Коронуй меня замертво

Глава первая

Дилогия «Струна сердца»

Книга 1. Коронуй меня замертво.

Лив Зандер

Copyright © 2026 Liv Zander

Оформление глав: PixelFuseStudios

Все права защищены.

Данная книга является художественным вымыслом. Имена, персонажи, места и события являются плодом воображения автора или используются фиктивно. Любое сходство с реальными лицами, живыми или умершими, компаниями, событиями, локациями или любыми другими элементами чисто случайно.

Внимание: Данная книга предназначена для взрослой аудитории.

Перевод с английского

Настоящий перевод выполнен исключительно творческим трудом переводчика и является охраняемым объектом авторского права как производное произведение в соответствии с действующим законодательством. Перевод не является официальным и выкладывается исключительно в ознакомительных целях как фанатский. Просьба удалить файл с жесткого диска после прочтения.

Любое воспроизведение или использование текста перевода, полное или частичное, допускается только с указанием авторства переводчика и без извлечения коммерческой выгоды. Большая просьба не использовать русифицированную обложку в таких социальных сетях, как: Инстаграм, Тредс, Тик-Ток, Фейсбук1, Твиттер, Пинтерест. Также запрещена любая печать (и коммерческая, и некоммерческая), включая байндинг для личного пользования.

Перевод выполнен каналом«Клитература»и одноименного сообществаВКонтакте.

Переводчик — Душенька

Редактура — DariGu

Вычитка —LinX(dark dream)

Корректура —Дарья(Даш, за книгу дашь)

Тропы

Фэнтези дарк роман

Двойное повествование

Любовный треугольник

Он влюбляется первым и сильнее

Проклятое королевство

Триггеры

Сцены откровенного насилия

Кровь

Чума

Элементы боди-хоррора

Откровенные сексуальные сцены

Упоминания младенческой смерти

Клиффхэнгер

Моим читателям…

Мне знаком холод пола, там место обломкам,

Я и сама была такой безнадежной и ломкой.

Я была мозаикой, склеенной вслепую в ночи,

Собранной наспех, без искры, без свечи.

Но я сожгла те руины, чтоб заново все возвести,

Крепость из кости, в которую тьме не пройти.

Возьми осколок правды, что я обрела,

Чтобы ты, исцелившись, поднялась из крови и зла.

Залечи этим все, что сожрала проклятая мгла,

Пока каждая часть в тебе место свое не нашла.

Элара



Мы пеленаем мертвецов уверенными руками, плотно сомкнув губы, ведь живые стонут и кричат за всех нас.

С матушкой поднимаем старика с подстилки. Дарон держит сгибом локтя масляную лампу. Его каштановые волосы растрепаны после беспокойной ночи. Брат делает вид, что кончик безымянного пальца на месте. Притворяется… Нам вообще нравится лгать самим себе, ведь если не смотреть на гниль, она тебя не найдет.

Но она всегда находит.

— Легкий, — говорю я просто ради того, чтобы нарушить тишину, и плечом отбрасываю длинную темную прядь, прилипшую к потному виску. — То ли он голодал, то ли черви попались жадные.

— Помолчи, Элара, — бормочет матушка, но в ее темных глазах проскальзывает тень улыбки. Она поседела, осунулась, но в свете лампы все еще красива. Оранжевое сияние смягчает морщины. Матушка подставляет плечо под ребра трупа. — Ноги.

— Взяла.

Ноги старика покрыты лиловыми и черными пятнами, словно кусок испорченного мяса. Я перекладываю тело на стол, стараясь не трясти голову. Мы еще не подвязали челюсть, а мне совсем не хочется, чтобы язык вывалился наружу, как кусок протухшего угря.

Дарон сдавленно кашляет — тем тихим кашлем, за которым прячут боль. Младший брат никогда в ней не признается, хоть уже и вымахал с сосну, а ему нет и пятнадцати.

— Смотри не упади в обморок, — подначиваю я. — Опозоришь семейное дело.

— Прямо в сердце ранила, — он картинно бьет себя в грудь и ставит лампу. — Если я и отключусь, то только от скуки.

Брат наклоняется помочь мне стянуть рубаху через одеревеневшие руки покойника. Его пальцы проворны, несмотря на оторванный кончик. Вчера он лишился еще одного ногтя. Сам перевязал рану льном и лимонной мятой, потому что у матушки при взгляде на него дрожали руки, а у меня и того сильнее.

Гниль нашла моего брата.

Говорят, это потому, что мы каждый день касаемся мертвых. Руки в земле, лица у могил. И все же я видела, как она забирает младенца, едва вышедшего из чрева. Лорда, который ни разу не испачкал сапог. Дуб у реки, простоявший две сотни лет. Весь урожай Хеннеров, почерневший за одну ночь.

Никто не скажет нам «почему».

Никто не скажет «как».

Матушка раскладывает инструменты: бечевку, иглу, губку, медный крюк, ложечки для глаз и проводник для челюсти. Челюсть — это важно. Люди не любят, когда покойники пялятся на них с разинутым ртом. Родственники простят многое, но не это. Особенно если во время Посмертного Бдения из него что-нибудь вылезет.

Затем матушка берет крюк и осторожно вводит его в ноздрю, проламывая хрупкую кость, чтобы вытекла зловонная жидкость.

— Ведро, Дарон.

Брат подает его, морщась от тошнотворного запаха, и переводит взгляд на меня.

— У тебя что-то в волосах.

— А, это моя корона, — я вытягиваю из прядей то ли клочок паутины, то ли вдовью нить и отбрасываю в сторону. — Ну что, похожа на особу королевской крови?

— Похожа на кошку, которая проиграла битву с веником.

— Идеально, — я взъерошиваю его волосы. Дарон пытается увернуться, но я все равно хватаю его за вихор. — Значит, грабить меня никто не станет.

Брат лишь фыркает, а я хихикаю, ведь смерть не заставит меня замолчать. Не тогда, когда…

Я настораживаюсь.

Тихий звук, будто… ткань скользнула по дереву. Это не матушка. И не Дарон.

Я оборачиваюсь, но в углу, откуда донесся шорох, пусто. Только накрахмаленное полотно, сложенное аккуратно, как прихожане на скамье.

Ночь была долгой, вот и чудится всякое…

Я возвращаюсь к старику и набиваю его рот розмарином и полынью. Травы не помогут бедным душам, но люди в это верят, а вера приносит монету. Приносила, во всяком случае. Я заталкиваю часть трав под язык и стягиваю челюсть проволокой. Нить плотно сводит губы, скрывая мучительную гримасу, которую оставила смерть.

С улицы доносятся крики. Бьется стекло. Затем тишина. Настолько густая, что ясно: кто-то погиб из-за корки хлеба. Город Марроубрэй полон таких моментов.

Матушка прочищает горло.

— Глаза.

По ввалившимся глазам густым потоком ползают мухи. Дарон берет ложечки. С глазами он справляется лучше всех. Всегда бережно, всегда уверенно. Он подсовывает их под веки так мягко, что мне хочется плакать, и защелкивает зажимы.

— Хорошо у тебя выходит, — говорю я. — Если бы ты не разваливался на части, я бы продала твои

— Жизнь во дворце, а? — он нагло ухмыляется. — Там все еще платят золотом? Или теперь уже костями?

— Зубами. Крашеными под золото. Укусишь такую монету, а она укусит тебя в ответ.

Дарон тихо смеется. Пальцы у него дрожат, но он прячет руки. Я делаю вид, что не заметила.

Мы обмываем тело кипяченой речной водой, пахнущей пеплом. Пол впитывает все, что стекает вниз. Кровь. Желчь. Он всегда хочет пить. Мы заворачиваем покойника в саван, закалываем лен, кладем в ногах бархатцы, чтобы мухи летели на них.

Цивилизованно.

Мы притворяемся, что мы все еще люди.

Закончив, Дарон наклоняется и моет руки в ведре. Он шипит сквозь зубы: серость, ползущая по кончикам пальцев, с каждым днем становится все заметнее. Сколько пройдет времени, прежде чем нам снова придется резать его по живому? А когда гниль доберется до сердца?

Грудь сдавливает тисками.

Я не хочу его терять.

— Все будет хорошо, — вру я, и судя по давлению в глазах, вру напропалую. Кожа у него истончилась, будто пергамент, натянутый на каркас. Знакомый вид. Я видела такое у умирающих, у мальчишек, которые приносили своих бабок, связанных как туши мяса. — Я не отдам тебя червям.

Брат усмехается и выпрямляется.

— Не тебе решать.

— Ошибаешься! Одно мое слово, и…

— Богохульство, — перебивает матушка. — Прояви уважение к смерти.

— Если смерть хочет моего уважения, пусть присылает еду, а не нравоучения. — Я целую повязку на пальце брата и плюю на нее. — На удачу.

Он смеется. Хорошо. Я буду собирать его смех по крупицам, пока смерть не забудет к нам дорогу.

— Следующий на Гаттер-лейн2, — говорит матушка, когда работа окончена, и жестом велит собирать вещи, чтобы родные могли оплакать старика. — Хочу закончить с последним заказом прежде, чем личинки пригреются на солнце.

Мы выходим в городской переулок, и он выдыхает нам в лица свое зловоние. Спертый, приторный душок. Коктейль из сырого камня и вареных костей. Где-то женщина поет колыбельную ребенку, который не отвечает. Мы спешим, но не бежим. Смысла нет, гниль все равно быстрее.

В доме на Гаттер-лейн на ступенях сидит мальчишка, который прибежал за нами. Он обхватил колени руками. Углы рта в крови. Видимо, от крика.

— Где твой папа? — спрашиваю я.

Он качает головой. Его светлые кудри засалены многомесячной грязью.

— Сестра? Бабушка? Дядя?

Снова качает головой.

Я стискиваю зубы, но тут же останавливаю себя. Если я буду скрежетать зубами из-за каждого сироты в этом городе, мне нечем будет жевать.

— Заходим, — говорю я мягко. — Мы быстро.

Мальчик смотрит на маму, потом на меня. Глаза голубые, полные надежды. Говорят, раньше люди вздрагивали при виде могильщиков. Теперь на нас смотрят так, будто мы чаша холодной воды, только бы мы убрали мертвецов, которые копятся на улицах.

Его мама лежит прямо на полу. Умерла от истощения, судя по всему, и при падении гнойники на лице лопнули. Иначе откуда эти брызги на полу, окружившие голову, словно нимб?

Мы принимаемся за дело. Нос, челюсть, ложечки.

Я набиваю рот, проталкивая последние травы за распухший язык, глубже.

Ее горло содрогается.

Мы все трое замираем.

Мальчик всхлипывает.

Травы выпирают из-за зубов. Костяшка моего пальца все еще во рту женщины, когда из глубины горла доносится влажный, клокочущий звук, густой и пенистый, будто ребенок дует через соломинку в молоко.

Затем хлещет желчь.

Она течет из уголка рта, теплая, буро-зеленая. Медленно, намеренно ползет по моему суставу и капает между пальцами.

Дарон ахает и отшатывается, зажимая рот ладонью.

— Иногда тело вспоминает, как дышать, — напряженно выдыхает матушка.

Я смотрю на грудь женщины. Кожа идет рябью. Под ребрами лениво пульсирует воздух, словно легкие затеяли последнюю истерику.

Но это не воздух.

Слизкая бледная тварь протискивается между зубов. Одна личинка. Затем другая, жирная, белая, извивается под языком. Они с влажными звуками падают на тыльную сторону моей руки, точно жемчужины гнили, корчатся и сворачиваются.

Дарона рвет в ведро. Сильно, со всплесками. Плечи брата ходят ходуном, колени бьются о деревянный пол.

Матушка чертыхается сквозь зубы.

Меня это не останавливает.

Я лишь пожимаю плечами. Вытираю желчь тряпкой. Сдавливаю личинок до щелчка и отправляю их в камышовую подстилку. Одна лопается при ударе о землю, обдавая запахом прокисшего молока, к которому пора бы уже всем привыкнуть.

Закатив глаза на то, как матушка крестится, я вдеваю нить, прикладываю иглу к губам женщины и зашиваю рот. Стежки ложатся ровно. То, что шевелится внутри, — уже не моя забота.

— Такое бывает, — бормочу я, скорее для Дарона. — Личинки съедают человека изнутри раньше, чем смерть возьмет свое. Дважды такое видела.

Ответом мне служит лишь очередной рвотный позыв у ведра. Бедный мальчик.

Я затягиваю последний узел, обрезаю нить и вытираю руку о передник. Смотрю на матушку. Она бледная, но отвечает твердым взглядом.

Закончив, я смываю слизь с рук и поворачиваюсь к худому пареньку.

— Плата?

Его нижняя губа дрожит. Он достает из кармана две блестящие пуговицы и крошечную горсть риса, протягивая мне на ладони.

— Пойдет, — я сжимаю его пальцы в кулак вокруг этого сокровища и наклоняюсь к нему. — Отнеси это в приют у реки. Не тот, что у часовни, там тебя прогонят. Тот, что у реки. Отдашь им это, и они тебя накормят.

Хотя бы месяц или два. Все же лучше голодать в окружении монахинь, которые подержат тебя за руку, чем одному в этой лачуге. Или, что еще хуже, там, снаружи, где свора бродячих псов оторвет его тощие ноги.

Закончив, я до боли тру запястья. Треснувшее зеркало над тазом отражает трех Элар. Все тощие. Бледные. Гнили пока не видно, но кто знает, отчего крутит живот — от голода или от червей.

Мы оставляем завернутое тело Бдящим, что заберут его позже, и выходим на улицу. Там под навесом у хлипкой лестницы стоит мужчина. Стоит так уверенно, будто он здесь хозяин. Короткие черные кудри слишком блестят, кожаные сапоги, небрежно закинутые один на другой, слишком чистые.

Матушка в изнеможении проходит мимо.

Дарон даже не смотрит в его сторону.

Но я хмурюсь, глядя на эти слишком румяные для таких трущоб щеки. Его серебряные пуговицы начищены так, будто он до сих пор ест жареное мясо. Одной такой хватило бы мальчишке на неделю в приюте.

— Ты с этой семьей?

Он скользит оливковыми глазами по моим изгибам, словно шелковая удавка.

— Думаю, ты сойдешь.

Кожа покрывается мурашками, и не только от отвращения.

— Я не по этой части, — бросаю я, проходя мимо и оборачиваясь. — Но я

Его челюсть напрягается.

— Корону нужно кормить.

Я прищуриваюсь.

Корону нужно… Что?

— Э-э… ну да… — Значит, пьяница. Или дурак. В любом случае, кто сейчас может себе такое позволить? — Тогда иди домой и покорми ее.

Стоит мне повернуться к матушке и Дарону, которые уже скрылись в темноте, как мужчина наклоняется, щекоча дыханием мое ухо.

— Думаю, корона с удовольствием пожрет тебя.

Пульс подпрыгивает, но я заставляю сердце биться ровно. Может, он просто самовлюбленный индюк из благородных? Чистый. Явно важная птица. А может, под короной он имеет в виду дворец, и ему приказали найти молодую служанку на ночь, чтобы развлечь нашего никчемного короля?

Я демонстрирую его смазливому лицу средний палец и спрыгиваю с лестницы.

— Твоя «корона» мной подавится.

Он смеется. Тихо. С интересом.

Доволен?

Вглядываясь в сумерки города, я оборачиваюсь еще раз. Там уже никого. Тишина. Только личинки шуршат где-то у моих ног. И на мгновение мне чудится, что они тоже смеются.

Глава вторая

Элара



Рассвет сегодня, как протухшее яйцо, болезненно-желтый и с соответствующим душком.

Мы идем по переулку. Плечи ноют, в глазах песок. Ограда кладбища ссутулилась, точно грудная клетка, выставив ржавые шипы. Наш дом из двух комнатушек и пристройки примостился сразу за ближайшим рядом надгробий. Здесь тихо, но это не та тишина, что дарит покой. Она похожа на затишье после долгого крика.

Матушка останавливается так резко, что я врезаюсь бедром в ее корзину. Дарон спотыкается, налетает на мою спину и хватается за плечо, но я почти не чувствую его веса. Он слишком легкий, будто его тело уже наполовину превратилось в тень.

— Что происходит? — спрашивает матушка.

Дверь в наш дом распахнута.

Я сжимаю ее плечо и медленно выступаю вперед. Двумя пальцами толкаю створку, прислушиваясь к дыханию комнатки.

О нет…

Стулья опрокинуты. Маленький сундук вывернут наизнанку. На полу валяются плошки: одна вдребезги, другую пощадили лишь по случайности. Крючок, на котором обычно висела шаль матери, пуст. Гвоздь, где отец держал бритвенный нож, выдран с мясом, словно кто-то дернул за сталь и прихватил щепки просто из вредности.

Дарон издает звук — не то смешок, не то стон.

— Нас обокрали.

— Не только дом, — шепчет матушка, кивая на приоткрытую дверь пристройки. Ее тень ложится на косые лучи утреннего света.

Я заглядываю внутрь. На крюках нет лопат. Под верстаком — ни кирки, ни мотыги. Бухты веревок срезаны. Лен исчез. Даже вар, которым мы латаем швы, выковыряли из горшка ложкой.

— Я вас, суки, живьем закопаю, — цежу я сквозь зубы, будто воры ждали в кустах моей реакции. — Из всех людей в этом городе они решили обчистить именнонас?

Матушка проводит пальцами по моим волосам, словно вычесывая ярость.

— Все голодают, — говорит она голосом, в котором нет места оправданиям. — Голод превращает кротких в воров, а остальных — в зверей.

— Мы торгуем смертью, — подает голос Дарон. — Раз уж ее вокруг навалом, они решили, что у нас водятся деньги.

— Зря они так, — отрезаю я. — Если бы смерть была валютой, отец бы уже на троне сидел.

Словно в ответ на мои слова, из комнаты доносится кашель отца. Нет, не кашель. Звук разрываемой ткани.

Мы бросаемся внутрь.

Он лежит там же, где мы его оставили, обложенный подушками, которые когда-то были пышными, а теперь превратились в унылые мешки. Его борода поседела по краям и потемнела там, где выступил пот. Рядом с кроватью стоит ведро, на которое воры не позарились. Поверхность жидкости розовая, в пузырьках. По стенке сползает сгусток, будто хочет убраться отсюда, не причиняя никому беспокойства.

Матушка берет его за руку.

— Муж мой.

Отец моргает. На миг его взгляд становится ясным, молодым, он словно возмущен пылью в лучах утреннего солнца. Но дымка возвращается и застилает глаза. Он инстинктивно тянется к ведру… и замирает. Дарон подхватывает его с благоговейным трепетом, и отец сплевывает тягучую кровь в ведро, судорожно вдыхает и снова проваливается в свой тесный мирок сырых простыней.

— Спать, — шепчет он в комнату, пахнущую медью и мокрой шерстью. — Дайте мне поспать.

Матушка ласково хлопает его по руке, кивком прогоняя ненужную тревогу, и идет к очагу проверить, что оставили нам воры. Старую морщинистую морковь. Две луковицы, одна из которых уже зацвела плесенью. Кусочек жира. Соли, разумеется, нет.

Но она все равно ставит котелок. В этом вся мама: разводит огонь, даже когда солома на крыше вымокла до нитки. Зажигает пламя одной лишь силой воли.

— Все не так уж плохо, — говорит Дарон и вяло отмахивается. — Мы можем…

Его голос срывается в такой жестокий кашель, что колени подгибаются, и он оседает на табурет. Но дерево кренится, и брат валится на пол, заходясь в новом приступе, его легкие будто пытаются схлопнуться.

Я подбегаю слишком поздно, но остаюсь рядом, положив руку ему на затылок, пока приступ не проходит.

— Что я говорила? Ты должен был остаться дома, ясно?

— Все нормально, — выдавливает он, когда воздуха хватает на ложь. Вытирает рот запястьем, оставляя на коже серый след. Серый, не красный. От этого становится еще более тошно. — Кто-то же должен подменять отца. Две женщины не утащат здоровяка.

— Тебе вообще нельзя ничего таскать, — рявкаю я, потому что если скажу это мягко, то просто расплачусь. — Ложись.

— Повинуюсь, о королева веника, — бормочет он, но при попытке встать его рука соскальзывает с сиденья табурета.

Я принимаю его вес на плечо, как в прошлую зиму, когда он проснулся с пальцами, онемевшими точно камни. Он слишком легкий. Юноша в его возрасте должен ощущаться как резное дерево, а не как пустая корзина.

Я укладываю его в углу, куда не доходит свет. Он зарывается лицом в подушку, как в детстве, когда боялся грома, но не признавался в этом. Половина ладони с повязкой остается поверх одеяла. Я укрываю ее. Я стою над ним и притворяюсь, что мои действия имеют смысл. Что это его спасет.

Грудную клетку сдавливает железными тисками.

Не спасет.

— Надо поесть, — говорит матушка, помешивая варево так, будто творит чудо. — А потом приберемся в хижине.

Я качаю головой, пытаясь отогнать давящую боль под ребрами, и иду к двери.

— Ешьте. Я пока займусь пристройкой.

Снаружи кладбище дышит ленивым зноем, роса поднимается с травы видимым паром. Солнце выползает из-за дворцового холма, дым из труб пачкает небо. В городе болтают, будто это

Много чего болтают в городе.

Город лжет самому себе, как влюбленный пьяница.

Я иду между надгробий, которые знаю лучше, чем лица прохожих. В грязи валяются безделушки, вытащенные мародерами из могил. Брошь с выковырянным камнем. Горсть стеклянных бусин, перепачканных землей.

Вот до чего мы докатились.

Теперь мы воруем у мертвецов.

Я сметаю мусор веткой — метлу-то тоже украли. Кому, к чертям, сдалась старая метла?

То, что осталось от вещей, я складываю в битый ящик. Не потому, что за ними придут, а просто кажется, что если оставить их в грязи, они утонут. Железо всегда тонет.

Как и горе.

Когда руки опускаются, я не мешаю им. Смотреть некому. Я сажусь на корточки между могил, упираясь локтями в колени, и позволяю подолу платья волочиться по земле. Внутри меня есть рана размером точь-в-точь с ладонь Дарона. Она ноет уже несколько недель.

Сегодня у этой боли выросли когти.

Я прижимаю лоб к ладоням и медленно выдыхаю, сдерживая рыдания. Если Дарон умрет… нет,когдаДарон умрет, смогу ли я когда-нибудь снова улыбнуться? Как это вообще возможно?

Свет меняется.

Скрип кожи по пыли.

Пульс бьет в горло, но я не вздрагиваю. Если это вор, пусть видит женщину, которая не знает страха.

— Долгая выдалась ночка, — говорит мужчина непринужденно. Голос кажется знакомым. — Смерть не давала вам скучать.

Я поднимаю голову…

…и хмурюсь.

Тот самый тип с Гаттер-лейн сидит на могильном камне напротив. Длинные ноги в кожаных штанах вытянуты, руки скрещены на груди, рукава с накрахмаленными оборками свисают поверх начищенного жилета. Черные кудри подстрижены обычно, но их блеск спорит с тусклостью окружающего мира.

— Опять ты, — говорю я без тени радушия. — Пришел украсть то, что осталось?

Глаза цвета лесного мха оценивают разбросанные побрякушки, покосившуюся пристройку и следы на земле.

— Я не промышляю кражей лопат.

— И каков же твой промысел? — я сажусь на пятки, уронив тяжелые руки между колен. — Если навязываться с разговорами к скучающим девушкам, советую сменить профессию.

Он издает короткий смешок и качает головой.

— Мое ремесло старо как само дыхание, — он обводит взглядом поле могил и встречается со мной глазами. Пауза затягивается. — Как и твое.

— Работа со смертью — это не ремесло. — Если ты стойкий и не блюешь от малейшего запаха, много ума не надо, чтобы вырыть яму и сбросить туда тело. — Это тяжелая лопата, которую тебе всовывают в руки, когда приходят волки.

— И ты несешь эту лопату… на удивление достойно.

— Хвалебные речи для покойников, — отрезаю я, отряхивая пальцы от пыли. — Побереги комплименты для некрологов, в них они нужнее.

Его губы изгибаются в улыбке настолько безупречной, что кажется заученной, издевательской.

— А что нужно живым?

— Хлеб, — я медленно поднимаюсь, потому что устала проигрывать в споре со своими же коленями. — И чтобы люди в нарядных жилетах поскорее высказывали то, зачем пришли.

— Что ж… — его лицо становится серьезным. — Я хочу дать тебе выбор.

Будто жизнь недостаточно жестока, мне только выбора не хватало.

— Удиви меня.

Короткий кивок.

— Прогони меня и смотри, как умирает твоя родня, пока гниль не добралась и до твоих глаз. Или… — его взгляд скользит к далекой крыше дворца и возвращается ко мне. — Помоги мне и пожертвуй собой, чтобы спасти тех, кто тебе дорог.

Я не вздрагиваю от слов о жертве. Я вздрагиваю от наглости слова«спасти»— самой нелепой иллюзии в мире, где каждый знает: лекарства от гнили нет. Нет никакой надежды.

— Вместе с выбором ты хлеба не прихватил? Так его было бы легче проглотить.

— Корону нужно кормить.

— Вот как? — я приподнимаю бровь. — Мне проводить тебя к лекарю ума? Вдруг у него пациент сбежал?

Он принимает издевку как хорошее вино, с удовольствием от того, что оно горчит.

— Дерзкая. Ему это понравится. Как и Короне.

— Слушай, я понятия не имею, о чем ты, но уверена: у Короны достаточно зубов, чтобы прокормиться самой.

— У короны нет зубов, — он поднимается с надгробия. — Они есть у короля. Пока еще.

Мой взгляд невольно тянется к далеким шпилям дворца, похожим на костлявые пальцы. «Правление Гнили» — так в городе называют время короля Каэля. Каждый год с его восшествия на престол становился лишь новым шагом в пучину мора.

— Так ты… вы из дворца. — Теперь это очевидно: и его здоровье, и плоть на костях. Там ведь не знают ни гнили, ни голода, верно? — Работаете на короля? Это и есть ваше древнее ремесло? Дергаете за ниточки, чтобы отвлечь народ от бездарности монарха?

Его челюсть на мгновение сжимается, желваки ходят под кожей, гладкой, как полированный камень.

— В точку.

— И кто же вы? — Одетый так, накормленный, уверенный в себе… он явно не последняя спица в колеснице. — Его… стюард?

Он на секунду медлит.

— Можно и так сказать.

— И что вам от меня нужно? — Слова звучат сухо, без дрожи. Даже дворцовые крысы никогда не спускаются в город, так с чего этот павлин вышагивает среди моих могил? Я ему не верю. — Что это значит? «Корону нужно кормить»?

— Королевство гниет, и люди гниют вместе с ним. Как и все остальное, превращая мир в бесконечное поле смерти, какого бытие еще не знало. — Его рот кривится в горькой усмешке, в уголках которой залегла усталость. — Это не прекратится. Пока не умрут все. Или пока корона на голове короля не получит то, чего требует проклятие.

— Проклятие? — одно это слово заставляет пустой желудок сжаться от скепсиса. — О чем вы?

— Корона дает власть носящему ее королю. Но цена этого… — он торжественно кивает, глядя на разорванную ленту, втоптанную в грязь. — Корона требует крови. Твоя кровь может подойти.

Моя кровь.

Я мысленно верчу в голове эту мысль, словно золотую монету, проверяя, нет ли на ней ржавчины. Кровь могильщицы, пахнущая щелоком3, речной водой и разложением. Конечно. Это ведь именно то, что спасет мир.

— Проклятий не существует. — Всего лишь суеверный бред, который бормочут в пустые кружки из-под эля. — Я никогда о таком не слышала. Даже от забулдыг в таверне.

— Потому что королевские семьи отлично умеют хранить тайны. И не зря, — он встречается со мной взглядом. Восходящее солнце выхватывает золотистые искры в его оливковых глазах. — Простой люд обожает сплетни. Сплетни порождают страх, а страх делает королей слишком смертными в глазах подданных. Этого нельзя допускать. Только кровным наследникам, жрецу и тем, кто отмывает пятна крови, дозволено знать истинную цену короны. Остальному миру спится

Я сглатываю ком, подступивший к горлу.

— Какая чушь.

— Король Меррик, отец Каэля, правил почти пять десятилетий, — голос его звучит теперь властно. — Пятьдесят лет богатых урожаев и льющегося рекой вина. Ты никогда не задумывалась, почему все три его королевы умерли?

Я лишь склоняю голову, пораженная нелепостью вопроса. Я даже не знала, что их было три.

— Ни единого раза.

Он усмехается, но в этом смехе нет веселья. Мужчина отворачивается, запуская пальцы в короткие черные кудри.

— Верно, — он поправляет волосы, но они тут же снова путаются. — Крестьяне не спрашивают, что творится во дворце. Они спрашивают, осталось ли у пекаря хоть немного хлеба.

— Забирайте свои сказки и убирайтесь с нашей земли, — выплевываю я. — Я не верю ни единому вашему слову.

— Вера — это лишь фонарь, — он наклоняется ко мне, слишком близко, воздух между нами холодеет. — Сумерки придут в любом случае.

Я смеюсь, я не из тех, кто дрожит молча, и поворачиваюсь к дому.

— Убирайтесь с могил, пока я вас в одной из них не закопала.

— Как угодно, — он поправляет белый шейный платок. — Если любопытство пересилит, найди меня после заката. В роще за кладбищем, — бросает он мне в спину. — Приходи одна. Без огня.

С порога нашего дома слышно, как отец жадно ловит воздух ртом. Дарон кашляет так, что трещат ребра. Я замираю в дверях с пустыми руками и оглядываюсь на безмолвное кладбище. За ним в мареве восходящего зноя плывут крыши дворца, похожие на костный мозг в кипящем бульоне.

Я ему не верю.

Но все равно начинаю отсчитывать часы до заката.

Глава третья

Элара



Вечерняя овсянка нам лжет. Она дымится так, будто сытная, и пахнет так, словно еще помнит молоко. Но молоко не бывает серым, и уж точно в нем не плавают черные песчинки, добавленные для веса.

Матушка ставит на стол две миски.

— Нужна третья, — я встаю со стула и поворачиваюсь в сторону постели Дарона. — Я приведу его.

— Не надо, — голос матери натянут, как тонкая нить.

— Ему нужно поесть, нужны силы. Нельзя раз за разом просыпать обед и надеяться…

— Элара! — мое имя обрывается резко, с хрустом сухих веток. — Дай ему отдохнуть.

Я оборачиваюсь. Резкое замечание задевает, и на мгновение я готова огрызнуться в ответ. Но тут замечаю влажный блеск на ее бледной щеке. Матушка быстро и украдкой смахивает слезу основанием ладони — так сильные женщины прячут горе.

Я сглатываю ком, возвращаюсь на стул и беру деревянную ложку, наблюдая, как мама наполняет две миски. Затем она замирает, так и не притронувшись к еде, с прямой, как копье, спиной и долго смотрит в свою тарелку.

— Дарон поест, когда проснется, — говорит она уже тише и пододвигает свою миску ко мне. — Отложи себе половину.

— Я не так уж голод…

— Отложи половину. — В ее словах не больше места для спора, чем в законе притяжения. — Сегодня нас только двое. Тебе нужны силы.

Я делю кашу и пододвигаю миску обратно. Матушка один раз кивает и поднимает ложку. Крыша над головой поскрипывает. В задней комнате кашляет отец, и ведро отзывается ему гулким эхом.

Я не отрываю взгляда от окна, чтобы глаза не скользнули к Дарону и не налились влагой. Солнце начало сползать за тис, по пути вымывая краски из мира. Кладбище превращается в чистый лист, строка за строкой.

В груди, где-то под ребрами, начинает стучать пульс, как крошечный барабан, отсчитывающий каждую невыносимую секунду. Если проклятие существует,хотя это бред,то откуда оно взялось? Кто наложил его на корону? Зачем? И если гниль исчезнет, стоит только «накормить» корону,что звучит совершенно нелепо,то почему король Каэль до сих пор этого не сделал? Он жесток? Или глуп?

Можно было спросить того незнакомца.

Следовало спросить… как и узнать его имя.

Вздохнув, я зачерпываю кашу, обжигая язык дымящимся месивом. В одном он был прав: дворец умеет хранить свои истории, так было всегда. Им по душе тихие залы, тихие люди. Рождения, коронации, наследники, похороны — вечно шепот, никаких четких слов. Таинство священных обрядов, как говорят жрецы.

Но сейчас это больше похоже на тайны…

— Мама, — зову я, не отворачиваясь от окна. — Что ты знаешь о дворце и короле Каэле?

Она издает звук, который может быть как смешком, так и стуком ложки о зубы.

— Нашла время для сплетен?

— Это не сплетни. Просто стало интересно.

— Когда-то он был добр, — она кивает, глядя в пар над миской. — Снизил городской налог в тот год, когда ячмень пожелтел. Открыл амбары, когда река поднялась до самой пристани. Мужчины не забывают королевскую доброту. Все остальное — забывают.

— А потом?

— Потом урожаи сократились вдвое, на пятый-то год. А затем еще вдвое. Хлеб стал непомерно дорогим. Крысы жирели на мертвецах, — она помешивает кашу, хотя в этом нет никакого смысла. — Может, и он жирел вместе с ними, прячась во дворце и не показывая брюхо голодающим. Возможно, во дворце теперь воняет так же, как у реки. — Ее рот кривится как тогда, когда она проталкивает иглу сквозь плотную ткань. — Какое дело женщине до того, почему протекает крыша? Она просто подставляет ведра.

— А что насчет отца Каэля?

— Король Меррик? — ее взгляд затуманивается, ложка замирает в воздухе. — Хорошие были времена. Бедняки не голодали. Праздники проводили на совесть. Даже если шел дождь, он шел прилично.

— А его королевы? — я стараюсь говорить ровно, с любопытством, но без лишнего нажима. — У него ведь их было много?

— Три, — матушка хмурится. — Или четыре. Жрецы так часто меняют песнопения, кто станет считать? Одна из них, кажется, королева Офелия, подарила ему наследника. Или та, что была до нее? — она качает головой. — Неважно. Истории меняются так же часто, как постельное белье. В отличие от савана.

— Как они умерли?

Она пожимает плечом.

— Роды, лихорадка, тоска. Одна оступилась на лестнице. Другая от непроходящего кашля. Смотря кого спросишь. Дворец причин не называет. Просто женщины умирают, и все тут. Элара, мне плевать, почему угасают королевы, пока печи горячи, а зимы терпимы.

— И ты никогда не задумывалась? — настаиваю я, прося ответов, надеясь найти хоть зацепку, подтверждающую слова незнакомца. Что проклятие реально. Что естьрешение. — Совсем никогда?

— Я задумывалась о том, простит ли мясник наш долг. А о дворцах, королевах или королях — нет.

Мягкий стук в окно.

Я оборачиваюсь.

Мотылек целует стекло, оставляя на нем пыльцу с крыльев.

После заката,говорил он.В роще за кладбищем. Приходи одна. Без огня.Какая разумная девушка отправится в ночь, да еще и на встречу с незнакомцем, не захватив фонарь?

— Что собираешься делать? — спрашивает матушка, когда я встаю.

Я несу миску и ложку к тазу для умывания.

— Пройдусь по округе. Посмотрю, не выронили ли воришки что-нибудь полезное, когда удирали.

— Не уходи далеко. Скоро стемнеет.

— Не уйду.

Она слышит, но не верит. Матушка сцепляет руки на колене так сильно, что костяшки белеют.

— Не пытайся быть храброй.

— Даже не знаю, как это.

Глава четвертая

Элара



Когда я выхожу на улицу и беру хорошую лампу, небо уже налилось сливовым. Аккуратно подрезаю фитиль. Масло нынче дорогое, но жизнь дороже, не хотелось бы получить нож в бок от какого-нибудь безумца, которого я не замечу в темноте. Из старого ведра для дойки я выуживаю ржавый нож и затыкаю его за пояс скорее ради приятной тяжести, чем в надежде, что им можно кого-то убить.

Кладбище погружается в ночь. Имена на надгробиях то тонут в тени, то выплывают на свет, растягиваясь и сужаясь под лучами лампы. Я пробираюсь между камнями, держа фонарь низко, так что пятно света дрожит у самых сапог. Мотыльки летят на верную смерть, оставляя на стекле кружево крыльев и преследуя меня до самой кромки леса.

Там, где ограда переходит в заросли ежевики, дороги нет. Лишь намеки на то, что здесь кто-то бывал: мальчишки, спорившие на слабо, мужчины, зашедшие справить нужду, или влюбленные, решившие погубить друг друга в нежности. Я поднимаю лампу выше, и деревья отвечают, смыкаясь теснее, над головой шелестит листва.

—После заката,говорил он, — проворчала я. — Конечно, его здесь нет. Мужчинам, которые говорят загадками, нельзя доверять… вообще что-либо, тем более пунктуальности.

Скользкая от прелых листьев земля уходит под уклон. Лампа теперь отбрасывает больше теней, чем дает утешения. Внезапно воздух становится холодным.

— Ладно! — кричу я. — Стюард? Дворцовая крыса? Красивый жилет? Если вы вытащили меня сюда, чтобы прирезать в романтической обстановке, я выставлю счет…

Чья-то ладонь зажимает мне рот.

Другая рука мертвой хваткой цепляется в запястье.

— Да ослепят тебя святые, — зло шипит мужчина мне в висок, опасно близко. — Я же просил, никакого света! Сказал же, в сумерках. А не с маяком.

Он убирает руку от моего рта. Дыхание касается щеки, незнакомец вырывает лампу из моих пальцев. Пламя взметнулось, словно готовясь к драке, но тут же с тихим хлопком погасло. Тьма захлопнулась, как ловушка.

Я больше ничего не вижу.

От представления самого худшего сердце бешено заколотилось.

— Я предпочитаю видеть нож, направленный мне в живот, — я с силой толкаю его в твердую, как железная плита, грудь. — Или вам больше нравится, когда женщины сами натыкаются на ваш нож, чтобы вы могли почувствовать себя галантным, подхватив их на сталь?

— Если бы я хотел от тебя избавиться, — бормочет он тихо и яростно, отшвыривая мою лампу в кусты, — ты бы уже очнулась в камере, где на двери даже имя твое написали бы с ошибкой.

— О, какой важный человек, — огрызаюсь я. Если я перестану спорить, то замечу, что мы все еще стоим так близко, что делим одно сердцебиение на двоих. — Если вы ждали, что я приду как послушная дурочка, то, возможно, выбрали не ту девушку.

— Я выбрал именно ту, — отрезает он. — Ты ведь все-таки пришла.

Он шевельнулся, задев меня плечом. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, я увидела четкую линию его скул в считаных дюймах от своего лица. Сквозь полог из тысяч шелестящих листьев просачиваются бледные нити лунного света, подчеркивая изгиб темных бровей и тонкую тень над полными губами. Раздражающе красив.

— Не слишком-то наслаждайтесь моментом, — бурчу я, и это напускная бравада, прикрытая остроумием. — Я пришла за ответами. И еще ничего не решила.

Он раздраженно вздыхает.

— Что ж, Элара. Хорошо, ответы…

— Перестаньте произносить мое имя так, будто имеете на это право только потому, что услышали, как мама шипела его в доме на Гаттер-лейн, — в голосе прорезается злость. — Как вас зовут-то?

Он помедлил самую малость.

— Просто Вейл4.

— Это место, а не имя.

Он лишь пожимает плечом, ничуть не смутившись.

— Ладно, Вейл, — скрещиваю руки на груди. — Откуда взялась эта проклятая Корона?

Он цокнул языком.

— Она от Смерти.

Смех подкатил к горлу, но замер, не найдя выхода.

—От Смерти,— ровно повторяю я. — И что это значит? Могильная грязь однажды утром взобралась на трон?

— Именно от Смерти, — говорит он, и в его голосе это слово звучит весомо, как удар колокола. — Давным-давно один король обманул его.

— Его? — смотрю на Вейла. — Смерть — это не кто-то. Это болезнь и гниль, отпевание и лопата.

— А жизнь — это рождение и дыхание, молитва и чудо, — он даже не вздрагивает. — Язык лукав. Смерть — это мужчина, и он ведет дела как мужчина: заводит гроссбухи, чтит долги, забирает причитающееся. А причитается ему кровь.

Когда ветер завывает в кронах деревьев, Вейл поднимает взгляд и увлекает нас обоих глубже в тень под ветвями, направляя меня рукой за талию. Прикосновение теплое, точное. И невыносимо нежное.

— И как он обманул Смерть? — выдыхаю я раздраженно.

— Сейчас это едва ли имеет значение, если только ты не пришла за уроками истории.

— Допустим, — протягиваю я. — Допустим, Смерть — это мужчина, и какой-то король его обманул. При чем тут Корона?

— Давным-давно, — начинает Вейл, — король потребовал корону, которая даровала бы все милости, о которых молят жадные люди: процветание королевству, здоровье ему самому и защиту его власти.

— Защиту власти?

— Если не считать того, что песок жизни для них рано или поздно иссякнет5, наши короли не могут умереть. Ни от хвори, ни от болезни, ни от ран. Пока они носят корону, которая буквально прирастает к черепу, если только они сами не решат ее снять.

— И Смерть просто так отдал такую корону? — спрашиваю я прежде, чем успеваю себя остановить.

— Смерть не нарушает закон, — тихо отвечает Вейл. — Но он и не прощает того, во что ему обошлось ее создание. Он вырвал струну из своего сердца и обвил ее золотом. Эта струна до сих пор внутри обруча, гудит, как оголенный нерв. Корона исполняет желания, но сердечная струна требует крови примерно каждые пятнадцать лет.

— И что тогда?

— Тогда ее нужно накормить, — его дыхание касается волос у моего уха. — Накормить женой короля — королевой. Ее жизнь должна влиться в золото, чтобы утихомирить струну.

— А если нет?

— Болезнь. Гниль, — он взмахивает рукой, указывая в ночную черноту. — Смерть.

Я чувствую привкус тревоги и той самой лживой овсянки.

— И ты ждешь, что я в это поверю? Что Смерть из плоти и крови, не меньше, выпотрошил себя, как арфу?

— Верь или нет. Суть дела не меняется от того, принимают ее крестьяне или нет.

— Нелепица. — А что, если нет? Что, если это правда и гнили можно положить конец? Шанс для отца и Дарона поправиться. Жить! — Хорошо, — осторожно говорю я. — Допустим, я тебе верю. Почему тогда король Каэль не «накормил» ее? Если все так просто? Женись на девушке, пусти ей кровь, принеси жертву. Почему не было свадьбы? Почему не было похорон?

— Потому что наш король — эгоист, — последнее слово звучит остро, как бритва. — Он думает, что если отвергнет корону, отвергнет кровь, то изморит проклятие голодом. Разрушит его.

— А вдруг он прав? — слова вылетают слишком быстро, слишком защитно, будто я уже приняла сторону короля, даже не до конца веря в эту историю. — Вдруг это сработает? Вдруг проклятие рассыплется, и мы все будем танцевать с полными животами и тяжелыми кошельками?

— Тогда, пока вы этого дождетесь, вы похороните половину королевства, — голос Вейла слишком спокойный, слишком уверенный. — Если оно вообще разрушится. А этого не случится.

— Говоришь как человек, который знает финал каждой истории.

— Я знаю финал истории твоего брата, — его слова остры, как лезвие, прижатое к кровоточащей ране. — Как думаешь, сколько ему осталось? Хватит ли времени королю, чтобы обречь на смерть сотни,тысячилюдей… когда достаточно лишь одной жизни?

Горло перехватывает от слез, которые я сглатывала раньше. Ненавижу, что он знает мою самую большую боль. Ненавижу, что он тычет туда пальцем, ковыряясь в моем горе.

Глубоко вздохнув, я прокручиваю его рассказ в голове, как кусок веревки, проверяя на прочность. Если она выдержит, своей жизнью я могу окупить жизни отца и Дарона. Если порвется, ничего не изменится, кроме способа моей смерти — быстро во дворце вместо медленного угасания здесь.

— Если эта штука со струной реальна, то одна жизнь спасает всех остальных. Одна, — я поднимаю палец, который, к счастью, в темноте не виден. — В обмен на мою семью.

— Целое королевство, — говорит он с почтением, которое не совсем вяжется с отсутствием героизма в моей крови. — Что такое одна жизнь в сравнении с целым королевством Иссория?

— Это моя жизнь. Так что уж прости, если я поспорю о весомости.

— Спорь, — разрешает он. — Но спорь с цифрами, а не с историей. Сколько домов на этой неделе варили суп на грязной воде? Спроси дочь могильщика, сколько личинок помещается во рту у женщины.

—Ядочь могильщика.

— Знаю, — тихо отвечает он. — Поэтому я и просил прийтитебя.

Я сглотнула сухой ком гнева. Гнева от того, что могла бы спасти стольких людей раньше. Гнева от того, что в итоге могу не спасти никого.

— Допустим, я дура и сделаю то, что ты просишь, — говорю я. — Король еще ни на ком не женился. С чего бы ему начинать с меня? С крестьянки, копающей могилы.

— С того, что… — его взгляд скользит к моим губам, и это совсем не должно вызывать то странное чувство в животе. — В тебе есть то, чего не было у другой.

Слова, от которых любая другая девушка засияла бы, если бы не мое чутье, зацепившееся за это«другая».

— Ты уже пробовал это раньше? Пытался женить его на ком-то? Чтобы насытить проклятие?

— Однажды. Очевидно, безуспешно.

— Почему? Что такого сложного в том, чтобы убить девчонку, когда их каждое утро полно в канавах?

— Потому что любовь — штука хлопотная, — он пожимает плечами, серебряные нити вышивки на дорогом жилете поблескивают в темноте. — Его сердце должно болеть, когда он приносит королеву в жертву, Корона не примет меньшего. Но он надежно охраняет свое сердце и ни для кого его не открывает.

— Любовь? — я едва дышу. — Ты ждешь, что я явлюсь во дворец и… что? Заставлю короля влюбиться в меня? К какому сроку? К ужину? Я понятия не имею о… — слово застревает в горле, нелепое и огромное. — Любви.

— Ты знаешь больше, чем думаешь, — в темноте он касается моей челюсти тыльной стороной пальцев — легкое прикосновение, чтобы напомнить моей коже, как мы близки. — Ты отказываешься от платы, чтобы мальчишка прожил еще день. Ты держишь ведро отца твердыми руками. Ты шутишь для брата, чтобы гниль в его легких звучала как смех.

— А ты неплохо следил за мной из теней. — Осознание этого заставляет меня на миг оцепенеть. — Я бы сказала, что то, что ты делаешь, — государственная измена, заговор за спиной короля. Если король Каэль не может тебе доверять, то с чего бы мне? Какая тебе от этого выгода?

— Ты имеешь в виду, помимо того, что мне не придется вдыхать вонь разложения, куда бы я ни пошел? — он выгибает бровь. — Пусть мой вид не вводит тебя в заблуждение: я страдаю от этого проклятия так же, как и все остальные.

— Ну,тывыглядишь весьма здоровым. Сытым. Ухоженным. — Я в шутку раздуваю ноздри, и в нос тут же ударяет его аромат гвоздики и росы. — Оскорбительно чистым.

— На рассвете у восточного моста тебя будет ждать карета, — говорит он. — Она отвезет тебя во дворец, где ты займешь место сиделки. Все уже устроено.

— Сиделки? Сидеть, смотреть за садом?

Он позволил себе закатить глаза.

— За королем.

— Я буду причесывать его, помогать натягивать штаны, застегивать пуговицы на рубашках?

Вейл неопределенно качает головой, словно не зная, как ответить, но в итоге кивает.

— В том числе.

— До сих пор я ухаживала только за трупами.

В его груди зарождается странный звук, похожий на подавленный смех. Он разворачивается, собираясь уходить.

— На рассвете, Элара. Заверь семью, что во время твоего отсутствия им будут присылать монеты и хлеб.

— Стой! — я хватаю его за плечо, достаточно крепко, надеясь, что не выгляжу так, будто мне жизненно важен ответ, но… — Что во мне есть такого, чего не было у другой?

Его губы оказываются так близко, что я чувствую форму слов раньше, чем слышу их:

— Сама увидишь.

Глава пятая

Элара



Карета ждет там, где восточный мост прогибается над рекой.

Я стою, положив руку на защелку, и оглядываюсь.

Наш дом вдали кажется совсем крошечным, как зверек, что сжимается перед хищником. Матушки в дверях нет. Нет, она стоит у плиты и делает вид, будто я не объявляла о своем уходе на работу во дворец.

Было бы ложью сказать, что у меня не разрывается сердце от мысли, что я оставляю их. И оправданий у меня немного, кроме монет, нужных на бесполезные лекарства и еще более бесполезных лекарей. Несправедливо, что сегодня я буду спать на накрахмаленном белье с набитым хлебом животом, пока моя семья ложится вместе с крысами, а их желудки сводит от голода.

Я забираюсь в карету.

Внутри сидит Вейл. На нем та же одежда, что и… ну, всегда: чистые сапоги для полов получше этих, добротный жилет, к которому не липнет грязь, и белое жабо у горла — яркое, как голубь, которого слишком сильно сжали в руках.

Он хлопает по сиденью рядом с собой.

— Закрой дверь.

Я повинуюсь. Кучер щелкает языком, и карета дергается. Занавески вздрагивают и замирают.

Вейл наклоняется, разматывает завязку на ближайшей шторке и задергивает ее.

— Для приватности.

— Это ради чего? — я устраиваюсь так, что наши колени соприкасаются, в карете поскупились на свободное место. — Для уроков по разгадыванию загадок или чтобы шепотом обсуждать государственную измену?

— Ради твоего обучения, — отвечает он. — И потому что мне не нравится, как свет выставляет меня напоказ, когда я теряю бдительность.

Самовлюбленный павлин.

— Это шутка?

— Почти.

Колеса влетают в выбоину, в которой можно было бы похоронить ребенка. Я подпрыгиваю и хватаюсь за карниз для штор. Рука Вейла ложится мне на колено — придерживает, поддерживает, слишком теплая. Он не убирает ее, пока дорога не становится менее жуткой, а потом отнимает руку и потирает пальцы, будто прикоснулся к грязи.

— Во-первых, — говорит он деловито, — ты не будешь его жалеть.

