клан Ветра согласился первым. Его вождь, старый седой воин с глазами цвета неба, встретил меня у ворот. Он сказал, что устал от войны. Что потерял слишком много людей. Что Ледяной король убил его брата. Он сказал, что и сам собирался присягнуть императору. Я просто ускорила этот процесс. Мы не тратили время на долгие переговоры. Он подписал документы, отправил гонца в столицу, и его армия выдвинулась к землям клана Пепла.

Клан Камня согласился не сразу. Их вождь был огромным, с руками, похожими на валуны. Он не хотел присягать никому. Он говорил о горах, о защите, о том, что его не тронут. Я сидела перед ним и говорила о войне, о мире, о том, что император готов помочь. Он не верил мне. Тогда я сказала ему о пушках. О металлических орудиях, которые я видела в подземелье императора. О его жене-попаданке, которая принесла технологии из другого мира. Я сказала, что император уничтожит его, если он не присягнёт. Я не угрожала — я предупреждала. Он смотрел на меня долго, тяжело. Потом он кивнул. Его армия выдвинулась следом.

Клан Земли согласился последним. Их вождь была женщиной, старой и мудрой, с глазами, которые видели слишком много. Она не хотела верить мне. Она смеялась, когда я говорила об императоре. Она сказала, что кланы всегда полагались только на себя. Тогда я рассказала ей о пушках, о металлических орудиях, о силе императора. Я сказала ей, что император уже отправил своих послов к другим кланам. Я сказала ей, что если она не

Через три дня в столицу отправились послы. Клан Ветра, клан Камня, клан Земли — они присягнули императору. Их армии шли на помощь.

Я стояла на холме и смотрела, как они уходят. Я сделала это. Я уговорила их. Я спасла свой клан.

Я села на коня и поехала к замку. Войско двигалось за мной.

* * *

Я въехала в земли клана Пепла, и меня встретил запах гари и крови. Битва уже началась. Войска союзников рубили врагов на подступах к замку, и я видела, как они сражаются, как они падают, как они умирают. Я ехала сквозь этот хаос, и ветер дул в лицо, и золотой пепел пульсировал под кожей.

Город был разрушен. Дома сгорели, стены обрушились, и только чёрные, обугленные остовы напоминали о том, что здесь когда-то кипела жизнь. Я ехала по улицам, и ветер доносил запах гари и пепла. Он смешивался с запахом слёз и горя.

Дети сидели у обгоревших домов и плакали. Я видела их лица — испуганные, грязные, они смотрели на меня пустыми глазами, и я чувствовала, как внутри меня поднимается что-то горячее, тёмное. Я слышала, как воют матери, потерявшие своих детей. Я видела, как старики сидят на пепелище и смотрят в одну точку. Война забрала у них всё. Дома. Еду. Надежду.

Я ехала дальше, и внутри меня всё дрожало. Я не знала, жив ли он. Я не знала, жив ли Эван. Я не знала, что я найду, когда доберусь до замка. Я боялась узнать правду. Я боялась, что они мертвы. Я боялась, что я опоздала.

Я проезжала мимо рынка, и там, где раньше стояла палатка Ревена, я увидела обгоревшие доски и тлеющие угли. Всё было разрушено. Всё было уничтожено. Я остановилась и смотрела на это, чувствуя, как внутри меня поднимается холод.

Рядом с обгоревшей палаткой сидела женщина. Она была старой, и её лицо было в морщинах, а руки дрожали. Она сидела на пепле и смотрела на руины пустым взглядом. Я подошла к ней.

— Вы в порядке? — спросила я, хотя знала, что она не в порядке.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Её глаза были красными от слёз, и я видела, как она пытается сдержать их.

— Эта палатка была всем, что у нас было, — сказала она, и голос её дрожал. — Мы потеряли всё. Моя семья лишилась пропитания. Денег у нас нет. А мой сын... — она замолчала, и слёзы потекли по её лицу, — мой сын ушёл на войну. Он должен был защищать замок. Я боюсь, что его убьют. Я потеряю сына. Я потеряю всё.

Я смотрела на неё, и внутри меня поднималось что-то тёплое. Я знала, о ком она говорит.

— Вы мать Ревена? — спросила я.

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Откуда вы знаете моего сына?

— Я та девушка, которой он помог, — сказала я. — Он отдал мне свои деньги, чтобы я могла купить припасы. Он спас меня. Он помог мне, когда никто другой не помог.

Она смотрела на меня, и я видела, как её лицо меняется.

— Это вы? — спросила она. — Это из-за вас он отдал всё, что у нас было? Он отдал последнее. Все наши сбережения. Всё, что мы копили годами. Он сказал, что должен помочь. Что ты нуждаешься. Что он не может пройти мимо.

Я смотрела на неё, и внутри меня что-то дрожало. Я не знала. Я не знала, что он отдал последнее. Я думала, у него были деньги. Я думала, он просто помог мне. Я не знала, что он лишил себя и свою мать всего, что у них было.

— Я не знала, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я не знала, что он отдал всё.

