К нам осень не придёт

Пролог

К нам осень не придёт

Уже много времени прихожане Николо-Богоявленского собора промеж многочисленной и весьма навязчивой нищей братии примечали женщину, что сразу привлекала к себе внимание — и поведением, и видом, и манерой держать себя. Язык не поворачивался назвать ее «попрошайкой».

Это была еще не старая женщина, высокая, статная, с прямой спиной. Зимой и летом она одевалась в чёрное, на голове носила чёрный платок, так что сказать, какого цвета ее волосы было совершенно невозможно. Даже в сильный холод или ливень, коими так богат петербургский климат, на ней нельзя было увидеть никакого теплого одеяния, даже самого грубого потертого армяка, вроде тех, в которые кутались остальные нищие обоего пола. Летом она ходила босиком, зимой обувалась в грубые смазные мужские сапоги.

И в поведении она резко отличалась от других обитателей паперти: появлялась раным-рано, почти все время проводила в молитвах перед иконами, или просто преклонив колена на ступенях храма; никогда не разражалась перед прихожанами плаксиво-монотонной скороговоркой, жалуясь на свою горькую судьбину. Не прикидывалась калекой, хворой, слепой. Ее нельзя было найти вечерами в кабаке, в компании пьяных забулдыг и их опустившихся подруг. И когда прихожане вглядывались в ее худое, суровое, бледное лицо с впалыми щеками, хранившее следы былой красоты — поневоле многие чувствовали к ней уважение.

Казалось, эта нищенка когда-то знавала лучшие времена, и пришлось ей пережить очень многое. Ее усердие в молитвах, полное отсутствие жадности к подаяниям — она всегда брала ровно столько, сколько подавали — так же возбуждало сочувствие и интерес.

Она, по-видимому, была бездомной; с некоторых пор повелось, что, если у нее не было денег на ночлег, ее стали приглашать переночевать прихожанки, жившие неподалеку. Она не отказывалась, благодарила поясным поклоном, крестила очередную благодетельницу, чуть слышно шептала молитвы.

Эта женщина никогда ни с кем не беседовала. Она, несомненно, вовсе не была немой, при этом любознательная матушка, супруга одного из иереев, пыталась было разговорить нищенку, но та упорно отмалчивалась. Однако, поскольку настырная матушка так и приступила с расспросами: мол, откуда? Чья? Давно ли в Петербурге? Какого звания? — и тому подобное — нищенка знаками попросила клочок бумаги и карандаш. И удивленная матушка прочла корявые, но совершенно грамотные строки: «дала я обет молчания, до тех пор, покуда Господь наш к себе не призовет».

— Как звать-то тебя, странница? — был очередной вопрос.

Женщина немного помедлила, точно затруднялась, или вовсе не желала отвечать, но потом всё же написала:

«А Нюркой зовите, коли надобно».

Помимо сего рассказала Нюрка, что пришла в Петербург издалека, званием мещанка, мужа схоронила, никакой родни в Петербурге не имеет. Мол, после мужниной смерти решила богомолкой нищей по миру пойти, грехи свои и его отмаливать.

Словам на клочке бумаги все легко поверили — и Нюрку-молчальницу еще больше полюбили и зауважали. Ее просили молиться за болящих, путешествующих, за души покойных; прихожане, видя ее скудную и трезвую жизнь, которую она вела с таким суровым достоинством, верили, что Нюрка — юродивая Христа ради, что добровольно взяла на себя подвиг молчания и непрестанной молитвы.

К тому же Нюрка-молчальница как-то сумела заставить остальных нищих уважать себя — что, учитывая их нравы, было и вовсе неслыханно. Буквально в первый же день к ней подошла Мотька-Жаба, дородная бабища средних лет, что показывала сердобольным прихожанам кучу крошечных ребятишек (взятых напрокат в многодетных семьях), и при этом мастерски симулировала паралич правой руки. Она умела виртуозно лить слезы, рассказывая, как жестокий пьяница-муж перешиб ей руку, а потом и помер, оставив вдовой с малыми детками… В действительности же эта попрошайка отличалась богатырской силой, безжалостностью к своим маленьким «подопечным», и верховодила всеми никольскими нищими. Новую соперницу она попыталась сразу «взять в оборот» и выгнать с паперти. К удивлению Мотьки-жабы, Нюрка-молчальница не только не стала перед ней заискивать, а лишь глянула на нее с бесконечным презрением, и, не удостоив ни единым словом, прошла к храму, стала на колени и принялась молиться. На грубую брань и угрозы в ее адрес Нюрка не отвечала вовсе, а когда рассвирепевшая Мотька размахнулась и отвесила ей оплеуху, Нюрка не дрогнула, не всхлипнула, даже не охнула — только, не разжимая губ, скупо усмехнулась, подошла поближе к Мотьке и пристально глянула ей прямо в глаза…

И тут случилось странное: наглая, никого не боявшаяся бабища, помертвела, словно увидела нечто ужасное перед собой, даже щёки её покрыла свинцовая бледность. Она захлебнулась криком, прижала руку ко рту, попятилась и села прямо на пол. Нюрка же спокойно отвернулась и направилась к иконе Николая Мирликийского — земные поклоны класть…

Мотька-жаба отползла на четвереньках, не сводя расширенных глаз с Нюркиной спины. Окружающие с недоумением наблюдали за этой сценой. Что это такое с Мотькой?! Та же подняла дрожащую руку, пытаясь перекреститься, и замычала что-то невнятное. К ней подошла подруга, Фёкла Рыжая, худая, чахоточная девка — встряхнула Мотьку за плечи. Когда к грозной «хозяйке паперти» наконец вернулся дар речи, она залепетала что-то невнятное. Фёкла разобрала лишь: «нечистый дух», «должно, ведьма», «как глянула на меня — так будто всю кровь разом высосала» — и тому подобную чепуху.

Остальные нищие уверились, что у Мотьки-жабы, никак, белая горячка: на месте смирной безобидной Нюрки-молчальницы какая-то нечисть ей померещилась. Не встретив поддержки от собутыльников, Мотька завопила, что гнать, камнями бить эту Нюрку нужно, что вовсе не человек она, а демон адовый.

Но никто на этот отчаянный призыв не отозвался… И тогда Мотькин временный дружок Венька, что промышлял помимо нищенства воровством и укрывательством краденого, лениво выговорил: «Да привиделась чепуха небось, брось ты эту блаженную, Матрена! Что тебе? Она и собирает-то меньше нас всех, все молится да поклоны кладет, пусть её.»

Вряд ли Венька всерьёз пожалел «блаженную»; но его жизненный опыт подсказывал, что такую, как эта Нюрка можно избить до полусмерти, но с паперти упрямая не уйдет. А он не одобрял попусту расходуемого времени и усилий.

От Нюрки отстали; к тому же остальные нищенки, ненавидевшие Мотьку, искренне порадовались, что хоть кто-то сумел ей противостоять.

***

Все, кто знал Нюрку-молчальницу, считали ее совершенно одинокой. Однако, в один из дней Великого поста к храму подъехала справная, почти новая коляска, из которой легко выпрыгнула молодая, красивая, скромно одетая дама. Дама эта щедро раздала милостыню, затем вбежала внутрь собора, взволнованно оглядываясь,

После этого случая все еще больше уверились, что в жизни Нюрки-молчальницы помимо смерти мужа была ещё какая-то тайна.

***

Она стояла и смотрела, долго-долго: карета скрылась из глаз, поднятая ею пыль давным-давно улеглась. Наступил вечер, надо было подумать о ночлеге, но она все стояла и стояла, в странном оцепенении. Ей казалось, что всю эту историю она уже выкричала, выплакала, смирилась с ней; теперь осталось лишь идти своим путем. Она и ей подобные были виноваты перед людьми, хотя и не по своей воле. Она понесла наказание, и, вероятно будет нести его впредь. Надо лишь попытаться спасти, вымолить прощение, коли в этой жизни оно еще возможно.

Эта встреча с дочерью разом всколыхнула в ее окаменевшей душе воспоминания, которые тяжким крестом легли на её плечи, и которые она считала давным-давно похороненными…

— Опять она, эта нечисть проклятая! Это не девка, а мавка! Посмотрите на её спину — кожи нет, всё насквозь видать!

— Тьфу ты, чёртово отродье! Прочь! Гоните страхолюдину!

— Бей! Камнями, палками её! Они наших дитёв забирают себе в дочери!

— Такие-то и мужей у нас сманивают! Парней с толку сбивают!

— А чёрная-то какая, как сама земля! Разве ж они все такие урождаются?

— Бывают и такие! А то, говорят, они в ворону чёрную обращаться умеют — смотри, обратится, улетит!

— Ой, поглядите! Остановилась, к нам идёт!

— А-а-а, Господи, помоги! Глазюки-то, глазюки как сверкают, вот страх Господень…

— Ой, что она?.. Бежим!

— Водицы бы святой… Говорят, если окропить их — могут обратно в человека превратиться…

— Вот сам и подходи к ней, коли смелый!

— Подойду! Негоже охотнику от бабы бегать, хоть и мавка!

— Дайте ему воды святой, пусть идёт!

— Ещё чего! Она его как превратит в пакость какую — и будут они двое нечистых! Нам же хуже, как ещё всю деревню загубят, вдвоём-то…

— Остановите его! Эй!

— Трусы! Она, может спастись хочет, а вы…

Охотника хватают за волосы и тащат назад — но всё же он успевает сбрызнуть мавку святой водой. Она падает на колени, подставляет себя ему; святая вода попадает на её голову, плечи, спину… Но всего лишь несколько капель достаётся ей. Нет, слишком мало! Она не чувствует в себе никаких перемен, хотя…

Разбираться уже некогда — озлобленный поступком охотника народ окружает мавку, в неё летят камни, палки, комья мёрзлой грязи… Чья-то рука вцепляется в её густые, цвета воронова крыла кудри… Собравшись с силами она вырывается, ударяется оземь — люди испуганно ахают и шарахаются в разные стороны. Вот уже и нет мавки; только над их головами проносится стремительная чёрная тень.

Глава 1

Елена стояла у окна и провожала глазами стройный силуэт удаляющегося всадника. Он пустил лошадь шагом, оглянулся, и заметив ее в открытом окне, улыбнулся и махнул рукой. Елена притворила окно и уселась в кресло — вот теперь, как всегда после визита Владимира Левашёва, Володеньки, как она звала его про себя — она не сможет уснуть всю ночь. Она представляла, как Володенька возвращается к себе в квартиру на Большой Конюшенной, как сбрасывает в передней плащ на руки лакею, идет к себе, садится за книгу…

Владимир ездил в ним весьма часто, был внимателен, приветлив и чрезвычайно мил. На приемах и балах он всегда сопровождал их с сестрой и этим вызывал в петербургском обществе любопытство и пересуды: на какой же из двух барышень Калитиных он намерен жениться? Владимир был отпрыском старинного рода графов Левашёвых, имел прекрасные манеры, утонченно-красивое лицо, коронованного льва на гербе, и… перезаложенный особняк на Моховой и кучу долгов, оставшихся после смерти отца. Левашёв-старший успешно промотал фамильное состояние, и самую простую возможность поправить дела и придать имени былой блеск для Владимира составляла выгодная женитьба. Елена не скрывала от себя, для чего Владимир Левашёв сблизился с их семейством — но, когда она впервые увидела Владимира, разглядела как следует его темно-карие глаза с длинными ресницами, его статную фигуру, услышала бархатный баритон — ни о ком другом помыслить она уже не могла.

Нельзя сказать, что им с сестрой недоставало внимания кавалеров; барышни Калитины были наследницами солидного состояния. Хотя и происходили они из купцов, однако обе получили прекрасное воспитание: их папаша не жалел денег на гувернанток и учителей. Впрочем, Елена всегда была немного в тени своей старшей сестры Анны. У них были разные матери; матушка Анны, дочь татарского князя, таинственным образом пропала через несколько дней после родов, оставив крошечную дочь на отца. Больше она не появилась в Петербурге ни разу, не писала и никак не давала о себе знать.

Алексей Калитин, утомлённый соломенным вдовством, пересудами света и заботами о дочурке, спустя полтора года женился вновь. Вторая супруга, Катерина Федоровна, была и внешностью, и манерами не в пример хуже княжны. К изумлению окружающих, на этот раз Калитин выбрал жену из собственной прислуги — девушку некрасивую и не изящную, безродную сироту. Она заметно ревновала мужа и к первой жене, и к ее дочери.

Когда новая жена Алексея Калитина родила дочь, старшей, Анне, было почти три года. Катерина Федоровна даже и не старалась заменить падчерице мать — такая самоотверженность оказалась выше её сил. И, как ни горько ей было это признавать, она сама и ее собственное дитя обречены были оставаться на вторых ролях в сердце отца, Алексея Калитина и всех родных, и близких.

Анна была настоящей красавицей; смуглым лицом, фигурой, тёмными миндалевидными глазами и иссиня-черной косой она пошла в мать. Она была тоненькая, легкая и стремительная, точно выпущенная из лука стрела. Ее темперамент и нрав неизменно привлекали сердца; Анна умудрялась интересоваться всем на свете, быть с окружающими приветливой, смешливой и ласковой. Она обожала рисовать, танцевала, имела милый, звонкий голос и весьма приличное французское произношение.

Совсем другой была младшая дочь Елена. Уже в детстве

Елена не завидовала сестре; ей было настолько трудно побороть собственную конфузливость, что обычно она даже радовалась, когда ей уделяли мало внимания. Анна виртуозно танцевала и кокетничала, умела поддержать беседу с любым знакомым. Елена же, когда к ней обращались мужчины, испытывала мучения, супилась и краснела.

В один из морозных зимних дней папенька привел к ним обедать графа Левашёва. Елена, разумеется, слыхала эту фамилию, но не интересовалась, что представляет из себя молодой граф. Она как обычно ожидала, что граф поздоровавшись, перенесет все внимание на Анну. Так оно и случилось; однако же, разглядев его, первый раз в жизни Елена пожалела, что не обладает красотой и очарованием старшей сестры.

Она заставила себя встряхнуться, поддержать беседу. Анна, добрая и великодушная по природе, охотно стушевалась, позволила сестре развлекать гостя. Краснея и бледнея от застенчивости, Елена улыбалась остроумному собеседнику, вставляла в разговор французские слова, поигрывала веером; она просто не простила бы себе, если бы не сумела поддержать его интерес. Выяснилось, что они с Владимиром любят одни и те же романы, стихи, музыкальные пьесы. Анна предложила Елене сыграть для графа на рояле, тот внимательно слушал и аплодировал; словом, этот вечер стал для Елены настоящим триумфом.

Владимир Левашёв продолжал бывать в их доме. Все было бы чудесно, если бы не одно «но»: он ухитрялся уделять обеим сестрам одинаковое внимание, не предпочитая явно никого. Но вот его упорный взгляд, обращённый на Анну… Первый раз в жизни Елена страдала от ревности и мучилась: ведь Анна ничем не виновата перед нею, она даже не старалась нарочно завлечь Владимира своими чарами, догадываясь, что младшая сестра отдала ему сердце. Матушка страдала вместе с Еленой; она болезненно обожала родную дочь, знала ее секреты и всегда была на ее стороне.

Елена понимала, что Владимир рано или поздно сделает выбор; она пыталась убедить себя, что выбор этот никак от нее не зависит, что это дело его, Владимира. Увы! Да, она нравилась Володеньке, но вероятно, не менее сильно нравилась ему и Анна. Еще бы, сестра так красива, грациозна, прелестна! Еще не родился такой мужчина, которому Анна не пришлась бы по сердцу…

Все это было унизительно и неприятно; Елена сознавала, что обе дочери Калитиных для Володеньки — прекрасная партия. И не будь у нее сестры… Но тут она одергивала себя: что за ужасные, гадкие мысли! Бог накажет ее, если она будет так думать; Анна прекрасная сестра и всегда была добра к ней. И всё-таки, временами она убегала в свою комнату и рыдала, уткнувшись в вышитую подушку. Всякий раз Елена слышала рядом с собой мягкие приглушенные шаги и ощущала ласковую руку, поглаживающую ее растрепанные волосы. Мать точно сердцем чувствовала ее горечь; она неумело пыталась ее утешать и плакала вместе с ней.

— Не плачь, доченька, кровинушка моя… Везде, везде-то она тебе дорогу переходит, красавица наша, вот кабы не поспешил жениться твой отец на маменьке ее…

— Не надо, мамаша, — шептала в ответ Елена. — Грех так говорить; не виновата Анна, что красавицей уродилась.

— Так, верно, добрая ты моя, милая… Ты и не думай про это… Только я все равно не успокоюсь, лучше весь грех на себя возьму.

Елена не задумывалась особенно, о чем говорит мать. Если той казалось, что, говоря про Анну злые слова, она утишит сердечную боль дочери — пусть… Елена была искренне привязана к Анне, несмотря на всегдашнюю подспудную неприязнь матушки; хотя они с сестрой не были особенно дружны и близки — они не ссорились и не делали друг другу пакостей даже в детстве.

***

Этой зимой не было и трех дней подряд, чтобы Володенька Левашёв не появился у них. Матушка смотрела на него с восхищением, папенька благоговел перед его старинным родом, Анна держалась с ним так же, как и с другими: спокойно, просто и приветливо. Елена же всякий раз медленно умирала, видя, как он прогуливается с Анной по анфиладе парадных комнат или танцует с ней. Когда же его бархатные смеющиеся глаза обращались на неё, Елену — душа её разом взмывала куда-то ввысь. Он присаживался рядом с ней и просил: «Елена Алексеевна, смею ли я и сегодня надеяться на блаженство, которое мне доставляет ваша музыка?», и тогда она чувствовала себя так, точно шла к роялю не по полу, а по воздуху, а вокруг вместо золоченых стульев — солнце и облака.

Когда уже наступила весна, и в город пришло ещё несмелое апрельское тепло, Елена первый раз решилась посидеть на балконе перед закатом, полюбоваться светлым вечером. Весь день она была сама не своя: вскоре они всей семьёй должны ехать на лето в загородное имение в Стрельну. Во-первых, это означало долгую разлуку с Володенькой даже если он будет навещать их. А ещё — она смутно чувствовала, что перед отъездом ему надо будет объясниться… Только вот с кем из них? Она хотела уже выйти на балкон и вздрогнула, услышав свое имя.

— Я с вами не согласна, друг мой, — волнуясь, говорила мать. — С Еленой его сиятельство проводит очень много времени и уделяет ей больше внимания…

— Вам бы хотелось так думать, — в голосе папеньки звучала досада. — Вы всегда радеете за Элен, ибо Анет вам не родная.

— Но, Алексей Петрович, — растерянно пробормотала мать, — неужто вы не замечаете? Алёнушка по нему с зимы вздыхает, а Анне все равно; у нее что ни бал — всё толпа кавалеров. Зачем же вы младшую дочь так обидите? Граф Левашёв — первый, кто ей по сердцу пришелся.

«И последний» — пришло на ум Елене, но она не пошевелилась. Ноги ее точно приросли к полу; сердце гулко колотилась от испуга: здесь решалась ее судьба. Мать и отец стояли рядом на балконе и не подозревали, что их слушают.

— Элен еще совсем молода, и негоже младшей сестре раньше старшей замуж выходить, — заявил папенька. — Граф Левашёв настроен серьёзно; знает, что я за дочерью прекрасное приданое дам, всё имение наше ей достанется…

— Вы с ним о чем изволили сегодня говорить, когда пошли пройтись перед обедом? — перебила мать. — Сказал он, которой из наших дочерей руки просить будет?

Отец немного помолчал. Было так тихо, что Елена услышала,

— Он, видите ли… Я, признаться, не понимаю. Будто бы у него у обеим душа лежит, какую отдам за него, то и ладно. — Папенька говорил с несвойственным ему смущением, Елена поклялась бы, что он при этом недоуменно пожал плечами.

— Да как же так? — неожиданно громко выкрикнула всегда скромная, робкая мать. — Да что же, ему видать, так деньги да земли нужны, что уж и жениться на ком, не важно? А вы, Алексей Петрович, это ведь дочери ваши!..

— Ну-ну, Катрин, что это за тон? — воскликнул отец. — Да я, собственно, не очень и допытывался… Спросил, каковы его намерения относительно моей, э-э-э, старшей дочери, он и заявил, что будет счастлив… Я ещё сказал, что, ежели он никаких желаний насчет Анет не имеет, а другую на примете держит — неволить не буду.

— А он что же? — помертвевшим голосом спросила мать.

— Ничего. Руками развел, поклонился. Стало быть, на Анет остановились.

На Анет! На негнущихся ногах Елена отошла в сторону и спряталась за большим буфетом из красного дерева. Маменька стремительно пронеслась мимо нее и выскочила из столовой; отец, смущенно покашливая, проследовал за ней. Елена присела в кресло и машинально опустила на колени книгу, которую хотела почитать на балконе. Если бы у нее спросили сейчас, что это за книга, она не смогла бы сказать. Ее ладони и пальцы заледенели; в зеркале напротив она увидела свое застывшее, точно гипсовая маска, бледное растерянное лицо. «До чего же я некрасива. Ну и пусть», — промелькнула глупая, суетная мысль. Казалось, вся ее будущая жизнь разом потеряла краски и форму и превратилась в какую-то серую, аморфную массу.

Елена посидела еще немного, потом побрела в свою спальню. Ей хотелось лишь одного: завернуться в одеяло, погасить все свечи, занавесить окна и остаться в темноте. Хоть бы её никогда больше не трогали!

Она начала уже дремать, когда услышала осторожные шаги: кто-то прохаживался около её двери. Этот кто-то останавливался, прислушивался — не иначе, как боялся её разбудить — и снова принимался бродить туда-сюда.

Елена насторожилась, привстала затем потянулась за пеньюаром. Сквозь шторы в комнату светила полная луна, так что свечу зажигать она не стала. Елена приоткрыла дверь; не успела она это сделать, как сильная рука сжала ее запястье.

— Тише!

— Анет, что это ты?.. Тебе не спится? — удивилась Елена.

— Не спится. Идем!

Елена даже не успела спросить: куда? Невысокая, хрупкая Анна с небывалой силой тащила ее за собою. Они вышли из квартиры на черную лестницу и начали подниматься по ступеням. Было темно, пахло кошками и помоями; Анна, как видно, отлично ориентировалась в этом пространстве и шла вперед весьма уверенно. Наконец она поднялись, как видно на последний этаж, а затем Анна отворила какую-то маленькую, неприметную дверцу. Дверца скрипнула; они вошли в холодную каморку с небольшим оконцем. Каморку всю заливал лунный свет. Там стояли тазы и ведра для стирки белья, сломанные стулья, продавленная кровать, метлы, веники, еще какой-то хлам… Елена не успела разглядеть все: Анна пододвинула трехногий табурет к окну, вскочила на него и распахнула раму. В каморку ворвался ночной холод; ветер взметнул распущенные черные волосы Анны. Она стояла на карнизе, раскинув руки, и внимательно смотрела вниз…

— Анет! Спустись сейчас же! Что ты? — испугалась Елена, стараясь преодолеть холодную дрожь.

Анет оглянулась; ее фигура в светлом одеянии резко выделялась в ледяном черном проеме окна… Она прошептала что-то и поманила Елену к себе; но Елена отшатнулась, она всегда боялась высоты. Ей показалось, что, стоит ей приблизиться к сестре, та потащит ее за собой, в окно, и тогда… Внезапно рука Анет, державшаяся за раму дрогнула и соскользнула. Анна попыталась уцепиться за что-нибудь, замахала руками, потеряла равновесие, покачнулась, и с глухим, точно задушенным вскриком полетела вниз…

Елена закрыла лицо руками. Она страшилась выглянуть из окна и увидеть там, внизу, на черных камнях, изуродованное тело Анет. Зачем они только пришли сюда? Зачем Анет открыла окно? Елена схватилась за голову и отчаянно, истерически заголосила…

***

— Алёнушка, родная, проснись же! Что с тобой, детка моя?

Елена открыла глаза. Матушка склонилась над ней, со страхом вглядываясь в ее лицо. Елена быстро приподнялась и села — мать протянула ей стакан с водой, промокнула платочком ее вспотевший лоб.

— Тебе приснился кошмар? Ты так кричала во сне…

Елена дрожала и терла глаза, мучительно стараясь сообразить, что же такое страшное, отвратительное происходило только что, вот просто мгновение назад.

— Анна… Анна разбилась, мамаша! Мы поднялись с нею на чердак, она выпала из окна!..

— Анна? — Мать поджала губы и помолчала немного. Затем она глубоко вздохнула и погладила Елену по голове. — Что ты, родная, что выдумываешь, спит Анна давно. И ты засыпай. А про кошмары забудь.

Мать уложила Елену, закутала ее в одеяло — ее все еще трясло, в голове стоял туман. Елена подчинялась заботливым рукам, хотя в груди что-то неприятно ныло — не сильно, но неотступно, не давая забыться. Точно чуть зарубцевавшаяся рана, которая, едва дотронься, снова вскроется и заболит еще сильней. Елена перевела взгляд на окно, увидела пробивающийся сквозь шторы лунный свет — и тут вдруг разом вспомнила и отчаянно зарыдала.

— Ан-на… Он-на зам-муж в-выходит… З-за Володеньку Л-левашёва… — прерывисто бормотала Елена сквозь слезы, с силой дергала себя за волосы и отталкивала обнимающую ее мать. — Оставьте, т-теперь уж все, мамаша…

— Ты откуда же знаешь, милая? Или отец-деспот уж всё тебе сказал? — помертвевшими губами шептала мать, но Елена не отвечала.

От слёз ей не стало легче, скорее наоборот боль в груди, казалось, уютно угнездилась где-то в сердце навсегда; хоть рыдай, хоть кричи — она не уйдет. Если бы можно было уйти куда-нибудь, уехать далеко-далеко, не видеть больше ни одного знакомого лица! Но этому не бывать: придётся стоять в храме, пока будут венчать Анну и Володеньку, присутствовать на свадьбе, провожать молодых, — а потом навещать Анну в доме мужа, гостить у них на праздники, дни ангела, крестины…

Елена пустилась рыдать еще горше, но сил уже не было: постепенно она затихла и лежала на спине неподвижно, уставившись в потолок; лишь изредка вырывались у нее приглушенные всхлипы. Мать сидела рядом, стиснув руки; ее лицо было искажено страданием, и Елена вяло подумала, что матушка, вероятно, отдала бы жизнь за нее, она любит ее больше всего на свете — и ничем не может ей помочь! Но она размышляла об этом холодно и отстраненно; никого ей в эту

— Пусть, — произнесла она громким безжизненным голосом. — Мне и дела нет. Сестра замуж выйдет, а я с вами, маменька, останусь, мне не нужно никого.

Мать испуганно вздрогнула.

— Нет, родимая, что ты, нет, — заговорила она. — Ты молодая, еще полюбишь; ты же у меня умница. Не стоит он, чтобы так мучиться! Он пустой человек, Еленушка, он на наши деньги зарится, а любви твоей ему не надобно…

Елену передернуло от этих слов, но плакать она уж больше не могла.

— Не нужно, перестанемте о нем, маменька. Пусть их. Пусть Анет за него выходит, она красавица, веселая, милая, она всегда всем по сердцу. Ей и счастливой быть, а я…

Она перевела взгляд на мать и даже попыталась улыбнуться дрожащими губами, но не смогла: матушка смотрела прямо перед собой, глаза ее бешено сверкали, рот был сжат, кулаки стиснуты. Елена еще ни разу не видела свою тихую кроткую мать такою.

— Что с вами, маменька? — оробев, спросила она.

— Не бывать этому. Не будет она счастлива, нет, — отрывисто и глухо проговорила мать. — Ты только и знаешь, что дорогу ей уступать, отец на нее разве что не молится! Только вот я не смирюсь… — она осеклась и замолчала.

Елена испуганно смотрела на мать, не понимая, о чем это она — но та вдруг засуетилась, вскочила на ноги с неправдоподобной легкостью, поправила покрывало и задернула плотнее шторы. Затем матушка принесла Елене горячего молока с ландышевыми каплями, уложила ее в постель и сидела рядом, держа дочь за руку, пока ее не сморил сон.

***

Помолвка еще не была официально объявлена, но граф Левашёв объяснился с Анной и получил согласие. Внешне все шло как обычно: Владимир продолжал навещать Калитиных, был внимателен и любезен; Анна по-прежнему смеялась, танцевала и рисовала. Она почти ни с кем не говорила о будущем муже, так что непонятно было — любит ли она его, счастлива ли, что станет его женою? Елене жёг язык этот вопрос, но она боялась его задать, как и услышать ответ. Казалось ей, что, пока сестра ничего не говорит, этой помолвки словно бы не существует… Но это была бесплодная надежда; папенька твердо был намерен породниться с графом Левашёвым и считал брак Анны делом решенным и подписанным.

Семья Калитиных собиралась переехать на дачу в Стрельну, полным ходом шла предотъездная суета, как вдруг неожиданно захворала Анна. С самого утра она была непривычно тихой и молчаливой, не напевала, не пританцовывала, не смеялась — только потерянно бродила по комнатам и часто присаживалась отдохнуть. На расспросы матери она отвечала лишь: «Голова что-то болит, маменька… Не беспокойтесь, посижу немного и пройдет». Однако за обедом она совсем не могла кушать, жаловалась на головокружение и слабость, а в какой-то момент встала и молча пошла из-за стола. Отец встревоженно окликнул ее, но Анна не отвечала — а дойдя до двери столовой, внезапно лишилась чувств.

Доктор, старый знакомый их семьи, однако, никакой опасной хвори не обнаружил, а списал обморок и слабость на переутомление и тревогу, вызванную помолвкой. «Ох уж эти молодые девицы», — приговаривал он, щупая у Анны пульс. — «Сперва бегают, пляшут, одни вальсы с контрдансами на уме — а потом допляшутся до обморока». Доктор прописал ей укрепляющее средство и полный покой.

На следующий день Анна встала и спустилась к завтраку, но все время трапезы сидела молча и лишь притворялась, что кушает… Маменька велела Елене поговорить с сестрой откровенно, мол, может быть она хоть ей расскажет, что у нее болит. Елена честно старалась выполнить наказ — Анна, в свою очередь, обрадовалась ее обществу и попросила посидеть с ней.

Однако на вопросы о здоровье она твердила какую-то нелепицу: что покойная матушка, та, что ее родила, приходит и стоит все во внутреннем дворе; внутрь зайти не может, а её, Анну, к себе зовет. А как Анна сбежит по черной лестнице вниз, матушки уж и след простыл. Вот только если спрыгнуть туда вниз, на камни — может, тогда и получиться ее догнать.

Елена слушала ее бред, леденея про себя. Никогда раньше Анна не высказывала таких жутких мыслей, никакие призраки покойной матери ей не являлись, а теперь… Что же с ней происходит? Но когда она поделилась всем этим с маменькой, та строго-настрого запретила говорить с кем-либо на эту тему.

— Ты же не хочешь, чтобы твою сестру помешанной ославили? И ославят, если будем болтать!

— Но маменька, надо же доктору сказать… Может, ей микстуры или капли какие…

— Никому ни слова! — нервно воскликнула мать. — И папенька твой ничего не должен знать. Незачем ему волноваться да в ужас приходить; Анне скоро лучше станет, вот увидишь.

Елене решение матери показалось ей весьма странным. Однако она с детства привыкла слушать старших, а потому, молча подчинилась.

Матушка сама ухаживала за Анной, проводила с ней много времени, составляла какие-то травяные настои, заваривала чаи. Елена на несколько часов приходила посидеть с больной — Анна почти не покидала своей комнаты. Она порой бывала оживленной, но очень ненадолго. Снова и снова она вспоминала покойную мать, говорила о ней. И, как с содроганием заметила Елена, Анет временами начинала разговаривать с матерью, точно та была жива и сидела рядом с нею.

***

По просьбе матери Елена зашла навестить Анну рано утром. Сестра сидела в постели. Она только что выпила присланный матушкой отвар, и с улыбкой посматривала в растворённое окно: ночью шёл дождь, а утро выдалось ясное, солнечное. Слышался щебет птиц, в комнате витал аромат зацветшей сирени. Не оглянувшись на вошедшую, Анна оживлённо заговорила:

— А я как давеча окно отворила, так и подумала, что уж непременно нынче придёте… Как же хорошо! Я вас, маменька, ни с кем бы не перепутала, ни за что на свете не обозналась!

Елена заметила, что Анна смотрит на неё в зеркало, стоящее на туалетном столике у окна, где сестра обычно причёсывалась. Неужели Анет приняла младшую сестру за мать? Да и слова Анны звучали весьма странно. Елена хотела что-то сказать, но Анна прибавила:

— Вы, маменька, всё ещё та чудесная красавица, прямо как на портрете в гостиной! Ах, я мечтаю о таком великолепном красном платье с турнюром!.. А синий цветок в волосах!.. Я за всю жизнь не видела никого красивее вас!

Елена похолодела. В гостиной действительно висел портрет в полный рост княжны Алтын Азаматовны, покойной матери Анны —

На мгновение невольная горечь заставила Елену забыть о состоянии сестры. Но тут же она вспомнила, что Анна больна… Ей всё мерещится родная мать — а ведь её матери уж двадцатый год как нет на свете!

Елена выступила вперёд, стремясь успокоить сестру.

— Ты не маменька! — пронзительно вскрикнула Анна; она вскочила с постели и закрыла руками лицо.

— Я Элен, милая, твоя сестра Элен… Не бойся, ты просто захворала, но завтра будет лучше…

Елена приближалась, приговаривая успокаивающие слова; они заметила, что Анна пятится от неё к окну. В белом пеньюаре, исхудалая, с запавшими щеками, она, казалось, просвечивала насквозь в ярком весеннем солнце. Елена ахнула: лёгким неуловимым движением Анна вспорхнула прямо на столик у раскрытого окна… Елена кинулась вперёд и изо всей силы обхватила ноги сестры. «Прямо как тогда, в моём сне… Только то ночью было, а сейчас день» — билась в голове единственная мысль.

— Успокойся же, Анет, тише… Марфуша, Люба, скорее сюда, помогите! Эй, кто там есть?

На крик вбежала горничная Любка; вдвоём они наконец стащили отчаянно брыкавшуюся Анну со столика и уложили на постель. Заглянула Марфа и кинулась за барыней.

— Пустите! Где моя мать? Маменька, не уходите, не покидайте меня! — кричала Анна.

В дверях появилась Катерина Фёдоровна; она велела Марфе закрыть окно, властно отстранила Елену и присела рядом с рыдающей Анной.

— Я здесь, Анет, милая, я с тобой. Ты меня звала?

Однако Анет, всегда покорная и ласковая с мачехой, резко оттолкнула её; натянув на себя одеяло, она поджала ноги и съёжилась, точно перепуганный зверёк.

— Уходите, — прошептала она. — Вы не моя маменька. Вы чужая. Я боюсь, боюсь…

Катерина Фёдоровна внимательно всмотрелась в лицо падчерицы; Елене показалось, что глаза матери странно блеснули.

— Ну что ты, бедняжка, — ласково проговорила она. — Ты совсем нездорова. Разумеется, я уйду, коли желаешь; вот, может быть Еленушка с тобой ещё побудет?

Анна затравленно взглянула на сестру, но перечить не стала. Окно было заперто и занавешено, снизу принесли приготовленные матерью настойки. Анна, казалось, пришла в себя; по крайней мере она больше не заговаривалась, не звала покойную мать и не кидалась к окну. Елена же страшно трусила: что, если припадок повторится, а у неё не хватит сил или времени остановить больную?

Елена приказала, чтобы Марфа или Любка по очереди сидели у приоткрытой двери в комнату барышни, и ни под каким видом не покидали поста. И только после того, как уставшая от истерики Анна уснула, сама она решилась спуститься вниз.

От папеньки скрыть происшествие не удалось. Рано утром он уехал сговориться о покупке нескольких лошадей перед отъездом в Стрельну, и когда воротился — прислуга вовсю обсуждала припадок, случившийся со старшей барышней. Отец пришёл в ужас, и резким тоном велел немедленно послать за доктором. Матушка не осмелилась возражать, хотя, как показалось Елене, выполнила приказание весьма неохотно.

Однако доктор Рихтер, много лет пользовавший всё семейство, был в недоумении. Он побеседовал с Анной, подробно расспросил домашних — и сознался, что не понимает причины припадка. Головные боли и слабость, что преследовали Анет последние дни, доктор связывал с переутомлением, да ещё женским недомоганием. Бред же, что по-научному звался alucinatio, был возможен при лихорадках, воспалении мозга, а то и умопомешательстве.

— Не хотите ли вы сказать, что моя дочь сошла с ума? — испуганно спросил Алексей Петрович.

— Нет, друг мой — покачал головой доктор. — Анна Алексеевна вовсе не помешана. Беседовала со мной весьма здраво и почти спокойно, а бред свой тем объяснила тем, что, мол, померещилось. Думала о матушке покойной, да и приняла сестрицу за неё, оттого и напугалась.

— Да как это возможно? — выкрикнул отец. — Элен ведь на жену мою первую, покойницу, ничуть не похожа! И платье другое, и волосы светлые… Как могла Анет вот так, запросто, вместо сестры мать померещиться?

— Бывает, Алексей Петрович — развёл руками доктор. — И не такое ведь мерещится иногда. Вот третьего дня навещал я госпожу Завадскую…

— Так что же, опасно или нет? — бесцеремонно перебил доктора Алексей Петрович. — Что с моей дочерью будет? Ей венчаться через месяц!

— Не извольте беспокоиться, Алексей Петрович, — прошелестел доктор. — Вот только проследить надобно, чтоб Анну Алексеевну не волновали, да не тревожили пустяками.

Они с батюшкой ещё говорили об успокоительных каплях, режиме, воздухе — но Елена не слушала. Её мозг раскалённой иглой пронзили слова батюшки о венчании Анны через месяц. Всего лишь через месяц! А она-то уж бессознательно надеялась: болезнь Анны заставит их отложить свадьбу, возможно на осень, а то и… Но, судя по речам отца, этому не бывать.

***

Следующие несколько дней Анна чувствовала себя недурно; по крайней мере, галлюцинаций у неё больше не было. Елена исправно наведывалась к сестре по нескольку раз на дню — и, хотя давным-давно не слышно было её звонкого смеха, Анна была спокойна и рассудительна. Она иногда упоминала покойную мать, но не пыталась говорить с ней. Батюшка уже совершенно успокоился и был уверен, что ни сегодня-завтра старшая дочь встанет с постели. Граф Левашёв бывал каждые два дня, участливо и нежно справлялся о здоровье невесты. Елене же казалось, что её чувства как-то оледенели: прошла и бурная страсть, и отчаяние, и ненависть, и страх за жизнь сестры… Она прекрасно понимала, что грех ей надеяться, что болезнь Анны расстроит свадьбу с Володенькой. Но даже ужас перед карой Божьей стёрся и потерял остроту. Ей думалось, всё в её жизни уже предопределено: она останется с маменькой, будет ей поддержкой в старости, а сестра и граф Левашёв — ну и Господь с ними!

И она действительно так думала — вплоть до следующей встречи с Владимиром.

Глава 2

Молодой граф Левашёв направлялся к дому своей уже официальной невесты, Анны Калитиной. Он был в прекрасном расположении духа. Похоже, всё складывалось чрезвычайно благоприятно: он долго обхаживал эту семью с двумя дочерьми на выданье, и наконец-то его сватовство завершилось удачно!

При этой мысли Владимир суеверно сплюнул через левое плечо.

