Когда рушатся миры. Проект "Голубой Марбл&quot

Пролог

Наталья Томасе

Когда рушатся миры. Проект "Голубой Марбл"

Предисловие

Планета Тильбюри умирала… неправильно.

Бари видел гибель планет раньше — природную, закономерную, медленную. Но то, что происходило сейчас, не было похоже ни на один известный ему сценарий.

Атмосфера вспыхивала не хаотично, а ритмично, словно кто-то наносил удары по самой структуре планеты.

Облака закручивались в идеальные спирали, будто их тянули по заранее рассчитанным траекториям.

А поверхность дрожала не от внутренних процессов — а от внешнего давления, точечного, направленного.

— Это… неестественно, — прошептал Сат, глядя на телеметрию. Его голос впервые звучал неуверенно. — Гравитационные всплески идут с одинаковым интервалом. И я абсолютно уверен, что только одно может создавать такую последовательность.

Лилис не слышала его. Она смотрела на планету, где остались её семья и друзья, и не могла понять:

неужели месть может быть такой жестокой?

Неужели амбиции могут довести до катастрофы, которая грозит уничтожением не только планеты, но и всей системы?

— Мы не успеваем эвакуировать население, — сказал Бари.

И в этот момент пространство вокруг корабля дрогнуло — не от удара, а от эхо, прошедшего через вакуум, как след от гигантского, невидимого выстрела.

Сат резко поднял голову.

— Это след… остаточная волна. Такое бывает только после…

Он осёкся, будто боялся произнести слово.

Бари почувствовал, как что-то холодное проходит по позвоночнику.

Он тоже знал, что это значит…

Огромный астероид со скоростью сорок пять тысяч километров в час несся к планете.

Он двигался почти по той же орбите, и планета притягивала его своим гравитационным полем — так же неотвратимо, как пылесос втягивает горошину, закатившуюся в угол.

Еще мгновение — и небесное тело, прилетевшее из дальнего космоса, падает в океан.

От точки удара во все стороны расходятся гигантские волны.

Дисплей показывает: их высота превышает пятьсот метров.

Ударная волна огибает планету, в стратосферу поднимаются столбы пыли, перекрывая солнечный свет.

Начинается ядерная зима.

Мужчина, сидящий напротив большого стеклянного экрана, почесал острый подбородок и, щёлкнув по панели, «заморозил» изображение.

Его большие голубые глаза внимательно изучали картинку.

Вдруг, словно что-то осознав, он приподнял брови, а узкие губы растянулись в довольной улыбке.

Он снова коснулся экрана и начал перетаскивать элементы интерфейса, меняя параметры траектории астероида.

Переместив каменную глыбу на противоположную сторону орбиты, мужчина «разморозил» изображение.

И снова огромный астероид понёсся к планете.

Мужчина, ожидая результатов своих манипуляций, наклонился ближе к экрану. Он не моргал, следя за каждым изменением траектории.

На подлёте каменная глыба раскололась на три крупных фрагмента, которые продолжали втягиваться планетным «пылесосом».

Они падали в разных точках поверхности, расширяя зону поражения.

Мужчина закрыл глаза, запрокинул голову и глубоко вздохнул. Затем поднял руки и взъерошил светлые, почти белые волосы средней длины.

— А если на астероид поставить маячок задолго до столкновения и, когда он будет приближаться к планете, просто скорректировать его орбиту? — раздался за спиной приятный женский голос.

Он резко развернул кресло.

В дверях стояла женщина — высокая, статная, в серебристом комбинезоне, который облегал её фигуру, словно вторая кожа.

Она двигалась плавно, уверенно, с лёгкой, почти ленивой грацией.

Подойдя ближе, она устроилась у него на коленях и обняла за шею. На её крупных, чувственных губах играла искренняя улыбка.

Мужчина пригладил выбивающиеся из сложной косы медные кудряшки женщины.

— Вопрос лишь в том, на каком расстоянии мы уловим этот сигнал и хватит ли времени на коррекцию, — тихо произнёс он, внимательно рассматривая её лицо.

Это был не просто изучающий взгляд — в нём была мечтательность и едва скрытая похоть.

Аккуратные брови молодой женщины от смущения поползли вверх, и она резко вскочила с его колен.

Подойдя к двери, девушка остановилась и, не поворачиваясь, чётко, чуть растягивая слова, чтобы скрыть волнение, произнесла:

— Поговаривают, что ты возглавишь новый проект.

— Лис, я знаю, что ты веришь в меня, но после провала «Голубого Марбла» у меня шансов — ноль.

— Ты спас тильбюрийцев. Какой же это провал?!

Он моргнул чуть реже, чем обычно — признак усталости, которую он почти никогда не позволял себе показывать.

— Термин «спас» некорректен, Лис, — сказал он слишком ровно. — Общая потеря населения составила восемьдесят семь процентов.

Она знала, что тема Тильбюри и проекта «Голубой Марбл» всегда была для него болезненной. Но сейчас он заговорил о ней сам — и это приятно удивило её.

Постояв немного перед прозрачной дверью, Лис провела по ней пальцем, открывая выход, и покинула лабораторию.

Мужчина проводил её взглядом, мечтательно вздохнул и снова повернулся к экрану.

Но слова, сказанные Лис, не выходили у него из головы.

Он откинулся на спинку кресла и, уставившись в одну точку на дальней стене, смотрел пристально, не моргая — словно в никуда.

В памяти всплыли события того далёкого времени…

1

Разодетые в пурпурные праздничные одежды жители стекались в долину, где уже пятый день продолжался сезон «Троечных бегов» — главного зрелища Белого Холма, столицы Тильбюри.

Музыка, гул голосов, запахи жареного мяса и присутствие Великого Шерифа, лично дававшего старт, создавали атмосферу торжества и напряжённого ожидания.

На верхнем ярусе трактиров толпились горожане, разогреваясь хмельными напитками и закусывая фрикадельками из дельфинов.

На одном конце арены возвышались три донжона: центральный служил въездными воротами, а к двум боковым полукругом примыкали стойла. Через пилон на противоположной стороне победители покидали долину.

Вдоль арены тянулась узкая платформа, украшенная обелисками и статуями крылатых львов, отлитыми из солнечного сплава[1]. На старте и финише стояли счётчики кругов — подставки с семью шарами из корония[2], сиявшими мягким белым светом.

Тройки мчались по прямой, разворачивались у конца долины, огибали платформу и возвращались обратно, борясь за каждый метр.

На арену выехали двенадцать упряжек.

Одна из них сразу выделялась. Три лошади цвета вороньего крыла — одинаковые, словно созданные по одному образцу. Упряжь украшали золочёные литые детали, а на головах коней развевались белоснежные страусиные перья. Колесница — алебастровая, лёгкая, изящная.

Наездник соответствовал своей тройке: чёрные кожаные брюки, такая же безрукавка, открывающая сильные руки, и длинные светлые волосы, собранные высоко, будто конский хвост.

Арена взревела.

Великий Шериф поднялся со своего кресла, и квантовый жемчуг на его одеждах заиграл солнечными отблесками.

Взмах белого платка — и первые четыре тройки рванули вперёд.

Зрелище захватывало — и пугало. Центральная лошадь шла размашистой рысью, боковые — галопом, изгибая шеи.

Управлять такой упряжкой на полном ходу было искусством. Один из погонщиков потерял управление, налетел на платформу, и колесница перевернулась. Мужчина успел перерезать намотанные на руки поводья — иначе его бы мгновенно размололи копыта.

Толпа взорвалась криками — восторг смешался с ужасом.

Во втором заезде лошади внезапно испугались и резко остановились. Погонщик дёрнул вожжи — и был отброшен под обгонявшую упряжку. Он даже не успел вскрикнуть: тройка пронеслась по нему, не сбавляя хода.

Да, «Троечные бега» были не просто состязанием — это было жестокое испытание, где каждый круг мог стать последним.

К старту вышли оставшиеся четыре упряжки. Среди них — светловолосый мужчина на своей тройке вороных. Он бросил взгляд на балкон с «отцами города». Рядом с Великим Шерифом стояла девушка с длинными рыжими волосами.

Их взгляды встретились.

Она не улыбалась, но ему показалось, что воздух вокруг неё переливается перламутром, как вода, играющая на солнце. Было ощущение, будто её глаза зовут его.

К девушке подошёл высокий мужчина — уроженец Ареса, с резкими чертами лица, вздыбленными чёрными волосами и красноватой кожей. Он обнял её и поцеловал, затем бросил на погонщиков презрительный взгляд.

Взмах платка — и упряжки сорвались с места.

Первые два круга гонщики ещё держались своих полос, но затем началось настоящее безумие. Соперники хлестали друг друга, били по лошадям, пытались ударом колеса сломать ось чужой колесницы. Дерево трещало, металл визжал. Толпа ревела, обезумев от зрелища; женщины срывали с себя одежду, предлагая себя любимым погонщикам, будто те уже были героями, вернувшимися с поля боя.

Последний поворот.

Тройка смоляных коней неслась вперёд, будто сама смерть гнала их по арене. Утяжелённая колесница с увеличенным правым колесом идеально вписалась в вираж. Светловолосый погонщик погнал свою «трёхглавую птицу» по финишной прямой. Он не видел, что происходило позади, но по крикам понял — случилось что-то ужасное.

Последний шар показал: семь кругов пройдены. Он обернулся — две колесницы лежали перевёрнутыми, третья неслась прямо на него, таща за собой погонщика, не успевшего освободиться от поводьев. Тело болталось, как тряпичная кукла, ударяясь о землю при каждом скачке.

Двое помощников бросились к лошадям, схватили дышло и поводья, пытаясь остановить обезумевшую тройку. Доктор подскочил к телу, но было поздно — слишком поздно.

«Троечные бега» не были состязанием. Это была арена, где смерть шла рядом с каждым кругом — и где зрители приходили именно за этим.

Победитель снова посмотрел на балкон. Рыжеволосой девушки там уже не было. Он глубоко вздохнул, жалея, что она не увидела его победу, и, повернувшись к ликующим трибунам, отвесил поклон.

Через широкий пилон, увенчанный колесницей с тремя крылатыми конями, он покидал арену — чтобы завтра вернуться и продолжить борьбу.

Xxx

Бари не любил бывать в резиденции Великого Шерифа — слишком многолюдно, слишком шумно, слишком вычурно. Несмотря на то, что Тильбюри считалась планетой свободных и равных граждан, стоило переступить порог резиденции, как казалось, будто попадаешь в другое измерение.

За её пределами одежда была функциональной и удобной, но здесь она превращалась в способ демонстрации статуса. Каждый стремился надеть что-то редкое, привезённое издалека или купленное на межпланетных торгах, выставляя себя напоказ.

Бари стоял перед шкафом, размышляя, что надеть. Настроение у него было приподнятое — и дело было не только в приглашении после победы в гонках. Он надеялся увидеть там рыжеволосую красавицу, которая исчезла после первого дня соревнований.

Каждый раз, выезжая на арену, он искал её взглядом на большом балконе, но так и не увидел буйных медных кудрей.

Он выбрал белоснежную длинную рубаху-платье, подпоясанную широкой чёрной кожаной лентой с волокнами холодного серебра. На запястье закрепил браслет с выгравированными символами разделения и знаками мужского и женского начала в разных комбинациях.

Волосы собрал в низкий хвост и скрепил заколкой из тёмного наносплава с тонкой вставкой светящегося кварца.

Осмотрев себя в зеркале, Бари удовлетворённо кивнул и направился в подземный гараж за новым спортивным родстером. Машина работала на «зелёном топливе» — переработанных отходах винодельческой промышленности.

На Тильбюри углеродное топливо почти не использовали: большинство предпочитало энергию, полученную из растительного сырья, животной биомассы и органических промышленных отходов.

Маневрируя по идеальным дорогам главного города, окружённого высокими деревьями и яркими, будто улыбающимися зданиями, Бари быстро добрался до резиденции.

До приёма оставалось время, и он решил пройтись вокруг.

Строение поражало масштабом и гармонией.

Его поверхность была облицована композитными панелями, меняющими оттенок в зависимости от угла света: от глубокого графитового до почти серебристого.

Фасад украшали аркады колонн из монолитного наносплава с корзинообразными капителями, светящимися мягким внутренним сиянием, словно в них текла энергия.

Идеально гладкий купол был соединён с квадратной платформой изящными гравитационными «парусами» — тонкими изогнутыми конструкциями, которые казались невесомыми, хотя удерживали колоссальные нагрузки.

Всё здание выглядело цельным, величественным и одновременно живым, будто реагирующим на присутствие каждого, кто приближался.

Бари задрал голову, любуясь полупрозрачной сферической крышей, и не заметил, как из двери выскочила девушка.

Она буквально налетела на него, едва не сбив с ног. Рыжеволосая красавица, о которой он думал последние дни, стояла перед ним.

Большие зелёные глаза вспыхнули злостью, потом сменились удивлением — и через мгновение заискрились, словно изумруды под солнцем. Пухлые губы сложились в улыбку.

— Поздравляю! Победа была заслуженной. Я наблюдала за тобой с первого заезда до финала, — сказала она.

Её голос ласкал слух — лёгкий, певучий, будто ветер в листве.

Бари, глупо улыбаясь, не мог вымолвить ни слова. Он попытался понять её поведение: лесть или попытка сблизиться. Внутренний алгоритм выбрал второе как приоритетное — и это неожиданно его смутило.

— А на арене ты не выглядел таким робким, — заметила она после паузы. В её взгляде вспыхнул озорной огонёк. — Надеюсь, ты не откажешься отметить победу со мной?

Она внимательно разглядывала его: правильные черты лица, гордый профиль, ясный взгляд. И в её глазах читалось восхищение.

Бари улыбнулся и мягко ответил:

— Мы даже не представлены друг другу. Не знаю… как это будет выглядеть, если я приглашу тебя к себе или приду к тебе сам.

— Это легко исправить, — дерзко сказала она. — Ты — Бари, победитель гонок. Судя по белой одежде, конструктор. А браслет говорит, что ты работаешь в «Универсуме». А меня зовут Лилис.

Она протянула руку. Он крепко пожал её.

— Я занимаюсь всякой ерундой с ДНК и микроорганизмами, — небрежно добавила она, будто речь шла о пустяке.

Бари заметил на её руке широкий золотой браслет с изображениями

— Та-та-та! А вот и наш победитель! — раздалось за их спинами.

Голос был приятным, мурлыкающим, но с насмешливой ноткой.

Они обернулись.

Краснокожий аресец[4] двигался к ним лёгкой, скользящей походкой. Треугольное лицо, острый подбородок, прищуренные глаза с красноватым отливом — всё в нём говорило о хитрости и самодовольстве.

— Бари, — Лилис взяла его под руку, — это Сат, аналитик с Ареса. Говорят, его вызвали сюда из-за возможного повышения.

Сат попытался приобнять девушку, но она легко сбросила его руку и прижалась к Бари. На лице аресца мелькнуло недоумение, быстро сменившееся раздражением.

— А это Бари, — продолжила Лилис. — Представляешь, Сат, он настолько отважен, что, будучи учёным, рискнул участвовать в этом безумии, под названием «Троечные бега».

— Это не отвага, а отсутствие здравого смысла, — усмехнулся Сат. — И нехватка адреналина в обычной жизни. А нехватка адреналина, как известно, снижает возбуждение…

Он не успел договорить.

Бари резко оборвал его:

— Прошу прощения. Мне пора. Не люблю опаздывать.

Он освободился от руки Лилис, слегка поклонился и направился к центральному входу. Он хотел бы сорваться с места аллюром, но, чувствуя на себе взгляды обоих, шёл медленно, лениво, уверенный, что выглядит благородно.

— Воображала, — презрительно бросил Сат. — Пыль в глаза пускает.

— А по-моему, он умница и смельчак, — парировала Лилис. — А ты просто завидуешь.

— В следующем сезоне я тоже могу участвовать, если ты хочешь, — поспешно сказал Сат.

— Все равно ты не будешь первым ученым, кто сделал это. Ты всегда будешь вторым, Сат, — мягко улыбнулась она.

Эти слова ударили по самолюбию аресца сильнее, чем пощёчина. Они прозвучали как приговор, как клеймо на него самого и на все то, что он сделает в будущем.

«Ты всегда будешь вторым».

В нём вспыхнуло желание реванша — доказать, что он лучше во всём этого выскочки в белых одеждах.

Бари вошёл в резиденцию Великого Шерифа.

Архитектурных деталей было минимум, но богатство оформления поражало: своды и верхние ярусы стен были украшены биолюминесцентной смальтой — живыми панелями, мягко светящимися изнутри и меняющими оттенок при каждом шаге, словно внутри них текла живая радуга.

Он шёл по коридору, вдоль которого висели картины с изображениями планет и галактик. Лицо его светилось редкой для него радостью. На бледных щеках проступил тёплый румянец — отражение внутреннего нетерпения.

Лилис произвела на него впечатление, которое он не ожидал. Не только внешность — её прямота, открытость и доброжелательность вызывали уважение.

Но сильнее всего его поразило лёгкое возбуждение, возникшее, когда он коснулся её руки.

Это ощущение было новым — будто в нём сработал какой-то давно забытый механизм, о существовании которого он даже не подозревал. Это было не просто желание, а пробуждённый интерес, азарт исследователя, стремление понять её.

Великий Шериф встретил его радушно, улыбаясь белыми, почти алебастровыми зубами на фоне шоколадной кожи.

Он заключил Бари в крепкие объятия — настолько крепкие, что тот едва удержался на ногах.

Шериф, лимуриец-полукровка, был почти на две головы выше гостя и смотрел на него широко расставленными глазами на плоском лице.

— Это было храбро, дерзко… и ужасно безрассудно, — прогремел он. — Зачем ты полез в эти гонки, Бари? Ты же не простой На-Род[5].

Бари стоял с гордо поднятой головой, играя большим пальцем с перстнем на мизинце.

— Я хотел показать, что мы с ними равны, — спокойно ответил он.

— А если бы вместо того бедолаги погиб ты? — Шериф прищурился. — Твоё тело так же тащили бы к финишу.

— Я бессмертный, — вздохнув, но уверенно произнёс Бари.

— Хм. Ты долговечный, а не бессмертный, — усмехнулся хозяин. — С отрезанной головой бессмертия не бывает.

Он разразился громким смехом, отходя к столу задом наперёд — лемурийцы умели ходить в обе стороны одинаково уверенно.

Бари всегда считал это странной прихотью их конструктора: никакой эстетики, никакой возможности уйти, отвернувшись.

«Хорошо ещё, что ему не достался материнский третий глаз на затылке», — усмехнулся про себя Бари.

Двери открылись, и секретарь внёс поднос с тремя хрустальными кубками золотистого вина. Аромат напитка наполнил комнату.

Бари прикрыл глаза, представляя, как янтарная жидкость касается губ, щекочет нёбо, стекает тёплой струйкой по горлу. Он почти застонал бы от удовольствия, но голос Шерифа вернул его к реальности:

— Ты здесь не из-за победы, Бари. Я пригласил тебя, чтобы передать повеление Всемогущего Рода и Совета Старейших.

Погружённый в мысли о вине, Бари даже не заметил, как в кабинет вошёл ещё кто-то и остановился позади него.

В воздухе повисло напряжение. По телам присутствующих пробежала едва ощутимая дрожь — словно лёгкий электрический разряд.

— По велению Всемогущего Рода, — торжественно произнёс Великий Шериф, — ты, Бари, возглавишь новый проект в лаборатории «Голубой Марбл».

У Бари перехватило дыхание.

Лоб покрылся испариной.

Сердце замерло.

Он стоял неподвижно, не веря услышанному.

Это была не просто удача — это была мечта всей его жизни, протянутая ему в руки.

Тишину нарушало лишь «пение» воды в большом фонтане за окном. Затем кто-то позади Бари тихо присвистнул.

Шериф взял поднос с кубками.

— Познакомься, — сказал он. — Это твои люди: заместитель-аналитик и био-инженер проекта.

Бари обернулся — и бокал замер в его руке.

Перед ним стояла сияющая Лилис и мрачно жующий губы Сат, от чего его крючковатый нос казался ещё более загнутым.

Лилис смотрела на Бари с восторгом и нетерпением — в её взгляде читалось желание обнять его, поделиться мыслями, доказать преданность. Бари сразу понял, где хотел бы провести остаток дня.

Он поднял бокал.

— За новый биологический вид.

— За новый биологический вид, — хором повторили остальные.

Но уйти с Лилис сразу не получилось.

У выхода Бари заметил припаркованный автомобиль с гибридным устройством — колёса для земли, крылья для полёта на малой высоте. Шарлаховый металлик — цвет, который в столице считали почти неприличным. Слишком яркий, слишком дерзкий, слишком заметный. Единственный такой в городе. Машина принадлежала его брату Дону.

Тихо выругавшись, Бари стал искать взглядом владельца.

И вскоре увидел его: высокий, плотный брюнет с красивым, спокойным, почти бесстрастным лицом. Двуцветная бело-чёрная борода придавала ему брутальность. Дон шёл, не замечая Бари, с откровенным интересом разглядывая Лилис.

— Здорово, везунчик! — прогремел он, распахивая объятия. — Трофей в гонках — тебе, новый проект — тебе, самая красивая женщина в городе — тоже тебе!

Его голос, словно иерихонская труба, заставил дрогнуть даже стены. Лилис вздрогнула и с любопытством уставилась на мужчину.

— Лилис, это мой брат Дон, — нехотя представил Бари. — Дон, это Лилис, био-инженер проекта.

— Ну, если она только био-инженер, а не… — Дон многозначительно замолчал, разглядывая девушку так, будто раздевал её

Бари сжал зубы. Он хотел бы приказать брату убрать свой похотливый взгляд, но не хотел мешать Лилис, если она сама решит, что Дон ей интереснее. Он посмотрел на неё, словно ища поддержки.

Лилис уловила напряжение и холодно спросила:

— А как это ты, Дон, так быстро узнал о решении Совета? Мы сами только услышали.

— Интуиция, — самодовольно ответил Дон. — У меня редкий талант чувствовать бытие.

Он явно рисовался перед ней. Золотой плащ из фотонного волокна сиял собственным светом. Манерность, позёрство — всё говорило о его жажде впечатлять.

Бари понимал: Дон не оставит Лилис в покое. И по её взгляду было видно — она тоже оценивает брата. Чтобы прекратить мучение, Бари вмешался:

— До завтра, Лис, — сказал он деловым тоном, протягивая ей слегка влажную от волнения руку. — Передай Сату, что жду вас в Пантеоне к полудню.

Затем резко, почти приказным голосом бросил брату:

— Оставь авто здесь. Поедем на моём родстере.

У Дона отвисла челюсть. Он молча последовал за Бари.

И никто из троих не заметил стоявшего неподалёку Сата — с язвительной ухмылкой и ненавистью в узких, тёмных глазах.

[1] Helios-alloy — металл, насыщенный частицами, собранными в короне звезды

[2] Металл, выкованный из вещества, добытого в короне звезды, но очищенный до почти белого сияния

[3] Жезл (палка) с обвившими по его бокам двумя змеями

[4] Уроженец планеты Арес

[5] НА-РОД (Носители Адаптации Рода) — биоинженерные формы жизни, созданные для заселения и стабилизации экосистем на новых планетах.

2

Всю дорогу в машине царило молчание.

Дон ёрзал на сиденье, не зная, с чего начать разговор, и это молчание казалось ему мучительным.

А Бари, возбуждённый новостью о назначении, просто думал о завтрашнем брифинге в Пантеоне — центральной лаборатории Всемогущего Рода.

Автомобиль остановился у побелённой биокерамической стены с узкой высокой дверью и несколькими маленькими окошками под потолком. Дон, пытаясь протиснуться внутрь, ругался и клялся разнести эту «проклятую дыру».

— Тебе давно пора ограничить себя в питании, — рассмеялся Бари.

— Тому, кто спроектировал этот вход, руки бы поотрывать, — пробурчал Дон.

— Ну не скажи! Идея отличная, — Бари улыбнулся. — Сделать такие двери в Магистрате и Пантеоне — сразу будет видно, кто «жирует» за счёт НА-РОДа.

Они вышли во внутренний двор под открытым небом.

Помещения, выстроенные буквой «П», делились на две части: официальные комнаты и большая лаборатория — с одной стороны, жилые — с другой. Напротив ворот виднелся выход в сад.

Дон огляделся, присвистнул и, направляясь к массивной двери гостевой, спросил:

— Кого оставишь тут вместо себя? Кто будет следить за порядком?

— Ты и будешь, — усмехнулся Бари.

Дон обернулся, приподнял бровь, глаза блеснули.

— Ты мне доверяешь?

— Нет. — Честно признался Бари. — Но надеюсь, ты поумнел после того, как Род затопил твоё жилище в назидание и без лишних объяснений.

— Они даже дознание не провели! — возмутился Дон. — На кой ляд надо было топить дом?

— Наказание за распущенность нравов.

— Могли бы сжечь, в конце концов! — кипятился он. — А то водой! Меня, Повелителя Воды, водой!

— Ты сам говорил, что вода очищает. И, вообще, брат, будь скромнее. То, что ты глава лаборатории «Океан», не делает тебя Водным Правителем.

— Распущенность… — Дон фыркнул. — А как же личные свободы? Все были довольны. Они же счастливы были побывать подо мной.

Бари поднял брови.

— Особенно дочь главы Совета, которую ты выкрал из-под венца.

— Да не спал я с ней! — возмутился Дон. — Подумаешь, вздремнули разок. Я же потом сам её привёз к застолью.

Бари расхохотался, вспомнив, как жених, у которого из-за волнения перегрелся эмоциональный модуль, увидев вернувшуюся невесту, бросился к ней, запутался в собственных ногах и, падая, стянул с неё белоснежную тогу.

— У тебя, брат, явные сексуальные отклонения.

— Сексуальным отклонением можно считать только отсутствие секса, — философски заметил Дон. — А не его избыток.

Он высунул длинный язык и быстро задвигал им, как ящерица.

Бари покачал головой.

— Ужин ещё не готов. Пойдём, покажу тебе наброски моих идей.

Лаборатория состояла из множества комнат: маленьких тёмных, с печами и дымоходами, и больших светлых. В одной из таких стоял подрамник с доской и огромный стол, заваленный рулонами ватмана.

Дон уставился на бумагу так, будто увидел динозавра.

— Ты что, решил реконструировать доисторическую эпоху? — пробормотал он. — Нормальные люди давно используют голографические проекторы и фотонные панели, где чертежи собираются сами — по мысли конструктора.

И всё же видеть живой, шершавый лист в мире, где проекты рождаются в биолюминесцентных матрицах, было не только странно, но и почему-то трогательно.

Дон разворачивал их один за другим, хмурясь всё сильнее.

— У тебя что, воображение совсем не работает?!

— Да не знаю! — вспылил Бари. — Я прикручивал головы к телам, прилаживал хвосты к попам, но всё выходит слишком… банально.

— Такие зеленокожие с огромной головой и чёрными глазами уже были. Кажется, их делали для Энцелады… или для кого-то рядом.

Дон отбросил один скетч на пол.

— А эти яйцеголовые со щупальцами вместо волос — это же проект для Хаумеи.

Он откинул ещё один лист и, увидев следующий, скривился.

— А это что за один сплошной мозг? Что ты собираешься запихнуть в этот бурдюк? Информацию со всей Вселенной? Так в нём ещё место останется.

Дон залился басовитым смехом.

Бари подошёл ближе, встав на цыпочки, чтобы заглянуть через плечо.

— Или вот ещё идея! — Дон стал серьёзен, но едва сдерживал смех. — Одна половина — для мышления, другая — для экскрементов. Обожрался, полный мозг дерьма, всё скапливается, а когда места нет — бух! И всё, тебя разорвало. Смерть.

— А что, идея! — Бари усмехнулся. — Не хочешь умереть раньше времени — не жри много. Ты бы в таком теле сдох на пятом году жизни.

Он залился смехом.

— Я не жирный, я сильный, — обиженно пробубнил Дон. — И вообще, творец должен быть добрым, а не подковырой вроде тебя. Ладно, другой вопрос: как эти жбанчики будут отличаться гендерно?

— Никак, — пожал плечами Бари.

Дон закашлялся, на лице проступил плохо скрываемый ужас.

— Я тушуюсь спросить… как они будут сношаться? Топтать друг друга и выносить мозг?

— Согласен, это не годится, — Бари выхватил эскиз и разорвал его.

Дон поднял другой лист.

— А это что за обесцвеченные участки льда?

— Микроорганизмы.

— Ты спятил?! Род создаёт очередной шедевр, а ты предлагаешь налёт на камне?

— Если параметры планеты потребуют, будут и пиявки, и инфузории, и летающие монстры. Вспомни Титан: гигантские медузы, поглощающие свет телом и всасывающие пищу огромным ртом. Отвратительные, склизкие создания.

Бари поморщился.

— А для земноводных

— Ты специалист, тебе виднее, — Дон не стал спорить. — В конце концов, набросай список того, что должно быть в обитателе, а потом методом тыка присоединяй разные части.

— Метод дилетанта, — фыркнул Бари.

— Я просто ожидал чего-то такого, от чего у меня заноет в чреслах от желания.

— Тебя ничто не изменит! — рассмеялся конструктор.

И вдруг взгляд Дона зацепился за карандашный скетч на дальнем краю стола. Он обошёл стол, насвистывая детскую мелодию, и поднял рисунок.

На него смотрели большие выразительные женские глаза. Пухлые губы улыбались мягко и тепло. Дон вздохнул — портрет был удивительно похож на девушку, которую он видел у дома Шерифа.

— Почему бы тебе не сделать обитателей похожими на нас? Ты же всегда говорил, что творения — На-Род — должны быть равны Избранным. Так пусть хотя бы внешне будут похожи на нас.

В глазах Бари вспыхнул интерес, но он отмахнулся:

— Никто этого не поймёт. Особенно Род. Все ждут от меня чего-то небывалого.

— Род? — Дон усмехнулся. — Во-первых, он всех любит. Во-вторых, он не сильно напрягался с новой планетой: она — копия Антихтона, только по другую сторону от Сола. Ты видел параметры. Может, это замысел Родника Вселенной. А может, у него просто вдохновение кончилось. Но у тебя есть шанс тоже ничего не выдумывать — создать то, что уже работает.

Бари пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло напряжение.

Мыслительное поле внутри него уже приняло семя идеи. И генератор, скрытый глубоко в его сущности, запустился, раскручиваясь до полной мощности…

…По старинке в доме Бари было принято есть лёжа. В трапезной стояли три лежака, окружавшие с трёх сторон небольшой столик для блюд и напитков.

Дон, входя в комнату, вытянул шею, словно гусь, пытаясь разглядеть яства. По мере приближения к столу его лицо мрачнело.

— Ты хочешь, чтобы я сдох с голоду, — наконец констатировал он, разваливаясь на ложе. — Всем на Тильбюри известно, что ты ценитель всякой низкокалорийной экзотики, но я предпочитаю пищу с нормальным содержанием питательных веществ.

— Во-первых, — начал Бари, накладывая в тарелку из красной глины спиральные листья ламинарии, три протеиновые жемчужины и пару гравитационных яиц, — я тебя сегодня не ждал. А во-вторых, это только закуска. Позже подадут кашу из ферментированной спельты с биокультиватом.

Дон взял тарелку и, рассматривая её со всех сторон, язвительно сказал:

— В мире, где у всех нанопосуда и самонагревающиеся чаши, только ты можешь жрать из музейного экспоната. Ты бы ещё каменную миску выдолбил. Бумага, глина, старый авто… Ты живёшь в прошлом, брат.

Бари лишь пожал плечами, как будто это было его осознанное кредо.

— Короче, быть мне сегодня голодным, — закатив глаза, проворчал Дон. — Ну, я хоть надеюсь, танцовщицы будут?

Бари рассмеялся.

— Ты неисправим. — Он обернулся к двери: — Принеси моему брату колбаски в белом соусе, бобы и свиное вымя. Настоящее.

Дон поперхнулся:

— Настоящее?! Ты в своём уме? Натурал сейчас стоит дороже, чем мой годовой бюджет на лабораторию! Ты специально разоряешь себя ради этих твоих старомодных заморочек?

Бари пожал плечами.

— И кашу не забудь, — весело крикнул Дон роботу, хватая тарелку с закусками.

