Каратель. В постели с врагом

ГЛАВА 1 Дорога

Каратель. В постели с врагом

– Соня! Соня, твою мать, остановись!

В спину ударил голос полный ярости. Он бился о стены просторной гостиной, обтянутой дорогой тканью, о дурацкие охотничьи трофеи на стенах, которыми так гордился отец. Яростные, быстрые шаги сзади только подогревали мою панику от которой колени дрожали. Я слетела с лестницы второго этажа едва не падая, хватаясь за деревянные перила.

Единственное, что имело значение сейчас, это свист собственной крови в ушах, быстрый и неровный, как барабанная дробь паники.

Меня вынесло потоком адреналина и чистого, животного ужаса. Паркет под босыми ногами был скользким. Кардиган, накинутый на плечи, не грел. Тонкая шелковая ткань пижамы прилипла к спине от холодного пота. Я рывком открыла дверь на улицу, кое как всовывая ноги в домашние тапочки. Они словно назло не налезали, но я все равно побежала поправляя их на ходу.

Я не чувствовала ступеней крыльца. Только резкий удар ледяного воздуха по лицу, заставивший глаза слезиться. Взгляд сразу же поймал машину которую я оставила у дома.

Отец всегда ругал, что бросаю машину как попало. Но черт, сегодня я была счастлива, что бросила её именно так. Маленькая, неказистая, купленная с рук у перекупа на все отложенные деньги. Эта старая принцесса сейчас была единственной защитой от монстра, что несся вслед за мной.

Я панически хлопнула по карманам кардигана сжимая ткань. Ключи..

Пальцы, одеревеневшие от холода и дрожи, продирались сквозь шерсть. Вот они. Холодный металл, опалил кожу и я не с первого раза попала по маленькой кнопочке разблокировки. В душе молясь, что бы не подвела, не бросила меня в беде.

Снятие блокировки сопровождалось коротким, звуком и вспышкой фар.

Тапочки скользили по обледенелым ступеням. Ноги разъезжались и я отчаянно схватилась за металлический поручень сцепив зубы от ощущения, что кожу прижигает.

Вдохнула воздух до ожога легких. Дверь машины открылась, я нырнула внутрь, хлопнула. И щелчок. Этот глухой, металлический щелчок центрального замка. Он отсек мир. На секунду. Всего на одну хрупкую, драгоценную секунду. Я вцепилась в руль пальцами и выдохнула. Тишина оглушила.

Удар ладони по стеклу рядом с виском был как выстрел. Я вскрикнула, отпрянув к другому окну. Он стоял там, запотевшим призраком за стеклом. Не кричал больше. Просто смотрел. Лицо мужчины, обычно такое правильное и спокойное, теперь было искажено чем-то липким и ненасытным. Глаза – стеклянные, мутные. Он медленно, с нажимом, поставил указательный палец на стекло и повел им вниз, к ручке двери. Беззвучный приказ.

Я отрицательно качнула головой наблюдая как его губы искажаются в злом, почти бешенном и до дрожи пугающем оскале.

В горле встал ком. Я боялась его до дрожи. До немой паники. С тех пор как он стал частым гостем в стенах нашего дома. Взрослый, пугающий. Его взгляд был словно искры костра на моей коже.

Но отец его боготворил и с каждым годом приглашал все чаще, а взгляды мужчины становились все пристальнее. И вот сегодня…

Меня захлестнула ярость. Немая, бессильная ярость.

Опущу окно и он сразу же среагирует. Он откроет дверь. Его рука, сильная, с дорогими часами на запястье, проскользнула внутрь. Он нащупает механизм. И он затащит меня обратно.

Нет. Нет-нет-нет.

Я отвернулась. Уставилась на панель приборов, на мигающие лампочки. Бензина мало. Но если быстро ехать и печку не включать... Мне должно хватить.

Рука сама нашла замок зажигания. Поворот ключа и двигатель ожил с таким протестующим, надрывным воем, будто его вытаскивали из самой преисподней. Он был холодным, непрогретым, но его вибрация, даже такая жалобная, была надеждой для меня.

За стеклом фигура замерла на миг, а потом преобразовалась. Он отступил на шаг, замахнулся. Кулаком. Сжатым, решительным. Мысль пронзила мозг, холодная и четкая: удар кулаком мужчины его комплекции. Он чертовски сильный. Стекло не выдержит.Оно не выдержит.

Я дернула рычаг коробки передач. Врубая заднюю так резко и тут же выруливая на выезд, переключаясь. Машина рванула с места, резина завыла, цепляясь за лед и гравий.

Его кулак пролетел в сантиметре от капота, ударив по пустоте. Потом был удар по крылу, глухой, металлический стук. Я снесла чертов муляж оленя, что стоял тут годами. Плевать.

Он уже был позади. Я вывернула руль, машина скользнула, развернулась и выкатилась на темную ленту дороги.

Первые сто метров я ехала, не дыша. Просто вжималась в сиденье, пальцы впились в обод руля так, что кости ныли. Потом выдох. Длинный, прерывистый, и с ним пришла дрожь. Такая, что зубы стучали. Я закусила губу, пока не почувствовала вкус крови.

Адский холод пробирал до костей после жаркого охотничьего домика. Я сама натопила печь сегодня пожарче. Не собиралась возвращаться домой. Зря. Они на это и рассчитывали.

Дорога была черным туннелем, прорезанным в чаще спящего, безмолвного леса. Мои фары выхватывали из тьмы лишь куски асфальта, покрытые ледяной коркой, и стволы сосен, стоящие по бокам как немые стражи. Запястья болели. Он сжимал их, когда пытался усадить меня рядом, и в его пальцах была не сила, а намерение. Сломать. Подчинить.

Я была не человеком в тот момент, а вещью, которая сопротивляется. Дура. Какая же я слепая, наивная дура. Отец смотрел на него и виделперспективного партнера, надежного человека.

А я, ему никогда не верила. Я боялась его. Но не видела зверя. Не видела эту тихую, ненасытную жадность в его взгляде, когда он смотрел на меня через стол.

Я и подумать не могла, что отец ослепленный перспективами решит подложить меня под него. Я знала, что стану разменной монетой но не думала, что таким образом. Я ведь должна была просто подготовить дом для поездки отца с партнерами по работе на охоту… Закончила поздно и легла спать. А этот мужчина приехал посреди ночи.

В салоне, кроме воя мотора и моего дыхания выпускающего пар, возник еще один звук. Настойчивый, вибрирующий, назойливый. Телефон. В сумке.

Я сегодня оставила его в машине утром и не стала забирать ведь мне никто не мог позвонить. У меня ведь и друзей то нет…

Он выл оттуда, разрывая хрупкую оболочку остатков моего самоконтроля, которую я отчаянно пыталась выстроить. Отец. Или он. Или оба, созвонившись, чтобы вернуть сбежавшую собственность.

Звонок оборвался. На секунду воцарилась тишина. Потом начался снова. И снова. Это была пытка. Она высасывала последние остатки сил.

Ключи.

Я сбросила газ, машина послушно замедлилась. Осмотрелась по зеркалам но там только чернота и две тонкие нити моих фар, теряющиеся вдали. Больше никого. Отлично. Правая рука отпустила руль, потянулась назад. Пальцы нащупали кожаный ремешок сумки, обхватили его. Потянула на себя, перекидывая тяжесть на пассажирское сиденье. Еще мгновение и я найду ключи, и этот кошмар…

И тогда мир взорвался.

Олень. Он материализовался из тьмы слева, прямо в луч фар, будто сама ночь решила принять форму. Высокий, мощный, шерсть цвета черного дыма с инеем. И рога. Огромные рога.

Он замер, ослепленный светом, его большие темные глаза отразили блеск фар на миг – два зеленых, невидящих огонька.

Мозг выдал единственную, примитивную команду и я отчаянно зажала педаль тормоза выкручивая руль. Мозг ошпарило мыслью, что не стоило так резко.

Дорога… Я забыла про дорогу. Она была не просто скользкой. После сегодняшней дневной оттепели и ночного мороза она превратилась в смертельный каток. Покрытая тончайшей, невидимой пленкой льда.

И моя маленькая, легкая коробочка взвыла. Ее задняя часть пошла вправо, плавно, почти грациозно. Руль вывернулся в руках, стал бессильным, просто куском пластика. Как в страшном, замедленном сне лес пошел кругом. Сосны закружились в безумном хороводе, белые стволы мелькали, сливаясь в сплошную серую полосу.

Машину бросало из стороны в сторону, она скользила, цепляясь колесами за снежную обочину, подпрыгивала на кочках. Меня метало как игрушку не пристегнутую ремнем безопасности. Звуки смешались в какофонию. Визг резины, хруст снега, мой собственный сдавленный крик, застрявший где-то между легкими и горлом.

Потом был удар. Но не тот, которого я ждала.

Сначала – глухой, сдавленный удар сбоку. Боковина встретилась с чем-то упругим и уступающим. Машину развернуло еще сильнее. Передний правый угол встретился с сосной. Не лоб в лоб, а по касательной. Но этого хватило. Звук был не громким, а каким-то… глубоким. Коротким, влажным хрустом, который отозвался в каждой кости.

Голова дернулась и лоб, по инерции встретился с краем руля.

В глазах не потемнело. Наоборот. Вспыхнул ослепительный белый свет, рассыпавшийся на миллионы искр. Потом он погас, сменившись густым, бархатным черным цветом. Не было боли. Сначала. Была только тишина. Такая абсолютная, что в ушах зазвенело.

Я откинулась на сиденье сползая. Чувствуя подголовник затылком.

А потом тишину сменил холод. Он вполз первым. В нос, в рот, в легкие. Колючий, обжигающий. Я открыла глаза. Лобовое стекло представляло собой паутину трещин, и сквозь нее лился бледный, призрачный свет полной луны. Он освещал салон странными, ломаными тенями.

Я попыталась дотянутся до двери но она была вмята во внутрь. Тело ответило тупой, разлитой болью. Шея. Плечо. Голова раскалывалась на части.

На миг глаза закрыла в желании собрать остатки сил, чтобы пытаться выйти через другую дверь. И тогда я услышала скрежет. Металл о металл. Глухой, настойчивый.

Кто-то пытался открыть покореженную дверь со стороны водителя. Потом рывок. И дверь просто вырвали. У меня кажется галлюцинации от удара головой, иначе как человек мог вырвать искореженную дверь машины? Я не понимала.

Холод хлынул внутрь водопадом. Я замерзла еще больше, дрожь пробила всю насквозь, а в салон скользнули руки. Большие. Широкие. Сильные. Незнакомые.

Меня подхватили под спину и колени. Движение было резким, решительным, но без лишней грубости. Как пушинку вытянули из исковерканного железа.

Холодный воздух обжег лицо. Я попыталась сказать что-то, протестовать, спросить, но из груди вырвался лишь новый, беспомощный стон. Ноги не слушались, повисли как плети.

И тогда он поднял меня и прижал к себе.

После ледяного металла и колющего воздуха его тело было источником невероятного, почти болезненного тепла. Широкая, твердая грудь, массивные плечи – в них чувствовалась сила, не знающая сомнений. Голова моя бессильно упала ему на плечо. Ткань его куртки была грубой, пахла снегом, хвоей и чем-то другим… чем-то глубоким, диким.

– Что же ты делала на дороге в такой час? – прозвучал над самым ухом незнакомый голос. Низкий. Глухой, будто доносящийся из-под земли.

Я зашевелила губами. Ничего. Ни звука. Мысли плыли, как льдины в тумане. Темнота по краям зрения сгущалась, затягивая, как воронка в теплой, черной воде. Я боролась с ней, цепляясь за реальность. За ощущения.

Запах. Он ударил в сознание сильнее боли. От его кожи, от куртки, пропитанной холодом и потом, исходил запах. Не парфюма, не мыла. Что-то древнее. Смола разогретой на теле сосны. Влажная шерсть. Глубокая, промерзшая земля. И что-то животное, теплое, пугающее и невероятно успокаивающее одновременно. От этого запаха хотелось глубже уткнуться в изгиб его шеи, вдохнуть полной грудью и забыться. Видимо я очень сильно ударилась головой, раз моя галлюцинация имеет запах.

Последнее, что зафиксировал мой отключающийся мозг, прежде чем тьма забрала все, были его глаза.

Прямой, яркий свет полной луны упал ему в лицо.

Его глаза были направлены на меня. Бездонные. И в них, в самой их глубине, мерцало нечто, что не должно было принадлежать человеку. Темное золото.

Красиво.

Последнее, что я почувствовала, как меня положили на заднее сиденье автомобиля и накрыли курткой.

ГЛАВА 2. Пробуждение

Сознание возвращалось медленно, тяжело, как сквозь толщу мутного льда.

Первым пробилось ощущение. Холод. Пронизывающий, костный. Как однажды в детстве отец повез меня вместе с семьями его друзей окунаться в прорубь. И сейчас ощущения, что я испытала тогда были очень похожи. Будто меня вытащили из ледяной проруби и не вытерли. Оставили стоять на ветру в одном купальнике на мокрой картонке.

Каждый мускул, каждая кость ныли, стянутые в дрожащий комок. Тело было влажным как и волосы.

И на фоне этого всепоглощающего холода по телу скользили точки жара. Ладони.

Широкие, шершавые, невероятно горячие. Они словно терли меня. Давили и мяли. Были везде.На моих боках, чуть выше талии, и их тепло было одновременно болезненным и блаженным.Растекалось по ребрам, пытаясь растопить лед внутри. Мысль была туманной, липкой, но единственно ясной.

Не отпускай. Ради всего святого, не убирай своих рук.

Он приподнял меня за шею и у меня даже не хватило сил придержать голову. Я еле открыла глаза выцеплять плывущий образ залитый светом словно от огня. Хриплый голос словно из под толщи воды.

— Открой рот.

Приказ. Глухой, не терпящий возражений. Я не успела ослушаться. Горячие пальцы, сжали мои челюсти, заставив разомкнуться зубы.

Вкус был отвратительным. Горький и кислый до спазма в горле. Дыхание перехватило. Я забилась в немом протесте, пытаясь выплюнуть, закашлялась..

— Тише девочка. Глотай.

Властно. Прямо над ухом.

Хриплый, низкий, будто рокот далекого грома или скрежет камней в глубине земли.

Меня придержали крепче, большой палец нажал на подбородок, заставляя сглотнуть. Жидкость обожгла пищевод, и в животе вспыхнул крошечный, жгучий костерок.

Потом тьма нахлынула снова, но уже иная. Не ледяная и пугающая, а теплая, густая, убаюкивающая. Жаркая. Словно меня укутали в упругое горящее одеяло, что плотно сжало мое дрожащее тело.

***

Следующее пробуждение было легче, но оттого лишь страннее. Я не понимала где я нахожусь и что происходит.

Тело больше не ломило от холода. Наоборот, изнутри накатывали волны дурного, липкого жара. Язык прилип к нёбу, сухой и шершавый, как наждачка. Жажда была настолько сильной что плотный комок мешал в горле.

И была тяжесть. Давящая на меня сверху. Заставляющая меня проводится лицом в подушку так глубоко что та закрывала мне нос и рот.

Словно меня бревном придавило.

С трудом приподняв веки и слегка повернув голову, я увидела смутные очертания комнаты. Бревенчатые стены. Тусклый свет зимнего утра в маленьком окне. И снег. За окном была бесконечная, неподвижная белизна леса. Я в домике? Но где рога над кроватью тогда? Я точно помню они были тут.

Мысли путались, пытаясь собрать пазл.

Побег. Машина. Дерево. Глаза в свете фар…

Я попыталась приподняться на локте, и над самым ухом раздалось низкое, недовольное ворчание.

— Спи еще.

Слишком глубокое, с грудным придыханием, как у большого зверя, потревоженного во сне.

Сердце, только что дремавшее в лихорадочном бреду, рухнуло в бездну паники. Оно забилось так, что захватило дух. Я дернулась всем телом, и мои глаза, лихорадочно выхватившие из комнаты заснеженное окно, подтвердили самое страшное.

В нашем домике окно с другой стороны!

В тот же миг тяжелая рука, горячая, жилистая, невероятно сильная, легла мне на живот и подгребала к себе.

К источнику того животного, всепоглощающего тепла. К твердому, массивному телу, которое казалось огромным.

Адреналин и паника ударила в мозг быстрее здорового смысла.

— Господи, нет! Отпусти! Не трогай меня! — закричала пытаясь выбраться из под принимающего меня тела. Горло обожгло от крика.

Мужчина за спиной выдохнул сдувая моим волосы так, что прядь упала мне на лицом повернулся на бок. Освобождая от своего веса.

Инерция, моя собственная паника и неуклюжесть в попытке отпрянуть и путаница в одеяле сделали свое дело. Я кубарем слетела с высокой кровати, ударившись коленями и локтями о холодные доски пола. Боль, острая и ясная, пронзила туман в голове. Словно мозг о череп ударился.

Над моей головой, с кровати, раздался голос. Спокойный. Насмешливый. Чужой.

— Можно просто Тимофей. Хотя для тебя, — он сделал едва уловимую паузу, — я, конечно, могу и богом побыть.

Я, потирая ушибленный локоть, медленно подняла голову.

На кровати, полулежа, опершись на локоть, смотрел на меня мужчина. Незнакомый. Совсем.

Его взгляд был изучающим и острым

Глаза черные. Как два угля. Не просто темные, а бездонные, словно провалы в ночное небо, где нет ни звезд, ни отражения. Не видно радужки .

Лицо скуластое, загорелое, щетина подчеркивает мужественные черты. Он был огромен. Широкие, бугрящиеся мышцами плечи, мощная шея, грудь — все было покрыто причудливыми, темными татуировками.

Абстрактные узоры, похожие на сплетение корней, крыльев и острых углов, сползали по бокам торса.

— Вы… — мой голос срывался на шепот, — вы кто?

Я поползла назад по полу, пока спиной не уперлась в массивный комод.

Он не ответил сразу. Его взгляд, тяжелый и медленный, будто физический груз, прошелся по моим взъерошенным волосам, лицу, остановился на дрожащих губах, скользнул ниже, к краю футболки.

— Твой личный господь бог, девочка— наконец произнес он, и в углу его рта дрогнула усмешка. — но можно и по простому. Тимофей Борзов.

Я сглотнула пустоту. Имя не сказало ровным счетом ничего. В голове пусто. Ни узнавания, ни капли ассоциаций. Я точно не знала никого с такой фамилией.

— Как я… с вами в одной постели оказалась? Я вас даже не знаю…

Он закатил бездонные глаза и сел на край кровати. Движение было плавным, по-кошачьи грациозным для такой махины. Простынь сползла с его бедер, и я увидела темную, густую дорожку волос, уходящую вниз, под складки ткани…

О, Господи. Он… он голый.

Мысль ударила, как ток. Жар, на сей раз не от болезни, а от стыдливости, опалил мне шею, щеки, уши. Я резко отвернулась, уставившись в трещину на бревенчатой стене, чувствуя, как горит все лицо.

Сверху раздался короткий, бархатный хохот.

— Ты че? Мужика голого не видела? Как целка вся покраснела.

— Вы на мой вопрос не ответили, — выдавила я, стиснув зубы, все еще глядя в стену. Как же унизительно прозвучало это слово. Целка. Я не видела голого мужчину в живую ни разу и желания никогда не возникало. По этому я наверно и была до сих пор девственницей.

Послышался скрип пружин. Он встал.

— Так ты с дороги на своей консервной банке слетела и с деревом поздоровалась. Я ехал мимо. Решил помочь.

Картинки, обрывочные и резкие, как вспышки света, пронеслись в памяти. Побег. Вой двигателя. Олень, замерший в свете фар, с двумя зелеными огоньками вместо глаз.

Неестественный, плавный занос. Удар. И… темное золото в глубине чужих глаз.

— Спасибо, — тихо прошептала я. — Что спасли. Но почему мы с вами в одной кровати и вы.. голый?

Он хмыкнул где-то за моей спиной. Послышался звук застегивающейся молнии.

— Так я грел тебя, что бы ты не заболела еще сильнее. Так, все. Время обед пошли чай попьем.

Надежда, крошечная и глупая, вспыхнула в груди. Я повернулась, все еще сидя на полу, но уже не так сгорбившись. Он стоял, застегивая потертые, но крепкие джинсы.

— А вы… на машине, да? Может, вы мне поможете? Довезете до дома? А то мне к восьми завтра на пары…

Я перевела взгляд на его лицо. Он смотрел на меня, и в его черных глазах вспыхнул холодный, беззвучный смех.

— Это где пары по воскресеньям ведут? Не слышал о таком.

Мир вокруг накренился. Не физически, а внутри, в самой основе понимания. Я похолодела, будто в меня снова влили ту ледяную горькую

— Завтра четверг, — сказала я, и это прозвучало как заклинание, как попытка удержать реальность.

Он потянул толстый ремень, и звук кожи о стальную пряжку был громким, как выстрел, в тишине комнаты.

— Нет. Ты в горячке провалялась три дня. Думал, не отойдешь. Но ты выжила, молодец конечно. Только в следующий раз лучше не ездить в машине в одних трусах и майке.

— Это пижама! — сорвалось у меня, и я снова покраснела, уже от досады. И тут до меня дошла небольшая деталь. Я не в пижаме. На мне длинная футболка и черт. На мне были стринги.

И я сидела перед ним на полу, раздвинув ноги. Я ведь отползала от кровати и.. и он все видел! Я резко потянула края футболки вниз, пытаясь прикрыть голые колени и бедра. Стыд был жгучим и унизительным.

— Это не пижама, а порнография, — равнодушно констатировал он, натягивая тяжелый шерстяной свитер. — Но дело твое. В город сейчас не поеду. У меня дела тут. И времени нет с тобой возиться.

— У… у меня сумка была! Может, вы её захватили? Я папе позвоню… Или, может, у вас телефон есть? — Я залепетала, цепляясь за последние соломинки.

— Тут сеть плохо ловит и сумки твоей я не видел, — отрезал он, проходя мимо меня к двери. Его шаги были неслышными для такого большого человека. Он чувствовал пространство, как хищник.

— Но как же я тогда? — Мой голос сорвался и на меня словно навалилась безысходность.

Он в дверях обернулся. И улыбнулся. Это не была улыбка доброго человека. Это была медленная, оценивающая улыбка охотника, который видит, как мечется загнанная дичь.

Его взгляд снова, медленно, с наслаждением, прошелся по моей фигуре, на полу, по голым ногам, по лицу.

Этот взгляд обжег. Не стыдом, а чем-то более древним и пугающим. Он прошел по коже мурашками, заставил сердце взметнуться к горлу.

— Закончу дела и увезу тебя, — сказал он просто, как будто объявлял прогноз погоды. — А пока побудешь тут пару дней. Давай вставай с пола и пошли пить чай.

Он вышел, не хлопнув дверью. Тишина, которую он оставил после себя, была гулкой, живой, будто изба затаила дыхание.

Я осталась сидеть на холодном полу, прижимая к груди колени. Три дня. Меня ищут. Отец и он.

Если они найдут меня здесь, в глухом лесу, в доме у этого… Тимофея… они не станут ничего выяснять. Меня и так не ждет дома ничего хорошего. Отец сам пытался меня подложить под Виктора, а я посмела от него сбежать и мне бы радоваться отсрочке наказания. Но почему-то нет ощущения, что я в безопасности.

ГЛАВА 3. Память

Я вышла из комнаты когда мне удалось немного успокоится, и первое, что ощутила был приятный теплый запах горящих в камине дров.

Футболка, огромная и бесформенная, висела на мне и я чувствовала себя некомфортно, осознавая, что на мне под ней только трусики и те крошечные. Она прикрывала ягодицы, но лишь чуть-чуть.

Каждый шаг отзывался тревожным ощущением, что ткань вот-вот поднимется. Широкий ворот сползал с одного плеча, обнажая ключицу, и я безуспешно пыталась его поправить, держась за край спереди. Нагнуться было невозможно. Сразу станет видно всё. Я чувствовала себя голой и уязвимой, словно насекомое под увеличительным стеклом.

Спускаясь по деревянной лестнице, я осматривала дом. Он был тёплым, уютным и… большим. Внизу раскинулась просторная гостиная с массивным камином, в котором горели свежие дрова.

Недалеко стоял кухонный остров с огромным дубовым столом, за которым легко могло усесться человек десять. На стене висел телевизор с тонким экраном. Современный и явно дорогой. Всё говорило о том, что Тимофей Борзов явно не лесник и отшельник живущий за счет продажи шкурок зайцев на рынке.

От мысли захотелось нервно хихикнуть и дать себе по лбу. Мой мозг видимо уже не вывозит и я скоро не только думать бредово начну но и нести чушь. А это я умею. Особенно когда нервничаю порой выдаю такое… Потом стыдно за то, что много неуместно шучу и рассказываю о себе лишнее.

Тимофей стоял у стола, что-то расставляя. Сейчас, я могла разглядеть его лучше. Он был… слишком большим. Не просто высоким и мускулистым, нет. Чувствовалась какая-то природная, первобытная энергия.

Вспомнились его обнаженные широкие плечи, мощная шея, спина, покрытая татуировками, которые выглядели не как украшение, а как часть души, что выползла наружу и раскрасила тело.

Древние, тёмные узоры, сплетающиеся в нечто бесформенное и пугающее. Они не были украшением. Его чернила на коже имели смысл и историю. Не татушки юнца, а история написанная с глубоким смыслом.

От него веяло чем-то диким, животным. Как будто в комнате находился не человек, а хищник, временно принявший человеческую форму. На краю сознания маячило смутное осознание: этот мужчина опасен. Но не так, как Виктор. Этот мужчина был опаснее. Это чувствовалось с первого взгляда. Было что-то глубокое, древнее, что-то, чего я не могла понять, Но чувствовала всем естеством когда его глаза касались открытых участков моего тела.

Я спустилась с последней ступеньки, и он повернулся. Его взгляд скользнул по мне. Быстрый, оценивающий, без эмоций. Он кивком указал на стул у стола.

— Садись.

Голос был низким, спокойным, но в нём слышалась команда. Я послушно подошла и присела, стараясь подтянуть край футболки пониже, но от этого она сползала с плеча и я боялась, что еще чуть-чуть и она оголит мне и грудь.

Он поставил передо мной тарелку с жареной картошкой. Золотистой, с хрустящими краями, пахнущей луком и специями. Пахло изумительно, и в желудке предательски заурчало. Потом поставил стакан чая. Тёмного, с долькой лимона, плавающей на поверхности.

— Спасибо, — тихо сказала я, подтягивая к себе кружку.

Он лишь кивнул, сел напротив и принялся есть. Быстро, почти механически, не глядя на меня. Я взяла вилку и осторожно отломила кусочек картошки. Горло всё ещё болело, глотать было неприятно. Я ела медленно, маленькими кусочками, стараясь не вызывать новых приступов боли. Температура, и лихорадочная жара, ещё не отступила. Внутри всё горело, словно при ангине. Но это было неудивительно. Побег, авария, три дня в горячке… Я была удивлена, что вообще жива.

Молчание за столом становилось тягостным. Звук вилки о тарелку, тихое потрескивание углей в камине, моё собственное дыхание. Всё это казалось слишком громким. Мне

— Меня Соня зовут, кстати.

Он поднял на меня глаза. Чёрные, бездонные, без единой искры света. Хмурость на его лице сменилась лёгким, почти невидимым движением бровей.

— Ну и замечательно. Как меня зовут, ты знаешь.

Он снова опустил взгляд и быстро доел свою порцию. Я чувствовала, как нарастает неловкость. Мне нужно было что-то сказать, спросить, но слова застревали в горле. В конце концов, я решилась:

— А у вас случайно не найдётся каких-нибудь… шорт для меня? Или может быть штаны? Ой… ну, низ от моей пижамы или мой кардиган хотя бы…

Он отодвинул тарелку, встал. Движения были плавными, мощными, как у крупного зверя. Вышел из-за стола и подойдя к двери натянул на себя куртку. Тёмную и начал застегивать берцы на ногах.

— Твоя пижама где-то на втором этаже. Поищи в комнате. Ты можешь осмотреть дом, пока меня не будет. В подвал не спускайся. Там холодно. Застудить задницу — у меня нет времени тебя опять лечить. Я из-за тебя и так прилично задержался.

Его тон был ровным, но в нём слышалась лёгкая раздражённость. Я встала из-за стола, удерживая край футболки спереди, чтобы она не задралась.

— А вы куда? — спросила я, застыв на месте, не решаясь подойти ближе.

Он не оборачиваясь, проговорил:

— У меня здесь дела. Я уже тебе говорил об этом. Приеду либо поздно ночью, либо завтра утром. Если захочешь есть, то в холодильнике есть еда.

Он направился к двери, и у меня сжалось сердце. Остаться одной в этом доме, в глухом лесу, с этим… Я сделала шаг вперёд.

— А вы случайно не поедете мимо моей машины? У меня там сумка, в ней паспорт… Я очень переживаю за документы. Пожалуйста, вы не могли бы забрать мою сумку? Я вам… я могу вам заплатить, если вы мне её привезёте.

Он резко обернулся. Его взгляд стал холодным, пронизывающим, будто лезвие. Но в момент когда я отпустила футболку и сжала руки на груди он прошелся по моим ногам снизу вверх, и меня словно пламенем лизнуло.

— Я похож на того, кому нужны деньги?

И я поняла, что нет. Не похож. Ни разу. Этот дом, машина за окном — тёмно-зелёный огромный джип, который я заметила, пока спускалась. Его внешность, его уверенность… Этот мужчина явно не бедный. И явно кто нуждался в деньгах.

— Нет, что вы… просто мне очень неудобно просить вас бесплатно и…

— Если у меня будет возможность, я подъеду к твоей машине и поищу твою сумку. Но я ничего не обещаю тебе.

Он повернулся и вышел, не хлопнув дверью. Тишина после его ухода была густой, живой, будто дом затаил дыхание. Я осталась стоять посреди гостиной, прижимая к груди руки, чувствуя, как холод от пола проникает в босые ноги. Хотя пламя в камине разгорелось и дома было даже немного душновато.

Он ушёл. Оставил меня здесь одну. Сказал, что вернётся ночью или утром. А что, если не вернётся?

Я медленно опустилась на стул. За окном лежал бесконечный белый лес, неподвижный и безмолвный. А внутри меня бушевали страх, неловкость и смутное, тянущее ощущение, что что-то здесь не так.

Я отпила чай, уже чуть остывший, и почувствовала, как горло снова саднит. Допила чай до дна, чувствуя, как последние тёплые глотки смягчают боль в горле.

Наступившая тишина была не пустой, а густой, наполненной потрескиванием дров в камине и биением моего собственного сердца. Мне нужно было отвлечься. И я решила осмотреть дом.

Он оказался небольшим, но удивительно продуманным коттеджем. Никаких ожидаемых охотничьих трофеев — ни оленьих голов, ни медвежьих шкур. Вместо них на стенах висели несколько современных абстрактных графических работ в тонких чёрных рамах и старые топографические карты в стекле. Всё было очень… минималистично. Чисто мужское логово, но с налётом какой-то почти скандинавской эстетики: натуральное дерево, чёрный металл, кожа.

Диван в гостиной был большим, угловым, обтянутым мягкой тёмно-серой тканью, на которой так и хотелось утонуть. Я провела ладонью по поверхности. Приятная, чуть ворсистая ткань. Всё было безупречно чисто, будто здесь не жили, а лишь изредка останавливались.

Я подошла к большому панорамному окну. Снаружи уже смеркалось. День, проведённый в лихорадочном полусне, ушёл незаметно. Я вглядывалась в густеющие сумерки, пытаясь разглядеть вдали огоньки других домов, дорогу, хоть какой-то признак цивилизации. Но лес стоял сплошной, непроницаемой чёрной стеной. Ни одного огонька. Только бескрайняя, поглощающая всё темнота.

Ощущение изоляции накрыло меня с новой силой. Я была здесь одна. Совершенно одна.

Чтобы заглушить нарастающую тревогу, я снова поднялась наверх и тщательно, по сантиметру, осмотрела комнату, где проснулась. Разочарование было горьким, но почему-то не удивительным.

Время тянулось невыносимо медленно. Слоняться по дому без дела стало невыносимо. Я вернулась на кухню. Чувства голода не было, но внутри копилось странное, почти инстинктивное желание — что-то сделать. Отблагодарить. Чем? Едой. Это было единственное, что я умела и что могло хоть как-то скрасить гнетущее ожидание.

Я открыла массивный холодильник. Внутри царил порядок. Продуктов было не много, но они выглядели качественными, дорогими. Сыры в пергаменте, копчёная колбаса. И мясо. Его было действительно много. Стейки, фарш, что-то, похожее на дичь. На секунду мне показалось, что этот мужчина питается исключительно им. Но в нижнем ящике под плитой я нашла мешок с картошкой, луковицы, морковь.

И тогда, открывая один из верхних шкафчиков в поисках специй, я увидела их. Глиняные горшочки для запекания. Не новые, потёртые, с тёмными подпалинами от огня. Один из них, побольше, был точь-в-точь как у бабушки.

Память ударила внезапно и ярко, как луч солнца в тёмной комнате.

Пока чистила картошку вспоминала бабушку. Она у меня была коренастая, с руками, исчерченными прожилками но такими нежными когда она гладила по волосам и рассказывала мне почему трава зеленая, а молоко белое. А я, маленькая, стою на табуретке и с важным видом помогаю ей распаковывать стручки гороха или леплю корявые вареники в которых через шовчики торчит картошка с обжаренным луком. И мне тогда ведь казалось, что я мастер по лепке вареников и будущий повар.

А потом большой горшочек, из которого она доставала томлёную картошку с мясом, такая нежная, что таяла во рту.Наш фирменный рецепт.Говорила она, и от этих слов на душе становилось тепло и безопасно.

Работа заставила мысли встать в стройный ряд. Очистка, нарезка, обжарка мяса — знакомые, почти медитативные движения успокаивали.

Все школьные каникулы я проводила у неё. Родители, пока была жива мама, с радостью отправляли меняна воздух. Это были самые светлые островки в моём детстве. Бабуля была волшебницей. Она умела всё. Мы ходили в лес. Вернее, она ходила собирать ягоды, а я… Я больше ела, чем собирала, хихикала про себя сейчас. А потом, когда она варила земляничное варенье в медном тазу, я всегда занимала стратегическую позицию у стола с кусочком ещё тёплого хлеба. Ждала, когда она снимет первую пенку.

Кто не собирал, тот не ест! — хмурилась бабушка, грозя ложкой. А я закатывала глаза и с самым невинным видом пыталась хитрить.

Ну, может, хотя бы попробовать? Я есть не буду, я только попробую!

И она, конечно, сдавалась, намазывая на хлеб сладкую, ароматную пенку. Вкус детства. Вкус свободы.

Бабушка… Её не стало, когда мне было шестнадцать. И с её уходом последний островок тепла в моей жизни просто исчез. В один год я потеряла и мать и бабушку. И свободу. Потому, что появился Виктор со своим пристальным взглядом.

Тёплая волна ностальгии сменилась острой, физической болью утраты. Я сжала ложку испачканную в сметане в руках, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Нет. Они не хотели бы, что бы я плакала.

Кухня постепенно наполнилась ароматами. Томлёного лука, жареного мяса, трав. Это был добрый, живой, домашний запах. Он вытеснял запах страха и чуждости, наполняя пространство чем-то своим, знакомым. Я чувствовала странную гордость. Пусть я здесь гостья, пусть всё непонятно и страшно, но я могу это. Я могу создать этот маленький островок нормальности.

Когда таймер пропищал, я аккуратно, прихваткой в виде грубой рукавицы, достала горшочек. Он шипел, источая божественный аромат. Я поставила его на широкую деревянную доску и прикрыла сверху полотенцем, как делала бабушка.

И только тогда взглянула на часы.

Было два часа ночи.

Я аж подпрыгнула от неожиданности. Сколько же я провозилась? Но зато — отвлеклась. Силы, подогретые адреналином ожидания, наконец-то покинули меня. Идти наверх, в ту комнату с огромной кроватью, которая теперь казалась ещё более чужой и пугающей, не было никаких сил. Он ведь приедет и будет уставший и лучше уж дождаться его, чтобы не было стыдно с утра. Шорты так и не нашла и вдруг скину одеяло во сне и он придет и увидит меня. И пусть он меня переодевал и видел уже но больше так позорится мне не хотелось. Может я могу попросить у него спать тут пока он не поедет в город и не увезет меня домой.

Я решила немного подождать его здесь. Хотя бы до трёх. Включила телевизор, утонула в диване, натянув на ноги плед, который валялся на спинке.

На экране тихо, почти беззвучно, шёл какой-то старый чёрно-белый мультфильм. Мышь в матросской тельняшке бегала по палубе корабля, за ней гнался усатый кот. Глупый, бессмысленный, убаюкивающий калейдоскоп картинок. Я смотрела, не видя, уставившись глазами в мерцающий экран, а сама думала о тёмном лесе за окном, о разбитой машине где-то там, в снегу, о холодных глазах Виктора и злом взгляде отца.

Мысли спутывались, плыли, образы из мультфильма смешивались с воспоминаниями о сегодняшнем дне.

Сознание начало отключаться плавно, как тонущий корабль. Я не боролась с ним. Тяжесть в веках была сладкой и непреодолимой.

Я провалилась в сон так глубоко, что не услышала, как щёлкнул дверной замок, как в дом вошёл холодный воздух и тяжёлые, бесшумные шаги. Я уловила лишь тень, что заслонила свет телевизора, нависая надо мной.

ГЛАВА 4. Борзов

Трасса была чёрной, пустой и мокрой от недавней позёмки. Снег перестал падать крупными хлопьями, и в разрывах тяжёлых облаков проглядывала холодная луна, отбрасывая резкие тени от сосен. Тимофей вёл свой автомобиль почти бесшумно, лишь лёгкий гул двигателя нарушал тишину салона. Он ехал неспеша, сканируя обочину, лесную чащу, каждую прогалину. Искал не следы на снегу, а нечто большее. Ощущение, вибрацию, шепот.

В ухе жужжала гарнитура.

— Ты уверен, что его видели в этих лесах? — Голос Гаса, его лучшего друга звучал устало.

— Да блядь, Гас! — Тимофей провёл ладонью по щетине, чувствуя нарастающее раздражение. — Ты где-нибудь ещё слышал, чтобы медведь в такое время не спал? Вот и я блядь не слышал. Я ловлю тут одичалых уже пять лет и уверен, что это точно он.

Он резко затормозил, заметив на асфальте чёрные, извилистые полосы. Следы панического торможения. Они уводили с дороги в сугроб. Взгляд автоматически пошёл по траектории.

— По рассказам местных, он пришёл сюда не в первый раз. Они говорят, этот медведь не нападает, но уже который год его здесь видят зимой и летом, в ошейнике ходит, будто домашний, ручной. Но слишком огромный. Кто может содержать такую тушу? Правильно, никто.

В просвете между деревьями он увидел её. Маленькую, неказистую иномарку, вмятую в сосну. Капот смят, лобовое стекло одна большая паутина трещин.

— Ну да, наш потеряшка не медведь в прямом смысле этого слова, — продолжил Гас. — Он оборотень. А оборотни не впадают в спячку зимой.

— Погоди, тут машина с дороги слетела. Я перезвоню, — отрезал Тимофей, сбрасывая скорость и съезжая на обочину рядом с местом съезда.

Он заглушил двигатель и вышел в ночь. Воздух обжёг лёгкие чистотой и холодом. Тимофей осмотрел следы — резкий занос, никакой попытки выровнять. Идиотское вождение. Никто не вылезал, следов вокруг машины нет. Спрыгнул в рыхлый снег, утопая по колено, и сдержанно выругался. До машины было метров пятнадцать.

Вот так, обычно девки ездят,— подумал он с раздражением, приближаясь к разбитой машине. Ещё трупа ему сейчас не хватало. Он и так был не в графике.

Через треснувшее стекло он увидел фигуру. Хрупкую, закинувшую голову на подголовник. Девчонка. Без куртки. Шёлковый топ белого цвета и такие же шортики. Вязаный кардиган сполз с плеча. Сидит за рулём и не двигается. Машина заглохшая.

Тимофей подошёл к двери, ухватился за ручку. Замок заклинило от удара. Он дёрнул раз, другой — с нарастающей силой. Раздражение перешло в знакомую, яростную концентрацию. Мускулы на плечах и спине напряглись. Он вложился в движение всем телом, с низким рыком, больше звериным, чем человеческим.

Дверь с противным скрежетом вырвалась из проёма. Он

Всё равно это ржавое корыто никуда уже не поедет.

И тут его ударил в нос запах.

Сладкий, ягодный, сочный аромат, смешанный с чистотой… и страхом. Резкий, животный запах паники витал в салоне, как туман, но под ним, из самой кожи девчонки, исходил этот дурманящий, тёплый шлейф. Его собственный внутренний зверь, дремавший за рёбрами, приподнял голову впервые с настороженным интересом.

Тимофей прислушался. Сквозь тишину леса он уловил частый, чёткий стук её сердца. Живая. Он наклонился, перерезав ремень безопасности, и приподнял её на руки. Она была лёгкой, почти невесомой.

Теперь он мог разглядеть её лицо. Молоденькое. Совсем. Загорелое, с тёмными ресницами, лежащими веером на щеках. На лбу уже проступающий синеватый кровоподтёк.

Интересно, что же привело молодую девчонку в одной порнографической пижаме в такое время в лес? Ладно, спрошу неё чуть позже.

Он понёс её к своей машине, и тут её веки дрогнули, приоткрылись. Стеклянные, мутные зрачки, они ходили туда-сюда в полном непонимании, словно у слепого котёнка. Она явно ничего не видела. Потом веки снова сомкнулись, и она окончательно обмякла в его руках.

Уложил девочку на заднее сиденье, скинул с себя свою тёплую парку и накрыл её. Девчонка инстинктивно сжалась в комочек, укрывшись с головой, так что даже пятки не торчали.Еще и без обуви.

Он отметил про себя, насколько она была маленькой и хрупкой. Даже нос из-под его огромной куртки не показался.

Сам он не мерз. Внутри всё горело адреналином и чем-то ещё. Любопытством, что разбудил её запах.

Перезвонил Гасу, пока заводил двигатель.

— Авария. Девка одна в машине была, живая, но в отрубе. Везу к себе, отогрею, посмотрю. Потом поеду дальше искать.

— Ты что, самаритянин? — в голосе Гаса прозвучало неподдельное удивление.

— Молоденькая совсем, жалко остовлять замерзать на дороге — отрезал Тимофей, как будто это объясняло всё. Знал, что Агастус имеет в виду. Нужно девку в город вывезти и в больничку сдать. Но он почему-то не хотел.

Дорога до дома заняла двадцать минут. И за это время ситуация ухудшилась. Девчонка начала стонать на заднем сиденье, её била мелкая, частая дрожь. Когда он занёс её в дом, сквозь зубы вырвалось проклятие.

Блядь. Холодно!

Он забыл включить отопление на полную. Камин давал лишь островок тепла, а в остальном дом был ледянной. Девушку на его руках трясло, как в лихорадке, она бессознательно жалась к его груди, ища тепло.

Он занёс её наверх, в свою спальню, уложил на постель. Осмотр показал синяки на боку, но самое впечатляющее было на лбу. Ушиб. Он аккуратно, пальцами, ощупал её рёбра. Переломов не было. Скорее всего, сильное переохлаждение и возможно сотрясение.

Как же не вовремя,— подумал он с досадой, разглядывая её при свете лампы.

Теперь он увидел, что девчонка очень красива. Хрупкое, тонкокостное лицо с высокими скулами. Широкие бёдра, узкая талия… Грудь, правда, маловата, но…

Какого чёрта ты вообще об этом думаешь?— одёрнул он себя мысленно. Но его тело уже отреагировало на близость, на её запах, на её беспомощность. Древний, неумолимый инстинкт проснулся, отозвавшись напряжением внизу живота.

Он укрыл её одеялом, но она, сжавшись в комок, вся дрожала, губы посинели. Спустился, растопил камин до яростного пламени, включил систему обогрева. Сходил в душ.

Вернувшись в комнату, он почувствовал новый запах. Не её ягодную сладость, а кисловатый, неприятный запах болезни. Она заболевала. И температура в комнате ещё не поднялась. Она была ледяная на ощупь, зубы выбивали частую дробь.

Делать нечего. С обречённым вздохом он лёг рядом с ней на кровать, притянул к себе. Она немедленно прилипла к нему, пытаясь забраться почти сверху, впиться в источник тепла. Он не позволил, мягко, но твёрдо прижав её к своей груди.

Ещё чего, чтобы какая-то соплячка положила меня на лопатки,— промелькнула в голове дерзкая мысль.

Она уткнулась носом в его ключицу, и из её горла вырвался тихий, облегчённый стон, когда тепло начало проникать в её замёрзшее тело.

Три дня. Три чёртовых дня её била горячка. Ей было то жарко, то холодно. Пришлось даже переодевать её и обтирать теплым, мокрым полотенцем, когда она вся промокла от пота. Снимая с неё мокрый шёлк, он поразился бронзовой, ровно загоревшей коже.

Худенькая, но не костлявая. Маленькая, аккуратная грудь с тёмно-коричневыми сосками. Трусики-стринги он не снимал, но вид тонкой полоски ткани, разрезающей красивые, округлые ягодицы, заставил его болезненно напрягшийся член дёрнуться в предвкушении.

Она была ходячим искушением. То, как она бессознательно жалась к нему во сне, как стонала, как этот чертовски хороший запах смешивался с запахом её болезни и его собственного возбуждения, сводило с ума.

Точно выебу её, когда придёт в себя, — подумал он со злостью, скрипя зубами, пытаясь усмирить зверя внутри. Но это была не злость на неё. Это была ярость на ситуацию, на свою собственную реакцию, на то, что она ворвалась в его отлаженный мир.

Он никогда не трахал человеческих женщин. Он просто не хотел их. Не привлекали. Только оборотницы грели его постель. С ними он мог выпустить пар не опасаясь что затрахает девочку до слез. Он любил жестко. Чтобы партнерша кричала под ним от удовольствия. Любил трахаться так, чтобы не единой мысли ни у него в голове ни у девочки которую он в этот момент имел своей постели.

Он мог трахатся ночь на пролет. Но насыщение приходило редко. Почти никогда он не получал именно ту разрядку, ту сытость которую хотел ощутить. И не одна из них не пахла так сладко, как эта хрупкая девочка в его постели.

А когда она пришла в себя, её реакция — дикий страх, падение с кровати, поза пойманного зверька в углу. Она только разожгла в нём желанье поставить её на колени и взять сзади. Что бы её шикарная задница была красная от его шлепков.

Девочка сидела в его футболке, которая сползала с одного плеча, и вряд ли отдавала отчёт, что, раздвинув ноги, показывает ему всё, что скрывают тонкие стринги. Он склонился ко второму варианту. Она действительно не соображала, что делает от страха.

Её боязнь до трясучки немного остудила его пыл. Решил не кошмарить её сразу. А её шортики… он их положил в карман джинс еще когда обтирал тело. Там они и лежали.

И, конечно, соврал, что они где-то наверху. Пусть походит в его футболке. Пусть видом отплатит за его доброту.

Но работа ждала. Слишком много времени он на неё потратил. Уходя, он был уверен, что мысли о ней не оставят его. Так и вышло. Её образ. Испуганный, хрупкий, пахнущий лесом и чем-то своим — стоял перед глазами весь день, мешая концентрации.

И когда он поздно ночью вернулся домой, то замер на пороге. Дом пах. Не просто его запахом пустоты. Он пах чем-то изумительно домашним. Томлёным мясом, картошкой, специями. Так пахло в детстве, когда мать готовила. В том доме на пепелище которого он построил этот. Он даже не думал, что ещё раз почувствует этот запах здесь.

Обвёл взглядом комнату и нашёл её. Она лежала на его большом диване, укутавшись в плед, перед телевизором, где тихо мелькал какой-то старый чёрно-белый мультфильм. Она спала. Щёка прижата к подушке, пухлые губы, влажные и чуть приоткрыте, одна рука под щекой.

Какие они на вкус?..

Тишина в доме была иной. Не пустой, а наполненной. Тихой, тёплой, живой.

Он тихо подошёл, выключил телевизор. Потом, без лишних раздумий, наклонился и подхватил её на руки. Она даже не проснулась, только простонала во сне и инстинктивно прижалась к его груди, уткнувшись лицом в его шею. Её дыхание было тёплым и ровным.

Уложив её в свою постель он постоял над ней минуту, глядя, как свет луны, пробивающийся сквозь окно, выхватывает из темноты контур её щеки, ресницы. Его зверь внутри успокоился, наблюдение сменилось странным, глубоким удовлетворением.

Он был доволен, что девочка в его постели. Но какого черта его мохнатый так прикипел к девочке?Херня какая-то.

Он просто давно не трахался. Нужно выпустить пар. Взгляд метнулся к девочке и он откинул от себя мысль. Она его не выдержит.

ГЛАВА 5 Фамилия

Я проснулась от того, что было слишком тепло. И от того, что сознание, возвращаясь, тут же наткнулось на чужое присутствие. Вторая половина кровати была ещё тёплой, подушка сохранила вмятину от головы. Я прекрасно помнила, как засыпала на диване внизу. Значит, он перенёс меня сюда. И спал здесь же.

От осознания, что я провела ночь в одной постели с незнакомым мужчиной. Огромным, опасным, загадочным Тимофеем Борзовым, меня будто током ударило. По коже побежали мурашки стыда и чего-то острого, тревожного. Он трогал меня? Прижимал? Лучше бы оставил на диване. По крайней мере, там было бы меньше этой дурацкой, физической близости, которая сейчас казалась нарушением личного пространства.

Я резко встала, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Мне срочно нужно было отмыть с себя остатки вчерашнего дня, лихорадки и этого… этого ощущения. Душ. Вспомнила, что вчера, осматривая дом, обнаружила совмещённый санузел на втором этаже.

Под горячими струями стояла долго, почти до красноты кожи, пытаясь смыть не грязь, а чувство уязвимости. Вытерлась грубым, но чистым полотенцем. Моя футболка и стринги валялись на полу в углу. Надевать это обратно было выше моих сил.

Я обернулась в полотенце и, крадучись, прошла в спальню, а оттуда в просторную гардеробную, которую заметила раньше. Внутри царил строгий порядок. Вещей было немного. Несколько одинаковых тёмных свитеров, джинсы, футболки, стопка простого белья. Ничего женского, конечно. На вешалке висел длинный, тёмно-серый халат из мягкой махровой ткани. Он пах им. Лесным, снежным, животным запахом, но приглушённым стиральным порошком.

Я накинула его. Халат был огромен, свисал с меня, как с вешалки, рукава приходилось заворачивать. Но ткань была невероятно мягкой и тёплой. Вещи в которых была, я постирала в раковине. Стыдливость заставила меня развесить их на сушилке в дальнем углу, прикрыв мокрую паутинку стрингов его же футболкой. Пусть не видит.