— Он слишком добрый, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я воспитала его слишком добрым. На свою голову. Я всегда говорила ему, что доброта — это слабость. Что она погубит его. Но он не слушал меня. Он был слишком добрым.

Я смотрела на неё, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёплое. Я знала, что она не виновата. Я знала, что она просто боится за сына.

— Вы замечательно воспитали своего сына, — сказала я. — Он помог мне. Он спас меня. Я никогда не забуду этого. И я отблагодарю вас за это. Если ваш сын ещё жив, я помогу вам увидеть его. Я обещаю вам это.

Я протянула ей руку.

— Пойдёмте со мной, — сказала я. — Я отведу вас в замок. Там вам будет безопаснее. Я позабочусь о вас.

Она смотрела на меня, и я видела, как она колеблется. Потом она взяла мою руку и поднялась.

Я повела её к замку. Мы шли по разрушенным улицам, и я чувствовала, как она дрожит, как она боится. Я сжимала её руку и вела её вперёд.

Я думала о Ревене. О том, как он помог мне. О том, как он был добр ко мне. О том, как он отдал всё, что у него было, чтобы спасти меня. Я не знала, жив ли он. Я не знала, увижу ли я его когда-нибудь. Но я знала, что должна сделать всё, чтобы его мать выжила. Я должна была защитить её.

Мы вошли в замок, и я отвела её в людскую.

— Отдыхайте здесь, — сказала я. — Я позабочусь о вас.

Она смотрела на меня, и я видела, как слёзы текут по её лицу.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам.

— Не благодарите, — сказала я. — Ваш сын спас меня. Теперь я спасаю вас.

Я вышла из людской и пошла к нему.

* * *

Я шла по коридорам замка, и каждый шаг давался мне с трудом. Я думала о Ревене. О его матери. О том, как они потеряли всё. О том, как он отдал всё, чтобы спасти меня. Я думала о том, что я должна была сделать это. Я должна была спасти его мать. Я должна была защитить её.

Я думала о нём. Об Эване. Я не знала, жив ли он. Я не знала, увижу ли я его когда-нибудь. Я боялась узнать правду. Я боялась, что он мёртв. Я боялась, что я опоздала.

Я остановилась у окна и посмотрела на свои руки. Золотой пепел пульсировал под кожей. Я сжала пальцы в кулак и почувствовала, как он горит.

Я

Я пошла к нему. Я должна была узнать правду. Я должна была увидеть его. Я должна была знать, что он жив.

Я шла по коридорам, и сердце колотилось в груди. Я боялась того, что увижу. Я боялась того, что узнаю.

Но я должна была идти. Я должна была увидеть его.

Я должна была знать.

Глава 15

Я вышла из людской и пошла по коридорам замка. Я искала его. Я спрашивала у слуг, у солдат, у всех, кого встречала. Где Ревен? Где торговец, который стоял у рынка? Вы видели его?

Мне отвечали, что он в лазарете. Что он тяжело ранен. Что лекари боролись за его жизнь две ночи. Что вроде удалось спасти его, но он слаб. Очень слаб.

Я побежала.

Я бежала по коридорам, не разбирая дороги, и сердце колотилось в груди, и я молилась, чтобы он был жив. Я молилась, чтобы я не опоздала. Я молилась, чтобы он выжил. Я видела его лицо перед глазами — доброе, улыбающееся, то, которое смотрело на меня с такой теплотой, когда я стояла на рынке и плакала от отчаяния. Я помнила, как он протянул мне руку, как он сказал: «Возьми». Я помнила, как он отдал мне всё, что у него было, не думая о себе, не думая о своей матери, не думая о том, что он лишает себя последнего.

Я вбежала в лазарет и остановилась.

Внутри было тихо, пахло травами, кровью и воском. Свечи догорали на столиках, и их свет падал на лицо Ревена, делая его ещё бледнее, ещё прозрачнее. Он лежал на койке, и я видела, как его грудь тяжело поднимается и опускается. Повязки на его груди были пропитаны кровью, и я видела, как она проступает сквозь них, тёмная, густая. Его руки безжизненно лежали на простынях, и я видела, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как он пытается держаться за жизнь.

Я подошла к нему. Я опустилась на колени рядом с ним. Я взяла его руку и сжала её. Его пальцы были холодными, и я чувствовала, как они дрожат под моими пальцами.

— Ревен, — сказала я, и голос мой дрожал. — Ревен, ты слышишь меня?

Он не отвечал. Я видела, как его веки дрожат, как он пытается открыть глаза, но не может. Я сжала его руку сильнее.

— Ревен, — повторила я. — Это я. Сафира. Я пришла. Я здесь. Ты слышишь меня?

Он открыл глаза. Медленно, с трудом, но он открыл их. Он посмотрел на меня, и я увидела, как его лицо меняется — усталость уходит, и вместо неё появляется что-то живое. Он улыбнулся. Слабо, едва заметно, но я видела эту улыбку.

— Ты приказала мне, что я не должен умирать, — сказал он, и голос его был тихим, хриплым, как будто он говорил сквозь вату. — Я не мог ослушаться королевы.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёплое. Я чувствовала, как слёзы текут по моему лицу, как я не могу сдержать их.