Где-то заиграла музыка, и в комнату, словно две бабочки, впорхнули танцовщицы в коротких газовых юбках. Кожа одной была белой, как алебастр, другая — цвета молочного шоколада. Высоко подняв головы и расправив плечи, они выставили грудь вперёд, делая розовые соски центром внимания.

Алые губы были чуть приоткрыты, придавая им страстность. Девушки медленно вращали бёдрами под музыку, проводили руками по телу — от бёдер к животу, от живота к груди. Затем резко отвернулись и застыли.

У Дона, который в этот момент жевал колбаску, на лице застыло разочарование. Он уже открыл рот, чтобы выразить недовольство, как танцовщицы нагнулись, поддели юбки большими пальцами и, прогнувшись, позволили лёгкой ткани упасть на пол, оголив упругие ягодицы. Дон удовлетворённо причмокнул.

Танец продолжился уже лицом к зрителям. Одна из девушек подняла руки к голове, вытянула из волос заколку, и пряди каскадом упали ей на спину. Она облизнула пухлые губы, и главный океанолог почувствовал лёгкое покалывание в паху. Он бросил взгляд на брата.

Бари, развалившись на ложе, не отрывал глаз от «молочного шоколада». Девушка, закрыв глаза и подняв голову к потолку, ласкала свою грудь, всем видом показывая, как ей это нравится. Потом её взгляд остановился на хозяине.

Он едва заметно качнул головой в сторону брата — знак присоединиться к блондинке, уже устроившейся на коленях Дона и закрывавшей ему весь обзор, периодически тыкая сосками в нос и глаза.

Бари оставил брата на растерзание танцовщиц и отправился к себе в спальню.

3

На следующий день Бари чувствовал себя как выжатый лимон. Он всю ночь не мог сомкнуть глаз, обдумывая предложение брата и перебирая в голове всё новые образы обитателей новой планеты.

Под утро он всё-таки поднялся и пошёл в лабораторию. Выразив идеи на бумаге, он наконец уснул в кресле — но сон оказался не отдыхом, а продолжением мучений.

Лилис пришла к нему во сне — не как случайная знакомая, а как нечто неизбежное.

Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её дыхания на своей шее. Её волосы мягко касались его лица, будто живые. Она улыбалась той самой тихой, тёплой улыбкой, что он видел у дома Шерифа, но во сне она была глубже, почти зовущей.

Её губы едва касались его кожи — не поцелуй, а предвкушение. От этого лёгкого прикосновения по его телу пробегала дрожь, будто внутри него кто-то включал давно забытый механизм.

Её пальцы скользили по его груди, оставляя горячие следы, и чем ближе она была, тем сильнее в нём нарастало странное, почти болезненное напряжение — будто в глубине сознания расправляло крылья что-то, что он не мог назвать.

Он проснулся резко, с тяжестью в паху и измождённым лицом, чувствуя, что сон был не просто фантазией, а чем-то большим.

К своему удивлению, он застал брата в трапезной — тот бодро поедал сырно-медовые лепёшки и оставшиеся с ужина колбаски. Дон выглядел свежим, как огурчик. Увидев брата, он усмехнулся:

— А ты что, «шоколад» не любишь?

— Я не ем сладкое, — пробормотал Бари, не понимая, к чему вопрос, и, закрыв глаза, зажал переносицу пальцами.

— Зачем тогда держишь девицу? — искренне удивился Дон.

— Ааа, ты об этом. Она для дорогих гостей, — вымученно фыркнул Бари.

— А ты чем занимался? Выглядишь

— Не мог уснуть вчера.

— Чтобы заснуть, надо считать овец. Хороший способ, если ты не параноик. Я как-то одной недосчитался и всю ночь глаз не сомкнул — думал, что где-то рядом волк.

Его дробный бас раскатился по комнате.

Бари подошёл к столу, намазал лепёшку мягкой сырной массой с чесноком и зеленью и, прожевав, кивнул брату следовать за ним.

— Это будетHomoquadratus! — выдохнул Бари, едва переступив порог лаборатории. В его голосе звучал не просто восторг — почти священный трепет.

Он подошёл к деревянному держателю и резким движением провернул закреплённую на нём панель.

Но главное было не в жесте — а в нём самом: глаза блестели, дыхание было частым, будто внутри него работал какой-то скрытый механизм, раскрученный до предела.

— Я не спал всю ночь, — сказал он, хотя это было видно и без слов. — И вдруг… всё сложилось. Как будто кто-то взял и соединил линии за меня.

Он показал рисунок.

Взору Дона предстал Избранный — но не обычный. Фигура была вписана одновременно в круг и квадрат, в двух наложенных позах, с треугольником и пятиконечной звездой поверх туловища.

Идеальная вселенская пропорция.

Фигура была не просто красива — математически неизбежна.

Круг, квадрат, треугольник, пятиконечная звезда — всё сходилось в одной точке, в одном теле, в одном образе.

Дон смотрел, не мигая.

— Это… — он сглотнул. — Это будто сама Вселенная подсказала тебе.

Бари не ответил.

Он стоял неподвижно, но внутри него всё гудело — как будто в глубине сознания вращался огромный механизм, который он не мог остановить.

— Его тело будет микрокосмом, — тихо сказал он. — Земля, вода, воздух, огонь. Всё в равновесии. Всё в гармонии.

Дон подошёл ближе, разглядывая.

— Это гениально! Полная гармония Вселенной. Символ симметрии мироздания. Это лучшее, что я видел. Да, думаю, это лучший проект со времён сотворения Соляриса.

Бари стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, едва сдерживая улыбку.

Дон одобрительно кивал.

— Ладно. Я к Роду, а потом в Пантеон, — наконец, игриво произнёс Бари. — А ты распоряжайся здесь как у себя.

И, прихватив рисунок, он покинул лабораторию.

Дон проводил его взглядом и пробурчал:

— К Роду… Да ему, скорее всего, нет до нас дела. Забацал себе помощников в виде Избранных — вот мы и варимся в собственном соку. Напортачил — отвечай сам. Не припомню, чтобы он кому-то помог. А ещё считает всех своими детьми.

… У Бари было двоякое чувство. Он был в предвкушении встречи с Великим Родником Мироздания.

С одной стороны — душевный подъём, лёгкое головокружение от честолюбия и надежды, что его проект будет одобрен. С другой — странное, непривычное волнение, которого он никогда прежде не испытывал.

Это была смесь страха и растущей тревоги, энтузиазма и внутреннего дрожания. У него сосало под ложечкой, и он не мог понять: это предчувствие беды или те самые порхающие бабочки, что появляются перед победой.

Он быстро нашёл извилистую тропинку, уходящую в горное ущелье.

Он шёл в Храм Рода.

Это не был храм в привычном смысле. Не святилище, не алтарь, не место поклонения.

«Храмом Рода» называли хрустальную пещеру — живое творение, в котором сама природа будто хранила память о рождении мира.

Каждый, кто входил туда, замирал перед её ослепительной красотой и первозданной мощью. Пещера напоминала о хаосе начала времён, когда ледяные осколки сталкивались с огнём, рождая новую космическую систему.

Пройдя длинную галерею, Бари оказался в огромной зале.

Стены были покрыты кристаллами арагонита и кальцита — белыми, розовыми, коричневыми. Они мерцали в отражённом свете, создавая ослепительный, почти нереальный эффект.

Кристаллы образовывали причудливые фигуры — будто застывшие мысли, отпечатки голосов, следы тех, кто когда-то здесь был.

Из преданий Бари знал: пещерные кристаллы сохраняют образы и голоса. Возможно, эта игра света и тени и была их эхом.

Он ждал Рода.

Сначала его раздражало отсутствие хозяина мироздания, но постепенно воображение включилось в какой-то бессознательный процесс.

Хрусталь вспыхнул мягким золотистым светом, и пространство вокруг наполнилось тихим, глубоким гулом — не звуком, а вибрацией мысли.

Вдруг ему показалось, что по стене и потолку проскользнула дымчатая тень…

И тогда он услышал голос.

Не ушами — глубже.

— Вселенная… Она потрясающая и единственная. Её нельзя сравнить ни с чем. Она — система систем, замкнутая в себе, самодостаточная. В ней теряют смысл такие слова, как масса, форма, размер. В ней есть всё: галактики и квазары, тёмная материя и космические лучи, межзвёздный газ и звёздные скопления, сверхмассивные чёрные дыры и чёрные дыры звёздной массы…

Свет в стенах начал складываться в образы. И Бари увидел маленькую галактику — тусклую, старую, будто выгоревшую изнутри.

— Это был Кракен, — продолжал голос. — Мой дом.

Стареющие звёзды Кракена мерцали бледно-жёлтым и красноватым светом. Они выглядели так, будто выжгли свои внутренние слои и обнажили горячие ядра. В этой галактике не было ярких голубых гигантов — только усталость, только тишина.

— Я знал, что Кракен поглощает тёмная материя. Что его тянет к себе неумолимый голод соседнего объекта. Может быть, это была сверхмассивная чёрная дыра. А может — молодая галактика, жадный галактический отрок, расширяющий свои владения. Таков закон: сильный поглощает слабого.

Хрусталь вокруг Бари потемнел, будто вспоминая ту тьму.

— Но я не хотел быть слабым. Не хотел быть тем, кого можно стереть космической пылью. Я не стал ждать, пока юный пожиратель разорвёт Кракен. Где-тоглубоковомнеоставаласьнадежда, чтозаэтойтьмойестьсвет.

Перед Бари возник образ корабля — баранкообразного, стремительного, летящего сквозь хаотичные облака газа и пыли.

— Я искал порядок. Даже в хаосе. Даже в чёрной дыре есть структура, пусть примитивная, но понятная. А Кракен… Кракен был прекрасен. Но он умирал. И я должен был найти место для нового проекта.

Свет в стенах стал ярче. Перед Бари открылась серебристая туманная полоса — рваная, как разлитое молоко.

— И тогда я увидел её — Реку света. Границу между Туманом и Огнём.

Хрусталь ожил, показывая мыслеформы Рода:

ледяные потоки, несущиеся в сторону раскалённого чертога;

искры, смешивающиеся с тающим льдом;

огненные звёзды, скручивающиеся в спираль;

туман, камни, пламя — всё вращалось, сталкивалось, рождало новое тело.

— Так появилась Первооснова. Я назвал её Сол. И создал вокруг неё систему. Солярис.

Свет погас так же внезапно, как вспыхнул.

И в тишине пещеры голос произнёс последнее:

— Я — Род. Вседержитель. Родник Мироздания. И теперь ты знаешь, откуда всё началось.

Бари не отрывал взгляда от голографических проекций и слушал голос Рода так внимательно, будто тот раскрывал саму ткань мироздания.

Свет в стенах пещеры

— Теперь ты видел начало, Бари. Но я не показывал тебе прошлое ради прошлого. Я показывал тебе путь. Тот, который привёл меня сюда… и тот, который привёл сюда тебя.

Хрусталь дрогнул, будто подтверждая его слова.

— Миры рождаются и умирают. Галактики вспыхивают и гаснут. Даже я — лишь часть этого цикла. Но есть моменты, когда Вселенная требует вмешательства. Когда порядок должен быть восстановлен. Когда кто-то должен сделать шаг туда, куда не ступал никто.

Бари почувствовал, как воздух вокруг стал плотнее, будто сам мир слушал.

— Ты здесь не случайно. Ты — не наблюдатель. Ты — продолжение моего выбора. Того выбора, который я сделал, когда покинул Кракен.

Повисла тишина. Глубокая, как межзвёздная пустота.

— Я создал Солярис, чтобы дать шанс. Теперь этот шанс — в твоих руках. Ты пришёл сюда, потому что настало время узнать, что именно ты должен сделать.

Свет в стенах вспыхнул снова — мягко, как дыхание.

— Слушай внимательно, Бари. С этого момента начинается не моя история.

Твоя.

— Многие думают, что я слишком занят, и мне нет дела до вас.

Но я создал Избранных не только для помощи. Я создал вас для общения. Сейчас ты чувствуешь пустоту —

от страха, что твой проект будет недостаточно хорош;

от тяжести сомнений;

от томления к женщине, которая, как ты думаешь, будет мешать тебе в работе.

Бари чуть не поперхнулся. Род озвучил то, что он скрывал даже от самого себя. У него возникло острое, почти болезненное ощущение, что Род знает его глубже, чем он сам.

— Но скоро каждая клеточка твоего тела и души будет наполнена верой в себя, — продолжал Род. — Важно не то, что ты делаешь, а с каким сердцем ты это делаешь.

— Я… не уверен, что справлюсь, — прошептал Бари, скорее себе, чем Роду.

— Это хорошо. Сомнение — путь к пониманию. Уверенность в собственной непогрешимости — путь в тупик. Ты должен научиться слушать себя. Слышать мироздание, но сохранять свой взгляд. Тогда у тебя всё получится. Тогда ты обретёшь силу и веру.

Бари сглотнул.

— Возможно, созданный мной обитатель не будет идеальным. И я переживаю за это.

— Тебе не за что переживать. Никто никогда не видел нового обитателя Голубого Марбла. Его образ пройдёт через твою личность. Именно это придаст ему оригинальность и ту самую соль, что отличит его от всех других.

— Если у меня появятся вопросы… как я смогу связаться с тобой?

— Нет нужды приходить сюда каждый раз. Я не только здесь. Я везде. Ты научишься ощущать моё присутствие. Тебе лишь нужно мысленно обратиться ко мне — и ответ придёт. Опусти ум в область сердца. Следи, чтобы оно оставалось в мирном состоянии.

Бари покидал Храм с совершенно иными переживаниями, чем те, с которыми пришёл. Внутри него будто сместился центр тяжести.

Он обрёл множество новых задач, новых направлений, новых смыслов — но странным образом это не давило, а, наоборот, придавало сил.

Он чувствовал, что все эти трудозатраты будут компенсированы не материальными благами, которыми он и так владел, а чем-то куда более тонким: особым внутренним настроем, новой тональностью восприятия, при которой весь мир начинает выглядеть иначе.

И ещё — его удивляло, что Род не попросил показать эскиз. Это было похоже на доверие. Но вместе с доверием пришла и ответственность, тяжёлая, но светлая.

Он шёл в Пантеон, и с каждым шагом ощущал, как меняется ритм его сердца. Будто мир вокруг него расцветал, становился ярче, живее, объёмнее. Даже воздух казался другим — прозрачнее, насыщеннее.

Он знал: что бы ни случилось с проектом, он может рассчитывать на Рода. И от этой уверенности внутри него расправлялось что-то тёплое, тихое, почти детское.

Бари был по-настоящему счастлив.

4

Наука может быть не только познавательной, но и красивой…

Именно об этом подумал Бари, подходя к зданию Пантеона. Он не был здесь давно, и многое изменилось.

Перед входом стояла точная копия огромного фотонного источника синхротронного излучения — такого же, какие используют для исследований в физике твёрдого тела, быстрых химических реакций, биологии и смежных областей.

Сам Пантеон был монументальным сооружением из бетона, свинца, стали и стекла. Круговой план, полусферический купол и ориентация по четырём сторонам света отражали взгляды Великого Рода на устройство Вселенной.

Постояв перед входом, накручивая прядь длинных волос на палец и глядя немигающим взглядом на величественное здание, Бари глубоко вздохнул, переборол волнение и уверенно вошёл в «святилище» всех Избранных.

За административной стойкой крутились двое.

Одна — смазливая девица с аппетитными формами — подняла глаза на вошедшего, тут же нацепила профессиональную улыбку и дёрнула за рукав напарницу. Та резко обернулась, уставилась на Бари и достаточно громко предположила, что он и есть новый глава проекта «Голубой Марбл».

— Это же он выиграл бега, — тихо пробормотала молодая администраторша, явно строя глазки подходящему к стойке Бари.

— Рады приветствовать вас в здании Пантеона, Главный Конструктор, — бесстрастно, отрывисто и деловито произнесла её напарница — «административный сухарь», как тут же окрестил её про себя Бари. — Я ваш личный ассистент. Буду заниматься рабочими и личными вопросами. Меня зовут Алекса.

Её тонкие губы едва тронула подобие улыбки, вытягивая их почти в прямую линию.

Алекса была некрасивая, бесформенно-худая женщина неопределённого возраста. Покинув административную тумбу, она жестом пригласила Бари следовать за ней и тяжёлой, медленной походкой, ступая на пятки, направилась по длинному коридору.

Мысленно пожалев, что его ассистентом оказалась не та мило-смазливая девица за стойкой, Бари одарил её озорной, чуть извиняющейся улыбкой и последовал за носатой дурнушкой.

— Это ускорительная лаборатория. Здесь проводят эксперименты с помощью коллайдеров и изучают нейтрино, — громко объявила Алекса, проходя мимо огромной стеклянной двери.

Вдруг из одной комнаты вырвался поток яркого света, озарив длинный тёмный коридор.

— Электрики работают над установкой продвинутого источника света, — пояснила ассистент, — она будет давать сверхинтенсивный свет для научных и технологических исследований. Это будет один из самых ярких искусственных источников ультрафиолетовых и мягких рентгеновских лучей, — восторженно объясняла женщина.

Бари понимающе кивнул.

— Здесь, — Алекса махнула рукой на кабинет, — экспериментальный аппарат для создания ультравысокого вакуума. Его используют для изучения магнетизма и электронной структуры. А там, — кивок в другую сторону, — испытывают мощную импульсную лазерную установку. Представляешь, ГлавКон, лазер развивает такую мощность, что способен зажигать микрозвёзды из плазмы, температура которой во много раз превышает температуру нашего Сола.

Глаза Алексы загорелись. Они стали большими,

Наконец, они остановились перед плотно закрытой двустворчатой дверью из оптического композита — поверхность поглощала свет так же жадно, как чёрная дыра поглощает пространство.

— Ну вот. Это — обитель откровения твоих помыслов.

И Алекса широко распахнула обе створки.

За большим, тяжёлым, восьмиугольным столом с массивной мраморной столешницей сидело семь Избранных. Бари сразу узнал улыбающуюся во весь рот Лилис и нахмуренного, вытянувшегося, словно проглотившего аршин, Сата.

Размеренной, уверенной походкой, с лёгкой, но всё же официальной улыбкой на губах, Бари подошёл к свободному месту.

Он окинул присутствующих цепким взглядом голубых глаз, в которых стояло нескрываемое любопытство, удобно устроился в кресле и, сцепив пальцы в замок, упёрся локтями в подлокотники.

Алекса, подойдя к креслу начальника, начала представление:

— Твоя десница — аналитик Сат. На нём организация работы и промежуточные анализы творения.

Сат слегка кивнул и холодно добавил:

— Такое впечатление, что физика и математика — моё хобби. Вообще-то, на мне ещё и физмат-лаборатория. Почему-то все игнорируют физические законы в живом организме, — ухмыльнулся он. — Но без них, к сожалению, никуда.

Бари бросил взгляд на Лилис. Она, улыбаясь, восторженно смотрела на Сата и одобрительно кивала, явно поддерживая его.

— Глава химической лаборатории Нерина, — продолжила Алекса. — Занимается химическими процессами в живых организмах, взаимоотношениями видов и эмоциональной связью.

Молодая женщина невероятной красоты поднялась, демонстрируя статную фигуру, едва скрытую полупрозрачной тогой, подпоясанной золотым поясом. Её кожа была белой, почти бледной, словно морская пена. Игриво поправив длинные золотистые волосы, она улыбнулась и скорее пропела, чем произнесла:

— Надеюсь быть тебе полезной.

Щёки её зарделись нежным румянцем, и она смущённо добавила:

— Я имею в виду… мою лабораторию.

Кто-то ехидно хмыкнул.

«Эту красотку надо держать подальше от Дона, — промелькнуло у Бари. — Мне не нужны разборки и сплетни».

— Глава техников, повелитель скелетов и каркасов — Булат Булатович, — объявила Алекса. — Хитроумный, потрясающий инженер. Самый добрый. Мы зовём его БуБу.

Несмотря на лестное представление, мускулистый, широкоплечий мужчина лишь грустно улыбнулся, не сказав ни слова.

«Выглядит несчастным, словно и не рад участию в проекте. Надо поговорить с ним отдельно», — отметил Бари, рассматривая его вымученное лицо, скрытое бородой, сливающейся с тёмными кучерявыми волосами.

— Специалист по чрезвычайным ситуациям и живучести — Дай-Чин! — сам отрекомендовал себя вскочивший с места мужчина в кожаных доспехах с тёмными карбо-сплавными пластинами, которые, казалось, невозможно пробить.

Он был высок, с абсолютно прямой спиной. Длинные чёрные волосы были собраны в пучок на макушке и скреплены шпилькой.

Дай-Чин молча сверлил Бари раскосыми, холодными глазами. ГлавКону стало немного не по себе от этого цепкого взгляда.

«С ним надо быть настороже. Эти вояки всегда себе на уме», — подумал Бари.

Сидящая рядом с ним Лилис, тоже не стала ждать представления и бойко выпалила:

— Микробиолог Лилис. На моей лаборатории вирусы, бактерии и генетика.

Бари посмотрел ей прямо в глаза, еле заметно улыбнулся и, приподняв бровь, сказал:

— Я бы хотел, чтобы новый обитатель не болел. Думаю, вашей лаборатории не придётся много работать.

— Как раз придётся, — дерзко ответила Лилис. — Надо будет придумать невосприимчивость организма к любой инфекции. Ты что думаешь, новая планета — вакуум? Мы сами туда притащим бактерии и микроживность на своих подошвах.

Бари улыбнулся шире.

— Ну что ж, будем работать вместе. У меня есть идеи.

Кто-то снова ехидно хмыкнул. На этот раз Бари заметил блеск в глазах Сата.

Алекса наигранно кашлянула:

— Законник проекта — Лексерман.

Бари удивлённо посмотрел на невзрачного пожилого мужчину с обильной растительностью на узком лице.

— Я не знал, что в проекте будет специалист по правоведению.

— Разумеется, — слегка грассируя[1] произнёс Лексерман. — Всё должно соответствовать вселенским законам.

— Надеюсь, ты не похож на стряпчих Великого Шерифа, которые с лупой ищут запятые и изматывают всех своей дотошностью, — без злости заметил Бари.

Лексерман тронул свой большой кривоватый нос — привычка, появлявшаяся, когда ему нужно было время подумать. Его глаза были живыми, хитрыми.

Через минуту он ответил:

— Это будет зависеть от твоих шагов, Главный Конструктор.

«Хитер, однако, законник. Ну ничего — на каждый такой болт есть винт с левой нарезкой», — усмехнулся про себя Бари.

— Лабораторию морфологии представляет Физия, — объявила Алекса.

Бари бросил взгляд на женское лицо с крупными и грубыми чертами. Особенно большим был нос. Ее нос — это была отдельная песня. Точнее, ужасная какофония на фоне остальной приятной эвфонии от ее тела — высокого роста, дополненного подтянутым телосложением, не сутулившейся спины и царственно сидящей на плечах головы.

Молодая женщина имела большие ореховые глаза, гордо смотрящие на мир непримиримым взглядом. В этом взгляде отражалась самоуверенность, упрямство и даже презрение.

«Своенравная. Если что-то взбредёт ей в голову — переубедить будет невозможно», — отметил Бари.

Он хлопнул в ладони:

— Ну что ж! Впереди у нас большая работа. Завтра я представлю свой проект. Сегодня у Алексы получите параметры новой планеты и разработайте всё, что должно входить в обитателя, исходя из вашей специализации. А сейчас — все свободны.

Все с любопытством посмотрели на свёрток на столе, но, разочарованно поняв, что «детище» нового конструктора они сегодня не увидят, стали шумно отодвигать стулья и выходить.

Лилис бросила взгляд на Бари. Он смотрел на неё в упор — взгляд был загадочным, интригующим, даже немного бесстыдным.

— Сат, — позвала она, — подожди меня у входа.

Заместитель главного конструктора кивнул и послал ей воздушный поцелуй. Лилис «поймала» его пальцами и перенесла на свои алые губы. Лицо Сата просияло, и он покинул кабинет.

Они стояли друг напротив друга, и в их взглядах не было ни тени сомнения.

[1] Произносить звук „р“ на французский манер

5

Плотоядные, нагло-оценивающие, голодные — они оба понимали: именно сейчас должно случиться то, о чём каждый из них думал по ночам.

Дыхание Бари участилось.

Одно мгновение — и он, словно пантера, оказался рядом с Лилис. Она даже не успела моргнуть, как оказалась в его объятиях.

Он запустил руку в её огненную копну волос, притянул к себе — и их губы столкнулись в поцелуе, который был слишком долгим, слишком требовательным, чтобы остаться просто поцелуем.

Лилис едва удержалась на ногах и облокотилась на столешницу, чувствуя, как по телу пробегает горячая волна.

Дальше всё произошло стремительно, почти неосознанно — как будто их тела сами знали, что делать.

Стол, приглушённый свет, их сбившееся дыхание, приглушённые звуки, которые они пытались удержать в

И то, как они на мгновение замерли, прижавшись друг к другу, будто боялись разрушить хрупкое, но невероятно сладкое мгновение.

Когда всё стихло, Лилис обвила руками его шею, а Бари, всё ещё удерживая её, прошептал ей в ухо — низко, хрипло, почти требовательно:

— Это было лучше, чем я представлял. Но мне этого мало. Я приеду к тебе сегодня. Согласна?

Лилис мягко высвободилась из его рук, поправляя тунику. В её взгляде мелькнуло разочарование — и лёгкая, почти девичья смущённость.

— Сегодня обед у Шерифа. Вся семья собирается… Если хочешь, я приду к тебе вечером сама.

Бари нахмурился:

— У меня Дон. Ты знаешь его репутацию. Не хочу, чтобы ваши имена даже рядом стояли в разговорах.

Лилис криво усмехнулась:

— У тебя Дон, а у меня Сат.

Бари резко поднял голову:

— Что он делает у тебя?

— Живёт, — спокойно ответила она. — Он же с Ареса. Всегда останавливается у меня, когда приезжает. Мы друзья.

Бари сжал челюсть, но взял себя в руки:

— Ладно. Я решу это. До отправки на Голубой Марбл он может жить при лаборатории. Или я найду ему жильё, достойное моего заместителя.

Лилис слегка коснулась его губ кончиками пальцев — коротко, почти дразняще — и, поиграв глазами, вышла из кабинета.

В коридоре она подошла к Сату, чмокнула его в щёку и весело сказала:

— Он сказал, что подыщет тебе жильё, где ты сможешь жить и работать до отлёта.

Сат довольно улыбнулся:

— Я не сомневался, что тебе он не откажет. Видела проект?

Лилис, не отвечая прямо, бросила взгляд на дверь кабинета и тихо сказала:

— Советую тебе завтра зайти к нему до совещания.

Xxx

— Хорошо, что ты пришёл пораньше.

Бари оторвал взгляд от бумаг и жестом указал Сату на стул.

Сат, как обычно, блаженно развалился в кресле, поигрывая световым стилусом[1] между тонкими пальцами — расслабленный, уверенный, почти ленивый.

— Ты, как мой заместитель, должен узнать это первым, — начал Бари.

Он развернул скрученный в рулон набросок.

Тонкие аристократические черты Сата вдруг стали неприятно резкими.

Или это Бари так увидел — но перемена была очевидной.

— Ты хочешь сказать, что новый обитатель будет похож… на Избранных?

В голосе Сата смешались недоумение и тревога.

Бари молча кивнул.

— Это походит на театр абсурда. Нет, хуже — на бредовую иллюзию. Скажи, что это солёная шутка.

— Отнюдь.

Сат втянул голову в плечи, развёл руками:

— Они должны быть нашей противоположностью.

Бари встал, подошёл к нему и склонился над сидящим помощником, опершись одной рукой о стол, другой — о спинку кресла.

Он нависал над Сатом, как орёл над добычей.

— А кто это сказал? Это моё творение. Моё видение. И я желаю, чтобы он был венцом предыдущих сотворений. Ты же не будешь отрицать, что Избранные — верх совершенства? Так почему бы не взять это за образец?

В глазах Сата вспыхнуло беспокойство. Он прекрасно понимал: такой подход делает Бари неприкасаемым. Критика становится невозможной по определению.

Но бунтарский дух взял верх. Сат резко поднялся, отодвинув руки Бари, и, высоко вскинув голову, произнёс:

— Сначала тебе нужно получить большинство голосов Совета. А я не уверен, что Избранные поддержат эту…

Он хотел сказать «бредовую», но, улыбнувшись своей хищной, почти гипнотической улыбкой, закончил:

— …экстраординарную идею.

И, гордо вскинув голову, вышел из кабинета.

Бари тихо пробормотал:

— А ты, красная твоя рожа, как я понимаю, против.

Когда дверь кабинета мягко закрылась за его спиной, Сат остановился в коридоре. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он дышал ровно, спокойно — почти медитативно.

Но внутри него происходило совсем другое.

Не вспышка гнева.

Не ревность.

Не обида.

Эти чувства были слишком примитивны, слишком шумны.

Сат никогда не позволял себе шумных эмоций.

Внутри него медленно, методично, как включающийся механизм, запускалось холодное, точное, математическое недовольство.

Он мысленно воспроизвёл сцену:

Бари, нависающий над ним.

Тон, которым тот говорил.

Уверенность, граничащая с самодовольством.

Сат слегка приподнял подбородок. Его глаза сузились — не от злости, а от концентрации.

«Он считает, что может позволить себе всё.

Он считает, что его вдохновение — это закон.

Он считает, что я буду стоять в стороне и смотреть, как он превращает проект в собственный пьедестал.»

Он медленно выдохнул.

«Пусть считает и наслаждается моментом.

Он сделал шаг вперёд — спокойный, уверенный, почти ленивый. Но в этом шаге была скрытая сталь.

«Я не буду кричать.

Я не буду спорить.

Я не буду бросать вызов в лоб.

Это делают слабые.»

Он провёл пальцем по гладкой поверхности стены, будто проверяя её на прочность.

«Я просто подожду.

Сат слегка улыбнулся — тонко, почти незаметно. Улыбкой человека, который уже видит несколько ходов вперёд.

И пошёл дальше по коридору,

ровно, спокойно, как будто ничего не произошло.

Но если бы кто-то мог заглянуть в его мысли, он бы понял:

в этот момент родился противник, который никогда не действует импульсивно,

но всегда — эффективно…

… Через некоторое время дверь снова открылась, и шумная толпа лаборантов из Совета ввалилась внутрь. Они что-то обсуждали, смеясь, но, увидев напряжённое лицо Бари, мгновенно стихли.

Сата среди них не было.

Все расселись.

Бари бросил многозначительный взгляд на Лилис — но её лицо было абсолютно спокойным, будто вчерашнего не существовало.

— И о чём был смех? — спросил он, стараясь выглядеть непринуждённым.

— Лексерман рассказывал об истерике своей жены вчера, — за всех ответил Дай-Чин и снова прыснул смешинкой между губ.

Затем, утирая выступившую слезу, он продолжил:

— Короче, вчера он вернулся домой после Совета, его жена была убита горем. Когда он спросил, что произошло, она, заламывая руки и чуть ли не бившись головой об стенку, поведала, что случилось, пока он отсутствовал.

Все дружно снова хихикнули, а Дай-Чин рассказывал дальше:

— Но мы смеялись не от того, что произошло, а над тем, как он рассказывал.

Дай-Чин, начал подражать грассированию Лексермана:

— Вместе с рыданиями, надрывающими ее силиконовую грудь, из-под наклеенных ресниц по ботоксным губам потекли слезы… а все из-за того, что гелевый ноготь сломался, зацепившись за наращенные волосы.

Все присутствующие снова залились дружным хохотом. Бари улыбнулся тоже, отметив про себя, что его законник в одной фразе умудрился описать свою жену. Потрясающее умение.

Пока стихал хохот, Бари развернул эскиз с новым обитателем планеты.

Смех стих мгновенно.

Для Бари наступило время «Х». Он внимательно наблюдал за лицами.

Нерина — восторг.

Дай-Чин — непроницаемость.

БуБу — одобрение и уже работающая мысль.

Физия — спокойное изучение.

Лексерман, сложа руки на груди, прошептал:

— Неожиданно, но

И Лилис.

Она сидела, опустив голову, не глядя ни на Бари, ни на эскиз.

Бари понял: Сат уже говорил с ней.

Но что она думает — было непостижимо.