Кроме заложенной усадьбы и многочисленных долговых расписок Владимиру пришлось «унаследовать» от папаши страсть к жизни на широкую ногу, карточной игре, изящной одежде, тонким винам, скачкам, старинному оружию… Да и различные певички, актрисы, дамы полусвета вводили его в немалые расходы. Граф Левашёв страстно желал удовольствий, но, к его великой досаде, приходилось всё время себя ограничивать. Где же ему взять достаточное количество денег на всё это?

Он не представлял, сколько ещё сможет получать в долг: даже знакомые ростовщики последнее время косились и встречали его не очень любезно — медлить с выгодной женитьбой больше уж было нельзя.

Владимир Левашёв, несмотря на молодость — ему шёл двадцать шестой год — не без оснований считал себя зрелым и циничным человеком, достаточно потрёпанным жизнью. В детстве он насмотрелся на то, как куролесили его отец и дядья, не раз наблюдал слёзы и истерики матери, которой папаша изменял направо и налево… Отец пил, играл в карты, заводил любовниц, впрочем, быстро расставался с ними — одна из его дам даже имела наглость заявиться в их особняк на Моховой, тот что нынче был заложен — и попыталась застрелиться прямо на глазах у неверного любовника и его законной половины…

Все эти безобразия раньше времени свели в могилу мать Владимира. После её смерти отец продолжал тоже самое, только более безудержно. Неудивительно, что материнские драгоценности, лошади, экипажи, оружие, столовое серебро — всё это одно за другим отправлялось в заклад или с молотка.

Наблюдая такую жизнь, подрастающий Владимир сделал вывод, что самое главное в жизни — владеть собой, уметь управлять своими страстями. Он знал, что весьма строен и красив — это являлось его несомненным преимуществом. Также большим подспорьем оказалось прекрасное французское произношение, перенятое ещё от маменьки. Но на этом, можно сказать, и заканчивались немногочисленные дары судьбы; остальное же зависело от него.

Иногда Владимир Левашёв с ужасом думал, что идёт ко дну: окончательное разорение и продажа последнего имущества были не за горами! Ну не мог же он явиться к папаше Калитину и сказать прямо: выдавайте за меня одну из ваших дочерей теперь же! Он узнал упрямого богача весьма хорошо — да и вообще свойством характера Владимира было умение прекрасно разбираться в людях. В этом крылась основная причина его обходительности. Граф Левашёв мог найти общий язык с человеком любого звания и положения, даром что был представителем старинной фамилии.

Люди незнатные млели от его очаровательной простоты, а чопорные аристократы восхищались прекрасными манерами и воспитанием. Поэтому Владимир не сомневался, что легко обворожит обеих дочерей Калитина, а заодно и его самого.

Однако, получилось не так просто, как он ожидал. Младшая, Елена, особа некрасивая и ужасно конфузливая, влюбилась в него с первой же встречи, так что ему сразу сделалось скучно. Что же касалось старшей… Анна оказалась в высшей степени прелестной и грациозной девушкою; от её красоты Владимир сперва даже немного смутился, но быстро овладел собой. А вот её спокойствие и независимость, столь редкие в молоденьких девушках, пробудили в нём настоящий азарт! Победить этакую смелую барышню — она и не порозовела, когда встретилась с ним глазами — было делом гораздо более интригующим, чем ловить в который раз обращённые на него томные взгляды и слышать затаённые вздохи!

Однако, даже увлёкшись Анной, граф Левашёв отнюдь не забывал своей истинной цели. Ему была нужна жена с хорошим приданым, которая впоследствии унаследует большую часть состояния семьи. По всему выходило, что это, конечно, Анна. Её страстно обожал отец, упрямый самодур — а вот младшую дочь он почти не замечал. Весьма сомнительно, что старик Калитин выделит Елене лучшее приданое, чем Анне. А значит — его цель именно Анна, которая к тому же куда сильнее будоражит его воображение!

И на этих мыслях Владимир каждый раз спотыкался. Он ни разу не заметил, чтобы Анна испытывала к нему нечто большее, чем вежливый интерес. Она была с ним неизменно мила и любезна — но точно также она держала себя и со всеми, начиная от свиты кавалеров на балах и скачках и заканчивая престарелыми родственниками своих подруг.

Ни разу она не смутилась в его присутствии, не запнулась, не замолчала внезапно, не посмотрела на него украдкой — но пристально и страстно. Владимир кожей чувствовал её откровенное равнодушие, маскируемое приветливостью. Это выводило его из себя: к такому отношению он вовсе не привык! Он удвоил свои атаки на Анну, и чтобы вызвать её ревность, стал проводить больше времени с Еленой, притворяясь, что интересуется ею. Впрочем, общество Елены нагоняло на него такую тоску, что молчать и изображать рядом с ней грусть и мечтательность никакого труда не составляло.

Елена едва не плавилась от его внимания, а Анна… Анна оставалась равнодушна.

Был даже момент, когда Владимир, разозлившись, подумал: может быть стоит махнуть на всё рукой, пасть к ногам Елены, попросить её руки и удовольствоваться синицей в руках? А насчёт состояния, вероятно, можно будет найти поддержку в лице её маменьки.

Но это показалось ему слишком рискованным. Если старик Калитин разгневается, что его нелюбимую дочь предпочли любимой, то не даст за Еленой вообще ничего. Мать же, Катерина Фёдоровна, как он успел заметить, никакого влияния на мужа не имела, так что, женившись на бледной унылой Елене, граф Левашёв мог во всех смыслах остаться с носом. Но всё же Еленой будет легко управлять, она и слова ему поперёк не скажет; Анна же, скорее всего, окажется «норовистой лошадкой», взнуздать которую не в пример труднее!

Поэтому он скрывал досаду от всего этого, продолжая балансировать на грани: уделял внимание обеим сёстрам, был внимателен, почтителен, мил… Уверял их отца в искренней преданности и дружбе, да и Катерину Фёдоровну не забывал. Словом, Владимир вложил кучу времени и усилий в прожект выгодной женитьбы, и, похоже, что не зря!

Когда Калитин прямо и открыто спросил о его намерениях, граф Левашёв откровенно сконфузился… Он до сей поры не знал хорошенько, кого всё-таки из сестёр ему лучше выбрать — Елену, которая будет на него молиться или Анну, обворожительную, непонятную, таинственную, точно птица Алконост… Приятели и знакомые умрут от зависти, когда увидят его жену!

По счастью, купец куда больше радел о судьбе старшей дочери — можно сказать, что сам

***

Однако же, перед летним переездом семьи в Стрельну, невеста вдруг захворала… Владимиру ничего не говорили прямо, но из недомолвок Елены и перешёптывания прислуги, которые он пару раз услышал случайно, выходило, что Анет преследуют некие кошмары, галлюцинации. Видеться с нею Владимиру не дозволялось. Да и он не горел желанием лицезреть всегда оживлённую, весёлую Анну, блестящую собеседницу, в таком плачевном состоянии.

Всё это было ужасно досадно. Граф Левашёв изо всех сил демонстрировал беспокойство и скорбь, но на самом же деле испытывал раздражение. Ну как же так, свадьба назначена, а выгодная невеста вдруг решила тронуться рассудком?!

И ещё он заметил странную вещь — когда он находился рядом с Анной, он точно утрачивал свою всегдашнюю рассудительность, наблюдательность и тот лёгкий цинизм, которым всегда гордился тайком! Её красота и обаяние действовали не хуже крепкого вина — так, что голова начинала кружиться. В такие моменты Владимир почти забывал, что ему прежде всего нужны деньги, что женитьба на барышне Калитиной есть выгодный прожект, который во что бы то ни стало должен завершиться успешно! Он смотрел на неё и не мог думать ни о ком другом. Он был бы готов предложить ей руку и сердце, даже окажись она безродной нищенкой!

Граф Левашёв решил было, что банально влюбился, будто желторотый мальчишка, но и это оказалось не так. Стоило ему перестать её видеть, как способность рассуждать и трезво оценивать ситуацию сразу возвращалась к нему. Он, разумеется, отдавал должное достоинствам Анны, однако быстро вспоминал, что собирался жениться, в сущности, на деньгах. И никакой туманящей разум влюблённости у себя не наблюдал — разве что холодноватое любопытство.

***

Это казалось ему странным. От отца, склонного к мистицизму и вере в различные потусторонние явления, Владимир часто слышал о ворожбе, любовных зельях и приворотах. Сам он ни капли не верил в такие вещи, и полагал, что любовь и влечение между мужчиной и женщиной — суть химия, образовывающаяся в крови от близости двух молодых, здоровых, красивых существ. Если же одно из этих существо не красиво или не соблазнительно, то и любви никакой быть не может.

Поэтому и своё чувство к Анне он, без стеснения, характеризовал подобным же образом. Но от всех этих рассуждений не оставалось и следа, стоило ему лишь мельком её увидеть.

«Если бы я только верил во всю эту чепуху, точно решил бы, что приворот какой-то действует», — подумал Владимир, прежде чем позвонить в квартиру Калитиных.

Затем он придал лицу подобающее взволнованно-нежное выражение — ведь он влюблённый жених, переживающий за больную невесту — и позвонил в колокольчик.

***

Дверь отворилась, и Владимир увидел любопытное курносенькое личико горничной Любы. Узнав его, девушка вспыхнула от удовольствия и жеманно присела.

— С добрым утром, голубушка, — мягко проговорил Владимир. — Я приехал узнать о здоровье Анны Алексеевны. Лучше ли ей?

— Пожалуйте в гостиную, господин граф, — пропела Люба. — Доктор с утра были, сказали — барышне лучше, скоро и совсем здоровы будут. Пойду, позову младшую барышню, Елену Алексеевну.

Девица бросила на него кокетливый взгляд через плечо и упорхнула.

Владимир продолжал стоять посреди гостиной, как бы не смея шелохнуться. Он не поклялся бы, что за ним не наблюдают из-за портьеры — в гостиную выходили несколько дверей: из кабинета хозяина, из столовой и салона, где стоял рояль. Квартира на набережной Мойки, что уже много лет занимал Калитин с семейством, была куда более обширна и роскошно обставлена, нежели его собственное жилище… Он не показывал виду, что стыдится своего бедственного положения; напротив, в разговорах с невестой подчёркивал: разорение семьи — его беда, но отнюдь не вина, и он изо всех сил постарается вернуть фамилии Левашёвых былые славу и блеск. Анна слушала, кивала и всячески выражала подобающее сочувствие. Что она думала на самом деле, для Владимира оставалось тайной.

«Ну ничего, — с внезапной злостью подумал Владимир, — не думайте, Анна Алексеевна, что я отступлюсь. Прячьтесь, не прячьтесь — от меня так просто не избавитесь».

— Владимир Андреевич… — произнёс дрожащий голосок у него за спиной.

Он обернулся и увидел Елену в утреннем туалете, с кружевной косынкой на плечах. Светло-русые волосы были уложены в высокую, строгую причёску, серые глаза смотрели на него печально и восхищённо… Как же не похожи они с Анной! Та вся стремительность, порыв, непокорность — словно тонконогая огненноглазая кобылица с кудрявой чёрной гривой! Владимир знал толк в лошадях, и частенько проводил — не вслух разумеется — такие сравнения. Елена же напоминала послушную извозчичью лошадку. Вся в мать, Катерину Фёдоровну.

Портрет второй супруги Алексея Петровича Калитина находился здесь же, в гостиной. Точно по чьей-то злой иронии он висел аккурат напротив портрета татарской княжны. Эти два изображения, расположенные визави, в самом невыгодном свете представляли вторую супругу хозяина — блеклые глаза, бесцветные ресницы и брови, бледные, тонкие губы, плоская грудь…

«И как только папашу Калитина угораздило жениться на этой серой моли после красавицы-княжны?» Впрочем, этой мыслью задавался не он один. Калитин был захудалого рода, но имущество и капиталы делали его женихом более чем завидным.

Всё это моментально промелькнуло в голове Владимира, однако он не позволил себе ни на секунду выйти из роли. Встретившись глазами с Еленой, граф Левашёв умоляюще протянул к ней руки.

— Что Анна Алексеевна?!

Губы несчастной Елены горько дрогнули.

— Спасибо, Анет гораздо лучше. Доктор навещал её нынче утром…

— Ах, простите, милая Елена Алексеевна, — будто опомнившись, заговорил Владимир и поднёс её вялую, холодную руку к губам. — Болезнь вашей сестры заставила меня забыть о хороших манерах. Но когда же я смогу её увидеть?

Казалось, Елена сейчас расплачется.

— Нам сказали, Анюта уже сегодня сможет выйти к обеду, и если вы останетесь… Она будет вам страшно рада.

Левашёв глубоко вздохнул, сожалея, что силой своих артистических способностей не может вызвать у себе на лице смертельную бледность, а затем — медленно возвращающийся румянец. Хотя, что уж там, для Елены сойдёт и так. Она ведь, как и все, уверена, что граф страстно влюблён в её сестру.

Владимир осведомился у Елены о здоровье её батюшки и матушки и спросил, может ли он засвидетельствовать им своё почтение. Оказалось, узнав, что Анне стало лучше, Калитин уехал по делам, которые несколько забросил в последнее время, а Катерина Фёдоровна отправилась к какой-то своей приятельнице.

Однако, уезжать, не встретившись с Анной, после того как он сам же выразил столь нетерпеливое желание её видеть, было бы

— Вы, должно быть, как и все, очарованы красотой маменьки Анны — вот на той картине. Папаша говорил, Анет похожа на мать настолько сильно, что, будь она здесь, они смотрелись бы, как сёстры-близнецы.

— О да, есть такие лица, над которыми не властно время, — галантно подтвердил Владимир. — Я был бы необыкновенно счастлив узнать матушку Анны Алексеевны, и глубоко сочувствую этой утрате… Увы, мы не в силах исправить несправедливость судьбы.

— Кто знает, — продолжала Елена, следуя за ходом своих мыслей, — может быть это вовсе и не так. Вам ведь известно: никто никогда не видел мать Анны мёртвой. Она исчезла бесследно, будто её никогда и не было в этом доме. Однако, её вещи, драгоценности, одежда — всё осталось здесь. А вдруг Анна и правда встретила её — и это был не кошмар и не галлюцинация…

— Что-что? — изумился Владимир. — О чём вы, Елена Алексеевна?

Елена запнулась и подняла на него умоляющие глаза.

— Владимир Андреевич, вы благородный человек и друг нашей семьи. Прошу, забудьте, о чём я сейчас говорила и не передавайте никому мои слова. Это всё болезнь Анет так подействовала… Она захворала столь неожиданно, мы до сих пор не можем прийти в себя.

Что правда, то правда — Елена выглядела такой усталой и измученной, будто не спала много ночей. Сейчас она казалась старше Анет лет на восемь.

Горничная Люба внесла на подносе чай в изящных фарфоровых чашечках, и спросила, не желают ли господа закусить. Однако, Елене было не до еды — она пригласила Владимира выйти, подышать свежим воздухом на балконе.

Они уселись в кресла и принялись наблюдать за происходящим на набережной. С наступлением лета город заметно опустел, толпа рассеялась, улицы были почти пустынны. По тёмной воде реки двигались небольшие паромы и лодки. Было так тихо, что до них доносились резкие, нервные крики чаек.

Владимир заметил, что Елена украдкой то и дело поглядывает на него.

— Нынче такой прекрасный, солнечный день, — тихо проговорила она. — Кажется, что осень не придёт, дожди, туманы и сырость никогда не начнутся. Ах, если бы эти краткие мгновения счастья можно было задержать навечно!

— Ну, Елена Алексеевна, думаю, вам бы наскучило солнце каждый день, — добродушно возразил Владимир. — Когда я был маленький, то моя покойная матушка брала меня с собой в Италию — она ездила туда на лечение. Так вот, так много солнца как там, я не видел нигде, и, надо признаться, оно мне страшно надоело.

Елена засмеялась, первый раз за сегодня.

— А вы бывали в Италии? — спросил у неё Владимир лишь для того, чтобы не иссякал разговор.

— Мы с сестрой очень мало где бывали. Батюшка вечно занят, мамаша не любит путешествий: любые сборы и суета для неё очень тяжелы. Даже переезд на нашу дачу в Стрельну каждый раз укладывает её в постель на три дня. Она, знаете, такая домоседка! — принялась рассказывать Елена.

Дверь, ведущая с балкона в гостиную, была открыта; через неё Владимиру прекрасно было видно портрет Катерины Фёдоровны.

«О Боже, зачем Калитин всё-таки женился на этой бледной немочи?» — подумал граф, едва сдерживая зевок. — «Если бы не женился, авось, у него была бы сейчас только одна дочь, и всё его состояние было бы… моим. А так, что уж тут говорить…»

Владимир скользнул взглядом по лицу Елены, увлечённо рассказывающей какой-то вздор. И тут ему пришла в голову весьма интересная и довольно-таки гнусная — он понимал это — идея.

«Хорошо, положим их две сестры» — рассуждал он. — «Глядя на морщинистое, дряблое, желтоватое лицо Катерины Фёдоровны, её впалую грудь, трудно предположить, что она вдруг подарит мужу нового наследника. Так что всё состояние достанется дочерям, Анне и Елене. Анна станет моей женой, Елена влюблена в меня без памяти. Я не могу жениться на обеих; значит…»

Значит, ему придётся сделать Елену своей! Так, чтобы она принадлежала ему душою и телом — и, главное, не вздумала выйти замуж! И тогда — тогда всё огромное состояние Калитиных перейдёт к нему! Доходные дома, пекарни, торговые ряды в Гостином и на Сытном рынке, поставки хлеба в рестораны, несколько кондитерских лавок в самом центре Петербурга, пристань с небольшим частным пароходом — недавнее приобретение Калитина-старшего! И прекрасная усадьба в Стрельне с парком, прудом, фруктовым садом, конюшнями! Не говоря уже о кругленьких суммах в банке!

На миг у графа Левашёва захватило дух от восторга: ему казалось, всё уже получилось! Он почти женат на Анне, а Елена — вот она, перед ним, забывшись, смотрит на него страстными глазами, полными слёз! Надо только действовать осторожно, не спугнуть, не оскорбить…

***

Елена постучалась к Анне перед самым обедом: папенька велел помочь сестре встать и одеться, а ещё сказать, что Владимир Андреевич останется у них отобедать и ждёт, что Анна захочет с ним увидеться… Сама же Елена была всё ещё в каком-то чаду; щёки её горели, сердце бешено колотилось.

Три четверти часа назад она вдруг вспомнила, что мамаша просила её сходить к галантерейщице, узнать, не появилась ли наконец в продаже туалетная вода с любимыми ею ароматами, и, если появилась — купить для неё пару флаконов. Мама не доверяла эту важную миссию горничной Любе, так как она вечно приносила не то, что нужно.

Владимир галантно предложил отвезти Елену в своём экипаже, а затем — немного прогуляться, пока папенька с маменькой не вернулись. Разумеется, в этом не было ничего странного — ведь они будущие близкие родственники — но, уже усаживаясь в коляску, Елена вдруг поняла, что ни разу не оставалась с ним так близко наедине. Владимир приказал кучеру трогаться, расположился рядом с Еленой. Она начала было что-то говорить; слушая её, Левашёв повернулся — так что она буквально почувствовала его дыхание на своей щеке… О Боже! Хорошо ли это с её стороны, находиться к нему так близко?

Ехать было всего пару улиц, Елене же и вовсе показалось, что прошёл лишь один миг — а экипаж уже затормозил перед дверями лавки. На выбор духов для маменьки ушло некоторое время, но она старалась ещё протянуть эти блаженные минуты: ведь она знала, что Владимир ждёт её снаружи, чтобы отвезти домой!

А когда Елена выходила на улицу, оказалось, что изменчивая петербургская погода приготовила им сюрприз: хлынул тёплый, но сильный летний дождь. Она замялась на

А когда коляска уже подъехала к дому на набережной Мойки, случилась ещё более странная вещь. Владимир уже подал ей руку, чтобы помочь выйти из экипажа, а она примеривалась, куда бы ловчее ступить, чтобы не угодить в лужу, как вдруг — она и понять ничего не успела — он легко, будто пушинку, подхватил её на руки. Елена ахнула и предприняла слабую попытку вырваться; граф перенёс её через лужи и бережно поставил на ступеньки у дверей…

Они поднялись в квартиру, не глядя друг на друга, причём Владимир шёл за ней, печально опустив голову. Когда горничная Люба проводила их в гостиную, забрала у него промокший фрак и ушла — он взглянул на Елену, покорно и беззащитно, будто провинившийся ребёнок. Сердце у неё сжалось: она заметила, что Владимира бьёт озноб, хотя в гостиной вовсе не было холодно.

— Вам нездоровится, господин граф, или вы продрогли? — взволнованно спросила она. — Я сейчас велю принести горячего чаю или кофею…

— Ничего не надо, — шёпотом произнёс граф Левашёв. — Пожалуйста… Простите меня, Елена Алексеевна.

Она открыла было рот, собираясь спросить: за что? — но тут в передней послышался раздражённый голос папеньки, и Елена бросилась туда.

***

Оставшись один, Владимир сделал несколько шагов по тёмно-голубому ковру и остановился перед зеркалом. Отлично, кажется, всё прошло как надо. Он разгладил свои небольшие, аккуратные бакенбарды, очень идущие к его аристократически-удлинённому лицу с орлиным носом и чувственными губами. Граф Левашёв уделял весьма много внимания своей внешности и каждое утро подолгу занимался собственным туалетом: он помнил, что не может позволить себе потерять столь сильное преимущество.

Ещё со времён окончания кадетского корпуса, после которого он не пошёл по военной службе, а был зачислен на гражданскую с чином X класса, Владимир осознал, что покорять женские сердца ему было бы куда проще в гвардейской форме. Увы — всякая дисциплина и муштра была противна его натуре, и служба в армии, при всём почёте, представлялась ему каким-то кошмаром. Поэтому единственное, что ему оставалось — носить гражданское платье с неменьшим шиком, чем военные носили свои мундиры.

Поездка с Еленой явилась весьма кстати: первая «атака» удалась, Елена, похоже, не собиралась стыдить его или отталкивать. Теперь надо быть очень аккуратным, не торопить события, уж конечно, не проявлять повышенного внимания к Елене на глазах Анны и родителей. И главное: ничего не объяснять, не отвечать ни на какие вопросы! Любые слова и оправдания будут звучать нелепо и только ухудшат дело. Его оружие — взгляды, прикосновения, молчание — а когда его игра увенчается успехом, Елена уже будет полностью в его руках.

***

Елена постучалась к сестре ещё раз, и, не дождавшись ответа, отворила дверь. Она всё ещё не пришла в себя после того, что происходило с ней сегодня днём. Будучи во власти своих мыслей, она переступила порог спальни Анет, но никого там не обнаружила. Удивлённая, Елена прошла в будуар.

Оказалось, вопреки наказу доктора Анна самостоятельно покинула постель. В кружевном капоте, с небрежно заколотыми волосами она стояла перед мольбертом, покусывая кончик кисти…

Елена не стала рассматривать рисунок сестры и испуганно бросилась к ней.

— Анет, ты что?! Немедленно ляг! Доктор же не велел тебе вставать самой, а только при мне или маменьке! У тебя может закружиться голова, и ты упадёшь…

Анна не шелохнулась, вглядываясь в свою картину. Затем она повернулась к сестре и улыбнулась какой-то странной, торжествующей улыбкой. Елена заметила стакан с каплями, стоявший рядом на столике.

— И лекарство не выпила! Анет! Маменька будет сердиться…

— Да и Бог с ним, с лекарством: я наконец увидела её! Настоящую… — пробормотала Анна, не поворачиваясь.

— Кого это? — удивилась Елена.

— А вот — взгляни.

Анна отступила, и Елена подошла к мольберту. Сначала ей ничего не удалось понять: казалось, на холсте присутствуют лишь хаотично разбросанные чёрно-серые штрихи. Затем изображения начали обретать чёткие контуры: на переднем плане Елена заметила молодую девушку — или девочку — в разорванной холщовой рубахе. Девочка стояла на коленях, склонив голову — её лицо скрывали чёрные кудри, а на спине зияла кровавая рана. Рядом был мужчина с деревянной чашей в руке. Он будто старался защитить девочку от разъярённой толпы, что потрясала кулаками, камнями, палками, дубинами…

На мгновение всё это показалось столь ужасающе ярким и правдоподобным, что Елена невольно вскрикнула. Вот сейчас эти люди забьют, затопчут несчастных — и тут вдруг девочка взмахнула руками — точно крыльями, бросилась на землю… Толпа отшатнулась, и на месте несчастной жертвы в воздух взвилась чёрная птица.

— Ворон! — прошептала Анна.

Елена изумлённо глянула на неё: нет, не может быть, им всё это кажется — но большая чёрная птица пронеслась мимо её лица, едва не оцарапав острыми когтями.

Елена охнула, попятилась, в ужасе прижала руки к щекам. Птица металась по комнате, сбивая большими сильными крыльями безделушки и статуэтки на полках; стакан с лекарством полетел на пол, туда же отправились и травяные отвары, приготовленные для Анет маменькой.

Анна проворно отдёрнула занавеску, и отворила окно. В комнату ворвался свежий, влажный после дождя воздух, и солнечный свет, заставивший обеих сестёр зажмуриться.

— Лети! — воскликнула Анна.

Они стояли перед окном, держась за руки, и следили, как чёрный ворон мало-помалу исчез, точно растворился в золотисто-голубой вышине.

Глава 3

Ей пришлось снова вернуться в лес, за последнее столетье превратившийся из любимого, надёжного убежища в опостылевшую тюрьму. Но здесь она хотя бы чувствовала себя в безопасности. Вот зачем, зачем ей понадобилось снова появляться в том, чуждом и враждебном мире?

Даже чтобы долететь сюда, ей потребовалось дождаться наступления ночи: весь день она пряталась на каком-то заброшенном чердаке. Так ведь и там покою не было от кошек и несносных детей! Правда, лишь только они увидели её горящие яростью глаза, блеск иссиня-чёрных перьев и острейшие когти — сорванцы в испуге отступили, а от кошек и духу не осталось, удрали сразу.

Ей не хотелось оставаться в облике ворона подолгу; постоянное и вынужденное пребывание в лесной чаще и без того отдаляло её от желанного и неблагосклонного мира людей.

А убить человеческую женщину, мать малых ребятишек, она уже больше никогда бы не смогла. Хотя и человеком, как давно мечталось, стать всё равно не вышло. Эх, зря старался тогда и чуть не погиб из-за неё тот охотник!

А вот и он, принесла нелёгкая. Или поджидал? Быстро же пришлось ему мчаться из густых, непролазных чащоб сюда, в такое близкое к городу место.

Она развернулась на кончике крыла, почти задев крупного волка с поджарым мускулистым телом, тёмно-серой шерстью и странными небесно-голубыми глазами. Волк спокойно — он почти всегда был невозмутим — присел на посыпанную иглами и прошлогодними пожухлыми листьями землю.

Вот чёрный ворон, тот, напротив, долго не мог угомониться, покружил ещё над соснами, высматривая что-то, одному ему ведомое, несколько раз слетал вниз, затем снова взмывал… И наконец, сложив крылья, вихрем пронёсся мимо невозмутимого волка, ударился о землю…

***

Она поднялась, нервно стряхивая с иссиня-чёрных волос прилипшие иголки. Несколько раз она едва не расцарапала себе лицо длинными кривыми птичьими когтями; спохватившись, тряхнула кистями рук. Когти исчезли, точно растворились в воздухе — на их месте остались тонкие женские пальчики, обманчиво казавшиеся беззащитными.

— Ты становишься рассеянной, Злата, — чуть насмешливо произнёс волк.

Она не обернулась, лишь дёрнула плечом. Из одежды на ней была лишь длинная холщовая рубаха с полинявшей вышивкой по подолу, рукавам и вороту. Одеяние едва не соскользнуло с плеч, и, почувствовав это, женщина испуганно поправила истончившуюся ткань.

— Не пугайся, некого тут бояться. Да и облик твой ведь уже давно от человеческого не отличается, — спокойно сказал волк.

Она вздохнула и наконец повернулась к нему.

— Знаю! Только до сих пор во сне их вижу, тех, что гнали меня от деревни, да мавкою кликали. И наяву иногда…

— Тебе ведь только двенадцать или тринадцать лет тогда минуло, — тихо ответил собеседник. — И ты можешь помнить?

— Может и двенадцать… Но я всё помню, всё! Я ведь до сих пор так и осталась для них чужой. А здесь я не могу, Всеслав. Тебе хорошо, ты можешь. А я нет.

— Просто с тобою судьба злее обошлась, а мне, наверное, повезло.

Он встал, вскинулся на задние лапы — Злата много раз видела, как волк обращается человеком и наоборот, но зрелище было настолько диковинным, что тот, кто видел первый раз, верно, застыл бы в изумлении.

Волк откинул голову назад, шерсть начала исчезать с его морды, зубы — уменьшаться, уши и лапы становились короче, а хвост съёживался, будто горящая бумага, пока не пропал совсем. Мало-помалу перед ней очутился высокий, ещё молодой человек с длинными тёмными волосами, чернобровый, с худым узким лицом, одетый в простую крестьянскую поддёвку. Совершенный обыватель, житель окрестных сёл. Только ярко-голубые глаза остались теми же — такие не спрячешь, не поменяешь даже за несколько веков…

— Ну здравствуй, Злата! — он шагнул вперёд, обнял женщину и прижал к себе.

— Здравствуй, Всеслав.

Она закрыла глаза, положила руки ему на плечи, прислонилась лбом к широкой, сильной груди. Пожалуй, только так ей было спокойно, только так она могла глубоко и ровно дышать, не думая ни о чём. Но она знала — это ненадолго. Увы.

Всеслав слегка отстранил Злату от себя, внимательно вглядываясь ей в глаза.

— Ну что: ты видела свою дочь? Признала она тебя?

Ах, напрасно он заговорил об этом прямо сейчас. Ей так хотелось продлить подольше блаженное ощущение покоя, не возвращаться к своей вечной боли, мучительной и радостной одновременно… Ей хотелось подождать, пока она останется одна. Обдумать всё как следует и решить, как быть дальше, причём решить самой, ни с кем не советуясь.

Но, наверное, сегодня у него мало времени — а не спросить он не мог.

— Видела. Она теперь признала меня совсем. Она… Она — это что-то невероятное, Всеслав! Сегодня она нарисовала меня на холсте, а потом воплотила, по-настоящему! Ведь иначе-то пока невозможно! Но как она смогла?! И, наверное, в следующий раз…

— Подожди. Не торопись с этим. Злата, ты же знаешь, твоё появление рядом с ней может быть опасным в первую очередь для тебя — а может быть и для неё. И мы ведь пока не уверены, какой она получилась.

Злата высвободилась из его объятий.

— Я и так сделала всё, чтобы оградить её от того, что произошло со мною. Сёстры говорили, мы были из проклятого рода: все девочки нашего клана, кроме одной, умирали некрещёными, а потом — приходила Она и забирала…

Всеслав мягко прижал ладонь к её губам.

— Тише! Я слышал эту историю много раз, Злата, но… Ты ведь давно уже не одна из них!

— Но кто бы мог поклясться, что с моей дочерью не случилось бы тоже самое? Всеслав! Ты думаешь, мне было легко двадцать лет назад бросить новорождённое дитя, когда оно оказалось девочкой? Если бы проклятье воплотилось в ней, я не смогла бы ничего сделать, не смогла бы даже умереть за неё! Я — нечисть, мавка, проклятая собственной праматерью!

— Злата, дорогая моя! — взволнованно сказал Всеслав и снова прижал её к себе. — Ты давно уже не живёшь мавкою, ты не причиняешь никому ничего худого! Ты ушла тогда от сестёр; а если и был грех…

— Грех был, — шёпотом сказала женщина. — Я не забыла о нём, и не забуду.

— Отмолить можно…

— Знаю. Но с дочерью я рядом во плоти появляться боюсь. Вдруг она тоже…

Всеслав промолчал. Они не знали хорошо, какая, собственно, опасность может грозить дочери Златы, если рядом с той появится родная мать — но Злата непоколебимо верила, что делать этого нельзя. Переубедить её было пока невозможно.

— Ты там, дома, только с дочерью повидалась? — хмуро спросил он.

— Нет, но что теперь делать… Всеслав, да ты уж не ревновать ли к мужу собираешься? Будет, перестань. Столько лет прошло.

— Знаешь ведь, что он тебя до сих пор любит. — Всеслав произнёс это не со злостью, а со спокойной горечью. — Это же одна из твоих чар: кто тебя увидит, больше не забудет, не заменит никем, никогда. Верно, и дочери твой дар передался? Никто перед вашей красотой не устоит.

Злата вздохнула. Она ни о чём не жалела, но знала: Всеславу было до сих пор больно даже вспоминать.

— Ты подумай, будь она твоей, как бы

— Может быть, ей бы и тут было хорошо.

— Мне хорошо не было! — упрямо воскликнула Злата. — Я как в возраст вошла, сделалась готова, тогда и пошла к людям, думала: не найдётся смельчака, кто святой водой окропит, так и пусть прибьют! Если бы не ты тогда — точно бы пропала!

— Смелая ты у меня, гордая… — с горькой нежностью произнёс Всеслав, прикасаясь губами к её чёрным, как вороново крыло, волосам. — Похожа на тебя дочь? Так же красива?

— Очень, очень похожа, будто отражение в зеркале! И она ещё лучше, чем я, только силы своей пока не знает. Послушай, Всеслав, — Злата подняла глаза и ласково коснулась пальцами его щеки. — Обещай мне.

— Всё, что скажешь!

— Так вот: ты хоть и оборотень, и существование твоё уж много веков длится, но ты всё-таки и в людском миру принят, у тебя и поместье, и состояние, и друзья… Никто из ныне живущих о твоей тайной жизни не подозревает — так если со мной случится что-нибудь…

— Злата! — молодой человек протестующе поднял руку.

— Нет, не перечь! Кроме тебя, мне некого просить. Позаботься о моей дочери, присмотри за ней! Ты в открытую сможешь за неё вступиться, если нужно будет.

Всеслав был удивлён.

— Злата, милая, у неё же сестра, отец, мать, то есть мачеха — да и сама девица, чай давно не дитё малое. Разве её там обижают? От кого же её защищать?

Но Злате было тяжело объяснить постоянную тревогу за оставленную много лет назад дочь. Они, по сути, были чужими друг другу; неизвестно, встретятся ли они когда-нибудь спокойно, лицом к лицу, будучи в человеческом воплощении? Правда, у дочери другого и не было, но кто знает?..

Да и в любом случае, хоть даже она захочет, никто её в семью, оставленную много лет назад, не позовёт и не примет. Злата надеялась лишь, что дочь когда-нибудь её простит. Может быть.

И Всеслав пообещал — просто, чтобы успокоить ту, которую любил и принимал безоговорочно уже столь долгое время, со всеми её страхами, сомнениями, изменами, преступлениями невольными — и горячим раскаянием, желанием искупить грехи.

***

А немного позже Всеслав на руках внёс уснувшую в его объятиях Злату в их тайное укрытие — домик, собственноручно выстроенный им здесь, неподалёку от речки Лустовки. Здесь для них было безопасно. Места болотистые, вокруг — топь: человеку не подойти, а зверей они не боялись.

***

Анна с малых лет жила в постоянном страхе, о котором никто на свете не догадывался: она инстинктивно старалась скрывать свои чувства. На первый взгляд, ей выпала завидная судьба: богатая невеста, любимое, избалованное дитя, красавица — покорительница сердец, королева балов… У неё не было врагов, она всегда как-то ухитрялась привлекать к себе всех вокруг. К ней тянулись и дети, и старики, и пожилые матроны; даже молодые девицы-соперницы любили её и прощали красоту и успех.

Ну а кавалеры просто теряли от неё голову. Анна получала предложения руки и сердца с завидной регулярностью, но, так как она пока что сохраняла полную безмятежность и равнодушие к своим обожателям, отец не настаивал с выбором мужа. Скорее наоборот, папенька пренебрежительно смотрел на большинство молодых людей, волочившихся за его старшей дочерью, и обзывал их повесами, пустыми болтунами и мыльными пузырями.

Анна не хотела слышать о замужестве ещё и потому, что мысль о близости с чужим человеком приводила её в настоящий ужас… Ведь, если она будет жить с супругом, делить с ним постель — он может узнать о её страшной, постыдной тайне.

О происхождении этой тайны сама она ничего не знала. Возможно, что-то могла бы объяснить родная мать, но о ней было известно лишь то, что она пропала меньше, чем через неделю после рождения Анны. За ней никто не приезжал, сама она не приказывала закладывать карету, или позвать извозчика, да что там — доктор строжайше запрещал Алтын Азаматовне покидать постель, так как княжна ещё не оправилась после родов.

Но она исчезла, да ещё не ночью, а рано утром, когда домашние были уже на ногах… Никто — ни нянька новорождённой малютки, ни горничная барыни, что находились поблизости, ничего не слышали и не видели — точно княжна растворилась в воздухе или вылетела в окно.

Разъярённый Алексей Петрович Калитин сгоряча велел выпороть никчёмных девок за нерадивость, да толку-то? Обе дурищи с рыданиями валялись у него в ногах, твердили: «не видели, не знаем, хоть казнить велите, барин, а ничего не знаем, куда барыня изволили пойти!»

Алексей Петрович махнул на них рукой. Он надеялся, что у супруги случилось временное помешательство, что-то вроде родильной горячки, и та, не помня себя, ушла со двора, но её, конечно же, найдут. Или сама вернётся: ну не может же она родное дитя крошечное вот так и бросить! Он хорошо помнил, как она обожала младенца, как часами держала его на руках, покрывала крошечное личико дочери горячими поцелуями, смешивая их со слезами, так что даже доктор советовал давать молодой женщине успокоительные настойки! Нет, она обязательно вернётся!

Но Алтын не вернулась. Когда Анна, будучи уже подростком, узнала как следует всю эту историю, сперва она почувствовала ужасную боль и обиду. Она пообещала себе, что даже если мать как-то найдётся — она, Анна, ни за что её не простит. Но потом, сопоставив в уме некоторые свои секреты, о которых знала лишь она сама — Анна одумалась и уже не так строго судила матушку. Ведь та, вероятно, тоже страдала от неких тайн и боялась, что о них узнают окружающие. А значит, могла уйти просто от страха, или же ей кто-то угрожал разоблачением.

Прошло несколько лет, Анна повзрослела и, как и все, уверилась, что Алтын давно нет в живых — ведь не может же быть, что та живёт себе где-то, забыв, что у неё есть оставленная дочь. Между тем, её продолжало терзать опасение, что кто-либо узнает и её собственные секреты.

***

Лет с семи Анна начала замечать в себе некие странности: на одну неделю в году она превращалась в какое-то дикое, невоспитанное, почти неуправляемое существо. Происходило это в мае. Тогда Анна впервые по-настоящему довела няньку и гувернантку до слёз своим невозможным поведением: она хохотала, прыгала, скакала и плясала весь день. Она не желала кушать, спать, заниматься уроками, слушать старших… На замечания и увещевания смеялась и дерзила, кричала:

Нянька отскочила и заплакала от испуга и обиды. Тогда гувернантка-француженка решила, в свою очередь, приструнить воспитанницу: крепко схватила её за плечо, встряхнула и приказала стать в угол. И тут же пожалела о своих словах: карие, бархатные глаза Анны загорелись каким-то бесовским огнём, она впилась взглядом в испуганное лицо мадемуазель. Щёки девочки побелели, как снег, глаза стали пугающе-чёрными, похожими на бездонные провалы, а из-под губ показались… клыки!

Мадемуазель в ужасе отшатнулась, уговаривая себя, что ей, верно, померещилось. Анна же, получив свободу, снова пустилась напевать, скакать, кружиться в буйном танце…

Её оставили в покое. Обе женщины побоялись жаловаться на девочку папеньке, ибо тот, без памяти любивший дочь, скорее всего не захотел бы и слушать подобный вздор. К тому же француженке совсем не улыбалось лишиться хорошего места.