— Ты выжил, — сказала я. — Ты выжил.

— Я обещал тебе, — сказал он. — Я обещал, что буду жить.

Я сжимала его руку, и я чувствовала, как он отвечает на моё прикосновение. Он был слаб, но он был жив. Он дышал. Он улыбался мне.

Я встала и пошла за его матерью. Она ждала меня в людской, и я видела, как она дрожит, когда я вхожу.

— Ваш сын жив, — сказала я. — Он в лазарете. Он выжил.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Я видела, как её лицо меняется — пустота уходит, и вместо неё появляется что-то живое. Слёзы текут по её щекам, и я видела, как она пытается сдержать их.

— Он жив? — спросила она, и голос её дрожал.

— Да, — сказала я. — Он жив. Пойдёмте со мной. Я отведу вас к нему.

Я взяла её за руку и повела в лазарет. Она шла за мной, и я чувствовала, как её рука дрожит в моей. Я чувствовала, как она боится. Я чувствовала, как она надеется.

Мы вошли в лазарет, и она увидела его. Она остановилась на пороге, и я видела, как её лицо меняется — страх уходит, и вместо него появляется облегчение. Она упала на колени перед его койкой, обхватила его лицо руками и зарыдала.

— Сынок, — шептала она. — Сынок, ты жив. Ты жив.

Он улыбнулся ей. Он взял её руку и сжал её.

— Я жив, мама. Я жив.

Я отошла к окну, чтобы дать им пространство. Я смотрела на них, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёплое. Я смотрела в окно на разрушенный город. Дым ещё висел над руинами, но в воздухе уже чувствовался запах победы. Люди выходили из укрытий, смотрели на небо, на солнце, которое пробивалось сквозь пепел. Они праздновали. Они радовались. Они жили. Где-то вдалеке слышалась музыка — кто-то играл на флейте, кто-то пел. Дети бегали по улицам, и я слышала их смех, который разносился над руинами. Женщины выносили из домов последние припасы, чтобы устроить общий ужин. Мужчины обнимали друг друга, хлопали по плечам, смеялись сквозь слёзы. Воздух был пропитан запахом дыма, но теперь к нему примешивался запах жареного мяса и свежего хлеба. Кто-то уже разжигал костры на площадях, и огонь отражался в мокрых от слёз глазах.

Я видела их лица. Они улыбались. Они плакали. Они обнимали друг друга. Они были живы. Они выжили.

Мы победили.

Но я не чувствовала радости. Я стояла у окна, и внутри меня было пусто. Я думала о нём. Об Эване. Я не видела его с тех пор, как вернулась. Я не знала жив ли он. Я не знала, что он чувствует. Я не знала, что он думает. Я знала только, что победа досталась нам дорогой ценой.

Я вышла из лазарета и пошла искать его.

* * *

Я нашла его в большом зале. Он стоял у окна и смотрел вдаль. Услышав мои шаги, он обернулся.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я искала тебя, — ответила я.

Он подошёл ко мне. Я видела его глаза — жёлтые, горячие, они смотрели на меня с болью и надеждой. Он выглядел уставшим, осунувшимся, но в глазах его горел огонь.

— Ты спасла нас, — сказал он. — Ты привела армии. Ты победила моего отца.

— Мы победили, — сказала я.

— Завтра

— Я не хочу быть королевой, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Но ты должна. Ты — моя истинная. Ты спасла нас. Ты должна быть королевой.

— Я не хочу быть королевой, — повторила я. — Я не хочу править. Я не хочу быть связанной.

— Ты уже связана, — сказал он. — Мы связаны. Истинной связью. Ты — моя истинная. Я — твой истинный. Ты не можешь отказаться от этого.

— Я не знаю, что я чувствую, — сказала я. — Я не знаю, как это назвать. Но я знаю, что я должна сделать всё, чтобы они жили. Я должна сделать всё, чтобы Ревен жил. Я должна сделать всё, чтобы его мать была счастлива.

Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. Боль, ревность, надежда — всё смешалось в его глазах.

— Ты думаешь о нём, — сказал он, и голос его дрогнул.

— Да, — сказала я. — Я думаю о нём. Он помог мне. Он отдал всё, что у него было. Он спас меня.

— Я знаю, — сказал он, и в голосе его слышалась боль. — Я знаю, что ты думаешь о нём. Я чувствую это. Я чувствую твои мысли. Они принадлежат ему.

— Я не знаю, что это, — сказала я. — Я не знаю, как это назвать.

— Это любовь, — сказал он. — Ты любишь его.

— Я не знаю, — сказала я. — Я не знаю, что я чувствую. Но я знаю, что я не хочу быть королевой. Я не хочу быть связанной. Я не хочу быть чьей-то женой.

— Ты уже моя жена, — сказал он. — Ты — моя истинная. Мы связаны. Это не изменить.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрожало. Я хотела сказать ему, что я не хочу быть его женой. Я хотела сказать ему, что я не знаю, что я чувствую.

— Завтра, — сказал он. — Завтра всё изменится.

Он развернулся и ушёл.

Я осталась одна.