«Лексерман воздержится. Сат против. Дай-Чин, скореевсего, тоже. Этодва.

Нерина, БуБу, Физия — за. Это три.

Остаётся Лилис.»

Он смотрел на неё пытливо.

Она подняла взгляд — и в нём не было ничего.

Пустота.

Холодная, ровная, непроницаемая.

— Итак… ваше мнение, — хрипло произнёс Бари.

Лилис встала.

И Бари физически почувствовал, как холодный липкий страх прошёл вдоль его позвоночника.

— Бари, — голос Лилис звучал глухо, почти загробно, — выражу общее мнение, если скажу, что это совершенно не то, чего мы ожидали.

Она сделала паузу, обвела взглядом присутствующих.

В комнате повисла тягучая, тревожная тишина.

— Не скрою, мы обсуждали, каким может быть и должен быть новый обитатель. Но…

Она снова замолчала, будто взвешивая каждое слово.

И вдруг — словно солнце прорвало тучи — Лилис улыбнулась открытой, яркой улыбкой и выпалила:

— Но то, что сделал ты, — это гениально.

В следующую секунду весь Совет поднялся.

Аплодисменты разорвали тишину.

Гулкие, искренние, восторженные.

Бари испытал такой мощный прилив счастья, что на мгновение даже забыл дышать.

Это было не просто признание — это было подтверждение его пути, его видения, его внутренней правоты.

Барри испытывал дикий восторг, высочайшее наслаждение, даже не сравнимое с тем, что подарила ему Лилис вчера.

Он смотрел на нее глазами, наполненными светом и безмерным счастьем. Этими словами она дала ему радость бытия и душевную гармонию. И он был признателен ей.

Лексерман, привычно трогая нос, неуверенно произнёс:

— Я полагаю… в таком случае, когда все согласны… мнение твоего зама уже не имеет значения?

Бари открыл рот, чтобы что-то сказать, но Лилис опередила его:

— Сат был здесь до нас. Ведь так, Бари? Он видел проект — и он в восторге. Но срочные дела на Аресе заставили его покинуть Тильбюри на несколько дней.

Она говорила быстро, уверенно, не оставляя пространства для сомнений.

Бари восторженно и с благодарностью смотрел на Лилис, которая непроизвольно прогнула спину, выдвигая вперед грудь, явно давая понять главному конструктору, что она, вернее, ее тело, ждет немного другой благодарности.

Внутри Бари что-то горячо дрогнуло.

— Раз ни у кого нет возражений, — громко сказал он, — принимаем этот образец за руководство к действию.

Он улыбнулся, желая поскорее распустить Совет.

— Чем быстрее мы проведём подготовительный цикл, тем скорее отправимся на Голубой Марбл для окончательной сборки нового обитателя.

Совет зашумел, собираясь.

Лилис бросила на Бари короткий взгляд — тёплый, обещающий — и они вместе покинули научный центр.

Несколько дней они провели в загородном доме шерифа — вдали от Пантеона, от обязанностей, от чужих глаз.

Эти дни стали для них чем-то большим, чем просто отдыхом: они сближали, размывали границы, открывали друг друга заново.

И когда они вернулись, между ними уже существовала связь, которую невозможно было не заметить.

Тем временем Сат, получив всю документацию, вынужден был признать самому себе:

проект действительно оригинален.

И Бари — этот выскочка, этот выпендрёжник — всё же талантлив и творчески одарён.

И, как всегда, гениальное оказалось простым и лежащим на поверхности.

Сат с головой ушёл в работу: планирование, операционные модели, схемы, расчёты.

Проект «Голубой Марбл» поглотил его полностью.

[1] Стержень, заострённый конец которого использовался для нанесения текста

6

— Надеюсь, за эти несколько дней все хорошо поработали, — начал брифинг Бари и, хитро улыбаясь Лилис, едва заметно подмигнул ей.

Лилис кивнула. На её лице играло довольство, которое она даже не пыталась скрывать.

— Итак, образ. Идеи? Как внешне будет выглядеть обитатель?

Сат, не поднимая глаз, лениво покрутил стилус между пальцами.

— На самом деле выбор небольшой, — произнёс он ровно. — Всё должно либо соответствовать стандарту красоты Избранного, либо быть полной противоположностью.

Нерина мечтательно вздохнула:

— Стандарты красоты такие разные на разных планетах…

Физия, как всегда, взяла инициативу:

— Начнём с общего. Наиболее красивыми считаются большие глаза с длинными ресницами. К ним подходят густые брови. Такое сочетание на всех планетах считается самым притягательным.

— Алекса, — обратился Бари, — открой доску и составляй диджит.

Алекса кивнула и включила панель.

— Уши — небольшие, аккуратные, — продолжала Физия. — Нос… тут сложнее. Он связан с темпераментом. Длинный — вспыльчивость. Мясистый — основательность. Курносый — жизнерадостность.

Сат, не поднимая головы, спокойно добавил:

— Тогда логично сделать нос средних размеров и обычной формы. Уравновешенная натура — то, что нам нужно.

Лилис поддержала:

— И он будет жить в гармонии с собой и миром.

Бари удовлетворённо кивнул.

— Отлично. Так и порешим.

Физия сморщила свой внушительный нос:

— Что касается губ… Многие считают, что глаза — зеркало души. Но в моей лаборатории уверены: губы говорят больше. Они никогда не обманывают. Губы всегда выдают внутреннее состояние — презрение, брезгливость, высокомерие… вариантов множество. Мы можем сделать любую форму, всё равно обитатель почти не сможет их контролировать.

БуБу поднял руку:

— Если вы не против, можно сделать верхнюю губу равной нижней. Мне так собирать удобнее.

Нерина вспыхнула:

— Нет, Физия не права! По губам можно многое сказать о характере, привычках, щедрости мужчины.

БуБу театрально закатил глаза.

Сат тихо усмехнулся — едва заметно, но с оттенком превосходства.

Дай-Чин вытянул шею, пытаясь заглянуть Нерине в глаза.

Бари улыбнулся:

— И что ты предлагаешь?

Нерина вдохновенно начала:

— Большой рот — это рот завоевателя. Маленький — переборчивость. Поджатые губы — скупость. Тонкие, плотно сжатые — мужественность. Есть ещё приоткрытые, пухлые, маленькие…

Пока она говорила, Сат сидел и корчил рожи, демонстрируя все перечисленные варианты.

Лилис зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

Бари заметил, как в её глазах пляшут смешинки.

Дай-Чин вмешался:

— Если следовать этому женскому лепету с точки зрения живучести, рот должен быть большим, а губы — узкими и плотно сжатыми.

БуБу поднял палец:

— И верхняя губа равна нижней. Мне так собирать удобнее.

Нерина не сдавалась:

— Ну сделайте ему хотя бы отчётливый «лук» над верхней губой. Он будет таким душкой!

Бари посмотрел на БуБу:

— БуБу?

Техник махнул рукой — мол, делайте что хотите.

— Ну раз Нерина изъявила свои пожелания, я тоже хочу высказать свои, — сказала Лилис.

Все взгляды устремились на неё.

— Я хочу, чтобы в нём сочетались белокурые волосы и коньячные глаза.

Лексерман, теребя свой крючковатый нос, бросил взгляд на светловолосого Бари и темноглазого Сата.

Его губы растянулись в хитрой, понимающей улыбке.

Алекса «залила» цветом коньяка глаза обитателя и задумалась:

— Светло-русый или пепельный блонд?

Сат, не поднимая головы,

— Цвет спелой пшеницы. Всё равно выгорят на Соле.

Алекса закончила портрет и повернула доску к лаборантам.

Сат прищурился, оценивая:

— Вызывает двоякое чувство. Взгляд — наивный, будто от него не ждёшь агрессии. А рот… акулий. Сразу кажется, что сожрёт, если что-то не по нраву.

БуБу кивнул:

— Мне нравится. Плавный переход от лба к подбородку, небольшой нос — не надо лишнего материала. Достаточно будет соскрести с подбородка и глазных впадин. Я — за.

— Он просто прелесть, — вздохнула Нерина.

— Мне его внешность не важна, — заметил Лексерман. — Главное, чтобы он не нарушал законы природы и Вселенной.

— А мне важнее тело, чем рожа, — добавил Дай-Чин.

Бари перевёл взгляд на Лилис:

— Лилис?

Она слегка пожала плечами:

— Если честно, мне тоже не важно его лицо. Но… — она театрально вздохнула, — сочетание блонда с тёмным коньяком меня опьяняет.

Комната взорвалась смехом.

Бари, с лёгкой ревностью в голосе, напомнил ей о трезвой голове во время работы — и смех стал ещё громче.

— Ладно, хватит скалиться, — добродушно остановил их Бари. — Вопрос второй: из чего создаём обитателя? Если он по подобию нас, то должен напоминать микрокосм Вселенной. Земля, вода, воздух и огонь.

БуБу сразу подал голос:

— Кости лучше делать из камня. Меньше переломов.

— А мысли — из облака, — мечтательно добавила Нерина.

Сат тихо усмехнулся:

— Чтобы он вечно витал в облаках и не мыслил, как Избранный? Мне нравится эта идея.

Лилис подняла руку:

— Глаза должны блестеть. Восторженно — когда всё получается. Нездорово — когда плохо. Влажно — когда плачет. Ярко, озорно, радостно… не важно как, главное — блеск. И этот блеск надо позаимствовать у Сола.

— Принято, — подвёл итог Бари. — Физия всё рассчитает. Булат, можешь поэкспериментировать с каркасом.

БуБу кивнул.

— Тогда, если вопросов нет, все свободны.

Во время обсуждения холодные, внимательные глаза Сата фиксировали всё:

кто на чьей стороне,

кто поддерживает Бари,

кто колеблется,

кто смеётся над чем,

кто смотрит на кого.

Он старался не участвовать в хаосе обсуждения.

Он анализировал.

И когда Бари подмигнул Лилис, Сат заметил это.

И когда Лилис улыбнулась в ответ — тоже.

Он не выдал ни эмоции.

Но стилус в его пальцах перестал вращаться. Это был единственный знак того, что внутри него что-то изменилось.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет гордо внес себя «повелитель» лаборатории «Океан».

— Ну что, птенчики, не ждали папочку Дона? — пробасил он.

7

Женщины заворожённо уставились на его красивое лицо, мужчины — с уважением на накачанный торс океанолога.

Только лицо Бари сначала выражало недоумение, а затем — раздражение.

Он видел, как Нерина чуть приподняла подбородок, как Физия расправила плечи, как даже Алекса — Алекса! — едва заметно поправила ворот туники.

И Лилис…

Лилис смотрела на Дона с тем самым ленивым, оценивающим интересом, который она обычно прятала.

Бари почувствовал, как в груди поднимается горячая волна — не ярость, нет, а резкое, колющее чувство, которое он сам себе не хотел называть.

«Какого он сюда приперся?» — мелькнуло у него в голове, пока Дон, проходя мимо каждой дамы, звонко чмокал их в губы, а мужчинам крепко жал руки, повторяя:

— Очень рад. Много наслышан. Удачи в проекте!

Бари резко поднялся.

— Все свободны, — громко, командным голосом объявил он. — Встречаемся после известий от Физии.

Он почти демонстративно вытолкал лаборантов из кабинета.

Когда дверь закрылась, он медленно повернулся к брату и процедил сквозь зубы:

— Дон. Что тебе надо?

Тот развёл руками, будто оправдываясь:

— Ничего не надо. Просто проходил мимо — решил зайти.

Бари усмехнулся холодно:

— Мимо чего? Пантеон стоит вдали от других построек. Говори прямо. Что надо?

Дон вздохнул, будто сдаваясь:

— Ну хорошо. Тебя не проведёшь. Позволь участвовать в проекте?

От такой наглости Бари даже изменился в лице.

Дон поднял ладони:

— Ладно, не надо в проекте!

Позволь хотя бы полететь на Голубой Марбл с лабораторией.

— Дон, в качестве кого?

Бари говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с усилием.

Дон не смутился:

— В качестве эксперта. Я видел параметры планеты. Там семьдесят процентов воды. Кто-то должен заниматься её регулировкой, особенно в местах, где открываются ворота зачистки. Если что-то пойдёт не так — сдвинется ось, подземные пласты — проекту конец.

Бари отмахнулся:

— Там есть ребята с «Зачистки». Если что — предупредят.

Дон пожал плечами, совершенно не обижаясь:

— Ну, как знаешь. Я просто предложил по-братски.

Бари выдохнул, уже спокойнее:

— Спасибо. Я учёл это.

Когда дверь за Бари закрылась, Дон на секунду задержался в коридоре. Он провёл ладонью по волосам, будто стряхивая с себя напряжение, и усмехнулся.

«Ну что, братишка… ревнуешь?»

Он прекрасно видел, как женщины реагировали на его появление. Это всегда было так — на любой планете, в любой лаборатории.

Он не делал ничего особенного: просто входил, улыбался, говорил пару слов.

И этого хватало.

Но сегодня он заметил кое-что ещё.

Взгляд Бари.

Резкий.

Колющий.

Слишком быстрый, чтобы его не заметить.

Дон хмыкнул.

«Он думает, что я пришёл ради женщин? Нет, дорогой. Я пришёл ради проекта.»

Он медленно пошёл по коридору, размышляя:

«Семьдесят процентов воды.

Нестабильные пласты.

Если что-топойдётнетак — всёрухнет.

И кто тогда будет виноват? Бари.

А кто сможет спасти ситуацию? Я.»

Он остановился у окна, глядя на панораму Пантеона.

«Он не понимает, что я не враг.

Я — страховка.

Я — тот, кто знает, как работает океан. Как дышит вода.

Как она может уничтожить или спасти.»

Дон развернулся и пошёл дальше — уверенно, спокойно, с той самой хищной грацией, которая всегда выделяла его среди других.

«Но ничего, братец. Я найду способ. А ты еще будешь меня благодарить.»

… Дон развалился на диване, полулёжа, как хозяин положения. Когда дверь открылась, в гостевую залу вошла молодая женщина.

Фигура — точёная, гибкая, обтянутая чёрным латексным комбинезоном. Шнуровка по бокам делала образ одновременно элегантным и вызывающим.

Дон медленно поднял взгляд, позволяя себе рассматривать её так, как он всегда это делал — открыто, нагло, с хищным удовольствием.

Он задержался на вырезе, оголяющем грудь… и только потом его взгляд зацепился за огромный, знакомый нос.

— Физия… — выдохнул он, поднимаясь. — Прошло много лет, но как только я увидел тебя в Пантеоне, всё вспыхнуло снова.

Она остановилась, скрестив руки на груди.

— Ты осмелился ко мне прийти, Дон? После того, что ты сделал?

Он поднялся — слишком быстро для своего веса — и шагнул к ней.

— Я делал тебя счастливой, птичка моя. Желанной. Разве нет?

Физия

— Ты бросил меня, — прошипела она. — Ради смазливой дочки какого-то чиновника.

Дон вздохнул театрально, но в его голосе звучала искренняя, почти жалостливая мягкость:

— Физия, дорогая… Он был начальником проекта, куда меня пригласили. Его маленькая, но очень настойчивая дочурка пригрозила, что обвинит меня в насилии, если я не буду с ней мил. Ты понимаешь, чем бы это для меня закончилось? Да, я согласился… но желал только тебя, радость моя. Всегда.

Он приблизился, почти касаясь её лба своим.

— Вспомни, как мы были вместе. Вспомни, как наши тела… понимали друг друга.

Он коснулся её лица — осторожно, почти благоговейно. Пальцы прошлись по скулам, по вискам, по губам.

Физия закрыла глаза — на мгновение, но этого было достаточно, чтобы Дон понял: она сдаётся.

— Давай же, — прошептал он. — Давай вернём это.

Физия тяжело выдохнула, будто борясь сама с собой.

— Нож на столе, — прошептала она. — Разрежь эти веревки поскорее… иначе я сойду с ума.

Дон взял нож.

Металл блеснул в его руке и он провёл лезвием вдоль шнуровки — медленно, почти ритуально.

Верёвки поддавались, одна за другой, и с каждым движением Физия будто становилась легче, свободнее, горячее.

Когда последняя лента ослабла, она схватила его за ворот и потянула вниз — к себе, к полу, к тому, что давно было неизбежным.

Снаружи всё было тихо.

Но внутри комнаты воздух дрожал от напряжения, накопленного годами…

Xxx

— Этот организм должен быть как единое целое жидких сред, Бари, — начала доклад Физия. — Во всех его триллионах клеток будет присутствовать H₂O. И в межклеточном пространстве, и в крови.

— И сколько воды ты собираешься закачать в обитателя?

Физия скромно потупила глаза:

— В идеале 60–65 %.

Брови Бари взлетели вверх.

Физия поспешно заговорила, будто боялась, что он её оборвёт:

— Кровь — 92 %, мышцы — 75 %, мозг — 75 %, кожа — 70 %, лёгкие — 83 %, сердце — 78 %.

— Зачем организму столько воды?

Физия выпрямилась, голос стал увереннее:

— Очищение от токсинов. Транспорт кислорода и питательных веществ. Амортизация. Регуляция температуры. Диагностика болезней. Вода — основа жизни.

Бари передёрнул плечами:

— Шестьдесят процентов… Значит, нужен специалист по воде. А кого? Мой брат — лучший, при всех его недостатках. Надо искать другое решение.

Физия мягко улыбнулась:

— Но вода — самый дешёвый и доступный ресурс. Особенно на планете, где её — тысяча миллионов кубометров.

Бари взял папку с характеристиками планеты, пролистал — и громко выругался:

— Первозданный хаос! Семьдесят процентов поверхности — океаны и моря.

Он бросил папку на стол.

Физия довольно вскинула подбородок:

— Вот! А я о чём.

Она вспомнила слова Дона, сказанные ей тихо, почти интимно:

«Это будет идеальный союз: человек и вода».

И добавила вслух:

— Я могу сама поговорить с Доном. Убедить его.

Бари помолчал, затем коротко кивнул:

— Сат свяжется с ним.

Бари откинулся в кресле.

«Род будет доволен. Новый обитатель будет связан со средой обитания. Это главное… Но Дона надо предупредить: увижу хоть намёк на его похотливые выходки — кастрирую самолично.»

Сат вошёл в кабинет Бари, как всегда — бесшумно, почти растворяясь в воздухе.

Физия уже уходила, прижимая к груди папку, и на её лице играла довольная, почти самодовольная улыбка.

Она даже не заметила Сата — или сделала вид, что не заметила.

Сат проводил её взглядом. Его глаза сузились — не от ревности, а от интереса.

Он повернулся к Бари:

— Ты хотел, чтобы я связался…?

— С Доном, — кивнул Бари. Он нужен нам. Вода — ключевой компонент.

Сат замер на секунду. Только на секунду — но этого было достаточно, чтобы внутри него что-то щёлкнуло.

— Дон? — повторил он ровно. — В проекте?

Бари раздражённо бросил:

— Не в проекте. Просто консультация. Он лучший специалист по воде.

Сат ничего не ответил. Он просто кивнул и вышел.

Но стоило двери закрыться, как его лицо изменилось — не внешне, а внутренне. Взгляд стал глубже, холоднее, сосредоточеннее.

Он медленно пошёл по коридору, и мысли начали складываться в чёткую, логичную цепочку.

Он шагал спокойно, но внутри него работал механизм — точный, безэмоциональный, как вычислительная машина.

«Дон не амбициозен, не лезет в руководство, не интересуется политикой Совета, не стремится к славе.»

Он остановился у окна.

«Зачем он здесь?»

Сат не верил в совпадения. Он не верил во внезапные порывы. И уж точно не верил в то, что Дон просто «проходил мимо».

Он вспомнил, как женщины реагировали на океанолога.

Как Бари напрягся.

Как Физия сияла, будто получила личную награду.

Сат тихо усмехнулся.

«Дон не делает ничего просто так.»

Сат выпрямился, развернулся и пошёл дальше — ровно, спокойно, но с новым огнём в глазах.

«Придётся пересчитать все варианты. И учесть нового игрока.

Игрока, который не хочет власти… но может разрушить баланс одним движением.»

… Физия вернулась домой, довольная своей победой.

Но Дона не было.

Только записка:

«Если всё прошло гладко — впереди великолепное время на Голубом Марбле.

Если нет… значит, нет.»

Физия сжала бумагу, разорвала на мелкие кусочки.

— Блудливый наглец!

Но затем, усмехнувшись, призналась себе:

— Однако как хорош… За время, проведённое с ним, можно и заплатить. Пусть даже ценой нестабильности обитателя. Вода внутри него будет меняться, реагируя на гравитацию и космос… Но Бари об этом знать необязательно.

8

Лаборанты одобрили физиологический состав обитателя и, получив задания, один за другим покинули кабинет.

Лилис задержалась у двери.

Она обернулась — деловая, собранная, ровная — и достаточно громко сказала:

— ГлавКон, у меня есть несколько соображений по вирусам. Хотела бы обсудить до начала химических экспериментов.

Сат, уже почти вышедший, резко повернул голову. Его взгляд скользнул от Лилис к Бари — и он задержался в дверях.

Щёки Бари порозовели, в глазах вспыхнули весёлые искорки.

На мгновение вокруг Сата словно возник ореол подозрительности — тонкий, ледяной, почти невидимый. Но деловой тон Лилис рассеял его сомнения.

Сат еле заметно кивнул и ушёл, растворяясь в коридоре.

Бари, полусидя на массивном столе, сложил руки на груди. Он смотрел на Лилис не просто с симпатией — с особой, почти интимной благосклонностью. Затем открыл ей объятия.

По телу Лилис пробежала дрожь — мгновенная и горячая. Но она заставила себя смотреть на него как на начальника, а не как на мужчину, который вчера держал её в своих объятиях.

— Не сейчас, Бари, — сказала она ровно.

Он нахмурился, губы обиженно поджались.

— Я думал, вирус — это только предлог остаться.

Он

— Ты знаешь, почему зачатие происходит в лаборатории?

Бари смутился, пробормотал что-то о генных добавках. Лилис тихо рассмеялась и покачала головой.

— Нет. Всё проще. Женский организм воспринимает мужское семя как враждебные клетки. Иммунитет уничтожает их. Чтобы произошло зачатие, нужны эндогенные вирусы — их и подсаживают в лабораториях.

Бари моргнул, ошеломлённый.

— И какое это имеет отношение к проекту?

— Если подсадить вирус женской особи заранее, он заблокирует иммунные клетки в нужный момент. И произойдёт зачатие в естественной среде.

Бари застыл.

В его глазах смешивался ужас, недоверие и… что-то ещё, более личного, чему Лилис не могла дать название.

— Ты это серьёзно? — голос Бари был пропитан непониманием.

— Абсолютно. Ты считаешь нормальным, что мы не знаем своих родителей? Что братья и сёстры — это просто те, кто родился в один день?

Бари резко передёрнул плечами.

— Наш отец — Род. Для Избранных этого достаточно.

Лилис посмотрела на него пристально:

— А для нового обитателя отцом будешь… ты?

Он вздрогнул.

— Послушай… идея интересная, но… как же удовольствия? Ты хочешь сказать, что плод будет развиваться внутри женщины?

Лилис кивнула.

Бари замолчал на секунду, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Когда он заговорил снова, голос стал тише, глубже:

— Мы — Избранные, мы созданы Родом, Лилис. Ты знаешь это. В нас заложено то, что мы должны реализовать.

Каждый из нас — часть конструкции, часть замысла Рода.

Мы не выбираем случайно.

Мы выбираем по совпадению частот.

По внутреннему резонансу.

По тому, что в нас встроено.

Мы синхронизируемся.

Я не Дон, который меняет женщин чаще, чем тунику. Но это его модель. Если я выбрал тебя… я хочу быть с тобой. Пока это приносит удовольствие нам обоим и мы усиливаем алгоритмы друг друга.

Он посмотрел на неё так, будто видел не только её лицо, но и то, что скрыто глубже.

— И я выбрал тебя не потому, что ты красива.

И не потому, что ты рядом.

А потому что… когда ты рядом, мои частоты выравниваются.

Стабилизируются.

Он усмехнулся, чуть смущённо, но искренне:

— Ты — подходящий элемент системы. Мой элемент.

Лилис мягко ответила:

— Можно создать пилюли, блокирующие вирус. Пока их принимаешь — всё остаётся как есть. Когда нужен ребёнок — прекращаешь приём.

Бари резко отрезал:

— Нет. И дело не во мне. А в мире вокруг.

Лилис нахмурилась, пытаясь понять, почему Бари так резко отреагировал.

Он продолжил:

— Продукты распада попадут в воду. Вода — в рыбу. Рыба — в животных. Животные — в пищу. Замкнутый круг. Это может изменить всё.

Лилис тихо фыркнула:

— Какую пищу? Мы питаемся синтетикой. Всё, что мы едим, — это переработанные смеси. Они не зависят от экосистемы.

Бари поднял на неё взгляд — медленный, тяжёлый, почти разочарованный.

— Ты питаешься синтетикой. Мы — Избранные — питаемся синтетикой. Потому что так нас создали. Это в нас заложено. Ведь так проще контролировать наши частоты и стабильность организма.

Он встал, подошёл ближе, опёрся ладонями о стол.

— Но новый обитатель — не мы. Он будет жить в мире, где еда — настоящая.

Где вода — настоящая.

Где всё взаимосвязано.

И если мы внесём туда что-то искусственное… это разрушит баланс.

Лилис прикусила губу.

— Но синтетика безопасна. Она чистая. Она стабильная. Она… идеальна.

Бари усмехнулся — коротко, почти горько.

— Идеальна для нас. Потому что мы — конструкции. Биологические системы, созданные для выполнения задач.

Нам не нужна настоящая пища.

Нам нужна энергия.

Стабильность.

Он сделал шаг назад, будто давая ей пространство.

— Но я не хочу, чтобы новый обитатель был таким же. Он должен быть живым. Связанным с миром, а не с лабораторией.

Лилис медленно выдохнула.

— Ты… натурал. Ты всегда был против синтетики.

— Потому что я чувствую, что она делает с нами, — тихо сказал Бари. — Она удобна. Но она лишает нас выбора. А я хочу, чтобы у нового обитателя он был.

Лилис побледнела.

— Я… не подумала об этом.

И тихо добавила, почти себе:

— Да… вода, пищевые цепочки… это может разрушить экосистему.

Бари удовлетворённо кивнул:

— Вот именно. Хорошо, что ты это понимаешь. Поэтому оставим всё как есть. Создание народа в лаборатории — отличная идея. Чья бы она ни была.

Он сказал это мягко, но твёрдо — как человек, который привык принимать решения.

А Лилис стояла напротив него, и в её глазах отражались сразу три эмоции:

уважение, разочарование… и что-то похожее на страх перед тем, насколько хрупок их мир.

Бари поднялся с кресла и медленно подошёл к Лилис. В его движениях не было спешки — только уверенность и то особое спокойствие, которое всегда появлялось, когда он принимал окончательное решение.

— А пока, — тихо сказал он, — мы можем беспрепятственно упиваться друг другом.

Он заключил её в объятия — не резко, не властно, а так, будто возвращал на место часть системы, которая должна быть рядом с ним.

Страстный поцелуй накрыл её, лишая способности мыслить. Но где-то глубоко внутри — там, где у обычных существ живут эмоции — у Лилис возникла странная, холодная ясность.

Они не чувствуют — он реагирует.

Избранные были созданы не для любви, не для ревности, не для тоски.

В них заложили:

алгоритмы привязанности,

паттерны выбора партнёра,

биохимические триггеры,

и каузальные объяснения, чтобы они думали, будто испытывают что-то настоящее.

Их «страсть» — это совпадение частот.

Их «нежность» — корректная работа рецепторов.

Их «желание» — реакция системы на совместимость.

Лилис знала это. Её этому учили.

Но каждый раз, когда Бари прикасался к ней, она забывала.

Потому что её тело — созданное, откалиброванное, идеально настроенное — отвечало на его частоты безошибочно.

И всё же…

На миг, пока его губы касались её, она подумала:

«А что, если это не чувство? А просто программа?

Что, если я не люблю его…

а просто выполняю заложенный алгоритм?»

Мысль была пугающей.

И слишком честной.

Но Бари прижал её ближе — и система внутри неё снова выровнялась, заглушив сомнения.

Его губы снова коснулись её губ, и почти шёпотом, почти касаясь её дыхания, он произнёс:

— Обитатель будет единым существом с двумя сущностями — мужской и женской. Так что свою идею об эндогенных вирусах оставь для другого проекта.

Лилис открыла рот, чтобы возразить — но не успела.

Страстный, глубокий поцелуй накрыл её, лишая способности мыслить рационально. Все её аргументы, расчёты, схемы растворились в одном мгновении — в его

Она знала, что должна сопротивляться.

Что должна продолжить разговор.

Что должна держать дистанцию.

Но её тело — созданное, настроенное, откалиброванное — отвечало на его частоты безошибочно.

И в этот момент она была не учёным, не вирусологом, не Избранной.

Она была просто женщиной, которую выбрал Бари…

9

… Вдали, на фоне бескрайнего космического пространства, появился небольшой мерцающий синеватый диск.

Он рос, приближался и вскоре превратился в светящийся сплюснутый эллипсоид — голубой, как аквамарин, как сапфир, как бирюза, переливающийся всеми оттенками синего.

Голубой шар медленно вращался, и облачные спирали тянулись по его поверхности, словно живые.

Бари задержал дыхание.

— Род проделал отличную работу, — произнёс он вслух. — Цвет подобран идеально. Планета выглядит потрясающе.

Сат скрестил руки на груди.

— Слишком много воды. Мой маленький каменистый мир мне больше по душе.

Лилис смотрела на планету так, будто видела чудо.

— Голубой Марбл очарователен. А твой Арес… грубый, бездушный и жёсткий. А здесь — лёгкость. Свет. Свобода.

Она говорила так, будто видела в планете не лабораторию, а живое существо.

Сат фыркнул, но промолчал.

Бари, не отрывая взгляда от характеристик планеты, произнёс металлическим, деловым голосом:

— Мы сюда не отдыхать приехали. — И его тон мгновенно обрубил любую романтику.

Сат наклонился ближе:

— Что-то менять придётся?

— Нет.

Бари пролистал отчёт.

— Ребята из Зачистки постарались. После проекта с Арийцами всё стерли. Перевернули ось, изменили климат. Сейчас всё соответствует плану Рода.

Лилис тихо сказала:

— Ничего не проходит бесследно. После Лемурии зачищали огнём — и всё равно Атланты нашли информацию о воздушных кораблях, о психической силе… А здесь зачищали водой. А воды — больше половины планеты. Что-то точно осталось в глубинах.

Сат резко повернулся к ней:

— Атлантам слил информацию кто-то из Избранных. Они сами бы не додумались подключиться к Всеобщему полю. Не смогли бы овладеть дистанционным гипнозом. Не смогли бы передавать мысли.

— А Арийцам и не надо было ничего рыть, — вставил Дон. — Они получили знания от Рода, которые должны были поднять их. Но они обернули их внутрь, против себя. И цивилизация рухнула быстрее, чем Род успел вмешаться.

Лилис пожала плечами:

— История всегда оставляет следы. Даже если их пытаются стереть.

Бари поднял руку, обрывая спор:

— Будем решать проблемы по мере поступления.

Он включил громкоговоритель:

— Внимание всем. «Баранка» зависает над планетой. Начинаем спуск.

Лаборатория «Голубой Марбл» отличалась от всех лабораторий Соляриса. Здесь не было блоков, ангаров, машин. Не было металла, стекла, синтетики.

Здесь был сад….

Тёплый влажный воздух пах землёй и цветами.

Реки текли в тени гигантских деревьев, тихо шепча о камни.

И всё это называлось одним словом:

Природа.

То, чего Избранные не имели. То, что они могли создать — но не могли почувствовать.

На Голубом Марбле закипела работа…

… Лилис бродила по саду, и её взгляд завороженно смотрел на реки, блестящие как жидкое стекло.

На деревья, чьи кроны переливались всеми оттенками зелёного.

На птиц, которые не просто летали — они пели, и их голоса не были записаны в каталоге её памяти.

Трава, которая колыхалась от ветра, а не от вентиляционных потоков.

Лилис стояла на трапе, и её дыхание сбивалось — не от усталости, а от чего-то незнакомого. Она попыталась проанализировать реакцию.

«Сбой?»