Поэтому, та и другая скрыли происшествие, приписав его внезапной вспышке буйства и неугомонности, что, как известно, бывает у детей этого возраста. Несколько дней Анна пребывала в таком состоянии, но её никто не трогал. Отец был весь в делах, мачеха занималась лишь собственной дочерью и не обращала на падчерицу особого внимания.

А через некоторое время Анна успокоилась; вернулся её прежний милый, лёгкий характер, ласковое внимание к окружающим. Нянька с гувернанткой облегчённо вздохнули.

***

Но через год всё повторилось. Анна сама не понимала, отчего ей хочется буянить, она была не в состоянии слушать учителей и хотя бы притвориться послушной. Ей хотелось танцевать, кружиться, прыгать, хохотать! И ещё она страстно желала оказаться где-нибудь в лесной чаще, на берегу реки — лишь бы подальше от людей. Чтобы никто не мешал ей танцевать и скакать по лугам и кочкам, никто не докучал постылыми нравоучениями…

Она знала уже, что это скоро пройдёт — и ничего не могла с собою поделать. Вечером, оставшись одна, она всё плясала в своей комнате, перед зеркалом. Они с сестрой Еленой никогда не жили вместе: таково было желание мачехи, она хотела, чтобы дочь была рядом с ней, а отец не настаивал и не навязывал девочкам излишней близости.

Кружась в танце и размахивая руками, Анна не заметила, как лёгкая сорочка соскользнула с её плеча… На столе стоял шандал с пятью свечами; в их неверном свете Анна случайно увидела своё отражение в зеркале. Сперва она не могла понять, что не так — однако, приглядевшись, вскрикнула от ужаса… Она подбежала к зеркалу, изогнулась — она всегда была по-змеиному ловкой и гибкой — и внимательно осмотрела себя.

Её спина выглядела страшно… На ней не было кожи, либо же она стала прозрачной, Анна не поняла. Она ясно видела в зеркале существо, похожее на себя, но только это была не она!

Преодолевая брезгливость, она ощупала собственную спину и плечи. Ничего не болело, не жгло, не саднило, как бывает, когда поранишься. Но смотрелось это совершенно ужасно. Тут в коридоре раздались шаги служанки, что несла ей чашку тёплого компоту из сушёных яблок… Анна скорее натянула сорочку и закуталась в большой вязаный платок, замирая от ужаса… Но всё сошло благополучно, никто ничего не заметил.

Анна поняла, что большой удачей явилось мудрое решение няньки и француженки оставлять её в такие дни почаще одну, не пытаться раздеть и уложить. Иначе бы они уже давно обратили внимание на её уродство.

Несколько дней она жила, точно в кошмаре; лишь только оставалась одна в комнате, она запирала дверь и рассматривала себя в зеркале… Ей всё так же хотелось танцевать и хохотать, буянить и сходить с ума, но теперь она всё время помнила о своих страхах.

И в одно тёплое майское утро девочка соскочила с постели, морщась, стянула с плеч сорочку… Голова закружилась от радости, так, что Анна сперва не поверила своим глазам — с ней снова было всё в порядке. Много раз за день она проверяла это, глядя на себя в зеркало; вечером же разделась и тщательно исследовала собственное тело — ничего! Она вновь стала самой собой.

***

Вот только подобное с тех пор повторялось каждый год — в эту проклятую майскую неделю. Анна привыкла и уже не сходила всякий раз с ума от ужаса. Никто так и не узнал, она научилась скрывать своё состояние, держать себя пристойно, она давно уже не бесилась, не бегала и не танцевала… И изменения, происходившие с её телом, она также до поры до времени успешно прятала от всех.

***

Ещё одну свою особенность Анна не то, чтобы нарочно скрывала — та была не так ужасна, как первая, скорее наоборот, являлась неким чудом — но привычка быть осторожной, не показывать свою несхожесть с людьми накрепко въелась в Анюту с раннего детства.

Читать и писать она начала с четырёх лет, что было достаточно рано и восхищало батюшку и гувернантку. Танцевать молодую барышню также приучили с самого нежного возраста. А вот что касалось живописи, то первый, по-настоящему самостоятельный рисунок у Анюты получился лишь на седьмом году жизни. До этого она только присматривалась к всевозможным картинам и портретам в гостиной. А когда мадемуазель предлагала ей изобразить на бумаге, например, берёзку, солнышко или цветок — Анна отрицательно качала головой. Гувернантка не настаивала: она уже достаточно изучила характер воспитанницы, и знала, что Анет из тех спокойных, покладистых натур, которые редко спорят и обычно рады угодить окружающим. Но уж если им что-то точно придётся не по душе — будут стоять на своём до последнего. Да ещё и барин строго-настрого запрещал неволить дочь в чём бы то ни было.

Каково же было изумление мадемуазель, когда уже шестилетняя Анюта вдруг выразила желание учиться рисовать, да не просто учиться — она с головой ушла в это занятие! Казалось, девочка желала изобразить весь видимый мир — теми способами, что были ей подвластны. Она рисовала акварелью, углём, тушью, карандашами; выпросила себе мольберт и масляные краски. Да ещё, не удовольствовавшись этим, Анюта расписывала стены своей комнаты, разукрашивала оконные стёкла, скатерти, скамьи…

Папенька, как и всегда, был в восторге от увлечённости и таланта дочери. Для неё пригласили учителя живописи — хотя тот был нужен Анне скорее лишь для того, чтобы дать ей теоретические знания; в практических же советах девочка почти не нуждалась. Она с быстротой молнии постигала всё сама.

Анна же познала для себя величайшую радость; для

***

Как-то раз Анюта, сидя на балконе, изобразила на рисунке весьма упитанного сизого голубя, виденного ею незадолго до этого на прогулке. Она с удовлетворением оглядела свою работу, и тут ей пришла в голову озорная мысль пририсовать здесь же кошку.

Кошка получилась быстрая, тощая, с алчным блеском в глазах и острыми когтями… Она прищурилась на свою добычу, подобралась, и… Лёгкое тело пружиной взвилось вверх! Анюта ойкнула: в хищных когтях осталось несколько пёрышек, а голубь, вспорхнув с картины, закружился над двориком. Кошка раздражённо заворчала, перебралась по перилам на соседний балкон, а оттуда влезла на крышу…

Ошарашенная Анюта рассматривала опустевший рисунок: на листе осталась лишь скамейка, на спинке которой должен был оставаться голубь, да несколько луж, в которые заглядывало солнце. А ожившие кошка и голубь предавались обычным, свойственным им занятиям: голубь перепархивал с балкона на балкон, поклёвывал крошки и зорко следил за своим врагом; кошка же шныряла по крышам и чердакам в поисках новой добычи.

Анна проводила глазами свои «произведения» и вернулась в комнату. Ей не терпелось убедиться, действительно ли всё было так, как она себе представляла?

Она нарисовала несколько маленьких мышат; те, немного побегав по детской, спрятались среди досок пола. Роскошная чайная роза, написанная маслом, превратилась в настоящую, когда Анна потянулась, чтобы вдохнуть аромат: роза буквально выросла из листа бумаги в натуральном размере!

Анюта поэкспериментировала ещё немного, и выяснила: оживает на её рисунках лишь то, что относится к естественной природе. Это были животные, растения, вода, даже насекомые — чтобы довершить опыт, девочка нарисовала злющую осу и натерпелась настоящего страху, когда та, с грозным жужжанием запуталась в её волосах.

Как ни забавно, оживить, сделать реальным какой-либо искусственный предмет у Анюты не получилось. Она изобразила на бумаге красивое платье, диадему с сапфиром, наподобие той, что надевала мачеха по торжественным случаям, туфельки со сверкающими пряжками — но всё это так и осталось рисунками, хотя и весьма красивыми. И тогда Анюта сделала вывод, что её волшебные способности относятся исключительно ко всему живому. Что же, ну и пусть! Зато она, к примеру, даже летом может получить настоящий снег. Или завести дома льва! Но, стоило ей только представить, что нарисованный лев оживёт, и, вероятно, захочет съесть свою же создательницу, как Анюта от рискованного намерения пока что отказалась.

Ей не удалось проверить, хватит ли её способностей чтобы оживлять нарисованных людей: Анна ни разу не написала ни одного портрета. Изображать людей для неё было не интересно и отчего-то неприятно. Даже на бесчисленных деревенских пейзажах и городских видах помещать человека она бы не стала. Присутствие людей Анна только намечала с помощью разной утвари, домашних животных или хотя бы теней, силуэтов, отражений в воде…

За всё время гувернантка прочла ей достаточно много сказок, населённых волшебниками, феями и колдунами, добрыми и злыми. Они владели разными чарами — и всегда кто-то что-то от них хотел, и старался получить желаемое не всегда честным путём. Если окажется, что и она, Анюта — фея, к ней тоже будут приходить и надоедать всякими просьбами, которые она не сможет выполнить? Вот скука-то!

Так что стоит ли с кем-то делиться своим странным талантом, и что из этого получится — Анна пока не представляла. Поэтому решила на всякий случай молчать.

***

Она не знала, как связаны между собой две её удивительных особенности, и понятия не имела, откуда это у неё. Анюта взрослела: оживающие рисунки уже не казались ей такими чудесными и забавными, как в детстве, она к ним привыкла. К страшной же неделе в мае, когда она переставала быть собой и превращалась словно в какую-то нечисть, привыкнуть оказалось тяжело. Ей приходилось выдумывать себе нездоровье, дабы не показываться на балах, вечерах и театрах, где надо было носить открытое платье. Чаще всего Анна притворялась, что страдает обычным женским недомоганием: так было удобнее всего избежать визитов и осмотров семейного доктора.

Она научилась скрываться и прятаться, но каждый год надеялась, что этот кошмар, наконец, закончится… И он действительно закончился — однако получилось это совсем не так, как она могла предположить.

***

Нынешний май выдался в Петербурге печальным, дождливым и холодным. Анна предпочитала почаще оставаться в своей комнате; показываться друзьям и знакомым, улыбаться и любезничать с кем бы то ни было ей совершенно не хотелось. Она обречённо ждала своего ежегодного «недуга», что всякий раз отравлял её ожидания весны и тепла. Анна терпеть не могла месяц май и предпочла бы, чтобы он вообще исчез из календаря.

Последнее время к ним зачастил важный гость, граф Левашёв, весьма уважаемый папенькой и Катериной Фёдоровной. Родители просто таяли от его титула, великосветских манер, уважения и восхищения семейством Калитиных.

Анет, в общем, догадывалась, с какой целью красавец-граф ездит к ним и ищет их общества. Левашёв был ей, пожалуй, даже и приятен — во всяком случае, он не раздражал, не навязывался, всегда умел рассмешить и позабавить, ухаживал мягко, тактично. В том, что он не сводил с Анны глаз, для неё ничего удивительного не было: она давным-давно привыкла к восторженным мужским взорам.

Впрочем, в душе Анет сохраняла к нему полное равнодушие, и это также не было для неё чем-то новым. За свои двадцать лет она ни разу не встретила мужчины, который заставил бы её сердце биться быстрее — Анна смирилась с такой своей особенностью. Возможно, она и вообще никогда не сумеет влюбиться, так и что с того? Прочтя много книг о любви и страданиях, что испытывает влюблённое существо, она сделала вывод, что не такое уж это и счастье; и, если ты не влюблена, живёшь себе спокойно, дышишь ровно, не зависишь от капризов своенравного Амура, то не лучше ли стараться, чтобы так всё и оставалось?

Владимир почти не отходил от Анны всю зиму и весну, что приводило в отчаяние младшую сестру, Елену. Та, глупышка, влюбилась в него буквально с первого взгляда! Анне было и смешно, и жаль сестру, и одновременно её раздражали все эти глупости. Не знает Елена, каково жить в постоянном страхе, прятаться от домочадцев, постоянно следить за собой… Никакая несчастная любовь с таким не сравнится!

А весной Владимир Левашёв решительно попросил у

***

Умирая от тревоги, Анет дожидалась отца, который, как это часто бывало, задерживался в присутственных местах. Последние несколько дней она ощущала, что вот-вот с ней начнёт происходить то самое… Она куталась в шаль, хотя дома было тепло, нарочно покашливала — а вот озноб, что сотрясал её тело, был самым настоящим.

Анна сидела у себя, когда заметила у своего окна крупного, чёрного ворона — птица несколько раз подлетала близко, на мгновение замирала, словно разглядывала, что происходило в комнате. Анет засмотрелась на неё и даже перестала всё время прислушиваться к себе, пытаясь не пропустить свою ежегодную пытку. Казалось, ворон внимательно наблюдает за ней своими блестящими, чёрными глазами.

Заинтригованная, Анна открыла окно. Птица не сразу, но влетела в комнату, приблизилась, вглядываясь в лицо Анны живым, умным — почти человеческим — взглядом. Анет протянула руку, коснулась чёрных перьев; птица на миг отпрянула было, но тут же вернулась и вспорхнула девушке на плечо. Анне даже показалось, будто ворон погладил её по голове своим сильным крылом.

Ворон смотрел на неё столь пристально, что Анет засомневалась, не была ли это какая-то дрессированная птица: может быть, она потерялась, улетела из цирка или зоосада?

— Ты, верно, кушать хочешь? — спросила Анна, поглаживая глянцевые чёрные перья. — Я принесу хлеба и молока…

Она ссадила ворона с плеча и, не закрыв окна, вышла из комнаты и направилась на кухню. Чтобы раздобыть чашку молока и ломоть хлеба, ей не пришлось потратить много времени — к счастью, был уже поздний вечер, и кухарка давно закончила работу.

Анет вернулась к себе и с досадой всплеснула руками: комната была пуста. Не стоило оставлять окно отворённым…

— Вот глупый, кто же тебя теперь накормит? — пробормотала она. — Пропадёшь ведь, коли потерялся…

И тут, к её радости, послышался шум крыльев и из-за шифоньера показался чёрный силуэт — оказывается, ворон прятался!

— Ну прости, ах ты умник какой оказался! — приговаривала Анет, потчуя птицу хлебом, смоченным в молоке. — Ведь и правда, увидел бы кто, выгнали бы, ещё и крик подняли!

Ворон пробыл с ней ещё некоторое время, а когда взошла луна, и Анна, облокотившись на подоконник, наслаждалась ясной майской ночью — птица осторожно вспорхнула ей на руку. Посмотрела внимательным, долгим взглядом, коснулась щеки крылом — и растворилась в ночном мраке, быстро и бесшумно, точно призрак.

Анна удивлённо проводила ворона глазами, и вдруг разом почувствовала сладкую, тяжёлую усталость, даже голова закружилась: сил хватило лишь на то, чтобы раздеться и лечь в постель. Она уже готовилась погрузиться в блаженный сон, когда до неё донеслись бурные истерические рыдания Елены, испуганный голос мачехи… Что там ещё случилось? Она потянулась было за пеньюаром: надо бы пойти, узнать, что такое с сестрой — но рука безвольно упала. Глубокий сон накрыл её, словно тёплое одеяло на гагачьем пуху.

***

Наутро Анна проснулась свежей, отдохнувшей и полной сил. Ничего похожего на ежегодные майские страдания она не испытывала. Вчера с ней точно произошло что-то хорошее — что же? Она не могла припомнить, однако, подойдя к зеркалу, внимательно осмотрела себя и ожидаемых ужасных изменений не увидела.

Ей захотелось петь и смеяться, но это не был тот приступ буйства, повторения которого она боялась, это оказалась нормальная, естественная радость! Неужели Бог наконец-то смилостивился над ней и больше подобного не повториться?

В дверь постучали; вошла горничная Люба с подносом.

— Барышня, тут барыня вам прислали укрепляющую микстуру, а то вы всё кашляли вчера. Вот они и беспокоились, аж с ночи вам лекарства готовили…

Анет, не вслушиваясь, машинально выпила снадобье, имевшее приятный травяной вкус с какой-то горчинкой. Напевая, она оделась; наверное, сегодня папенька уже решительно заговорит с нею о женитьбе. Анна пока не решила, какой именно ответ даст отцу, но нынешним утром она находилась в таком блаженстве, что хотела обнять весь мир. Если граф Левашёв и правда любит её, пожалуй, она готова будет составить его счастье, помочь ему вернуть промотанное родителем состояние, блеск и славу старинной фамилии. Он хороший, благородный человек и цели его, несомненно, благородны!

***

И вот, перед самым отъездом на дачу в Стрельну, Анна, последнее время бывшая совершенно счастливой, вдруг захворала и лишилась чувств. Ей с самого утра нездоровилось, однако это было уже не то, чего она боялась. Наступил июнь, один из самых любимых ею месяцев — ведь теперь целый год можно было жить и не беспокоиться отом… Перед тем, как потерять сознание, Анет запомнила лишь, что прошла из столовой в гостиную, остановилась перед портретом пропавшей матери: ей вдруг показалось, что изображение ожило, и в прекрасных глазах княжны заблестели слёзы… Анна испуганно вскрикнула, ноги её подкосились; подбежавшая Елена едва успела подхватить сестру и не дать ей удариться об пол…

Глава 4

Елена зашла к отцу в кабинет, дабы пригласить того к обеду. Папенька, казалось, был чем-то сильно рассержен, однако не забыл небрежно поздороваться с младшей дочерью и осведомиться о здоровье Анет.

— Я ещё не успел зайти к ней сегодня, — добавил отец. — Да и боязно что-то…

— Отчего же боязно, папаша? — внутренне замирая, спросила Елена.

В её памяти ещё было свежо происшествие в спальне Анны — а о том, что происходило не далее, как сегодня утром между нею и Владимиром, Елена боялась даже вспоминать. Её тело всё ещё хранило прикосновение его сильных горячих рук, когда он подхватил её и прижал к себе. Думая об этом, она закрывала глаза от смущения и низко опускала голову. Зачем он это сделал?! Как он мог, когда их с Анет свадьба уже назначена?

Елена старалась уверить себя, что со стороны Владимира это был знак внимания, услуга из вежливости будущей родственнице. Верно, он всего лишь хотел, чтобы она не промочила ног, переходя лужи во дворе! И всё-таки… Его прерывистое дыхание, загадочно-печальный взгляд, устремлённый на неё, «простите», произнесённое шёпотом! Больше он ничего не сказал ей

Но, увы, Анет было вовсе не до неё, Елены. И не до Владимира. Став свидетельницей необъяснимого чуда с вороном, улетевшим с картины, Элен даже забыла на миг обо всём другом. А на вопрос «что же это такое было?», Анет посмотрела на неё блестящими глазами, и ответила: «Я бы непременно рассказала тебе всё, если бы знала. Но я не знаю, моя милая, я сама ничего не понимаю».

Элен испуганно вздрогнула, осознав, что папенька что-то говорит, а она, занятая своими мыслями, не слушает.

— …Вот я и думаю, а вдруг не просто так она о матушке родной вспоминает, да видения ей являются? Ведь княжна-то моя, Алтын, как раз в эти майские дни и пропала тогда. Сколько лет прошло, а я по сей день чуть не каждое мгновение помню.

Отец тяжело опустился в кресло, сильно потёр ладонями лоб.

— А что же, вы, папаша, тоже думаете, что маменька Анет вовсе не погибла тогда? — осмелилась спросить Елена, проглотив мгновенное, острое чувство горечи от слов отца «княжна моя».

— Откуда же мне знать… Тоже?! Получается, ещё кто-то так думает?

Алексей Петрович мгновенно вскочил с кресел, схватил Елену за плечи, встряхнул.

— Ты это о чём? Или Анет говорила что? — требовательно спросил он. — Ей опять мерещилось? Что она тебе рассказала?!

Елена печально вздохнула. Всегда, всегда у папаши на уме лишь Анет да её пропавшая маменька, Алтын Азаматовна!

— Н-нет… — нерешительно ответила она. — Уже почти ничего. Последние дни ей больше и не мерещится. Мамаша сестрице всё какое-то снадобье даёт, ей и полегчало.

Алексей Петрович глубоко вздохнул, уселся, откинулся в кресле. Тучи за окном давно рассеялись, вместо них по небу быстро летели лёгкие облачка; погода для петербургского июня была великолепна.

— Коли Анет правда лучше, скажешь матери, пусть теперь же начинает готовиться к переезду в Стрельну. Аннушке свежий воздух, покой нужен; там и совсем поправится. Да чтоб долго не мешкали: через три дня увезёте её на дачу, хоть с ног сбейтесь! Владимиру Андреевичу поклон передайте: будет посещать вас, а свадьбу тогда попозже, в сентябре сыграем.

Елена молча кивнула, едва сдерживая очередной вздох. Вроде бы отец не сказал ничего для неё нового, и всё же…

— Да ведь Владимир Андреевич нынче здесь, папаша. Он Анюту приехал навестить, остался пообедать с нами.

— Здесь? Ну-ну, ладно, пусть навещает, — проворчал отец. — Я к обеду не выйду, а ты вот что: извинись за меня перед графом и пришли-ка Анет ко мне пока, видеть её хочу.

— Да, папаша. Может быть, приказать Любе принести для вас прибор сюда?

— Не нужно, не голоден. — Отец снова потёр лоб и лицо. — Что-то тяжко мне, душно, сердце заходится. — Он перевёл глаза на лицо младшей дочери, которая начала было что-то спрашивать, отмахнулся: — А ты ступай-ступай, нечего тут квохтать. Матери скажешь про отъезд, меня пусть не беспокоит. Анюту сюда пришли, не забудь.

***

Елена передала матери отцовский наказ и зашла на минуту к себе. В последнее время их упорядоченная жизнь, казалось, летела куда-то кувырком. Знакомство с Владимиром, помолвка Анны, её болезнь… И сегодняшний день, что состоял целиком из непонятных, да что там — неправдоподобных вещей! Елена глянула на себя в зеркало, пригладила волосы, подумала — не переодеться ли, не выбрать ли платье поярче? Если кликнуть Любу прямо сейчас, они могут успеть. Но тут же ей представилось, что она потеряет драгоценное время, тогда как можно вместо этого пройти в гостиную, и снова — пусть даже в присутствии матери и сестры — увидеть Владимира!

Она ещё раз поглядела на себя в зеркало и немного удивилась. Откуда-то на щеках появился румянец, глаза взволнованно блестели — Елена даже показалась себе не такой некрасивой, как всегда.

Она выпрямила спину, подражая Анне, постаралась так же гордо вскинуть голову. Последние дни Елена ненавидела свою ужасную привычку сутулиться и вечно смотреть под ноги. Почему, ну почему матушка никогда не поправляла её, не растолковывала, что надо быть как Анет: держаться прямо, смотреть на мужчин уверенно и немного свысока, не робеть, не прятаться? Впрочем, улыбаться и звонко смеяться, подобно сестре, Елена стеснялась неспроста — собственные зубы представлялись ей большими и длинными, как у лошади, тогда как зубки Анет, были мелкими и белоснежными, точно жемчуг! Матушка, Катерина Фёдоровна, слыша все эти разговоры, лишь печально вздыхала, прижимала голову дочери к своей груди, шептала: «Что ты, родная, да ты же у меня миленькая, хорошенькая, ты лучше всех». Елена же от этих слов испытывала лишь досаду и горечь. Не научила её мамаша привлекать мужские взоры — так хоть не пыталась бы утешать пустыми словами! Как будто сама она правды не видит!

В гостиной, в ожидании обеда уже восседали Катерина Фёдоровна, Владимир и Анет. Сестра в жёлтом шёлковом платье, с распущенными волосами показалась Елене прелестной, как никогда. Томность движений, бледные щёки и синеватые тени под глазами, казалось, только украшали её. Анна полулежала в кресле, обмахиваясь веером; взгляд миндалевидных глаз был устремлён на портрет княжны Алтын Азаматовны.

Сидящий неподалёку Владимир буквально пожирал Анет взглядом… Впрочем, при виде Елены он тотчас вскочил. Стараясь не смотреть на него, Елена поцеловала Анну в лоб, спросила о самочувствии и передала наказ отца зайти к нему в кабинет.

— Мне показалось, папаша нездоров, — прибавила она. — Он не желает кушать, и приказал, чтобы его не беспокоили.

Мать бросила на Елену вопросительный взгляд.

— Не велел ли что-нибудь подать в кабинет?

— Ничего, маменька. — Елена развела руками. — Только вот сказал, чтобы к отъезду спешно готовились.

Мать кивнула; она выглядела спокойною. Это было странно: все в доме привыкли, что Катерина Фёдоровна всегда сильно волновалась, если заболевал глава семейства. Сейчас же её мысли будто были заняты каким-то более важным предметом.

Анет сложила веер.

— Пойду, навещу папеньку, мы ведь и правда с ним сегодня не видались. Мамаша, зовите всех к столу, не ждите меня.

***

Владимир почтительно продолжал стоять, ожидая, пока та или другая из сестёр Калитиных обратит на него взор. Одинаково опасно было бы и

Анет грациозно встала, но вдруг замешкалась; Владимиру даже показалось, что она пошатнулась. Тут же его невеста оперлась о спинку кресла, не сводя глаз с портрета княжны Алтын… Владимир рванулся было к ней, но Елена его опередила.

— Что такое, Анет, милая, тебе опять нехорошо? Голова закружилась? — она обхватила сестру за плечи.

— О нет, всё в порядке. Что-то странное показалось там… — Анна кивнула на портрет Алтын Азаматовны. — Что она будто бы покачала головой и пыталась что-то сказать…

— Принести твоё лекарство? Анет, тебе надо лечь! Если снова станет хуже…

— Нет-нет, спасибо, я чувствую себя прекрасно! Нужно идти к папеньке.

— Я помогу, провожу, — суетилась Елена, в то время как Катерина Фёдоровна не двигалась с места, пристально наблюдая за падчерицей.

— Позвольте мне, Анна Алексеевна, — вступил Владимир, предлагая невесте руку. Однако та ласково покачала головой и улыбнулась:

— Благодарю, Владимир Андреевич. Прошу вас, уделите пока внимание маменьке и сестрице, а я скоро вернусь.

И Анна упорхнула. Елена ринулась было за ней, но застыла, услышав суровый голос матери:

— Сядь, Элен. Не нужно бегать за сестрой, как собачонка; в конце концов, Анет вовсе не собирается умирать.

Судя по интонациям в голосе Катерины Фёдоровны, можно было поклясться, что сей факт для неё весьма досаден. Странно: раньше она ни разу не проявляла в открытую неприязни к падчерице, скорее наоборот, обращалась к Анне с неизменной лаской. Простушка Елена с недоумением поглядела на мать: что это вдруг на неё нашло? Однако госпожа Калитина тотчас овладела собой и с улыбкой обратилась к гостю:

— Идёмте же обедать, граф! Простите меня: все эти волнения, хлопоты, приготовление к отъезду! Я просто сама не своя! Да ещё и болезнь Анет так выбила нас из колеи…

Владимир подал руку хозяйке дома, не забыв, впрочем, бросить через плечо страстный взгляд на Елену, отчего та вспыхнула, как маков цвет.

***

— Вы меня звали, папенька? — Анна проскользнула в отцовский кабинет и нахмурилась. Елена права, похоже папаша и вправду нездоров. — Не прикажете ли послать за доктором? Элен сказала мне, вы скверно себя чувствуете…

— Не важно. Поди сюда, родная, я хочу наглядеться на тебя.

Анна приблизилась к отцу и опустилась на ковёр перед его креслом; отец нежно погладил её по щеке, прижался губами к тёмным кудрям.

— Какая же ты красавица! Вылитая мать! — пробормотал он. — Не увидит, не порадуется тебе княжна моя… Ох Алтын-Алтын!

Анна осторожно сжала в ладонях руку отца.

— Отчего вы сегодня так печалитесь, папаша?

— Так, накатило что-то: только и вспоминается маменька твоя покойная, вижу её тут всюду, точно живую. Столько лет прошло — нет, не забыть её никогда! А ты не обращай внимание, Аннушка, будь весела: ты ведь у нас невеста!

Отец снова погладил её по лицу, на этот раз рассеянно, явно думая о своём.

— Папаша! Если вы будете тосковать по мне и грустить — так давайте откажем графу, пока не поздно! Я не смогу быть счастливой, зная, что вы…

— Нет! — поспешно перебил Алексей Петрович. — Я вовсе не затем тебя позвал. Напротив, Анет — поклянись, что непременно выйдешь осенью за Владимира Андреевича, даже… Даже если меня уже на свете не будет.

Анна похолодела от испуга.

— Папенька, что с вами, вы больны?! Я сейчас же пошлю за доктором!

— Нет. — Отец положил руку ей на плечо, заставляя усесться обратно. — Ничего не надо, я может и поскриплю ещё. А вот времени, боюсь, мало: не сегодня-завтра вы в Стрельну поедете, мне же надо с делами тут разбираться, к свадьбе твоей всё подготовить, пока ещё силы есть. А там и… Да ты не плачь, милая, я только рад буду — авось, на том свете свижусь с княжной моей.

Анет опустила голову, скрывая слёзы. Отец никогда в жизни не бросал слов на ветер, и если он заговорил так, значит…

— Обещай мне! — Он смотрел ей в глаза требовательно, настойчиво.

— Да, папенька, всё, что угодно.

— Выйдешь замуж за графа Левашёва. С нашими деньгами, его фамилией, старинной да знатной, да его связями — будешь устроена блестяще, при дворе принята, в лучших семействах знатных станешь своей. Вы оба молоды, хороши собой необыкновенно — все будут вами восхищаться: вот, мол, какие граф с графинею великолепные! А детки какие у вас будут: небось, один другого краше! — Отец восторженно и мечтательно улыбнулся, точно ему пообещали показать воочию волшебную сказку. — Так и я уйду спокойным за тебя, за внуков будущих.

Он привстал в кресле, придвинул к себе какие-то бумаги.

— Вот, смотри. Всё, что есть у меня: дома, капиталы, землю — всё тебе оставляю. Ты у меня разумница, вместе с мужем, даст Бог, как надо распорядитесь. Он как узнает, чай, ещё пуще любить тебя станет!

Отец засмеялся было и тут же болезненно поморщился. Он прижал руку к груди, однако овладел собой и улыбнулся…

— Папенька! — вскрикнула Анна. — Как это так: всё мне? А Элен?!

Алексей Петрович с досадой отмахнулся.

— Ну, что Элен… Ты не волнуйся за неё, голодной не будет, перепадёт и ей. Чай, у меня на всех хватит. Оставлю им с Катериной Фёдоровной квартирку, капитал небольшой. Проживут. Мне бы только вот увидеть, как ты, родная, под венец с графом Левашёвым пойдёшь! Ведь никто знатнее его к тебе не сватался! Ты у меня на свадьбе саму императрицу затмишь, уж я позабочусь…

— Папенька, — твёрдо перебила Анна. — Так нельзя. Элен не заслуживает такого пренебрежения. Она ведь ваша дочь, такая же, как и я, она ничего дурного нам не сделала, а вы хотите их с мамашей так обидеть!

— Да ништо им, дурёхам, и тому рады будут! Чай, Катерина-то Фёдоровна не забыла, кто такая и откуда…

— Ну и пусть, — возразила Анна. — А всё-таки она вам законная жена, а Элен — родная дочь. Нельзя, нехорошо. Мне такой несправедливости не надобно.

Отец долго смотрел ей в глаза — пристально, строго — однако Анна, не робея, выдержала его взгляд. Затем она рассмеялась и приласкалась к папаше.

— Ну что же вы такую суровость-то играете, я ведь всё равно знаю: добрее вас и на свете нет! Ни за что вы сестру Елену не обидите, да и меня не захотите огорчить! А я вас прямо прошу, папенька, милый: поделите ваше состояние поровну, как подобает между

Отец подумал ещё немного, побарабанил пальцами по столу. Анна неотступно следила за ним блестящими глазами, пока он наконец не сдался.

— Ладно, твоя взяла! — воскликнул он, улыбаясь. — Вот плутовка! Уговорила, перепишу я завещание на вас обеих поровну — но вот приданое ты у меня царское получишь! — Внезапно он снова сделался серьёзен, заговорил мягко, почти умоляюще: — И ты, Аннушка, взамен поклянись, что выйдешь за Левашёва непременно. Лучше, знатнее нам не найти. И даже если не любишь его теперь — ничего, небось потом привыкнешь, привяжешься! Так и я спокоен да счастлив буду. Поклянись же!

Он резко замолчал, откинулся в кресле. Анна заметила, что на его висках выступили капли пота…

— Хорошо, папенька. Клянусь, что выйду я за Владимира Андреевича, стану графиней, коли вам от этого радостно.

Анна проговорила это, стремясь успокоить отца. Тот был, несмотря на жару, смертельно бледен, часто дышал, хватался за сердце — всё это так тревожило её, что в эту минуту она готова была пообещать всё, что угодно. Она поднялась — надо было всё-таки послать за доктором — но папаша вновь настойчиво попросил её сесть.

— Позже, Анюта. Оставь, это всё скоро пройдёт. Мне вот теперь надо поделиться с тобой, а то потом времени может не найтись: ведь ты так и не знаешь ничего…

— О маменьке? — с трепетом спросила Анна. — Я, папаша, правда ничего не знаю. Слышала только от Катерины Фёдоровны, что она ушла как раз, когда май начался, тёплые дни настали. А вам неужто известно, где она теперь?..

Отец глубоко вздохнул, покачал головой.

— Что ты, родная! Если бы знал, да хоть на край света пешком бы за нею пошёл, на четвереньках бы пополз! Нет. Ты же маменьку свою только на портрете видела, а как мы с ней встретились, я никогда не рассказывал. Слишком молода ты была. А вот теперь знай: никакая она не княжна, а кто, откуда — про это мне до сих пор неизвестно! Только как увидел я её, больше ни о ком, ни о чём другом думать не мог, и сейчас не могу. Да и встреча наша больше не на быль, а на выдумку оказалась похожа.

***

Как-то раз молодой предприимчивый купец Алексей Петрович Калитин возвращался с одной из своих мельниц, недалеко от Осиновой мызы, под Петербургом, которую они с партнёром приобрели совсем недавно. Работа уже оказалась налаженной, в ближайшее время стоило ожидать прибыльной торговли. Настроение у Алексея было преотличным, погода тоже радовала. Путь в Петербург лежал неблизкий, через лес. Алексей и его друг ехали верхом; людей с ними было только двое: стремянный да на всякий случай — отставной солдат из бывших рекрутов, что служил им охраной.

Друг Алексея хорошо знал эти места и утверждал, что опасаться там некого, о разбойниках последние годы слыхом не слыхивали. Им попалось на пути несколько хуторов, деревенька. Путь вышел спокойным, не считая того, что вечер застиг их в дороге, и добраться до какого-либо постоялого двора, по-видимому, не стоило и надеяться.

Они остановились на ночлег на опушке леса, стреножили лошадей, развели костёр. Начало мая выдалось весьма тёплым, так что предстоящая ночёвка в лесу никого не напугала. Алексей Петрович вместе с другом, не торопясь, поужинали прихваченной в дорогу нехитрой снедью, побеседовали, выкурили по трубке. Собираясь на ночлег, Алексей приказал своему солдату стеречь их, а затем разбудить слугу — пускай тот вторую половину ночи охраняет.

В это время года ночи странны — даже ближе к полуночи ему казалось, что стоит светлый вечер. Алексей Петрович временами погружался в дремоту, но крепкого сна не было. Он лежал на разостланной полсти, укрывшись плащом; рядом похрапывал его приятель, неподалёку от них устроился слуга. Алексей лениво прислушивался к шелесту ранней листвы, шороху молодой травки, голосам ночных птиц… Как же он раньше не понимал, что нет ничего лучше, чем провести тёплую майскую ночь в лесу! Он заложил руки за голову и потянулся всем телом, чувствуя себя необыкновенно сильным, здоровым: ему даже показалось, что кровь сделалась горячее и быстрее заструилась по жилам. И вдруг неподалёку послышался женский смех — тихий, но звонкий, точно хрустальный колокольчик.

Алексей поскорее сел и настороженно прислушался. Ничего! «Задремал, должно быть, вот и приснилось», решил он и снова лёг. Покосился на приятеля — тот спал, как убитый, лакей тоже. Солдат, ровно, будто на плацу, вышагивал по полянке. Алексей Петрович поплотнее укутался в плащ, однако сон ушёл окончательно. Молодой человек ворочался с боку на бок, снова и снова прислушивался: не раздастся ли опять тот самый смех?

Но ветер шелестел в ветвях всё громче, да и небо что-то заволокло тучами. «Надо скорее засыпать!» — подумал Алексей. Как назло, солдат всё расхаживал по опушке, его шаги звучали тяжело и глухо, назойливо отдавались в ушах. Алексей приподнялся на локте.

— Осип, сядь, не маячь! — шёпотом окликнул он.

— Слушаюсь, ваше благородие! — гаркнул в ответ Осип. — Есть не маячить! Вот только по нужде дозвольте отлучиться…

Алексей махнул на него рукой, и солдат исчез за деревьями. «Буду считать, сколько раз луна сквозь тучи покажется»; Алексей Петрович успел насчитать раз пятьдесят. Тёмные облака скользили по небу всё быстрее, на поляне стало почти совсем темно…

И тут Алексей понял, что Осип уже долго не возвращается. Неужели заплутал в лесу? Но зачем бы ему отходить далеко от стоянки?

Молодой купец встал, захватил на всякий случай ружьё, оставленное солдатом у дерева, и отправился в ту сторону, куда ушёл Осип. Никаких следов в полумраке отыскать не удалось; кричать же оказалось бесполезно. Осип исчез.

Встревожившись уже по-настоящему, Алексей направился к месту ночлега. Вероятно, поспать этой ночью никому не удастся, но солдата следовало немедленно искать. Если тот и вправду заблудился, верно, далеко пока всё равно не ушёл, а коли встретился вдруг с волком или медведем — наверняка позвал бы на помощь. Да и нож с кистенём у Осипа имелись. Алексей прибавлял и прибавлял шагу: ему становилось всё более не по себе. Майская ночь уже не казалась такой волшебной и прекрасной, и неспроста — когда он достиг стоянки, оказалось, что ни его приятеля, ни слуги там не было.

Впоследствии он вспоминал, что, помимо естественного желания поскорее выяснить, что случилось со спутниками, Алексей Петрович одновременно испытывал какое-то подспудное томление и будоражащее любопытство. Притом, что он оказался в одиночестве в глухом лесу, да ещё ночью, отчего-то ему хотелось броситься в

Алексей блуждал по лесу почти до утра, однако своих спутников так и нашел. Но, как ни странно, ужаса и отчаяния он не ощущал: казалось, всё происходит не по-настоящему, и пропавшие вот-вот вернутся. Пошатываясь от усталости, он направился обратно на поляну и решил ждать рассвета. Когда небо уже начало светлеть, Алексей Петрович вдруг услышал треск сучьев, затем неясный шум и испуганный вскрик…

Он бросился назад, раздвигая руками ветви, что нещадно хлестали его по лицу. Навстречу ему выбежала женщина, которую он не успел толком разглядеть впотьмах. Она казалась смертельно напуганной. Когда Алексей подскочил к ней, незнакомка закричала в ужасе, закрывая руками лицо, попятилась и упала прямо на траву… Он попытался её поднять; женщина же беспомощно отбивалась, загораживалась локтями, и, не слушая его увещеваний, всё старалась скрыться обратно в чащу…

Немало времени прошло, прежде чем Алексей с трудом убедил незнакомку, что не собирается её обижать. Мало-помалу она перестала всхлипывать и отталкивать его. Женщина была босой, одетой в длинную рубаху; Алексей Петрович удивился этому, но, разумеется, ни о чём спрашивать не стал. Он осторожно поднял незнакомку на руки и донёс до стоянки, где оставались лошади и его вещи. Она показалась ему тоненькой, хрупкой, точно фарфоровая статуэтка, и Алексей неволько прижал её к груди.