* * *

Ревен

Я смотрел, как она стоит у окна. Свет падал на её лицо, и я видел, как он отражается в её глазах. Она была красивой. Она была самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. Её волосы — тёмные, они падали на плечи, и я хотел коснуться их. Я хотел запомнить их запах.

Я смотрел на свои руки, которые держали мою руку. Я чувствовал её тепло, её прикосновение, и я хотел, чтобы это длилось вечно.

Как жаль, что я не родился королём. Как жаль, что я родился простым торговцем. Никчёмным пекарем. Я отдал бы всё, что у меня было, чтобы коснуться её руки. Я отдал бы всё, чтобы увидеть её улыбку. Я отдал бы всё, чтобы быть рядом с ней.

Я лежал на койке, и внутри меня поднималось что-то тёплое. Я думал о ней. О том, как она смотрела на меня. О том, как она сжимала мою руку. О том, как она сказала: «Ты должен жить».

Я улыбнулся.

Я бы положил весь мир к её ногам, если бы она только знала, каким живым я себя чувствую рядом с ней. Если бы она только знала, что я готов отдать всё, чтобы быть с ней.

Но она была его. Она была его истинной. Она была королевой. А я был никем.

Я закрыл глаза и почувствовал, как слёзы текут по моему лицу.

Эван

Я стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь лазарета. Внутри меня всё дрожало. Я чувствовал, как она отдаляется от меня. Я чувствовал, как её мысли принадлежат уже не мне. Они принадлежали ему. Они принадлежали Ревену.

Я сжимал кулаки, и в моих жилах пульсировала её магия. Золотая. Горячая. Я чувствовал её в каждой клетке своего тела. Но она была уже не моей. Она была его.

Я чувствовал, как мир рушится вдребезги. Я чувствовал, как жизнь уходит из меня. Я чувствовал, как боль пронзает моё сердце, мою душу, моё тело.

Я упал на колени и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Я не знал, что делать. Я не знал, что чувствовать. Я знал только, что я теряю её.

Я сжал кулаки и почувствовал, как в моих жилах пульсирует боль. Я чувствовал её на физическом уровне. Я чувствовал, как она разрывает меня изнутри. Я чувствовал, как она сжигает меня заживо.

Она уходила. Она уходила от меня. Я чувствовал это каждой клеткой своего тела. Я чувствовал, как она отдаляется, как она исчезает, как она оставляет меня одного.

Я поднял голову и посмотрел в окно. Солнце садилось за горизонт, и я видел, как оно уходит, как оно исчезает, как оно оставляет меня.

Я не знал, что будет завтра. Я не знал, что скажет она.

Но я знал, что я не могу жить без неё.

Глава 16

Пир назначили на закат. Город, ещё хранивший запах гари и пепла, постепенно оживал. Люди выходили из укрытий, смывали с себя пыль и кровь. Кто-то уже разжигал костры на площадях, и огонь отражался в уставших, но счастливых глазах. Повсюду слышались голоса — люди делились новостями, обнимались, плакали от облегчения. Всё это я чувствовала где-то на границе сознания, как сквозь сон.

Я стояла у окна и смотрела на них. На детский смех. На женщин, которые выносили последние припасы. На мужчин, которые хлопали друг друга по плечам и смеялись сквозь слёзы. Они выжили. Мы выжили. Но внутри меня было пусто.

Я надела простое серое платье — то самое, в котором ходила служанкой. Я не хотела быть королевой. Я не хотела быть никем, кроме себя.

* * *

Я шла по улицам, и люди расступались передо мной. Они кланялись, шептали моё имя, протягивали руки, чтобы коснуться меня. Я чувствовала их благодарность, их любовь. Но я не чувствовала себя частью этого праздника. Я была здесь, и одновременно где-то далеко.

На площади горели факелы. Их свет падал на обгоревшие стены, на лица людей, на трон, установленный наскоро из обугленных досок. Эван стоял рядом. Когда он увидел меня, его лицо изменилось. Он понял, что сейчас произойдёт, — судя по тому, что я не надела платье для коронации. Надежда, которая ещё теплилась в его глазах, начала угасать, и я видела, как он сжимает кулаки, как его пальцы белеют от напряжения.

Я поднялась на помост. Толпа затихла. Я слышала только ветер

— Я не хочу быть королевой, — сказала я, и мой голос разносился над площадью. — Я не хочу быть никем, кроме себя.

Люди зашевелились. Я видела, как они переглядываются, как они шепчутся. Я видела, как Эван сжимает кулаки, как он пытается сдержать себя.

— Я прощаю тебя, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Я прощаю тебя за то, что ты сделал. Я прощаю тебя за то, что ты стоял и смотрел, как я горю. Я прощаю тебя за то, что ты не спас меня. Я прощаю тебя за всё.

Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. Боль, надежда, отчаяние — всё смешалось в его глазах. Он пытался что-то сказать, но слова не шли.

— Но я не могу забыть, — продолжала я. — Я не могу забыть, как я горела. Я не могу забыть, как я кричала. Я не могу забыть, как ты стоял и смотрел. Я не могу забыть, как я умирала.

Я замолчала. Толпа затихла. Я слышала только своё сердце.