Возможно.

Её частоты дрогнули, будто невидимая рука провела по ним, нарушая привычный ритм. Внутренние алгоритмы попытались классифицировать ощущения:

восхищение?

тревога?

радость?

страх?

эстетическое удовлетворение?

Но ни один паттерн не подходил.

Лилис была немного ошеломлена, но не испугана. Она вдохнула воздух Голубого Марбла — влажный, тёплый, насыщенный ароматами, которые невозможно было синтезировать. И в голове промелькнула мысль, что планета вызывает у неё реакцию на объект, которой нет в её системе. И это вызывало интерес и желание понять происходящее.

Она не услышала, как к ней подошёл Сат. Она, скорее, почувствовала его присутствие.

— Здесь… слишком живо, — произнёс Сат наконец.

Лилис, удивлённая, повернулась к нему и увидела в его тёмных глазах откровенное непонимание.

— Разве это плохо?

Сат не ответил сразу.

Он смотрел на деревья, на реку, на птиц — и чувствовал, как его внутренний мир трескается от количества информации, которую невозможно упорядочить.

— Это… не моё, — сказал он тихо. — Природа слишком… свободна.

Лилис улыбнулась — мягко, почти сочувственно.

Сат выпрямился, сжал челюсть.

— Я привык к миру, где всё подчинено логике: камень, металл, формулы, расчёты, стабильность. А здесь — слишком хаотично. Даже хуже, чем на Тильбюри.

Он сделал шаг вперёд — земля под ногами мягко просела. Сат резко отдёрнул ногу, будто наступил на что-то опасное. И на лице появилось печати неприязни.

Он посмотрел на Лилис — и увидел, как её глаза сияют. Она впитывала этот мир, как губка. Её частоты дрожали, но гармонично — будто Природа настраивала её под себя.

Сат почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он не понимал, почему система Лилис реагирует иначе?

Почему она… резонирует?

И это его раздражало. Он ненавидел, когда что-то не понимал.

Лилис смотрела на Сата — на его напряжённые плечи, на сжатую челюсть, на то, как он почти физически отталкивает мир вокруг себя.

— Сат… у меня странный мысли, — тихо сказала она.

Он резко повернул голову.

— Какие?

Она сглотнула, пытаясь подобрать слова. Её голос был ровным, но в нём звучала едва уловимая дрожь.

— Эта планета… она... странная.

Сат нахмурился, но не перебил. А Лилис опустила взгляд на свои руки — они слегка дрожали, и это её пугало больше, чем она хотела признать, и добавила:

— Я… не знаю, что это. Не знаю, как это объяснить. Но я боюсь, Сат. Боюсь, что Голубой Марбл может изменить нас. Всех. Я чувствую это.

Сат молчал. Его тёмные глаза стали глубже, тяжелее — будто он пытался просчитать то, что не поддавалось расчёту.

Лилис подняла взгляд:

— Только не говори Бари об этом. Не хочу, чтобы он подумал, что я трусиха и не могу контролировать то, что не поддаётся логике и алгоритмам.

Она замолчала, и в этой паузе было больше, чем в словах.

— Я говорю это тебе, Сат, потому что знаю: ты поймёшь. И не осудишь. И… если что-то пойдёт не так, ты будешь рядом. Я тебе доверяю.

Сат посмотрел на неё долго — слишком долго для того, кто обычно реагирует мгновенно. Его взгляд был ровным, спокойным, но в глубине мелькнуло что-то… тёплое, доверительное.

Алгоритм, который мог у него активироваться только при

— Я не скажу, — произнёс он. — Это останется между нами.

Он обвёл взглядом лес, реку, живой мир, который вызывал в нём внутренний диссонанс.

— Если что-то пойдёт не так… я разберусь. Верь мне. И ты не останешься одна.

Лилис почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло — не алгоритм, не реакция, а то самое новое, непонятное чувство, которое Голубой Марбл пробуждал в ней.

— Эта планета… такое впечатление, она хочет не нового обитателя, а хочет сделать нас чем-то другим.

Она посмотрела на Сата широко раскрытыми глазами, словно сама испугалась своих слов, и прошептала:

— И я не уверена, это хорошо или плохо… но я чувствую, что перемены уже начались.

Xxx

Дверь широко распахнулась, и по тяжелой, хромающей походке Бари узнал БуБу.

— Я куполообразную перегородку поставил, разделяющую легкие и сердце сверху, а брюшные потрошки снизу, — обидчиво, по-детски жаловался он, — так кто-то взял и нитями-нервами связал ее с шейными позвонками. Это я должен доложить сумасбродство.

— А отвязать никак? — Не отрывая голову от огромного экрана, поинтересовался Бари.

— Да если бы можно было, разве бы я пришел? Заново надо собирать каркас.

Бари глубоко вздохнув, поднял голову. На БуБу смотрели уставшие, потухшие глаза. Главному технику даже показалось, что из голубых они превратились в бесцветно-серые.

— Что будет, если так и оставим? — на лице главного конструктора была печать замотанности и недосыпания.

— В принципе ничего, только..., — БуБу замолчал и размял свою шею большой рукой, — только, если заболит в грудине, обитатель начнет лечить всё, что за диафрагмой, а виновата будет зажатая шея. А он, не додумавшись до этого, будет травить себя, поедая неправильные пилюли.

— Ну, раз в принципе «ничего», оставь как есть. Вложим обитателю в голову необходимую инструкцию.

Булат кивнул и пошел прочь. Не доходя до двери, он, резко обернувшись, выпалил:

— Тебе надо отдохнуть. Выглядишь измученным.

— Когда склепаем обитателя, тогда и отдохнем, — устало улыбнувшись, ответил Бари.

Но когда за БуБу закрылась дверь, он решил, что надо навестить Лилис, которую он не видел несколько дней, а может, и больше, он потерял счет времени. Возможно, это прошла вечность, а не несколько дней.

Отдел генетики и вирусологии находился за пределами лаборатории-сада, дабы обезопасить всех проживающих в случае «утечки» бактерий и вирусов.

Бари нацепил на лицо маску и вошел в дезинфекционный купол, из которого попал в кабинет Лилис. Она была так рядом, но разделяющее их стекло не позволяло ему коснуться ее. Он пристально смотрел на нее. В его уставшем взгляде было обожание и вожделение.

«Как мне повезло с ней, — промелькнуло у него в голове, — она само совершенство, гармония тела, внутренняя гармоника и потрясающая работоспособность».

— Надо сделать специальный орган по производству клеток, уничтожающих бактерии разные, — услышал Бари голос Лилис. — Например, зашла в организм бактерия и начала мерзко хихикая оглядываться, куда бы податься, а ее хвать за задницу специально обученные клеточки и, обнюхавши, рвут на кусочки и тащат в этот орган, а там уже их ждут на уничтожение.

Бари усмехнулся:

— Я скажу Физии и Булату, чтобы с тобой связались.

Главный конструктор стал рассматривать лабораторию. Его взгляд задержался на дереве в углу большой комнаты. Его плоды напоминали небольшие круглые колбочки. Бари поинтересовался, что это за странные фрукты и что вообще дерево делает в лаборатории «Вирусологии и генной инженерии».

— Это не плоды, — смеясь ответила Лилис. — Это сосуды для моих экспериментов. Выглядит не так официально. Разве нет?!

«Совершенство! — Восторженно глядя на Лилис, повторил про себя Бари, — и с хорошим чувством юмора. Если я решу создать обитателя-женщину, она обязательно будет как Лилис».

— Я скучаю по тебе, Бари.

Девушка подошла к стеклу, за которым стоял Главный Конструктор, и, положив руку на панель, добавила:

— Я понимаю, что сейчас первое — это проект, но все же.

— Если честно, перед сном я всегда вспоминаю твой образ, твои ленивые стоны, полузакрытые глаза и тело, доставляющее удовольствие.

— Я не об этом, — вздохнув, прошептала Лилис так тихо, что Бари, не услышав, переспросил. Но она, уже не решилась повторить. Потому что сама не могла объяснить, что именно хотела сказать.

Она глубоко вдохнула, заставляя себя вернуться к привычной роли.

— Не забудь про клетки-убийцы, — сказала она ровно, будто ничего не произошло.

Но внутри неё что-то дрогнуло — тихо, болезненно, как трещина в идеально гладком стекле.

Xxx

… Булат тупо смотрел на странный отросток в нижнем отделе позвоночника обитателя.

— Род Вседержитель… — выдохнул он. — Мистерия какая-то. Кому понадобилось это делать?

Он осторожно коснулся четырёх сросшихся позвонков, прочно впаянных в основной остов.

«Если скажу Бари, он решит, что у меня в лаборатории проходной двор. Надо представить это как функциональную необходимость… хотя бред, конечно. Но вдруг поверит.»

В этот момент дверь распахнулась, и в мастерскую вошёл Главный Конструктор.

— Ну что, Булат Булатович? Дело подходит к концу? — весело спросил он, подходя ближе.

Но, увидев «хвост», резко замолчал. Его глаза округлились.

— А это… что?

— Так, это… — начал Булат, явно не зная, куда себя деть. — Для функционирования отдельных систем.

Бари рассмеялся:

— Врать ты не умеешь. Опять кто-то без твоего ведома смастырил?

БуБу кивнул, виновато опустив голову. Бари наклонился, внимательно изучая конструкцию.

— Ну… не совсем бесполезно, — наконец произнёс он. — Судя по креплениям к мышцам и связкам, будет участвовать в движениях. Может, даже стабилизировать корпус.

— Да, но если обитатель завалится на него… будут проблемы, — нерешительно вставил техник.

— Тогда отрежем, — легко сказал Бари, похлопал Булата по плечу и направился к выходу.

Когда дверь закрылась, БуБу пробурчал:

— Это больше похоже на рога, чем на хвост…

Он снова посмотрел на отросток и поёжился.

10

Наступил Большой День.

Члены Совета были взволнованы. Каждый думал о своей роли, о том, что вложил в проект, о том, каким окажется новый обитатель.

Но больше всех волновался Бари.

Несмотря на то, что накануне Лилис изо всех сил пыталась успокоить его, сердце Бари было не на месте.

Он расхаживал по кабинету, будто зверь в клетке, затем садился в кресло, но через минуту вскакивал, словно с раскалённых углей, и снова мерил шагами кабинет.

Оставалось последнее, пожалуй, самое главное, без чего обитатель не мог называться живым. То, без чего он был лишь конструкцией.

Бари должен был дать ему дух, формула которого была не просто расчёт. Это тонкая искра смысла, которую невозможно вывести математически.

Это направление звезды, которая станет путеводной.

Это звучащая Вселенная, вплетённая в частоты.

Это настрой

Бари стоял напротив конструкции — прекрасной, совершенной, безупречной. И вдруг в его мозгу прозвучал голос Рода — отчётливо, как будто стоял рядом:

«Я хочу, чтобы ОН заботился о прекрасном мире, который я создал. ОН будет его хозяином и хранителем.

Его имя — Герр. И он — моё тело на планете.

У него будет воля и свобода выбора.

ОН сможет общаться со мной напрямую.»

Бари застыл.

Свобода выбора?

Прямая связь?

У Избранных не было ничего этого. Их мозг принимал решения без ведома сознания. Их физиология определяла приоритеты.

Их «эмоции» были запрограммированными реакциями на внешние раздражители.

Их «воля» — набором алгоритмов.

И что же выходило? Что Герр — выше их?

Эта мысль ударила по Бари, как разряд. Внутренние частоты сорвались с привычного ритма, будто кто-то резко сбил настройку.

Алгоритмы, обычно плавные и предсказуемые, вдруг начали давать сбои — микроскачки, которые он ощущал почти физически. В груди возникла тяжесть, похожая на сжатие — не боль, но что-то близкое к ней.

Сознание металось, пытаясь найти логическое объяснение, но логика рассыпалась, как песок.

Он не мог распознать это чувство. Он лишь знал, что у него произошёл сбой в ядре, нарушение внутренней гармоники и резонанс, который он не мог подавить.

Впервые Бари ощутил, что его собственная система выходит из-под контроля.

Если он посвятит лаборантов в то, что сейчас «услышал», — этим он посеет смуту в рядах Избранных.

Сат и Дай-Чин никогда не признают себя ниже какого-то обитателя.

Бари даже на мгновение представил недовольную физиономию аресца — перекошенную, мрачную, готовую взорваться возмущением.

Мысль вышла настолько яркой, что он едва не поморщился.

Он должен был поговорить с кем-то.

«Дон! — Быстро принял решение Бари. — Он не заинтересован в проекте. Интересно, что он скажет по этому поводу.»

Глава лаборатории «Океан» выслушал брата, скривился и фыркнул:

— Я всегда говорил, что Род использует нас по полной. Почему он не пускает Конструкторов на планеты, где их творения?

— А что там делать? — устало спросил Бари.

Дон усмехнулся:

— А ты готов оставить своё детище?

Бари задумался.

— Не знаю. Было бы интересно посмотреть, как они эволюционируют… через тысячелетия.

— Вот! — Дон ткнул пальцем в воздух. — А правила какие? Никаких контактов после проекта.

Бари провёл рукой по лицу.

— Что же мне делать? Если я скажу своим признать Герра выше нас… ты представляешь, что начнётся

Дон рассмеялся:

— Сошлись на Рода. Он всё равно тут не появится. Скажи, что Великий Родник Мироздания даёт Герру шанс создать свою мини-вселенную.

— Это путь к бунту.

— Тогда скажи, что лично ты считаешь: такой замысел обречён и Герр не справится. Пусть расслабятся.

Бари задумался.

Это было… разумно.

И трусливо.

Но безопасно.

Покинув Дона, он направился в лабораторию. Он принял единственное решение, которое казалось тактически верным: ничего не говорить.

Пока не говорить.

А там будет видно…

… Бари стоял перед биостимулятором и смотрел на мягкое голубоватое свечение, на едва заметные пульсации внутри кокона — и чувствовал странное, почти животное волнение.

Он положил ладонь на прозрачную поверхность капсулы. Тёплая вибрация откликнулась ему, будто внутри кто-то услышал.

Бари смотрел на обитателя и видел не просто конструкцию, собранную из генетических матриц, не носителя кода, который лаборанты вплели в его нейросеть. Он смотрел на него как на творение.

В этом взгляде была гордость — тихая, настоящая, та, что приходит к мастеру в миг, когда он понимает: его работа готова жить сама по себе.

И вдруг Бари поймал себя на мысли: ведь изначально обитателя задумывали как подобие Избранных.

Но что, если он — не только отражение?

Что, если он — продолжение?

Мысль вспыхнула, как искра, и на мгновение обожгла его. Она ужасала и одновременно — завораживала.

Бари закрыл глаза и настроился на частоту, связывающую его с Вселенной.

Невидимые волны прошили тело, как будто сама космическая ткань проходила сквозь него. Через мгновение вокруг него возник сияющий овальный кокон — живой, пульсирующий.

Он открыл глаза и коснулся макушки конструкции. По его руке побежал трепещущий огонёк — сначала слабый, затем всё ярче. Блики вспыхнули вокруг головы обитателя, превращаясь в россыпь искр.

Тело окутал малиновый туман.

И в этот миг Герр открыл глаза.

На долю секунды они смотрели друг на друга — Создатель и Созданный. Но во взгляде нового обитателя было что-то неправильное. Герр смотрел на Бари так, словно видел его насквозь, будто оценивал его. Его взгляд был его взгляд был дерзким, где-то даже наглым и слишком… свободным. Бари стоял, не двигаясь, чувствуя, как по позвоночнику пробегает холодок.

— Твоё имя Герр, — наконец произнёс Бари.

И обитатель упал без чувств.

— Сдаётся мне… создашь ты нам на наши головы проблемы, — прошептал он, сам не понимая, кому именно это сказал — Герру, Роду или себе.

Xxx

Сознание возвращалось к Герру не рывком, а мягкой волной. Сначала он почувствовал приятное тепло, разливающееся по телу. Он открыл глаза и прищурился от яркого света.

(Бари отметил: организм не подстроился к свету. Адаптивная система зрительного анализатора не активировалась. Почему?)

Герр вдохнул. И этот вдох был первым настоящим действием в его жизни. Он вдохнул глубже — и воздух защекотал в носу. Он чихнул — резко, неожиданно, почти испуганно.

(Бари снова сделал заметку: Чих? Рефлекс сработал, но фильтрация запахов не включилась. Почему система не приспособилась к раздражителю?)

Вокруг царила абсолютная тишина.

Потом в ушах Гера появился звук, который не был звуком, а чем-то вроде вибрации, проходящей через кожу, кости, кровь. Он повернул голову — слишком быстро, как будто не знал, что такое равновесие. Мир качнулся, и Герр едва удержался.

(Бари нахмурился — Нарушение вестибулярной стабилизации. Система ориентации не откалибрована. Почему?)

Герр посмотрел на Бари, и в его взгляде было нечто большее, чем просто любопытство. Была в нем и растерянность, и попытка понять, где он находится и кто это перед ним, пристально изучающий его. Губы его дрогнули, словно в немом вопросе. Но слова не пришли.

Зато пришло чувство — странное, тёплое, распирающее грудь. И Герр улыбнулся Бари.

11

Герр получился умным и сообразительным, обаятельным и смелым. Он схватывал всё на лету, и каждый лаборант стремился вложить в него максимум знаний.

Но Бари, помня наставления Рода, давал ему свободы, которых не было ни у одного Избранного: он позволял Герру давать названия предметам и явлениям, выбирать и выражать свои желания.

Иногда замолкал, глядя куда-то в сторону, словно ловил мысли, которые ещё не умел формулировать.

Бари наблюдал за ним и чувствовал, как внутри растёт странное ощущение: смесь гордости, тревоги и чего-то похожего на… надежду.

Герр развивался быстрее, чем предполагали расчёты.

Но больше всего новый обитатель тянулся к Лилис. Когда он видел её, его лицо озаряла искренняя улыбка — не алгоритм, не социальная реакция, а что-то живое.

Если они сталкивались случайно, он смущался и радовался одновременно — странное сочетание, которое Бари не мог объяснить.

Герр слушал её с вниманием, которого не удостаивался никто другой. Он задавал Лилис много вопросов не о бытие, а о ней самой, как будто хотел знать про неё всё.

И когда она говорила с другими мужчинами, внутри него поднималось что-то тёмное, горячее, неприятное. Он не знал слова «ревность». Но он знал эти ощущения. Он желал, чтобы Лилис смотрела только на него.

Однажды Лилис разговаривала с юристом Лексерманом. Он что-то объяснял ей, размахивая тонкими пальцами, и время от времени наклонялся слишком близко, будто проверяя её реакцию.

Герр стоял в нескольких шагах, делая вид, что рассматривает голографическую панель. Но его внимание было приковано не к экрану.

Он смотрел на Лилис.

Точнее — на то, как она слушает Лексермана: спокойно, сосредоточенно, чуть наклонив голову. На то, как законник позволял себе улыбаться ей слишком открыто. На то, как его голос звучал мягче, чем когда он разговаривал с Герром.

В груди нового обитателя что-то сжалось в плотный комок, как будто кто-то изнутри взял его потроха и сжал в кулак.

Он сделал шаг ближе — бесшумно, почти инстинктивно. Лексерман продолжал говорить, не замечая его. Герр уже был готов накинуться на законника, но в этот момент Лилис подняла взгляд, и её глаза на мгновение встретились с глазами Герра.

И в этот миг его внутреннее напряжение ослабло, будто кто-то отпустил сжатую пружину. Лилис едва заметно улыбнулась ему.

Герр выпрямился и улыбнулся ей в ответ. Потом перевёл взгляд на Лексермана и недовольно приподнял бровь.

— Похоже у него есть вопросы к тебе, — предположил юрист. — Надо записать в журнал наблюдений, что он нетерпелив. Пусть Нерина с ним поработает.

Герр часто наблюдал за Лилис из-за деревьев, изучая её жесты, походку, взгляд. И каждый раз, когда она замечала его, он чувствовал, как сердце начинает биться быстрее.

Лилис тоже замечала перемены.

Только рядом с ней Герр выпрямлялся, словно хотел казаться выше. Находясь рядом с ней, он поправлял волосы, трогал лицо, будто проверял, всё ли в порядке. Разговаривая, он старался коснуться её — легко, мимолётно, но всегда.

Герр начал замечать, что его тело живёт своей жизнью, когда Лилис рядом. Сердце бьётся так сильно, что кажется — вырвется наружу. Кожа покрывается крошечными каплями пота. А внутри становилось тепло, почти жарко.

Его пугало, что он не может объяснить себе, почему это происходит только с ней.

«Мне нужно поговорить с кем-то…, — решил он. И перебирал варианты:

Нерина?

Она решит, что это из-за неё. Нет.

Дай-Чин?

Он слишком серьёзен. У него такого не бывает.

Сат?

Он будет смеяться. И поддевать. И говорить гадости. Нет.

Бари?

Нет. Только не он.

Он добр. Он заботится и учит меня. А если то, что я чувствую, — ошибка… Я не хочу его разочаровать».

Герр остановился.

БуБу.

Да!

БуБу не смеётся, не осуждает и объясняет всё просто.

— Он поймёт, — тихо сказал Герр сам себе. И направился к дому техника.

В отличие от большинства лаборантов, живущих на космолёте, БуБу построил себе дом на планете — небольшой, из белого камня, с деревянными окнами, выходящими в сад.

Герр долго стоял перед этим строением, словно перед чем-то сказочным.

Он никогда не видел домов.

Он коснулся массивной кованой ручки, нажал — и дверь мягко, бесшумно подалась.

В этот миг ему пришла странная мысль: за такой дверью можно спрятать что-то ценное… или спрятаться самому — от кого-то, кого не хочешь видеть.

Перед глазами всплыл Лексерман с его вечным прищуром и длинным носом, который он совал куда надо и куда не надо.

Герр вошёл. Внутри была тишина, лишь где-то в глубине звучала негромкая музыка — мягкая, тягучая, словно туман.

Комнаты перетекали одна в другую, разделённые лёгкими ширмами, занавесями, полупрозрачными перегородками.

Герр хотел позвать БуБу, но взгляд зацепился за картины на стенах.

Он шёл, крутя головой, разглядывая полотна, белые кожаные балки на потолке, мягкие тени от ламп.

Он остановился перед тяжёлыми занавесями, перекрывавшими проход.

В этот момент музыка оборвалась — и дом погрузился в тишину, прерываемую странными, непонятными звуками. Не стон, не вздох, не шёпот — что-то среднее, что-то тёплое, влажное, ритмичное.

Герр перебирал в памяти всё, чему его учили, но не находил аналогов.

Он наклонился и заглянул в узкую щель между занавесями.

На большой резной кровати, под прозрачным балдахином, лежали двое. Нагое, сильное тело накрывало другое — более хрупкое и гибкое. Мускулистые бёдра двигались в ритме, от которого по спине Герра пробежал холодок.

По длинным чёрным волосам, рассыпавшимся по спине, он узнал Дай-Чина. Тот склонялся к лицу женщины — и по её звукам было ясно: прикосновения были не болью, а наслаждением.

Герр замер.

Первым порывом было — спасти женщину. Но вдруг стройные женские ноги обвили спину Дай-Чина, притягивая его ближе.

Герр стоял, как зачарованный. Он слушал их дыхание, их стоны, их ритм — и в нём самом что-то откликнулось.

Что-то тёплое, тяжёлое, нарастающее. Он почувствовал, как его естество наливается силой, тяжелеет, поднимается.

Он отпрянул от занавески, ошеломлённо глядя вниз. Прикоснулся — и по телу пробежала дрожь, сладкая и пугающая.

— Та-та-та… — раздался за спиной язвительный голос.

Герр вздрогнул.

Сат стоял, скрестив руки, и смотрел на него с головы до ног — взглядом, в котором смешались неодобрение, насмешка и странное любопытство.

— И что это ты тут делаешь? — протянул он.

Герр молчал, краснея до корней волос.

Сат усмехнулся, наклонился ближе:

— Никому не рассказывай, что ты видел. И уж точно — что стало с твоим естеством. Это будет наш секрет.

— А что такое… секрет? — выдохнул Герр, чувствуя, как возбуждение отступает.

— То, что скрывают от других, — пояснил Сат. — То, что не подлежит разглашению. Понял?

Герр кивнул.

— Ну и иди отсюда, — махнул рукой Сат. — Иди, пока тебя

Герр бросился к выходу.

Сат крикнул ему вслед:

— А зачем ты вообще приходил?

Но Герр уже исчез.

Сат повернулся к занавесям и резко распахнул их. Дай-Чин и Нерина в спешке натягивали одежду.

Комната была наполнена запахом кожи, пота, цветов и чего-то живого и возбуждающего.

«Какая шикарная женщина среди роскоши, созданной для неё Булатом», — пронеслось в голове Сата. — Но она этого беднягу всё равно не ценит».

Он бросил взгляд на серебряное зеркало. И представил, как Нерина стоит перед ним нагой, расчёсывая золотым гребнем свои ниспадающие по телу, как плащ, кудри. А её хромой, потный муж в это время собирает каркасы новых обитателей.

И вдруг — вместо Нерины — перед его мысленным взором возникла Лилис со своей рыжей копной непослушных волос.

Сат резко тряхнул головой, отгоняя видение.

— Если ОН узнает, — сказал он, чуть хриплым голосом, поворачиваясь к любовникам, — он убьёт вас обоих.

— Бари плевать, — фыркнула Нерина. — Он всегда был на стороне своего распутного братца.

Сат посмотрел на неё долгим, издевательским взглядом, наклонился и прошептал нарочито громко:

— Я имел в виду твоего мужа. Уважаемого всеми БуБу.

— Ой, — вставил Дай-Чин, — я тебя умоляю. Он сам кувыркается с Алексой.

Сат расхохотался — громко, искренне, почти до слёз. Но смех оборвался резко, будто кто-то перерезал нить. Лицо его изменилось, стало серьёзным, внимательным, почти холодным.

— Держу пари, — произнёс он, — что на всём Тильбюри, да и на Аресе в придачу, не найдётся существа более равнодушного к женским прелестям, чем БуБу. Именно поэтому я не обвиняю Нерину.

Нерина вскинула подбородок, но промолчала.

Дай-Чин вспыхнул:

— Но то, чем мы занимались, естественно и дозволительно!

Сат хмыкнул.

— Естественно — да. Дозволительно — смотря где. Но уж точно не в браке.

Он похлопал Дай-Чина по плечу — легко, почти дружески, но в этом жесте было что-то хищное.

— Именно поэтому, мы все вольные птицы. Но самое отвратительное — вас застукал обитатель.

Нерина и Дай-Чин переглянулись — в их глазах мелькнул страх.

— Будем надеяться, что он будет молчать, — пробормотал Дай-Чин.

— Меня беспокоит не это, — продолжил Сат.

Они снова переглянулись — теперь уже настороженно.

Сат медленно, почти лениво произнёс:

— Кто-то засунул в лимбическую систему обитателя вместе с необходимым комплектом ещё и психогенную эрекцию. Этого не было в проекте.

Он развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Его шаги растворились в коридоре, оставив после себя тягучую тишину.

— Нам больше не стоит встречаться здесь, — первой нарушила молчание Нерина.

Голос её был ровным, но в нём слышалась тревога.

— Сат — циничный плут, но умен и хитер. И насчёт моего мужа он прав. Булат… если узнает… он убьёт нас.

— Краса моя… — прошептал Дай-Чин.

Он заключил её в объятия. Глаза Дай-Чина потемнели, тело напряглось. Он впился в женские губы. Его язык ворвался в её рот, и их дыхание смешалось. Он нащупал сквозь тонкую ткань затвердевший сосок — и мир для него исчез.

Дай-Чин повернул Нерину спиной, наклонил, оголив её бёдра. Приподнял свою удлинённую робу — и одним толчком вошёл в неё, горячий, жадный, забывший обо всём.

А в это время…

Булат Булатович сидел перед монитором. Он смотрел на происходящее в своём доме — и не чувствовал ни ярости, ни удивления. Только тяжёлую, вязкую боль.

Он и сам не знал, зачем при постройке установил невидимые камеры. Наверное, надеялся убедиться, что его подозрения — ложь.

Он и без них догадывался о похождениях жены на Тильбюри. Ему не раз говорили, что с ней был каждый, разве только что не ленивый.

Он, доверчивый и глупый, думал, что это было до того, как он получил разрешение Великого Шерифа жениться на Нерине, и что жена, перенасытившись мужскими телами, будет ему верна.

Отнюдь!

Булат отключил видео и, откинувшись на спинку стула, со страдающим выражением лица закрыл глаза.

— Пустоголовый простофиля… — прошептал он, обругав себя.

Он поднялся и ушёл в мастерскую.

Через несколько часов он сидел над небольшим предметом — золотой диадемой, инкрустированной мелкими бриллиантами.

Он держал её в руках, поворачивал к свету.

Камни вспыхивали так ярко, что слепили глаза.

— Это не алмазы, — тихо сказал он. — Это мои слёзы будут украшать твою голову, Нерина.

Он вздохнул.

Красота жены питала его талант. А его гнев на неё рождал шедевры.

12

— У обитателя весёлость сменилась на скрытность и замкнутость, — начала Нерина свой отчет на очередном брифинге.

Её голос был ровным, но в нём слышалось что-то настороженное, будто она сама не понимала, то, о чём говорит.

— Я тоже заметил, — подхватил БуБу. — Он напряжён. Попытался поговорить — а в ответ колкие фразы, болезненная восприимчивость, грубость.

— Да он возжелал нашу Лилис! — расхохотался Дай-Чин. — Вот и всё его поведение.

Лилис резко вскинула голову, но промолчала.

— Я тоже полагаю, что у него чешется во всех местах, — лениво протянул Сат. — Но у него недостаток информации. Которую, кстати, пора бы ему дать.

— Для этого придётся пожертвовать нашими женщинами, — не поднимая глаз от бумаг, заметил Лексерман.

Потом всё-таки посмотрел на Бари и добавил:

— А кто на это согласится добровольно?

Все взгляды обратились к Лилис.

Она вспыхнула.

— Почему вы решили, что это я? Может, это… — пробормотала она, словно ребёнок, застуканный в конфетной лавке. — Надо провести анализ психического состояния обитателя, а потом уже делать выводы.

— Действительно, — холодно произнёс Бари. — Откуда в нём это?

Он обвёл всех взглядом — тяжёлым, колючим.

БуБу осторожно поднял руку:

— Возможно, во время сборки произошла ещё одна диверсия. Кто-то мог подсунуть что-то лишнее.

— Что за бред, — отрезал Сат. — Во-первых, Герр…

Он хотел сказать правду — о том, что обитатель стал свидетелем утех Нерины и Дай-Чина. Но внутреннее благородство и нежелание подставлять приятеля заставили его замолчать

— Что замолчал? — процедил Бари. — Продолжай.

Сат отвёл взгляд.

Бари сжал кулаки. Его раздражение росло. Он должен был задать вопрос, который боялся задать самому себе.

— С кем, общаясь, обитатель испытывает душевный комфорт?

В этот момент ему показалось, что в мозгу прозвучал голос Рода — тихий, но отчётливый:

«А ты, Бари, испытываешь душевный комфорт рядом с Лилис?»

Бари вздрогнул.

— Это зависит от ситуации, — вмешалась Нерина. — Если он охотится — это Дай-Чин. Если строит — Булат.

— Ты понимаешь, о чём я, — резко перебил её Бари.

— А что ты нервничаешь? — усмехнулся Сат.

Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки.

— Если ты имеешь в виду наших женщин, то они здесь на работе. И мало кого заинтересует особа, вечно говорящая

Он сделал паузу.

— Можно, конечно, послушать… но это далеко от романтических переживаний. Ведь так.

Лилис опустила глаза.

Бари глубоко вздохнул и провёл рукой по щетине. Он вдруг понял: создать тело — было просто.

Анатомия, физиология — детская игра.

Но контролировать способность мозга чувствовать — вот где начиналась настоящая бездна.

Он позаботился о восприятии, внимании, памяти, мышлении, речи.

Но откуда взялось желание?

Откуда в Герре это странное, необъяснимое стремление к Лилис?

Неужели это возникло само?

Из запахов?

Из голоса?

Из взгляда?

Из удачного сочетания факторов?

Или это влияние планеты, влияние Природы?

Или…

это то, что Род имел в виду, говоря о свободе воли?