Только когда они очутились на опушке, он наконец-то смог разглядеть её по-настоящему. Это была совсем юная девушка: высокая, на редкость изящно сложенная, смуглая, с чёрными, миндалевидными глазами и копной блестящих тёмных волос. Алексей в смятении вглядывался в её свежее широкоскулое личико, хранившее ещё следы пережитого ужаса, и гадал про себя: как это прелестное создание оказалось ночью в лесной чаще, в полном одиночестве? И только через несколько мгновений, отвлёкшись от созерцания её лица, он с содроганием заметил брызги крови на её рубахе…

— Вы ранены, сударыня? — ему не удалось справиться с дрожью в голосе. — На вас напал зверь?

Девушка вскинула на него испуганный взор, прижала руки к груди и отрицательно покачала головой. Она выглядела такой нежной и беззащитной, что он едва не задохнулся от переполнявших его чувств.

— Ради Бога, не бойтесь меня! — заговорил Алексей. — Я не сделаю вам ничего дурного! Вы, верно, голодны и продрогли?

Он накинул собственный плащ на её узкие плечики, затем кинулся отыскивать, чем бы можно было подкрепиться… Незнакомка согласилась съесть ломоть хлеба и выпить воды; Алексей же смотрел на неё не отрываясь. Кровь вскипала в нем с каждой минутой всё больше. Временами он ловил её ответный застенчивый взгляд…

Девушка, казалось, немного успокоилась. Алексей менее всего хотел бы снова напугать её — потому он пока что не стал спрашивать, как она очутилась в лесу. Несомненно, она пережила какое-то потрясение… Уж не напали ли разбойники на её спутников? Или же это был дикий зверь?

— Не скажете ли, сударыня, как я могу называть вас? — мягко спросил он.

Девушка снова подняла глаза: бархатные, чёрные, окаймлённые длинными, точно стрелы, ресницами. Никогда и ни у кого он больше не видел таких глаз.

— Простите, но я не знаю… — прошептала она. — Я… Я ничего не помню.

Господи, как же так, неужто прекрасная незнакомка потеряла память? Алексей подумал, что такое вполне могло произойти: ночь в лесу, в полном одиночестве и правда могла повлиять губительным образом на её рассудок.

— А ваши спутники, они… — начал было спрашивать Алексей, но осёкся, увидев, как незнакомка замотала головой, плечи и руки её мелко задрожали, из глаз брызнули слёзы.

Внезапно она вскочила на ноги и бросилась было прочь — но Алексей оказался проворнее и успел её подхватить. Она тяжело дышала, колотила его кулачками по плечам, расцарапала ему лицо и руку до крови… Но он всё же не отпускал её — мысль, что она скроется в чаще, и он не сможет её найти, оказалась совершенно невыносимой… Алексей прижимал её к себе, позволяя кусаться и царапаться вволю. Кто знает, как это произошло, но вскоре они оказались вдвоём на по-прежнему расстеленной полсти… Незнакомка дышала прерывисто и впивалась ногтями в его плечи; он чувствовал на лице и шее прикосновение горячих поцелуев-укусов… «Что происходит, что же я делаю?» — мелькнула у него последняя мысль; и больше он ни о чём думать не мог…

***

Часа через два, когда горячие солнечные лучи начали заливать лесную поляну, а от птичьего щебета в ушах стоял звон, Алексей Петрович заставил себя очнуться — не оставаться же им в лесу навечно! Она лежала рядом; задравшийся подол рубахи открывал стройные смуглые ножки. От этого зрелища Алексей даже зажмурился. Девушка же лениво приоткрыла свои бархатные глаза, протянула к Алексею руки… Он стал на колени рядом с ней, будучи не в силах справиться с собой, снова заключил её в объятия…

Потом же, только когда они окончательно собрались ехать, и Алексей Петрович усадил свою незнакомку на лошадь — только тут он вспомнил наконец о пропавших товарищах. Это его весьма удивило: как же так получилось, что они начисто вылетели из его головы? В смущении он спросил незнакомку, не встретила ли она случайно в лесу кого-нибудь из них — но девушка, разумеется, покачала головой.

— Нет, я никого не встретила. Я была там совсем одна. Ты хочешь их разыскать?

— Нет, — ему было страшно неловко. — Я, признаться, искал их почти всю ночь, но потом… Потом увидел тебя.

Она улыбнулась.

— Так как же нам быть теперь?

Алексей Петрович подумал минуту.

— Мы должны добраться до ближайшего жилья и раздобыть тебе хоть какую-то одежду. А потом — я отвезу тебя домой, возьму ещё людей и…

— Домой? — переспросила она дрогнувшим голосом.

В нём не было обиды или гнева, одна лишь печаль — и всё равно Алексею захотелось упасть перед ней на колени.

— Я говорю о моём доме, — торопливо пояснил он. — В Петербурге. Тебе там обязательно понравится: у тебя будут прекрасные покои, а с балкона вид на реку…

Он рассказывал, замирая от ужаса: вдруг сейчас окажется, что она всё вспомнила, и на самом деле она замужем. А если даже и нет — отчего он решил, что она непременно согласится ехать с ним?!

Но девушка лишь улыбалась, опустив глаза. Когда она стояла перед ним вот так, Алексей еле удерживался, чтобы снова не схватить её в объятия, не покрыть

— Если не понравится моя квартира, я найму тебе другую, или даже целый дом. Всё будет, как ты захочешь, только… Только позволь мне помочь тебе! Тебе ведь совсем некуда идти!

Она качнула головой — при желании это можно было принять за согласие. Алексей подсадил её на лошадь, внутренне удивляясь, отчего его почти совсем не волнует судьба пропавших спутников, предстоящие хлопоты с их поисками — лишь бы только это прелестное создание никуда не исчезло, осталось с ним навсегда. Ведь он ничего о ней не знал, даже имени своего она так и не сказала!

***

Найти спутников Алексея Петровича или обнаружить хотя бы их следы так и не удалось. Вероятно, в тех лесах орудовали разбойники — впрочем, становому приставу об этом ничего не было известно. Про девушку Алексей ему даже и не заикнулся: он чувствовал, что должен оградить Алтын от назойливых расспросов и ужасных воспоминаний.

Он решил называть её Алтын, чтобы избежать ненужных разговоров, так как всей своей внешностью она походила на татарку. С этим же намерением он нарочно выдумал поездку якобы на Волгу, в Казань, откуда привёз «дочь татарского князя», чтобы вскоре обвенчаться с нею…

***

Петербургские товарищи и партнёры Алексея Петровича были очарованы экзотической красотой Алтын Азаматовны. Матушка же, хотя и удивилась внезапной женитьбе единственного сына, никак не возражала: она давно знала, что её Алексей молод, но разумен, самостоятелен и, если уж что забрал себе в голову, ни за что не передумает. Поэтому она благословила молодых; впрочем, Алтын держала себя со свекровью кротко, уступчиво и была безукоризненно внимательна и к ней, и к мужу. Словом, матушка Алексея во время своих визитов в Петербург не нашла ни единого повода быть недовольной невесткой.

Алексей Петрович несколько раз попытался осторожно выспросить у Алтын, что всё-таки произошло с нею тогда в лесу, каким образом она оказалась одна и отчего на её рубахе была кровь… И всякий раз расспросы заканчивались плохо: всегда весёлая и приветливая, она замыкалась в себе, переставала разговаривать, кушать, убегала в свою спальню и сидела, съёжившись, в углу по нескольку часов. А однажды такой разговор закончился бурной истерикой, так что Алексей перепугался не на шутку и более к этой опасной теме не возвращался.

А весьма скоро Алексей узнал, что его прелестная супруга весною станет матерью; счастью его не было предела.

Он больше не смел докучать Алтын вопросами, что могли навредить её состоянию, и жизнь их в ожидании радостного события протекала спокойно и безмятежно. В положенный срок, в конце апреля, Алтын произвела на свет дочурку, и та оказалась похожа на неё, как две капли воды.

***

Лишь только узнав от доктора и повитухи о рождении дочки, Алексей Петрович бросился в спальню Алтын. Он успел услышать, как супруга спросила дрожащим голосом: «У меня девочка?» и, услышав утвердительный ответ, разрыдалась тихо и безнадёжно… Её бросились успокаивать, уверять, что малышка совершенно здорова и ни о чём переживать не следует, однако Алтын всё плакала и плакала. Она продолжала лить слёзы даже тогда, когда дочь положили ей на руки и она могла сама убедиться, что та жива и чувствует себя превосходно…

Доктор объяснил слёзы молодой матери следствием пережитых страданий и обычной для всех рожениц повышенной чувствительностью. Он уверял Алексея Петровича, что скоро всё это пройдёт, и его супруга снова сделается весела и спокойна — однако сам Алексей был настроен вовсе не так благодушно. Ему отчего-то стало страшно, ибо он не мог не замечать настоящее отчаяние в глазах Алтын. Алексей велел няньке и горничной смотреть за супругой, не позволять ей вставать и чуть что — тотчас звать его и бежать за доктором. Сам он старался проводить в спальне Алтын Азаматовны как можно больше времени и развеивать её грусть… Однако всё это не помогло — в первых числах мая Алтын исчезла из дома. Исчезла, не взяв с собой одежды, денег — ни единой вещицы. С тех пор её никто никогда не видел.

***

Отец умолк и искоса глянул на Анну. Та сидела, уставившись в пол; по щеке её медленно сползла слеза.

— Но как же это возможно? — прошептала она. — Разве маменька не любила меня? И вас? Ведь она бросила нас, ушла — в то время как лишь она одна могла рассказать мне…

Анна спохватилась и, вздрогнув, замолчала. Нельзя, ни к чему обрушивать сейчас на отца ещё и свои тайны — ему и так скверно.

— Она тебя любила, — хрипло ответил отец. — Она часами не спускала тебя с рук, глаз не сводила. Я так и не смог ничего понять. Ведь я не встретил никого, кто видел бы Алтын раньше, и хоть немного был бы с ней знаком. Я ездил туда, под Осиновую мызу, расспрашивал всех, кого встречал, раздавал золото… Я готов был отдать целое состояние тому, кто смог бы сообщить о ней хотя бы что-то… Тщетно; я так ничего и не узнал.

Анна задумалась.

— Возможно, маменька всё-таки покинула наш дом не по своей воле. А вдруг некто, ранее знакомый ей, внезапно появился и… По какой-то причине она была вынуждена уйти, никому не сказавшись.

— Да ведь Алтын была моей женой! — нервно воскликнул отец. — Отчего она не обратилась ко мне, не попросила защиты?! Никому на свете я не позволил бы обидеть её! Убил бы любого, кто осмелился бы к ней хоть прикоснуться! — Он помолчал немного, затем овладел собой и сказал спокойнее: — Так вот, Аннушка, теперь ты знаешь то, что знаю я. Прости, что не смог сберечь твою маменьку — я никогда не сниму с себя этой вины.

Анна порывисто обняла отца, умоляя не мучить себя угрызениями совести. Но сейчас ей не терпелось уйти к себе и спокойно обо всём подумать. Ясно, что в прошлом её матери существовала некая тайна — а скорее всего и не одна. И ещё Анна точно уверилась, что не спроста Алтын ушла из дому именно в мае, а не в каком-либо другом месяце. Только вот что именно подтолкнуло мать к такому решению, пока оставалось неведомым.

Глава 5

В день отъезда в Стрельну Анна зашла к отцу рано утром. Когда она увидела его, улыбающегося и бодрого, у неё отлегло от сердца: папенька выглядел гораздо лучше, чем в тот памятный день, когда впервые рассказал ей правду о пропавшей матери. Однако она не смогла бы

— Папаша, если маменька не помнила своего настоящего имени, то как её называли — я имею в виду, при венчании? Ведь её крёстное имя так и осталось неизвестным?

Отец поколебался немного, но потом всё же ответил:

— Видишь ли, родная, чтобы соответствовать моей же легенде, по которой Алтын была из знатного татарского рода, нам пришлось окрестить её перед венчанием. По православному её имя — Анна.

— О! — только и смогла воскликнуть дочь.

— Да… Но я всегда называл её Алтын. Надо сказать, она обрадовалась, когда стало ясно, что ей надо будет принять крещение. Она так волновалась перед этим событием! Я объяснил иерею, что моя невеста — татарка, что всё здесь для неё в новинку. И Алтын правда, вела себя так, будто крещение было страшно важным для неё.

— Ну, а потом? Она так ничего и не вспомнила? — с тревогой спросила Анна.

— Да нет, — в голосе отца прозвучало сомнение, — как будто ничего. Она словно ждала от церемонии крещения чего-то нового, неизвестного… Но прошло несколько дней, и она успокоилась. Притихла, затаилась. Довольно скоро после свадьбы мы узнали, что она носит под сердцем дитя. Я был так счастлив, что едва не танцевал на ходу! Но когда я спросил у Алтын, о ком она мечтает — о мальчике или о девочке, она вздрогнула и сказала: «Не говори, не говори ничего, мой друг, этот разговор может накликать на нас беду». Я, разумеется, слыхал, что женщина в тягости становится страшно боязливой и суеверной, и ничего больше спрашивать не стал.

— Папаша, — решилась Анна, — простите мою дерзость, но неужели вы не предполагали, что маменька не просто потеряла память, но умышленно скрывала от вас своё прошлое? Потому-то ей и пришлось уйти?

Отец печально усмехнулся.

— Думаешь, мне не приходило это в голову сотни раз? Но что я мог поделать? Расспрашивать было бесполезно, я ведь тебе говорил. Да и больше всего на свете я хотел, чтобы моя княжна была спокойна и счастлива — поэтому оставил всё как есть. А потом стало поздно…

Тихонько постучавшись, вошла Люба и сообщила, что экипаж готов и ожидают только Анну Алексеевну. Вещи, необходимые для переезда на дачу, уже были отправлены в Стрельну днём раньше.

— Ну, прощай, Аннушка, родная моя! Отдыхай, будь здорова, весела! И жди осени с радостью!

— Вы же скоро приедете повидать нас, папаша? — с надеждой спросила Анет, обнимая отца.

— Непременно, как-нибудь… — Алексей Петрович отвёл было глаза, но тут же вновь весело улыбнулся. — Пусть мать Владимиру Андреевичу напишет, пригласит — а то невежливо получится. Ну, ступай!

— А вы разве не выйдете попрощаться с мамашей и сестрицей?

— Некогда, — отмахнулся отец. — Ступай, не медли, солнышко у нас — редкий гость.

Что правда, то правда — лето выдавалось хоть и тёплым, но дождливым. Солнце и дождь едва ли каждый день по нескольку раз сменяли друг друга; из-за этого Анне казалось, что время мчится, мчится, а осень настанет через несколько дней. Хотя формально её брак с Владимиром Левашёвым был уже делом решённым, при мыслях об этом ей делалось как-то неуютно и тревожно. Она спрашивала себя, не умолить ли папашу отложить свадьбу ещё на некоторое время — но отец с такой радостью говорил о грядущем торжестве, что у неё язык не поворачивался просить о столь огорчительных для него вещах. И он ведь так плохо чувствовал себя совсем недавно!

«Нет, не время сейчас! Позже, когда папенька совсем поправится. Всё равно он скоро приедет нас навестить», — решила она, устраиваясь в карете рядом с Еленой.

* * *

Алексей Петрович проводил глазами старшую дочь, а затем из-за занавески посмотрел, как она усаживалась в экипаж. Анна казалась совершенно выздоровевшей; уже несколько дней она была весела, уравновешена — а про те свои странные галлюцинации и не вспоминала. Отлично, хотя бы на этот счёт можно успокоиться. Ну-с, а теперь…

Он позвонил в колокольчик; на пороге появился его личный слуга. Алексей Петрович быстро написал несколько записок и отдал ему.

— Отнесёшь это доктору Рихтеру, господину Осокину и моему поверенному. Я хочу видеть их сегодня, и как можно скорее.

* * *

Известие о внезапной смерти отца семейства Калитиных застало Владимира Левашёва во время весёлого вечера в одном из небезызвестных петербургских заведений. Вообще-то, сойдясь ближе с Калитиными, он старался как можно реже посещать подобные места: не хотелось пятнать репутацию в высшей степени прекрасно воспитанного, порядочного человека, сдержанного в своих привычках. Да и отсутствие средств поджимало.

Но тут невеста отбыла на загородную дачу, куда он, Владимир, тут же был зван, но пока что откладывал визит. Город почти опустел, так что встретить каких-либо знакомых Калитиных он почти не опасался. К тому же, пригласивший его приятель взял на себя все расходы по поводу предстоящего веселья, так что граф Левашёв, уже долгое время лишённый подобных развлечений, разумеется, не смог устоять. Что же, всё равно ведь скоро прощай, холостяцкая жизнь! А он последние свободные деньки проводит как схимник какой!

В просторной комнате стены были увешаны кричаще-яркими картинами с весьма фривольными сюжетами, стояли мягкие диваны, кресла и дрянное фортепиано. Компания, с которой Владимир явился, состояла из пяти молодых людей, причём двое из них уже успели жениться. Все они были из семей состоятельных, но далеко не столь родовитых, как Левашёв, поэтому его присутствие — как же, настоящий граф, старинная фамилия — придавало их развлечениям приятную остроту. Владимир же держался с ними, как всегда, приветливо и предупредительно. Он прекрасно понимал, что любой из его собутыльников с восторгом заплатит за него самолично, лишь бы потом похвастаться, что вот, мол, давеча были мы с графом…

Вечер складывался весело: коньяк и шампанское наливали бойко, пианист задорно бренчал на расстроенном инструменте всевозможные танцы, разодетые, накрашенные и нарумяненные женщины были не столь дурны, чтобы испортить настроение — иные даже казались хорошенькими при свете множества свечей. Графа же забавляла мысль, что вот-вот уже скоро ему не придётся зависеть от доброхотов, желающих за него заплатить. Да притом ещё он сможет позволять себе увеселительные заведения рангом куда выше, чем это.

Однако, когда доверенный слуга — редкостный пройдоха, при этом весьма преданный ещё покойному отцу Левашёва — подал ему принесённое из дома письмо, Владимир едва не выронил его из рук. Чёрт побери, кто бы мог подумать! На вид крепкий, точно кряжистый дуб папаша Калитин, оказывается, преставился нынче утром! А ведь недавно выглядел совсем здоровым!

Несмотря на

Девица надула губы, обиженно протянула что-то вроде: «Ну-у, а на вид такой красивый, щедрый кавалер», и тут же перенесла своё внимание на одного из сотоварищей Владимира.

— Граф, вы что же это, решили вдруг нас покинуть? — с развязным сожалением обратился к нему зачинщик нынешнего развлечения.

— Увы, друзья мои. Я страшно огорчён и хочу сообщить, что не могу дольше оставаться здесь. Мой… мой будущий тесть, господин Калитин, скончался сегодня утром. Я должен немедленно ехать, чтобы утешить мою невесту и поддержать её в горе.

Владимир коротко кивнул и вышел; но уже у двери, застёгивая сюртук, он успел услышать, как кто-то из собутыльников присвистнул и громко произнёс:

— Ну и счастливчик граф! Это ж вот так сразу, одним махом — половину всего калитинского состояния унаследовать!

— Теперь главное, чтобы невесту ненароком из-под венца не умыкнули! А что, кусочек-то лакомый получается… Правильно он к ней помчался! — расхохотались ему в ответ.

Брезгливо морщась, Левашёв выскочил на улицу. Оказывается, эти заискивающие перед ним гуляки за глаза высмеивают его бедность и женитьбу на богатой невесте! Ну ничего, они ещё подожмут хвосты, когда он получит не половину, а сразу всё состояние Калитиных! Вот только бы теперь не потерять Анну и не спугнуть Елену! Надо действовать незамедлительно, но очень-очень осторожно.

* * *

Начиная с момента известия о внезапной смерти отца и вплоть до той минуты, как прискакал Владимир — усталый, вымокший под дождём, на взмыленной лошади — Елена не могла бы сказать точно, с какой последовательностью происходили события. Вроде бы им принесли письмо от отцовского поверенного, или прибыл слуга батюшки с устной вестью? Или знакомая карета подъехала к дому, оттуда выскочил растерянный, опечаленный господин Осокин, старый друг семьи? Так или иначе, чёрная весть была получена ими скоро и совершенно неожиданно. Как же так, ведь, когда они уезжали, папенька выглядел бодрым и здоровым!

Елена машинально выполняла всё то, что на неё свалилось. Услышав о смерти отца, Анна мгновенно и беззвучно лишилась чувств, её пришлось отнести в комнату… Мать, словно не веря ушам своим, несколько раз переспрашивала, судорожно комкая платок и веер. Потом она увела господина Осокина — да, он всё-таки самолично принёс эту весть — на террасу и долго, настойчиво о чём-то расспрашивала наедине. Елена же продолжала стоять в гостиной. До неё доносился неясный гул голосов, по дому бегала прислуга, суетилась около Анет. Елена же не понимала, почему у неё самой нет ни слёз, ни волнения. Она словно отупела и стояла неподвижно, опустив руки, безучастно глядя перед собой. Отец умер? И что же теперь? Как же свадьба Анны, о которой папаша так мечтал, к которой так деятельно готовился? До осени ещё два месяца, а вдруг, в связи с прискорбным событием торжество отложат на потом…

Боже, о чём она думает?! Им только что сказали о смерти отца, а она, Елена, надеется про себя, не отменится ли свадьба старшей сестры! Нет, она просто низкая, подлая эгоистка! Елена шумно втянула воздух: ей почудилось, что она вот-вот задохнётся…

— Элен! Элен! — глухо, будто сквозь вату донёсся голос маменьки. — Да что ты, окаменела, что ли? Элен!

— П-простите, мамаша, — пробормотала Елена, пытаясь прийти в себя. — Но ведь папенька…

— Да-да, моя милая, я понимаю, как тебе тяжело, но у нас ещё будет время оплакать отца! Иди к сестре сейчас, побудь с ней.

— Да, мамаша, хорошо, — послушно откликнулась Елена.

— Примите мои соболезнования, Елена Алексеевна, — произнёс мужской голос: оказывается, господин Осокин, батюшкин друг и партнёр, стоял рядом с ними. — Поверьте, я в отчаянии от того, что пришлось вам принести столь тяжёлые вести.

— Несмотря ни на что, мы благодарны вам, дорогой Иван Михайлович, за поддержку, — торопливо проговорила мать. — Простите, мне теперь надо заняться старшей дочерью. Анет у нас такая нежная, чувствительная барышня: мы с Элен не в пример крепче! Я приготовлю для Анюты её укрепляющую настойку, а ты, моя милая, отнесёшь и проследишь, чтобы она обязательно выпила и не смела вставать…

Господин Осокин что-то пробормотал в ответ; Елена же направилась в комнату Анны.

Оказалось, что сестра уже пришла в себя. Теперь она смотрела остановившимися, чёрными как ночь глазами в окно. На чистом небе горел алый закат; отблески заходящего солнца играли на бледном лице Анет. Она не пошевелилась и ничего не сказала, даже когда младшая сестра присела на постель и взяла её за руку. Она точно не замечала чужого присутствия. «Интересно, — вяло подумала Елена, — ведь Анет может чувствовать и страдать куда глубже, чем я. А я даже разрыдаться и в обморок упасть не способна. Вот отец умер — вся прислуга плачет, маменька переживает за Анет, а я — точно дохлая рыбина… Отчего так?»

— Анюта, милая, — прошептала Елена, — чем я могу тебе помочь? Я знаю, как ты была любима папашей, он был привязан к тебе куда больше, чем…

Она запнулась. Вот уж не время говорить об этом сейчас! Однако Анна оторвалась от бездумного созерцания закатного солнца и, прищурившись, глянула на сестру.

— Элен, бедняжка, тебе, как всегда, приходится возиться со мною! Как маменька, не надо ли теперь побыть лучше с ней?

Анна даже собралась встать, но Елена тут же заставила её лечь обратно.

— Нет-нет, оставайся в постели и выпей, ради бога, микстуру! Мамаша держится превосходно; она сказала, что мы оплачем батюшку позже, а теперь надо подумать о твоём здоровье. Она боится, как бы ты опять не расхворалась…

Они немного помолчали; Елена заметила, что Анна нервно теребит руки.

— А господин Осокин ничего не говорил о завещании? — спросила вдруг Анна.

Елена взглянула на сестру с изумлением.

— Завещание?.. Нет. Да разве до того сейчас?! Вероятно, позже папашин поверенный свяжется с нами, и…

— Забудь об этом, — поспешно перебила Анна. — Я сама не знаю, что говорю. Просто, теперь мне уж точно придётся….

Анет не договорила: из глаз её брызнули слёзы, плечи затряслись от рыданий. Елена молча обняла сестру и прижала к себе. Самой ей по-прежнему не хотелось плакать; и сейчас она некстати вспомнила, как рыдала в объятиях маменьки, когда узнала, что Владимир стал женихом Анны. Стало быть, это огорчило её куда больше, чем безвременная смерть отца?! «Какая же я всё-таки гадкая, — снова подумала Елена, — правильно, что

Вошла заплаканная Люба, поставила на столик поднос с укрепляющей микстурой, пробормотала: «принесу водички барышне». Елена заставила Анну выпить лекарство, затем они с Любой смочили Анне лоб и виски прохладной водой, уложили её и укутали. Елена посидела рядом с сестрой ещё, ожидая, пока истерика иссякнет. Заходила и мать проведать Анну, но та никак не отреагировала на её присутствие. Мать же невозмутимо забрала пустой стакан, пристально всмотрелась в падчерицу, проговорила несколько ничего не значащих слов утешения, погладила Анну по голове и исчезла.

Елена осталась с Анной до ночи. Постепенно сестра успокоилась, даже задремала. Однако уже засыпая, она обречённо, точно про себя проговорила фразу, показавшуюся Елене более чем странной.

* * *

Ночь сменилась предрассветными сумерками, за окном лил дождь. Елена вышла из комнаты Анны усталая, но сама мысль, что придётся пойти к себе и лечь, приводила её в ужас. Отчего-то было страшно, что она ни за что не заснёт, а если и заснёт, непременно будет мучиться кошмарами.

Елена зажгла свечу и решила помолиться, но и это оказалось невозможным. Из головы не шли произнесённые сквозь сон слова старшей сестры: «Ах, папенька, папенька, не успели мы договорить… Теперь вас нет, и никто мне больше не поможет». Что Анет имела в виду?!

Снаружи раздался какой-то шум, стук, недовольный голос сторожа, затем прозвучал цокот копыт по вымощенной дорожке. Ещё кто-то приехал оповестить их о смерти папеньки? «Вероятно, отцовский поверенный прислал кого-нибудь с письмом», — подумала Елена. Она поднялась с колен, уселась в кресло, накинула на плечи тёплый платок: от усталости и бессонной ночи её знобило.

В двери настойчиво застучали; кто-то из прислуги прошаркал через веранду. Елена утомлённо прикрыла глаза, не имея сил даже пошевелиться. Ну вот, сейчас придётся заново переживать уже пережитое днём: читать письма, выслушивать соболезнования, принимать скорбный вид… И тут в полутьме кто-то скользнул к ней неслышной тенью; горячий поцелуй обжёг её ледяные пальцы.

— Милая, драгоценная Елена Алексеевна! — прошептал голос, который она никогда в жизни не перепутала ни с каким-либо другим. — Я уже знаю… Я пришёл, чтобы отдать вам всё моё сочувствие, всё моё сердце! Располагайте мною, как пожелаете!

* * *

Медленно-медленно, словно во сне, Анна развернула предсмертное письмо отца, лично переданное его поверенным. Письмо было коротким.

«Моё дорогое дитя, ненаглядная моя Анет! Прости, что мы не попрощались с тобою: я просто не имел для этого душевных сил. Доктор Рихтер подтвердил, что жить мне осталось недолго. Сейчас вот пишу завещание. Как ты пожелала, я поделю моё состояние поровну между тобой и Элен, отдельно упомяну и мою супругу Катерину Фёдоровну. Видишь, я выполняю данное тебе обещание в точности.

Но одновременно я прошу и заклинаю тебя, Анет: выполни же и ты обещанное! Выходи замуж за графа Левашёва и будь достойна его старинной и знатной фамилии. Так я умру спокойным за твоё будущее, за твоих будущих детей. Сделай это для меня, моя родная, позволь порадоваться за тебя, уходя! Сейчас я представляю тебя графиней Левашёвой, хозяйкой роскошного особняка, который вы с мужем выкупите в скором времени, и сердце моё наполняется счастьем. Блистай, Анюта, и будь счастлива, ты создана для этого!

И ещё: после нашего разговора о твоей матери я не могу перестать думать о ней, слышать её голос… Все эти годы я говорил себе, что моя княжна мертва — и всё-таки, скажу тебе честно, я в это не верю. И даже твоя странная болезнь, во время которой ты утверждала, что видела её — мне представляется, это всё было не просто так. Несомненно, мою Алтын окружала какая-то тайна, которая досталась в наследство тебе. Я так и не смог разгадать её, но уверен, что ты это сделать сможешь. Отчего-то я знаю, что вы с Алтын когда-нибудь непременно встретитесь. Умоляю тебя, Анюта, скажи ей, что я помнил её и любил, до самого последнего вздоха.

Прощай же, родная, не плачь обо мне слишком много».

Анна осторожно свернула письмо и спрятала его за корсаж. Когда поверенный передал ей бумагу, она поймала на себе пристальный, сверкающий взгляд мачехи — и ей стало не по себе. Уже было известно о завещании, сёстрам сообщили, что обе являются наследницами огромного состояния, но Катерина Фёдоровна выглядела напряжённой, точно натянутая струна. Казалось, она всё время ожидала какого-то подвоха.

— Не прочтёшь ли нам вслух, Анюта, что написал в последнем письме твой несчастный отец? — хриплым голосом попросила мачеха, когда вечером, после оглашения завещания осиротевшая семья расположилась в гостиной.

Анна вздрогнула. Катерина Фёдоровна говорила будто бы спокойно, но глаза у неё сверкали, словно у голодной кошки, а тонкие, ухоженные руки судорожно сжимались.

— Там ничего особенного, маменька, — кротко ответила Анна. — Батюшка желал просто попрощаться со мной.

— Странно, — задумчиво произнесла Катерина Фёдоровна. — Ни мне, ни Элен он не написал ни словечка. Быть может, он сообщил тебе что-то такое, о чём никто из нас не ведал?

— Нет-нет, он… Он просто благословляет меня в письме и желает мне счастья.

— Тогда почему же ты не хочешь показать письмо нам? Ведь мы твоя семья, Анет, теперь ближе нас с Еленой у тебя никого не осталось.

Анна поняла, что ей до смерти не хочется показывать мачехе письмо — то ли из-за их теперь уже общего с отцом секрета, то ли потому, что Катерина Фёдоровна слишком уж навязчиво и нетактично требовала поделиться отцовским посланием.

Тем временем та приблизилась к ней вплотную и положила руку ей на плечо.

— Делать из папашиного письма тайну не слишком хорошо с твоей стороны, Анюта. Кто как не мы с Элен имеем право увидеть последние написанные им строки?!

Анна непроизвольно прижала руку к груди: ей вдруг показалось, что мачеха сейчас набросится на неё и силой отберёт письмо. Елена же с удивлением смотрела на мать.

— Отчего вы так настаиваете, маменька? — спросила она. — Если Анюта не хочет показывать письмо, на то её добрая воля. Я совершенно не хочу читать то, что было писано не ко мне. Если бы батюшка хотел что-то передать лично вам, полагаю, он бы это сделал.

— Ах, разумеется, милые мои, вы правы! — воскликнула, точно опомнившись Катерина Фёдоровна. — Простите меня! Я всё ещё никак не приду в себя после этого ужаса… Прости, Анюта! — она поспешно поцеловала падчерицу, всхлипнула и выбежала вон из комнаты.

— Ты не сердись на мамашу, Анет: она и правда почти не в себе, — проговорила Елена. — Так это всё

Голос Елены дрогнул, но она не заплакала, лишь приложила платочек к глазам. Анна машинально обняла сестру за плечи и погладила по голове. Эти несколько дней Элен выглядела страшно растерянной, даже виноватой — она ходила неслышно, молчала, не поднимала глаз, чуть что — кидалась услуживать Анне и поддакивать ей. Когда Владимир Левашёв прибыл принести им свои соболезнования, то пока он говорил с мачехой и Анте, Елена, казалось, готова была провалиться сквозь землю. Неужели бедняжка так и не смогла совладать со своею несчастной влюблённостью? При всём сестра вовсе не смотрелась страдалицей; напротив, когда на неё никто не глядел, она улыбалась, и взгляд её становился рассеянным и лучистым.

Впрочем, какое ей, Анне, дело до сердечных тайн Елены, коли та не собирается ими делиться! Сейчас Анет мучило тяжёлое, неотвратимое чувство потери и грядущей неизбежности. Она должна будет выйти за графа Левашёва, несмотря ни на что. Она обещала это отцу и обязана выполнить клятву. Хотя сейчас, как никогда, Анна знала, что не испытывает ни малейшей симпатии к этому человеку, более того — мысли о браке с ним были для неё всё более тягостными. Она не любит Левашёва и никогда не полюбит его! Зачем, ну зачем она согласилась, почему не сказала отцу правду?! Возможно, он разгневался бы, но в итоге обязательно простил бы её! Теперь же поздно, она намертво связана данным честным словом.

* * *

После похорон Анна решила пойти к себе и побыть одной как можно дольше. Помимо горя от потери отца её угнетала глухая непрерывная тоска и предчувствие опасности. Всё кончено. Она выходит замуж, и очень скоро должна будет выполнять взятые обязательства — помогать Владимиру вернуть былую славу и блеск родовому имени, стать ему надёжным подспорьем и верной подругой. Вот только ни первого, ни второго ей отчаянно не хотелось.

Анна уже до того устала бороться с собою, что раза три собиралась зайти к Елене и поделиться с ней своими переживаниями. Отца больше нет, мачехе она не доверяет, а Владимир… Владимир вдруг из приятного, даже очаровательного человека, к которому она чувствовала если не влюблённость, то, по крайней мере симпатию, отчего-то всё больше вызывал у неё досаду и неприязнь. Даже его признаваемые всеми красота и безупречные манеры казались ей теперь невыносимо приторными. Анет старалась владеть собой, по-прежнему улыбалась и привечала жениха. Увы, ей делалось всё тяжелее выносить его общество, терпеть его комплименты, видеть красивые, горящие восторгом и ожиданием глаза.

Анна не сомневалась, что Владимир её любит, во всяком случае, пока — пока ещё не узнал её противной постыдной тайны. А вот как он поступит, когда узнает? Где ей искать защиту, кому довериться?

У неё из головы не шла фраза из прощального письма папеньки: «Отчего-то я знаю, что вы с Алтын когда-нибудь непременно встретитесь». Было ли у отца некое предчувствие, или он получил какие-то тайные вести? Но, вероятно, он тогда бы рассказал ей всё…

Она подошла к своему бюро, где в маленьком ящике, закрытом на ключ, хранилось отцовское письмо: ей захотелось ещё раз внимательно его перечитать. Но когда Анет повернула ключик, оставленный в замке, то почувствовала, как всё тело покрылось холодным липким потом: ящик был пуст!

Кто посмел рыться в её вещах и взять письмо?! Анна попыталась успокоиться и припомнить, не убрала ли его сама? Да нет же, утром, одеваясь в траур, перед тем, как ехать в церковь, она оставила письмо здесь, в полной уверенности, что его никто не тронет! Когда же они вернулись, Анна не сразу отправилась к себе: сперва пришлось сидеть в гостиной и выслушивать многословные соболезнования от знакомых и друзей, затем Владимир Левашёв долго целовал её руки, шептал слова утешения и признания в любви… Потом, кажется, Люба подала им чай… Словом, у того, кто украл письмо, времени было более чем достаточно! Но кто же мог такое сделать? Катерина Фёдоровна? Элен? Кто-то из прислуги?

Елену следовало отмести сразу: то, что сестра решится на подобный поступок, Анна и представить не могла. А вот мачехе, похоже, было крайне важно узнать, что отец хотел сказать Анне перед смертью! Но нельзя же открыто обвинить её в таком неприглядном деле, не имея никаких доказательств! Да и Елена не поймёт и ни за что не поверит! Что же теперь делать?

Измучившись от тяжёлых мыслей, Анна заперла дверь и подошла к мольберту. Мачеха поговаривала, что им надо бы вернуться в Стрельну, чтобы здоровье Анет не ухудшилось, ибо городская жара и печаль по отцу могут оказаться гибельными для её нервов. Однако у Анны все эти заботы вызывали лишь раздражение. Пусть мачеха вместе с Еленой отправляются обратно в Стрельну, коли им хочется — а она желает остаться здесь.

Анет взяла уголь и начала набрасывать роскошные розы. Она сделает их тёмно-красными, почти чёрными. Цветы оживут — а завтра она отнесёт их папеньке, побудет одна на могиле, выплачется вволю и ещё раз обо всём подумает. Она быстро смешала краски; букет получился именно таким, какой она хотела — роскошные, густо-бордовые розы. Анет закрыла глаза, готовясь вдохнуть сладковато-маслянистый аромат, когда цветы оживут на её картине.

Но… никакого чуда не происходило. Картина оставалась просто картиной, хотя и безупречно написанной. Не веря своим глазам, Анна дотронулась до холста — ничего! Ни намёка на то, что розы собирались превратиться в настоящие!

Анна прикусила губу и взялась за альбом. Она рисовала гуашью, акварелью, тушью несколько часов, не замечая, что выпачкала себе платье, руки и лицо красками и даже волосы её покрылись разноцветными пятнами. На бумаге и холстах одно за другим появлялись изображения маленьких зверьков, птиц, травы и цветов… Всё это оставалось рисунками и набросками. Оживать они не желали.

Наконец она отбросила очередную кисть и уселась на постель, закрыв лицо руками. Как же так?! Почему вдруг её волшебный дар, бывший столько лет её настоящим тайным утешением, к которому она уже привыкла и который как-то незаметно сделался для неё настоящей потребностью — почему он так неожиданно пропал?

Анна стиснула зубы, но всё равно не смогла сдержать слёз; при этом ей было совестно оплакивать собственные магические способности, которые в жизни ей совершенно ни к чему! Однако в её душе угнездилось подлинное отчаяние, ещё более, чем когда она впервые услышала о смерти отца.

В коридоре послышались шаги.

— Анюта, милая! — послышался за дверью голос

Анна хотела было встать, но сил просто не осталось… Она повела глазами вокруг: в её комнате царил настоящий разгром: на полу валялись вырванные из альбома, изрисованные листы, уголь, кисти, всё было забрызгано красками.

За дверью послышались ещё голоса — мачехи и горничных; те что-то спрашивали у Елены.

— Рыдает, — взволнованно заговорила сестра, — да ещё и заперлась. Нельзя нам было её одну оставлять! Мамаша, посылайте за доктором, а я попробую уговорить её двери отпереть…

О боже, только этого ещё не доставало! Анет постаралась взять себя в руки и побрела к двери. Её колотило, точно в ознобе, ноги тоже дрожали, пальцы были ледяными. Она отворила дверь и попыталась улыбнуться непослушными губами — их сводило судорогой. При виде Анны мачеха и Елена дружно вскрикнули.