— Я не хочу быть королевой. Я хочу быть свободной. Я хочу забыть этот кошмар, как страшный сон, и начать жить заново. Я хочу жить свою жизнь. Я хочу растить сады. Я хочу выйти замуж, родить детей, быть счастливой.

Я повернулась к народу.

— Но я не оставлю вас. Я хочу, чтобы вы уважали меня. Чтобы вы дали мне землю, где я смогу жить. Чтобы вы выделили мне дом. И я прошу первым делом — восстановить пекарню Ревена. Он помог мне. Он спас меня. Он отдал мне всё, что у него было. Я хочу, чтобы у него и его матери был новый дом при замке, хозяйство, три лошади, чтобы они никогда ни в чём не нуждались. Выделите им большое жалованье. Сделайте так, чтобы его мать больше никогда не плакала.

Толпа загудела. Люди кивали, переглядывались, шептались. Кто-то выкрикнул: «Мы сделаем это!», кто-то заплакал. Я видела их лица — они были полны благодарности и уважения.

— Я отказываюсь от титула королевы, — сказала я. — Я отказываюсь от связи с королём Эваном. Я не хочу быть его женой. Я хочу быть свободной.

Я повернулась к нему. Он стоял передо мной, и я видела, как его мир рушится. Я видела, как он сжимает кулаки, как он пытается сдержать слёзы. Я видела, как он принимает это.

— Я принимаю твой выбор, — сказал он, и голос его был глухим, как будто он говорил сквозь вату. — Я принимаю твой отказ. Ты была права. Я не заслуживаю тебя. Я заслужил это.

Он замолчал. Я видела, как он смотрит на меня, как он пытается улыбнуться, но не может.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда буду любить тебя. Но я понимаю, что я сделал слишком много, чтобы ты могла простить меня. Умереть было бы слишком просто. Ты пережила то, что никому не снилось. Ты выжила. Ты стала сильнее. А я остался тем же трусом. Я не могу простить себя за это. Я не могу простить себя за свою слабость.

Он опустил голову. Я видела, как слёзы падают на его руки, как он пытается сдержать их.

— Я принимаю твой выбор, — повторил он. — Я принимаю всё.

Толпа взорвалась. Я слышала, как люди кричат, как они плачут, как они благодарят меня. Они выкрикивали моё имя. Они говорили, что будут считать меня королевой, даже если я отказалась от титула. Они обещали разнести эту весть по всему свету, чтобы меня принимали в каждом доме с уважением и почестями.

Я стояла на помосте, и ветер дул в лицо. Я смотрела на них, и внутри меня поднималось что-то тёплое, но я не знала, что это было.

— Я не заслуживаю вашей благодарности, — сказала я. — Я сделала только то, что должна была. Я сделала это не ради титула. Я сделала это ради жизни. Ради того, чтобы вы жили. Чтобы ваши дети жили. Чтобы ваши внуки жили.

Я замолчала. Я смотрела на них, и я видела, как они смотрят на меня.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказала я. — Я не знаю, что я чувствую. Но я знаю, что я сделала правильный выбор. Я знаю, что я свободна.

Я сошла с помоста и пошла сквозь толпу. Люди расступались передо мной, и я слышала, как они шепчут моё имя. Я чувствовала их прикосновения, их благодарность, их любовь.

Я шла, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёплое. Я не знала, что это было. Я не знала, как это назвать.

Но я знала, что я свободна.

Эван

Я стоял на помосте и смотрел, как она уходит.

Она отказывалась от меня. Она отказывалась от титула. Она отказывалась от всего. Она хотела быть свободной. Она хотела жить своей жизнью.

Я смотрел на неё, и внутри меня всё дрожало. Я чувствовал, как она отдаляется от меня. Я чувствовал, как она исчезает. Я чувствовал, как я теряю её навсегда.

Я закрыл глаза, и я увидел её лицо. Она смотрела на меня, и в её глазах не было ненависти. Не было боли. Не было любви. Было только прощение. И пустота.

Я упал на колени и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Я не знал, что делать. Я не знал, что чувствовать. Я знал только, что я потерял её.

Я заслужил это. Я заслужил её отказ. Я заслужил её пустоту.

Я поднял голову и посмотрел в небо. Солнце садилось за горизонт, и я видел, как оно уходит, как оно исчезает.

Я должен был отпустить её.

Народ

Она уходила. Она уходила сквозь толпу, и люди расступались перед ней. Она шла, и я слышал, как они шепчут её имя. Я слышал, как они благодарят её. Я слышал, как они говорят о ней.

Она была их героиней. Она была их спасительницей. Она была их королевой.

— Она наша королева! — крикнул кто-то. — Даже если она отказалась от титула, она наша королева!

— Она спасла нас! — крикнул другой. — Она привела армии! Она победила Ледяного короля!

— Мы будем помнить её! — крикнул третий. — Мы будем рассказывать о ней своим детям! Мы будем носить её имя с гордостью!

Я слышал их голоса. Я слышал их благодарность. Я слышал их любовь.

Она шла, и я смотрел на неё. Я смотрел на неё, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёплое.