— Жалеть его? — переспрашиваю я. — С чего бы? Из-за его упрямства я потеряла соседей, которых знала, и родственников, с которыми даже не успела познакомиться.

Но ведь это не совсем правда, так? Король пытается разрушить проклятие. Я просто не знаю, глупо это, доблестно или и то, и другое сразу.

— Во-вторых, и это, пожалуй, важнее, — Вейл усаживается чуть боком, его бедро прижимается к моему так, как позволяют себе люди в поездке, когда делают вид, будто не касаются друг друга. — Дыши со мной. Глубоко. Грудью.

— Прошу прощения?

— Элара…

— Вейл, — я улыбаюсь, слишком сильно обнажая зубы. — Хочешь, чтобы мы с тобой пыхтели в запертой коробке на рассвете? Сначала хотя бы накорми меня ужином.

— Мисс? — доносится голос кучера из окнавместес цокотом копыт. — С вами все в порядке?

Я на мгновение закусываю щеку изнутри, а потом кричу:

— Просто компания скучная!

— Дыши, — повторяет Вейл, серьезно и очень терпеливо. Он касается двумя пальцами мягкого места прямо под ребрами. — Не здесь, — перемещает руку выше, кладет ладонь на грудину. — Здесь. Тише. Наполняй верхушки легких. Глубже. Меньше… — он бросает взгляд на мое горло, — меньше виноватых ноток.

— Я никогда не извиняюсь.

Но я делаю, как он просит, потому что карета тесная, и моя бравада не может выпрямиться здесь в полный рост, не ударившись головой.

— Зачем нам это?

— Так король заметит, что ты не задыхаешься от страха, — говорит он. — Что ты не вздрагиваешь.

— Перед его… авторитетом?

— Именно, — бормочет он, убирая руку. — Он позорно труден в общении, отвергает любую предложенную помощь. Когда будешь говорить с ним, никогда не говори, что хочешь помочь. Нет. Ты хочешь… ты хочешь…остаться.

— Помощь делает мужчин слабее. — Матушка говорила мне это сотню раз, когда отец не позволял ей подержать ведро. — Слово «остаться» заставляет их чувствовать себя…

— Нужными, — заканчивает он. — Он давно не чувствовал себя нужным.

— Трудно поверить, — я фыркаю. — Гниющее королевство или нет, он все еще король. Наверняка девушки в очередь выстраиваются на дворцовом гравии ради шанса обменять свои спелые сливки на картошку.

Его челюсти сжимаются.

— Власть заставляет сердце биться чаще далеко не у каждого, как обещают в песнях.

Дорога делает глубокий вдох и выдыхает, раскачивая нас. Мимо узкой полоски света, где занавеска неплотно прилегает к раме, проносится деревня: черные окна, коза на крыльце, жующая тряпку, словно сено, двое мальчишек, играющих в кости зубами.

Из дверного проема выскакивает женщина, ее худые ноги бледными вспышками мелькают в дорожной пыли. Она бежит за каретой, протянув руки, будто воздух может уронить в них хлеб, если только потянуться подальше. Я смотрю, как она превращается в точку, и прикусываю язык — какой смысл королю морить проклятие голодом, если первым делом оно морит нас? Может, он простоэгоист.

— Там будет прислуга, — говорит Вейл спустя время. — Немного. Разумные ушли, когда появился запах.

— Запах?

— Уксус, мирра и все в таком роде, — он пренебрежительно отмахивается. — Чтобы отогнать гниль.

— Как мне его называть? Король?

— Ваше Величество, пока он сам не разрешит иначе, — говорит Вейл. — В идеале он должензабыватьсобственное имя, когда говорит с тобой.

— Ты хочешь, чтобы я с ним кокетничала.

— Я хочу, чтобы ты была собой, — он наклоняет голову. — Высказывай свое мнение так, как ты умеешь. Будь резкой, не приукрашивай. Не кланяйся слишком низко.

— Я и не собиралась бросаться в пол. Я делаю это только перед смертью и разлитым супом.

В его оливковых глазах на миг вспыхивает странная сосредоточенность, но он тут же встряхивает головой.

— Никаких цветов. Никогда.

— Какая трагедия. На фоне лилий я выгляжу великолепно.

— Никогда не открывай шторы, — он переводит взгляд на щель, где утреннее солнце безуспешно борется с серым маревом, нависшим над округой. — Свет бывает безжалостен.

— Почему бы просто не сказать, что король уродлив?

То, что Вейл меня не поправляет, лишь подтверждает догадки о том, что поколения королевского инцеста могут сотворить с лицом.

— И как мне заставить его принести меня в жертву? Попытка влюбить его в себя кажется довольно противоречивой затеей.

— Мы разберемся с этим, когда придет время. Поначалу его нежелание брать королеву было чистым упрямством. — Вейл проводит большим пальцем по нижней губе, на мгновение погрузившись в свои мысли. — Но та решимость разрушить проклятие, что появилась у него в последний год…

Последний год? Это же совсем недавно.

— Ты знаешь, откуда это взялось? — спрашиваю я. — Идея разрушить проклятие?

— Полагаю, это был лихорадочный бред. — Взгляд Вейла в полумраке невозможно прочесть. — Он не говорит, а я не нашел ни записей, ни свидетелей чего-либо, что указывало бы на иное.

— Что ж, отличный список качеств для любовника. Судя по описанию, король так же приятен и общителен, как дикобраз, которым решили подтереться после гороховой похлебки. И ты хочешь, чтобы я его соблазнила? Привязала к своей душе? С моими длинными тусклыми волосами? С самыми заурядными карими глазами? При том, что я понятия не имею о тех немногих женских чарах, которыми обладаю. — Для убедительности я вытягиваю руки перед собой. — Я дочь могильщика.

Он изучает мои мозолистые, привыкшие к труду ладони, и берет одну из них. Поворачивает ее, находя большим пальцем центр, будто собирается вложить туда монету. Вместо этого он описывает там маленькие круги, так нежно, что к моей шее приливает жар, а я изо всех сил хочу притвориться, что тот лишь от гнева.

— Никогда не тянись к нему первой, ты позволишь ему потянуться самому. Если он отступает, ты остаешься на месте, не преследуешь, — он придвигается ближе, наши колени снова соприкасаются. — В этом и заключается соблазн.

— А слова, — я отдергиваю руку, потому что, если он продолжит ее ласкать, в карете кончится воздух от того, как часто я дышу. — Что мне говорить?

— Ничего слащавого, — говорит Вейл. — Он услышит в этом насмешку. Ничего жестокого, он и так большую часть времени жесток к себе, — он наклоняет голову, изучая мой рот, словно мастер, измеряющий шов. — Пусть он услышит, что он хороший.

— Хороший, — повторяю я. — В смысле… «вы так хорошо справляетесь, Ваше Величество»?

— В том смысле, что ты его не боишься, — уточняет он, и слова тяжело и уверенно повисают между нами.

Карета влетает в колдобину, которая могла бы стать могилой, и я валюсь вперед. Вейл ловит меня за талию, придерживая одной рукой за поясницу, а другой подхватывая за руку. Занавески хлопают по окнам и затихают. Его дыхание совсем рядом.

— Видишь? — шепчет он. — Позволь человеку потянуться. И он это сделает.

— Я тебя ненавижу, — говорю я, лишь бы выплеснуть этот проклятый жар, застрявший под воротником.

— Отлично, — Вейл усаживает меня обратно, но на этот раз садится подальше. — Ненависть — это четкая линия. Любовь — сплошные пятна.

— О, в пятнах я разбираюсь. — от небрежного тона ко мне возвращаются остатки смелости, которая сейчас так необходима. — Похоже, ты все продумал.

— На самом деле нет. — Вытянув длинные ноги настолько, насколько позволяет салон, а позволяет тот немного, он закидывает одну на другую. — Как я уже сказал, любовь — штука хлопотная. Во многом придется импровизировать, когда мы приблизимся к цели.

Мы продолжаем грохотать по дороге. Наступает полдень. Проходит. Кучер один раз останавливается напоить лошадей. Вейл остается внутри с задернутыми шторами и протягивает мне горбушку хлеба и кусок твердого сыра из маленького полотняного мешочка, будто я на пикнике, а не еду навстречу собственной смерти.

Если у меня получится.

А у меня должно получиться. И быстро.

— Не забудь про монеты для моей матери, — говорю я, пережевывая пищу, о которую кто-то другой сломал бы зубы. — И про хлеб.

— Даю слово, — отвечает он. — Кто-нибудь постучит к ней и передаст. Могут сказать, что тебе нравится во дворце, если ей нужно, чтобы история была красивой.

— Ей не нужна красота, — отвечаю я, и старая боль, по размеру с ладонь Дарона, вновь напоминает о себе. — Ей нужна еда.

— Она у нее будет, — говорит он, и, несмотря на обычную многословность, эту фразу он не превращает в загадку.

К тому времени, когда свет за шторами становится угрюмым, мои кости уже наизусть выучили каждую колдобину на этой дороге. Карета замедляется, потом еще сильнее, пока не переходит на осторожный темп, словно человек, старающийся не разбудить собаку.

— Смотри, — Вейл двумя пальцами отодвигает занавеску, ровно настолько, чтобы впустить внутрь полоску раннего вечера.

Уродливый и болезненный на вид, совсем не такой, каким я видела его из дома, дворец вырастает из холма. Крыши из осыпающегося сланца цвета мокрых воронов, окна взирают на мир сквозь паутину и трещины. Никаких знамен. Камень вокруг служебного входа покрыт черной сыпью там, где когда-то плевались дымом факелы. В воздухе пахнет уксусом, салом и застоявшейся водой.

— Вблизи он совсем не радует глаз. — Неожиданно, хотя в этом есть смысл. Нет денег — нет налогов. — Грустно.

— Он именно такой, какой есть, и не лучше, — говорит Вейл, когда мы останавливаемся у низких ворот. Двое мальчишек с фонарями стоят плечом к плечу, оба худые, как колышки в заборе. Карета замирает. — Лишь немногим душам во дворце известно о силе, которой обладает Корона. Еще меньше тех, кто знает ее цену. С королем притворяйся, что ты из последних, иначе он может что-то заподозрить.

— Логично.

— Ты не будешь говорить обо мне. Ни с кем.

Я хмурюсь.

— Почему?

— Чем меньше вещей нас связывает, тем безопаснее, — отвечает он. — Я действую в тени. Если бы королевство узнало, что не король поддерживает в них жизнь, пусть даже едва-едва, он стал бы тем, в чем его и так подозревает каждый голодающий.

— Некомпетентным? Тем, кого пора свергнуть?

Уголок его рта дергается.

— Наш король следит за тем, чтобы я не получал признания, потому что признание перерастает в преданность, а преданность — во власть. Но не заблуждайся, он терпит мою работу лишь до тех пор, пока я остаюсь невидимым.

— А если мне нужно будет тебя найти?

— Я сам тебя найду, — его брови приподнимаются. — Ты поняла?

Это не вопрос о понимании. Это требование молчаливой покорности.

— Я простая, — говорю я, — но не тупая.

Кучер с кряхтением слезает и стучит по дверце рукояткой хлыста. За ним, там, где дворцовый камень встречается с грубым дубом, открывается дверь для слуг. Оттуда выходит, как я полагаю, главная управляющая.

Я ожидала накрахмаленного льна, чистых туфель. Хотя бы видимости порядка.

Вместо этого я вижу женщину, которая так часто крахмалила одно и то же черное платье, что оно пошло белыми трещинами по швам. Кожа на ее виске блестит от влаги, название которой я боюсь произносить, а чепец грязно-серого цвета.

Как и те немногие пальцы, что у нее остались.

Внезапная волна дурноты накатывает на меня, топя храбрость в нарастающем ужасе. Они бы никогда не наняли

Если только она уже не здесь…

— Сиделка? — улыбка женщины напоминает след от ножа, она открывает дверцу кареты. — Наконец-то. Иди же сюда.

Я едва помню, что у меня есть ноги. И все же я как-то собираю свои коричневые хлопковые юбки, спускаюсь на камни и уставляюсь на жирную, блестящую пустулу над правой бровью женщины. Внутри нее что-то шевелится.

Личинки.

За моей спиной щелкают вожжи.

— Монеты! — Я быстро оборачиваюсь к карете, к рассказчику, который заманил меня в очередную могилу. — Для моей семьи. Сегод…

Карета с жадным рывком срывается с места. Занавеска один раз вздрагивает, ровно настолько, чтобы я успела заметить темный силуэт рукава внутри. И вот карета уже скользит по дорожке, исчезая в дымке.

Я проглатываю любое проклятие, которое матушка бы мне не простила, и дышу, справляясь со страхом.

Дыши. Глубоко.

Еще раз. Глубже.

Дворец тоже гниет. Ну и что?

Буду чувствовать себя как дома.

Я поворачиваюсь к женщине.

— Элара. Меня зовут Элара.

— Можешь называть меня мисс Хэмпшир, — она тянется ко мне обрубками вместо пальцев. — Пойдем же в твои покои, девочка. Я покажу дорогу.

Ее ладонь теплая, влажная.

Отсутствующие пальцы образуют для моей руки ложе, из которого я не могу вырваться, не оскорбив предложенную доброту. Я считаю: один, два, нет, нет, три. Пальцев меньше, чем у моего брата.

Я позволяю этому подобию руки вести меня по истекающему болезнью и смертью камню, убеждая себя, что это не дурное предзнаменование.

Глава шестая

Элара



Серое платье, которое мне выдали, больше походит на саван.

Тихая девушка принесла его еще до рассвета, шаль закрывала половину ее лица, скрывая сыпь красных волдырей на щеке. Она не проронила ни слова. Просто положила сложенную серую ткань на мою койку, коротко присела в поклоне и скрылась, оставив в воздухе едкий запах щелока.

Я натянула платье. Оно чистое, и от этого здесь, в месте, которое источает гниль с тем же рвением, что и городские бордели, становится совсем не по себе. Подол перешивали и отпускали снова и снова. Завязки фартука дважды оборачиваются вокруг талии. Я убираю волосы в простой пучок, и уходит целая вечность, прежде чем он начинает выглядеть пристойно.

Стук в дверь.

— Девочка.

Мисс Хэмпшир.

Я открываю дверь.

Она смерила меня долгим взглядом. От нее слабо пахнет уксусом и той мертвечиной, которую уксус скрыть не в силах.

— Ты готова, дитя?

Я киваю.

Еще мгновение она изучает меня, но в конце концов тоже кивает.

— Иди за мной.

Она не столько обращается ко мне, сколько бросает слова в пустоту коридора, увлекая меня вглубь дворца. Теперь это уже не здание, а просто болезнь, у которой есть комнаты.

Камыш на полу вдоль стен буреет и гниет. Под оконными щелями расставлены чаши с чем-то едким — жалкая попытка очистить воздух. С гобеленов на бесполезных святых взирают нимбы плесени. Мимо проскальзывает мальчишка с фонарем, его левый глаз затянут белесой пеленой.

Мисс Хэмпшир идет так, будто напрочь забыла, каково это — стоять на месте. Когда она говорит, то постукивает изувеченной рукой по другой, и эти обрубки пальцев работают словно метроном.

— Пойдешь, когда позовут, и уйдешь, когда велят. — Тук. — Никакого лишнего шума. Не смей разговаривать сама с собой. —Тук. — Никаких цветов. Никогда не открывай шторы, — она бросает на меня быстрый взгляд, проверяя, усвоила ли я урок.Тук. — И следи за тем, с кем болтаешь. Дорогое сукно еще не означает чистых намерений.

Возможно, она намекает на Вейла, так что я киваю, но без того рвения, которое выдало бы сообщницу.

— Да, мисс Хэмпшир.

— Чаще всего наш король отказывается от еды, — она выдает это как факт, а не как вопиющее безумие. — Если так случится, доложи служанкам, чтобы они распорядились отправить обед в ближайший приют. Такова его воля.

Ковровая дорожка цепляет мой носок, будто спрашивая, не ослышалась ли я. Ноги сами замедляют ход. Серьезно? Я шла сюда, готовая ненавидеть обжору с жирными губами и крошками в бороде, пока город обгладывает кости. А вместо этого недоеденные обеды уходят голодным сиротам?Правда?

— Живее, — понукает мисс Хэмпшир, подталкивая меня в локоть своей культей прежде, чем я успеваю обдумать услышанное.

Мы проходим мимо каморок слуг, где в горшках плещется то, что уже не лезет в миски. Где мужчины с повязками на лицах сидят и смотрят в стены.

Гаттер-лейн. Потная аллея6.

Все это здесь.

Только с камнем вместо грязи.

Мы сворачиваем в коридор, где еще холоднее, а свет словно боится стен. Справа возвышаются двойные двери: высокие, изящные, с потускневшими от долгого бездействия латунными ручками. Мисс Хэмпшир даже не смотрит в их сторону.

— Масла, — она кивает на узкий стол, прибитый к стене под поникшим знаменем. В ряд стоят бутылочки из темного стекла, к горлышку каждой привязан лоскут пергамента. Почерк аккуратный, но какой-то усталый.

— Камфора, когда у него ноют суставы, — отчеканивает она. — Мирра для… ну, ты наверняка знаешь, для чего нужна мирра.

— Чтобы остановить гниение, — отвечаю я, хотя на языке вертелось: «чтобыделать вид,будто мы можем его остановить».

Мисс Хэмпшир довольно улыбается, обнажая отсутствие половины зубов, оставшиеся уже позеленели, ожидая той же участи.

— И еще сосновая смола…

— Сосновая смола? — я насторожилась. — Разве ее не используют только для того, чтобы стягивать рваные раны?

— Великолепно! — она слишком уж поспешно кивает. — Девушка, писавшая твою рекомендацию, не соврала: ты и правда знаешь свое дело.

Должно быть, это очередная ложь Вейла, чтобы пристроить меня сюда. Становится ясно, что я не единственная его подельница в этих стенах.

— Как любезно с ее стороны.

— Читай этикетки, — обрубком пальца она указывает на конец ряда. — Никакого экстракта роз. Он ненавидит этот запах.

Она останавливается у низкой двери, обитой железом, краска на которой вздулась пузырями от пожара, который так и не разгорелся.

— Тебе, разумеется, рассказали о… — она поворачивается и снова осматривает меня, будто за время пути по коридору у меня могли вырасти новые конечности. — Об… исцеляющей силе Короны?

Видимо, это и есть та часть про «здоровье», о которой упоминал Вейл.

— Да, мисс Хэмпшир.

— Наказание за сплетни о королевской семье, за разглашение того, что происходит в этих стенах — смерть под плетьми. Убьют и тебя, и всех твоих родственников, и каждого, кого ты успеешь заразить своими речами. Так было всегда, — она приподнимает бровь, и гнойник над ней натягивается

— Я понимаю, — говорю я, но под ее взглядом вынуждена добавить: — Совершенно.

Она удовлетворенно хмыкает и наклоняется ближе.

— Простому люду ни к чему знать природу королевских недугов. Чернь только и умеет, что сочинять песни да молитвы, вмешиваясь в то, что им не под силу исправить.

Она открывает дверь и жестом приглашает меня войти.

Покои за дверью совсем не кажутся величественными.

Ни капли.

Длинный зал, разделенный на тесные закутки ширмами и панелями. Окна завешены слоями ткани, которая когда-то претендовала на белизну, но сдалась. Пахнет так, будто труп дважды разогрели на солнце. Короткие и широкие свечи расставлены кучками: их дым стелется низко и затухает прежде, чем успевает превратиться в копоть.

И он.

Сначала я вижу лишь силуэт. Мужчина на низкой кушетке за двумя ширмами — резной деревянной и марлевой. Зачем? Он не может болеть гнилью. Не король. Не с этой короной.

Мисс Хэмпшир проходит вперед и кланяется, не в пол, а лишь головой.

— Ваше Величество. Прибыла новая сиделка.

Он шевелится.

Голос звучит глухо, хрипло, будто старые жернова на мельнице.

— Прочь ее.

В его словах нет жестокости, только безмерная усталость.

— Ваше Величество, — мисс Хэмпшир откашливается и добавляет мягче: — она проделала долгий путь. И у нее лучшие рекомендации.

— Я приму ее, — спустя время отзывается он. — А потом прочь.

Мисс Хэмпшир, не оборачиваясь, делает мне знак рукой.

Я выхожу вперед.

От марли несет гноем, а узор из тюльпанов расплывается перед глазами, когда я подхожу почти вплотную. Я останавливаюсь там, где велит край ширмы, и склоняю голову.

— Ваше Величество, — мой голос звучит ровно и низко. Никакой приторности. Я репетировала это все утро.

Между нами повисает тишина, а потом он говорит:

— Посмотри на меня.

Я поднимаю глаза…

…и сердце уходит в пятки.

Я видела гниль. Видела людей, захлебывающихся собственными легкими, съеденных изнутри женщин, мальчишек, чьи лица наполовину истлели, обнажив кости в жутком подобии улыбки.

Но я никогда не виделатакого. Не у живого человека.

Вздрогнув, я подавляю рвотный позыв.

Лицо короля — это карта битв, в которых нет победителей. Целые провинции его плоти сшиты в границы, а затем разорваны вновь. Корона сидит на голове тусклым обручем, и там, где металл касается кожи, плоть кажется неестественно розовой и нежной, будто она вечно пытается затянуться вокруг золота, но каждый раз умирает заново. Светлые волосы растут клочьями, обрываясь там, где начинаются корки нагноившихся ран. Его подстригли коротко, и не ради моды, а из милосердия. Когда-то синие глаза едва видны за пленкой слизи.

К горлу подступает жгучая желчь. Да, я видела гниль.

Но мне никогда не предлагали ее соблазнить!

Король приподнимает руку, стараясь не тревожить больное плечо, костяшки его пальцев вздулись, два ногтя почернели.

— Ближе.

Меня тошнит. Больше всего на свете я хочу придушить Вейла за то, что заманил меня в объятия трупа. Этот человек одарит меня личинками при первом же поцелуе!

На миг вспыхивает бешеное желание развернуться и бежать. Но я вжимаю пятки в пол и восстанавливаю дыхание так, как учил этот мерзавец. Если правильно подать, Дарон умрет со смеху над этой историей.

А я твердо намерена ему ее рассказать.

— Ближе, — повторяет король. Я делаю шаг, удерживая на лице то самое выражение, которому учила мама: так смотрят на гостей с дурными вестями, когда им нужна стена, на которую можно опереться. Он беспристрастно, расчетливо изучает меня блеклым взглядом. — Имя?

— Элара.

— Зачем ты здесь?

Это не просто вопрос, и мы оба это понимаем. Что дальше? Может, он подозревает своего помощника и ждет, когда я сдамся? Или не подозревает, а просто стирает всех в порошок, пока его не оставят гнить в одиночестве?

— Потому что мисс Хэмпшир обещала мне горячую еду, крышу над головой и монету, — я вдыхаю его зловоние, даже не поморщившись, и иду к столу с кувшином. — И потому что ваш голос звучит так, будто вы жуете щебень.

Я наливаю воду. Ставлю графин с беспардонным стуком. Оборачиваюсь и протягиваю ему кубок.

— Нет, — слово падает резко, как монета на камень. — Уходи.

— Сразу после того, как выпьете это, — я протягиваю руку к кушетке, не отводя взгляда от его пораженных гнилью глаз. — И это только начало. Корки на вашей голове… их нужно размочить, чтобы очистить раны.

— Я не нуждаюсь в уходе. — Его спокойные, как перед бурей, глаза косятся на кубок и возвращаются ко мне. — Ты пришла напрасно.

— Мне обещали миску еды, постель и деньги за ваше здоровье, — говорю я голосом могильщика, который привезла с собой из дома. — Если вы испустите дух, виноватой сделают меня. Так что извольте выздоравливать, и делайте это как положено.

Он издает короткий звук — скорее удивление, чем смех.

— А ты остра на язык, девчонка из канавы.

— А вы не дурак выпить, — я снова подвигаю кубок, наклоняясь совсем близко к сыпи на его шее, которая уходит под источающую жар марлю. — Если вам нужны сладкие речи, не стоило пугать тех, кто был до меня. От меня вы услышите только горькую правду.

— Правду, — он поднимает руку, но не за кубком, а к повязке на ключице. — Если ты так настаиваешь на правде, испей ее до дна.

Он не рвет рубаху, а расстегивает пуговицы. Снимает марлю с осторожностью человека, складывающего знамя. Ткань поддается. Блестит влага. Рана под ней зияет сырым мясом, усыпанным воспаленными гнойниками.

Это проверка.

Он ждет, что я вздрогну, отведу взгляд или попячусь к двери. Он стал знатоком чужого отвращения, и я для него — лишь очередная величина.

Я просто киваю.

— Займусь этим сразу после воды.

Он берет тонкий стальной ланцет с низкого стола и прижимает острие к самому вздутому белому гнойнику. Он смотрит мне в глаза, надавливая. Кожа рвется. Проступает желто-белая капля с розовой прожилкой. Она наливается, тяжелеет и лопается, извергая поток гноя, кишащий личинками. Он ловко ловит их ладонью. Собирает. И бросает в кубок.

— Я сказал… — он не мигает. — Вон!

Движение руки резкое, без предупреждения.

Удар наотмашь по краю кубка.

Вода взмывает в воздух, розовея на лету от примеси гноя. Кубок бьет меня по пальцам. Теплая, кислая, с железным привкусом влага заливает мне лицо и попадает в открытый рот. Личинка влетает в горло, как комок риса.

Всхлип отвращения вырывается помимо воли, я захлебываюсь кашлем. Руки глупо хлопают по лицу; одна личинка прилипла к нижней губе, другая заползает в ноздрю.

Прежде чем я успеваю приказать ногам стоять, они сами

Воняет уксусом. Камень истекает потом.

Я скребу ногтями по щекам, стряхивая и стряхивая эту гадость.Прочь! Прочь с меня!Когда мне кажется, что личинок не осталось, еще одна вываливается из складки одежды прямо на дверную защелку покоев.

Я толкаю.

Покои всасывают меня внутрь.

Захлопываю дверь.

Вода. Таз. Я опрокидываю кувшин так быстро, что край бьется о чашу. Скребу лицо тряпкой до боли, пока глаза не застилают слезы.

Сзади что-то шуршит.

— Продержалась дольше предыдущей. Неплохо, — доносятся из-за спины слова. Знакомое высокомерие в голосе этого ублюдка заставляет кожу гореть от ярости. — Кстати, как тебе спальня?

Глава седьмая

Элара



Я резко оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание: Вейл по-хозяйски растянулся на кровати. Я тычу в сторону двери пальцем, жалея, что это не нож.

— Проваливай!

Он закладывает руки за голову и скрещивает лодыжки — явно наслаждается тем, как уютно устроился на руинах моей выдержки.

— Ну и что он сделал? О чем вы говорили?

— Что он сделал?! — я смахиваю с подбородка, кажется, последнее присосавшееся существо. — Он окрестил меня ливнем из опарышей, которых выковырял из собственной гниющей груди!

Вейл изучает мое лицо так, как мужчины разглядывают оттенки пряжи. Скучающе.

— А-а…

— Он гниет заживо, Вейл! — кричу я. — И он подонок. Впрочем, подонок лишь наполовину, по сравнению с тобой, раз тыни о чемтаком не обмолвился!

Он пожимает плечами с бесящим спокойствием.

— Я сказал достаточно.

Я топаю к нему.

— Я не подписывалась на то, чтобы завоевывать сердце человека, который разлагается быстрее, чем успевает забывать о манерах!

— Разве хоть одна история о спасении королевства была простой? — мягко спрашивает он, склонив голову, будто только что проснулся после дремы под деревом и теперь с интересом меня разглядывает. — Я выбрал тебя именно потому, что это трудно.

— О, вот мы и запели эту песню, — мой смех звучит отчаянно и куда выше, чем обычно. — Ты пришел к моим дверям не потому, что я красавица или храбрая, и уж точно не из-за моего ума. Нет, ты пришел, потому что я дочь могильщика. Потому что я привычна к гнили, и ты подумал:«Идеально, она создана для того, чтобы целовать труп, который еще помнит, как разговаривать».

Он садится, спуская ноги с кровати, чтобы раздавить опарыша, который не успел уползти.

— Одних поцелуев будет мало, Элара.

В животе неприятно колет.

— Прошу прощения?

— Очевидно, должна состояться свадьба, — говорит он. — А за ней — надлежащая брачная ночь.

Картинка возникает сама собой: мое тело под телом короля, влажная марля, прилипшая к соску, гной, стекающий по шее. Что-то подступает к горлу так быстро, что я чувствую вкус железа; от кислой слюны, скопившейся под языком, меня едва не выворачивает.

Желудок скручивает, но не только от отвращения.

— С…с ним?

— А как еще женщина становится женой? Королевой? — он выгибает бровь. — Ты ведь знаешь, как появляются наследники? Нам нужно, чтобы ты принесла свою жертву как можно скорее. Следующая королева Каэля сможет сама побеспокоиться о продолжении рода, когда он немного попрактикуется на тебе.

Я бью прежде, чем успеваю подумать, — пинаю Вейла в сапог с такой силой, что он заваливается набок.

— Мог бы начать с этого!

Он выпрямляется и поправляет белый шейный платок, будто лишняя складка — его главная забота в жизни.

— Прикосновения к тем местам, где его кожа еще кажется человеческой, сотворят чудеса, учитывая, как долго он лишал себя этого. Просто не приближайся ртом туда, где гниль пахнет хуже всего.

— Ты отвратителен, — выплевываю я со всей яростью, на которую способен мой голос.

— Я практичен, — он принимает мою вспышку как волну, которая просто разбивается о него и стекает прочь. — И я пытаюсь спасти твоего брата.

— Не притворяйся, будто тебе есть дело до моего брата.

— Мне-то нет, а вот гнили очень даже, — он встает, и в этой маленькой комнате становится так тесно, что стены кажутся соучастниками. — Каждую минуту, что ты споришь со мной об обстоятельствах, в которых нет моей вины, гниль поднимается еще на дюйм7 по его пальцам.

Его слова падают, как камень в отцовское ведро — тяжело, с хлюпаньем, утопая в кровавой правде. Я глубоко вдыхаю, и жар гнева сменяется чем-то менее едким. Этот ублюдок прав. И если выбирать между похоронами Дарона и постелью с живым трупом?

Что ж, я выбираю второе.

— Я знаю, — медленно говорю я, заставляя дыхание и сердце успокоиться. — Просто…

Вейл выгибает бровь.

— Если тебя пугает возможность забеременеть…

— У меня не было крови уже год, а то и дольше. — Трудно выносить ребенка, когда в тебе самой не хватает крови, так что об этом я не беспокоюсь. — Дело в том… — в моем голосе звучит дрожь, и мне хочется, чтобы это все еще была злость, а не нервы. Не предчувствие беды. Не старый, чистый, праведный страх. — Единственные мужчины, которых я касалась, были уже холодными.

Он вскидывает взгляд, в котором вспыхивает любопытство.

— Ты… — Пауза. — Девственница?

Я прижимаю ладони к юбке. Изучаю глазами что угодно, только не его. Я не отвечаю. Не говорю, что так уж вышло, а чем дольше этого не случалось, тем страшнее представлялось в голове.

Он все равно читает это по лицу.

— Перейдем этот брод, когда настанет время, — говорит он, отступая на крошечный шаг, будто давая мне вздохнуть. — Не раньше. А пока не дай ему себя запугать. Оставайся на месте. Стань к нему ближе.

— Но он омерзителен, — голос дрожит, превращаясь в конце фразы в жалобное хныканье. — Он… чудовище.

— Он не чудовище, — в голосе Вейла проскальзывает едва заметная дрожь, которая удивляет меня больше, чем то, как его обычное хладнокровие дает ей место. — Он человек, гниющий заживо, который все еще пытается снять проклятие, хоть и неуклюже, да и глупо. Он эгоистичен, но он умирает от желания близости.

— Близости, — я пробую это слово на вкус, как нечто горькое. — Он мерзок.

— Прости за прямоту, но и от тебя не так уж… веет… — он описывает в воздухе изящные круги рукой, оливковыми глазами подыскивая подходящее слово, — очарованием.

— Замолчи, — я меряю помещение шагами, потому что иначе снова сорвусь, а это никому не поможет. — Он устроил мне проверку, и я… я провалилась. Сбежала.

— В свои покои, а не из замка, — он поднимает палец. — Это разные вещи.

— Что теперь?

Прищурившись, он долго меня изучает.

— Умойся, переоденься и возвращайся, чтобы начать все сначала. Поменьше опарышей, побольше успеха.

— Будто мисс Хэмпшир уже не готовит мой расчет, чтобы выставить меня вон без рекомендательного письма. Он попытался прогнать меня в ту же секунду, как я вошла.

— А между тем он еще ни разу не увольнял ни сиделок, ни горничных, ни лекарей, — он скрещивает руки на груди, отчего серебристо-синяя парча жилета натягивается. — Как думаешь, почему?

— Потому что ему и не нужно. — Разве это не очевидно? — Он прекрасно знает, что они и сами разбегутся.

Он замолчал и втянул верхнюю губу, прикусив ее, а затем выпустил с негромким звуком.

— Представь, каким шоком для него станет… та единственная женщина, которая осталась.

Это заставляет меня на секунду замереть.

— А когда он начнет играть в мясника и кромсать себя?

— Тогда ты будешь смотреть на него с энтузиазмом ленивца, — говорит Вейл. — А еще лучше, помоги ему направить скальпель. Твое непоколебимое прикосновение станет для него чудом.

— Я не хочу его касаться, — шепчу я скорее себе, чем ему, прекрасно понимая, что мои желания мало что значат. Другого пути нет, по крайней мере, если я хочу, чтобы моя семья жила…

Вейл поворачивается к окну и со вздохом прислоняется лбом к стеклу.

— Поверь, я знаю, как это трудно… смотреть на нечто столь отталкивающее и все же находить в нем красоту.

Я вижу, как его взгляд теряется за стеклом, где-то вдали.

— Говоришь по опыту?

Он потерял мать? Жену? Любовницу?

Мне не должно быть дела до этого. Но, возможно, в этот момент, в порыве чистого отчаяния, я ищу крупицы мужества в самых нелепых местах.

— Если не считать его эгоизма в вопросах проклятия, — говорит Вейл, так и не ответив на мой вопрос, — он не злой человек, Элара.

Медленно кивнув, я разжимаю объятия и провожу ладонями по лицу. Кажется… кажется, я это понимаю. У короля скверный нрав и вспыльчивый характер, да, но в нем ведь есть и проблески доброты?

— Он морит себя голодом. — Ведь как бы сильно он ни хотел есть, умереть от голода не может. — Похоже, уличные слухи не врали. Он отдает еду беднякам.

— Как я и сказал, он не злой.

— Но все равно глупец.

Пытается перехитрить Смерть вместо того, чтобы принести невесту в жертву и покончить с этим. Никто не становится таким заносчивым сам по себе. Кто же внушил ему эту идею?

— Он явно болен гнилью, но его раны выглядят… странно, — говорю я. — Корона исцеляет их?

— Только для того, чтобы мор вскрыл их снова, — Вейл кивает. — Бесконечные страдания. И никакой смерти.

— Все короли рано или поздно умирают, — замечаю я. — И тогда проклятие передается по наследству, я полагаю? Как?

— Эти обстоятельства к нашему делу не относятся, — он откашливается. — Пока он по праву носит корону, его нельзя убить. Пока песок в его часах не иссякнет. А если бы он бросил эти глупости и насытил проклятие, то прожил бы еще много лет. В конце концов, он еще молод.

— Он не выглядит молодым, — с этой его осанкой подагрического священника. — Он кажется древним.

— Двадцать девять лет. Вряд ли это старость.

— Двадцать девять, — повторяю я, наполовину с недоверием, наполовину с трепетом. — Тебе следовало рассказать мне все это раньше, чтобы я хотя бы знала.

Вейл снова привычно пожимает плечами и отворачивается к окну.

— Ты и так опасалась одного только проклятия. Я не мог рисковать и отпугнуть тебя, делая задачу еще менее привлекательной, чем она была.

— Ясно.

Я вдыхаю, беру себя в руки и иду к маленькому зеркалу на стене. Замечательно. За время этого хаоса волосы выбились из узла и висят вокруг лица безжизненными неровными прядями. Я вынимаю остальные шпильки, отказываясь выглядеть побежденной, когда снова выйду туда.

Только эта проклятая копна не желает слушаться. Пряди выскальзывают из пальцев, путаются в гребне и топорщатся там, где я хочу их пригладить. Я пробую снова. И снова. Но беспорядок только растет.

Позади меня Вейл наблюдает за процессом, скрестив руки. Веселье смягчает резкую линию его челюсти.

— Ты делаешь только хуже.

— Я в курсе, — я втыкаю гребень в очередной колтун. — Мертвецам было плевать, как я выгляжу. А теперь волосы не слушаются. Упрямые.

— В хозяйку, — бормочет он, а затем, после паузы, спрашивает: — Можно мне?

Я смотрю на него через зеркало.

— Что, думаешь, справишься лучше?

Уголок его рта дергается.

— Возможно. Тыявноне создана для суеты перед зеркалом.

Я знаю, что это шутка, но она задевает что-то маленькое и предательское внутри.

— Явно?

Он поднимает руку в притворном жесте капитуляции, на губах играет подобие улыбки.

— Неудачный выбор слов. Я сказал это по-доброму.

Мне следовало бы отказаться из одной только гордости, но гордость не удержит эти чертовы волосы.

— Ладно, — бормочу я. — Только быстро.

Он встает сзади, в зеркале его отражение так близко, что я вижу слабый пульс на шее. Его пальцы скользят сквозь мои волосы, медленно и уверенно разделяя пряди на три равные части. Зубья гребня мягко проходятся по коже головы, посылая по шее легкие искры. Это кажется слишком интимным и в то же время странно успокаивает.

— Ты уже делал это раньше, — говорю я, стараясь звучать равнодушно, хотя голос выходит мягче, чем хотелось бы. — Сестры? Жена?

— Ни сестер, ни жены, — отвечает он бесстрастным тоном. — Просто… наблюдательность. — Закончив, он перевязывает конец косы черной лентой со столика и перекидывает ее мне через плечо. — Вот. Вполне пристойно.

Я поворачиваюсь к зеркалу, касаясь пальцами аккуратного плетения.

— Ты явно упустил свое призвание дамского угодника.

— А ты ничуть не промахнулась с призванием могильщицы, — говорит он, отступая. — Голодна?

— Да, — я указываю на дверь, отчаянно желая унять странный жар под кожей. — Жажду, чтобы ты ушел.

Он склоняет голову в легком поклоне.

— Как угодно.

Я выдыхаю, когда за ним опускается засов. Стою еще мгновение, глядя на свое отражение, на косу, слишком аккуратную, чтобы быть моей. Затем расправляю плечи. Как только соберусь с духом, я вернусь к королю.

На этот раз я не провалюсь.

Я никогда не боялась трупов.

Не начну и с этим.

Глава восьмая

Принц

…давным-давно



Роза красная, совсем как моя кровь.

Острые шипы пытались укусить меня, когда я срывал ее с куста в оранжерее. Один все-таки уколол, но мне плевать. Может,

— Мама? — в огромной оранжерее мой голос всегда звучит совсем тихо. Наверное, поэтому она стоит у стекла и не смотрит на меня.

Я подхожу ближе, поднимая розу повыше, чтобы она заметила.

— Посмотри, что я тебе принес!

Она не оборачивается.

Рука начинает дрожать. Я сжимаю стебель крепче, чтобы…

Ой!Пальцу больно. Течет кровь. Это неважно. Она любит розы.

— Я люблю тебя, — слова вылетают слишком быстро. — Я люблю тебя, мама.

Тогда она опускает на меня взгляд: смотрит на розу, на мою ладонь, на каплю крови, ползущую по запястью. Ее губы шевелятся, но не слышно ни звука.

Я протягиваю цветок еще выше.

Глаза мамы блестят от слез, губы плотно сжаты. А потом она просто отворачивается. Просто уходит.

Я не понимаю. Роза все еще у меня в руке. Разве она ей не нравится?

— Не люби меня, — шепчет она, и слова ее дрожат так же, как руки. — Там, где есть любовь, всегда будет горе, — она издает звук, похожий на кашель, и смотрит на дверь. — Марибель! Отведи принца в его покои.

Глава девятая

Элара



Уксус. Полынь. Гамамелис.

Сегодня утром без труда нашлось только первое. И все же я расставляю все добро на деревянной планке — когда-то это была полка, но с этого момента она будет подносом, потому что я так решила. Шарики из вареной овечьей шерсти болтаются у меня на поясе в льняном мешочке, который одолжила мисс Хэмпшир, а за воротником притаилась тряпка на случай, если мне снова придется вытирать личинок с лица.

— С солью его раны заживали бы быстрее, чем успевали гнить, — замечаю я. — Хорошее замачивание не помешало бы.

— На кухнях нехватка соли. А терпения короля к замачиванию в ней еще меньше. — Культя мисс Хэмпшир отстукивает ритм наших шагов по пути к королевским покоям. — И ему не нужны происшествия, подобные вчерашнему. Лишние волнения плохо сказываются на его легких.

Я здесь не для того, чтобы спорить о глупых правилах, которые явно не работают.

— Да, мисс Хэмпшир.

Низкая дверь все так же щерится пузырями краски и железными полосами. Из щелей все так же сочится вонь уксуса и гнилостного дыхания. Я упираю край подноса в защелку, наваливаюсь плечом и вхожу.

В этих покоях воздух застоялся, словно в легких, которые разучились сжиматься, удерживая внутри затхлость и прилипчивую хворь. Даже свечи едва мерцают под этой тяжестью. Я подхожу к ширмам. Он сидит все там же, на низкой кушетке — больной человек, слишком хорошо изучивший свое кресло.

— Вон, — вместо приветствия бросает он.

Я ставлю поднос на табурет и направляюсь к графину на столе.

— И вам доброго утра, Ваше Величество.

Мисс Хэмпшир неловко переминается в дверях, но затем отступает в коридор.

— Я буду неподалеку…

Дверь закрывается.

Наконец-то она оставила меня одну.

— Снова ты… — Король склоняет голову, не обращая внимания на то, как корона впивается в свежую розовую кожу, имевшую наглость затянуться за ночь. — Ты что, глухая?

— Только когда мне это удобно.

Он пытается издать смешок, но расплачивается за это: его рот искажается от боли. Он прячет гримасу так, как мужчины прячут любую слабость — идет в нападение.

— Кто научил тебя этой дерзости?

— Урок о том, что богачи и бедняки в итоге оказываются в могилах одного размера, — я наливаю воду. Поднимаю кубок. Держу его без тени просьбы. — Как ваше самочувствие в этот прекрасный день?

Он громко, раздраженно, почти театрально выдыхает.

Его плечо едва заметно дергается, как и вчера, оберегая правую сторону, а затем он тянется рукой. Не за кубком, а к марле на грудине, отлепляя ее от гнойника, который сам же и вскрыл. Там все влажное и блестящее, воспаленно-красное в тех местах, где личинки пожирают плоть, изо всех сил пытающуюся исцелиться.

Он приподнимает редкую бровь, в которой еще сохранилось некое благородство. Голос дрожит от боли и презрения в равных долях.

— Гнилое.

— Тело может исцелить лишь определенное количество ран за день, и ваше, очевидно, сосредоточилось на лице, — я сокращаю разделяющее нас расстояние и впихиваю кубок ему в руку. — Что с плечом? Болит?

Его пальцы со вздутыми костяшками судорожно сжимают кубок. Он мог бы швырнуть его. Вчера так и сделал.

Вместо этого он изучает меня холодными глазами, похожими на некогда прекрасное голубое озеро, затянутое льдом.

— Скованность.

Слово произнесено с оттенком смущения, будто признание в подобном — непозволительная роскошь на фоне общего разорения.

— Вы сидите как труп, вот и ноете как труп, — я выуживаю шерстяной шарик из мешочка и топлю его в гамамелисе. Он выходит на свет, истекая влагой, и резкий запах сразу пронзает воздух. Я сажусь рядом с ним, зажав шерсть в пальцах. — Вы сидите, потеете, гниете. Когда вы в последний раз покидали покои? Гуляли в садах? Видели море?

Он уклоняется от вопроса, вероятно, ответ заставил бы его признать, что он потерял счет времени.

— Ты вздумала читать мне нотации?

— Кто-то же должен, раз ваши слуги пеленают вас как младенца только для того, чтобы оставить преть в собственном соку. — Я приподнимаю изношенную марлю выше. Без рывков. Медленно. Позволяю ей отклеиться с этим ужасным звуком. Кожа на миг тянется следом, прежде чем сдаться, а скользкие нити лопаются, точно перетянутые жилы. Открываются еще три вздутых бугра, кожа на них натянута так туго, что, кажется, лопнет от одного вздоха. — Марля — это одеяло для гнили. Им нужен воздух, а не жалость. Солнце, если рискнем. А пока — вот это.

Он принюхивается к пропитанной шерсти.

— Разит горечью.

— Гниль любит сладкое. Я намерена ее разочаровать.

Сначала края. Всегда начинаю с краев. Я провожу по розовым кольцам, где новое исцеление борется со старым недугом, описывая круги, пока кожа не начинает блестеть. Центр может подождать.

При следующем движении он дергает головой в протесте. Корона даже не шелохнулась, ни на дюйм. Она сидит на нем как влитая, словно приваренная проклятием. Только когда он упирается пальцами в золото, она сдвигается, оставляя на висках два бледных полумесяца.

— Жжет, — бормочет он, кривя губы от боли.

— Должно щипать. — Света так мало, что я работаю почти вслепую. Кожа колышется на периферии зрения, как марево на горизонте. — Гамамелис подсушит все без ножа. Нет нужды вскрывать и приглашать…

— Я сказал, жжет!

Он цепляется в мое запястье с силой, которой, как я думала, в нем не осталось. Тянет мою ладонь ниже, к самому очагу воспаления, где жар

А затем он надавливает.

Гнойники поддаются с влажным, мерзким хлопком, и звук разрывает тишину, словно крик, захлебнувшийся в грязи. Теплые, густые, зловонные брызги летят во все стороны, попадая ему на горло, мне на подбородок и на грудь платья. Следом накрывает резкий, металлический, протухший запах. Как мясо, забытое в молоке.

Желчь подступает к горлу. Я с трудом сглатываю. Ведь я всю ночь тренировалась не поддаваться тошноте.

Гнойники, медленно выплескивая желтую жижу с белыми нитями, оседают. А затем — движение. Крошечные бледные жгутики лезут наружу, извиваясь, корчась в поисках воздуха. Личинка падает мне на колено и лопается. Другая извивается на моем запястье, оставляя блестящий след.

Он наблюдает за мной — спокойно и выжидающе, как мясник за подмастерьем: упадет ли тот в обморок от запаха. Другая его рука мелко дрожит от ярости, боли или всего сразу.

— Оставь… меня… гнить, — выдавливает он сквозь зубы. — Все мое тело — скверна.

Желчь обжигает горло. Глаза щиплет. Каждый вдох пропитан его вонью. Хочется вздрогнуть, закричать, содрать с себя кожу.

Но я этого не делаю.

Я держу горькую слюну под языком, пока она не начинает жечь зубы. Он хочет, чтобы отвращение прогнало меня? Чтобы я обрекла Дарона на смерть?

Не сегодня.

Я выдерживаю его взгляд. Вырываю руку. Снова тянусь к чаше. Шерсть сначала ныряет в гамамелис, а затем прижимается к его груди под его свистящий вдох.

— Я видела вещи и посквернее, — голос мой ровный, я спокойно промываю рану. — Ваш характер, например.

Гамамелис кусает сильнее теперь, когда раны открыты, его рот кривится от ожога, пока боль не перерастает в ярость.

— Я мог бы велеть повесить тебя за такие слова!

Моя усмешка полна иронии, а страха в ней нет и в помине.

— Как королю гниющего королевства, вам стоит быть изобретательнее в угрозах, — отрезаю я. — Из всех смертей, что я видела в этом году, нет более милосердной, чем виселица.

Снова звук, который мог бы быть смешком, но переходит в хрип. Он хватает кубок, и не чтобы отхлебнуть, а чтобы осушить его залпом, жадными глотками, будто молится, чтобы вода оказалась спиртом, способным выжечь жизнь. Последний глоток поменьше, с вызовом. Он отставляет кубок со звоном, словно показывая, чтоон все еще властен хоть над чем-то.

Это маленькая победа, которая должна была приободрить меня. Но вместо этого на душу ложится тень. Ни один человек не станет терпеть такую боль, такую жгучую агонию из-за одного лишь упрямства. Что-то придает ему силы держаться, обещая избавление от проклятия.

И это явно не просто бред больного. Но что тогда? Какой смысл заставлять его влюбиться в меня, что и так кажется невозможным, если он отказывается питать проклятие? Как мне разрушить веру, которую я даже не могу понять?

— На этом все, — я бросаю шерсть в таз и перехожу к полыни.

Но в покоях уже воцарились сумерки.

Мой взгляд находит измученные шторы, которые душат те крохи дневного света, что еще остались, марлевые затычки в щелях не дают солнцу просочиться внутрь. Я бы тоже была не в духе, сиди весь день в этой непомерно большой могиле.

Я встаю, обхожу ширму, беру оплывшую свечу — осторожно, потому что пламя похоже на пугливого зверька, — и ставлю ее на поднос.

— Огонь, — почти всхлипывает король, зажмуриваясь и поднимая руку, превозмогая боль в плече, чтобы закрыться от яркости. — Глазам больно.

— Конечно больно. Вытащи любую тварь на свет после того, как она прела в темноте, и она заскулит, — я поворачиваю свечу так, чтобы ее отблеск падал на раны, но не слепил лицо. Тень довершает дело, пламя лишь дает намек. — Полночная прогулка в садах пойдет на пользу. Сначала при лунном свете. А там, со временем, и на солнце…

— Под моей кожей — жар, в суставах — пожар, в костях — пламя, — его голос переходит в шипение. — И ты ждешь, что я пойду напрогулку?

— Все это в вас только потому, что вы неделями, а то и месяцами не вставали с этой кушетки. Сидите в темноте, не шевелитесь, вот и гниете изнутри. — Зажав полынь в пальцах, прижимаю ее сначала к краям, затем к центру раны. Острый травяной аромат пробивается сквозь уксусную вонь. — Похоже, тихое гниение — предел мечтаний нашего короля.