— Что с тобой, Анет, милая?! Что с твоим лицом? А руки? И платье всё замарано…

Анет машинально обернулась, глянула на себя в зеркало — и громко, судорожно, истерически расхохоталась. На неё смотрела безумная маска, разукрашенная во все цвета радуги, увенчанная взлохмаченными разноцветными волосами…

Она хохотала долго, до икоты — пока не появился доктор Рихтер, не пощупал её пульс и не сообщил об «поздней реакции на невыносимое горе». Ей почти насильно вливали в рот какие-то микстуры, отвары; затем Елена собственным руками умыла Анет, раздела, расчесала ей волосы и наконец уложила в постель. Горничная Люба, жалостливо вздыхая, навела порядок в комнате барышни, как смогла, оттёрла пятна краски, выбросила испорченные листы бумаги… Доктор же и мачеха напряжённо ждали, пока Анна наконец перестанет одновременно истерически хихикать, всхлипывать и икать.

— Всё это скоро пройдёт, не волнуйтесь! — вполголоса говорил доктор. — Анна Алексеевна была весьма привязана к своему отцу, и, вероятно, переживает утрату тяжело, как никто из нас. Это свойственно таким горячим, порывистым натурам…

— Как бы её нервная болезнь не вернулась, — озабоченно отвечала Катерина Фёдоровна. — Она у нас хрупкая, чувствительная…

— Я прописал ей сильное успокоительное, — гудел докторский бас. — Да ещё за укрепляющей микстурой горничную утром ко мне пришлите.

Анна лежала, плотно сомкнув ресницы; мысли её кружились в бешеной пляске. Как же так, её дар оживлять собственные картины отчего-то пропал — а ведь совсем недавно выяснилось, что и неизвестное проклятие, из-за которого всякий раз поздней весной, в мае, с нею происходили странные непонятные перемены — это проклятие тоже куда-то пропало! Возможно, одно с другим как-то связано, а она даже не представить себе не может, отчего всё это с нею происходит! И никто, никто на свете не сможет ей ничего объяснить!

— Маменька, маменька… — не открывая глаз, прошептал Анна. — Как же мне вас недостаёт!

— Что такое, моя милая? — раздался мягкий, участливый голос Катерины Фёдоровны. — Я здесь, я рядом. Вот, выпей-ка лекарство!

Мачеха приподняла её голову и подала чашку со знакомо пахнущим отваром. Анна сжала губы: прикосновения рук мачехи сейчас были ей противны. Если это она украла письмо отца…

— Где папенькино письмо? — пробормотала Анна. — Вы его взяли… Зачем оно вам?

— Ну вот, — огорчилась Катерина Фёдоровна. — Анет, родная, успокойся же! Никто не трогал письма, просто ты нынче слишком расстроена! Ты выспишься, отдохнёшь, примешь лекарство, а завтра…

Анна приподнялась на локте.

— Где письмо отца, Катерина Фёдоровна? — спросила она, глядя мачехе в глаза. — Оно лежало в ящике бюро, когда мы…

— Элен, — со вздохом проговорила Катерина Фёдоровна, — будь добра, подай Анюте письмо!

Елена пожала плечами, встала, открыла ящик и вынула письмо.

— Вот оно, моя милая, только пожалуйста, не переживай так!

Дрожащими руками Анна развернула бумагу. Да, всё верно, это было то самое письмо; притом ей было отлично видно, как Елена собственноручно вынула его из ящика. Мало того, в комнате, кроме мачехи и Элен, ещё находился доктор, горничная — они тоже видели…

Всё закружилось вокруг Анет, казалось, стены понеслись в хороводе… Она молча, безропотно выпила из рук Катерины Фёдоровны микстуру и без сил упала на подушку.

* * *

Елена стояла у окна гостиной небольшой, изящно обставленной квартиры Владимира Левашёва. Вот всё и произошло. Владимир и Анна сегодня обвенчались. Церемония была совсем простой и скромной — вопреки всем желаниям их покойного папеньки. Но Анна потребовала от жениха уважения к её горю и отказалась от шумной пышной свадьбы. В присутствии мамаши и сестры она заявила, что готова выполнить волю отца и составить счастье Владимира Андреевича, но так как все они носят траур, то никаких торжеств не будет. Елена наблюдала в этот миг за Владимиром, и ей показалось, что в его глазах промелькнуло что-то вроде досады и злости. Однако он с готовностью склонил голову.

— Единственное моё стремление, Анна Алексеевна, это устроить всё, как угодно вам. Разумеется, если вы желаете скромной и тихой церемонии, такой она и будет.

Анюта испытующе взглянула на Владимира и кивнула в ответ — казалось, она ждала от него чего-то другого и была приятно удивлена.

На том и порешили. На венчании, кроме матушки и Елены, присутствовали близкие друзья отца: доктор Рихтер и господин Осокин. Были ещё подруга матери и какой-то дальний родственник жениха — вот и всё. После молодых повезли домой, дабы скромно отметить торжество в семейном кругу — никаких торжественных собраний и балов.

Елена сама не понимала, что она чувствовала, когда венчали сестру и Владимира. Она так долго готовилась к этому дню, боялась не справиться, выдать себя словом или взглядом… Теперь же, когда это наконец происходило на её глазах, она будто одеревенела: не испытывала ни боли, ни ревности, ни тоски, ждала лишь, пока всё закончится, точно присутствовала на скучном затянувшемся спектакле,

Анна совершенно не выглядела счастливой новобрачной, скорее наоборот — казалась несчастной и потерянной. Матушка и вовсе беспрестанно гневалась, раздражалась, хотя и старалась улыбаться и держать себя в руках. Остальные немногочисленные гости смотрели растерянно и, видимо, ощущали себя весьма неуютно на этой странной, нерадостной церемонии.

Елена почувствовала ужасную усталость; после тихого, точно на поминках, обеда она шёпотом попросила Анну позволить ей пойти отдохнуть в её комнату. Анна кивнула, сжав губы и подозвала экономку Владимира: та отвела Елену в небольшой уютный будуар, за которым находилась дверь в будущую спальню молодой хозяйки… Елена постаралась не смотреть в ту сторону. Что же, ну и пусть! Сегодня они с маменькой вернутся в их тоскливый опустевший дом, Анет же останется здесь, в объятиях Владимира. Елена вдруг содрогнулась, представив, каково им с мамашей

Додумать она не успела: дверь тихо отворилась.

— Я сейчас приду, моя милая, — не поворачиваясь, произнесла Елена, будучи уверенной, что это Анет пришла пристыдить её за долгое отсутствие.

Однако ответа не последовало, вместо этого она ощутила, как горячее прерывистое дыхание обожгло её шею, а на плечи легли сильные, тёплые ладони.

— Элен! — прошептал Владимир. — Посмотрите на меня, Элен! Я не могу говорить…

— Что вы делаете, Владимир Андреевич? — бормотала Елена, слабо пытаясь вырваться. — Зачем?..

— Молчите! Прошу, молчите! Не разрывайте мне сердце!

Он накрыл её губы судорожным жадным поцелуем; он казался утопающим, отчаянно хватающимся за соломинку. Господи, что же это происходит? И как он может, когда их с Анет только что обвенчали?

Но Владимир так страстно прижимал Елену к себе, задыхаясь и дрожа как в лихорадке, что очень скоро обрывки её мыслей превратились беспорядочный хаос. Верно, он понял, что женитьба на Анет была ошибкой! Он любит её, Елену — и больше не в силах это скрывать! Она же никогда и не переставала любить его, с того самого зимнего дня, как папенька привёл его впервые к ним в дом…

Елена едва заметила, как Владимир поднял её на руки и перенёс на постель — ту самую постель, которая была приготовлена для его молодой супруги Анны.

Глава 6

В Бадене, городке, что располагался в живописной долине Хелленталь, шёл нескончаемый дождь, хотя дни стояли довольно тёплые. Анна безучастно отмечала, что вот уже в разгаре май, затем настанет лето. Чуть больше года назад она обнаружила, что странное, непонятное проклятье, бывшее источником её вечных страхов, отчего-то сошло на нет. Как же она была счастлива тогда! А вот теперь… Теперь ей даже это сделалось безразлично. Вместе с проклятьем пропало и волшебство оживления всех её живописных работ. Поначалу Анна безумно страдала, не зная, чем заполнить ощущение потери, потом и это чувство притупилось.

Нижняя Австрия была весьма красива, но вдохновение, не покидавшее Анну в России, упорно молчало. Ей не хотелось ни писать пейзажи, ни делать наброски. Вернее, она пробовала, но работы казались ей выхолощенными, плоскими и безжизненными. От прежнего безумного увлечения ей осталась лишь безупречная техника. И постепенно Анна перестала даром, как ей казалось, переводить краски. Со временем она утратит и мастерство рисунка, так и что с того? Её жизнь давно стала бесцветна и уныла.

Нанятый ими красивый двухэтажный особняк в Бадене был просторным и удобным для всех. Супруги Левашёвы занимали несколько комнат на втором этаже: будуар, гардеробную и две смежные спальни. Вот только дверь между ними была наглухо заколочена. По этой причине постоянно в доме жили только трое слуг, привезённые Левашёвыми из России — две горничные, Марфуша и Люба, и лакей Владимира Андреевича, Денис. Остальных — кухарку, судомойку и поломойку — наняли уже здесь, в Бадене. По условиям, выдвинутым хозяевами, они появлялись только к определённому времени и ночевать в доме им никогда не дозволялось. Владимиру Андреевичу Левашёву было совсем не нужно, чтобы о них пошли разговоры — ибо, несмотря на небольшие размеры городка, шанс встретить знакомых по Петербургу всё равно оставался. Поэтому он больше всего радел о том, чтобы некоторые интимные обстоятельства его семьи оставались скрытыми от чужих любопытных глаз.

Сколько они уже пребывали здесь, в Бадене? Анна с некоторым удивлением поняла, что не помнит — настолько нудно и монотонно тянулось время. Ей казалось, что она провела полжизни в этом доме, очень редко, только для виду, выезжая в компании мужа. А выходило — они приехали сюда лишь четыре месяца назад; оставаться дольше в Петербурге было уж никак нельзя, это сознавали все.

В дверь её будуара громко постучали; появилась взволнованная Люба.

— Барышня! — горничная продолжала звать Анну именно так даже после её замужества. — Кажется, у Елены Алексеевны началось… Барыня послали за доктором и акушерку велели позвать немедленно.

Анна продолжала сидеть неподвижно, следя, как дождевые капли одна за другой, будто частые слёзы, стекают по стеклу. Идёт дождь — и уже слишком долго. Когда же он перестанет идти? В этом месте май — время дождей.

— Барышня, вы слышите? Барыне показалось, что Елена Алексеевна…

— Я слышала, что ты сказала, Люба. Теперь ступай. Я ничем не могу помочь в таком деле; если же Элен захочет, чтобы я была рядом с ней, то я, разумеется, приду.

Люба удивлённо и слегка обиженно поглядела на хозяйку и поспешно удалилась. А чего она ожидала — что Анна ринется в комнату Елены, чтобы непременно присутствовать при рождении их с Владимиром ребёнка, а потом станет плакать от радости и первой пожелает взять на руки племянника или племянницу?

Анна вздохнула и подошла к окну. Внизу уже слышался шум, хлопали двери, что-то испуганно восклицала Катерина Фёдоровна — потом раздался звонкий незнакомый голос, говорящий по-немецки: это, верно, прибыла акушерка. Где теперь находился Владимир, Анна и понятия не имела. Она надеялась, что он где-то там внизу, поблизости от Елены — впрочем, даже и прекрасно зная о происходящем, он вполне мог под каким-либо предлогом уйти из дома, дабы провести время более приятно. Анна уже достаточно изучила этого человека и не удивилась бы.

Хотя… Она сама разве лучше? Разве не её долг быть в этот миг рядом с сестрою, успокаивать её и ободрять? Анна не сомневалась, что если бы она сама производила сейчас на свет дитя, Елена не отошла бы от её ложа ни на шаг, разделила бы каждую минуту её страданий… Анна же осознавала, что положение сестры её почти совсем не трогает. Ну разве что она испытывала к Элен некоторую жалость — оттого, что та безвольно и необдуманно подчинилась этому человеку, отдала ему всю себя. Человеку, который перед Богом и людьми считался мужем Анны, но на самом же деле не был им ни одного мгновения.

* * *

Венчание прошло для неё каким-то вязким кошмаром, как во сне, когда хочется бежать, кричать, спасаться — а не можешь ни рта открыть, ни руки поднять. Анна помнила лишь о клятве отцу; ей представлялся папенька, стоящий здесь, в Преображенском соборе, и наблюдающий, как любимая дочь выходит замуж за графа, человека, перед которым он втайне преклонялся. Для Анны не было секретом, что отец очень

И вот теперь она стояла перед алтарём, стиснув зубы и глядя в одну точку. Её долг — выполнить волю отца, который и так потерял самую большую любовь своей жизни… Всё, что у него оставалось дорогого — это она, Анна. Могла ли она теперь позволить себе пренебречь его предсмертной волей?

Она видела блестящие глаза Владимира, торжествующее выражение его лица, слышала его голос, в котором звучало ликование — он смотрелся не просто влюблённым женихом, а истинным победителем. Означало ли это, что он любит её без памяти, что для него это сватовство было настоящей борьбой за счастье?

Как оказалось — нет. Открытие было тем более ужасающим, что именно в тот день, день свадьбы Анна почти уговорила себя, что не так уж плохо выйти за пусть нелюбимого, но страстно любящего человека и быть ему поддержкой и опорой. Ей показалось, что она готова принять Владимира, стать ему другом — а там, как знать, они будут жить вместе, у них всё будет общее — вдруг она откроет в муже незамеченные ранее достоинства и всё-таки привяжется к нему?

Эти благие мысли и самоуговоры сильно вдохновили Анну; ей захотелось побыть с Владимиром наедине, поговорить откровенно, узнать наконец как следует, что он за человек. Справившись у экономки, она направилась в их общие брачные покои — лишь для того, чтобы своими глазами убедиться в лживости и низости того, с кем соединила её судьба.

***

Нет, нельзя сказать, что Анна мучительно страдала из-за неверности молодого мужа — скорее, её до глубины души поразило его двуличие. Что же касалось Елены… При всей мерзости происходящего Анна не могла обвинять её и относиться к ней, как к врагу. Младшая сестра всегда была слишком наивна, она привыкла подчиняться любому, кто хотя бы немного сильнее характером. К тому же, в отличие от неё, Анны, Елена влюбилась во Владимира без памяти с первого взгляда — и она никогда не знала мужского поклонения и признаний в любви. Где уж тут устоять против такого красавца!

Анну тогда удивило, что вместо ревности и злости она испытала лишь гнев на мужа, жалость к сестре и… какое-то странное облегчение. Точно ей предстояла неприятная, но обязательная медицинская процедура, без которой вдруг стало возможно обойтись. Она удалилась в одну из незанятых комнат, заперлась там и всю ночь думала — нет, не о Владимире и Елене. А о родной матери, её таинственном исчезновении. И ещё: если Алтын пропала в начале мая, не могло ли оказаться такого, что у неё, как и у самой Анны, была такая же особенность превращаться в странное, непонятное существо?! И, если Алтын так же, как и Анна, опасалась выдать себя, она, быть может, поэтому решила сбежать из дома?

Но ведь отец любил свою княжну без памяти, он ни за что не отказался бы от неё, даже если бы узнал её тайну! Нет, тут, верно, что-то другое! Анна задумалась: существует ли ещё кто-то, кроме Катерины Фёдоровны, кто мог хорошо знать Алтын и часто её видеть, у кого можно что-либо выспросить о ней? А, собственно, почему «кроме»? Ведь Катерина Фёдоровна тогда уже жила у папаши в прислугах? Так вот, она и есть тот человек, который хорошо знал маменьку, видел её каждый день!

Стук в дверь прервал её размышления. Анна не удивилась, увидев Елену — бледную, напряжённую, полную какой-то отчаянной решимости.

— Анет, — начала Елена прямо с порога. — Я не стану умолять о прощении, я всё понимаю. Ты можешь проклясть меня, приказать мне навсегда исчезнуть с твоих глаз, чтобы даже упоминания моего имени не было в твоём доме. Я готова. Молю тебя лишь об одном, прости, если можешь, своего несчастного супруга, усмири свой гнев, я одна во всём…

— Перестань, — поморщилась Анна. — Не нужно брать на себя больше, чем должно. Никого проклинать я и подавно не собираюсь. Забудь обо этом.

Неожиданно Елена упала перед ней на колени, так что Анна даже отодвинулась от неожиданности. Елена глядела на неё внизу вверх, будто кающаяся грешница на икону.

— Ты меня ненавидишь? — тихо спросила она.

— Нет.

— Ты хочешь, чтобы я никогда больше не появлялась в вашей жизни?

— Нет, — пожала плечами Анна.

— Я знаю, — монотонно продолжала Елена, — эту вину невозможно загладить. И я готова искупить её любой ценой, лишь бы ты простила своего супруга. Ведь он ужасно, невыносимо страдает…

— Перестань, Элен, — устало перебила её Анна. — Поверь, из нас троих по-настоящему страдаешь только ты. Никогда я не любила этого человека и не хотела выходить замуж. Если бы не смерть папеньки, венчание было бы отложено — или же его бы и вовсе не случилось.

— Но… Как же так?! — изумилась Елена. — Ведь ты же всегда радовалась его визитам, держала себя так мило…

— Ну а как, по-твоему, я могла держать себя с его сиятельством, особенно если папенька вместе со всеми своими друзьями был от него без ума? Да и вообще, в то время я думала совсем о другом…

Анна запнулась. Ей хотелось бы спросить Элен о некоторых вещах, связанных с Катериной Фёдоровной, но момент был совершенно неподходящий.

— Анет, что же мне делать? Что с нами дальше будет? — простонала Елена, закрыв лицо руками.

— Да что, будем жить, как Бог распорядится. Или, по-твоему, нам всем теперь в монастырь только дорога? — улыбнулась Анна.

Елена с ужасом всмотрелась ей в лицо.

— Я не знаю, как ты можешь так говорить! Да, я в самом деле собираюсь в монастырь, и пришла только для того, чтобы молить тебя о милосердии к мужу, пусть даже ты и не сразу сможешь его простить!

— Всё, Элен, — твёрдо заключила Анна. — Я больше не желаю об этом слышать. Никакой вины на тебе нет и не было, ибо этот человек стал мне мужем лишь по несчастной случайности. Он мне совершенно чужой. И, боюсь, он нехороший, нечестный человек, моя милая. Но ты и сама поняла бы это очень скоро.

Не вставая с пола, Елена подползла к Анне, прижалась и уткнулась лицом ей в колени; Анна погладила её по голове.

— Ну, будет, будет тебе! Забудь, словно ничего и не было.

— Анет, родная моя! До чего же ты великодушная, добрая! Ты просто святая! — плача, говорила Елена. — Я страшная грешница и знаю это, только, молю, прости Владимира, будь к нему

— Нет. Об этом не может быть и речи. — резко прервала её Анна. — У меня не может быть ничего общего с этим человеком.

Когда заплаканная Елена наконец поверила, что сестра не возненавидела её и не гонит от себя, Анна чувствовала к новоиспечённому супругу уже настоящую ненависть. Похоже, Владимир сумел внушить наивной Элен не только чувство вины, но и заставил повлиять на неё, Анет, чтобы та не вздумала устраивать публичных скандалов. Если Элен собиралась уйти в монастырь, сама ли она это придумала? Анна считала, что, скорее всего, нет.

Она отправилась к мужу. Владимир преспокойно завтракал в изящно обставленной столовой. При виде супруги он вскочил и отодвинул для неё стул.

— Вот и вы, моя дорогая! — оживлённо заговорил он. — Как почивали? Держу пари, эта скромная квартира и небольшие комнатки — совсем не то, к чему вы привыкли. Но теперь мы с вами сможем в самом скором времени переехать в мой родовой особняк на Моховой, и там я смогу предложить вам покои, достойные вас…

Анна слушала, изумляясь про себя, сколь далеко может простираться наглость и самомнение этого человека. Он держал себя с нею, как обычно! Он что же, думает, что их отношения будут такими, точно ничего и не произошло?!

— Господин граф, — перебила Анна разглагольствования своего супруга. — Позвольте узнать, что вам нужно от моей сестры? Я имею в виду не столько прошлую ночь, сколько… — она на мгновение запнулась: никогда ещё ей не приходилось говорить на такие темы с мужчиной.

Но Владимир даже и теперь почти не смутился.

— О, разумеется, я должен попросить у вас прощения! Это была, м-м-м, минутная слабость… Во время обеда я выпил лишнего, пришёл в спальню, и, увидев Елену Алексеевну, которая давно оказывает мне честь своим тёплым отношением… Но я уже принёс ей глубочайшие извинения и заверил в моём искреннем родственном почтении! Давайте же забудем обо всём…

— Сударь! — крикнула Анна. — Вы что, не понимаете?! После того, что вы сделали, Элен страшно винит себя, она может даже совершить непоправимое! Она слишком честна и привязана ко мне, чтобы «забыть обо всём», как вы предложили! Зачем вы сблизились с ней, когда вы к ней совершенно равнодушны?!

— Я бы не стал на вашем месте повышать голос, дорогая, — невозмутимо ответил граф Левашёв. — Не забывайте, что вы моя жена и должны проявлять уважение. Что же касается моих отношений с мадемуазель Элен, то, полагаю, это наше личное с нею дело. В конце концов, она уже взрослая, и нынешние события произошли по её воле и с полного её согласия…

Левашёв не договорил; Анна размахнулась и, несомненно, влепила бы ему пощёчину, если бы он с ловкостью не перехватил её руку и не сжал мёртвой хваткой.

— А вот этого не надо! — не выпуская её запястья, Владимир молниеносно привлёк Анну к себе. — Нужно признаться, такой вы мне нравитесь ещё больше, дорогая: не выношу бесцветной покорности. Вы же сейчас похожи на дикую кошку или даже рысь… Но драться я вам не позволю!

Он держал её в объятиях и был так близко, что Анна слышала аромат его одеколона и чувствовала его дыхание на своих губах…

— Извольте немедленно меня отпустить, — отчётливо проговорила Анна. — Иначе я выцарапаю вам глаза. Вы мне отвратительны.

По-видимому, её слова прозвучали достаточно решительно — Владимир послушался.

— Как скажете, — он пожал плечами. — Брать вас силой или ползать на коленях и умолять о вашей благосклонности я точно не стану. Ведь мы с вами цивилизованные люди, а не дикари какие, не правда ли? Однако вы моя жена — я имею право требовать исполнение супружеского долга.

Анна отвернулась; на глазах её закипали слёзы гнева и отвращения, но она скорее готова была умереть, чем показать Левашёву свою слабость. Владимир некоторое время молча наблюдал за ней, затем развёл руками и насмешливо поклонился.

— Ну-с, вижу, вы не в духе, дорогая. Не смею больше докучать вам. Как только изволите сменить гнев на милость — буду счастлив доказать моё восхищение вашей красотой и решительностью.

«Никогда! — с яростью подумала Анна, прислушиваясь к его шагам. — Скорее выпрыгну в окно, чем позволю до меня дотронуться!»

Боже, что она наделала! Зачем согласилась связать судьбу с этим человеком, и как теперь от него избавиться? Анна понимала, что теперь, со смертью отца, в мире нет ни единого человека, который захотел бы выслушать её, понять и вступиться за неё.

И что будет с Элен?

* * *

Несколькими днями позже состоялся ещё один долгий, тягостный и бесполезный разговор с Еленой. Сестра хотя бы перестала обвинять себя во всех смертных грехах и в монастырь удаляться вроде бы раздумала. Но, тем не менее, Анна так и не смогла добиться, чтобы Элен переменила своё отношение к Левашёву. Сестра буквально обожествляла этого человека, он обладал какой-то необъяснимой властью над ней. И когда Анна, не стесняясь в выражениях, высказала Елене всё, что думает о нём — та буквально помертвела от ужаса, а затем вновь бросилась перед Анной на колени, винясь и моля простить Владимира и перестать гневаться на него. Елене и в голову не могло прийти, что дело тут не в злости и ревности — настолько она была ослеплена любовью и верила в своего возлюбленного.

В итоге Анне всё это начало страшно докучать. Ярость и возмущение сменились усталостью: ну, не она же виновата в глупости и слепоте Елены? Анна пыталась было заручиться поддержкой мачехи, упросить её убедить Элен в дрянности её героя — однако та отреагировала весьма холодно.

— Того, что случилось — не воротишь, моя милая, — бледное, напряжённое лицо Катерины Фёдоровны было похоже на гипсовую маску. — Ты, небось, злишься на Элен, ревнуешь, да и любая другая на твоём месте так же себя чувствовала бы. Однако ж, не ты первая, не ты последняя. Думаешь, тебя только муж не любит, да на других посматривает? Смиряйся, молись, а мужу пытайся угодить. Уж кто-кто, а я об этом не понаслышке знаю.

Она зло улыбнулась. Анна изумлённо поглядела на мачеху: да при чём тут сама Катерина Фёдоровна?! И тут она сообразила, что та имеет в виду.

— Вы о папеньке говорите? О том, как он мою мать любил всю жизнь?

— Об этом. Двадцать лет я ждала, пока Алексей Петрович мой первую супругу забудет, да так и

«Неправда, папенька любил Елену тоже», — хотела сказать Анна, но не смогла: даже при всей привязанности к отцу она сознавала, что это не было правдой.

— Так вот, нынче хоть и не матери твоей, так тебе отольются наши с Элен слёзы. Чай, не ждала, что такой красавице, королевне, другую предпочтут? Избаловал тебя папаша, Анна, все твои желания угадывал, ветру на тебя дунуть не позволял! Вот и узнаешь теперь наконец, каково горчинки отведать.

Мачеха говорила внешне спокойно, однако её светлые глаза горели каким-то холодным, диким торжеством. Казалось, она испытывает искренне наслаждение от растерянности и испуга на лице падчерицы.

— Вы… Вы меня всегда ненавидели, Катерина Фёдоровна, — прошептала Анна, впервые назвав мачеху по имени.

— А как же, — невозмутимо согласилась та. — За что же тебя любить, когда и после матери своей ты нам с Элен весь свет загораживала?! Никому до нас с ней дела не было, всё только для тебя: и танцы, и кавалеры, и друзья-подруги… Ну а теперь, может и Еленушка моя своё возьмёт…

— Да как вы не понимаете?! — в отчаянии вскричала Анна. — Граф Левашёв к ней равнодушен, он не по любви её к себе приваживает!

— А ты почём знаешь? — перебила Катерина Фёдоровна. — Или думаешь, что если любить, так тебя одну — а то никого больше?!

Анна закрыла лицо руками. У неё снова возникло чувство, что со смертью отца никто и никогда больше не поймёт её и не поддержит. От мачехи — только ненависть и желание отомстить, от мужа лишь циничные насмешки, а Елена смотрит на неё пугливо-виновато, чуть что — падает на колени, а всё равно за каждым её словом тихий упорный протест. «Значит, — подумалось ей, — по-настоящему меня любил только папенька, а теперь больше никого не осталось…Только родная мать, Алтын Азаматовна, или как там её звали на самом деле? Даже настоящее имя её узнать, верно, не суждено!»

— Катерина Фёдоровна, — тихо заговорила вдруг Анна. Она выпрямилась, положив руки на стол и пристально глядела в одну точку. — Вы ведь первую жену папеньки, мою мать, с их знакомства застали? Вы хорошо её помните?

Мачеха вздрогнула и впервые с их разговора беспокойно задвигалась в кресле.

— Может, и помню, — голос её прозвучал хрипло. — Да только что там вспоминать, столько лет прошло…

— Сколько прошло лет, я знаю, — отчётливо проговорила Анна. — А я про другое хочу спросить. Папенька вот говорил, что княжна Алтын, когда узнала, что девочку родила, всё рыдала, остановиться не могла — а потом и пропала. Хоть и стерегли её горничная с нянькой, она всё равно ушла.

— Да, так. И что же?

— Это ведь вы и были той горничной, которая мою мать не уберегла? Отчего она ушла, может быть вы знаете?!

Анна лишь высказала одну из своих догадок — но она и предположить не могла, что эти слова так подействуют на Катерину Фёдоровну. Та вскочила с кресла, опрокинув его, попятилась, споткнулась и едва не рухнула: Анна едва успела подбежать и подхватить мачеху под руку. Однако та с силой оттолкнула её от себя.

— Тебе что от меня надобно? — свистящим шёпотом спросила Катерина Фёдоровна. — Уж не меня ли в пропаже своей матушки хочешь обвинить?

В глазах её сверкали ярость и застарелая ненависть, так что Анна даже сперва оробела. Но тут же ей пришло в голову, что слишком уж испугалась мачеха, что-то тут было нечисто. Но если приступить с ней с допросами, разумеется, ничего она не скажет.

— Я так, просто подумала, может быть вы хоть что-то о ней вспомните, — миролюбиво ответила Анна. Она хотела добавить: «Вы ведь ей прислуживали», но вовремя сообразила, что напоминание об этом только разозлит Катерину Фёдоровну Фёдоровну и лишний раз напомнит об их неравенстве.

— Маменька твоя со мной ни разу не изволила откровенничать — прозвучал краткий ответ, и больше Катерина Фёдоровна ничего не прибавила.

Анна некоторое время ещё пыталась как-то улестить мачеху, добиться от неё хоть каких-то сведений об Алтын. Тщетно: та лишь мотала головой и повторяла: «Ничего не знаю, ничего она мне не говорила». Анна, раздосадованная ещё более, чем прежде, уехала домой — вернее, в дом Владимира Левашёва, который даже теперь никак не могла считать своим.

* * *

В гостиной она застала мужа и сестру Елену, которая при её появлении испуганно вскочила и, верно, выбежала бы из комнаты, если бы Анна её не удержала. По багровому румянцу, заливавшему обычно бледное лицо Элен, она догадалась, что сестра и муж беседовали отнюдь не о погоде… Анна даже удивилась про себя: отчего её всё это больше ничуть не трогает? Неужели за эти несколько дней она превратилась в такую холодную эгоистку, что совершенно не радеет за судьбу младшей сестры?

— Я навещала маменьку, — сообщила Анна, снимая перчатки и шляпку. — А какой сегодня погожий день для ранней осени!

— Надеюсь, вы прекрасно провели время, моя дорогая! — откликнулся Владимир, и лукаво поглядел на Елену; та же, бедняжка, казалось, страстно мечтала провалиться сквозь землю. — Мы с Еленой Алексеевной не приказывали подавать чай в надежде дождаться вас.

«Мы»? Как же очаровательно! Анна вдруг поняла, что её супруг, похоже, получает искреннее удовольствие от этой игры, держа в полном подчинении Елену и одновременно наслаждаясь властью над ней, Анной. Интересно, что бы сказали их знакомые в Петербурге, если бы узнали обо всём этом? Как низко бы пал его сиятельство граф Левашёв в глазах света — ведь все вокруг считали его образом благородства и воспитания!

Она еле дождалась, пока прислуга, что принесла лёгкий ужин и чай, скрылась за дверью — а затем сухо сообщила Владимиру, что ей необходимо поговорить с ним наедине, теперь же. Елена с готовностью вскочила, однако Левашёв, что сидел рядом на диване, привстал и спокойно положил ей руку на плечо, с весёлым любопытством поглядев при этом на жену. Анну передёрнуло от отвращения.

— Элен, тебе нет нужды удаляться, если ты желаешь остаться здесь, — бросила Анна. — Но я попрошу вас, — она посмотрела на мужа в упор, — пройти ко мне. Я задержу вас ненадолго.

— Я скоро вернусь, Елена Алексеевна, — мягко сказал Владимир и вышел вслед за Анной.

Едва они достигли будуара, где из-за занавешенных окон царил мягкий полумрак, как Владимир

— Как вы смеете?! — прошипела Анна, с силой захлопывая дверь. — Вы, сударь, с ума сошли?

— Отнюдь! Если мне не изменяет память, Анна Алексеевна, вы моя законная супруга. И вы только что самолично изволили пригласить меня в свои покои, разве не так?

— Прекратите лицедействовать! Я не разрешаю вам дотрагиваться до меня, запомните это раз и навсегда! Я действительно вышла за вас замуж, но лишь потому, что не подозревала, насколько вы низкий и бесчестный человек!

— Ну вот, — огорчённо проговорил Левашёв. — И после этого вы ещё удивляетесь, что я, м-м-м, ищу утешения в обществе вашей сестрицы, которая относится ко мне куда более тепло?

Анна постаралась сдержать себя и не взрываться больше. Может быть, всё-так удастся если не пристыдить его, то хотя бы припугнуть?

— А вы не подумали, что будет с вашей репутацией честного и порядочного человека, если все друзья и знакомые узнают о вашем поведении?

Анна невольно вздрогнула — Левашёв тигром подскочил к ней и железной хваткой стиснул её плечи. Она и не подозревала в нём такой силы: не то что вырваться, даже пошевелиться у неё не получилось.

— Вы говорите о моей репутации? — прошептал Владимир прямо ей в ухо. — Хотите напугать меня позором? А о репутации Елены Алексеевны вы и не подумали? И обо всей вашей — вернее, уже нашей — семье?! Ведь если вы скажете кому-либо хоть слово — пострадаю отнюдь не только я один!

Анна отчаянии кусала губы. Разумеется, он прав. Попытайся она шантажировать его оглаской, они вместе с Еленой окажутся опозоренными. А что иного здесь можно сделать, она и понятия не имела. Жаловаться… но кому? Предводителю дворянства? Его святейшеству? Императрице? Как глупо, наверное, выглядела бы женщина, жалующаяся на неверность мужа!

Внезапно Анна почувствовала страшную усталость и опустошение. Она отошла от Владимира, уселась в кресло и закуталась в шаль. Ей казалось, что она, подобно утлой лодочке, несётся куда-то, влекомая бурным течением и не имеет ни сил, ни возможности остановится и самой выбирать дорогу. За неё уже всё решено и сколько бы она ни сопротивлялась, ничего не изменится. Она посмотрела на мужа — тот стоял неподвижно и с интересом наблюдал за ней.

— Послушайте, зачем вам всё это нужно? — спросила она Владимира. — Отчего вы не женились сразу на Элен? Ведь она, в отличие от меня, вас боготворит и была бы вам куда лучшей женою.

Левашёв помолчал, затем скупо улыбнулся:

— Считайте, моя дорогая, что я так и не смог выбрать между вами. Сейчас я ничего не скрываю — ведь ваш папаша, по сути, тогда припёр меня к стенке и сам навязал ответ на свой вопрос.

Он развернулся и вышел — судя по направлению удаляющихся шагов, направился к гостиной, где его дожидалась Елена. Час был уже поздний — Анна догадалась, что домой сестра нынче не собирается. Ну что же, она пыталась защитить Элен, она сделала всё, что могла.

Анна подошла к двери и заперлась в покоях на ключ, для верности повернув его два раза, а затем самостоятельно разделась и скользнула в постель.

* * *

После свадьбы с Анной прошло уже несколько месяцев, а Владимир Левашёв до сих пор не верил самому себе. У него получилось! Он женился на Анне, унаследовавшей половину огромного состояния своего отца, и полностью подчинил себе её сестру — наследницу другой половины. Правда, ложкой дёгтя в этой бочке мёда явились ненависть и презрение со стороны супруги, которые Анна и не думала скрывать. С первого же дня она стала запирать дверь в свои комнаты, и Владимиру вовсе не хотелось, чтобы об этом узнали посторонние. Болтовни прислуги Левашёв не опасался: обоих горничных он запугивал и одновременно щедро вознаграждал. В глазах высшего петербургского общества Левашёвы были прекрасной парой. Анна покуда молчала — через несколько дней после свадьбы она будто затихла, затаилась и перестала открыто проявлять враждебность. Только вот надолго ли?

И ещё: Владимир опасался отпускать Елену надолго от себя. Наверняка ведь на богатую невесту тотчас найдётся какой-нибудь удалой молодец; влюбится Элен, выйдет замуж — и прости-прощай другая половина калитинского состояния! Это тогда останется вдвое меньше, чем он рассчитывал! Проклятый папаша Калитин таки сделал ход конём и поделил наследство между дочерьми поровну! Странно: Левашёв до последнего был уверен, что Анет получит львиную долю.

Так что терять Елену было никак нельзя. Поэтому, когда Владимир после свадьбы выкупил наконец заложенный и перезаложенный фамильный особняк на Моховой, то, по окончании ремонта и покупки новой мебели, они въехали туда всей семьёй: граф и графиня Левашёвы и сестра графини со своей маменькой. На посторонний взгляд здесь не было вовсе ничего странного: дом большой, семейство раньше там жило тоже немалое — вот и теперь её сиятельство графиня не пожелала расставаться с мачехой и сестрицей. На людях Владимир с Анной был заботлив и нежен, с Еленой — приветлив и почтителен. Но, как только все они оказывались в узком семейном кругу, роли сестёр менялись. Ведь, по сути, Елена была подлинной супругой Владимира, а с Анной они так и остались полностью чужими друг другу.

Маменька Елены внешне ничем не проявляла недовольства, она держала себя с Владимиром нейтрально-вежливо, ни словом, ни взглядом не давала понять, что думает об их с Элен незаконных отношениях. Насчёт Анны же Левашёв испытывал недоумение: когда они только познакомились, в её присутствии он чувствовал, как кровь в нём вскипала, её красота заставляла его дрожать от восторга, а смелость и живость характера восхищали и завораживали. С того же дня, как началась её нервная болезнь, Владимир заметил, что ничего подобного он к невесте больше не испытывает. Точно раньше была в неё магия какая-то, некий колдовской огонь — а потом он погас. Да, она красива и прелестна, но этаких очаровательных барышень — пруд пруди. Совершенно ничего особенного.

Казалось, все мечты графа Левашёва наконец-то начали сбываться. После женитьбы он с помощью поверенного папаши Калитина, его адвокатов и управляющих подробнейшим образом вник в дела покойного и состояние его счетов. Некоторые из калитинских предприятий принадлежали Алексею Петровичу лично, другие были основаны на паях. Кое-что можно было бы выгодно продать либо сдавать внаём. Граф Левашёв потирал руки: похоже, знакомство с сёстрами Калитиными оказалось для него даже более выгодным, чем он мог мечтать. Левашёв окончательно расплатился с долгами, вернул себе

И надо же такому случиться, чтобы в конце ноября, как раз в преддверие рождественских балов и различных приёмов и развлечений Елена, что последнее время была подавлена и растеряна более, чем всегда, объявила ему, что у неё будет ребёнок.

* * *

От этого известия уже было не отшутиться и не отделаться ласковыми, ничего не значащими словами. Владимир самолично пожелал убедиться, что Елена не ошибается. Воспользоваться услугами их доброго знакомого, доктора Рихтера, разумеется, для такого дела было невозможно. Пришлось отыскать некую даму, специалистку по такого рода деликатным ситуациям; она и посоветовала акушерку, немку по происхождению, на скромность которой можно было бы положиться — разумеется, за соответствующее вознаграждение.

Владимир привёз Елену в своём экипаже к довольно опрятному двухэтажному деревянному домику недалеко от Сенной. Искомая акушерка квартировала во втором этаже и была предупреждена об их приходе.

Их карета подъехала к дому в сумерках; Владимир низко надвинул на лицо цилиндр и выглянул из экипажа. Он с удовольствием отказался бы от этой поездки, но доверить кому-то другому столь щекотливую миссию поостерегся. У него было слишком много далеко идущих планов, чтобы давать кому-либо повод для шантажа.

Они с Еленой поднялись по темноватой деревянной лестнице в квартиру акушерки. Полная, средних лет, чисто одетая немка невозмутимо впустила их, сделала реверанс и без лишних слов указала Елене на занавеску, за которой скрывалась задняя часть комнаты. Ни жива, ни мертва, Елена проследовала туда, Владимиру же было предложено присесть за скромный столик, накрытый сверкающей белизной скатертью. Он послушался и сел; из-за занавески доносился шорох и приглушённый шёпот. Левашёв, заметно нервничая, достал трубку и закурил. Вот если бы оказалось так, что Елена ошиблась, и всё шло бы, как и прежде!