Я не знал, что будет дальше. Я не знал, что она будет делать.

Но я знал, что я никогда не забуду её. Я до конца дней буду благодарен ей и свою благодарность я пронесу через поколения.

Глава 17

Ревен

Мать вбежала в лазарет, запыхавшаяся, взволнованная. Она почти не смотрела на лекарей, которые отошли от моей койки, чтобы дать ей пройти. Я приподнялся на локтях, и боль в груди пронзила меня острой, ноющей волной. Рана всё ещё саднила, но я чувствовал себя лучше — гораздо лучше, чем вчера. Или позавчера. Я уже сбился со счёта.

— Ты слышал? — выдохнула она, падая на стул рядом со мной. — Она отказалась от всего. От титула. От короля. Она хочет быть простолюдинкой. И она просила за нас, Ревен. За нас. Дом, хозяйство, пекарню. Она сказала, что хочет, чтобы мы никогда ни в чём не нуждались.

Я смотрел на неё, и внутри меня что-то дрогнуло. Я не знал, что чувствовать. Надежду? Боль? Я не знал.

— Она сделала это для нас? — переспросил я, и голос мой сел.

— Она помнит, что ты сделал для неё, — сказала мать, и голос её стал твёрже. — Она не забыла. А теперь хватит лежать. Вставай. Иди к ней. Пригласи её на свидание. Такая девушка больше не найдётся, сынок. Я хочу увидеть внуков, пока не умерла.

Я хотел возразить, сказать, что я не могу, что я ещё слаб, что я не знаю, что сказать ей. Но она смотрела на меня так, что я понял — спорить бесполезно.

— Хорошо, — сказал я. — Я пойду.

* * *

Я вышел из лазарета, но пошёл не к ней. Я пошёл на кухню.

Ноги дрожали, рана ныла при каждом шаге, и я чувствовал, как пот стекает по вискам, смешиваясь с болью, которая пульсировала в груди. Но я упрямо двигался вперёд, держась за стены, чтобы не упасть. Я знал, что должен сделать. Я должен был приготовить то самое пирожное, которое дал ей в первый раз. То самое, с белой глазурью и шоколадной фигуркой. Я помнил, как она держала его в руках и не съела. Я помнил, как она смотрела на него, будто не знала, что с ним делать.

На кухне было пусто. Слуги разбежались по домам — праздновать победу. Я нашёл муку, масло, яйца. Руки помнили рецепт, и я работал быстро, не обращая внимания на боль, которая разрывала грудь при каждом движении. Тесто получалось мягким, податливым, оно слушалось меня, как старый друг. Глазурь — белой и блестящей, как первый снег. Я поставил пирожные в печь и ждал, чувствуя, как сердце колотится в груди, как оно готово выпрыгнуть из меня.

Когда они были готовы, я выложил их на поднос и вышел из кухни. Я шёл по коридорам, и каждый шаг давался мне с трудом. Я не знал, где она. Я не знал, как найти её. Но я знал, что должен сделать это.

Я вышел в сад и увидел клумбу. На ней росли красивые цветы — яркие, красные, они привлекали внимание. Я остановился, посмотрел на них, потом на поднос с пирожными. Пирожные были красивыми, но их было мало. Цветы могли бы сделать всё более красивым. Я оглянулся по сторонам. Никого. Я наклонился и сорвал несколько цветов. В этот момент из-за угла вышел хозяин сада — пожилой мужчина с лопатой в руках.

— Ты что творишь, сопляк?! — заорал он. — Это мои цветы! Я их три года растил!

— Простите! — выпалил я, пятясь назад, чувствуя, как боль в груди пронзает меня с новой силой. — Простите! Я всё возмещу!

Хозяин открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но я уже шёл прочь, прихрамывая и прижимая к груди поднос с пирожными и цветами. Я слышал, как он что-то кричит мне вслед, но я не оборачивался.

* * *

Я нашёл её у реки. Она сидела на траве и смотрела на воду. Ветер играл с её волосами, и она казалась такой спокойной, такой далёкой, что у меня сжалось сердце. Я стоял и смотрел на неё, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то огромное, светлое. Я не знал, что это было. Я не знал, как это назвать.

Я подошёл к ней. Она услышала мои шаги и обернулась. Увидев меня, она улыбнулась.

— Ревен, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты… ты встал.

Я остановился перед ней. Я чувствовал, как сердце колотится в груди, как ноги дрожат, как я боюсь того, что скажу. Я поставил поднос с пирожными перед ней и протянул цветы.

— Я принёс тебе пирожные, — сказал я, и голос мой дрожал. — Те самые, которые ты не съела в первый раз. И цветы. Правда, за них меня чуть не побили. Но я обещал хозяину всё возместить.

Она посмотрела на пирожные, потом на меня. Я видел, как её лицо меняется.

— Ты пришёл ко мне с пирожными, спасиб, но тебе еще нельзя вставать. — сказала она.

— Ты сорвал для меня цветы. Спасибо. Они прекрасны.

Я смотрел на неё, и я не знал, что сказать. Я не знал, как объяснить ей то, что я чувствую. Я не знал, как сказать ей, что я люблю её.