Он бормочет что-то такое, чего не простил бы ни один священник, а затем меняет тактику, ввязываясь в другой спор.

— Эта трава прилипнет к гною и врастет в рану.

— Не врастет, — возражаю я. — Она отлично подсушит. Личинки заводятся только там, где мокро.

— Ты говоришь с уверенностью лекаря, а не сиделки.

— Опыт. — Город — суровый учитель. И хотя обычно я забочусь о мертвых, он был бы не так уж далек от них, если бы не Корона. — Закутай что-нибудь мокрое, и оно превратится в кашу. Дай воздуха, и оно покроется коркой. Хлеб, зерно, раны — правила одни и те же.

Он роняет голову под тяжестью короны, золото такое же тусклое, как и его глаза.

— Твои заслуги?

— Два глаза, которые не зажмуриваются, десять пальцев, которые не дрожат, и нос, который чуял запахи и похуже вашего, — гордо заявляю я. — Если я ошибаюсь, можете объявить меня дурой сразу после того, как встанете и пройдете по покоям, не упав.

С табурета у кушетки я беру свежую марлю и кладу ему на плечо. Моя ладонь задерживается там на мгновение дольше, чем нужно: пальцы нащупывают сухожилия под кожей.

Его голова поворачивается к моей руке всего на дюйм, едва заметно. Взгляд преодолевает остаток пути и замирает на моей кисти.

— Ты утомительна.

— Вы не первый, кто мне это говорит.

— Невыносима.

— И это я тоже уже слышала, — я осторожно отнимаю руку, укрывая его грудь неплотной решеткой из бинтов, не стягивая, не закрывая наглухо, оставляя линии жизни между линиями запрета. — Вернусь после полудня.

— Уходи, — отвечает он. — И не возвращайся.

Я встаю. Мой реверанс — преступление против изящества, но я все равно его отвешиваю, потому что от него он хмурится, а я улыбаюсь.

— Приду вечером сменить полынь.

Потому что, если он действительно хочет, чтобы я исчезла, ему придется перерезать мне глотку и окропить моей кровью свою дурацкую корону.

Перевод выполнен для канала«Клитература»и одноименного сообществаВКонтакте.

Глава десятая

Элара



Этим вечером король спит как человек, который изо всех сил пытается стать трупом, но терпит

Сегодня без драм.

Почти разочарованная, я приподнимаю марлю, сначала за края. Раны под ней сухие, личинки свернулись в крошечные ломкие прутики. Если даже во дворце нехватка соли, морское купание пошло бы ему на пользу, хотя я не представляю, чтобы он согласился покинуть этот склеп, который называет покоями.

И все же немного солнца сделало бы то, что не под силу мазям. Свежий воздух выгнал бы гниль из его кожи. А может, даже из его мыслей.

Наложив новый слой полыни, я снова накладываю марлю решеткой, натягивая…

— Мама… — Пальцы мои замирают от стона короля. Этот звук, полный такого отчаяния, заставляет мое сердце содрогнуться. — …должен… разрушить его.

Мама. Офелия?

Если человек в бреду шепчет такое во сне, это должно что-то значить. Это она? Та, кто наделила его этим неугасающим упорством во что бы то ни стало разрушить проклятие? Когда? Какими словами? Какими доводами?

Свеча догорает, ее свет ложится на золото короны, которая криво сидит на его виске. Любопытство поднимается во мне, точно прилив. Я медленно, осторожно протягиваю руку. Пальцы касаются металла, и он кажется почти теплым, будто заимствует ритм его сердца. Я слегка тяну ее на себя.

Ни на миллиметр.

Золото вцепилось в него, став словно продолжением кости. Знаю, я видела, как он сам приподнимал ее. Что случится, если он ее снимет? Можно ли его убить? Так ли передается проклятие? Не отец ли надел эту штуку ему на голову, чтобы в конце концов уйти в небытие, обременив сына этой участью?

Я заканчиваю перевязку медленно, чтобы не разбудить его, и отворачиваюсь.

— Доброй ночи, Ваше Величество.

Свечи мерцают, когда я прохожу мимо. Дверь за спиной со вздохом закрывается. Я спешу в коридор, камни здесь наконец притихли, и я могу осмотреться без спешки. Покои по обе стороны. Окна, выходящие на пруды, конюшни или лес.

Пара изящных двойных дверей осталась приоткрытой то ли из-за чьей-то небрежности, то ли из ностальгии. Я оглядываюсь по сторонам. Слуг здесь мало, так что, полагаю, я могу осмелиться заглянуть внутрь…

Я заглядываю внутрь. Лунный свет здесь храбрее свечей: он проливается сквозь высокое окно. Посреди покоев, точно корабль на якоре, стоит кровать, укрытая слоями тяжелого бархата. Зеркало следит за постелью, его поверхность занавешена тканью, приколотой одной-единственной булавкой, которая ловит лунные блики и робко отдает их назад. Воздух на вкус как старые духи, которые давно перестали быть манящими. На низком столике стоит чаша, слои пыли осели на сухих лепестках роз.

Это не обычные покои.

Оглянувшись через плечо, я захожу внутрь и провожу пальцем по краю резного сундука. Время здесь спит глубоко и безмятежно. Под пылью гладкое и величественное дерево. На прикроватной тумбочке виден след от кольца — много лет назад здесь часто стоял кубок, который поднимала властная рука.

Королевская рука.

Тогда почему он не спит здесь, предпочитая ту жалкую каморку? О чем шептались на этих подушках? Что видело зеркало, на что король больше не хочет смотреть?

Снаружи по камню глухо стучат сапоги.

Я быстро отступаю. Прикрываю двери, оставив лишь узкую щелку, и выхожу в коридор. Вейл идет с нарочитым безразличием человека, знающего эти залы лучше их строителей. Руки сцеплены за спиной, сапоги слишком чисты, чтобы выдать, где они побывали.

Я подхожу к нему.

— Ты двигаешься как предатель.

— Тогда тебе лучше не отставать и следовать за мной, как сообщнице, пока нас никто не увидел. — Он поворачивается, оливковые глаза непроницаемы. — Так и думал, что найду тебя у короля.

— Я только что закончила.

— И даже волосы целы, — усмехается он. — Проголодалась наконец? Кухни давно заброшены.

— Вообще-то, да. — В этих коридорах можно загнать себя до смерти. — Накорми меня, пока я не натворила глупостей. Например, не стала слишком покладистой.

Глава одиннадцатая

Элара



Ночью кухня превращается в нечто иное.

Она становится похожа на часовню после мессы: все чисто, прибрано, стулья задвинуты, прихожане разошлись вместе со своими сплетнями. Очаг притушен и послушно светится углями. Рядом с ним тихо вздыхает остывающий котел.

— Днем я чуял запах капусты. — Забавно наблюдать, как Вейл одну за другой поднимает крышки кастрюль, то и дело поправляя накрахмаленные манжеты, и с недовольным видом заглядывает внутрь. — Где же они ее…

В дверях кладовой появляется девушка с полотенцем на руках и замирает как вкопанная. Она хороша той особой красотой, которую дарит женщинам голод: тонкие запястья, светлые кудри, обрамляющие худое лицо, и огромные глаза. Они становятся еще больше, когда она переводит взгляд с меня на Вейла и обратно, словно оценивая степень опасности.

— Будь добра, — произносит Вейл голосом тихим, как доверенный секрет, — принеси нам поесть. Из того, что осталось.

— Да, разумеется.

Девушка моргает и бросается выполнять приказ.

Она суетится у буфета и возвращается с горбушкой хлеба, куском сыра — белым, как лик страха, — ложкой крошечных луковиц, которых едва коснулась плесень, и горшочком с остатками бульона.

Она расставляет все это на столе и кланяется так низко, что полотенце едва не соскальзывает с ее руки.

— Это все, что есть.

— Этого предостаточно, — говорю я, чтобы она перестала извиняться всем своим видом. — Спасибо.

— Бери, что нужно, — бросает ей Вейл. В его словах нет жестокости, но нет и сочувствия. — А теперь иди и помалкивай.

Она с явным облегчением кивает, должно быть, рада, что он не потребовал того, чего она не может отдать, и исчезает за дверью, словно дым. Невозмутимое спокойствие Вейла ясно дает понять: его ничуть не беспокоит, что она видела нас вместе. Неужели она в курсе его интриг?

— Ты ее до смерти напугал, — замечаю я, когда мы усаживаемся за скобленый стол, испещренный следами тысячи ножей. — Что ты ей сделал, Вейл? — Я не поворачиваю головы, лишь игриво кошусь в его сторону. — Угрожал семье? Соблазнил и бросил в каком-нибудь темном коридоре?

— Не было нужды прилагать такие усилия, — отвечает он. — Страх часто становится побочным продуктом неудачи. Она была предыдущей, кого я подослал соблазнить короля. Достаточно миловидна, чтобы привлечь взор, достаточно долго прослужила здесь, чтобы не вызывать подозрений, но оказалась совершенно бездарна во всем остальном. Ее вывернуло прямо на пол, стоило гнойнику лопнуть у него на губе.

Аппетит на секунду пропал. Значит, она сразу

— А если она донесет?

— И добавит к своему провалу еще и знание о зреющем во дворце заговоре? — он качает головой. — Молчание для нее, Элара, — это не столько мой приказ, сколько способ сохранить голову на плечах.

— Кто еще знает?

— Как можно меньше людей.

— Мисс Хэмпшир?

— Святые угодники, нет! — Прежде чем я успеваю возразить, Вейл протягивает мне всю краюху хлеба. — Верность этой женщины Короне не подточит даже гниль. Я избегаю ее так же, как она меня.

— А ты разве не будешь? — спрашиваю я. — Тут хватит на двоих.

Покачав головой, он наливает воду из глиняного кувшина, который потеет, как камень в летний зной, и ставит кубок возле моей руки.

— Ешь, Элара.

Я ем в спокойной тишине. Лук безвкусный. Сыр твердый. Хлеб? Черствый, само собой.

— Почему ты не женат? — спрашиваю я через какое-то время, не выдержав. — Неужели никогда не хотелось?

Его челюсть едва заметно вздрагивает.

— Я желал жену дольше, чем живу под своим именем.

— Как драматично, — отрезаю я. Если он ждал от меня сочувствия к своим печалям, стоило пригласить на ужин кого-то другого. Мой взгляд скользит к едва заметным морщинкам в уголках его глаз — единственному, что выдает возраст на фоне исходящей от него мужской силы. — Ты ведь не намного старше короля.

— Он немного моложе, это верно.

Я взвешиваю следующие слова, словно монеты, которые жалко тратить, но все же решаюсь.

— Значит, ты еще молод. Здоров. И… — я раздраженно обвожу рукой его лицо, будто пытаясь стереть очевидную истину, — хорош собой.

Шею обдает жаром. Я делаю вид, что это от печки, а не от того, что он действительно привлекателен. Насколько неправильно замечать такое сейчас?

Вейл наклоняет голову, словно разглядывая подарок, доставленный не по адресу.

— Как поверхностно для такой прагматичной женщины.

Его невозмутимый отпор жалит сильнее, чем я готова признать.

— Ну конечно. Если дело не в обертке, значит, начинка подкачала.

Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

— А что ты, Элара?

— А что я?

— Почему без мужа?

Я вскидываю плечи и скребу черствой коркой по дну горшка с бульоном.

— Как ты и сказал, смерть не оставляет мне свободного времени.

Его губы трогает тень улыбки.

— Да-да, это мы уже выяснили.

— Может, для тебя это и новость, но дочери могильщиков — не самый ходовой товар в разгар чумы. Да и вообще, — я откусываю еще кусок, потому что горькая правда лучше заходит с полным ртом. — Каждый вечер на моем платье следы болезней. Каждое утро от меня несет гнилью. Немногие мужчины находят это чем-то иным, кроме как мерзостью.

— Я нахожу это честным трудом, — его полные губы немного смягчаются. — Все еще голодна?

Я качаю головой, вылавливая последнюю ниточку разваренного овоща.

— Насколько кровавой была жертва королевы Офелии?

Вейл вскидывает брови.

— Прости, что?

— О-фе-ли-и, — я растягиваю имя, будто он тугодум. — Король звал ее во сне. Это его мать?

— Именно так.

— Очевидно, память о ней не дает ему покоя.

Он изучает мое лицо, словно ища в нем ответы на вопросы, которые боится задать вслух.

— Какое отношение это имеет к твоей цели — быть соблазненной, обрученной и убитой?

— Просто гадаю, не мать ли вложила ему в голову мысль о разрушении проклятия. — Если я найду начало нити, возможно, сумею размотать клубок, пока он не затянулся. — К тому же, легче завоевать сердце, если понимаешь, как оно бьется, не согласен?

— Хм… — он поджимает губы, раздумывая. — Он ее очень любил. Ее коронация была… тяжелой.

— Коронация?

— Так короли называют жертвоприношение, — его большой палец касается моего лба прежде, чем я успеваю отстраниться, и медленно ведет вдоль линии волос. От этого прикосновения дыхание перехватывает. — Каэль снимет свою корону, — почти нежно говорит Вейл, — и наденет ее на твою голову. Коронация королевы. А затем он перережет тебе горло.

Я с трудом сглатываю.

— Почему же коронация Офелии была «тяжелой»?

— Она не знала, что умрет, — он долго смотрит на сучок в столешнице, прежде чем пожать плечами. — Из того малого, что мне известно, я полагаю… ей не сообщили о ждущей ее участи. Ты говорила с ним о матери?

— Я с ним о погоде-то едва могу поговорить, чтобы он не обдал меня своим зловонным настроением. Тело его, может, и гниет вечно, но душа, кажется, уже мертва.

— Непростой человек, — в его голосе слышится резкая нотка.

— И давно ты у него в стюардах?

— Так устал, что, кажется, вечность, — он выдыхает. — И недостаточно долго, учитывая, до какого упадка довел королевство предыдущий стюард, прежде чем повеситься три года назад.

— А что, если бы проклятие перешло к кому-то менее «непростому»? — спрашиваю я, прикидываясь под дурочку. — К кому-то более… склонному прикончить королеву.

Он вскидывает бровь.

— Замышляешь убийство короля прямо при его стюарде?

— О, значит, обман, измена и конвоирование меня под нож твою совесть не беспокоят, а глотка короля — святыня? Очень удобно.

Он внезапно хохочет — звук резкий, как удар кремня о сталь. Для его обычного безразличия это нечто из ряда вон выходящее. Затем он качает головой.

— Для этого королю придется снять корону. А поверь мне, у него нет ни малейшего желания передавать проклятие, которое он намерен пресечь.

— Откуда ты все это знаешь?

— Из книг, — отвечает он, и это слово звучит почти как признание в чем-то постыдном. — Коронационные анналы. Книги учета, которые никто не читает, если только ему не платят за одиночество. Пометки на полях, сделанные священниками в годы рождения наследников. Письма, написанные королевами за год до смерти.

Письма.

Это слово отзывается где-то внутри. Может, там есть и дневники? Если кто-то и записал, как началось это безумие, откуда у короля взялась идея, что проклятие можно разрушить, то это спрятано там. Какая-нибудь проповедь или журнал. Что бы это ни было, оно куда разговорчивее короля и с ним куда проще договориться.

— Я могу их прочесть?

Вейл молча смотрит на меня, а затем отрезает:

— Доступно только для стюардов и членов королевской семьи.

— Хм, ну ты же стюард. Проведешь меня?

— И рискнуть моей должностью вместе с головой? — он на мгновение закусывает губу. — Правила строгие, так было всегда. В библиотеке слишком много тайн.

— Тайн?

— Тех, что, по мнению жрецов, могут положить конец монархии, — шепчет он с полуулыбкой. — Сама королевская родословная… — он качает головой, — уже не безупречна.

— В смысле?

— Как минимум однажды в прошлом проклятие перешло к тому, кто не должен был его нести.

Другими словами…

Никаких книг, анналов и писем.

Никакого способа вскрыть прошлое и понять, как мы влипли в это дерьмо. А короля не спросишь.Пфф… Заставить его выпить глоток воды уже все равно что босиком по терновнику гулять. Идея расспрашивать о вещах, которые могут взбесить его и без того взрывоопасный нрав, кажется самоубийством. Преждевременным самоубийством.

Что тогда? Что еще?

— Там есть величественные покои с занавешенным зеркалом, — бормочу я, хватаясь за соломинку. Какие у меня варианты? — Тяжелые шторы на кровати. Прокисшие духи.

— Королевские покои, — подтверждает он. — Да.

— Он там не спит.

— Нет.

— Потому что они ему о чем-то напоминают?

Вейл смотрит на мои руки, а не в лицо.

— Проклятие не оставило в этом месте ни дюйма, не оскверненного мрачными воспоминаниями.

— Что случилось в тех покоях?

Он скрежещет зубами, и в этот момент в очаге громко трещит уголь.

— Не могу сказать. Меня там не было.

Он встает и подается вперед. Поправляет полено, подгребает угли. Наводит порядок в тепле просто по привычке.

Он что…Он ускользает от ответа?

— Интересно получается, — замечаю я. — Ты, кажется, знаешь все… кроме этого.

— А мне кажется интересным твое желание знать жуткие подробности событий, которые ужасны сами по себе. Что бы ни произошло в тех покоях, это случилось давно, еще до Коронации Офелии, и потому не имеет значения. А теперь идем, — он жестом велит мне встать. — Поздно уже. Не стоит попадаться здесь на глаза поварам, когда они придут варить утреннюю овсянку.

Мы идем по темным коридорам, призраки смеха задыхаются в застывшем воздухе мимо холодных каминов, облезлых кресел и кадок, в которых не осталось ничего, кроме земли. Когда мы сворачиваем в длинную галерею со стеклянными стенами, ведущую в незнакомое мне помещение, я невольно выпрямляюсь.

— Оранжерея!

За стеклянной дверью лунный свет превращает железные переплеты крыши в ребра, красит стекла серебром и позволяет ночному небу во всей красе опуститься на это место. Внутри — геометрия столов и шпалер, хранившая былое изобилие: листья, похожие на уши голодных псов, почерневшие в суставах стебли, розовые кусты, срезанные до самых палок, просевшая земля там, где жизнь сдалась под покровом ночи.

— Она прекрасна, — шепчу я, ведь это правда. — Даже мертвым вещам это иногда удается. Можно мне войти?

— Запрещено, — слово падает коротко и сухо. — Приказ короля. Дворец под управлением мисс Хэмпшир. Она приводит сюда садовника на рассвете по нечетным дням.

— Хм.

Я прижимаюсь носом к стеклу так, что оно жалобно скрипит, пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь туман от собственного дыхания. Протираю стекло рукавом и замираю. На колонне тускло блестит бронзовая табличка — овальная, намертво вбитая, как закон.

ДАР КОРОЛЕВЕ

В ЧЕСТЬ РОЖДЕНИЯ

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ПРИНЦА,

СЫНА И НАСЛЕДНИКА КОРОЛЯ МЕРРИКА.

Четкие и гордые, несмотря на пятна коррозии, буквы ловят лунный свет. Дыхание снова затуманивает стекло. Если это принадлежало его матери, зачем запирать это место? Если он так сильно ее любил, зачем позволил саду, который ей нравился, сгнить до костей?

Может быть,именно потому,что любил.

Может, он не выносил мысли о том, что то, к чему она прикасалась, продолжает жить, когда ее самой уже нет. Розы, осмелившиеся расцвести, кровоточили бы красным, напоминая о ее последнем дне. Проще срубить все под корень, чем позволять им напоминать о потере. О том, что отняло у него проклятие.

— Это жестоко, — говорю я. — Не просто убить любимого человека, но еще и мать своего ребенка.

Вейл мгновение молчит.

— Полагаю, что так.

За табличкой открывается сад: дорожки, посеребренные светом, живые изгороди, подстриженные кем-то, кто ценит порядок даже в руинах. Вдалеке мерцает фонтан, статуя в капюшоне высится над тихим плеском воды.

Там красиво. Там… идеально.

В груди что-то шевелится. Если я приведу его сюда, дам королю подышать воздухом, почувствовать свет, может, его нрав смягчится? Может, он заговорит? Может, я смогу отследить нить его безумия до самого истока и обрубить ее?

— В следующую ясную ночь я приведу его сюда, — говорю я скорее себе, чем Вейлу. — Луна не такая яркая, глазам не будет больно.

Вейл резко выпрямляется.

— Не смей.

Я отрываю лицо от стекла и смотрю на него.

— Это еще почему? Он вялый, ворчливый, с ним невозможно договориться. Его характер было бы легче выносить, если бы хоть изредка его души касалось что-то простое, вроде лунного света.

— А что, если этот «улучшенный настрой» он использует лишь для того, чтобы еще больше укрепиться в своей решимости? Ты об этом подумала? — его голос становится холодным как камень. — К тому же, ты слишком торопишься, а это может окончательно погубить мой план.

— Без его откровений он и так загублен! — огрызаюсь я. — Мне нужно…

— Что тебе нужно, Элара, так это терпение.

— Терпение? — Это слово вырывается резче, чем я планировала. — Дарон гниет заживо с каждым днем, пока я трачу время, ходя на цыпочках вокруг королевских капризов! Ты хочешь, чтобы я сидела сложа руки, пока король своим унынием сводит моего брата в могилу?

Вейл медленно и расчетливо выдыхает через нос.

— Ты не понимаешь, как здесь все устроено. Ты знаешь короля несколько дней, я же — годы.

— И чего ты добился за эти годы? — бросаю я прежде, чем успеваю прикусить язык. — Провала. Вот почему ты оказался у моей двери, помнишь? — Воздух между нами искрит от ярости и вызова. И от чего-то более горячего, чему я не смею дать название, поэтому просто отворачиваюсь. — Я не собираюсь сидеть и ждать…

Его рука быстро, крепко цепляется в мое предплечье.

— Элара.

Мир кренится.

Я разворачиваюсь прямо к нему, ударяясь плечом в его грудь, у обоих вышибает дух. Холодное стекло целует позвоночник. Он так близко, что я снова чувствую его запах росы и гвоздики, а стекло оранжереи гудит в унисон с ночью. Между нами натягивается тугая, яркая нить, подожженная с двух концов.

Я упираюсь ладонью в его жилет, чтобы удержать равновесие и не признавать, что у меня подкашиваются ноги.

— Ты делаешь мне больно.

Его пальцы расслабляются, но не отпускают. Оливковые глаза скользят к моим губам, а затем снова

— Соблюдай правила, — шепчет он так тихо, что воздух начинает дрожать. — Делай, как я говорю.

Когда он отступает, освобождая мне путь и уходя из лунного пятна, я вырываю руку и, громко топая, возвращаюсь в знакомый коридор.

— Сам следуй своим идиотским правилам.

У меня будет свой план. Даже если он меня убьет.

Особенноесли он меня убьет.

Глава двенадцатая

Элара



Скрип-скрип-скрип.

Святые угодники, кресло на колесиках, которое я нашла в лазарете, звучит как нора обезумевших мышей, когда я качу его через порог королевских покоев. Протащить эту махину мимо мисс Хэмпшир, чтобы она ничего не заметила, было задачей не из легких. С Вейлом было проще, но главным образом потому, что он блаженно отсутствовал с тех самых пор, как мы повздорили в оранжерее.

Пора выводить короля.

Вон из этих покоев, вон из мрака, прочь от привычки самобичевания. Если он задвигается, то, возможно, заговорит. Если заговорит, то покажет мне человека под этими руинами. Если я найду в нем человека, то смогу отыскать и его сердце. А если его сердце будет у меня… тогда, быть может, я узнаю, кто научил его бороться с проклятием вместо того, чтобы кормить его.

Я упираюсь ногой в заднюю ось, проверяю, не слишком ли шатаются колеса, и налегаю на ручки, пока правое колесо не начинает скорее стонать, чем визжать.

— Добрый вечер, Ваше Величество.

Он сидит там же, где и всегда: полубоком на этой низкой кушетке, словно попытка лечь стоит слишком больших усилий.

— Пришла досаждать мне в такой глухой час? Тебе следовало бы… что… что это такое?

— Кресло, — отвечаю я, пожалуй, со слишком явной бодростью в голосе. — С колесиками.

Между его бровями пролегают две морщинки, натягивая розовую кожу, которую я вчера так старательно выхаживала.

— Мисс Хэмпшир никогда бы на это не согласилась.

— Вот поэтому я и протащила эту штуку в обход ее покоев.

— Я отказываюсь.

— Либо кресло, — заявляю я ему, похлопывая по подушке так, что она выдыхает пыль, будто старик, прочищающий горло, — либо я зажгу каждую свечу в этом мавзолее, расставлю их перед вами в ряд и привяжу ваши веки марлей к бровям. Выбирайте, что чудеснее.

Его легкие почти вспоминают, как смеяться, но тут же оставляют эту попытку, когда в груди что-то хрипит.

— Ты ничего не знаешь о чудесах.

— Я знаю, что они редко случаются с ленивыми, — я подхожу к нему вплотную. — Наклонитесь вперед. Ногу под себя. Раз. Два. Тр…

— Не смей на меня считать.

— Тогда двигайтесь на счет «раз».

Он ворчит слово, которое могло бы развязать войну, будь оно произнесено при дворе, но все же ставит босую, холодную ногу на пол, и в том, как он пробует пол на ощупь, прежде чем перенести вес, видна былая грация. На мгновение плоть в нем перевешивает гордость. Затем гордость берет верх, и плоть следует за ней. Он падает в кресло как король, отказывающийся уступать даже гравитации.

— Одеяло, — я подтыкаю его ему под ноги.

Его взгляд падает на мои руки и на мгновение задерживается там.

— Мне следовало бы тебя прогнать.

— Конечно. Сделаете это сразу после прогулки.

Мы со скрипом выезжаем в коридор. Чем ближе к садам, тем сырее становятся камни. Два лакея шепотом спорят, что им делать при виде гниющего короля, и стоит ли делать хоть что-то. В итоге они делают то, что мужчины умеют лучше всего — ничего.

Боковая дверь заедает, как и положено старым дверям, но мое плечо быстро справляется с ней. Внутрь врывается холодное дыхание ночи. Король вздрагивает от первого укуса холода, но затем замирает, словно прислушиваясь к чему-то, чего не слышал очень давно.

— Ветер, — подсказываю я ему.

Он издает короткое хмыканье.

— Он жалит.

— Он напоминает, что у вас есть легкие.

Сад борется за жизнь как может. Где-то вода точит камень. Роса впивается крошечными жадными зубками в края старых туфель. Я съезжаю с каменных плит на ковер из черно-зеленого мха, и колеса затихают под половинчатой милостью луны.

— Вы часто сюда приходили? — вопрос звучит невинно, если не считать того факта, что его мать явно любила растения. Зачем иначе дарить оранжерею? — Я имею в виду, раньше. До того как гниль вскарабкалась на эти деревья.

Он приподнимает одну ногу, обнажая бледные пальцы, и позволяет подушечкам скользнуть по влажной траве.

— Когда-то, — выдыхает он. И затем, более неохотно: — Часто.

Он изучает небо, словно человек, которому неловко, что его поймали за любованием звездами. Затем кашель сотрясает его грудь.

— Холодный воздух причиняет вам боль? — спрашиваю я.

— Он напоминает мне, что у меня есть легкие, как ты и сказала, — он опускает взгляд вниз на грудную клетку и смотрит, как та поднимается и опадает. — Боль, как картограф… она чертит границы.

— Это полезно. Границы не пускают дураков внутрь.

— Меня больше беспокоят дураки, которые внутри заперты.

Смешок вырывается у меня прежде, чем я успеваю его подавить. Он вскидывает голову, пораженный моим весельем, будто случайно проронил маленькую шутку и не знает, стоит ли ее поднимать.

Затем уголок его рта ползет вверх в почти улыбке.

Лунный свет в этот миг — лжец с добрыми намерениями. Он сглаживает яростную красноту до соляной бледности, красит его глаза в синий, проводит четкую черту вдоль высоких скул и челюсти, где выжило благородство. Коротко стриженные золотистые волосы напоминают пшеницу в инее. Если присмотреться, его рот — тонкая, решительная линия. Даже его рука на одеяле кажется красивой: рельефные суставы, длинные пальцы и…

Он перехватывает мой взгляд.

На миг за его глазами мелькает что-то острое — стыд, возможно, или гнев от того, что его видят кем-то большим, чем просто развалиной.

— Смотри на дорогу, — бросает он слишком тихо, слишком быстро, снова уставившись вперед.

— Простите, — слова выходят сухими, ломкими, загривок обдает жаром.

Воцаряется тишина, затянувшаяся настолько, что мне кажется, я его потеряла. Затем он медленно расслабляется — плечи опускаются, он делает долгий, глубокий вздох.

— Я занимался на восточной лужайке, — решается он заговорить осторожно, словно предлагая мир в битве, которую мы оба устали вести. — Свитки. Одеяло. Моя мать, с грохотом закрывающая окна, когда у нее начинали чесаться глаза и нос. — Вдох, мягче. — Изредка она выбиралась наружу и баловала меня партией в шахматы под деревом.

Под ребрами отпускает что-то, что я, должно быть, сжимала с самого выхода сюда. Это первый раз, когда он поделился со мной чем-то личным.

Проблеск надежды.

— Она позволяла

— Никогда. Говорила, что проигрыш учит выдержке. — Уголки его рта ползут вверх. Он улыбается, по-настоящему. Затем улыбка вздрагивает, гаснет и умирает. — Очевидно, урок не пошел мне на пользу.

И снова эти тиски под ребрами, сжимающиеся от печали в его голосе, от напряжения, повисшего в воздухе. Я могла бы надавить, спросить, чему еще она его учила, кроме как проигрывать — например, как разрушить проклятие, — но меньше всего мне нужно, чтобы моя нетерпеливость убила эту редкую мирную минуту.

— Ваша грудь хорошо заживает, — говорю я, выбирая более мягкую тему, и направляю кресло к шепоту воды. — Глаза очищаются, и сегодня на лице нет новых ран. — Даже залысины на голове, кажется, покрываются пушком новорожденного золота. — Корона была щедра.

— Да, мы окружены ее милосердием. Давай же падем ниц в благодарности. — Мышца под его ухом дернулась. — Мне не нужно ни одно из ее подношений.

— Я заметила, — я замедляю ход кресла, словно обход острых углов в этом разговоре — физическое препятствие. — В иные дни она заживляет раны лишь немногим быстрее, чем вы успеваете их расковырять. Словно это гонка, в которой вы твердо намерены победить, проиграв. — Вдох для храбрости. — Еще один урок от кого-то?

Он поворачивает голову, словно хочет посмотреть на меня, но замирает с открытым ртом, и его взгляд падает на пальцы ног.

— Мне наскучило говорить о себе. Расскажи что-нибудь о себе.

Я прижимаю язык к небу. Я была так близко, правда? Но теперь это неважно, он меняет тему, возводя стену против моих усилий.

— Что бы вы хотели узнать?

— Расскажи о своей семье. О чем-то, к чему возвращаются твои мысли, когда ты остаешься одна в своих покоях по ночам.

Пальцы крепче сжимают ручки кресла, я мучительно пытаюсь найти светлое воспоминание, способное сохранить этот настрой. Большинство из них так далеко в прошлом, но… может, это? Дарону семь лет, в его волосах мука, он сражается на мечах черствой коркой хлеба, клянясь, что заставит обед рассмеяться прежде, чем тот будет съеден. Что-то достаточно теплое, чтобы удержать момент, но…

— Твоя семья в порядке? — король прерывает мои мысли. — Здоровы? Или они… больны?

Вопрос затягивается проволокой вокруг моих костяшек. «Будь честной», — говорил Вейл. Но что, если правда эту ночь и уничтожит?

— Мой брат… — я набираю полные легкие воздуха, чтобы голос не дрожал, чувствую его металлический привкус, и ответ рассыпается на зубах. — Гниль грызет его ногти. Потерянный сустав не дает ему спать. Он дурашливый. Он слишком худой. Он… любим.

Тишина.

Разрывающая сердце тишина.

— Правление Гнили. — Челюсть короля сжимается на этих словах со скрежетом, и то немногое тепло, что мы собрали, улетучивается вместе с ними. — Я прекрасно знаю, что говорят на улицах.

— Улицы не созданы для добрых слов, а переулки и подавно, — я поворачиваю нас к воде. Быть может, это отвлечет его лучше, чем воспоминания. — Смотрите. Тот самый фонтан, который я нашла вчера.

Издалека статуя в центре могла бы сойти за человека. Вблизи различия становятся очевидными. Плащ, наброшенный на плечи, состоит в основном из жил. Левая рука поднята ладонью вверх, предлагая сердце, которое вовсе не сердце — слишком гладкое, слишком идеальное, символ, облаченный в вены. Правая рука спрятана глубоко в складках. Можно назвать это лицо прекрасным, если ты поэтичен. Можно назвать его черепом, если ты пьян и честен.

Каким-то образом это и то, и другое.

— Что это?

— Смерть. — Он почти выплевывает это слово, глядя на статую как на родственника, которого едва терпит. — Напоминание о том, что мы задолжали этому бесчувственному чудовищу. Его воздвиг мой отец.

Последнее слово пропитано таким презрением, что от него могли бы остаться лужи на земле.

— Вы его не любили.

— Корона потребовала, чтобы я перерезал ему глотку. — Его руки цепляются в одеяло, костяшки побелели. — Ты знала? Тебе кто-нибудь рассказывал, как передается корона?

Я качаю головой.

— Мисс Хэмпшир не одобрила бы таких разговоров.

— Вот так это и происходит. Отец коронует сына, а сын приканчивает отца. В этом вся милость, — его голос становится резким, — но мне не нужна была милость.

Тишина почтительно отступает, когда я спрашиваю:

— А чего вы хотели?

— Вонзить клинок ему в глаз, — отчеканивает он. — А затем в другой. Он визжал как животное, и мне это нравилось. Я вскрыл ему шею, я вонзил нож в пах. Я вспорол ему брюхо, которое он набивал, пока читал мне нотации о добре —удар, удар, удар— пока даже Короне не стало скучно, и она не сочла дело сделанным. Многие годы я ждал возможности убить его. — Он плотно сжал рот.

Мой язык превращается в кусок железа, он не шевелится. Каждая умная фраза, которую я заготовила, умирает на губах, как муха в молоке. Я подбирала в переулках людей, разделанных подобным образом, но есть разница между тем, чтобы собирать куски, и тем, чтобы слушать, как рука, сотворившая это, говорит, что ей нравился звук.

Я сглатываю пыль, цепляясь за эту обнаженную правду между нами — за якорь, который мог бы стать путем к его уязвимости.

— Вы были…

— Довольно. — Слово прошивает холодный воздух ледяным осколком. — Назад.

— Мы могли бы…

— Назад! — К нему возвращается прежняя, холодная жестокость. — Ты меня слышишь?! Отвези меня назад! Немедленно!

Это не рев. Для рева нужно дыхание.

Это удар хлыста.

Он заставляет меня действовать, мои шаги неверны, словно я иду босиком по осколкам своего жалкого поражения. В ближайшее время из него ничего не вытянешь. Все заперто на замок из дурного нрава и упорства, и у меня нет проклятого ключа к этим дверям.

Но, может быть, ключи мне и не нужны.

Только не тогда, когда у меня есть отмычка.

Если я не могу выманить зацепки из уст короля, я украду их из чернил и пергамента. Ложь. Отвлекающие маневры. Что-тодолжно помочь мне пробраться в библиотеку или к каким-нибудь второстепенным записям, даже если придется симулировать интерес к истории королевского несварения.

Кресло визжит, и изгородь за спиной откликается коротким, отчетливым шорохом. Я не оборачиваюсь. Если это слуги, мне лучше оказаться поближе к архивам прежде, чем мисс Хэмпшир пронюхает об этом инциденте и выставит меня вон, невзирая на желания короля. А если это Вейл?

Пфф… Он наверняка посмеивается в темноте, пересчитывая мои ошибки как четки.

Глава тринадцатая

Элара



— Только для членов королевской семьи и стюардов! —Бам!Писец захлопывает книгу, выдыхая мне в лицо облако пыли.

— Мне нужны только анналы покойной

— Что тебе нужно, так это дверь за спиной, — старый лысый писец поднимает взгляд ровно настолько, чтобы откашляться в тряпицу, окрашивая ее в цвет переспевшей вишни. На его манжетах виднеются пятнышки там, где кровь и гной промахнулись мимо тряпки. — Горничные смотрят описи белья, а не королевские хроники.

— Я не горничная, — отрезаю я. — Я личная сиделка короля. Чем больше я понимаю о его детстве, тем лучше смогу служить Его Величеству.

Он макает перо в чернильницу, и дрожь, сотрясающая его руку, заставляет чернила ложиться на страницу неровными пятнами. Мокрый хрип прерывает его работу. Он наклоняется в сторону и, не стесняясь, сплевывает в щербатый таз, по фарфору тянутся красные нити.

— Родословная, — он стучит костлявым пальцем по обложке ближайшего тома. Сустав щелкает. — Стюарды. — Его взгляд поднимается на меня: один глаз карий, другой — сморщенная сухая слива, гниющая в глазнице. — Уходи.

Я разворачиваюсь на каблуках так резко, что половицы жалобно стонут, и вылетаю в коридор. Ярость обжигает язык, как щелочь. Мало того что король захлопнулся прямо в саду, едва начав говорить, так теперь еще и книги не открываются! Как мне поддеть петли этого проклятия, когда каждый в этом месте только и делает, что учит двери оставаться закрытыми?

Это невозможно!

— Уф-ф!

Библиотека действительно под запретом. Вейл говорит только то, что хочет. А за последние дни он не проронил ни слова. Как еще я могу…

В животе что-то екает.

Легкое головокружение. Чувство парения.

Я замираю как вкопанная прямо там, где справа открывается тенистая ниша. Мой взгляд невольно поднимается и замирает на двойных дверях пустующих королевских покоев.

Это чувство в животе усиливается.

«Это случилось еще до Офелии»,— сказал Вейл. Но если это правда, почему короля это так волнует? Это не имеет смысла. И если ни Вейл, ни библиотека не хотят открывать свои тайны, что ж… возможно, заговорят сами покои!

Я кладу ладонь на защелку и слегка дергаю ее. Сегодня двери закрыты, но, в отличие от оранжереи, они не заперты. Прислушиваюсь, не слышно ли дыхания по ту сторону. Тишина. Я толкаю.

Ручка поддается, и дверь распахивается со вздохом, будто она сдерживала дыхание долгие годы. Внутри все то же прибранное одиночество: занавешенное зеркало, укрытая кровать.

Оглядываюсь через плечо.

Никого.

Я проскальзываю внутрь. Закрываю дверь. Здесь должно что-то быть. Письмо. Запись в дневнике. Давно забытая тайна. Что угодно, что объяснит, почему король избегает этой комнаты, и как это связано с его отказом исполнять долг — кормить Корону.

Я начинаю поиски.

Ящики выстланы бумагой, ставшей хрупкой от времени, но внутри ни единого росчерка пера. Гардероб: платья спят на вешалках, сшитые для празднеств, которые обернулись похоронами. Сундук в углу пахнет кедром, чистое постельное белье и… ничего такого, что стоило бы прятать. Я провожу пальцами по щели под каминной полкой. Ничего, кроме сажи.

Скрип шагов.

Ныряю за занавеси кровати и замираю, вжавшись в стену. Сердце делает четыре гулких удара. Звук затихает.

Теперь я двигаюсь медленнее. Покои открывают свои секреты тем, кто перестает спешить. Зеркало просит, чтобы его открыли, но я отказываюсь. Зеркала слишком хорошо умеют заставлять людей верить в то, что они видят. А вот дерево…

Дерево не льстит.

Оно ведет счет.

Блеск на крышке сундука расскажет, как часто рука искала его для утешения. По запаху можно понять, чем кормили доски — воском или щелочью, а по тому, как пол вздыхает под коленом, слышно, лжет ли он о гнили. Стыки выдают мастера; занозы — небрежность.

Зеркала — это мнения.

Дерево — это улики.

Опустившись на колени, я ощупываю доски, позволяя древесине говорить со мной: стучу костяшками, ища пустоты, надавливаю кончиками пальцев там, где дерево поддается, осторожно поддеваю подозрительно выглядящий шов. Отвечает только пыль. Никаких шатающихся планок, никаких тайников для секретных записок. Я проползаю по периметру, впитывая коленями холод, прижимаясь щекой к полу, чтобы услышать ложь. Ничего. Ничего. Ниче…

Есть! Пятнышко на доске, совсем рядом с ковром.

Не пыль, не жук. Слишком правильное для грязи, слишком плоское для древесной смолы. Коричневое — таким становится все засохшее.

Как старая кровь.

Я запускаю пальцы под край ковра и медленно тяну его на себя. Ткань цепляется, как корка заживающей раны, а затем отрывается с негромким треском…

…и пятно расцветает.

Сначала оно кажется просто странным отблеском — кругом, отполированным сотней неистовых чисток, которые стерли границы, но вогнали цвет в самую глубь дерева. У меня пересыхает во рту, когда я откидываю ковер еще дальше, и пятно растет, разбухает, словно…

— Что ты делаешь?

Я вздрагиваю, ковер падает на пол смятыми складками, сердце пропускает удар. Резко оборачиваюсь к двери.

Вейл прислонился к косяку, словно этот проем был выстроен специально под него. Солнечный свет из коридора ложится полосой на его плечо, придавая лицу теплое сияние.

— Нарушаю правила, — бросаю я. Мне не нравится, когда меня ловят, а когда отчитывают и подавно. — А у тебя какое оправдание?

— Слышал жалобу от писца. Какая-то горничная требовала доступа в библиотеку. — Его губы едва заметно трогает улыбка. — Сказал, что девица «строптивая». Я не стал спорить, у старика талант на эпитеты.

Я тоже не спорю, устраиваясь на полу поудобнее, чтобы показать: я не намерена так просто сдаваться.

— И ты решил на меня поохотиться.

— Я тебя искал, — поправляет он. — В покоях тебя не было. У короля тоже. Замки в оранжерее ты не взламываешь. Осталось только… — он кивает на комнату. — Здесь.

— Чтобы сделать что? — слова звучат тихо и угрожающе. — Помешать мне выяснить то, о чем ты умалчиваешь?

Он молчит мгновение, прежде чем закрыть за собой дверь — не на защелку, но достаточно плотно, чтобы из коридора не подслушивали. Он подходит и опускается на ковер рядом с пятном крови, хотя видно, что преклонять колени для него — дело непривычное.

Его взгляд падает на то, что еще видно из-под ковра.

— Ты его нашла.

Тон ровный, без удивления.

— Оно старое.

— Есть и постарше, — слова вырываются неохотно, будто против воли. — У этого дворца пятна в самых костях. На кухнях. Под часовней. На полах в отхожих местах. — Его рот сжимается. — Это еще не самое страшное.

— Почему ты скрыл это от меня?

— Потому что ты лезешь в кроличью нору, — мягко говорит он. — А на дне этой норы

Последнее задевает меня сильнее, чем хотелось бы.

— Чья это кровь? — спрашиваю я. — Офелии?

Он выдыхает через нос.

— Нет. До нее.

— Значит, в этих покоях умерла королева.

— Королевы умирали во многих покоях.

Я снова смотрю вниз, отгибая ковер еще на дюйм, обнажая неровные края бурого пятна.

— Кто здесь истек кровью?

— Элара, этот дворец — обернутая в бархат мясницкая колода8. — Он смотрит на пятно с напускным безразличием. — Ты нашла отметину. Поздравляю. Если мы отдернем все ковры в этом крыле, найдем еще десяток таких же.

— Черт возьми, Вейл, кто…

— Королева Маэрин, — он протягивает руку и накрывает пятно краем ковра, стирая его из виду. — Вторая жена короля Меррика и его жертва.

Я недоверчиво хмурюсь.

— Тогда почему Каэль избегает этой комнаты?

— Кровать Меррика. Зеркало Меррика. Ночной горшок Меррика. Полагаю, он сторонится ее, потому что здесь все воняетненавистнымотцом, — его голос становится резким. — Каждую ночь это огромное кровавое пятно напоминало бы ему о том, что должно случиться с его будущей женой. О том, что его отец сделал с матерью, которую он обожал.

Мои пальцы выпускают край ковра. Это звучит логично. Учитывая то, как Каэль отзывался об отце в саду… Да, это имеет смысл. Но почему тогда в глубине сознания что-то продолжает настойчиво шептать?

Я отмахиваюсь от этих мыслей, все равно сейчас от Вейла другой версии не добьешься.

— Зачем ты пришел?

— Извиниться.

Я издаю короткий смешок.

— Ну конечно.

— За оранжерею, — говорит он, и слова выходят из него тяжелыми осколками. — За то, что… повысил голос. За то, что схватил тебя. Довольно грубо. — Он даже не пытается приукрасить. — Мне жаль.

Я не свожу глаз с пятнышка крови, потому что если посмотрю на него, то могу забыть, что должна злиться.

— Это ничего не меняет.

— Посмотри на меня… — его рука медленно поднимается, он касается моей челюсти основанием ладони. От него исходит тепло, большой палец замирает под скулой. Он не поворачивает мою голову силой. Он ждет, спрашивая кожей там, где грубость оставила бы синяк. — Пожалуйста, посмотри на меня.

Это не приказ.

Просьба.

Я вру себе, что не прижимаюсь к его ладони, когда наши взгляды встречаются. Не дай бог мне заметить его чистое тепло, едва уловимый аромат гвоздики или то, как мой глупый пульс послушно ускоряется от его прикосновения.

Что не так с этим невыносимым человеком?

— Чем глубже король тонет в своем упрямстве и болезни, тем больше работы ложится на меня, — выдыхает он, и воздух между нами становится густым. — Переносить хлеб оттуда, где он гниет, туда, где он уцелеет. Разбираться с налогами, которые никто не может платить. Подписывать указы, которые уже ничего не значат. Заполнять тишину, которую он оставляет после себя. Хоронить правду, пока она не превратилась в слухи. Элара, я… — его голос срывается, путается и снова обретает твердость. — Я устал.

Его обнаженные и беззащитные слова ложатся между нами. Что-то под ключицами смягчается, как тесто, поднимающееся в тепле. Сострадание просачивается внутрь прежде, чем я успеваю запереть дверь. Потому что я знаю, каково это — устать от миллионов усилий, ведущих в никуда.

— Я хочу, чтобы это прекратилось. — Его ладонь скользит по скуле, уже не притворяясь чем-то иным, кроме ласки. — И не ради королевства, не буду прикидываться таким уж героем. Ради меня. — Его большой палец, медленный, как сама мысль, ведет по краю моей челюсти и останавливается у уголка губ. — Если я поставил свое отчаяние выше твоего… прости.

Сердце робко, но часто трепещет под его пальцами. Он так близко. Такой теплый. Мне хочется сильнее прижаться лицом к его руке.

Но я этого не делаю.

Наверное, я просто не умею — моя кожа привыкла к холоду смерти, к тяжести тел, которые не отвечают на объятия. Я отстраняюсь, позволяя его руке упасть, и стараюсь не вздрогнуть от прохлады, коснувшейся щеки.

— Он… он открылся мне, — быстро говорю я, сглатывая комок в горле. — Немного. Пошутил в саду. Улыбнулся. Говорил о матери. Спрашивал о брате. — Я чувствую предательскую мягкость в голосе при упоминании Дарона и тут же ее пресекаю. — Но этого мало. Каждая секунда на счету. Мне нужно понять его быстрее, не донимая расспросами, которые портят ему настроение. Взгляд в его прошлое не только поможет в этом, но и, возможно, подскажет, как убедить его накормить Корону.

Челюсть Вейла сжимается — так мужчины затягивают пояс перед тяжелой работой.

— Если бы в библиотеке был ответ, не думаешь ли ты, что я бы уже его нашел?

— Мужчины могут смотреть в упор и не видеть.

— Кое-что ты о мужчинах знаешь… — он молчит ровно столько, чтобы я поняла: я слушаю его дыхание, как дура. Когда он заговаривает снова, в его голосе слышится обреченность, облеченная в вежливость. — Через пять ночей я попробую провести тебя в библиотеку.

— Через пять? — вырывается у меня. — За это время мой брат может потерять еще пять пальцев.

— Ну, по четвергам писец кашляет сильнее, это послужит нам прикрытием, — саркастично бросает он. — «Родословная и стюарды», Элара. Это правило покрепче, чем бинты на руке прокаженного. Я стюард, а ты — никто из этого списка, а значит, эта вылазка требует… изящества.

— Хорошо. — Мой взгляд падает на пятнышко крови, выглядывающее из-под края ковра. Оно старое, да. Но не древнее. — Через пять ночей.

Глава четырнадцатая

Элара



— Не-при-ем-ле-мо! — Мисс Хэмпшир чеканит каждый слог своей культей с обличающей силой, шагая к покоям короля в такт своей ярости. — Выводить Его Величество в сад без моего одобрения! И не куда-нибудь, а именно к фонтану!

Я не поднимаю глаз, считая трещины в камне и принимая на себя нагоняй, который почуяла еще за версту.

— Ему нужен был воздух.

— Ему нужен покой!— отрезает она, и кончики ее слов достаточно остры, чтобы обдирать краску. — У него слабое сложение, а его нрав… — она шумно выдыхает через нос, как пар из перегретого чайника, — от этого точно не улучшился!

Я взвешиваю варианты: спорить и проиграть сразу или извиниться и проигрывать медленнее.

— Я не хотела причинить вреда. Откуда мне было знать, что статуя его так расстроит?

— Эта статуя отмечает место коронации королевы Офелии, девчонка! — она резко поворачивается, юбки шуршат о стену, когда мы сворачиваем к двери короля. — Ты притащила его ровно туда, где она истекла кро… — спотыкается на полуслове, культя замирает,

В животе завязывается узел.

Значит, Вейл не солгал…

На мгновение единственными звуками в коридоре остаются наши шаги и шипение борющихся с сыростью факелов.

— Подверглась кровопусканию по совету лекарей, — жестко заканчивает мисс Хэмпшир, словно пытаясь заштопать ложью зияющую дыру в своем рассказе. Она бросает на меня резкий, оценивающий взгляд. — В свои… последние дни. Когда была больна.

Я слегка приподнимаю бровь, делая вид, будто она выдала всего лишь сплетню, а не тайну проклятия, о котором я и так все знаю.