Спускаясь вниз, чувствовала себя чуть более защищённой, укутанной. Хотя халат и болтался на мне нелепо.

Он сидел за большим дубовым столом и пил чай из огромной кружки. На столе, рядом с ним, стояли вчерашние глиняные горшочки — чистые, вымытые. Он кивнул на них, когда я появилась.

— Доброе утро. Не ожидал, что ты умеешь готовить.

Голос был спокойным, без намёка на вчерашнюю насмешку или агрессию. Это сбивало с толку.

Я пожала плечами, подходя к столу, но не садясь.

— Почему?

Он отпил чай, его чёрные глаза изучали меня через пар.

— Ты не похожа на девушку, которая заморачивается с готовкой.

Нахмурилась. Это уже второе его поверхностное суждение обо мне.

— На кого же я похожа?

Он отставил кружку, откинулся на спинку стула, вальяжно развалившись. Движение было медленным, исполненным какой-то животной грации.

— Ты похожа на мажорку. На любимую папочкину-мамочкину дочку, которая в жизни палец о палец не ударила.

Меня аж перекосило от этих слов. От несправедливости и наглости.

— С чего ты вообще делаешь такие выводы? Ты же обо мне ничего не знаешь!

— Смотрю на то, какая ты хилая, — он лениво провёл взглядом от моих рук, торчащих из громадных рукавов, до босых ног. — И на твои руки. Ну, и то, в каком виде ты на тачке рассекала, не умея нормально водить… — В его голосе зазвучала издевка.

— А то, какая у меня машина, тебя не смутило?

Я уперла руки в бока, сверля этого нахала взглядом, внутри всё закипало. Он не знал ровным счётом ничего! Но так легко делал выводы о моей жизни.

— Нет. Держу пари, ты свою красотку-машину разбила, а папочка отказался покупать новую, отдав старое ведро, на котором ты, естественно, не справилась с управлением.

Его слова ударили точно в больное место. Не в правду, а в ту самую рану непонимания и одиночества, которая всегда была между мной и отцом. Меня передёрнуло от ярости.

— Вы ничего не знаете! — вырвалось у меня, голос задрожал. — Ничего! И делаете выводы просто потому, что вам так удобно думать!

Я надулась, отвернулась, пытаясь взять себя в руки. Стыд, злость и обида комом встали в горле. Через силу, стараясь говорить ровно, произнесла:

— Вы не могли бы дать мне вещи? Те, что были на мне я постирала…

Он оглядел меня с ног до головы, и в его взгляде промелькнуло что-то нечитаемое.

— У меня здесь больше нет вещей. Так что придётся тебе походить в халате, пока футболка и то, что там на тебе было, не высохнут.

Стиснула

Когда он, выпив чай, стал собираться, я снова, уже почти без надежды, спросила:

— Вы не могли бы… забрать мои документы из машины? Паспорт…

Он, натягивая куртку, обернулся, и на его лице мелькнуло раздражение.

— Да. Сегодня приеду и заберу. Если машина ещё там.

Он ушёл, и дом снова погрузился в тишину. Но на этот раз тишина была иной — тяжёлой, тревожной. Я слонялась по дому без дела, налила себе чаю, но не смогла пить. Нервы были натянуты, как струны.

В конце концов, я упала на диван, взяла пульт и включила телевизор, просто чтобы заглушить навязчивые мысли. Мелькали утренние шоу, реклама. Переключила на новостной канал.

И обомлела.

На экране была моя фотография. А рядом фотография отца, серьёзная, деловая. Диктор за кадром говорил ровным, обеспокоенным голосом:

«…продолжаются поиски Сони Герц, 20 лет, пропавшей в ночь на понедельник по дороге из загородного дома в районе лесного массива. Отец девушки, известный судья Станислав Герц, обратился в правоохранительные органы и организовал волонтёрский отряд. За любую информацию, ведущую к обнаружению Сони, назначена солидная денежная награда. По последним данным…»

Дальше я не слышала. В ушах встал оглушительный гул. Кровь отхлынула от лица, ладони стали ледяными и влажными. Меня ищут. Отец. И, конечно же, с ним Виктор. Они уже вовсю раскручивают эту историю, делают из меня «несчастную пропавшую», зазывают волонтёров… «Солидная награда».

Меня затрясло. От страха руки дрожали так, что я еле удержала пульт. Что они со мной сделают, когда найдут? Отец не простит побега. А Виктор… Я представила его стеклянные, ненасытные глаза, и меня чуть наизнанку не вывернуло.

Я сидела, сгорбившись, трясясь, пытаясь совладать с паникой, когда услышала за окном рев двигателя. Не просто звук подъезжающей машины. Это был яростный, агрессивный рёв, переходящий в визг тормозов.

Подбежала к окну. Тёмно-зелёный джип Тимофея ворвался на полянку перед домом на такой скорости, что казалось, он сейчас врежется в стену. Он затормозил в последний момент, подняв вокруг себя целую метель из снежной крупы. Дверь распахнулась, и из машины буквально вылетел Тимофей. Он с такой силой хлопнул дверью, что стекло в окне дрогнуло.

Его вид был устрашающим. Он не шёл. Он нёсся к дому, его лицо было искажено чем-то первобытным и яростным. Глаза… они не просто блестели. Они, казалось, светились изнутри мрачным, сконцентрированным огнём.

Он ворвался в дом, дверь захлопнулась за ним с грохотом. Я отпрянула от окна, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Он появился в дверном проёме гостиной, его грудная клетка тяжело вздымалась. Мужчина нашёл меня взглядом. И этот взгляд был подобен удару. Он обжигал такой ненавистью, что я почувствовала как кончики пальцев леденеют от страха.

— Ну-ка, скажи мне, кукла, — его голос был низким, хриплым, будто сквозь стиснутые зубы. — Как у тебя фамилия?

Он надвигался на меня, и я отступала, пока спиной не упёрлась в каменный выступ камина. Холодный камень впился в лопатки сквозь ткань халата. Он сверлил меня взглядом. Мрачным, безумным, читающим всё насквозь. Врать было бесполезно и невозможно. Язык прилип к нёбу.

Я сглотнула противный ком страха. Мне было нереально, животно страшно.

— Герц, — тихо выдохнула я. Звук был чуть громче шёпота. — Моя фамилия Герц.

Он замер. А потом медленно, как дикий зверь перед прыжком, наклонился ко мне. Наше лица оказались в сантиметрах друг от друга. И в этот момент я увидела. По-настоящему увидела.

Его глаза. Чёрные зрачки расширились, поглотив почти всю радужку, но по самому краю, там, где должен был быть карий или серый цвет, плясали, переливаясь, искры тёмного, жидкого золота. Не человеческого. Ничего человеческого. Острого, хищного, древнего.

Оборотень. Он и правда был оборотнем. И в этот момент страх за свою жизнь схватил меня за горло ледяной рукой. Меня прошиб холодный пот.

— А не твой ли папаша Станислав Герц? — Он выплюнул эти слова мне в лицо. Его дыхание было горячим, пахло железом и яростью.

Я, трясясь как осиновый лист, кивнула. Слова застряли. Я попыталась вдохнуть, но воздух застревал в горле и кажется не доходил до легких.

— Да… моего отца так зовут.

И в следующий миг всё исчезло. Весь мир сузился до его огромной руки, которая с молниеносной, нечеловеческой скоростью впилась мне в шею сзади. Не сдавливая горло, но сковывая, лишая возможности отстраниться. Он притянул меня так близко, что нашлись почти нос к носу. Я могла различать каждую чёрточку в его глазах, каждую искру того дикого, золотого огня, что бушевал в их глубине.

Время остановилось. В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая только бешеным стуком моего сердца и его тяжёлым, яростным дыханием. Его пальцы обжигали кожу на моей шее. В его взгляде не было ни капли той насмешки, что была раньше. Там была чистая, необузданная ненависть.

ГЛАВА 6. Безжалостный

Слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как лезвие. «Судья». Не имя, не профессия. Клеймо. Тимофей произнес его с какой-то леденящей интонацией, от которой кровь застыла в жилах. Его глаза, в которых плясали золотистые искры, сузились, впиваясь в меня с новым, хищным интересом.

— Не ожидал, что мне так повезёт.

Повезло.

В его устах это звучало как приговор. Мой инстинкт кричал об опасности. Я дернулась, пытаясь отстраниться, но его рука на моей шее была непоколебима. Железный захват, не оставляющий пространства для манёвра.

Страх, уже знакомый, перерос в нечто большее. В чистое, неразбавленное животное ощущение угрозы разрывающее мое сознание. Он сжал мои лёгкие, приковал к месту. Я впилась ногтями в его запястье, но это было бесполезно. Моё сопротивление испарилось, не оставив и следа. Он подавлял меня. Жестко. Бескомпромиссно.

— Т-Тимофей, что вы делаете? Мне же больно!

Голос мой звучал чужим, сдавленным. Я ненавидела эту слабость, этот предательский трепет.

— Тебе больно? — Он повторил мои слова, и его низкий голос стал центром вселенной. Всё остальное — комната, свет, звуки. Словно стёрлось, потеряло значение. Остался только он и его глаза.

Не глаза. Два жёлтых угля, тлеющих в чёрной глубине его души. В них горела не ярость, а что-то древнее и более страшное. Холодная, безжалостная ненависть. — Отпустить тебя?

Что-то внутри, какая-то последняя глупая надежда, заставила меня кивнуть.

И оттолкнул.

Я отлетела на диван, ударившись спиной о мягкие подушки. Боль, резкая и ясная, пронзила локоть и я заметила каплю крови. Поцарапалась о деревянный выступ подлокотника. Халат распахнулся. Холодный воздух комнаты обжёг кожу бёдер. Я резким движением, запахнула полы, пытаясь восстановить хоть какую-то иллюзию укрытия. Ткань дрожала в моих непослушных пальцах.

— Это лишнее. — Его голос навис надо мной. Я не слышала его приближения. — Шмотки тебе теперь не понадобятся.

Мужчина подошёл, и пространство сжалось. Он поставил колено между моих ног на диван, прогибая сиденье своим весом. Его руки, огромные и жилистые, упёрлись в спинку дивана по бокам от моей головы, запирая меня.

Он не просто нависал. Он доминировал, вытеснял всё собой. Его запах… Смесь кожи, дерева, снега и чего-то дикого обволакивал, лишая воздуха. Взгляд лезвием прошелся по моим нервным окончаниям и мне в этот миг казалось, что он сейчас разорвет меня на мелкие кусочки. Глядя на тот ад, которым пылал этот мужчина мне было до безумия страшно за свою жизнь. Глядя на тот ад, которым пылал этот мужчина мне было до безумия страшно за свою жизнь. Я за все прожитые годы не испытывала такой разрывающей паники. До черноты перед глазами и гула в ушах. Я так не была напугана даже когда Виктор гнался за мной в попытке присвоить.

— Тимофей, вы что такое говорите? — Выдохнула я, заставляя голос звучать твёрже, чем он был на самом деле. Пытаясь спрятать эту панику внутри. Но знала, что ничего не выйдет. Он оборотень и все чувствует. Все. — Я не понимаю… Что изменилось из-за того, что я дочь судьи?

Разум цеплялся за логику, пытаясь найти в этом кошмаре какую-то систему.

— О, много чего, детка. — Он наклонился ближе. Его дыхание коснулось моего лба. — Ты не представляешь, как сильно я ненавижу твоего папочку.

Слова ударили не в сердце, а в самое нутро, вызвав физическую тошноту.

Тело сжалось, охваченное мелкой, неконтролируемой дрожью. Я знала. Конечно, знала. Отец не был хорошим человеком. Он был движущей силой тёмных дел, мастером грязных игр. Пользуясь служебным положением и связями он творил грязные и поистине ужасные вещи. Такие, за которые судил других. Для него мир был шахматной доской, а люди — пешками. И я давно боялась стать одной из них.

Именно поэтому вокруг него всегда была охрана. И у меня тоже. Но для поездки в охотничий домик её не выделили. Не было указаний. Срываясь в ночь после приезда туда Виктора, я понимала отец не хотел свидетелей. Не хотел, чтобы кто-то знал о визите этого мужчины и о той роли, которую мне уготовили. О том, что он сделал бы со мной.

Горькая ирония сдавила горло. Я сбежала от одной угрозы и попала в лапы другой, куда более чудовищной. Отец был монстром в человеческом облике, но его мотивы, пусть и уродливые, были понятны: власть, контроль, выгода.

И ненависть.

Отец до пелены перед глазами ненавидел оборотней. Всей душой. Но был вынужден сотрудничать с ними и в работе и в жизни. Ведь черт подери мы живем с ними бок о бок.

Тимофей смотрел на меня глазами, в которых светилось нечто не от мира сего. Он был такой же как мой отец в своей ненависти.

Я знала, что отец финансировал тёмные проекты по «зачистке». Но делал все чисто и даже если кто то знал о его мерзких поступках то доказать на вряд ли бы смог. Отец был до истерии подозрительным и проверял все на десятки раз.

И теперь его дочь оказалась в логове того, кого он жаждал уничтожить.

— Но я… я вам ничего не сделала, — прозвучало глухо. — Вы не можете…

Он не дал договорить. Его пальцы впились мне в щёки, сжали с такой силой, что челюсть хрустнула. Боль, острая и унизительная, пронзила всё тело.

— Я. Могу. Всё. — Каждое слово было как удар молота по наковальне. — Ты не представляешь, что я с тобой сделаю.

В его взгляде не было аффекта. Только холодная, безжалостная решимость. Это был взгляд хищника, уже выбравшего точку для смертельного укуса.

И тогда, в самой глубине отчаяния, где кончается разум, проснулся инстинкт. Слепой, яростный, животный порыв. Бей или беги. Бежать было некуда.

Я резко согнула ногу, собрала в комок всю остаточную силу, весь страх, всю ярость. Уперлась ступнёй в его грудь и изо всех сил оттолкнулась.

Он не ожидал. Его тело, казавшееся незыблемым, качнулось. Хватка ослабла на долю секунды. Этого хватило. Я вырвалась, сорвалась с дивана, споткнулась о халат и, едва не упав, рванула прочь.

Мыслей не было. Была одна цель. Дверь. Плевать, что зима. Плевать на все.

Ладонь шлёпнулась о дерево, пальцы нащупали холодную железную ручку — и дёрнули.

Щелчок. Тихий, окончательный. Заперто.

Я дёрнула снова, яростно, бессмысленно. Потом развернулась и метнулась к лестнице. Может, наверху запереться. Можно ведь выпрыгнуть через окно? Любой выход.

— Ты не спрячешься от меня в моем доме.

Его голос донёсся сзади. Спокойный. Уверенный. Он не бежал. Он шёл. И этот мерный, неспешный звук шагов был страшнее любых угроз. Это был звук судьбы, которую не обойти.

Я остановилась у подножия лестницы, прижавшись спиной к стене. Пальцы впились в шершавое бревно. Сердце колотилось, пытаясь вырваться наружу.

— Зачем ты меня спас? — Голос мой был низким, хриплым, лишённым прежней истерики. — Лучше бы оставил замерзать на трассе!

Тишина. Потом шаги. Ближе. Он заполнял собой узкое пространство прихожей, его плечи почти касались стен. Он загонял меня в угол одним своим присутствием.

— Смерть? — произнёс он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на презрение. — Это подарок, которого ты не заслужила. Ты получишь нечто гораздо худшее.

Последняя искра чего-то, что могло бы быть сопротивлением, погасла. Я стояла, чувствуя холод дерева сквозь тонкую ткань халата.

— Чего ты хочешь? — спросила я, уже не надеясь. — Денег? Отец заплатит сколько скажешь… Всё, что захочешь…

Он оказался прямо передо мной. Так близко, что я видела каждую чёрточку на его лице, каждый завиток татуировок. От него исходило тепло, но оно не согревало — оно опаляло.

— Твой отец заплатит кровью, —

Его слова как стеклянная крошка проникали в мою кровь подгоняя осознание. Авария должна была стать концом. Чистым, быстрым, почти милосердным. Но она стала началом. Меня вытащил из снега не спаситель. Меня спас монстр. В его взгляде я читала то же самое, что видел в людях мой отец: Собственность. Вещь. Я была для него не человеком. Я была оружием. Вещью.

Он усмехнулся. Это не было злорадством. Это была усмешка силы, наблюдающей за тем, как трещит последняя оборона.

— А теперь, — произнёс он чётко, без тени сомнения, отдавая приказ. — Ты пойдёшь в спальню, стянешь эту тряпку и встанешь на колени.

Воздух застыл в лёгких. Звук мира исчез, оставив после себя оглушительный звон в ушах. Сердце провалилось куда-то в бездну, а потом рванулось в бешеной, хаотичной пляске. Мозг отказался понимать. Он пытался разобрать команду на части, найти в ней скрытый смысл, ошибку.

Стянешь эту тряпку.

Встанешь на колени.

Из глубин, сквозь толщу шока, пробился голос, тихий и безжизненный:

— Зачем?

Он наклонился. Его губы почти коснулись моего уха. Я почувствовала тёплое дыхание.

— Чтобы отсасывать мне было удобно.

Слова не оскорбили. Они уничтожили. Они стёрли последние остатки чего-то человеческого, что ещё теплилось внутри. Обожгли холодным огнем мои внутренности, что казалось мои кости рассыпаются пеплом от любого движения. Он хочет отомстить через меня. Думает, что отцу будет больно. Но он ошибается. Боль он причинит только мне…

Воздух вырвался из лёгких коротким, сдавленным хрипом. Ноги подкосились, но он всё ещё держал мой подбородок, не давая рухнуть.

В его взгляде я увидела мрачное ожидание. Он ждал истерики. Мольбы. Борьбы. Но во мне ничего не осталось. Только пустота. Холодная, гулкая, абсолютная. Я заперта его силой и безжалостной стихией. Выхода.. Его не было.

Он отпустил мой подбородок. Моя голова безвольно упала вперёд. Я не упала. Ноги, будто управляемые кем-то другим, выпрямились. Я стояла, глядя в щель между тёмными досками пола. Мыслей не было. Был только приказ, отпечатавшийся каленым железом в сознании.

— Иди.

Тихий голос. Окончательный приговор.

Я повернулась. Движения были механическими, лишёнными воли. Я сделала шаг к лестнице. Потом другой. Халат волочился за мной по полу. Я не думала о побеге. Не думала ни о чём. Было только пространство, которое нужно было пройти, и действие, которое нужно было выполнить.

Я поднялась по ступеням. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Я дошла до спальни. Открыла дверь.

В комнате пахло им, лесом и чем-то ещё — моим собственным страхом, въевшимся в стены. Я вошла и остановилась посреди комнаты, на том самом месте, где всё началось.

ГЛАВА 7 Кукла

Я замерла на пороге, и в этот миг мир сузился до размеров этой комнаты. До запаха сосновой смолы, воска и его кожи. До пульсации в висках, совпадающей с тиканьем часов где-то внизу.

Мой взгляд метнулся к массивному комоду у стены. Тяжелому, дубовому. Безумная, отчаянная мысль пронзила мозг, как молния.

Преграда. Сдвинуть. Запереться.

Я рванулась к нему, забыв о боли в локте, о панической дрожи в коленях. Пальцы впились в холодный, полированный край. Я уперлась всем телом, напрягла спину, ноги, пытаясь сдвинуть неподъемную громадину хотя бы на сантиметр. Дерево скрипнуло, сдвинулось на пару сантиметров, оставив на полу светлые царапины.

Бесполезно.

Он был частью этого дома, этого логова, так же несокрушим, как его хозяин. Я толкала его с тихим, животным рычанием, чувствуя, как под кожей напрягаются мышцы, как в горле поднимается соленый привкус крови от закушенной губы.

Скрип двери заставил меня замереть.

Он стоял на пороге, заполняя собой проем. Его взгляд, тяжелый и медленный, будто физическая угроза, прошелся по моей сгорбленной фигуре, по белым костяшкам пальцев, впившихся в дерево. В его золотистых глазах не было ни удивления, ни даже злости. Была лишь утомленная, холодная уверенность в том, что сейчас придется применить силу, и легкое раздражение от этой необходимости.

— На колени, кукла.

Его голос был ровным, низким, без угрозы. В нем звучал холодный приказ, от которого кровь стыла в жилах. Он снял с себя толстый кожаный ремень. Шипение кожи, скользящей по шлевкам, было громче любого крика. Неспешно, почти задумчиво, сложил ремень пополам, удерживая его в одной мощной ладони. Этот простой, бытовой жест был страшнее любого оружия. Меня затрясло. Я смотрела на ремень и моя спина и ступни горели фантомной, разрывающей сознание болью. Только не физическая боль. Только не порка…

Я отпрянула от комода, отступая к кровати, задевая бедром острый угол прикроватного столика. Боль, острая и ясная, на миг вернула меня в реальность. Я качала головой, слова рвались наружу, хриплые, полные последней, безумной надежды:

— Вы ведь не такой… Вы же помогали! Спасли! Вы не можете… не делайте этого! — Я цеплялась за тот призрак нормальности, что мелькнул за чаем, за приготовленным ужином, за его грубой, но не жестокой заботой во время моей болезни. Я отчаянно хотела верить, что там, под маской хищника, есть человек.

Он усмехнулся. Коротко, беззвучно. В уголках его глаз не собрались лучики. Это был оскал, лишенный всякой теплоты.

— О, — протянул он, и в его голосе послышался ледяной, насмешливый оттенок. — Тут ты ошибаешься. То, что ты будешь удовлетворять меня ртом, это самое невинное, что между нами будет.

Он сделал шаг вперед. Я отступила еще, пока спина не уперлась в стену. Дальше отступать было некуда.

— Я сейчас трахну тебя в рот. А потом выебу. Мой член будет везде. Я буду брать тебя пока ты мне не надоешь. А потом верну твоему отцу его шлюшку дочь. Ты будешь помнить мой вкус, когда вернешься к своему папочке. И будешь скучать по моему члену. Потому, что такого кайфа ты ни с одним сопливым пацаном, что побывал между твоих ног - не получала.

Его слова были грубыми, грязными, они били по сознанию, как тупые удары, сдирая кожу стыда и достоинства. Но страшнее была их абсолютная, леденящая уверенность.

Это не было спонтанной жестокостью. Это был продуманный, выверенный до мелочей план уничтожения. По кирпичику. Он целенаправленно разрушает меня. Хочет сделать как можно

— Не нужно… пожалуйста! — Мой голос сорвался на высокий, жалобный визг. Я искала любую щель, любую слабину. — У меня есть мужчина! Я люблю его! И я не хочу секса ни с кем, кроме него!

Ложь прозвучала настолько хрупко и прозрачно, что ее, казалось, можно было разбить дуновением. Но я вцепилась в нее, как утопающий.

Тимофей остановился в двух шагах. Его глаза, эти узкие золотистые щели, сверкнули холодным, аналитическим интересом.

— Он уже трахал тебя?

Фраза ударила с такой силой, что я физически отшатнулась, ударившись затылком о стену. Боль пронзила череп, но была ничем по сравнению с жгучим, всепоглощающим стыдом. Он не просто спрашивал.

— Нет… — выдохнула я, чувствуя, как пылают щеки, как по спине бегут ледяные мурашки. — Мы… мы до свадьбы ждем.

Он тихо, хрипло рассмеялся. Звук был похож на скрежет камней.

— Будет ему сюрприз на свадьбу. Грязная шлюшка в образе святой невинности.

В следующее мгновение его рука, двинувшись с нечеловеческой скоростью, впилась мне в запястье. Его пальцы сомкнулись вокруг кисти с такой силой, что я вскрикнула. Коротко, глухо, как затравленное животное. Он рывком притянул меня к себе. Я влетела в него грудью, мое тело сжалось от удара о его каменную твердь. Он наклонился, глубоко, с откровенным животным удовольствием втягивая воздух у моей шеи.

— Пахнешь страхом, — прошептал он прямо в кожу, и его губы едва коснулись меня. — Пахнешь слезами, которые еще не пролила. И глупостью, чистотой. Давно тебя никто не трахал? Думаешь если жених появился и ты ни с кем не трахаешься, он не заметит, что у тебя были другие?

Он толкнул меня. Не сильно, но точно. Я потеряла равновесие и рухнула на колени перед ним. Пол, холодный и жесткий, больно принял коленки. От его слов стало обидно. Я ведь никогда и ни с кем не спала.. Ни единого раза. А он считает меня шлюхой… За что? Я инстинктивно попыталась вскочить, но его ладонь легла мне на макушку. Не давя. Просто лежала. Неподвижная, тяжелая, как плита. Фиксируя на месте.

— Не двигайся.

Мой взгляд упал и застрял на ширинке его джинс. Я видела каждую царапину на пуговке, каждую ниточку на швах. Мое дыхание превратилось в частые, мелкие, птичьи вздохи. В ушах поднялся шум, как в раковине. Я отключилась. Это происходило не со мной. Это было с какой-то другой девушкой, которая стоит на коленях в чужой спальне, а над ней — мужчина, от которого исходит тихое, всепоглощающее зло.

Он расстегнул пуговицу. Щелчок. Молния распахнулась с долгим, шипящим звуком, который, казалось, никогда не кончится. Я зажмурилась, вжимаясь в себя.

— Открой глаза, — его приказ прозвучал спокойно, но в нем была стальная пружина. — Смотри на меня.

Веки поднялись против моей воли. Он вытащил свой член. Он был не просто большим. Огромным, возбужденным, пугающе реальным в полумраке комнаты. Все мои смутные, книжные представления разлетелись в прах перед этой грубой, животной физиологичностью. Перед воплощением силы и унижения. Перед его размером. Он разорвет меня.

— Лижи, — скомандовал он, проводя головкой по моим сжатым, дрожащим губам.

На губах осталось ощущение горячей, бархатистой кожи, солоноватый вкус. Волна тошноты, острая и кислая, подкатила к горлу. Я подавила рвотный спазм, сжавшись и попыталаясь отодвинуться, но его рука, запутавшаяся в моих волосах, сжалась в кулак, жестко зафиксировав голову.

— Тим, пожалуйста… Не надо. Я… Я прошу вас.. Я не хочу..

— Лижи, или я открою твой рот сам,— его голос стал тише, интимнее, и от этого мурашки побежали по спине. Он глух к моей мольбе. Им движет только месть.

Я высунула кончик языка, едва коснувшись. Вкус кожи, соли, чего-то незнакомого, глубоко мужского. Он издал низкий, одобрительный гул, похожий на рычание.

— Вот так. Молодец. А теперь открой рот. Шире, кукла. Отсоси мне.

Его слова были грязью, которой он поливал меня с ног до головы. Каждое слово стирало слой, оставляя под собой голую, дрожащую плоть. Я открыла рот, чувствуя, как трясется подбородок, как сводит скулы. Он направил себя внутрь. Головка уперлась в нёбо, затем скользнула глубже, к горлу. Я задохнулась, глаза застило слезами, которые наконец хлынули, горячие и бессильные, смешиваясь со слюной, стекая по подбородку. Он не давал времени, не было ни секунды на адаптацию. Он начал двигаться, неглубоко, но с неумолимым, механическим ритмом, полностью контролируя глубину, скорость. Всю меня.

— Глубже, — прошептал он, и его рука на моей голове мягко, но неотвратимо надавила, заставляя принять его еще. Но я не умела.

Подавилась. Горло сжалось болезненным спазмом, тело затряслось в кашле, слезы хлынули ручьем. Он вытащил себя, давая отдышаться, но не отпуская волос. Его взгляд сверху был холодным, оценивающим.

— Непривычно? Ты не привыкла сосать такие большие? Ничего. Привыкнешь. Твой будущий муж, возможно, даже спасибо скажет. За тренировку.

Он снова вошел. На этот раз глубже, настойчивее. Я пыталась дышать носом, ловить воздух короткими, жалкими всхлипами между толчками. Я плыла. Отделилась от этого тела, которое делало мерзкие, автоматические движения, которое сглатывало, когда он грубо похлопывал по щеке, которое пыталось не давиться, когда он двигался резче, набирая темп.

Время расползлось, потеряло форму. Я лишь мечтала и желала всей израненой и искромсанной душой, что бы эта пытка кончилась быстрее. Но существовал только этот ритм, этот чужой, обжигающий вкус, давящий на язык, на горло, запах его кожи и пота, и его тихий, хриплый голос, роняющий слова, как камни:

— Да, вот так… Глотай. Принимай...

Он ускорился. Его дыхание стало прерывистым, грубым. Рука в моих волосах сжалась так, что я почувствовала, как болит кожа. Он притянул меня к себе в последнем, глубоком, властном толчке и замер.

Горячая, густая волна заполнила рот, хлынула на язык, в горло. Я попыталась отстраниться, выплюнуть, закашляться, но он держал крепко, не давая ни миллиметра отступления, заставляя принять все.

— Глотай, — прорычал он, и в его голосе впервые прорвалось что-то похожее на неподдельную, животную страсть. — Все. До последней капли.

Я сглотнула. Раз. Другой. Противный, чуждый, вязкий ком прошел по горлу, оставив после себя жжение и нестерпимую горечь. Он продержал меня так еще несколько бесконечных секунд, затем, наконец, отпустил.

Я отпрянула, как от удара током, упав

Он спокойно привел себя в порядок, застегнул джинсы. Смотрел на меня сверху, с высоты своего роста, как на что-то разлитое, сломанное, не подлежащее восстановлению.А затем присел и дернул меня за лодыжку раздвигая мои ноги. Оголяя. Раскрывая перед его пылающим взглядом. От шока я взвизгнула и дернулась но он положил свою ладонь мне между ног и проскользнул пальцем между моих складочек. Внутрь.

— Ты чертовски узкая, кукла. Нам вечером будет ахуенно. Я напомню тебе радости секса. Трахать буду пока голос не сорвешь. А пока приведи себя в порядок, — произнес он без эмоций. — Оставайся тут. Подумай. Осмысли, чья ты теперь.

Он вышел из комнаты. Дверь закрылась. На этот раз я услышала четкий, металлический щелчок поворачивающегося ключа в замке.

Я осталась сидеть на полу. Разрушенная. Выгоревшая до основания. Во рту стоял его вкус. Горький, соленый, чужой. Горло саднило, как после ожога. Все тело было чужим, разбитым, помеченным изнутри. Я не чувствовала ничего, кроме ледяной, абсолютной пустоты в центре груди и оглушительного, монотонного гула в ушах, заглушавшего все остальные звуки.

Он оставил меня здесь. Запер. Как вещь. И он придет еще. Чтобы доломать то, что осталось.

ГЛАВА 8 Побег

Меня трясло.

Холодная дрожь сотрясала тело. По ощущениям, будто кто-то запустил в костях моторчик, который вибрировал, не совпадая с ритмом сердца.

Ладони были липкие и холодные от пота. Мне и самой было ужасно холодно, хотя в комнате было душно от жара, что исходил от труб.

Я куталась в его халат, и ткань, еще утром казавшаяся мягким укрытием, теперь была чуждой, пропитанной его запахом. Запахом насилия, унижения, власти. Каждое прикосновение материи к коже отзывалось воспоминанием. Губы горели. Горло саднило. Внутри всё было вывернуто, перепахано, залито чужой горечью.

Надругался.

Слова крутились в голове тупым, тяжелым вихрем. Он спас чтобы сломать. Он пригрел чтобы обжечь. И он вернётся. Эта мысль билась в висках, как отдельное, живое существо:Он вернётся. И будет хуже. Он обещал.

Почему я не ушла? Почему поверила в хоть каплю человечности? Дура. Наивная, слепая дура, которую так легко обмануть парой кружек чая и молчаливой силой. Отец всегда говорил мнедоверяй только тому, что можешь проверить.А я проверила что? Тепло его рук, когда я замерзала? Грубую заботу во время болезни? Это была не забота. Это была подготовка. Откорм ягнёнка перед закланием.

Я больше всего на свете ненавижу эту тягу в себе. Тягу к чужой доброте. Если посчитать количество раз, что люди предавали меня, то я бы должна была уже вынести чертов урок. Но я как была наивной дурочкой так похоже ей и осталась. Каждый раз я наступаю на одни и те же грабли и все происходят по новой. Меня предают. Вот только в этот раз мне сделали очень больно. Меня разрушили изнутри.

И это было не похоже на все те предательства из прошлого. Нет. Даже когда я узнала о том, что моя лучшая подруга спала с моим отцом и рассказывала ему все мои секреты мне не было так больно как сейчас. Эта рана кровоточила долго, но то, что сделал Борзов не заживет никогда.

Но если я продолжу сидеть тут, то все будет в разы хуже. Он уничтожит меня как личность своим поступком.

Солнце за окном катилось к закату, окрашивая снег в грязно-розовые, пепельные тона. День умирал. А с ним умирала и последняя надежда на то, что что-то изменится. Что он передумает. Что это был лишь порыв гнева.

Я встала. Ноги подкосились, тело заныло. Глухой, разлитой ломотой унижения. Каждое движение напоминало о позе на коленях, о его руке в волосах, о вкусе, въевшемся в язык. Меня повело в сторону, я ухватилась за край комода, который пыталась сдвинуть. Глупая, отчаянная попытка баррикады. Смешно.

Корить себя больше не было смысла. Слезы высохли, оставив после себя лишь соль на щеках и пустоту за глазами. Пустота была лучше. В ней не было страха. В ней была тишина. И в этой тишине родилось решение. Безумное, единственное.

Бежать.

Пока он не вернулся.

Я подошла к окну, распахнула створку. Ледяной воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Внизу нет снега. Все вычищено. Если спрыгну то вероятность того, что сломаю ноги очень большая. Или шею. В халате, босиком… нет, это самоубийство.

Взгляд метнулся к двери. Заперта. Щелчок замка все еще звенел в ушах. Окно… единственный путь вниз.

Я медленно, почти крадучись, подошла к его шкафу. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки кости. Открыла створку. Вещи висели аккуратными рядами. Чёрные, серые, тёмно-синие. Ничего яркого. Ничего лишнего.

Руки сами потянулись к полкам с бельём. И мне было безумно стыдно за то, что я собираюсь сделать но больше вариантов не было. Нашла упаковку с новыми, ещё в целлофане, тёмными боксерами. Рядом лежала стопка термобелья. Серое, плотное, явно ношенное, но чистое. Я взяла один комплект, штаны и лонгслив. Материал был тонким, но на ощупь тёплым.

Померила мысленно и поняла, что оно будет велико, но на мне и его халат болтался. Это было лучше, чем ничего. Лучше, чем шёлк и стринги в конце концов.

Внизу в коробке я нашла носки. Грубые, шерстяные, несколько пар. Взяла самые толстые.

Стыд сжигал лицо, когда я сбрасывала халат и натягивала его боксеры и термобельё. Штаны пришлось подворачивать в несколько раз, лонгслив свисал до середины бедер. Надела две пары носок хоть и понимала, что они промокнут от снега очень быстро, но вариантов не было. Совсем.

Осталось самое сложное. Как спуститься?

Взгляд упал на кровать. На простыню. Грубый, плотный лён. Я подошла, сдернула её одним резким движением. Ткань тяжело опала на пол. У меня не было ножа. Но были зубы.

Вцепилась в край материи, закусила и рванула головой в сторону. Раздался неприятный, сухой звук рвущейся ткани. Ниточка за ниточкой. Простыня поддалась, образовав надрыв. Повторила. Руки тряслись, слюна смешивалась с горьким привкусом, но я не останавливалась. Рвала, пока не получила три длинных, неровных полосы.

Пальцы плохо слушались, узлы выходили кривыми, ненадёжными. Я тянула изо всех сил, проверяя на разрыв. Казалось, порвутся от одного взгляда. Но выбора не было.

Один конец привязала к массивной ножке кровати, намертво,

Последний взгляд на комнату. На комод. На развороченную постель. Здесь меня сломали. Здесь я оставляла часть себя. Навсегда. Но всю себя я тут не оставлю.

Переплела косу наспех, конец завязала обрывком простыни, чтобы не мешала.

Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Солнце уже почти коснулось верхушек сосен, бросая длинные, искажённые тени. Время кончилось.

Я забралась на подоконник, легла животом на холодный пластик, развернулась лицом к комнате. Ноги нащупали стену снаружи. Ледяной ветер продул термобельё насквозь.

Прощай, клетка.

Оттолкнулась.

Ткань впилась в ладони, загорелась огнём трения. Я скользила вниз, прижимаясь ногами к бревенчатой стене, сжимая простыню в безумной хватке. Веревка дергалась, вытягивалась, узлы скрипели, но держали. Воздух свистел в ушах. Внизу быстро приближался снег — не мягкий, а подмерзший, неровный.

Но хлопок окна сверху испугал меня и я разжала пальцы.

Упала сжав зубы чтобы не закричать. Холод обжег кожу, выбил воздух из лёгких. Я лежала, прижавшись к стене, слушая стук собственного сердца. Ни звука из дома. Ни движения.

Встала, отряхиваясь. Ноги дрожали, но держали. Я огляделась. Поляна перед домом, его тёмно-зелёный джип, следы шин. И лес. Сплошная, тёмная стена в двадцати метрах.

Бежать.

Я рванула что есть сил, не оглядываясь. Снег хрустел под ногами, цеплялся за подвороты штанов. Холодный воздух резал лёгкие, как лезвия. Я бежала, спотыкаясь о кочки, проваливаясь в невидимые ямы под снегом. Ветви хлестали по лицу, цеплялись за волосы.

Лес принимал меня в свои объятия. Холодные, безжалостные, безмолвные. С каждым шагом дом Тимофея растворялся в сумерках, превращаясь в тёмный силуэт, а потом и вовсе исчезая за стволами сосен.

Я бежала. Не зная куда. Не зная зачем. Только прочь. От него. От его рук. От его голоса. От вкуса, что всё ещё стоял во рту.

Сзади, откуда я бежала, в тишине чётко и ясно раздался звук хлопнувшей двери.

И я рванула дальше. Темнота сгущалась быстро. Синие тени стали чёрными. Между деревьями уже ничего не было видно, кроме силуэтов и проблесков снега под редким светом звёзд, пробивающихся сквозь облака.

Я остановилась, упершись руками в колени, давясь ледяным воздухом. Дрожь стала такой сильной, что зубы выбивали дробь. Руки и ноги потеряли чувствительность. Бельё промокло от снега и теперь смертельно холодило тело.

ГЛАВА 9 Страх

Я стояла, прислонившись к дереву, и мир сузился до простых, животных ощущений.

Изо рта вырывался клубящийся пар, короткими, прерывистыми порывами. Я понятия не имела куда бегу и сколько еще так смогу. Но чувствовала как на улице становится все холоднее. Боль в мышцах ног, в коленях. Губы потрескались и противно пощипывали.

Я выбилась из сил. Не просто устала, а была пустой оболочкой, в которой гулял ледяной ветер и стучал одинокий страх. Как быть в ситуации в которую сама себя загнала я уже не знала, но предполагала, что останавливаться нельзя.

Я потерла плечи одеревеневшими от холода пальцами и огляделась. Куда не посмотри, а везде тьма и деревья ни тропинки, ни шелеста веток, ни скрипа снега под лапами зверьков, ни отдаленного гула машин. Ничего. Как будто мир за пределами этих деревьев перестал существовать. Я надеялась выйти к дороге, услышать шум двигателя, увидеть свет фар. Надеялась, что цивилизация где-то рядом, просто за поворотом. Но эта тишина была беспощадной. Она говорила: ты одна. Совершенно.

Заблудилась. Мысль была не панической, а констатирующей. Сухой, как этот морозный воздух. Я свернула, чтобы идти параллельно дороге, ориентируясь на смутную память о дорожке, что была у дома Борзова, но похоже, что лес обманул. Он закрутил, запутал, подменил ориентиры. Ведь тут хозяин не человек, а оборотень. Который знает что я от него ушла.

Теперь я не понимала, где север, где юг, где та самая черная лента асфальта, что могла быть спасением. Единственное казалось бы верное решение опять ставит мою жизнь под угрозу.

Оттолкнулась от дерева плечом, почувствовав, как кора цепляется за ткань. Сделала шаг. Еще. Носки уже превратились в ледяные валенки, на них очень быстро налипли комья снега превращая их в тяжелые и негнущиеся орудия пыток. Каждый шаг отдавался ломотой в голени. Пока бежала провалилась ногой в ямку и подвернула ногу и сейчас каждый шаг отдавался болью.

Если и выберусь… нет, когда выберусь… я точно слягу. Температура, воспаление легких, что угодно. Тело, и так ослабленное горячкой и стрессом, не выдержит этого. Но сейчас это казалось меньшей из бед. Главное уйти как можно дальше. Уйти от него.

И тогда тишину разрезал звук.

Долгий, пронзительный, леденящий душу вой. Не собачий. Не лай, а именно вой. Тоскливый, голодный, налитый первобытной дикостью. Меня пробрало так сильно, что казалось я просто отключусь от страха. Вой висел в воздухе, рождаясь будто из самой темноты между стволами.

Кровь застыла в жилах. Я замерла, вжавшись в дерево. Волки. Боже, я даже не подумала о них. В панике, в слепом порыве бежать, я забыла о самых очевидных хозяевах этого леса.

Глаза, расширенные от ужаса, метались по темноте. Откуда? Где он? Куда идти, чтобы не наткнуться? Разум, затуманенный холодом и истощением, выдавал лишь белые шумы паники. Все внутри меня вопило, что нужно скорее бежать, слепая паника поглощала.

Я осталась стоять на месте потому что внутри меня был ужасный диссонанс. Если я побегу я создам Шум И привлеку к себе внимание. Но если я буду стоять я останусь легкой добычей.Мозг плавился от невозможности решить как же мне быть. Сердце грохотало отбивая а ребра барабанную дробь.

Я заметалась оглядываясь вокруг себя, в попытке выглядеть среди пространства хоть какой-то просвет. Хоть какой-то намёк на то что этот лес закончится. Слюна ворту превратилась в вязкую смолу вставая комом не давая мне сглотнуть .

Я попыталась успокоиться упёрлась руками в колени и делала так как меня когда-то учили вдох и медленный выдох. Постепенно дыхание приходило в норму, шум крови в ушах утихал давая мне расслышать окружающий меня мир лучше. Воя больше не было слышно и это давало хоть какой-то призрачный намёк на то что зверей диких рядом нет.

Стоять смысла не было и я пошла, куда глядели глаза,прекрасно осознавая что истерика мне не поможет и что свой выбор я сделала еще тогда, когда прыгнула в машину в

Все могло закончится на той аварии, но я жива до сих пор. Правильно ли я поступила когда убежала от Виктора? Эта мысль крутилась несколько минут в моей голове но не находила отклика в сердце. Если бы я осталась то Борзов бы не спас меня и не… Не принудил к оральному сексу. Но останься я там и это мог сделать Виктор. Я шла поглощенная в свои мысли не долго когда увидела просвет. Узкую полосу чуть менее черного пространства между двумя исполинскими соснами.

Я рванула туда, спотыкаясь, падая на колени, снова поднимаясь. Надежда, острая и истеричная, зажглась в груди. И почти добежав я застыла.

Он стоял там. На краю леса, в просвете залитым бледным, призрачным светом луны, только что пробившейся сквозь тучи. Волк. Огромный. Шерсть цвета инея и пепла сливалась со снегом, делая его почти невидимым, если бы не глаза.

Два угля, холодных, не моргающих, пристально устремленных на меня.

Он не рычал. Не показывал зубов. Просто стоял. И смотрел. И этого было достаточно.

Меня затрясло. Не мелкой дрожью холода. Глубокой, внутренней вибрацией чистого, животного страха. Этот страх был древнее и честнее того, что я испытывала к Тимофею. Там была ненависть, унижение, гнев. Здесь — простое, чистое понимание.

Мне конец.

Я отступила на шаг. Зубы отбивали друг о друга похоронный марш. Шуршание моих шагов по снегу было невыносимо громким. Волк медленно, плавно сделал шаг вперед. Его лапа бесшумно утонула в снегу. Еще шаг. Расстояние между нами таяло с неумолимой, хищной грацией.

Я отступила еще, спиной наткнулась на что-то твердое. Не дерево. Слишком теплое. Слишком... живое.

Мощная, железная рука обвила мою талию, прижала с такой силой, что воздух вырвался из легких со стоном. Я вжалась в нечеловечески горячее, твердое тело. И запах. Запах, от которого сжался желудок. Снег, хвоя, кожа и под ней. Темная, дикая сладость зверя. Его запах.

Губы почти коснулись моего уха. Дыхание было ровным, спокойным, будто он не пробежал километры по лесу, а вышел на прогулку.

— Выбирай, — прозвучал его голос. Низкий, глухой, без единой нотки напряжения. — Или он тебя загрызет. Или ты вернешься со мной в дом. И позволишь взять тебя добровольно. По согласию.

Я смотрела на волка. На его холодные, немигающие глаза. В них не было злобы. Только голод и расчетливость хищника, оценивающего дистанцию. Он чувствовал присутствие Тимофея. Чуял в нем что-то опасное. И ждал. Ждал слабины. Ждал, когда добыча останется одна.

Добровольно. По согласию.

Слова были такими же ледяными, как этот воздух. Какая добровольность может быть в петле? Какое согласие под давлением? И вообще на какой черт ему мое согласие на секс если он может взять меня силой, как сделал это утром? Я не понимала его. Не понимала ничего, кроме одного. Я хочу жить.

Я заставила свои губы шевельнуться. Голос вышел тихим, хриплым, но на удивление ровным.

— Ты… отпустишь меня после этого?

Пауза. Его рука на моей талии чуть сжалась. Не больно. Словно проверяя, реальна ли я.

— Да. Но не сейчас.

— А потом? Целой и невредимой… — Я не договорила. Сама мысль звучала абсурдно.

Он прислонил подбородок к моей макушке и втянул воздух. Звучно. Медленно.

— Отпущу. Даже отцу увезу. Отдам в руки лично.

Дорогие мои девочки! Сегодня глава маленькая, не успеваю написать побольше но на выходных будут большие полноценные главы:) Огромное спасибо вам за ваши комментарии! Мне очень приятно их читать)

ГЛАВА 10 Тим

В камине догорали последние угли, подсвечивая слабыми, усталыми всполохами. Их свет танцевал на бревенчатых стенах, выхватывая из мрака фрагменты комнаты.

Тимофей сидел неподвижно, уставившись в этот угасающий очаг. Но видел он не угли.

Он видел ее глаза. Широко распахнутые, залитые слезами, в которых плавился ужас и оглушительная пустота, которая наступила после. Видел свои руки на ее голове. Слышал приглушенные, давящиеся звуки, которые она пыталась подавить.

Насилие.

Слово, тяжелое и черное, как кусок угля, упало в тишину его сознания. Он не просто взял. Он принудил. Сломал. Осквернил. Она не хотела. Она молила, боролась, пыталась отстраниться.

Физически, и всем своим нутром, каждой дрожащей клеточкой.

Блять…

Голос сорвался с его губ хриплым, нечеловеческим стоном. Он провел огромными ладонями по лицу, надавил на веки так, что в глазах взорвались кровавые звезды. Боль была желанной. Реальной. Наказанием за ту, другую, не физическую боль, что пульсировала где-то под ребрами.

Он ведь мог просто вышвырнуть ее к чертям. Распахнуть дверь и столкнуть в объятья метели. Ее судьба стала бы игрой случая, лотереей стихии. Выживет — молодец, крепкая. Не выживет… Что ж. Станислав Герц получил бы труп дочери и годы траура.

Черного, ледяного, как этот лес. Идеальная месть. Честная.

Но нет. Его зверь. Мохнатая тварь, дремавшая в глубине его души, встал на дыбы при одной этой мысли.

Невыносимый, глухой рык прорезал внутренности, протестуя не против жестокости, а против потери. Против того, чтобы отпустить ее. Этот запах. Этот хрупкий, ломающийся взгляд. Это тепло, которое он чувствовал, даже когда ее тело леденело от страха.

Тима, беги!

Голос матери вспыхнул в памяти внезапно и ярко, как язычок пламени из погасающего очага. Нежный, певучий, и в тот последний миг столь пронзительно-отчаянный. Он стоял в дыму, маленький, и смотрел, как слезы стекают по ее запачканным щекам, оставляя белые дорожки. Он думал, это от дыма. Он еще не знал, что слезы могут быть от чего-то другого.

— Мам, а Лев со мной побежит? — спросил он тогда, кашляя, хватая ее за рубаху.

Ее пальцы, холодные, как лед, даже сквозь жар горящего дома, вцепились в его плечи.

— Да, он уже убежал. Тебе нужно найти его… он ведь маленький совсем, хорошо? Только тихонько. Не кричи.

— А вы?

— А мы вас найдем позже…

Ложь. Самая страшная ложь на свете. Сказанная с любовью. Его нашли через двое суток. Одинокого, оборванного, бродившего по лесу и шепчущего имя брата. Не кричащего. Боялся, чтозлые людиуслышат. Льва нашли в доме. Первая пуля была ему. Красный песок, редкая мерзость в патронах наемников. Она выжигала кровь и он умер моментально. Даже понять не успел.

Родителей на пороге. Они прикрыли собой проход, чтобы дать ему время.

Клык за клык.

Этот принцип выжгли в его душе вместе с пеплом родного дома.

Служба на стороне закона и порядка. Туда принимали с маленького возраста детей и подростков оставшихся без семьи. Без родных.

Тех, кто желал обезопасить людей и оборотней. Искалеченных душой. И Тим свой выбор сделал. Он жил с карателями, учился в одной школе с Гасом и сгорал в желании отомстить. Сила его росла. Настоящая, первобытная. И он знал, что ею можно платить по счетам.

Он выяснил после того как его вторую семью уничтожили, что Станислав Герц, судья, был архитектором той «зачистки». А Игнат Громов ему помогал. Мрази. Они даже детей не жалели. Тим помнил похороны родных родителей и брата. Помнил как нес гроб Гаса и как чуть умом не поехал пока копал под этих ублюдков. И как его нахуй сослали в тайгу чтобы дел не наворотил. А потом Гас объявился и в груди у Борзова немного заросла эта мерзкая дыра. И мразь Игнат сдох в страшных муках.

И вот теперь дочь Герца. Соня. Хрупкая веточка, сломанная бурей, которую закрутил он сам.

Как? Как его ярость, чистый, белый, обжигающий гнев, превратился в это? В желание не разорвать, не сломать кости, а… прижать. Ощутить под собой эту хрупкость.

Услышать не предсмертный хрип, а совсем другие звуки. Пометить не кровью, а… собой. Боги явно послали Тима в этот мир, чтобы поиздеваться над его нервами. Иначе какого хера его рвет на части из за дочери человека что его семью уничтожил?!

— Блять! Сука!