Ему казалось, что ожидание затянулось — на самом деле прошло совсем немного времени, прежде чем по-прежнему невозмутимая немка и пунцовая от смущения Елена появились из-за занавески.

— Ну, что же, сударь, — с сильным акцентом произнесла немка. — Имею удовольствие вас поздравить: ваша фрау вскоре сделает вас счастливым отцом.

Елена испуганно глянула на Владимира и потупилась.

— Значит ли это, что никакой ошибки быть не может? — нервно спросил Левашёв.

— Уверяю вас, ни малейшей, — торжественно заверила его акушерка. — Положитесь на мой опыт: ждать радостного события осталось месяцев пять или шесть, не больше.

— Благодарю вас, — в замешательстве ответил Владимир и положил на стол несколько ассигнаций.

Немка ловко сгребла их и сунула за корсаж.

— Быть может, сударь, вам потребуются мои приватные услуги в дальнейшем? Мы можем договориться, чтобы ваша фрау приехала ко мне, если по какой-либо причине ей будет нежелательно находиться дома, когда наступит срок…

— Благодарю, — перебил Левашёв, краем глаза поглядывая на Елену: та сидела вся красная, едва дыша, низко опустив голову. Неужели ей так претит мысль, что акушерка, разумеется, понимает, что они не женаты?

— Возможно, сударыня, мы воспользуемся вашей любезностью, — закончил он. — А теперь я вынужден напомнить вам, так сказать, о конфиденциальности нашего визита…

— Помилуйте, о чём говорить! Не извольте беспокоиться! — поспешила уверить его немка.

* * *

На обратном пути Левашёв напряжённо размышлял. Неожиданное осложнение, да ещё как раз тогда, когда у него появилось столько надежд! Хотя, если поразмышлять зрело, из любой ситуации можно найти выход — притом ещё небезвыгодный для него…

Ему припомнились льстивые поздравления и деликатные намёки друзей и приятелей, что при встречах поздравляли его с женитьбой и желали многочисленного потомства. Разумеется, при их отношениях с Анной ни о каком потомстве не идёт и речи — а вот это уже нехорошо. По природе Владимир, как и многие холодные эгоистичные люди, к детям был, в общем, равнодушен и никогда о них не мечтал. Но он понимал, как украсит его образ благородного человека и прекрасного семьянина появление наследника! Бесплодный брак всегда выглядит как-то не комильфо в глазах окружающих.

И теперь у него появилась такая возможность; только вот дитя произведёт на свет не супруга, а любовница…

Ну и какая, собственно, разница? Елена родит ему дитя, которое будет продолжением рода Левашёвых. Владимир слишком ценил чистоту и знатность своей крови, чтобы относиться к ней небрежно. Разумеется, его ребёнок — это его ребёнок, неважно, кто его мать. Единственное, чем нельзя пренебречь — это их общая семейная тайна. Поэтому, единственное, что оставалось графу Левашёву — отбыть поскорее со всем семейством за границу. Заблаговременный отъезд в дальние страны поможет скрыть от друзей, знакомых и прислуги, что это Елена, а не Анна станет матерью его ребёнка.

Глава 7

Майский дождь всё лил и лил. Анне вдруг припомнилось, как она больше года назад, дома, в Петербурге вот так же сидела у окна и увидела чёрного ворона, который рассматривал её по-человечески пристально. Теперь всё это казалось ей сном… Вроде бы она тогда накормила и приласкала умную птицу, нисколько не опасаясь её крепкого клюва и острых когтей. И вообще, отчего это люди часто видят в чёрных воронах что-то зловещее? Потом ворон улетел, и Анна уснула так крепко и сладко, как никогда не спала в тревожные майские ночи. На следующее же утро ей принесли от мачехи какую-то микстуру или настойку… А вот дальше воспоминания расплывались, как в тумане: да, она хворала и, кажется, ей всюду мерещилась мать — княжна Алтын.

Как странно, что всё это произошло практически в одно время! Сначала был ворон, потом она обнаружила, что проклятие, превращающее её в нечеловека, куда-то пропало. И тут же болезнь и исчезновение её волшебного дара.

Анна подумала, а, может быть, попробовать ещё раз? Она уже уверилась, что с вороном было связано нечто таинственное. Возможно, стоит попытаться воплотить его снова — и дар вернётся к ней? Ну, или ей удастся хоть что-то понять. Эти майские дни… Папенька встретил Алтын тоже в мае. И в мае же она пропала навсегда.

Ей стало душно и захотелось на воздух. Пусть там дождь, да даже ливень — ничего, она возьмёт плащ, зонт, выйдет на улицу и подставит лицо тёплым каплям! Вот бы теперь домой, в родное стрельнинское поместье!

Как только всё это закончится, она скажет Владимиру, что больше так жить не желает, и уедет к себе, в Стрельну — а они с

Она как-то упускала из виду намерение Владимира выдать ребёнка Елены, что вот-вот должен был появиться на свет, за дитя её, Анны. Ей казалось, что этот ребёнок не будет иметь к ней ровно никакого отношения: ведь Элен же не заставит её растить собственное чадо, а будет заниматься им сама! Наверняка участия Анны здесь и не потребуется.

Она потянулась за шляпой и пелериной. Всё-таки надо отправиться на прогулку — просто невыносимо сидеть здесь долгие часы и ждать появления этого ребёнка! Быть чем-то полезной Елене она всё равно не может.

Она уже завязывала тесёмки шляпки под подбородком, как дверь без стука отворилась и появился Левашёв.

— Могу я просить вас уделить мне несколько минут? — нервно, без обычной иронии проговорил он. — Не стоит сейчас выходить: на улице сильный дождь.

Анна молча опустилась на стул. Какая досада, что её поймали на пороге! Но поведение супруга показалось ей необычным.

— Стоит мне выходить или не стоит, это я решу сама. Что вам угодно?

Владимир чуть поморщился от её резкого тона. Он и правда выглядел непривычно растерянным.

— Вы помните, Анна Алексеевна, к какому решению я… То есть мы все вместе пришли в Петербурге. Вы тогда согласились, что иначе никак нельзя.

Анна молчала и ждала лишь пока он уйдёт.

— Так вот. Я желал бы быть уверенным, что… Ведь случится может всякое. Если у Элен… У Елены Алексеевны это пройдёт неблагополучно, но ребёнок выживет — то вы не перемените решения и возьмёте на себя заботу о нём, ибо больше некому…

— А что, Элен так плоха? — перебила Анна. — Что говорит акушерка?

Владимир поёрзал на стуле; Анна подумала, что впервые видит его таким недовольным и смущённым.

— Там, по-моему, ещё ничего не кончилось. Вроде говорят, всё происходит, как должно быть, но я не хочу…

В коридоре прозвучали торопливые шаги и голос Катерины Фёдоровны: «Владимир Андреевич!» Левашёв и Анна одновременно вскочили.

— Ну что? Что?!

— Владимир Андреевич, вы бы зашли хотя бы на минуту к Элен, — мачеха поджала губы и тяжёлым взором уставилась на Анну. — Ваше сочувствие нужно ей сейчас куда больше, чем Анет.

Владимир вздохнул и с несчастным видом поплёлся за тёщей. Анна посмотрела ему вслед: даже со спины обычно подтянутый, уверенный в себе граф казался сконфуженным, аж сутулился. Неужели же он и вправду испытывает к Елене какие-то чувства? Или просто такая роль ему слишком непривычна и не комфортна?

Анна неслышно вышла на галерею, что опоясывала второй этаж; она заметила, как внизу мачеха едва ли ни силком втолкнула Владимира в комнату Элен… Некоторое время было тихо, потом раздался крик несчастной Елены — Левашёв пулей вылетел обратно в холл. Лицо его было брезгливо перекошено; прикусив губы, не попадая руками в рукава, он напялил сюртук, схватил цилиндр и опрометью выскочил из дома.

Великий Боже! Анна вдруг подумала, а ведь Элен и вправду может умереть! Нет, не в силах она больше здесь оставаться и беспомощно прислушиваться! Она кинулась к себе, схватила накидку и шляпу, бесшумно сбежала по лестнице. Уже выходя, Анна вздрогнула и обернулась: ей показалось, что спину её точно прожгло углём — до самого сердца. В холле стояла Катерина Фёдоровна и смотрела ей вслед: светло-серые глаза её сверкали, прямо как и давеча, во время их разговора, острой, непривычной ненавистью — Анне показалось, что мачеха сейчас набросится на неё и начнёт душить… Вскрикнув от испуга, она выбежала из дома под дождь.

* * *

Вечерело, и ветер мало-помалу прекращал швырять крупные капли воды ей прямо в лицо. Анна промокла и брела по тихим узким улочкам Бадена в полном одиночестве. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она выскочила из дома, но содрогалась при мысли, что надо вернуться. Анна вспоминала прощальный взгляд Катерины Фёдоровны, и зубы у неё начинали выбивать дробь. Отчего-то ей казалось, что если с Еленой плохо — она избегала про себя слова «умерла» — то мачеха, у которой разум помутится от горя, непременно проберётся к ней в комнату с ножом и зарежет её спящую…

Анна потрясла головой и провела влажными перчаткам по лицу. Господи, что за глупые мысли?! С чего это Катерине Фёдоровне убивать её? Она не разбойница! Но рассуждения были бессильны перед иррациональным страхом. Мачеха сама открыто признала, что ненавидит её; и она так явно перепугалась, когда Анна начала спрашивать об Алтын.

«Она точно что-то знает, — подумала Анна, — но зачем это скрывать, когда столько лет прошло? Ведь теперь-то уж никто её не накажет. Папенька рассказывал, что едва не велел их с нянькой высечь тогда за нерадивость, да раздумал: не того ему было…»

Стараясь восстановить в памяти немногие известные ей события, связанные с матерью, как можно точнее, Анна не заметила, как забрела в какой-то не то парк, не то лесок на окраине города. Наступили сумерки, дождь моросил усыпляюще-монотонно; Анна вдруг осознала, что давно идёт наугад и понятия не имеет, в какой стороне их дом. Вокруг тихо шелестела молодая листва, было не холодно, но очень сыро, дорожки под ногами превратились в тропинки, покрытые лужами, а её ноги в кожаных ботинках давно промокли.

Сначала Анна не испугалась: ей казалось, стоит повернуть по тропинке назад, и она скоро выйдет из леса — но это оказалось не так. Тропа прихотливо извивалась и взбиралась куда-то вверх, и вместо того, чтобы вернуться в долину, Анна очутилась на горном склоне. Она пошла быстрее, чтобы достигнуть вершины горы и осмотреться, однако времени на подъём ушло много — вокруг начало темнеть.

Ни души! Анна стояла, стиснув руки в насквозь мокрых перчатках и вглядывалась в тусклые огоньки внизу. Она слишком плохо знала окружающую местность, чтобы определить отсюда, точно ли это Баден или же какой другой городишко? Но так или иначе надо было скорее спускаться и выбираться к людям — не может же она ночевать здесь, в горах! Она пойдёт быстро, как можно быстрее, через четверть часа будет уже внизу — а там наймёт экипаж и доберётся, наконец, домой.

Спускаться по раскисшей от дождя тропинке оказалось очень трудно — труднее, чем подниматься — да ещё и небезопасно. Анне стоило уже очень больших усилий сдерживать панику; она понимала, что бежать

Она устала, запыхалась, но запрещала себе останавливаться. За спиной осталась, вероятно, ещё половина пути, когда Анна перестала видеть огоньки внизу. Как она не напрягала зрение — тщетно! Вокруг была темнота. Пока Анна шла, она слышала лишь своё громкое, частое дыхание, но стоило замешкаться на минуту, как её окружили звуки ночного леса: шелест, потрескивание веток, шорох чьих-то шагов… Шагов?! Она до боли в глазах начала вглядываться во тьму…

Ничего! Анна из последних сил заставила себя успокоиться и идти дальше. В конце концов, она не в тропиках, не в джунглях — ну какая опасность может грозить здесь, в Нижней Австрии, в такой близости от людского жилья? Здесь, верно, и звери-то дикие не водятся!.. Она смотрела прямо перед собой и чувствовала, как волосы шевелятся на затылке: прямо из чащи на неё уставились чьи-то глаза, горящие, точно два угля… Только угли были бы красными, а тут — сверкающий голубой цвет, напомнивший чистый снег морозною зимою…

И только когда эти два голубых огонька начали медленно приближаться, Анна очнулась. С воплем ужаса она кинулась бежать, не разбирая дороги; её казалось, она слышит тяжёлые шаги за спиной. Она обернулась на бегу, никого не увидела — но при этом с размаху врезалась в какое-то неудачно подвернувшееся дерево, да так, что искры из глаз посыпались. Шляпка слетела с головы, подбирать её нечего было и думать. Прижимая руку ко лбу, Анна засеменила дальше, стараясь не оскальзываться на тропинке — та становилась всё круче… Она уже ничего не различала вокруг, только почувствовала, что больше не может удержаться на ногах, летит и падает в холодную склизкую грязь…

* * *

Анна пришла в себя от холода — её трясло мелкой дрожью. Платье, ботинки, перчатки были насквозь мокрыми, шляпы на голове не было. Вероятно, вся она была перемазана в грязи. Шишка на лбу болела, а когда Анна попыталась встать, она вскрикнула и пошатнулась — похоже было, что вывихнула ногу во время падения.

Она нащупала под собой что-то твёрдое. Скамья? Да, точно, она сидела на какой-то скамье, а вокруг угадывались очертания чего-то, напоминающего беседку в парке. Но как она сюда попала? Перегнувшись через деревянную балюстраду, Анна различила тусклый свет фонарей и контуры домов — они были даже вроде не так и далеко — вот только идти она всё равно бы не смогла. Анна повернула голову и увидела в темноте, совсем рядом с собой, те самые глаза, что смотрели на неё там наверху, из кустарника. Они так же горели, как голубой лёд или снег.

— Мамочка! — тонким, срывающимся голосом сказала Анна. — Ой, мамочка… Ой, Господи.

Это несомненно были чьи-то глаза, но кому они принадлежали, она не смогла бы ответить ни за что. Они были в сажени от неё, бежать Анна всё равно не могла, поэтому просто сидела неподвижно, стуча зубами. Может быть, ей всё это снится? Сейчас она откроет глаза и увидит, что лежит на своей мягкой, удобной кровати, за окном будет просыпаться чистенький весенний Баден, а Люба подаст ей в постель кофей со сливками.

Анна зажмурилась изо всех сил, прижала руки к лицу и содрогнулась: совсем рядом с собой ей послышалось чьё-то шумное дыхание, будто к ней приблизился какой-то крупный зверь. Сама она даже перестала дышать от страха, только продолжала твердить сама себе: «Сейчас всё это закончится. Я проснусь, и всё закончится».

И только когда воздуху в лёгких стало уже не хватать, а сердце бешено заколотилось от недостатка кислорода, она наконец опустила руки, открыла глаза. В шаге от неё стоял кто-то. В темноте ничего толком разглядеть ей не удалось — но угадывающийся силуэт, несомненно, был человеческим, а не звериным.

— К-к-кто здесь? — дрожащим голосом пролепетала Анна.

Человек, стоявший вполоборота к ней, повернулся и, не отвечая, слегка поклонился. Анна слабо взвизгнула и попыталась отползти по скамье подальше: глаза его светились во тьме, словно два холодных голубых огонька. Господи, что же это?

Незнакомец, однако, стоял неподвижно и не делал попыток приблизиться. Анна тоже сидела без движения, вцепившись в собственные колени, и дрожала так, что скамейка под ней ходила ходуном.

— Я подумал, сударыня, что вам, верно, требуется помощь, — раздался спокойный, невозмутимый голос.

В сочетании с событиями этой ночи и светящимися глазами незнакомца, эта вежливо-безличная фраза прозвучала прямо-таки фантастически.

— Ч-что… Ч-т-то в-вы здесь дел-лаете? — выдавила Анна, стуча зубами. — З-за-ч-чем вы м-меня пуг-гаете?..

— Вам показалось, — спокойно ответил незнакомец. — У меня не было намерения никого пугать. А делаю я здесь то же, что и вы: гуляю.

Не переставая трястись, Анна попыталась поднять голову и взглянуть на него — но ничего не рассмотрела. Мрак окутывал незнакомца, точно плащом.

— Так как же, сударыня, вам помочь? Вы ужасно промокли, замёрзли и измарались в грязи, к тому же у вас вывихнута нога.

— О… О… Отк-куда в-вы знаете? — прошептала Анна. — Ведь здесь же совсем темно?

— У меня острое зрение, — последовал ответ.

Кажется, он и вправду был не каким-то разбойником, не чудовищем и не лесным зверем. Анна снова попыталась разглядеть собеседника — и тут только сообразила, что, оказывается, общается с ним по-русски и он отвечает на том же языке, причём без малейшего акцента.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Сейчас не лучшее время для церемоний представления. Вы не боитесь, что родные обнаружили ваше отсутствие и страшно тревожатся?

— За меня некому тревожиться, — пробормотала Анна. Она сейчас ощущала не столько холод и боль в ноге, сколько усталость. Ей захотелось расстелить свою пелерину, пусть даже она вся мокрая, на скамье. А потом улечься, вытянуться во весь рост и заснуть.

— Неужели? — удивился незнакомец. — Разве вы приехали сюда в одиночестве?

— Нет, — Анна едва шевелила языком, она говорила будто в полусне. — Но мой муж ушёл из дома и, верно, до утра не вернётся… Потому, что моя сестра вот-вот должна родить… Он ушёл, и я тоже ушла… А мачеха хочет меня убить…

— Вот как, — невозмутимо произнёс незнакомец, точно всё понял из этого бессвязного рассказа. — Ну а теперь мы с вами спустимся в долину; вам нельзя дольше оставаться здесь, в холоде и сырости, да ещё с больной ногой.

Анна даже ойкнуть не успела: её легко, точно пёрышко, подхватили чужие руки. Незнакомец пристроил её голову

Она уже не могла удивляться и бояться, лишь вспоминала свой трудный мучительный путь по тропе вниз и устало благодарила Бога, что кто-то пришёл ей на помощь. И не всё ли равно какие у него там глаза?..

В этих могучих тёплых руках Анна вдруг ощутила дивный покой, схожий с тем, какой она чувствовала давным-давно, в детстве, когда отец качал её, малютку, на руках. Как чудесно это было, какими надёжными и сильными были эти объятия… А вдруг это папенька, что присматривает за ней с небес, послал спасти её… Но кого? Ангела? Тогда — почему же он бежит, а не летит?

«Ангел это или кто другой — всё равно, благодарю вас, папенька».

* * *

Уснувшую Анну бережно водворили в карету и уложили на подушки… Человек, что перенёс её сюда, взобрался на козлы, но поводья брать в руки не стал, лишь что-то прошептал вслух; карета, запряжённая четвёркой лошадей, рванулась с места. До Бадена было два часа пути.

* * *

Она проснулась от того, что почувствовала рядом с собою чужое присутствие. Дверца кареты была открыта, холодный ночной воздух шевелил её волосы; Анна заметила в темноте уже знакомые ей, светящиеся голубоватые огоньки. Лица незнакомца и его одежды она по-прежнему не могла разглядеть.

— Это вы? — сонно пролепетала Анна. — Что такое… Где я?

— Мы уже поблизости от Бадена, сударыня. Извольте сказать, по какому адресу вас доставить — вы окажетесь дома в самом скором времени.

Анна назвала улицу, на которой находился дом, что они нанимали, затем выглянула в окошко кареты. На востоке уже занималась заря. Лошади постукивали копытами по деревянной мостовой, мимо проплывал спящий городок. В голове у неё прояснилось. Боже, неужели она пропадала в горах всю ночь? Но… ей тотчас пришло в голову, что о ней и впрямь некому беспокоиться, разве что горничной Любе, которая глубоко привязана к ней. Что же касается мужа, так его, пожалуй, до сих пор дома нет, мачехе и Элен не до неё…

Знакомая дверь распахнулась, и Анна увидела Любу, бегущую с зажжённым фонарём навстречу остановившейся карете. Анна открыла дверцу и выскочила, на миг забыв про больную ногу. Прихрамывая, она заковыляла вперёд; Люба же подхватила её под руку.

— Барышня! Барышня! — со слезами говорила Люба. — Ну, можно ли так? Я всю ночь глаз не сомкнула, как вы пропали… Думала, да как же я барину-то покойному на том свете в глаза смотреть стану?! Барышня моя пропала, и следов нет, прямо как маменька ваша покойная! Да как же вы так?! А шляпка-то где? И ботиночки все в грязи, и личико-то перемазано!

— Прости, Любаша, прости, моя милая, — виновато отвечала Анна. — Не будем шуметь. А что же Элен?!

— Елена Алексеевна ночью двойней разрешилась, — шёпотом ответила Люба. — Мучилась долго, бедняжка, да всё закончилось благополучно. Двое у неё, мальчик и девочка: живые, здоровые.

— Подумать только! — Анна всплеснула руками. — Двойня! А граф знает?!

— Ничего не знает, не возвращались покуда они. А вы-то как же, куда пропасть на целую ночь изволили?

— Я гуляла, заблудилась в горах, вот господин в карете меня подвёз…

Она оглянулась, в надежде при свете фонаря рассмотреть наконец-то своего таинственного спасителя — и застыла на месте. Карета, что доставила её к дому, и этот странный незнакомец исчезли без следа.

* * *

Немного позже карета, что двигалась быстро и на удивление тихо, прибыла на постоялый двор соседнего с Баденом городка. Человек, что правил ею, прошёл к себе в комнату, быстро собрал немногочисленные пожитки: скромную, но элегантную штатскую одежду, дорогое бельё, несколько книг, саблю и пару пистолетов. Затем он переоделся в дорожное платье — поспешно, но без суеты. Все его движения были спокойными и выверенными, а выражение лица — печальным.

Он был рад, что смог хоть как-то помочь той, что была для него важнее и дороже всех на свете — но поручение, данное ему, оказалось порядочной обузой. Что же, так теперь и оставаться в этой провинциальной глуши, наблюдая за семьёй, которая уже была ему столь несимпатична? Человек этот был по природе философом и полагал: люди сами выбирают свою долю, никто за них ничего не решит. Да, эта семья жила плохо и неправильно, но ведь никто из них не думает что-то менять. Значит, ничего тут со стороны не сделаешь.

Но его любимая думала по-другому — и ему пришлось уступить. Последнее время она так тревожилась, не находила себе места, порывалась броситься на помощь туда, где ей самой могла грозить опасность. Он старался трезво убедить её, что явиться вот так, в открытую, туда, где её никто не ждёт — чистое безумие. Ведь для окружающих она уже много лет мертва…

И был в этой семье ещё один человек, что знал о ней слишком многое — и этому человеку не стоило доверять, хотя любимая думала иначе. Она до сих пор продолжала считать этого человека другом и даже испытывала к нему благодарность.

В дверь постучали. Постоялец, уже совершенно одетый, с досадой выглянул: перед ним стоял сам хозяин и протягивал какую-то бумагу.

— Письмецо для вашей светлости, — кланяясь, проговорил он.

Постоялец выхватил письмо. Он содрогнулся от неожиданности, узнав знакомый нервный, косой почерк.

— Кто принёс? — спросил он. — Когда?

— Вчера ещё парнишка какой-то прискакал, да вы со двора уйти изволили и всю ночь пропадали. Прощения просим.

Постоялец сунул хозяину монету и захлопнул перед его носом дверь; затем он бросился к окну — солнце уже вставало — и торопливо развернул бумагу.

"Милый мой Всеслав, прости, что я не была до конца откровенна с тобой перед нашим прощанием. Я просто не смогла, боялась, что иначе ты не поедешь, останешься со мной, в надежде защитить, отговорить… Однако ж, когда ты уезжал, я почти решилась — я должна закрыть ту несчастную страницу моей жизни, прекратить то, что происходило, навсегда. Я не рассказывала тебя об этом, потому что ты испугался бы за меня.

Дело в том, что уже долгое время они не оставляют меня в покое. После моего неудачного обращения, когда ты тогда спас

Я верила, что должна принять крещение как полагается — и тогда, если уж это не поможет и не сделает меня по-настоящему человеком, что же, вернусь к сёстрам и к Ней. Вероятно, они убили бы меня как предательницу, что ж, туда и дорога после того, что я наделала"…

***

Она сидела в домике, что стоял неподалёку от речки Лустовки и ждала. Вероятно, можно было бы отсрочить эту встречу, сбежать, улететь, остаться в поместье верного Всеслава — там даже в его отсутствие ей всегда предоставляли приют, но…

Она вспоминала, как в ту давнюю ночь, ночь очередного своего греха, она и встретила будущего мужа, Алексея Петровича. Всякий раз Всеславу больно было слышать о нём… Этот Алексей стал для Златы последней соломинкой. Им обоим несказанно повезло; он увидел её уже после того, что случилось… Она не сделала ему ничего дурного: не взяла его жизнь, только душу. Злата понимала это, но что же тут можно было поделать? Алексей оказался бесконечно добр и участлив. Тогда же у неё получилось подсказать ему мысль, что ей во что бы то не стало надо креститься…

Крещение прошло как положено, её нарекли Анной, но для мужа Алексея и его близких она всегда звалась Алтын — это имя очень нравилось Алексею. Вопреки ожиданиям, никаких особых изменений в себе Злата-Алтын не заметила — зато выяснила, что вскоре станет матерью. Она догадывалась, что это дитя было зачато в ту самую ночь… Как она молилась, надеялась, что у неё будет мальчик — и уже понимала тщетность своих надежд!

За Алтын ухаживала горничная Катя, весьма милая, заботливая девушка. Алтын, в свою очередь, относилась к ней очень тепло, хотя вначале ей не понравилась, как горничная на неё смотрела. Алтын даже заподозрила, что эта Катя без памяти влюблена в своего барина и ревнует. Однако, когда они познакомились покороче, девушка призналась, что вначале дичилась барыни, а потом привыкла. Она была на редкость добра и внимательна, выполняла каждое желание Алтын и старалась всегда находиться рядом. Когда хозяйка производила на свет дочь, она не отходила от неё ни на шаг. Потом Катя продолжала ухаживать за барыней, напоминала, когда нужно принимать микстуры и настойки… Они с Алексеем Петровичем казались Алтын просто ангелами!

Но уже через день после рождения девочки у молодой матери начались какие-то странные видения. Мучали кошмары, во сне и наяву. А может быть всё это было явью, а не кошмарами? Когда Алтын приходила в себя, то часами рыдала от страха и отчаяния. Она видела, как сёстры приходят за нею, отбирают дочь и отдают Ей — жертвою за неё, Алтын, ибо она осмелилась предать их и уйти к людям. Во время своих кошмаров она говорила с ними; а как-то ночью она очнулась и увидела горничную Катю, что сидела рядом и пыталась успокоить свою барыню. В отчаянии Алтын призналась ей… Конечно, рассказала она о себе не всё, а лишь то, что ней происходит что-то непонятное и она ужасно боится за свою малютку. Катюша принялась уговаривать, что у барыни просто родильная горячка, и всё это пустяки. Она дала Алтын какое-то лекарство, та выпила его и первый раз за много ночей уснула спокойно.

Но приближался май — месяц, когда с такими как она всегда случалосьэто… Алтын теперь не доверяла никому, кроме Кати. Она попросила девушку, если со нею будет происходить что-то странное, пусть та немедленно спрячет от неё малютку. Затем вновь пришли кошмары… Когда Алтын очнулась в очередной раз, то чувствовала себя весьма скверно: она обессилела, голова кружилась и болела, ей было тяжело вставать. Катя кинулась к барыне; она с ужасом рассказала, что та говорила о некоей жертве, которой должна стать новорождённая малышка, пыталась выбросить её из окна и выкинуться сама! И только благодаря Кате, которая отняла ребёнка и вынесла в другую комнату, хозяйская дочь выжила…

Алтын едва не сошла с ума. Она ничего этого не помнила, но поняла, что ей нельзя, никак нельзя оставаться рядом с дочерью. Если у девочки и есть шанс на хорошую, спокойную, человеческую жизнь — то только без неё. Алтын сказала про это Кате; добрая девушка ужасно опечалилась, но не стала отговаривать. Напротив, она спросила, действительно ли решение барыни твёрдо и предложила свои услуги. Они уговорились, что Катя поможет Алтын выйти из дома рано утром, пока все ещё спят — и ни за что не выдаст её никому. Алтын же решила ничего не брать из своего богатого платья, драгоценностей, коими добрый супруг её прямо-таки осыпал. Напротив, она оставила всё на месте: пусть бы это досталось её преемнице — буде Алексей Петрович женится другой раз. Она молилась про себя, чтобы новая супруга Калитина была добра к её бедной дочурке.

Алтын заставила Катюшу поклясться, что та никогда не бросит её дочь, станет любить и защищать: девушка поклялась всем, что у неё есть дорогого. И ещё об одном деле они условились: Алтын упросила Катю каждый год оставлять для неё в условленном месте письмо, очень короткое, только из нескольких строк. В нём она должна будет сообщать, как растёт девочка, нет ли у неё каких странностей или, не дай Бог, не отличается ли она чем-либо от других детей. С того времени Алтын ужасно боялась появляться рядом с малюткой, боялась даже приближаться к их дому… Но, если бы Катя написала ей, что с дочкой что-то не так и нужна помощь матери, она непременно бы пришла и защитила бы её, если бы понадобилось, ценой своей жизни.

Первые годы Алтын получала от Кати только обнадёживающие вести. Она писала кратко, что с Анной всё благополучно, она обычный, здоровый и весёлый ребёнок, ни малейшей странности за ней не замечено. И Алтын благодарила Бога, что вовремя покинула свою девочку, не успела причинить ей вред и привлечь к ней внимание тех, кто мог прийти по её следам.

***

Злата прерывисто вздохнула и глянула в окно. Там мерцал тонкий серпик месяца, светлый и хрупкий, точно хрустальный: казалось, стоит чуть стиснуть

"Но, как ты знаешь, Всеслав, теперь моя дочь совсем взрослая, а я… Я так и продолжаю бояться даже думать встретиться с ней в человеческом воплощении лицом к лицу. Да и от Кати я уж несколько лет не получаю весточек. Решила ли она, что наша переписка уже не нужна? Или она больше не живёт в доме Алексея Петровича? Это мне неизвестно. И, как я рассказывала тебе, моя тоска по Анне стала столь сильна, что я таки позволила себе повидаться с нею. Вернее, первый раз это произошло помимо моей воли: Анна смогла увидеть меня и воплотить силой своего дара! Она запечатлела меня, как наяву: значит, у неё, так же, как и у меня, бывают видения! Она умеет оживлять написанное на холсте! А Катя утверждала, что она вовсе ничем не отличается от остальных детей!

Я поняла, что ничего не знаю про мою дочь. Ты очень помог мне, когда сообщил, что у неё есть мачеха и младшая сестра — верно, та светловолосая девушка, что я видела в спальне рядом с ней! А ещё с тех пор меня терзала тревога: с Анной не всё так просто и ясно, как мне писала Катя. Либо она ничего не замечала в её поведении, либо… Но я не знаю, что тут ещё сказать. Не ведаю, зачем ей обманывать меня.

Потом, когда на меня свалилось известие о смерти Алексея Петровича и замужестве Анны, я страшно перепугалась… Мной овладело предчувствие опасности. Отчего-то мне кажется, что ничего доброго не выйдет из её брака, а ещё — что она страшно одинока.

Всеслав, я от всей души надеюсь, что хотя бы ты сможешь сблизиться с её молодым мужем и стать если не самым близким, то хорошим знакомым Анне. Я верю, что исполнишь мою просьбу!

А теперь я объясню, почему решила всё откровенно тебе рассказать. Напрасно я пренебрегла твоею просьбой оставаться в твоём поместье и никуда не выходить. Они всё же нашли меня — после стольких лет. Выследили. Сёстры всё это время не выпускали меня из виду, и, как я и боялась, она знают про Анну, знают, что она — одна из нас!

Но теперь кое-что изменилась. Я давно уже не с ними, я приняла крещение; они не могут просто прийти и забрать меня. Но я предала наш род, поэтому Она всё равно не оставит меня в покое. Мне придётся пойти с ними первой же майской ночью; если я этого не сделаю, Она попытается добраться до моей дочери.

Прошу, Всеслав, если я не вернусь — не оставляй Анну! Ты обещал. Возможно, когда-нибудь ты покажешь ей это письмо и расскажешь обо мне. Ради Бога, прости меня.

Твоя Злата".

Едва дочитав письмо, человек сжал его в кулаке и спрятал на груди. «Мне придётся пойти с ними первой майской ночью». Нынче же пятое число сего месяца! Это значит, поздно, всё уже поздно!

Оконная рама распахнулась так резко, что стёкла чуть не вылетели; Всеслав, одетый в дорожный костюм, легко перемахнул через подоконник и спрыгнул вниз с высоты второго этажа. Он приземлился в настороженной позе, мгновение помедлил, оглянулся — никто на него не смотрел. Как безумный, Всеслав бросился по дороге к лесу. Едва ворвавшись под деревья, человек в дорожном костюме начал обращаться, на бегу меняя обличье с человеческого на волчье, ибо в людской шкуре он никогда ни смог бы добраться до нужного места так же быстро. Хотя поздно, всё равно уже поздно! Ах, Злата-Злата!

* * *

Когда Анна, всё ещё прихрамывая, с помощью Любы добралась, наконец, до постели — отдохнуть ей так и не удалось. В спальню влетела Катерина Фёдоровна, бледная от усталости, со сверкающими бешенством глазами.

— Анна, где Владимир Андреевич? — спросила она таким требовательным тоном, точно граф Левашёв был её супругом, а не падчерицы.

— Откуда мне знать, Катерина Фёдоровна? — пожала плечами Анна. — Верно, граф скоро вернётся — спросите его сами, где он был.

— Вы вместе ушли из дома! — нервно выкрикнула мачеха. — Он не был рядом с Элен! Отсутствовал, когда его дети появлялись на свет, и даже не знает, что Бог послал ему близнецов! И всё из-за тебя!

— Из-за меня?! — поразилась Анна.

Ах, ну да, они же с Владимиром вышли почти одновременно, вот мачеха и пришла к такому выводу. Анна начала было объяснять, что Катерина Фёдоровна ошибается, но вдруг почувствовала непривычное раздражение.

— Вообще же, как бы там ни было — вас не касается, вместе мы ушли с Владимиром Андреевичем или порознь. В конце концов, я его жена!

— Ах, вот как ты заговорила, — протянула мачеха, оглядывая Анну прищуренными глазами. — Вспомнила вдруг, что ты законная супруга, решила на графа права предъявить? Ничего не выйдет, милая! У Элен дети от него! И ты у неё это право не отберёшь!

Катерина Фёдоровна подскочила к её постели — она казалась сейчас уже не разгневанной женщиной, а рассвирепевшей львицей; Анна невольно содрогнулась. Вдруг ей припомнился прощальный взгляд мачехи прошлой ночью. Неужели она задумала каким-то образом сделать Элен законной супругой графа Левашёва?! Но как это возможно, и что тогда ждёт её, Анну?

— Что вы хотите от меня, Катерина Фёдоровна? — слабым голосом прошептала она. — Вы же знаете, что Элен и Владимир Андреевич…

— Да, знаю — а тебе не позволю у моей дочери единственное счастье отобрать! Смотри, Анна, лучше и не пытайся! Мы как в Петербург вернёмся, так к тебе на первом же балу снова толпа воздыхателей, небось, сбежится. Вот с ними и утешайся, а у Элен он один — во всём белом свете! И ты не смей сюда вмешиваться!

— Что вы такое мне советуете? — пробормотала Анна, стараясь не расплакаться от стыда и унижения. — Разве я падшая женщина, что вести себя… вот так?!

Господи, и эту женщину она, если и не любила, то почитала и слушалась всю сознательную жизнь! Как же быстро после смерти папеньки Катерина Фёдоровна показала своё истинное лицо!

— Ну, как себя вести — это твоё дело, — заявила мачеха. — А что касается Элен — это она настоящая супруга графу, а не ты! Запомни, Анна, мои слова!

Анна

Она закуталась в одеяло. Конечно, надо пойти, навестить Элен и её новорождённых. Левашёв до сих пор не возвращался, и сестре, верно, обидно, что никто, кроме Катерины Фёдоровны даже не удосужился появиться у неё. Однако Анне и думать об этом сейчас не хотелось. Позже она извиниться перед Элен, расскажет, что едва не погибла ночью в горах и…

Её мысли естественным образом повернулись к незнакомцу — таинственному спасителю. Она так и не видела его лица! Только голос — глубокий, низкий, мужественный… Тогда, ночью, в полусне ей показалось, что это ангел, посланный папенькой, чтобы спасти её. Но вот теперь ей страстно хотелось думать, что её незнакомец — всё же человек.

* * *

Владимир Левашёв появился дома поздним утром — когда кухарки, служившие в богатых домах, уже возвращались из лавок, а улицы были чисто выметены. Он провёл большую часть ночи в игорном заведении, немало выпил, а утром, к своему удивлению, обнаружил себя в незнакомой постели. Дама, что проснулась рядом с ним, говорила по-немецки и по-французски, имени же её граф Левашёв, хоть убей, не смог припомнить. Смутно всплывали вчерашние события, Елена, которая должна была родить… Вспомнив это, Владимир испуганно вскочил и принялся одеваться, не слушая увещеваний дамы. Даже не извинившись, он пулей вылетел из небольшого домика с черепичной крышей и аккуратным палисадником и кликнул извозчика.

Господи, а если Елена всё-таки умерла родами? Ведь прошлым вечером ей было так худо! Левашёв весьма слабо разбирался во всех этих женских делах и полагал, что рождение ребёнка, вещь, конечно, хлопотная, но вполне обыденная. Когда же вчера он увидел страдающую Елену своими глазами…

Нет, это просто ужасно, и ни за что он не смог бы оставаться там дольше! А Катерина Фёдоровна, похоже, вознамерилась заставить его присутствовать при появлении наследника! Нет и нет, он на это не способен!

Владимир нервничал, конечно, не потому, что искренне любил Елену и жалел её. Но зрелище, представившееся его взору, оказалось на редкость неприглядным: к такому он не привык и привыкать не желал. А вот если Элен, не приведи Господь, умерла бы — его надежды прибрать к рукам её часть наследства пошли бы прахом! По закону, Елене он всего лишь свояк, и в случае отсутствия завещания её деньги унаследовала бы мать.

Задыхаясь от волнения, Владимир взбежал на крыльцо и постучал. Ему открыла раскрасневшаяся Люба.

— Ах, барин, барин! Где же вы пропадали?

— Что Елена Алексеевна?! Жива? — перед Любашей не было смысла притворяться, так как горничная прекрасно знала, что происходит в их семье.

— Жива! Двойня у неё — мальчик и девочка!

— Как двойня? — глупо повторил Владимир, пытаясь уяснить себе услышанное. — Да точно ли двойня?!

Люба засмеялась и притворила за ним дверь.

Глава 8

Он бежал через леса, поля и горы несколько дней и ночей, почти не останавливаясь, и благодарил свою природу, что придала ему такую выносливость. А вдруг Злата всё-таки не пошла к ним, сумела спрятаться и ждёт теперь его? Он знал её решительность и не верил в это, и в то же время продолжал цепляться за безумную надежду. Или же Она отпустила Злату, ничего от неё не потребовав? Здесь надежды было ещё меньше.

Когда Всеслав, истощённый долгой дорогой, шатающийся, с безумными глазами, появился у ворот собственного поместья, его управляющий как раз собирался ехать со двора по какому-то делу. Это был молодой парень, из простых, но крепких зажиточных крестьян. Всеслав ценил его за ум, практическую сметку и честность. Управляющий вышел из калитки, держа в поводу коня — но увидел хозяина и ахнул.