— Я не знаю, как это сказать, — начал я, и голос мой дрожал. — Я не знаю, как объяснить тебе, что я чувствую. Я не король. У меня нет титула, нет власти. У меня нет даже пекарни — она сгорела. У меня нет магии, нет метки истинности, нет ничего, что могло бы связать нас. У нас с тобой нет ничего, кроме того, что мы чувствуем. Кроме того, что я влюбился в тебя с первого взгляда.

Я замолчал. Я смотрел на неё, и я боялся того, что она скажет.

— Ты стояла на рынке и плакала, — продолжал я. — Ты была такой потерянной, такой разбитой. И я хотел обнять тебя. Я хотел сказать тебе, что всё будет хорошо. Я хотел забрать твою боль. И я понял, что готов отдать всё, чтобы ты улыбалась. Я понял, что готов работать день и ночь, чтобы ты никогда ни в чём не нуждалась. Я понял, что готов ждать тебя столько, сколько нужно. Я понял, что готов на всё.

Я замолчал. Я смотрел на неё, и я боялся того, что она скажет.

— У меня нет ничего, — сказал я. — Ничего, кроме доброго сердца. Я даже пекарню потерял. Но я прошу тебя. Дай мне шанс.

Она смотрела на меня, и я видел, как слёзы текут по её лицу.

— Ты дурак, — сказала она. — Ты самый забавный дурак, которого я когда-либо встречала.

Она взяла мою руку.

— Давай попробуем, — сказала она.

Я смотрел на неё, и внутри меня поднималось что-то огромное, светлое. Я не знал, как это назвать. Я не знал, что это.

Но я знал, что я люблю её.

Я обнял её, и она прижалась ко мне. Я чувствовал её тепло, её дыхание, её сердце. Я чувствовал, как мир становится правильным.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Мне нужно время, — сказала она.

Мы стояли у реки, и ветер дул в лицо, и я чувствовал, как мир становится правильным. Я чувствовал, как всё встаёт на свои места.

Я поцеловал её.

Я был дома.

Сафира

Я стояла у реки и держала его за руку.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёплое, светлое. Я не знала, что это было. Я не знала, как это назвать.

Но я знала, что я сделала правильный выбор. Я выбрала его. Я выбрала жизнь.

Я смотрела на свои руки. Золотой пепел больше не горел. Он лежал на коже тёплым, спокойным светом. Я знала, что это значит. Я знала, что я свободна.

Я думала о том, что я пережила. О том, как я горела. О том, как я умирала. О том, как я вернулась. О том, как я простила. О том, как я отпустила.

Я думала о нём. Об Эване. О том, как он стоял и смотрел. О том, как он не шевельнулся. О том, как он позволил мне сгореть. У него было всё — власть, сила, влияние. Он мог остановить их. Он мог спасти меня. Он не сделал ничего. Он просто стоял и смотрел.

Я думала о Ревене. О том, как он отдал мне последнее, не зная, кто я. О том, как он рисковал собой. О том, как он шёл ко мне, хромая, с пирожными и цветами. У него не было ничего, кроме доброго сердца. И он отдал всё. Всё, что у него было. Не для того, чтобы спасти мир. Просто чтобы помочь мне. Просто чтобы я не плакала.

Я смотрела на Ревена, и я знала, что он не предаст меня. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Второго предательства я не переживу. Я не выдержу ещё одной боли. Я не выдержу ещё одной потери. Но я знала, что я могу доверить ему всю свою жизнь. Я чувствовала это. Я знала это.

У него было мало. Но он отдал последнее. У Эвана было всё — и он не воспользовался даже малой частью, чтобы спасти меня.

Я смотрела на Ревена, и я знала, что он — моё будущее. Он — моя новая жизнь. Он — моё счастье. Я не знала, что будет завтра. Я не знала, что ждёт нас впереди. Но я знала, что я никогда не отпущу его.

Я поцеловала его, и ветер дул в лицо, и я чувствовала, как мир становится правильным.

Я была дома.

Эпилог

Когда-то я стояла на пепелище.

Я помню этот день. Я помню, как ветер разносил серый пепел по площади. Я помню, как он стоял и смотрел. Я помню, как я кричала. Я помню, как я умирала. А потом я вернулась. Я вернулась, чтобы отомстить. Я вернулась, чтобы простить. Я вернулась, чтобы начать всё заново.

Теперь я стояла на пороге своего дома и смотрела, как солнце поднимается над садом. Оно заливало золотым светом яблони, которые мы посадили в первый год, и виноградные лозы, которые уже оплели беседку. Воздух был свежим, прозрачным, он пах зеленью и мёдом, и где-то вдалеке пели птицы. Яблоки уже наливались румянцем, и я знала, что через месяц мы будем собирать урожай.

Это был мой дом. Наш дом. Большой, светлый, с широкими окнами, которые смотрели на сад. С террасой, где мы пили чай по вечерам. С кухней, где всегда пахло свежим хлебом и корицей. С детской, где каждое утро раздавался смех.

Я смотрела на него и не могла поверить, что это моя жизнь. Счастливая. Свободная. С любимым мужем. С большим домом, полным детского смеха и звонкого лая собак.