Он вскочил с кресла так резко, что оно отъехало с глухим стуком. Его тело, огромное и напряженное, будто выстрелило из темноты. Он вылетел на крыльцо, и ледяной воздух ударил в лицо, как пощечина. Ладони впились в деревянные перила. Не просто ухватились. Вжались. Мышцы спины и плеч взбугрились под тонкой тканью свитера.

Раздался сухой, болезненный треск. Древесина, промерзшая и прочная, поддалась.

Застонала. Под его пальцами балка деформировалась, выпустив наружу щепки и горький запах смолы.

Она рушилась. Как рушилось все внутри. Два существа в одной шкуре рвали его на части.

Человек. Осколок того мальчика, который видел смерть, — кричал от отвращения к самому себе и к ней. Насильник. Он стал тем, кого ненавидел.

А зверь… Зверь урчал глухое, довольное урчание. Потому что добыча была здесь. Потому что ее запах. Весна, как он сам мысленно назвал его, — все еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом снега и сосен. Она пахла жизнью, которой его лишили.

И зверь хотел эту жизнь поглотить. Присвоить. Запереть в своем логове и никогда не выпускать.

Зачем она ему? Ради чего этот внутренний шторм? Убить было гуманнее. Чище. Для мести эффективнее. Но при мысли о том, чтобы увидеть ее бездыханное тело в сугробе, внутри все сжималось в ледяной, болезненный ком. А при мысли о том, чтобы снова провести рукой по ее шее, ощутить под пальцами учащенный пульс… Жар растекался по жилам, туманя разум.

Он стоял, сжимая обломки перил, грудная клетка тяжело вздымалась.

Тимофей закрыл глаза. Он проиграл. Проиграл сам себе. Своей же, извращенной, животной природе. Ненависть к Герцу теперь имела новое, уродливое лицо. Лицо обладания его дочерью. Это все её запах и глаза эти блядские. В душу смотрящие.

Он услышал звук. Глухой, мягкий шлепок где-то за углом дома. Потом раздался тихий, почти неслышный стон.

Сердце, бешено стучащее секунду назад, замерло на один удар. Он знал. Он видел, краем глаза, как тень метнулась из окна второго этажа, как неуклюжее, закутанное в его же белье существо шлепнулось в сугроб, замерло, а потом сорвалось с места и, пошатываясь, побежало в сторону леса. Он стоял на крыльце и смотрел.

И думал о том, что это видимо судьба. Ночью минус тридцать. Волки голодные. Концерт окончен. Стихия свершит месть за него. Она и так должна была погибнуть в той аварии.

Он даже развернулся, чтобы зайти в дом, похоронить себя в тишине и дыме. Но дверь, подхваченная порывом ветра, с грохотом захлопнулась прямо перед его лицом. Защелка щелкнула с издевательской четкостью.

Тимофей замер. Стоял, глядя на массивную дубовую панель, которая теперь отделяла его от тепла, от виски в баре, от попытки забыться. А за спиной, в лесу, в этой всепоглощающей, враждебной темноте, была она. Его дикая, необъяснимая помеха. Его проблема. Его… добыча.

Зверь внутри взревел. Не в ярости. В нетерпении. Он рвался в лес. Рвался по следу.

Чуял ее страх, ее беспомощность, этот сладкий, дразнящий запах «весны», который теперь был отмечен и его собственным.

Тимофей выдохнул. Длинно, медленно. Пар от дыхания вырвался облаком и растворился в ночи. В этом выдохе сдалось все: логика, ярость, остатки человеческого сопротивления.

Борзов спустился с крыльца. Не спеша. Босиком по снегу, но холод не доходил до сознания. Его шаги были бесшумными, хищными. Он обошел дом и остановился у того места, где она упала. В снегу вмятина. От нее, петляя и спотыкаясь, уходила цепочка следов. Мелких, неглубоких. Следы того, кто бежит, не разбирая дороги, движимый одним инстинктом.

Страхом.

Тимофей поднял взгляд. Лес стоял перед ним черной, безмолвной стеной. Глаза его, адаптируясь к темноте, уже улавливали не просто черноту, а оттенки: синеву снега, чернильную густоту стволов, сероватые пятна просветов. И там, в глубине, едва заметное движение. Светлое пятно на темном фоне, мелькающее между деревьями.

Он тронулся с места. Не бегом. Нет. Он шел той же спокойной, размашистой походкой, что и всегда. Но каждый его шаг покрывал двойное расстояние по сравнению с ее жалкими, паническими прыжками. Он был гармонией силы и тишины, растворяющийся в ночи. Охотник. И его зверь, наконец получивший то, чего хотел, мурлыкал внутри темным, удовлетворенным гулом.

Он шел за ней. Чтобы вернуть. Не чтобы наказать. Он шел, потому что не мог иначе.

Потому что ее побег был частью его новой, чудовищной реальности. И где-то в глубине, под грудой ярости, стыда и животного влечения, копошилось крошечное, почти неуловимое семя чего-то другого. Любопытства? Вызова? Признания в том, что эта «кукла», дочь его врага, только что, на коленях и в слезах, выиграла у него первый раунд, выторговав себе каплю милосердия в аду.

Он шел, и лес принимал его, как своего. А впереди, все дальше и

***

Он стоял прижимая к себе её хрупкое тело, а внутри все снова рвалось на части. Как разорванный мешок, из которого сыплется разное, несовместимое содержимое. Острые осколки ярости, тяжелые камни стыда, липкие клубки животного желания и тонкие, холодные нити чего-то, что смахивало на... жалость? Нет, не то. На осознание ее абсолютной, беззащитной глупости.

Идиотка.

Отчаянная, малолетняя дура. Стояла, запрокинув голову, и смотрела ему прямо в глаза.

Не в сторону волка, чьи серые огни еще тлели, а в его, Тимофея, лицо. Будто видела не человека, а зверя, что выл внутри него. И в этом была своя, извращенная правота. В этом лесу он и был опаснее любого хищника. Он бы, не оборачиваясь, позвонки той голодной твари переломал если шагнула в ее сторону. Но это знание не делало ее взгляд менее невыносимым.

Она замерзла. Буквально. Стояла и молчала, а губы у нее посинели, и мелкая, непрекращающаяся дрожь ходила по телу, заставляя трястись даже ресницы. Она решала. В ее затуманенном холодом и страхом мозгу шла своя, жалкая борьба: что лучше? Отдать тело ему или отдать его на растерзание зверю? Позор или смерть?

Она опустила голову, сжалась вся, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. И запах от нее пошел другой. Перебивая весенний, цветочный шлейф, в нос ударила густая, терпкая горечь абсолютного отчаяния. И тихий, сдавленный всхлип.

— Ты отпустишь меня потом?

Голос был таким тонким, таким разбитым, что слова казались не звуком, а ледяной пылью на губах. И он знал. Знал же, черт побери, что нет. Что обманывает. Что «отвезу отцу» — лишь жестокая усмешка судьбы, последний акт мести. Но сказать «нет» сейчас, глядя в эти глаза, он не смог. Не смог вынести, чтобы в них окончательно погас последний огонек. Ему нужно было, чтобы он тлел. Чтобы было на что смотреть, когда он…

Он промолчал. Просто развернулся и пошел к дому, зная, что она поплетется следом.

Так и вышло.

Когда они пришли, вернее, когда он принес ее, потому что последние метры она просто шла, спотыкаясь, а потом ее ноги подкосились.

Он отправил её наверх. Она послушно побрела в спальню. Он же спустился и занялся баней.

Это была не просто пристройка, а отдельный сруб. Он растопил печь и замочил веники, натаскал воды. Это хоть немного остудило пламя в голове. Жар разгорался быстро, пожирая сухие поленья. Когда пар уже начинал виться над черными камнями, он вернулся в дом и поднялся в спальню.

Она сидела на краю кровати в его термобелье, которое теперь было мокрым от снега и облепившим тело. Сняла только носки. Комья грязного снега лежали на полу. Сидела, сгорбившись, и смотрела куда-то в пространство перед своими босыми, синеватыми ногами. В глаза ему не смотрела.

— Пошли, — сказал он просто.

Она вздрогнула, но поднялась. Покорная. Словно все силы, вся воля ушли на тот побег, на тот выбор в лесу. Теперь внутри была только пустота и лед.

В бане пахло хвойным жаром, деревом и дымом. Воздух был густым, обжигающим.

Она замерла на пороге, ослепленная светом единственной лампы и волной тепла.

— Ты в бане-то хоть раз была? — спросил он, скидывая с себя свитер. Голос прозвучал хрипло, но без той звериной угрозы, что была раньше.

Она медленно покачала головой, не глядя на него.

— Раздевайся.

Она вскинула на него взгляд. Полный такого чистого, животного ужаса, что у него внутри что-то дрогнуло и налилось свинцом. Она отступила на шаг, снова замотала головой. Хлипкая, наспех заплетенная в лесу коса окончательно распалась, и волосы, темные и влажные, рассыпались по плечам.

— Раздевайся и иди грейся, — повторил он, уже с легким, привычным раздражением.

Он наклонился, проверяя температуру воды в деревянной кадке.

— М-можно я так? — ее голос был едва слышен сквозь шум крови в его ушах и потрескивание поленьев.

— Нет.

Одно слово. Окончательное. Он выпрямился и посмотрел на нее. Она стояла, прижав руки к груди, будто его термобелье было последней крепостью. Мокрая ткань липла к телу, обрисовывая хрупкие плечи, тонкую талию, изгиб бедер. Она дрожала. От холода, от страха, от всего.

Он шагнул к ней. Девочка зажмурилась, вжалась в стену. Но он не стал тянуться. Просто остановился в двух шагах.

— Сама снимешь, или помочь? — спросил он ровно. Вопрос не содержал угрозы. Это был просто выбор. Как там, в лесу.

Она открыла глаза. Ее пальцы, синие от холода, с трудом разжались. Соня потянула за низ мокрого лонгслива, сдирая его с себя. Движения были неуклюжими, медленными. Ткань сопротивлялась, цепляясь. Потом она сбросила его на пол. Плечи, ключицы, маленькая, упругая грудь с потемневшими от холода сосками все обнажилось перед его взглядом. Она не пыталась прикрыться. Просто стояла, глядя в пол, и дрожала теперь еще сильнее.

Штаны снять оказалось сложнее. Они прилипли к ногам. Она едва не упала, пытаясь стащить их. Он видел, как напряглись мышцы ее ног, как побелели костяшки пальцев.

Внутри что-то сжалось. Не желание, а что-то другое. Досада? Раздражение на эту беспомощность?

— Давай, — буркнул он и, не дожидаясь, наклонился, схватил мокрый край термобелья у ее щиколоток и резко дернул вниз. Ткань со скрипом соскользнула, обнажив длинные, стройные ноги, посиневшую кожу бедер. И его боксеры на ней. Она так отчаянно пахла стыдом. Что он решил что промолчит. Но черт. Она напялила его трусы. Сказать что Борзов ахуел, значит промолчать . Подцепил их и тоже стянул. Обнажая.

Выпрямился. Она стояла перед ним совершенно голая, ноги скрестила, грудь ладонями прикрыла. Дрожь била ее, как в лихорадке. Соня была прекрасна. Хрупкой, нежной, незащищенной красотой, от которой перехватывало дыхание. Его зверь заурчал глубоко внутри, довольный зрелищем.

Человек в нем смотрел и чувствовал только тяжесть.

— В кадку. Быстро.

Она покорно шагнула, погрузилась в большую деревянную кадку с теплой водой. Она аж простонала от контраста температур. Ледяное тело встретилось с почти горячей водой. Съежилась, пытаясь погрузиться по шею, спрятаться. Вода была мутной от сошедшей с нее грязи и снега.

Тимофей отвернулся. Подошел к печи, плеснул на раскаленные камни ковшом воды. Шипение было оглушительным. Влажный, обжигающий пар волной накатил в маленькое помещение, скрыв ее на мгновение за белой пеленой.

Он разделся сам, быстро, без стеснения. Его тело, мощное, исчерченное татуировками и старыми шрамами, было полной противоположностью ее хрупкости. Он накинул на плечи простыню и обмотал

Пар рассеялся. Она сидела в воде, поджав ноги, обхватив колени руками. Лицо было скрыто влажными волосами, но он видел, как по ее красным искусанным морозом щекам, наконец, потекли слезы. Бесшумные. Она даже не всхлипывала. Просто плакала, уткнувшись лицом в колени, а тело ее время от времени содрогалось от остаточной дрожи и рыданий, которые она не в силах была сдержать.

Он сидел и смотрел. На эту картину горя и унижения, которую создал своими руками.

Жар бани обволакивал его, но внутри оставался холодный, твердый ком. Он добился своего. Она здесь. Покорная. Раздетая. В его власти. Но победа отдавала пеплом. И где-то в глубине, под грудой гнева и животного влечения, шевелилось смутное, неприятное понимание: сломив ее, он сломал что-то и в себе. Окончательно стер ту грань, за которой месть перестает быть правосудием и становится просто грязью. Герц причинил ему боль и он хотел, жаждал дать ему равноценную боль в ответ. Боль за родного человека. Когда тебе сука так больно что орать хочется и кожу себя содрать в попытке добраться до сердца и вытащить и вышвырнуть. Но сделать ничего не можешь. Потому что болит внутри. Рвет на части до безумия и ослепительных бликов там. За зрачками.

Он молча налил еще воды на камни. Пар снова взвился, скрывая ее, скрывая его, растворяя в белом, обжигающем тумане этот невыносимый взгляд ее мокрых, темных глаз, который, он знал, будет преследовать его даже здесь, в этой адской жаре.

Пар сгущался, превращая баню в белое, душное подземелье. Тим взял из деревянного таза веник и встряхнул его над камнями. Воздух с шипящим воплем рванулся вверх, ударив волной обжигающей влаги.

— Ложись, — его голос прозвучал приглушенно, сквозь гул в ушах и шум крови.

Она не двигалась, сидя в кадке, как затравленный зверек. Он вздохнул, раздраженно, и шагнул к ней. Руки, привыкшие ломать и подчинять, обхватили ее под мышки и вытащили из воды. Она вскрикнула. Коротко. Испуганно. И попыталась вырваться, но ее силы были ничтожны. Он перекинул ее через плечо, ощутив всей кожей спины прикосновение ее мокрого, горячего тела, и усадил на широкую дубовую лавку, покрытую простыней.

— На живот.

Она замерла, глядя на него снизу вверх. Глаза, огромные в полумраке, блестели не от пара, а от слез. Щеки горели алым румянцем. Руки инстинктивно прикрывали грудь, ноги были сжаты вместе. Вся она была одним сплошным, дрожащим комком напряжения.

— Я сказал, на живот, — повторил он, и в голосе зазвучала привычная сталь.

Она медленно, будто через боль, перевернулась. Спина тонкая. С выступающими позвонками, гладкая, загорелая. Ягодицы, уже порозовевшие от жара и, как он с отстраненным удивлением отметил, весьма красивые. Вид этой хрупкой, беззащитной плоти, вызвал внизу живота такой резкий, болезненный спазм желания, что он стиснул зубы. Полотенце на его бедрах безнадежно выдавало его состояние.

Он наклонился, занеся веник наполненный паром. Но прежде чем опустить его, другой ладонью, широкой и шершавой, он накрыл ее голову, аккуратно прижал лицо к влажной простыне.

— Не открывай, — бросил он. — Пар глаза обожжет.

Под его ладонью она замерла, затаив дыхание. Он взбил пар. Облако горячей, влажной пытки накрыло ее спину, ягодицы, ноги. Она вздрогнула всем телом, мышцы на спине заиграли под кожей, но звука не издала. Только тихий, подавленный стон вырвался у нее из-под его ладони.

Он парил ее методично, жестоко, как самого себя когда-то парил после долгих переходов по зимней тайге. Веник хлестал по коже, оставляя красные полосы, сгоняя грязь, стресс, остатки холода. Он лил на нее теплую воду из ковша, смывая пот, и снова взбивал пар. Она лежала неподвижно, только мелкая дрожь выдавала, что она не камень. Ее кожа под его руками была обжигающе горячей, живой, и каждое прикосновение веника отзывалось в нем глухим, животным эхом.

И тогда, сквозь шум пара и собственное тяжелое дыхание, он услышал ее голос. Тонкий, как паутина, запутавшийся в складках простыни и его ладони.

— Это будет… сегодня?

Дыхание щекотало его ладонь. Слова были такими тихими, что он едва разобрал. Но смысл вонзился, как шило.

Он замер, веник застыл в воздухе. Голос его, когда он заговорил, прозвучал странно хрипло и глухо даже для него самого.

— А что, уже не терпится?

Она не ответила. Только под его ладонью он почувствовал, как напряглись мышцы ее щек. Он убрал руку с ее головы. Она не подняла лица, уткнулась лбом в лавку. Мокрые волосы раскинулись темным веером.

Он видел, как сжались ее плечи. Как пальцы вцепились в край простыни. Стоял над ней, и его собственное тело было одной сплошной раной от желания. Вид ее алой, отшлепанной кожи, капли воды, скатывающиеся по впадине поясницы к запретному, гладкому изгибу, сводили с ума. Он представлял, как ставит ее на колени, как прогибает, как входит в эту глубину. Желание было острым, физическим, до тошноты. Отчаянно не понимал почему его так ведет от нее.

Но от нее не пахло возбуждением. Только страхом, мылом, горячим деревом и ее собственным, цветочным ароматом, который теперь казался ему самым сильным афродизиаком в мире.

И это бесило.

Бесило до скрежета клыков. Он хотел не просто взять. Он хотел, чтобы она хотела.

Чтобы дрожала не от ужаса, а от нетерпения. Чтобы сама просила. А она… она его боялась. И это опять будет насилие. Чистое, неприкрытое. И осознание этого обжигало сильнее пара.

— Я просто… — ее голос снова сорвался, едва слышный. — Просто попросить хотела…

Он увидел, как она закусила губу. Как сломались брови, сдвинувшись в мучительной гримасе стыда и злости. На самой себя? На него?

— Чего хотела попросить? — его собственный голос прорвался наружу рычанием, грубым и неожиданно громким. Он сам не понял, откуда в нем столько злобы. — Лепестков роз и шампанского?

Она вздрогнула, как от удара. Помолчала, глотая воздух.

— Н-нет… Вы не могли бы быть… аккуратнее? Когда… ну…

— С чего мне быть с тобой аккуратным? — перебил он, и каждое слово было как плевок. — Трахать буду как мне нравится.

Она сжалась еще сильнее. И тогда, в полный голос, но все так же тихо, словно признаваясь в страшном грехе, она выдохнула:

— Просто у меня это… первый раз.

Первый раз.

Слова повисли в парилке, а Тима будто вышвырнуло прямиком в сугроб. Жар сменился ледяным ожогом осознания. Воздух

— Первый? — он тупо переспросил, мозг отказывался обрабатывать.

— Да…

— Тебе двадцать лет, — он говорил медленно, вытаскивая слова, как занозы. — И хочешь сказать, тебя никто не трахал?

Она вздрогнула всем телом, будто он ударил ее по открытой ране.

— Нет. Я ни с кем… никогда.

— А пальцами? Или ртом? — спросил он, и его собственное дыхание сбилось. Взгляд, против его воли, упал на ту гладкую, влажную впадину между ее бедер, скрытую теперь от его глаз, но всплывшую в памяти. Никто. Никто не прикасался. Не пробовал.

— Нет… — она сбилась, запуталась. — Только вы… туда…

Она не договорила. Ему и не нужно было. Он все понял. Внезапно, с полной, ослепляющей ясностью. Его насилие в спальне было не просто осквернением. Оно было первопроходчеством. Он был первым, кто вошел в ее рот. И теперь желал быть первым, кто войдет… туда.

Желание внутри него не утихло. Оно стало другим. Острее. Темнее. Ответственнее. Проклятие.

Он выдохнул. Долго. Пар вышел из его легких белым облаком.

— Я буду аккуратен, — сказал он. Голос был чужим.

Он больше не парил ее. Просто плеснул на нее теплой водой из ковша, смывая остатки мыла и пота. Потом накинул на нее большую простыню.

— Иди, отдохни.

Она молча поднялась, не глядя на него, закуталась в ткань и, пошатываясь, вышла в предбанник, оставив его одного в клубящемся, горячем мареве.

Тимофей остался стоять среди пара. Его возбуждение никуда не делось, оно было тяжелым, налитым свинцом узлом внизу живота. Но теперь к нему примешивалось что-то еще. Что-то тяжелее и неприятнее простого желания. Он смотрел на пустую лавку, где только что лежало ее тело, и впервые за долгие годы чувствовал не ярость, не жажду мести, а смутную, невыносимую тяжесть. Тяжесть того, что он собирался сделать. И осознание, что «аккуратно» — это всего лишь слово. И оно не отменит главного. Он все равно возьмет то, что ему не принадлежит. И будет первым. Но не сейчас.

Он вышел следом. Они мылись в тишине, каждый в своем водовороте мыслей, отделенные друг от друга всего парой метров и целой пропастью намерений и страхов.

Воздух был густым от несказанного. И эта тишина была громче любого крика.

Он вышел из бани первым, ощутив, как ледяная игла воздуха впивается в раскаленную кожу. Пар от него валил клубами, смешиваясь с морозной дымкой. Затем, не оборачиваясь, он шагнул назад, в теплый сумрак предбанника, где она сидела на лавке, закутанная в простыню до самых глаз.

Он даже не спросил. Просто наклонился, поддел ее легкое тело под колени и спину, и взметнул на плечо, куда осторожнее чем раньше. Она вскрикнула — негромко, удивленно-испуганно:

— Что вы делаете?!

— Ты ноги застудишь, — отрезал он глухо, удерживая ее за ноги, которые действительно опять были ледяными.

Она притихла, замерла, будто поняв бесполезность сопротивления. Ее влажные пряди щекотали его поясницу.

Он вынес ее на улицу. Резкий, чистый холод обжег легкие, прояснил мысли, затуманенные жаром и ее тихим признанием. Подошвы босых ног шипели на снегу, но он даже не поморщился. И замер.

На его территории, посреди заснеженной поляны перед домом, стоял чужой, агрессивного вида синий джип, колеса тонули в сугробе. Облокотившись на капот, курил мужчина. Высокий, поджарый. Куртка расстегнута, несмотря на мороз. Короткие, слегка вьющиеся темные волосы, острые скулы, усмешка на губах, не достигающая холодных, желтых глаз. Кинг.

— Привет, Тим, — голос у него был глуховатый, сиплый от мороза и, возможно, чего-то еще. — А я-то думал, ты меня игноришь просто так. Ан нет. Ты с девочкой в берлогу забился и всласть трахаешься, пока мы, грешные, по лесам упахиваемся как черти.

Тим почувствовал, как тело на его плече напряглось до дрожи. Он не поставил Соню на ноги. Прижал ее к себе еще крепче, одной рукой удерживая талию, другой — как щитом, прикрывая ее укутанную в влажную простыню попку от взгляда пришельца.

— Кинг, тебя не звали, — произнес Борзов ровно, но в голосе зазвучала сталь. — Ты прекрасно знаешь, я сейчас прикреплен к арбитру. Отчет ждешь? Получишь. Не здесь.

— Бля, ну я вижу, как ты прикреплен к арбитру, — Кинг усмехнулся, выдохнув струйку дыма в морозный воздух. Сделал театральную паузу, его глаза, как сканеры, медленно прошлись по контуру закутанной фигуры на плече у Тима, остановившись на полоске голой, влажной щиколотки. — Телку сочную в бане натягиваешь. Ублюдок. Хоть бы пригласил на вкусный перекус. И в баньку с девочкой. — Он бросил окурок в снег, где тот с шипением угас. — Поделишься красоткой? А то смотрю, она у тебя вся из себя дрожит. Небось, замерзла, бедняжка. Я бы отогрел.

Слова повисли в воздухе, острые и грязные, как осколки стекла. И тело на его плече содрогнулось. Не просто вздрогнуло. Задрожало. Мелкой, частой, абсолютно неконтролируемой дрожью настоящего, первобытного ужаса. Он почувствовал это каждой клеткой, которой касалась ее кожа через простыню. Ее пальцы вцепились в складки ткани на его спине.

Тимофей не двигался. Но что-то в нем щелкнуло. Сдвинулось. Ярость, всегда закипевшая где-то у поверхности, вдруг остыла, превратившись в нечто гораздо более опасное. В абсолютный, леденящий холод.

Он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на Кинга. Не сверху вниз. Они были почти одного роста. Он посмотрел сквозь него. Взгляд, обычно скрывающий зверя, теперь и был этим зверем. В нем не было золотых искр. Была пустота. Черная, бездонная пустота ледяной пропасти.

— Кинг, — произнес Тим тихо, почти ласково. Но от этого тихого слова у самого Кинга дрогнула усмешка на губах. — Ты сейчас сядешь в свою консервную банку. И уедешь. По той дороге, по которой приехал. Если я увижу тебя на этой поляне через пять минут, я оторву тебе голову и насажу ее на антенну твоего джипа. Понял?

В воздухе запахло снегом, хвоей и чем-то металлическим. Предчувствием крови. Кинг замер. Его легкомысленная наглость испарилась, лицо стало маской, желтые глаза сузились, оценивая не шансы в драке — он знал, они неравны, если Тим по-настоящему взбесится.

— Не кипятись. Я по делу приехал, а не на человечку твою слюни пускать.

Он почесал затылок нервно и посмотрел на темноту в лесу.

— По какому? Давай быстрее уже.

Тим неосознанно прошелся рукой по спине Сони, согревая.

— Командир умирает. Меня отправили за тобой. Время выбора на его

Тимофей знал, что Степан болел и болел сильно. Но и не думал, что тот умрет… Это было неожиданно.

— Когда нужно явиться?

Кинг Выдохнул и серьёзно посмотрел в глаза своему коллеге.

— Сейчас.

От автора: мои дорогие девочки спасибо вам за то, что комментируйте эту книгу мне безумно приятно читать каждый ваш комментарий, огромное спасибо вам за звёздочки и поддержку этой книги! Вы самые лучшие) Сегодня глава получилась большая потому что завтра у этой истории выходной)

ГЛАВА 11 Поцелуй

Он молча внес меня в дом, и лишь гулко захлопнувшаяся дверь нарушила оглушающую тишину, что повисла после его слов. Он поставил меня на пол и прошел мимо, тяжело ступая по лестнице наверх. В спальню.

Я осталась стоять посреди просторной, погруженной в полумрак гостиной. Тело помнило каждое его прикосновение в бане. Грубое, но лишенное той яростной жестокости, что была утром.

Пар обжигал, но его ладонь, прикрывавшая мне лицо, была как неожиданная и нелогичная забота. Чтобы не обожгло глаза? Я отчаянно не понимала почему его это волновало, ему же выгоднее если я не смогу сбежать… Он вытирал меня жесткой простыней, но не тыкал и не делал больнее. И его реакция на мою просьбу была странной, не в плане того, что я ввела его в шок своим признанием о невинности, а именно согласие быть нежным. Он пообещал и я хотела ему верить. Это все равно будет. Но пусть хотя бы станет меньшим насилием…

Сейчас я чувствовала, словно кто-то взял мое восприятие мира, встряхнул его и поставил вверх ногами. Утром был животный ужас, холодная ручка двери, вырывающаяся из пальцев, и его глаза, полные мрачного удовольствия от моей паники.

Вечером это тот же человек несет меня на плече, щадя мои заледеневшие ноги. Отогревает меня и не пытается сделать мне больно.

Я стояла, обхватив себя руками, чувствуя под тканью простыни следы от веника которым он парил меня. Кожа горела, но приятно, тепло и расслаблено. Я за всю жизнь ни разу в бане не была. Пусть и гостила в деревне у бабушки но у нее её не было. У нее была ванна в доме ведь она всю жизнь мучилась с давлением и баня была без надобности.

В охотничьем доме что принадлежал моей семье была баня, но отец всегда говорил, что мне в этом месте делать нечего. Баня это мужское место. Но сейчас когда тело было таким легким я могла сказать, что мне понравилось. Было бы хорошо если бы все это было при других обстоятельствах. И с другим человеком. С любимым. Но эта мысль тут же была сожжена в моей душе. У меня никогда не будет любимого человека. Никогда. Я разменная монета в отцовской игре и если меня не отдадут Виктору то это наверняка будет другой. У меня нет права голоса и нет выбора.

Но выбор отдать невинность Борзову я сделала сама. Не только ради выживания. Нет… Если так подумать, то отец просто подкладывает под выгодного ему мужчину и я даже не знаю будет ли это один раз или он отдаст меня ему в качестве жены. Или потом будет кто-то другой… И черт. Я невыносимо не желаю такого исхода. И пусть я совершаю глупость но свою невинность я отдам лучше сама чем по указке отца и тому на кого укажет его палец.

Лишь надеюсь успеть добраться после всего до квартиры матери. А там легче. Возможно мне удастся оставить это все позади и начать заново.

Но надежда была эфемерна ведь я знала, что отец ужасен. Я видела это в холодных сделках, которые он называл «правосудием». В людях, которые исчезали после разговоров с ним в кабинете. В том, как он смотрел на маму перед ее смертью — не с любовью, а с оценкой убытка. В том, как он решил «пристроить» меня к Виктору, как ценный актив в деловой игре. Список его мерзостей, о которых я догадывалась или которые видела краем глаза, был длинным и отвратительным.

Но что он мог сделать такого чтобы породить в человеке, такую лютую, леденящую ненависть? Не просто злость, не желание отомстить за какую-то обиду. Нет. То, что я увидела в его глазах, когда он сказал «Твой отец заплатит кровью», было чем-то древним и всепоглощающим. Это была ненависть, выжженная в самой душе. За что? За убийство? Но отец не убивал своими руками. Он лишь выносил приговоры. Подписывал бумаги. Нашептывал нужные слова нужным людям.

Или… или он все-таки убивал? Не напрямую, но его решения, его махинации могли уничтожить целые семьи. Разве я не догадывалась об этом? Разве не пряталась по ночам под одеялом, пытаясь заглушить голос совести, который шептал: «Твой отец — монстр»?

И теперь я была в логове другого монстра. Но этот… этот был другим. Он не прикрывался маской благородства. Он был груб, жесток, непредсказуем. Но в его жестокости была какая-то пугающая прямота. Он не врал. Не обещал того, чего не собирался делать. И эта его странная, уродливая забота… она сбивала с толку больше всего.

Он мог изнасиловать меня утром в гневе, а вечером — защитить от постороннего взгляда, как какую-то свою… ценность. Не человека. Нет. Но что-то, что принадлежит только ему. И это «что-то» он, кажется, не собирался просто так ломать. Во всяком случае, не сегодня. Не после моих слов.

Я взглянула на лестницу. Там, наверху, в спальне, он был. Я трусливо надеялась что он уедет. Трусливо желала отодвинуть момент близости с ним.

Мысль о побеге, яркая и истеричная утром, теперь казалась тупой и бесплодной. Куда бежать? В лес, к волкам и морозу? Суметь добраться рискуя жизнью к отцу и Виктору,где меня тоже не ждет ничего хорошего?

Я не чувствовала себя в безопасности. Но чувствовала себя… под защитой. От других. От внешнего мира, который внезапно стал в тысячу раз страшнее, чем этот дикий, непонятный мужчина сверху.

Ноги сами понесли меня к камину. Я села на ковер перед почти догоревшими углями, протянула к теплу руки.

Что я делаю? Сижу в доме у человека, который надругался надо мной, и анализирую нюансы его поведения, как будто от этого что-то зависит. Я должна ненавидеть его. Бояться. Искать любой способ сбежать или навредить.

Но вместо этого я сидела и думала о том, как его огромные, шершавые ладони смывали с меня грязь и страх.

А еще меня очень сильно сбивает с толку моя собственная реакция. Реакция на его запах. Когда он нес меня на плече из леса я ярко ощутила его и меня словно потянуло вдохнуть его глубже. Сильно захотелось сделать это прямо рядом с шеей и эта мысль была ужасна. Она повергла меня в шок, что когда он оставил меня в спальне одну я так и не смогла сдвинутся с места. В носу все был его запах, а в голове то и дело всплывали воспоминания о его больших руках и мощной спине. О его силе. Ужас.

В бане я была так уязвима и обнажена и его запах там был еще более концентрированный. он тормозил мое восприятие. Я словно в замедленной съемке была. Это какие то штучки оборотней. Не может быть по другому.

Это не нормально. Со мной что-то не так. Или с ним. Или с этим проклятым местом, где стираются все привычные границы между ужасом и… чем-то еще.

Сверху донесся звук — глухой стук, будто от брошенного на пол тяжелого предмета. Потом шаги. Он спускался.

Сердце бешено заколотилось, застряв в горле. Инстинкт кричал: беги, прячься. Но ноги не слушались. Я замерла, впившись взглядом в темный пролет лестницы.

Вот его тень, огромная, заполняющая пространство. Вот он сам, уже одетый в темные штаны и плотный свитер, в руках спортивная сумка. Его взгляд нашел меня у камина. Он остановился на пару секунд, его лицо в полутьме было нечитаемым.

— Ложись спать, — произнес он хрипло. — Дверь никуда не денется. Но если выйдешь — волки сожрут до того, как ты сделаешь и десять шагов.

Он повернулся к входной двери.

— Вы… уходите? — сорвалось у меня, голос звучал чужим, тонким.

Он обернулся, одна бровь чуть приподнялась.

— На время. Дела.

— И… что мне делать?

Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то сложное: раздражение, досада, и опять эта непонятная, тяжелая забота. Он подошел ко мне и присел на корточки. Я сдержалась что бы не отпрянуть. Его рука схватила меня за шею и он влажно поцеловал. В губы. Глубоко и так… Так..

Я потеряла мысль.

И себя.

Он оторвался и я почувствовала влажный язык на шее и несильный укус.

— Ч-что вы…

— Я оставил на тебе свой запах. Так нужно. Жди меня тут, ешь что в холодильнике. Не лезь в подвал. И не вздумай жечь дом. — Он потянул дверную ручку, и струя ледяного воздуха ворвалась в комнату. — Я вернусь и привезу тебе вещи.

И он вышел. Дверь закрылась. На этот раз без щелчка замка. Он не запер меня.

Я сидела перед камином, слушая, как рев двигателя его джипа прорезает тишину и быстро стихает вдали. Я была одна. Совершенно одна в его доме. Свободная выйти. И абсолютно не знающая, куда и зачем.

А на губах горел его поцелуй.

ГЛАВА 12 Распутье

Я лежала в его постели, и тишина этого пустого дома была дико мрачной. Мне было не спокойно. Страшно. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах высокочастотным, невыносимым гулом. И я не могла понять какого черта происходит. В прошлый раз этого не было. Не было ощущения пустоты и холода, что дышит в спину. Словно на подсознании я чувствовала, что что-то не так. Словно этот дом замер. Я не знала почему в голове именно эта мысль.

Он уехал. Оставил меня одну в затерянном безмолвии. На шее, чуть ниже уха, все еще пылало воспоминание о его губах. Метка. След собственности, выжженный не огнем, но осознанием.

Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла им. Натянула одеяло и накрылась с головой, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. Стараясь стать меньше. Исчезнуть. В темноте под тканью было невыносимо.

Не страх одного конкретного события, а всеобъемлющий, тотальный ужас перед будущим. Перед неизбежностью. Он навис над душой, как низкое свинцовое небо перед бурей, обещая не гром и молнии, а тихое, медленное затягивание в трясину.

Казалось, что камни сыплются на меня отовсюду: со стороны отца, со стороны Виктора, со стороны этого леса и этого дома. Со стороны моего собственного тела, которое уже было отмечено им.

От этого физически тошнило. Под ложечкой стоял холодный, тяжелый ком. Я зажмурилась, пытаясь дышать ровно, и провалилась в сон не как в отдых, а как в черную яму бездны.

Проснулась от того, что щека горела. Солнце, бледное и зимнее, пробивалось сквозь окно и припекало. Я села, сбитая с толку неестественной тишиной. Дом был не просто тих. Он был пуст. И холоден. Угли в камине внизу окончательно прогорели, оставив после себя пепельную стужу, которая прокралась во все щели. И мне опять было не по себе. Он был точно пуст но меня не покидало смутное ощущение присутствия.

Я была футболке, которую взяла без спроса из гардероба и в его же боксерах. Последних из упаковки. Ткань была грубоватой, они были большие и болтались на мне как свободные шорты. И мне опять было стыдно. Я хожу в чужом нижнем белье. Но лучше сгореть со стыда с прикрытой попой.

Спустившись вниз, укутавшись в плед с кровати, я нашла глазами стопку дров около камина. Растопила его и согревшись у первых робких язычков пламени. Налила чай из старого заварника. Руки выполняли движения, а сознание висело где-то сбоку, в прострации, заполненной густым, ватным шумом. Мысли о будущем, о планах, о решениях… их не было. Был только шум, глушивший всё.

Пока пила горячий, обжигающий чай, сквозь эту пелену пробилась одна здравая мысль. Где то тут может быть моя сумка. Там телефон, паспорт, ключи от маминой квартиры. Если они здесь, есть хоть какая-то надежда.

Я быстро допила чай и пошла наверх, уже с другой целью. Ходить в одной футболке и пледе было абсурдно. Я снова порылась в его гардеробе. Нашла спортивные штаны, темно-серые, из мягкого трикотажа. Они были мне чудовищно велики. Пришлось подвернуть их несколько раз на щиколотках и туго затянуть завязки на талии, но они все равно безвольно болтались, образуя нелепые складки. Я посмотрела на свое отражение в темном стекле окна: жалкая карикатура на хип-хопера из старых клипов,

Подобрав распущенные волосы, я собрала их в тугой пучок на затылке, завязав поясом от его халата. И начала обыскивать.

Я проверяла всё: каждый шкаф, каждую полку, пространство под кроватями и диванами, ниши за мебелью. Я поднимала вещи с осторожностью, стараясь запомнить их точное положение, чтобы потом вернуть всё как было. Я боялась оставить след. Боялась, что он узнает о моем непрошенном вторжении и это станет последней каплей.

Четыре часа. Четыре часа поиска. И ничего. Ни малейшего намека на мою кожаную сумку, на паспорт с глупой школьной фотографией, на телефон. Я нашла только свой шелковый топ, аккуратно повешенное сушиться в ванной. Там где и оставила, а под ним мои трусики.

Страшная догадка, витающая на периферии сознания, обрела форму и вес. Сумка в его машине. Все это время она была в его джипе. А значит, у меня нет ничего. Ни копейки, ни документа, удостоверяющего личность. Ни ключей от единственного места, где я могла бы спрятаться.

Мысль о новом побеге, теперь уже днем, мелькнула и тут же разбилась о реальность. Даже если я выйду на дорогу, даже если меня подберет машина… что я скажу?

Здравствуйте, я Соня Герц, меня ищут, но, пожалуйста, не увозите меня к отцу, а… куда я без ключей, вещей и денег?

Именно в этот момент, стоя у панорамного окна и бессмысленно вглядываясь в белизну, я краем глаза уловила движение. Вдали, на опушке леса появились люди. Не один, не два, а группа. Семь или восемь фигур в одинаковых синих зимних комбинезонах с яркими, светоотражающими полосами. Они шли неспешно, цепью, внимательно смотря по сторонам. Один, более высокий, держал в руках развернутую что-то похожее на бумажную карту. Другой что-то говорил в рацию. Их движения были скоординированными, деловитыми. Неагрессивными.

Сердце в груди совершило один тяжелый, гулкий удар, а потом заколотилось, как бешеное, рвущееся наружу. Узнаваемые силуэты, униформа, организованность…

Волонтеры.

Поисковый отряд. О которых говорили в новостях. Те, кого нанял или вдохновил отец. Они искали меня. Прямо здесь. Мне нужно только выйти на крыльцо.

Ледяная волна ударила снизу вверх, от ног к макушке, смывая прострацию, страх, нерешительность. Инстинкт кричал, что нужно идти к ним. Это же спасение. Цивилизация. Путь из этого кошмара.

Но следующий же миг накрыл другой волной. Осознанием. Если я выбегу к ним, они с облегчением, с улыбками отвезут меня прямиком к отцу. К тому, кто сдал меня Виктору, как вещь. К тому, кто теперь разыгрывает спектакль с убитым горем родителем. А там… там меня ждет не объятия, а расчет и расплата за побег. И Виктор с его стеклянным, ненасытным взглядом.

А если я останусь? Останусь ждать Тимофея Борзова, который пообещал «быть аккуратным» в мой первый раз, но чьи глаза обещали также долгое, влажное падение в пучину мести. Он тоже, в конце концов, говорил, что отдаст меня отцу. «Лично в руки».

И в этот момент я не знала как мне поступить… Попасть к отцу сейчас и мне конец. Дождатся Тимофея который лишит меня невинности и все равно сдаст отцу. Я не смогу его убедить не увозить меня к отцу и не швырнуть ему в ноги с высокомерным доказательством моей испорченности. Он слишком ненавидит его.

Мне в любом случае конец. Но стоит ли надеятся на Тимофея? Что мне удастся его смягчить за время что мы проведем вместе и он не отдаст меня отцу? Я не знала…

ГЛАВА 13 Дом

– Как ты посмела?! Где ты была?!

Слова врезались в сознание раньше, чем боль. Потом пришла и она. Резкая, жгучая, огненной полосой обжигающая щеку. Голова дернулась в сторону, волосы, еще сырые от снега, прилипли к губам, на которых лопнули и закровоточили обветренные трещинки. Вкус меди, страха и унижения.

Меня доставили прямо к порогу, как посылку с пометкойвозврат отправителю. Из холодной, бездушной машины волонтеров – в объятия ледяной, театральной родительской любви.

Отец за секунду до пощечины играл роль безутешного папы. Даже слезу пустил. Дрожащие руки, судорожные объятия, душащие больше, чем согревающие. Он уткнулся лицом мне в волосы, рыдая на камеры, которые, конечно же, уже отъехали, и шептал сквозь сжатые зубы…Молись Соня.

А потом, когда дверь захлопнулась, отрезав нас от внешнего мира, маска упала. Остался только он. Станислав Герц. Не отец. Судья. И палач.

Волонтеры… Их лица в промерзшем салоне внедорожника были как вырезанные из картона. Ни сочувствия, ни вопросов. Только ледяная, профессиональная отстраненность. Мужчина с рацией, тот, что первым увидел меня в окне, даже не улыбнулся.

Их синие комбинезоны казались мне вдруг не формой спасателей, а униформой надзирателей. Они не дали мне куртку. В машине дуло из всех щелей, и я тряслась, стиснув зубы, не от страха, а от холода, который проникал глубже костей. Они молчали.

Я попыталась заговорить но водитель лишь прибавил громкость радио. Моего места в их сценарии не было. Я была живым грузом, объектом, завершающим удачную операцию.

Как только мы вошли в знакомый, душный от запаха дорогой полировки и страха холл, отец схватил меня за предплечье. Его пальцы впились в мышцу с такой силой, что я вскрикнула.

Он протащил меня через весь первый этаж, не отвечая на испуганные взгляды горничной и замершего у стены повара. В гостиной, с размаху распахнув тяжелые дубовые двери, он швырнул меня в глубокое кресло у камина. Я ударилась плечом о резную деревянную ручку, боль пронзила ключицу.

– Всем – выйти! – его голос, привычно-властный, прозвучал как выстрел. За дверью засуетились, затихли. Мы остались одни. Тишина была густой, как сироп, пропитанным запахом его дорогого коньяка и моим страхом.

– Отец, я не могла по-другому… – я залезла на кресло с ногами, не заботясь о том, что носки были насквозь мокрые от снега и точно испортят обивку. Мне было страшно и голос так дрожал, что казалось еще немного и я начну заикаться. – Он приставал ко мне. Виктор. Он приехал ночью, я испугалась…

Он не дал договорить. Раздался тяжелый, свистящий выдох, будто из него выпускали пар десятилетней ярости. Я сидела, опустив голову, мокрые пряди волос занавешивали лицо, но я видела его начищенные до зеркального блеска туфли, медленно приближающиеся по персидскому ковру. Он подошел вплотную. Запах его одеколона, резкий и мужской, давил на меня. Я ненавидела этот густой травяной аромат которым

– Соня, ты не ребенок, – его голос был теперь тихим, опасным, проникающим в каждую клетку. – Виктор уже давно пытается ухаживать за тобой, а ты все нос воротишь. В твоем возрасте другие уже детей рожают, а ты все носишься как кобыла по полям, с одной подработки на другую.

Слова резали. Не потому, что были новыми. Потому, что были ложью, вывернутой наизнанку, и он знал это. Я чувствовала, как поднимается внутри меня что-то горячее и горькое, сметая остатки осторожности. Это он «просил» моих работодателей увольнять меня после испытательного срока. Это он скупал мои скромные успехи, как дешевые безделушки, и выбрасывал их, не глядя. Это он превращал мою жизнь в клетку с позолоченными прутьями, а теперь стоял и ломал комедию о моем легкомыслии.

– Но это не дает ни ему, ни тебе права распоряжаться моим телом! – голос вырвался хриплым, надтреснутым криком. Я подняла на него глаза, и впервые за много лет не отвела взгляда. – Рожу я сейчас или позже – какая тебе разница? Я не обязана отвечать на его ухаживания если не хочу.

Мгновенная тишина. В его глазах, обычно таких расчетливых и холодных, промелькнуло что-то дикое, неконтролируемое. Удивление, переходящее в ярость. Он не ожидал ответа. Он ожидал слез, оправданий, покорности.

– Как ты смеешь со мной так разговаривать?! – прошипел, и слюна брызнула мне в лицо. – Я твой отец! Где бы ты была, если бы не я? Ты хоть знаешь, сколько стоят вещи, в которых ты щеголяешь? А еда, которую ты проглатываешь, не задумываясь? А твой институт, куда я вложил кучу денег? Ты сама ни на что не годна! Ничего не добилась, в жизни палец о палец не ударила! Если бы ты была менее бестолкова, я бы не боялся, что, когда меня не станет, ты скатишься до уровня уличной шлюхи и опозоришь мою память!

Каждое слово било по больным, нарывавшим годами местам. Поднялась тошнота. Он не видел ничего. Ни моих ночей за учебниками, чтобы получить стипендию и меньше зависеть от его денег. Ни моих ладоней, стертых в кровь от стирки вручную на волонтерской работе в приютах и больницах. Ни машины, на которую годами копила.

Он думает я скачусь до уровня продажной женщины в попытке заработать на кусок хлеба. Как в его голову вообще попали эти мысли, если за всю жизнь я даже ни с кем не встречалась? Я так его боялась, что даже в сторону противоположного пола не смотрела. И все равно…

Он видел только непокорную дочь, плохо управляемый актив, бракованную копию матери, которую тоже не сумел сломать до конца.

– Ты не прав, – выдохнула я, и голос вдруг стал тихим и четким, будто не мой. Вся ярость ушла, оставив ледяную, кристальную пустоту. – Почему ты так ненавидишь меня?

Он отшатнулся, будто я плюнула ему в лицо. Отошел к огромному окну, смотрящему в темный, подмерзший сад. Его спина, прямая и неприступная, была напряжена. Потом он резко развернулся.

И я увидела. Не гнев. Не раздражение. Ярость. Чистую, первобытную, исказившую его правильные, холеные черты до неузнаваемости. Его трясло. Буквально. Руки сжались в бессильные кулаки, челюсть двигалась, будто он что-то пережевывал – слова, которые не мог выплюнуть. В его глазах горел не просто гнев. Горела ненависть. Ко мне. К моему вопросу. К правде, которую он услышал в нем.

Я поняла, что совершила непростительное. Затронула то, о чем нельзя было говорить. Приподняла край ковра, под которым годами гнило нечто страшное.

Мне стало физически плохо. Сердце упало в живот, в глазах помутнело. Я увидела, как его рука, все еще трясущаяся, потянулась к пряжке толстого кожаного ремня. Ужас, забытый, вытесненный, поднялся из глубин памяти и схватил за горло ледяной рукой. Нет. Только не это. Не снова.

Горло сжалось спазмом, перекрыв воздух. Я вжалась в кресло, не в силах пошевелиться, видя, как его пальцы нащупывают холодный металл пряжки.

И в этот миг дверь в гостиную распахнулась.

– Станислав? Что здесь происходит? Я слышал крики.

Он вошел без стука, как хозяин.

Виктор.

Мужчина заполнил дверной проем не просто ростом. Он был огромный, в его плечах, в ширине груди под белоснежной, безупречно сидящей рубашкой, угадывалась сокрушительная, звериная сила.

Рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья с выпуклыми, как канаты, венами и стальными мышцами, которые играли под кожей при каждом движении. Эта демонстративная небрежность в его безупречном облике была страшнее любой угрозы. Напоминанием, что внешнее спокойствие лишь маскирует первобытную мощь.

Лицо, отмеченное странной, чудовищной привлекательностью, было бледным и резким, как у статуи, ожившей с дурными намерениями. Темные, почти черные волосы, влажные от снега, лежали идеальными прядями.

Но глаза… Светло-карие, на первый взгляд теплые, они были лишены чувств. Бездонные, стеклянные, как два полированных янтаря, в которых застыл холод далеких звезд. В них не было души. Был только расчетливый, ненасытный интерес. И сейчас этот интерес был прикован ко мне.

Он стоял, слегка склонив голову, и его присутствие вытягивало из комнаты воздух, замедляло время. От него исходила аура абсолютного, леденящего контроля. И еще – запах. Дорогого парфюма с нотами кожи и бергамота, под которыми чудилось что-то металлический, почти кровавое. Шлейф тонкий но ощутимый. То, чего я раньше не замечала.

Но самое страшное произошло не со мной. Я увидела, как мой отец, только что бушевавший титан, замер. Рука, тянувшаяся к ремню, упала, повисла плетью. Вся ярость с его лица схлынула, оставив после себя серую, восковую маску.

Он побелел. Мгновенно. Кровь отхлынула от его лица, оставив его пепельным, болезненным. В глазах, секунду назад пылающих ненавистью, вспыхнуло что-то иное. Животная паника. Он боялся Виктора. Боялся до дрожи, до потери лица. Это был не страх перед сильным партнером или влиятельным человеком. Это был страх твари, увидевшей своего хозяина. И одно это осознание вышибло из меня дух с такой мощью, что казалось меня сбил поезд. Отец раньше боготворил его. Уважал. А сейчас боится так, что готов растворится бледной тенью и превратится в воздух.

Что то произошло после моего исчезновения, что-то чудовищное. Ужасное настолько, что мой самоуверенный отец начал боятся уже за свою жизнь.

– Ничего, Виктор, – голос отца был хриплым, но в нем слышалась натянутая, фальшивая легкость. Он сделал шаг назад, к бару, отворачиваясь, будто пытаясь скрыть дрожь в руках. – Просто… воспитательный момент. Соня вернулась, напугала нас всех. Нужно же

Виктор мягко, бесшумно закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал громче выстрела. Он сделал несколько плавных шагов в комнату, его движения были гибкими, почти змеиными. Взгляд скользнул по побелевшему лицу отца с легким, едва уловимым презрением, а затем прилип ко мне. Липкий, тяжелый, физически ощутимый. Он прополз по оголенной шее словно видел что-то. Чувствовал.