— Я поговорю с обитателем сам, — сказал Бари, поднимаясь. — А сейчас все займитесь своими делами.

Он сделал паузу.

— Сат, останься.

Когда дверь закрылась за последним лаборантом, тишина в кабинете стала почти осязаемой.

Бари прошёлся по комнате — нервно, рывками, будто пытаясь уйти от собственных мыслей.

— Похоже, Герр не может контролировать свою психику, — наконец произнёс он, но голос звучал неуверенно.

Сат усмехнулся — тихо, но с хищной насмешкой.

— А ты думаешь, ты можешь?

Бари остановился.

— Ты лишь имитируешь контроль, — продолжал Сат. — В общении со мной изображаешь дружескую улыбку, хотя иногда готов убить. С лаборантами делаешь вид, что всё в порядке, подавляя раздражение. А рядом с Лилис… — он прищурился, — ты показываешь спокойствие, но внутри тебя бушует ураган, тайфун и торнадо вместе взятые.

Бари невольно улыбнулся:

— Это одно и то же. Разница только в месте образования, скорости и масштабе катастрофы.

— Не передёргивай, — голос Сата стал резче. — Ты понимаешь, о чём я.

Повисло молчание.

Они смотрели друг на друга — долго, пристально, будто пытаясь прочитать мысли собеседника.

Наконец Сат сказал:

— Знаешь, Бари… я думаю, самое время подумать о создании «подружки» для обитателя. Мы не можем рисковать Лилис. Позволь я займусь этим.

Бари скривился — почти незаметно, но Сат уловил.

Житель-женщина не входила в его планы.

Во всяком случае — пока.

Эти женщины так не похожи на мужчин. Слишком много непредсказуемости. И слишком много… эмоций.

А потом, что значит, позволить Сату?! Это его, Бари, проект. Ну, уж дудки! Только не это!

Но…

Что-то действительно подавляло какие-то отделы мозга Герра. В прямом смысле — его «дорогое детище» сходило с ума от чувств. И именно этим он становился не похожим на Избранных.

Мозг Гера неадекватно обрабатывал поступающую внешнюю информацию. А если причина этой одержимости действительно Лилис?! Возможно, БуБу прав о диверсии.

Бари вспомнил все странности, которые происходили при сборке.

По его же просьбе Лилис засунула в обитателя какой-то гормон, кажется, она назвала его серотонин, чтобы Герр был спокойным: никакого тебе стресса и никаких переживаний. И, возможно, тогда же она пошла на мелкую "шалость", чтобы испытать какое-то свое изобретение. А техник при сборке не заметил этого.

И сейчас они наблюдают результаты этого гормонального «безобразия».

— Как думаешь, что с ним не так? — наконец поинтересовался Бари у помощника.

Сат пожал плечами, но глаза блеснули.

— Может, мы не учли влияние климата? — в его голосе звучала издёвка.

— Не зубоскаль, — отрезал Бари. — Ты знаешь, что климат ни при чём. И ты догадываешься, чьих это рук дело.

Сат хмыкнул:

— Разумеется. Твой распутный брат каждый раз притаскивает на Марбл новую подружку и занимается с ней соитием чуть ли не на глазах у всех. Естественно, обитатель мог это видеть.

Бари смотрел на него долго — иронично, почти устало. Потом лицо его стало серьёзным.

— Ты поговоришь с Лилис?

Или это лучше сделать мне?

Xxx

Лаборатория Вирусологии уже опустела. Свет в коридорах стал мягче, тише, будто сам Марбл прислушивался к их шагам.

Сат нашёл Лилис в её кабинете — она стояла у стола, перебирая пробирки, но движения были рассеянными.

Она знала, что он придёт.

— Бари просил с тобой поговорить, — сказал Сат, прислонившись к дверному косяку.

Голос спокойный, но в нём слышалась та самая хищная внимательность, от которой у многих перехватывало дыхание.

Лилис не обернулась сразу. Она будто собиралась с силами.

— Сат… — тихо сказала она. — Ты ведь обещал быть мне другом до конца.

Он приподнял бровь.

— Обещал. И выполняю. Пока что.

Она всё-таки повернулась. Её лицо было спокойным, но глаза... В них стояла тревога, которую она пыталась спрятать.

— Мне… мне нужно, чтобы ты остался им. Другом.

Сат медленно подошёл ближе. Не угрожающе — но так, что расстояние между ними стало почти символическим.

— Лилис, — произнёс он мягко, — я вижу, что ты что-то скрываешь. И это связано с обитателем. И с Бари. И с тобой самой.

Она вздрогнула, но не отступила.

— Я ничего не скрываю, — сказала она слишком быстро.

Сат усмехнулся — коротко, почти ласково.

— Ты врёшь хуже, чем Булат.

Она отвернулась, будто его взгляд был слишком прямым.

— Я просто… хочу, чтобы всё было как раньше.

Он подошёл ещё ближе — теперь между ними оставался всего один шаг.

— Тогда мне придётся убить Бари, — язвительно фыркнул Сат. — До него у меня был шанс… а сейчас — лишь иллюзия, что когда-нибудь у меня будет свой проект, и тогда я смогу бросить к твоим ногам Галактику.

Она подняла на него глаза.

— Мне не надо от тебя Галактика, Сат. Просто останься моим другом.

Он долго смотрел на неё — долго, внимательно. И наконец кивнул.

— Лилис, я вижу больше, чем ты думаешь. И если что-то угрожает тебе — я это устраню. Даже если ты попросишь меня не вмешиваться.

Она не ответила. Только тихо выдохнула — будто напряжение, сжимавшее её грудь, отпустило хоть немного.

Сат развернулся, уже собираясь уйти, но на пороге остановился.

— Лилис…

— Да?

— Не пытайся быть сильной там, где можно быть честной. Это не делает тебя слабее.

13

Коридор «баранки» был длинным, и Лилис казалось, что он бесконечен, как Космос. Она шла медленно, будто каждый шаг требовал усилия. Свет ламп казался холоднее обычного, а воздух — плотнее.

Слова Сата всё ещё звенели в голове — не угрозой, не упрёком, а чем-то похожим на предупреждение. И на заботу. Странную, хищную, но всё же заботу.

Она остановилась у стены, коснулась ладонью холодного металла и закрыла глаза. Впервые в жизни она испытывала реальный страх… Он сидел под рёбрами, как маленький зверёк, который не знает, куда бежать.

Страх того, что Бари увидит в ней слабость и решит, что она — причина всех проблем Герра. И еще больший страх того, что

Она выдохнула и пошла дальше. Перед дверью кабинета Бари она остановилась. Подняла руку — и опустила. Потом подняла снова.

«Он поймёт. Он должен понять.»

Она дотронулась до дверной панели.

Бари стоял у стола, уставший, взъерошенный, с тенью тревоги в глазах. На него давил проект, ответственность за него, но мысль о том, что Лилис могла стать причиной сбоя системы обитателя, — давила сильнее всего.

Когда Лилис вошла, он поднял голову — и на мгновение замер. Он смотрел на неё так, будто пытался одновременно увидеть всё и ничего.

Он знал, что только она могла вмешаться в конструкцию. Только она могла добавить что-то «лишнее» — гормон, импульс или что-то еще ради своего какого-то эксперимента.

Он хотел верить, что это не она. Что это климат, параметры планеты, случайность, природный сбой — как сказал Сат.

Он хотел верить, что Лилис не стала бы рисковать проектом. Не стала бы рисковать его доверием.

Но...

Глядя на неё сейчас, что-то в её виде заставило усомниться.

— Лилис… скажи мне правду, — тихо сказал Бари.

В его голосе не было требования или приказа, лишь просьба, почти мольба.

— Это гормон новой формы любви, Бари.

Он поднял голову резко, будто её слова ударили по нему физически.

— Что-о? — глаза Главного Конструктора расширились так, что казалось, они вот-вот покинут орбиты. — Ты подсунула что-то обитателю… в сердце?

— Нет, — прошептала Лилис. — В голову.

Она стояла спокойно, но пальцы её дрожали.

— Ты сам просил снабдить обитателя всем необходимым для здоровой и счастливой жизни. Этот гормон… окситоцин… тоже воздействует на психоэмоциональную сферу. Он делает его радостным.

Бари закатил глаза — жест отчаяния, бессилия, злости на самого себя.

— Первозданный хаос… Это конец. В мозгу всё связано. Теперь это невозможно вытащить.

— Это не конец, Бари, — тихо сказала она. — Это начало.

— Начало чего? — голос его сорвался, стал резким. — Как можно нейтрализовать его действие? Ты сама говорила, что гормональный фон можно увеличивать и уменьшать.

— Не в этом случае.

— Что значит «не в этом случае»? — он шагнул к ней ближе. — Ты отдаёшь себе отчёт в последствиях твоего… неразумия?

— Не кричи на меня, — спокойно парировала Лилис. — Перемены прекрасны. Я хочу, чтобы обитатели новой планеты знали другую любовь. Не ту, что мы называем любовью. Я хотела, чтобы у них было то, чего нам не дали.

Бари замер.

Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых висело недоверие и страх.

— И что же ты вкладываешь в это чувство? — он дышал глубоко, пытаясь удержать себя в рамках.

Лилис заговорила медленно, будто каждое слово было шагом по тонкому льду:

— Наше понятие любви — это энергия, лежащая в основе полового влечения. Чем больше сексуального удовлетворения — тем больше «любовь».

— Это естественно, — отрезал Бари. — Например, я люблю тебя и не люблю Физию. Визуально ты мне приятнее. Я хочу тебя — и не желаю её. У меня синхронизации с ней. Такой мой алгоритм.

Повисла густая, как туман тишина.

Лилис прищурилась — хитро, почти дерзко.

— А расскажи мне, как ты меня любишь.

— Что значит «расскажи»? — Бари фыркнул. — Я могу показать.

— Вот именно, — хмыкнула она. А я…

Она сделала шаг к нему.

— Я всегда поддерживаю тебя. Ты заметил? Я хожу с тобой в конюшни не потому, что люблю лошадей, а потому что хочу быть рядом. Без всякой выгоды. Я хочу понимать твои мысли, твои поступки. Хочу знать о тебе всё. И…

Она подняла глаза.

— Я не хочу, чтобы когда ты был со мной, у тебя появлялось желание заниматься любовью с другими. Я хочу, чтобы ты принадлежал только мне. И я была верна только тебе.

Бари смотрел на неё как на безумную. Как на явление природы, которое не вписывается ни в одну формулу.

— Что за бред… — выдохнул он. — Как это вообще возможно? Вокруг столько красоты, что невозможно устоять. Ты обязан вобрать всё это в себя. Мы дополняем друг друга. Посмотри на Дона — у него множество женщин, и это его способ держать себя в равновесии. Без этого его кортекс[1] просто перегорит.

Но Лилис не отступила. Её голос стал мягче, но твёрже:

— А ты готов пожертвовать чем-то ради меня?

На лице Бари застыл немой вопрос — смесь непонимания и изумления. Он прищурился, пытаясь вернуть контроль:

— А ты сама готова отказаться… ну, например, от лаборатории? Ради всего того, что ты сейчас наговорила?

— Готова.

Он, удивлённо, моргнул.

Раз.

Другой.

— И готова исполнить всё, что я велю?

— Да. В пределах разумного.

Он медленно кивнул — взгляд стал тяжёлым, изучающим.

— Тогда…

Он сделал шаг к ней.

— Продемонстрируй мне эту модель общения.

Лицо Лилис просияло.

Она расплылась в улыбке — лёгкой, почти детской — и уже повернулась к двери, собираясь покинуть кабинет Главного Конструктора. Но в этот момент за её спиной прозвучал ровный, холодный, почти безжизненный голос Бари:

— Подопытным будет новый обитатель. Он заболел твоей любовью. Он, по твоей теории, готов на всё ради тебя. Или докажешь, что твоё изобретение действительно работает…

Или…

Он сделал паузу — долгую, тяжёлую, как удар.

— Ты это сделала. Ты это и исправишь.

Слова упали на неё, как ведро ледяной воды.

Лилис остановилась, потом медленно обернулась. Её лицо оставалось спокойным, но внутри всё сжалось, будто кто-то ударил кулаком под рёбра. Стальным голосом, который не выдавал ни дрожи, ни боли, она произнесла:

— Я согласна. Но это будет мой эксперимент. И ты не имеешь права в него вмешиваться. Ни при каких обстоятельствах.

Она развернулась и вышла — почти бегом, но сохранив достоинство. Слёзы обиды жгли глаза, но она не позволила им упасть.

Когда дверь закрылась за её спиной, Лилис почувствовала, как внутри всё клокочет.

Она сравнивала этих троих мужчин.

Сат…

Его похотливый, прожигающий взгляд, скользящий по её телу. Он никогда не скрывал желания. Всегда говорил комплименты — слишком прямые, слишком горячие.

Бари…

Его взгляд — заигрывающий, игривый, ленивый. Он флиртовал глазами, как будто сам того не замечал. В его голубых, глубоких, как океан, глазах всегда висело раздумье: а насколько она мне вообще интересна?

Это бесило.

И возбуждало.

И заставляло её хотеть победить его «колебания».

Герр…

Его взгляд — тёплый, нежный, обожающий. Он смотрел на неё так, будто она — центр его мира. Он боялся пропустить её слово. И тонул в мечтах, когда она говорила.

«Зачем мне надо было опробовать

Она так и не поняла, когда он начал работать. Просто однажды трава стала зеленее, небо — ярче, а Бари…

Бари стал чем-то большим, чем просто партнёр.

Чем успешный Избранный.

Чем объект восхищения.

В ней родилось чувство, которое окрыляло. Она просыпалась с улыбкой, предвкушая встречу.

Если не видела его несколько дней — тосковала. Но даже в тоске была эйфория, будто она черпала энергию прямо из воздуха.

А когда они придавались любви — это было не просто удовольствие. Это было единство плоти и духа, смысл и форма.

Но всё рухнуло в один миг — со словами: «Подопытным будет новый обитатель.»

Сначала Лилис задыхалась, как раненый зверь. Потом её накрыла волна ненужности. Мир стал серым, мрачным, отвратительным.

«А что я хотела? — пыталась она убедить себя. — Эксперимент есть эксперимент. Я ввела ген Герру — и он выбрал меня. А мой мозг выбрал Бари.

Ген работает. Но вот выбор… необъяснимый химико-физический процесс.»

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

«Соберись, Лилис. Продолжай испытания. Дай Герру возможность проявить инициативу. А вдруг… если он будет настойчив… мой ген сработает на него?»

Она глубоко вдохнула…

И, критически пересмотрев свои чувства, шагнула в эксперимент с новой пылкостью. Ей было всё равно, к чему это приведёт. Отрицательный результат — тоже результат.

Она называла Герра не иначе как «подопытный», и это неизменно вызывало у Бари лёгкую, почти невольную улыбку.

Каждую неделю Лилис приносила отчёт — и каждый раз её голос звучал всё увереннее, всё азартнее.

— «Подопытный» включил охотничий азарт, — смеялась она. — Сейчас он напоминает Дай-Чина, когда тот выслеживает крупного зверя. Но стоит мне что-то скрыть или не сказать, куда я иду — в нём просыпается звериная ярость. А когда мы остаёмся вдвоём… он становится нежным. От простого моего прикосновения у него «сносит крышу». Вчера он начал меня целовать. И… он точно знал, что делать. Откуда эти знания? Возможно, это внутреннее чутьё.

Лилис заметила, как на лице Бари проступила печать напряжения. Она подумала, что это — след сомнений правильности его решения. И где-то в глубине даже проснулась надежда, что сейчас он объявит о прекращении эксперимента.

Бари поднялся из-за стола, тяжело вздохнув. Он мерил шагами кабинет, будто пытаясь уйти от собственных мыслей. И, наконец, выдавил из себя:

— Я попрошу БуБу построить вам дом.

Лилис хотела отказаться. Но уязвлённое самолюбие, желание взять реванш за своё разбитое сердце — всё это толкнуло её вперёд.

Она начала рассказывать пикантные подробности — нарочно, смакуя каждое слово.

— Он страстный. Пылкий. От его взгляда можно потерять голову. Когда он сжимает меня в объятиях и шепчет слова восхищения… я слышу в них льстивые интонации Сата, — улыбнулась она. — Кстати, твоя десница много работает с Герром. «Подопытный» перенял у Сата манеру говорить.

— Главное, чтобы он не перенял его амбиции и вольнодумство, — буркнул Бари.

Но Лилис уже вошла во вкус.

— Я испытываю упоительное наслаждение, когда он касается губами моих сосков… — продолжала она, не замечая, как напрягся Бари. — Даже сейчас, от воспоминаний, меня охватывает волнение. Ему нравится, когда моя ладошка обхватывает его пульсирующий…

— Хватит! — рявкнул Бари. — Нет необходимости рассказывать мне ЭТО. Надо быть слепым идиотом, чтобы не возжелать тебя. Это объяснимо.

По его лицу прошла судорога и желваки заходили под скулами. Он стиснул зубы так, что побелели губы.

Лилис смотрела на него невинными глазами. Но внутри — наслаждалась. Её раненое сердце пело от его реакции.

— Хорошо, — сказала она мягко. — Не буду. Но важно другое: он всегда занимает верхнюю позицию. Никогда не допускает, чтобы я была сверху. С точки зрения развития обитателя — это что-то значит. Надо уточнить у Нерины. Она отличный химик.

Бари удивился.

Женщина сверху — это же прекрасно.

Это же радость для глаз.

Это же…

Перед глазами всплыло воспоминание: Лилис, сидящая на нём, её ноги, сжимающие его торс, её движения, её дыхание… Он почувствовал, как сходит с ума от желания обладать её. Но Бари отогнал картинку, будто она обжигала.

Между Избранными было равенство — формальное. Но Конструктор знал: есть планеты, где женщины господствуют.

Есть — где они полностью подчинены. И там не допускается никакого доминирования с их стороны. Даже такого… приятного.

«Откуда в НЁМ это? — думал Бари, когда Лилис ушла. — Она сказала, что Сат проводит с ним много времени…, может, это его рук дело?»

Озадаченный, он поспешил к БуБу — просить помощи в строительстве дома для Герра и Лилис.

«Так обитатель будет под наблюдением всех нас, не только Лилис», — убеждал себя Бари-руководитель проекта.

Но Бари-мужчина думал о другом:

«Если Лилис станет женой Герра — я потеряю её навсегда».

[1] Кора головного мозга

14

Дом получился большим и светлым.

Открытые потолочные балки, высокие своды, светлая керамика, галереи с колоннами, внутренний дворик — всё это делало его почти воздушным.

Лестничный холл соединялся с несколькими коридорами, позволяя быстро попасть в любую часть дома.

На втором этаже — спальни и ванные.

Внизу — просторная гостиная, переходящая в столовую, и мощёная площадка с анфиладой и фонтаном.

Стеклянные перегородки отражали солнечные лучи, наполняя пространство мягким сиянием.

— Дом БуБу мне нравится больше, чем этот, — бросил Герр.

В его голосе звучали злость и зависть.

— А мне нравится, — ответила Лилис.

Она стояла у выхода в сад, глядя вдаль.

— Он напоминает мой дом на Тильбюри.

Герр подошёл сзади, обнял её, почти касаясь губами её шеи.

— Я не хочу, чтобы тебе что-то напоминало о твоей прошлой жизни.

Он говорил тихо, но в голосе слышался металл.

— Мне неприятно, что ты улыбаешься Сату. А он пожирает тебя своими хитрыми, вонючими глазами. Кажется, он готовит что-то подлое против меня. Будет лучше, если ты прекратишь общение с ним. И вообще ограничишь контакт с лаборантами. Тебе есть чем заняться дома.

Лилис передёрнула плечами.

— Что за блажь? Сат мой друг с детства.

Она выскользнула из его объятий и подошла к небольшому столику.

— Ой! — её глаза засияли. — Это же мой посох.

Она взяла в руки деревянную статуэтку — палку с сучьями, вокруг которой обвивалась змея.

— Сат подарил мне его, когда я начала работать в Пантеоне. Интересно, кто его сюда привёз?

Она улыбнулась — искренне, тепло.

Герр подошёл, улыбаясь… и разломил посох пополам.

— Я сказал: я не хочу, чтобы что-то напоминало тебе о твоей прошлой жизни. И о Сате тоже.

Лилис застыла. В глазах

— Это моя настоящая жизнь, — сказала она тихо, но колко. — Наука. Лаборатория. Работа. Это моя жизнь. А ты… ты всего лишь эксперимент.

Слова сорвались, как удар.

И она выбежала из дома, оставив Герра стоять в пустоте.

Он смотрел на закрытую дверь несколько минут — тупо, ошеломлённо, будто не понимая, что произошло. Потом медленно, почти торжественно произнёс:

— Я уточню у Бари, что он имел в виду, даря тебя мне.

Он сказал, что я хозяин всего на планете. Значит, и твой, моя несравненная, огневолосая Дона[1].

…Она не знала, куда идти.

К Бари?

Нет.

Несколько раз она уже жаловалась ему на Герра — и каждый раз слышала одно и то же, сухое, холодное:

— Это эксперимент. Ты сама всё сделала. Признай, что твой ген любви — ненужная вещица в теле обитателя.

Признать?

Никогда.

Потому что это работало.

Потому что она сама это чувствовала. Но ей хотелось, чтобы эти чувства были взаимными.

К Сату?

Это только увеличит пропасть между Главным Конструктором и его десницей.

Но…

куда ещё?

Она шла к нему почти автоматически — ноги сами несли. Их связывали годы работы, общие взгляды, общие тайны. И теперь еще — общее чувство борьбы за равенство.

Лилис — за равенство с обитателем.

Сат — как всегда — за равенство с Бари.

Она никак не могла понять, как Бари так легко оттолкнул её и бросил в объятия «сырого», еще не сформированного обывателя — ради проекта, ради идеи, ради чего угодно, только не ради неё.

Сат слушал её внимательно и не перебивал. Он не усмехался, не язвил, не поддевал. И это было необычно для него. Он ловил каждое слово — будто боялся упустить что-то важное.

Лилис не узнавала его.

Перед ней сидел не хитроумный, своенравный Сат, а кто-то другой — собранный, сосредоточенный, тихий. И это дело его опасным. Он смотрел ей в глаза долго, пристально. Так, что казалось он видит не её лицо, а то, что за ним.

Сквозь неё.

Глубже.

И в этом взгляде был огонь. Но не огонь страсти — нет. Не тот, что она когда-то давно видела в глазах Бари, когда он ещё позволял себе желать.

У Сата это был другой огонь.

Огонь мести.

Сат молчал. Пауза тянулась, как натянутая струна.

Лилис тихо позвала:

— Сат…

Он вздрогнул едва заметно — будто её голос вырвал его из глубокой мысли — и произнёс, странно дрогнувшим голосом:

— Когда тебе плохо… хлопай в ладоши. И тебе станет лучше.

Она моргнула, не понимая.

Он улыбнулся — коротко, почти по-детски.

— Точно. Проверено.

А потом лицо его стало серьёзным, почти жёстким.

— У меня есть идея. Но… слишком сумасбродная.

Он произнёс это так, будто уже знал, что эта идея изменит всё. И что назад дороги не будет…

Xxx

А в этот самый момент озадаченный Булат сидел напротив монитора в своей мастерской.

На экране — его жена, придающаяся плотским утехам с Дай-Чином. Они всё ещё встречались — осторожно, тайком, но неизменно. И чаще всего — у Дона, который с удовольствием предоставлял им своё жилище.

Плата за гостеприимство была столь ничтожной, что о ней даже не стоило говорить… по крайней мере, Дай-Чину.

Сексуальные потребности Нерины были так велики, что её хватало на всех: и на мужа, и на любовника и на Дона.

Но занятость БуБу строительством дома для нового обитателя сделала пару неосторожной. Они пренебрегли опасностью, исходящей от ревнивого мужа, и снова закружились в сладостном, но блудливом вихре — в шикарном и уютном доме Техника.

Булат смотрел на экран, не мигая. Его лицо было неподвижным, как камень. Только пальцы, сжимающие край стола, выдавали напряжение.

— Нужно сплести сеть, — произнёс он вслух, будто разговаривая с пустотой. — Чтобы они попали в неё. И притащить их на суд Лексермана. В конце концов, они нарушают закон. И наказание должно быть суровым.

Он сделал паузу и произнёс скривлёнными губами:

— Изгнание Дай-Чина… и полное забвение. Плевать, что проект останется без спеца по борьбе за живучесть.

Слова прозвучали тихо, но в них было больше ярости, чем в крике.

Булат выключил монитор.

В мастерской стало темно и тихо. Только слабый запах металла и огня напоминал, что здесь живёт мастер.

Он сидел неподвижно, глядя в пустоту, и в его глазах медленно разгорался тот самый огонь, который всегда предшествовал созданию шедевра… или разрушению.

… Лаборанты сидели в кабинете Главного Конструктора на «баранке».

Бари оглядывал своих подчинённых — и с удивлением отмечал, как изменились их лица с того дня, когда они впервые ступили на «Голубой Марбл».

БуБу — вечно угрюмый, страдающий — теперь выглядел вдохновлённым. Даже… таинственным. И это смущало Бари больше всего. Такая удовлетворённость на лице Техника казалась неправильной, чуждой ему.

Уверенный в себе Дай-Чин стал нервным, дёрганым, будто его внутренний стержень треснул.

На лице Лилис — всегда открытом, сияющем — больше не было улыбки. Глаза потухли.

Своенравная Физия, обычно резкая и решительная, теперь металась между настроениями, которые Бари не мог объяснить.

Даже Нерина — красавица, всегда свежая, как утренний цветок, — выглядела уставшей, измождённой.

Бари не понимал, что произошло с его людьми. Он чувствовал, что потерял с ними эмоциональную связь. Словно каждый из них скрывал какую-то правду — и считал, что ему, Бари, знать её не обязательно.

И чем дольше он наблюдал за ними, тем отчётливее понимал: это не может быть случайностью.

Будто сама планета тихо, незаметно касалась каждого из них — меняла, перенастраивала, подталкивала к чему-то, что они ещё не могли осознать. Как будто Голубой Марбл дышал им в спины, шептал в кровь, вплетал свои ритмы в их частоты.

И чем сильнее становилось это ощущение, тем яснее Бари понимал: они уже не те, кто ступил сюда впервые. Но опасность он видел в другом — возможно, они никогда уже не будут прежними.

Пожалуй, только Лексерман и Сат оставались островками прошлого.

Один — безэмоциональный, как машина.

Другой — рьяный, взбалмошный, хитрый, как и любой аресец.

Бари казалось, что он теряет контроль над проектом, над командой, даже над новым обитателем. И ему оставалось одно — встряхнуть это стоячее болото.

— Мы сотворили обитателя по образу и подобию нашему, — начал он брифинг. — То есть по подобию Избранных. Но это не делало его равным нам.

Все утвердительно кивнули.

— Мы передали ему наши знания, — продолжил Бари. — И этим он стал нам ровней.

Сат изобразил удивление — его длинный горбатый нос стал ещё

— Я бы не торопился с такими выводами.

— Согласен с Сатом, — поддержал Лексерман. — Прошло слишком мало времени, чтобы он научился применять знания.

— Ну а почему нет? — Нерина скорчила милую рожицу. — Ровней так ровней. Что в этом плохого?

Она всегда пользовалась любой возможностью уколоть Сата — его лукавый, слишком разумный ум раздражал её.

— Кто бы говорил, — съязвил Сат, бросив на неё хитрый взгляд. — Уж с тобой-то он точно не сравнится.

Нерина вспыхнула, как мак на солнце.

Бари поднял руку, призывая к тишине.

— Тем не менее, — сказал он, — он такой же, как и мы.

А эксперимент Лилис доказал: у Герра больше духовного потенциала, чем у нас. И у него есть чувства, которых мы не имеем. И именно этим он выше нас.

Повисла тишина.

Избранные переглядывались, пытаясь осознать услышанное. Только Дон оставался невозмутимым.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Сат, прищурив глаза.

Бари замялся. Он не знал, что сказать, как объяснить и бросил взгляд на брата — взгляд, полный отчаяния.

— Великий Род пожелал, чтобы обитатель стал его телом на планете, — произнёс Дон.

Лилис вздрогнула: в его голосе не было ни привычной бравады, ни шутливой интонации. Только сухой факт — и едва заметная дрожь, которой Дон никогда себе не позволял.

— И это означает, — подхватил Бари, — что Герра уже вознесли над нами.

Он выпрямился, словно почувствовал поддержку брата. Сделал паузу — долгую, тяжёлую, как перед приговором — и сказал громко, уверенно, почти торжественно:

— По повелению Великого Родника Вселенной мы должны преклонить колени перед новым обитателем. И признать его венцом творения.

Он ожидал взрыва.

Ожидал крика, протеста, споров.

Ожидал, что кто-то вскочит, что-то опрокинет, что-то скажет.

Но не ожидал того, что произошло.

[1] Подарок

15

Все посмотрели на Сата, который, наверное, впервые в жизни, не выдал ни эмоции. Его лицо было пустым, ничего не говорящим, как маска. Он медленно поднялся, аккуратно задвинул кресло и, не сказав ни слова, вышел из кабинета.

За ним — один за другим — поднялись остальные.

Никто не спорил.

Никто не возражал.

Никто не задавал вопросов.

Они просто ушли.

Лилис остановилась в дверях и повернулась к Бари. Её глаза были печальными, почти жалостливыми.

— Всем нужно подумать, — тихо сказала она. — Это слишком серьёзно, Бари.

И ушла.

А в голове у неё стучала одна-единственная мысль, как дятел по сухому дереву: «Для меня это конец.»

… Дверь закрылась за Лилис мягко, почти бесшумно. И тишина, которая наступила, была такой густой, что казалось — воздух стал вязким.

Бари стоял посреди кабинета, не двигаясь. Он слышал собственное дыхание — тяжёлое, неровное. Слышал, как в груди что-то сжимается, будто кто-то медленно, методично закручивает винт.

Он оглядел комнату.

Стол.

Стулья.

Пустые кресла, в которых ещё минуту назад сидели его лаборанты.

Его команда.

Его опора.

Теперь — пустота.

Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя эту тишину. Но она не уходила. Он сел. Встал. И снова сел — будто тело искало выход, которого не существовало.

Движения были резкими, лишёнными смысла — как будто тело пыталось найти выход, которого не существовало. Бари наклонился вперёд, упёрся локтями в стол и сжал виски ладонями. Мысли не складывались. Они расползались, как трещины по стеклу.

Он чувствовал себя так, будто кто-то выдернул из него центральный провод — и вся система начала медленно гаснуть.

Затем он резко поднялся и прошёлся по кабинету — шаги гулко отдавались от стен. Он ощущал странное чувство. Оно наваливалось на него тяжёлой плитой и давило на плечи, на грудь, на виски.

Бари чувствовал, как воздух вокруг становится плотнее, тяжелее, как будто комната наполнялась невидимой массой, вытесняющей его собственное присутствие. Каждый вдох давался с усилием.

Каждая мысль — словно пробивалась сквозь вязкую тьму.

Он остановился у окна. Перед глазами — голубой свет Марбла, спокойный, равнодушный и выжидающий. Как будто планета смотрела на него и ждал, когда же и он начнёт меняться, как и его команда.

Бари прошептал — сам себе, в пустоту:

— Что я сделал не так?

Но ответом ему была тишина, пустой кабинет и ощущение, что всё, что он строил, начинает рушиться — не снаружи, а изнутри.

Дверь еле слышно открылась, Бари даже не повернулся. Дон вошёл и остановился рядом с братом, но Бари не смотрел на него.

— Ты должен понять, — начал Дон осторожно, — это не твоё решение.

Бари медленно перевёл на него взгляд. Глаза были пустыми, как будто он смотрит в пропасть.

Дон продолжил:

— Это решение Рода. Мы не свободны. Мы никогда не были свободны. Мы — его слуги, как и НА-РОД. Ты сам всегда ратовал за равенство между Избранными и НА-РОДом.

Бари отвернулся к окну снова.

— Я знаю, — тихо сказал он. — Но почему… почему именно сейчас? Почему так?