Из дома выбежали трое детей, и я видела, как их волосы развеваются на ветру. Старшая, Аэлира, была похожа на меня — те же светлые волосы, те же голубые глаза. Она бежала первой, держа в руках куклу, которую сшила её бабушка — мать Ревена. За ней бежал Алдан — копия своего отца. Такие же тёмные волосы, такие же тёплые карие глаза. Он был серьёзным и вдумчивым, как Ревен, и я видела в нём будущего хранителя нашего семейного дела. А за ними, маленькая, смешная, с рыжими кудряшками, которые достались ей от прабабушки, бежала Лирана. Она смеялась громче всех, и её смех разносился по саду, заставляя собак радостно лаять.

За ними выбежали собаки. Трое. Большой пёс по кличке Искра — чёрный, лохматый, он появился у нас в первый год. Он был старым и мудрым, он лежал на крыльце и охранял дом. Рыжая Пепел — она была глуповатой и доброй, она любила детей и позволяла им таскать себя за уши. И маленький щенок, которого Алдан нашёл в лесу прошлой весной. Он был серым, с белыми лапами, и он носился по саду, лая на бабочек. Мы назвали его Ветром, потому что он был быстрым, как порыв.

Рядом с детьми и собаками я видела кур, которые бродили по лужайке. Кроликов, которые жили в большом загоне за домом. Двух коз — Зулу и Сулико, которых мы купили, когда Лирана заболела — козье молоко оказалось лучшим лекарством. И старую лошадь, которую Ревен спас от бойни. Она стояла под яблоней и лениво жевала траву.

Я улыбнулась.

— Мама! — крикнула Аэлира. — Папа сказал, что мы поедем в город!

— Правда? — спросила я.

— Правда! — крикнул Алдан. — Он сказал, что мы должны отвезти пирожные в новый магазин!

Новый магазин. Ещё один. Наша пекарня теперь была не просто пекарней. Она распространилась на все

Я вышла в сад. Он был самым красивым в нашей части света. Я сажала цветы с любовью, и они отплачивали мне красотой. Розы, лилии, пионы, лаванда. Каждый год я добавляла что-то новое, и каждый год сад становился всё красивее. Я гордилась им. Он был моим. Моим творением. Моей свободой.

Я остановилась у старого дуба. Он рос здесь ещё до того, как мы построили дом. Я помнила, как мы поливали его, как ухаживали за ним. Теперь он был большим, сильным, он дарил тень в жаркие дни. Я провела рукой по его коре и почувствовала тепло.

— Сафира!

Я обернулась. Ревен стоял на пороге дома. Он улыбался, и я видела, как его глаза светятся счастьем. Он всё ещё был тем же человеком, который пришёл ко мне с пирожными и цветами. Тем же, кто сказал: «У меня нет ничего, кроме доброго сердца». Он был успешным, известным, но он не изменился. Он всё ещё был добрым. Он всё ещё был любящим. Он всё ещё был моим.

— Ты готова? — спросил он.

— Всегда, — сказала я.

Я подошла к нему и взяла его за руку. Он обнял меня, и я почувствовала его тепло, его любовь, его заботу. Я чувствовала, как он любит меня, как он ценит меня, как он рад тому, что я рядом. Он ни разу не повысил на меня голос. Ни разу не предал. Ни разу не заставил сомневаться. Я была с ним в безопасности.

Дети бежали вокруг нас, собаки лаяли, куры кудахтали, и всё это было частью моей жизни. Моей новой жизни. Свободной. Счастливой.

Мы поехали в город. Я сидела рядом с Ревеном, а дети и собаки сидели в повозке позади нас. Мы везли пирожные в новый магазин — ещё один шаг в нашем общем деле. Наша пекарня теперь кормила людей по всему миру, и я гордилась этим. Гордилась тем, что мы создали вместе.

* * *

Мы вернулись домой к закату. Дети устали и уснули в повозке. Я несла Лирану на руках, а Ревен нёс Алдана. Аэлира, которая была старше, шла сама, держась за руку отца. Мы вошли в дом, уложили детей в кровати и поцеловали их в лоб.

Я вышла на крыльцо и села на ступеньки. Ревен сел рядом со мной. Собаки устроились у наших ног. Искра тяжело вздохнула и положила голову мне на колени.

— Ты счастлива? — спросил он.

Я посмотрела на него. На дом. На сад. На небо, которое уже начинало темнеть, усыпанное первыми звёздами. Я слышала, как в доме тихо дышат дети. Как где-то в саду кричит ночная птица. Как ветер шепчет в листьях яблонь.

— Да, — сказала я. — Я счастлива.

Он взял мою руку и сжал её. Я чувствовала, как его пальцы переплетаются с моими, как они согревают меня, как они дарят мне спокойствие.

— Я тоже, — сказал он.

Я смотрела на Ревена, и я улыбнулась.

Мы купались в настоящем счастье. Мы излучали его каждой клеткой своих тел.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я люблю тебя в тысячу раз сильнее, — сказал он.

Я засмеялась.

Мы была дома.