– Конечно, – произнес он. Его голос был бархатным, низким, обволакивающим. В нем была ложная теплота, от которой по спине побежали ледяные мурашки. – Она, наверное, сильно перепугалась, бедняжка. Надо быть с ней помягче, Станислав. После всего, что с ней случилось… Девочки ведь очень хрупкие, с ними нужно бытьнежнее. Их нельзя пугать.

Он подошел ко мне, полностью блокируя собой отца, заслоняя меня от него, как хищник, отмечающий свою добычу. Нагнулся. Его тень накрыла меня целиком. Рука с идеально подстриженными ногтями протянулась, чтобы коснуться моей распухшей, горящей щеки. Я отпрянула, вжавшись в кресло, но спинка была непробиваемым барьером. Его пальцы, прохладные и сухие, все же коснулись кожи. Прикосновение было легким, почти нежным, но от него забилась в истерике каждая клетка моего тела.

– Не бойся, Сонечка, – прошептал он. Его дыхание, пахнущее мятным леденцом и чем-то химически-сладким, обдало мое лицо. Он говорил так тихо, что слова были только для меня. – Все уже позади. Ты дома. В безопасности.

Эти слова повисли в воздухе отравленной лентой. «Дома». «В безопасности». Это была не забота. Это была констатация факта моего окончательного пленения. Клетка захлопнулась. И теперь в ней было два сторожа.

Я перевела взгляд на отца. Он, отвернувшись к бару, с грохотом ставил хрустальную стопку, расплескав коньяк. Его плечи были неестественно напряжены. Он не смотрел на нас. Он был сломлен. Не страхом за пропавшую дочку, а появлением Виктора. Его авторитет, его гнев растворились, как дым, перед этой мрачной, гипнотической силой.

А потом я снова посмотрела на Виктора. Он уже выпрямился, отступив на шаг, но его глаза не отпускали меня. И он улыбнулся. Тонко, едва тронув уголки губ. В этой улыбке не было ничего человеческого. Было все. Холодный триумф, уверенность во владении и беззвучное, неотвратимое обещание.

Обещание того, что наша прерванная ночь в охотничьем домике обязательно найдет свое завершение. Теперь, когда некому было меня спасти.

Спасибо вам за вдохновение, за комментарии и поддержку этой истории! Вы самые лучшие)

Следующая глава выйдет 2 января:)

ГЛАВА 14 Шок

База карателей встретила его гробовой, неестественной тишиной.

Обычно это место гудело, как растревоженный улей: лязг железа в тренировочных залах, приглушенные крики инструкторов, тяжелое дыхание бегущих по внутреннему двору. Сегодня же комплекс из темного кирпича и бронированного стекла замер, будто впав в спячку или траур. Даже ветер, носивший над ограждением колючую проволоку, казался приглушенным.

Тимофей проехал через КПП, кивнув молчаливому часовому, и оставил джип на почти пустой стоянке. Его взгляд скользнул по фигурам у входа в основное здание.

Молодые. Слишком молодые. Парни, а то и мальчишки, с глазами, в которых еще не осела пыль утраты, но уже горел черный, недетский огонь мести. Не сироты из системы, которых забирали в детский дом.

Эти были другими. Их забрала не безликая система, а конкретная беда: нападение на семью, пожар, «несчастный случай», устроенный теми, против кого они теперь клялись сражаться. И защищать от них другие семьи.

В их сбившихся в кучку позах, в тихом перешептывании читалась не столько воинская дисциплина, сколько стадный инстинкт раненых зверей. Тим бесстрастно отметил про себя: скоро из них выбьют эту дурь. Или сломают. Или похоронят. Здесь не было места мягкости.

Кинг, шедший рядом, хмуро курил, не глядя по сторонам. Его обычно едкая насмешливость куда-то испарилась, лицо было каменным. Они прошли через пустынные коридоры, мимо закрытых дверей классов и спортзалов. Даже воздух здесь пах иначе. Не потом, порохом и металлом, а стерильной чистотой и чем-то тягучим, тревожным. Страхом.

Их командир, Степан, жил на самом верху, в переоборудованном чердаке главного корпуса. Лестница, ведущая туда, была узкой, крутой, без перил — своеобразный тест на решимость для каждого, кто поднимался. Тим шел молча, ступени под ногами слегка поскрипывали.

Кинг остановился у последней, неприметной двери. Не постучал. Просто кивнул.

— Ты последний. Остальные уже побывали. Он ждет.

Тимофей взялся за ручку, холодную и шершавую. Он был тут не раз и не надеялся, что когда-то эта дверь будет закрыта навсегда. А ведь когда-то эта ручка была новой, а сейчас облупилась… Время и правда быстротечно и никого не щадит.

Комната была не похожа на логово командира одной из самых закрытых и эффективных структур. Никаких карт, оружия на стенах, значков. Пространство под самой крышей, залитое сейчас бледным светом зимнего рассвета, было почти аскетичным: панцирная кровать, простой деревянный стол, пара стульев. И кресло у огромного, почти панорамного окна, выходившего на заснеженные леса, окружавшие базу.

В кресле, спиной к двери, сидел Степан. Не в привычной камуфляжной форме, а в простой серой футболке и спортивных штанах. Он выглядел… меньше. Истаявшим. Его мощный когда-то силуэт казался изможденным. Он не двигался, просто смотрел в окно, где по свинцовому небу медленно плыли рваные облака. Словно облака могли дать ему ответ.

В комнате пахло лекарствами, мазями, и под всем этим — сладковатым, тошнотворным запахом болезни, увядания. Запахом уходящей жизни.

Тимофей замер на пороге, молча наблюдая. За годы службы он видел командира в гневе, в ледяной ярости, в состоянии сосредоточенного расчета. Но никогда таким уязвимым.

— Заходи, пропащий, — голос Степана был тихим, хриплым, но в нем все еще чувствовалась привычная сталь. Он не обернулся.

Тим сделал шаг вперед, собираясь с привычной почтительностью доложить о прибытии. И застыл на полуслове.

Командир вдруг резко обернулся. Не быстро. Болезненно-порывисто. Его лицо, секунду назад казавшееся умиротворенным, исказилось. Глаза, глубоко запавшие в орбитах, расширились, впиваясь в Борзова. Он шумно, с усилием вдохнул полной грудью — и замер. От умиротворения не осталось и следа.

— Ты совсем страх потерял?! — вырвалось у Степана, и это был не крик, а низкий, яростный гул, полный такого немого ужаса, что у Тима по спине пробежал холодок. — Ты чей запах на себе притащил?! Ты хоть понимаешь с кем терся щенок слепой!?

Тим не успел ничего понять, как командир вскочил с кресла. С грацией, невероятной для его состояния и возраста. Он подлетел к

Тимофей, ошеломленный, машинально уперся, почувствовав, как под пальцами старика дрожит его собственная одежда. Он уставился на Степана, в голове пустота и нарастающее раздражение.

— Ты че, дед, совсем уж мозгом двинулся? — глухо прорычал он, пытаясь аккуратно, но твердо отцепить костлявые пальцы от своей груди.

— Ты мне зубы не заговаривай! — прошипел командир, его лицо было в сантиметрах от Тимофеева. В мутных глазах бушевала настоящая буря. — Ты где сумел подцепить эту мерзость? Ты помнишь вообще, чтоейрассказывал?!

Тимофей ощутил прилив знакомой, едкой злости от непонимания. Он привык к ясным приказам, к конкретным врагам, к понятным угрозам. Эта истерика старика была чуждой и раздражающей.

— Да что ты несешь? — его собственный голос прозвучал жестко.

— От тебя несетискрой, идиот! — Степан встряхнул его снова, и в его голосе прозвучала не только ярость, но и отчаянная, преподавательская интонация. — Ты на уроках спал мордой в учебник, когда мы ведьм проходили?!

Слово повисло в воздухе, тяжелое и нереальное. Тим выпал в осадок. Его мозг, моментально изучивший информацию через фильтры логики и опыта, наткнулся на непреодолимое противоречие. Он уставился на командира, не веря своим ушам.

— Да бред! — вырвалось у него наконец. — Этот вид встречаются реже арбитров и видящих! А этих… этих вообще по пальцам одной руки пересчитать можно. И ты знаешь, что все они под крылом у самых могущественных крыс, что стоят у власти. Встретить на улицеСоблазн… невозможно. Они слишком ценны. И слишком уязвимы. Их одних не выпускают. Очень, очень редкие ведьмы.

Он говорил заученные постулаты, аксиомы его мира. Соблазнительницы, были редкими существами, живыми реликвиями, оружием и сокровищем одновременно. Их берегли как зеницу ока. Когда-то давно их как арбитров и видящих большую часть перебили ведь они имели власть над двуликими и людьми. Соблазнительницами их начали звать как раз в то черное время ведь они начали использовать очарование не для достижения мира, а для спасения своих жизней. До того их вид называли Миротворцами. В отличии от тех же арбитров, видящих и лекарей, миротворцами могли быть исключительно женщины. Хрупкие и безбожно красивые женщины. Одним своим словом такая могла остановить вражду что тянулась годами. Сильные и слабые одновременно. Их красота была проклятьем ведь любила такая бабочка в жизни единожды и родить могла тоже только от одного.

Того, кого полюбит. А везло красавицам крайне редко. Первой всегда рождалась девочка. Она рождалась даже если мужчина с которым эта ведьма связана её не любил. Но вот второй ребенок и последующие могли получить шанс на жизнь только если любовь взаимна. Как правило - ребенок всегда был один и к рассвету своих сил его мать уже сгорала оставляя юную соблазнительницу одну против жестокого мира.

— Я знаю, как пахнут ведьмы разных ветвей, Тим, — Степан говорил теперь тише, но каждое слово было отточенным лезвием. Его взгляд буравил Тимофея, читая его, видя глубже кожи. — И запах Судьи, и Видящего, или Знахарки — сильно отличаются. Но один раз в жизни почуяв запахискры… его никогда не спутаешь. Они пахнут совершенно особенно. И от тебя сейчас несет ею, Тим. Она точно была с тобой. Была близко. И ты… — Командир принюхался снова, и его лицо исказилось гримасой, в которой было что-то от омерзения и… зависти? — Ты что, связь с ней… Тытрахалеё?!

Тимофей отпрянул так, будто его ударили. Шок был настолько полным, что на мгновение выжег все — и злость, и раздражение, и привычную уверенность. В голове, словно на вспышке света, возник образ. Соня. Ее огромные, темные, полные слез глаза. Ее хрупкие плечи. Запах… Да, запах. Не просто «весна». Что-то глубокое, сладкое, проникающее, от которого кружилась голова и зверь внутри вставал на дыбы. Он думал, это просто… она. Ее естественный аромат, смешанный со страхом и невинностью.

«Будь нежен. В мой первый раз.»

Ее слова прозвучали в памяти с новой, чудовищной силой. Первый раз. Невинность. Пробужденная Соблазнительница обладала силой, но та, что еще не пробудилась… она была просто магнитом. Живой, ходячей искрой, способной разжечь любое пламя, сама того не ведая.

— У обычного человека не может быть такой дочери. Герц бы уже возвысился с её помощью. — фраза вырвалась у Тима низким, опасным рычанием. Он не отстранялся, а наоборот, подался чуть ближе к Степану, его взгляд стал узким, острым. — Она обычная девчонка. Напуганная крольчиха. Где ей до…

— Обычные? — Степан отпустил его, но его собственный взгляд был буравящим, полным немого укора и чего-то еще Тим не разобрал. — Обычные не пахнут так, что у старых волков, нюх которых уже наполовину убит порохом и годами, сбивается дыхание. Ты не просто нашел ее, Тим. Твоего зверя на нее повело. И повело не как на добычу. Не как на врага. Ты почуял в ней то, чего в нашем проклятом мире почти не осталось. Чистый огонь. Искру. И теперь этот запах въелся в тебя. Ты принес его сюда, в самое сердце нашей братвы. Глупец.

Тимофей молчал, но это было молчание не растерянности, а стремительной, холодной переоценки всех фактов. Он прокручивал в голове моменты: невозможность выбросить ее на мороз, этот дурманящий шлейф, перебивавший даже запах страха, ярость, которая в считанные часы мутировала в желание не просто сломать, априсвоить. Его инстинкт, тот самый, звериный и неумолимый, уже все понял. Разум лишь догонял, цепляясь за логику, но сдаваясь под тяжестью очевидного.

— Пока она не пробуждена, я не спал с ней, так что… — произнес он ровно, аналитически, — она уязвима. Нет в ней силы. Ее можно контролировать.

— Именно потому она и есть пороховая бочка! — Степан отшатнулся к креслу, будто отшатываясь от глупости ученика. Его силы снова уходили, голос становился хриплым, но не менее яростным. — Спящую искру ищут все, кто хоть что-то смыслит в истинной силе. Враги ее отца, если тот, конечно, в курсе, что растит у себя за пазухой. А если не в курсе… представь, что будет, когда узнает. Или когда почует кто-то другой. Она пометила тебя запахом без близости! Ты стал ее первым маяком, Тим. Нечаянным. И самым опасным.

Тимофей отвернулся к окну. Белый, безмолвный лес внизу больше не казался

Степан тяжело дышал, откинувшись на спинку.

— Теперь у тебя два варианта, сынок. Первый — вернуть. Отдать Герцу, пусть сам разбирается со своим сокровищем. И забыть.

Тим медленно обернулся. В его глазах не было вопроса. Был холодный, выжидающий взгляд.

— И второй?

— Второй… — Степан посмотрел на него долгим, усталым взглядом, в котором смешались и гордость, и жалость. — Второй — признать груз своим. Охранять искру, пока она спит. А когда проснется… решить, что с этим огнем делать. Но запомни: Соблазн нельзя держать в клетке из страха. Их жизнь без любви коротка как пламя свечи. Или отпустить на волю. Дать ей спалить себя дотла. И твоя старая месть… — он махнул рукой, — она либо отойдет на второй план, либо станет в тысячу раз изощреннее.

Он шагнул в полумрак коридора, и тень от его широких плеч легла на стену, удлиненная и безжалостная. Путь обратно вел не просто к дому в лесу. Он вел к эпицентру зарождающейся бури. К его искре.

От автора: мои дорогие девочки, обнимаю каждую! Так рада, что вы со мной, что заходите, читаете и делитесь своим мнением — это невероятно поддерживает и вдохновляет)

Заходите в мой Telegram‑канал — там у нас тёплая, уютная компания, где можно пообщаться, задать вопросы, поделиться эмоциями и впечатлениями. Я буду очень рада видеть каждую из вас и всегда открыта к вашему мнению.​

И ещё маленький подарок: 04.01.26 в канале выложу промокоды на книги, и те, кто успеют, смогут прочитать их бесплатно. Спасибо, что вы рядом, что находите время на мои истории и так щедро делитесь своими комментариями, этим вы делаете меня счастливее)

ГЛАВА 15. Ощущение

Я лежала на постели, уставившись в узор на потолке, который знала с детства. Каждая трещинка, каждый завиток лепнины был частью пейзажа моей тюрьмы. Мысли кружились, бесцельные и тяжелые, как пчелы, отравленные дымом. Как жить дальше? Вопрос был не философским, а сугубо практическим. Я свое отбегала. Это стало ясно, как только захлопнулась дверь дома отца. Побег был не актом свободы, а коротким, истеричным всплеском, после которого тебя ловят, бьют и возвращают на место. Теперь место это казалось еще более тесным.

Сегодня ремня не было. Но это была не моя заслуга, не милость. Это была отсрочка, купленная вмешательством Виктора. И эта отсрочка пугала больше, чем немедленная расправа. Почему отец, всегда такой непоколебимый, такой бог в своем кабинете и в этом доме, боялся его? Я помнила как он его восхвалял, а теперь он его боялся.

Я видела, как кровь отхлынула от его лица, как рука, сжимающая ремень, обмякла. Виктор в нашем доме чувствовал себя уверенным до неприличия. Он входил в пространство отца, как хозяин, и отец отступал. Это нарушало все законы вселенной, которую я знала. В ней отец был вершиной. А тут оказалось, что есть кто-то выше. Или… страшнее.

Дверь в спальню распахнулась без стука. Отец стоял на пороге, его фигура заслонила свет из коридора.

— Где твои документы? — бросил он, не здороваясь, не спрашивая, как я. Голос был ровным, деловым, но в нем вибрировала привычная струна раздражения.

Я вздрогнула, внутренне сжавшись. А ведь Борзов их забрал из моей машины и так мне не вернул. Черт! они так и остались у него в машине. Но говорить об этом нельзя ни в коем случае. Это все равно что признаться во всем остальном. А этого допустить нельзя ведь узнай отец правду… Нет. Тут меня Виктор не спасет. Отец не оставит от меня мокрого места узнав что я была не только в бане с мужчиной и он трогал мое обнаженное тело но и позорную правду о том как он…

Это знание было единственным, что оставалось действительно моим в этом кошмаре. Моей личной тайной, моей раной, которую я не отдам на осмотр.

— Они… остались в машине, — выдавила я, голос звучал неестественно тонко. — Я не успела…

Он вошел, закрыл дверь с тихим, но угрожающим щелчком, и опустился в кресло у туалетного столика напротив кровати. Сидел, не сводя с меня глаз. Его взгляд был как сканер. Холодный, аналитический, выискивающий малейшую трещину во лжи.

— И где ты была все это время? С кем? — спросил он. Каждое слово было отдельным уколом.

Я отвела глаза, уставилась в одеяло, сжимая его пальцами. Ложь нужно было выстроить быстро, хлипко, но правдоподобно. Что может быть правдоподобным в этой глуши? Старик. Одинокий, странный. Не опасный.

— Меня… меня спас старик. Лесничий, — начала я, заставляя голос дрожать. От волнения, от остаточного страха, что было не сложно. — Он увидел аварию. Вытащил меня. Я была почти без сознания… И не смогла сумку забрать. Очнулась уже у него. В домике. — Я рискнула поднять на него глаза, стараясь наполнить их благодарностью и испугом. — Я просила его помочь достать сумку из машины, но… он очень старый, пап. Ему тяжело. Он сказал, что наверное уже все разворовали, пока я была без памяти. Это было… жестоко. Заставлять его идти так далеко, он ведь заболел пока меня на себе тащил..

Я замолчала, ловя дыхание. Ложь висела в воздухе хрупким, стеклянным пузырем. Отец смотрел. Молчал. Его пальцы постукивали по колену. Медленный, мерный ритм, от которого хотелось закричать. Я не выносила таких звуков…

— Вечно от тебя одни проблемы, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало не столько обвинение, сколько усталое, глубокое разочарование. Как будто я была не дочерью, а неудачным, вечно ломающимся активом. — Документы, телефон, машина… Все в труху.

— Прости, пап, — прошептала я автоматически, опуская голову. Эти слова были рефреном всей моей жизни здесь.

Он тяжело вздохнул, скривив губы, будто пробуя что-то горькое.

— Пока документы будут восстанавливаться, — сказал он уже совсем другим тоном — тоном приказа, не терпящего возражений, — будешь ходить на свою работу. Без паспорта уволить не могут, а мы лишнего внимания к тебе привлекать не будем. Сиди тихо, делай, что говорят. Хотя бы какая-то видимость нормальности.

В его словах прозвучала такая едкая, уничижительная ирония, что меня передернуло. Нормальность — это сидеть в конторе под присмотром его людей и ждать, когда решится моя судьба?

И тогда, почти не думая, движимая тем самым жгучим, опасным любопытством, что грызло меня изнутри, я спросила:

— Пап… а что сказал Виктор?

Эффект был мгновенным и пугающим. Отец не просто вздрогнул. Он дрогнул всем телом, как от удара током. Его лицо, и так напряженное, исказилось на миг чем-то похожим на паническую гримасу. Он вскочил с кресла так резко, что оно отъехало назад с противным скрипом. Его губы искривились, обнажив сжатые зубы. Он не кричал. Он даже не посмотрел на меня. Просто вылетел из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что дрогнула хрустальная подвеска на люстре, и в ушах на несколько секунд остался оглушительный, унизительный грохот.

Я осталась одна в звенящей тишине. Сердце колотилось где-то в горле. Ответ был получен. Более чем красноречивый. Виктор был не просто партнером, не просто «перспективным человеком». Он был тем, перед кем трепетал сам Станислав Герц. Темной силой, в чье присутствии даже этот домашний тиран превратился в испуганного мальчишку. А ведь пока была жива мама отец был похож на распушившего хвост павлина и сиял величием и высокомерием. Конечно… Я вообще не понимала, что такая красавица нашла в этом человеке. Грязь и жестокость. Именно благодаря моей матери он обрел статус и смог закончить институт.

Я легла на кровать думая о том, что мама была прекрасным человеком. Очень богатой девушкой и умной. Она влюбилась в деревенского паренька который учился с ней в одном институте… А сейчас он живет в доме который достался маме от родителей и использует меня как разменную монету… Ведь если бы она его не полюбила он так и остался бы деревенским парнем и даже образования не потянул. Даже бабуля говорила что он никогда учиться не хотел… Все какая то муть на уме у него была. Он хоть и был ее сыном но бабуля не любила когда он приезжал. Маму мою любила и меня, а вот своего собственного сына не привечала. Но так и не говорила почему.

Возвращаясь к мысли о том, что отец так боится Виктора, то что ждет меня? Теперь, когда я вернулась в клетку, а охранник у клетки оказался куда страшнее, чем я думала? Холодный пот выступил на спине. Я снова натянула одеяло с головой, пытаясь спрятаться, стать невидимой. Даже ключей от квартиры маминой секретной не было. И черт от несекретной тоже… Мама, ну почему так рано..

Но от этого нового знания, тяжелого и ядовитого, спрятаться было невозможно. Окно в побег захлопнулось. А дверь в еще более страшную реальность только что распахнулась. И прихлопнула за отцом, оставив меня наедине с леденящим предчувствием.

***

Я вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже легкий след пыли от старой папки. Последняя. История болезни некоего Петрова И.И., хронический бронхит, аллергия на пенициллин. Бездушные строки, штампы, подписи. Я аккуратно поставила папку на полку, в строй к другим таким же безымянным для меня судьбам.

Архив частной клиники был моим местом подработки. На пары я пока не ходила и не знала смогу ли вообще доучится и был ли в этом смысл?

Я устроилась администратором на ресепшн. Меня взяли как живое лицо для богатых пациентов. Но через три дня меня «перевели» сюда. Отец, конечно. Его незримая рука всегда подворачивалась под меня, будто поправляя криво висящую картину.

Чтобы меньше видели. Чтобы меньше вопросов. Обязанности были не пыльные: обойти в конце дня кабинеты врачей, собрать подшивки новых карточек, утром разнести по местам, принести что-то по запросу. Работа для призрака. Идеально.

Платят неплохо. Деньги с карты я снимаю сразу. Отец отслеживает мои пополнения на карту но я не оставляю там ничего и всегда говорю, что потратила на какую нибудь мелочь. А сама коплю. Хотя.. Накопленное конечно это жалкий фонд для будущего побега, которого, кажется, уже не будет.

Но эта монотонность, это тихое шуршание бумаг не заглушало главного. Не помогало выкинуть из головы. Мысли возвращались, как приливы, смывая хрупкие дамбы из цифр и фамилий. Они накатывали по ночам, влажные и жгучие, а днем витали фоновым шумом, готовые прорваться в любой момент тишины.

Чертовы мысли о том, что сделал Борзов.

Он надругался. Над телом, которое до него принадлежало только мне. Над ртом, который никогда не целовал никого.

Я до сих пор чувствовала, как его плоть, огромная и чужая, распирает горло, давит на корень языка, перекрывает воздух. Как его запах заполнял не только рот, но, казалось, проникал в легкие, въедался в слизистую, становился частью моего дыхания. От этих воспоминаний в груди возникала не боль, а тупая, рвущая изнутри пустота, как после потери органа.

А ведь этот сильный, страшный мужчина… спасал. Не раз. Вытащил из разбитой машины. Защитил от волка. Пригрел в своем доме, когда я была ледышкой. Он ненавидел моего отца лютой, животной ненавистью. И мог просто вышвырнуть меня в сугроб, отдав на растерзание стихии или зверю. Месть была бы чистой, почти поэтичной. Но он не сделал этого.

И это было хуже всего. Потому что эта двойственность в нем разрывала сознание. Насильник и спаситель, тюремщик и защитник она не давала собраться в цельную ненависть. Ненависть была. Горячая, ядовитая. Но она тонула в трясине других, непонятных чувств.

Но хуже воспоминаний было сейчас. Его запах. Он приходил ко мне ночами. Не во сне. Наяву. Я просыпалась от того, что комната наполнялась им. Тяжелым, мужским, узнаваемым. И тело… мое предательское тело отзывалось на этот несуществующий запах.

Между ног возникала та самая влажность, теплое, стыдное пятно возбуждения. Противное, непрошенное, против моей воли. Я лежала, стиснув зубы, ненавидя его, ненавидя себя за эту физиологическую измену самой себе.

Шея, в том месте, чуть ниже уха, где он оставил тот быстрый, почти неосязаемый поцелуй-метку, горела. Не болела. Горела, как будто под кожей тлел крошечный уголек. И с каждым днем жар нарастал, становясь назойливым, постоянным напоминанием.

Это было невыносимо. Мерзко.

Ненавижу его,— шептала я себе, умываясь по утрам ледяной водой, пытаясь смыть следы ночных кошмаров и собственного стыда. Ненавидела за то, что сделал. И за то, что даже здесь, в этой безопасной, стерильной клинике, он все еще владел частью меня. Против моей воли.

Час окончания работы. Я надела свое скромное пальто, взяла сумку, погасила свет в архиве и вышла в длинный, белый, ярко освещенный коридор. Путь к

И тут мир резко качнулся на оси.

Я замерла, вжавшись в стену, будто пытаясь стать частью штукатурки. В двадцати метрах от меня, у стойки администратора, стоял он.

Тимофей Борзов.

Его широкая спина в темной, дорогой куртке была мне так знакома, что сердце на миг остановилось, а потом рванулось в бешеной, панической пляске. Он был здесь. В моем городе. В моем укрытии. Он говорил с девушкой за стойкой, его голос, низкий и глухой, доносился обрывками.

Но не это приковало меня к месту, высасывая из легких воздух.

Рядом с ним, слегка операясь на его руку, стояла девушка. Хрупкая, почти воздушная блондинка с идеальными волосами, уложенными в мягкую волну. Ее лицо было утонченным, красивым, с большими светлыми глазами. И на ней было свободное платье из мягкой ткани, которое не могло скрыть явного, округлого живота. Она была беременна. Сильно беременна.

Он что-то сказал ей, наклонившись, и в его профиле, обычно таком суровом, мелькнуло выражение… нежности? Заботы? Осторожности. Он положил свою огромную ладонь ей на спину, легкий, оберегающий жест.

У него есть девушка. Женщина. Та, что носит его ребенка.

Внутри у меня все сжалось. От какого-то более страшного, леденящего понимания. Я была для него ничем. Даже не вещью. Мимолетным орудием. Способом нагадить моему отцу. Пылью на сапогах. Он спасал меня не потому, что видел во мне что-то. А потому, что так было нужно его зверю. А потом использовал, потому что мог. А его настоящая жизнь, его заботы, его нежность — были здесь, с этой хрупкой красавицей, ждущей его ребенка.

Стыд, который я чувствовала все эти дни, вспыхнул новым, ослепительным огнем. Я не только жертва. Я — дура.

Горло сжалось спазмом. Я почувствовала, как предательский жар на шее вспыхнул с новой силой, будто отвечая на его близость. Меня затрясло. Ненависть, наконец-то, стала чистой, как лезвие. Острой и беспощадной. К нему. И к себе.

Я резко развернулась и почти побежала в противоположную сторону, к служебному выходу, не оглядываясь. Мне было физически плохо. Воздух в легких стал густым и ядовитым. Я выскочила на холодный, темный двор, прислонилась к мокрой кирпичной стене и, закрыв лицо руками, подавила рыдание, которое рвалось наружу.

Он не просто надругался. Он показал мне мое место. Самое дно. Ниже которого уже не было. И теперь я должна была с этим жить. С этим знанием. И с этим огнем на шее, который, казалось, горел теперь не от его прикосновения, а от моего собственного, беспросветного унижения.

ГЛАВА 16. Нашел

Он видел ее сегодня.

Это осознание било по мозгам тупым, тяжелым молотом, с каждым ударом разламывая череп на части. Видел. Мельком. Краем глаза, зацепив движение у служебного выхода. Знакомый контур плеч, взмах волос — и все.

Она шмыгнула, как испуганная мышь, и растворилась в сером городском полумраке. Не успел. Не окликнул. Не схватил. Выяснил, что подрабатывает тут… Неделя. Неделя прошла! И наконец она нашлась сама. Случайно.

Сука. Его чуть не разорвало в тот день. Как сейчас все перед глазами стоит.

С того самого момента, как вырвался с базы карателей. Чувство было острым, животным. Не потребностью, а необходимостью. Как дыхание. Его гнали черти. Буквально. После слов капитана мир перевернулся, и единственной точкой опоры в этом хаосе стала она. Ее хрупкая шея под его губами. Ее запах, въевшийся в его кожу.

А Кинг… Оказалось, что Кинг уехал, едва довел его до капитана. Тимофей, еще оглушенный открывшейся правдой, догадался, куда сукин сын направил свой джип. И не ошибся. Нашел его тачку у своего дома, в лесу. Стоящую там, как наглое заявление.

Этот. Ублюдок. Осмелился. Залез на его территорию. Вошел в его дом. Пахал его воздух, трогал его вещи. Искал то, что уже было помечено.

Драка была короткой, яростной и односторонней. Ярость Тима, уже и так кипевшая на пределе, нашла идеальный выход. Он не просто бил. Он ломал. Кости носа хрустнули под его кулаком со звуком, похожим на хруст льда. Рука Кинга, попытавшаяся заблокировать удар, сломалась в предплечье. Ребра поддались с глухим, влажным стуком. Кинг хрипел, захлебываясь кровью, но в его глазах, полных боли, читалось не удивление, а… понимание. Он знал, за что получает. И, кажется, даже ожидал этого.

Тимофей вышвырнул его за порог, как мешок с мусором.

Больше не появляйся. Следующий раз — убью.

Но победа была пустотой. Потому что в доме, его доме, витали чужие запахи. И главный запах был слабым, выветривающимся. Ее не было. Либо сбежала сама,. Либо… ее нашли. Волонтеры. Отец.

Сука.

Но на одну проблему меньше, подумал он тупо, смотря, как джип Кинга, кренясь, уползал в лес. И какая теперь разница? Нашел папаша свою пропажу — и хрен с ней. Такая судьба. Дочка судьи Герца вернулась в свою позолоченную клетку. Конец истории.

Он сел в свою машину, завел двигатель. Руки на руле были в крови и немного отрезвили туманность разума. Он вытер их о штаны.

Но пока ехал по темной, заснеженной трассе, в голове, поверх рева мотора, звенел ее голос. Тонкий, надтреснутый, полный стыда и отчаяния:

«У меня есть жених… »

Жених.

Слово врезалось в сознание, как заноза. Неизвестный уёбок. Какой-то сопливый мажор, наверное. Тот, кому она хранила свою невинность. Тот, кто будет иметь право на то, что Тимофей взял силой.Этот уёбок будет иметь право на нее. А в башке только понимание…Иметь её…

Он трахал тебя?

« Мы до свадьбы ждем…»

Чистая.

Она была чистой.

До него.

До его грязных, насильственных рук. Он сломал не просто сопротивление. Он сломал обещание, данное кому-то другому. И теперь она там, с этим «женихом». И этот уёбок… он возьмет ее. Легально. С благословения самого Герца. Будет касаться этой кожи, которую Тим парил в бане. Будет целовать эти губы, которые… Будет входить в эту девочку, которая…

От этого осознания его передернуло. Он резко, до хруста в тормозах, ударил по педали. Машину бросило в занос, резина взвыла на льду. Он впился пальцами в руль, так что кожа на костяшках побелела. В голове, яркие и нестерпимые, как вспышки боли, кадры: ее стройное, загорелое тело, обнаженное перед ним в бане. Капли воды на ключицах. Изгиб позвоночника. Влажные ресницы и щёки зацелованные жаром.

А теперь… это тело в чужих руках. В чужих. Кто-то другой будет видеть этот стыдливый

Сука.

Он поднял глаза, отрывая взгляд от дороги, и увидел в отражении лобового стекла свое лицо. Но это было не его лицо. Глаза горели желтым огнем, зрачки сузились в щелочки. Из-под верхней губы обнажая длинные, острые клыки. Зверь рвался наружу, раздирая грудину изнутри немым, яростным ревом.

НЕ ОТДАМ.

Мысль была не его. Она была древнее, примитивнее, вопила из каждой клетки, пропитанной ее запахом.

Это все ее магия, прошипел в ответ холодный, рациональный внутренний голос. Он ненавидел! Ненавидел мразь Герца и его отродье. Ненавидел.

Чертова искра в ней. Соблазнительная сучка. Падший ангел в облике невинности. Она тянет, как наркотик. Заставляет забыть о мести, о долге, о здравом смысле.

Но она не опасна, пока не проснется, пытался он убедить себя. Пока не присвоит ее кто-нибудь…

Кто-нибудь?!

Кто?

Внутренний рев прорвался наружу низким, звериным рычанием, от которого задрожало стекло.

Машина снова рванула с места, набирая бешеную скорость.

Она крышу рвет. Эта девочка. Его. Помечена им. Принадлежит другому.

Она в другом доме. Ее держит другой мужчина... В ее крови, после того, что он сделал, есть частица его.

И если кто-то другой посмеет тронуть…

Он почти доехал до города когда увидел зарево. На въезде в частный сектор, где стоял небольшой, ухоженный домик, пылал огонь. Пламя лизало стены, рвалось из окон, окрашивая снег в адское, оранжевое сияние. Ни машин скорой, ни пожарных не было. Тишина и треск огня.

И около дома, едва заметная на фоне этого кошмара, двигалась маленькая фигурка. Ребенок. Девочка. Она что-то тащила от дома. Что-то большое, неподвижное.

Борзов резко свернул с дороги, подлетел к месту происшествия. Свет фар выхватил из темноты сцену, от которой кровь застыла в жилах.

Девочка лет семи-восьми, в промокшем ночном платьице, босая, тащила за руки по снегу девушку. Женщину. Без сознания. Лицо ребенка было искажено не детским страхом, а сосредоточенной, нечеловеческой яростью. И вокруг нее… воздух дрожал. Словно в жаркий день над асфальтом.

Тимофей выскочил из машины. Девочка, заслышав шаги, резко обернулась. Увидев огромного незнакомца, она вскрикнула. Не плач, а предупреждающий, злой клик.

— Не подходи!

И в воздухе запахло озоном, как перед грозой. Заложило уши.

Тимофей застыл. Как вкопанный. Он не мог сдвинутся физически. Арбитрский приказ. Сила, что вибрировала вокруг этой малышки, была ему знакома. Очень. Такой же редкой, такой же дикой энергетикой обладал Агастус и его сестра. Та, которую он теперь по просьбе друга охранял, возил по клиникам, по магазинам.

Арбитрская кровь.

Девушка на земле простонала, зашевелилась. С трудом поднялась на локти, откашлялась.

— Ава… что… что произошло? — ее голос был хриплым от дыма.

Тимофей перевел взгляд на нее. И мир окончательно рухнул в бездну.

Он узнал ее. Кира. Кира Златорева. Девушка Агастуса. Их одноклассница. Его любовь. Его свет. Та самая, ради которой его друг готов был на все. С которой поругался накануне того, как исчез. Девочка что на похоронах потеряла сознание и он сам увез её в больницу и больше не видел.

А она была здесь. Живая. Взрослая. И явно растила ребенка его друга.

Пазл тогда в его голове сложился с оглушительным, леденящим душу щелчком.

Больница встретила их стерильным холодом и приглушенными ночными звуками. Воздух пах антисептиком, страхом и усталостью. Тимофей Борзов стоял в приемном отделении, неподвижный, как скала посреди человеческой суеты. Его темная куртка была в пятнах сажи, на костяшках ссохлась чужая кровь. Кинга.

Не подходи!

Детский крик, полный арбитровой силы, все еще звенел в его ушах, давил на барабанные перепонки. Маленькая Августина смотрела на него, как дикий звереныш, прикрывая своим хрупким телом мать. В ее слишком взрослых глазах горела не детская ярость.

Гасова ярость.

Кира, бледная как смерть, с ожогами на руках и пустым взглядом, не узнавала его. Или не хотела узнавать. Ее пальцы судорожно сжимали руку дочери, будто это единственная связь с реальностью, что у нее осталась. Она отводила глаза, когда он говорил с врачом, словно его присутствие было еще одним ожогом.

Тогда, в машине, пока он гнал по ночной трассе, Кира бредила. Шептала сквозь кашель обрывки фраз, в которых мелькало одно имя.Гас. Она звала его. Проклинала. Просила вернуться. А потом плакала, тихо, безнадежно, уткнувшись лицом в волосы спящей на ее коленях Августины.

Тимофей молчал. Глотал слова, которые могли бы ее спасти.

Он жив. Твой Гас жив. Он ищет тебя.

Но не сказал ничего. Не его право было рвать эту рану. Не его дело. Возвращать призраков. Пусть Гас сам придет за своим счастьем. Пусть сам смотрит в эти глаза, полные такой тоски, что от нее замерзала кровь. Борзов лишь кивнул медсестре, передал Киру на ее руки, почувствовав, как та вздрогнула от его прикосновения.

— Позвони, когда выпишут, — бросил он глухо, сунув в карман халата врача свою визитку с номером. — Я помогу. Мы не чужие люди.

Она не ответила. Только сжала губы, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание. Он не стал разбираться. Развернулся и ушел, оставив за спиной запах больницы, боли и несбывшихся надежд.

Тогда он думал, что поступает как друг. Как брат. Пусть Гас сам разгребает последствия своего исчезновения. Пусть сам объяснит, почему не нашел её как вернулся. Он знал, что Кира еще в больнице и пока не говорил Гасу. Тот был в бешеном настроении. Его злость на Бестужева могла перекинутся на все, что окружало. Но черт. С этим тоже нужно было что-то решать.

А теперь дверь в его собственный ад была распахнута настежь. И из нее несло не дымом, а запахом весеннего дождя, смешанным со страхом и ее кожей. Запахом Сони.

Машина летела по черной ленте асфальта, разрезая морозную мглу. Майя молчаливая и унылая сидела на заднем сидении. Тимофей не чувствовал скорости. Не чувствовал холода. Только ярость. Все его существо было сжато в один тугой, раскаленный узел одержимости.

Руки на руле были белыми от напряжения. В отражении лобового стекла его лицо было чужим.

Глаза горели в темноте золотым адом, зрачки сузились до вертикальных щелочек. Зверь выл внутри, рвал плоть изнутри, требовал, требовал, требовал.

Найти куда она сегодня сбежала.

Мысли путались, сплетаясь с вспышками памяти.

Вспышка.

Она на коленях перед ним. Глаза, залитые слезами, в которых плавился ужас и принятое унижение. Ее губы, обожженные его поцелуем-меткой.«Ты не такой…»

Вспышка.

Она в

Вспышка.

Она сегодня, в холле клиники. Мелькнула и исчезла, как призрак. Испуганный взгляд. И это… это было невыносимо.

Он дышал, как загнанный зверь. Воздух обжигал легкие. В салоне стоял ее запах. Не настоящий. Призрачный. Въевшийся в обивку сидений, в его кожу, в самую подкорку. Запах страха, невинности и той чертовойискры, что сводила с ума.

Соблазнительница. Миротворец. Искра.

Слова Степана падали в сознание тяжелыми камнями. Редчайшая из редких. Живое оружие. Живая легенда. И она дочь Герца. Та самая, что три дня дрожала в его постели, что смотрела на него глазами затравленного зверька.

Она тянет, как наркотик. Заставляет забыть о мести.

Он хрипло засмеялся. Звук был похож на предсмертный хрип. Забыть? Нет. Он просто грохнет её отца. Через нее мстить он не будет. Дров уже наломал столько, что все в занозах. И одна из них в сердце.

Он достал телефон. Экран осветил его искаженное яростью лицо жутковатым синим светом. Пальцы, летали по клавиатуре. Он следил за дорогой и искал. Необычный поиск. Черные каналы. Тени интернета, где информация стоила дороже золота и покупалась за крипту, кровь или услуги.

Он не сомневался, что найдет. У него были ресурсы. Деньги которые ему до этого были не особо нужны. Теперь они обретали смысл.

На экране поплыли ответы. Зашифрованные координаты. Фото, выхваченные уличными камерами. Счетчик на одном из сайтов начал отсчитывать сумму. Он даже не взглянул. Подтвердил транзакцию отпечатком пальца.

Месть отступила. Ее место заняло нечто более древнее, более животное. Обладание.

Нашел…

ГЛАВА 17. Пламя

— Приведи себя в порядок. Выглядишь ужасно. Сегодня к нам на ужин приедет Виктор, и ты должна сиять. Не светить своей постной миной за столом, а показать, как ты счастлива, что твой будущий муж к тебе приехал.

Слова отца повисли в воздухе просторного холла, где он застал меня, снимающую пальто. Они не прозвучали как приказ. Это был приговор. Окончательный и не подлежащий обжалованию.

Воздух выбило из легких одним резким, беззвучным выдохом. Пальто выскользнуло из ослабевших пальцев и тяжело шлепнулось на паркет, но я даже не вздрогнула. Просто стояла, глядя сквозь него, в точку на дубовой панели, где трещинка в лаковом покрытии вдруг показалась единственной реальной вещью в этом мире.

Будущий муж.

Значит, все решено. Не просто похабное предложение, не единоразовый ночной визит. Виктор теперь хочет законности. Хочет права. Хочет поставить печать собственности не только на мое тело, но и на всю мою жизнь, до последнего вздоха.

Раньше эта мысль вызвала бы во мне бурю. Яростную, отчаянную. Теперь внутри не было бури. Там зияла пустыня. Бескрайняя, холодная, безжизненная равнина, где эхом отдавались только его слова:«Ты дома. В безопасности».

Но почему то перед глазами как бы я этого не хотела вставал вид руки на спине беременной женщины. И иррациональная тупая боль пожирала душу. Мне должно быть плевать. Я счастлива должна быть, что вырвалась и сбежала. Что не воспользовались мной так… Что я потом себя по крупицам бы не собрала. Но я не отметала того, что была просто вещью. Вещью которой воспользовались.

И ведь у него есть девушка беременная, а меня он… И потом её гладит по спине и губы целует. С ней он так себя наверно не ведет. А со мной можно. Ведь я дочь его врага.

Вот только я не виновата в этом. Я не выбирала в какой семье родится и не делала никому зла. Никогда.

Но все эти размышления и гроша не стоят. Все уже позади. Он позади. И мне бы выжечь эти воспоминания из груди каленым железом. Но не получается. Сердце еще никому приручить не удалось.

Я молча наклонилась, подняла пальто. Не взглянув на отца, развернулась и пошла к лестнице. И каждый шаг отдавался физической тяжестью, словно колени заржавевший механизм.

Сиять… Я им не фонарь и делать ничего не буду. Пусть он видит товар лицом. В естественном, не приукрашенном виде. Пусть Виктор смотрит на эту «постную мину», на губы, которые он не целовал. Которые помнили совсем другой, грубый вкус.

Неужели он думает, что берет в жены топ-модель, которая будет порхать в кружевных пеньюарах, томно вздыхать и ублажать его «голодный взор»? Надеюсь, что нет. Потому что этого не будет.

Никогда.

В своей комнате я не подошла к зеркалу. Не открыла шкаф в поисках «подходящего» платья. Я села на край кровати и уставилась в окно, на темнеющее небо. Сиять? Я не умею сиять. Что первое попадется, то и будет моим нарядом.

Во мне не осталось ни одного источника света. Только тление. И злость. Не горячая, кипящая, а старая, прокисшая, как затхлая вода в подвале.

Она разъедала изнутри, но не давала энергии для действия.

***

Отец жевал своего кролика в соусе с видом человека, разочарованного даже в еде. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользил по мне, выискивая признаки слабости, страха, неповиновения. Но сегодня во мне не было страха.

Не было даже привычной, леденящей тревоги. Была усталая, тягучая апатия, похожая на дно глубокого колодца, куда уже не доходят ни крики, ни свет. Я уныло ковыряла вилкой зелень в салате, мечтая об одном . О побеге в комнату, под одеяло, в немое нигде, где нет этого пристального взгляда Виктора. Его взгляд был хуже отцовского.

Он владел. Мысленно раздевал, раскладывал меня как еду на этом столе. Или между едой. От него это можно ожидать.

— Соня, как твой первый рабочий день после долгого отсутствия? — тихим, бархатным баритоном нарушил тишину Виктор отпивая красное вино. Его язык, розовый и влажный, медленно провел по нижней губе, собирая каплю. Жест был откровенным, почти неприличным за семейным ужином.

Я подняла на него глаза, но не встретила взгляд. Уставилась куда-то в область его галстука.

— Нормально.

Он улыбнулся. Тонко, без участия глаз. Атмосфера за столом внешне оставалась спокойной, почти семейной. Но я чувствовала, как от моего ледяного тона исходит рябь раздражения. Он явно ждал большего.

Черт, а чего он вообще ожидал? Хотелось встать, опрокинуть стол со всей этой показной роскошью и рявкнуть ему в идеально бритую физиономию: «Пошел ты к черту!»

Вино. Должно быть, виновато вино. Четвертый бокал крепкого,

Алкоголь разлился по жилам теплой, ложной смелостью, притупляя остроту страха, но обострив другое. Глухое, ядовитое раздражение. Оно пульсировало в висках в такт тиканью напольных часов в холле.

Виктору явно не нравилось, что я не развиваю разговор. А мне не нравилось, когда меня, сонную и загнанную, хотят опорочить, не спросив. Звучало глупо даже в моей собственной голове, но вино делало эту мысль дерзкой и правой. Опорочить… Да, меня уже и без него опорочили. А виноват он и отец.

Дальнейший ужин прошел в тягостной тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и редкими, дежурными репликами отца. Под конец, отставив бокал, Виктор снова обернулся ко мне. Его улыбка стала шире, но глаза остались все теми же холодными янтарными гальками.

— Соня, у тебя есть пожелания по поводу свадьбы?

Я замерла с фужером у губ. Вино вдруг стало казаться слишком сладким, приторным.

О да. Чтобы ты женился не на мне. На том, с кем у тебя, судя по всему, трепетная дружба и крепкие,взаимовыгодные отношения.

Но вслух, конечно, не скажешь. Отец закопает под ближайшей березкой без лишних слов. Четвертый бокал был явно лишним. Но черт… вино и правда было божественным.

— Соня. Тебе вопрос задали, — прорычал отец, и я вылетела из блаженного, виноградного тумана.

— Да, я думала, — начала я, и слова потекли сами, легкие, пустые, как мыльные пузыри. — Всегда хотела свадьбу летом. Чтобы платье было красивое. И арка с живыми цветами… белыми розами и плющом.

Я говорила, глядя куда-то поверх его головы, впадая в какой-то странный, детский транс. Выдавала образы из девичьих глянцевых журналов, которые листала когда-то в школьной библиотеке, мечтая о другом принце. Дошла до кареты с арабскими скакунами. Они же такие грациозные! До свадьбы в старой церкви с фресками. Не просто штамп в паспорте, а как надо, по-настоящему. И тихо, почти шепотом, закончила.

— И никакого банкета. Только фуршет. И по домам. И вообще… я на море хочу после. Настоящее, теплое море. Песочек на ногах… Бунгало. Дикарями. Не в отеле.

Я несла чушь. Что я буду делать на море? Топиться? Я плавать-то не умею. Но слова лились, смывая горечь, создавая иллюзию хоть какого-то контроля над этим абсурдом.

Виктор слушал, слегка склонив голову, с видом человека, внимающего капризам дорогой, но немного глуповатой птички в золоченой клетке.

— Я услышал, — сказал он наконец, и в его голосе зазвучала странная, почти игривая нота. — Арабских скакунов не обещаю. Но, может, смогу искупить вину за их отсутствие… вот этим?

Он неспешно встал, обошел стол и встал за моей спиной, нависнув теплой, давящей тенью. Пахло его парфюмом, дорогой шерстью костюма и властью. Затем передо мной, на белоснежной скатерти, с мягким металлическим стуком упали ключи. Не простые. От машины. Очень, очень дорогой машины, судя по эмблеме. И судя по интонации, «искупал вину» он не за отсутствие мифических лошадей.

За мою машину. Старую, разбитую «принцессу», в которой я чуть не погибла. В которой уехала от него. Воспоминания нахлынули внезапно и остро: скрежет металла, холодное стекло на лбу, запах бензина и страха. И руки Тимофея, вытаскивающие меня из этого ада.

Тимофей…

Я не нашла ничего лучше. Не сказала слов благодарности. Не выразила восторга. Я просто медленно протянула руку, подхватила холодные металлические зубцы ключей, ощутив их тяжесть. Потом отодвинула стул. Резко, с громким скрежетом по паркету и встала. Не глядя на отца, чье лицо начало багроветь, я обернулась к Виктору, бросив ему взгляд из-за плеча. Глаза наши встретились. В его горело любопытство, смешанное с легким предвкушением. В моих, надеялась, была только ледяная пустота.

— Я подумаю об этом завтра, — сказала я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Доброй ночи.

Развернулась и пошла к двери. И, видимо, сделала что-то не то. Потому что в спину мне впился не просто взгляд. Это было ощущение. Физическое, почти осязаемое пекло от его внимания. Горячее, властное, обещающее, что эта дерзость не останется без ответа. Отец завтра достанет ремень. Мелькнула мысль.

Ну и плевать. Во мне говорило вино. Много вина для той, что пьянеет от запаха пробки.

Не выйдя еще из столовой, я поняла: высокие каблуки, которые надевала для вида, предатели. Мир плыл, пол качался. Не раздумывая, я нагнулась, расстегнула пряжки, сбросила туфли и, подхватив их за задники, босиком зашагала по холодному паркету в прихожую.

Плевать.Как бабуля говорила? «Горит сарай — гори и баня».

Синим пламенем.

Я медленно поднималась по широкой лестнице, пальцы ног впивались в ворс дорогой ковровой дорожки. Останавливалась, обводя взглядом холл. Дом все еще дышал мамой. Только ею. Ее дух витал в складках тяжелых штор, в отблесках хрусталя люстры, в тихом скрипе половиц. Он был сильнее запаха отцовского коньяка и сигар Виктора. Воспоминания были моей маленькой, тайной крепостью внутри крепости вражеской.

Дойдя до своей комнаты, я толкнула дверь, скинула туфли на ковер и потянулась к выключателю.