— Этого больше не повторится, мисс Хэмпшир.

Интересно. Что бы ни случилось в королевских покоях, кто бы ни истекал кровью на паркете… Это точно была не Офелия, не мать Каэля. Возможно, Вейл прав, и это тупик, оставляющий меня в поисках ответов ни с чем.

— Мисс Хэмпшир! — по коридору бежит кухонная девка, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, комкая подол фартука. — Вы должны пойти. Доставка муки.

Вздох мисс Хэмпшир несет в себе усталость тысячи подобных помех.

— Святые угодники, мука останется мукой и к моему приходу. Что еще?

— Томас говорит, вы нужны немедленно, — девчонка тяжело дышит, косясь на меня и понижая голос. — Там повсюду люди, они не дают проехать. У стен. У ворот. Повсюду.

Мисс Хэмпшир бледнеет, становясь одного цвета со своим чепцом. Она поворачивается ко мне, разрываясь между раздражением и долгом.

— Будешь ждать здесь, у дверей. Не входить, пока я не вернусь.

Я киваю, сложив руки так, чтобы она не видела, как сильно я сжала их в кулаки.

— Да, мисс Хэмпшир.

И она уходит, спеша за девчонкой, шаги ее гулко и резко отдаются по камню. Звук быстро затихает, оставляя меня одну в коридоре, который стал слишком уж тихим. Пожалуй, стоит хоть раз сделать как велят и подождать. Мне не нужно…

Сквозь тишину просачивается шум.

Глухой скрежет.

Шорканье.

Снова, на этот раз громче, а затем — оглушительный грохот чего-то опрокинутого внутри королевских покоев. Дерево? Металл?

Пульс бьет в самое основание горла. Что там происходит? Он никогда не бывает таким активным. Для этого ему пришлось бы встать с этой чертовой кушетки, а…

Крик короля обрывает мои мысли, и это не просто крик, а яростный рев такой силы, какой я никогда от него не слышала. Это заставляет меня сорваться с места. Он в беде…

Короткий стук, и защелка поддается ладони. Испуганное пламя свечей пригибается от сквозняка, который я впустила. Король в гневе вскакивает с кресла у темного окна. Он цепляется в стол перед собой и с силой швыряет его через покои.

Щепки летят в стороны.

Стучит слоновая кость.

Шахматные фигуры рассыпаются по полу.

— Знай свое место, ублюдок! — ревет он, и последнее слово летит как клинок в фигуру, тихо сидящую в кресле напротив. — Вон! Ползи обратно в тени, где тебе самое место!

Вейл поднимается с кресла с безмолвием могилы. Он не смотрит на то, как король в ярости разворачивается, чтобы пнуть обломки стула. Он не говорит «Ваше Величество». Он просто стоит, поправляя манжету, и поворачивается к двери. Ко мне.

Холод сковывает кончики моих пальцев.

Что все это значит?

Вейл проходит мимо, не глядя на меня. Рукавом задевает мои костяшки. Ладонью находит мою — одно короткое, предательски теплое сжатие. И вот он уже ушел, поглощенный вздохом закрывающейся двери.

Король этого не видит.

Он слишком занят своим гневом.

— Я не дам себя перехитрить, — бормочет он покоям, окну, которое держит зашторенным, шахматному слону, катающемуся по полу. Он ходит взад-вперед, взад-вперед. — Я не дам… — замолкает. Дыхание прерывается. Начинается снова. Еще один удар ногой отправляет обломок ножки стула в полет. — Только не какой-то паршивой змее в чистом пальто!

От его рева воздух дрожит в моих легких. Это безумие. Чистое помешательство!

— Ваше Величество! — я бросаюсь к нему, как заяц к волку. — Пожалуйста, успокойтесь!

— Ты считаешь меня жестоким?! — рявкает он, оборачиваясь ко мне так, будто я шахматная фигура, которая посмела остаться стоять. Его лицо бледно, как после зимней стужи, и слишком худо для той ярости, от которой вздуваются вены на его щеках.

— Скажи мне. Ты считаешь меня никчемным? — Когда я лишь качаю головой, он кричит: — Да подай ты голос, черт возьми!

— Н-нет. — Испуг вырывает это из меня прежде, чем я успеваю примирительно поднять руки. — Я думаю, что вы в гневе.

— В гневе. — Он хохочет. Это треснувший звук, хруст хряща, пытающегося вспомнить, что такое смех, прежде чем сорваться в тихий всхлип, которого стоит стыдиться. — Правление Гнили, — тяжело дышит он, словно эта фраза карабкается по нему изнутри и прогрызает путь сквозь зубы. — Правление Гнили. Они так говорят. Вырезают это на дверях. Бормочут на рынках ртами… полными…ничем!

Мое дыхание сбивается, он кружит вокруг меня, и корона на его голове сидит куда ровнее, чем его рассудок.

— Пожалуйста, Ваше Величество, вы должны успокоиться.

— Каждый день… — говорит он тише. Глуше. Опаснее. — Каждый день бедняки стучат в ворота обрубками запястий. Монеты. Еда. Спасение. — Он вцепляется в корону, натягивая ее на череп так, словно хочет, чтобы золото проломило кость. — И я прогоняю их.

— Вы делаете то, что считаете правильным, — я осторожно кладу дрожащие пальцы на его руку. — Почему бы вам не присесть на кушетку? Тогда мы сможем…

— Убирайся! — Он вырывает руку, шипя от боли в плече. — Вон! Иди упражняйся в терпении на какой-нибудь другой падали!

Несмотря на осторожность, сковавшую мышцы, и тревогу, ворочающуюся в животе, я не отступаю. Я не дам ему прогнать меня.

— Камфора. — Я хватаю флакон с маслом с ближайшего стола. Откупориваю. Несу к нему. — Это поможет унять боль. Если бы вы только…

Он смахивает флакон.

Не бросает, а бьет наотмашь.

Движение короткое и мелочное, но этого хватает, чтобы пол между нами покрылся блестящей лужей, когда стекло разлетается вдребезги.

— Вон отсюда!

— Ваше Величество…

Я делаю шаг к нему. Каблук скользит по маслу, нога вылетает из-под меня. Покои накреняются. Удар в висок.Глухой стук.Стены отворачиваются от меня и исчезают в темноте.

Глава пятнадцатая

Элара



Я просыпаюсь от запаха чистой марли и усталой сладости, которую оставляет мед, когда он сделал все, что мог.

Где я?

Свет тусклый и робкий. Потолок над головой — все та же потрескавшаяся штукатурка, что и всегда, но угол обзора не тот. Я лежу выше, одеяло тяжелее. Подушки под головой хорошие, набитые не соломой.

Стоит мне шевельнуть руками, пытаясь сесть, как меня останавливает голос.

— Еще нет. — Король сидит рядом со мной на красном покрывале, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях. — Полежи еще немного.

Я прижимаю язык к небу при виде его позы, в которой читается нечто, пугающе похожее на отчаяние. Как я здесь оказалась? Он точно не смог бы дотащить мое тело так далеко и уложить так высоко, учитывая, что с трудом поднимает свою же больную руку.

Я оглядываюсь.

Мы одни.

Ворот его рубашки расстегнут, воспаленная сыпь на шее побледнела, я бы не назвала это красивым, но и уродливым — уже нет. Под кожей все еще живет полоска старых мышц, натягивающаяся при каждом медленном вдохе.

Он поднимает лицо. Туман в его глазах за последние несколько дней немного рассеялся, обнажив глубокий синий оттенок. Но веки покраснели как у человека, который слишком долго задерживал дыхание. Или перенес приступ ярости…

— Меня учили вести себя совсем иначе. Совсем не так я должен обращаться с женщиной. — Крепко зажмурившись, он медленно выдыхает и качает головой, после чего его взгляд снова начинает блуждать по покоям, пока не теряется где-то в складках красного бархата. — А может, меня как раз и учили обращаться с ними куда хуже…

Сердце колотится так сильно, что ребра, кажется, пересчитывают каждый удар. Что-то в нем изменилось. Атмосфера стала плотнее, но при этом доступнее. Словно оставленная приоткрытой тяжелая дубовая дверь.

Я не доверяю этому. А что, если она захлопнется и придавит мне пальцы?

Его взгляд поднимается и встречается с моим.

— Зачем ты здесь?

В его голосе нет ни гнева, ни любопытства. Только сухой вопрос, из-за которого невозможно понять его суть. Может, это вопрос короля, который прознал о предательстве стюарда? О чем они говорили с Вейлом до того, как я вошла? Что этот человек сделал, чтобы так довести короля?

— Моей семье нужны деньги. — Это достаточно честный ответ, я осторожно прощупываю эту странную, спокойную энергию, вибрирующую между нами. — На лекарства для легких отца. На пальцы брата.

— Твой брат. Котороголюбят. — Он смакует последнее слово, будто пробуя на вкус, стоит ли его проглатывать. — Как далеко ты готова зайти, чтобы спасти его?

— Ваше Величество?

— Что бы вы отдали, мисс Элара… чтобы спасти его? — его взгляд очень прямой, настолько прямой, что я не могу разобрать, хочет ли он испытать меня, предупредить или благословить выбором, который я сделала еще до прихода сюда.

В горле встает ком от того, как мое имя прозвучало из его уст — так густо, что становится больно, но я сглатываю и осторожно решаюсь:

— Все, что у меня есть.

Он склоняет голову, это короткий непроизвольный наклон, который я не могу истолковать, но от которого пульс пускается вскачь. Его решимость разрушить проклятие раскололась вместе с мраморными фигурками? Или мой ответ просто подтвердил интриги стюарда? Что он сейчас делает? Примеряет на меня корону или петлю?

Он берет ткань из миски на табурете рядом и прикладывает к моему горящему виску. Прохладно. Влажно. Пахнет медом. Должно быть, он сам обрабатывал медом рану, пока я была без сознания?

— Я задолжал тебе королевское извинение, — говорит он, и его голос тоже становится поистине королевским — не жестоким, а тем, обладатель которого обучен манерам и не всегда о них забывает. — За крики. За грубость. За мой скверный нрав. За… все это.

Мгновение я просто наблюдаю за человеком, который обычно является лишь в виде шторма, а теперь сидит предо мной тихой водой. Ни злобы, ни колких слов.

Только тишина и отблеск сожаления в глазах. Странно видеть его таким… еще страннее то, что он выглядит моложе. Руины заснули, и впервые я вижу человека, скрытого под ними.

Как мне вести себя с ним? С этой версией, которую я никогда раньше не видела?

— Вы перевернули шахматную доску, — осторожно замечаю я, ведь юмор дешевле, чем праведный гнев. — Пешки вам этого никогда не простят.

Тень улыбки на секунду проскальзывает на его лице.

— Я выдерживал и более суровое осуждение от людей в куда более высоких чинах.

— Люди в высоких чинах все равно не знают веса короны, — тихо говорю я. — Легко судить, когда не ты несешь это бремя.

Былая тень возвращается на его лицо, но теперь она почему-то не старит его так, как раньше.

— Я принес своему народу только разорение. С каждым днем королевство под моей рукой гниет все сильнее, — он опускает голову, словно подставляя ее палачу. — Груз этой неудачи был… невыносим сегодня. Это не оправдание, лишь объяснение, взывающее к твоему прощению.

Мне следовало бы ненавидеть его за страдания, которые он причиняет, но в том, как он просит прощения, есть что-то обезоруживающее — так говорит человек, не привыкший к этому слову, но вкладывающий смысл в каждую букву.

Он снова проводит тканью, теперь медленнее, почти благоговейно. Влажный край холодит висок, спускается к впадинке под скулой; он старается не нажимать слишком сильно. Следом идет его большой палец, едва касаясь кожи, смахивает случайную каплю, и на один обезоруживающий миг я забываю, кто из нас должен исцелять другого.

Когда его глаза находят мои, он прочищает горло.

— Я заглажу свою вину, — он бросает тряпку в миску и снова переводит взгляд на меня. — Скажите как, мисс Элара.

«Скажите как».

От этих слов внутри все трепещет. Извинение от самого короля — уже сокровище, но это кажется чем-то гораздо большим, возможностью.

Редким, хрупким шансом.

Библиотека. Я могла бы попросить доступ к анналам королев, найти зацепку, ключ к его мотивам.

Нет. Он спросит о причинах. Может стать подозрительным. К тому же, Вейл уже обещал меня провести.

Мой взгляд скользит к шторам, к этим тяжелым драпировкам, которые душат покои тенью. Я могла бы попросить его открыть их, впустить свет в помещение, в его настроение, в саму его душу. Слишком просто, слишком… все равно это связано с этими чертовыми покоями.

Нужно что-то более глубокое. Что-то, что снова сблизит нас. Что-то, что рождает интимность. Что-то вроде…

Я смотрю на сыпь на его горле — стало лучше, но она все никак не проходит.

Вот оно.

— Да, вы загладите свою вину. — Раз он предложил, я не из тех женщин, что упускают случай. — Соленая вода. Вы согласитесь на долгое купание, пока я буду обрабатывать вашу кожу. Это поможет лучше, чем вся полынь и гамамелис в королевстве.

Он слегка наклоняет голову, в его глазах на долю секунды мелькает удивление.

— Не справляются, да. Соли не хватает, — перебиваю я. — Везде, кроме моря.

— Море далеко. Ночью оно опасно, а днем — мучительно яркое.

Я насмешливо приподнимаю бровь.

— Похоже, желание короля загладить вину заканчивается там, где заканчивается его комфорт.

Он издает неопределенный смешок.

Затем он откидывается назад так, что полы рубашки расходятся, и свет свечи мягко ложится на сухие мышцы живота. Когда-то он был силен, его кожа знала ароматные масла, а мышцы были отточены лучшими мастерами меча. Наверное, с длинными, чуть вьющимися волосами, обрамляющими эти синие глаза…

Когда-то он был величественен.

И даже красив.

— Есть источник, — наконец говорит он. — На дальнем краю поместья. Много лет назад он пробился в старую соляную шахту. Теперь это вход в пещеру, где воздух настолько влажный, что гаснут фонари. Туда никто не ходит. Запах… убеждает людей, что им не стоит его исследовать. — Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает. — Раз уж я должен загладить вину, пусть это будет там.

— Значит, купание, — подтверждаю я, чувствуя, как внутри поднимается маленькая победа. — Мы пойдем ночью, когда будет достаточно лунного света и ни облачка, чтобы мы не поскользнулись на камнях и не проломили себе черепа.

Он внимательно смотрит на меня, затем кивает.

— В следующую ясную лунную ночь.

Глава шестнадцатая

Элара



— Не надейся на слишком многое. — Вейл идет так, как ходят люди, привыкшие оставаться незамеченными: руки за спиной, шаг неторопливый, ровно та скорость, что выражает полнейшее безразличие. — Писец все еще может отказать нам и доложить королю, и тогда у нас будут проблемы.

— Проблемы, — повторяю я, потому что повторение глупых слов иногда делает их менее пугающими. — Вроде той истерики, которую король закатил несколько дней назад из-за того, что ты там наговорил, чтобы вызвать его ярость? О чем вообще вы спорили?

— Оскорбления — это валюта, которую он тратит на меня не скупясь. — Вейл сворачивает в узкий коридор. — Я упомянул о близлежащем амбаре, где убили стражников и разграбили зерно. Ему не понравилось это слушать. А еще ему не нравится проигрывать мне в шахматы. — Вздох. — Одно наложилось на другое, и он оскорбился.

— И это все, что ты сказал?

— Это все, что он услышал, и больше он слушать не стал, когда перевернул стол.

Дверь библиотеки ждет нас за следующим поворотом. Вейл стучит один раз — не столько просьба войти, сколько простая вежливость. Затем он толкает дверь.

Нас встречает запах бумаги.

И крови. Ее много.

Писец поник над своим пюпитром, прижавшись щекой к полям книги, челюсть его безвольно свисает над залитой красным бумагой. Его перо прочертило последнюю тонкую реку и застыло на полуслове. Тряпица в закоченевшей руке заскорузла9 от красных нитей, а в тазу под столом виден засохший багровый всплеск — там, где последний кашель пытался вымыть жизнь из легких, но потерпел неудачу.

— Святые угодники, — шепчу я, подходя к старику и прикладывая два пальца к его горлу, туда, где должен быть пульс, будь он жив. Но он мертв. — Гниль окончательно сожрала его легкие.

Вейл нахмурился на секунду, а затем просто пожал плечами.

— Пойдем.

Я не то чтобы шокирована его отстраненностью, хотя и чувствую себя неуютно.

— Разве мы не должны… сообщить? Позаботиться о том, чтобы его похоронили?

— Здесь многие умирают тихо. Могилы подождут. — Он снимает связку ключей с крючка сбоку пюпитра и держит их так, словно это извинение. — Однако время не ждет, а наше так вообще несется вскачь. Рано или поздно кто-то другой найдет писца. Идем.

Коротким кивком, заставляющим меня двигаться, он направляется к двери за пюпитром. Ключ скользит в замок, жалобно повизгивает, а затем с натужным щелчком поддается. Петли стонут, как усталые колени.

— Офелия, — говорю я, когда мы входим внутрь. Стеллажи подпирают потолок, который, кажется, только и ждет случая рухнуть на нас. — Я хочу почитать о ее коронации. Вообще, я хочу изучить ее жизнь.

Вейл медленно качает головой.

— Мать короля мертва уже много лет. Если это она подала ему идею, то почему его упрямство превратилось в одержимость только сейчас?

— Может, что-то изменилось, — возражаю я. — Всплыли новые подробности. Появился новый кусочек пазла.

Вейл лишь хмыкает, давая понять, что помогает мне не из убеждения, а чтобы я замолчала и была послушной. Что меня вполне устраивает.

Фонари ютятся в высоких нишах, их свет робеет перед сквозняком из окон, которые едва ли пропустят кошку, не говоря уже о яркости. Воздух изнуряюще сладкий — клей, кожа и намек на прокисшее молоко в клейстере.

Вейл движется, ключи в его руке едва звякают. Он подводит меня к шкафу высотой до потолка с латунной табличкой, заляпанной множеством пальцев:«Домашние анналы».

— Если память мне не изменяет, здесь записи более личного характера. Возможно, если ты начнешь…

— Дальше я сама. — Корешок книги, к которой я тянусь, поддается без возражений. Я вытаскиваю ее, кладу на стол и раскрываю на случайной странице. Аккуратные и мелкие чернила смотрят на меня в ответ. — Освети стол.

Вейл снимает ближайший фонарь с крючка. Ставит на стол, где разбросана горсть свитков. Его взгляд задерживается на моем виске; синяк под волосами, должно быть, расцвел уродливым цветом.

— Эта рана вредит соблазнению.

— Переживу. — Я провожу указательным пальцем по строчке в книге. Что-то скучное про несварение желудка. — Зато она принесла мне терзаемого стыдом короля, который пытается загладить вину. У меня чувство, что теперь между нами все будет иначе, и я смогу подобраться к его сердцу.

Губы Вейла не шевелятся, но выражение лица каким-то образом становится заинтересованным.

— О?

— Соляной источник, — поясняю я. — Он согласился пойти со мной.

— Хм. — Молчание Вейла затягивается достаточно, чтобы я приняла его за тихое неодобрение. Затем его голос нарушает тишину, мягкий и намеренный, а такой проскальзывает под кожу прежде, чем уколоть. — Возможно, я ошибался в своем подходе. Святые, может, мне стоило позволить тебе верховодить с самого начала. — Слова звучат как теплое масло на коже, если бы не то, как он добавляет: — Отличная репетиция перед постелью.

Это слово приземляется как пощечина ледяной водой, заставляя мои пальцы дернуться и оторваться от книги.

— Что ты имеешь в виду?

— В источнике вода, Элара. — Он не спешит объяснять. Он прислоняется к столу рядом со мной, медленно, задумчиво подворачивая манжеты. — А вода по своей природе не любит одежду. От нее все липнет, просвечивает. Люди редко входят в нее одетыми. — Его взгляд почти лениво скользит по моему лицу, прежде чем остановиться на горле. —

В животе все переворачивается так сильно, будто пол уходит из-под ног. Жар ползет вверх по шее, обжигая за ушами и под воротником. Боже, я об этом не думала. Не совсем. А если он разденется догола? А если… мне придется сделать то же самое?

Дыши. Дыши, черт возьми.

Паника бьет в виски раз, другой. Затем притупляется. Я знала, что это случится. Это часть плана, цена, неизбежная сделка. Просто… не сейчас. Не здесь, не в этих покоях, где слишком много страниц и слишком мало глаз, чтобы их прочесть.

— Заткнись, — огрызаюсь я громче, чем собиралась. Или, может быть, недостаточно громко, судя по тому, как Вейл едва заметно и безжалостно усмехается. — Я разберусь с этим, когда придет время.

— Конечно, — бормочет Вейл, и налет усмешки смягчается до чего-то более тихого, почти жалости. — После стольких лет одиночества ему будеттрудноскрыть свои… естественные желания. Его тело…

— Вот кое-что! — Я стучу по странице. — «На третьем часу пятого дня Жатвы», — читаю я вслух, — «леди Офелия стояла с молодым принцем в покоях живописца. Ребенок выказывал нежелание брать ее за руку, хотя художник просил об этом для позирования. Леди Офелия велела ему подождать, затем извлекла из рукава маленькую игрушку — лошадку из самшита10 с синей нитью в гриве. Принц просиял и согласился на позу, сжав пальцы леди Офелии левой рукой, а лошадку — правой. Живописец отметил ямочки на щеках леди Офелии от улыбки. Сеанс прошел без дальнейших огорчений».

— Офелия души в нем не чаяла. Все старые слуги, что еще остались, знают об этом. — Вейл слегка касается открытой страницы тыльной стороной костяшек, словно указывая, но стараясь не выглядеть непочтительным. — Здесь все об этом. Скучные вещи: любимые супы, платье с кружевом, которое она предпочитала, талант мальчика к числам. Милая домашняя чепуха. Скажи мне, зачем мы здесь снова?

— Любая деталь здесь, которой король отказывается делиться, может быть полезна, — говорю я, переворачивая страницы большим пальцем, нащупывая потертые края. Большинство записей банальны. Рассказ о том, как король однажды сломал руку. Заметка о кашле. — Где же то, что зажгло искру?

— Зажгло искру?

— Где-то должен быть толчок. Что-то, что заставило принца вырасти в короля, решившего разрушить проклятие. — Люди, которые кормят бедняков и заботятся о своих сиделках, не просто просыпаются однажды утром с мыслью уморить королевство голодом. — Если я найду первую мысль, сказавшую«разрушь это»,я смогу проследить ее путь к тому, что в нем еще слушает голос разума.

Даже Вейл не спорит с этой логикой, он полусидит-полуприслоняется к столу.

— Допустим, это пригодится, когда придет время… почему ты улыбаешься? Что там такое?

— Слушай. — Я прочищаю горло. — «По просьбе леди Офелии: шахматную доску в учебном покое прикрепить к столу, фигуры утяжелить. Учителю велено стоять в двух шагах, не приближаясь, когда он ставит мат, после чего давать засахаренных пешек11, дабы подсластить нрав». — Смешок вырывается у меня прежде, чем я успеваю его сдержать, и я поворачиваю страницу к Вейлу. — Он так ненавидел проигрывать, что его мать прикрутила игру к мебели болтами.

Он наклоняется и касается полей книги, его теплое дыхание щекочет мою щеку, вызывая трепет во всем теле.

— У королей с шахматным матом непростой договор.

— Может, мне стоит научить его проигрывать с достоинством.

Уголок его рта изгибается в настоящей улыбке, более искренней, чем я когда-либо видела.

— Я бы заплатил, чтобы на это посмотреть.

Его палец задерживается на полях, касаясь моего. Наши глаза встречаются. Мгновение никто из нас не шевелится. Время замедляется. Трепет внутри меня замедляется вместе с ним, превращаясь в чувственную волну жара, которая опускается низко в живот, глубже, чем когда-либо.

Прежде чем это чувство достигнет предела, я выдыхаю его прочь и киваю на стоящую рядом лестницу.

— Может, там мне повезет больше.

Вейл хватается за перекладину, придерживая дерево.

— Осторожнее.

Я пробую первую ступеньку на прочность. Держит.

Лезу по лестнице, приставленной к тяжелой полке, с большей верой, чем позволяют дрожащие колени.

— Высота никогда не была моей сильной стороной.

Он усмехается, глядя на меня снизу вверх.

— Полагаю, именно поэтому ты предпочитаешь зарываться вглубь могил.

— Наверное.

Я поднимаюсь еще на две ступени, подол платья шелестит по икрам. Дыхание фонаря заставляет названия книг сиять. Инвентарные описи. Церковные квитанции. Проповеди.

Скучно. Скучно. Скучно.

Поднимаюсь выше. Лестница протестует ровно в тот момент, когда свет смещается, и корешки книг погружаются в непроглядную тьму.

Я смахиваю паутину, щекочущую ухо.

— Мне нужен свет здесь, наверху.

— Сейчас. — Рука Вейла оставляет перекладину и тянется к…

Хрусть.

Дерево под подошвой превращается в труху.

Гравитация предъявляет свои права, и я падаю. Воздух с резким писком вырывается из легких, библиотека превращается в размытое пятно из полок и теней. Я готовлюсь к удару о пол, но так и не достигаю его.

Я врезаюсь в него.

Это столкновение ребер и паники, мое тело скользит вниз по его жесткому торсу, пока он полностью не принимает мой вес. Его руки мгновенно смыкаются вокруг меня — одна перехватывает ребра, другая жестко обхватывает за талию, а пальцы впиваются в бедро с силой, в которой нет ничего от спасения и все — от обладания.

Я ахаю, вцепившись пальцами в его жилет, сжимая кожу и нити, ожидая, когда помещение перестанет вращаться.

— Боже мой.

— Ты ранена? — Рокот его голоса раздается прямо здесь, в чувствительной ложбинке, где шея встречается с плечом.

Я разжимаю пальцы, чувствуя под ладонью его быстрое, тяжелое дыхание.

— Нет. Нет, я…

Слова умирают в горле, которое внезапно стало слишком тесным.

Я поднимаю взгляд.

Шипение фонаря, бумажная пыль и его запах гвоздики и жара заполняют мои чувства. Он не отпускает, напротив, его хватка становится жестче, прижимая мои бедра вплотную к своим. Его взгляд темный, зрачки расширены, он опускается к моим губам с тем видом голода, который обычно заканчивается гибелью.

Мое дыхание становится прерывистым, застревая где-то в груди. Его дыхание вторит моему — неровный, рваный ритм в унисон.

Его рука двигается первой. Не для того, чтобы отпустить, а чтобы изучить. Большой палец медленно и тяжело ведет по изгибу талии, надавливая на мягкую впадинку сбоку с собственничеством, от которого колени дрожат сильнее, чем от падения.

Моя рука неуверенно ползет вверх по его

— Элара, — выдыхает он, и это звучит как предупреждение, которому он слишком слаб, чтобы внять.

Мы замираем, воздух между нами натягивается как струна. Он наклоняется на долю дюйма, проверяя притяжение. Я не отстраняюсь. Не могу. Мой подбородок вздергивается в немом, роковом приглашении.

И тогда он срывается.

В этом нет ничего робкого. Его горячие, отчаянные, со вкусом тайн губы обрушиваются на мои. Стон вибрирует в его груди под моими ладонями, когда он пожирает мой судорожный вдох. Грубо тянет за губу, заставляя открыться, и вот уже его язык там мимолетным касанием, толчком, глубоким, всепоглощающим, уничтожающим меня притязанием.

Жидкий и тяжелый жар затапливает вены. Я таю в его руках, мое тело выгибается, подстраиваясь под жесткие линии его фигуры, руки скользят вверх, путаясь в черных кудрях на его затылке.

Вейл стонет — низкий, надломленный звук — и притягивает меня еще ближе, пока в мире не остается ничего, кроме давления, трения и вкуса его губ, преследующих мои и ловящих их с…

Он резко вдыхает. Звук острый и неправильный, словно его что-то укололо, дрожь пробегает по всему его телу.

Он отстраняется, руки покидают мое тело, оливковые глаза ищут что-то на полу, чего я никак не могу увидеть.

— Я не должен был… Я не знаю, почему я это сделал. — Сначала слова вырываются со скрежетом, но затем его голос восстанавливается быстрее, чем моя гордость может вынести. Он оправляет измятые рукава — доказательство нашей близости. — Лучше забудь об этом и будь уверена, что это никогда не повторится.

— Верно. — Жар ползет по моей шее, я отступаю от него обратно к своей цели. На книги смотреть легче, чем в уродливую пасть отвержения.

Вспыхивает гнев. На него, на себя.

В основном на себя.

Я не имею права чувствовать себя отвергнутой мужчиной, который мне даже не нужен. Я не имею права тосковать почужимгубам. Что я творю, позволяя желанию зайти так далеко со стюардом, который ведет меня к плахе? Вейл — лишь средство, соучастник моей гибели, не более, а я только что поцеловала его так, будто мне позволено жить.

Дура!

Я накидываю на себя это слово, как мокрый плащ, поворачиваюсь и встаю лицом к полке. Золото на корешке одной из книг извивается в мерцающем свете свечи.«Домашние анналы. Офелия».

— Давай закончим то, за чем пришли. — Я вытаскиваю книгу, раскрываю ее на столе и листаю случайные записи. Сообщение о лихорадке, еще одно. Прогулки. Отметки о менструациях. Бесполезно. Бесполезно. Бесполезно. — Может, ты был прав. Может, здесь нет ничего полезного.

Еще один переворот страницы…

…и заминка.

Страница застряла — она кажется толще там, где уголок был подогнут внутрь. Должно быть, она прилипла к соседней странице на годы, а может и дольше, края слегка склеились от времени и сырости. Я осторожно разъединяю их. Раздается тихий звук бумаги, но голова Вейла все равно вскидывается.

— Здесь что-то есть, — шепчу я, разглаживая хрупкий лист. Почерк жмется к самому корешку, он наполовину выцвел там, где книга была плотно закрыта так долго.

Вейл за моей спиной замирает.

— Скорее всего, перечень молитв или какая-то иная домашняя чепуха.

— Может быть… — я наклоняюсь ближе, щурясь на строки. — Это о ее Коронации. Судя по дате, королю тогда было около… пятнадцати?

Молчание его становится колючим, прежде чем он мягко выдыхает:

— Тогда читай.

После третьего удара колокола Ее Величество королева Офелия выказала волнение, неподобающее обряду. Капеллан призывал к спокойствию, хотя Ее Величество продолжала протестовать.

Очевидцы сообщают, что она ударила одного из сопровождающих по лицу и попыталась бежать от фонтана, в процессе чего разорвала платье и рассекла лоб о камни мостовой. Речь ее после того стала бессвязной — плач перемежался со смехом. Капеллан счел ее охваченной истерией, в то время как Ее Величество королева Офелия обвиняла Его Величество короля в том, что он «зарезал последнюю королеву в королевских покоях» и «заставил своего сына, принца, смотреть на это».

Когда Его Величество извлек клинок, Ее Величество пала на колени перед помостом, умоляя увести принца Каэля, выкрикивая, что не даст пролить свою кровь у него на глазах.

Охваченный отчаянием принц сорвался с помоста и попытался пробиться к матери. Двое стражников были направлены удержать его и получили ранения в ходе борьбы. Когда его не удалось усмирить, явилась Смерть в своем божественном обличье. Его прикосновение успокоило принца, который тут же упал без чувств и пребывал в безмолвии, пока четверо дополнительных стражников не унесли его по королевскому приказу.

Крики Ее Величества стихли лишь после того, как капеллан завершил помазание. Обряд был окончен под церковным надзором. Чаша принята.

Пометка на полях.

Я советовал Его Величеству держать принца под замком. Ради его безопасности и выживания покои наследника были очищены от лишних предметов, но на окна следует установить решетки.

Капеллан С.

Я перечитываю слова снова.

И еще раз.

Чернила выглядят ровными, размеренными, написанными рукой, не затронутой описанным хаосом. Но смысл под ними начинает глухо и ужасно пульсировать.

— «Зарезал последнюю королеву в королевских покоях». Вторая королева. Кровавое пятно под ковром. — Я сглатываю. — Она сказала, что король Меррик заставил своего сына смотреть. Принца. — Фраза грызет меня, как дворцовая крыса. — Зачем обвинять его в том, что он заставил Каэля смотреть на смерть прежней королевы, когда…

Мысль замирает на полуслове. Здесь что-то не так…

— Когда что? — спрашивает Вейл.

— Когда Каэль еще даже не родился. — Мои глаза возвращаются к записи. «Зарезал последнюю королеву в королевских покоях и заставил своего сына, принца, смотреть».— Был ли у короля Меррика другой сын до Каэля? Старший наследник?

Вейл хмыкает.

— Нет.

Те далекие, тихие и неразборчивые шепоты снова отдаются в черепе.

— Но зачем ей тогда говорить нечто подобное?

Рука Вейла ложится на стол рядом со мной, он склоняется над страницей.

— Истерия, — говорит он ровно и уверенно. — Ты сама видишь это здесь. Капеллан писал о бреде. Она била слуг, расшибла лоб, вероятно, получила сотрясение. Ее слова были бессмыслицей.

Я хочу согласиться, и боже, я почти соглашаюсь. Но мысль не умирает в зачатке. Она тлеет, тихая и упрямая, как отказывающееся гнить полузарытое семя.

— А что, если нет?

Губы Вейла изгибаются в вежливой, но твердой улыбке.

— Если бы существовал старший наследник, я бы об этом знал.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты служишь стюардом всего три года.

— Ее паника обрела случайные слова,

Логика Вейла безупречна, как свежий шов. И все же…

— Ладно, — говорю я. — Тогда давай это проверим.

Он наклоняет голову.

— Проверим что?

— Что другого наследника не было. Если Офелия бредила, то в анналах второй королевы не должно быть упоминаний о родах или ребенке, верно? Как ее звали?

Вейл смотрит на меня так, будто я сошла с ума, но в конце концов говорит:

— Королева Маэрин.

Я направляюсь к следующему ряду, глазами сканируя мерцающие корешки. Полки сужаются вокруг меня, запах пыли и старины поглощает все звуки, кроме моего дыхания. Латунные таблички мелькают мимо — гроссбухи, налоговые записи, описи — пока под столом не обнаруживается низкий сундук с выцветшей надписью:«Домашние анналы. Маэрин».

Я опускаюсь на корточки, пульс стучит в кончиках пальцев, когда я тянусь к защелке.

— Это всего на минуту.

Вейл не подходит ближе, но я чувствую его тень спиной.

— У нас заканчивается время, Элара.

— Я быстро. — Замок щелкает. Петли взвизгивают. Пыль взлетает облаком, а затем расходится, как занавес.

В сундуке порядок.

Идеальный порядок.

Потому что он пуст. Лишь пыль сохранила очертания отсутствующих книг, которые недавно отсюда забрали. Едва заметный след, где чей-то палец скользнул по дну, и это единственное, что осталось.

Вейл заглядывает внутрь и издает тихий, понимающий звук.

— Будь я подозрительным человеком, — говорит он легко, — я бы сказал, что кто-то позаботился о том, чтобы эти записи тебя не побеспокоили.

Перевод выполнен для канала«Клитература»и одноименного сообществаВКонтакте.

Глава семнадцатая

Элара



Источник поблескивает вдалеке.

Запах рассола пропитывает воздух задолго до того, как открывается каменный зев: скалистая арка, распахнутая, точно рана, поросшая по краям сухим, ломким кустарником.

Пока король впереди меня пробирается вниз по неровному склону, фонарь его коптит и мигает. Влажное дыхание пещеры не любит пламя, сжимая свет до крошечного огонька и оставляя большую часть полупещеры во тьме.

Совсем как тот сундук в библиотеке.

Пальцы ног непроизвольно поджимаются в сапогах. Кто-то хочет похоронить прошлое, стереть все улики. Но улики чего? Существования старшего наследника? Чего-то иного? И кто это сделал?

Вейл? Он слишком сдержан, слишком тщательно следит за тем, чтобы не выдать лишнего. Но, с другой стороны, и король не блещет откровенностью. А Смерть? Если проклятие — его рук дело, кто сказал, что он до сих пор не охраняет истину, заставляя нас гоняться за тенями и…

— Мисс Элара, — король прорезает поток моих мыслей.

Я моргаю, почти вздрогнув.

В нескольких шагах впереди он стоит у валуна на краю воды, бросая взгляд через плечо.

— Я спросил, устраивает ли тебя это место.

— Вполне, — лунный свет ложится на поверхность заводи дрожащим серебром, вода колышется от каждого вздоха ветра, шепчущего в широком зеве пещеры. — Простите. Я просто… задумалась.

— Опасная привычка, — его тон мягче обычного, в нем слышны нотки иронии. — По крайней мере, для большинства.

— Тогда это чудо, что я не «большинство».

— Определенно нет. — В этих словах чувствуется тепло, которому не место в холодной пещере. Он быстро отворачивается, словно жалея о проявленной мягкости. — Я помню, что вода здесь была приятно теплой.

— В ней сера. — Галька скрежещет под нашими сапогами, когда мы подходим к кромке воды, лижущей белесый камень. — Запах не самый манящий, но завтра ваша кожа будет как новая.

— Превосходит всех моих лекарей и прежних сиделок.

Я закатываю глаза к звездам так, чтобы он это видел. Ложь, и мы оба об этом знаем. Корона исцеляет его быстрее любой мази. И все же ей приходится меньше трудиться теперь, когда он перестал так рьяно истязать себя. Мышцы наливаются силой. Спина выпрямляется.

— Я могу войти здесь, — он присматривает мелководье у валуна, покрытого налетом минералов. Воздух едва слышно гудит. Стоит ему ступить на уступ, как сапог скользит.

— Осторожнее.

Он издает звук, средний между смешком и разочарованным вздохом.

— Я пожалею об этой уступке. — Сначала летит плащ, аккуратно ложась рядом с сапогами, которые он уже скинул, затем его пальцы тянутся к завязкам на горле. — По крайней мере, когда утону.

— Постарайтесь этого не сделать, — бормочу я. — Моя репутация перед мисс Хэмпшир и так висит на волоске.

Рубашка снята, и, несмотря на все попытки изучать стену пещеры, мой взгляд цепляется за него. Он скользит по жгутам сухих мышц, перекатывающихся под бледной кожей, по тонким линиям старых шрамов на ребрах. Когда он расправляет плечи, тени ложатся на его живот, подчеркивая каждую линию, пока они не исчезают в узком провале талии.

Талии, с которой падают брюки.

Дыхание замирает, застревая в горле. Я силой заставляю себя смотреть в землю, на гальку, на что угодно безопасное. Но образ уже выжжен в памяти — кожа, сила и уязвимость, слитые в пугающе мужской силуэт.

— Она теплая, — он входит в воду, пока та не достигает икр, затем бедер, милосердно скрывая белье, облепившее бедра. — Теплее, чем я помнил. Возможно, я… — он поскальзывается, хватаясь рукой за ближайший валун, чтобы удержаться. — Было близко.

Пульс бьет чечетку. Он же утонет, он еще слишком слаб.

Но я стою как вкопанная, скованная паникой, которая не имеет никакого отношения к глубине воды и прямое — к мужчине, стоящему в ней. Слова Вейла преследуют меня.Его дыхание совсем близко. Его нагое тело — еще ближе.

Я пытаюсь унять дрожь от нервов.

На его следующем неуверенном шаге я наконец двигаюсь.

— Подождите.

Команда выходит резкой, и он вздрагивает. Я уже у края, сбрасываю сапоги. Холодная галька впивается в подошвы. Первый плеск воды касается щиколоток, поднимается выше, делая подол платья темным и тяжелым.

— Ты же насквозь промокнешь, — говорит он, приподняв бровь. — Потом простудишься на обратном пути, имнепридется за тобой ухаживать. Возить в кресле по саду. Насильно поить водой.

Его шутка почти вызывает улыбку, но я слишком занята сбором остатков храбрости. Передник падает на камни. Следом туда же отправляется платье — пальцы лишь слегка запинаются на завязках, прежде чем ткань соскальзывает с плеч и ложится лужицей у ног.

Я вхожу в воду в одной нижней сорочке. Вода обвивается вокруг икр, бедер, талии; мокрая ткань тянет вниз, делая каждый вдох обдуманным.

Он опирается на мою руку, а я на его, и мы вместе пробираемся вдоль валуна.

— Вот так, — говорю я, кивая на выступ рядом. — Садитесь.

— Подумать только, были времена, когда я покорял горы, — бормочет

Я устраиваюсь позади него, вода доходит мне до груди.

— Вы и сейчас можете, пока продолжаете карабкаться.

— И все же я, кажется, не продвигаюсь вперед. — Он открывает глаза и смотрит на стену пещеры, где влага блестит, как пойманные звезды. — Похоже, я просто… терплю.

Я медлю секунду, выбирая слова.

— Терпеть легче не в одиночку.

Я позволяю словам повиснуть между нами как приманке, ожидая привычного щелчка зубами — его презрения, резкого отпора, который держит меня на расстоянии.

Вместо этого он неподвижен.

Ни лая, ни укуса.

Что-то в нем изменилось. Углы сгладились, словно ярость выгорела в его покоях и оставила после себя человека — слишком израненного, чтобы кричать. А может, дело вовсе не во вспышке гнева…

Сердце екает. Он открывается, потому что хочет этого, или потому что дверь выломали, и у него нет сил ее захлопнуть?

Спустя время он шевелится.

— Так мне и говорили.

Я подсаживаюсь ближе, подтягивая колени в воде.

— Когда мы с братом были маленькими, мы лазили на старую сторожевую башню. Я бы замирала от страха на полпути каждый божий раз, если бы Дарона не было рядом, чтобы указать мне следующий выступ. Он всегда шел первым. Всегда проверял, надежен ли камень. — Я замолкаю, глядя на его тонкий профиль. — Не представляю, каково расти во дворце. Были ли у вас друзья в детстве?

— У принцев редко бывают настоящие друзья, — говорит он. — У королей их еще меньше.

— А как же другие дети? Чтобы играть?

Например, старший брат, который подтолкнул бы его к выступу?

Долгое время он просто наблюдает за поднимающимся от воды паром.

— Был сын конюха, — тихо говорит он, и воспоминание, кажется, смягчает линию его плеч. — И его сводная сестра. Мы прятались на сеновале только для того, чтобы страже пришлось нас искать.

Он замолкает, и пар поглощает призрачную улыбку, коснувшуюся его губ.

— Это закончилось в тот год, когда мне исполнилось пятнадцать.

Мои мысли возвращаются к пометке капеллана: совет держать принца под замком.

— Почему?

— Чтобы подавить моймятеж против обрядов и традиций, — он проводит рукой по воде, глядя на темные круги. — Каким бы никчемным королем ни называли меня в подворотнях, мой отец бы с ними согласился. Он сам не забывал напоминать мне, что наследник из меня паршивый.

Что-то острое колет под ребрами от этой застарелой боли в его голосе.

— Неужели некому было больше нести это бремя?

— Нет. Некому. — Он издает резкий сухой звук — смех без капли веселья. — Если бы был кто-то другой… Святые, сомневаюсь, что я бы упустил возможность прирезать отца еще тогда. Я был зол. Молод. Не владел собой в полной мере…

Он вздрагивает. Внезапная судорога сводит его плечо, он шипит сквозь зубы.

Я выпрямляюсь.

— Снова боль?

— Это чертово плечо, — выдавливает он. — Мышцу сводит.

— Позвольте мне. — Я протягиваю руку, пальцы зависают над его мокрой кожей.

Он медлит. На секунду в его глазах вспыхивает подозрение — почему она так жаждет прикоснуться? — но боль берет верх. А может, одиночество.

Так или иначе, он кивает.

Я прижимаю ладони к его предплечью и начинаю мягко разминать застывшие от напряжения мышцы.

— Просто защемило.

Дыхание покидает его в медленном, обезоруженном выдохе, когда я нажимаю сильнее. Он откидывается на мои руки, отдаваясь прикосновению.

— Я… не слишком сильно? — спрашиваю я.

— Нет, — хрипит он, его голова склоняется вбок, обнажая линию горла. — Это ощущается… странно.

— Странно?

— Странно, потому что мы не должны быть так близки. — Он заводит руку назад, находя мою ладонь под водой, накрывая мои пальцы своими. — Странно, потому что у меня есть это проклятое желание быть еще ближе.

Он медленно поворачивается в воде, создавая течение, которое прижимает сорочку к моим ногам. Его пальцы поднимаются из воды, скользят по моей руке, следуя к источнику моего прикосновения; теплая и уверенная ладонь ложится на мою щеку.

Синие глаза встречаются с моими, лунный свет смывает последние тени, обнажая их глубину.

— Спасибо.

Его голос низкий, смягченный до неузнаваемости. Нежный. Интимный.

Такой же интимный, как движение его большого пальца по моей скуле. Туда-обратно, медленно разжигая мои нервы, как трут искрой.

— Не за что, — шепчу я, проклиная то, как дрожит мой голос. — Ваше Величество.

Его взгляд опускается к моим губам. Едва заметное движение его губ вторит моему прерывистому дыханию. Он наклоняет голову. Приближается. Замирает в волоске от меня.

Затем он снова поднимает глаза, в них бушует что-то голодное и тоскливое.

— Каэль. Скажи это. Назови меня по имени.

Тяжело сглатываю.

— Каэль.

Имя падает между нами как удар сердца, тепло его дыхания касается моей нижней губы. Расстояние между нашими ртами сокращается, тает. Его палец касается уголка моего рта в немом вопросе, просьбе о том, что он никогда не взял бы силой.

Поцелуй.

Сердце колотит в ребра. Но вместо триумфа острый ледяной шип ужаса пронзает живот.

Я представляю это: его вес, прижимающий меня назад в этот пар, мокрая кожа к мокрой коже, руки там, где им не место. Сама реальность этого обрушивается на меня, смывая весь план и оставляя лишь первобытный страх перед прикосновением, перед тем, чтобы быть взятой.

Его губы опускаются еще ниже.

Пещера давит.

Вода кажется ловушкой. Я вздрагиваю. Это резкий, рефлекторный рывок — я вырываю лицо из его ладони и отшатываюсь назад. Брызги воды с шумом разбивают тишину, разрушая момент.

Он замирает.

Я тяжело дышу, грудь вздымается, спина прижата к холодному шероховатому камню валуна.

— Я… я не могу.

Слова звучат рваным шепотом, но в эхе пещеры они кажутся криком.

Он медленно поднимается, вода стекает по его груди, возбуждение в глазах сменяется замкнутым, хрупким оцепенением.

— Элара?

— Простите. — Мой голос дрожит. Я обхватываю себя руками, пытаясь удержать осколки самообладания. — Это не… я просто не могу.

Я отворачиваюсь, трясущимися руками убирая мокрые волосы с лица, пытаясь успокоиться, пытаясь дышать, пытаясь перестать быть тем жалким комком нервов, в который я внезапно превратилась.

Позади меня расходятся круги по воде.

— Разумеется, — говорит он, но нежность исчезла. Голос звучит плоско, как приговор. — Тебе не за что извиняться передо мной за мое чудовищное состояние.

— Каэль, подождите. — Я резко оборачиваюсь, но его лицо уже закрыто, вся мягкость испарилась. — Дело не в вас. Я не хотела…

Он поднимает руку, обрывая меня.

— Я достаточно понял.

Я открываю рот.

Но ничего путного не выходит.

Язык кажется тяжелым, прилипшим к небу от стыда. Я хочу объяснить. Хочу сказать, что это не отвращение, что дело не в нем, что это паника грызет

Но он уже отворачивается, направляясь к берегу тяжелыми, решительными шагами.

Я остаюсь стоять, промокшая и дрожащая, а мои губы беззвучно шепчут извинения, которым больше некуда падать.

Каэль подбирает плащ с камней, подходит ко мне, когда я выбираюсь из воды, и накидывает его мне на плечи. Он бережно запахивает его твердыми руками, даже когда пространство между нами покрывается льдом.

— Нам пора возвращаться, — говорит он голосом, лишенным того тепла, что было мгновения назад. — Пока холод не сковал тебя окончательно.

Я натягиваю сапоги, и мы идем. Шерсть плаща впитывает мою дрожь. Наши шаги эхом отдаются в тишине, и этот звук гложет меня. Я не выдерживаю.

— Я не хотела отталкивать вас, — начинаю я тихим голосом.

Он не замедляет шаг.

— Пожалуйста, замолчи. Я умоляю.

В этих словах нет жестокости.

В них нечто худшее… боль.

— Это не было отвращением, — пробую я снова, отчаянно пытаясь спасти доверие, которое только что разбила. — Я просто…

— Чувствуешь этот запах?

— Что? — я сбита с толку этим странным вопросом. — Соль?

— Груша, — отвечает он уже живее. Не от радости, а от облегчения. От возможности отвлечься. Что угодно, лишь бы не говорить о…нас.

Он сворачивает с тропы к зарослям дикой поросли. За переплетением темных листьев, наполовину скрытая, висит одинокая груша. Сморщенная, деформированная, но неоспоримо целая.

Он срывает ее резким движением, поворачивает в руке, ловя лунный свет на ее боку.

— Странно, — бормочет он. — Я думал, их все вырубили.

— Кто же вырубает фруктовые деревья?

— Моя мать. — Он снова поворачивает плод, проводя пальцем по грубой кожице. — У нее была аллергия. Груши. Розы. Почти все, что цветет. Мне было… одиннадцать, когда она заставила отца уничтожить их все. Может, двенадцать. — Слабая, безрадостная улыбка. — Я и не думал, что они еще могут расти так близко к дворцу.

Аллергия. На цветущие деревья. Розы.

Розы.

В памяти всплывает оранжерея: подрезанные кусты, цепляющиеся за жизнь за стеклом, табличка на камне. С чего бы королю дарить оранжерею, полную роз, Офелии, страдающей от тяжелой аллергии, в честь рождения принца Каэля?

Если только это не было для другой королевы…

Если только это не было в честь рождения другого принца…

Глава восемнадцатая

Принц

…давным-давно



Гувернантка велела мне стоять смирно, но в покоях отца так жарко. Почему мы должны быть здесь?