Дон сделал шаг ближе. Он впервые позволил себе говорить то, что всегда держал внутри:

— Потому что Род не терпит равных. И не терпит тех, кто начинает думать самостоятельно. Это сбой в системе. Ты должен следовать своим паттернам и первоначальным данным. А Герр стал слишком… живым. Слишком похожим на нас — и слишком отличным одновременно. Возможно, это и был замысел Рода, а может хитрый ум Лилис переиграл нас всех.

Бари сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь.

— Я не хотел этого, Дон. Я хотел…

Он замолчал, потому что не мог сформулировать, что именно хотел.

Контроля?

Совершенства?

Или… он завидовал... тому, что есть у Герра и нет у него.

Дон тяжело выдохнул.

— Бари… — он говорил мягко, но в голосе звучала сталь. — Ты должен понять: если ты не изменишься, ты потеряешь не только команду. Ты потеряешь себя.

Бари резко повернулся к нему.

— Что ты предлагаешь?

Дон замялся. Он никогда не говорил таких слов вслух. Но сейчас — впервые — он позволил себе быть честным.

— Зачистку.

Бари замер.

Дон продолжил, уже твёрдо:

— Полную. Стереть всё, что связано с этим экспериментом. Сбросить систему. Начать заново.

Бари смотрел на брата так, будто видел его впервые.

— Ты… — голос его дрогнул. — Ты предлагаешь уничтожить всё, что мы сделали?

— Я предлагаю спасти то, что ещё можно спасти, — тихо сказал Дон. — Иначе Род сделает это за нас. И сделает хуже.

Бари закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри него что-то ломается. Как будто две половины его сущности тянут в разные стороны.

— Я… не знаю, — прошептал он.

Дон положил руку

— Ты уже не тот, Бари. И я тоже. Но если мы не примем решение сейчас… Решение примут за нас.

Он развернулся и вышел, оставив брата одного — в кабинете, который вдруг стал слишком большим, слишком пустым, слишком холодным.

А Бари стоял неподвижно, и в его голове звучала только одна мысль:

«Я боюсь правды. Вдруг всё, во что я верил, оказаться ложью».

Xxx

БуБу вернулся домой — вернее, в свою мастерскую, которая давно стала ему домом куда больше, чем спальня, где спала его жена.

Он открыл огромный деревянный ящик. Внутри лежало тончайшее золотое сплетение — его гордость, его тайна, его искусство.

Булат поднял сеть с почти религиозным благоговением. Она была лёгкой, как паутина, и прочной, как сталь. Это было его лучшее творение.

Он понёс её в спальню. Опутал сетью ножки кровати, закрепил крепления, спустил тончайшую паутинку сверху, создавая ловушку, которая выглядела как роскошный золотой полог.

Он любовно поправлял кисейные нити, когда услышал — сначала тихий, потом всё громче — звонкий смех Нерины, разливающийся по дому, как колокольчики.

Нерина вошла в спальню.

Увидев мужа, она на миг смутилась — но взгляд тут же притянул новый золотой занавес. Она взвизгнула от восторга и бросилась ему на шею.

— Это великолепно! Как тебе удалось? Такая тонкая работа! Ты действительно лучший творец во Вселенной!

Она тянула его к кровати, но БуБу мягко высвободился.

— Дела, — сказал он. — Связанные с этим Герром. Мне нужно ненадолго слетать на Тильбюри.

Он поцеловал её в лоб и вышел.

…Нерина и Дай-Чин наслаждались друг другом с упоением.

Это было особое блаженство — засыпать и просыпаться в объятиях, не боясь быть застуканными. Они могли часами придаваться играм, разговорам, ласкам.

Но идиллия оборвалась.

Золотая сеть — тонкая, почти невесомая — рухнула на них сверху, как небесная кара. Кованые нити мгновенно сомкнулись, прижимая их к кровати. Дай-Чин рванулся, напрягая мышцы, но сеть лишь сильнее впилась в кожу.

Он был как пойманная рыба — сильная, но беспомощная.

И именно в этот момент на «Голубом Марбле» произошло невероятное. Все рабочие экраны — электронные, молекулярные, биологические, оптические, квантовые — включились одновременно. И на каждом появилась одна и та же картина: Нерина и Дай-Чин, связанные золотой сетью, в самом пикантном положении.

Реакция была мгновенной.

Кто-то восхитился хитростью Булата.

Кто-то одобрил — мол, так им и надо.

Кто-то позавидовал мускулистому воину.

Кто-то мечтал оказаться на месте Нерины.

Кто-то — на месте Дай-Чина.

Кто-то — на месте сети.

Лаборанты на «баранке» и на Марбле умирали со смеха.

Дай-Чин извивался, как огромная рыба, пытающаяся вырваться из сетей рыбака. Но сеть была совершенна. Наконец, он обессилел, успокоился и остался ждать.

И только один человек не смеялся.

Сат.

Он смотрел на экран не как на фарс, а как на возможность.

Как на инструмент.

Как на рычаг.

Он поднялся и поспешил к Бари.

Главный конструктор выглядел удручённым. Он чувствовал себя виноватым во всём, что произошло на «Голубом Марбле»:

в трагикомедии с Дай-Чином,

в том, что Лилис исчезла, не сказав ни слова,

в растущих амбициях Герра,

и — главное — в том, что он не может исполнить волю Великого Рода, признать обитателя выше Избранных.

Когда Сат вошёл, Бари даже не попытался скрыть отчаяние:

— Тебе известно, где она? Где Лилис?

— Дома, — ответил Сат лаконично, с привычной тенью сарказма.

— Дома её нет! — в голосе Бари звенела сталь. — Герр был здесь. Он жаловался, что не может найти свою Дону нигде.

— Дону? Какой ещё «подарок»? — Сат мотнул головой.

— Так он стал называть Лилис.

— Ах, Лилис… — губы Сата искривила язвительная усмешка. — Недурственный подарок, однако.

— Первозданный хаос! — взорвался Бари. — Не время ёрничать, Сат!

— Я же сказал: она дома.

Насмешливый взгляд аресца, его тон, его спокойствие — всё это выводило Бари из себя. Но он заставил себя говорить ровно:

— Сат, пожалуйста. Будь серьёзнее. Ситуация очень сложная.

— Сложная? — голос Сата сорвался на фальцет.

Он раскинул руки, крутанулся вокруг своей оси и восторженно воскликнул:

— Сколько патетики! Лично я не вижу ничего сложного.

Он рухнул в кресло напротив Бари, закинул ноги на стол, скрестил их. И вдруг — резко, почти жестоко — сменил тон:

— Ты был так увлечён своим проектом, что забыл о тех, кто в нём участвует. Ты даже не попытался узнать нас ближе. Тебе было плевать на наши желания — порой, заметь, нечистые и амбициозные. Ты даже не мог предположить, что у каждого из нас есть свои пороки.

Он наклонился вперёд, его глаза блеснули.

— И если бы ты был чуточку внимательнее, тогда ты бы увидел в БуБу не просто техника, а мастера ловушек и подлянок.

В Нерине — не только красоту, но и ветреность, и свободолюбие. Её улыбка вдохновляет… но она же вызывает и безудержную похоть. У любого. Понимаешь, Бари? У любого. А значит — у неё есть власть. И ты должен был следить за этим.

Сат облизнул пересохшие губы.

— А что касается этого сплющенного носа с большими щеками…

— Дай-Чина? — уточнил Бари.

Сат кивнул.

— Кто он для тебя? Символ мужественности? Непоколебимости? Там, откуда он родом, его не любили. Не за силу — за склонность решать всё агрессией. Ты думаешь, его раны — с поля боя?

Нет.

Он пользовался популярностью у женщин. Особенно у замужних. И за это приходилось платить. Он — поклонник женщин, драк и смертоносных схваток.

— Но его рекомендовал Совет, — возразил Бари. — Он серьёзен. Я никогда не видел его улыбающимся.

Сат рассмеялся — громко, искренне, почти злорадно.

— Подмаслил кому-то в Совете. Или получил место, как отступные за чью-то женушку. А отсутствие чувства юмора — признак низкого интеллекта. Именно поэтому он и попал в сети БуБу.

Он откинулся на спинку кресла.

— А Лилис? Она — дама. У себя дома на Тильбюри и она не вернётся в проект.

Эти слова ударили по Бари сильнее, чем всё остальное. Он даже не сразу понял, что перестал дышать.

Сат смотрел на него спокойно, почти холодно. Он больше не боялся говорить правду. И это означало только одно — Бари действительно потерял контроль над командой.

Ледяной ужас прокатился по его телу. Бари казалось, что миллионы невидимых иголок поднимаются вдоль позвоночника, вонзаются в шею и сжимают её так сильно, что живительная энергия сбивается в один удушающий комок.

Голова кружилась. Он вжал спину в кресло, пытаясь удержаться в реальности.

— Дон, как член Совета старейших, взял ответственность за Дай-Чина, — выдавил

Сат поднялся. Его лицо было спокойным, почти мягким — что делало его ещё опаснее.

— Хорошо, — сказал он. — Только договор…

16

Он наклонился вперёд, и на губах появилась его фирменная, тонкая, САТанинская улыбка.

— Я верну Лилис. Но если она сама не захочет остаться в проекте — ты дашь ей, и всем нам, свободу выбора.

Бари резко поднял голову.

— По рукам. После признания Герра вершиной творения я поговорю с Родом о свободе выбора для всех Избранных. Который… мы не имеем сейчас.

Сат кивнул, но не ушёл. Он сделал задумчивое лицо и, сложив руки на груди, выдержал паузу — и произнёс:

— И ещё. Если ты хочешь приравнять Герра к Избранным… то, по-моему, мы должны объявить себя равными Роду.

Бари резко выпрямился. Линия его рта разъехалась в презрении.

— Ты в своём уме? Избранные — его творение. Как мы можем быть ему равны?

Сат прищурился. Его голос стал тихим, но острым, как лезвие:

— А где же логика? Мы — его творение. Обитатель — наше. Мы не можем быть ровней Творца… а обитатель — нашей может?

Бари открыл рот — и закрыл. Он знал: спорить с Сатом — всё равно что спорить с бурей. Тот обладал настырной волей, логикой, упрямством и эгоизмом, которые могли сломать любого.

«Сначала нужно было выполнить волю Великого Родника Вселенной. А затем…»

Он не позволил себе думать о «затем». Это было слишком опасно. Он лишь произнёс:

— Род всегда предоставляет блага. Каждый причащается ко благу настолько, насколько готов принять его.

Сат фыркнул.

— Трескучая фраза. Не более.

И, не оглядываясь, покинул кабинет.

Бари остался сидеть в тишине. Он понимал, что сейчас он заключил сделку с Избранным, который умеет выигрывать даже тогда, когда все остальные уже проиграли.

Xxx

Лилис не хотела возвращаться на «Голубой Марбл».

Этот затянувшийся эксперимент завёл её в тупик, в ловушку, в которую она сама себя загнала. Она так и не смогла ответить на чувства Герра. Более того — он почему-то решил, что Лилис его собственность.

Что он её хозяин.

Он повторял это постоянно:

«Бари дал мне тебя.»

«Я хозяин всего здесь.»

«Я новый обитатель, а ты моя Дона. Мой подарок.»

Он указывал ей, что делать. Критиковал каждое движение, каждое её слово, каждый взгляд. Если она задерживалась в лаборатории, он непременно начинал выяснять причины, и его обвинения перерастали в скандал.

Если она говорила тихо — плохо.

Громко — тоже плохо.

Не так села, не так встала, не так посмотрела.

Он шутил над ней — грубо, скабрёзно, пошло. Не так, как шутил Сат — остроумно, тонко, почти артистично. Шутки Герра задевали её. Каждый раз, когда он произносил очередную двусмысленность, впиваясь в неё цепким, насмешливым взглядом, она чувствовала, как внутри всё сжимается.

Это были не те острые, но понятные колкости, которые можно было отбросить, как ненужную шелуху, или даже парировать с присущим ей блеском, как это бывало с Сатом. Шутки Герра были грязными, липкими, заставляющими чувствовать себя неуютно, будто испачканной.

И если она говорила, что ей неприятно, Герр отвечал:

«Это ты слишком обидчивая и у тебя нет чувства юмора.»

Он ломал её.

Медленно.

Методично.

Как будто это и был его настоящий инстинкт.

Лилис сидела, поджав ноги, и только одна мысль поселилась во всём её организме:

«Если все проголосуют за власть Герра… если признают его вершиной творения… я даже не буду ему ровней».

Эта мысль не просто звучала — она жила в ней, как паразит, впиваясь в каждую клетку. Страх сначала был тихим, почти незаметным, но затем начал расползаться по телу, как холодная ртуть. Её система сохранения уже не могла с ним бороться.

Лилис казалось, что грудь сжимается так, будто кто-то поставил на неё тяжёлый камень. От этого дыхание становилось коротким, рваным.

Мысли путались, цеплялись друг за друга, словно в паутине. Она чувствовала себя так, будто стояла на краю пропасти, и земля под ногами медленно осыпается.

После Совета она решила, что не вернётся в проект. Но сейчас в ней вспыхнуло неукротимое желание — увидеть Бари. Почувствовать его руки, его дыхание, его желание, которое когда-то прожигало её насквозь. Отдаться этому блаженству ещё раз.

Последний раз.

Именно за такими мыслями её и застал Сат.

Он солгал Бари. Конечно солгал, говоря, что Лилис у себя дома на Тильбюри.

После заседания, где им предложили признать обитателя «вершиной творения», она решила уйти из проекта. За своеволие ей грозило наказание Совета старейшин. И Сат — единственный, кто понял, что её нужно спасать — спрятал её у себя на Аресе. До тех пор, пока он не найдёт решение.

И тут — как подарок судьбы — этот скандал с Дай-Чином и Нериной. Этот фарс, который перевернул всё.

Сат ликовал.

Он видел в хаосе возможность.

Он вошёл в комнату, где Лилис сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту.

— Ну что, моя дорогая Лилис… — его голос был мягким, мурлыкающим, как у кота, только что облизавшего банку сметаны. — Для нас наступает момент истины.

Она подняла на него глаза — усталые, потухшие, но всё ещё красивые.

Сат протянул руку.

— Пойдём.

Она не сопротивлялась. Он взял её за руку — уверенно, почти властно — и повёл в свою лабораторию. Лилис не знала, что задумал Сат. Но она доверяла ему…

Бари был готов прыгать от радости. Он ощущал, как внутри поднимается лёгкая, щекочущая дрожь — будто сотни бабочек бьются крылышками где-то под рёбрами.

Она вернулась.

И пусть Герр называет её Донной, будто забыв её имя, пусть не позволяет ей работать в лаборатории — Лилис снова здесь, на Голубом Марбле.

Но Бари сразу заметил: она вернулась немного другой. Чуть смущённой, застенчивой. Её взгляд уже не был тем дерзким, вызывающим, каким она бросала вызов всему миру. В Лилис появилось что-то хрупкое и задумчивое. Она казалась нежной, как цветок, и даже немного беззащитной.

И где-то глубоко внутри Бари понимал: ей пришлось пережить слишком многое. Но вместе с этим он испытывал странное удовлетворение, видя её улыбку — мягкую, чарующую, такую же, как прежде.

Через какое-то время он поймал себя на том, что его взгляды становятся слишком откровенными. Что ему достаточно одного её движения, одного взгляда, чтобы

Но он не имел права нарушать закон.

Не имел права повторить ошибку Дай-Чина и Нерины.

Он закрыл глаза, пытаясь успокоиться.

А когда открыл — перед ним стояла Лилис. Он даже не сразу понял, это она действительно пришла… или это его мечта приняла форму.

— Ночное небо очаровывает, — сказала она тихим, низким голосом. — Оно заставляет задуматься о том, насколько прекрасна и необъятна Вселенная.

Она подошла ближе.

Её голос стал мягче, теплее, почти шепчущим:

— Когда смотришь на звёзды, понимаешь, что каждый из нас — всего лишь песчинка. И всё же… каждая песчинка может сиять.

Бари почувствовал, как по коже пробежала дрожь. Он не мог отвести взгляд. Да что там взгляд! Он не мог даже ровно дышать. На какое-то мгновение он представил, как хватает Лилис и, бросая на стол, овладевает ею.

Он начал растирать руки, чтобы не выдать свое волнение, но его движение не ускользнуло от Лилис.

— У тебя руки… как у музыканта, — сказала она неожиданно, с лёгким придыханием.

Их взгляды встретились. В этот миг между ними будто натянулась тонкая нить — опасная, притягательная, вибрирующая.

Бари побледнел. В глазах вспыхнуло что-то слишком яркое, слишком живое.

— Хотел бы я дать большой концерт, солирующим инструментом которого было бы твоё обнаженное тело!

Перед глазами всплыло видение, как он проводит пальцами по ее шелковистой коже, вызывая приятную дрожь желания. Ее спина выгибается в предвкушении наслаждения и …

Бари мотнул головой, отгоняя свои грёзы.

Лилис улыбнулась — хитро, по-старому, с тем самым блеском, который всегда сводил его с ума. В её глазах было и озорство, и вызов, и что-то ещё… то, что он боялся назвать.

— Это запрещено, — сказала она, чуть наклонив голову. — У меня есть муж.

Но в её голосе звучала игра. Словно она говорила не о запрете, а приглашала его совершить поступок.

— Он тебе не муж, — тихо ответил Бари. — Это всего лишь эксперимент.

Она опустила ресницы. Потом подняла их — медленно, будто давая ему время понять.

И в этом взгляде было всё…

Ночь, полная страсти, Главному Конструктору была гарантирована…

…Бари не успел открыть глаза, как в голове отчётливо прозвучало:

«Надо найти объяснение для Герра.»

Он посмотрел на свернувшуюся калачиком Лилис — тихую, спокойную, почти невесомую.

И решил:

«Скажу, что отправил её по делам на Тильбюри.»

Он поднялся, стараясь не разбудить её, и даже позволил себе хитрую улыбку.

Но когда спустился на планету — увидел в саду работающих бок о бок Герра и… Лилис.

(Некоторое время до этого…)

Дона вошла в лабораторию.

Она никогда раньше не бывала в подобных местах — Бари всегда говорил, что это смертельно опасно для обитателей. Но здесь не было ничего пугающего: стерильная белизна, ровный свет, аккуратные столы, пустые колбы, шкафы, раковины.

Только одно выглядело странно — дерево в большой кадке в углу.

Она подошла ближе. И среди листьев увидела… себя.

Рыжие волосы.

Изумрудные глаза.

Коралловые губы.

Она улыбнулась — но отражение не улыбнулось. Его губы остались поджатыми. Дону охватил страх. Она резко обернулась — и увидела Сата.

— Что ты испугалась? — его голос был мягким, бархатным.

— Там… — она кивнула на дерево. — Кто-то есть. Похожий на меня.

Сат улыбнулся так приветливо, что у неё перехватило дыхание. Его взгляд будто проходил сквозь неё.

— Я обещал дать тебе знания, — сказал он. — Те, которые Бари почему-то скрывает. Он говорит, что вы равны нам… но ограничивает ваши возможности.

— Но он говорил, что лаборатория опасна…

— И всё же ты пришла. Это значит, что ты ставишь познание выше страха. Это достойно уважения.

Дона смутилась.

— Я просто хочу помочь Герру. Он хочет быть ближе к Бари, но тогда у него остаётся много незавершённых дел. Если я буду знать больше… мы сможем работать быстрее.

— Как видишь, ты вошла — и ничего не случилось, — мягко сказал Сат.

И тут за её спиной прозвучал женский голос:

— А какое твоё самое большое желание?

Дона обернулась — и увидела женщину, выходящую из-за листвы. Женщину, как две капли воды похожую на неё.

— Я Лилис, — сказала та. — Хозяйка лаборатории. Мы похожи, потому что Сат использовал мою внешность, создавая тебя. Но здесь все думают, что ты — это я.

Дона побледнела.

— Значит… меня нет?

— Наоборот, — вмешался Сат. — Здесь нет Лилис. Герр был очарован ею, но закон запрещает связь обитателя с Избранной. Поэтому я создал тебя — чтобы защитить его.

— Но почему Бари не знает? — Дона смотрела на них широко раскрытыми глазами.

— Потому что он не воспринимал чувства Герра всерьёз, — сказала Лилис. — А мы, я и Сат, — воспринимали. Чувства — это то, что делает его уникальным.

Сат добавил:

— Но Бари не хочет, чтобы вы были равны нам. Он отвлекает Герра от тебя. От его жизни. От его дома.

Дона опустила голову.

— Иногда мне кажется, что он меня не замечает…

— Это не так! — Лилис подошла ближе. — Он зависит от тебя. Ты — его дом. Его опора. Его защита от одиночества.

— Тогда почему он всё время с Бари? — в голосе Доны дрожали слёзы.

— Потому что он хочет быть равным Избранным, — сказала Лилис. — И Бари даёт ему это ощущение. Но это иллюзия.

Сат тихо добавил:

— Но Герр в глубине души хочет быть не равным, а выше Избранных. Ведь так?

Дона вздрогнула. Её сердце забилось быстрее.

— Не бойся, — сказал Сат. — Мы здесь, чтобы помочь вам обоим.

Его голос был глубоким, тёплым, почти гипнотическим. Он окутывал, успокаивал, убаюкивал.

Лилис подошла к дереву, сняла с ветки колбочку в форме яблока и протянула Доне.

— Это зерна для энергетического напитка. Он даст силы, бодрость, ясность. Попробуй. Если подействует — вы сможете выращивать это дерево у себя.

Дона смотрела на «яблоко» с недоверием и страхом.

Она не знала, кому верить.

Не знала, что есть правда.

Она не спешила брать «яблоко» — и это было видно по тому, как её пальцы сжались в замок, будто она удерживала себя от бегства.

Лилис, заметив сомнение, мягко улыбнулась и жестом пригласила её на лабораторную кухню. Через мгновение воздух наполнился тёплым, густым ароматом — сладким, пряным, обволакивающим.

Запах был таким насыщенным, что Дона почувствовала, как он медленно проникает в лёгкие, в кровь, в мысли.

Лилис разлила напиток по маленьким кружкам. Одну протянула Доне. Та отрицательно покачала головой.

Лилис хмыкнула, отпила из своей кружки и поставила её на стол. В этот момент в кухню вошёл Сат.

Дона замерла.

Слова Сата попали точно в ту точку, где у неё копились сомнения. Он говорил правду: Бари действительно относился к ней странно — холодно, когда она была рядом с Герром, и слишком пристально, когда она была одна.

А Сат… Сат всегда говорил с ней так, будто видел в ней личность, а не приложение к Герру.

Но всё же — зачем им помогать?

Она решилась спросить об этом не прямую.

Сат на мгновение растерялся — он не ожидал такой прямоты — но быстро взял себя в руки:

— Великий Родник Вселенной пожелал возвысить новых обитателей над Избранными. Мнения Совета разделились. Мы с Лилис — на стороне Рода. Бари — против. Поэтому мы идём наперекор Главному Конструктору. Фактически — это мятеж. Теперь ты знаешь правду.

Дона стояла, словно поражённая молнией. Слова застряли в горле. Она кашлянула, прочистила голос — и, не глядя на них, взяла кружку и выпила напиток до дна.

Сат едва заметно улыбнулся.

17

… Проходили дни…

Дона приходила в лабораторию каждый день и каждый раз она уходила оттуда другой — чуть увереннее, чуть спокойнее, чуть сильнее. Лилис учила её быть не только умной и хитрой, но и красивой, и желанной…

Однажды она поставила перед Доной прозрачную чашу, в которой плавали крошечные светящиеся крупинки — будто пыльца, но живая.

— Это фитонаниты, — сказала она. — Растительные структуры, которые реагируют на тепло твоей кожи.

Дона осторожно протянула руку. Крупинки вспорхнули, словно стайка светлячков, и мягко опустились на её ладонь.

— Они… тёплые, — прошептала она.

— Они читают твой пульс, — улыбнулась Лилис. — И подстраиваются под него.

Через секунду кожа Доны стала чуть более ровной, мягкой, будто подсвеченной изнутри.

— Это… чудо.

— Это биология, — поправила Лилис. — И немного искусства.

На следующий день Дона пришла к Лилис и увидела на столе десятки маленьких коробочек с порошками всех оттенков — от серебристого до глубокого зелёного.

— Это минералы с памятью формы, — сказала Лилис.

Она провела кистью по щеке Доны. Пигмент лёг тончайшим слоем — и вдруг начал менять оттенок, подстраиваясь под выражение её лица.

Когда Дона улыбнулась — цвет стал теплее.

Когда она нахмурилась — холоднее.

— Они реагируют на эмоции? — удивилась Дона.

— Да. И помогают управлять ими. Ты можешь выглядеть спокойной, даже если внутри буря.

Потом Лилис поставила на стол стеклянный куб, внутри которого лежал цветок — ярко-синий, с тонкими лепестками.

— Смотри.

Она нажала кнопку.

Куб наполнился мягким светом, и цветок начал медленно растворяться в воздухе, оставляя после себя густой аромат. Через минуту в кубе осталась только прозрачная капля.

— Это масло, — сказала Лилис.

Она открыла куб — и аромат накрыл Дону, как тёплая волна. Она почувствовала, как внутри становится спокойно, уверенно и тепло. Запах невозможно было описать — он был как музыка, которую чувствуешь кожей.

А действие было ещё удивительнее: он усиливал эмоции, делал чувства ярче, глубже и насыщеннее.

— Это… как будто кто-то обнял меня, — прошептала она.

— Именно так действует правильный аромат, — ответила Лилис. — Он меняет состояние, а не только запах. Ты можешь использовать специальные масла перед тем, как пойти к Герру. И он потеряет голову от любви и желания. Неудержимая, необузданная страсть охватит его, превращая в выносливого жеребца. И он будет чувствовать себя героем-триумфатором.

Дона хихикнула и поднесла колбочку к носу.

Как-то Лилис достала прибор, похожий на серебряный камертон.

— Закрой глаза, — попросила она Дону и ударила прибор о край стола.

Воздух наполнился низкой вибрацией. Звук был почти неслышным, но Дона почувствовала, как кожа на лице слегка покалывает, будто её гладят мягкими перьями.

— Это… приятно.

— Это очищает поры, расслабляет мышцы и снимает следы усталости, — сказала Лилис. — Звук — лучший лекарь.

Когда Дона открыла глаза, её лицо выглядело так, будто она спала десять часов. Лилис достала прозрачный гель, который светился мягким голубым светом и нанесла его на лицо Доны.

— Не бойся. Он живой, но безопасный. Это биолюминесцентная маска.

Гель начал светиться — сначала слабо, потом ярче, будто под кожей зажглись маленькие звёзды.

— Я… свечусь?! — Дона рассмеялась.

— Это микроорганизмы. Они питают кожу и улучшают настроение. Ты станешь сиять — и внутри, и снаружи.

То ли от действия геля, то ли от царящей атмосферы, но даже лаборатория была наполнена мягким светом — не холодным белым, как обычно, а тёплым и приятным. На столах стояли открытые колбы, от которых тянулись тонкие струйки ароматного пара. В воздухе витал запах цветов, минералов и чего-то сладкого, почти медового.

— Не двигайся, — говорила Лилис, смеясь. — Если будешь хмуриться, пигмент решит, что ты хочешь выглядеть суровой.

— А я и хочу! — фыркнула Дона. — Чтобы Герр боялся меня хотя бы иногда.

Обе рассмеялись — легко, искренне, как подруги, которые наконец нашли общий язык. В этот момент дверь лаборатории открылась.

Вошёл Сат — и остановился на пороге.

Он увидел сияющую Дону, Лилис с кисточкой в руке, стол, заваленный баночками, пигментами, маслами, и атмосферу, которая больше напоминала салон красоты, чем научный центр.

Он медленно поднял бровь.

— Я смотрю, у нас тут… революция в области вирусологии, — протянул он, скрестив руки на груди.

Лилис даже не обернулась.

— Это называется уход за кожей, Сат. Ты бы тоже попробовал, но боюсь, твой нос потребует отдельной лаборатории.

Дона прыснула от смеха, прикрыв рот ладонью.

Сат сделал вид, что оскорблён.

— Я пришёл проверить, как продвигается работа, а нахожу двух дам, которые сияют так, будто их только что отполировали нанитами.

— Так и есть, — невозмутимо сказала Лилис. — Мы тестируем новые формулы. На Доне.

— На мне, — гордо повторила Дона, будто это было звание.

Сат подошёл ближе, наклонился, внимательно посмотрел на лицо Доны.

— Хм. Светится… Пульсирует… И даже не взрывается. Явный прогресс.

Дона снова рассмеялась.

— Ты ревнуешь, — сказала она, щурясь. — Что мы тут без тебя развлекаемся.

— Я? — Сат театрально приложил руку к груди. — Ревную? Я просто пытаюсь понять, когда лаборатория превратилась в храм красоты.

Лилис наконец повернулась к нему, хитро улыбаясь:

— С того момента, как ты решил, что Дона должна стать сильнее. Мы просто выполняем твою же идею.

Сат замолчал. На секунду в его глазах мелькнуло удовлетворение — быстро, почти незаметно. Потом он вздохнул:

— Ладно. Продолжайте. Только, ради всех звёзд, не превращайте Герра в модель для апробирования ваших масел.

Лилис покачала головой:

— Сат, уходи. Ты мешаешь процессу преображения.

Он развернулся, но на пороге бросил:

— Если ты, Лилис, решишь начать делать маски для Избранных — начни с Бари. Ему срочно нужно что-то от морщин тревоги, — бросил Сат, уже выходя.

И ушёл.

Дона снова рассмеялась — легко, звонко, как человек, который впервые за долгое время чувствует себя в безопасности.

А Лилис…

Лилис не рассмеялась. Её улыбка дрогнула, будто кто-то невидимый провёл по ней холодным пальцем. На мгновение взгляд стал рассеянным, задумчивым. Она опустила кисточку, будто забыла, что держит её в руке.

— Ты в порядке? — спросила Дона, заметив перемену.

Лилис моргнула, возвращаясь в реальность, и попыталась улыбнуться.

— Всё хорошо, — сказала она. — Просто… Сат иногда говорит слишком прямо.

Но это была не вся правда.

Внутри у неё что-то сжалось. Имя Бари, произнесённое вслух, отозвалось неожиданной болью — тихой, тянущей и тоскливой. Она давно не видела его и скучала. Скучала так, как не позволяла себе признать. Ей не хватало его голоса, его тепла и внимательного взгляда.

Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе привычную лёгкость, но внутри всё ещё звенела негромкая, болезненная нота — имя, которое она не произносила вслух уже много дней.

Бари.

— Ладно, — сказала она, уже ровным голосом. — Давай закончим. У нас ещё много работы.

Но в её глазах всё ещё оставалась тень — тень того, кого она не хотела вспоминать… и всё же вспоминала. Лилис отвела взгляд, будто боялась, что Дона увидит в нём слишком много.

Чтобы привести себя в чувства, она встала, подошла к столу, взяла маленькое золотистое зернышко и зажала его в ладони. Зерно сразу откликнулось — нагрелось, будто живое, и лёгкое покалывание пробежало по её пальцам.

— Что это? — спросила Дона, наблюдая за ней.

— Источник энергии, — ответила Лилис, стараясь говорить ровно. — Он не просто бодрит. Он усиливает способность чувствовать… ясно. Без лишних эмоций.

Она положила зерно в рот и проглотила.

Через несколько секунд её плечи расслабились. Взгляд стал чище, спокойнее. Тень в глазах растворилась, будто её смыло мягкой волной тепла.

— Вот так, — сказала она, выдыхая. — Иногда нужно немного… ясности.

Дона кивнула, не до конца понимая, но чувствуя, что в этот момент Лилис была не только Избранной, но и женщиной, которая умеет скучать, сомневаться, прятать боль и возвращать себе силы.

Закончив с масками, женщины прошли в оранжерею. Каждое растение светилось своим оттенком.

— Они реагируют на эмоции, — сказала Лилис. — Попробуй.

Дона протянула руку.

Одно из растений вспыхнуло мягким розовым светом.

— Оно… чувствует меня?

— Да. И ты можешь научиться чувствовать его. Это поможет тебе понимать Герра лучше, чем он понимает себя. И между вами будет новая связь — не только телесная, но и эмоциональная.

Дона выполняла всё, чему её учила Лилис.

Сначала — осторожно, неуверенно, словно боялась сделать лишнее движение. Потом — с интересом, с азартом, с тем тихим упорством, которое в неё заложил Сат. И постепенно, почти незаметно для самой себя, она начала меняться.