И мир взорвался.

Меня резко, с грубой силой, прижали к еще не закрытой двери. Дерево вдавилось в лопатки, вырвав из груди беззвучный стон. Прежде чем я успела вскрикнуть, на мой рот легла широкая, шершавая ладонь, накрепко запечатав его.

Запах ударил в ноздри, смывая вмиг винную дымку.

Не парфюм.

Его запах. Снег, хвоя, кожа, пот и под ним — темная, дикая сладость зверя. Он заполнил легкие, выжег все другие мысли.

— Скучала по мне, кукла? — прозвучал низкий, хриплый голос прямо у уха. Голос, который стоил мне бессонных ночей и стыдливой влажности между ног. И слез.

Его рука сместилась на мой затылок сжимая волосы и губы обожгло. Голодный, яростный, безжалостный поцелуй.

Он не просил. Он брал. Его язык вторгся в мой рот. От этого поцелуя подкосились ноги, мир поплыл, но его рука, железным обручем сомкнувшись на моей талии, не дала упасть.

Он приподнял меня, прижал еще сильнее к двери, и его бедра в грубых джинсах вдавились в мои. Я чувствовала каждую линию его мощного тела, каждое напряжение мышц.

Тимофей.

Имя пронеслось в сознании, не как мысль, а как сдавленный, внутренний стон. Он был здесь. В доме моего отца. Рискуя всем. И целовал меня так, будто ничего другого в мире не существовало. Ни его женщины, ни моего жениха, ни мести, ни правил.

Это было безумие.

Синим, яростным, всепожирающим пламенем.

От автора: В тг очень классное видео с поцелуем! Заходите посмотреть на это) Будет жарко)

Завтра выходной:)

ГЛАВА 18 Принцесса

Я отталкивала его ладонями, впившимися в гранит его груди. Но он, отрываясь от моих губ, лишь сильнее распалялся. Его поцелуй переместился на шею, на ключицы, оставляя за собой влажный, обжигающий след. Его дыхание было горячим и прерывистым.

— Ты... псих! — вырвалось у меня хриплым шепотом, полным больше изумления, чем страха. — Как ты сюда попал?

Я снова толкнула это каменное тело, чувствуя, как каждое его мускульное напряжение передается мне, как электрический разряд.

Он не сдвинулся ни на миллиметр. Вместо этого его зубы мягко, но властно прикусили кожу на моей шее. Не больно, но с однозначным смыслом.

Ты моя.

Его ладони, огромные и шершавые, сомкнулись на моих ягодицах через тонкую ткань платья, сжимая с такой силой, что я ахнула. А потом, одним плавным, мощным движением, он подкинул меня в воздух, как пушинку. Я инстинктивно вцепилась ему в плечи, зажав рот другой рукой, чтобы не вскрикнуть.

Борзов швырнул меня на широкую кровать, и прежде чем я отскочила, уже навалился сверху, своим весом пригвоздив к матрасу. Его дыхание было загнанным, ноздри раздувались. А глаза… В полумраке комнаты они горели, как два янтарных угля, и в их темно-золотистой глубине я с ужасом увидела собственное отражение. Разрушенное, беспорядочное. Алые щеки и горящие глаза. Растрепанные волосы и полуоткрытый рот.

— А ты не рада меня видеть? — прорычал он, и в его голосе звучала опасная, хищная игривость.

Я потеряла дар речи на секунду. Потом, собрав остатки воли, уперлась ему ладонями в грудь, пытаясь отодвинуть хотя бы на сантиметр. Мускулы под тонкой тканью его футболки были тверды, как сталь.

— Нет. Не рада. И в этом доме тебе не рады, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, но он дрожал, предательски срываясь на высокой ноте.

— Ох, и почему же? — Он нарочито надулся, имитируя обиду, и его рука потянулась к бретельке моего платья. Резким движением он стянул ее вниз, обнажив одну грудь. Сейчас я горела от стыда за то, что надела именно его. Под него не наденешь лифчик и моя грудь теперь оголена и сосок нагло торчит. Прохладный воздух комнаты обжег кожу.

Я прикрылась ладонью, а другой все еще упиралась в него, словно это могло что-то изменить.

— Потому что здесь сейчас мой жених и мой отец!

Слова сорвались с языка прежде, чем я успела подумать. И эффект был мгновенным. Мужчина надо мной замер. Игривость в его глазах погасла, сменившись чем-то темным и стремительным, как вода в водопаде. Он приподнялся, резко схватил верх моего платья прямо под моей защищающейся рукой и дернул вниз с такой силой, что ткань с громким, протяжным скрежетом разошлась по шву, оголяя меня до талии.

Я ахнула, инстинктивно прикрывая грудь скрещенными руками.

— Что ты творишь, псих! — вскрикнула я и тут же сама зажала себе рот ладонью, дико оглядываясь на дверь. Голос отца. Шаги Виктора. Ничего. Только бешеный стук собственного сердца в ушах.

Он нависал надо мной, и его лицо было теперь маской холодной ярости.

— А не пошел бы твой жених, — произнес он тихо, но каждое слово било, как молот. — Какого черта он вообще здесь делает?

От его наглости у меня перехватило дыхание. Он что, серьезно?

— Тебе какое дело, Тимофей? Я уже не у тебя дома. И я тебе ничего. Слышишь? Ничегошеньки не должна. Поэтому уходи отсюда и забудь меня.

Он усмехнулся, и это было самое страшное, что я видела на его лице.

— Согласен. Ты мне ничего не должна. Кроме своей невинности, которую ты мнеобещала.

Я попыталась выдернуть одну ногу из-под его могучего тела, но он сидел на моих ногах, как якорь. Попытка была жалкой и бесплодной.

— Пошел ты к черту! Ничего я тебе не должна! У тебя есть беременная женщина, вот и иди к ней! Изменщик и ублюдок — вот ты кто!

Меня понесло. Обида, вино, унижение, все смешалось в ядовитый коктейль, который лился через край. Я осыпала его эпитетами, пылая праведным, отчаянным гневом. Каким человеком нужно быть, чтобы, имея беременную девушку, изменять ей? Подонок. Тварь. Ублюдок.

Его брови взлетели вверх, и он неожиданно рассмеялся. Звук был низким, горловым, лишенным всякой веселости.

— Ты меня ревнуешь, кукла?

— Да пошел ты к черту! Ты мне никто, чтобы ревновать, слышишь?! Вылезай вон через то же окно и уходи отсюда! Видеть тебя не хочу! Еще и платье мое порвал! — Я зашипела, указывая на клочья шелка.

В ответ он схватил мои запястья одной своей рукой. Легко. Будто я не прилагала никаких усилий и завел их за мою голову, пригвоздив к матрасу. Мужчина наклонился так близко, что его губы почти касались моих, а дыхание, горячее и пряное, обжигало кожу.

— Это сестра моего друга. Она под моей охраной. И поверь мне, беременна она точно не от меня. У нее есть жених, которому пока… нежелательно к ней приближаться. — Он сделал паузу, и его глаза снова вспыхнули тем же опасным золотом. — Но твоя ревность… очень приятна.

И прежде чем я успела что-то сказать, он не поцеловал меня в губы. Он наклонил голову и захватил губами один мой сосок, а потом, легонько, но ощутимо прикусил его зубами.

Контраст был ошеломительным. Жар его рта обжег холодную, напряженную кожу. Я выгнулась под ним, подавив взвизг, который рвался наружу. Волна острого, постыдного удовольствия пронзила меня от соска до самых пяток, смешавшись с яростью и унижением.

— Все равно иди к черту! — прорычала я сквозь стиснутые зубы, отчаянно дергаясь в его безжалостной хватке пока он посасывал нагло выпирающую вершинку. — Я не прощу тебя за то, что ты со мной сделал, подонок! Отпусти! Ты не имеешь никакого права меня трогать!

— Неужели ты так бесишься из-за того, что разок мне отсосала? — Его наглость не знала границ. От этих

— Это было насилие! — выкрикнула я, и голос мой наконец сорвался, став громким и звонким в тишине комнаты. — Я этого не хотела! Ты взял это силой! Ты взял силой то, что принадлежало не тебе, а… — я на мгновение запнулась, но сила гнева была сильнее осторожности, — а моему жениху!

Я видела, как упоминание Виктора заставляет его глаз дергаться. Хорошо. Пусть бесится. Пусть свалит ко всем чертям отсюда. Я хочу побыть одна. Одна.

И ничего ему отдавать не хочу, конечно. Но черт побери, Борзов тоже взял без спроса то, что не принадлежало ему.

Он замер, рассматривая мое лицо. Гнев в его глазах сменился странной, непроницаемой вдумчивостью.

— Твой жених не имеет на тебя никаких прав. И я вырву ему руки если он коснется тебя. Но я согласен с тем, что я перед тобой в долгу, кукла. Это не дело.

— Да! — я плюнула словом ему в лицо. — Ты взял то, что не твое, и не имел на это права! И чтобы выплатить этот долг ты должен убраться из моей комнаты.

Я хотела добавить, чтобы и из жизни моей тоже убрался, но почему то не сказала. Словно что-то внутри зажало мне рот и не дало произнести этих слов. Не дало им выскользнуть из меня ему в лицо.

Он медленно кивнул, как будто взвешивая мои слова.

— Как непорядочно с моей стороны. Ладно. Я верну долг. Долг удовольствия это святое.

С этими словами он резко отпустил мои запястья и встал с кровати. Я приподнялась на локтях, не веря. Сейчас. Сейчас он уйдет. Но вместе с этим накатило не облегчение, которого я так ждала, а опустошение.

Но Тимофей Борзов думал иначе. Он наклонился, подхватил меня за лодыжки и одним сильным движением стащил на самый край кровати так, что я оказалась лежащей на спине, с раздвинутыми ногами, почти свисая попой с нее, а он опустился на колени между ними на пол. Закинув их себе на плечи.

Какого…Черта…

Мир сузился до этого вида: его темная, мощная фигура между моих бедер, его горящие глаза, прикованные к тому месту, которое было скрыто тонким кружевом моих трусиков. Он задрал остатки порванного платья выше моего живота.

— Сегодня кружева, моя Фемида? — он хрипло усмехнулся, проводя одним пальцем по резинке. — Красиво. Надеюсь это для меня.

У меня во рту пересохло. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Что он собирается делать? Мысль была дикой, невозможной. Он же не собирается?

Я замерла не веря в то, что вижу.

И он это сделал. Не снимая с меня белье, он просто отодвинул его в сторону одним движением пальцев. Я зажмурилась, но тут же открыла глаза. Не могла не видеть. Он наклонил голову. И его язык, широкий и невероятно горячий, провел одним долгим, влажным движением по самым сокровенным, невиданным никем кроме него складочкам.

От этого действия у меня перехватило дыхание. Я завалилась назад на кровать, зажав себе рот уже двумя руками, чтобы не закричать. Это был не крик протеста. Это был крик от абсолютного, ослепляющего шока и… наслаждения. Чистого, животного, разрушающего.

Он оторвался на секунду, его губы коснулись внутренней стороны бедра.

— Ты такая мокрая здесь… — прошептал он своим низким голосом, и в нем звучало темное, глубокое удовлетворение. — Признайся хотя бы себе. Что тебе это нравится. Когда я перед тобой на коленях.

И он продолжил. А меня встряхнуло от этих порочных слов. Его язык был и инструментом пытки, и орудием божественного откровения. Он исследовал, ласкал, нажимал с такой точностью и настойчивостью, будто знал карту моего тела лучше меня самой.

Потом его палец, осторожный, но неумолимый — скользнул внутрь. Не так, как тогда, в доме. Медленно, давая привыкнуть, заполняя пустоту, о которой я даже не подозревала.

Я не хотела этого. Я боролась. Но мое тело сдавалось с потрясающей, постыдной легкостью. Каждое движение его языка, каждый круговой жест пальца внутри отправляли по моим нервам разряды чистого, разрушающего меня удовольствия. Я извивалась, кусала свою же ладонь, пыталась сжать бедра, но он удерживал их своими плечами, неумолимый и властный.

Внутри меня что-то копилось. Теплое, тяжелое, неотвратимое. Я пыталась сопротивляться и этому, оттягивать момент, но он чувствовал все. Его ритм участился, язык нашел ту самую точку, палец углублялся с точным, мерным нажимом. И стена рухнула.

Оргазм накрыл меня не волной, а взрывом. Беззвучным, внутренним, сокрушительным. Все мышцы тела сжались в судороге наслаждения, из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Перед глазами поплыли белые искры, мир на секунду перестал существовать. Мне даже показалось, что я слышу треск стекла.

Но существовало только это. Дикое, всепоглощающее освобождение, которое он мне подарил и в котором я была абсолютно беспомощна.

Когда спазмы стали стихать, я лежала, бездумно уставившись в потолок, чувствуя, как слезы тихо текут по вискам в волосы. От стыда. От бессилия. От непостижимости того, что только что произошло. Мой первый взрослый оргазм. Не удовольствие от снов и моего легкого касания, а удовольствие от губ врага. От его бесстыдных, жадных ласк на самом сокровенном. Мужчина, что сделал моей душе больно так жарко дарил ласки моему телу вызывая отклик.

Он медленно поднялся, его лицо появилось в моем поле зрения. Оно было серьезным, без тени прежней насмешки. Он наклонился и поцеловал меня в губы. Нежно. Почти нежно. Его губы были влажными от меня, и я ощутила свой собственный вкус.

— Долг вернул, — тихо прошептал он мне в губы.

И в этот миг что-то внутри меня щелкнуло. Ярость, униженная, растоптанная, но живая, прорвалась наружу. Я собрала все силы, вырвала руку и со всей силы зарядила ему пощечину.

Звук был звонким, хлестким. Он отразился от стен тихой комнаты. Моя ладонь загорелась огнем.

Он даже голову не отвел. Только медленно повернул ее обратно, и его глаза снова встретились с моими. В них не было гнева. Было… понимание.

— Ты не имел права! — выдохнула я, голос срывался на истерический шепот. — Не имел права делать это! Не имел права заставлять меня… чувствовать это! Ты все испортил! Все!

— Прости, — сказал он. Одно слово. Тихое. Глухое.

Я замерла, не веря своим ушам. Это был не тот саркастический, издевательский тон. Это

— Что? — прошептала я.

— Мне жаль, — повторил он, глядя куда-то мимо меня, в темноту комнаты. — За то, как это было в первый раз. Это не должно было быть так. Я был не прав. Зол и не прав.

Во мне все перевернулось. Ненависть смешалась с какой-то щемящей, непонятной болью. Я не хотела его прощать. Не хотела слышать этого. Я хотела, чтобы он остался монстром. Чистым, простым, понятным монстром.

Я резко села, пытаясь прикрыть свое полуобнаженное тело остатками платья, отводя взгляд.

— Если тебе так жаль, — сказала я, и голос зазвучал холодно, по-деловому, — тогда вернешь мне мою сумку. С паспортом и телефоном.

Борзов медленно поднялся с колен, его огромная фигура снова затмила свет от окна. Сел на край кровати рядом со мной. Его рука обвила мою талию. Не сжимая, а просто касаясь. Губы прикоснулись к моей шее, к тому месту, где до сих пор горела его метка.

— Верну, — прошептал прямо в кожу. — Если согласишься пойти со мной на свидание.

Мое сердце пропустило удар, замерло, а потом рванулось в бешеной скачке.

— Какое к черту свидание?! — я вырвалась из его рук, отползая к изголовью. — У меня скоро свадьба, ты что, забыл? С Виктором!

— Твой Виктор, — он произнес это слово с таким ледяным презрением, что меня передернуло, — может пойти нахрен вместе со своей свадьбой. Но то, что я знаю его имя упрощает мне его похороны. Будет, что написать на надгробии.

— За мной следят, — выпалила я отчаянно. — Постоянно. Я под охраной. Я даже из дома одна не выйду.

Он ухмыльнулся. Медленно, по-зверинному. Наклонился ко мне, и его губы коснулись моего уха.

— Ну что ж, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели, но в них была стальная уверенность. — Значит, мне придется украсть принцессу из башни. Как настоящему рыцарю.

Он отстранился, встал. Посмотрел на меня сверху вниз. Раздетую, растерзанную.

— Жди моя принцесса.

Он повернулся, беззвучно подошел к окну, распахнул его — холодный воздух ворвался в комнату, — и исчез в темноте так же внезапно, как и появился.

Я сидела на кровати, обхватив себя руками, трясясь от холода, от шока, от непереваренной бури чувств. На полу лежали ключи от машины Виктора. На мне висели лохмотья платья. А внутри, под грудью, где должно было быть ледяное пустое место, теперь бушевал пожар.

А внизу Виктор с отцом обсуждали свадьбу. Пока наверху я…

Гори ты в аду Борзов.

Но пока там горела я и этот ад до сих пор проходился по телу искрами сытого удовольствия от его ласк.

Я встала чтобы закрыть окно и нахмурилась, все окно было испещренно трещинами. Я со злостью подумала что он мог бы быть и аккуратнее, пока не заметила, что остальные два окна комнаты тоже были покрыты паутиной трещин.

ГЛАВА 19. Кольцо

Утро пришло безжалостно ясным. Солнечный луч, холодный и острый как лезвие, разрезал полумрак комнаты, упав прямо на лицо. Я открыла глаза, и реальность врезалась в сознание с той же грубой силой, что и его тело вчера вечером.

Разорванное платье валялось на полу, как трофей, как свидетельство моего падения. Тело болело от непривычной, постыдной реакции. Между ног все еще пульсировало слабым, отдающим эхом вчерашнего взрыва. Голова раскалывалась и я думала что вино ужасно коварно и видимо оно выставило мне счет за смелость головной болью.

Я встала, чувствуя, как подкашиваются ноги, и утащила себя в душ. Горячая вода не смыла ощущение. Оно было под кожей. Как инфекция. Как обещание. Его слова висели в воздухе моей ванной, смешиваясь с паром.

Он оставил на моей шее множество следов. Маленьких укусов и один яркий на правой груди. Пришлось искать одежду чтобы скрыть это. Что-то простое, закрытое, не привлекающее внимания.

Я надела синие джинсы и темный свитер с высоким горлом, закрывающим шею. Оказалось, что зеркало в комнате тоже покрылось трещинами, оно показало мне бледное лицо с темными кругами под глазами. Ну похмелье и отсутствие сна еще никого не красили.

За завтраком отец не смотрел на меня. Он шумно размешивал кофе, его взгляд был прикован к газете, но я чувствовала, как напряжение от него исходит волнами. Видимо, разговор с будущим зятем прошел не по плану. Виктор опаздывал к завтраку и я уже и забыла о его присутствии если бы не вздохи отца. Слишком громкие. Он словно ждал от меня чего-то. Может хотел поговорить но ждал от меня первого шага, который я делать естественно не собиралась.

Виктор вошел, когда я допивала второй стакан апельсинового сока, пытаясь заглушить тошноту. Его появление было всегда бесшумным и властным. Сегодня на нем был идеальный темно-серый костюм, и в руках он держал не портфель, а маленькую бархатную коробку темно-синего цвета.

— Доброе утро, Станислав. Сонечка.

Голос был как всегда бархатным, но сегодня в нем звенела стальная нота завершенности. Он подошел ко мне, и прежде чем я успела отодвинуться, взял мою руку. Его пальцы были холодными и сухими. — Прости, что вчера не преподнес его тебе. Я уехал сразу же как ты, моя звезда ушла спать. Наконец оно у меня и сегодня сможем обсудить детали с твоим отцом.

Он открыл коробку. В ней, на черном бархате, лежало кольцо. Не просто кольцо. Это был огромный, холодный бриллиант в тяжелой платиновой оправе. Оно не искрилось. Оно сверкало. Ледяным, бездушным, дорогим блеском. Как глаз хищной птицы.

— Мерил по твоему старому кольцу. Твой отец любезно предоставил его мне — сказал Виктор, и его губы растянулись в подобие улыбки. — Думаю, подойдет.

Я смотрела на этот камень, и внутри все сжималось. Это был не символ любви. Это было клеймо. Ошейник. Ярлык собственности, который невозможно будет скрыть.

— Он… очень большой, — выдавила смотря на бесстыдно огромный камень.

— Так и должно быть, — парировал отец, не глядя. — Чтобы все видели.

Виктор вынул кольцо из коробки. Наклонившись ко мне он втянул воздух носом и на миг замер. Его глаза остекленели, а губы сжались на секунду. Но он словно взял себя в руки и улыбнулся так сахарно, что у меня сердце с ритма сбилось.

Его

— Примерь, — сказал он нежно, но в этих словах был приказ.

Я попыталась отдернуть руку, но его хватка была стальной. Он медленно, с преувеличенной торжественностью, начал надевать кольцо на мой безымянный палец. Металл был ледяным. Камень давил, как гиря. Оно было чуть-чуть мало.

Достаточно, чтобы ощущаться постоянным сдавливающим присутствием.

— Идеально, — прошептал Виктор, поднося мою руку к своим губам. Он не поцеловал ее. Онпонюхалкожу у основания пальца, прямо под холодным камнем. Его глаза встретились с моими, и в них промелькнуло что-то настолько непристойное и властное, что меня бросило в дрожь. — Теперь ты официально моя невеста.

Отец наконец поднял глаза. В них была смесь облегчения и какого-то раболепного удовлетворения. Сделка состоялась.

— Поздравляю, — буркнул он и вернулся к газете, как будто только что подписал важный контракт.

Я сидела, скованная ледяным обручем на пальце, чувствуя, как его холод проникает в кровь. Весь завтрак я провела, уставившись на этот камень. Он ловил свет и отбрасывал на скатерть резкие, колючие блики. Каждый раз, когда я двигала рукой, он напоминал о себе.

Виктор заговорил о планах. Встреча со свадебным организатором на следующей неделе, поездка для выбора платья, составление списка гостей. Его слова текли плавно, как хорошо отрепетированная речь. Он не спрашивал моего мнения. Он его излагал.

— А что насчет медового месяца? — вдруг спросил отец, откладывая газету. — Куда думаете?

Виктор повернул ко мне голову, и в его взгляде заплясали те самые, холодные искорки.

— Я думаю, Сонечка оценит уединение. У меня есть дом на одном из норвежских фьордов. Очень тихо. Очень… приватно. Никто не помешает нам познакомитьсяпоближе.

Его слова,познакомиться поближепрозвучали как приговор. Мой желудок сжался. Я представила себя в стеклянном доме посреди ледяных скал, наедине с ним. Бежать будет некуда. Кричать тоже некому.

— Звучит… холодно, — пробормотала я, глядя в тарелку.

— О, нет, — он улыбнулся. — Там прекрасная система отопления. И другие способы согреться тебе тоже придутсяпо вкусу.

От этого намека мне стало физически дурно. Я извинилась и вышла из-за стола, чувствуя, как их взгляды провожают меня до самой двери.

Всю дорогу до работы я теребила кольцо, пытаясь его перевернуть, снять. Оно не сдвигалось. Будто приросло. Я попыталась снять еще несколько раз, но ничего не вышло. Оно сидело как приклеенное.

Архив клиники встретил меня своей привычной, удушающей тишиной. Сегодня я должна была разобрать новые поступления. Стопки историй болезней за прошлый квартал. Механическая работа. Как раз то, что нужно, чтобы не думать.

Но не думать не получалось. Палец под кольцом ныл. Память возвращала то, что было прошлой ночью. Нежность его языка, контрастирующая с жестокостью его рук. Его слово:«Прости».

И его обещание:«Украсть принцессу из башни».

Бред. Опасный, опьяняющий бред. Он не спасет меня. Он хочет отомстить отцу, а я лишь орудие. Ни больше, ни меньше. И все же… мысль о его руках, вырывающих меня из этого ледяного ада, была как глоток чистого, запретного воздуха. Даже если этот воздух пахнет дымом и дикостью.

Я уткнулась в бумаги, стараясь сосредоточиться на датах, диагнозах, фамилиях. И вдруг мой взгляд зацепился за знакомое название. Не фамилию. Странное название лекарства. Экспериментальный препарат, разработанный одной из фармакологических компаний. Той, в совете директоров которой, как я случайно узнала из разговоров отца, был Виктор.

Я замерла, листая страницы. Странно было видеть каждую с пометкой:«В рамках клинического испытания. Подписан отказ от ответственности». А еще странность вызывало то, что пациентом была женщина.

Я отложила одну папку, взяла другую. Еще один пациент. Тот же препарат. Та же пометка. Третья папка. Четвертая. Руки начали дрожать. Все пациентки были женщины с одинаковым диагнозом. И все как одна были беременными. Беременны от оборотней.

Частная клиника в которую я устроилась работать славилась инновационными методами. И дороговизной. Здесь лечились те, кто мог заплатить за надежду. Но экспериментальные препараты тут не тестировали никогда. Когда меня перевели в архив из скуки разбирала старые дела и видела карты лечения и наблюдения и за пациентками с незаконной беременностью и то, что тут оказывали им поддержку тоже было понятно. Тогда удивилась, ведь отношения такие запрещены но клиника сильно не шифруется и любая проверка все это обнаружит. Но тут словно никто этого не боялся… Эксперементальные карты я вижу впервые.

Я села и начала изучать подробнее и поняла важный момент. Все женщины имели схожую особенность. Беременность была от конкретной видовой принадлежности второго родителя. Белые медведи. И тут я испытала шок. Все женщины приехали сюда на лечение и наблюдались не так давно…

Я схватила ключи от архива и понеслась туда. В душе разрастался пожар. Мне казалось это безумно важным. Что то было не так. Что то очень важное маячило на горизонте и я не ошиблась.

Каждый год в этой клинике в один и тот же период наблюдались женщины и препараты предоставлялись именно этой компанией. Но душу выворачивало от понимания, что не одна из этих беременностей не завершилась удачно. Имена женщин повторялись. Видимо они были парами оборотней но беременности были неудачными. Диагноз был один - недостаточная выносливость организма матери.

Но каким образом тут замешан Виктор? Мой отец ненавидит оборотней и он боготворил человека, который спонсирует помощь в размножении оборотней…

А знает ли он правду? И зачем Виктору все это? Неужели он наживается на чужом горе и может даже специально не помогает этим женщинам… Боже, и за этого монстра я должна выйти замуж? Нет.

Отвращение подкатило к горлу комом. Чудовище. Я вышла из архива и встала у куллера беря стакан в дрожащую руку.

Мой телефон, лежавший в кармане халата, тихо завибрировал. Неизвестный номер. Сердце екнуло. Поднеся аппарат к уху я сглотнула.

Дыхание в трубке было ровным, тяжелым. Знакомым.

— Носишь чужое кольцо, кукла? — прорычал Тимофей. Его голос был таким тихим, что я едва расслышала, но каждое слово жгло.

Машинально сжала руку в кулак, почувствовав, как холодный камень впивается в ладонь. Я резко обернулась и в окне увидела лицо Борзова. Злое.

Нас разделяла стена и огромная пропасть по краю которой мы балансировали. Ведь сзади меня, на диванчике для посетителей сидели два моих охранника.

ГЛАВА 20 Псих

— Ты

Его давление на мои ребра выдавило воздух из груди, а губы забрали последние крохи того, что осталось. Весь мир сузился до этого кабинета, до запаха старой бумаги, пыли и его кожи.

Сердце колотилось, отбивая дикие ритмы, пульсировало в висках, совпадая с яростным напором его поцелуя. Это было безумие. Он нашел меня здесь. В моем последнем укрытии. И снова, как тогда, врывался в мое пространство, ломая все границы, все попытки забыть.

— Я блять оставил тебя одну даже не на сутки, а ты уже чужое кольцо на палец надела, кукла. Так нравится жених твой? Так что же ты сейчас от меня течешь как сука?

Его слова обжигали сильнее, чем прикосновение. Они были грязные, грубые, пропитанные ядовитой ревностью. На которую у него не было права. Но мое тело предательски откликалось на его близость, на знакомый запах, на память о его ладонях на моей коже. На разрывающее удовольствие от его ласк. Внутри все сжималось и плавилось одновременно. Стыд за эту физиологическую измену самой себе смешивался с яростью. Он видел. Чувствовал. Знал.

— Замолчи… Не смей так говорить со мной, Борзов! Ты... ты же ни черта не знаешь обо мне! Ни черта!

Голос сорвался, стал тонким, надтреснутым. Я забилась в его руках, отталкивая и вырываясь, но его хватка была железной. Неумолимой. Каждое движение только сильнее прижимало меня к нему, к стене, к этому унизительному, животному контакту. Он сжал крепче, и я ойкнула, задохнувшись. Коротко. Глухо. Как пойманный зверек.

— Что я не знаю, кукла? Ты расскажи.

Его дыхание опаляло ухо. Его глаза, эти черные бездны с золотыми искрами, сверлили. Требовали. В них не было насмешки сейчас. Было нечто опасное, сосредоточенное. Ярость, которая искала выход, но сдерживалась чем-то еще. Любопытством? Жаждой понять?

— Прекрати меня так называть.

Почему это слово резало сейчас острее всего? Потому что напоминало о том, как я стояла на коленях? О беспомощности и боли, что еще были свежи в памяти. О его власти, которую он так легко взял и так жестоко использовал.

— Почему?

Один вопрос. Простой. И от этого еще невыносимее.

— Мне неприятно. Каждый раз... тот раз в голове...

Я не смогла договорить. Горло сжалось. Перед глазами снова встала та комната, его силуэт, вкус соли и отчаяния на языке. Унижение, которое стало частью меня, въелось в кожу, как его метки на теле. Он посмотрел внимательно, и что-то в его взгляде дрогнуло. Напряжение в плечах спало на градус. Он тихо прикоснулся лбом к моему. Жест был неожиданным, почти нежным. Ошеломляющим.

— Прости. Блять… Прости за тот раз… Башню сносит от тебя. Ничего поделать не могу с собой, солнышко.

Солнышко.

От этого слова внутри что-то оборвалось. Теплая, острая волна боли, ностальгии, такой сильной, что перехватила дыхание. Так меня называла мама. Тихо, ласково, гладя по волосам перед сном. Последний островок света в темном море детства. И теперь это слово было на его губах.

Я вздрогнула всем телом. Возбуждение, что при виде него спонтанно нахлынуло, это удушающее пламя в крови, вдруг отпустило, сменившись чем-то другим. Легким, тревожным ветерком замешательства.

— Почему солнышко? — голос звучал чужим, маленьким.

— Потому что Соня-солнышко. У меня с фантазией хреново.

Он сказал это просто, почти смущенно. И в этой нелепой, грубой простоте было что-то разрушающее все мои защитные стены.

Ненавидеть монстра было легко. Ненавидеть того, кто причинил боль, было естественно. Но как ненавидеть того, кто внезапно прикасался к тебе лбом и называл солнышком…

Как совместить в одном человеке насильника и того, кто спас? Кто сейчас смотрел с таким странным, немым раскаянием? Может, я была дурой и верила в ложь… Но мне казалось, что так врать невозможно. Но если он и правда лгал, это разрушило бы меня до основания, в пыль, и я знала, что больше не смогла бы себя собрать воедино.

Я выдохнула. Длинно. Воздух ворвался в легкие, проясняя голову. Я расслабилась в его руках, уже не вырывалась. Его хватка тоже ослабла, стала просто поддержкой. Опасность не ушла. Она затаилась, сменив форму. Стала сложнее. Страшнее.

— Ты сумку мою принес?

Практичный вопрос. Якорь в этом бушующем море чувств. Ключ к хоть какой-то самостоятельности, к возможности сбежать не в никуда, а к маминой квартире. К тому единственному месту, которое было по-настоящему моим.

Он усмехнулся. Как-то жестко, беззвучно. Отстранился, давая пространство, но не отпуская полностью. Его ладонь все еще лежала на моей талии, жгла сквозь ткань халата.

— А что, для заключения брака тебе необходим паспорт? Так и хочется выскочить за него замуж побыстрее?

В его голосе плескалась обида и ярость, что были и раньше. Глухое, животное непонимание. Он смотрел на кольцо на моем пальце, и его глаза сузились. Его словно накрывало по новой. Будто этот кусочек металла и камня был личным оскорблением. Плевком в лицо Тимофею Борзову.

Я не могла понять эту злость. Он ведь сам хотел отдать меня отцу. Из мести. А теперь… что изменилось?

— Нет, мне нужны ключи от квартиры. Борзов, отпусти.

Он наконец разжал руки. Я сползла по стене на пол, чувствуя, как дрожат колени. Поправляя съехавший халат, я пыталась вернуть остатки достоинства, которое упало ниже плинтуса.

— На какой черт тебе квартира? — спросил он, не отводя взгляда. Его фигура все еще заполняла узкий коридор, блокируя выход.

— Я же говорю, ты ни хрена обо мне не знаешь, Тимофей Борзов.

Голос набирал силу. Не крик. Тихое, четкое требование. Я указала ему на стул в дальнем углу архива, у заваленного папками стола. Потом подошла к двери, наконец закрыла ее на замок.

Мягкий щелчок замка отрезал нас от внешнего мира. Нужно было сделать это давно, но черт… мне так снесло голову от того, как он накинулся, как поцеловал. Как всегда, он действовал на меня, как ураган, сметая все логические построения, оставляя только хаос чувств.

Я повернулась к нему. Он не сел. Стоял, прислонившись к стеллажу, скрестив руки на груди. Ждал. В его позе была все та же первобытная мощь, но теперь она была обернута вниманием. Он слушал. Впервые по-настоящему слушал.

— Начнем с того, что я вообще не хотела выходить замуж.

Он нахмурился. Взгляд

— А это тогда на какой черт на палец надела?

Я сжала виски двумя пальцами. Усталость, напряжение всех этих дней, недель, лет давило тяжелым грузом. Говорить об этом… раскрывать эту гнилую, постыдную правду своей жизни… Но он должен был понять. Должен был наконец увидеть не дочь своего врага, не «куклу», а человека, попавшего в ловушку.

— Тимофей, а ты думал, почему я могла оказаться на той трассе? Почему мы вообще с тобой встретились?

Он не отвечал. Только смотрел. Золотистый оттенок в его глазах стал глубже, интенсивнее. Я словно почувствовала, как его зверь вылез наружу, насторожился, внюхался в каждое слово. Воздух в комнате стал гуще, заряженным.

— Ты… расскажешь мне? — тихий вопрос, почти шепот. В нем не было требовательных нот.

Он все чаще говорил со мной на равных. Единственный мужчина в моей жизни, который говорил со мной на равных. Несмотря на все, что между нами происходило раньше. Он ведь даже в гневе заботился обо мне.

Признавал, что за всеми его действиями, за всей яростью и жестокостью скрывалась пустота незнания. Он мстил слепо, не видя всей картины.

Я кивнула. Медленно опустилась на край стола, чувствуя холод дерева сквозь тонкую ткань халата. И начала говорить. Голос был сначала тихим, прерывистым, но с каждым словом набирал твердость. Я рассказала про отца. Про то, как после их смерти мир сузился до размеров золотой клетки. Про постоянный контроль, увольнения с работ, отрезанные пути к независимости.

Потом, скрепя сердцем… про охотничий домик. Про то, как отец «попросил» навести там порядок перед его приездом. Как я, наивная, согласилась, радуясь возможности вырваться из города.

Как с наступлением темноты Он вошел без стука, с той же ледяной, уверенной улыбкой. Как его слова, его прикосновения, его намеки стали яснее любой угрозы. Как я поняла, что это не визит, а сдача товара.

И как в панике, в одном шелковом топе и шортах, выскочила в метель, села в машину и поехала, не видя дороги, лишь бы подальше.

— Я только и успела, что сбежать, как была, — закончила я, и голос окончательно сел.

От каждого моего слова Тимофей сжимал кулаки все яростнее. Мускулы на его челюсти играли, глаза стали почти полностью золотыми, дикими. Он был не просто зол. Он был воплощением бури, едва сдерживаемой человеческой оболочкой.

В конце он только тихо, сдавленно произнес, и каждый звук был как удар топора по дереву:

— Я убью этого гондона.

И уже готов был сорваться с места, рвануться к двери, воплотить свою ярость в действие. В нем не было сомнений, не было вопроса «как» или «почему». Только чистая, незамутненная решимость уничтожить угрозу. Мою угрозу.

Я инстинктивно схватила его за руку. Не удержала бы, конечно. Но прикосновение заставило его замереть. Он обернулся, его взгляд, горячий и безумный, упал на мою руку на его запястье.

— Скажи мне, — произнесла я тихо, но четко, заставляя его слушать. — Ты знаешь кого-нибудь из ваших, кто разбирается в этом?

Я протянула руку с кольцом. Бриллиант холодно блестел в тусклом свете лампы. Красивая тюрьма. Символ сделки, в которой я была разменной монетой.

Он посмотрел на кольцо, нахмурился. Его гнев на миг сменился сосредоточенностью.

— Ты продать его хочешь?

Потом неожиданно резко наклонился. Не для поцелуя. Его нос почти коснулся моей кожи. Он глубоко, шумно втянул воздух, как зверь, идущий по следу. И замер. Все его тело напряглось, стало каменным. Когда он поднял голову, на его лице был не гнев, не ярость. Шок. Чистый, леденящий, злой шок. Его глаза, широко раскрытые, были полны такого понимания, что мне стало дико, первобытно страшно.

— Блядь, — выдохнул он, и это была не ругательство, а констатация чудовищного факта.

Его рука стремительно схватила мою, сжимая пальцы так, что кости затрещали. Он пытался стянуть кольцо. Резко, с силой. Металл впился в кожу, но не сдвинулся ни на миллиметр. Он пробовал снова, крутил, тянул. Кольцо будто приросло. Не просто сидело туго. Оно было частью пальца. Живой, холодной, чужеродной частью.

— Не снимается, — прошептала я, и голос прозвучал отрешенно. Я и сама пыталась. Как только приехала на работу — с мылом, маслом, ледяной водой. Оно не двигалось.

Он отпустил мою руку и отшатнулся. Провел ладонью по лицу, по щетине. В его глазах бушевала буря.

— Это не просто кольцо, нам срочно нужно разобраться, как его снять, и сделать это быстро, — сказал он наконец, голос был глухой, но абсолютно трезвый. — Ты не вернешься домой. Нельзя.

Тишина, повисшая после его слов, была густой, как смола. Холод от нее проник глубже костей. Я смотрела на блестящий ободок на своем пальце.

Красивая петля.

ГЛАВА 21 Доверие

Тишина архива стала вдруг гулкой и физически ощутимой, будто её можно было потрогать.

Соня сидела на краю стола, пальцы бессознательно теребили злосчастное кольцо. Металл всё так же жёстко впивался в кожу, неумолимый, как судьба. Тим видел как мысли метались в её голове. Как испуганные птицы в стеклянной клетке.

Слова Борзова повисли в воздухе. Разрушением последней иллюзии. Не было больше позолоченной клетки отца, надёжной, хоть и ненавистной. Была только неизвестность. И этот мужчина, чьи руки могли быть как орудием пытки, так и щитом.

Сейчас или никогда.

Тимофей, отойдя на шаг, вытащил телефон. Его лицо в голубоватом свете экрана казалось злым и в то же время жёстким, сосредоточенным. Он сделал несколько снимков кольца крупным планом, причём специально запечатлел и то, как оно врезалось в кожу, оставляя красный, чуть отечный след. Его пальцы летали по экрану.

Агастус. Срочно. Посмотри, что за хрень. Не снимается.

Тимофей кивнул про себя, сунул телефон в карман. Его взгляд упал на Соню. Она сидела, сгорбившись, обхватив себя руками, будто пытаясь сжать в комок, стать меньше, незаметнее.

Дрожь, мелкая, неконтролируемая, пробегала по её плечам. Он видел, как она глотает воздух короткими, прерывистыми глотками, борясь с подступающей паникой.

— Вставай, — сказал он, и голос его прозвучал не грубо, а с неожиданной, сдержанной твердостью. — Здесь сидеть нельзя. Собирайся.

Она медленно подняла на него глаза. В них плавилась целая вселенная страха и растерянности.

— Куда? — одно слово, выдохнутое почти беззвучно.

— Отсюда подальше.

Он взял её за локоть, помог слезть со стола. Прикосновение было твёрдым, но не

Тимофей на ходу сорвал с вешалки у двери её скромное пальто, накинул ей на плечи. Его собственные движения были экономичными, выверенными. Он осмотрел её. Распахнутый халат, под которым мелькали её джинсы и свитер. Ничего не скажешь. Придётся идти так.

— Мне… моя смена, нужно предупредить…— пробормотала она, очнувшись.

— Потом. Сейчас важнее уйти незаметно.

Он приоткрыл дверь архива, прислушался. Коридор был пуст. Охранники, должно быть, всё ещё коротали время у главного входа. Тимофей метнул быстрый взгляд на камеру в углу. Он уже знал слепые зоны, но полностью незамеченными уйти у них не выйдет. Их будут искать и будут знать с кем она уехала. Ранее, пока ждал её в машине, он изучил план здания, скачанный из тех самых тёмных каналов. Знание все же сила, а сила сейчас была нужна, чтобы вывести её.

— За мной. И не оглядывайся.

Они выскользнули в коридор и двинулись в противоположную от главного холла сторону, к служебному выходу. Соня шла за ним, её шаги были неуверенными, словно земля уходила из-под ног.

Задний двор. Камера над мусорными баками отключена из-за перепадов напряжения. Машина в двух минутах. Нужно сменить локацию до того, как Герц или тот уёбок спохватятся.

Он мысленно похвалил себя за то, что вчера купил услугу и поставил «жучка» на служебный телефон одного из её охранников. Пока тишина. Но она не вечна. Он готовился весь остаток ночи и утра. Он не собирался позволить ей вернутся в этот гадюшник. И если раньше он ненавидел Герца черной ненавистью, то сейчас он жаждал задушить мразь собственноручно. И эту тварь, что руки свои мерзкие к его девочке протягивает.

Соперник у него явно не простой. Хитрый сукин сын явно был плотно связан с их миром. А может и был его частью. Он имел планы на то, что Тимофей считал своим.

Пусть эта девочка и не была его. Она не его истинная он бы почувствовал это. Должен был сразу понять. Отец говорил, что ему от матери крышу снесло. Тим помнил как после этих слов мать покраснела и отхлестала отца полотенцем закричав, что он совсем дурак такие вещи говорить ребенку.

Даже так Тим уже знал, что не отпустит её от себя. Не отдаст. Он останется без истинной. Но с Соней.

Эта мысль была чистой в его голове. Яркой и не вызывала противоречий. Она возникла предельно ярко когда он выпрыгивал из окна её спальни.

К черту все, это девочка только его.

Он распахнул тяжелую металлическую дверь, и их обдало колючим зимним ветром. Задний двор клиники представлял собой унылое пространство, заваленное снегом. Он хрустел под ногами. Соня инстинктивно втянула голову в плечи.

Тимофей обернулся, увидел её бледное, перекошенное от внутренней бури лицо. Что-то в его груди дрогнуло. Тупая, непривычная боль. Он протянул руку, не для того, чтобы вести, а просто ладонью вверх.

Жест вызова.

Жест предложения.

Она посмотрела на его руку, затем на его лицо. Боялась в этот момент доверить ему свою судьбу. Он видел как ей тяжело прыгнуть в омут с головой. Пройти по краю пропасти с человеком, который сделал больно.

Она положила свою холодную, дрожащую ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её кисти.

Это доверие разрывало его грудную клетку. Обжигало и возносило выше небес.

Они быстро пересекли двор. Его чёрный джип стоял в тени, под сенью голых ветвей старой березы. Тимофей нажал на брелок, и машина откликнулась тихим, довольным щелчком и миганием фар.

Он мысленно отметил с облегчением.

Что наконец Сириус Бестужев получил по шапке. Теперь хоть со своей парой может в больницы ходить сам. Мысль была мимолётной. Мир оборотней и тайных законов, был жесток, но иногда в нём случалась смутная, кривая справедливость.

Он открыл ей дверь.

— Садись.

Соня вползла на пассажирское сиденье, движения её были деревянными. Он обошёл машину, сел за руль, завёл двигатель. Гул мотора заполнил салон, знакомый, почти успокаивающий.

Только когда машина тронулась с места, выехала на улочку и слилась с потоком такого же серого, безликого транспорта, Соня выдохнула. Длинно, с дрожью. Воздух вышел из её лёгких вместе с частью того ледяного кома, что сдавливал грудину. Она обхватила себя за плечи, сжалась в кресле, уставившись в мелькающие за окном фасады.

— Отвези меня… — её голос был хриплым, едва слышным поверх шума двигателя. — Отвези меня ко мне. В квартиру. Мамину. Я адрес могу вбить в навигатор или ты хорошо ориентируешься?..

Тимофей молча смотрел на дорогу. Пальцы лежали на руле расслабленно, но внимание было сконцентрировано до предела. Он видел не просто улицы. Он видел возможные точки слежки, маршруты патрулей её отца, «случайных» прохожих со слишком прямыми спинами.

— Нет, — сказал он наконец, просто и окончательно.

Она повернула к нему голову.

— Что значит «нет»? Там мои вещи, там…

— Там тебя будут ждать, не глупи солнышко,— перебил он, свернул на более тихую улицу и резко притормозил у обочины рядом с круглосуточным магазинчиком. Машина встала. Тишина в салоне стала вдруг оглушительной.

Он повернулся к ней. В полумраке салона его черты казались ещё более резкими, высеченными. Он видел её смятение. Испуганный блеск глаз, подрагивающие губы, всю эту хрупкую, яростную, непокорную суть, которая даже сейчас, раздавленная, пыталась ухватиться за призраки контроля. И что-то в нём, какая-то тёплая, неуклюжая волна, захлестнула с головой.

Он не думал. Действовал на инстинкте, на том же животном позыве, что заставлял его защищать своё. Он протянул руку, обхватил её за шею. Не грубо, а властно, и притянул к себе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он почувствовал её прерывистое, испуганное дыхание на своих губах.

— Слушай меня, — проговорил тихо, и его голос был низким, рокочущим, — Ты теперь не одна. Поняла? Все твои проблемы… теперь мои проблемы. Его кольцо, его угрозы, твой отец… Всё. Моё. Позволь мне стать тебе опорой. Дай возможность позаботится о тебе.

Он накрыл её губы своими. Это было как волна, что накрывает с головой и уносит дальше от берега. Этот поцелуй был обещанием.

Признанием какой-то новой, чудовищной реальности. Его губы были тёплыми, твёрдыми. Он чувствовал, как она замирает, как всё её тело напрягается, а затем, с невероятным, постыдным облегчением, она на долю секунды отвечает, её губы слабо шевельнулись под его напором, прежде чем она отпрянула.

— Мне… мне не нужен защитник, — выпалила она, отворачиваясь к окну. Голос дрожал, но в нём зазвучали нотки привычного, отчаянного своеволия. — Я сама справлюсь. Всегда справлялась.

Тимофей усмехнулся. Коротко, беззвучно. Завёл машину и снова тронулся в путь.

— Да, видел, как ты справляешься. Ты боец Соня. Пусть в сугробе, с волком, с побегом через окно. Очень впечатляюще, солнышко.

Она надула щёки, скрестила руки на груди.

— Это моя жизнь. Я сама ей хозяйка.

— Конечно, хозяйка, — пробурчал он, но его мысли уже унеслись вперёд.

Кольцо. Не снимается. Неужели старый артефакт. Или какая-то хрень посерьёзнее? Агастус должен знать. Он копается в старых архивах.

Его взгляд скользнул по её руке, сжатой в кулак на колене. Бриллиант холодно подмигнул.И этот жених…

— Соня, — спросил он ровно, стараясь вытравить из голоса нарастающую ярость. — Как зовут твоего того уёбка? Того, который свои рудименты к тебе катит и эту безделушку подарил.

Она вздрогнула, медленно повернулась к нему. Её глаза в темноте казались огромными. — Виктор, — прошептала она.

— А фамилия у Виктора есть, или он сирота без рода и племени? — спросил Тимофей спокойно, хотя внутри уже закипала чёрная, маслянистая злоба.

— Фьёрд, — сказала Соня тихо. — Виктор Фьёрд.

Фьёрд.Тимофей сжал руль так, что кожа на костяшках побелела.Только бы не северные. Нужно спросить у пацанов. И в самом крайнем случае придется связаться с Бьёрном.

Тим был знаком с ним лично и положа руку на сердце честно бы ответил, что с наследником белых медведей он связыватся не хотел. Тим видел в жизни много. Но одного взгляда на это чудовище ему хватило, чтобы уехать с его земли. Но если будет необходимость он из него попытается достать информацию. Но для этого… Ему нужен статус командира.

Как бы тим не хотел избежать этого. Ему придется занять пост командира карателей. Ради благополучия сони и её безопасности он готов это сделать.

Он больше не говорил, пока они не подъехали к его дому. Городская квартира в неприметном, но хорошо охраняемом доме на окраине. Бетонный монолит с зеркальными окнами.

Он провёл её через подземный паркинг, в лифт, на шестнадцатый этаж. Дверь открылась отпечатком пальца. Квартира встретила их тишиной, прохладой и запахом… ничем. Чистотой, нейтральностью. Никаких следов жизни, кроме огромного кожаного дивана, стола с мощным компьютером и стеллажей, забитых книгами. Он давно тут не жил.

Воспоминания о том как они в студенческие годы с Агастусом устраивали тут попойки и просто тусовались… Они душили его и он уехал закрыв квартиру на долгие годы. И открыл её только утром. Впустил теневой клининг и привез продукты и немного своих вещей.

Соня замерла на пороге, озираясь. Смущение вернулось к ней, сменив шок. Она стояла в его пространстве, в логове зверя, и чувствовала себя незваной, чужой.

Тимофей сбросил куртку, прошёл вглубь.

— Располагайся.

— У меня… совсем нет вещей. Ничего.

Он обернулся, и вдруг, глядя на её смущённое, потерянное лицо, на эту абсурдность всей ситуации, в нём проснулось что-то похожее на чёрный, исковерканный юмор. Уголки его губ дрогнули.

— Ну, нам с тобой не привыкать, — сказал он, и его голос прозвучал нарочито обыденно. — Трусы мои ты уже носила.

Краска хлынула ей в лицо мгновенно, залив щёки, шею, уши алым позором. Она резко отвернулась, пряча лицо.

— Боже… Мне так стыдно… У меня не было выбора…

Её смущение было таким острым, таким живым, что усмешка растаяла. Он подошёл к ней сзади, не касаясь, просто встав так близко, что она почувствовала тепло его тела. Потом медленно обнял её за талию, притянул к себе. Она вздрогнула, но не вырвалась. Он наклонился, уткнулся в её волосы у виска, глубоко вдохнул. Её запах. Стыд. И под всем этим тот самый, дурманящий шлейф весны и искры. Он ударил ему в ноздри, затуманивая разум.

— Можешь носить хоть все мои вещи, — прошептал ей в волосы, и его голос стал низким, хриплым. — Мне даже… нравится. Будешь пахнуть мной. Только мной.