— Князь… Что это с вами? Вы же говорили, что скоро вас не ждать…

— После объясню, Данила. Ты мне скажи: барыня, Злата Григорьевна, у нас теперь?

Данила покачал головой; сердце Всеслава упало. Не стоило зря надеяться.

— Злата Григорьевна раз только приходила, письмецо для вас передала — я и отослал…

— А может, она говорила что-нибудь? Когда вернётся, не сказала ли?

Данила жалостливо вздохнул — он ничуть не заблуждался относительно чувства хозяина к Злате Григорьевне. Его мужественное, доброе, широкое лицо с округлыми серыми глазами и юношески-пухлыми губами выразило искреннее желание помочь.

— Я справлялся, Всеслав Братиславович, честное слово! А они со мной лишь попрощались, милостиво, по-хорошему. Сказали, ничего не надо, ни коляску закладывать, ни лошадь седлать. Пешком уйти изволили, раным-рано.

— Когда? — одними губами прошептал Всеслав.

— Да уж дней семь тому, — развёл руками Данила. — Это вот когда мы как раз горох да фасоль начали высеивать…

Всеслав прервал его — сейчас было совершенно не до хозяйственных забот:

— Мне лошадь нужна, немедленно.

— Берите, барин, коли надо! — Данила с поклоном протянул поводья. — Другую оседлаю, не к спеху. А может, с вами куда проехаться, помогу чем?

Всеслав уже вскочил на лошадь.

— Спасибо, Данила, не нужно. Если… Если Злата Григорьевна вдруг появится, скажи, чтобы, ради Бога, не уходила, дожидалась меня!

— Знамо дело, скажу, — пробормотал управляющий. — Разве же я не понимаю?

* * *

Он остановил взмыленную лошадь у мостика через речку Лустовку, перебежал через него и кинулся в лес, к их домику, их тайному убежищу. Злата неохотно оставалась в его поместье, хотя никаких препятствий не было к тому, чтобы она поселилась там навсегда. Всеслав подозревал: Злата боится возвращения собственного проклятья, и того, что она может натворить, если снова потеряет над собою власть. И, хотя такого не происходило с ней давным-давно — она не была уверена в себе.

Вот и домик, что он собственноручно возвёл для неё в глухом местечке, неподалёку от неширокой реки. Дверь была приотворена; Всеслав прислушался — тишина! Он вошёл; при виде знакомой аскетичной обстановки, столь дорогой Злате, сердце у него сжалось. Дубовый стол с длинной скамьёй, простая русская печь, полати, в красном углы — иконы. Видно, до последнего верила она, что раз крещёная — за ней больше не придут…

Всеслав на миг застыл при мысли: как Она могла узнать о том, что у Златы есть дочь? В письме та

Он перестал метаться, сел на скамью, опустил голову и задумался. Сёстры-мавки, Она, которую боялись больше всех — что они могли сделать со Златой? Умертвить как предательницу или держать среди них силой, оставив служить себе? Всеслав не знал хорошо, какова была их жизнь, а Злата почти ничего не рассказывала: не хотела вспоминать. Упоминала лишь о том, древнем проклятье, которое Она, праматерь, наложила на супругу собственного сына, разгневавшись на неё. И выходило, что все их потомки по женской линии будут рождаться нечистью, не людьми, а мавками. Это Злата так говорила. А ещё другое слышал Всеслав, что и не проклятие то было, а напротив — Праматерь своим дочерям-внучкам будущим подарила долгую жизнь и чудесные способности. Были они все красоты невиданной, такой, что раз увидев, не забудешь. Какие-то из них умели обращаться птицами-рыбами, а то и сами колдовать могли. У кого дар предвидения имелся, без всяких гаданий судьбу предсказывали. Но было и плохое, то, за что Злата себя ненавидела…

Всеслав вскочил, услышав ржание своего коня. Учуял что-то? Зверей он совсем не опасался, но вдруг вернулась его возлюбленная? Места тут глухие, из людей кто вряд ли ходит.

* * *

Исхудавшая после морозной зимы голодная волчица укрывалась в кустах, исходя слюной, но нападать боялась. Конь Всеслава, чуя волка, нервно всхрапывал, скрёб землю копытом. Подходить было страшно — а ну, как наподдаст коваными копытами по рёбрам?

Ветер вдруг повеял с другой стороны. Волчица сразу уловила носом новый запах — существа, хоть и более близкого ей, нежели люди — но несравненно более опасного. Это было древнее существо, которому служили и которого боялись её предки. Он пах так же, как и волк… почти. Не дожидаясь, покуда он рассвирепеет, волчица опрокинулась на спину и забила по траве хвостом. Над ней морозно и жутко блеснули светло-голубые глаза, холодные как луна.

«Прости, государь, что потревожила. Корм семье искала. Здешняя хозяйка волчонка моего подкармливала, да ушла».

«Ты знала её?»

«Она была добра».

«Когда она исчезла?»

«Луна ещё была тонким серпиком в ту ночь».

«За ней приходили?»

«Да».

Он отвернулся и всею силой своей звериной сущности втянул в себя окружающие запахи. Злата — ею пахло совсем слабо, а вот другой, мертвенный, чуждый им всем дух ощущался, доминируя над остальными. Волчица умоляюще помаргивала глазами, избегала встретиться с ним взглядом.

«Это Она приходила? Ты видела, как уводили хозяйку?»

«Сначала были другие. Потом Она».

«Они напали на хозяйку? Ранили?»

«Нет, государь. Хозяйка шла сама».

* * *

Когда к постели Елены, ещё совсем слабой после рождения близнецов, приблизился Владимир, она едва не потеряла сознание от счастья. Господи, наконец-то! Она так измучилась за последние сутки, так мечтала увидеть радость на его лице, что, когда мать нехотя сообщила о его уходе из дома — Елена лишь тихо, безнадёжно расплакалась. У неё совсем не было сил, чтобы громко рыдать и приходить в отчаяние, но… Ведь он уверял её, что ужасно рад, что мечтает о ребёнке! Правда, во имя сохранения приличий и репутации их семьи придётся говорить, что матерью стала Анна. Однако же Володенька клялся: ребёнок будет признан им законным, они с Еленой будут растить его вместе — а что там написано в метрике, так ведь это просто формальность! Ради будущего их дитя, ради того, чтобы оно росло законнорожденным и унаследовало титул графов Левашёвых, матерью будет называться Анет, а ей, Елене, придётся считаться только тётушкой.

Первый раз услышав это, Елена похолодела и начала было что-то возражать, однако Володя, найдя поддержку в лице Катерины Фёдоровны, быстро уговорил её послушаться. Мать, со своей стороны, особенно настаивала. Какая судьба уготована этому ребёнку, её внуку, как незаконнорожденному, прижитому неизвестно от кого? Что скажут их друзья и знакомые в Петербурге? Как смотреть в глаза соседям?

И Елена сдалась — даже не из-за наставлений маменьки, а потому, что её сопротивление, как она замечала, искренне огорчало Владимира. Тогда она пообещала, что сделает всё, как он скажет — и Володенька сразу заключил её в объятия, целовал крепко и долго, шептал слова благодарности, говорил, что Елена — всё его счастье, вся его жизнь, и ближе неё для него не было и не будет. О, ради таких слов она была готова и на гораздо большие жертвы!

А вот теперь, когда она так исстрадалась, он куда-то пропал и даже не знает, что Бог послал ему двоих детей, а не одного. У самой Елены пока даже в голове до конца не укладывалось, что отныне она мать близнецов, которые по бумагам будут детьми Анны и Владимира… Мысли Елены путались — она так устала, так измучена… А что, если сестра захочет отобрать у неё детей, взять их себе и никогда не позволять Елене видеть их? У Анны детей нет. А её сын и дочь, вот они, рядом, такие красивые…

— Анна… Нет… — в полусне простонала Елена.

Мать наклонилась к ней.

— Успокойся, Алёнушка, родная. Анна утром непременно зайдёт к тебе, она ещё не знает. Ты не печалься, она о тебе спрашивала.

Елена открыла лихорадочно блестевшие глаза.

— Где Анет, маменька?

— Она… Она заснула вот только, за тебя очень тревожилась. Пусть отдохнёт.

Мать бережно подоткнула одеяло, положила ладонь Елене на лоб.

— Спи, милая. Видишь, детки-то спят, как ангелочки Божьи. И ты усни.

— Маменька, а Владимир?.. Велите спросить — он, быть может, вернулся уже?

Мать стиснула зубы и покачала головой, на её глазах показались слёзы; Елена догадалась, что маменька всё понимает и мучается за неё. Она устало опустила веки и повернула голову к стене.

Но вот когда Елена очнулась утром, Володенька уже сидел у её постели; следующие четверть часа главной её заботой было пригладить волосы получше и, с помощью Любы, переменить пеньюар. Владимир появился вновь, едва Елена чуть-чуть привела себя в порядок. Он улыбался, немного смущённо, даже робко. Сердце её бешено заколотилось от нежности: она никогда не видела его таким.

Владимир поцеловал её в лоб и озабоченно спросил о самочувствии.

— Спасибо, не волнуйся же так за меня. Да, было тяжело, но уже прошло. А… Ты уже видел их… Наших детей?

— Видел, дорогая, однако няня и кормилица сразу же выгнали

— Ну, вероятно, через две недели я встану, а месяца через два сможем и выехать. Впрочем, я ещё справлюсь у доктора. А отчего такая спешка? — улыбнулась Елена.

— О, спешки нет; напротив. Я желал бы только быть уверенным, что мы выедем не позднее августа, чтобы успеть в Петербург на празднование коронации их императорских величеств. Я не хотел бы пропускать такое торжество.

Елена молча кивнула, постаравшись ничем не выдать своих чувств. Она знала, как важны для Владимира все эти светские события — но появляться на них он всегда будет в обществе Анны…

— Что случилось, Элен? — Владимир, оказалось, заметил, что настроение у неё изменилось. — Тебя что-то тревожит?

— Нет-нет! — она поспешно заулыбалась.

Больше всего на свете она опасалась докучать ему жалобами и непомерными требованиями. Если Анна открыто чурается общества Владимира, дерзит и перечит ему во всём, то дело Елены — быть ласковой, понимающей. Пусть сестра гораздо красивее! Однако она, Елена, должна стать для Володеньки истинным утешением и поддержкой, тогда у неё есть шанс навсегда остаться рядом с ним, быть ему настоящей супругой.

Владимир побыл с Еленой ещё немного и поднялся — под тем предлогом, что ей необходимо отдыхать. Он нежно поцеловал её руку, таинственно сообщил, что уже придумал, какой подарок преподнесёт ей в честь рождения детей, и покинул комнату. Елена проводила долгим взглядом его статную фигуру. Как же Володенька мил, как добр! Она уже не хотела вспоминать, как накануне он исчез из дома на всю ночь, когда она так нуждалась в его поддержке. Главное — теперь вновь всё было хорошо.

* * *

Граф Левашёв вышел от Елены с огромным облегчением. Уф, кажется, обошлось! Сама Элен жива, а улестить и успокоить её, как всегда, не составило особого труда. Значит, так — теперь им надо дождаться дня, когда детей окрестят. Нужно будет раздобыть православного священника. Детям дадут имена, а он получит метрическое свидетельство, где родителями близнецов буду являться граф и графиня Левашёвы. Вроде бы Елена не намерена поднимать крик по поводу того, что по бумагам она не будет матерью своим детям.

Да, насчёт имён. Традиционно все будут ожидать, что первенцы-близнецы будут называться по родителям: Анной и Владимиром. Но эта мысль Левашёву отчего-то пришлась не по вкусу. У них с супругой настолько мало общего… Кстати, надо бы убедиться, что со стороны Анны не будет никаких неприятностей.

Левашёв велел Любе справиться у супруги: может ли та его принять? Сейчас придётся держать себя мягко и предупредительно, стараться угождать своенравной Анет — а вот потом, когда дело будет кончено, она уже полностью окажется в его власти…

* * *

Владимир появился, когда Анна сидела у окна и всматривалась в очертания гор в зеленоватой дымке. Отсюда они казались совсем невысокими — а как ей страшно было там, на вершине, ночью! Если бы не таинственный незнакомец… Анна вспоминала его голос, нечеловеческую силу и ловкость, глаза, что жутко и холодно мерцали в темноте. Они говорили по-русски, его речь звучала совсем чисто, без акцента — значит, если он и не её соотечественник, то, по крайней мере, долго жил в России, и, вне всякого сомнения, принадлежал к высшему обществу. Бывал ли он в Петербурге? Вдруг они даже где-то виделись? Какая досада, что она так ничего о нём и не узнала!

Анна разглядывала горы, пытаясь силой взора проникнуть туда, на заросшие узкие тропинки. Кажется, её незнакомец говорил, что тоже гуляет там. А если пойти туда вечером снова и нарочно «заблудиться»? Анна даже засмеялась при этой мысли. Ну и глупости она себе представляет — точно юная влюблённая барышня на первом балу!

Тут вошла Люба и, к её великой досаде, сообщила, что господин граф желает видеть супругу. Анна разом почувствовала, что её сбросили с небес на землю. Как же, размечталась тут о таинственном защитнике, посланном небом или покойным папенькой!

Анна сидела, уставившись в окно, пока Левашёв не окликнул её.

— Что вам от меня нужно? — не оборачиваясь, процедила она.

— Анна Алексеевна, если вы не желаете сейчас со мной говорить — я могу зайти и позже, когда вам будет угодно. Простите за беспокойство.

Непривычное смирение в голосе супруга заставило её насторожиться — это было явно неспроста. Анна повернулась.

— Я могу выслушать и сейчас, если сразу после вы оставите меня в покое.

— Анна Алексеевна, отчего вы разговариваете со мною, как с лютым врагом? — тихо проговорил Левашёв. — Да, я виноват перед вами, но так случилось и сделанного уже не воротишь. А теперь нам с вами стоит…

— Сударь, — холодно перебила Анна, — я готова совершать над собою насилие и играть в обществе ту роль, которую мне навязали. Не забудьте, я это делаю только ради моей сестры и нашего доброго имени. Но когда нас никто не видит — ради Бога, избавьте меня от этой мнимой задушевности! Никакой дружбы между нами нет и быть не может!

Тёмно-карие глаза Левашёва, обрамлённые длинными ресницами, угрожающе сверкнули, ноздри гневно дрогнули — Анне даже показалось, что граф еле сдерживается, чтобы не ударить её — но это длилось одно лишь мгновение. Владимир спокойно пожал плечами, всем своим видом показывая: «Ну что же, я пытался».

— Отлично, тогда я буду краток. Видели ли вы уже своих… э-э-э, племянников?

— Да, видела, — сухо отозвалась Анна.

— Поскольку, согласно метрике, вы являетесь их матерью, я хотел поставить вас в известность о выборе имён детям. Я желал бы наречь их именами ныне царствующей августейшей четы: Александром и Елизаветой. Если у вас нет возражений.

— Это только ваше дело, как вы назовёте своих детей, — безучастно ответила Анна. — Уместнее было бы посоветоваться с их матерью, а не со мною.

— Сударыня, в глазах окружающих, всех наших родных, знакомых и друзей их матерью являетесь вы. Вы уже согласились на эту роль; попрошу из неё не выходить. Это может дорого обойтись не только мне… Нам всем.

Едва закончив свою речь, Левашёв резко поднялся и вышел. Вот, значит, как он заговорил! Показалось ли ей, или в его последних словах на самом деле прозвучала угроза?

* * *

Чем скорее приближалась осень, тем более оживлённым становился Петербург. Спавшие летом, истомлённые духотой улицы омыли дожди — воздух сделался посвежее, пыль улеглась. Заколоченные ставни открывались: петербургские дачники возвращалась в свои квартиры и

В утренней разношерстной толпе мастеровых, кухарок, рассыльных и прочего простого люда быстро двигалась дама средних лет, в чёрной кружевной наколке и строгом чёрном платье. Обычно «чистая» публика появлялась на улицах города несколько позже, поэтому женщина в чёрном смотрелась среди рабочих и ремесленников довольно-таки неуместно. Несколько раз к ней обращались извозчики и предлагали свои услуги, но дама отворачивалась и махала рукой, чтобы её оставили в покое. Она вышла на набережную Фонтанки, огляделась — и только тут заметила пролетку и кивком подозвала её к себе. Тихо сказав знакомому ей безмолвному «ваньке» несколько слов, женщина забралась в пролётку.

Они пересекли Невский и теперь двигались в сторону Сенной. У начала Обуховской улицы стоял трёхэтажный доходный дом, принадлежащий какой-то купчихе. Дом был большой, шумный — в нём располагались бани, портерная, трактир, несколько небольших, грязных кабачков, во дворе — чайная, мелочные лавчонки, мастерские.

Дама выпрыгнула из пролётки и приказала извозчику ждать. Тот неодобрительно, с сомнением оглядел дом, пробасил: «А что, может, проводить прикажете, сударыня? Ведь место-то какое! То есть совсем для дамы неподходящее!» Но та лишь нетерпеливо отмахнулась и завернула во двор. Она вовсе не казалась испуганной, хотя со всех сторон на неё глазели местные обыватели, а некоторые даже выкрикивали ей вслед непристойности. Дама остановилась напротив одного оборванца, что преградил ей дорогу, глумливо ухмыляясь. Но незнакомка и тут не оробела: напустилась на противника с отборной бранью — и эти её слова так не вязались с обликом, что детина даже смутился, потом пробормотал: «Прощенья просим, коли так… А ведь и не скажешь, что из нашенских. Али, может, проводить? А то народец тут…» Дама нетерпеливо кивнула и сунула собеседнику монету. Тот заспешил вперёд, указывая ей дорогу и расталкивая подворачивающихся на пути зевак.

Женщина в компании своего случайного спутника прошла по двору, к самому дальнему входу. Здесь находился один из кабаков, настоящий притон — уже с утра там раздавались пьяные голоса и ругательства. Впрочем, драки быстро пресекались дюжим широкоплечим хозяином с лысой головой и шрамом через всю правую щёку. Бросив на него взгляд, дама утвердительно кивнула сама себе. Её спутник подошёл к хозяину и что-то у него спросил; тот небрежно ткнул пальцем куда-то вверх.

Дама прошла по грязной лестнице на третий этаж — там располагались каморки, сдававшиеся внаём «от жильцов», то есть сами жильцы квартир могли пересдавать комнаты у себя же. Её спутник проговорил: «Вот, стало быть здесь они жительствуют», — но любопытствовать не стал, напротив, побыстрее скрылся.

Дама постучала условным стуком, предварительно сверившись по записке, которая была при ней. Ей пришлось подождать, прежде чем изнутри послышался старушечий голос, спросивший, кто пришёл. Дама отозвалась — и ключ заскрипел в замке.

Небольшая тёмная комнатушка оказалась на удивление чистой. Маленькое оконце было плотно занавешено; стоял стол, стулья, два кресла с деревянными ручками, узкая койка. Дверь в другую комнату оказалась приоткрытой, там было тихо.

— Спит, — объяснила старушка в скромном, но чистом платье и тёплом платке, накинутом на плечи. Она показала на приоткрытую дверь. — Вот одно из зелий, что я составляла, вроде бы как и на пользу пошло. Засыпает иногда.

— Вы зачем же в такие трущобы переехали? — поморщилась дама. — Неужто на прежнем месте больше никак было нельзя?

— Стало быть, нельзя, — спокойно ответила старушка. — И не гнал нас никто оттуда, сами ушли. Там, сама знаешь, и почище, и потише, и к тебе поближе. Да ему невмоготу сделалось.

Дама помолчала, затем достала из ридикюля пачку купюр, протянула старушке — но та денег не приняла, попросила: «А на поставец положи», и продолжила проворно вязать.

Дама продолжала стоять посреди комнаты, будто не решаясь присесть; её опасливый взгляд то и дело останавливался на приоткрытой двери.

— Ты не бойся, моя хорошая, присядь, я сразу услышу, коли просыпаться начнёт. Да и ничего он тебе не сделает. Цепочка крепкая, знакомый кузнец сработал на совесть, так-то.

Дама содрогнулась, упала в кресло и съёжилась, будто от холода.

— Мёрзнешь? А вот я самоварчик спрошу, — старуха заковыляла было к двери, но гостья схватила её за руку.

— Ох, Макаровна, не уходи, сделай милость! Я сама схожу… Не оставляй одну, боюсь я что-то!

— Ну-ну, — Макаровна погладила даму по голове. — Да разве же я не понимаю? Ох, жаль вас, сердешных… Не бойся, доченька, говорю же: цепи хороши, не порвёт.

Но на собеседницу этот довод, похоже, не совсем подействовал. Она высунулась из комнаты, велела девчонке подать самовар, дала ей монетку на баранки и отдельно — чтобы принесла пряников да варенья. Видно было, что ей до смерти не хотелось возвращаться обратно.

Когда же всё заказанное было принесено, и обе женщины принялись за чай, в соседней комнате раздался шорох. Гостья услышала первая и испуганно вскрикнула.

— Анисья Макаровна, что это? Просыпается?

Макаровна прислушалась, продолжая жевать пряник, и отрицательно покачала головой. В отличие от нервной дамы вся она была спокойна до умиротворения. Её маленькое, сморщенное личико с ясными бледно-голубыми глазами обрамляли совершенно белые волосы, убранные в гладкий узел. Это была одна их тех уютных, добрых старушек, что обычно помнятся всем любимыми нянюшками и бабушками с самого раннего детства. Такие старушки мастерски вяжут чулки, рассказывают сказки, поют колыбельные, лечат простуду и варят вкуснейшие малиновые варенья.

— Да успокойся, доченька, а то дрожишь вся. Проснётся как — я пойму.

— Неужели ты, Макаровна, ничуть его не опасаешься? — спросила дама.

— А вот нет. Он не злодей, не разбойник какой, а так… Несчастный человек, страдалец. Тех, кто безвинно страдает не бояться, а жалеть надобно. Лечить. Отмаливать.

— Я не думаю, что его можно вылечить, — дама вздохнула. — Чай, двадцать лет уж прошло, а всё только хуже. А молиться — мне батюшка когда ещё сказал, что за такое в храме молиться нельзя. Он, мол, бесовской силой одержим, он нечистого желает. Это, помнишь, Макаровна, когда я батюшку, иерея-то привела к нему… Он с ним говорил, он тогда ещё мог говорить, как человек. Вот он и сказал батюшке, что ничего, окромя того, ему не надобно…

— Ну и ладно, батюшка своё сказал — и пусть его. А молиться надо. Это как же, за болезного-то не молиться? Нет, моя хорошая, ты не сомневайся — надо.

Слушая мягкий, спокойный голос Макаровны дама чуть успокоилась, налила им обеим ещё чаю. Как бы этот визит не тяготил её, она должна была выдержать всё до конца.

— Вы отчего же с прежнего-то места ушли? И кто переехать помогал — надёжный ли человек?

— Человек очень надёжный, из здешних, — начала с конца Макаровна. — Ночью и доехали, спящего сюда перенесли, приковали: сперва к кровати, после — кровать к полу прибили. Так вот и сохранили, до греха не довели. Ничего… Бог миловал: нас не видели, и сам он никого не видал.

Даму вновь передёрнуло — то ли от страха, то ли от отвращения.

— А отчего уехали: стал он там беспокойный, припадки участились, усилились. Вот и измучился, бедняга. Вроде голос тот, знакомый мерещиться ему стал. Голос он тот слышал, и я слышала — и он всё говорил: «Тот самый», спать-есть перестал, туда рвался. Ох, и изводился он, и я с ним извелась…

— Да как же такое возможно? — воскликнула дама. — Да ведь, сама знаешь, Макаровна, никак того не может быть! Послышалось ему, не иначе!

— Вот и я говорю, что послышалось. Но только оставаться там не было никакой возможности: ведь если голос он тот слышал, то как бы и цепи не порвал… Не может ведь страдалец наш над собою властвовать.

— Ох, Макаровна!… — воскликнула дама, судорожно прижимая руки к груди.

Однако Макаровна вдруг насторожилась, прижала палец к губам и, мягко выскользнув из кресла, заглянула в соседнюю комнату. Гостья перестала дышать, прислушиваясь. В соседней комнате что-то зашуршало, звякнули цепи.

— Проснулся? — громким шёпотом спросила дама.

Макаровна скрылась было в комнате, но тут же появилась снова. Она выглядела всё также спокойно.

— Проснулся. Ты иди, доченька, поздоровайся. А то нехорошо будет: он уж знает, что ты здесь.

Дама этому не удивилась: ей давно было известно, что тот, кто находился в соседней комнате, не нуждался, чтобы ему что-то сообщали. Об её приходе он узнавал сам — по запаху, звукам, каким-то ему одному ведомым признакам, точно животное. Поэтому она и старалась навещать Макаровну раным-рано — так хотя бы была надежда, что её визит пройдёт незаметным. Если бы было возможно, она приходила бы глубокой ночью, лишь бы не встречаться с тем, кто звенел сейчас цепью, просыпаясь.

— Подойди-подойди, моя хорошая, — Макаровна поманила её своей маленькой сухонькой ладошкой. — Не бойся ничего.

Дама призвала на помощь всё своё самообладание; за долгие годы она так и не смогла ко всему этому привыкнуть. Она встала и на дрожащих ногах двинулась к двери, ведущей в соседнюю комнату.

Это оказалась не комната, а скорее, каморка, без единого окна. Всю обстановку составляла массивная кровать, накрепко привинченная к полу, да небольшой столик на колёсиках — на него Макаровна поставила массивный шандал с двумя свечами.

На кровати сидел человек, чьи ноги обвивала цепь; его правая рука также была прикована цепью к кровати. Его измождённое лицо со впалыми щеками покрывали морщины; глаза были большие, тёмные, почти чёрные — они горели лихорадочным огнём и резко контрастировали с густыми, давно не стриженными светло-русыми волосами. Черты лица этого человека были правильны и гармоничны — прямой нос, высокий лоб, сильный подбородок — но пробивающаяся пегая неопрятная щетина старила его, а пугающе-неподвижный взгляд в одну точку придавал отталкивающее выражение.

Не меняя позы и не поднимая глаз, он проговорил глухим голосом:

— Ну, здравствуй, сестричка. Здорова ли?

Макаровна ободряюще кивнула гостье. Та глубоко вздохнула и заставила себя ответить:

— Здравствуй, Илюша. Я вот… проведать вас пришла. Соскучилась.

Человек продолжал сидеть неподвижно, по-прежнему глядя прямо перед собой; его руки лежали на коленях и только исхудавшие пальцы беспрестанно двигались, точно ощупывали что-то.

— Спасибо тебе, — помолчав, сказал он. — Я как проснулся, раньше, чем услышал тебя, понял: что-то хорошее нынче будет.

От этих слов, произнесённых по-прежнему глухим, бесцветным голосом, у гостьи выступили слёзы на глазах. Она непроизвольно шагнула вперёд, точно намереваясь обнять собеседника — но не стала, лишь опустилась на колени и заглянула ему в глаза с безумной надеждой.

— Тебе лучше, Илья? Быть может… лучше всё-таки стало?! Макаровна вот говорит, зелье подействовало, ты спать начал крепко…

Макаровна, что застыла безмолвным наблюдателем в дверях каморки, замотала было головой и хотела что-то сказать, но Илья нехорошо усмехнулся и отстранил гостью.

— Не приближайся, не стоит. И мне не лучше. Я бы сказал — наоборот.

Он наконец поднял голову — сестра увидела, как в глазах его блеснул какой-то дикий огонёк.

— Илья… Илюша… Но ты ведь только что…

Однако его рука — та, что не была прикована — взметнулась, подобно атакующей змее, и ухватила даму за запястье. Женщина вскрикнула и попыталась высвободиться, но Илья сдавил её руку с такой силой, что кровь прилила к её лицу.

— А теперь скажи, сестра, — он говорил мерно и монотонно. — Кто там жил, рядом с нами? Ты ведь знаешь? Или можешь узнать. Я слышал этот голос — и я никогда не перепутал бы его ни с каким другим. Нет, я не ошибся. Вы с Макаровной знаете, что я никогда не ошибаюсь.

— Илюшенька, — в голосе дамы зазвенели слёзы. — Илюша, родной, уверяю тебя, этого не может быть. Успокойся! Я попытаюсь разузнать, но ты слышал кого-то другого… — она вскрикнула от боли, потому что брат сдавил её руку посильнее.

— В следующий раз, когда ты придёшь сюда — ты расскажешь мне, кто живёт в том особняке, — отчеканивая каждое слово, проговорил Илья. — Я не могу ошибаться.

— Да нет же, ваш флигель стоял слишком далеко, ты просто и не мог ничего услышать! Успокойся, верно, тебе показалось…

Гостья не договорила; неподвижное лицо собеседника вдруг исказилось дикой, животной яростью; с ужасающей силой он рванулся — и вырвал цепь, что приковывала его руку, вместе с куском стены. Дама успела-таки отскочить: при виде беснующегося человека она схватилась за голову и закричала от ужаса.

Ноги Ильи были обмотаны цепями — встать он не мог; всё его тело сводили судороги, а руки так и норовили крушить и ломать всё, что попадалось. Он дотянулся до столика на колёсах — стол тотчас полетел в стену, будто был невесомым. Человек хрипел, стараясь разорвать цепи, сковывающие его ноги, и, казалось, это вот-вот ему удастся: мышцы на его руках вздулись буграми.

— Найди её! Найди! Я не могу… Голос… Я не ошибся! Ты скажешь мне, где, или… Придушу! Сердце вырву! — он рычал, будто зверь, и в этом голосе уже не было ничего человеческого.

Всё это время Макаровна стояла совершенно спокойно, даже пригорюнившись, и глядела на своего подопечного с

— Я в-всё рав-вно не ош-шибаюсь, вы же з-знаете, что я н-не могу ош-шибаться… — бормотал он, но уже тихо. — Будет, п-перестань…

— Что ты, что ты, милый, я ж не сержусь, не браню тебя, — ласково говорила Макаровна, приглаживая его растрепавшиеся волосы. — Во-от, выпей-ка.

Она поднесла к его губам скляночку тёмного стекла, и он неохотно отпил, поглядывая на Макаровну с каким-то непонятным страхом. Макаровна утёрла ему рот; губы её подопечного и кожа вокруг них были сплошь усеяны мелкими, но глубокими шрамами. Они давным-давно зажили, но оставались вполне заметными на бледном лице. И, если приглядеться, можно было видеть, что такие же шрамики покрывали его шею, виски, ключицы…

Пока Илья пил, Макаровна зорко приглядывалась к нему. Теперь же он притих окончательно, забрался на койку, поджав ноги, и вновь уставился в одну точку.

Дама истерически рыдала; Макаровна решительно ухватила её за плечо и вывела из каморки в переднюю комнату. Там она усадила гостью в кресло и подала ей чашку чаю, предварительно капнув в неё что-то из своих многочисленных скляночек.

— Ну, успокоилась, моя хорошая? И ничего страшного не произошло, так, побуйствовали немного. Это бывает, побуянит себе, и успокоится, — говорила она, поглаживая гостью по плечу.

Дама отставила чашку, повернулась к Макаровне и уткнулась лицом ей в грудь.

— Анисья Макаровна, не иначе сам Бог тебя послал! Ох, что же я без тебя бы делала?..

— Всё по Божьей воле, доченька, — отвечала старушка.

— Макаровна! Ты всё Бога поминаешь, молиться велишь — а я не могу. Меня ненависть гложет много лет. Илья — вот так… у него припадки страшные, а я… У меня всё внутри. Ненавижу их, ненавижу! — И дама снова заплакала.

— Ну-ну, всё образуется, — говорила Макаровна. — Ты молись, доченька, воли ненависти не давай.

Дама побыла в этом доме ещё недолго — утро уже было позднее — и засобиралась домой. Невзирая на протесты Макаровны, она вручила ей ещё немало денег — под тем предлогом, что надо было починить поломанную Ильёй стену, привести в порядок комнату, купить новый стол, а ещё Анисье Макаровне на её чудо-снадобья, небось, тоже денежка нужна.

— Нет, снадобья-то я сама составлю, сама и травы беру, — нараспев поведала Макаровна. — А вот за некоторые подмесы и правда платить надобно. Ну, спаси Бог! Тебе-то самой али ничего не пригодится? Ты говорила, то, последнее лекарство не помогло? Другое смешаю.

Дама подумала, сжала губы, отрицательно покачала головой.

— Нет, не нужно пока, не ко времени. Может, после. Ну, прощай, Анисья Макаровна: меня небось, дома ждут.

Но когда гостья уже направлялась к выходу, её вдруг настиг жалобный, плачущий голос из-за приоткрытой двери:

— Сестричка, милая! Узнай, кто там живёт!.. Не могу, сгораю весь, каждый миг помню. Я голос слышал, точно такой, как тогда… Я всё равно сбегу, найду — а иначе смерть мне.

Глава 9

После возвращения в Петербург жизнь Анны, казалось, стала ещё более тусклой и невыразительной, чем летнее пребывание в Бадене. Там, по крайней мере, произошло два события: рождение близнецов и встреча с тем таинственным незнакомцем, что спас её в горах. Анна вспоминала его снова и снова, проживала их встречу про себя тысячи раз. Отчего же она никак не могла о нём забыть? Вероятно, потому, что это был первый и единственный мужчина, кроме папеньки, в объятиях которого она чувствовала себя так хорошо и уютно…

Анна думала про себя: а что, если тот человек — она всё-таки твёрдо решила считать его человеком — встретится ей ещё раз? Ведь не могли же их дороги совершенно случайно пересечься там, ненастной ночью, в нехоженой местности? «Я узнаю его, я непременно его узнаю, — думалось ей. — Пусть я не видела его лица, но навсегда запомнила этот голос…»

***

Левашёв всё устроил, как ему хотелось: детей окрестили ещё в Бадене, записав родителями Анну и Владимира. К близнецам Анна пока не испытывала каких-то особых чувств: те, разумеется, были совершенно очаровательны, однако слишком малы и нуждались пока только в обществе кормилицы и няни. Елена же оказалась ревностной матерью, и, будь на то её воля, она бы не оставляла детей ни на мгновение. Особенно она приходила в восторг от маленького сына и постоянно желала держать его на руках, укачивать и ласкать. Однако в присутствии кормилицы-немки, нарочно нанятой ими в Бадене, и няньки, тоже из местных, делать это постоянно было нежелательно. Ведь даже для них матерью была Анна, а Елена — только тёткой. Обе женщины оказались не из болтливых, лишних вопросов не задавали. Но Левашёв строго следил, чтобы посторонние люди не заподозрили, что тут есть какой-то секрет.

Всего же посвящённых в тайну рождения близнецов, кроме семьи Левашёвых и Катерины Фёдоровны, было трое: горничные Люба и Марфа и лакей Владимира Денис. От них скрыть было бы всё равно невозможно — и, как знала Анна, всех троих Владимир одновременно припугивал и жаловал постоянными вознаграждениями. Впрочем, Марфуша и Люба всё равно держали бы язык за зубами — они были всей душою преданы сёстрам Калитиным.

Когда же наконец всем семейством добрались домой, в Петербург, стало ясно, что и няня Эрна, и кормилица стали уже совершенно своими и необходимыми, тем более, и граф не скупился и жалование платил более чем щедрое. Обе иностранки пока остались в семье Левашёвых. Анна, не желая скандалов, по мере сил играла роль матери: принимала поздравления от друзей и приятелей в связи с рождением близнецов, а в обществе знакомых дам старательно делала вид, что её весьма интересует их опыт по части здоровья и воспитания малышей. А вот Елене всё это давалось тяжелей. Анна нутром чуяла: их с Элен отношения делаются всё более натянутыми. При том, что Анна не знала за собой никакой вины, она частенько замечала, что чувствует себя виноватой.

Сестра с мачехой продолжали жить в особняке Левашёвых, при этом граф щепетильно следил, чтобы Елена ничем не выдала излишней близости с ним. При гостях он держал себя с нею подчёркнуто

При всём отвращении к лицемерию мужа, Анна иногда поражалась его самообладанию и актёрским способностям. Он с таким упоением и искренностью разыгрывал любящего супруга, что самый требовательный театральный зритель не заподозрил бы ни малейшей фальши. А стоило закрыть за последним гостем дверь, или им с Владимиром сесть в карету, украшенную фамильным гербом Левашёвых — точно искусный гримёр тотчас заменял на лице графа одну маску другой. Если он и говорил с Анной, то равнодушно и безлично, и вовсе не смотрел на неё. И отнюдь не стеснялся в присутствии Анны и Катерины Фёдоровны обращаться с Еленой, будто с супругой. Элен при этом давно уже не вспыхивала и не смущалась, а Катерина Фёдоровна открыто торжествовала. Анне же казалось, что вся их жизнь похожа на какой-то дурной, нелепый, затянувшийся спектакль, в котором по чьей-то злой воле ей суждено играть роль до самой смерти.

И ещё — с той ужасной ночи, когда Елена родила близнецов, а Анна заблудилась в горах, её преследовал иррациональный страх перед мачехой. Катерина Фёдоровна больше открыто не проявляла ненависти — но Анна кожей чувствовала: мачеха не успокоилась и не смирилась с жалкой ролью собственной родной дочери в доме графа. Но опять-таки — разве Анна в этом виновата? Разве Елена не сама сделала свой выбор?

* * *

Как-то рано утром, после завтрака Владимир отбыл по каким-то делам — он теперь всё время пропадал в конторах, различных присутственных местах и ведомствах, ибо стоять во главе множества предприятий Калитина-старшего и распоряжаться огромными деньгами оказалось графу весьма по душе. Он не верил в честность работников и не доверял управляющим, полагая, что любой человек будет действовать исключительно к собственной выгоде, если только появится такая возможность.

С его уходом все в доме почувствовали себя свободнее: Елена взяла детей и отправилась с ними погулять в небольшом внутреннем дворике с палисадником, Катерина Фёдоровна уехала навестить какую-то родственницу. Анна же осталась в будуаре. Ей ничего не оставалось, как сидеть у окна, и глядеть вниз, на сестру с малютками — выходить совершенно не хотелось, да и компании не было.

За стеной, в покоях мужа, она услышала голос его лакея Дениса — Левашёв послал его за привезти какие-то бумаги. Следом раздался смех Любы, затем шорох, неразборчивый шёпот — и снова заливистый смех.

«Вот негодница!» — невольно улыбаясь, подумала Анна. Приоткрыв дверь, она позвала:

— Любаша!

Девушка поспешно вбежала в будуар, на ходу поправляя волосы; щёки её рдели, как маков цвет.

— Чего изволите, барышня?

— Ты что это там с Денисом шепчешься? Открой окошко и достань моё вышивание — то самое, с чёрными розами… Любаша, а ты замуж хочешь? — спросила вдруг Анна, сама себе удивляясь.

Люба поглядела на неё с лёгким недоумением, улыбнулась, пожала плечами.

— Ну а что же, если человек хороший встретится — почему и нет? Только ещё больше я у вас остаться желаю, так что, если и будет муж, так который тоже вашей семье служить станет.

— Уж не Денис ли? — рассмеялась Анна. — Нравится он тебе?

— Да нет! — Люба небрежно махнула рукой. — Денис хоть и красавчик, а так… вертопрах. С ним побаловаться только, а замуж — нет. Мне серьёзного человека надобно.

Анна взволнованно затеребила в руках пяльцы.

— Ты не про это думай… Замуж надо по любви, а без любви — никак нельзя. Потом каяться всю жизнь… Думать — вот так проходит молодость, без радости, без счастья…

Голос её сорвался. Анна уронила вышивку и закрыла лицо руками.