Отец возлагает свою корону на голову матери. Все хлопают в ладоши, и я тоже хлопаю, но шея ужасно чешется. Это все дурацкий крават12. Я быстро почесываю под ним. Кто-нибудь видел?

Нет, они смотрят на нож отца. Он красивый, с сияющей рукоятью. Почему у него дрожит рука? Его лицо выглядит совсем неправильно, он будто злится, но в глазах стоят слезы. Я никогда не видел, чтобы он плакал.

— Вы должны это сделать, — шипит один из священников. — Ваше Величество, сделайте это!

Я не знаю, что отец должен сделать.

Но не думаю, что он это сделает.

Воздух становится холодным, но не обычным холодом, не ночным. Это зимний холод, какой бывает, когда я слишком долго остаюсь на улице и зубы начинают стучать. Все кричат, а потом крики разом обрываются.

В животе все замирает.

По коже пробегают мурашки.

Я поднимаю глаза. И вижу его — человека, чья скульптура стоит у фонтана, такого огромного и высокого, будто он превратил все вокруг в ночь. Его глаза черные, как дыры.

Я издаю звук, но не слышу его. Мой рот открыт и пуст.

Он хватает меня.

Горло болит. Сердце бьется так тяжело, когда мои ноги отрываются от пола. Я не могу дышать. Не могу закричать.

Я брыкаюсь, как глупый кролик, ладонями хлопая по его рукам. Они не теплые, это все равно что хвататься за холодный камень. Я вижу отца сквозь слезы, что текут из глаз.

Он что-то кричит, но я не слышу слов, вижу только форму его рта — широкую и некрасивую. А потом глаза матери находят мои. Мое сердце забилось еще быстрее.

Она смотрит на меня.

По-настоящему, по-настоящему смотрит на меня!

Отца трясет, но руки его трясутся еще сильнее. Каким-то образом он все еще держит нож и одним движением полосует им по горлу матери.

Она отводит взгляд. Почему она снова отвернулась? Что я сделал не так?

Я ударяюсь о землю. Пол кусает меня за щеку. Горлу больно. Глаза щиплет. В голове будто рой жужжащих пчел.

Я приподнимаюсь на руках.

— Мама?

Я не знаю, как ноги слушаются меня, но они слушаются. Я бегу. Бегу так быстро, что ноги на чем-то скользят. Я спотыкаюсь, но восстанавливаю равновесие, пытаясь добраться до матери. Почему она отвернулась?

Никто меня не останавливает.

Или, может быть, пытаются, но я этого не чувствую.

Я падаю на колени, и вокруг все в крови.

— Мама. — Мой голос звучит неправильно, слишком высоко. — Мама? Мама!

Ее глаза не смотрят на меня.

Они смотрят сквозь меня.

Глава девятнадцатая

Элара



К тому времени, как я добираюсь до своих покоев в королевском плаще, висящем на мне влажным тяжелым грузом поверх нижней сорочки, в моей голове бушует шторм, который я не в силах унять.Одна из них, кажется, королева Офелия, подарила ему наследника, — мамины слова вихрем кружатся в черепе.Или, может быть, та, что была до нее?

Но что, если обе родили наследников?

Ведь иначе это все бессмысленно.

Бросив плащ на стул, я дрожащими, неуклюжими руками стягиваю промокшую сорочку, едва замечая холод на коже. «Истории меняются так же часто, как постельное белье.», — сказала матушка за две ночи до моего отъезда, оставив народ в замешательстве, которое было даже беспросветнее моего13.

Раз оранжерею никак не могли подарить страдающей аллергией Офелии, значит, кто-то солгал о линии наследования? Сама надпись никогда не называла Каэля, там было сказано просто — наследник. Неужели они спрятали старшего принца? Или похоронили его?

Я натягиваю сухую рубашку, просовываю руки в корсаж и затягиваю завязки пальцами, которых почти не чувствую. Все эти вопросы давят на виски изнутри с такой силой, что я не знаю, как от них избавиться. Может быть, все это лишь пустая трата времени и сил.

Что, если ответы ничего не изменят?

Но что, если они изменят все?

Туфлис глухим стукомпадают на пол, прежде чем я обуваюсь, одну за другой, словно они тоже сгорают от нетерпения узнать правду. Или, может

Я выхожу из покоев, ступая в коридор, где ночь начинает редеть, и направляюсь к свету ближайшего фонаря. Ноги знают, куда идти, задолго до того, как разум успевает их догнать. С меня хватит попыток вымолить помощь у книг, чьи страницы бесследно исчезают. А мужчины? Их языки поворачиваются так, как им заблагорассудится, или не поворачиваются вовсе.

Но кровь?

У крови нет причин лгать.

Холодные, тихие коридоры ведут меня к заброшенным королевским покоям. Пятно под ковром грызло меня с того самого дня, как я его нашла, и я больше не позволю себя терзать.

— Элара! — голос мисс Хэмпшир раздается в коридоре, свет ее лампы нервно раскачивается, когда она топает мне навстречу от покоев короля. — Не смей беспокоить короля.

Я и не собиралась. Не после того, что произошло или, скорее, чего не произошло у источника.

— В чем дело?

— Чтобы он вернулся из пещеры в таком состоянии?! Последний раз я видела его таким после похорон матери! — ее брови сдвигаются так сильно, что кажется, будто они ущемляют друг друга, это создает такое напряжение на ее жирном гнойнике, что я невольно отступаю на шаг. — Что ты натворила на этот раз, девчонка?

Мои плечи поникли. В этом я вряд ли смогу признаться этой женщине, а очередная нахлобучка — последнее, что мне сейчас нужно.

Нет. Мне нужны ответы.

— Право, я не знаю, мисс Хэмпшир. — В этом-то и проблема: я, кажется, вообще ничего ни о чем не знаю. — Он нашел грушу и сказал, что она напомнила ему о матери, потому что у нее была на них аллергия. — Я медлю, следя за ее лицом. — Может, дело в этом?

Рука, спрятанная в складках передника, замирает. На мгновение ее взгляд уплывает мимо меня, вглубь коридора, словно она перебирает прошлое в голове, взвешивая влияние воспоминаний на настроение короля, как кулинарные ингредиенты.

— Королева Офелия страдала от многих недугов.

О, неужели?

И пасынок был одним из них?

— Ох… — я позволяю этому звуку сорваться с губ, как признанию поражения, будто я просто пытаюсь разобраться в переменах настроения, как и подобает любой сиделке. Мой взгляд блуждает где угодно, только не в ее глазах, потому что слишком прямой взгляд заставляет вопросы звучать как обвинения. — Тогда это странно… — добавляю я тише, словно это случайная мысль. — Мне показалось, я видела табличку там, у оранжереи, в которой говорилось, что отец подарил ее его матери.

Внимание мисс Хэмпшир возвращается ко мне, ее взгляд становится тяжелым, поза каменеет.

Слишком надавила?

Я сглатываю, стараясь, чтобы это прозвучало как замешательство, а не любопытство.

— Наверное, я не так прочла, — быстро говорю я. — Или, может, она предназначалась не ей. Я правда не знаю, что еще могло его так расстроить.

Мисс Хэмпшир пристально смотрит на меня — долгий, препарирующий взгляд, от которого кажется, будто с меня заживо сдирают кожу, чтобы найти ложь, высеченную на костях. Я сказала слишком много, не так ли? Слишком рискнула.

— Его Величество заперся в своих покоях, — говорит она наконец. — Если он позовет, я приду за тобой. А пока у нас нет выбора, кроме как оставить его в покое.

Он заперся.

Что-то во мне надламывается, медленно оседает под ребрами. «Чудовищное состояние», — так он назвал себя в той пещере, решив, что я отшатнулась от отвращения, хотя это был старый страх, вплетающий ужас в кости. Ух… почему я так боюсь этого? Почему я повела себя так глупо?

— Разумеется, мисс Хэмпшир. — Плечи опускаются еще ниже. Каждый раз, когда я приближаюсь к Каэлю на дюйм, меня отбрасывает в грязь на два шага. — Мне правда жаль.

Она не кивает, не дает формального разрешения уйти. Лишь на мгновение замирает, оглядываясь на меня через плечо.

— И, Элара?

— Да?

— Некоторые секреты никогда не удается похоронить как следует, — говорит она натянутым голосом. — И хотя они научились бесшумно бродить по дворцу, мудрые люди относятся к ним как к тому, чем они являются на самом деле: как к лжи.

Она уходит, культя ее выбивает жутковато-спокойный ритм по переднику, шаги затихают.

Но тяжесть в моей груди не проходит. Ее слова зацепились за все, что я начала подвергать сомнению: исчезнувшие анналы, табличка, которая не совпадает с действительностью, записи, искажающие время.

Я поднимаю глаза на дверь Каэля.

«Оставь его в покое».

Неохотно я отворачиваюсь и направляюсь к двойным дверям заброшенных королевских покоев. Теперь, когда я провалила работу сиделки и испортила отношения с живыми, у меня полно времени на мертвых. Возможно, это временно. А возможно, навсегда.

Дверь поддается почти без сопротивления.

Уходящий лунный свет смешивается с первыми проблесками рассвета, разливаясь по деревянному полу. Если старший принц действительно существовал, зачем его стирать? Зачем прятать книги, где он может упоминаться? Кто решил, что страницы его жизни не должны быть найдены? Король, скрывающий свой стыд? Или стюард, плетущий интриги ради своей победы?

Я иду прямо к цели.

Кровавое пятно прячется под ковром ровно там, где я его оставила, — уродливый темный след, выглядывающий из-под дорогой ткани. С дрожащим дыханием я опускаюсь на колени и откидываю край.

Передо мной предстает мазок крови.

Он кажется больше, чем я помнила, — въевшийся в дерево, словно рана, которую сам пол не смог залечить. И при этом пятно невероятно аккуратное. Почти никаких брызг — ни признаков насилия, ни борьбы, ни паники. Просто ритуал, свершившийся факт, такой же четкий, как это ужасное проклятие.

Если вторая королева, королева Маэрин, умерла здесь, то Каэль не мог при этом присутствовать, он тогда еще даже не родился. Значит, на его месте стоял кто-то другой, кто-то старше, кто-то, чья память была выкорчевана из библиотеки, за исключениемистерическихкриков Офелии.

Случайная запись? В конце концов, ту страницу было трудно заметить…

Я смотрю на пятно, пока первый луч света не пробивается из-за горизонта сквозь одно из огромных окон без штор. Он бросает теплый оранжевый отблеск на кровь, придавая ей цвет ржавчины, а затем ползет дальше, под складку ковра, обнажая след, которого я не замечала раньше.

Нет, не брызги.

Слишком правильная форма.

Слишком четкие края.

У меня перехватывает дыхание, когда инстинкт берет верх. Я цепляюсь пальцами за ковер и с грубым, нетерпеливым движением ноги отпихиваю его подальше. Ткань скатывается в бесформенную кучу, открывая новую часть пятна, от которой воздух леденеет в легких.

Не просто пятно…

Отпечаток руки.

Медленно, очень медленно я наклоняюсь вперед и прикладываю свою

Принца.

Что-то внутри меня увядает с тихим внутренним звуком, словно ребра сжимаются вокруг чужого горя.

— Как я могла это пропустить?

Если бы я откинула ковер как следует в первый раз, если бы отшвырнула его по-настоящему, я бы увидела это. Ясно как день.

Я смотрю на маленький кровавый отпечаток, пока глаза не начинает щипать от слез. Но в тот день вошел Вейл. Поймал меня с поличным. И сел… лишив меня возможности найти это, потому что… потому что…

Он сел.

Прямо. Здесь.

Скрывая его?

Нет. Нет, это говорит недосып, истощение. Он сел там, куда упал ковер. И все. Я была на взводе, потому что он застал меня врасплох. Кто угодно мог сесть сюда.

Кроме того…

В тот момент, когда я прокручиваю это в памяти, детали возвращаются более четкими, чем должны быть. То, как он повернулся. Как близко он подошел в ту ночь. То, как впервые, после того как высмеивал мое любопытство и подозрения, он сдался. Предложил отвести меня в библиотеку.

Помогал мне?

Или отвлекал?

Медленные, ритмичные удары шагов проносятся в воспоминаниях… отполированные сапоги, шагающие вокруг секретов и лжи…

Если кто и умеет ходить в этом месте бесшумно, так это Вейл. Одетый в шелк и бархат посреди дворца, где закончились нитки. И разве не о дорогой одежде предупреждала меня мисс Хэмпшир?

В животе все переворачивается. Что, если Вейл не просто лжец? Что, если… что, если он и есть ложь?

Я обрываю эту мысль прежде, чем она успеет обрести форму короны. Нет, я не имею права идти по этому пути только потому, что отчаянно ищу ответы. Не раньше, чем буду уверена.

Икры сводит судорогой, заставляя меня подняться на ноги. Ковер комкается под туфлями, я бросаюсь к двери. Я должна найти его. Должна потребовать ответа.

Пустой коридор зевает в предрассветных сумерках. Я иду вперед, стиснув зубы, сердце выбивает яростный ритм. Дворец внезапно кажется слишком огромным, бесконечные коридоры тянутся, как лабиринт, созданный, чтобы сбивать с толку.

Я распахиваю первую дверь слева. С большей силой, чем нужно. Стул, холодный очаг. Больше ничего.

— Вейл?

Тишина.

Я шагаю дальше, юбки хлещут по ногам. Один коридор, затем другой, я заглядываю в каждые покои, заслуживающие внимания. Гостиная — пусто. Кладовая — никого. Бельевой шкаф — только пыль и запах мыла.

— Где же ты? — бормочу я, гнев разливается под кожей, заставляя идти быстрее, громче. Каждый шаг гулко отдается по камню. Резкий и обвиняющий звук рикошетит от стен.

Никто из стражи не появляется.

Лишь больные слуги отводят глаза.

Я спускаюсь по узкой лестнице, почти уверенная, что найду его прислонившимся к стене, со скрещенными на груди руками и привычным безразличием на лице. Но лестничная площадка пуста, освещена лишь одиноким фонарем. Изредка попадаются слуги, смотрящие на меня заспанными глазами. Наверное, идут на кухню.

Кухня!

Я иду за ними. Обгоняю их, ориентируясь на запах горелого дуба и жира. На кухне ножи лениво стучат по дереву. Над единственной кастрюлей поднимается жидкий пар. Несколько женщин стоят, ссутулившись над работой, рукава их засучены, под глазами залегли синяки от множества таких же утр.

Вейла здесь нет.

Разумеется.

Что ж, хорошо, что я пришла сюда не за ним. Нет, я пришла найти ее — единственного человека, который видел меня с ним, единственного человека, которого я могу спросить о нем, не рискуя угодить в петлю.

Она входит через заднюю дверь с охапкой хвороста — та самая большеглазая девчонка, такая же тоненькая, как в ту ночь, когда она вздрогнула, увидев нас с Вейлом за столом. Она чуть не роняет охапку, увидев меня на своем пути.

— Где стюард? — спрашиваю я. — Где мне его найти?

Она хмурится.

— Кто?

— Стюард, черт бы тебя побрал! — мой тон резок, как яростный жар, терзающий пустой желудок. — Где Вейл?

Ее лицо бледнеет, точь-в-точь как в прошлый раз. Зрачки расширяются. Дыхание перехватывает. Хворост в ее руках дрожит, не настолько, чтобы рассыпаться, но достаточно, чтобы выдать страх.

— Я… мне не велено…

— Где стюард?!

— Мисс… во д-дворце… — ее голос дрожит, — нет никакого стюарда. У нас его уже много лет как нет.

Глава двадцатая

Элара



В садах есть уголки, которые я еще не открыла — впадины между живыми изгородями, где даже ветер забывает проноситься. Я сижу, забившись за стену полумертвого боярышника, откуда видна чаша фонтана, а садящееся солнце отказывается касаться статуи, где тяжелые складки высеченного из камня савана скрывают лицо Смерти.

Разумеется, Вейла нигде не было. Ни на кухнях. Ни в галереях. Ни в тех коридорах, по которым он всегда шествовал с такой неторопливой легкостью, этот «стюард».

Что-то скребется под ребрами. Какая же я дура.

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками, но это плохо скрывает жгучее смущение, которое смеется надо мной изнутри.«Я не могу сказать», — говорил мне этот подлец, когда я спрашивала его о том, что случилось в королевских покоях, и его голос был таким же гладким, как и его ложь.«Меня там не было».

О, еще как был. Не так ли?

На вкус следующий вдох, как старая пыль. Мне стоит вернуться внутрь. Лечь. Ждать, пока он сам меня найдет. Разве не так все всегда происходит?

Боже… как я могла быть такой тупой? Как я могла пропустить мимо ушей ужас кухонной девчонки, или то, как Каэль назвал его ублюдком14, или то, как он отчаянно пытался помешать мне найти хоть какое-то доказательство существования старшего принца, как коварная тварь, которой он и является?

Шаг по гравию за моей спиной.

Я не оборачиваюсь. Пульс остается раздражающе спокойным лишь в напоминание о том, как глупо и непринужденно я чувствовала себя рядом с этим человеком, который играл мной, как чертовой пешкой. Но пешкой в какой игре? С какой целью?

— Я искал тебя, — говорит он, и тон его тяжелее обычного. — Тебя не было ни в покоях. Ни в коридорах. Ни с… Его Величеством. — Пауза. — Не то чтобы он сейчас кого-то принимал после… ну, того, что бы там ни произошло между вами у источника.

Мои уши улавливают любопытство в его голосе, колючую тяжесть подтекста, но взгляд остается прикованным к далекому фонтану. О короле я сейчас меньше всего беспокоюсь.

— Элара. — Не дождавшись реакции, Вейл напряженно

Безрадостный смешок вырывается у меня, что-то между фырканьем и кашлем.О, неужели? Будто мне мало его проклятой лжи…

Я выдерживаю паузу еще одно мгновение, прежде чем прошептать:

— Ублюдок.

Снова шуршит галька, хрустит и затихает.

— И что же я натворил на этот раз?

— Ублюдок, — повторяю я, на этот раз медленнее, размеренно.

Только тогда я оборачиваюсь.

Вейл стоит, наполовину в тени, наполовину в лучах заката, убирая черную волну со лба. Его лицо вежливо-пустое, расчетливо пустое.

— Вот как он тебя назвал. — Тогда, когда Каэль перевернул шахматный стол. Слово, которое я приняла за обычное оскорбление в адрес стюарда… пока на кухне мне не сказали, что никакого стюарда во дворце нет и в помине. — Во время спора.

Одна бровь взлетает вверх, изгибаясь над оливковыми глазами с той королевской элегантностью, которую я игнорировала все это блядское время.

— Кто?

— Каэль. — Мой голос не дрожит. Я не доставлю ему такого удовольствия. — Твой… брат?

Вопрос — это крючок.

И я смотрю, как он вонзается в цель.

Что-то мелькает в глазах Вейла — вспышка стали, хотя она тут же скрывается за ставнями. Аккуратно прячется, будто ее и не было. Ни признания. Ни отрицания.

Просто… сдерживание.

— Прошу прощения. — Я наклоняю голову так, как часто делает он, позволяя фигурам расставиться там, где он не сможет смахнуть их со стола. — Единокровный брат, значит. Верно?

Он не шевелится. Даже не моргает. Просто наблюдает за мной с этим своим бесящим спокойствием, от которого кажется, будто тебе пересчитывают кости.

— Ну? — огрызаюсь я. — Скажи хоть что-нибудь.

— И что же, — мягко спрашивает он, — по-твоему, я должен сказать?

— О, много чего.

Его челюсть напрягается.

— Просвети меня.

Я вскакиваю на ноги так быстро, что сухие листья под туфлями хрустят, как костяшки пальцев.

— Ладно. Начнем с малого. — Я тычу пальцем в его безупречный жилет. — Ты не стюард, потому что его здесь нет уже много лет. Так кто ты такой, Вейл? — я делаю шаг ближе, от гнева дыхание срывается. — Кроме того, что ты лжец с хорошим портным.

Его челюсть сжимается, совсем чуть-чуть.

— В надписи в оранжерее упоминается наследник, место, подаренное матери ребенка, — продолжаю я, не в силах остановиться из-за ярости, застрявшей в горле. — Королеве, которой никак не могла быть Офелия, потому что у этой женщины была аллергия на цветущее. Это был подарок Маэрин в честь рожденияеесына.

Ноздри Вейла раздуваются.

— Элара…

— Я не закончила. — Все внутри меня дрожит. — Сын, упомянутый на странице, запечатлевшейистерику Офелии. Мальчик, который смотрел, как его мать зарезали в королевских покоях, оставив кровавый отпечаток руки. Размером с ладонь маленького принца. — Мой голос падает, кожа покрывается мурашками от воспоминания. — Твоей руки?

Наконец, реакция — смещение веса, столь неуловимое, что моргни я, и не заметила бы. Но признания нет.

— Ты немного старше Каэля, ты сам мне это сказал. Сказал, что как минимум один раз проклятие перешло не к тому наследнику. А потом ты уселся своей задницей прямо на тот кровавый след, пряча его под собой, скрывая его так же, как спрятал те пропавшие анналы в сундуке. Полагаю, именно поэтому ты попросил отложить поход в библиотеку на пять дней. — Я делаю еще шаг, не осознавая этого; ярость тянет меня за собой, пока новая мысль не прошибает сознание. — О боже, скажи мне, что смерть писца не твоих рук дело. Ты его убил?

Пальцы холодеют.

Лжец — это одно.

Но убийца?

Ноздри Вейла снова раздуваются, на этот раз сильнее.

— Не глупи. Мы оба знаем, что он и так умирал.

В животе все скручивается. Дыхание становится поверхностным. Я невольно отступаю назад. Еще раз. Земля уходит из-под каблуков, кора дерева впивается в позвоночник. Дерево останавливает меня там, где пасует мужество.

Это было не«нет».

— Каэль ненавидел отца за проклятие, ненавидел его за убийство матери, — выдавливаю я, задыхаясь. — Но ты? Ты ненавидишь брата за то, что он забрал твое право по рождению, верно? Он сказал мне у источника, что не упустил бы шанса убить отца. Когда Меррик передавал проклятие, именно Каэль выхватил поднятую корону. Именно он перерезал горло твоему отцу раньше тебя, лишив тебя трона.

Вейл наблюдает за мной с невыносимой неподвижностью.

— Ну же! Признай это! — шиплю я. — Признай, что ты старший принц, законный наследник, которого Каэль пытался стереть со страниц истории.

Уголок его рта дернулся, он едва не оскалился, но воспитание взяло верх. Он вовремя взял себя в руки.

— «Лишние наследники становятся не более чем пустой декорацией, когда корона дарует неуязвимость, — наконец выдает он, делая шаг ко мне. Один медленный шаг, сокращающий дистанцию. — Происшествие спрятали под слоями слов. Истории переписали, а книги о рождении сожгли.

— Да здравствует король, и да процветает его царствование, — шепчу я в ответ его же словами.

— Разве все это не выглядит до ужаса складным? — он нависает надо мной тенью. — Как история отрицает мое существование? Как ненависть брата лишила меня права первенца?

Во рту пересыхает, его признание мгновенно погребено под ворохом новых вопросов. Зачем приходить ко мне? Зачем играть в эту игру?

— Ты лгал с самого начала, — выплевываю я. — Ты обманывал меня. Использовал как глупую маленькую марионетку, которая была тебе нужна, чтобы… чтобы что? А? Частью какого грандиозного плана я здесь являюсь?

Вейл медленно наклоняет голову.

— Ты мне скажи, Элара. — Его голос как шелк поверх стали, он придвигается еще ближе. Не быстро. Не угрожающе. Намеренно. — Какой же у меня… — его тепло смешивается с моим, пока между нами почти не остается воздуха, и его дыхание ласкает мои губы, его жар пугает на фоне ледяной крови… — …скрытый мотив?

Дыхание со скрежетом вырывается. Какой у него мотив? Спасти королевство? Нет, слишком добродетельно для Вейла. Спасти брата от самого себя? Едва ли. Получить то, что по праву…

Глаза Вейла опускаются к моим губам, и пульс заходится в прыжке, его близость заставляет мысли скользить и спотыкаться, как на мокром камне. Почему я вообще позволила ему поцеловать себя? Почему я позволила ему прикасаться к себе, пробовать меня на вкус, дышать в меня так, как он делал в библиотеке?

Сосредоточься.

Какой мотив?

Зачем Вейлу, брату, обделенному наследием, строить план, который оставит его брата-узурпатора с исцеленным, процветающим королевством?

Он бы не стал.

Пульс спотыкается о кусочки, складывающиеся в голове в мозаику чистейшей злобы.

— Ты никогда не хотел, чтобы Каэль перерезал мне горло, — выдыхаю я, и слова на вкус как

Воздух между нами густеет, натягивается, превращается в нечто, ползущее по позвоночнику. Я инстинктивно пячусь, но дерево уже здесь, кора кусает лопатки. Толчок заставляет меня вздрогнуть с коротким вздохом, и я ненавижу его за то, что он это слышит.

Рот Вейла кривится. Не вверх, а вниз.

— Теперь ты меня боишься?

Любая умная женщина побоялась бы человека, который убил писца, чтобы скрыть свою личность, не то чтобы я когда-нибудь позволила ему это услышать.

— Лишь проявляю осторожность.

Еще один шаг ближе, он поднимает руку и упирается в ствол рядом со мной.

— Ничего не изменилось, Элара. — Его глаза снова опускаются к моему рту, этот мимолетный жест прогоняет жар по каждому моему нерву. — Ты все так же соблазнишь моего брата. Ты все так же выйдешь за него замуж. Трахнешь его. Заставишь его поднять эту чертову корону, пока я буду ждать в тени. Разница лишь в том, что ты не умрешь… по крайней мере, ради него. Разве это не… — он наклоняет голову еще сильнее, — …удачно?

Мои мысли разлетаются в стороны. Удачно? Я пришла сюда, сжимая свою жизнь в руках, как приданое. Это лишает меня единственной монеты, которой я могла заплатить!

— Ты обещал мне шанс спасти семью! — кричу я. — Таков был уговор!

— И?

— И теперь проклятие не получит жертвы! Гниль не уйдет! — голос мой срывается. — Я не возражала против смерти ради этого, никогда не возражала. Но так? Мой брат умрет!

Он тянется ко мне. Медленно, уверенно. Большой палец касается моей нижней губы, заставляя дурацкий жар пронзить тело. Он смотрит, как судорожный вздох срывается с моих губ, прежде чем убрать палец; подушечка слабо блестит в полумраке. Он касается ее языком, словно пробуя истину с моей кожи на вкус.

— Я мог бы это решить, — слова звучат вкрадчиво, низко и опасно. — Как только я убью брата и коронуюсь сам, я сжалюсь над его вдовой. — Он наклоняется так близко, что тепло его рта касается моего, не соприкасаясь губами. — Я сам на тебе женюсь. — Пауза. — Трахну тебя. — Еще пауза. — А затем короную… тебя… замертво.

Мое дыхание не просто сбивается, оно ломается, раскалываясь во мне, как кость под непосильной тяжестью. Все, что я удерживала воедино на честном слове и упрямстве, грозит выплеснуться наружу.

— Есть одна проблема в твоем плане, Вейл. — Я вздергиваю подбородок, слова на моем языке становятся достаточно острыми, чтобы резать. — Когда ты приставишь этот клинок к моему горлу, твое сердце должно будет болеть.

— А что, если я скажу тебе, что так и будет? — отвечает он низко, почти с рычанием.

Смысл этих слов обрушивается на меня, как горячий шепот, полный чего-то, что бьет в грудь с неистовой силой. Пульс заставляет губы дрожать, прежде чем я успеваю это подавить.

Нет.

Я отталкиваю это. Сокрушаю. Лишаю воздуха. Что это, если не очередная порция его лжи? Очередная интрига?

— Насколько я могу судить, Вейл… — я отбиваю его руку от своего лица так сильно, что звук напоминает удар хлыста. Его пальцы отлетают в сторону, оставляя в воздухе лишь след слюны и жара, пока ярость извергается из моего горла, подобно огню. — У тебя нет сердца.

Его челюсть каменеет.

Его пальцы сжимают пустоту.

На один вдох Вейл замирает — молчаливый, застывший, дышащий слишком медленно, чтобы быть спокойным, и слишком глубоко, чтобы быть равнодушным. Затем он делает долгий, контролируемый, хирургически ровный выдох, который стирает всю уязвимость с его лица. Выражение возвращается к той бесящей маске, которую он так умело носит: скучающий, отстраненный, невозмутимый.

Без предупреждения он снова наклоняется. Быстро, резко. Так близко, что я вжимаюсь в кору, будто он сам — лезвие.

— Было кое-что, что я собирался тебе сказать, — говорит он, и его голос больше не мягкий. Это укус. — Новости… из города.

Все внутри меня сжимается. Натягивается.

— Нет… — Пульс зашкаливает, тошнота подступает к горлу. — Дарон?

Вейл долго смотрит на меня. Достаточно долго, чтобы это стало пыткой. Достаточно долго, чтобы я почувствовала, как каждая секунда вгрызается во внутренности.

— Твой отец. — Он отстраняется от дерева плавным, небрежным движением, отворачиваясь и поправляя лацканы своего безупречного жилета. — Он умер в предрассветные часы, — говорит он будничным тоном, направляясь обратно ко дворцу. — Захлебнулся гнилой кровью.

Глава двадцать первая

Элара



Утро застает меня на коленях в огороде за кухней, но кажется, что в этой земле приживается только горе. Почва кусается холодом, сырость просачивается сквозь юбку, пока не добирается до костей, а нож скребет по сухому розмарину, который ломается с тихим звуком, напоминающим хруст ломающейся шеи.

Когда кусты передо мной снова расплываются, я вытираю липким от сока запястьем свои дурацкие глаза. Дарону лучше всех удается обмывать покойных, но я должна была быть там, чтобы подвязать отцу челюсть. Обложить его календулой. Выкопать яму в земле.

Нижняя губа дрожит.

Меня там не было.

Еще одна слеза срывается и падает на извилистый стебель сухого тимьяна, но я ее игнорирую. Туман цепляется за сад трав, как шаль, которую кто-то забыл стряхнуть, он тяжелым грузом ложится на тронутую инеем траву. Солнце медленно ползет к дворцу, словно не желая касаться гнили внутри, проклятия, которое тот хранит, или множества его тайн.

Когда из кармана передника показывается пожелтевший конверт, я запихиваю свое последнее жалованье поглубже в хлопок.«Возьми все, что тебе нужно, дитя»,— сказала мне мисс Хэмпшир, когда я подала заявление об уходе, указывая культями на травы — последний жест доброты перед тем, как я сяду в карету до дома.

Что еще мне здесь оставалось?

Цели больше нет. Не за что бороться. Надежды нет. А план Вейла? Что ж, он выгоден только ему самому, этому лживому скользкому ублюдку.

Воспоминания лезут в голову непрошеными гостями: пыль библиотеки, его тяжелое дыхание у моего рта, пальцы, впивающиеся в мою плоть с дрожащей сдержанностью. То, как он терпеливо, нежно… а затем властно целовал меня.

А что, если я скажу тебе, что так и будет?

Жар лижет грудину — глупый, предательский жар. Боже, посмотрите на меня, снова строю из себя дуру. Насколько я знаю, тот поцелуй мог быть лишь очередной попыткой меня отвлечь. Увести из библиотеки, подальше от истины. Подальше от того факта, что Вейлу нельзя доверять.

Я трясу головой, переводя взгляд на

Отказывая мне.

Корзина врезается в сгиб локтя, когда я поднимаюсь с земли. Нет. Даже если бы Вейл питал ко мне искреннюю привязанность, чего нет и в помине, грязный лжец — его брат отгородился от меня так полно, так бесповоротно, что спасать здесь больше нечего.

Я поворачиваюсь к живой изгороди, ведущей обратно к кухням, прижимая корзину к груди, травы внутри вздрагивают при каждом шаге. Поездка в карете займет весь день. Может, дольше, если…

— Элара…

Это всего лишь выдох моего имени, принесенный холодным воздухом, как хрупкая вещь, не предназначенная для утра, и все же он заставляет меня замереть.

Этого не может быть…

Я оборачиваюсь.

Каэль стоит посреди тропинки, упершись одной рукой в ребра. Каждый вдох дается ему так, словно когти раздирают плоть. Солнце полосует его лицо, и он щурится, морщась от резкого света.

Что он, черт возьми, здесь делает?

— Вам не следует здесь находиться. — Слова звучат странно, так же робко, как мои медленные шаги к нему. — Здесь слишком ярко.

— Я знаю, — говорит он, вздрагивая от боли в глазах. Затем тише: — но я должен был прийти.

Сердце бьется чаще, ритм такой же запутанный, как и мои мысли, пока я рассматриваю его. Он одет,действительноодет в чистую рубашку и брюки. Влажные золотистые волосы зачесаны назад, несколько прядей вьются вдоль свежевыбритых щек.

Боже, он сампричесался.

Он делает шаг ближе, часто моргая, когда дневной свет иглами впивается в глаза.

— Я слышал… — Его челюсть напрягается, мышца на щеке дергается. — Какая-то горничная у моей двери. Она упомянула… твоего отца.

Все внутри меня натягивается, скручиваясь в узел, как канат, за который дернули слишком сильно. Корзина виснет на руке, как когда-то отцовское, тяжелое и неровное ведро перед тем, как опустеть. Я не знаю, что сказать.

Почему он здесь?

Снаружи?

На солнце?

— Я хотел найти тебя раньше, — он сглатывает, облачко пара вырывается у него изо рта, — чтобы узнать, как ты… в порядке ли ты.

В порядке ли я.

Эти слова вскрывают что-то глубоко внутри. Я сжимаю челюсти, проглатывая ком. Я не позволю себе снова сломаться. Я уже выплакала все глаза. Я пуста настолько, что внутри все звенит.

Он подходит ближе, и его тень мягко ложится на мои ноги.

— Ты плакала, — тихо говорит он.

Я выпрямляюсь.

— Пустяки, — выдавливаю я, вытирая щеку бесполезным, лихорадочным жестом. — Правда, это…

— Тсс, — не приказывает, предлагает утешение. Мягко. Осторожно. Его рука поднимается. Замирает в воздухе. А затем касается слезы, которую я пропустила под глазом, стирая ее с такой нежностью, что что-то под ребрами содрогается. — Плачь, если нужно, Элара.

Нет, только не снова.

Не здесь. Не перед ним.

Я стискиваю зубы, сдерживая снова подступающий к горлу ком, и качаю головой.

— Я в порядке.

Но он не отступает, не уходит обратно в тень, как раньше. Он просто стоит под болезненным солнечным светом, моргая сквозь него, а его глаза слезятся от яркости.

Ему больно… и он терпит это… ради меня.

И что-то внутри меня сдается.

Следующий вдох оборачивается всхлипом. Комок в горле прорывается наружу, и его уже не скрыть. Зрение затуманивается все сильнее, пока его грудь не превращается в простое пятно цвета, пока травы в моей корзине не начинают двоиться и троиться, пока боль внутри невозможно больше удерживать.

Звук, который я ненавижу, вырывается из меня — тихий, надтреснутый, детский. Корзина выскальзывает из рук, травы рассыпаются у сапог.

Каэль подхватывает меня за плечи прежде, чем я успеваю упасть на колени, притягивая к себе с такой нежной заботой, что это окончательно меня губит. Под моей щекой его теплая и надежная грудь — единственное надежное место в этом проклятом мире.

— Шшш… — он обнимает меня одной рукой за спину, другой придерживает затылок, пропуская пальцы сквозь влажные пряди. — Выплесни все.

Почему-то от этого становится только хуже.

Я рыдаю в его рубашку, содрогаясь так сильно, что ребра ноют при каждом вздохе. Он не каменеет, не отстраняется от моих соплей и слез. Я чувствую лишь тяжесть его ладони между лопатками, ритмичное, медленное поглаживание по спине, словно он заново учит меня дышать.

Когда рыдания стихают, превращаясь в тихие всхлипы, он прижимается губами к моим волосам.

— Останься, — шепчет он, как молитву, затерявшуюся в моих прядях. — Пожалуйста.

Эта просьба выбивает у меня почву из-под ног. Я думала, что та хрупкая близость, которую я по крупицам собирала в общении с ним, окончательно разбилась в пещере, а теперь он просит меня остаться? Почему?

Но неважно, почему.

Это больше не мой выбор, и он никогда не был моим. Какую бы тонкую нить я ни пряла между собой и Каэлем, Вейл никогда не планировал дать ей оборваться. Он этого не допустит.

— Я не могу. — Мой голос надламывается, когда я отстраняюсь от тепла его груди. — Я должна ехать. Мама… Дарон. Я нужна им.

Он кивает, касаясь подбородком моей макушки. В этом жесте нет спора, нет отвергнутого короля. Только понимание.

И еще…

— Тогда я привезу их сюда.

— Что?

Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть мое лицо; свет больно бьет его по глазам, пока они не начинают блестеть, но он продолжает смотреть.

— Твою мать. Твоего брата. Позволь мне привезти их сюда.

Я моргаю, глядя на него, уверенная, что ослышалась, пока смысл слов не доходит до меня.

— Сюда? Во… дворец?

— Гниль повсюду, даже во дворце. — Он бросает взгляд на зашторенные окна, а затем снова на меня, густой оранжевый свет утреннего солнца придает его лицу теплое сияние. — Здесь пайки скудные, но регулярные. Белье чистое. Вода свежая, из источника.

— Вы бы сделали это?

Его глаза на мгновение изучают мое лицо. Что он ищет — не знаю.

— Да.

Две буквы, простые и бесхитростные, но от них в душе поднимается смятение.

— Почему?

Вопрос повисает между нами в утренней тишине, тяжелый, как влага в морозном воздухе. Вина — жестокая подруга, а стыд еще жестче. Пытается ли он искупить грехи? За страдания, которые, как он знает, он причинил? А вдруг эта интимность между нами вовсе не разрушилась?

Легкие на мгновение замирают. Что, если она стала глубже, чем я думала?

— Возможно, все просто: я этого хочу, — признается он наконец охрипшим голосом. — Хочу отплатить за твою доброту, за твое терпение. — Короткий

Звук застревает у меня в горле, пытаясь обернуться всхлипом, но вместо этого становясь смешком — неровным, влажным, болезненным, как колика в боку. Я прижимаю ладонь ко рту, но смех все равно просачивается наружу.

Слабая улыбка касается его губ ровно до тех пор, пока синие глаза снова не сужаются, когда солнце выходит из-за облака.

— Ну так что?

Я изучаю его сквозь пелену слез. То, как он жмурится на солнце. Как медленно вдыхает, словно пытаясь согреть воздух, прежде чем тот ударит по легким. А что, если ситуация не так безнадежна? Что, если не все потеряно?

Инстинктивно мой взгляд скользит вниз по его горлу, и на этот раз не для того, чтобы проверить сыпь. Нет, я смотрю именно на то место, где дергается кадык — туда, где Вейл может вскрыть горло своему брату в тот самый миг, когда тот поднимет корону.

Если только я не помешаю этому.

Я вряд ли смогу предупредить его о плане брата, не выдав себя. А моя семья? Мудро ли втягивать их в этот кошмар? Я не уверена, но Каэль прав. Дворец в упадке, да, но это все равно лучше, чем город.

Превозмогая напряжение в руке и тонкое чувство тревоги в пальцах, я поднимаю ладонь и кладу ее ему на шею. А затем киваю.

— Везите их.

Если интриги Вейла означают смерть Дарона, значит, пришло время и мне начать свою игру.

Глава двадцать вторая

Элара



Все тянется дольше, чем мы предполагали.

Дарон больше не может выносить тряску, об этом мне сообщил зашедший ранее гонец. Дороги стали совсем разбитыми, так что его пришлось уложить на доски, переложенные одеялами. Они делают остановки на каждой миле: то когда у него перехватывает дыхание, то когда боль затмевает рассудок.

Ожидание давит физически, оно тяжелое и удушающее. Это займет несколько дней…

Игнорируя тревожный вихрь в груди, я поворачиваюсь к очагу, притаившемуся в углу. Опускаюсь на колени, пачкая юбку в золе, и складываю из щепок конструкцию так, как учила мисс Хэмпшир. Она говорила, что в этих стенах лучше всего работает именно так: крест-накрест и запастись терпением.

Я высекаю искру. Кремень брызжет огнем. Одна искорка цепляется за дерево, едва не гаснет под робкой струйкой дыма, но затем разгорается — слабая, скудная, но живая.

Во дворце все еще полно хвороста и дров. Это поможет Дарону отдохнуть, когда они наконец⁠…

В дубовую дверь стучат.

Трижды. Ровно. Неспешно.

Последняя щепка выскальзывает из ладони и стучит по кирпичам, по животу пробегает ледяная судорога. Во всем замке лишь один человек стучит именно так небрежно, больше издевкой, чем ради приличия.

Я смотрю, как пламя вспыхивает и оседает. Считаю: вдох, второй. Собираюсь с духом перед тем, что должна сделать.

Перестать быть пешкой и стать королевой.

Пока Каэль умоляет меня остаться, единственное, что удерживает его от того, чтобы перерезать мне горло — это если Вейл перережет горло брату первым. Единственный способ уменьшить риск? Играть с Вейлом по его правилам.

Снова стук.

Тот же размеренный ритм.

— Не заперто, — отзываюсь я.

Защелка поворачивается, и входит Вейл — сначала появляется тень, затем расшитый шелк, строгие линии и тихая надменность человека, который никогда не оказывается где-то случайно.

Я поднимаюсь от очага, вытирая сажу об руки.

— Чего ты хочешь?

Он отвечает не сразу. Тишина впитывает отголоски того, что было сказано между нами в саду: его тихое, мягкое, словно яд, обещание убить меня собственноручно; мой ответ, острый как нож, о его бездушии; известие о том, что отец захлебнулся собственной гнилой кровью.

В огне трещит полено.

Вейл смотрит на пламя, затем на шторы, которые я задернула на ночь, и лишь потом переводит взгляд на меня.

— Чего я хочу? — наконец повторяет он, и голос его небрежен, как приставленное к коже лезвие. Уголок рта его едва заметно дергается. Не от веселья, скорее по привычке. — Увидеть, намерена ли ты закончить начатое.

К горлу подкатывает противный и знакомый жар.

— Закончить начатое… — эхом отзываюсь я. — Ты имеешь в виду тот план, который ты и не собирался давать мне закончить?

Его взгляд неподвижен, но в глубине глаз что-то ожесточается. Он проходит вглубь покоев и закрывает дверь. Щелчок защелки звучит так окончательно, что помещение будто сжимается.

— Давай не будем тратить вечер на притворство. Мы оба знаем, зачем я здесь.

О, я прекрасно знаю. Но если несколько часов назад моя цель казалась недостижимой, то и его тоже. Без меня Вейл ни на шаг ближе не приблизился к тому, чтобы заставить брата снять корону, чем в тот день, когда он впервые возник среди могил.

— Потому что я тебе нужна.

— Именно, — говорит он с таким энтузиазмом, будто сообщает температуру воздуха в покоях. — Его Величество лично покинул дворец сегодня утром, по крайней мере, так болтают слуги. Поразительно. — Он скрещивает руки на груди, слегка откинувшись назад, и кажется расслабленным лишь так, как бывает расслаблен меч в ножнах. — Что бы там между вами ни происходило… — Пауза. — Похоже, его сердце смягчается по отношению к тебе. Именно так, как мы и надеялись.

Я хмыкаю.

— Мы.

Он на мгновение поджимает губы.

— Ты завоюешь его сердце. Ты заставишь его снять корону.

— А потом ты перережешь ему глотку, — заканчиваю я. — Да. Я поняла твою поэзию в саду.

— Королевству нужен король, который будет действовать.

— Королевству нужна накормленная корона! — огрызаюсь я. — И твое маленькое братоубийство ничего не даст ни мне, ни Дарону, ни кому-либо еще. Это нужно только твоему тщеславию.

— Тщеславию? — выплевывает он. — Я намерен утолить голод проклятия при первой же возможности. Я не мой бесполезный сводный брат, который позволяет королевству гнить заживо из-за своего нытья и мягкосердечия.

Это слово…Сердце.

Он поджимает губы, едва оно слетает с языка, будто осознав, что только что подставил запястье под тот самый нож, который я вручила ему в саду. Почему это так его задело?

Я смотрю ему прямо в глаза и чеканю:

— У него оно хотя бы есть.

— О да, великое сердце! — Смех Вейла звучит зло, этот резкий звук словно царапает стены. — Пощадить одну женщину и бросить целое королевство гнить. Он ублажает свою совесть, пока крысы пируют мертвецами на улицах. Неужели мой брат заставил тебя в это поверить, а? — Губы кривятся, голос сочится ядом. — Он уже начал казаться тебе златокудрым

— Ты все искажаешь.

— Я расставляю все по местам!

От его крика я невольно вздрагиваю. Никогда раньше не слышала, чтобы он так орал…

— Тебе нравится выставлять меня злодеем, Элара, — цедит он, — но в чем именно проявляется моя монструозность, если я единственный, кто готов забрать свое и исправить то, к чему он боится прикоснуться?

В животе все сжимается. Цели Вейла не продиктованы желанием помочь, сочувствием или состраданием. Они питаются жаждой власти и гордыней. И все же… важен ли грех, если он ведет к спасению?

— Я не называла тебя монстром. — И, возможно, он лишь мой личный злодей. — Мне омерзительно то, как ты меня использовал. Твоя ложь, принц Вейл.

Он запрокидывает голову, издавая глухой смешок в потолок, в этом звуке поровну юмора и ненависти. Затем он резко подается вперед.

— Нет… никакого… принца… Вейла, — выдавливает он. Каждое слово звучит так, будто петлю вырывают с корнем. — Я ношу шелка, которые брат всучил мне, чтобы я не позорил его залы. Он разогнал почти всех старых слуг, как только короновал себя. Я — не более чем слух. Но спроси нынешнюю прислугу, почему я здесь и кем прихожусь королю, и увидишь, как они запнутся. — Его голос грубеет, в каждом слове закипает ярость. — Для жрецов я — помарка на полях. Для писцов — строка, которую они пропускают. А для черни? Сегодня — правая рука короля, завтра — посланник. Призрак, который к утру исчезает в какой-нибудь богом забытой башне, куда никто не заглядывает.

— Вейл, я⁠…

— Ты хоть представляешь, каково это, когда тебя растят для короны, Элара? А? — Лицо искажается, губы кривятся в чистой агрессии. — Чтобы в итоге стоять на похоронах отца…ни с чем?!

Я делаю два небольших шага назад. Никогда не видела его таким: напускная непринужденность слетела, обнажив гнев, что вздувает жилы на его шее и висках.

— Я. Никто. — Его голос дрожит от сдерживаемого рычания. — Тень. Сказка. Человек без титула, которому подарили эти гребаные шмотки из милости, чтобы он мог бродить по этим проклятым коридорам без должности. Без цели. Без… — дыхание вырывается с хрипом, — жизни.

Челюсти сжаты, плечи напряжены. Привычный наклон головы исчез, осталась лишь первобытная мужская сила, вложенная в каждый шаг — он идет так, будто вколачивает в пол знание о том, кто здесь хозяин. Он продолжает наступать. Не быстро, не громко.

Просто неумолимо.

— Да, я хочу убить его за то, что он у меня отнял. Да, я хочу перерезать ему глотку. — Носок его сапога останавливается в дюймах от моих босых ног. — Разве это такой уж грех — желать мести, если клинок вернет урожай? Если в колодцах исчезнет привкус железа? Если у могильщиков наступит время, когда они смогут отложить лопату и отдохнуть?

— Как я и сказала, я не ненавижу твою цель, — отвечаю я, и это признание дается мне дорого. — Я ненавижу то, как ты мной манипулировал.

— Так же, как ты манипулируешь им? — Его глаза держат меня в плену. Он медленно склоняет голову, и с каждым градусом его вопрос становится все весомее. — Как ты проложила себе путь в его спальню ложью? Обманула его? — Его смешок обжигает. — И вот она стоит передо мной, сама праведность.

Я до боли стискиваю зубы.

— Не называй меня так.

— Почему? Тебе идет. — Он прислоняется плечом к каминной полке, взгляд становится острее и опускается к моим губам. — Губы моего брата подходят тебе больше? — Эти слова сочатся кислотой. — Скажи мне, он покорил тебя своими весенними страданиями? Своей дрожью, вздохами, стонами и печальными-печальными историями?

Сердце бьется слишком быстро, слишком неистово.

— Перестань.

— О, как он терпел жестокость нашего отца, — издевательски хнычет он. — О, проклятие так тяжело, страдания так⁠…

— Я сказала: хватит.

— Скажи мне, Элара, его боль сделала тебя любовницей, в отличие от моей? Ты вообразила, что я… не страдал? — Он медленно, осторожно поднимает руку и прижимает ладонь к моей щеке, позволяя теплу прикосновения просочиться в кожу. Оно обжигает. — Разве не я прижимал пальцы к фонтанирующему горлу матери и не стоял на коленях рядом с ее дергающимся в судорогах телом? Думаешь, я не звал ее? Не плакал? Не горевал? Думаешь, мне все детство не снились кошмары о том, как отец перерезает ей глотку?

Перед глазами всплывает образ из глубин памяти — отпечаток маленькой ладошки, оставленный ржавчиной на старых досках. Дыхание перехватывает.

Вейл и есть тот мальчик.

Только теперь он вырос. Стал выше, злее, и былая боль исходит от него жаром, спорящим с пламенем у моих ног.

Его большой палец находит контур моего рта, проводит один раз, легко, как дуновение ветерка, а затем впивается в нижнюю губу, заставляя рот приоткрылся.

— Ты целовала его в источнике, а? Мой брат успел попробовать твои губы на вкус?

Он шепчет, будто гнев утих, превратившись в тлеющие угли, но это еще хуже. Я чувствую это кожей — в тяжести его руки, в том, как его палец удерживает мою губу с собственничеством, от которого внизу живота вспыхивает предательская искра.

Я качаю головой.

— Он пытался, — шепчу я, задевая губами его палец. — Я… отступила.

На его челюсти дергается мускул. Он наклоняется, сокращая расстояние до предела. Его дыхание касается моей щеки, затем скулы. Он опускает лицо к изгибу моей шеи, не касаясь, лишь зависая рядом. Жар и едва слышный хрип его дыхания дразнят чувствительную кожу.