Она замерла в его объятиях, и он почувствовал, как учащается её пульс, как напрягаются мышцы спины. Она молчала. Это молчание было громче крика. Потом резко, но не грубо вывернулась из его рук, отступила на шаг, не поднимая глаз.

— Я… я хочу кофе, — выдавила она, голос дрожал. — И вообще… я тут гостья. А гостей… гостей положено кормить.

Тимофей понял. Предел. Её смущение достигло пика. Он кивнул, отступив, давая пространство.

— Кухня там. Всё есть. — Он показал рукой. — Никому не открывай. Телефон отключи.

Она достала из кармана свой аппарат и на его глазах выключила нажав и удерживая кнопку. Жест покорный, но в её глазах читалось глухое недоверие. Она всё ещё не верила ему. Не могла.

И это понимание грызло его изнутри острой, ядовитой болью. Его зверь рычал в глубине души, требуя доверия, требуя, чтобы онапризнала. Но он не понимал, что слишком много наворотил.

— Я вернусь. Скоро.

Вышел, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Тимофей прислонился к косяку в пустом коридоре, провёл рукой по лицу. Усталость давила на плечи, но адреналин ещё гулял в крови.

***

Тимофей шёл к дому друга быстрым, размашистым шагом, не замечая холода. Злился, что Гас живет так далеко. Хоть и понимал, что у него нет выбора. Он просто не может уехать. Его мысли были одним сплошным узлом. Соня в его квартире, одинокая, испуганная, с той чёртовой штукой на пальце.

Дверь открылась прежде, чем он успел постучать. Агастус стоял на пороге. Его лицо, обычно спокойное и насмешливое, было хмурым, почти суровым. Друг отступил, пропуская Тимa внутрь.

В гостиной на столе уже лежал раскрытый старый фолиант с потрескавшимся кожаным переплётом,а рядом ноутбук с десятком открытых вкладок.

— Ну? — Тимофей не стал снимать куртку. — Что разузнал?

Агастус поднял на него взгляд. Его глаза, тёмные и проницательные, изучали Тимa без обычной иронии.

— Сначала ты, Тим. У кого ты видел это кольцо? И давай честно.

Тимофей замер. Внутри всё сжалось. Рассказывать… раскрывать эту рану, свою слабость, свою одержимость… Перед Агастусом? Другом, братом? Но выбора не было. Соня была в опасности.

Он выдохнул, с силой.

— Это кольцо подарили одной девушке. И она не может

Агастус не моргнул. Он медленно закрыл книгу перед собой. Воздух в комнате стал гуще.

— А твоя девушка, — произнёс он чётко, отчеканивая каждое слово, — случайно не непробуждённая соблазнительница?

Тишина, последовавшая за этим вопросом, была такой плотной, что в ушах зазвенело. Тимофей почувствовал, как по его спине пробежал холодный, липкий пот. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В глазах у Агастуса не было любопытства там была тревога.

ГЛАВА 22. Мысли

Я не находила себе места.

Его квартира, просторная, стерильная, безликая, была огромной клеткой с видом на окраину города. После того как дверь закрылась за ним, тишина обрушилась на меня как оглушающий пузырь.

Я ходила из угла в угол в попытке найти себе место, но его не было. Не было в этом доме места для меня. Я вообще не должна была тут оказаться. Никогда.

Пол был холодным даже сквозь носки. Все тут было пустым.

В голове не укладывалось. Откуда во мне столько глупости и смелости? Вот действительно. Если бы искали человека, идеально иллюстрирующего выражение «слабоумие и отвага», на афишу можно было смело ставить мой портрет.

Я. Добровольно. Шагнула в квартиру Борзова. Сама.

В этот раз у меня был выбор.

После всего, что между нами было. После унижения в его доме, после страха, который выворачивал душу наизнанку. Я, чёрт подери, доверила ему своё будущее. Свою жизнь. Он ведь так легко и жестоко сломал меня, а потом, с той же пугающей лёгкостью, собрал, пытаясь склеить осколки неловкой, уродливой заботой.

А ещё я сделала немыслимое.

Сбежала.

Я сбежала издома. Из-под крыла отца и из-под тяжёлого, леденящего взгляда Виктора. С кольцом на пальце. Перед самой свадьбой. Я сорвала их планы, их сделку, их тщательно выстроенный план на мою жизнь.

Отца удар хватит.

Эта мысль пронеслась с горьким, едким удовлетворением. А потом добьёт известие о том,с кемя сбежала.

С оборотнем.

Отец презирает их больше всех на свете. Да, мне конец. Если они найдут.

Я отрезала себе все пути к отступлению. Не перерезала. Нет. Хуже. Вырвала с корнем, с кусками плоти и осколками костей. Назад дорога только в белых тапочках.

Виктор мне этого не простит. Никогда. И отец… Отец предпочтёт, чтобы эти белые тапочки стали реальностью, лишь бы не видеть моего позора, брызжущего грязью на его безупречную репутацию.

Паника, острая и слепая, снова подкатила к горлу. Мне нужно было двигаться. Действовать. Но что? Я была как мышь в лабиринте без выхода.

Чтобы успокоить себя, я пошла на кухню. Она была образцом бездушной чистоты. Глянцевые белые фасады, хромированная техника, ни пятнышка, ни соринки. Но в ней не было души. Не было потёртости на ручке холодильника, засаленного уголка у плиты, приоткрытой пачки чая. В этой квартире никто не жил.

И в голову, коварная и ядовитая, заползла мысль. А наверное, сюда он приводит женщин. Тех, с кем спит. Живет он в лесу, а тут просто спит с теми кто ему по душе. Для этого не нужно тут готовить…

Борзов, несмотря на всю жестокость, что пряталась в его золотых глазах и в мускулах, способных ломать деревья, был… невероятно привлекательным. Привлекательным в первобытном, животном смысле. Одного взгляда на него хватало, чтобы понять, что перед тобой хищник.

И такие мужчины редко бывают одни. Даже с его характером.

От этих мыслей на душе стало неприятно. У меня не было причин для таких мыслей и не было права так думать. Он помогает мне из чувства вины за тот раз. И все. Больше и причин не было мне помогать… Только если это не очередная попытка навредит через меня отцу. Но я с отчаянием в сердце лелеяла надежду, что это не так. Судьба просто не может быть так жестока ко мне. С силой дёрнула ручку холодильника, будто хотела оторвать её.

Внутри царил абсурд. Холодильник был завален едой, но это было нашествие полуфабрикатов. Пакеты с пельменями, вареники, блинчики с мясом, пиццы в коробках. Никаких следов нормальной, домашней еды. Колбаса, сыр, яйца и овощи.

Конечно. Его женщины, наверное, ему готовят. Или он кормит их в ресторанах. А здесь просто склад для быстрого питания…

Но через секунду здравая мысль пробила брешь в этой истерике. А чего я хотела? Чтоб он тут борщи варил? Мужчина, который, судя по всему, живёт на два дома. Лесной и городской. Чья работа связана с чем-то тёмным и опасным. И ведь я даже не знаю, а вдруг он бандит или преступник… Я даже не думала о том, чем он занимается.

И прыгнула в объятия человека, о котором почти ничего не знаю…

Но одно точно знала. Я не хочу питаться этими полуфабрикатами. А заниматься здесь мне всё равно нечем. Сидеть и сходить с ума от страха и глупых мыслей было плохой идеей. Так я только доведу себя до истерики..

Тихо вздохнула, снова открыла холодильник. Готовка всегда успокаивала меня. Это был тот редкий процесс, где я чувствовала контроль. Чистый, простой, осязаемый. Нарезал лук и заплакал, но получилось ровно. Поджарил картошку — она золотистая, хрустящая. Весь результат от твоих действий ты видишь сразу.

Я пробежала глазами по полкам. Картошка была в сетке, в углу. Мясо… нашлась упаковка говяжьей вырезки. Даже сметана. Все было свежее. Складывалось ощущение, будто всё содержимое этого холодильника было закуплено совсем недавно, одним махом.

Возможно, перед моим… прибытием.

Эта мысль клюнула мозг.Он купил это для меня?Но я тут же отогнала её. Не может быть. Это совпадение. Просто он сам затарился. Хотя… вид его обычно не вызывал ассоциаций с мирным походом в супермаркет.

И опять у меня возникает вопрос: почему меня это так тревожит? Почему я ворочаю в голове мысли о его холодильнике, о его женщинах, о его быте? Мне должно быть всё равно. Я здесь временный элемент. Гостья.

Я принялась готовить с почти маниакальным усердием. Чистила картошку, порезала лук. Слёзы текли ручьём, и это было кстати ведь плакать себе я запретила. А сейчас можно спереть это на лук и не думать, что я плакса и слабачка.

И пока руки были заняты, мысли понеслись дальше, уже в более практичное русло. Мне ведь нельзя здесь оставаться. Рано или поздно отец и Виктор начнут искать. И эту квартиру они найдут и это доставит неприятности Тимофею.

Надо просить Борзова… Боже,просить Борзова… чтобы он вывез меня

Плана не было. Вообще. Фикс-идея была одна: сбежать. Вырваться. Решиться на этот отчаянный шаг. А что будет после этого? Одна пустая, страшная неизвестность. Годы жизни под тотальным контролем, под постоянным страхом, под унизительной зависимостью превратили меня в зайца, который трясётся от любого шороха и способен только на один безумный, отчаянный прыжок. А дальше ведь пустота.

Я так увлеклась этим мрачным потоком сознания, так старательно переворачивала картошку, что не услышала шагов.

Первым, что я ощутила, были ладони. Крепкие, тёплые, властные. Они опустились на мою талию, обхватив её, и в следующее мгновение я была прижата спиной к твердой, невероятно тёплой груди.

Я вздрогнула так, что чуть не выронила ложку, которой помешивала картошку.

— Что готовишь, солнышко? — его низкий, хриплый голос прозвучал прямо у моего уха. Губы, казалось, коснулись кожи заставив меня вздрогнуть.

Мой голос предательски выдал всю мою панику, сорвавшись на высокой ноте. — А ты что, не видишь? Картошку!

Над моим ухом раздался смех. Тихий, грудной. — Вижу.

— Так чего спрашиваешь? — я попыталась убрать его руки, уперевшись в них ладонями, но он только сильнее прижал меня к себе. Его нос скользнул по моей шее, чуть ниже уха. Вдох был глубоким, намеренным, как у животного, узнающего свой запах на своей территории.

— Просто ты была так занята и совершенно не слышала, что я тебе говорил.

Я повернулась в его руках, чтобы заглянуть ему в глаза. Это было ошибкой. Теперь мы стояли лицом к лицу, и разница в росте ощущалась физически, подавляюще. Я всегда была невысокой, но рядом с ним превращалась в букашку. Чтобы встретиться с его взглядом, мне приходилось задирать голову. Если бы я встала на цыпочки, чтобы… чтобы дотянуться до его губ, ему всё равно пришлось бы наклоняться.

С чего я вообще об этом думаю? О поцелуях. С ним. Я не должна. Между нами не может быть ничего. Не после того, что было. Мы с разных планет. Мы…

— Ты опять меня не слушаешь, — тихо бросил он мне в лицо. Его золотистые глаза изучали. Читая каждый проблеск паники и замешательства.

— Извини. Я просто задумалась.

— И о чём же ты задумалась? — Он сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отступила, пока спиной не упёрлась в край столешницы. Но он не остановился. В следующее мгновение его руки обхватили меня под бёдра, и он легко, как пушинку, поднял и усадил попой на холодную каменную поверхность. Движение было таким плавным, таким отработанным, что внутри снова кольнуло:Он точно проделывал это здесь с другими.

— Отойди! — я попыталась отпихнуть его от себя, но он уже плотно встал между моих ног, прижавшись к столешнице, и обнял меня за талию своими огромными тёплыми ладонями. Мой баланс был шатким, я сидела на самом краю.

— Или что? — На его губах появилась усмешка. Порочная, почти дьявольская. От этой усмешки по моей шее пополз предательский жар, разливаясь по всему телу. Я вообще ни черта не понимала. Ни в своей жизни. Ни даже в реакциях собственного тела.

Он наклонился ближе, и я отпрянула назад, но он дёрнул меня за талию на себя. Я вскрикнула, потеряв равновесие, и буквально впечаталась в него грудью, оказавшись на самом краешке, балансируя между падением назад и падением вперёд, в его объятия.

— Что ты делаешь?! Отпусти! Отойди от меня!

И тут в воздухе запахло палёным. Резким, горьким.

Я метнула взгляд на сковородку. Из-под крышки валил сизый дымок.

— Вот видишь, что ты натворил! — закричала, и в голосе прозвучала настоящая, детская обида. — Она ведь подгорела!

Он мгновенно отпустил меня, отступил на шаг. Я спрыгнула со столешницы, подбежала к плите, сняла крышку и с отчаянием стала переворачивать картошку. Подгорела. Не вся, но снизу был чёрный, безвозвратно испорченный слой.

Она подгорела...

Я стояла, сжимая в руке ложку, и смотрела на эту сковородку. И поняла, что дело вовсе не в картошке. Слёзы, которые я сдерживала весь день, подступили к глазам, горячие и бессильные. Всё подгорело. Вся моя жизнь. Мои планы. Моя гордость. Мои попытки хоть что-то контролировать.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам скатываются две предательские капли. Не из-за картошки. Из-за всего.

ГЛАВА 23. Нравишься

Не смогла я на его глазах реветь. Это было бы последней каплей. Слёзы, подступившие из-за дурацкой картошки, были лишь верхушкой айсберга. Крошечной частью того океана отчаяния, что клокотал внутри. Я метнулась прочь, из кухни, в сторону, где угадывался коридор и дверь в ванную.

Прикусив губу до боли, пытаясь унять это предательское жжение в глазах, я добежала, дёрнула за ручку.

Дверь не поддалась.

На неё опустилась тяжёлая, сильная рука, удерживая.

— Ну чего ты сырость развела из-за такой херни? — его голос прозвучал прямо над ухом. Спокойно, без насмешки. — Не последняя картошка на свете.

Он говорил, а моё зрение застилало всё больше. Я всхлипнула, прижав ладони к лицу, чувствуя, как предательская влага просачивается сквозь пальцы.

— Дело… дело ведь не в ней… — голос сорвался на надтреснутый шёпот. — Как ты не понимаешь?

Вместо ответа его рука опустилась мне на талию, а второй он так неожиданно, так легко подлез мне под колени и подхватил на руки, что я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно вцепившись в его плечи.

— Что ты?! — вырвалось у меня, но протест утонул в новом надрывистом всхлипе. Ком в горле, болезненный, давящий, разросся до невыносимых размеров. И в отчаянии, теряя последние остатки гордости, я уткнулась лицом в его грудь, в твёрдые мышцы под тонкой тканью рубашки. Он пах… он пах безопасностью. И я даже не смогу сама себе признаться, когда он начал у меня ассоциироваться именно с этим… И это было хуже всего.

Он не сказал больше ни слова.

Прошёл по коридору, пнул ногой дверь какой-то комнаты и мы оказались в полумраке. Лёгким движением он опустил меня на большую кровать, а сам лег рядом, не выпуская из объятий. Просто прижимал к себе, одной рукой фиксируя у своей груди, а другой гладил по голове. По волосам. Медленно, почти нежно. Как маленькую.

Как потерявшегося, испуганного ребёнка.

Я вся дрожала, всхлипывая, пытаясь заглушить рыдания, но они вырывались наружу тихими, надсадными спазмами. Он молчал, давая выплакаться.

— Я понимаю, — наконец заговорил, и его голос, приглушённый, звучал вибрируя в его груди. — Ты просто устала. И тебе чертовски тяжело. Так?

Я, всхлипывая, кивнула, вжимаясь в него ещё сильнее, как будто могла втереться в его кожу и исчезнуть. Его тепло, его непоколебимое спокойствие казались единственной реальностью в рушащемся мире.

— Не плачь, — прошептал он. — Тебе больше не нужно тащить этот груз на себе. Я не позволю.

От этих слов, сказанных с такой железной, не терпящей сомнений уверенностью, внутри стало и горько, и сладко одновременно. Горько. Потому, что верить было страшно. А сладко… потому что безумно хотелось. Хотелось обмануться, притвориться, что эти руки, способные на жестокость, могут быть и убежищем.

Скрыть от всех проблем, которые дышат в спину и держат стальными руками. Тащат в бездну чужой воли.

Хотелось выложить перед ним не поверхностную историю про отца и жениха, а всю ту боль, весь страх, всю грязь, что копилась годами. Все мои «почему» и «за что».

— А тебе это зачем вообще? — спросила,чувствуя как горло дерет. Словно по нему прошлись наждачной бумагой. Я трусливо не отрывалась от его груди, говорила в ткань его рубашки. — Почему ты вообще решил мне помогать? Ты же… ты же ненавидишь меня…

Тело Тимофея подо мной напряглось. Я почувствовала, как под тонкой тканью его рубашки резко ускорился пульс, сильный, ритмичный стук где-то под рёбрами. В голове крутилась одна, отчаянная мольба:Соври мне. Скажи что угодно. Но не делай опять больно.

— Я не ненавижу тебя, — прозвучало тихо, но так чётко, что я замерла. — И если смотреть на всё честно… то я… на самом деле никогда не испытывал ненависти к тебе. Я ненавижу твоего отца. А ты здесь совершенно ни при чём. И понял я это поздно. Когда уже сделал тебе больно. И я… блять… я жалею об этом. Сильно.

Внутри меня что-то оборвалось. Какая-то последняя, тонкая нить, на которой держалась старая, удобная картина мира, где он был монстром, а я была невинной жертвой. Это было так удобно, делить мир на черное и белое. Не добавляя серые оттенки в эту кривую палитру.

— Ты помогаешь мне из-за чувства жалости? Или это всё чувство вины тебя грызёт?

Он молчал. Молчал так долго, что я не выдержала. Оттолкнулась от его груди, приподнялась на локте. Он не удерживал меня. Я села на кровати и посмотрела на него. В полутьме комнаты его лицо было смутным силуэтом, но я чувствовала его взгляд на себе. Жгучий, неотрывный.

Он в отличии от меня, в темноте видел отлично. Сейчас меня мало волновало то, насколько плохо я выглядела. Знала, что становлюсь красная и как наверное и все девушки совершенно не выгляжу привлекательной после того как поплакала. Но, какая к черту разница, если у него ко мне нет никаких чувств...

— Тогда зачем всё это было? — выдохнула я. — Там, в той комнате? Зачем ты… зачем ты полез ко мне под юбку? Зачем делал то… что делал? Из спортивного интереса?

Он смотрел на меня в упор. Потом, резким движением, снова обхватил меня за талию и дернул на себя. Я ахнула, оказавшись грудью на его груди, а наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание, тёплое и учащённое, обжигало мою кожу.

— Жалость? Спортивный интерес? Несешь бред.— Прошипел, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала знакомая, опасная глубина. — Жалеют только слабаков. А ты… ты сильная. И ты мне нравишься.

Последние слова он выдохнул почти невнятно, но они врезались в сознание с силой удара. Я открыла рот, чтобы переспросить, усомниться, возразить…

Но он не дал.

Его губы обожгли мои в поцелуе. Это было неожиданно настолько, что я невольно вздрогнула, чувствуя как мир взрывается вместе с бешеными ударами моего сердца.

Он взял мой рот с той же яростной, всепоглощающей властью, с какой тогда брал моё тело, но теперь в этой ярости не было ненависти. Была оглушительная, слепая страсть.

Я хотела сопротивляться. Должна была. Но его слова висели в воздухе, опьяняя сильнее любого вина. Язык проник глубже, отбирая не только воздух, но и все мысли, весь страх, всю тяжесть. Руки скользнули под мою кофту, и шершавые ладони прижались к оголённой коже поясницы и медленно скользнули на бедра. Слегка сжимая. Я вздрогнула от контраста и простонала.

Мир сузился до этой кровати, до его тела подо мной, до его вкуса на губах. Мои руки, которые собирались отталкивать, вместо этого вцепились в его плечи, потом в волосы. Короткие, жёсткие пряди на его затылке кололи ладонь.

Он перевернул нас, оказавшись сверху, не разрывая поцелуя. Его вес придавил меня к матрасу, но это было не удушающе, а… тепло и надежно. Одна его рука осталась на моей талии, а другая поднялась, чтобы коснуться моего лица. Большой палец провёл по щеке, смазывая остатки слёз.

Он оторвался, давая глотнуть воздуха. Моё дыхание, прерывистое, загнанное сливалась с его. В темноте и отчётливо видела как его глаза вновь загораются золотым. Вот только в этот раз находясь под тяжестью его тела мне совершенно не было страшно.

Глава сегодня маленька, завтра выходной:) Спасбо огромное за вашу поддержку, вы самые лучшие)

ГЛАВА 24. Детка

Поцелуи обжигали. Они больше не были осторожными и совсем не бережными. Он целовал жадно. Ласкал требовательно, почти болезненно откровенно.

Тимофей целовал так, будто хотел забрать у меня воздух, память, способность думать. И я отдавала. Всё отдавала, потому что сопротивляться этому огню, разгоравшемуся между нами, я больше не могла. Мне было болезненно горячо и до дрожи страшно представить, до чего он меня мог довести.

Его руки скользили под край моей кофты, пальцы горячие, уверенные, и я вздрагивала, когда ткань медленно ползла вверх. Он оторвался от моих губ на мгновение. Только чтобы стянуть кофту через голову, и я инстинктивно прикрыла грудь руками, хотя понимала, как глупо это выглядело. Но он смотрел на меня так, будто видел не просто тело, а что-то большее.

Что-то своё.

— Не прячься от меня, — прошептал он хрипло, и в его голосе было столько тёмной властности, что внизу живота сжалось от странного, пугающего предвкушения. — Ты принадлежишь мне, Соня. Каждый сантиметр твоей кожи. Каждый вздох.

Джинсы он расстегнул легко, стягивая медленно, и вот я уже лежала перед ним в одном белье. Чёрном, кружевном, купленном когда-то для себя, но явно не для этого момента.

Мне было ужасно стыдно. Стыдно от того, что он был полностью одет, а я практически обнажена. Стыдно от того, как он смотрел. Голодно. Жадно. Затаив дыхание, словно я была для него откровением, хотя он и видел меня голой, и даже трогал.

Я набралась смелости. Потянулась к нему дрожащими руками, вцепилась в край его рубашки и потянула на себя. Он застыл, только глаза вспыхнули тёмным огнём, а по телу прошла видимая дрожь.

Я расстёгивала пуговицы одну за другой, неловко, медленно, и каждое движение давалось с усилием, потому что руки предательски тряслись.

Когда последняя пуговица поддалась, я распахнула рубашку, и взгляд зацепился за обнажённую кожу, исчерченную татуировками, словно мазками кисти умелого художника. Его тело было сильным, мощным, и я оглядывала всё, что мне открылось. Широкие плечи, очерченные мышцы груди, плоский живот, дорожку тёмных волос вниз… Я замерла, не в силах оторвать взгляд, и по всему телу разлился жар.

Тимофей поймал мою ладонь, прежде чем я успела отдёрнуть её, и поднёс к губам. Целовал пальцы один за другим, медленно, но в каждом прикосновении чувствовалось что-то хищное, собственническое.

— Моя сладкая детка, ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу. Как долго я себя сдерживал.

Он склонился надо мной, поцеловал снова. В губы, в подбородок, опустился ниже. К шее, к ключицам, и я выгнулась навстречу, запрокидывая голову. Его руки скользили по моим бокам, обхватывали талию, сжимали бёдра, и каждое прикосновение оставляло за собой пылающий след.

— Тебе хорошо? — прошептал он между поцелуями, губы едва касались кожи над чашечкой лифчика, и я почувствовала, как от его дыхания по всему телу пробежала мелкая дрожь. — Мне продолжить?

Я не могла ответить словами. Только кивнула, зажмурившись, потому что если бы открыла глаза, если бы посмотрела на него, то точно сгорела бы дотла от стыда и желания одновременно.

Он медленно расстегнул лифчик, стянул бретельки, и прохладный воздух коснулся обнажённой кожи. Я инстинктивно сжалась, пытаясь прикрыться, но его руки мягко, но настойчиво отвели мои ладони в стороны.

— Не надо, — его голос стал жёстче, требовательнее. — Позволь мне видеть тебя. Всю. Ты моя, и ты прекрасна.

Он уже видел меня, но просил ещё, словно в прошлый раз... в моей комнате и в бане — ему было недостаточно. Целовал грудь нежно сначала, потом жарче, жаднее, взял сосок в рот, и я вскрикнула, выгнувшись дугой, потому что это было слишком остро, слишком сладко, слишком… много. Он заставлял моё тело и душу трепетать в его руках. Язык скользил, обводил, и я почувствовала, как внизу живота сжалась тугая пульсирующая пустота, требовавшая заполнения. Требовавшая его.

— Тим… — я задыхалась, вцепившись пальцами в его волосы, не зная, притянуть ли его ближе или оттолкнуть, чтобы перевести дыхание. — Тим, я…

— Я знаю, детка, — прошептал он, перемещаясь ко второй груди, не давая мне ни секунды передышки. — Я знаю. Позволь мне. Просто позволь…

Его рука скользнула ниже, погладила живот, талию, спустилась к краю кружевных трусиков, и я замерла. Весё моё естество затрепетало от этого прикосновения. Он не торопился. Гладил через ткань, медленно, настойчиво, и я почувствовала, как влажность предательски проступала, окончательно обнажая моё желание.

— Сладкая моя, — он поцеловал мой живот, языком очертил пупок, и я задрожала всем телом. — Ты такая чувствительная… Такая отзывчивая… И такая мокрая для меня.

Он стянул трусики медленно, давая мне время остановить его, но я не останавливала. Не могла. Я уже была полностью обнажена перед ним, а он смотрел на меня так, будто я была сокровищем. И тогда я была готова поверить, что не безразлична ему. Эти глаза не врали.

Его пальцы скользнули между ног, нежно, исследующе, и я всхлипнула, сжимая простыню в кулаках. Тим гладил, раздвигал складки, нашёл самую чувствительную точку и коснулся её лёгкими круговыми движениями. Мир взорвался фейерверком за закрытыми веками.

— Тебе хорошо? — спросил он снова, голос низкий, хриплый, и я слышала, как трудно ему было сдерживаться. — Скажи мне, детка. Мне продолжить?

— Да, — выдохнула я, едва узнавая собственный голос. — Пожалуйста…

Он поцеловал меня там. Медленно, жадно, языком обводил, проникал внутрь, и я закричала, выгнувшись, теряя остатки контроля. Металась по кровати в поисках опоры, ведь его ласки погружали меня в такую глубину удовольствия, что я просто не могла думать ни о чём, кроме его языка и пальцев. Они кружили, но не проникали, и мне было чертовски мало.

Он не торопился. Мучил меня, вёл по грани. Я была готова расплакаться, когда он наконец ввёл один, а потом второй палец. Медленно. Не спеша. В этот момент я почувствовала, что мне было так хорошо и правильно, что сложно было представить то удовольствие, которое он доставит мне, когда возьмёт меня до конца.

От мыслей о том, что там окажется нечто большее, чем пальцы, я сжалась и почувствовала, как ещё больше возбудилась. Хотя я и так была на пределе.

И хотела поцелуй.

— Поцелуй меня…

Он оторвался и последний раз медленно провёл языком по самой чувствительной точке. Посмотрел в глаза. В его взгляде было тёмное обещание. Обещание того, что он ещё не закончил со мной.

Его губы были полны вкуса. Моего.

Руку он не убрал и продолжал ласкать меня и целовать.

Моя рука, до этого беспомощно сжимавшая простыню, потянулась к нему. Неуверенно скользнула по его груди, по животу, ниже. Я почувствовала твёрдость под брюками, и сердце бешено заколотилось, когда я расстегнула ремень, пуговицу, молнию. Он застыл на мгновение, оторвался от меня, посмотрел затуманенным взглядом.

— Соня...

Я не дала ему договорить. Просунула руку под ткань боксеров, обхватила пальцами его горячую плоть, и он глухо застонал, закрывая глаза. Он был большим. Больше, чем я помнила. И я понятия не имела, что делаю, но двигала рукой так, как подсказывал инстинкт. Медленно, сжимая, скользя вверх-вниз, и Тимофей дрожал под моими пальцами, дыхание сбивалось, становилось прерывистым.

— Чёрт… Детка, ты… — он поцеловал меня снова, жадно, почти грубо, вернул пальцы туда, где я текла от его ласк, сжималась, умоляла телом о разрядке, и мы двигались в такт друг другу, теряя последние границы.

Его пальцы вошли

— Моя сладкая… моя… — шептал он мне в губы, в шею, в ухо, и голос его дрожал от сдерживаемой ярости желания. — Кончи для меня, детка. Давай… давай вместе…

Мир разлетелся на осколки от его сломленного шёпота в ухо. Я закричала его имя, сжимаясь вокруг его пальцев, пульсируя, растворяясь в ослепительной волне наслаждения, и почти одновременно почувствовала, как он содрогнулся в моей руке, как горячая влага разлилась по моим пальцам, по животу, по бёдрам.

Он обессиленно упал рядом, прижал меня к себе, поцеловал в висок, в щёку, собрал губами солёные дорожки слёз. Я даже не заметила, когда заплакала. Его рука медленно гладила мой бок, успокаивая, а другой он размазывал свою сперму по моей коже, втирал в живот, словно метил, делал своей окончательно и бесповоротно. Это было унизительно. Грязно. И от осознания этого внутри вспыхнула новая волна возбуждения.

— Ты невероятная, — прошептал он, и в голосе звучало что-то тёмное, собственническое. — Моя невероятная девочка…

От автора: график прод немного изменился, теперь проды будут через день) Спасибо за вашу поддержку! Вы самые лучшие)

ГЛАВА 25. Мама

— Да как так?!

Я не верю тому, что вижу на экране. Нет, ну почему так несправедливо? Главная героиня простоне моглаумереть в последней серии! Это жестоко, это неправильно, это...

— Да не переживай ты так, это просто фильм, — смеётся Борзов, прижимая меня к себе и целуя в лоб.

Я утыкаюсь носом ему в грудь, вдыхая его запах. Тёплый, обволакивающий, такой родной уже. С момента, как я поселилась в его квартире, прошло несколько недель. Несколько странных, пугающих, но одновременно... счастливых недель. Впервые в своей жизни я была спокойна настолько, что могла выспаться без страха. Без кошмаров о том, что отец ворвётся в комнату или Виктор.

Единственное, что на улицу я не выходила совсем. Было опасно. Тимофей ездил по своим делам, а я оставалась в квартире, и постепенно, разговор за разговором, я немного лучше узнала, кто он на самом деле. Оказалось, что он не преступник и не плохой человек. Онкаратель.

Мы в школе проходили это подразделение у оборотней. На уроках истории стаи, кратко, мимолётно, как что-то далёкое и не касающееся обычных оборотней. Когда-то давно один оборотень организовал отряд и утвердил его на государственном уровне, и неожиданно он начал разрастаться. Это что-то вроде внутренней полиции, но только гораздо глубже. Гораздо страшнее. Каратели — это оборотни-сироты. Те, чьих родителей и родственников не стало. Они могут стать карателями. Они там растут, учатся и тренируются. Как армия для подростков и взрослых.

Когда Тим рассказал о том, кто он, я поняла, что мог сделать мой отец, и стало так больно... Больно, что Тимофей прошёл всё это. Потерял родителей. Рос один, в жёстких условиях, где тебя ломают, чтобы создать оружие. И больно, что мой отец, возможно, причастен к таким же историям. К таким же разрушенным судьбам.

Мы стали ближе. Наконец начали разговаривать друг с другом. Больше не пытались уколоть побольнее и спорить. Он рассказывал про карателей, про миссии, про друзей. Я смогла рассказать про мать.

А ещё... Борзов не упускал возможности протянуть ко мне свои наглые руки. Нет, до полноценного секса между нами так и не дошло. Но ласки были каждую ночь. Его пальцы, его губы, его язык изучали каждый сантиметр моего тела так тщательно, словно составляли карту. Я училась отвечать ему. Трогала так стесняясь, но с каждым разом всё смелее. Он был честнее и смелее в своем желании но не торопил меня.

Единственное, что меня безумно смущало… Это то, что он каждый раз кончал на меня и втирал в кожу. В живот, в бёдра, в грудь. Медленно, почти нежно, но с каким-то первобытным удовлетворением в глазах. Я спросила его об этом, и его ответ меня просто шокировал.

— Ты пахнешь мной. Я заявляю на тебя права.

Но я никуда не выходила и не понимала, зачем ему это. Кому нужно чувствовать его запах на мне, если я заперта в четырёх стенах? Но спорить не стала. В конце концов, мне... нравилось. Даже самой себе было стыдно признатся в этой слабости.

Сейчас была глубокая ночь, мы лежали на диване в гостиной и смотрели фильм. Я была в одной его футболке на голое тело.

— Тим, ты завтра сможешь меня свозить к маминой квартире?

Я спросила аккуратно, стараясь следить за его реакцией. Он напрягся. Едва заметно, но я уже научилась чувствовать его.

— Зачем? Пока небезопасно выходить.

— Безопаснее навряд ли будет, — тихо возразила я. — Потому что с каждым днём терпение отца и Виктора будет всё более шатким. Мне нужно попасть в мамину квартиру.

— Там может быть твой отец солнце.

— Отец о ней не знает. Мама незадолго до смерти просила меня забрать там вещи. Просила забрать меня после того, как мне исполнится двадцать.

Тимофей нахмурился, приподнялся на локте, глядя на меня сверху вниз.

— Твой отец точно не знает об этой квартире?

Я отрицательно покачала головой.

— Мама строго-настрого запретила его подпускать к этой квартире. Отец постоянно приставлял ко мне охрану, и я туда просто никак не могла попасть, чтобы не засветить её. А теперь мы можем.

Он задумался, провёл ладонью по волосам, и я видела, как в голове у него прокручиваются варианты, риски, планы.

— Тогда нам лучше ехать сейчас, — наконец произнёс он.

— Прямо сейчас?

Я не верила в то, что он говорил. Борзов кивнул, встал с дивана. Он был в одних спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах. Если так посудить, на нас двоих был один комплект одежды. Я про себя хихикнула и встала тоже, пошла в комнату, где лежала моя кофта и джинсы.

Переодевшись, мы спустились на паркинг. Тимофей дал мне свою тёплую толстовку с капюшоном, которую я натянула по самый нос, а потом мы пошли к его машине. Борзов принюхивался, не оглядываясь, открыл дверь. Мы залезли и поехали.

Я настроила в его навигаторе направление. Квартира матери находилась на самой окраине города. Я догадывалась, почему она взяла её там. Отец бы никогда в своей жизни не подумал, что моя мать,

Заезжая в районы, которые мало были похожи на приличные, даже сейчас, глубокой ночью, я видела пьяных мужчин, женщин, которые околачивались тут. Мне стало неловко, страшно, и я инстинктивно съёжилась в кресле.

Мы подъехали к более-менее прилично выглядевшей пятиэтажке. Тимофей вышел, я подхватила сумку, вытащила из неё комплект ключей, положила в карман. Мы зашли в подъезд. Тёмный, пахнущий сыростью и чем-то затхлым. Квартира была на третьем этаже. Неприметная потёртая дверь.

Внутри было ужасно пыльно. Было такое ощущение, что тут не убирались вечность. Хотя, так оно и было. Квартира выглядела так, словно когда-то здесь жила какая-то бабушка. Вся мебель старая, какие-то коврики лежали на полу, выцветшие обои отслаивались местами от стен.

— И что тебе отсюда нужно забрать? — спросил Тимофей, оглядываясь.

Я помнила, как мама говорила мне, что она оставила для меня одну вещь. И как её забрать. Я пошла на кухню и встала напротив газовой плиты.

— Она здесь, — тихо сказала я и кивнула на газовую плиту.

Тимофей подошёл и, нахмурившись, присел, взявшись за ручку. Я тут же схватила его за запястье и качнула головой.

— Не так.

Тимофей принюхался, наклонился ниже, поднёс нос прямо к стеклу духовки, и его глаза расширились.

— Только не говори мне, что если ты наберёшь код неправильно, здесь всё ебанёт?

Я сглотнула и медленно кивнула. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

— Мама... мама любила перестраховываться.

​​— Соня, послушай, — Тимофей выпрямился, глядя на меня серьёзно. — Может, не стоит? Если твоя мать сделалаэто, значит, она очень не хотела, чтобы кто-то случайно добрался до содержимого. Давай я вызову специалиста, который...

— Нет, — я качаю головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. — Специалистов вызывать нельзя. Любой след может привести отца сюда. Я... я помню. Мама говорила мне. Я справлюсь.

Он смотрит на меня долго, изучающе, и я вижу, как в его глазах борются недоверие и желание мне верить.

— Ты уверена?

— Да.

Неправда. Я совсем не уверена. Руки дрожат так сильно, что я прячу их за спину, чтобы он не заметил. Но ядолжна. Вдруг я больше сюда не попаду и не смогу забрать то, что она оставила. Мы сейчас живем на пороховой бочке и оба это понимаем. Завтра для нас может не наступить.

Я приседаю перед духовкой, вглядываясь в ручки управления. Четыре ручки — температура, режим, таймер, подсветка. Цифры в голове выстраиваются в последовательность, которую я повторяла про себя сотни раз, боясь забыть. Мамин голос звучит в памяти так отчётливо, словно она стоит рядом:Запомни, звёздочка. Третья на час. Первая на сто пятьдесят. Вторая это верх и низ. Четвертую не трогай.

Я медленно выставляю первую ручку, и Тимофей замирает рядом, едва дыша.

— Что ты делаешь? — шепчет он.

— Открываю, — так же тихо отвечаю я, не отрывая взгляда от духовки.

Поворачиваю вторую. Третью. Пальцы скользят от пота, сердце колотится где-то в горле, а перед глазами всё плывёт. Последняя ручка.

А потом раздаётся тихий щелчок.

— Отойди в другую комнату, — приказывает Тимофей, и голос его звучит так непререкаемо, что я вздрагиваю. — Сейчас же, Соня.

— Но...

—Сейчас. — Он разворачивает меня за плечи и буквально выталкивает из кухни. — Стой там и не двигайся, пока я не скажу.

Я застываю в дверях комнаты, вцепившись в косяк побелевшими пальцами, и смотрю, как он осторожно тянет дверцу духовки на себя. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Мышцы на его спине напряжены, и я вижу, как он готовится в любой момент отпрыгнуть, если что-то пойдёт не так.

Дверца открывается полностью.

Ничего не взрывается.

Я выдыхаю так резко, что кажется, весь воздух из лёгких выходит разом, и ноги подкашиваются. Тимофей заглядывает внутрь, запускает руку и достаёт оттуда толстый, покрытый пылью конверт.​

— Вот это твоя мать удружила, — бормочет он, стряхивая пыль и оглядывая конверт со всех сторон. — Напоминает шпионский фильм.

Он подходит ко мне и протягивает конверт. Я беру его дрожащими руками, и он кажется таким тяжёлым, словно весит тонну. Или, может, это тяжесть того, что внутри. Того, что мама хотела, чтобы я узнала.

Я аккуратно распечатываю конверт. Внутри лежат документы, ежедневник в потёртой кожаной обложке и ещё что-то, завёрнутое в ткань. Я достаю только документы и ежедневник, пробегаю глазами по первым строчкам и чувствую, как внутри всё замирает.

Завещание. Свидетельство о праве собственности. Банковские реквизиты. и еще какие то документы.

Я не могу читать дальше. Не сейчас. Не здесь.

— Соня? — Тимофей касается моего плеча. — Ты в порядке?

— Да, — киваю я, быстро пряча всё обратно. — Просто... это много. Я потом разберусь.

Он не настаивает, и я благодарна ему за это. Я по памяти иду в зал, оглядываясь по сторонам. Мебель старая, обшарпанная. Диван с продавленными подушками, комод с облупившейся краской, низкий журнальный столик. Но чего-то не хватает.

Тимофей подходит сзади, обнимая за талию и прижимая к себе.

— Что ты тут ищешь? — спрашивает он тихо, склоняясь к моему уху.

Я задумчиво смотрю на комнату, перебирая в памяти мамины слова.

— Мама говорила забрать ещё одну вещь. Но я почему-то здесь её не вижу.

— Какую вещь? — Тимофей оглядывается вместе со мной, оценивающе изучая пространство.

— Тут должна лежать подушка, — говорю я неуверенно.

Тимофей осматривается снова, медленно поворачиваясь вокруг своей оси. Во всей гостиной нет ни одной подушки.

Он замирает, глядя на стену, а потом медленно поднимает руку и показывает пальцем на картину, висящую над диваном.

Я поворачиваюсь и вижу её. Вышитую крестиком картину, на которой изображена яркая подушка, а на ней спит белый кот, свернувшийся калачиком.

— Это же хинкалик, — неожиданно вырывается у меня, и я вздрагиваю от собственного голоса.​

Тимофей фыркает, а потом начинает смеяться. Сначала тихо, потом всё громче, пока не сгибается пополам, прижимая ладонь к животу.

— Кто,чёрт возьми? Хинкалик?! — выдавливает он сквозь смех, и голос его дрожит от веселья.

Я чувствую, как лицо покрывается пятнами смущения. Оно облизывает щеки и шею. Мне жарко. Невыносимо жарко.

— У мамы был кот, — тихо произношу я, глядя в пол.

Тимофей начинает смеяться ещё сильнее, несдержанно, заливисто, обхватывая живот обеими руками и едва не сползая на пол. Я стою рядом, и мне одновременно и смешно, и стыдно. Ведь у меня когда-то тоже была кошка. И её звали... Нет. О пельмешке он точно не узнает.

Никогда.

— Прекрати, — бормочу я, пихая его в плечо, но губы предательски дрожат от сдерживаемой улыбки.

— Хинкалик, — повторяет он, вытирая выступившие слёзы. — Боже, это гениально. Твоя мать была удивительной женщиной.

— Была, — эхом откликается внутри, и смех мгновенно застревает в горле.

Я подхожу к картине, аккуратно снимаю её со стены. Осматриваю раму, переворачиваю. Сзади ничего нет, только потёртый картон и пыльная ткань.

— Скорее всего, она за задником, — говорит Тимофей, подходя ближе. — Картина же вышита крестиком. Смотри, тут должна быть застёжка или...

Он находит маленькие металлические зажимы по краям, отгибает их, и задник отходит. За ним, приклеенная к обратной стороне вышивки, лежит маленькая пластиковая карточка и сложенная бумажка.

Я беру бумажку дрожащими пальцами и разворачиваю. Маминым почерком написано лишь:

Воспользуйся этим, моя маленькая звёздочка. Мама очень сильно любит тебя.

В глазах печёт. Сильно. Так сильно, что я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать слёзы, но они всё равно прорываются, горячие и солёные, стекая по щекам. Я прижимаю бумажку к груди, и внутри что-то болезненно сжимается, выворачивается наизнанку.

Мама оставила мне не просто вещи. Она оставила мневозможность.

ГЛАВА 26 Привыкай

Пока Тима не было дома, я перебирала документы, которые оставила мне мама, и была в ужасе от увиденного. Разочарование накатывало волной от осознание какой мерзкий червяк мой отец.

Помимо документов, указывающих, что я наследница всего имущества. Квартир, счетов, акций компаний, о которых я даже не подозревала, были ещё и документы по махинациям отца.

Договоры с поддельными подписями. Выписки о переводах денег на офшорные счета. Протоколы сделок, в которых фигурировали имена оборотней, пропавших без вести и посаженных на пожизненное. Скупка оружия.

Если их обнародовать, то его посадят, и никто не сможет вытащить. А там он долго не проживёт. Это сто процентов. Слишком много дел он наворотил. Слишком много врагов нажил.

Какой же он ублюдок.

И как только мама с ним жила?

Мне было тяжело открыть дневник. Я сидела с ним в руках минут десять, гладила потёртую кожаную обложку, вдыхала запах старой бумаги, и руки дрожали. После первой страницы я закрыла его.

Не смогла.

Она завела дневник, когда я родилась, и писала там о своих переживаниях. О тех, которых она не показывала никогда. О том, как боялась отца. О том, как любила меня.

Читать это было невыносимо больно.​

А ещё там был паспорт. На меня. Но с чужим именем и фамилией.

Я смотрела на фотографию. Моё лицо, мои глаза, но имя совершенно другое.Александра Светлова.

Я даже не представляю, как маме удалось сделать мне паспорт. Поддельные документы это огромный срок. Годы тюрьмы, если поймают. Она рисковала всем ради меня.

Мама умерла четыре года назад. Везла бабушку в больницу и не справилась с управлением на ремонтном участке дороги ночью. Не увидела ограничения скорости и вылетела с трассы. Именно так я потеряла самых дорогих для меня людей. Обеих. Сразу.

Но паспорт... Когда она умерла, мне было шестнадцать. Прошло четыре года, а паспорт датирован моим восемнадцатилетием. На секунду. На маленькую, безумную секунду мне хотелось поверить, что мама жива. Что она где-то там, ждёт меня. Но этого не могло быть. Она бы никогда меня не оставила с таким ублюдком, как мой отец.Никогда.

Значит, она сделала это заранее. За до своей смерти уже готовила мне запасной выход.

Этот паспорт давал мне возможность сесть на самолёт и улететь так далеко, что ни отец, ни Виктор,никтоне найдёт меня.

Тимофей...

В душе поднимался протест против того, чтобы уехать и оставить его. За это время в моей душе всё-таки вспыхнули чувства к нему. Это была, возможно, ещё не любовь, но что-то очень близкое к ней. Что-то тёплое, пугающее, захватывающее. Что-то, от чего хотелось остаться. Быть рядом. Просыпаться под его руками и засыпать, слушая его дыхание.

И это всё осложняло. Если бы я только не привязалась к нему, я была бы свободна. Могла бы уехать не оглядываясь. Я уверена, что если мне удастся снять и продать кольцо на моем пальце, то до конца жизни моего отца мне денег будет достаточно, а потом я могу вернутся и забрать наследство. Но теперь все не так просто...

За этими тяжёлыми мыслями я едва услышала щелчок входной двери. Быстро убрала все документы обратно, паспорт замотала в тряпочку и положила на дно конверта, запихнув его под подушку на диване. Решила, что пока показывать ему не буду, лучше потом, когда появится подходящий момент. А то, что он появится я ни капли не сомневаюсь. В конце концов мы не можем вечно сидеть как крысы в коробке и спрятаться.

— Я дома.

Я вздрагиваю от этих слов, потому что раньше Тимофей их не говорил. Он просто приходил, молча разувался, целовал меня в лоб и шёл в душ. А теперь…я дома. Словно мы одна семья. И это так непривычно для меня.

Выдыхаю на миг прикусив губу, ведь мне хочется рассказать ему все но не могу. Чувствую, что рано. Быстро встаю и выхожу к нему. Наблюдаю за тем, как он разувается, снимает куртку, и в душе поднимается волна трепета. Нежного и чувственного. Словно мы действительно одна семья, и он просто вернулся с работы, а я его встречаю. Обычный вечер обычных людей, у которых нет за спиной криминальных отцов, поддельных документов и угрозы.

— Соня, — он поворачивается ко мне, и в глазах мелькает что-то озорное. — Что нужно сделать, когда твой мужчина приходит домой?

Я ловлю ступор, не ожидая вопроса. Непонимающе смотрю на него, потому что действительно не знаю, что нужно сделать в таком случае. В нашем доме с отцом никто никого не встречал. Он приходил и мы разбегались по комнатам. Вот и весь ритуал.

Тимофей подходит ко мне медленно. Смотрит неотрывно в глаза, обнимает за талию, притягивает к себе, и я чувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки.​ От его близости по телу пробегает волна мурашек и я вздрагиваю.

— Соня, — повторяет он тише, склоняясь

Смотрю ему в глаза и тону в этой чернильной темноте. Она глубокая и бросает насмешливые искры, словно нежное пламя которое не обжигает, а согревает мою душу.

— Что?

Но вместо ответа он прижимает меня к себе и целует. Так жарко, страстно, выбивая весь воздух из моих лёгких. Его язык скользит в мой рот, требовательный, властный, и я таю, цепляюсь за его плечи, чувствуя, как ноги подкашиваются. В последний момент он прикусывает мою нижнюю губу, и я вскрикиваю, а он, тяжело дыша, шепчет мне в губы:

— Поцеловать и сказать, что ты рада. Или ты не рада?

Мой взгляд затуманивается от того, что мне не хватает кислорода от его поцелуя. Голова кружится, сердце бьётся где-то в горле. От его ласк и рокочущего тембра внизу живота разливается знакомое тепло.

— Очень рада, — выдыхаю.

— Тогда давай ещё раз повторим, — усмехается, поглаживая по спине от лопаток до поясницы но не переходя ниже. Он дразнит меня.

Я поднимаюсь на носочки и касаюсь его губ своими. В лёгком, нежном поцелуе. Не таком жгучем, как его, но искреннем. Честном. Тут же отрываюсь, чувствуя, как щёки заливаются краской, и со смущением произношу:

— С возвращением.

Он смотрит на меня так, будто я только что подарила ему весь мир. Проводит большим пальцем по моей нижней губе, медленно, и улыбается. Редкой, мягкой улыбкой, которую вижу только я.

— Вот так-то лучше, — говорит он тихо. — Привыкай, детка. Теперь каждый вечер будет так.

И я понимаю, что хочу этого. Хочу встречать его. Хочу целовать на пороге. Хочу бытьегов этой маленькой, хрупкой реальности, которую мы создали в четырёх стенах этой квартиры.

Даже если всё вокруг рушится, даже если впереди неизвестность. Здесь и сейчас я хочу быть простоего девочкой, которая встречает своего мужчину дома.

ГЛАВА 27. Раз, два, три..

Вода была горячей, почти обжигающей, но я не отстранялась. Стояла спиной к нему, прислонившись лопатками к его мокрой груди, и чувствовала, как его руки скользили по моим плечам, по предплечьям, смывая пену.

Мы молчали. В этом молчании не было неловкости, только густая, спокойная близость, которая казалась хрупким чудом.

Его пальцы вплетались в мои мокрые волосы, массируя кожу головы, и я зажмурилась, позволяя его прикосновениям уносить все мои мысли и печали. Он мылил мне спину медленными, нежными движениями.

Он касался каждого позвонка, каждой мышцы, будто запоминал рельеф моего тела не только руками, но и чем-то глубже. Будто запоминал меня, создавая карту из прикосновений и импульсов.

Потом он повернул меня к себе. Вода стекала с его ресниц, делая золотистые глаза ещё ярче, ещё прозрачнее. Тим смотрел так, будто видел что-то драгоценное, что-то своё.

И в этом взгляде не было прежней хищной жадности, была тихая, непоколебимая уверенность собственника. В его глазах и сердце словно не было сомнений и страхов которые накрывали меня с головой.