Её кожа стала светиться мягким внутренним сиянием, будто в ней поселился тёплый свет.

Её движения стали плавнее, увереннее.

Её взгляд — глубже, спокойнее, осмысленнее.

Она научилась слышать своё тело, понимать свои эмоции, управлять своим состоянием. Но главное — изменилось не лицо и не тело. Изменилась она сама.

Она стала ощущать себя нужной. Не приложением к Герру, не тенью, не частью чьего-то эксперимента — а самостоятельной, значимой, незаменимой. Она почувствовала, что может влиять на мир вокруг, а не только подстраиваться под него.

И где-то глубоко внутри зародилось новое чувство — тихая, но крепкая уверенность в том, что она способна на большее.

Прошли дни.

Дона менялась — внешне и внутренне.

Лилис наблюдала за ней с тихой гордостью, а Сат — с удовлетворением, которое он не пытался скрывать. В лаборатории царили свет, смех, запахи масел и ощущение, будто здесь рождается новая жизнь.

… Не успел Бари открыть глаза, как в мозгу отчетливо послышалось: «Надо найти какое-то объяснение для Герра.»

Он посмотрел на свернувшуюся калачиком Лилис.

Та спала спокойно, доверчиво, как будто весь мир был в порядке. Бари почувствовал лёгкое, почти мальчишеское удовлетворение: он выкрутится. Он всё объяснит. Он всё контролирует.

«Скажу, что отправил её по делам на Тильбюри», — решил он, осторожно поднимаясь.

Хитрая улыбка сама собой скользнула по губам.

Но когда он спустился на планету — мир рухнул.

В саду, среди зелени и солнечных бликов, стояли Герр и… Лилис.

Женщина повернулась, и перед взором Бари предстал выпирающий округлый живот и увеличившаяся в размере тяжелая грудь.

18

Бари пошатнулся. Колени подломились сами собой, будто тело перестало слушаться. В груди что-то болезненно сжалось, словно туда вбили раскалённый клин.

Он почему-то в этот момент вспомнил первую стычку с Сатом из-за Лилис, которая позволила себе тогда, в присутствии Сата, восхищаться знаниями Бари.

Аресец согласился, но обвинил Главного Конструктора в чрезмерном спокойствии, граничащем с безразличием. И «добил» последнего отсутствием возбуждения как такового.

Бари с разворота заехал Сату в скулу.

Пока пострадавший приходил в себя от неожиданного удара, передёргивая лицом и тряся головой, у Бари на губах висела торжествующая улыбка победителя.

Он, глядя куда-то в сторону, тихо, словно самому себе, проговорил, как будто читая из справочника по физиологии:

— Реакция живой клетки на раздражение.

Потом хмыкнул и добавил:

— Похоже, любезный, с возбуждением у меня все в порядке, а если учесть, что..., — он слегка мотнул головой в сторону Лилис, — очень возбуждает меня, то у меня не просто все в порядке, у меня все в ПОЛНОМ порядке.

Лицо Сата тогда стало словно почерневшее небо, а его глаза из двух горящих угольков превратились в «пожарище», метающее огненные стрелы, готовые испепелить обидчика. Он, злостно прохрипев: «Я тебя пор-ву-у-у!» бросился на Бари, стараясь вцепиться ему в горло.

Бари, ожидавший такой реакции от аресца, с легкостью увернулся от рук Сата. Драку прекратила Лилис, встав между «забияками».

Тогда он чувствовал себя триумфатором.

А сейчас…

Сейчас он стоял, как оглушённый. Как будто кто-то вырвал у него почву из-под ног. Лилис — его Лилис, его вдохновение, его слабость — стояла теперь перед ним, словно корова, нет, огромный бегемот, и глупо улыбалась.

— Мы хотели сделать тебе сюрприз, — немного виновато произнесла она.

Сюрприз.

Слово ударило по нему, как пощёчина.

Бари не ответил.

Он просто развернулся и побежал — не шёл, не уходил,

— Первозданный хаус! — прошептал Главный Конструктор себе под нос. — Они оба меня переиграли!

Он чувствовал, как эмоции поднимаются из глубины, как огнедышащая магма, и затмевают разум. Он сел в транспортную капсулу и взмыл к звёздам.

Он летел в никуда, просто бежал от мысли, что потерял контроль. Что потерял власть. Он хотел бы вернуться в прошлое и всё исправить. Но страх перед Чёрной дырой невозврата, в которую можно было бы нырнуть, был страшнее страха оказаться тотальным неудачником.

Первый раз в жизни он был словно извергающийся вулкан. Его сердце горело всепожирающим пламенем. А эмоции, зарождающиеся где-то глубоко внутри, огнедышащей магмой поднимались к голове и просто затмевали разум.

Он чувствовал себя не создателем, не Избранным, а разрушенным творением.

Бари старался успокоить мозг. Надо было найти решение.

... Капсула обогнула Тильбюри, пролетела рядом с его спутником Селеной и направилась в сторону Сола. Совершив небольшое космическое путешествие, Бари вернулся в лабораторию на Голубом Марбле.

Когда он зашёл в лабораторию, он уже не был прежним. Он был собран, холоден, опасен — как вулкан, который на поверхности кажется остывшим, но внутри кипит.

В кабинете он застал Сата, сидящего в его кресле, закинув ноги на стол.

— Я подумал, ты пожелаешь получить объяснения, — улыбаясь кончиками губ, самоуверенно произнес Сат.

— Да уж, это всенепременно.

Спокойный голос Бари, его уверенный вид и хорошее настроение сбивали Сата с толку. Он ожидал увидеть побитую собаку, поджавшую хвост и забившуюся в угол. А перед ним был решительно настроенный лев.

— Я сделал это ради Лилис. Ты же не хотел ей помочь. Сколько раз она обращалась к тебе, рассказывая, что ее муж деспот и тиран.

— Он ей не муж. Это эксперимент, — парировал Бари, — и, как видно, неудачный.

— С самого начала твоя идея однополого обитателя была слишком заурядна, если не сказать больше, примитивна. На самом деле, ты должен быть благодарен мне, что я создал Герру подружку и именно полную его противоположность. Они прекрасно дополняют друг друга.

Бари молчал и покровительственно, даже с каким-то снисхождением, смотрел на Сата, который словно оправдывался за совершенное.

— Смотри, как все славно получилось. Один пол сильный, другой — прекрасный, у одного преобладает разум, у другого чувства, один отражает явное в человеке, другой — сокровенное. Она та, через кого он может стать чем-то большим. Он тот, посредством кого она вырастает в полную меру. Это различие — не взаимоотталкивающее, а взаимодополняющее. Они будут вместе, только потому, что разные. Это я тебе как физик говорю. Они всегда будут стремиться друг к другу. Потому что каждый из них, глядя на другого, созерцает самого себя. То есть его отражение, «alter ego». Их жизнь будет познанием друг другу, именно это приведет к полноте бытия.

— Глупости! — перебил Сата Бари. — Эти их разности будут приводить к ссорам и впоследствии будут расценены ими как трагедия. Ну а то, что сотворила Лилис, это вообще катастрофа. Между Герром и Доной теперь будут стоять дети. Их даже пусть некогда блаженная разность уж точно превратится в проблему, и их отношения потеряют глубинный смысл. Отныне все, что будет происходить в их мире, будет более похоже на битву, а не на восполнение бытия.

Сат автоматически опустил ноги на пол и склонил голову на бок.

— Они совершили зло! — сделал заключение Бари. — Со мной они познавали добро, а ты открыл для них ворота зла.

В кабинете повисло молчание. Они смотрели друг на друга не моргающими взглядами ненависти, словно желая испепелить друг друга.

— Если честно, я вообще не понимаю твою логику, — прервал паузу Сат и отвел глаза в сторону, не выдержав тяжелого взгляда Главного Конструктора. — Ну, познали они, как ты выразился «добро и зло», и что тут плохого? Все мы во Вселенной получаем свой индивидуальный опыт и познаём, что есть добро, что есть зло, и в итоге приходим к выводу, что это две стороны одной медали по имени «дуальность».

— Да дело не в желании познания. Оно необходимо. В его процессе мы учимся понимать себя, слышать свой внутренний голос и свои желания. Все стремятся из слепого раба стихий сделаться их господином исключительно силой своего «познания». Это нормально. Но вы все меня обманули. Это зло.

— Какой обман?! Тебе никто не лгал! Никто не искажал истины. Тебя просто не поставили в известность. А это уже совсем другое дело, — на Бари смотрели плутовские угольки глаз.

Бари сжал руки в кулак так, что костяшки побелели, но лицо его оставалось абсолютно спокойным.

— А вообще, — продолжал Сат, — как показывает мой опыт, в этом мире нет ни правды, ни лжи. Есть только факты. И мы верим лишь тем фактам, которые нам нравятся, — зло отчеканил аресец. — Всё остальное лишь наши иллюзии.

— Ладно. На сегодня факт один: мы не выполнили повеление Великого Рода. Надеюсь, с этим ты спорить не будешь?!

Сат скорчил недовольную гримасу со звериным оскалом.

— Я тебе уже сказал: между нами может быть только один договор. Я признаю Герра равным Избранным только при условии, если Род признает членов нашей лаборатории равными ему.

— Сат, ты знаешь закон не хуже моего. Нежелание следовать правилам и установкам Рода всегда приводит к остракизму.[1]

— Плевать. Изгнание, так изгнание. Только если ты не прогонишь Герра сейчас, то он уйдет сам. Он тоже не желает больше жить по твоим правилам. Он уйдет, это лишь дело времени.

И не сказав больше ни слова, Сат покинул кабинет Главного конструктора.

Он принял решение вслед за Лилис покинуть проект.

«Ты проиграл, Бари! — разговаривал сам с собой Главный Конструктор после ухода десницы. — Кто сейчас приклонит колени перед Герром?! Сат и Лилис добровольно отправляются в ссылку за своеволие. Дай-Чин под следствием. Нерина на Тильбюри на время дознания. Лексерман воздержится за неимением кворума. БуБу и Физия?! Но этого явно недостаточно».

… Небо было облачным.

Кромешный мрак ночи окутывал Сад, превращая его в странное, зыбкое пространство, где всё знакомое казалось чужим.

Деревья проступали лишь смутными очертаниями, будто тени гигантов, застывших в ожидании.

И от этого прекрасный сад, созданный для гармонии и покоя, выглядел теперь почти угрожающим.

Бари сидел под одним из деревьев, чувствуя под ладонью холодную, влажную землю. Он ловил себя на мысли, что впервые за долгое время понимает Сата. Понимает его дуальность, его

Вот сад при дневном свете — дивный, живой, полный красок и запахов. С ручейками, что звенят как смех. С беседками, где можно укрыться от зноя. С тенью, что дарит прохладу и умиротворение.

И вот — тот же сад, но в сумерках.

Тени сгущаются, пожирая всё вокруг. Высокие сосны превращаются в виселицы, их ветви — в перекладины, на которых качаются ночные призраки. Кажется, что весь сад собрался вокруг него, наблюдая, перешёптываясь, оценивая.

Но если изменить угол взгляда — всё меняется.

Тьма перестаёт быть врагом. Она становится тайной. Пространством, где раскрываются те цветы, что днём скрывают свою красоту. Лотосы, сияющие как инопланетные существа. Звёздные лилии, отражающиеся в глади пруда, будто небесные созвездия, упавшие на землю.

Ночной сад — это не страх.

Это глубина.

Это возможность услышать себя.

А тишина… Тишина была такой густой, что её можно было пить, как воду. Она наполняла грудь, очищала мысли, заставляла смотреть внутрь себя — туда, где Бари давно боялся заглянуть.

У него затрепетало сердце. Он глубоко вдохнул и тихо прошептал:

— Твоё восприятие сада зависит от твоего настроения.

Он сказал это вслух, но на самом деле — себе. Потому что сейчас сад был отражением его души: и свет, и тьма, и страх, и красота, и желание, и боль.

Чтобы заглушить внезапно накатившее желание — то самое, которое он испытывал к Лилис и которое сейчас жгло его изнутри — Бари поднял голову к небу.

Свет и тьма.

Добро и зло.

Созидание и разрушение.

Как можно построить новое, не разрушив старое?

Как можно познать себя, не столкнувшись с собственными пороками?

Как можно быть творцом, не пережив разрушения?

«Сат прав — дуальность во всём. Наш внутренний мир — это сплетение добродетелей и пороков», — наконец решил Бари.

Темнота начала рассеиваться. Слабый луч солнца прорезал ночную мглу, коснувшись края горизонта. И вместе с этим лучом в голове Бари созрело решение.

Мучительное.

Болезненное.

Но мудрое.

Он поднялся на ноги — медленно, будто поднимая на себе тяжесть целой Вселенной. Он больше не мог оставаться прежним. Да и не имел права

[1] Изгнание

19

… Герр стоял перед Бари, низко склонив голову. Он даже не дышал — будто любое движение могло ухудшить его положение. Он ждал решения Главного Конструктора так, как ждут приговора.

Бари начал издалека. Его голос был ровным, почти холодным — и от этого ещё страшнее. Будто он и не злился вовсе. Будто всё происходящее — лишь формальность.

— Когда ты получаешь самое большое удовлетворение? — спросил Бари.

Герр поднял глаза — растерянные, виноватые, честные.

— Самое большое удовлетворение... — он сглотнул. — Физическая близость с Доной.

Бари едва заметно дёрнулся. Словно кто-то ударил его под дых. Он не ожидал услышать это вслух — так просто, так искренне, так… низменно.

Он заставил себя говорить ровно:

— А как же духовность? Ты говоришь о чувственных интересах. А где постижение истины? Где познание мира?

Герр нахмурился, будто не понимал, что от него хотят.

— А разве нельзя через близость достичь духовного единения? — тихо сказал он. — Я не мыслю полного бытия без неё. Мои сны полны её. Все мои мысли возвращаются к ней. Она… всюду. Мне кажется, я знаю о ней всё: как меняется её лицо, когда ей грустно, когда радостно, когда страшно. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я хочу делать для неё что-то. Зажигать свет в её глазах. Завоёвывать её сердце снова и снова.

Бари слушал — и не узнавал своё создание. Он не вкладывал в него такого. Это были голые эмоции — сильные, необузданные, не поддающиеся ни какой логики.

«Неужели Лилис действительно создала нового обитателя? — промелькнула у него в голове. — Или эти мысли родились из чувств к Доне?

Бари знал, что влияние женщины на мужчину может быть огромным. Именно поэтому он не хотел создавать женскую особь. Но злой рок сыграл с ним злую шутку. Его переиграла именно женщина.

Его женщина.

Она, чтобы отомстить за ненавистный ей эксперимент, подпитала амбиции и зависть Сата, и это заставило его создать жену для обитателя, копию-двойника Лилис. И это нарушило все планы Бари.

Он поднялся из-за стола. Сцепил руки за спиной. Голос стал твёрдым, как камень:

— Вы не хотели жить в безопасности. Вы нарушили правила. Ну что ж… идите. Я вас не держу.

Герр побледнел. Но молчал.

— За пределами вас ждёт другая жизнь, — продолжил Бари. — Опасная. Грубая. Каждый день будет борьба за выживание. Идите!

Он хмыкнул, но в этом звуке была грусть и разочарование.

— Только не обделайтесь от страха, когда встретите зауропода или левиафана. Они вас, конечно, не сожрут, но вид у них… впечатляющий. Если повезёт — вы их приручите. И будет вам транспорт и пахарь. Идите и докажите мне, что вы равны мне.

Герр молча повернулся и поплёлся к выходу. Плечи его были опущены. Шаги тяжёлые. Он выглядел так, будто нёс на себе весь мир.

Бари вздохнул — тяжело, почти с сожалением…

На следующий день он ждал их у ворот.

Герр и Дона медленно шли, держась за руки. Словно каждый шаг отрывал их от прошлого. На лице Герра была печать скорби — настоящей, глубокой. Он понял, что потерял доверие. Что его намерения, казавшиеся ему светлыми, для другого оказались нарушением. Что добро и зло — не всегда то, чем кажутся.

Он хотел попросить остаться. Но губы его дрогнули, а глаза наполнились слезами.

Дона же, резко дёрнув его за руку, кивнула в сторону ворот и тихо, почти шёпотом, но с железной уверенностью сказала что-то о том, что они справятся сами.

И они, не оглядываясь, ушли.

Герр и Дона уже скрылись за воротами. А Бари всё стоял неподвижно, словно статуя. Он смотрел туда, где ещё мгновение назад были их силуэты, и не мог заставить себя отвернуться. В груди что-то медленно, мучительно ломалось — не кость, не плоть, а что-то куда более важное.

Он потерял не обитателей. Он потерял контроль.

Он потерял веру в собственную непогрешимость.

И самое страшное — он потерял часть себя.

«Я не справился. Мне дали мир — а я не удержал даже двух существ.

Я создал обитателя — и не смог его направить.

Я учил — и меня не услышали.

Я дал им добро — а они выбрали зло.

Или…

Или я просто не понял, что для них было добром?»

Эта

Бари опустил голову. Он почувствовал себя не Главным Конструктором, а стандартной био-единицей, только что активированной в Нексус-Центре[1] — пустым протоколом без функций и приоритетов.

Шаги за спиной прозвучали мягко, почти неслышно.

Булат не стал говорить сразу — просто встал рядом, глядя на ворота.

— Ты сделал всё, что мог, — произнёс он наконец.

Его голос, как всегда, был ровный и спокойный.

— Их уход — не твой провал. Это их путь. Любая система стремится к развитию. Даже если это развитие выглядит как нарушение правил.

Бари не ответил. Но его плечи чуть дрогнули.

Булат продолжил:

— Ты не потерял контроль, Бари. Ты дал им свободу. А свобода всегда выглядит как хаос, пока не оформится в новый порядок. Так было с времён сотворения Системы.

Эти слова были логичны. Но легче от этого не становилось.

Потом к ним подошла Физия. Она мягко коснулась руки Бари — так, как никогда прежде не позволяла себе прикасаться к Главному Конструктору.

— Твои эмоциональные модули перегружены, — сказала она тихо.

Это была не жалость и не вопрос. Просто констатация, точная, как диагноз.

Бари на мгновенье закрыл глаза.

— Твоё состояние нестабильно из-за обитателя, — продолжила Физия. — Но ты уже создал его. Больше ты для него ничего не можешь сделать. Его жизнь — это не послушание Создателю. Это выбор. И он сделал свой. Это не предательство, Бари. Это выход за пределы исходного алгоритма. Это эволюция протоколов.

Булат слегка наклонил голову в знак согласия с Физией.

— Она права, — сказал он ровно. — Любой алгоритм, столкнувшись с непредвиденным поведением объекта, проходит фазу перегрузки. Это не слабость. Это адаптация.

Булат говорил без эмоций, но в его словах была та твёрдость, которая держит конструкцию, когда её трясёт.

— Ты просто столкнулся с новой переменной. И твоя реакция — нормальна. Система, которая не испытывает перегрузки, — мёртвая система.

Он посмотрел Бари прямо в глаза — спокойно, уверенно, без тени сомнения. И, слегка улыбнувшись, добавил:

— Значит, ты — жив. И ты не один. Мы поддержим тебя, если Род признает проект провальным.

Бари посмотрел на них обоих — на Булата, стоящего как скала, и на Физию, тёплую, как утренний свет.

Она шагнула ближе, её голос стал мягче, но не менее уверенным:

— И не думай о том, что скажет команда. Они поддержат тебя. Все. Даже аресская язва Сат, который ворчит на всё живое. Даже вольнолюбивая Лилис, которая всегда идёт наперекор. Даже Лексерман, блюститель порядка, что видит мир только через протоколы.

Она коснулась его руки чуть крепче.

— Потому что с точки зрения Вселенной ты не нарушил закон, Бари. Ты следовал ему. Ты создал жизнь — и позволил ей идти своим путём. Это называется эволюция.

Бари выпрямился. Его губы дрогнули в подобии улыбки. И он тихо произнёс слова благодарности.

Булат и Физия лишь молча кивнули.

… Сат, закрыв глаза, сидел в мягком кресле в приёмной Великого шерифа на Тильбюри. В ожидании приёма он устроил себе мозговой штурм.

В его голове спорили двое: один — ненавидящий Бари и жаждущий уничтожить его; другой — учёный, восхищающийся Главным Конструктором.

Первый предлагал варианты мести — один страшнее другого.

Второй пытался убедить, что Бари просто оказался удачливее. И что ненависть — плохой инструмент для точных расчётов.

— Дружище! — услышал он знакомый голос.

Один из сотрудников лаборатории физиков в Пантеоне стоял перед ним, сияя своей обычной добродушной улыбкой.

— Я думал, ты на Голубом Марбле, в новом святилище баловней судьбы.

Сат открыл глаза и отсалютовал рукой.

Одного взгляда хватило, чтобы заметить: лицо физика, обычно мягкое и спокойное, было тревожным — как у птицы, почуявшей бурю.

Он не был Избранным. Он был гиперборейцем — потомком тех, кто когда-то жил «за северным ветром Бореем».

Жрец науки.

Хранитель тайн природы.

Существо, почти равное детям Рода.

— Дела привели, — неопределённо ответил Сат. — А ты чего нос повесил? Он у тебя и так мясистый, а сейчас вообще до пола свисает.

Гипербореец вздохнул, теребя удлинённое ухо.

— Да я уж не знаю, куда с этим идти. Последняя надежда — Великий шериф.

Сат жестом предложил продолжать.

— На Тильбюри надвигается климатический апокалипсис, — сказал гипербореец. — Грядёт гигантская природная катастрофа. Землетрясения, цунами, ливни такой силы, что обитатели планеты таких еще и не видели.

— С чего бы? — усмехнулся Сат. — Что спровоцирует?

— Сначала думали — природа мстит. Урбанизация, индустриализация, глобальная торговля… Ты знаешь, как это бывает. Моя планета погибла так же — мы потеряли связь с природой и поплатились за это.

Он замолчал, затем добавил:

— Но это всё ерунда по сравнению с тем, что происходит сейчас на Селене.

Сат напрягся.

— На спутнике Тильбюри?

— Да. Всё гораздо сложнее. Это не мы, живые существа, довели до такого. Это идёт из космоса. Межпланетная пыль. Она меняет климат.

— Но на это нужно время. Как так быстро?

— Наши учёные наблюдают бледный конус света над горизонтом — на закате в одних местах, на восходе в других. Концентрация пыли растёт. Постоянная облачность уже наступила. Мы ничего не можем сделать.

Сат задумался так глубоко, что не услышал, как его пригласили. Гипербореец дёрнул его за руку, указывая на открытую дверь. Но Сат лишь улыбнулся своей «САТанинской» улыбкой — дикой, язвительной, почти хищной.

— Мне больше нет нужды в приёме, — сказал он и поднялся.

Он попрощался с приятелем-физиком и вышел из Магистрата. Теперь он должен был вернуться на Арес.

Но сначала — остановка на Селене. Это был не просто спутник. Это был Межзвёздный корабль-лаборатория. Он обязан увидеть всё своими глазами. И главное — сверить увиденное с теми мыслями, что уже начали формироваться в его голове.

[1] Здесь не просто собирали Избранных. Здесь инициировали сознание: биокод соединялся с памятью, а тело — с разумом

20

Лаборатория на Селене была погружена в мягкий голубоватый свет. Голографические панели висели в воздухе, как слои прозрачных карт, каждая — с собственным набором данных.

Сат стоял перед центральной моделью — конусом траекторий, уходящих в глубину космоса. Рядом с ним суетились трое учёных — двое гиперборейцев и один тильбюриец с серебристой кожей. Они выглядели измученными: бессонные ночи, тревога, отчаяние.

Сат молчал… смотрел… считал.

— Покажите мне ещё раз начальную точку, — произнёс он наконец.

Один из гиперборейцев провёл рукой по панели. Голограмма сменилась: теперь в центре висела карта внешней орбиты Юпитера. На ней — яркая точка, пульсирующая, как сердцебиение.

— Вот, — сказал учёный. — Источник пылевого потока.

Сат прищурился.

— А теперь — скорость частиц.

— Это не естественно, — тихо сказал Сат.

Учёные переглянулись.

— Мы тоже так думаем, — признался тильбюриец. — Но не можем объяснить.

Сат сделал шаг ближе к голограмме.

— Покажите распределение фракций.

На экране появились миллиарды точек — частицы пыли, каждая с собственным размером. Но распределение было не хаотичным, как у природного разрушения. Оно было ровным, почти идеальным.

— Это… — начал Сат, но не договорил.

Гипербореец тихо добавил:

— Мы нашли следы оплавления. Температуры — запредельные. Как будто объект разрушили направленным импульсом.

Сат резко повернулся к нему.

— Каким импульсом?

— Высокоэнергетическим. Не природным. Мы сравнивали с моделями метеорных взрывов — не совпадает. Сравнивали с данными о плазменных выбросах — тоже …

— А с моделями техногенного подрыва? — вдруг резко перебил его Сат

Гипербореец замолчал.

Сат медленно выдохнул.

— Покажите динамику потока за последние десять дней.

Голограмма ожила. Поток шёл сериями с определёнными интервалами. Как будто кто-то запускал что-то… снова и снова.

Сат почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Это не выброс, — сказал он. — Это не разрушение астероида. Это… последовательность.

— Последовательность чего? — спросил тильбюриец.

Сат поднял руку и провёл по голограмме, соединяя точки. Линии сложились в чёткий, узкий конус.

Он вспомнил последний разговор на каменистой красной планете со сбежавшим от правосудия Дай-Чином:

— Нужно лишь разогнать астероид до большой скорости и врезаться в Голубой Марбл, — говорил тот, а глаза его горели безумием. — Результат — впечатляющее столкновение. Планета и сам астероид будут разбиты на осколки. Чем сильнее удар — тем больше энергии, чтобы частицы преодолели взаимную гравитацию и улетели в космос. И никто никогда не заподозрит ни тебя, ни меня. Это будет природно-космическая катастрофа.

Сат тогда отказался от такой идеи мести Бари. Слишком уж глобальная месть выходила. Не должны невинные стать жертвой этой личной неприязни.

«Разогнать астероид… врезаться… никто не заподозрит…»

Сат закрыл глаза на секунду. Когда открыл — в них уже не было сомнений.

— Это не пыль, — сказал он. — И не природная катастрофа. Это… испытание.

Учёные замерли.

— Испытание чего? — прошептал гипербореец.

Сат посмотрел на них… Потом на голограмму… Перевёл взгляд на следы разгона и конус разрушения и, наконец, произнёс вслух то, то, о чём давно догадывался:

— Это оружие.

Тишина в лаборатории стала почти осязаемой.

Сат вернулся на Арес, но Дай-Чина там не было.

Вычислить местонахождение специалиста за живучесть для Сата не составило труда. По всем подсчётам, пыль и осколки приходили со стороны Юпитера. А это означало, что угроза надвигалась именно оттуда…

… Сат перепроверял расчёты снова и снова. Каждый раз его и без того колючий взгляд становился мрачнее, тяжелее и безысходнее.

Если Дай-Чин действительно выпустит мощнейший снаряд с одного из спутников «Неудавшейся звезды»[1], то тот не полетит прямиком на Голубой Марбл. Он будет притягиваться гравитационными силами Тильбюри, да и Ареса в придачу. И, в конце концов, этот гигантский «астероид» развалит планету на куски.

А дальше… одному Роду известно, что произойдёт.

И хорошо еще, если осколки продолжат по инерции обращаться по своей старой орбите. А если отправятся в путешествие под различными углами: к Селене, к Аресу, к Голубому Марблу, … к Солу?!

От этой мысли по спине Сата пробежал холодок. Он чувствовал ужасающее, давящее осознание собственной беспомощности. Чем больше он считал, тем яснее понимал: он не сможет остановить катастрофу. И к этому чувству постепенно примешивались страх и стыд.

Страх — потому что угроза была реальной, не гипотетической.

Стыд — потому что он, умный, амбициозный, блестящий Сат, оказался неспособен спасти планеты.

Крушение надежд быть «Спасителем» включило в нём какой-то скрытый механизм доверия, о существовании которого он сам даже не подозревал.

«Бари… — Мелькнуло в мозгу Сата. — Его голова полна всякой всячины. Возможно, он сумеет что-то придумать».

Но мысль о том, чтобы идти к нему «на поклон», была невыносима. Какое унижение — признать собственную несостоятельность. Признать поражение и испить эту чашу позора до дна.

В мучительном раздрае Сат отправился к Лилис. Она выслушала его — и побледнела.

— Надо обо всём сообщить Роду! — выкрикнула она.

— Дорогая моя Лилис, не будь наивной, — усмехнулся Сат уголком рта. — Род — бесконечное существо. Он вне нашего порядка. В другом измерении. Он проектирует Вселенную, а не следит за тем, что уже создано. Для него миллиарды лет — мгновение. Для нас — вечность. Избранные могут переходить между измерениями, но Род для нас недосягаем. Он создаёт новые галактики, новые миры — и теряет интерес к старым. Вот и вся правда.

— Но если произойдёт то, о чём ты рассказал, система Сол перестанет существовать… или изменится до неузнаваемости.

Сат пожал плечами.

— Раз Роду наплевать, всё расскажем Бари, — сказала Лилис, посмотрев на него широко раскрытыми глазами полными надежды.

Сата передёрнуло, но он промолчал.

— Послушай, засунь в зад свою гордость и тщеславие, — резко бросила Лилис. — В конце концов… — её голос смягчился, — ты тот, кто открыл этот заговор. Ты первый забил тревогу. Ты первый сказал, что мир нужно спасать. Но спасать — это не твоё дело, Сат. Охранять лабораторию — дело Главного Конструктора. Вот пусть Бари и думает, как это сделать.

Сат всегда поражался её умению всё перевернуть, вывернуть, расставить акценты так, что даже поражение начинало выглядеть как подвиг.

И теперь он уже не чувствовал себя отчаявшимся неудачником. Он чувствовал себя защитником.

Избавителем.

Тем, кто явился разоблачить зло и спасти Солярис.

[1] Так ученые называют Юпитер из-за одинакового состава планеты и Солнца.

21

Фотонный парусник Сата мягко входил в орбиту Голубого Марбла, оставляя за собой тонкую серебристую дугу света.

«Что с Лилис?» — голос Бари прозвучал в голове Сата резко, почти испуганно.

«А что с ней?» — Сат ответил вопросом на вопрос, как будто проверяя, насколько Бари нервничает.

«Ты вернулся в лабораторию. Значит, случилось что-то… сверхъестественное. Я подумал, что это связано с Лилис.»

«Лилис здесь. Со мной. У нас к тебе важный разговор. Мы зависнем на орбите.»

«Валяй.»

Когда они вошли в лабораторию, Бари впервые увидел Сата таким:

взволнованным, бледным — насколько вообще может побледнеть краснокожий аресец. Кожа его лица была цвета увядшей розы.

Лилис выглядела не лучше: тревожная, испуганная, почти хрупкая — так, что её хотелось укрыть руками от всего мира.

Сат не стал ходить вокруг да около. Он изложил всё коротко, сухо, без лишних эмоций — и от этого излагаемые события представлялись ещё страшнее.

— Самым правильным было уничтожить Дай-Чина, — заключил он. — Но времени

— Возможно, это только его… фантазии, — осторожно сказал Бари.

Сат резко вскинул голову.

— Отнюдь. Я слишком хорошо его знаю. Он мыслит не категориями морали, а категориями эффективности. Мы вместе работали над проектами, которые сейчас запрещены во всех системах. И он смотрит на разрушение — как на искусство, так же, как БуБу на диадему из биолюминесцентного сплава с гравитационным жемчугом.

— Дай посмотреть расчёты.

Сат вставил чип в блок, голограмма вспыхнула немедленно.

Бари наклонился так близко, будто хотел влезть внутрь экрана. Его глаза расширялись… ещё… ещё… Пока не стали похожи на две огромные летающие тарелки. Он откинулся на спинку кресла и прошептал:

— Первозданный хаос… Это конец.

Лилис подалась вперёд.

— Что будет с лабораторией? С обитателями? Голубой Марбл не пострадает?

Её глаза были огромными, полными ужаса.

Бари говорил тихо, но каждое слово падало, как камень:

— Всё зависит от траектории и скорости. Сат, скорее всего, прав: гравитация Тильбюри притянет астероид. Но как он поведёт себя… мы не знаем. Мы не знаем исходных данных запуска.