— Со мной в библиотеке ты не отступила. — Хриплые слова вибрируют там, где бешено колотится сердце. Он вдыхает мой запах, не таясь, краем нижней губы почти целует сухожилие на шее. — Ты осталась.

Внизу живота разливается мучительное покалывание. Он прав, и я ненавижу его за это. Себя я ненавижу еще сильнее, за то, что мое тело не двигается с места, а между нами искрит напряжение.

— Мы все еще можем довести дело до конца, — выдыхает он, и слова ощущаются теплом на тонкой коже под ухом. Его губы спускаются ниже, медленным, осознанным движением, которое еще не кажется поцелуем, пока не превращается в него — легкое, как прикосновение перышка. — Ты и я.

Его рука скользит со щеки на затылок, пальцы вплетаются в мои волосы, удерживая голову, но не принуждая.

— Ты заставишь его снять корону, а остальное я возьму на себя, — шепчет он, чеканя клятву прямо мне в шею. — Я позабочусь о том, чтобы ты получила то, за чем пришла, Элара. Живого брата, безопасность для матери. — Еще один поцелуй, чуть выше, чуть сильнее. — Вместе.

Кровь приливает к низу живота, обдавая жаром так,

— Я тебя ненавижу.

Его губы растягиваются в улыбке.

— Значит, хорошо, что проклятие не обратилось вспять. — Он тихо смеется мне в ухо. — Корона будет довольна, потому что ты кажешься мне весьма… упоительной. Такая практичная, такая циничная. Так привычна к смерти.

Он проводит кончиком языка по мочке уха, вдоль щеки, к самому рту, терпеливо, как вор у замка. Он пробует меня на вкус, медленно, проверяя почву, и когда я не сбегаю, терпение сменяется напором. Его губы накрывают мои, теплые и властные, заявляя права так, что мое дыхание сбивается, замирает и рождается вновь… только чтобы снова оборваться.

Жар нарастает. За ним следует гнев.

Что ж.

Если ему нужна покорная сообщница, я могу ею притвориться. Могу стать податливой в его руках. Пусть принимает это за капитуляцию. Пусть думает, что я марионетка в его спектакле. Это выгодно нам обоим.

И я отвечаю на поцелуй.

На долю секунды он замирает — крошечная заминка, сбой в его наступлении. Затем хватка на моем затылке ужесточается, пальцы грубо впиваются в волосы, и он поворачивает мое лицо, не давая отстраниться ни на дюйм.

Вейл стонет, этот порочный, хриплый звук вибрирует на моих губах. Он углубляет поцелуй, заставляя мир, покои и гаснущий огонь исчезнуть. Остается только влажное, горячее скольжение его языка, который забирает все, что я предлагаю, и требует большего.

Его вторая рука обвивает мою талию, словно железный обруч, притягивая меня к себе так сильно, что я всем телом чувствую неподатливую стену его груди. Под придворным шелком он пугающе тверд: переплетение жестких мышц и предельного напряжения, которое мне еще не доводилось изучать так близко.

Вейл подается бедрами вперед, и я чувствую тяжелое, отчетливое давление сквозь слои одежды. Шок от прямого, физического доказательства того, что я с ним сделала, посылает волну жидкого жара прямо к нутру, вырывая из моего горла тихий, тоскливый стон, который тонет в его поцелуе.

Его тихий смех дрожит на моих губах.

— Никаких отступлений. Со мной — ни на дюйм.

— Не слишком-то радуйся, — удается выдавить мне, но слова звучат как прерывистый вдох, которого я не хотела выдавать.

— О, я и не радуюсь. Просто я сейчас крайне доволен тобой. — Его рука снова приходит в движение, теперь уже нетерпеливо. Он нащупывает плотную ткань моей юбки и задирает ее вверх. — Тем, как ты тянешься к моим рукам. Тем, как твое тело извивается, требуя большего. — Его пальцы касаются обнаженной кожи бедра, оставляя за собой обжигающий след и поднимаясь выше. — Позволь мне тебе угодить.

Когда его пальцы тянутся к самому жару между моих ног, голову наконец пронзает резкая и внезапная белая вспышка, пробивающая марево похоти. Одно дело — позволить поцелуй, чтобы отвлечь монстра, и совсем другое — впустить его в себя вот так.

Я впиваюсь пальцами в шелк на его бицепсах, упираясь и напрягаясь, пытаясь перехватить его руку.

— Нет.

— Нет?

Его рука замедляется, но не отстраняется. Вместо этого он прижимает ладонь плотнее, едва касаясь кончиками пальцев мягких волосков, заставляя все тело содрогаться от волны мурашек.

— Неужели мой брат смог заставить тебя чувствовать нечто подобное? Неужели от его рук ты так же извивалась, умоляя о большем? Неужели от его пальцев ты сгорала вот так? — Он медленно качает головой. — Нет. Он не смог бы. — Его голос переходит в хриплый шепот. — А я могу. Я могу избавить тебя от страха, Элара… — Его большой палец выписывает сводящие с ума, невесомые круги по той чувствительной влаге, которую я пытаюсь скрыть. — Позволь мне избавить тебя от него.

Я не могу. Я должна его остановить. Отдаться ему сейчас значит отдать этому лжецу ту часть себя, которую уже не вернуть, ту часть, о которой нельзя договориться заново.

Однако, когда его палец касается нежной, шелковистой кожи моих половых губ, протест застревает в горле, запутавшись в паутине любопытства и ужасного, предательского желания.

— Вейл…

— Почему же ты не цепенеешь, Элара, а?

Моя нижняя губа дрожит.

Я не знаю.

— Почему не убегаешь? — С медленным, почти благоговейным скольжением, от которого перехватывает дыхание, он проникает пальцем сквозь влажную преграду.

Колени подкашиваются, когда он погружается в мой тесный, горячий жар. Вейл подхватывает меня, прижимая к себе, пальцем заводя сокрушительный в своей нежности ритм. Шок сменяется удовольствием настолько теплым, что мне приходится уткнуться лицом в его шею, чтобы заглушить очередной стон.

— Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу, — хрипит он мне в самое ухо, в его голосе звучит та же мучительная жажда, что терзает и меня. — Знаешь,страстьк тебе не входила в мои планы. В библиотеке я сдерживался. Убеждал себя, что не могу ставить план под удар, пробуя тебя на вкус. — Он поворачивает кисть, задевая точку, от которой в глазах все плывет, и вдыхает запах моего возбуждения, поднимающийся между нами, словно это чистый кислород. — Теперь же мне больше незачем это скрывать. Напротив…

Я прижимаюсь головой к его плечу, когда он отстраняется и начинает описывать круги вокруг натянутого узла нервов. Его прикосновения сводят с ума, заставляя меня дышать короткими, рваными всхлипами.

Я думала, что управляю моментом. Это не так. Но это не важно…

Я все еще контролирую план.

Да, контролирую.

Его свободная рука соскальзывает с моей талии к ширинке. С металлическим щелчком он расстегивает пряжку, пока пальцы внутри меня продолжают этот разрушающий темп, подталкивая меня к самому пику, окутывая разум туманом. Он возится с пуговицами на брюках.

— Пойдем в постель. Я не причиню тебе боли, — обещает он, и его губы, горячие, влажные и нетерпеливые, движутся вдоль моей челюсти. — Тебе понравится.

Шорох кожи и льна смолкает. Я чувствую его тупой, обжигающий жар, он скользкий и твердый, и он прижимается к голой коже моего бедра.

Именно это ощущение, эта скользкая плоть наконец прорезает дурман, заставляя мои бедра сбиться с бесстыдного ритма. Как бы сильно кровь ни кричала о желании закончить начатое, в живот падает холодный осколок ясности.

Это заходит слишком далеко.

Я шевелюсь, поначалу осторожно, отводя таз от этой угрожающей твердости, даже когда продолжаю ловить удовольствие от его руки.

— Мы не можем.

— Тсс… — утихомиривает он. — Дай мне проверить, совпадет ли реальность с пыткой, которой меня изводило воображение.

Когда он пытается сменить позу, чтобы направить себя ко входу, который он так тщательно подготовил, я плотно сжимаю бедра, зажимая его запястье и преграждая путь.

— Не внутрь.

— Элара… — стонет он, когда влажная головка упирается

Я не могу дать ему это.

Это единственная крупица достоинства, которая у меня осталась.

— Нет! — отчаянный и хриплый крик вырывается из горла. Я вырываюсь, выскальзывая из его хватки с силой, рожденной безумной паникой.

Далеко уйти мне не удается.

Вейл хватает меня за талию и разворачивает так, что я прижимаюсь грудью к каминной полке. Он обхватывает меня сзади за живот, впечатывая в дубовую панель, а второй рукой снова ныряет между ног. Он находит набухшую, ноющую жемчужину моего желания и отбрасывает всякую нежность.

— С тобой порой так ужасно трудно, — рычит он мне в ухо, обжигая дыханием, а твердый член упирается в складки хлопка на моих ягодицах. Но он не двигается, не пытается войти. — Стой смирно.

Его рука работает с беспощадной, пугающей точностью. Пальцы движутся стремительно: кружат, надавливают, трут чувствительный бугорок до тех пор, пока перед глазами не рассыпаются белые искры. Ощущений слишком много, они слишком быстрые и яркие, ярче всего, что я знала. Я запрокидываю голову, упираясь в его грудь, чувствуя, как в животе затягивается тугая спираль. Напряжение нарастает, превращаясь в отчаянную, ослепляющую нужду.

— Вот так, — шепчет он в мою влажную шею. — Еще немного…

Я уже там. Я стою на краю обрыва, пальцы ног поджаты, тело выгнуто, словно натянутая тетива. Разрядка совсем рядом, в одном ударе сердца, она как крик, готовый сорваться с губ.

И тут его рука исчезает.

Лишившись опоры, я спотыкаюсь. Тело бьется в судорожном, непроизвольном толчке, ища трение, которое только что было, крича от его внезапного, жестокого отсутствия. Я цепляюсь в край камина, чтобы не упасть, колени дрожат так сильно, что стучат друг о друга.

— Что…? — голос превращается в надломленный хрип. Я оборачиваюсь, опираясь на камень, с дикими глазами, тяжело хватая ртом воздух.

Вейл стоит в нескольких футах, заправляя рубашку в брюки. Его лицо спокойно, хотя зрачки расширены, потемнев от нерастраченной похоти. Он смотрит на меня: на багровые пятна на моей груди, на то, как дрожат мои ноги, на унижение, исказившее мое лицо.

И он улыбается. Недобро.

— Если хочешь приберечь это для моего златокудрого братца, — говорит он, и его голос вновь обретает ледяной, гладкий блеск, — что ж, валяй, береги.

Он застегивает ремень.

Щелчок отдается эхом.

— Но если передумаешь, — бросает он, открывая дверь и оглядываясь, — я буду в покоях восточной башни, готов услужить.

Он выходит, и дверь с грохотом захлопывается.

Я снова одна — опустошенная, влажная, с ноющей потребностью настолько острой, что она ощущается как рана.

Глава двадцать третья

Элара



— Давайте же!

По моей команде Каэль тянет за край занавеса, пока я всем весом наваливаюсь на карниз сверху. Мы тянем вдвоем, исполняя этот неуклюжий дуэт. Тяжелая ткань подается, стонет…

…а затем резко обрывается.

Солнечный свет врывается в первое незапертое окно подобно волне, заливая мрак спальни Каэля золотом. В лучах танцует пыль, и этот поток наконец вымывает проклятую тьму.

Мы оба вздрагиваем.

Каэль с шипением, крепко зажмурившись. Я же со смехом, я чувствую, как сводит мышцы на щеках от того, насколько широко улыбаюсь, глядя в окно. Дубы в рыжих пятнах. Темная зелень сосен. Сияние на самом горизонте. А это что, море?

— Какой вид! — я направляюсь к следующему окну, потирая лицо, пыль нещадно щекочет в носу. — Теперь второе!

Каэль щурится, наблюдая за тем, как я пристраиваю деревянную лестницу и встаю на первую перекладину.

— Можно подумать, у меня больше нет слуг для такой работы.

— И в чем же тогда веселье? — еще пара ступенек, и я дотягиваюсь до карниза, пытаясь снять железное кольцо с крюка. — Есть! Тяните!

— Я и так тяну, — кряхтит Каэль снизу. Он уперся сапогами в каменную стену, белая рубашка натянулась на широких плечах.

— Вы дергаете, — поправляю я, вытирая пот со лба запястьем. Воздух здесь, наверху, густой, будто застоявшееся за пятьдесят лет дыхание. — Сейчас я подтолкну кольца. Это должно⁠…

Лязгает железо. Тяжелый бархат обрушивается вниз, и даже вскинутая рука Каэля не спасает его от этой лавины. Ткань накрывает его с головой, он запутывается сапогом в складках и слепо шатается, пытаясь удержать равновесие.

— О боги… да стойте же смирно! — Я быстро спускаюсь, хватаюсь за бархат и резко дергаю.

— Не надо… — приглушенный протест доносится из-под ткани, голос обрывается, когда ткань цепляется за корону. — Не тяни.

— Я не тяну, я спасаю. — Мне удается освободить от упрямой ткани один из зубцов короны, но та лишь сильнее запутывается в другом. — Ей явно приглянулась ваша корона.

— У нее дурной вкус, — бормочет он.

Обеими руками я собираю тяжелые бордовые складки и перекидываю их назад. Это медленное разоблачение кажется не уборкой, а снятием савана, под которым обнаруживается чудо.

Первым его ловит солнечный свет, путаясь в волосах, которые заметно отросли с моего приезда и стали густыми, медово-золотистыми волнами, явно призванными смягчить резкие, благородные линии его высоких скул. Сейчас его лицо горит жизнью и азартом, кожа гладко натянута на волевом подбородке, способном отдавать приказы армиям.

Каэль моргает, глядя на меня сверху вниз, когда бархат падает к его ногам.

— Ты нашла меня.

На мгновение я забываю, как дышать.

Его глаза не просто голубые. Они цвета того глубокого моря, которое он боится навещать — чистые, поразительно живые, в уголках собираются морщинки, пока он сдерживает усмешку, открывающую едва заметную мальчишескую ямочку на левой щеке.

— Похоже на то. — Никогда бы не подумала, что за всей этой тьмой и марлей скрывался истинный облик молодого короля: высокий, статный, с каждым днем обретающий все большую силу. Если не считать той золотистой пряди, что запуталась в зубце короны, он по-настоящему красив. — У тебя тут… — Мои пальцы тянутся к волосам, пытаясь выпутать их из металла. — У тебя тут узелок.

— У меня много узелков, — мягко говорит он, замирая. От каждого его вздоха в воздухе разливается запах мыла и согретого солнцем льна. — И ты, похоже, твердо решила развязать их все.

Мои пальцы застывают на короне.

Я поднимаю взгляд.

Его лицо в считаных дюймах от моего. Веселье испарилось, уступив место тихой, тяжелой напряженности, от которой в легких не хватает воздуха. Он изучает мое лицо, опускает взгляд к губам, а затем снова в глаза с нерешительностью, которая одновременно и трогательна, и мучительна.

Сердце предательски бьет по ребрам. Оно заходится еще сильнее,

Он хочет поцеловать меня.

И если он сделает это сейчас, я не отвернусь. Не отступлю и не сбегу. В этот раз я должна остаться на месте и позволить этому чувству расцвести ради спасения брата.

Он откашливается. Рука соскальзывает с моей талии, он делает шаг назад, склоняя голову, чтобы высвободить корону из нитки, которую я не заметила.

— Прости, — бормочет он, отворачиваясь и делая вид, будто его страшно заинтересовали пылинки в солнечном луче. — Я… позволил себе лишнее.

Моя рука опускается вслед за настроением в покоях. Источник. Моя паника. Мое бегство.

Он думает, что я не хочу этого поцелуя, верно?

В груди что-то одновременно сжимается и отпускает. Той ночью у родника я выстроила между нами стену, которую он, в силу своего воспитания, не может игнорировать. И если я не разрушу ее сейчас? Что ж, тогда мы так и останемся по разные стороны навсегда.

А у Дарона нет этого «навсегда».

Я вдыхаю, черпая храбрость из воздуха, и шагаю в пространство, которое Каэль только что покинул.

— Вы не позволили лишнего, — говорю я. Голос звучит твердо, хотя колени словно из воды, того и гляди подломятся, и я рухну вниз. — Той ночью у родника я не была шокирована или напугана… или что вы там себе придумали. Я просто… нервничала.

Он бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Нервничала?..

Я протягиваю дрожащую руку, заставляю ладонь лечь ему на грудь, прямо над сердцем. Сквозь лен чувствуется сильный, ровный ритм.

— У меня никогда не было… мужчины.

Он замирает под моей рукой.

— Понимаю.

— В вас нет ничего отталкивающего. — Те сыпь и ссадины, что кое-где оставила гниль, даже не стоят упоминания. — Я хотела того поцелуя.

И все же при мысли о нем желудок скручивается в холодный, тугой узел. Разительный контраст с тем жаром, который Вейл так искусно разжег во мне две ночи назад скольжением языка и пальцами, впивающимися в плоть, будто⁠…

Прекрати!

Мысленный приказ обжигает стыдом и замешательством, возвращая меня к тому, что действительно важно. Если Каэль из-за своего благородства не может сделать шаг навстречу, я сама должна протащить нас обоих через эту пропасть.

— Значит ли это, что я могу тебя поцеловать? — шепотом спрашивает Каэль, глядя на меня сверху вниз.

Я не отвечаю.

Вместо этого я поднимаюсь на цыпочки.

Я прижимаюсь к нему всем телом — мягкие изгибы встречаются с жесткими линиями, которые, кажется, с каждым днем становятся все шире. Когда наши носы соприкасаются, я вскидываю подбородок. А затем делаю то, на что та женщина, которой я была на прошлой неделе, никогда бы не решилась, но что нынешняя я не может себе не позволить.

Я целую его.

Я прижимаюсь губами к его губам, точно стежок к шву, и он замирает, как напуганный зверек. Первое движение его губ такое осторожное, что его можно принять за случайность, второе — уже нет.

С низким стоном, вибрирующим у меня во рту, он обхватывает меня руками. Он притягивает меня к себе не с той сокрушительной силой, что использовал Вейл, а с каким-то отчаянным благоговением. Его губы наконец начинают двигаться, нежно, пробуя на вкус, сладко.

Это приятно, наверное.

Это… легко.

Ободренная этим, я приоткрываю рот чуть сильнее, как делал Вейл, открывая доступ. А затем касаюсь кончиком языка края его нижней губы.

Реакция следует мгновенно.

Каэль содрогается, крупная дрожь передается от его груди к моей. Его рука, до этого почтительно лежавшая на талии, внезапно сжимается, пальцы впиваются в ткань моего передника, притягивая меня вплотную.

В животе порхают бабочки.

Сработало. Боги, сработало!

Я повторяю движения языка Вейла — робкое касание перерастает в более смелое, когда Каэль отвечает мне с рокочущим стоном. Теперь от него пахнет только им самим, и это чистый, свежий аромат. Он впивается в меня, как изголодавшийся человек в предложенный банкет.

Он ведет меня назад, вслепую, жадно, пока мои плечи не упираются в каменную стену у окна. Удар получается твердым, выбивая из меня вздох, который он тут же проглатывает. И тогда я чувствую это — отчетливую твердость, давящую мне в живот сквозь его брюки.

По венам пробегает резкая, холодная вспышка.

Нет, все в порядке. Ничем не отличается от того, что было две ночи назад. Я справлюсь.

Но Каэль меняет позу. Он не прижимается с той надменной, ритмичной точностью, что его брат. Он напирает с хаотичной, всепоглощающей нуждой, его бедра подаются вперед, будто он хочет раствориться во мне прямо сквозь одежду.

Он отрывается от моих губ и утыкается лицом в изгиб моей шеи, дыхание его горячее и прерывистое.

— Я хочу тебя. Боже, я сгораю от желания к тебе.

Паника, которую я надеялась задушить, просыпается, скребясь в горле. Что мне делать дальше?

Расстегнуть пуговицы на его брюках?

Отступить и разыграть кокетку? Нет, он почувствует себя отвергнутым.

Коснуться его…там?

Горло перехватывает.

Я не знаю, как это делать.

Вейл остановился прежде, чем… прежде, чем дошло до этого. Я не знаю, как касаться мужчины. Не знаю, как двигать ногами или куда деть руки. А вдруг будет больно? Вдруг я оцепенею? Вдруг разочарую его?

Тяжело сглатываю.

А вдруг я все испорчу?

Груз плана давит на меня, словно рушащаяся крыша. Если я провалюсь, Дарон умрет. Если я остановлюсь, Каэль замкнется в себе, и Дарон умрет. Но я должна быть королевой. Я должна умереть. Я должна… должна…

Проклятие, я не могу дышать.

Стены покоев словно качнулись внутрь. Солнечный свет кажется слишком горячим, слишком обнажающим. Слишком много всего. Мне нужно выбраться. Мне нужно⁠…

Нет!

Я не могу отвергнуть его, только не снова. Ибо если я отпряну в страхе, он навсегда спрячется в свою раковину. Решит, что он монстр, как и говорил Вейл.

Я через силу сглатываю комок ужаса, молясь, чтобы голос не сорвался, и прижимаюсь лбом к его груди, пряча лицо.

— Солнце, — выдавливаю я, позволяя коленям подогнуться ровно настолько, чтобы это выглядело как слабость, а не как холодность. — У меня… голова кружится. Жара…

Каэль реагирует прежде, чем я заканчиваю фразу.

Он отступает, создавая благословенный фунт холодного пространства между нами. Давление в животе исчезает, и воздух снова врывается в легкие.

— Солнце. — Его голос звучит испуганно, вина мгновенно смывает желание с его

Я позволяю ему усадить меня на стоящий рядом стул, но это никак не унимает неразбериху в голове. Почему я такая? Почему с ним?

Или вернее…почему не с Вейлом?

Я немного обмахиваюсь, продолжая играть роль упавшей в обморок девицы. Поцелуй, который я только что подарила Каэлю, сработал. Но он сработал лишь потому, что у меня была карта. Вейл показал мне путь, и я шла по нему ровно до того момента, как Каэль прижался своими бедрами к моим.

На этом карта обрывается.

Раздается резкий стук в дверь.

Каэль мгновенно выпрямляется: любовник исчезает, король возвращается в мгновение ока.

— Войдите.

Дверь распахивается, и внутрь вваливается человек в запыленной дорожной одежде — судя по виду, гонец. Он вцепился в футляр для свитков побелевшими пальцами, на широком лбу блестит пот. Он выглядит испуганным, его глаза мечутся по покоям, пока не останавливаются на Каэле.

— Ваше Величество! — Мужчина поспешно кланяется, едва не спотыкаясь о собственные сапоги. — Мы думаем, она у нас! Мы уже отправили новую карету, но⁠…

Его взгляд падает на меня.

Рот гонца захлопывается с отчетливымщелчком. Он переводит взгляд с меня на Каэля, в его глазах вспыхивает чистая паника, будто он застукал кого-то за убийством. Почему?

Каэль двигается со скоростью, которая в другом мужчине показалась бы неуклюжей. В три длинных шага он пересекает покои, довольно грубо хватает мужчину за плечо и выталкивает его в коридор.

Дверь с грохотом захлопывается.

Что все это значит? Кого «ее»? Маму? Должно быть, это она. Каэль обещал привезти ее сюда. Он отправил карету. Почему гонец сказал, что они отправили новую карету?.. Если только с прежней что-то не случилось?

Холодок дурного предчувствия пробегает по спине.

Что, если старая карета сломалась в дороге? Или, что еще хуже, на нее напали. Город голодает, отчаявшиеся люди ищут хоть что-то, где может оказаться хлеб или монета. Если они остановили мою семью, если они открыли дверь и нашли там лишь старуху и умирающего мальчика…

Праведный страх выталкивает меня со стула.Я должна знать.Я сверлю взглядом тяжелую дубовую дверь, напрягая слух, но дерево слишком толстое, а камень слишком плотный. О чем они говорят? Где мой брат?

Подслушивать дурно, но если Каэль скрывает от меня трагедию, чтобы пощадить мои чувства или, что еще хуже, чтобы управлять мною, я должна узнать об этом сейчас.

Я смотрю на свои сапоги.

Тяжелые. Шумные.

Не раздумывая, сбрасываю их. Один остается у стула. Второй проезжает по половицам и замирает у двери. В одних чулках я крадусь через покои, бесшумно, как пылинки в солнечном свете, и прижимаю ухо к холодному, неумолимому дереву двери.

— …деревня, — доносится приглушенно сквозь дуб. Голос гонца. — Никаких сомнений… происхождение… первичное толкование. — Следуют какие-то искаженные слова, которые я не могу разобрать, а затем: — …проклятие.

— Он не должен узнать. — Голос Каэля низкий, он вибрирует в дереве, но в нем слышны нотки, которых я никогда не замечала раньше — ни в его ярости, ни в жалости к себе, ни тем более в моменты нежности. Этот голос холоден. Настолько ледяной, что волоски на руках встают дыбом. А когда он рычит, у корней волос начинает покалывать. — Этот ублюдок что-то замышляет.

Дыхание перехватывает, оно застревает в горле, как осколок стекла. «Ублюдок». Нет сомнений, кого он имеет в виду. Вспышка чистого, холодного адреналина ударяет в голову, и кажется, что пол под моими ногами в чулках провалился куда-то в бездну.

Каэль знает… Он знает, что Вейл передвигает фигуры во тьме. Но знает ли он, что одна из этих фигур я?

К горлу подкатывает тошнота. Если он подозревает, что я часть ловушки, расставленной его братом, значит, тот поцелуй и его нерешительность были лишь проверкой? Способом узнать, нанесет ли оружие удар?

Нет. Я чувствовала, как его сердце колотилось под моей ладонью, чувствовала это первобытное, дрожащее желание в его теле. Такую дрожь невозможно подделать.

Значит, он знает, что Вейл что-то замышляет, но, возможно, еще не разглядел форму клинка? Или же ему известно о планах брата нечто такое, чего не знаю я — еще один слой гнили, скрытый под половицами этого проклятого дворца.

Тяжелый топот сапог.

Он возвращается!

Метнувшись назад, я бросаюсь через покои и практически падаю в кресло в тот самый миг, когда щелкает железная защелка. Я хватаю стоящий рядом кубок с водой, рука дрожит так сильно, что вода выплескивается через край на запястье. Я подношу кубок к губам как раз в тот момент, когда дверь распахивается.

Входит Каэль. Холодная маска исчезла, сменившись видимым, натянутым усилием вернуть себе образ нежного любовника, которым он был мгновение назад. Плечи напряжены, челюсти сжаты, но, увидев меня на том же месте, где он меня оставил, он выдыхает через нос и смягчается.

— Прости, что пришлось прерваться, — говорит он чуть более осторожно, чем следовало бы.

— Он упомянул карету. — Учитывая контекст, вряд ли речь шла о маме и Дароне, но я должна была убедиться. — Мои родные?

— Нет. Боги, нет. Твои близкие должны прибыть завтра. К полудню, если твоему брату хватит сил. — Он идет ко мне, сохраняя ту самую почтительную дистанцию. — Как ты себя чувствуешь? Головокружение прошло?

— Да. — Я ставлю кубок, не сумев избежать громкого стука. — Куда лучше. Вода помогла.

Ему удается улыбнуться. Улыбка выглядит усталой, но она достигает глаз.

— Хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы ты лишилась чувств.

— О чем шла речь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, почти скучающе. — Гонец выглядел едва ли не напуганным.

Улыбка Каэля не гаснет, но он опускает взгляд. Он скользит по моему лицу, по платью и замирает на ногах в одних чулках.

И застывает.

Мне не нужно смотреть, чтобы понять, куда переместился его взгляд. Мой сапог, изобличающе примостившийся у самой двери, — так далеко от второго, что остался у кресла.

Тишина затягивается.

Густая. Удушающая.

Он смотрит на сапог долгое, ужасное мгновение. Затем медленно — так медленно, словно проворачивается тяжелое колесо, — снова поднимает взгляд на меня.

Голубизна его глаз стала плоской, непроницаемой.

— Н-ноги вспотели, — выдавливаю я.

— Разумеется. — Он снова улыбается, но на этот раз без ямочки на щеке. Кожа в уголках глаз остается натянутой, выражение лица словно удерживают невидимые нити. — Прости, если гонец тебя напугал. — Он наклоняется, запечатлевая поцелуй

Глава двадцать четвертая

Элара



Семьдесят шесть. Семьдесят семь.

Мы думаем, она у нас.

Происхождение. Первичное толкование.

Проклятие.

Воск стекает с подсвечника на большой палец, горячо до боли. Может, Каэль вовсе не тот златокудрый, вызывающий жалость герой, каким хочет казаться? Может, он просто ищет способ снять проклятие, позволяя короне исцелять его? И что в таком случае ждет меня?

Я замираю, прислонившись к влажному изгибу стены, камень сочится старым туманом и ночным дождем. Пламя дрожит от моего прерывистого дыхания, а мысли возвращаются к тому, как он нашел мой сапог у двери. Как он посмотрел на меня…и ничего не сказал.

Вместо этого он подарил мне поцелуй, который должен был согреть, а ощущался как предупреждение…

Если раньше он не подозревал меня, то теперь точно начал. Если я собираюсь покончить с этим дурацким страхом раз и навсегда, нужно действовать сейчас, пока Каэль не приставил ко мне стражу.

Прошибает холодный пот. Как эти братья могут быть такими разными и при этом столь похожими в худших своих проявлениях? Вейл лжет напропалую. А Каэль? Начинаю опасаться, что он лжет красиво.

Даже не знаю, кто из них хуже. Вейл — интриган и сволочь, но, судя по всему, брат ему под стать. Не то чтобы я могла их винить. В конце концов, я и сама такая же.

Я отталкиваюсь от стены и поднимаю затекшую ногу.Семьдесят восемь.

Эти ступени едят кислород на завтрак. Они вьются по восточной башне злой узкой спиралью, где каждая ступенька — неглубокая могила для лодыжек, в которую я шагаю с готовностью. Если я буду отвлекаться на шепот, который мне не предназначалось слышать, цель не изменится. Тревога о чужих тайных замыслах не поможет мне достичь ее быстрее.

Я запрокидываю голову, глядя вверх, где лестница растворяется во мраке. В животе все завязывается узлом в такт этому кружению, но я продолжаю подъем. Я здесь не ради воспоминаний о том, как его палец до боли прижался к моей губе… и не ради его тяжелого, порочного дыхания. Нет, я здесь, чтобы забрать то, что он предложил.

Остаток карты.

Я выбираюсь на площадку, глоток царапает горло. В коридоре слабо пахнет пылью и… да, гвоздиками.

— Вейл?

Я ставлю подсвечник на стоящий рядом сундук и стучу костяшками по старой, исцарапанной двери. Под тяжестью руки она подается. Не заперта. Брошена на произвол судьбы.

Покои внутри больше похожи на забытую кладовку, в которой втиснули кровать. Место для ненужных вещей, таких как принц, оставшийся не у дел.

Стопки книг, точно пьяные солдаты, громоздятся вдоль стен, подпирая потолок, шкаф криво стоит на трех ножках. Вместо нормального очага посреди покоев пыхтит приземистая железная печка, обдавая сухим, яростным жаром.

Это глупо, но вид покоев настолько кричит о никчемности Вейла, что на них почти больно смотреть. Пройти путь от наследника до… до этого? Я бы тоже злилась.

— Ну надо же… — слова звучат протяжно.

Вейл стоит у окна, прислонившись плечом к косяку, словно его фигуру отлили из тусклого утреннего света. В руках книга, которую он держит под углом к серому небу. Он захлопывает ее с грохотом, подобным раскату грома в тишине, и поворачивается ко мне. Губы медленно искривляются в хищной улыбке.

— Явилась наша святоша.

Стиснув зубы, я позволяю двери защелкнуться за спиной.

— Я не святая.

— Да что ты говоришь. — Бросив книгу на ближайший стол, он отталкивается от стены и направляется ко мне. Покои настолько малы, что в два шага он оказывается в моем личном пространстве. Он останавливается в миллиметре, нависая надо мной мрачнее и массивнее, чем мне запомнилось. Склоняет голову с лихорадочным блеском в глазах. — Золотой мальчик напугал тебя?

К горлу подступает жар, у меня нет даже капли совести, чтобы выдать удобную ложь.

— Ты сам знаешь ответ.

Вейл издает неопределенный звук — не то стон, не то смешок.

— И ты думаешь, что я не напугаю?

Этот вопрос лишь сильнее обжигает легкие. Он звучит как насмешка, как вызов. И будь он проклят за то, что прекрасно знает: я никогда не отступлю. Особенно передним.

Я вскидываю подбородок.

— Я на это рассчитываю.

— Смелые слова. — Он подходит вплотную, зажимая мои бедра своими, и проводит холодными, точно лезвие, костяшками пальцев по моей шее. — Посмотрим, сможешь ли ты их подтвердить.

Он не медлит. Его губы накрывают мои с дурманящей силой, заставляя разомкнуться. Стоит мне уступить, и его язык врывается внутрь, заявляя права на территорию, помеченную им еще несколько дней назад.

Жар возвращается в низ живота с пугающей яростью. Это лишено всякого смысла. Мне должен быть противен его вкус — резкий от самонадеянности и горький от лжи, — но вместо этого тело плавится под его блуждающими руками.

Они скользят по спине, тяжелые и уверенные, огибают талию и сжимают ягодицы сквозь плотную ткань платья. Он притягивает меня к себе, прижимаясь возбуждением к моему животу. Как он может быть таким твердым так быстро?

Хватает мои запястья, пальцы смыкаются как железные кандалы, и тянет мои руки к подолу своей рубашки. Приглашение, просьба и приказ одновременно.

Пальцы дрожат, впиваясь в грубую ткань. Я неуклюже и поспешно стягиваю одежду через его голову. Как только он освобождается, рубашка летит в сторону, и между нами не остается ничего, кроме кожи и воздуха.

Боги, он прекрасен.

Той суровой, разрушительной красотой.

Я и раньше видела мужчин — рабочих в полях, строителей на крышах, — но это… это другое. Вейл словно высечен из гладкой кожи, натянутой на литые мышцы, и дорожка волос сбегает по животу, исчезая за поясом брюк.

Он снова ловит мои руки и прижимает ладони к своей груди. Сердце под моими пальцами бьется тяжело и часто, точно боевой барабан.

— Мне нужно чувствовать твои руки на себе.

Он ведет ими вниз, заставляя очерчивать жесткие пластины грудных мышц, тугие ребра пресса, спускаться вдоль темного пушка волос. С каждым дюймом напряжение в нем нарастает: мышцы живота под моими пальцами каменеют, бедра непроизвольно подаются вперед. В поисках. В ожидании.

Затем ногти задевают холодный металл ремня.

Я цепенею. Жар, исходящий снизу, обжигает кожу.

Что, если Каэль найдет меня здесь? Кто-нибудь видел, как я поднималась в башню? Что будет⁠…

— Тсс… — Вейл выпускает мои руки и вместо этого

Он не сводит с меня взгляда, пока возится с ремнем. Тяжелая пряжка расстегивается с глухимлязгом. Затем шнуровка — кожа хрустнула так громко, что я вздрагиваю. Но когда он одним резким, беспощадным движением сбрасывает брюки и белье?..

Я зажмуриваюсь, меня затапливает ледяной страх. Я откусила кусок, который не в силах проглотить. Я сейчас подавлюсь.

— Посмотри на меня, Элара. — Голос Вейла падает до шепота, приказа, завернутого в шелк. Теплая ладонь ложится на лицо, большой палец впивается в скулу так сильно, что, наверное, останется синяк. — Открой глаза.

Когда он убирает руку, я заставляю себя разомкнуть веки, ожидая увидеть его вплотную. Но он не подошел.

Он отступил.

Он стоит обнаженный посреди покоев, не ведая стыда — павший принц в адском отблеске железной печи. Вены синими реками вьются по его предплечьям, пульсируя под светлой кожей. Он пугающе реален: от мощного разлета бедер до икр, которые кажутся высеченными из камня. А там, на стыке этих сильных ног, копна черных завитков обрамляет тяжелую, набухшую реальность его желания.

Он поворачивается ко мне в профиль, совершенно невозмутимо наклоняясь, чтобы поднять полено. Со ржавым скрипом петельная дверца открывается, и он подбрасывает дров. Медленно.

Давая мне время рассмотреть…

С трудом дыша, я именно это и делаю — впитываю угрозу. Мышцы на его плечах перекатываются и бугрятся при каждом движении. Свет огня облизывает его кожу, золотя крепкие ягодицы и длинные, мощные ноги.

Он выпрямляется и снова поворачивается к окну, небрежно прислоняясь к каменной стене, лодыжки скрещены, руки расслаблены. Он выглядит так, будто ему скучно, словно мы обсуждаем форму облаков, а не стоим на краю моей погибели. Но тело выдает ложь. Его член вздымается толстым, гневным изгибом, непристойно твердый, он дергается в такт сердцебиению. На темной щели головки блестит единственная прозрачная капля.

Вейл медленно поднимает руку ладонью вверх.

Затем трижды манит пальцами.

Иди сюда.

Я тяжело сглатываю. Звук кажется оглушительным в тишине. Инстинкт орет, веля дать деру, бежать вниз по ступеням, пока легкие не загорятся, как дичь, спасающаяся из капкана.

Но он не двигается.

Не преследует.

Не использует силу, чтобы прижать меня к стене или раздвинуть колени. В какой-то извращенной доброте он позволяет мне самой шагнуть в огонь, точно хищник, оставивший дверцу клетки открытой, но это хотя бы дает мне возможность дышать.

За этим я и пришла.

Я заставляю себя вдохнуть полной грудью и отмираю. Шаг, другой. Половицы скрипят под моими туфлями, отсчитывая секунды капитуляции, пока я не останавливаюсь перед ним.

— Коснись меня, — хрипит он. — Изучи меня.

Я поднимаю руки. Они немного дрожат. Я кладу кончики пальцев ему на плечи. Кожа обжигает, мышцы под ней твердые как железо. Я очерчиваю линии ключиц, в ямке на его горле бешено колотится пульс. Вниз по груди, по каменеющим мышцам живота… пока руки не замирают над его пупком.

Вейл наблюдает за мной, его глаза — темные омуты изголодавшегося терпения. Он не подталкивает. Не хватает. Он просто горит.

Прерывисто выдохнув, я опускаю руку. Пальцы касаются густых волос, тяжелых яичек, гранитной длины его плоти, пока не достигают влажной бархатистой головки.

Вейл стонет, и низкий рокот вибрирует в моих костях, заставляя отпрянуть. Но он мгновенно перехватывает мое запястье. Не делает больно, но его хватка — это оковы, он возвращает мою руку на место, смыкая пальцы вокруг толстого пульсирующего ствола.

— Сожми вот так, — хрипло командует он, и его бедра рвано дергаются в моей руке. — Не останавливайся.

Его шершавая и горячая ладонь накрывает мою, задавая ритм. Плавно вверх. Вниз, сильнее сдавить. Это не судорожные движения, а четкие, выжимающие скольжения, которые заставляют его шипеть сквозь стиснутые зубы.

— Вот так, — выдавливает он, подаваясь тазом навстречу. — Именно так.

С каждым его сорванным звуком мой ужас тает, сменяясь пьянящим, дурманящим чувством власти. Этот человек распадается на части по воле моей руки, прозрачная смазка блестит на головке, стекая вниз, пока я сжимаю его крепче, изучая вены, бьющиеся под кожей.

Он отпускает мою руку и кивает.

Продолжай.

Я продолжаю, теперь уже смелее. Я вижу, как его голова откидывается на каменную стену, обнажая напряженное горло, как глаза закрываются, когда я ускоряю темп, и тишину наполняет влажное трение.

— Черт… — выдыхает он, и это слово звучит одновременно как молитва и проклятие.

Его руки тянутся ко мне. Ловкие, нетерпеливые пальцы в два счета справляются со шнуровкой. Никакой возни, никаких колебаний. Слой хлопка долой, холод из окна на секунду кусает кожу, прежде чем его заменяют горячие ладони. Он стягивает платье и сорочку с моих бедер, сминая ткань, пока она не падает бесформенной кучей у моих ног.

Я выхожу из нее, не прекращая заданного ритма. Теперь я обнажена, беззащитна в сером свете и впервые в жизни не могу спрятаться.

И, кажется, я этого не хочу.

Вейл открывает глаза. Зрачки расширены, их поглотила черная похоть, он пожирает меня взглядом. Тянется вперед, сжимая в ладонях мою грудь, большими пальцами грубо лаская умоляющие о внимании соски. Он наклоняется, целуя чувствительный изгиб плеча.

— Ты такая… — шепот затихает у моей шеи, вибрация уходит в самое нутро. — Ты держишься так, будто мир тебе ничего не должен.

Он спускается поцелуями по груди, по животу. Из-за угла наклона удерживать его становится невозможно, и его член выскальзывает из моей скользкой руки. Я протестующе вскрикиваю, лишившись тепла, но он игнорирует это, опускаясь передо мной на колени.

Одной рукой он впивается в мое бедро, а другой поднимает мою ногу, водружая ее себе на широкое плечо.

Дыхание замирает. Эта поза оставляет меня полностью открытой, выставленной напоказ.

— Вейл…

— Спокойно… — Его дыхание щекочет клитор. — Дай мне попробовать.

Колени подкашиваются, когда его горячий и влажный язык проходится по мне. Если бы он не удерживал меня своей железной хваткой, я бы рухнула. Он не дразнит. Нет, он пирует. Его широкий и опытный язык находит чувствительный бугорок и кружит вокруг него с неумолимым, сводящим с ума напором.

Я запрокидываю голову, из горла вырывается рваный стон. Пальцы вплетаются в его черные кудри не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать его там. Чтобы утопить его в этом. Ощущений слишком много: влажные шлепки языка, всасывающие движения губ и палец, который он вводит внутрь, изгибая и толкая в такт ласкам.

В животе нарастает давление, тугая спираль порочной энергии. Все выше и выше, воздух становится разреженным. Почти…

— Пожалуйста, — выдыхаю я, бедрами вжимаясь в его лицо. —

Он останавливается.

Внезапно, жестоко останавливается. Я хнычу, открывая глаза, и вижу, как он смотрит на меня снизу вверх. Его подбородок блестит от моего возбуждения, выражение лица дикое.

— Не так, — рычит он. — Ты кончишь на моем члене, вместе со мной, или никак.

Прежде чем я успеваю проклясть его, он встает, без усилий подхватывая меня на руки. Три шага до узкой кровати, он опускает меня на матрас и устраивается между моих разведенных ног.

Я тянусь к нему, отчаянно нуждаясь в возвращении того трения, но он ловит мои руки и прижимает их над головой одной ладонью. Он нависает надо мной, грудь тяжело вздымается.

— Посмотри на меня, Элара. — Когда я подчиняюсь, второй рукой он приставляет головку к самому входу. Она набухла, сочится смазкой, бесстыдно раздвигая меня. — Если будет больно, ты скажешь. Поняла?

Я встречаюсь с ним взглядом. Притворство исчезло, осталась только тревога, залегшая между бровей с такой искренностью, которая исчезает со следующим же вдохом.

Я киваю.

Он подается вперед — этот сдвиг веса настолько тонок, что почти неуловим. Давление у входа нарастает, растягивая чувствительную кожу, требуя пространства там, где его нет. Я резко вдыхаю, тело инстинктивно сжимается, противясь вторжению, готовясь к боли, в неизбежности которой я уверена.

Он тут же замирает.

— Не закрывайся, — хрипит он, голос звучит глубже, чем когда-либо. — Я буду входить медленно. Обещаю.

Когда мои мышцы расслабляются, он продвигается внутрь даже не по дюйму, а крошечными долями. Он давит вперед, пока кольцо мышц не натягивается, пока я не чувствую абсолютный предел того, что могу принять, и тогда он останавливается. Вейл зажмуривается, сквозь зубы его вырывается шипение, а руки неистово дрожат, из последних сил удерживая на весу свое массивное тело.

— Проклятье… — это слово звучит надломленно, лишенное всякой надменности.

— Вейл?

Он открывает глаза, зрачки расширены настолько, что поглотили всю зелень.

— Ты… — выдавливает он, глядя на меня почти обвиняюще. — Ты сжимаешь меня, как тиски.

Звучит так, будто он винит меня в собственной потере контроля, но багровый румянец на его шее выдает его с головой. Он ждет, пока мое тело примет его ширину. Ждет, пока напряжение спадет, пока мои бедра не приподнимутся в немом, неосознанном призыве продолжать. Только тогда он делает движение: осторожное, дрожащее скольжение вперед, которое раздвигает меня. Еще глубже.

Он погружается в меня, наполняя покалывающим давлением, где грань между удовольствием и болью стирается. Инстинкт берет верх, и я вскидываю бедра, подстраиваясь под его ритм в медленном, плавном, безупречном скольжении.

Время теряет смысл.

Отступления кажутся часами.

Толчки — секундами.

Пока его рука не ложится на мое бедро, с сокрушительной силой прижимая меня к матрасу.

— Стой. Не двигайся.

— Почему? — выдыхаю я, ошеломленная.

— Потому что если ты прижмешься ко мне еще хоть раз, все закончится прямо сейчас. — Он свирепо смотрит на меня, явно в ярости от предательства собственного тела. — Я отказываюсь излиться на самом пороге после стольких ожиданий. Будь смирной, Элара.

Внезапная и пьянящая власть заливает мои вены. Значит, он сдерживается не только ради меня?

Он держится на ниточке.

И мне отчаянно хочется ее перерезать. Я веду пяткой по задней стороне его бедра — медленное, намеренное трение кожи о кожу — и обхватываю его голенью за талию. И вот так я тяну его на себя, заставляя войти еще глубже.

Он стонет, борясь с этим рычагом. Пытается удержаться, его бедра каменеют, но искушение слишком велико. С гортанным стоном он сдается, проскальзывая еще на дюйм вглубь, самая широкая его часть растягивает меня до предела.

— Черт, Элара… я не могу…

Он снова замирает. Его голова падает мне на плечо, дыхание рваное, как у тонущего человека. И тогда я чувствую это — ритмичную пульсацию его плоти глубоко внутри меня.

Это ощущение окончательно меня ломает.

То, как он дергается внутри, разжигает пожар, проходящий сквозь самое нутро. Я начинаю двигать бедрами в такт этой пульсации, быстрее, сильнее. Это толкает меня к самому краю, где я балансирую на грани.

Вскрикнув от нетерпения, я впиваюсь пяткой в его поясницу и тяну изо всех сил, вжимая его бедра в свои, заставляя его войти до упора.

— Двигайся!

Ощущение того, как он достигает дна, задевая самую сокровенную мою часть, выбивает из моих губ вскрик. Вейл запрокидывает голову, и из его груди вырывается животный рык, от которого, кажется, содрогаются стены.

Его контроль лопается.

Больше нет терпения, нет осторожной осады. Он выходит почти полностью и с влажным, тяжелым шлепком кожи о кожу вбивается обратно, уходя в меня по самую рукоять.

— Святые… — рычит он мне в ухо, толкаясь так сильно, что кровать с треском бьется о стену. — Я не могу сдерживаться.

Я тоже.

Сила этого толчка, это внезапное, яростное присвоение разбивает меня вдребезги. Разрядка накрывает мгновенно — ослепительно белая вспышка, заставляющая мое тело сжиматься вокруг него тесными ритмичными спазмами.

Вейл ревет, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи, и в тот же миг извергается внутри меня. Я чувствую каждый импульс, горячий и бурный поток, заполняющий меня там, где еще никто никогда не был.

Затем он обрушивается на меня всем весом, на секунду придавливая, прежде чем перекатиться в сторону. Мы лежим, сплетенные в остывающем послевкусии, и тишина покоев давит на меня громче любого крика.

Медленно золотистый туман в голове начинает рассеиваться, уступая место острым и холодным граням реальности. Потолок снова обретает четкость. Возвращается запах пыли и гвоздик.

Все кончено. Это свершилось.

Я должна чувствовать триумф.

Вместо этого я чувствую лишь… пустоту.

Близость, лишенная безумства похоти, сдавливает легкие. Липкость между бедрами, пот, высыхающий на коже, его сердце, бьющееся о мои ребра… я не знаю, что с этим делать.

Я смотрю в сторону, где его тяжелое дыхание в подушку становится более ровным. Мне пора уходить. Нужно собрать одежду и свои разлетевшиеся мысли, пока я не сделала какую-нибудь глупость.

Например, не провела пальцами по его влажным кудрям…

Я шевелюсь, пытаясь высвободиться из-под его тяжелой руки. Он глухо, сонно, удовлетворенно ворчит и поворачивается на бок, выпуская меня из клетки своих конечностей. Но прежде чем я успеваю сесть, его теплая ладонь ложится на тыльную сторону моей руки.

Он слегка сжимает ее и хрипло шепчет:

— Останься.

Глава двадцать пятая

Элара



Останься.

Слово повисло в пыльном воздухе, тяжелее каменных блоков башни. Оно зацепилось за мои ребра — приказ, обернутый в мольбу, или, возможно, мольба, замаскированная под приказ. Я смотрю

Он хочет, чтобы я… осталась? Зачем? С какой целью?

Первым инстинктом было вырваться. Убежать от этой пустоты в душе, от неловкости момента. Я наконец покончила с этой частью плана, так что меня еще здесь держит?

Ничего.

Я высвобождаю руку и сажусь.

— Мне пора. Если твой брат найдет меня здесь…

— Сюда никто не заходит, — бормочет он. — Это склад для бесполезных вещей, которые никому не нужны.

И снова укол боли от того, до какого призрачного состояния он доведен, но это не унимает беспокойства, просачивающегося в сердце.

— Мои родные приедут через несколько часов. Я хочу встретить их.

— Не раньше полудня. — За спиной шуршит ткань. Затем его теплая рука обхватывает меня за талию, а губы касаются позвоночника. — Вчерашний дождь превратил дороги в свиное месиво. Карета не поднимется по склону, пока солнце не просушит грязь. — Его пальцы касаются моего живота, и легкое давление тянет меня обратно. — Останься. Совсем ненадолго.

Я неохотно сдаюсь.