Он наклонился и поцеловал. Нежно. Без спешки. Вкус воды и его губ смешался, и я ответила, обвивая его шею мокрыми руками. Его руки обхватили мои бёдра, приподняли, и я инстинктивно обвила его талию ногами, чувствуя, как его член упиралается в меня. Но он не торопился. Целовал, ласкал спину, крепко держал, будто боялся, что я соскользну, растворюсь, исчезну в мыльной пене и горячем паре. Как бы сильно он не был возбужден от нашей близости, он никогда не переходил черту.

Мы стояли так, пока воздуха стало не хватать от жарких поцелуев. Он выключил воду, завернул меня в большое, грубое полотенце и принялся вытирать сам, с той же неторопливой тщательностью.

Я позволяла, завороженная этой новой, домашней нежностью. Он вытер меня, потом себя, и мы вышли в спальню, где пахло нами, холодом за окном и чем-то неуловимо спокойным. Почти безопасным. Почти нормальным. И это почти портило все.

Больше всего на свете я хотела быть простой девушкой из самой простой семьи. Без денег и связей но с любовью. Возможно, мы бы встретились при других обстоятельствах и все сложилось бы совсем по другому… Без боли.

Я хотела, что бы каждое наше утро начиналось как сегодня. С его поцелуя в шею. Я проснулась от того, что его губы блуждали по коже у ключицы, а рука лежала на моём животе, тяжёлая и тёплая. Он не требовал, не торопил. Эта сонная нежность была подобна наркотику. Нежное притяжение. Привычка засевшая в моем сердце.

Завтрак мы готовили вместе. Я жарила яичницу, а он нарезал хлеб, но он то и дело шлепал меня по попе и обнимал за талию. Украдкой целовал в висок, когда я перекладывала еду на тарелке, а я, смеясь, отталкивала его плечом. В эти моменты мир сужался до размеров кухни, до запаха кофе и его смеха, низкого, грудного, настоящего.

И именно тогда, среди этой хрупкой идиллии, во мне что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно.

Я поняла, что больше не хотела бежать. Не хотела искать выходы в одиночку. Я хотела, чтобы моим первым мужчиной был он. Только он. Со всей его жестокостью, яростью, нежностью и этой странной, исковерканной честностью. Хотела принадлежать ему не потому, что была сломлена, а потому, что выбрала это сама. Сейчас я действительно сделала выбор душой.

Он собрался уходить после завтрака. Надел куртку, поправил рукава, и я стояла в дверном проёме, чувствуя, как сердце пархало искуганной бабочкой в груди. Он повернулся, собираясь что-то сказать, но я опередила.

— Тим.

Он замолчал, поднял брови.

Я сделала шаг вперёд, поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. Быстро, стеснительно. Потом отступила, сжав руки за спиной, и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я хочу, чтобы ты был моим первым. По-настоящему. Сегодня.

Тишина повисла густая, почти осязаемая. Борзов не двигался, только глаза потемнели, золото в них стало глубже, интенсивнее. Что-то хищное мелькнуло в их глубине, но тут же растворилось в тёплой, почти благоговейной серьёзности. Он медленно выдохнул и замолчал. Ожидание ответа натянуло мои нервы до хруста.

— Ты уверена?

Голос был низким, хриплым, но в нём не было сомнения, только проверка. Последний шанс передумать.

— Да, — сказала твёрдо, хотя пальцы дрожали. — Абсолютно.

Он шагнул ко мне, обхватил за талию и прижал к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание. Его губы коснулись моего виска, потом уха.

От этих слов по спине пробежали мурашки, смешанные со стыдом и диким, непозволительным возбуждением. Стыд жёг в груди, как живой огонь и я упёрлась ладонями в его грудь и попыталась оттолкнуть.

— Всё, иди уже! — выдавила, стараясь звучать строго, но голос предательски дрожал.

Он рассмеялся, открыто, беззлобно, и позволил мне вытолкнуть его в коридор. Уже на пороге обернулся, поймал мой взгляд.

— Жди меня.

И снова поцеловал. Так быстро перехватывая за затылок и впиваясь в губы. Обжигая. Коротко, но так властно, что у меня подкосились ноги. Потом развернулся и побежал вниз по лестнице, его шаги гулко отдавались в подъездной тишине.

***

Весь день я провела в каком-то сладком, трепетном тумане. Улыбалась без причины, касалась губ, вспоминая его последний поцелуй, и чувствовала, как внутри всё раскрывалось, цвело, наливалось теплом.

Возможно, впервые в жизни, я была по-настоящему счастлива. Не просто менее несчастной, а именно счастливой. И я понимала, что влюблена. Безумно, безрассудно. Но ответно.

Я приняла душ, надела его футболку, с выцветшим логотипом какой-то команды, и босиком ходила по квартире, чувствуя, как ткань тёрлась о кожу, напоминая о его запахе, его тепле.

Тело было натянуто, как струна, чувствительно до дрожи. Каждый звук с улицы, каждый скрип лифта заставлял сердце взлетать.Дыхание учащалось с каждой секундой.

Наступил вечер. Я ждала. Сначала спокойно, потом с лёгким беспокойством, потом с нарастающей тревогой. Он не отвечал на сообщения. Не звонил. Часы пробили девять, десять, одиннадцать…

Я стояла у окна, вцепившись в подоконник так сильно, что побелели костяшки пальцев, и смотрела на тёмную улицу, на редкие огни машин, размытые снегом. Внутри начинала клубиться паника, холодная и липкая, расползающаяся по венам ледяным ядом. С ним что-то случилось. Его нашли. Отец. Виктор.

Звонок в дверь разорвал тишину, резкий и настойчивый, как удар бича, и на мгновение сбросил всё моё напряжение в ноль.

Сердце ёкнуло, ожило болезненным рывком.

Он!

Я бросилась к двери, не думая, не сомневаясь, с улыбкой на лице, которая уже формировалась сама собой, от предвкушения увидеть его, прикоснуться, убедиться, что всё в порядке. Распахнула дверь.

И мир рухнул.

На пороге стоял не Тим.

Виктор.

Он был в тёмном пальто, без шарфа, снежинки таяли в его идеально уложенных тёмных волосах, оставляя влажные следы. Лицо его было бледным, резким, а глаза смотрели на меня без выражения. Пустые стекляшки, отражающие такую же пустую душу. Смотрели как на предмет. Как на вещь, которая сломалась и требует ремонта.

У меня перехватило дыхание. Сердце не просто остановилось. Оно, казалось, разорвалось на тысячи осколков, острых и режущих, которые вот-вот проткнут грудную клетку изнутри и разорвут меня на части. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Только смотрела на него, и в голове гудело одно, как заезженная пластинка, как молитва, которая не работает.

Нет. Нет. Нет.

Он медленно, почти лениво провёл взглядом по моей фигуре . По футболке, которая едва прикрывала бёдра, по босым ногам, по растрёпанным волосам. Изучал. Оценивал. Уголок его рта дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя. Скорее, гримасой холодного понимания. Выражением лица человека, который только что получил подтверждение худших подозрений и теперь планирует наказание.

— Сонечка, — произнёс он ровным, бархатным голосом, как всегда, но сегодня в нём звенела сталь. Острая. Отточенная. Готовая резать. — Какой… милый наряд.

Я захлопнула дверь так быстро, как могла, инстинктивно, панически. Закрылась в неверии, что он не помешал и не остановил, что позволил мне отгородиться этой преградой.

Зажала рот рукой и почувствовала, что лицо мокрое. Я расплакалась от страха перед этим мужчиной и даже не почувствовала этого. Слёзы текли сами, горячие и солёные, смешиваясь с холодным потом на висках.

— Как негостеприимно, дорогая, — сказал тихо, и голос его просочился сквозь дверь, словно дым, обволакивающий, душащий. — Мы же ещё не поговорили, а ты уже оставила меня за дверью. Я, признаться, не ожидал такого тёплого приёма, но думал, что моя невеста хотя бы выслушает меня.

Я молчала. Горло сжалось так, что невозможно было дышать, будто невидимые руки сдавили его железной хваткой. Прижималась спиной к стене, будто пыталась провалиться в неё, раствориться в обоях, исчезнуть, перестать существовать. Стать призраком, который не может быть пойман.

— Уходи. Я не вернусь, — выдавила, вытирая слёзы со щёк дрожащей ладонью.

Я подошла к двери и заглянула в глазок. Он стоял там, спокойный, расслабленный, как будто у него было всё время мира. Как будто он знал, что я уже проиграла, и просто ждал, когда я это пойму.

— Мы уйдём только вместе, — произнёс он лениво, и даже с места не сдвинулся. Стоял, как изваяние. Как палач, ожидающий казни.

— Убирайся. Я никогда не вернусь к отцу в дом. Забудь меня и уходи. Кольцо я верну.

Говорила и следила за его выражением лица через крошечную линзу глазка, и он неожиданно усмехнулся так, что у меня по спине побежали мурашки, острые и холодные, как иголки льда. В груди всё сжалось стальной рукой дикого, первобытного страха. Я сглотнула, пытаясь собрать остатки храбрости, которой не было.

— Уходи, Виктор, — прошептала, и голос прозвучал жалко, сломленно.

— Уходить? — Он приподнял брови, сделав вид, что удивлён, но в глазах плясали тени насмешки. — Но мы же помолвлены, дорогая. Я пришёл навестить свою невесту. А заодно… забрать своё.

Он протянул руку и вытащил из кармана телефон, что-то набирая длинными, ухоженными пальцами. Мой мобильный пикнул входящим смс, звук прорезал тишину, как нож посылая дрож по моим нервным окончаниям. Экран засветился незнакомым номером и ссылкой, синей, мигающей.

— Может, это убедит тебя, моя дорогая, и ты передумаешь. Вернёмся вместе, — голос его стал тише, опаснее, как шелест змеи в траве.

— Никогда, слышишь!? Я не вернусь к тебе, я люблю другого!

Прокричала в надежде, что он уберётся к чёрту и всё будет как было до его появления. Хотя бы иллюзия спокойствия и безопасности будет греть меня. Хотя бы это.

— Даже так… Любишь своего медведя? — В его голосе звучало что-то похожее на сожаление, но фальшивое, наигранное. — Как жаль… Твой отец будет разочарован, а потом очень рад.

Он усмехнулся и покачнулся с пятки на носок, словно подросток, получивший желанную

— О чём ты говоришь? Чему он будет рад?

Я отчаянно не понимала, о чём говорит этот человек. Моего отца радовали только власть, деньги и… и… когда оборотни страдали. Когда они корчились. Умирали. Исчезали.

Боже.

Боже мой…

Нет!

Я в панике схватила телефон, он выскальзывал из потных пальцев, и я ловлю его на лету, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Нажимаю на смс дрожащими руками. Открывается видео. Экран мерцает, показывая тёмную улицу, припаркованную машину. Я вижу, как Тимофей подходит к ней, его силуэт знакомый, родной, и сердце ухает мёртвой птицей куда-то вниз, в бездонную пропасть.

— Ты так притихла, видео смотришь? Это прямая трансляция, детка.

От близости голоса я вздрагиваю всем телом. Он прямо за дверью. Так близко, что кажется, сейчас туманом чёрным просочится внутрь и коснётся меня ледяными пальцами. Мне так страшно, что я готова отключиться, провалиться в темноту и не выходить.

— Ч-что ты задумал? Ты псих!

Кричу, а взгляд от экрана оторвать не могу. Боюсь. Боюсь того, что может произойти, и вижу, как Тим пинает колесо машины, проверяя что-то, и в следующее мгновение происходит взрыв.

Его машина… Она взрывается.

Огненный шар вздымается в небо, оранжевый и яркий, освещая всё вокруг адским светом. А Тима отбрасывает, или он сам отпрыгивает, падает на снег, перекатывается.

— Нет! Ты ублюдок! Подонок! Зачем, зачеееем!?

Я захлёбываюсь слезами и кричу, переходя на визг, животный, нечеловеческий. Набираю Тимофею, но он вне зоны доступа. Пишу смс дрожащими пальцами, и слёзы капают на экран, размывая буквы. Тело пронизывает прутьями паники, острыми и холодными, а сердце разрывается от понимания, что он мог умереть… Что он мёртв.

Открываю ссылку снова и вижу, как Тим стоит около машины, которая лежит пузом вверх, искорёженная, дымящаяся. Вижу издалека, но понимаю только, что жив. Жив. Стоит на ногах.

— Так вот, девочка моя, смотри.

Камера смещается вниз, и я вижу оружие. Длинный чёрный ствол. Кажется, это винтовка, с оптическим прицелом. Такие были у отца в его домике.

— Что ты…

Виктор перебивает меня и говорит тихо. Так тихо, что мне приходится прислушаться, прижаться ухом к двери, чтобы расслышать каждое слово.

— Если ты не выйдешь, я скажу, и следующий раз ты увидишь своего любимого в гробу. Я, как твой муж, привезу тебя попрощаться с ним. Ты сможешь положить цветы на его могилу. Белые розы или, скажем… ромашки? Это ведь твоя первая нежная любовь. Ромашки полевые для тебя найду. Разве не романтично?

Голос его был мягким, почти нежным, но под этой мягкостью таилось что-то чудовищное. Он монстр. Настоящий.

Я смотрю на экран. Вижу, как прицел наводится на Тима. Красная точка появляется на его груди, прямо над сердцем. Он не видит её. Не знает. Просто стоит, оглядывает машину, пытается понять, что произошло.

— Нет, — шепчу я, и голос ломается. — Пожалуйста, нет…

— Открывай дверь, Соня. Сейчас. Или я досчитаю до трёх, и твоя сказка закончится.

Его голос звучит как приговор.

— Раз.

Красная точка не дрожит. Держится точно на сердце Тима.

— Два.

Я смотрю на экран, и мир сужается до этой красной точки, до его силуэта, до понимания, что если я не открою дверь, он умрёт. Прямо сейчас. Здесь.

— Три…

ГЛАВА 28. Верил

Тимофей приехал к Гасу не просто так. Его выворачивало наизнанку то, что он начал замечать последние дни.

Кольцо.

Чёртов проклятый камень на её пальце.

Сначала он думал, что ему показалось. Он по наивности надеялся, что Гас ошибся с видом артефакта. Их ведь было три и все как один похожи друг на друга. Но похоже, самые страшные опасения сбылись.

Проклятое кольцо.

Сначала выдавало едва уловимое мерцание, будто отблеск далёкой звезды, застывшей во льду. Но после того, что было вдуше, после утра, когда она прижалась к нему и прошептала эти слова… кольцозасветилосьсловно луна.

Тёплым, ядовито-медовым светом изнутри самого бриллианта, будто в его сердцевине тлел крошечный, живой уголёк. Скоро это заметит и она. А потом появятся вопросы, паника, попытки снять его трясущимися руками. Попытки, которые ни к чему не приведут.

Он пытался. Боже, он пытался множество раз.

В моменты, когда она засыпала измученная, доверчиво прижавшись щекой к его груди. Он брал её руку и, сдерживая дыхание, пробовал провернуть холодный металл. Тянул. Пытался подцепить ногтем. Намыливал палец. Всё бесполезно. Кольцо будто срослось с кожей, с плотью, с самой её сутью. Оно не просто сидело туго. Онобыло частью её.

И чем ярче оно светилось, тем отчётливее Тимофей понимал: это не украшение. Это маяк. Или хронометр, тикающий в обратном отсчёте.

Его разрывало изнутри.

Желание обладать ею окончательно, без остатка, сделать её своей в самом древнем, животном смысле этого слова сталкивалось со слепым, паническим страхом. Что если он переступит эту последнюю грань, и кольцо…активируется? Сработает как последний предохранитель?

Он рычал от бессилия в пустой ванной, сжимая кулаки так, что костяшки белели. Его зверь рвался наружу, опьянённый её запахом. Запахом страха, который почти исчез, сменившись дрожащим, сладким ароматом готовности и… доверия. Чёрт возьми,доверия. Именно этого он боялся больше всего.

Сегодня утром, когда она сказала эти слова, прижавшись к нему в дверном проёме, он почувствовал не только учащённый стук её маленького, птичьего сердца сквозь тонкую ткань футболки. Он почувствовалсдвиг.

Раньше её сердцебиение было для него красной карточкой. Сигналом боли, унижения, страха, который останавливал его как удар током. Сегодня же там, в этой частой, нервной дроби, загорелсязелёный свет. Чистый. Яркий. Пугающе искренний. Она хотела его. Не потому что боялась, не потому что у неё не было выбора. А потому чтовыбрала. Осознанно. Глупо, безрассудно, с открытыми глазами выбрала его.

И онструсил. Испугался прикоснуться к ней. Испортить этот хрупкий, только что родившийся свет. Боялся, что в самый важный момент его отвлечёт этот чёртов мерцающий камень на её пальце. Боялся не успеть что-то понять. Что-то предотвратить. Не успеть снять вовремя. Ведь… от нее невозможно оторваться. невозможно.

Поэтому он примчался к Агастусу.

Нужен был совет. Взгляд со стороны. Холодный мозг друга, который видел больше странного и древнего, чем все каратели вместе взятые. Нужно было понять как эту штуку снять вовремя. Прежде чем будет слишком поздно. Прежде чем этот тихий, тлеющий свет в бриллианте вспыхнет ослепительным пожаром и сожжёт всё, что он только-только начал считать

Тимофей швырнул окурок в сугроб, даже не докурив. Разговор с Агастусом вышел колючим, как ёж, и таким же коротким. Он так и не назвал имени своей девочки. Не смог.

Гас и без того был на взводе из-за всей этой истории с попыткой узаконить первый смешанный брак в Сибири.

Герц, старая гнилая сука, упёрся рогом и не подписывал разрешение. И Тим знал, почему злится старик: Сонюискали. Буквально с собаками. Её фотография разлетелась по всем чёрным каналам, по той грязной, подпольной стороне их мира, где информация о беглянке-дочери судьи стоила целое состояние. Награда от Герца была астрономической. И от Виктора, судя по всему, тоже.

Но Борзов был бы не Борзовым, если бы не умел заметать следы. Те, кто знали его лично и могли бы сорвать куш, но молчали в тряпочку. Не хотели с ним связываться. Знали, чем это кончится. Остальные шарились, но нарыть пока ничего не смогли. Он был как призрак. Пока ты его ищешь, он уже у тебя за спиной.

Единственное, что он вынес из той сжатой, на повышенных тонах беседы с Агастусом, слабый, бредовый шанс. Старый артефакт, подобный кольцу, мог быть привязан к эмоциональному пику носителя. К моменту наивысшего потрясения. Для искры им является экстаз.

В момент первого истинного соединения, когда её наслаждение достигнет предела, связь кольца ослабнет от большого потока энергии.

Миг — вот и всё, что у него будет.

Чёрт подери, но как это будет сложно. Сосредоточиться не на её теле, не на её глазах, а на этом проклятом куске металла на её пальце втот самый момент…

Он грубо провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть наваждение.

Пора ехать. Она уже заждалась. Его сердце, огромное и неуклюжее глупо ёкнуло при этой мысли.

Подойдя к своей машине, он на секунду запрокинул голову, глядя на свинцовое небо, с которого сыпалась мелкая, колючая снежная пыль. Потом его взгляд упал на переднее колесо. На ободе, припорошенном снегом, лежал белый ком.

Внутреннее чутьё, отточенное годами взвыло сиреной.

Он резко, со всей силы, пнул по колесу и в ту же миллисекунду оттолкнулся от земли, совершив мощный прыжок назад.

Щелчок. И взрывная волна ударила ему в грудь, даже не успев как следует разгореться, но этого хватило. Его отбросило как тряпичную куклу. Он прокатился по обледенелому снегу, больно ударившись плечом и бедром, и зарычал от ярости и боли.

В ушах звенело, в глазах плавали тёмные пятна. Он видел, как его машина подпрыгнула на месте, перевернулась в воздухе. Рухнула на крышу с оглушительным лязгом раздавливаемого металла и звоном бьющегося стекла.

В следующую секунду крепкие руки вцепились ему под мышки и с силой, не оставляющей вариантов, рывком подняли на ноги.

— Жив? — голос Агастуса был сдавленным, но чётким.

Тимофей зашипел, пытаясь вдохнуть. Левая рука и правая нога горели тупым, нарастающим жаром. Осколки. Или просто отбросило с такой силой, что мышцы кричали. Он кивнул скорее инстинктивно, чем осознанно.

Ярость была холодной. Его похоже выследили. Она кипела, растекалась по венам, вытесняя боль. Это было не предупреждение. Это была заявка на войну. И они только что перешли черту.

***

— Повезло, что ты пнул по колесу, а не сел в эту чертову машину, — сказал Гордеев, не отрывая глаз от окна в котором виднелись остатки обугленного джипа. Дым ещё висел в морозном воздухе. — Она взлетела на воздух от удара. Взрывное устройство примитивное. Но прикручено к днищу было на совесть.

Тимофей сидел на диване и ждал когда его раны затянутся. Ему сейчас было важно не показать, что он знает о том, что на него начали охоту.

— Не думаю, что целью был именно я, слишком глупо. Если бы хотели убрать, сделали бы это иначе. Чище. Это… предупреждение. Или провокация.

— Кому ты перешёл дорогу? — спросил Гордеев окидывая Тима внимательным взглядом.

Тимофей пожал плечами, и в этом движении читалось глухое, ядовитое раздражение. Раздражение на ситуацию, на себя, на всю эту паутину, в которую он вляпался. Знал, что она стоила всего. Но злился, что нашли его.

— Список длинный. Каратели никому не нравятся. Но чтобы на такую наглость решились… — Он сглотнул. — Не знаю.

Раскрыть правду сейчас, здесь, значило вытащить Соню на свет. Сделать её мишенью. А он уже поклялся себе, что её больше никто не тронет.

Никто.

Прежде чем кто-либо успел сказать что -то дальше, тяжёлая дубовая дверь в гостиную дома Агастуса распахнулась без стука.

Вошёл Бранд Мори. После короткой перепалки между ним и Агастусом, альфа медведей все же добился снятия запрета на общение со своей истинной и выходя из дома произнес:

— У вас во дворе… очень яркий запах пороха. Насколько я помню о запасах своего отца, такой порох закупается только на юге. У Песчаников.

И он вышел. Дверь закрылась за ним беззвучно.

Тишина, которую он оставил после себя, была оглушительная.

Гордеев первым нарушил её, фыркнув:

— Песчаники? Серьёзно? Они его распространяли пока этот самозванец стоял у руля клана! Это же сколько лет прошло с момента как Арман щенку шею свернул, а эта мерзость еще у кого-то осталась? Сколько же этого дерьма контрабандой завезли?

Но Тимофей уже не слушал. Эта мерзость может разворотить дверь в квартиру. От красного песка нет защиты. Дверь не даст войти тому, кто хочет навредить. Это Артефакт из его дома. Артефакт принадлежавший их роду. Он выжил благодаря нему. Но если взорвать проем, Соня выбежит сама. Она испугается…

Лёд страха, настоящего, животного страха, сжал его внутренности. Он резко развернулся к выходу.

— Тим? — окликнул его Агастус, уловив перемену.

— Мне нужно ехать, — бросил Тимофей через плечо, в голове метались идеи. Как ему побыстрее добраться до города и до своей квартиры. Да так чтобы ещё и остаться незамеченным. —Сейчас.

Он не объяснял. У него времени не было на это. Нужно как-то добратся до дома. Каждая секунда отсрочки выжигала в нём дыру. Он выскочил на морозный воздух, вдохнул полной грудью, пытаясь заглушить панику рациональностью. Дверь на крыльце захлопнулась.

— Погоди! — Жёсткая рука Агастуса легла ему на плечо, останавливая у спуска со ступенек. — Ты недоговариваешь. Пора бы уже выложить всё, что скрываешь.

Тимофей резко вырвал плечо, обернувшись. Глаза сузились до золотистых щелочек.

— Какого хрена, Гас?

— Нет, это я должен спросить. Какого хрена, Тим? Во что ты ввязался? — Агастус стоял, скрестив

— Не твоё дело.

— Не моё? — Гас сделал шаг вперёд, и в его низком голосе зазвучало глухое рычание. — Я твой друг. И если у тебя проблемы, это моё дело.

Тимофей попытался резко развернуться и уйти, но Агастус молниеносно схватил его за запястье. Хватка была стальной.

— Отпусти.

— Не отпущу. Говори.

Тим резко дёрнулся, но друг не ослабил хватку. Взрыв ярости, копившейся с момента взрыва машины, вырвался наружу.

— Может, лучше бы своей личной жизнью занялся, а не в мою лез? — прошипел он.

Лицо Агастуса исказила гримаса, в которой было что-то большее, чем просто гнев. Что-то усталое и одинокое.

— Какая у меня, к чёрту, личная жизнь?

И Тимофей взорвался. Все его опасения за Соню, весь страх, злость слились в один ядовитый поток.

— А как же Кира Златорева, в которую ты был по уши влюблён? Какого чёрта ты её не нашёл, а? Ты же на нее слюни с первого класса пускал! — Он видел, как скулы Агастуса напряглись, челюсть сцепилась так, что, казалось, зубы треснут.

— Это не твоё дело, — прорычал Гас, и в его глазах вспыхнула настоящая боль, дикая. — Между нами всё кончилось ещё до того, как меня в тот чёртов подвал бросили. У неё своя жизнь наверняка…

— Да нет у неё никакой своей жизни, идиот! — рявкнул Тимофей, теряя последние остатки контроля. — Хоть бы поинтересовался для разнообразия! Узнал бы, что у тебя, блядь, уже дочь есть! И у неё твой дар проснулся! Девчонка одним словом меня остановила, когда я её мать хотел в чувства привести! Думала, я ей вред причинить хочу!

Агастус побледнел так, что даже губы побелели. Рука, сжимающая запястье Тима, на миг ослабла.

— Какого… хуя, Тим? — его голос стал хриплым, почти беззвучным. — Почему ты молчал? Когда это было?

— Несколько недель назад! — Тимофей наконец вырвал руку. — Она ещё слаба. В больнице лежит. В ожоговом отделении. Счёт я оплатил. А ты… будь уже мужиком, каким был до того, как тебя в подвале заперли! Ты же любил её! Так поезжай, блядь, узнай, чем она жила! Она на твоих «похоронах» в обморок упала, чуть в яму не свалилась! Я когда бы на кладбище ни приезжал, там всегда свежие цветы были! Всегда! Ты печёшься о сестре, о делах… А о ней? Кишка тонка…

Он не успел договорить. Мощный, точный удар кулаком пришёлся ему в челюсть. Тимофей отшатнулся, увидел звёзды, и в следующее мгновение ответил своим ударом в корпус.

Это нельзя было назвать серьёзной дракой. Никто не бил на поражение. Но половины их силы хватило бы, чтобы покалечить обычного человека. Агастус уже успел восстановиться, набрать прежнюю мощь. А Тимофей никогда и не был слабаком. Они били друг друга молча, яростно, снимая напряжение страха, злости и накопившейся боли. Сбитое дыхание. Глухие удары по рёбрам. Попытка захвата. Всё это было больше жестоким братским разговором, чем настоящей схваткой на уничтожение.

В итоге они отпрянули друг от друга, оба тяжело дыша, с рассечёнными бровями и уже начинающими синеть скулами. Тимофей вытер кровь с губ тыльной стороной ладони, метнул на друга мрачный взгляд.

— Номер больницы, — хрипло бросил он, выковыривая из кармана смятую карточку и швыряя её на пол между ними. — Иди. Будь мужиком. Она любит тебя. Все еще любит.

Он развернулся и спустился по ступеням вниз. На последней его окликнул Агастус. Уже без злости, с усталостью:

— Тим.

Тот обернулся. В воздух полетели ключи от машины, стоявшей в гараже. Тим поймал их на лету.

— Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — тихо сказал Гас.

Тимофей лишь коротко кивнул. Сжал ключи в кулаке так, что металл впился в ладонь.

***

Он мчался, нарушая все правила, ощущая каждый удар сердца как отсчёт времени, которого уже не было.

Подъезд.

Лифт.

Дверь.

Тишина.

Пустая. Оглушающая. Тишина.

— Соня?

Только эхо.

В гостиной, на столе, стоял нетронутый стакан с недопитым холодным чаем. И лежал, криво оторванный от блокнота, белый листок.

Почерк был её, но каким-тодругим, чужеродным, слишком ровным, слишком бездушным.

Всё было классно, Тим. Я достаточно погуляла перед своей свадьбой. Ты классный парень, но до моего уровня не дотягиваешь, уж извини. Надеюсь, мы никогда больше в этой жизни не встретимся. Сам понимаешь, я выхожу замуж за очень влиятельного мужчину и не хотела бы портить себе репутацию таким, как ты. С тобой было весело играть. Ты такой доверчивый слов просто нет.

Ну, ты не расстраивайся. Когда-нибудь в твоей жизни тоже появится хорошая девушка, которая будет тебе подходить.

С.

От этих слов горло сжалось так, что перехватило воздух. В глазах потемнело.

Погуляла перед свадьбой.

Каждое слово било по сознанию, как молот.

До моего уровня не дотягиваешь.

Он стоял, сжимая листок, и бумага хрустела, рвалась под его пальцами.

Использовала.

Это слово возникло в мозгу. Холодное и отчетливое. Мстила. Так, сука?

А может… И взрыв машины… Его выследили потому, что она их к нему привела? Сбежала от жениха, чтобы с ним повеселиться? А он… он с ней осторожничал, нежил, берёг эту её «невинность», старался не напугать. Такую недотрогу из себя строила.

И он забыл. Забыл самую главную вещь. Он позволил себе забыть.

Искра.

Соблазнительница.

Слова Степана вернулись, тяжёлые, как надгробные плиты: «Опасные. Отрава.».

Отрава. Которая отомстила своему отцу, используя для этого его. Изощрённо. Холодно. Беспощадно. И ему она отомстила. Душу вывернула. Зверя к рукам нежным приучила… Он же был готов с её ладоней яд выпить.

Так верил…

Он не заметил, как из его горла вырвался звук. Не рык, не крик. Что-то сломанное, животное, полное такой ярости и боли, что даже стены, казалось, дрогнули.

ГЛАВА 29. Угроза

– Ну как тебе?

Вопрос выдернул меня из той глубокой, бесцветной пустоты, куда я погрузилась всем своим сознанием.

Я стояла напротив очередного платья. Оно было скорее конструкцией из тюля и кристаллов, чем одеждой. Огромное, воздушное, ослепляющее под светом софитов бутика.

– Красиво.

Рядом со мной Виктор тихо вздохнул. Его губы кривились в недовольной гримасе. Мужчина шагнул ближе, обхватив сильными пальцами мое предплечье выше локтя. Не больно, но так властно, что по коже побежали

– Дорогая моя, это уже третье платье, на которое ты говоришь «красиво». Тебе хоть что-тонравится? Помни, ты должна сиять. Каксамая счастливаяневеста или…

Я замерла понимая, что этот мужчина имеет в виду. У него был на меня рычаг давления и он пользовался им даже когда я впервый день отказалась завтракать с ним.

Снова посмотрела на это тщеславное нагромождение ткани и камней. Внутри ничего не дрогнуло. Не было ни восторга, ни отвращения. Только тяжесть его угрозы.

– Оно мне нравится, – повторила ровно.

– Тогда примерь.

Я заторможено кивнула. Вежливая, улыбчивая девушка-консультант провела меня за тяжелую бархатную портьеру в примерочную. Помогла снять моё простое шерстяное платье. Виктор, как оказалось перевез мои вещи из дома отца.

Это и правда был скорее расшитый тысячами кристаллов купальник, к которому крепились слои струящегося, мерцающего тюля. Ткань была невесомой, но её тяжесть давила на меня. Он еще и просвечивал все, что купальник не прикрывал. Раньше, я бы такое ни за что не надела но сейчас было так все равно, что хоть в одном купальнике готова идти.

У него фетиш на всё блестящее похоже. Как ворон. Или ребёнок, который пытается криком и блестяшками доказать, что он самый важный.

С тех пор, как он увез меня из квартиры Тимофея, прошло четыре дня. Четыре дня в золотой клетке его особняка на окраине города, за высоким забором с колючей проволокой и камерами на каждом углу. Отца я так и не увидела. Виктор сказал, что освободил его от беспокойства обо мне. Теперь я была исключительно его заботой, что значило конечно - его собственностью.

Я побоялась брать с собой мамины документы о наследстве её дневник и паспорт. Но что-то внутри, какой-то глупый, цепкий инстинкт, заставил взять конверт с доказательствами против отца.

Его я спрятала здесь, в своей новой гардеробной, за подкладкой сумки. А вот паспорт на имя Александры Светловой и толстую папку с наследством оставила там, у Тимофея, в его спальне, под матрасом.

Взяла ключи от его квартиры. Глупая, слабая надежда, что он не сменит замки. Что если… если чудо случится, и мне удастся сбежать отсюда, у меня будет хоть какой-то шанс сбежать из города подальше.

Девушка затянула шнуровку корсета так, что дыхание на миг перехватило. Я сделала шаг вперед, и она распахнула портьеру.

Я вышла на подиум, который был всего лишь небольшим возвышением в центре бутика. Виктор сидел в кресле напротив, развалившись, как хозяин жизни на частном показе.

Его глаза медленно, с наслаждением скользнули по мне. От щиколоток до лица. Во взгляде не было желания. Было удовлетворение коллекционера, оценивающего удачно подобранный экспонат.

– Ты прекрасна, – произнес он, и в его голосе звучала откровенная гордость.Словно он сам меня из глины создал как скульптор.

Я встретила его взгляд в огромном зеркале перед собой. В отражении стояла не я. Стройная, бледная девушка в ослепительном, нелепом облачении.

Кукла.

В голове сразу всплыло это слово, но только сказанное хриплым голосом Тима когда он пришел ко мне долг возвращать.

– Я знаю.

Его брови медленно поползли вверх. Он явно не ожидал такого ответа. Не ожидал даже тени самоуважения.

Я вся в маму пошла внешностью. А она была красавицей. Во мне конечно не было ее лёгкости, её невесомой грации. Во мне была только тяжесть. Но черты… черты были её. И сейчас, в этом блестящем абсурде, это было моим единственным, крошечным оружием. Знанием, что я не безликая вещь. У меня есть лицо. Её лицо.

Виктор помолчал несколько секунд, изучая меня. Потом уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку.

– Мы берём его, – решил он, обращаясь к консультантке.

Мы вышли из бутика, и он повёл меня к машине, его рука на моей спине была твёрдой и направляющей. В салоне он завёл мотор и, пока мы выезжали в поток, тихонько начал напевать какую-то мелодию. Выглядел до отвращения счастливым.

– Что ты сказал моему отцу о моем местонахождении? – спросила я, глядя в окно на проплывающие огни.

– Что ты теперь живешь со мной.

– И он не требовал, чтобы ты привёз меня к нему?

Виктор коротко рассмеялся. Сухо.

– Нет, милая. Не требовал. Ты теперь не его забота. Ты моя. Полностью.

Он свернул с центральной улицы и через несколько минут остановился у очень дорогого салона красоты.

– Зачем мы здесь? – спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Он выключил двигатель, повернулся ко мне и мягко провёл пальцем по моей щеке.

– Дорогая, сегодня вечером мы даём первое интервью о нашей помолвке. Небольшое, но очень важное. В прямом эфире на местном канале. Ты будешь самой красивой и счастливой невестой, какую только видел этот город.

Мир накренился. В ушах зашумело. Огласка. Он хочет придать нашему браку статус неоспоримого, публичного факта. Чтобы даже мысли о побеге стали не просто опасными, а невозможными. Чтобы любое мое исчезновение стало скандалом.

Он достал из бардачка аккуратную папку и протянул мне.

– Вопросы и твои ответы. Выучи. – Его голос был спокойным. Затем его рука сменила нежность на железную хватку. Он резко взял меня за подбородок, заставив встретить его взгляд. Его глаза горели огнём. – И слушай меня внимательно, моя маленькая искорка. Если ты хочешь, чтобы твой любимый медведь продолжал дышать… сегодня вечером ты сыграешь так, как не играла никогда. Ты будешь идеальна. Поняла меня?

Он произнес это тихо, почти ласково. И от этой ласковости по спине побежал ледяной пот. Страх за Тимофея единственная цепь, которая удержит меня на месте. Единственный крюк, на котором я буду висеть, улыбаясь и кивая.

Я медленно кивнула, чувствуя, как подступает тошнота. Его пальцы разжались.

– Умница. Пойдём. Тебе нужно преобразиться.

Он вышел из машины, обошёл её и открыл мне дверь, как настоящий джентльмен. Его рука снова легла на мою спину, ведя меня к дверям салона, за которыми меня ждали часы грима, укладки и превращения в счастливую невесту.

А я думала только об одном: о листке бумаги, который я оставила в пустой квартире. О тех жестоких, лживых словах, которые должны были оттолкнуть его навсегда. И теперь, глотая ком в горле, я молилась, чтобы они сработали. Чтобы он вычеркнул меня. Чтобы он был

Мне было безумно больно от осознания, что я вырвала кусок сердца не только себе, но и ему. Вложила в эти слова на листе бумаги всю свою надежду, что оттолкну его.

Навсегда.

ГЛАВА 30. Увидел

Борзов сидел в раздевалке карателей и перематывал руки бинтами перед спаррингом. Движения были механическими, отработанными до автоматизма, потому что делал он это уже столько лет, что пальцы сами знали, как туго затягивать ткань между костяшками.

Хотя мысли его были совсем не здесь, а там, в том проклятом особняке, где за высокими стенами и под прицелами охраны жила Соня. От одной этой мысли внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел, из-за чего он дёргал бинт сильнее, чем нужно, и ткань впивалась в кожу почти до боли.​

Рядом хлопнула дверь кабинки. Слишком громко. Демонстративно.

Тим поднял взгляд, встретившись глазами с Кингом, который стоял уже готовый к бою и хмуро смотрел на него, оглядывая его обнажённую грудь. Тимофей видел, как взгляд парня задержался на свежем шраме от пулевого ранения. Розовом, ещё не до конца затянувшемся, и знал, что сейчас последует вопрос, потому что Кинг всегда был слишком любопытным для карателя.​

— Это свежее пулевое? — спросил Кинг и Тимофей только сильнее стиснул челюсти, не желая обсуждать то, что случилось у особняка Фьёрда. Ведь каждое воспоминание о сегодняшней ночи было как удар в солнечное сплетение.​

Борзов поднял взгляд на него, и ответил коротко, безэмоционально, хотя внутри бурлило что-то тёмное и злое:

— Уже почти затянулось.​

Он встал, подхватывая с лавки свою футболку, и пошёл в сторону выхода. Говорить ему ни с кем не хотелось, особенно после того, как последняя попытка выловить Соню провалилась так позорно и болезненно.

Его подстрелили прямо на подходе к особняку, в котором она теперь жила, словно в золотой клетке, из-за чего злость на самого себя, на Фьёрда, на весь этот гребаный мир смешивалась в одну удушающую, вязкую массу, которая мешала дышать.​

Еще больше его бесило отсутствие даже фотографий этого мудака. Ни одной фотографии не было. Известный бизнесмен которого мало кто видел в живую.

Он практически добрался до того особняка, хотя это было не просто, ведь охрана там была выставлена так, будто внутри хранили не девушку, а государственную тайну.

Вот тогда его ждал огромный облом, потому что охрана его приметила и начала стрелять, и старались они вести себя максимально тихо.

Он не мог переть на пролом, ведь это было чревато последствиями и не самыми приятными, из-за чего пришлось отступить, словив две аконитовые пули,Одна из которой прошла по касательной. Но все же... Они жгли как проклятые и заставили его признать очевидное — в одиночку ему сюда не проникнуть.

Это чёртова крепость охранялась так хорошо. Фьёрд стерёг свою невесту как дракон золото, и от мысли, что Соня принадлежит другому, Тима аж передёрнуло. Внутри зверь рычал и рвал грудину, требуя вырвать горло этому ублюдку голыми руками.​

Нихера она не его, думал он с яростью, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Пока не скажет всё в глаза, а не напишет на листочке, потому что так не делается.

Если она действительно хочет, чтобы он отстал, то пусть скажет ему всё это в лицо. Глядя в глаза, а не прячется за бумажкой, как трусиха. Хотя он и знал, что она не трусиха, просто что-то случилось, что-то, чего он не понимал, и это непонимание грызло его изнутри, как ржавчина.​

Но сейчас он спалился, и добраться до неё будет сложнее, гораздо сложнее. Эта мысль вызывала у него приступ холодной, разрушительной злости. Он ненавидел проигрывать, ненавидел, когда планы рушились, а этот план рухнул с грохотом.​

На татами в зале для тренировок два отряда отрабатывали приёмы, и совсем зелёные мальчишки агрессивно мутузили друг друга. Кидали через плечо. Ранились. Они плохо контролировали своих внутренних зверей, из-за чего то и дело рычали и сверкали глазами, а один уже сидел на лавке и пытался успокоиться, ведь клыки и когти уже лезли.

Тим понимал и знал по собственному опыту, что система тренировок у них так себе. Учили их бить сначала, а думать потом, хотя должно быть наоборот, и он бы многое изменил.

Вот только для этого нужно было занять место главы карателей, а Тим этого не хотел, ведь власть его никогда не интересовала, ему нужна была только свобода и возможность делать то, что считал нужным.​

Он вышел на ринг и, взяв лежавшие в углу боксёрские перчатки, натянул их на руки, наматывая липучки с привычной лёгкостью. Неожиданно на ринг вышел Кинг. Во взгляде его читалось что-то напряжённое. Злое. Будто он искал повод выпустить пар, и Тим понял, что сейчас этот придурок решил, что он — подходящая мишень.​

— Уходи, с тобой я драться не буду, — грубо сказал Борзов, разворачиваясь к нему спиной. Настроения бить морду Кингу у него не было, хотя внутри всё кипело от желания разнести что-нибудь в щепки.​

— Боишься проебать бой перед пиздюками? — усмехнулся Кинг, и в его голосе прозвучал вызов, наглый, провокационный, из-за чего Тим почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло.​

Тим внимательнее посмотрел на Кинга и увидел, как тот зол. На лбу у него билась венка, пульсируя в такт учащённому дыханию, и понял, что этот идиот пришёл сюда не тренироваться, а именно выместить на ком-то свою злость, и если уж Кинг выбрал его, то пусть получает.​

— Ну раз принцесса настаивает получить по роже... кто я такой, чтобы отказывать голубой крови, — протянул Тим, и усмешка его была холодной, режущей, как лезвие.​

От этих слов Кинг не выдержал и ринулся на Тима, и бой не был длинным, потому что Тим очень быстро победил, разбив нос Кингу одним точным, жёстким ударом, который отправил того на канаты.

Он не простил ему то, что тот тогда пытался добраться до Сони. Даже мысль о том, что кто-то ещё мог прикоснуться к ней, вызывала у него приступ слепой, животной ярости, из-за которой хотелось рвать глотки.​

Кинг ушёл, зажимая нос окровавленной перчаткой и бросая на Тима злобные взгляды, а Тим сел на стул в углу ринга. Стянул перчатки, открутив крышку у бутылки с водой, и отпил, всё так же неотрывно следя за парнишками, что собрались рядом с рингом.

Они не тренировались, а как-то странно переглядывались, переминаясь с ноги на ногу, и

— Вы что, не тренируетесь, птенцы? Уже всё отработали? — спросил Тим строже, чем хотел, из-за чего парнишки аж подпрыгнули.​

Борзов странно огляделся, ища тренера, но того нигде не было видно, и он нахмурился, думая где этот старый волчара прохлаждается. Оставлять зелёных пацанов без присмотра было всё равно что отпускать щенков на проезжую часть.​

— А вы не расскажите как вы этот удар сделали? Ну, прямой такой... — парнишка перед ним явно был из оборотней-лис, потому что они как раз отличались такой сильной худобой в детстве, и Тим отстранённо подумал, что этот тощий, высокий парень наберёт мощь годам к двадцати, хотя по виду и не скажешь, ведь все остальные становились крупнее намного раньше.​

Остальные парни навострили свои ушки и следили за тем, что скажет Тим. Все как болванчики закивали, когда он спросил, показать ли им, и он спрыгнул с ринга на татами, расставил парней в шахматном порядке.

Сам встал перед ними, сначала показывая прямо, потом боком, следя за тем, чтобы парни отрабатывали удары правильно, и понял, что они его слушают, внимательно, серьёзно, и это было странно и... приятно, что ли.

Раньше он никогда особо с молодняком не контактировал, ведь большую часть своей службы был в ссылке, в тайге, ловил одичалых, а сейчас ему даже нравилось им помогать. Это отвлекало его от очень разрушающих мыслей, которые крутились в голове, как коршуны над падалью.​

Как только отработали, парни были в восторге, и даже некоторые надели перчатки и попробовали отработать эти удары. У парочки получилось, у остальных нет, но они решили спокойно позаниматься, и Тим оставил их, взяв с каждого слово, что они не причинят друг другу сильного вреда. Это была маленькая победа, крошечная, но она грела где-то внутри, хотя он и не подал виду.​

Выходя из спортзала и направляясь в душ, он остановился около приоткрытой двери в комнату отдыха, потому что там раздавался гомон, и, недолго думая, Тим толкнул дверь.

Старшая группа пацанов, которым было от шестнадцати до девятнадцати спорили громко и оживленно. Борзов уловил только обрывки: "пиздец красивая", "я б такой вдул", "не про твою честь! Девчонки такие себе папика побогаче ищут, им такие, как мы, вообще нахер не сдались", "да тебе-то откуда знать, может быть, и посмотрела бы". Назревал конфликт грозящий перейти в серьезную драку.

Тим облокотившись о косяк хмуро оглядел молодняк и громко поинтересовался о чем они спорят. Один из них повернулся и кивнул на плазму.

Тим кинул взгляд на экран и встал как вкопанный. В землю врос. Выхватил пульт у пацана и сделал погромче.​

На экране было интервью, и там сидела его Соня, и теперь он наконец видел лицо этого гондона, которому она ушла.

Виктор Фьёрд.

Вот только Тим узнал его. Этот сукин сын был не Виктором Фьёрдом. В жизни он его уже встречал. И точно знал эту мразь в лицо.

Этот сукин сын был из клана белых медведей. Одним из приближённых к альфе, и осознание этого ударило в голову молотом. Теперь всё становилось на свои места, и картина складывалась не просто мерзкая, а чудовищная.​

На экране Соня улыбалась и сияла счастьем, по крайней мере, так ему показалось, хотя он уловил что-то фальшивое в этой улыбке, что-то натянутое, но она говорила о будущем свадебном путешествии, показывала кольцо ведущей и позволила этому... этому куску дерьма обнять себя за талию и ещё и голову на плечо положила.

Внутри него всё разрывалось, потому что это было невыносимо, видеть её рядом с ним, видеть, как она притворяется счастливой, и не иметь возможности вырвать её оттуда прямо сейчас.​

— Вот это да, Борзов смотрит на бабу, — хмыкнул кто-то из парней, но Тим не слышал, потому что в ушах стоял гул, а в голове крутилась одна-единственная мысль: он должен поговорить с ней.

ГЛАВА 31. Попытка

— Ты прекрасно сыграла свою роль, Соня.

Виктор вёл машину расслаблено. Сейчас было заметно, что он в очень хорошем расположении духа, чего не скажешь обо мне. После того, как у нас взяли интервью, и более того, оно было в прямом эфире, я была опустошена целиком и полностью.

Чувствовала, что во мне больше не осталось сил даже держать лицо, ведь это было разрушительно. Сидеть перед камерами, улыбаться, говорить о любви и счастье, когда внутри всё выгорело дотла, из-за чего каждое слово давалось с таким трудом, словно я выдавливала из себя осколки стекла.​

Виктор буквально светился от довольства собой, и я видела, как он практически добился того, чего хотел.

Я даже не представляла, как я буду жить с этим человеком всю свою жизнь, как буду просыпаться рядом с ним, завтракать, ужинать, притворяться, что всё в порядке, хотя внутри меня будет медленно умирать что-то важное, то, что делало меня собой.​

Я даже не представляла, что когда-нибудь он скажет мне, что хочет детей. От этой мысли внутри меня всё тошнотворно передёрнулось. Дети худшая реальность, в которой я буду привязана к нему навсегда, из-за этой мысли дышать стало труднее, словно воздух в салоне машины стал гуще и горячее.​

Не представляла, какая у нас будет первая брачная ночь, а мысли об этом вызывали в душе отвращение такой силы, что я была готова прямо сейчас открыть дверь, выпрыгнуть из быстро едущей машины, и неважно, разобьюсь я или нет. Лишь бы он меня не трогал. Одна мысль о том, что он своими руками прикоснётся к моему телу, заставляла меня съёживаться изнутри. Стать меньше, незаметнее, исчезнуть совсем, хотя понимала, что это невозможно.​

А в том, что это когда-либо произойдёт, я не сомневалась совершенно. Зачем же ещё ему молодая жена, если не для того, чтобы владеть ею полностью. Эта мысль была настолько мерзкой, что желудок скрутило в болезненный узел. Я прикусила губу, пытаясь не показать, как мне плохо.​

Хотя я и не понимала откровенно, почему он выбрал именно меня, ведь у него, такого богатого человека, был выбор. Просто ткни пальцем, и любая придёт сама, так зачем ему кто-то вроде меня? Ведь мне он не нужен. Лучше выбрать ту, что смотрит на него не с обожанием, а не с плохо скрываемым отвращением.

Но это его не останавливает, а наоборот, словно

В душе царил холод и пустота, и всё же, если Виктор был доволен, возможно, у меня был кое-какой шанс узнать хоть что-то, что помогло бы мне выбраться из этой клетки.​

Я попробовала прокрутить кольцо на пальце, и оно не сдвинулось с места. Ни на миллиметр. Словно приросло к коже, и это было странно, пугающе даже, потому что за прошедшие дни я к нему привыкла и практически не ощущала.

Первое время оно мне мешало, давило, напоминало о себе постоянно, а сейчас будто стало частью меня. Меня всё же волновал тот факт, почему я не могу его сдвинуть.​

В детстве отец рассказывал, что у той стороны нашего мира, а именно у оборотней, арбитров и прочих представителей, имелись артефакты. Вещи, в которых якобы была магия, но я тогда в это не верила и не представляла, как вообще отец смог поверить в такую глупость. Списывала на пьяный бред.

На трезвую голову он бы никогда такого не рассказал, а вот пьяный всё трещал и трещал, и заставлял меня слушать до тех пор, пока не приходила мама и не уводила меня в другую комнату, спасая от его бреда.​

Я знала, что у оборотней имелись некоторые травы, опасные для них. Они влияли на них так же, как и на нас влиял яд. Если для нас смертельной была например белладонна, то для них был смертельным аконит.