Лилис сорвалась:

— Бари… ты должен… ты обязан что-то сделать! Спаси Тильбюри! Это же наш дом!

Она подбежала к нему, села к нему на колени и спрятала лицо у него на груди. Бари замер, не зная, куда деть руки и бросил взгляд на Сата.

Аресец только пожал плечами: ну а что ты хотел?

Бари осторожно, почти трепетно, обнял Лилис и прижал к себе. Он нежно поглаживал её по спине, пытаясь успокоить дрожь. Слова Лилис эхом отдавались в звенящей тишине лаборатории, подчёркивая безвыходность их положения.

Бари и Сат знали, астероид-бомба — это не то, с чем они могут бороться. И эта мысль сковывала, лишая воли к сопротивлению.

— Если Дай-Чин пойдёт на это… мы не сможем остановить астероид-бомбу, — сказал, наконец, Бари. — Мы должны думать о другом. О том, как спасти жителей Тильбюри. И новых обитателей лаборатории на Голубом Марбле.

Он сидел неподвижно, глядя на голограмму с расчётами Сата. Его глаза — обычно спокойные и уверенные, сейчас выглядели так, будто он видел не расчёты, а пропасть под ногами.

Сат никогда не видел Бари таким.

— Бари?.. — осторожно произнёс он.

Главный Конструктор не ответил.

Он смотрел на траекторию астероида, как будто пытался силой мысли изменить её. Пальцы его рук, лежащие на спине Лилис, дрожали — едва заметно, но для Сата этого было достаточно.

— Бари… ты… боишься? — услышал он испуганный, приглушённый голос Лилис.

Он медленно оторвал взгляд от экрана.

И в этот момент Сат понял: да. Он боится. Но не за себя.

За всех.

Бари провёл рукой по лицу — жест, который никогда себе не позволял. Словно пытался стереть собственную слабость.

Сат почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он привык видеть Бари спокойным, высокомерным, гениальным, упрямым — но не таким.

Не сломленным.

— Бари, — сказал Сат хрипло, — ты же всегда находил выход. Всегда.

Бари покачал головой.

— Не из этого. Это… слишком большое. Слишком быстрое.

Он снова посмотрел на голограмму.

— Это еще не катастрофа. Это удар. И мы — под прицелом, который принесёт катастрофу.

Лилис тихо выдохнула, будто её ударили.

Сат сделал шаг вперёд.

— Послушай… Скажи... Мы будем делать всё, что нужно.

Бари посмотрел на него — впервые в его взгляде не было ни превосходства, ни иронии. Только благодарность.

— Тогда… — он сглотнул, — тогда нам придётся действовать вместе. И очень быстро.

Лилис подняла голову, её глаза были влажными, но в них уже не было паники. В её взгляде промелькнуло понимание и она снова обняла Бари за шею.

Сат положил ладонь ему на плечо.

Они были сейчас не Конструктор и подчинённый.

Не соперники, которые годами мерились гениальностью.

Не двое упрямцев, привыкших спорить до хрипоты и никогда не соглашаться друг с другом.

А те, кто смотрели в лицо гибели мира. И выбрали бороться.

Вместе.

22

Корабль Бари был еще далеко от Тильбюри — настолько далёкой, что внешние датчики едва улавливали гравитационные всплески.

Аппаратура тихо потрескивала.

— Космический шум усиливается, — сказал Сат. — Фоновое излучение растёт. Там что-то уже началась — просто мы ещё не видим её глазами.

Бари кивнул.

— Мы слышим сердцебиение надвигающейся катастрофы.

Но через мгновение появилось изображение: с Тильбюри происходило что-то, что не должно происходить с живой планетой.

На главном экране планета выглядела странно… неправильно. Её облачные слои закручивались в гигантские спирали, будто кто-то невидимый тянул атмосферу за края.

Верхние слои светились бледно-фиолетовым — признак того, что магнитосфера начала рассыпаться под давлением приближающегося астероида.

— Смотри, — тихо сказал Сат, выводя дополнительные данные.

Голограмма дрогнула, показывая гравитационные волны, которые шли от Тильбюри, как рябь по воде. Каждый импульс был слабым, но регулярным — словно планета дышала всё тяжелее.

— Это еще не разрушения, — произнёс Сат. — Это… предсмертные судороги.

Бари молчал. Он видел, как орбита Тильбюри стала нестабильной: планета едва заметно «подрагивала» в пространстве, смещаясь на доли градусов. Так ведут себя тела, на которые действует сила, превышающая их собственную гравитацию.

— Она пытается удержаться, — прошептала Лилис.

И действительно — в некоторых местах атмосфера вспыхивала яркими дугами, как будто планета пыталась восстановить магнитные линии, но они тут же рвались, превращаясь в короткие электрические штормы.

На ночной стороне Тильбюри появились тонкие светящиеся трещины — не разломы, а отражение того, что происходит в мантии.

Планета нагревалась изнутри, реагируя на искажение гравитационного поля.

Лилис стояла чуть позади Бари, но взгляд её был прикован к экрану. Тильбюри — её Тильбюри — выглядела теперь чужой. Слишком яркие спирали облаков, слишком резкие вспышки в атмосфере, слишком много света там, где всегда была мягкая синь.

Она знала эту планету наизусть:

как пахнет воздух после дождя,

как звучат ночные рынки,

как смеётся её сестра,

как весело в доме Шерифа и как прекрасен Пантеон.

И теперь всё это исчезало.

— Она… не должна так выглядеть, — прошептала Лилис, даже не замечая, что говорит вслух.

Бари обернулся, но не стал её утешать. Он знал: есть боли, которые нельзя трогать руками.

Лилис смотрела, как по поверхности Тильбюри проходят неровные световые полосы, будто планета пытается удержать себя, но силы уходят. Как атмосфера вспыхивает короткими дугами — как нервные импульсы умирающего организма.

— Это… наши дом, — сказала она.

Голос дрогнул, но не сорвался.

— Там всё, что я когда-то любила. Но я ничего не могу сделать.

Сат тихо опустил взгляд. Он знал,

Лилис закрыла глаза. На мгновение ей показалось, что она снова слышит шум родного города — шаги, голоса, музыку.

Но когда она их открыла, перед ней была только планета, которая медленно, мучительно теряла себя.

— Мы не в силах спасти Тильбюри, — наконец сказал Бари.

Голос его был ровным, но в нём слышалась тяжесть.

— Но мы должны попытаться спасти тех, кто ещё жив.

Он смотрел на планету, и ему казалось, что она смотрит в ответ — огромным, уставшим глазом, который знает, что конец неизбежен.

— Готовьте спасательные капсулы, — сказал он. — Мы идём за НА-РОДом и Избранными.

Но было уже поздно…

… Страшный удар гигантского «астероида» разорвал Тильбюри на куски. Планета вспыхнула, как перегретый кристалл, и рассыпалась на миллионы осколков.

Они ещё какое-то время продолжали обращаться по эллипсу, но затем часть из них, потеряв общий центр тяжести, сорвалась с орбиты и устремилась к Селене.

Метеоритный дождь обрушился на спутник-станцию. На поверхности появлялись новые кратеры — маленькие, огромные, глубокие, как раны. Каждый удар толкал Селену вперёд, как если бы невидимая рука швыряла её в сторону Сола.

И вот она сорвалась. Она летела с красивым, ярким, почти праздничным метеоритным шлейфом — как смертельная комета.

Спасатели, глядя в огромный экран «баранки», видели разноцветные росчерки в чёрном космосе. Огненные струи разливались по поверхности разрушенной равнины, создавая картину, от которой перехватывало дыхание — прекрасную и ужасную одновременно.

Бари медленно провёл руками по побледневшим щекам.

— Это может свидетельствовать лишь об одном, — хрипло сказал он. — Мы опоздали.

Сат стоял рядом, сжав кулаки так, что побелели костяшки.

— Теперь она принесёт бедствия всему, что встретится ей на пути… куда бы она ни двигалась, — прошептал он, прикрывая рот ладонью. — Только бы не Арес. Моя лёгкая планета не выдержит сопротивления.

Лилис повернулась к нему, глаза блестели от ужаса.

— И что с ним будет? — вымученно спросила она.

Сат не ответил. Он закрыл лицо руками и рухнул в кресло, будто его ударили.

Бари посмотрел на него — и впервые в голосе Главного Конструктора прозвучала неуверенность.

— Полагаю… — он сделал паузу, — Арес перейдёт на другую орбиту. Всё живое погибнет. Он потеряет водную оболочку, лишится атмосферы… и превратится в мёртвую планету.

Лилис вскрикнула — коротко, пронзительно.

Повисло тяжёлое, вязкое молчание. Лилис и Бари смотрели на Сата с жалостью, которую тот не мог вынести. И вдруг он вскочил — резко, словно его ударило током. Глаза его были безумными, полными отчаяния.

— Мы должны спасти аресцев! — выкрикнул он.

Бари медленно поднялся с кресла.

— Не может быть и речи, — сказал он ровно, почти жестоко. — У нас нет шанса приблизиться к Аресу быстрее, чем Селена.

Эти слова ударили Сата сильнее, чем известие о гибели Тильбюри. Он сделал шаг назад, будто от физического удара. Потом уставился на голограмму Ареса. Он, не отрывая глаз, смотрел на изображение. Его лицо оставалось неподвижным, взгляд — сосредоточенным, почти холодным.

Никаких вспышек, никаких разломов — просто цифры, графики, телеметрия, которая становилась всё хуже.

И, наконец, Арес медленно стал уходил в тень.

— Телеметрия подтверждает, — произнёс Сат ровно. — Арес потерял стабильность орбиты. Гравитационный сдвиг превышает допустимые параметры. Вероятность восстановления… нулевая.

Он говорил так, будто комментировал неисправность оборудования. Будто речь шла не о его мире. Лилис почувствовала, как внутри неё что-то сжалось — эта монотонность в голосе Сата была неестественной.

— Сат… — начала она.

— Не нужно, — перебил он.

Голос был ровным, как идеально натянутая струна.

— Факт есть факт. Арес обречён. Мы должны сейчас сосредоточиться на текущей миссии.

Он повернулся к панели, чтобы отключить голограмму. И в этот момент что-то в нём сорвалось.

Рука дрогнула.

Панель не отключилась.

Сат резко выдохнул — слишком резко для него — и вдруг шагнул вперёд, будто хотел схватить голограмму, удержать её, остановить неизбежное.

— Нет… — вырвалось у него. Слово было тихим, но в нём было больше боли, чем в крике.

Сат ударил ладонью по консоли. Не сильно — но для Сата это был взрыв.

— Там был мой дом, — сорвалось у него. — Моя Лаборатория. Я должен был… я должен был что-то сделать!

Он замолчал, будто сам испугался того, что сказал.

Лилис сделала шаг к нему, но Бари поднял руку, останавливая её.

Сат поднял руку и отключил голограмму. Не резко — аккуратно, почти бережно, как будто закрывал глаза умершему.

— Это была… стабильная система, — произнёс он.

Голос дрогнул едва заметно.

— Она не должна была разрушиться. Не так… быстро.

Он сел в кресло, положил руки на колени и уставился в пол. И на какое-то мгновение Бари показалось, что Сат не дышит. Он смотрел на него долго, внимательно — и тихо произнёс:

— Когда рушатся миры… всё меняется. Даже то, что мы считали неизменным — программы, заложенные в нас, паттерны, которые должны были держать нас в рамках.

За панорамным стеклом проплывали облака космической пыли — остатки разрушенной орбиты, фрагменты льда, камня и металла. Они сверкали в свете пролетающей Селены, словно осколки разбитого зеркала. Лилис смотрела на них и думала, что это — память мира, который уже никогда не будет прежним.

В этот момент «баранку» прорезал резкий звук — короткий, металлический, будто кто-то ножом провёл по нервам Вселенной.

Все трое вздрогнули.

Сигнал повторился: три точки — три тире — три точки. Этот звук без пауз, без дыхания был как отчаянный крик о помощи.

Три пары глаз одновременно повернулись к экрану пульта. Он оставался тёмным — чёрным, как космическая дыра, поглощающая свет и надежду. Сигнал прозвучал снова.

И снова.

— Это с Ареса?! — выкрикнул Сат, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала надежда.

Бари закрыл глаза.

Он слушал не ушами — он слушал пространством.

— Миновали Арес… — произнёс он медленно слова, приходящие из глубин космоса. — Опять изменили путь. По всем расчётам… Селена движется к Голубому Марблу.

Лилис прикрыла рот пальцами. Глаза её расширились — смесь ужаса и чуда.

— Это… учёные-тильбюрийцы из лаборатории на Селене, — прошептала она. — Как они остались живы?

— Скорее всего, потому что они глубоко в недрах, — ответил Бари.

Лилис побледнела.

— Если Селена врежется в планету… Голубой Марбл не выживет.

Сат, уже пришедший в себя, тряхнул головой, почесал острый подбородок — единственный жест, который выдавал его нервозность.

— Не совсем так. В небесной механике есть радиус круговой орбиты, где приливные силы равны самогравитации объекта. Если проще — Селена приблизится до критической точки, и потом… бум. Её разорвёт приливными силами.

Лилис сглотнула.

— А что будет с осколками?

Сат

— Голубой Марбл получит шикарное кольцо. Но ненадолго. Вся эта груда осколков рухнет на планету, как атака астероидов.

Лилис шагнула ближе.

— Значит… небольшой шанс остаться в живых всё же есть?

Сат резко фыркнул.

— Никакого. Проблемы начнутся ещё до разрушения Селены. Когда она только приблизится.

Лилис перевела взгляд на Бари — умоляющий, отчаянный.

— Бари… ты не можешь этого допустить. Сделай что-нибудь.

Бари стоял неподвижно. Только его глаза — потемневшие, глубокие — выдавали, что внутри него идёт борьба.

Он медленно поднял голову.

— Всем занять свои места, — наконец объявил он. Голос был уверенным, собранным, как будто внутри него щёлкнуло переключатель готовности.

Экипаж мгновенно подчинился.

Бари провёл рукой над панелью, и воздух перед ним вспыхнул мягким голубым светом. Голографические интерфейсы развернулись слоями — орбиты, траектории, прогнозы разрушений.

Каждая линия была связана с нейросетевым модулем связи, встроенным в его височную пластину: данные стекались прямо в сознание, словно он видел мир не глазами, а самой Вселенной.

— Сат, подключайся, — сказал Бари через мгновение.

В воздухе рядом возникла вторая голограмма — ответ Сата. Его голос звучал одновременно из динамиков и прямо в голове, через нейросеть.

— Я здесь. Система показывает, что Селена уже вошла в зону критического приливного разрыва. Если мы не изменим параметры купола — Марбл точно не выдержит.

Бари сжал пальцы, и голограмма сменила цвет.

— Тогда меняем. У нас нет другого выбора.

— Регулирую вектор отклонения, — сообщил Сат. — Компенсирую гравитационный сдвиг. Но это временная мера. Чем ближе Селена, тем больше нагрузка.

— Я знаю, — ответил Бари. Его голос был спокоен, и в нём звучала сталь. — Это наш шанс. Мы должны использовать его, чего бы это ни стоило. Приготовь дополнительные энергоблоки. Если возникнет пиковая нагрузка — мы должны быть готовы.

Голограмма Сата кивнула. Даже без визуального образа Бари ощутил его согласие.

— Параметры изменены, — сообщил Сат через несколько напряжённых секунд. — Купол стабилизируется. Но Марбл уже в зоне прямого воздействия. Теперь всё зависит от Селены.

Бари провёл пальцами по воздуху, словно переписывая код самой реальности. Он видел, как с каждым мгновением Селена — огромная, загадочная, неумолимая — приближается к Марблу, неся с собой угрозу, от которой невозможно укрыться.

… Небо обрушилось на землю…

23

Голубой Марбл содрогался до самого ядра.

Сол и звёзды, казалось, потеряли свои пути — вся система дрогнула, как натянутая струна, которую кто-то резко ударил.

Селена, сорвавшаяся с орбиты, увеличила расстояние между Солом и завалившимся на бок, со смещенными полюсами Голубым Марблом. Планета выглядела, будто кто-то руками сплюснул её и перевернул.

Затем на планету пришли удары: сопровождающие Селену астероиды и чудовищные приливные силы вспарывали кору, вздыбливали океаны на высоту гор, швыряя их на сушу и сметая всё живое.

По поверхности покатилась волна землетрясений — таких, каких Марбл не знал со дня своего сотворения Великим Родом.

Небо почернело.

Огромные облака вулканического пепла закрыли свет Сола, и на землю обрушился непрекращающийся чёрный дождь.

Баранкообразный корабль Бари вертело, словно в центрифуге, вызывая у лаборантов тошнотворные приступы. Они уже не могли отличить верх от низа, зрительные иллюзии смещали предметы, а в мозгу каждого от переизбытка поступающей крови всплывали их личные страхи.

Сат был уверен, что запах серы — этот отвратительный, адский запах космоса — просачивается через обшивку. Он задыхался, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Ему казалось, что корабль пропитан вонью «подгоревшего стейка», и что эта вонь — предвестник гибели.

Лилис чувствовала, как нарушенный баланс притяжения ломает её собственное тело. Кровь будто застряла между животом и мозгом, лицо опухало, как после тысяч укусов. Ей казалось, что вокруг неё плавают облака омертвевшей кожи — куски её самой, отрывающиеся и растворяющиеся в воздухе.

В мозгу Бари пульсировала одна мысль, как удар сердца: «Только бы не в чёрную дыру. Только бы не быть захваченным…» Он знал, что в такой турбулентности корабль может попасть в гравитационную ловушку любого объекта — от осколка до мини-сингулярности.

А между тем, Селена, приблизившись к Голубому Марблу, вошла в почти круговую орбиту. Её период вращения совпал с периодом обращения вокруг планеты. И она застыла — навсегда повернувшись к Марблу одной стороной.

Как мёртвое око.

Как предупреждение.

Как приговор.

… Наконец корабль выпрямило. Он медленно поплыл вперёд, гордо расправив энергетические паруса и повернув их к Солу, словно огромная серебристая медуза, вновь нашедшая равновесие.

Лаборанты сидели прямо на полу — мокрые от пота, бледные, с расширенными зрачками. Они смотрели друг на друга так, будто проверяли: ты жив? я жив? мы всё ещё здесь?

Время потеряло смысл. Никто не знал, сколько их крутило в космической воронке — час, день или целую вечность.

Сат поднялся, пошатываясь, и протянул руку Лилис.

— Где мы? И куда вообще двигаем? — голос его был хриплым, будто он говорил через песок.

Ответом была тягостная, почти зловещая тишина.

Бари, всё ещё бледный, подошёл к пульту. Его пальцы нажимали кнопки быстро, но уверенно — как будто тело помнило, что делать, даже если разум ещё не вернулся.

Через несколько минут он выпрямился.

— Мы не покинули пределы системы, — сказал он спокойно.

Потом усмехнулся, но в усмешке было больше усталости, чем юмора:

— Ну… или Род, потеряв вдохновение, создал параллельную реальность, похожую на нашу.

Сат включил громкую связь и приказал лаборантам осмотреть все модули. Сам же, всё ещё чувствуя на коже запах гари, поспешил в свою каюту — смыть с себя кошмар.

Лилис тихо сказала, будто оправдывая его:

— Сат всегда уделял большое внимание своему внешнему виду.

Бари процедил сквозь зубы:

— Чем безупречнее создание снаружи, тем больше противоречий у него внутри.

Лилис подошла к нему и обняла со спины, прижимаясь щекой к его лопатке.

— Что мы будем делать теперь?

Бари не отстранился. Он продолжал нажимать кнопки, сканируя пространство.

— Надо установить связь с приграничными квазарами. Возможно, их не коснулась катастрофа. Хотя… — он на секунду задержал дыхание, — я надеюсь, что уже за Солом всё в порядке.

Он нажал очередную кнопку. И вдруг рубку заполнил басовитый голос:

— Ну что, птенчики? Хвала Роду! Вы всё-таки вырвались из этого космического бедлама, устроенного этим плосконосым жёлторожим уродом?

Бари вскрикнул:

— Дон! Брат! Ты сделал это! Спасибо!

Лилис округлила глаза — она никогда не видела, чтобы Бари так радовался.

— Да что я? — смущённо ответил Дон. — Это всё кудесница Физия! Вот у кого железные нервы и мозг, который не плавится в стрессах. Стрессоустойчивость — обзавидуешься.

— Мы

Он повернулся к Лилис. На её лице застыло удивление, смешанное с восторгом. А в глазах Бари горел огонь — неукротимый, победный, живой. И Лилис чувствовала за него гордость. Он всё же нашёл способ спасти лабораторию и вытащил избранных из ада.

В этот момент в рубку вошёл Сат — свежий, переодетый, но всё ещё бледный.

— Я что-то пропустил? — спросил он, и в голосе звучала и тревога, и привычная насмешка.

Бари шагнул к нему, протягивая руку.

— Мы начнём всё сначала.

Он улыбнулся — впервые за долгое время искренне.

— Добро пожаловать в проект «Голубой Марбл».

Какое-то время до катастрофы…

… Уже несколько часов Бари и Дон сидели в кабинете «Океана», обсуждая перспективы проекта «Голубой Марбл». За окном медленно вращались водяные купола, отражая свет Сола, но внутри кабинета царила тяжёлая, почти давящая атмосфера.

— Надо спасти обитателей, — настаивал Бари, сжимая кулаки.

Дон фыркнул, недоумённо пожав плечами.

— Какого Кракена? Даже если случится этот твой всепланетный потоп — это будет природная зачистка. И очень кстати для тебя. Твой новый обитатель оказался слишком… проблемным. Вода смоет всё, и ты будешь ни при чём. Это шанс начать сначала.

Бари резко поднял голову.

— Во-первых, это будет не просто зачистка водой. Ты прикинь размах. Осколки астероида, полные воды, пробьют паровой купол. Вся жидкость рухнет на землю. А там уже будут поднятые океаны, цунами, землетрясения… Это не потоп, Дон. Это конец мира.

Он сделал паузу.

— А во-вторых… никакого шанса у меня не будет. Голубой Марбл изменится полностью — климат, ландшафт, флора, фауна. Я не знаю, какой он станет. Это уже не будет мир, созданный Родом.

В кабинете повисло глубокое, тягостное молчание. Дон слушал брата, и его лицо становилось всё мрачнее. Он поглаживал свою «утиную» бороду, иногда медленно покачивая головой.

— Но мы можем создать новый мир сами, — тихо сказал Бари, словно боялся, что стены услышат и донесут Роду.

Дон замер. Он смотрел на брата так, будто тот только что предложил взорвать Вселенную.

— Я понимаю, если бы это сказал Сат… но ты?

Бари не отвёл взгляда.

— Я верю в наши силы. У меня есть Сат, Лилис БуБу и Физия. Ты уберёшь воду. А мои люди всё подготовят.

Дон прищурился.

— И ты создашь нового обитателя?

— Нет! — Бари вспыхнул. — У меня уже есть обитатель. Я не буду делать нового. Он идеален. Он не такой, как все до него. Не такой, как мы. Ты же знаешь, Дон, — тихо сказал Бари, — обитатель не просто выращен. Мы создали его через многослойный сплайсинг: физический, когнитивный и… эмоциональный.

Дон поднял бровь.

— Эмоциональный? Это же Лилис?

— Да. Она встроила в его нейросеть код отклика — способность чувствовать не только стимулы, но и их смысл. Он не просто реагирует. Он переживает. И это делает его уникальным. И опасным.

Он говорил всё быстрее, горячее, будто в нём прорвался давно сдерживаемый поток.

— Он лучше нас, Дон! И это заслуга Лилис — она дала ему чувства, которых у нас нет. Мы не планировали делать его счастливым. Мы вообще не думали о счастье. Но оно появилось. И Сат… — Бари улыбнулся, — Сат создал для него «жену». И Герр направил на неё все эти чувства.

Он сделал вдох — глубокий, дрожащий.

— Он не может жить без любви. Она стала для него дыханием. Жизнью. И он готов на всё, чтобы её сохранить.

Бари опустил глаза.

— Когда перед уходом Герр сказал мне, что радость, которую он испытывает, разговаривая с Донной днём, больше, чем радость ночи в её объятиях… Я позавидовал ему, брат.

Он поднял взгляд — и в нём было что-то почти человеческое.

— Я тоже хотел бы чувствовать другого человека. Понимать её с полуслова. Делать её счастливой. И забывать обо всём, потому что она рядом.

Он выдохнул.

— И ты хочешь, чтобы я просто отступился от проекта?

Дон молчал. Он впервые видел брата таким — не гениальным, не холодным, не расчётливым, а… эмоциональным.

Бари продолжил:

— Да, проект несовершенен. Но исцеление приходит только через обострение. Несовершенства должны достичь пика, чтобы стать видимыми. И только тогда от них можно избавиться. И сейчас — эта точка.

Дон тихо сказал:

— Но ты не можешь переместить обитателя. И мы не знаем, что принесёт Вселенной оружие Дай-Чина. Может, разнесёт всё к Кракену.

— Именно поэтому нужно сохранить весь материал. Мы сложим всё в большой герметичный корабль и оставим его на Голубом Марбле. Внутри него будут не просто образцы. Мы положим туда капсулы с генетическими ядрами и свернутые в спирали программы восстановления экосистемы. И пусть это судно швыряет в волнах. Но когда вода уйдёт — у нас, или у тех, кто придёт после нас, будет готовый проект. Если мир погибнет, эти ядра смогут развернуть жизнь заново, как семена, упавшие в новую почву.

Дон долго молчал.

— А ты уверен, что флора и фауна нынешнего Марбла сгодятся под новые условия? — неуверенно спросил Дон.

— Мы адаптировали их под экстремальные циклы. Генетические матрицы растений содержат резервные цепи, которые активируются при резком падении температуры. А животные… они давно уже не те, что были у Рода. Мы встроили им механизмы биологической гибкости — они могут менять метаболизм, даже форму дыхательных органов.

Дон кивнул.

— Но не все. Некоторые виды исчезнут. Это однозначно.

— Да, — вздохнул Бари. — Но экосистема выживет. Она умнее, чем кажется. Поверь мне, брат.

— Ладно, — согласился Дон. — Что я должен сделать?

Бари улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Спасибо, брат. Продумай, куда убрать воду.

Дон фыркнул.

— Как куда? Часть заморозим на полюсах. Часть уйдёт под землю — магма просядет, пустоты заполнятся водой. Плиты сместятся — появятся возвышенности. Сделаем новые моря.

— Отлично! — Бари потёр руки. — Тогда Физия и Булат остаются с тобой. Стройте судно, пакуйте всё — и сматываетесь. А я с Сатом и Лилис — на Тильбюри и Арес.

Попытаемся спасти жителей…

Xxx

— Мы возвращаемся на планету, — уверенным голосом объявил Бари.

«Баранка» скользила по космическому вакууму, словно огромный серебристый лист, поймавший солнечный ветер. Квантовый навигатор работал почти бесшумно. Лишь тонкая серебристая нить света тянулась от ядра устройства к панорамному стеклу, показывая путь, который корабль ещё не проложил, но уже знал.

Навигатор не рассчитывал траекторию — он чувствовал её. Он связывал точки пространства не линиями, а вероятностями, выбирая ту, где шанс выжить был выше.

Сат смотрел на пульсирующую нить и тихо сказал:

— Иногда мне кажется, что навигатор понимает

Бари усмехнулся.

— Возможно, он просто умнее. Или… честнее.

Сат кивнул, не отрывая взгляда от мерцающего света.

— Честнее, — повторил он с лёгкой усмешкой. — Да, в этом что-то есть. Он не ищет обходных путей, не приукрашивает опасность. Просто указывает единственный путь, который ведёт к цели, игнорируя все соблазны и ловушки.

— Вы говорите о нём так, будто он биологическое существо, — вставила Лилис.

Бари прислонился к консоли, его взгляд скользнул по её лицу.

— Да нет, — произнёс он. — Скорее, это потому, что в него не вложены страх и сомнение, как в нас. В нём только чистая, холодная логика вероятностей, возведённая в абсолют.

— Именно это и делает его надёжным, — подтвердил Сат. — Без страха провалов, без излишней осторожности, которая часто нас тормозит.

— По твоей логике, убери у меня страх — и я буду отличным навигатором, — хитро улыбнулась Лилис.

Бари рассмеялся; его смех был низким и бархатистым, как летний гром.

— Если бы всё было так просто, Лилис, — ответил он вместо Сата, — то каждый из нас мог бы стать безупречным рулевым. Но страх — это не только тормоз. Иногда он — спасительный якорь, который не даёт нам сорваться в бездну. Это инстинкт самосохранения, заложенный в нас при создании. Навигатор лишён этого.

Сат пожал плечами.

— Возможно, ты прав. А возможно, скоро мы увидим, что и его «безопасные» пути не всегда безошибочны. Не зря говорят, что неизвестность — это бездна.

— Или шанс найти что-то совершенно неожиданное, чего не было заложено в алгоритмы, — задумчиво произнесла Лилис опустила взгляд.

«Если бы они знали правду…»

Если бы они знали, что именно Род дал ей идею гена любви — не как украшение, не как эксперимент, а как инструмент эволюции самих Избранных, как тихий толчок, который должен был изменить их самих.

Но она не могла это сказать… Не сейчас.

Впереди, в глубине чёрного пространства, медленно проявлялась Селена — бледная, призрачная, освещённая серебристым светом.

А за ней…

Планета Голубой Марбл.

Но она выглядела не так, как раньше. Более половины поверхности покрывали седые ледники и синие, почти чёрные водные просторы.

Зелёные и коричневые материки выглядели иначе — словно их перекроили заново.

А облака…

Облака плыли над поверхностью бело-голубыми завитками, как мраморные прожилки, делая планету похожей на драгоценный камень.

Бари замер.

— Голубой Марбл… — прошептал он. — Теперь я понимаю, почему Род назвал проект именно так. Изначально планета была просто разных оттенков голубого. А теперь…

Сат тихо вставил:

— Выходит, он знал, что это произойдёт.

Бари не отрывал взгляда от планеты.

— Тогда какого Кракена он подсунул в проект Дай-Чина? И вообще допустил до катастрофы, погубившей столько жизней, — пробасил в громкоговорителе Дон. — Почему позволил его оружию изменить вид Вселенной?

Бари медленно выдохнул.

— Возможно… — он говорил тихо, но уверенно, — это было наше испытание. И, надеюсь, мы его выдержали.

— Он знал, — повторил Сат, уже увереннее. — Род всегда знает наперёд. Он просчитывает всё.

Лилис стояла чуть позади, слушая их, и ощущала, как внутри неё медленно поднимается волна тревоги. Но ни одна чёрточка на её лице не выдала её чувств.

Бари всё ещё смотрел на Голубой Марбл, но не как на объект исследования.

Не как на проект.

А как на живое существо, которое пережило смерть — и родилось заново.

… Голубой Марбл встретил их тишиной.

Не той мёртвой, звенящей тишиной, что бывает после катастроф, а другой — глубокой, наполненной дыханием новой планеты.

Корабль мягко опустился на поверхность.

Люк открылся, и в лицо ударил свежий, холодный ветер — не похожий ни на один из прежних ветров Марбла. Он пах льдом, солью и чем-то ещё… чем-то первородным.

Лилис первой ступила на землю. Под её ногами хрустнул тонкий слой инея, а под ним — влажная, тёплая почва. Она присела, коснулась пальцами земли и улыбнулась — тихо, как улыбаются младенцу.

— Она жива, — прошептала она. — И ждёт нас.

Сат вышел следом. Он оглядел горизонт — новые горы, новые долины, новые линии, которые природа начертила заново. И впервые за долгое время его лицо смягчилось.

— Род дал нам шанс, — сказал он. — Или… мы сами его вырвали.

Бари стоял чуть позади. Он смотрел на планету так, как смотрят на чудо, которое боялись потерять навсегда.

Он сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

И, вдохнув полной грудью, произнёс:

— Мы начнём всё сначала!

Он подошёл к Сату и, протягивая руку, произнёс твёрдо, почти торжественно:

— Добро пожаловать в проект «Голубой Марбл».

Ветер подхватил его слова и унёс их над ледниками, над новыми морями, над мраморными облаками — туда, где начиналась новая история.

История мира, который они должны были создать заново…