Опускаюсь обратно на матрас, сама не зная зачем. Уж точно не ради того, как он притянул меня к себе, пока моя спина не вжалась в его грудь, повторяя изгиб его тела. Он накрывает мою талию тяжелой рукой, фиксируя на месте, и утыкается лицом в изгиб шеи.

А затем начинает гладить мои волосы.

Движения ритмичные, гипнотические. Его пальцы путаются в прядях, распутывая их с неистовым терпением. Это… странно, эта близость между нами. Еще страннее то, как я начинаю таять в его руках: мышцы расслабляются одна за другой, и каждое прикосновение заполняет ту гулкую пустоту внутри ленивым теплом, чего я еще никогда не испытывала.

Я обвожу взглядом покои, рассматривая стопки книг у пустых стен.

— Я найду там пропавшие анналы твоей матери?

Он тихо усмехается мне в волосы.

— Неужели настал момент, когда ты начнешь копаться в моем печальном детстве? Где я буду рыдать тебе в плечо о семейных трагедиях, а ты будешь делать вид, что тебе не плевать, пока сохнут дороги?

— Мне не плевать.

Я не лгу. Но, видит бог, мне не хочется слушать о проклятиях, крови, коронах и прочих мрачных реалиях этого места. Здесь, окутанная его теплом, я чувствую, что мир остановился… и я не готова запускать его снова.

— Кажется, ты неплохо знал, что делать сегодня, — говорю я, глядя в потолок.

— Кажется? — Это не вопрос, и в его голосе звучит нечто столь плоское, что я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. — Хвала моей тщательной наблюдательности.

— Что это значит?

Он выдыхает мне в спину.

— Ничего.

Я хмурюсь, но лишь на секунду.

— А ты на самом деле знаешь историю о том, как король обманул Смерть? Ту, о которой ты упоминал у могилы?

Его рука продолжает ласкать пряди, спускаясь ниже к плечу.

— Каждый принц ее знает. Это легенда, передающаяся в королевском роду с самого начала.

— Расскажешь мне?

Вейл на мгновение замолкает, рука в моих волосах замирает, а потом голос рокотом отзывается у меня в лопатке:

— Легенда гласит, что много веков назад Смерть встретил лодочника. Старика по имени Имон, с больной спиной и ветхой лодкой. Старик попросил Смерть помочь достать весло из реки. Взамен он пообещал рассказать историю.

Я слегка поворачиваюсь, пытаясь представить ту грозную фигуру с фонтана, занимающую простого лодочника.

— И он рассказал?

— Рассказывал каждый день. В течение двух лет. — Рука Вейла снова приходит в движение. — Через лодочника Смерть узнал то, чего никогда не понимал в смертных. Почему матери хранят молочные зубы детей в коробочках. Почему вдовы месяцами вдыхают запах пальто покойного мужа. — Он делает паузу, и голос падает до шепота. — Имон стал его другом, на самом деле, единственным другом, кто у него когда-либо был. Единственным смертным, который относился к нему как к человеку с сердцем и изъянами, мечтами и страхами.

— Звучит… по-доброму, — шепчу я.

Минута молчания.

— Однажды Имон принес к берегу доску и сказал, что научит Смерть игре. В шахматы.

Я не удерживаюсь от смешка.

— А лодочник обставил Смерть и забрал корону?

— Вовсе нет. По легенде, Имон сказал ему, что ферзь — самая яростная фигура на доске, но, в конечном счете, ею можно пожертвовать. Что она существует для того, чтобы принести ее в жертву, если это обеспечит выживание короля.

— Ох… — Живот скручивает. — Поэтому Смерть потребовал кровь королев? Потому что считал их расходным материалом?

— Напротив, это был единственный урок, который Смерть так и не смог постичь. — Вейл качает головой на подушке. — Смерть не понимал этого. Зачем жертвовать спутницей жизни? Разве победа стоит того одиночества, которое за ней последует?

Вопрос повисает в пыльном воздухе, задев струну глубоко внутри моей души. За ребрами расцветает ноющая тяжесть.

— Как об этом прознал первый король, никто точно не знает, — продолжает Вейл. — Но однажды вечером Смерть пришел к реке и увидел солдатский клинок у горла лодочника. Явившийся король потребовал партию в шахматы. Если Смерть выиграет — Имон останется невредим. Если проиграет… Смерть исполнит желание короля.

Я вздрагиваю, холод легенды просачивается в теплую постель.

— Почему Смерть просто не убил их?

Вейл качает головой, уткнувшись носом в мой затылок.

— Смерть не может забрать жизнь раньше срока. Его вмешательство в мир смертных… ограничено.

— Смерть проиграл.

— Так бывает, когда играешь не головой, а сердцем, — шепчет он. — Король заманил его в ловушку, где жертва ферзя была единственным ходом к победе. Смерть не смог на это пойти. А король без тени сомнения пожертвовал своей королевой и объявил мат.

Внутри меня что-то дрогнуло. «Бесчувственный» — так Каэль называл Смерть, но неспособность обменять близкого человека на победу плохо вяжется с этим словом. Но, может, это было до того, как он разорвал свое сердце?

— Смерть выковал корону, что сейчас на голове Каэля, со всеми затребованными силами, — продолжает Вейл, — но предупредил, что вплетет в золото проклятие в наказание за коварство. Король был в ярости, назвал Смерть обманщиком. И в этой ярости… — пальцы в моих волосах замедляются, почти цепенеют, — король обнажил меч и обезглавил Имона. Одним ударом.

— Он потерял дорогого друга, — прошептала я, чувствуя, как перехватывает горло.

— Мне хочется думать… — Вейл на мгновение замялся. — Думаю, Смерть потерял кого-то вроде отца.

Дыхание перехватило.Отец. Эту боль я узнаю из тысячи. Это дыра в мире, которую не засыпать, сколько земли ни кидай.

— Горе захлестнуло его, — продолжил Вейл абсолютно безэмоционально, пугающе ровным тоном. — Он никогда не чувствовал такой боли. Легенда гласит, что в агонии он запустил руку себе

Он замолкает, оставив нас в этой трагедии.

— Пожалуй, мне все же стоило расспросить тебя о твоем печальном детстве. — Я поворачиваюсь и осторожно накрываю его руку своей, прижимая ладонь к его бьющемуся сердцу. — Король был глупцом, раз думал, что можно убить отца и не столкнуться с гневом сына.

Вейл не отвечает. Медленно он высвобождает руку и касается моей щеки.

Его глаза, словно мох, напитавшийся дождем, встречаются с моими. Они влажные, блестят от невыраженной печали. Большой палец очерчивает линию челюсти и мягко проводит по нижней губе. Это не прежнее голодное касание, а скорее благоговейное, извиняющееся.

— Это история, урок, передаваемый каждому принцу. — Его палец замирает на моих губах. — Все, что мы любим… мы в конце концов теряем.

Видеть его таким, когда его привычная невозмутимость не просто дала трещину, а разлетелась вдребезги, почти физически больно.

Это ранит.

И в этой боли посеяно опасное семя. Оно пускает корни, и десятки вопросов оплетают меня, подобно лозам. Что, если печаль в его взгляде не манипуляция? Что, если его слова — чистая правда? Что, если он действительно начинает любить меня?

Я не могу и вздохнуть.

Что, если я смогу полюбить его в ответ?

Я протягиваю руку и дрожащими пальцами смахиваю влагу из уголка его глаза. Он льнет к моей ладони, закрыв глаза, и одинокая слеза скатывается по его щеке, намочив мой палец. Затем он целует основание моей ладони с пылкостью, достойной сказки.

Но реальность куда мрачнее, верно?

Даже если он убьет брата, даже если заберет корону и проклятие, ее нужно кормить. Ему все равно придется тащить меня к алтарю. Все равно придется полоснуть ножом по моему горлу. Конец будет тем же самым, и для Дарона он может наступить слишком поздно.

И ради чего? Ради заведомо погребенной любви? Нет, любовь — это роскошь для живых.

А я уже наполовину в могиле.

И все же, когда его рот прокладывает путь по моей руке, приближаясь к губам, я не могу отстраниться. Не сейчас. Я хочу остаться в этом заблуждении еще хоть на миг — там, где он целует меня, прижимая крепче, позволяя теплу наших тел слиться воедино.

Когда мы отстраняемся друг от друга, я заставляю себя улыбнуться и придать голосу легкость:

— Ну, значит, хорошо, что ты не король.

Вейл слегка закатывает глаза — мимолетный жест, который в этот момент кажется пугающе интимным. Затем он вздыхает.

— Королевство гибнет, а я не могу понять, что питает бредовую надежду моего брата снять проклятие. Если он не накормит корону в ближайшее время…

Сначала я чувствую это в икрах — ту оцепенелость, что приходит, когда в памяти всплывают слова гонца.Происхождение. Первичное толкование. Проклятие.

Я прижимаю язык к небу. Не думаю, что Каэль просто надеется. Я думаю, он размышляет, строит планы, замышляет что-то.

Стоит ли сказать Вейлу?

Я прикусываю губу. Знание — это сила, и я не уверена, что в моих интересах передавать ее Вейлу. Но с другой стороны, вдруг это поможет нам обоим найти ответ? Разве не в моих интересах отговорить Каэля от попыток снять проклятие?

Я ненавижу давать ему власть, но неведение убивает.

— К нему приходил гонец, — говорю я, чувствуя, как его грудь замирает под рукой. — Дверь там толстая, и король говорил тихо, но… я кое-что слышала.

Вейл цепенеет, а затем приподнимается на локте.

— Что именно?

— Что-то про деревню. Происхождение. Первичное толкование. Проклятие… да, гонец точно сказал «проклятие». — Я сажусь, прижимая простыню к груди, в покоях внезапно становится холодно. — Он сказал, что, кажется, они нашли «ее».

— Ее? — Вейл хмурится. — Тебя?

— Не знаю. Нет, не меня, это бессмыслица, — я качаю головой. — Сначала я подумала, что речь о моей матери, но это тоже не так. Не может быть.

Вейл смотрит на меня, явно анализируя информацию. Влажный блеск в глазах исчезает, сменившись хищной сосредоточенностью.

— Кто же эта«она»?

Я лишь пожимаю плечами.

— Я тоже задаюсь этим вопросом.

— Происхождение. — Вейл вскакивает с кровати и начинает шагать по покоям, голый и не замечающий холода. Он хватает книгу из стопки, открывает ее, тут же захлопывает и в ярости швыряет обратно. Затем смотрит на меня горящим взглядом. — Первичное толкование? Ты уверена, что слышала именно это?

Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться, и киваю.

— Уверена.

Челюсть Вейла сжимается. Он поднимает с пола мою сорочку, подходит к кровати и протягивает ее мне.

— Не хочу, чтобы ты замерзла.

— Что это значит? — спрашиваю я, надевая лен. — Насчет толкования.

Он запускает руку в кудри, мышцы на его животе перекатываются. Это жест озабоченности и, возможно, даже замешательства, что совсем на него не похоже.

— Полагаю, тебе и предстоит это выяснить, поскольку он меня в последнее время едва терпит, а записи о проклятии в часовне… для меня недоступны, — говорит он наконец, опускаясь передо мной на колени. Он берет мои руки в свои и заглядывает мне в глаза. — Сможешь узнать?

Я смотрю на него сверху вниз.

— Наверное, я могу попробовать.

— Сделай больше, чем просто попробуй, Элара. — Он целует мои пальцы. — Иди. Пока дворец не проснулся.

Быстро одевшись, я ухожу, а в голове бушует ураган. Пока я спускаюсь по спиральной каменной лестнице, покидая тяжелый воздух башни ради сквозняков коридоров, поручение кажется мне неподъемным. Действительно ли поиск новых секретов стоит моего времени? Вместо того чтобы сосредоточиться на близости с Каэлем? На интиме? На…

— Мисс Элара!

Я подпрыгиваю на месте, дыхание перехватывает. Перед мной стоит мисс Хэмпшир, прижимая к груди стопку свежего белья. Ее лицо в пустулах раскраснелось, чепец слегка съехал набок.

— Мисс Хэмпшир, — выдыхаю я, пытаясь разгладить юбки. — Я как раз…

— Я повсюду вас ищу, — перебивает она резким тоном. И прищуривается, сканируя меня: взглядом проходится по растрепанным волосам и останавливается на помятом лифе.

А затем ее взгляд замирает.

Я прослеживаю за направлением ее глаз, и сердце отчаянно заходится о ребра. Там, на темной ткани моей юбки, у самого бедра, влажное пятно. Его невозможно не заметить.

Губы мисс Хэмпшир сжимаются в тонкую линию. Она поднимает на меня взгляд.

— Гниль там или нет, мисс Элара, — шипит она скандальным шепотом, — это приличный дом. Мы не разгуливаем по дворцу в таком… виде.

Я вздрагиваю.

— Там крыша протекла…

— Мои родные? — Кровь отливает от лица. — Уже?

— Да. Они доехали быстрее, чем ожидалось. — Ее глаза последний раз проходятся по влажному пятну, во взгляде читается осуждение и какой-то опасный расчет. — Советую поторопиться. Хотя боюсь, ты уже опоздала, чтобы произвести хорошее впечатление.

Я не жду, пока она меня отпустит. Кивнув и подобрав юбки, я бросаюсь мимо нее к дневному свету в конце коридора. Мои туфли быстро и отчаянно стучат по камню.

Мне нужно к Дарону. Но прежде всего мне нужно добраться до Каэля раньше, чем мисс Хэмпшир успеет донести на меня.

Глава двадцать шестая

Элара



Легкие горят. Я несусь к массивным, окованным железом воротам. Утренний туман еще не поднялся над булыжниками нижнего двора, он цепляется за камни ползучим белым приливом, который пахнет мокрой землей, мхом и слабым металлическим привкусом опускной решетки.

Каэль стоит в самом центре этого марева — темный силуэт, высеченный из серости. Угольно-черная шерсть, серебряная вышивка, крадущая тот скудный свет, что дает небо. Он оглядывается на меня, когда я с заносом останавливаюсь рядом.

— Я искал тебя в твоих покоях, — говорит он. — Тебя там не было.

В легких не осталось воздуха даже для самой короткой лжи, поэтому я лишь один раз резко киваю.

— Они приехали раньше.

Его взгляд скользит по мне медленным, томительным грузом. От наверняка спутанных и растрепанных волос до помятого платья и самого подола юбки. Я кожей чувствую, что только что совершила, кажется, прикосновения его брата все еще на мне, а отпечатки пальцев проступают сквозь кожу, точно пар.

— Дождь не размыл мост в Оукхейвене так сильно, как это обычно бывает, — отвечает он.

— Это все объясняет… — мой голос звучит тише и слабее, чем хотелось бы.

Я подавляю желание судорожно расправить платье, затереть влажное пятно или принюхаться, не впитался ли запах Вейла в ткань. Вместо этого я заставляю себя разгладить хлопок с мучительной тщательностью, будто стряхиваю обычную пыль, а не грехи целой башни.

— Не тревожься, Элара. — Теплая, уверенная ладонь Каэля ложится на мою поясницу. Он водит ею вверх-вниз в том же ритме, в каком успокаивал меня, когда я рыдала у него на груди. — Я велел мисс Хэмпшир подготовить лучшие покои в западном крыле. О твоей семье позаботятся.

Я прижимаюсь к нему прежде, чем успеваю себя остановить. Возможно, тело помнит этот уют, даже если разум велит не доверять ему до конца. Не после того, что я услышала за дверью. Не после того, как он смотрел на мой сапог.

Я вглядываюсь в извилистую дорогу, исчезающую в окутанной туманом лесной просеке. Где-то там, за этой пеленой, к нам громыхает карета.

Матушка. Дарон.

— Спасибо, Каэль.

Звучит мелко. Даже жалко. Слишком блеклое слово, учитывая, что всего несколько минут назад я сжимала его брата. Слишком хрупкое для короля, который вышел под этот болезненный дневной свет, чтобы разделить мое горе.

Я содрогаюсь от внутреннего разлада.

Как же все это так… запуталось?

— Не благодари за порядочность, — шепчет он, и его рука замирает у основания моего позвоночника. — А то кажется, будто это редкость.

— Возможно, так и есть, — отвечаю я. — Вы не обязаны были это делать.

Он полностью поворачивается ко мне, серебряная нить на его манжетах выхватывает блик из серого воздуха. В этом есть что-то поистине королевское — то, как он излучает величие, даже не стараясь. Но когда он обнимает меня? В том, как он втягивает меня в тепло своего тела, нет ничего величественного, только нежность.

— Я хотел, — говорит он мне в волосы. Пауза, затем тише: — Ради тебя.

Горло сдавливает, словно узел затянули с обоих концов. Его тепло пробирается под кожу, заставляя ее гореть. Нервы покалывает, как от зуда под плотью, будто меня обнимает не тот мужчина, не в том месте, не в то…

Нет. Это чепуха.

Это просто дурацкий мозг подкидывает еще более дурацкие галлюцинации. Этотот самыймужчина. Тот, чья любовь мне нужна. Тот, кто должен надеть корону мне на голову и приставить нож к моему горлу.

Не его брат.

Я заталкиваю это смятение поглубже. Что, если он вовсе не подозревал меня из-за сапога? Что, если я сама это выдумала? Что, если я делаю успехи, а то, что я слышала между ним и гонцом, лишь жалкие остатки плана, от которого он медленно отказывается? Разве он не намекал на это в источнике? Разве он не стоит здесь, чтобы встретить мою семью вместе со мной?

— Элара… — Его рука на пояснице прижимает чуть крепче. Не подталкивает, просто… держит, дает опору. — Я хочу, чтобы ты перестала беспокоиться. Это был мой выбор, и ты мне за него ничего не должна.

Его взгляд падает на мои губы, затем снова поднимается вверх. Вопрос, нерешительность. Он дает мне пространство, чтобы отстраниться.

Я этого не делаю. Я преодолеваю последние дюймы и прижимаюсь к его губам с решимостью, от которой у него перехватывает дыхание.

Когда дыхание возвращается, в нем вспыхивает огонь. Его рука скользит вверх по спине, ложась между лопатками, притягивая меня ближе, почти требовательно. Его губы движутся в ответ с нарастающим желанием, будто…

Кто-то громко откашливается.

Мы оба вздрагиваем.

Но отстраняюсь только я, обрывая поцелуй. В нескольких шагах стоит мисс Хэмпшир: челюсти ее сжаты, губы в ниточку, между бровями пролегают глубокие морщины. Может, она и догадывалась, но никогда прежде не видела нас в такой близости, и это сразу после того, как она поймала меня на выходе из башни. Расскажет ли она?

Каэль не убирает руку. Напротив, он держит ее крепче, поворачиваясь к главе прислуги.

— Белье постелено? Очаги разожжены?

Тон спокойный, будто поцелуй с могильщицей в королевском дворе — обычный пункт в его утреннем расписании. Он один раз проводит рукой по моему боку, успокаивая, его совершенно не заботит то, как ее глаза так и стреляют в мою сторону, а во взгляде читается осуждение. А может, тревога.

— Да, Ваше Величество. — Она приседает в реверансе, затем переводит взгляд на ворота. — Карета показалась на холме.

Сердце колотит по ребрам, эхо в ушах почти заглушает ритмичный хруст гравия, звон бубенцов на упряжи и тяжелый скрип дерева под нагрузкой.

Они здесь!

Карета прорезает туман, ее очертания медленно проступают сквозь серую дымку: черное дерево,

На мгновение все застывает — ни дверь не открывается, ни занавеска не колышется. Затем со щелчком поднимается защелка.

Выходит матушка. Она… как будто стала меньше. Платье висит на плечах, у рта залегли новые морщины, от вида которых у меня внутри все сжимается. Что, если своим уходом я сделала только хуже?

— Элара, — выдыхает она.

Я бегу. Туфли скользят по влажному камню, я бросаюсь ей на шею, не давая опомниться. Утыкаюсь лицом в знакомый изгиб ее плеча, где от нее пахнет мылом, картошкой и… железом?

Я поворачиваю голову и замечаю темно-фиолетовые вены, паутиной поднимающиеся по ее шее. Каждая из них, как веревка, стягивающая мою грудь.Нет. Только не она…

— Мама…

Она крепче обнимает меня, с силой, на которую ее тело, казалось, уже не способно.

— Дай-ка я на тебя посмотрю. — Она отстраняется, загрубевшие пальцы обхватывают мое лицо, поворачивая то в одну сторону, то в другую. — На тебе лица нет, совсем себя извела. Ты…

Ее взгляд скользит мимо меня.

Вверх.

Через мое плечо.

— Ваше Величество, — приветствует она, и я слышу, как меняется ее тон. Уходит нежность, появляется формальность. — Благодарю вас. Спасибо, что привезли нас.

— Разумеется. — Каэль склоняет голову. Голос абсолютно ровный, но я снова чувствую короткое, ободряющее давление его руки на мою поясницу. — Добро пожаловать во дворец. Мне жаль, что обстоятельства сложились именно так.

— Крыша, которая не течет, и хлеб без плесени уже делают их лучше, — отрезает она.

— Мэм, — кучер шевелится на козлах, поглядывая на все еще открытую дверь кареты. — Мальчик…

Дарон.Я срываюсь с места первой, отталкивая плечом одного из подошедших лакеев, чтобы заглянуть внутрь кареты, и замираю.

Дрожь прошивает позвоночник.

Что с ним стало?

Он лежит на самодельном настиле из досок и слоев одеял, его длинные конечности кажутся хворостом на шерстяной подстилке. Гниль, начавшаяся с ногтей, ушла дальше: поднялась по кистям, пятнами покрыла запястья, лижет предплечья, точно мороз. Щеки ввалились, глаза на изможденном лице кажутся огромными, но, завидев меня, они вспыхивают болезненной искоркой.

— Привет, королева веника, — хрипит он, пытаясь приподняться на локтях. Усилие заставляет его зайтись в свистящем кашле.

— Только попробуй пошевелиться. — Я забираюсь внутрь, убирая спутанные каштановые кудри с его влажного лба. — Посмотрите на него, пытается выскочить из смертного одра. Так ты меня без работы оставишь.

Он ухмыляется, или пытается. Выходит криво, но все же ухмыляется.

— Не хотелось бы. Миру нужны могильщики.

За глазами колет что-то горячее.

— Идиот.

Один из лакеев откашливается:

— Если позволите…

— Мы сами его отнесем. — Каэль появляется у двери кареты, заполняя собой все пространство, будто разгоняя туман. — Медленно. Руки под доски, не под него. Без тряски.

Каэль ныряет внутрь, наплевав на грязь, на тесноту, на вонь гнили, и сам берется за один край настила. Второй лакей берется с другой стороны.

— На счет «три», — командует Каэль. — Раз. Два. Три.

Дарон стонет, когда трое мужчин маневрируют им в узком дверном проеме, но в этом звуке больше усилия, чем боли. Я отпрыгиваю назад, а затем бегу рядом, пока они несут его через арку в тенистую прохладу дворцовых залов.

Мисс Хэмпшир следует за нами, как и матушка, что идет прямо со мной бок о бок, скованная хрупким молчанием. В коридорах с появлением Дарона все стало иначе. Гниль теперь ощущается острее. Более лично. Кажется, каждое темное пятно на стене, каждый слабый запах сырости прислушивается к нам.

Каэль ведет нас не в тесную каморку для слуг, а в обещанное западное крыло. Один пролет вверх — медленно, с паузами, когда Дарон начинает хрипеть — затем по широкому коридору, украшенному выцветшими гобеленами.

Покои, которые он открывает… прекрасны.

Огромная кровать, горы чистого белья. В небольшом очаге уже уютно потрескивает огонь. Кувшин с водой, таз, сложенные полотенца. Кресло у окна, еще одно у стола.

— Ох, это куда лучше, чем в городе, — говорит мама, и в ее голосе слышится надлом, похожий на благоговение.

Каэль кивает, затем указывает подбородком на кровать:

— Осторожно.

Дарона опускают на матрас вместе с одеялами. Он погружается в перину с тихим кряхтением, впиваясь пальцами в простыни.

Я бросаюсь к нему:

— Стой, дай я…

Я хватаю подушку, собираясь подложить ее ему под голову, но стоит мне приподнять его шею, как он выгибается дугой. Из его груди вырывается звук — наполовину кашель, наполовину крик. А вместе с этим звуком — серая полоса. Она пузырится у него на губах, стекает по подбородку на чистое белье, впитываясь в него, точно пенистый деготь.

Я роняю подушку. Отступаю назад.

Ноги прирастают к полу в двух шагах от него, я беспомощно слушаю этот дребезжащий хрип. Его костяшки белеют. Пальцы на ногах поджимаются. Еще одна темная вязкая струйка стекает из уголка рта. Как все стало так плохо, так быстро? Как мне его спасти?

Каэль проходит мимо меня.

— Тише, — говорит он, упираясь одним коленом в матрас, а другой ногой в пол для устойчивости. Он осторожно придерживает голову Дарона и укладывает его обратно. — Мисс Хэмпшир! Еще подушек. Больших, нам нужно приподнять всю верхнюю часть тела.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — отвечает она с реверансом и поспешно уходит вместе с лакеями.

— Пойду помогу донести, хоть какая-то польза будет, — бросает матушка и спешит за ними.

В покоях воцаряется тишина, нарушаемая лишь треском огня и влажным хрипом Дарона. Каэль отходит к окну, и кажется, вся его фигура обмякает. Он стоит, опустив голову на грудь, золотистые кудри падают на лицо, скрывая профиль и пряча блеск короны.

Я снова смотрю на Дарона.

Его не узнать. Исчез мальчишка, который скрывал болезнь, чтобы мы не волновались, который шутил и смеялся, пытаясь отогнать смерть. На его месте остался скелет, обтянутый кожей цвета мокрой глины.

Его веки подрагивают, борясь с невообразимой тяжестью, но наконец приоткрываются. Он блуждает взглядом по незнакомому потолку, пока не находит меня. Губы размыкаются:

— Эл… — остаток моего имени тонет в хрипе.

Я оказываюсь рядом раньше, чем он успевает повторить.

Падаю на колени прямо на деревянный пол. Осторожно, едва дыша, беру его за руку.

— Я здесь.

Он моргает, с трудом фокусируя взгляд. Затем тень ухмылки трогает уголки его потрескавшихся губ.

— Ты выглядишь так… — хрип, — будто прическу тебе делала… пьяная коза.

Всхлип смеха вырывается из меня, обжигая нос.

— Перестань тратить силы на чепуху.

Его большой палец едва заметно гладит мою руку.

— Если я умру… в этом

Жжение за глазами становится невыносимым, зрение затуманивается.

— Ты не умрешь.

Он улыбается той самой кривой, мальчишеской улыбкой, которой всегда встречал плохие новости, только теперь она дрожит. В уголках глаз при каждом медленном моргании скапливается влага. Он удерживает мой взгляд сколько может, будто пытается сделать мою ложь правдой одним лишь упрямством.

Затем его ресницы смыкаются и больше не поднимаются. Одинокая слеза скатывается по сероватой впадине на виске, и в этой крошечной блестящей дорожке вся правда, от которой нам не сбежать.

Мой младший брат умирает.

Зазубренное, острое рыдание рвется из горла, мне приходится подавить его, стиснув зубы до привкуса крови во рту.

Ложь. Гонцы. Заговоры и интриги. Да пошло оно все к черту!

Я перевожу взгляд на Каэля. Сегодня я приду к нему в покои. Если я смогу пробудить в нем чувство вины, я им воспользуюсь. Если желание, воспользуюсь и им. Чего бы это ни стоило, сегодня я стану на шаг ближе к статусу королевы.

К коронации.

К смерти.

Глава двадцать седьмая

Элара



Ночь во дворце тише, чем на любом кладбище.

Там, среди могил, всегда что-то шевелилось. Черви под землей. Ветер в листве. Тихий шорох крыс между надгробиями. Здесь же залы затаили дыхание, а пламя факелов заставляет тени растягиваться по полу, цепляясь пальцами за подол платья.

Я плотнее запахиваюсь в шелк. Тонкая, нежно-голубая ткань, почти прозрачная. Я выудила ее из сундука в одних из заброшенных покоев. Она не греет, но и не должна.

Это костюм для спектакля.

Туфли негромко стучат по камню, я спешу к покоям Каэля. Времени на разгадки тайн больше нет. Сегодняшняя ночь должна принести плоды.

Ради Дарона.

Подойдя к дубовой двери, я стучу. Раз. Два. Пауза.

— Войдите, — доносится приглушенный голос Каэля.

Я приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, впуская за собой сквозняк из коридора.

Его покои больше не напоминают склеп, в котором он гнил раньше. Шторы на двух окнах раздвинуты, и бледный лунный свет заливает половицы серебром. Присыпанный золой на ночь очаг догорает. Воздух здесь чище. Даже пахнет приятно.

— Элара? — Он отрывается от стола. В руке перо, свет свечи золотит пергамент. Между бровями залегла складка, предплечья напряжены. Он откладывает перо, рукава рубашки закатаны до локтей. — Ты в порядке?

Скорбь, сдавливающая мой голос, — самая легкая часть роли.

— Нет.

Он тут же встает. Три широких шага, и он уже передо мной, обхватывает мое лицо теплыми ладонями, заставляя поднять взгляд.

— Дарон?

— Он спит, но я просто не смогла там оставаться. — Я хватаюсь пальцами за его запястья, дрожь в руках не наигранная, она настоящая. — То, как он дышит… Каэль, там хрипы. Будто он тонет на суше.

— О, Элара… — выдыхает он, плечи его опускаются, и синие глаза всматриваются в мои. — Иди сюда. — Он обнимает меня, прижимая к надежному теплу своей груди. — Мне так жаль. Поверь мне, мне очень жаль.

Я прижимаюсь к нему с глазами полными слез, таких же искренних, как и жжение в горле.

— Он умирает, — всхлипываю я.

— Нет, — шепчет он мне в волосы. — У Дарона еще есть время.

— Нет, — не так уж много. — Каэль, пожалуйста, сделай что-нибудь.

Он на мгновение напрягается, но тут же прижимает меня к себе еще сильнее, к учащенному биению своего сердца.

— Я пытаюсь, Элара. Клянусь тебе, я пытаюсь.

Кожу обдает холодом.

«Пытаться» мало.

— Я теряю его, — эти слова режут меня изнутри. То, как подкашиваются ноги? Как я цепляюсь в его рубашку? Этот уродливый звук, вырывающийся из горла? Все это по-настоящему. Мой вес тянет меня к холодному полу так же, как смерть затаскивает мертвецов в могилы. — Боже мой, я не могу потерять еще и его…

Он подхватывает меня за талию, не давая осесть под тяжестью горя.

— Я держу тебя.

Он долго стоит так, обнимая меня. Вокруг тишина, лишь треск в очаге и мои рваные всхлипы. Постепенно они сменяются дрожащим дыханием, я прижимаюсь лицом к его коже там, где на рубашке расстегнута пуговица. Ритм его сердца нарастает, оно стучит тяжело, часто.

Его рука, до этого чертившая успокаивающие круги между моими лопатками, замирает. А затем скользит ниже.

Я поднимаю голову.

Лицо Каэля в считаных дюймах от моего. Глаза потемнели, синева смешалась с тревогой, которую медленно вытесняет нечто иное. Воздух между нами становится густым, тяжелым от запаха воска и внезапного, острого осознания.

Когда его взгляд падает на мои губы и задерживается на них, я вскидываю подбородок. Этого достаточно, чтобы он преодолел крошечное расстояние, пока наши носы не соприкасаются, пока наше дыхание не смешивается в этом заряженном пространстве.

— Мне так жаль, — шепчет он прямо мне в губы.

Хорошо. Мне нужно, чтобы ему было жаль.

Я подаюсь вперед, касаясь его губ сначала мягко, призрачно, ища утешения. Он содрогается, в его горле рождается низкий звук, и ладони на моей талии сжимаются.

Наши губы наконец встречаются.

Вся мягкость разлетается вдребезги.

Стон вырывается из его груди, вибрируя в моих ребрах, он целует меня горячо и отчаянно. Я чувствую вкус вина и ягод. Его руки повсюду. Вплетаются в волосы, скользят по спине к бедрам, притягивают так близко, что в покоях не остается воздуха, а мои пальцы ног едва касаются пола.

Он приподнимает меня.

Я ахаю ему в губы, когда он пятится назад и усаживает меня на край тяжелого стола у очага, устраиваясь между моих колен. Шелковое платье задирается, обнажая ноги в свете огня. Его ладони скользят по бедрам, большие пальцы впиваются в мягкую кожу, оставляя огненные следы.

Я обхватываю его талию ногами, притягивая вплотную. Не от возбуждения, от намерения.

Мне это нужно.

Ему тоже. Я чувствую это по тому, как его член напряжен за кожей брюк, толкаясь в пах с яростной, почти исступленной силой. Это тяжелое, настойчивое давление создает трение, но не искру — сильный, неуклюжий жар, который остается на поверхности, не заставляя кровь петь.

Я игнорирую то, как тело против воли напрягается, и заставляю себя двигаться навстречу его движениям. Это не должно казаться правильным… это просто должно сработать.

— Каэль, — выдыхаю я имя в соленую влагу его кожи. — Каэль, пожалуйста.

Эта мольба обрывает последнюю нить его контроля. Его рука скользит выше, грубо и поспешно задирая шелк платья до самой талии. Он цепляет пальцем край белья, сдвигая ткань, чтобы коснуться меня.

— Так долго… — рычит он, бросая руки к поясу, лихорадочно расправляясь с

Его тяжелая, горячая, требовательная плоть освобождается. Он снова подается вперед, цепляясь в мои бедра, и прижимает головку члена прямо к моему входу.

Давление огромно, распирающая тяжесть растягивает чувствительную кожу. Я заставляю мышцы расслабиться, раскрываясь шире для вторжения.

Еще немного.

Этодолжнопроизойти.

Но он не входит.

Он замирает, его бедра дрожат от непосильного труда сдерживаться. Он смотрит вниз, туда, где наши тела соприкасаются, где он вот-вот пронзит меня. Затем поднимает взгляд; его дыхание тяжелое, лицо искажено чем-то, похожим на гнев.

— Черт! — Проклятие вырывается из него громко и резко. Он отрывается от меня, отступая на шаг. Дрожащими руками поспешно прячет член обратно в брюки. — Я не могу.

Внутри все обрывается.

— Что? — голос мой звучит резко. — Каэль…

— Я не могу этого сделать, — повторяет он, и в его тоне появляется жесткая, ломкая нотка. Он отворачивается, вцепляясь в каминную полку. — Если я возьму тебя, я встану на путь своего отца. Этого не будет. Никогда.

В животе все переворачивается.

Никогда?

Смятение тут же превращается в яд.

— Что значит«никогда»? — Соскальзываю со стола, ноги дрожат при ударе о пол. Я оправляю платье, мечась между тревогой и унижением. — Это… это потому что я служанка?

— Не будь дурой, — огрызается он, оглядываясь. — Ты знаешь, что причина не в этом.

— Тогда в чем же? — Я делаю шаг к нему. — Вы хотите меня… я чувствовала. Каэль, вы меня хотите.

Он резко разворачивается, и мука на его лице заставляет меня застыть.

— То, чего я хочу, не имеет значения!

Его крик заставляет замолчать даже огонь. Лишь через мгновение пламя снова принимается трещать с издевательской веселостью в этой тишине.

Мысли мечутся, меня тошнит от осознания. Он не возляжет со мной. А если он не возляжет со мной, он на мне не женится. Если не женится, я не стану королевой. А если я не стану королевой, я не смогу умереть.

И если я не умру…

Умрет Дарон.

Эта мысль падает в сознание, как нож гильотины. Она отсекает остатки гордости, колебаний и стыда. На кладбище нет места достоинству. Если он не идет в ловушку добровольно, я должна его затащить. Возбуждение должно перевесить совесть.

Я шагаю вперед, игнорируя предупреждение в его глазах.

— Не говорите так, — шепчу я, голос сорван от паники, которую я и не думаю скрывать. — Не говорите, что это не имеет значения, когда ваше тело кричит об обратном.

— Элара, прекрати.

Я мгновенно сокращаю расстояние между нами.

— Я хочу вас.

Я не даю ему времени отступить, не даю времени подумать. Хватаю его руку, прижимая к своей талии, а другой цепляюсь в хрупкий шелк платья. Я рву ткань вниз, обнажая грудь перед ним и светом огня.

Каэль резко вдыхает, этот рваный звук царапает тишину. Его взгляд падает на мою кожу, зрачки расширяются, пока синева не тонет в черноте. Он колеблется, жесткая линия его плеч рушится.

— Посмотрите на меня, — умоляю я, прижимаясь к нему всем телом. — Мы хотим друг друга.

Я опускаю руку вниз, находя горячий и твердый, как камень, бугор под кожей брюк. Я сжимаю его сквозь кожу, пальцы впиваются, лаская его длину.

Каэль запрокидывает голову, гортанный стон рвется из его горла. Его бедра инстинктивно, вопреки воле дергаются вперед. Его руки впиваются в мои волосы, крепко держат — не отталкивают, а фиксируют на месте.

— Элара… Черт…

— Возьмите меня, пожалуйста, — шиплю я, воодушевленная дрожью в его теле.

Его кожа покрывается мурашками.

— Нет…

— Я хочу вас внутри. — Я сжимаю его сильнее, чувствуя пульсацию под ладонью. — Возьмите меня. Пожалуйста, Каэль. Просто…

— Я сказал, нет!

Он с силой отрывает мои руки от себя — хватка такая крепкая, что кожа горит, — и отталкивает прочь. Это не удар, а отчаянная, безумная потребность отгородиться. Сила толчка заставляет меня отлететь назад. Каблук цепляется за длинный подол платья, и, не успев ни за что ухватиться, я падаю.

Я с грохотом приземляюсь на каменный пол.

Удар выбивает воздух из легких, зубы лязгают. Я хватаю ртом воздух у его ног. Боль разливается по позвоночнику от удара бедром о камень, но ее тут же затмевает настолько глубокое унижение, будто меня облили кипящим маслом. Я предложила ему все — свое тело, гордость, жизнь, — а он отбросил меня, словно я и есть само воплощение греха.

Каэль стоит надо мной, грудь его тяжело вздымается, руки трясутся, он поспешно оправляет одежду. Он в ужасе не только от меня, но и от самого себя.

Шок проходит, уступая место не плачу, а испепеляющей ярости. Я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на боль в бедре, стыд сгорает в яростном желании ударить его так же больно, как он ударил меня.

— Мой брат умирает! — кричу я. — Он гниет заживо из-за вас!

— Не я наслал эту заразу! — оборонительный и уже неприкрытый гнев в его голосе не уступает моему. — Я такая же жертва, как и твой брат!

Я делаю шаг к нему.

— Вы стоите здесь и рассуждаете об обожании, пока Дарон выплевывает легкие в ста футах отсюда!

— Я делаю все, что могу! — орет Каэль, пятясь, пока не упирается бедрами в край тяжелого стола. — Я выделил ему лучшие покои во дворце. Я обеспечил ему весь комфорт, который…

— Комфорт не заменит лекарство! — Слова рвут горло. — Мне не нужны мягкие подушки для его гроба, Каэль! Я хочу, чтобы он жил!

— Нет лекарства, цена которого не была бы слишком высока для меня.

— Значит, вы бесполезны! — Я бросаюсь на него, колотя кулаками по его груди. Следом вырывается всхлип, горе сбивает голос до шепота. — Если вы так меня любите, спасите его ради меня. Пожалуйста…

Каэль смотрит на меня, его грудь тяжело вздымается, в синих глазах видна такая же пытка, как и в моих.

— Кажется, ты знаешь о моей короне гораздо больше, чем тебе положено…

Его слова обдают холодом, но лишь на секунду. Пусть подозревает. Пусть думает, что я часть интриг его брата. Какая разница? Можно говорить прямо и отбросить формальности.

— Люди умирают, Каэль. — Я сглатываю ком в горле. — Пожалуйста, просто… накорми проклятие. Спаси королевство.

Я вижу, как в нем вспыхивает искушение, отчаянное желание согласиться, принять жертву, обменять мою жизнь на спокойствие своей совести.

Пока он не закрывает глаза, и желваки на челюсти его с ужасающей решимостью не заходятся.

— Нет, — шепчет он, и слово падает тяжело, как надгробие. Он хватает меня за плечи, не чтобы притянуть, а чтобы удержать. — Я не стану его кормить,

Его благородство вызывает у меня желание кричать.

— Как? — спрашиваю я, вырываясь. — Как ты его остановишь? Какой ценой? Какой силой?

Каэль открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

Он стоит передо мной беспомощный и с пустыми руками. И я с ужасом осознаю, что у него нет ни малейшего представления, ни плана. Для него это просто сказка, верно? Желание, брошенное в бездонный колодец, чтобы он мог спать по ночам, пока мой брат задыхается.

— У тебя ничего нет, — шепчу я. Осознание давит сильнее, чем его отказ, я опускаю взгляд с поникшими плечами. — У тебя нет ничего, кроме надежды, а надежда…

Мой взгляд падает на стол. На пергамент. Чернила еще поблескивают в свете свечи, почерк ломаный, поспешный:

«Спрячьте ее, спрячьте как можно лучше. Готовьте обряд. Он не должен найти ее, иначе…»

Каэль хватает письмо со стола, сминая его в руке. Он идет на меня, на смену усталости пришла чистая, враждебная ярость. Я инстинктивно пячусь.

— Ты забудешь то, что видела, — рычит он, нависая надо мной, его тень поглощает свет. — Ты меня слышишь?!

— Кого спрятать? — Я смотрю на него, задыхаясь, цепляясь за эту внезапную зацепку в шторме. — Ктоона? Готовить что? Какой…

— Если ты хоть пискнешь об этом… — шипит он, наклоняясь так близко, что его лицо оказывается в считаных дюймах от моего. В глазах горит пугающее обещание. — Если ты хоть слог выдашь хотькому-тоо том, что было на этом столе, я повешу тебя и всю твою семью на герсе15. Ты меня поняла, Элара?

Я смотрю на него, дрожа, видя в нем пробирающую до костей жестокость.

— Д-да…

— Убирайся отсюда, — рявкает он. — Беги!

Глава двадцать восьмая

Элара



Утро на вкус как горло после долгого крика — иссушенное и саднящее. Холод камня просачивается сквозь подошвы туфель, кусая кожу пяток, но я слишком оцепенела, чтобы обращать на это внимание. Ноги двигаются сами по себе, неся меня к покоям Дарона.

Беги, сказал Каэль.

И я бежала. Бежала, пока легкие не загорелись, а шелк краденого платья не прилип к вспотевшей коже. Я бежала, пока тяжелая дубовая дверь покоев не захлопнулась за мной, запечатав наедине с одной жестокой истиной:

Бежать больше некуда.

Все кончено. Проклятие.

Я вытираю остатки слез со щек, а угроза Каэля все еще звучит в ушах:«Я повешу тебя и всю твою семью на герсе».

В висках пульсирует боль. Я не могу понять, что пугает меня больше: готовность Каэля сказать такое или то, с какой легкостью эти слова слетели с его губ. Будто они все время прятались у него под языком, дожидаясь своего часа, терпеливые, как сама гниль. Стоит ли мне удивляться?

Знаки были повсюду, разбросаны, как кости в траве. То, как он мог взреветь и опрокинуть стол. В садах, когда он говорил о своем отце, его жестокость не была случайной вспышкой гнева, это была расчетливая точность. Стоило мне попытаться заглянуть за завесу его тайн, как его тепло превращалось в ледяное предупреждение.

Так что нет, пожалуй, мне не стоит удивляться. Скорее, стоит злиться на саму себя за то, что я вздумала перехитрить проклятие, принца и его короля разом.

Что ж, теперь все кончено.

Все до последней капли.

Я подхожу к двери Дарона. По крайней мере, Каэль еще не прогнал нас из замка. Как долго продлится эта милость, я не знаю, но приму ее. Я лучше дам Дарону умереть на мягкой подушке, чем там, в мокрой канаве, где…

Почему его дверь приоткрыта?

Я хмурюсь. Я всегда ее закрываю. Чтобы не было сквозняков, чтобы звуки его агонии не разлетались по коридорам.

Я толкаю дверь, и петли издают тихий, знакомый стон.

В покоях все еще сумрачно, их освещает лишь одинокая сальная свеча, чадящая16 на прикроватной тумбочке. Тени от нее длинные и прыгучие, словно искаженные фигуры, танцующие по стенам. Но одна тень почти не шевелится.

Она склонилась над кроватью — высокая, поджарая, неподвижная. Одна ладонь покоится на груди моего брата, пять пальцев расставлены с такой точностью, что в животе у меня образуется странная пустота.

— Что ты здесь делаешь? — голос мой звучит хрипло после ночной ссоры с Каэлем.

Вейл не вздрагивает, не отдергивает руку, как вор, пойманный в кладовой. Он поднимает ее медленно, намеренно, его пальцы соскальзывают с льняной простыни, прикрывающей тяжело вздымающуюся грудь Дарона. Он поворачивается ко мне, в свете свечи его лицо — маска гладкого, бледного безразличия.

— Проверяю его состояние, — негромко говорит он.

Мгновение я не могу пошевелиться. Наверное, потому что эта картина лишена смысла. Вейл никогда не был из тех, кто проверяет кого-то, кто ему не полезен. Вейл — человек, который считает выгоды, а не удары сердца.

— С каких это пор? — спрашиваю я, и мне ненавистно то, как дрожит голос. — С чего бы тебе было не плевать?

— Вечно ты во мне сомневаешься. — Он вздыхает так, будто я капризничаю из-за погоды. — Вчера ты прижималась ко мне так, будто тебе там и место. А теперь снова ведешь себя так, будто я твой враг.

Слова попадают в уже наболевшее место, заставляя мое недоверие поутихнуть. Потому что это правда. Яприжималаськ нему. Мненравилось, как его пальцы перебирали мои волосы, пока мир не замер.

Я тяжело сглатываю. Что, если я все это время ошибалась на его счет? Да, Вейл жесток, расчетлив, эгоистичен, остер, как клинок, но он никогда не угрожал повесить мою семью.

А Каэль угрожал.

— Если кто-то увидит тебя здесь, у них возникнут вопросы, понимаешь? Будто нам и так мало проблем. — Я прохожу в покои, половицы скрипят под моим весом. Киваю на Дарона. — Он спит?

— В беспамятстве, — поправляет Вейл. Он склоняет голову, изучая меня. — Прости за прямоту, но выглядишь ты ужасно.

Я сжимаю челюсти, пытаясь облечь мысли в слова… но смелость гаснет в горле. Сколько мне рассказать Вейлу? Есть ли вообще смысл что-то говорить? Учитывая, что если сболтну лишнее, мои родные могут поплатиться жизнями.

Я прикусываю губу до боли, но в конце концов говорю:

— Каэль не снимет корону.

Лицо Вейла каменеет.

Затем он моргает.

— Прости, что?

— Я была в его покоях, — выдавливаю каждое слово с трудом. — Я пыталась… заставить его.

Челюсть Вейла напрягается так неуловимо, что я едва замечаю это — лишь один раз желвак дернулся под

— Заставить… его?

— Переспать со мной. — Не знаю, почему кошусь на ребра Дарона, я чувствую себя так, будто признаюсь в измене. Будто все это не было частью плана с самого начала. — Он хотел этого. Я была на столе у очага, его руки были повсюду, он был готов…

— Да-да. — Взгляд Вейла уходит в пол, челюсть движется, словно он пережевывает что-то горькое. — Не припомню, чтобы я просил подробностей.

Я смотрю на него чуть дольше, чем следовало бы, понимая, что здесь нет места ревности человека, который сам подталкивает меня к смерти, какой бы она ни была.

— Он остановился. И… и он разозлился.

Глаза Вейла снова находят мое лицо, но в них что-то обостряется, зелень становится темнее, холоднее.

— Разозлился?

— Был в ярости. Мы поссорились. Я… я была в отчаянии и просто… — Жар стыда ползет по шее. — Когда он понял, что я знаю больше, чем должна, когда я умоляла его накормить проклятие, он… — Горло перехватывает, но я заставляю себя продолжать. — Он сказал, что проклятие закончится на нем.

Вейл замирает. Затем издает тихий, безрадостный смешок, в котором нет ни капли веселья.

— Как? Как оно может на нем закончиться?

— Я не знаю. — Я вспоминаю тот момент, когда спросила об этом Каэля. Его взгляд. То, как он открывал и закрывал рот, но не находил объяснений. Никакой надежды. — Я видела в его глазах беспомощность. Но…

Но письмо.

Если у него действительно ничего нет, если это просто упрямство, наряженное в благородство, то зачем так хватать этот лист? Зачем эта таинственность? Зачем угрозы? Разве так ведет себя человек, у которого нет плана?

В животе все сжимается.

Я просто… я не знаю.

— Но что? — Взгляд Вейла падает на мои губы, будто он ищет на них синяки, которых нет. Когда он снова смотрит мне в глаза, его голос звучит почти мягко. — Что еще было сказано? Ты узнала что-нибудь о том гонце? О чем они говорили?

Синяк на бедре пульсирует в такт угрозе Каэля. Если я расскажу Вейлу о письме, Каэль может исполнить свое обещание. Я смотрю на осунувшееся лицо Дарона, на его прерывистое, хриплое дыхание, и внутри все холодеет.

Мы ведь в любом случае трупы, верно?

— Я кое-что узнала. — Я сглатываю. Сказанного не воротишь. — Он писал письмо. Я видела несколько строк, прежде чем он его вырвал.

Вейл прищуривается.

— Что там было?

Я стискиваю зубы. Раз. Два.

— «Спрячьте ее, спрячьте как можно лучше. Готовьте обряд. Он не должен найти ее, иначе…»

— Иначе что?

— Это все. Дальше я не прочла. — Не успела, прежде чем он скомкал его так, будто от этого зависела его жизнь. — Для него это настолько важно, что он угрожал повесить меня и мою семью, если я кому-нибудь расскажу.

Его челюсть сжалась. Он делает шаг, затем другой, покои внезапно становится ему тесны. Он проходит вдоль изножья кровати, его сапоги едва слышно шуршат по доскам.

Печь трещит.

Свеча мерцает.

Пальцы Вейла то сжимаются, то разжимаются у бедер, словно ищут рукоять меча, которой там нет.