Чем-то они отличались от нас, но всё же мы все были смертными, и никакая чёртова магия не существовала, я была в этом уверена, потому что верила только в то, что можно объяснить логикой, наукой, разумом.​

Однажды я спросила у мамы, что такое артефакты, и мама, усмехнувшись, сказала, что это старинные вещи, которые хранятся в музеях. Я тогда успокоилась, решив, что отец просто начитался каких-то сказок, но вот сейчас, когда кольцо даже не проворачивалось, но и не сковывало мой палец до синевы, я начинала сомневаться в том, в чём раньше была уверена. Это сомнение грызло меня изнутри как червь.​

— Если ты настолько доволен мной, то почему бы тебе не наградить меня за то, что я прекрасно выполнила поставленную передо мной задачу? — спросила, а внутри всё дрожало от напряжения.​

Виктор от неожиданности моих слов сбросил скорость и повернулся ко мне лицом. В его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с любопытством, из-за чего я поняла, что попала в точку. Он любил, когда его хвалили и когда признавали его превосходство.​

— И что же хочет моя милая искра? — протянул он, и в его голосе прозвучала снисходительность, почти отеческая, от которой меня передёрнуло. — Ты действительно была хороша сегодня и заслужила подарок.​

— Я хочу, чтобы ты рассказал мне, что за кольцо на моём пальце, — выдавила, стараясь держать голос твёрдым, потому что если он почувствует мой страх, то сразу же откажет, ведь Виктор любил власть, а знание — это власть.​

Виктор посмотрел на меня в упор, и несколько секунд молчал, будто взвешивал, стоит ли отвечать, а потом усмехнулся. Эта усмешка была холодной, насмешливой, и внутри всё сжалось в предчувствии чего-то неприятного.​

— У моей маленькой девочки не получилось снять колечко? — протянул с таким откровенным злорадством, что захотелось стереть эту ухмылку с его лица. — И не получится, дорогая. Его могу снять только я. Не бойся, оно не несёт никакой угрозы.​

То, что он не ответил на мой вопрос, говорило само за себя. Я поняла, что это действительно что-то важное, что-то, что даёт ему над мной ещё большую власть, из-за чего злость внутри меня вспыхнула ярче, горячее. Но я задавила её, потому что показывать эмоции при Викторе было опасно.​

— Ты не дашь мне ответ на этот вопрос, да?

Я больше не смотрела на него. Смотрела на дорогу, потому что видеть его довольное лицо было невыносимо.​

— А ты не только красивая девочка, но ещё и весьма умная. Мне очень повезло с женой,— хмыкнул, и я услышала, как он снова прибавил скорости, явно довольный собой.​

Это интеллектуальное обнюхивание задниц друг друга не приносило мне совершенно никакого удовольствия. Хотелось показать ему средний палец и, желательно, стукнуть пару раз головой о руль, потому что он начал бесить меня неимоверно. Но позволить себе такого я не могла, ведь знала — он даст отпор. Он ответит мне, и я вообще пожалею, что на свет родилась. Смотрела в окно и молчала, сжав зубы так сильно, что челюсти заныли.​

— Но подарок ты всё же заслужила, — продолжил Виктор так, словно титул королевы мира мне готов преподнести. Вместе с короной всевластия, не меньше. Король великодушия и фальши. — И мой подарок для тебя — это прекрасный девичник в шикарном клубе! И знаешь что? Мы организуем его прямо завтра! Оторвёшься, отдохнёшь. Я даже разрешаю тебе напиться в хлам, всё равно ты там будешь не одна.​

— У меня нет подруг, которых я могла бы пригласить на девичник, — хмыкнула, и это была правда, горькая и унизительная, потому что из-за постоянного контроля отца и его желания изолировать меня от мира, я ни с кем не могла сблизится. Я понимала, что это опять же очередной трюк . На девичнике меня увидят счастливой, и сто процентов там будут люди, которые наделают фотографий и сторис, которые распространятся по всему интернету, и это не подарок мне, это ещё один его план. Очередная ловушка. Хотелось выть от бессилия.​

Вот же навозный жук.

Эта мысль была такой точной, что я чуть не усмехнулась, ведь Виктор действительно катал своё дерьмо, упаковывая его в красивые обёртки и называя подарками.​

Мужчина секунду помолчал, а затем улыбнулся и произнёс:

— Ну, раз у тебя нет подруг, значит, мы закажем тебе их. Наймём девочек, которые будут веселить тебя весь вечер.​

Я ничего не стала отвечать ему, потому что понимала, что любое моё слово будет использовано против меня. Лучше молчать, чем давать ему лишние поводы для манипуляций. Отвернулась к окну и смотрела на проплывающие мимо огни города, пытаясь представить, что нахожусь где-то далеко отсюда.​

Рядом с ним.

***

Уже находясь у Виктора дома, я сидела в комнате и смотрела в окно на небо. Оно было таким тёмным, беззвёздным, будто кто-то накрыл мир чёрным покрывалом. На душе стало ещё тоскливее, ведь даже небо отказывалось

По комнате ходила пожилая сбитая женщина и раскладывала из только что доставленных пакетов вещи. Коробки с туфлями, платья, бельё, какие-то аксессуары.

Она смотрела на меня неодобрительно. Ждала, что всем этим я буду заниматься сама, и тяжело вздыхала, пытаясь привлечь моё внимание. Но мне это было совершенно безразлично, потому что эти вещи, такие дорогие и красивые, казались мне цепями, очередными оковами, которые Виктор набрасывал на меня одну за другой.​

Мне было неинтересно даже смотреть на них. Просто плевать. Я продолжала сидеть у окна, обхватив колени руками, пытаясь собрать себя по кусочкам. Завтра будет мой девичник, и если уж мне разрешено напиться, то, пожалуй, я так и сделаю. Выпью пару бокалов алкоголя, оплакивая свою закончившуюся так быстро любовь и свободу. Понимала, что алкоголь не решит проблем, а только на время притупит боль.​

— Вам совершенно неинтересно, что господин приготовил для вас такие шикарные наряды? — не выдержала она наконец. Это была горничная, которая мне не нравилась с первого дня, потому что женщина совала свой нос абсолютно во всё, а ещё контролировала моё питание. Даже если я что-то не доедала совсем маленько, она тут же грозилась рассказать всё Виктору, и это было отвратительно. Унизительно, будто я была ребёнком, за которым нужен присмотр.​

— Вам нравится? — спросила у нее, не поворачивая головы.​

— Конечно! — воскликнула она с каким-то показным восторгом. — Это вы, молодые, нос от всего воротите, а платья ведь и правда прекрасные! В наше время вот такого и не было.​

Я повернулась и посмотрела на неё, и, должно быть, в моём взгляде было что-то такое, что заставило её замолчать. Она сразу же сжала в руках вешалку с очередным блестящим платьем, таким крошечным, что казалось, оно больше открывает, чем скрывает, и я, не сдерживаясь, сказала:

— Ну так надевайте его и занимайтесь своим делом, раз вам так нравится.​

Её лицо покраснело, и она резко повесила платье в шкаф и вышла из спальни, хлопнув дверью, а я повалилась на спину, раскинув руки в разные стороны, и посмотрела на потолок, и он казался таким высоким, недостижимым, будто я лежала на дне глубокого колодца, из которого не было выхода.​ Но если задуматься, то так оно и было.

Завтра будет очередной виток этого ада. Внутри всё сжалось от предчувствия новых унижений.​

Перевернувшись на бок, я схватила за спиной край покрывала, что было на кровати, и дёрнула на себя, накрываясь.

Сил переодеваться не было. Смывать косметику, распускать причёску… Плевать, пусть всё остаётся как есть.​

Если он думает, что я буду для него прихорашиваться, носить те вещи, которые он мне выберет, то он ошибается. У него есть один-единственный рычаг давления на меня, но он не будет вечным. Рано или поздно я найду способ вырваться.​

ГЛАВА 32. Клуб

Всё, что я поняла, находясь в клубе, это то, что клубы определённо не моё. Эта мысль билась в голове в такт музыке, которая долбила по ушам со страшной силой. Мне хотелось зажать их руками и выбежать отсюда куда глаза глядят, но я не могла.

Виктор, как и обещал, нанял девушек для компании, вот только они определённо были заинтересованы в чём-то другом, а не во мне.

Сейчас я наблюдала как они просто сбились в кучку у соседнего дивана и изображали бурную деятельность. Смеялись над чем-то, делали селфи, а я сидела в стороне и пила шампанское, медленно, маленькими глотками. На еду даже смотреть не хотелось.

Я думала, что хотя бы один вечер, проведённый вдали от этого чудовища, будет сносным. Терпимым. Но он привёз меня в этот клуб и уже на выходе из машины я получила предупреждение о том, что если я хотя бы помыслю о побеге, он поймает меня, и последствия мне не понравятся.

Я верила, потому что видела этот холодный блеск в его глазах который говорил, что он не шутит. Его постоянные угрозы стояли поперек горла как кость.

В клуб зашла вся охрана из его дома, и мужчины были переодеты в обычную одежду, джинсы, рубашки, куртки, но они тут естественно были не ради веселья. Я видела, как они расставлены по периметру зала, у входа, у бара, у запасного выхода. Они просто следили, чтобы я не сбежала, и это было унизительно.​

Ну а как по-другому? Он вырядил меня в чёртово платье с огромными вырезами на бёдрах, что я боялась лишний раз пошевелиться, чтобы не показать слишком много, и выставил в клубе, где в основном вся золотая молодёжь тусуется.

Мне уже принесли три коктейля с приглашением присоединиться к компании, а кто-то даже прислал бутылку шампанского с запиской, где крупным размашистым почерком было написано приглашение составить компанию.

Девушки в этот момент смотрели на меня как-то странно, с каким-то нездоровым любопытством, смешанным с завистью. Но ни слова не сказали, только дальше отсели и начали что-то обсуждать своё, шушукаться, бросая на меня косые взгляды.​

Это, наверное, тот самый девичник, который занимает первое место в топе самых шикарных. С конца списка. Эта мысль была настолько абсурдной, что я чуть не рассмеялась, но смех застрял в горле, потому что на самом деле было не смешно, а грустно и тоскливо.​

Музыка долбила в уши со страшной силой, басы вибрировали в груди, огни мигали, слепили глаза. Я чувствовала, как веки слипаются от усталости, ведь спала я плохо, урывками, и сейчас просто мечтала, чтобы этот день наконец закончился. Чтобы можно было вернуться в свою комнату, запереться там и хотя бы на несколько часов забыть обо всём.​

Ещё меня грызло то, что я обнаружила, как горничная роется в моих вещах, и это было сегодня вечером, когда я вернулась за сумочкой и застала её с руками в моём комоде.

Она даже не стала оправдываться, просто сказала, что проверяет, всё ли на месте, но я видела этот быстрый испуганный взгляд, и поняла, что она искала что-то конкретное.

Из-за чего сегодня в страхе за компромат на отца я перепрятала его, засунув документы за шкаф в дальнем углу комнаты. Держать при себе было бы разумнее, но тут такую пачку документов не спрячешь. Просто некуда её засунуть под одежду, а в эту сумочку, крошечную, я бы и помаду не рискнула положить.

В такой толпе меня могут легко обвести вокруг пальца и сумку украдут, и тогда я

Я встала, и тут одна из девушек вдруг оживилась, повернувшись ко мне.

— А ты куда? Витюша, ой, Виктор сказал, чтобы ты была всегда у нас на виду.​

— Я в этом платье у всех на виду, Оля.

Эта девица со своими накачанными губами и наращёнными ресницами начала меня раздражать ещё в машине, когда без умолку щебетала о каких-то тряпках.​

— Я Олеся, — девушка надула губы обиженно, и это выглядело так нелепо, что захотелось закатить глаза.​

— Да мне как-то плевать. Хоть переделанный Олег, — бросила я через плечо, уже разворачиваясь, и понимала, что это грубо, жестоко даже. Но внутри меня будто что-то сломалось, и я больше не могла притворяться. Быть милой и вежливой с людьми, которые смотрели на меня как на вещь.​

— А ты не офигела?! Я Витюше сейчас позвоню!

Она взвизгнула вставая с диванчика. В её голосе прозвучала угроза, детская, смешная, но всё же угроза.​

— И что скажешь? Чтобы приехал и сопроводил меня до уборной?

— Я с тобой в туалет пойду!

— Я не нуждаюсь в зрителях, Оля. Если тебе нравится подобный контент, то посмотри на сайтах для взрослых.​

Девушка открыла пухлые губы и начала краснеть от возмущения. Я видела, как она буквально раздувается от обиды, но мне было плевать настолько, что я просто развернулась и пошла, чувствуя на спине её взгляд, полный ненависти.​

Раньше я так себя не вела с другими людьми. Никогда. Мама учила меня быть вежливой, доброй, улыбаться даже когда больно. Но сейчас я начала черстветь, и это чувствовалось, как будто внутри меня образовалась корка. Твёрдая и холодная.

Она защищала от новых ран. В моём положении только так я смогу себя обезопасить, ведь в окружении Виктора находится тот слой общества, который считает нормальным обращаться с тобой как с грязью. И неважно, что они и есть эта грязь. Просто одетая в шмотки, которые затмевают нулями любые суммы, из-за чего они думают, что им всё дозволено.​

Эта девушка просто получила задачу присмотреть за мной, а уже считала, что я её личная карманная собачка и буду слушать её. Вот только не на ту напала. Это у Виктора есть на меня рычаг давления, а у неё только мнимая власть, купленная за пару тысяч, возможно даже меньше, ведь такие девочки готовы на многое ради денег и внимания.​

Я не отрицала и того факта, что она такая важная потому, что Витюша согревает её своим вниманием чуть глубже, чем предполагалось. Сейчас эта мадам решительно продемонстрировала это мне, назвав егоВитюшей, с такой интонацией, словно они близки, очень близки.

Если она думала этим задеть меня, то напрасно. Мне плевать, честное слово, пусть хоть второй женой возьмёт при условии, что его лапы никогда не прикоснутся ко мне. Я готова вести дневник встреч с такими женщинами, записывать имена, даты, только бы меня в этом списке не оказалось. Только бы он оставил меня в покое.​

Когда зашла в коридор, музыка сразу стала тише. Приглушённее. Словно кто-то накинул на неё толстое одеяло. В ушах словно вакуум образовался, из-за чего на секунду закружилась голова, и я прислонилась к стене, переводя дыхание.​

Прошла дальше по указателю, и свет здесь был другим. Ровным, алым, почти интимным, и я уже толкала дверь туалета, когда краем глаза заметила, как в коридор зашёл мужчина.

Сердце начало отбивать дробь по рёбрам. Частую. Болезненную. Дыхание перехватило.​

Эта походка… Широкая, уверенная, немного развалистая, как у крупного хищника.

Эти плечи… Массивные, под чёрной футболкой, которая облегала торс так, что видны были все изгибы мускулов.​

Тим.​

Это был он.

ГЛАВА 33. Боль

Я влетела в туалет, ноги почти не держали. Подкашивались. Будто бежала марафон, хотя прошла всего несколько метров, и сердце, по ощущениям, сейчас из груди вылетит. Билось так часто и сильно, что в висках пульсировало, в ушах звенело, и дышать было трудно. Воздуха не хватало.

В туалете, как ни странно, ни души. Ни девушек, подкрашивающих губы, ни пьяных компаний. Просто пустота. Тишина, нарушаемая только звуком моего прерывистого дыхания, и это было хорошо. Сейчас мне нужно было побыть одной, собраться с мыслями. Понять, что делать дальше.

Подошла к раковине и умылась. Побрызгала холодной водой в лицо. На мне не было косметики, но волосы я немного намочила, пропуская пряди сквозь пальцы, пытаясь охладиться. Успокоиться. Хотя понимала, что это бесполезно, ведь внутри всё горело.

Всё кричало от страха и боли.

Уперлась руками в края раковины и тяжело дышала. Втягивала воздух полной грудью и выдыхала медленно, но это не помогало, потому что ноги дрожали от страха, мелко, предательски.

Я боялась.

Боялась смотреть ему в глаза. Боялась, что разрыдаюсь и брошусь ему на грудь. Расскажу, как есть. Всё выложу. Каждую деталь этого кошмара, и тем самым подвергну его опасности. Пущу его жизнь в расход…

Нет.

Сжала края раковины так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Нет.

Кто угодно, но не он. Пусть мне больно. Пусть я страдаю, но он будет жить, целый, невредимый. Это единственное, что имело значение.

Усмехнулась про себя горько жалея, что вообще узнала об этом чувстве. О любви. Которая оказалась не сладкой и нежной, как в книгах, а разрушительной, мучительной, словно яд, который медленно отравляет изнутри.

Почему это так больно, почему так несправедливо? Я должна была его ненавидеть, презирать за то, что он сделал тогда, но вместо этого любила, безумно и безнадёжно.

Он сделал мне больно, но и спас, был рядом со мной и поддерживал. Он извинился, и я полюбила его. Открыла ему дверь своего сердца, и закрыть не могла.

Как ни старалась, потому что оно ломилось от этого чувства, ведь оказалось недостаточно велико. Тим занял там каждый уголок, и оно трещало по швам от того, как сильно он его расширил. Больно. Физически больно. Словно что-то рвалось внутри.

Я подняла взгляд в зеркало, и почти закричала от страха, потому что Тимофей стоял за моей спиной. Как призрак материализовался из ниоткуда. Как он вошёл так тихо? Я не слышала, не заметила, и от этого осознания по спине поползли мурашки.

Он тут же зажал мой рот рукой, большой, горячей, и я отчётливо увидела его бледное лицо с тенями под глазами. Глубокими. Тёмными.

Он, казалось, не спал несколько дней. Выглядел дико, зло. Как загнанный зверь, готовый разорвать. От него

— Скучала по мне, кукла? — спросил, и от голоса по спине побежали мурашки, потому что это не тот голос, который я помнила, а звериное рычание, низкое, опасное. Смешивающееся с чем-то тёмным, показывающим бешенство на грани безумия.

Я покачала головой отрицательно. Желая только чтобы он бежал отсюда как можно дальше. Спасался.

— А я скучал. Думал о тебе, сучка. Ловко же ты меня вокруг пальца обвела. Невинную строила из себя, а оказалась дешевле шлюх, что за твоим столом сидят.

Внутри меня разрывался просто океан боли от его слов. Они били в самое сердце острыми осколками моих чувств к этому человеку. Резали. Терзали.

Я видела, что ему также было больно, как и мне. Это читалось в его глазах, в сжатой челюсти.

И разрывало меня на части, потому что я причинила ему боль, а значит, я для него не была просто игрушкой.

Понимание этого делало мне ещё больнее, ведь лучше бы мы друг друга никогда не любили и не встретили.

Когда тебе больно, это можно вытерпеть. Мне много раз в жизни было больно. Когда отец меня бил, когда мама умерла. Я научилась справляться с этим. Запирать боль глубоко внутри. Но когда больно человеку, которого ты любишь, это не передать никакими чувствами и эмоциями.

Потому что своя боль, она хотя бы осознанная, ты понимаешь, где тебе больно и почему, но когда больно другому, ты эту рану руками не зажмёшь. Не знаешь, как сделать эти страдания легче, и от этого тебе становится ещё больнее.

На глаза накатились слёзы, горячие, предательские, и как же я хотела его обнять сейчас и не отпускать никогда, вжаться в его грудь и остаться там навсегда.

Но не могла. Не имела права. Здесь было столько охраны, что от него и мокрого места не оставили бы, если его увидели рядом со мной.

Нужно было его прогнать, заставить уйти, любой ценой.

— Не ожидала меня встретить, да? — прошептал он, и я почувствовала его дыхание на своей шее. Горячее, неровное, и нет, не ожидала, встречала его только лишь во снах, но ему об этом знать не нужно.

Я начала брыкаться. Пыталась освободиться. Дёргалась в его хватке, но он меня не отпускал. Только прижимал к своему телу сильнее, так, что чувствовала каждый изгиб его мускулов, жар его кожи. Чувствовала, как кончик его носа полз по моей шее.

Вдыхал, утыкался в волосы, и он сжал мой рот с такой силой, что было больно. Я вцепилась ему руками во вторую руку которой он крепко держал меня за талию, и пыталась освободиться. Царапала его, но безрезультатно.

Потом вспомнила, что, чёрт возьми, я же на каблуках, и попыталась наступить ему на ногу, но он одной своей ногой ударил по внутренней части моей лодыжки, заставляя расставить ноги широко. Бёдрами толкнул меня в край раковины так, что я оказалась зажата полностью. Ни пошевелиться, ни вдохнуть.

— Не дёргайся, — прорычал он, и дальше пытался что-то унюхать во мне. Словно что-то искал. Вдыхал полной грудью мой запах и хмурился. Брови сдвинулись, и я не понимала, что он делает… Зачем?

— Я сейчас уберу руку, и ты расскажешь мне, какого черта это вообще было. Попробуешь заорать и я тебя нагну и выебу прямо здесь, и когда сюда все ринутся, увидят, как ты орёшь подо мной, поняла?

Я торопливо кивнула, понимала, что он действительно так и сделает. Он не шутил. Это было видно по его лицу. По тому, как были сведены брови, как сжаты губы, и он убрал свою ладонь с моего рта, а я с горечью поняла, что я не могу ему ничего рассказать.

Чёрт. Не могу. Как бы я сильно не хотела этого, но я не могу.

Это подписало бы его смертный приговор.

Мне нужно было как-то сбавить это напряжение. Убрать его злость и сделать так, чтобы он убрался отсюда, желательно в самые короткие сроки, пока его не увидели. Пока не было поздно.

— А что тут объяснять? Я тебе всё в письме написала, ты разве читать не умеешь? — бросила я, и понимала, что не помогаю себе совершенно.

— Да, я, блядь, всё понял. Побольнее мне решила сделать, да? — в его голосе было столько боли, что хотелось заплакать. Он ещё больше разозлился, сжимая своей рукой мою талию так, что я забыла о том, что такое воздух. Не вдохнуть, только жгучая боль в рёбрах.

— А ты что думал, можешь надругаться надо мной и остаться безнаказанным? — сказала я с ехидцей, стараясь сделать голос едким. Насмешливым. Усмехнулась, через зеркало смотрела в его глаза, тёмные, бездонные, полные ярости.

— Я, блядь, извинился перед тобой! Ты мне отомстить хотела, поэтому так текла от меня, да?

— Да! — выдавила, и это была ложь, чудовищная ложь, но нужно было, чтобы он поверил. — Знаешь, это прекрасное ощущение, когда тот, кто делал тебе больно, наконец получает по заслугам.

Я видела, что делаю ему больно. Видела, как что-то ломается в его взгляде, и это убивало меня изнутри.

— Ах, по заслугам, — повторил он медленно, и в его голосе появилось что-то страшное. — Что ж, тогда сейчас по заслугам получишь и ты.

Борзов схватил меня за подол платья и задёрнул его так, что весь подол закинулся на раковину, и я осталась из-за этих чёртовых вырезов на бёдрах почти обнажённой.

Внизу меня прикрывали только одни трусики, тонкие, кружевные. Он шлёпнул меня рукой по попе так сильно, что я взвизгнула от боли и унижения.

— Нет! Ты охренел?! Не смей меня трогать! — от крика голос сорвался на визг.

— Ты говорила, что отдашь мне свою невинность. Хотя навряд ли от тебя хоть что-то осталось правдивого.

Эти слова опалили, и в эту секунду, несмотря на всю его злость… Я знала, что он меня любит. Чувствовала это каждой клеткой, каждым осколком разбитого сердца.

А я любила его.

Это было глупо, чертовски глупо, но лучше отдать её ему и сохранить в памяти то, что моим первым мужчиной был тот, кому принадлежит моё сердце. Пусть это и будет больно, пусть он будет жесток со мной. Но это будет по любви, пусть он и не знает, что я согласна на это.

— Если ты собираешься взять меня, то хотя бы не в туалете, Тим!

Он на секунду замер, а потом оскалился, дёрнул на себя. Я поплелась за ним, еле поспевая за широким шагом. Мы вышли, и он повел меня вглубь коридора, к лестнице. Ноги были деревянные, я еле поспевала за ним, и едва не упала на ступенях. Но он не дал, подхватил, потащил за собой.

Я шла за ним и понимала, что нас схватят, что охрана заметит, но надеялась, что он сможет сбежать. Что успеет скрыться, прежде чем будет слишком поздно.

Он завёл меня на второй этаж с множеством одинаковых дверей, и я увидела на одной из них табличку "Для VIP-клиентов".

Толкнул дверь, и втянул меня в эту комнату.

Чёрные кожаные диваны, небольшое окно, с которого прекрасно был виден танцпол и столики, за которыми сидели люди. Борзов закрыл дверь изнутри на ключ, и я поняла, что он всё время был в этом чёртовом клубе. Он из этого окна меня видел.

— Обойдёмся без прелюдий. Раздевайся, — бросил он жёстко и показал пальцем на кожаный диванчик, а я проглотила вязкую и горькую слюну, и думала о том, что не хотела так.

Только не так, не в злости, не в ненависти. Хотела нежности, любви, но судьба распорядилась иначе, и теперь это всё, что у меня было… Этот момент, где любовь спрятана под маской ярости и лжи.

ГЛАВА 34. Знай

Тимофей смотрел на неё, и внутри него бушевала буря. Ярость смешивалась с болью, желание с ненавистью, и зверь внутри рвался наружу, требовал крови, требовал мести, требовал взять то, что принадлежало ему по праву, ведь она обещала, она дала слово. А потом предала, выбросила его, как ненужную вещь, и это жгло сильнее любой раны.​

Он не спал неделю, может, больше, время слилось в один бесконечный кошмар, где он пытался понять, что пошло не так. Где он ошибся? Почему она вдруг стала невестой этого мудака, богатого, влиятельного? Она же боялась его! В голове не укладывались все противоречия. Каждая мысль была как удар ножом в грудь, медленный, болезненный, и он хотел разорвать всё на своём пути, сжечь этот гребаный мир дотла.​

А она стояла перед ним, в этом чёртовом платье, которое больше обнажало, чем скрывало, с вырезами на бёдрах, которые сводили с ума. Он видел, как дрожат её руки, как она пытается казаться сильной, насмешливой, но он чувствовал её страх. Острый. Пряный.

Это только подстёгивало его, ведь она должна была бояться, должна была понять, что с ним так нельзя, что его нельзя бросить и остаться безнаказанной.​

— Раздевайся.

Он видел, как она вздрогнула, как сглотнула, но не двинулась с места, просто смотрела на него этими огромными глазами, полными чего-то, что он не мог прочитать.​

— Тим, — начала она, и голос задрожал, — пожалуйста, не надо так...​

— Заткнись, — оборвал, и шагнул к ней. Схватил за плечи и развернул к дивану. — Я сказал, раздевайся. Или я сам это сделаю, но тогда от платья ничего не останется.​

Она замерла, и он видел, как её плечи напряглись, как она сжала кулаки, а потом медленно потянулась к молнии на спине, и руки её дрожали так сильно, что она не могла её расстегнуть, из-за чего Тимофей выругался, оттолкнул её руки и сам дёрнул молнию вниз, резко, грубо, и платье сползло на пол, оставив её почти обнажённой перед ним. Только тонкое кружевное бельё, чёрное, почти прозрачное. Он сглотнул, чувствуя, как желание вспыхивает в паху.​

Блядь, как она прекрасна…

Мысль смешалась с яростью, даже сейчас, когда он должен был её ненавидеть, он не мог не восхищаться каждым изгибом её тела. Каждой линией, и это бесило, потому что она не заслуживала его восхищения. Она заслуживала только его гнев.​

Толкнул её на диван, и она упала, неловко, и попыталась прикрыться руками, но он перехватил её запястья и прижал над головой одной рукой, а второй сорвал с неё лифчик, резким движением, и её грудь оказалась обнажённой, соски твёрдые от страха или возбуждения, он не знал. Не хотел знать.​

— Ты моя, — прорычал, наклоняясь к её лицу, и видел, как её глаза расширились. — Не чья-то блядская невеста, а моя женщина. Запомни это.​

— Я не твоя, — выдавила она, и в голосе прозвучал вызов, слабый, но всё же вызов. — Я ничья. И уж точно не твоя после того, что ты сделал.​

Что-то внутри него рванулось на эти слова. Зверь взревел, требуя подчинения. Он зажал ей рот рукой, ладонью накрыл её губы, заставляя замолчать. Знал, что если она продолжит, он не сможет себя контролировать. Совсем потеряет остатки человечности.​

Расстегнул ремень, стянул джинсы. Член был твёрдым. Болезненно твёрдым. Готовым взять её.

Тим сорвал с неё трусики одним движением, услышал, как ткань порвалась. Развёл её ноги, устроившись между ними, а она задёргалась. Попыталась оттолкнуть его свободной рукой, но он был сильнее, намного сильнее.​

— Не дёргайся, — прорычал и провёл пальцами между её ног. Нашёл вход и замер шокированно. Она была влажной. Горячей. Это взбесило его ещё больше, потому что тело её придавало её же слова. Он усмехнулся жестоко. — Вот как, значит? Говоришь, что не хочешь, а сама течёшь как сучка.​

Она попыталась что-то сказать, но его рука всё ещё закрывала её рот. Сейчас её слова не имели значения. Он сильнее прижал, чувствуя, как она пытается вдохнуть. Как её грудь вздымается и манит своим видом. Торчащими вишневыми сосками.

Он закинул стройные ноги в этих блядских босоножках себе на плечи и поцеловал косточку на щиколотке. Нежно. Не понимая, какого черта он это делает. Но желание не поддавалось разумным объяснениям. Оно било контрастом напополам с грубостью всего остального.​

Она вздрогнула, и он увидел, как по её телу пробежала дрожь, и блядь, как она прекрасна с обнажённой грудью, с ногами на его плечах, готовая принять его.​

— Тим! — прохныкала, упираясь свободной рукой в его пресс, пытаясь оттолкнуть, но нет, не тогда, когда он уже так близко. Когда его член прижимается к её входу. Готовый взять своё.​

И он толкнулся, резко, глубоко. Снося все преграды. Лишая её невинности. Почувствовал, как она сжалась вокруг него, тугая, горячая. Как что-то поддалось внутри, и она

Она попыталась убрать его руку со рта, вцепилась в неё зубами и прокусила внутреннюю сторону запястья.

Сильно. До крови.

Боль вспыхнула яркой вспышкой, но он только зарычал и в отместку укусил её за ногу около щиколотки, глубоко, оставляя глубокие раны от своих клыков. На всю её блядскую жизнь.​

— Сука, — выдохнул, и начал двигаться, жёстко, грубо. Без всякой нежности. Потому что она не заслуживала нежности. Она заслуживала только ярость. Его боль, всё, что она ему причинила, он вернёт ей сейчас.​

Она почувствует как это больно быть в постели с врагом, а не с любящим мужчиной.

Она извивалась под ним, и он не знал, пыталась ли она вырваться или податься навстречу. Ему было всё равно. Он просто брал то, что принадлежало ему. Что она обещала ему, и каждый толчок был актом мести, наказанием за её предательство.​

Перевернул её на живот, грубо, не давая опомниться, и задрал её бёдра вверх. Поставил на колени, и вошёл снова, глубже, под другим углом. Услышал, как она застонала в в кожаную подушку. Приглушённо. Её руки вцепились в кожу дивана, пальцы побелели от напряжения.​

— Смотри на них, — прорычал он, дёрнув её за волосы, заставляя поднять голову к окну, где внизу веселилась толпа, танцевала, пила, не подозревая, что здесь, наверху, творится. — Смотри на своего жениха, если он там. И знай, кому ты принадлежишь на самом деле.​

— Тим, прекрати, — выдохнула надломлено, и он увидел в отражении стекла, как по её щеке скатилась слеза, одна, прозрачная, и что-то внутри него дрогнуло, но он раздавил это чувство. Как она его сердце своими ручонками.Не мог позволить себе слабость.​

Вытащил член и снова перевернул её лицом к себе. Хотел видеть её глаза, хотел видеть, что она чувствует, и снова вошёл, медленнее на этот раз, но не менее глубоко. Она выгнулась, и её ногти впились ему в спину, оставляя царапины.​

— Ненавижу тебя, — прошептала, а в глазах были слёзы, но и что-то ещё, что-то, что заставило его сердце сжаться.​

— Ненавидь, — выдохнул впиваясь в её рот. Грубо. Требовательно. Кусая губы до крови. — Ненавидь меня, но ты всё равно моя.​

Ритм ускорился, стал жёстче, и он чувствовал, как она напрягается вокруг него, как её тело реагирует, несмотря ни на что, и сам был на грани, чувствовал, как удовольствие нарастает волной, тёмной, всепоглощающей.​ Готовой снести все на своем пути.

Вытащил в последний момент и кончил ей на бёдра, горячими струями, помечая её, и стоял, тяжело дыша, глядя на неё. Маленькую и растрёпанную, со следами слёз на щеках, с его семенем на коже. Она смотрела в стену пустым взглядом и что то царапало его с обратной стороны груди.

Внутри было глухо. Холодно. Вместо удовлетворения пришла только пустота.​

Соня оттолкнула его, резко, села и отвернулась, и голос её был ледяным, когда произнесла:

— Убирайся к чёртовой матери. Ты получил, что хотел. Теперь проваливай.​

Боль вспыхнула в его груди, острая, как будто кто-то вонзил туда нож и провернул. Зверь внутри взревел. Рвался наружу. Требовал превращения, требовал разрушения.​

— Скажи мне честно у тебя ко мне чувства были? — выдавил не узнавая своего голоса. — Или это всё было игрой?

Она медленно повернула голову, и из-под растрёпанных волос он не видел её глаз, только изгиб щеки, бледный в полумраке.​

— Только ненависть, — произнесла тихо. — Жажда мести. Ты же ненавидишь меня, а я тебя. Ненавидишь. А теперь убирайся к чёрту и больше никогда ко мне не приближайся.​

Тимофей застыл, и что-то внутри него окончательно сломалось, рассыпалось на осколки, и он кивнул, молча, натянул джинсы, застегнул ремень, и пошёл к двери.​ Она права. Он её ненавидит. Больше им видится не стоит.

Обернулся на пороге, и в этот момент увидел, как из-под её растрёпанных волос, по щеке прокатилась слеза, медленная, тяжёлая, и повисла на подбородке, а потом упала вниз, на её колени.​

Он замер, зверь в груди рычал, рвался. Словно что-то было не так. Словно он упустил что-то. Хотел вернуться, сказать что-то, но она не поднимала головы, сидела неподвижно.

Борзов развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. В коридоре было холодно, пусто, и он прислонился к стене, зажмурившись. Внутри была только боль, разъедающая, всепоглощающая, и он не знал, как с ней жить дальше.

Глава 35. Снять оковы

Его разбудил звонок телефона. Резкий. Настойчивый. Тимофей еле разлепил веки, потому что голова трещала так, будто кто-то расколол череп на две части и теперь методично бил по каждой половине кувалдой. Ну ещё бы, он напился вчера. Вёл себя как последнее животное.

Не помнил, когда последний раз так пил… Кажется, последний раз был тогда, когда он пришёл с похорон своего единственного лучшего друга Агастуса.

Это было давно, он ещё пацаном зелёным был, лет десять назад уж точно, а вот сейчас он нажрался как животное. До беспамятства, до полной потери контроля.​

Осмотрелся и увидел, что вся его квартира разворочена. Зеркала разбитые, осколки сверкают на полу, мебель в щепки, стол перевёрнут, стулья поломаны, вещи валяются тут и там. Словно здесь прошёл ураган.

Пиздец…

Подумал он с горечью, дверь в его комнату висела на одной петле и поскрипывала от ветра, похоже, он ещё и окно где-то разбил, потому что сквозняк гулял по квартире, холодный и неприятный.​

Взял телефон и увидел, что ему звонит Степан. Что командиру понадобилось от него в такое время, в семь утра, когда голова раскалывается, а во рту привкус чего-то мерзкого.​

— Да? — прохрипел он, и голос прозвучал как скрип ржавых петель.​

— Тим. Возвращайся на базу, я долго ждал, но силы меня уже покидают, хватит. Сегодня пройдёт выбор нового главы карателей.

— Ты прекрасно знаешь, что меня не интересует власть и твоё кресло. Пусть в боях участвуют те, кто действительно заинтересован в этом, — начал Тим, и хотел уже послать его на хрен.

Ему было пиздец как тяжело и больно, он не настроен был сейчас бить морды зазнавшимся щенкам, пусть даже кто-то из них займёт кресло карателей. Плевать, Тим мог в любой момент выйти из отряда, его там ничего не держало, но Степан не дал ему договорить.​

— Меня мало волнуют твои желания,

Тим сел на кровати, и голова закружилась от резкого движения.​

— Какого хуя? С хрена ли кому-то из шишек сверху выбирать меня для боёв, ты в своём уме?

— Ты меня спрашиваешь? Я сам не знаю, какого чёрта тобой заинтересовались. Но факт остаётся фактом — давай руки в ноги, и через полчаса чтобы был на базе.

Телефон оборвался, и Тимофей зло сжал его, так что пошла глубокая трещина на экран. Выругался, соскочил с кровати и, обходя разбросанные вещи и осколки.

Поплёлся в душ, и тут ситуация была не самая лучшая. Раковина свёрнута, зеркало разбито, занавеска душевой висела на одной петельке, вот-вот готовая сорваться.

Тим выругался про себя и зашёл в душ. Быстро обмылся, но вода не принесла ни должного облегчения, ни той свежести, которую он желал, потому что в голове до сих пор была каша. Будто мозги кто-то перемешал ложкой, и он не понимал, какого чёрта с ним творится. Почему он ведёт себя так. Что вообще происходит в его голове, ведь всё путалось, сбивалось, наслаивалось одно на другое.​

Обтёрся полотенцем и пошёл, также обходя осколки, чувствуя, как уже порезал где-то ногу. Но ему было всё равно, взял свои вещи из горы разбросанных. Чёрную футболку и чёрные штаны. Он как будто на похороны собственного сердца собирался… Хотя эти похороны состоялись вчера, когда он взял её, а потом услышал, что для неё это была только месть, только ненависть, и ничего больше.​

Надел на себя вещи, приподнял ногу, вытягивая осколок стекла из пятки, выругавшись, и швырнул его, чувствуя, как ранка уже начала затягиваться, .

В коридоре уцелела только вешалка, на которой висела его куртка, он её натянул, схватил ключи, валяющиеся прямо у двери, и закрыл дверь.​

Пока ехал, чувствовал, что в башке всё путается, глаза слипаются, и хочется просто опять завалиться и спать. Спать и не думать ни о чём, но в голове упрямо возникал её образ, сжатые губы, бледные щёки с ползущими слезами, поблёскивающими в темноте. Отражение блядского сияющего камня на её пальце.

Вчера он только мельком заметил, как ёбаный бриллиант размером с луну сиял, как фонарь, на её пальце, явно непростое колечко. Но ему сейчас до неё какое дело? Пусть расхлёбывает свои проблемы сама, а внутри на этой мысли зверь вдруг поднял голову, опущенную вчера после его поступка. Мохнатый развернулся к нему жопой в его душе и упал с глубоким вздохом зализывать своё разбитое сердечко.

Нежная натура, блядь.

Подумал про себя Тим, думая о том, что он и так не выпускал своего зверя давно. Очень давно. И на это были причины. Веские, серьёзные, потому что зверь внутри был слишком силён, слишком опасен, и контролировать его становилось всё труднее.​

Подъезжая к базе карателей, он заметил небывалое оживление. Все собрались на улице, на поле для тренировок. Юнцы одетые с иголочки, причёсанные сидели на трибунах.

А на поле стояли бойцы и Степан, и он выглядел ещё худее, изнеможённее. Лицо серое, очень похожее на лист бумаги даже губы потрескались.

Все были напряжённые, там даже стоял Кинг, и Тим отметил, что многие из его группы просто отсутствовали, видимо, решили, что это не их бой.​

— Тим, на пару слов, — грубо сказал Степан, даже не поворачиваясь к нему, и Тимофей кивнул и пошёл. Они отошли на достаточное расстояние, и Степан заговорил:

— Этот бой очень важен, Тим. Ты должен победить.​

— А я думал, ты не предвзят по отношению к своим бойцам, — с лёгкой ехидцей ответил Тим.​

— Не перекручивай мои слова. Ты знаешь, что вы все мне как сыновья. Даже каждый из тех, кто отчислился, всё равно мой сын. И вы все для меня на одной линии. Но тут дело в другом. Я полностью согласен с тем, что говорят сверху. Ты должен занять это кресло.​

— Да с чего такой вывод? Мне же это кресло даром не нужно! Моё место не здесь! Не буду я сидеть в четырёх стенах и приказы отдавать. Я ещё помню, как меня сослали за то, что я копал и пытался узнать правду о смерти моего друга. Я пять лет по тайге бегал, одичалых искал, и вот сейчас я должен занять место? После того, как моего лучшего друга держали взаперти, а я мог его найти? Я носом землю рыл, а мне не дали! И сейчас эти мудаки хотят, чтобы я занял кресло? — выплеснул Тим, и в голосе прозвучала старая боль, незаживающая.​

— Тим. Я тоже не в восторге от того, что тебя тогда сослали, и поверь мне, я боролся за то, чтобы ты был тут. Я намного больше сделал, если ты не забыл, чтобы ты не учился здесь на базе, а ходил в обычную школу, где ты и познакомился со своим другом. Тебе делали много поблажек, чтобы ты адаптировался. Как я понял, тебя изначально пророчили на это место, и я не знаю почему. Но факт остаётся фактом — именно тебя они хотят видеть главой. Понимаешь? Не кого-то другого. Тебя. Мне даже сказали передать тебе кольцо сразу после боя, они не сомневаются, что ты выиграешь.​

— Какое кольцо? — не понимающе спросил Тим.​

— Кольцо чистого разума, это реликвия, которая передаётся от главы к главе. Если победишь, оно будет твоим.​

— Я ради побрякушки драться не буду, — отрезал Тим.​

— Ты будешь драться не ради побрякушки, а ради будущего, — сказал Степан и развернулся. Пошёл к полю, в гущу пацанов и мужчин. Тренер уже чертил круг, в котором будут биться.​

То, как противники бились, пока не настало его очередь, Тимофей пропустил — вызывались по двое в рандомном порядке, всего должно было быть три боя: начало, полуфинал и финал.

В итоге их осталось двое, и Тимофей уделал двоих мужиков, которые были старше него на пару лет и учились в других группах. Один был из волков, второй был, как он, из медведей. Обращаться было запрещено, только кулаки, они должны были доказать, что человек в них сильнее зверя.​

И вот тот момент — он вышел один на один с Кингом, и не ожидал, что этот хитрожопый пиздюк продержится дольше всех, надо же, победил остальных.​

— Сдавайся, Тим, тебе это кресло

В этот момент, смотря на этого пацана, Тим в здравом уме и твёрдой памяти, никогда бы не назвал его мужчиной. Несмотря на возраст.

Понял, что такого к власти подпускать нельзя. Он слишком хитёр, и порядка здесь не будет, несмотря ни на что ему он доверял в самую последнюю очередь. Сцепив зубы решая для себя, что тут в первую очередь дети оставшиеся без родных. Раненые судьбой. И они не пешки для чужих амбиций.

Они дрались буквально не на жизнь, а на смерть. Хотя правила это не предполагали, но Кинг рвался в бой с голодом пса, жадно, беспощадно, и в какой-то момент Тимофею это надоело. Ярость в нём полыхнула с такой силой, что при очередном ударе он не сдержался и ударил Кингу прямо в грудь.

Тот отлетел и пробороздил своим телом несколько метров вплоть до того момента, пока не врезался в трибуны, и сразу же отключился. Все замерли, ахнули, потому что это было слишком, слишком жёстко даже для таких боёв.​

Тимофей развернулся и пошёл к раздевалке, слушая крики и хвалу его победе. А ему было плевать, он пошёл в душ, обмылся от крови на уже заживших ранах.

Пока стоял под ледяным душем, боль полыхнула опять в груди, вода напомнила её слёзы, стекающие по лицу, и он со всей силы ударил в чёртов кафель раз, два, три.

Пока не потекли кровавые полосы из разбитых костяшек, и сука, ему выть и орать хотелось.

Ему было больно.

Одна такая маленькая девчушка смогла сделать ему больно. Вырвала его сердце и разорвала на мелкие куски своими маленькими ручонками. Забыть её, но он не мог… Не мог, а может, он просто этого не хотел.​

Выходя из душа, он поднялся к Степану в кабинет, и тот уже стоял там, но вместо разговора, передачи места начался совершенно другой. Тим не ожидал именно этих слов.​

— Ты знаешь, почему не пробуждённых соблазнительниц называют Искрами, Тим? — спросил Степан, закуривая, снимая с пальца кольцо главы карателей. Оно по праву сильнейшего теперь принадлежало Тиму, ведь он выиграл поединок. Заслужил этот титул, хотя сам особо не рвался к нему, потому что власть его никогда не интересовала.​

— Ну и почему?​

— Их воздействие видно, — протянул Степан, выдыхая дым, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Пока не пробуждённая, всё, на что она влияет, искрится и светится.​

— Это как? Я не видел, — нахмурился Тим.​

— А я вижу. Благодаря этому, — Степан показал на кольцо. — Ты помнишь тот случай, когда мы с тобой подняли сумку девушки, ты ещё мелкий был, и она хотела поблагодарить меня. Взять за руку. Но увидела кольцо скривилась, выхватила сумку и ушла. Ты тогда ещё сказал, что она хамка неблагодарная?​

— Помню, конечно, но какое это сейчас имеет значение? — Тим откровенно не понимал, какого чёрта здесь вообще происходит.​

— Дело в том, что ни одна уважающая себя соблазнительница никогда не пожмёт руку карателю с таким кольцом. На нём отпечаток души. Души миратворца. Это неприемлемо и ужасно. Но так создавались эти кольца. Сила в них просто непередаваемая. Это могущественное кольцо способно, даже при попадании просто в руку без того, чтобы его надеть, очень многое показать и рассказать. А вот если его надеть на себя, оно снимает вообще любое воздействие. Арбитры, соблазнительницы и даже видящие — никто не сможет повлиять на тебя и что-то о тебе узнать. Не просто так, Тим. Мы закон, а закон беспристрастен.​

Степан показал кольцо. Чёрное, каменное, с вырезанными на нём древними рунами забитыми блестящим крошевом. Словно стеклом.

Тим взял его, ощущая, как холодный камень лёг в ладонь тяжестью, неожиданной для такой маленькой вещи.​

Мужчина взял Борзова за плечи и развернул к зеркалу, которое висело на стене кабинета. И от увиденного у Тимофея дыхание перехватило.

От шока. Потому что то, что он увидел, было невозможным, нереальным, но при этом таким очевидным, что отрицать было бессмысленно.​

Он весь был покрыт светом. Тонкими, мерцающими нитями, которые опутывали его голову, шею, спускались по плечам, обвивали запястья, и даже сквозь тёмную футболку было видно яркое, пульсирующее пятно там, где билось сердце.

Свет этот был тёплым. Золотистым. Почти живым, из-за чего казалось, будто он дышит в такт его собственному дыханию, только у головы нити были чёрными, густыми, пульсирующими.​

— Это? — выдавил Тим, и голос его прозвучал хрипло, потому что горло сжалось от осознания того, что всё это время он носил на себе её прикосновения. Не зная. Не видя. Но чувствуя где-то на уровне инстинктов.​

— Это её касания, сплетённые в желания, — спокойно пояснил Степан, затягиваясь сигаретой. — Всё что угодно. Сознательно или нет, но она вкладывает в каждое прикосновение часть себя. Это оседло на тебе, что-то внушая.​

— Они... могут внушать желаемое через предметы? — пересохшими губами спросил Тим, и сердце его колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, потому что если это правда… То всё… Абсолютно всё становилось на свои места.​

— Да, могут, — кивнул Степан, и во взгляде его мелькнуло сочувствие. — Если предмет сияет, то на нём что-то есть. Чаще всего это предметы вроде железа, дерева, бумаги. Чем меньше предмет, тем больше шанс, что он внушит желаемое, потому что концентрация силы выше, плотнее, и сопротивляться ей практически невозможно.​

И Тим сорвался с места, даже не попрощавшись, потому что в голове пронеслась мысль. Яркая и обжигающая. Как удар молнии. Ему нужно было проверить, немедленно, прямо сейчас, иначе он сойдёт с ума от этого предчувствия.​

Он мчался домой на бешеной скорости, обгоняя машины, пролетая на красный. В ушах свистел ветёр, а в голове крутилась одна-единственная мысль — записка. Та, которую она оставила, когда ушла. Которую он хранил, как идиот, не в силах выбросить, хотя каждый раз, глядя на неё, чувствовал, как что-то рвётся внутри.​

Ворвавшись в дом, он поднялся в спальню, рывком открыл ящик тумбочки и достал измятый кусок бумаги, и надел кольцо, которое всё ещё было в его кармане, и посмотрел, и мир вокруг качнулся.​

С него слетело всё. Все желание её ненавидеть, вся злость к ней слетела к чертям, смятая его самосознание.

Дура, какая же она дура, думал он

Бумага искрилась, но не золотом, как его тело, а чёрным, густым, пульсирующим светом. Тем, что и нити над его головой.

Они напоминали сгустки тьмы, и он понял…

Это боль.

Её боль. Она вложила в эти слова, когда писала, что уходит, что больше не любит. Всё это была ложь, вынужденная, выстраданная, из-за чего внутри него взорвалась ярость, смешанная с облегчением и новым витком бешенства.​

Она внушила ему сначала неосознанно. Не пробуждённая, она навряд ли понимала и знала, что творит.

Дурочка.

Когда пробудилась, внушила ненависть к ней, и он, блядь, поверил в это, не мог не поверить, потому что всё, чего касалась её рука, имело вес, влияло на душу, меняло реальность.​

Он сел, и его тело налилось болью, он чувствовал, что сейчас его разорвёт. Трансформация была близка. Зверь рвался, рвал грудь изнутри, и он сорвал с себя куртку, футболку и замер, как идиот, глядя на предплечье.​

Бабочка.​

Голубая искрящаяся бабочка.​

Она укусила его вчера именно сюда, и он не понимал тогда, не видел, но сейчас, с кольцом на пальце метка проявилась.​

Истинная метка.​

Та, о которой шептались старики, которую соблазнительницы ставили только на своих избранных. На тех, кто принадлежал им душой, и это было навсегда, нерушимо, и он прикоснулся к ней пальцами, и почувствовал, как она пульсирует под кожей, тёплая, живая, и внутри что-то щёлкнуло, встало на свои места.​

Она его истинная.​

А он её.​

И теперь ему нужно было только одно. Вернуть её, вырвать из лап этого ублюдка, который держал её рядом с собой, и неважно, что для этого придётся сделать. Неважно, сколько крови прольётся, потому что она принадлежала ему, а он ей, и это было законом, старше и сильнее любых человеческих правил. Он больше не позволит ей защищать его.

Конец первой части.