— «Спрячьте ее», — повторяет он тише, пробуя слова на вкус, как яд. — «Готовьте обряд. Он не должен найти ее». «Происхождение…» — Он замирает. Склоняет голову, взгляд становится расфокусированным, будто детали пазла за его глазами встали на свои места. — «Первичное… толкование».

— Вейл? — голос срывается. — Что это? Что все это значит?

Его глаза лишь чуть-чуть расширяются, но этого достаточно, чтобы у меня внутри все перевернулось. Это не гнев, не шок, а понимание. То самое, за которое приходится платить. Он смотрит на меня, и впервые с нашей встречи его самообладание сменяется чем-то похожим на панику.

— Оставайся здесь, — бросает он слишком резко. — Ничего не предпринимай, ты поняла?

— Что…

Он рывком распахивает дверь, впуская холодный воздух коридора, и вылетает вон, словно за ним гонятся.

— Мне пора.

Я бросаюсь за ним, скользя по доскам, подол платья бьет по щиколоткам.

— Вейл! — шиплю я, выбегая в коридор. — Скажи мне, что ты…

Влажный, сдавленный, неправильный звук обрывает мои слова.

Я резко оборачиваюсь.

Дарон.

Он бьется в конвульсиях на кровати, плечи его дергаются, рот раскрыт, словно он пытается вдохнуть сквозь густую грязь. Серо-черный сгусток, густой, как паста, выкатывается из уголка его губ и медленно, омерзительно тянется нитью на простыню. Он издает уще один звук, похожий на захлебывающийся кашель, пальцы слабо скребут по одеялу.

— Нет… Дарон! — Я залетаю обратно, падаю на колени у кровати, дрожащими руками подкладывая подушки ему под спину. — Дыши, идиот.Дыши!

Я приподнимаю его голову, осторожно, стараясь держать его под углом, чтобы то, что мешало дышать, вытекало наружу, а не душило его. В нос бьет запах гнили, железа и чего-то кислого, от чего режет глаза.

Позади меня коридор пуст. Вейл не возвращается.

Единственный звук в покоях — влажный хрип моего брата. Руки мои измазаны серой дрянью, а пятно расползается по чистым простыням, будто сам дворец высасывает из брата жизнь.

Глава двадцать девятая

Элара



Два дня слились в один — серый и удушливый.

Длинные, тягучие отрезки времени, когда солнце толком не встает, а дворцовые часы словно тикают медленнее, будто гниль в стенах заразила само время. Я двигаюсь как в тумане между покоями Дарона, матушки и моей спальней, как призрак, блуждающий по коридору умирающих существ.

Два дня я не видела ни того, ни другого мужчину.

Нервы натянуты, как истерзанные канаты, готовые лопнуть от любого шороха. Котелок, который я принесла Дарону раньше, пуст, но съел он его содержимое или пролил, я не знаю. Поэтому я спускаюсь вниз.

Я несу пустую посуду сквозь сумерки нижних переходов. Слуги, которых я встречаю, опускают головы, отводят глаза. Они знают. Все знают, что что-то не так, это напряжение заставляет наши спины каменеть.

Я толкаю тяжелую дубовую дверь кухни, но привычного грохота кастрюль и сковородок нет. Поздно, огонь в печах притушен. Я набираю бульон, разливаю по порциям и иду обратно.

Мой путь лежит мимо оранжереи. Стеклянное строение высится в сгущающейся тьме, по стеклам стекает конденсат, размывая причудливые очертания теней.

Я крепче сжимаю котелок — керамика жжет ладони — и ускоряюсь. Просто хочу вернуться к Дарону. Просто хочу…

Где-то лязгает металл.

Я вздрагиваю, едва не уронив суп, когда из влажной темноты, четко вырисовываясь на фоне лунного света, вываливается фигура. Человек пошатывается, хватается за раму и делает резкий выпад вперед. Ко мне.

— Ты! — Рев невнятный, густой от ярости и выпивки.

— Каэль? — Я отступаю на шаг, страх щекочет позвоночник. — Ваше Величество, вы…

— Ты все испортила! — Он бросается на меня, преодолевая расстояние с пугающей скоростью для человека, который едва держится на ногах.

Я ахаю, пятясь назад.

Он быстрее.

Каэль хватает меня за плечо, пальцы больно впиваются в кожу. Котелок выскальзывает из моих рук и с влажным хрустом бьется о камень. Керамика разлетается вдребезги. Горячий бульон забрызгивает сапоги и подол платья, но Каэль даже не вздрагивает.

—Ты все испортила!— вопит он, встряхивая меня. Его дыхание бьет в лицо — ядовитое облако кислого вина. — Все, что я выстроил! Все, что я удерживал! Все, что я собирался…

— Отпусти меня! — Я борюсь, впиваясь ногтями в его руку, но хватка у него железная. — Каэль, ты пьян!

— Пьян? — Он смеется, и этот резкий, рваный звук скрежещет по стеклянным стенам. — Глупая потаскуха!

Он толкает меня.

Я спотыкаюсь, с такой силой ударяясь спиной о металлический каркас оранжереи, что стекла дребезжат в рамах. Боль вспыхивает в плече, но страх мгновенно ее заглушает. Я видела его в гневе и раньше, но это другое. Это не ярость короля, это беспорядочное насилие пьяницы.

— Я не понимаю, о чем ты! — кричу я, прижимаясь к стеклу.

— Лгунья! — Он бьет рукой по раме рядом с моей головой. — Я знаю, где ты была. Знаю, что ты делала. — Он наклоняется, его нос почти касается моего, глаза плавают в ядовитой смеси ненависти и слез. — Под простынями с этим… этим ублюдком!

Кровь отливает от моего лица.

Я не понимаю. Он обвиняет меня в сговоре с Вейлом? Это государственная измена. Или мисс Хэмпшир доложила о том, что видела у подножия башни? Это неверность. Я не знаю, что из этого хуже. Но из двух зол я бы предпочла оправдываться за второе.

— Все… все было не так, — запинаюсь я, сердце колотится о ребра. Мне нужно это исправить. Нужно успокоить его, иначе это плохо кончится. — Каэль, пожалуйста, выслушай меня. Да, я ходила к нему, но…

— Значит, ты признаешь? — Он смотрит на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами, будто я только что созналась в убийстве. — Признаешь, что позволила этому ублюдку… осквернить тебя?

— Я не позволяла ничего осквернять! — кричу я, отчаянно пытаясь его урезонить. — Я ходила к нему в башню, чтобы спросить о проклятии!

Каэль уставился на меня. Он моргает раз, другой, информация медленно пробивается сквозь алкогольный туман.

— В башню?

— Д-да, — заикаюсь я. — Он… он поцеловал меня, но я отстранилась! Каэль, клянусь тебе, больше ничего не было.

Его лицо искажается. Ужас углубляется, превращаясь в такую тошноту, что кажется, его сейчас вырвет.

— Повтори.

— Ничего не было! Клянусь…

— Не это! — рычит он, голос дрожит. — Он тебя поцеловал?!

— Всего один раз! — молю я. Ложь льется сама собой, лишь бы спасти шкуру. — Клянусь, Каэль, больше ничего! Я бы не предала тебя так. Я сразу его оттолкнула!

Тишина натягивается, как струна.

А потом он начинает смеяться.

Сначала это низкий гул в груди, а затем полноценный истерический хохот. Он запрокидывает голову, смеясь в темное небо, в стекло, мне в лицо.

Это леденящий, надломленный звук.

Громкий. Безумный.

Волоски на моих руках встают дыбом.

— Клянусь, я сразу его отвергла.

Он хохочет еще громче. Голова снова запрокинута, горло подставлено, корона жестоко поблескивает в лунном свете. Затем он опускает подбородок и снова смотрит на меня, и то, что я вижу в его глазах, заставляет мою кровь застыть.

— Ты… рассказала… ему. — Его лицо сводит судорогой, ярость стягивает черты. — Ты рассказала ему о письме!

— Нет! — Отрицание вылетает раньше, чем я успеваю подумать.

— Лгунья!

Он делает выпад. На этот раз никакой неуклюжести. Он впечатывает меня в стекло оранжереи с такой силой, что из легких выбивает воздух, одна из панелей трескается. Его руки впиваются в мои плечи, пальцы прорывают хлопок, сминая мышцы.

— Где она?! — вопит он, его лицо превращается в хаос из ломаных линий чистой агрессии. Он снова встряхивает меня, голова болезненно ударяется о металл. — Куда он ее увез? А? Отвечай!

— Кого увез? — Я уже рыдаю, страх вытеснил непонимание. — Я не знаю, о ком ты говоришь!

— Не прикидывайся дурой! — Он отпускает одно плечо только для того, чтобы схватить меня за челюсть, заставляя задрать голову. Его большой палец впивается в скулу так сильно, что на глаза наворачиваются слезы. — Он причинил ей боль? — Его голос срывается, в нем слышится чистая паника. — Отвечай! Она мертва?

— Я даже не знаю, кто она такая! — визжу я, беспорядочно и бесполезно колотя руками по его обезумевшему телу. — Каэль, остановись! Тебе больно!

Он замахивается другой рукой, будто собираясь ударить, но вместо этого с грохотом всаживает кулак в стекло рядом с моим ухом.Хрясь!Сверкающие и острые осколки дождем сыплются на нас.

— Где она?! — кричит он.

Я сжимаюсь, закрывая голову руками.

— Я не знаю. Твой брат ничего не говорил!

Каэль замирает.

— Мой кто?

— Он мне все рассказал, — всхлипываю я. Слова вылетают из меня, пока разум судорожно цепляется за любую соломинку. — Что Маэрин была его матерью. Как ты украл его корону, и я не виню тебя! Не виню! — Голос срывается, подступает рыдание, но я перехватываю его, превращая в нечто более острое. — Вот как он подобрался ко мне, ясно? Он заставил меня пожалеть его, но клянусь, тот поцелуй ничего не значил!

Каэль просто смотрит. Его рот слегка приоткрыт, он издает короткий издевательский смешок, прежде чем медленно покачать головой.

— Какая наглость со стороны этого ублюдка.

Затем он снова начинает смеяться. Но это не истерический хохот, этот смех мрачнее, острее. Похоже на звук ломающихся костей.

— Он украл мое несчастье! — выплевывает Каэль, дрожа от ярости. — Он забрал кровьмоейматери,моедетство,моикошмары, и все ради того, чтобы ты открыла перед ним свой блядский рот!

От его последнего выкрика я снова вздрагиваю.

— Что?

— У меня нет брата! — Каэль делает шаг ближе, глаза пылают, синева в свете факелов кажется почти черной. — У моего отца был один сын. Я!

— Но… Маэрин… — Нет. Ничего не сходится. — Он сказал мне, что проклятие пало не на того человека, что родословная осквернена. Он сказал, что Маэрин была его матерью.

— Маэрин быламоейматерью! — Каэль бьет себя в грудь, звук выходит глухим и тяжелым. — Она никогда

У меня перехватывает дыхание.

— Нет… это…

— Я видел, как она умирала! — Его голос ломается на последнем слове, а затем снова каменеет. — Я смотрел, как мой отец перерезал ей горло в королевских покоях. Побежал к ней. Пытался заставить ее посмотреть на меня. А потом… — Он качает головой, его смех становится рваным. — Потом во дворец пришла моянастоящаямать.

В жилах все леденеет. Не та, что родила его, а та, что наконец подарила ему любовь.

— Офелия, — шепчу я, и имя цепляется за язык, как ткань за гвоздь.

— Меня привели в покои художника. — Его голос становится мягким, едва слышным. — Велели сидеть смирно. Велели улыбаться. Велели взять ее за руку, чтобы мы выглядели… как семья. — Он проводит тыльной стороной ладони по губам, будто хочет стереть это воспоминание. Не получается. — Я не хотел. Я ее не знал. Я не хотел, чтобы она меня касалась. Я думал… — Взгляд Каэля становится расфокусированным, будто он снова видит те залитые солнцем покои: пыль в воздухе, краска на холсте, запах масла и старого дерева. — Она залезла в рукав, — говорит он дрожащими губами. — И вытащила дурацкую игрушку из самшита, вырезанную в форме лошадки. С гривой из синих ниток. — Его дыхание прерывается на звуке, который в другой жизни мог бы быть смехом. — Нелепая вещь. Детская. Она протянула ее мне так, будто это было сокровище.

Воспоминание о той записи в дневнике бьет мне в грудь, сердце раскалывается ровно пополам.

— Каэль…

— Она улыбнулась мне. Не вежливой придворной улыбкой, не нарисованной. По-настоящему. — Он зажмуривается, а когда открывает глаза, в них стоят слезы. — И она посмотрела на меня, по-настоящему посмотрела. И тогда я украл розу. Из оранжереи. Шипы искололи меня, но мне было плевать. Я нес ее в ее покои, как будто тоже нес ей сокровище. — Он снова закрывает глаза, слезы текут быстрее. — И когда я протянул розу… она чихнула. Боже, она чихнула так сильно, что, казалось, стены задрожат. — Всхлип переходит в мокрый смешок и тут же гаснет. — Она поблагодарила меня, поставила эту дурацкую розу в вазу у себя в покоях и просто… продолжала чихать.

Кусочки головоломки со щелчком встают на свои места. Картина. То, как он сначала отказался брать Офелию за руку. Как я могла этого не заметить?

— Я пытался ее спасти. Вмешивался. Умолял. Угрожал. — Каэль снова смотрит на меня, и опустошение в его глазах настолько неприкрытое, что кажется открытой раной. — И после того, как я увидел, что и она умерла, я вычеркнул Маэрин из своего рода и поставил Офелию на то место, которое она заслуживала. — Каэль снова подходит вплотную, его дыхание горячее и горькое. — И я поклялся, что разрушу это проклятие.

Лицо Каэля искажается, мягкость воспоминаний исчезает. Слезы на его ресницах не высыхают, они заостряются, превращаясь в нечто, слишком похожее на ненависть.

— И я был близок. — Он тычет пальцем мне в грудь так сильно, что я чувствую это ребрами сквозь ткань. —Пока ты все не испортила!

Внутри у меня все сжимается.

— Я не знаю, что я сделала.

— О, я-то знаю. — Каэль делает шаг вперед, дыхание его пахнет выпивкой и яростью, глаза светятся маниакальной, жуткой ясностью. — Я с самого начала подозревал, что это он тебя подослал, хоть и чуть тоньше, чем когда пытался засунуть ту кухарку ко мне в постель. Я позволил ему думать, что я от тебя без ума… и, возможно, так оно и есть. — Холодный кончик его носа прижимается к моему виску, я содрогаюсь от того, как жадно он вдыхает мой запах. — Мне нужно было, чтобы он был уверен: его план работает. Чтобы он отвлекся. Потому что у меня все было продумано! — Его голос срывается на крик, от которого вздрагивают факелы. — А потом ты… — Он хватает меня за плечи и встряхивает так, что зубы лязгают. — Что он с ней сделал?!

Желудок ухает.

— Каэль, я не знаю, о ком ты. Я не знаю, что он сделал с… — голос срывается на рваный выдох. — Клянусь, я думала, что Вейл твой брат. Ктоон?

— Вейл? Так он теперь себя называет? — Его смешок вибрирует в пальцах, которыми он все еще до синяков сжимает мои плечи. — О, ты глупая, глупая девчонка. — Белки его глаз блестят в свете факелов, красные и дикие. Он наклоняется и шепчет мне прямо в кожу: — Есть место, куда рано или поздно попадает каждая душа. Низина, где золото ничего не значит, а кровь значит все. Он владеет этим местом. Он там правит. И он ждет нас там, в долине смерти.

Мгновение я не понимаю этих слов. Это бессмыслица. Шум. Они пролетают мимо ушей, как вода мимо камня. Пока до меня не доходит последнее слово.

Смерть.

Воздух покидает легкие. Внутри все переворачивается, будто земля ушла из-под ног, и на миг мне кажется, что я снова чувствую прикосновения Вейла — тепло рук на талии, пальцы в волосах, губы на моей шее — только теперь это воспоминание гниет, превращаясь в нечто противоестественное.

— Нет. — Нет, это невозможно. — Ты… ты пьян. Ты злишься, ты пьян и просто пытаешься меня напугать.

Но почему тогда кожа покрывается мурашками? Почему холодный пот течет по позвоночнику? Почему горло перехватывает так, что больно глотать? И разве в записи о коронации Офелии не упоминалась Смерть? Если Он явился в своембожественномобличье… не значит ли это, что есть и другое?

Нет. Этого не может быть.

— Это неправда. — Колени подгибаются, я хватаюсь рукой за раму оранжереи, пальцы так дрожат, что скребут по стеклу. — Он человек. Он… он плакал.

Хватка Каэля не ослабевает. Напротив, она становится тверже, будто он поддерживает меня лишь для того, чтобы увидеть, как я сломаюсь.

— Плакал? — шепчет он, и в этой мягкости сквозит жестокость. — Или он показал тебе воду, а ты назвала ее слезами?

Зрение затуманивается. Я моргаю, но ясность не возвращается. Напротив, свет факелов расплывается полосами, как кровь на камне. Я качаю головой, потому что это все, что у меня осталось. Отрицание. Упрямство. Отчаянная потребность, чтобы это оказалось ложью.

Потому что если это правда…

Если это правда, то я не просто совершила ошибку. Не просто предала Каэля. Не просто разрушила его план.

Я открыла свое тело Смерти.

— Он ублюдок, — выплевывает Каэль. — Но не по крови. Он ублюдок, потому что не знает любви. Ни вины,

Дыхание сбивается.

— Что?

— Своего…любовника. — Он улыбается слишком широко, уродливо растягивая рот, который дергается от веселья к ярости и обратно. — Пусть лунный свет коснется его и покажет тебе, кто он на самом деле.

Он смотрит на меня сверху вниз. Опьянение, кажется, снова наваливается на него тяжелым одеялом. Он моргает, глаза стекленеют. Затем он тяжело приваливается к раме оранжереи и сползает вниз, волосы падают на лицо.

— Ты все испортила, — бормочет он снова, теперь тише, почти как ребенок, повторяющий обиду в подушку.

Я отступаю на шаг.

Еще на шаг.

Разворачиваюсь. И бегу.

Глава тридцатая

Элара



Я не оглядываюсь. Ни на короля, сползшего по стеклу и железу, ни на осколки, что сверкают на камне, точно зубы. Я бегу.

Бегу, пока легкие не начинает жечь, бегу прочь от опешившего стражника, мимо темных окон, и не останавливаюсь, пока не влетаю в свои покои. Неистово дрожащими руками задвигаю тяжелый засов.

Прижавшись к дереву, я сползаю вниз, пока колени не касаются пола. Дыхание вырывается рваными, хриплыми всхлипами, которые кажутся слишком громкими в этой тишине.

Тишине, которую нарушает голос из темноты — низкий, вкрадчивый, он царапает позвоночник, словно холодное лезвие.

— Вот ты где.

Я вскрикиваю, вскакиваю на ноги и резко оборачиваюсь.

— Кто…

В высоком кресле с подлокотниками у догорающего камина сидит Вейл. Он закинул ногу на ногу, черные сапоги для верховой езды поблескивают в тусклом свете. В одной руке он держит книгу, заложив страницу пальцем, будто я прервала его тихий вечер за чтением.

Свет камина ласкает скулы и оставляет глаза в полутени — зеленые, непроницаемые, спокойные.

— Я тебя напугал?

— Как… — голос сорвался. Мне нечем дышать. — Когда ты вернулся? Что ты сделал?

Вейлс глухим стукомзакрывает книгу и кладет ее на столик. Его взгляд скользит по мне: пятна бульона на юбке, дрожащие пальцы.

— Почему ты в такой панике? Что случилось?

— Отвечай.

— Что ж, — он поднимается одним плавным движением, от которого сердце пускается вскачь. Заложив руки за спину, он медленно идет ко мне. — Я только что прибыл и сразу зашел к тебе. А что касается моих дел… — Вейл замирает в нескольких шагах. — Боюсь, мой брат все это время водил нас обоих за нос. Притворялся, будто приходит в себя, лишь бы отвлечь меня от своих махинаций.

Когда он делает еще шаг, я впиваюсь пальцами в засов за спиной.

— Махинаций?

— Та глупость, которую он называет планом по снятию проклятия, — его губа слегка кривится. — Каэль убедил себя, будто нашел лазейку — потайной ход в проклятии, ради которого нужно втянуть в эту заваруху дальнюю родственницу, какую-то седьмую воду на киселе.

В горле пересыхает.

— Ту самую«ее».

— Да, ее, — подтверждает он. — Я нашел деревенскую девчонку, которая и понятия не имела, какая наковальня должна была свалиться ей на голову. Она ничего не смыслила в его бреднях о том, что Смерть можно перехитрить, если только… — его рот искажается, — …устроить правильный спектакль. Так что я во всем разобрался.

Пульс бьет в самом горле.

— Ты убил ее?

— С чего бы мне убивать невинную девушку из-за безумия брата? — Вейл прищуривается. — Я нашел ее там, где он ее прятал, и просто перевез подальше от нелепых фантазий Каэля. Возможно, теперь он придет в чувство.

Я смотрю на Вейла.

Он стоит, крепкий и собранный, дыхание ровное, на лице лишь легкое, усталое раздражение из-за выходок брата. Он говорит так разумно. Так пугающе, соблазнительно логично по сравнению с тем бредящим, сломленным человеком, который только что впал в отчаяние в оранжерее. А что, если врет именно Каэль? Что, если король, обезумев от отчаяния и вина, выдумал этот кошмар, чтобы ранить меня? Наказать за то, что я сорвала его дурацкий план?

Взгляд скользит за плечо Вейла к окнам, ища лунный свет, который, как утверждает Каэль, проявит правду. Где же вид во двор?

Дыхание перехватывает. Окна занавешены тяжелыми хлопковыми шторами, поношенные кисточки висят неподвижно.

Я их не закрывала. Уходя к Дарону перед закатом, я оставила их распахнутыми, в памяти все еще живы резкие всполохи фиолетового и оранжевого на небе. Но сейчас шторы задернуты.

Это сделал он.

Вейл оглядывается через плечо на окно, где между полотнами ткани пробивается узкая полоска лунного света. В уголке его рта что-то напрягается. Затем он снова смотрит на меня, словно увиденное лишь нагоняет на него скуку.

— Почему ты такая сегодня? Напряженная. Дрожишь, — он медленно подкрадывается ко мне, прикидываясь безобидным, пока воздух вокруг истончается, становясь колючим и холодным. — Не принимай это близко к сердцу, Элара. Фарс Каэля окончен. Даже он это поймет, — Вейл поднимает руку, заправляя прядь мне за ухо, его пальцы замирают в волоске от щеки. — Так или иначе, мы все еще можем напитать корону.

Мои плечи остаются прижатыми к двери, засов впивается в позвоночник. Я не знаю, какому безумию верить. Глаза снова косятся на шторы. Только сумасшедшая решится на такую нелепую проверку и то, что я этого хочу, делает мое сумасшествие худшим из всех.

— Мы воспользуемся его отчаянием, — Вейл проводит ладонью по моему боку до самой талии. Он притягивает меня к себе, зарываясь лицом в изгиб шеи, где его дыхание касается пульса. — Девчонка исчезла, и ему больше нечем ходить. Теперь он одумается. Это не поражение, любовь моя. Лишь досадная заминка.

Любовь моя.Слова поначалу ложатся тепло, нежно, словно одеяло, наброшенное на дрожащие плечи; они звучат так привычно, что тело пытается обмякнуть в его руках прежде, чем разум успевает возразить.

А затем эхо искажается. Оно проползает назад через сознание и цепляется за хриплый и яростный голос Каэля там, в оранжерее:«У этого ублюдка нет сердца!»

Неужели?

Рука поднимается сама собой и ложится ему на грудь — плоская ладонь к теплой коже сквозь лен, прямо на мерный стук под ребрами.

Сердцебиение. Неустанное. Настоящее.

Но что, если нет?

Я снова смотрю за его плечо. Я должна знать. Должна как-то открыть эти шторы и позволить луне показать мне, где кроется безумие.

— Я скучал, — губы Вейла находят мои.

Он целует медленно, с настойчивым давлением, которое превращается в уверенность, стоит мне приоткрыть рот. Он обхватывает мой затылок, запуская пальцы в волосы, и я чувствую его тепло. Другая рука смыкается на талии,

— Вот так, — шепчет он мне в губы. — Так то лучше.

Мне бы оттолкнуть его.

Вместо этого руки поднимаются и ложатся ему на плечи, будто там им и место. Будто они помнят его. Будто им плевать, кто он такой, лишь бы его близость смягчала панику.

Он приподнимает мой подбородок и целует вдоль челюсти, спускаясь к горлу, обжигая кожу там, где бьется пульс.

— Отведи меня к постели.

Я тяжело сглатываю, косясь на окно. Рядом с кроватью есть еще одно, но должен быть способ получше.

— Здесь… так жарко, — шепчу я, и несложно заставить голос звучать натянуто.

Вейл что-то согласно мычит мне в шею.

— Мне нужен воздух, — я говорю это легко, небрежно. Просто дискомфорт, ничего более. — Дай мне открыть окно.

Я начинаю поворачивать голову к нему, поводя плечами, будто собираюсь отстраниться. Пальцы скользят с его груди, тянутся…

Вейл перехватывает мое запястье.

Не больно, но достаточно крепко, чтобы я почувствовала, как зажаты кости. Он возвращает мою руку к своему телу и удерживает ее там, будто она всегда принадлежала только ему.

— Ветер слишком кусачий.

Дыхание сбивается.

— Правда?

Вместо ответа он целует меня сильнее. Рука отпускает запястье и скользит под платье, ложась на голую кожу талии. Это прикосновение пробивает молнией. Он ведет ладонью вверх, медленно и уверенно, словно не торопясь учит мое тело, как нужно отзываться.

И я ненавижу себя за то, что оно отзывается. Ненавижу это прерывистое дыхание и то, как бедра сами подаются вперед.

Вейл чувствует это и издает мягкий, довольный звук. Его вторая рука находит завязки платья и с томительным терпением распускает их. Тонкая ткань расходится и падает на бедра, обнажая кожу его взгляду.

— Вейл… — голос тонкий, наполовину протест, наполовину капитуляция. — Тут душно.

Он проводит руками по моим бокам, сбрасывая платье на пол. Наклоняется, теплые губы накрывают сосок, и медленное, тягучее посасывание вырывает у меня стон прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Голова откидывается назад. Я цепляюсь пальцами в его волосы и заставляю себя не закрывать глаза, смотреть мимо него.

Окно. Кровать.

Это единственный шанс.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы схватиться за ворот его рубашки. Пальцы дрожат, пока я расправляюсь с первой пуговицей, затем с остальными, и рывком стягиваю ткань с его плеч. Лихорадочно спеша, я расстегиваю пряжку его ремня, стягивая кожу вниз, пока он не выбирается из сапог и не отшвыривает одежду прочь.

Я обхватываю его член, уже твердый, горячий и влажный в руке.

— Я хочу, чтобы ты был внутри.

Дыхание Вейла становится тяжелым, он подхватывает меня под бедра и несет к кровати. Опускает на матрас, нависает сверху, и придавливает своим весом так, что в этом чувствуется одновременно и спасение, и угроза.

Он устраивается между моих ног, тяжелый материал брюк, которые он не снял до конца, грубо царапает чувствительную кожу, но его жар опаляет. На этот раз нет места терпению. Он просто прижимается, тяжелый и горячий, и толкается вперед.

Я вскрикиваю, выгибаясь на матрасе, когда он заполняет меня. Он огромен, растягивает до предела, и это грубое, сокрушительное вторжение, от которого становится мучительно хорошо. Он входит до самого основания одним медленным, неумолимым толчком, захватывая каждый дюйм пространства внутри меня, пока не остается места ни для воздуха, ни для мыслей, ни для страха.

Вейл издает рваный стон, и звук этот тонет у меня на шее.

— Святые… Элара. Мне это было нужно. Снова чувствовать тебя. Я только об этом и думал последние дни.

Он отстраняется и резко подается вперед, снова уходя в глубину, и по его мощному телу проходит дрожь, отзывающаяся в моих костях. Он двигается с грацией хищника — эффективно, властно, глубже, чем имеет право любой мужчина. Каждый толчок — точное столкновение, бьющее в ту точку, от которой пальцы на ногах поджимаются, а глаза застилает пелена.

— Идеально, — выдавливает он сквозь зубы, голос густой от наслаждения. Он прихватывает мою губу зубами, прикусывая ровно настолько, чтобы стало больно, возвращая меня к реальности ощущений. — Ты такая… слов нет.

Я всхлипываю, вцепившись ногтями в его плечи. Предательское и жадное тело поет под ним, плавится вокруг него. Но разум все еще кричит.

Штора!

Сквозь марево похоти я вижу ее. Тяжелое полотно висит справа от кровати. Я тянусь. Если я смогу зацепить ткань… если смогу отдернуть ее хоть на… немного…

Вейл толкается.

Сильно.

Этот удар разбивает мои усилия, как стекло. Из горла вырывается стон, рука беспомощно падает на простыни, пальцы разжимаются, когда ослепительное наслаждение лишает меня воли. Он вжимается в меня, двигая бедрами, с безжалостной точностью ударяя в ту самую точку, пока я окончательно не теряю себя под ним.

Я не могу так. Он тяжелый, как гора, придавившая меня к постели. Пока я под ним, я бессильна.

Мне нужен рычаг.

— Вейл… — хриплю я, упираясь ладонями в его грудь и толкая, пытаясь сдвинуть эту живую стену. — Позволь мне.

Он замирает на полуслове, на полудвижении, прерывисто дыша. Он смотрит на меня сверху вниз, волосы падают на глаза, зрачки расширены так, что зелень кажется лишь тонким, пылающим ободком.

— Позволить что?

— Я хочу быть сверху, — шепчу я, и ложь слетает с языка с пугающей легкостью.

На его лице мелькает удивление, сменяющееся вспышкой порочного, собственнического жара. Он медленно, мучительно выходит, оставляя меня пустой и тоскующей на ту долю секунды, пока пересаживается. Он откидывается на подушки, широко раскинув руки в приглашении, глядя на меня как человек, готовый быть съеденным.

— Прошу, — хрипит он. — Беривсе, что тебе нужно.

Я перебираюсь через него, оседлав бедра. Динамика меняется мгновенно. Под моим телом он выглядит сокрушительно: горло обнажено, лоснящаяся грудь вздымается, тело, словно бескрайний ландшафт мускулов и теней.

Я опускаюсь на него.

Он шипит сквозь зубы, закинув голову на подушки, выгибая шею.

— Да…

Я начинаю двигаться.

Сначала просто чтобы поймать ритм, чтобы отвлечь его, но ощущения захлестывают. Он такой большой, такой твердый, он заполняет меня так, что я забываю дышать. Я двигаюсь на нем, вжимаясь вниз, и его руки взлетают, обхватывая мои бедра.

Не для того, чтобы контролировать.

А чтобы удержаться самому.

Мгновение он наблюдает за мной тяжелым, полным обожания взглядом, а затем ресницы дрожат и смыкаются. Вид того, как он теряет самообладание, пьянит: блеск пота на коже, жар его шеи, то, как губы расходятся в беззвучном стоне, когда я ускоряю темп.

Я наклоняюсь вперед, упираясь руками

Я близко. К краю.

К правде.

— Элара, — стонет он сорванным голосом. Он вслепую тянется ко мне, ладони скользят вверх по ребрам.

Сейчас.

Моя рука выстреливает в сторону. Пальцы запутываются в тяжелой ткани шторы. Я сжимаю ее изо всех сил. Последний раз смотрю на него — на прекрасного мужчину подо мной.

И дергаю. Резко.

Кольца шторы взвизгивают по штанге, тяжелая ткань отлетает в сторону. И луна, острая и яркая, как нож, полосует по коже, что бледнее трупной. Она высвечивает голые ребра, в других местах — лишь сухожилия, влажные и жилистые, натянутые на скелет, где висят лоскуты плоти.

Плечи расширяются с глубоким, костяным хрустом. Конечности под моим телом удлиняются, суставы растягиваются, кости со щелчком встают под новыми углами, будто облик человека был не более чем тесной одеждой, которую он наконец сбросил.

Я замираю, восседая на Смерти, мои бедра упираются во что-то, что больше не является мягкой плотью, в непреклонную кость. Челюсть, грудина, ребра и не поддающиеся жилы.

Из меня вырывается необузданный, слишком сильный для моего горла крик. Это просто воздух, разорванный в клочья чистым ужасом.

Он чудовище!

Я скатываюсь с него. Ногами нащупываю воздух там, где должен быть пол, и падаю. Бедра с силой врезаются в доски, удар прошибает позвоночник, выбивая из меня еще один резкий вскрик.

Кровать содрогается, когда он вскакивает. Потолочные балки будто сжимаются вокруг него.

— Элара… — его голос — это кость и ветер, что-то древнее, продирающееся сквозь глотку. Он исходит из черепа там, где должны быть черты лица: скула с одной стороны провалилась, носовые отверстия — зияющая тень, бледная кожа свисает лоскутами над обнаженной и двигающейся челюстью. — Не надо…

— Нет! — я отползаю назад на руках, задыхаясь в рваных всхлипах. — Не подходи ко мне. Не… не трогай меня!

Он изучает меня глазами.

Нет никакой зелени.

Это вообще не глаза.

Просто черные бездонные провалы, поглощающие лунный свет, а не отражающие его. Длинные пальцы разжимаются, кости и сухожилия движутся с натугой, и одного этого движения достаточно, чтобы я взорвалась паникой.

— Нет! — я карабкаюсь на четвереньках, ногти скребут по дереву. Я забиваюсь под стол у камина, словно это убежище. — Не трогай меня! — слова вырываются бесформенными и хриплыми, это скорее звуки, чем речь. — Уходи, уходи, уходи прочь! — мой голос не узнать: слишком высокий, он заполняет покои и возвращается искаженным эхом. Я вжимаюсь в угол, где ножка стола встречается со стеной, и подтягиваю колени к груди. — Уходи, уходи.Уходи!

Голая пяточная кость скрежещет по деревянным половицам. Тьма сгущается, сплетаясь в черную ткань. Обнаженный сустав щелкает, когда он отворачивается. Скелетная рука тянется к двери.

Защелка поднимается.

Врывается холодный воздух.

Дверь хлопает, и ужас, бившийся в крови, стихает, превращаясь из паники в тяжелый, удушающий шок.

Я обхватываю колени руками и раскачиваюсь взад-вперед. Ногти впиваются в мертвенно-холодную кожу рук. Все в покоях плывет, и тени под столом тянутся вверх, готовые утянуть меня за собой.

Глава тридцать первая

Элара



Что-то сжимает мое запястье.

Я просыпаюсь с криком, дернувшись так сильно, что ударяюсь локтем о нижнюю часть стола. Острая боль вспыхивает в руке, я отползаю назад, скребя коленями по половицам, пока не вжимаюсь спиной в угол.

Рука сжимает запястье еще крепче.

— Не надо!

Голос не костяной и не призрачный. Человеческий. Хриплый. Отчаянный.

Я с трудом разлепляю веки. Тяжело дыша, моргаю, и перед глазами все плывет в сером, водянистом свете зари. Неужели я уснула?

— Смерть говорил тебе, что родословная уже осквернена? — Каэль сидит на корточках, заглядывая под стол. Волосы запутались в зубцах короны, лицо мертвенно-бледное. — Вчера у оранжереи. Ты говорила мне об этом. Что проклятие однажды перешло не к тому человеку.

Меня волной накрывает ужас вчерашних воспоминаний.

— Что?

Я уставилась на него, и сердце мое колотится так громко, что заглушает утреннее пение птиц, а холодный воздух кусает обнаженную кожу. Обнаженную. Везде.

Дыхание застревает в легких. Я голая, платье осталось где-то в развороченных покоях. Инстинктивно я сжимаюсь еще сильнее, скрестив ноги и прикрыв грудь свободной рукой, словно ладонь может спрятать то, что не скрыла тень стола.

— Элара! — выкрикивает Каэль, на мгновение оглянувшись на дверь, прежде чем снова впиться в меня взглядом своих синих глаз. — Что Смерть тебе сказал?!

Я вздрагиваю так сильно, что царапаю плечо о стену. Дыхание вырывается прерывистым, паническим всхлипом.

— Не подходи!

Каэль замирает.

Он отпускает мое запястье и поднимает обе руки ладонями вперед, растопырив пальцы.

— Прости. — Он тут же отводит взгляд от моего тела, словно приличия можно восстановить, просто не глядя на меня. — Я не хотел кричать. Я не… — судорожный вздох. — Клянусь всем, что мне дорого, я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль.

Он понемногу отстраняется от стола, давая мне место, и опускается на голени, стараясь казаться меньше.

— Посмотри на меня, — говорит он тише, искоса взглянув мне в лицо. — Мне стыдно за то, как я вел себя вчера. Я был пьян. В полном отчаянии. — Его челюсть сжимается. — Но сейчас ты мне нужна. У меня нет времени на нежности, но я тебя не трону. — Он протягивает руку в тень под столом. Ладонью вверх. Пальцы слегка дрожат. — Элара, если ты видела во мне хоть каплю благородства, вспомни о нем сейчас. Умоляю.

Я дезориентирована, тело ломит от долгих часов, проведенных в позе зародыша под столом, и все же я вижу, как дрожат его пальцы. Я не понимаю, что происходит. Но между пьяным безумцем и лживым монстром выбора-то особо и нет, верно? Была не была…

Я протягиваю руку и сжимаю его ладонь.

— Чего ты хочешь?

Каэль крепко переплетает свои плотные и теплые пальцы с моими и осторожно вытягивает меня из-под стола.

— Что именно Смерть сказал тебе о том, что проклятие перешло не к тому человеку?

— Только это, и ничего больше. — Я пытаюсь выбраться. — Он сказал, что…

Ноги подкашиваются. Икры сводит судорогой, мышцы каменеют, и я с криком валюсь вперед.

Каэль подхватывает меня.

Он поднимает меня на руки, прижимая к груди, но старательно отводя взгляд в сторону, и выпрямляется, слегка пошатнувшись, прежде чем поймать равновесие.

— Что именно он сказал?

Король резко разворачивается и одним рывком срывает ближайшее одеяло с изножья кровати, шерстяная ткань разворачивается тяжелым каскадом.

— Что… что королевская родословная больше не целостна, — выдавливаю я. — Или не безупречна. Что-то в этом роде, я плохо помню.

— Я так и знал! Боже, я знал это. — Он направляется к выходу. — Времени нет. Нужно добраться до ножа, пока он не почуял неладное.

— До ножа? — я ахаю, вцепившись в одеяло, пока он широкими шагами выносит меня в холодный коридор. — Куда мы идем?

— В тронный зал.

Я смотрю на него, охваченная ужасом и смятением.

— Зачем? Что происходит?

Он почти бежит по коридору, сапоги тяжело бухают по ковру.

— Вы переспали?

Я каменею у него на руках.

— Что?

— Элара, сейчас не время для скромности, приличий и прочей чепухи. — Он смотрит на меня, и взгляд его напряженный, пугающе острый, он изучает мое лицо с отчаянной настойчивостью. — Вы только целовались со Смертью? Или ты возлежала с ним?

Я открываю рот, чтобы все отрицать, чтобы защитить те крохи достоинства, что у меня остались. Но ложь застревает в горле, и страшная правда повисает в тишине.

Каэль издает звук, похожий на его вчерашний истерический смех, и заканчивает коротким смешком.

— Это же… неслыханно. Никогда во всех хрониках, во всех дневниках моих предков у Смерти не было любовницы. — Он ускоряет шаг, его движения наполняются бешеной, давящей энергией. — Идеально. Просто идеально.

— Я не понимаю.

— Зато я понял, — шепчет он, плечи его время от времени напрягаются от тяжести ноши. — Я понял, как снять проклятие. Дело не в выплате долга, Элара. Нужно покончить с ним в самом источнике.

— Что это вообще значит…

Боковая дверь слева распахивается. Оттуда вылетает фигура с развевающейся юбкой, волосы убраны в строгий пучок. Мисс Хэмпшир.

— Все готово? — строго спрашивает Каэль, не замедляя бега по огромной галерее. — Ты подготовила все для обряда?

Сердце уходит в пятки.

— Обряда?

— Да, Ваше Величество. — Мисс Хэмпшир пристраивается рядом, ее лицо бледное, как пергамент, но полное мрачной, пугающей решимости. — Нож готов. Но священник… я не нашла отца Томаса. В его покоях пусто. Думаю… думаю, он…

— Священник нам не нужен. — Слова Каэля гулко отражаются от потолка, который с каждым шагом становится все выше. — Скорее. Как только я возьму нож, он наверняка почувствует, как в короне натягивается струна его сердца.

— Что ты хочешь сделать? — Чистый страх парализует мышцы на миг, а затем я начинаю отчаянно брыкаться, сучить ногами и вырываться из рук Каэля. — Пусти меня. Каэль, поставь меня на пол! Что происходит? Ты же сказал, что снимешь проклятие!

— Я не могу его снять. — Рывок плечами, и он с такой силой влетает в двойные двери, что дерево трещит у петель. За ними тянется красная ковровая дорожка, по которой он бежит вглубь тронного зала, эхо миллиона спешных шагов рикошетит от высокого сводчатого потолка. — Ни один король не может.

Эти слова ложатся на грудь каменной плитой. Я перестаю сопротивляться. На мгновение я становлюсь просто свертком из шерсти и ужаса в его руках, и осознание пронзает меня, точно клинок.

Я умру здесь. Прямо сейчас.

Каэль добирается до возвышения, где стоит трон, и наконец ставит меня на ноги.

— Стой здесь. Не двигайся. Мисс Хэмпшир!

Она проносится мимо нас к столику возле трона. Там она разворачивает бархатный сверток, и предмет внутри тускло поблескивает в бледном свете зари, пробивающемся сквозь витражи. Эфес покрыт золотой филигранью, темная и ждущая крови сталь.

Руки мисс Хэмпшир так сильно трясутся, что она едва не роняет нож, прежде чем вложить его в ладонь Каэля. Она смотрит на меня лишь раз, и не с жалостью, а с суровым, скорбным уважением.

Колени подгибаются, я сильнее прижимаю одеяло к телу. Каменный пол холодит босые ступни, сковывая меня. Почему? Не знаю. Ведь я за этим сюда и шла, верно? Умереть. Ради спасения семьи. Дарона.

Это казалось таким благородным. Почти поэтичным.

Но сейчас реальность момента бьет по венам хаотичной, панической дрожью. Я даже не обняла маму. Не сказала Дарону, что люблю его. Они не узнают. Они даже не поймут.

— Каэль, пожалуйста… — я отступаю, дрожа всем телом. — Я не готова.

Сжимая филигранную рукоять, Каэль встает напротив меня.

— Что бы ни случилось, Элара, я не могу вмешаться. Ты не должна колебаться. Ты должна…

Бух!

Двери в конце зала не просто открываются, они взрываются внутрь, сорванные с петель невидимым тараном невероятной силы. Дождь из щепок осыпает каменный пол.

Я резко оборачиваюсь.

В дверном проеме стоит Вейл.

Но иллюзия тонка, она трещит по швам. Кожа слишком бледная. Глаза слишком темные. Тени стекают с его пальто, точно дым, и пряди тьмы тянутся к каменному полу, ища опору.

— Каэль! — Крик — это не голос, это скрежет тяжелой двери склепа, от которого вибрируют легкие. — Ты глупый,несносныймальчишка.

Иней ползет по камню, стоит его сапогу коснуться пола тронного зала. Температура резко падает. Витражи жалобно скрипят, не выдерживают и лопаются, осыпая его быстрые шаги градом осколков.

— Ты не можешь снять проклятие! — ревет Вейл, и его голос двоится и троится, дрожа отзвуком монстра под кожей. — Оно вплетено в корону! Оно написано моей кровью!

— Я знаю, что не могу! — кричит в ответ Каэль, и в его глазах, точно надвигающийся шторм, стоят слезы. —Я знаю!

Дрожащими руками Каэль поднимает нож между нами. Сталь ловит свет серебряной вспышкой. Он подходит вплотную. Слишком близко. Он заносит руку, мышцы под рубашкой напрягаются. Лезвие разворачивается, острый край направлен мне в горло.

Дыхание обрывается всхлипом. Закрыв глаза, я готовлюсь к удару.

— Я не могу снять проклятие… — шепот Каэля колышет воздух, и я чувствую, как в мою дрожащую ладонь вкладывается что-то твердое. — Но она может.

Я распахиваю глаза. В моей руке золотой эфес ножа. Но то, как Каэль сжимает мои пальцы на нем, заставляя держать крепче, заставляет меня похолодеть.

Я смотрю на него снизу вверх.

— Что? Я не понимаю.

— Тебя найдет гонец. Он все объяснит, Элара, но… — Свободной рукой он срывает корону со своей головы и с силой вжимает ее в мою макушку. — Режь. Сейчас же.

— Что?! — я в ужасе пытаюсь отстраниться, но тяжесть короны придавливает меня, точно надгробная плита, холодный металл пульсирует у самых корней волос. — Нет!

Легкие сковывает паникой. Я пришла, чтобы умереть. Не убивать.

— Режь! — кричит Каэль, хватая меня за запястье и дергая вверх. Он прижимает кончик лезвия к своему горлу. — Я больше не могу помочь! Сделай это, Элара!

— Не смей! — гремит Вейл. Иней стремительно взлетает по ступеням постамента; он уже не бежит, а несется на нас. — Элара!

— Элара… — молит Каэль, его голос срывается на рыдание. Он смотрит мне в глаза, и на одну душераздирающую секунду хаос в его взгляде исчезает, и я вижу лишь мальчика, который видел слишком много горя. — Убей. Меня.

Время замедляется. Я смотрю на нож в своей руке. Смотрю на отчаявшегося короля, по лицу которого текут слезы. Смотрю на монстра, летящего, чтобы нас остановить.

Я ничего не понимаю. И все же… каким-то образом… я знаю.

Я сжимаю рукоять. Поднимаю клинок.

И бью наотмашь.

Раздается влажный, разрывающий звук. Горячая кровь брызжет мне в лицо, на миг ослепляя. Сопротивление ножа сменяется тошнотворным скольжением.Звяк!

Каэль хрипит, его синие глаза закатываются. Колени с треском ударяются о каменный постамент, и он заваливается на бок, тяжело и конвульсивно дергаясь.

— Элара! — Крик Вейла сотрясает пол, стены и сами колонны, держащие свод.

Тишина обрушивается на зал, оглушая сильнее крика. Иней замирает в нескольких дюймах от моих ног. Кровь Каэля растекается лужей, впитываясь в подол шерстяного одеяла.

Я поворачиваюсь к Вейлу.

Он застыл у подножия постамента. Грудь тяжело вздымается. Он смотрит на тело Каэля, затем на меня.

— Что ты наделала?

Моя рука взлетает к короне, к золотому зубцу, который пульсирует в такт моему бешеному сердцу. Рука дрожит. Горло саднит.

С губ срывается безумный смешок. Может, потому что я сошла с ума. А может, потому что Смерть не получит право посмеяться последним.

— Коронуй меня замертво.

Продолжение следует…



Перевод выполнен для канала«Клитература»и одноименного сообществаВКонтакте.

Переводчик — Душенька

Редактура — DariGu

Вычитка —LinX

Корректура —Дарья

КНИГИ ЛИВ ЗАНДЕР

Дилогия «Бледное королевство» 2022

Дилогия официально издана в России.

Король плоти и костей

Королева праха и боли

Дилогия «Двор Воронов» 2023

Перья столь порочные

Тени столь жестокие

Дилогия «Струна сердца» 2026

Коронуй меня замертво

Коронуй меня своим



1Деятельность организаций META запрещена на территории РФ.

2 Гаттер-лейн (Gutter Lane) — букв. «Переулок сточных канав».

3 Щелок — это водный настой или отвар древесной золы, содержащий поташ и едкое кали, который с древности использовался как натуральное моющее средство.

4 Vale (англ.) — долина.

5 Метафора песочных часов, в которых количество песка соответствует времени, отмеренному человеку до смерти.

6 Потная аллея от англ. Sweat Alley.

7 Прим. 1 дюйм ≈ 2,54 см.

8 Мясницкая колода — это тяжелый деревянный блок (обычно из твердых пород дерева), предназначенный для разделки мяса.

9 Заскорузла — стала твердой, грубой, жесткой, утратила эластичность.

10 Самши́т (англ. boxwood) — род вечнозеленых кустарников и деревьев с чрезвычайно плотной и твердой древесиной (одной из самых твердых среди древесных пород). Благодаря однородности и прочности самшит веками использовался для резьбы по дереву, изготовления элитных шахматных фигур, музыкальных инструментов и мелких художественных изделий. В средневековой и дворцовой культуре игрушка из самшита считалась дорогим и долговечным подарком.

11 В XV–XVII веках были известны съедобные фигурные сладости, которыми украшали столы и поощряли детей. Прямых свидетельств существования «сладких шахмат» как устойчивой традиции не сохранилось, однако подобная игра могла возникать как естественное продолжение практики съедобных фигур.

12 Крава́т (фр. cravate) — шейный платок, предшественник современного галстука. В XVII–XIX веках представлял собой длинную полосу ткани, которую оборачивали вокруг шеи и завязывали сложным узлом. Для придания формы краваты часто густо крахмалили, из-за чего ткань становилась жесткой и могла натирать кожу, особенно в жаркую погоду или во время официальных церемоний.

13 Прим. переводчика. Речь о том, что дворцовые слухи меняются так быстро, что простые люди (народ) окончательно перестали понимать, где правда, а где ложь. Это замешательство сравнивается с густым туманом: если уж сама героиня, находясь во дворце, сбита с толку, то для народа реальность и вовсе стала непроглядной.

14 Ублюдок — исторический термин для обозначения незаконнорожденного ребенка. Происходит от глагола «блудить». Позже приобрело исключительно бранный, оскорбительный оттенок.

15 Герса — опускная металлическая или деревянная решетка с заостренными нижними концами, устанавливавшаяся в проеме крепостных ворот для защиты от атакующего противника. Поднималась и опускалась с помощью механизмов.

16 Чадящий — это причастие от глагола «чадить», означающее предмет или вещество, которое испускает чад — густой, едкий, удушливый дым (обычно от сырых дров, жира, ламп).