— Барышня, барышня, да что это вы? — Люба поспешно кинулась к ней, утёрла слёзы кружевным платочком, подала стакан чая с мятой. — Да не печальтесь вы так! На нём, графе, свет клином не сошёлся! — она перешла на шёпот. — Будет у вас и любовь, и счастье! Будет! Вот помяните моё слово! Вот встретите хорошего человека — тут-то и узнаете радость… Как того, что вас в Бадене подвёз, помните?

Теперь уже Анна вспыхнула и засмеялась, всё ещё всхлипывая.

— Что-то вы с Катериной Фёдоровной в одну дуду играете, одно и то же советуете!

Люба посерьёзнела, внимательно всмотрелась Анне в лицо, затем отвела взгляд.

— Вот-вот… Некоторые вроде и по любви великой замуж выходили, а путного всё равно ничего не вышло… — пробормотала она.

— Это ты про Катерину Фёдоровну? Послушай, Люба, может быть, ты мне скажешь… Твоя мамаша ведь двадцать лет назад у моего отца в кухарках уже служила?

— Точно так, — кивнула горничная. — Мамка моя, почитай, к Алексею Петровичу нанялась, как они в Петербурге поселиться изволили. А потом уж она в село наше вернулась…

— Люба! Вспомни, ради Бога, может, мать тебе говорила что-нибудь?..

— Про барыню, вашу маменьку? — перебила Любаша, сочувственно глядя на Анну. — Истинный Бог, барышня, ничего про неё не знаю! Мать моя говорила то же, что и все: исчезла, мол, и поминай как звали.

— Нет, не про неё, а про Катерину Фёдоровну. Она ведь у моей маменьки, Алтын Азаматовны, в горничных была, так что она… Хотя я даже и сама не знаю, о чём хотела спросить… — Анна остановилась, подыскивая слова. В самом деле, что нового может сообщить ей Люба о Катерине Фёдоровне?

Однако Любаша немного подумала, испытующе глядя на хозяйку, и вдруг зло усмехнулась.

— А вот и расскажу! Важной барыней она себя возомнила, да ведь есть люди, что помнят, как она ею стала! Вы ведь меня в обиду не дадите? Ох, и озлится она, если узнает!

— Что?! Что узнает?

— А что я рассказала вам, отчего барин Алексей Петрович на мачехе вашей женился! Она тогда, как обвенчалась с папенькой-то вашим, им всем пригрозила, будете, мол, болтать — пеняйте на себя! Только мамка моя не удержалась, всё мне поведала — потому как крепко не любила Катерину-то нашу, слишком та двуличная оказалась.

* * *

Новую прислугу Катерину Алексею Петровичу порекомендовала матушка кого-то из его близких приятелей, и характеризовала её как в высшей степени старательную и умелую девушку. Рекомендация заслуживала доверия — Катя и вправду работала ловко, неутомимо и охотно. При ней в холостяцкой квартире молодого купца Калитина всё заблестело чистотой, каждая вещь обрела своё место, а гости были в восторге от её приветливости. Всем она радостно улыбалась, мило краснела и посмеивалась, когда с ней шутили. Катюшу никто не назвал бы красавицей, однако она была стройна, одета скромно и чисто, причёсана волосок к волоску.

Впрочем, утехи молодого барина с симпатичной горничной в той среде, где вращался господин Калитин, были отнюдь не дивом. Никто, считая самого Алексея Петровича, не относился к домашним интрижкам серьёзно — за исключением разве что самой Кати. Калитин всегда был с нею добр и мягок, дарил небольшие подарочки — но и только. А вот она, похоже, слишком сильно увлеклась своим барином: ревновала его к знакомым дамам, обижалась, плакала — а пару раз закатывала и настоящие сцены. Постепенно Калитин стал тяготиться этой связью. Однако по врождённой деликатности и галантности по отношению к женщинам Алексей Петрович не мог открыто дать Катюше понять, что не желает продолжать эту близость.

Так всё и тянулось, пока господин Калитин не отправился по какому-то делу за Волгу. Оттуда привёз он юную татарскую княжну, Алтын Азаматовну, от красоты которой все друзья и домочадцы Алексея Петровича аж рты пооткрывали с удивления. А уж сам хозяин и подавно глаз с неё день и ночь не сводил. Тут уж, понятно дело, Катя получила мгновенную отставку.

Вся калитинская прислуга, хотя и жалела Катюшу, но признавала, что та рядом с молодой барыней — никакого сравнения, да и поставить себя с Алексеем Петровичем правильно у горничной не вышло. Человек он молодой, богатый, всё равно рано или поздно женился бы; а Кате, коли хотела продолжать с ним любовь крутить, помягче надо было быть, поласковее, пособлазнительнее… А так — теперь уж всё, отцвела весна!

Поэтому Катюша внешне старалась ничего такого не показывать, но в душе страстно возненавидела Алтын Азаматовну, укравшую её счастье. А вдруг, не будь прекрасной княжны, Алексей Петрович подумал бы, поразмыслил — да и женился бы на Кате, или оставил бы её рядом с собою, как невенчанную супругу, навсегда! Ведь никто на свете преданнее Катюши любить его бы не смог!

* * *

— Вот, значит, как… — прошептала Анна.

Теперь поведение Катерины Фёдоровны во многом предстало перед ней в новом свете. В самом деле, подспудно чего-то подобного она и ожидала… Не могла мачеха не воспылать ненавистью к Алтын, а затем не перенести эту ненависть на Анну, что была так похожа на мать!

— А что же дальше-то было, Любаша? Ну, ведь отец всё-таки на Катерине Фёдоровне женился?

— А дальше, — ответила Люба, сматывая нитки, — пропала барыня, маменька ваша. Ох, как же барин горевал, и сказать нельзя! И прислуга, и друзья, все боялись, что он, ни приведи Господь, что-нибудь с собою сделает! Да и сделал бы, верно, коли бы вас у него не было! Он только ради вас и жил, почитай, вы у него единственным светом в окошке остались!

— Знаю… — Анна проглотила слёзы. — Ну, а что же Катерина Фёдоровна?

— Она тоже делала вид, что горюет да виноватой себя мнит. Всё вздыхала, с опущенной головой ходила, в присутствии батюшки вашего слезу пускала, так что он иной раз и утешал её. Говорила: мол, ангел-барыня так добра была, так прекрасна — а теперь и нет её, а она, Катя, её не уберегла… Алексей Петрович наш, сердешный, ей и отвечал: спасибо, Катюша, никто не может её вернуть, так хоть поплачем вместе. Верил он, что Катерина о барыне искренне печалится… А однажды выпил он лишка с горя, Катя к нему в покои тогда зашла, да и осталась на всю ночь. А утром сказала: я всё осознала, какой дурой была — а только теперь, когда барыня пропала, желательно мне лишь вас, барин, утешить, ради вас я на всё готовая. Вот у них и началось сызнова: барин как выкушает полграфинчика, так она сейчас к нему — утешаться. А там кто-то из прислуги приметил, что Катя-то никак в тягости ходит…

— Значит, папенька женился на ней, когда узнал… — с трудом выговорила Анна. Отчего-то ей было тяжело даже вздохнуть.

— Да. Барин уж такой человек был — поверил он Катерине, что та всё ради него, а тут ещё и дитё на подходе. Махнул он рукой, обвенчался с нею. Мамка моя слышала, как он друзьям говорил: мол, жизнь его всё равно разбита, жить ему больше незачем — а чтобы ещё две жизни не погубить, так он женится на Кате и чадо своё будет растить. Там и Елена Алексеевна родилась. А вот Катерина Фёдоровна, лишь только настоящей барыней стала, очень к своим ко всем переменилась. Как же, из грязи да в князи! Мамка моя говорила, Алтын Азаматовна такая добрая была, а Катерина всё старалась доказать, что теперь она — барыня! Ух, и натерпелись они от неё! Никак не угодить было… Ровня вчерашняя ей холопами сделалась.

— Понимаю, — Анна поёжилась, представляя, каково было её отцу жить с этой вечной тоской и виной, да ещё терпеть рядом ненужную, нелюбимую жену. — Спасибо тебе, Любаша, я хоть о маменьке так ничего и не знаю, так хоть про мачеху всё ясно теперь.

— Да! — вспомнила Люба. — У ней же тогда ещё брат младший пропал! Тоже у вашего родителя служил. Вот он, мать говорила, добрый парнишка был и на лицо красивенький…

— У кого брат пропал, у Катерины Фёдоровны? — машинально переспросила Анна, думая о своём. — Куда же он пропал?

— А кто же его знает! Он тогда с вашим папенькой на мельницу ездил, вот ночью, сказывали и пропал в лесу. Это вот аккурат перед тем, как барин княжну свою привёз… А Катерина его всегда жалела, они только вдвоём на свете и остались.

— А как его звали? Он у папеньки лакеем был или кучером?

— Вот чего не знаю, того не знаю! — развела руками Люба. — Мне-то до ихнего брата дела нет, я вам передаю, что мне мать рассказывала. Просто она говорила, что мол, мало Катьке-то одной Алтын Азаматовны, тут ещё и братец ейный пропал — так она после этого на весь свет сердце держит! Считает, что раз её судьбинушка не единожды обидела, так теперь ей все загодя должны!

— Вероятно, многие бы так думали на её месте… Ну и что же этот брат, нашли его? — рассеянно осведомилась Анна.

— Нет, — покачала головой Люба, — так и не нашли. Там какая-то история в лесу вышла: не то заблудились они, не то в болотной пади сгинули. Искал их тогда барин, искал — говорили, никаких следов не обнаружилось.

* * *

Заполучив вожделенное

Владимир слишком хорошо помнил, как всё это привело к разорению его семьи и полному упадку рода Левашёвых. Двое дядей сгинули в один год: один упал с лошади, будучи сильно нетрезвым, другой погиб на дуэли из-за какой-то танцовщицы — причём дуэли, по мнению Владимира, в высшей степени глупой и нестоящей. Об обстоятельствах же смерти Левашёва-отца, которого свел в могилу приступ Delirium tremens, а в просторечье белой горячки, ныне знали лишь Левашёв-сын да ещё лакей Денис. Денис же и старался помочь барину, когда тот вообразил, что по его телу бегают полчища тараканов, и, дабы избавиться от них, выбежал из дома и прыгнул в ледяную воду Фонтанки. Дело происходило в ноябре, и когда Владимир прибыл к отцу, тот уже лежал в жару и бредил… Молодой граф до сих пор нервно поёживался при мысли о столь неприглядном конце главы семьи Левашёвых. Притом у отца было столько собутыльников, а уж «дам сердца», пожалуй, ещё больше! И хотя Владимир не боялся, что какая-нибудь из многочисленных симпатий папаши решит распускать язык — в конце концов, отца уж пять лет как нет на свете — для него всё это было хорошим отрицательным примером. Нет, свои низменные страсти надо сдерживать изо всех сил.

Притом Левашёв искренне не понимал, как же можно, будучи умным и родовитым человеком, довольствоваться столько скотской жизнью, которая более чем устраивала его отца и дядей! Когда дворянин, представитель старинной фамилии, да ещё с деньгами, он может сделать блестящую карьеру, завоевать огромную власть! Владимир не позволял себе витать в облаках, однако когда он представлял себе ныне открывшиеся перспективы, у него дух захватывало! Нет, разумеется, приобретённое состояние — это не всё, далеко не всё. Это — лишь ступенька к неизмеримо большему.

Во-первых, он наконец-то решился окончательно оставить унылую службу, будучи титулярным советником, суть которой заключалась в переписывании бумаг и передаче их для следующего переписывания. Правда Левашёву, как дворянину, было бы легко повыситься в чине в Управлении путей сообщения, однако мелочность и медлительность подобной карьеры всегда была ему противна. А вот, к примеру, дипломатическая карьера — это совсем другое дело! Левашёв осознавал, что не может похвастаться инженерными или математическими знаниями, зато языкам его в детстве обучали усердно — маменька самолично следила за этим. Правда, с её смертью непутёвый родитель махнул рукой на образование единственного сына, и в дальнейшем тому приходилось надеяться лишь на собственную память…

* * *

Анна стояла у мольберта, задумчиво перекладывая с места на место кисти, уголь — всё, что под руку попадётся. С недавнего времени её снова потянуло к живописи, но немного не так, как раньше. Ей уже не было важно, чтобы нарисованные животные и цветы оживали на глазах; в конце концов, если за потерю этого, в общем, не нужного ей дара она расплатилась тем, что перестала каждую весну превращаться в непонятное чудовище — так и пусть его. Зато она больше не жила в страхе.

Однако теперь она рисовала другое — то, что не хотела изображать никогда прежде. С детства ей были неинтересны фигуры и лица людей на полотнах. Лишь один раз она нарисовала девушку рядом с мужчиной, что пытался защитить её от разъярённой толпы — и на её глазах девушка превратилась в чёрного ворона. И Анна не видела лица этой девушки, она вообще не знала, какое у неё должно быть лицо. Не знала, и всё.

Она закрыла глаза, стараясь припомнить ту картину — но откуда-то всплыли новые образы, будто непрошеные воспоминания. Повинуясь им, Анна начала набрасывать новый сюжет: девочка в длинной светлой рубахе, босая, с длинными чёрными кудрями, стоит у края узкой лесной дороги. Рядом с нею — женщина и мужчина, судя по их одежде, они крестьяне. На лице мужчины виднеется откровенный страх, у женщины же — одновременно — жалость и отчаянная решимость. Она расчёсывает большим деревянным гребнем спутанные кудри девочки, пока та стоит, покорно склонив голову… Анна не знает, какое у неё лицо в этот миг. Женщина молода, хороша собой, статна и дородна, мужчина тоже молод, высок, с пушистыми усами и смуглой кожей. Девочка же, напротив, худенькая, почти прозрачная… Невозможно сказать, сколько ей лет. И ещё, Анна была уверена: она точно не дочь этой паре, они боятся её. Боятся — но и жалеют. А вокруг уже вечереет, на дороге — длинные тени от деревьев, места глухие, нехоженые. И если это не их девочка, неужели они так и уйдут, бросив ребёнка в лесу?

Анна торопливо рисовала, не замечая, что бормочет про себя; очнулась, только когда рядом возникла Люба и несколько раз позвала её.

— Барышня! Да барышня же! — повторяла горничная. — Время, пора… Одеваться надобно; вы с хозяином сегодня вроде какой-то важной особе представляться собирались! Граф мне сказал, поторопи, мол, Анну Алексеевну!

Анна с нескрываемой досадой отложила уголь и отошла от мольберта: она так увлеклась своей работой, что, казалось, сама присутствовала там, в лесу, рядом с этими людьми. Любаша тоже посмотрела на полотно и вздрогнула.

— Что это вы страсти какие рисуете, барышня!

— Отчего же? — рассеянно спросила Анна.

— Да ведь кто у путников гребень-то обычно просит? Нечисть проклятая! И хорошо, когда он с собою имеется, а если нет? Убьёт она путника, так-то!

— Кто она? — удивилась Анна. — Эта девочка? Да ведь она ребёнок совсем!

Люба ещё раз всмотрелась, пожала плечами.

— Ну, я их сама, слава те, Господи, не видала. А вот, пока в деревне жили, тётка про них рассказывала. Они их, мавок-то этих, ух, боялись — и россказней про них много знали! А как меня мать в город забрала, так я и позабыла почти всё… Помню вот про гребень, да что путников убивают, коли те разгневают чем.

— А как же… — начала было Анна, но Любаша решительно прервала её:

— Нет, барышня, вы меня извиняйте, а только нету у нас больше времени! Надобно вам собираться скорее, не то граф мне голову снимет!

Люба устремилась в гардеробную; Анна же машинально взглянула в зеркало — её блестящие чёрные волосы были распущены и выглядели сейчас совсем как у той девочки на холсте.

* * *

Анна машинально подчинялась умелым рукам Любы. Она собиралась на приём по обязанности, как всегда, лишь потому что не было никакой возможности этого

Так было до замужества. Теперь же она возненавидела приёмы, обеды и вечера лютой ненавистью: там приходилось притворяться счастливою любящей супругой и матерью. И похоже, обречённая на это вечное притворство, она так и будет всегда деланно улыбаться, оборачиваться на ласковые оклики мужа и посылать ему фальшивые воздушные поцелуи… Вот если бы она могла оставаться дома, как Элен!

Сестра же, напротив, страстно желала сопровождать Владимира на светские торжества; с тем, что они с Анной не могли поменяться местами, Елена сперва пыталась смириться. Но чем дальше, тем больше Анна чувствовала, что Элен, похоже, сильно невзлюбила её. Это читалось во взглядах, которыми она встречала вернувшихся с бала Владимира и Анну, в весьма резких и уничижительных словах — когда Анна имела неосторожность пожаловаться на усталость от светских обязанностей.

И Анну всё это очень огорчало. Но, в самом деле, разве в её власти тут было что-либо изменить? Да даже если бы она умерла или просто исчезла, как маменька Алтын Азаматовна — Элен всё равно не могла бы стать супругой Левашёва, ибо по закону они являлись близкими родственниками. И ещё Анне было ужасно обидно сознавать, что сестра, возможно, мечтает об её смерти. В такие моменты на неё накатывала злость; она снова и снова задавала себе вопрос: не из-за того же самого ли маменька покинула их дом? Ведь Катерина Фёдоровна ненавидела Алтын точно так же, как сейчас сестра Елена, верно, ненавидит её, Анну — за украденное счастье. Как похоже! В одном только различие: отец, Алексей Петрович любил свою Алтын больше жизни, её же муж был не просто равнодушен — он её ненавидел…

* * *

Анна вздрогнула и отвлеклась от грустных мыслей: оказалось, карета уже подъехала и остановилась перед внушительным фасадом дома на Английской набережной. Мимо них промчался какой-то всадник, державшийся в седле гордо и уверенно. Он осадил коня, спрыгнул с седла, ловко и будто невесомо, хотя был высоким и статным человеком — затем его заслонили другие прибывшие к графине Нессельроде гости, и Анна потеряла его их виду. Но отчего-то ей показалось, что очередной, до тоски унылый приём, будет совсем не таким, как предыдущие.

Анна поднималась по мраморной лестнице под руку с мужем, кивала, улыбалась знакомым и незнакомым… Дальше она шла через комнаты, по-прежнему глубоко погрузившись в свои размышления, машинально приседала в реверансах, говорила обязательные любезные слова, протягивала руку для поцелуя… Пока наконец не поняла, что перед ней стоит человек, высокий, широкоплечий, одетый хотя и богато, но вполне обыкновенно: тёмно-коричневый фрак с таким же коричневым бархатным воротником, длинный черный шарф с пестрыми узорами, жилет, вышитый шелком, с гранатовыми пуговицами, цепочка…

Она механически отмечала это всё, попутно удивляясь, что не может посмотреть ему в глаза: почему-то её собственным глазам было больно, хотелось зажмуриться, точно от солнца. Анна машинально подняла руку, чтобы заслонить лицо, и почувствовала, как крупная, сильная ладонь обхватила её кисть, и темноволосая голова склонилась над её рукой. Анна была значительно ниже ростом, чем стоящий перед ней незнакомец.

— Ах, простите, князь, — сияя улыбкой, говорил Владимир Левашёв. — Анюта, душенька, позволь представить тебе князя Полоцкого.

— Счастлив быть представленным вам, графиня, — ответил низкий, спокойный, уверенный голос.

Анна задрожала. Ноги у неё буквально подкосились — ведь сколько не мечтай, не представляй, не выдумывай себе — как только такая встреча происходит наяву, это случается совсем не тогда, когда ждёшь. И не так. Пусть она никогда не видела его лица, но забыть этот голос не смогла бы, даже если бы хотела!

— Вы… — залепетала она, по-прежнему не поднимая глаз, — вы… тот самый…

— О, нет, я, разумеется, не тот самый! — со смехом перебил её собеседник. — Я всего-навсего однофамилец того знаменитого рода, Полоцкий Вацлав Брониславович. Впрочем, обычно моё имя никто не запоминает.

Левашёв понимающе рассмеялся вместе с ним:

— Ужасно забавно получается! Наверное, моя супруга не первая, кто так сказал. Князь Полоцкий, это же такая романтика! Однако, князь, буду безмерно признателен, если вы немного развлечёте Анну Алексеевну: мне ещё надобно кое с кем поздороваться!

* * *

Зрело поразмыслив, Владимир начал свои хлопоты с того, что, через знакомых добился приглашения в салон блестящей и суровой графини Нессельроде, супруги управляющего иностранной коллегией. Попасть туда уже считалось редкостной удачей — а уж очаровать саму графиню, понравиться ей означало, что успех и будущее при дворе обеспечены.

Только вот умная, проницательная и холодная Мария Дмитриевна Нессельроде была не так проста, чтобы заинтересоваться им лишь за красивую внешность и бархатный голос — это Левашёв понял сразу. Когда они с Анной прибыли на Английскую набережную к графине Нессельроде и увидели в гостиной хозяйку, вокруг которой толпились гости, Владимир нутром почувствовал, что графиню тут побаиваются, что её слово для всех — закон. Когда его представили, он постарался держаться как можно скромнее, всем видом показывая, что ощущает себя в избранном обществе тяжело и стеснённо. Владимир подчёркнуто уступил место многочисленным поклонникам графини, тотчас стушевался и отошёл в сторону, приветствуя остальных гостей и беседуя со знакомыми. Потом он отделился от толпы и сделал вид, что глубоко задумался. Вскоре Мария Дмитриевна сама подозвала его к себе, и Левашёв понял, что не ошибся — она не любила, когда перед ней лебезили и нарочно пытались понравиться.

— Что такое, граф, неужели вам здесь скучно? — небрежно поинтересовалась графиня Нессельроде.

— О, нет, ваше сиятельство. Но в таких блестящих собраниях я чувствую себя чужим, — Владимир отвечал осторожно, пока не понимая хорошенько, что ей хотелось бы услышать.

— Это отчего же? Вы столь красивы, знатны, молоды, — в голосе графини послышалась насмешка.

— Ваше сиятельство, люди любят деньги и положение больше, чем красивую внешность. Однако знатность нашего роде при моём отце превратилась в пустой звук. Внешность досталась мне от маменьки — она была красавицей. Состояние же

Говоря всё это, он смотрел себе под ноги, лишь в конце поднял глаза и посмотрел в лицо графини — откровенно и печально.

— Мне нравится ваша честность, — Мария Дмитриевна засмеялась, но тихо и почти интимно. — Вы, граф, выгодно отличаетесь от современной молодёжи, что в большинстве своём сплошь пустозвоны и бахвалы.

Она задала Владимиру ещё несколько вопросов, перескакивая с французского на русский и обратно. Левашёв, отвечая, действовал по наитию и чувствовал, что движется по тонкому льду.

— Однако граф, отчего ваша супруга всё щебечет там с кем-то в углу? — поинтересовалась хозяйка салона. — Пригласите её присоединиться к нам; она настоящая красавица, так что будьте бдительны.

Левашёв взглянул на графиню с настоящим испугом. Нет, только не это! Присутствие супруги в данный момент могло лишь всё испортить. Он не был уверен, что Анна станет ему подыгрывать — да и вряд ли она способна сделать всё как надо.

Графиня Нессельроде верно истолковала его колебания.

— Уж не полагаете ли вы, что вашей жене веселее без вас? Удивительно. Вы ведь смотритесь на редкость красивой и гармоничной парой.

Владимир с отчаянием покачал головой и ничего не ответил, лишь тихо вздохнул. Графиня некоторое время молча разглядывала его; холодный взгляд её пристальных тёмных глаз понемногу теплел.

— Право, граф, я вам искренне сочувствую: простите, что в первую встречу говорю на столь деликатную тему — но любить супругу нежно и безответно, встречая лишь холодность и равнодушие, это очень, очень тяжело. Но не будем больше касаться этих печальных вещей. Кажется, мы говорили о карьере и положении в обществе…

— Благодарю, ваше сиятельство, — прошептал Левашёв. — Вы необыкновенно добры. Я никак не ожидал, что встречу здесь человека со столь тёплым, отзывчивым сердцем.

* * *

Анне казалось, прошла целая вечность, как она осталась наедине с князем Полоцким. Она до сих пор так и не смогла посмотреть ему в лицо. Неужели он её не узнал? Как же это возможно? Он ведь сам сказал ей тогда, что прекрасно видит в темноте. И ещё — он, по-видимому, давно знаком с её мужем. Или недавно? Хотя какое это имеет значение? Все эти мысли теснились у неё в голове, пока она не призвала на помощь всё своё самообладание, понимая, что выглядит преглупо.

— Благодарю, что решились поскучать со мной, князь, — выговорила она. — Здесь немного душно; не пройти ли нам к окну?

Полоцкий кивнул, усадил её в кресло в нише рядом с окном, затем сделал знак лакею: ей подали на подносе бокал лимонной воды со льдом. Всё это было так обыденно, даже скучно и столь не гармонировало с её воспоминаниями о той ужасной ночи, что Анна почувствовала разочарование. И почти обрадовалась, когда к ней подошли засвидетельствовать почтение несколько знакомых — разодетых повес из тех, что потихоньку волочились за нею на каждом приёме. Слушая их комплименты, Анна понемногу пришла в себя. Оказалось, князь Полоцкий уже отвлёкся на какую-то пожилую даму, затем его отвёл в сторону господин в военном мундире…

И только теперь, с безопасного расстояния Анна смогла как следует разглядеть его лицо. Оно было узким, худым, гладко выбритым, кожа — белой, щёки оказались даже впалыми, а брови — изогнутыми и угольно-чёрными. Волосы, тёмные и волнистые, он имел более длинные, чем рекомендовала мода. А вот глаза под чёрными бровями были неестественно светлы — ярко-голубые, смотревшиеся неуместно в сочетании с волосами и ресницами. Он стоял далеко, но зрение Анны словно бы обострилось во много раз.

«Тогда глаза у него светились, — подумала она. — Точно горели в темноте».

— Ах, графиня, — обиженно заметил ей один из волокит. — Вы так пристально смотрите на князя Полоцкого, что на месте вашего мужа я бы наверняка забеспокоился…

Анна спохватилась, мелодично рассмеялась и поднялась.

— О, не стоит, я всего лишь задумалась и не подозревала, что смотрю на него! Прошу, проводите меня к госпоже Рихтер, если только она уже прибыла: мы с нею так давно не виделись!

Собеседник с готовностью предложил ей руку, и они отправились разыскивать мадам Рихтер. Но Анна обернулась через плечо и встретила холодный пристальный взгляд князя Полоцкого, устремлённый на неё. Ей показалось, будто её резанули наточенной сталью.

Глава 10

Много дней после того, как пропала Злата, он кружился, метался по полям и лесам, будто кленовый лист, ураганом оторванный от дерева. Всеслав искал её — хотя что он мог сделать против мавок-сестёр и их Праматери? Разумеется, ни одна из них ни за что не показалась бы такому, как он; подстеречь же мавку, застать врасплох у него так ни разу и не вышло. И ночами Всеслав не возвращался в своё поместье, а оставался в лесу; он выл тоскливо и отчаянно, так что местные волчьи стаи — они, конечно же, не смели встревать в его дела — съёживались в ужасе и старались только не попадаться у него на пути. Но ему не было до них дела.

Что же он мог сделать для Златы, как спасти её? Определённо для него не составило бы труда поймать какого-либо незадачливого путника, дабы тот послужил ему «живцом» и помог подманить мавку. Но… Злата так страстно мечтала избавиться от своего прошлого, что не простила бы ему такого неправедного пути для собственного спасения. Да она и вообще могла отказаться идти с ним, коли он напал бы на человека или на мавку ради неё! И, после некоторых раздумий, он всё же отказался от столь верного способа.

Всеслав мрачно усмехнулся, представив, что сказали бы его великосветские приятели в Петербурге, если бы знали, о чём думает князь Полоцкий? Он догадывался, что его и так считают довольно-таки странным и эксцентричным господином. Близких друзей у него не было. Мужчины по поводу Полоцкого недоумевающе пожимали плечами и разводили руками, дамы же находили князя ужасно таинственным и интригующим. Впрочем, маска таинственности вполне его устраивала — это амплуа позволяло ничего никому не объяснять, а на вопросы любопытствующих: «Где же вы провели всё лето, князь?» — лишь многозначительно вздыхать и печально улыбаться.

Однако сейчас Всеслав даже подумать не мог, чтобы вернуться к светским обязанностям. Его считали богатым помещиком, жившем то в имении под Петербургом, то подолгу отсутствующим в России и

Только управляющий Данила да ещё несколько доверенных слуг не вызывали у него опасений сейчас; им Всеслав полностью доверял. По его поручению Данила, оторвавшись от работы, объехал все окрестности, везде справлялся о Злате Григорьевне, не скупился на золото за хоть какие-то сведения — но так ничего и не узнал.

А лето уже было на исходе… Ночи стали холоднее, среди изумрудно-зелёной листвы там и сям начали посверкивать золото и багрянец. Всеслав часто смотрел в небо и видел стаи гусей и уток, направляющихся к югу. Он всю голову сломал, пытаясь понять, для чего Злата понадобилась сёстрам-мавкам спустя столько лет? Всеслав знал, что ребёнком она попала к людям: её подобрала какая-то супружеская пара, добрые крестьяне; они растили её, как приёмную дочь, вместе со своими детьми и не делали никакой разницы между ними и девочкой-найдёнышем. Только вот спустя долгое время их односельчане каким-то образом узнали, кого воспитывают соседи — на Злату напали. Её гнали через всю деревню, до самого леса и, верно, убили бы, не случись он тогда в тех краях… Злата сама не знала точно своего возраста; тогда ей могло быть лет четырнадцать. Или меньше?

Злата не могла снова пойти к людям, и тогда сёстры сами нашли её. И вот про следующие несколько лет её жизни Всеслав не знал почти ничего — понимал только, что своею для сестёр-мавок Злата так и не стала. Она мечтала вернуться к жизни человеческой, пыталась побороть свою непростую природу, металась туда и обратно, однако смогла окончательно сбежать от сестёр, лишь когда встретила Алексея Калитина…

«Ох, Злата-Злата!»

Он повторял её имя про себя целыми днями и ночами; ему всё казалось, что рано или поздно она отзовётся на его безмолвный зов. Он часто приходил к их домику на берегу речки Лустовки: там, майской ночью, он встретил её снова, спустя столь долгое время. Она тогда уже ушла от мужа, жила и не мавкой, и не человеком, а какой-то дикаркой лесной: приручала зверей, собирала травы и ягоды, долгими ночными часами плавала в реке. И Всеслав сразу узнал в ней ту девчонку, за которую он когда-то вступился перед разъярёнными поселянами… Она почти и не изменилась, разве что стала ещё краше.

Как он мог бы быть счастлив с нею! Но вот Злата постоянно тосковала по дочери, тревожилась, казнилась. Опять она металась между двумя мирами, опять не могла жить спокойно. И Всеслав иногда мрачно спрашивал себя, а не будь его Злата мавкою и нечистью, интересно — любил бы он её с такой же страстью и постоянством? Если верить тем сказкам, что рассказывали про них, с мавками иначе никак невозможно. Вот и муж её, купец Калитин, до самой смерти бредил своею Алтын.

Надвигалась зима, а зимой никто из сестёр уж точно не появится в мире человеческом. Мавки — сёстры лесные, летние, жаркие; зимой они уходят далеко, а куда именно — Всеслав знать не знал.

И он понял, что поиски придётся отложить. Однако же, единственное, что он мог бы сделать теперь для любимой, это выполнить её последнюю просьбу: не выпускать из виду Анну и, в случае надобности, постоять за неё. Видно, какой-то неведомый инстинкт подсказал Злате, что со смертью отца у Анны не осталось ни единой по-настоящему близкой души. И возможно, любимая оказалась права — при том, что она почти ничего не знала о своей дочери!

И для этого ему пришлось покинуть леса, оставить поместье на управляющего и переехать в Петербург. Только там, ведя рассеянную жизнь столичного денди, он сможет как-то участвовать в судьбе Анны.

* * *

Всеслав решил появиться на первом же большом приёме, где будут Анна с мужем — это позволило бы ему представиться ей, не привлекая излишнего внимания. К тому же, с графом Левашёвым он уже был шапочно знаком, имел с ним общих приятелей, даже как-то выиграл у него в карты. Однако первое знакомство с Анной едва не обернулась большим осложнением: оказалось, молодая графиня сумела запомнить его и чуть не проговорилась! Всеслав успел обернуть всё в шутку, но понял, что с Анной Левашёвой будет не так просто. И как она сумела разглядеть его там, в горах, не обладая, как он, острым ночным зрением?

Второй проблемой оказались его собственные эмоции: здесь, при ярком освещении, Анна была так красива и так похожа на мать! Особенно издалека — он понимал, что это невозможно, и всё же несколько раз вздрагивал, видя эти блестящие чёрные кудри, тёмные миндалевидные глаза… Правда, стоило ему приблизиться, иллюзия пропадала, ибо красота Златы была солнечной и вечно юной, она несла в себе силу природы, весны, свежести лесной… Анна же выглядела бледной копией матери: она являлась всего лишь человеком.

Удивительно: ведь Злата рассказывала про необычайные способности дочери, но сейчас Всеслав не чувствовал в Анне ничего подобного. Может быть, Злата ошиблась? Но тогда все её жертвы оказались напрасными — если Анна родилась обычной девочкой, со стороны сестёр-мавок ей ничего не грозило!

«А что, если, — думал Всеслав, в то время как вокруг Анны роем вилась стая обожателей, — Злата была уверена, что дочь унаследовала необычный дар, и просто приняла желаемое за действительное? Если Анна — обычная девица, вернее, теперь уже дама, то и сама Злата, и сёстры-мавки не представляют для неё никакой опасности! И, узнав об этом, Злата перестала бы за неё бояться!»

Но как это осуществить? Отправиться снова искать Злату, теперь уже вместе с Анной? Но с чего он взял, что той вообще есть дело до пропавшей двадцать лет назад матери? Ведь они совершенно чужие друг другу. Даже если он упросит Анну выслушать его или напишет ей письмо, скорее всего, графиня Левашёва решит, что князь сошёл с ума.

Всеслав ещё раз всмотрелся в лицо Анны, попутно рассеянно кивая приятелям и знакомым. Да, графиня была необыкновенно хороша собой, пользовалась успехом — но стоило ей задуматься, выражение её лица становилось грустным, даже потерянным. Всеслав вновь припомнил сбивчивый рассказ Анны, слышанный им ночью в горах. Что-то об уходе мужа из дома, злой мачехе, сестре… Он тогда не придал этому особого значения, посчитав, что Анна слишком перепугалась и была не в себе. Однако видя её сейчас, Всеслав готов был, пожалуй, согласиться со Златой: её дочь явно одинока и не особенно счастлива. В таком

Но стоило быть очень осторожным: прежде всего познакомиться с графиней Левашёвой поближе, понять, что она за человек и можно ли доверить ей тайны, связанные с её матушкой.

* * *

Приём в салоне Нессельроде показался бы Анне совсем обычным, если бы не присутствие князя Полоцкого. Куда бы она ни пошла, с кем бы ни танцевала и ни болтала — ей казалось, она везде встречает пристальный взгляд его ледяных глаз. Она готова была почувствовать себя польщённой, если бы князь хоть раз улыбнулся или как-то по-иному выразил ей восхищение. Но под этим взглядом, который словно пронзал её насквозь, становилось холодно и неуютно, даже жутковато, будто перед визитом незнакомого доктора. У неё вдруг возникло детское желание спрятаться за портьеру. Неужели это тот человек, который так осторожно и бережно нёс её на руках, затем уложил в карете на подушки и прикрыл собственным плащом?

Вскоре Анна не выдержала и, бросив очередного кавалера, прошествовала к выходу из залы. Когда она проходила мимо Полоцкого, что стоял к ней вполоборота, она нарочно уронила свой изящный разукрашенный веер — князь молниеносно нагнулся, подал ей безделушку, так что пальцы их соприкоснулись. Анна едва не ахнула: рука князя была обжигающе-ледяной.

— Благодарю вас. А… вы случайно не видели моего супруга? — выпалила Анна, не зная, что сказать.

— Видел, сударыня: граф Левашёв занят беседой с графиней Нессельроде. Но если вам угодно, я могу проводить вас к ним.

— О, нет! — поспешно отказалась Анна. — Владимир Андреевич, помнится, говорил, что визит к графине окажется чрезвычайно важен для его возможной карьеры. А я в этом ничего не понимаю, так что не хочу мешать.

— А на каком поприще намерен преуспеть ваш муж? — спросил Полоцкий.

Анна замялась. На самом деле, Левашёв не раз делился своими планами с Еленой и Катериной Фёдоровной в её присутствии; Анна же, как всегда, почти не слушала — карьера супруга была ей глубоко безразлична.

— Он хотел бы заняться… поступить на службу… э-э-э… Впрочем, лучше спросите у него самого. Я не слишком-то разбираюсь в этих важных вопросах.

— В самом деле, к чему такой красивой женщине утруждать себя столь скучными вещами! — спокойно подтвердил Полоцкий; однако даже произнося совершенно обычный комплимент, он не улыбнулся и не переставал холодно наблюдать за ней.

«Будто кошка, стерегущая мышь!» — пришло ей в голову сравнение. Поведение князя было настолько непохоже на подобострастие её поклонников, что ею овладел азарт. Анне захотелось перехватить у него инициативу.

— Скажите, князь, вы ведь любите путешествовать?

Она ждала, что собеседник хотя бы вздрогнет, но ничуть не бывало.

— Да, люблю, но увеселительные поездки совершаю редко. Не выношу так называемых модных курортов. Их посетители никогда не видят настоящей, природной красоты — той, ради которой только и следует покидать родной дом и привычную жизнь.

Анна слушала и понимала, что на прямой вопрос: «это были вы тогда, в горах?» — Полоцкий всё равно не ответит. Но ей надо было непременно это узнать — она даже до конца не понимала, зачем. Возможно, оттого, что в ту ночь он пришёл ей на помощь, подобно ангелу с неба; Анну волновало это присутствие незримого защитника, ей так хотелось верить в него! Но вот сейчас, когда князь шёл с ней рядом и она видела его своими глазами — он был таким чужим и холодным, что их встреча в горах показалась ей приснившейся. Анне вдруг стало обидно, как никогда. У неё едва не брызнули слёзы, и только привычка держать себя в руках, выработанная в последнее время, помогла ей сохранять вежливую полуулыбку.

Она усиленно обмахивалась веером, и Вацлав Брониславович подал ей бокал с каким-то прохладительным напитком; Анна машинально пригубила, даже не замечая, что именно пьёт. Сквозь кружевную перчатку она ощутила холод, исходящий от его пальцев… В их первую встречу его руки были тёплыми.

— Не пройти ли нам к камину? — предложила Анна дрогнувшим голосом. — Мне показалось, вы продрогли…

И тут же прикусила язык. Слава Богу, никто не прислушивался к их беседе!

— Благодарю за заботу, — тихо ответил князь, — однако холодные руки — не обязательно признак того, что тело нуждается в тепле. Когда снаружи жарко, приходится охлаждать себя изнутри. А также тех, кто рядом. А в этом салоне, несомненно, слишком уж душно и жарко. На месте четы Нессельроде я приказал бы истопникам расходовать втрое меньше дров.

Анна смотрела на князя, широко раскрыв глаза, затем рассмеялась.

— Полезное умение. Вы, верно, любите свежий воздух?

— О, да! — согласился Полоцкий. — Я ведь, в сущности, сельский житель. Только вне города можно ощутить, что такое настоящий воздух.

Пожалуй, сейчас в его голосе она слышала искренние нотки вместо общих любезно-безразличных фраз. Ей так хотелось продлить эту на миг возникшую близость, что она забыла обо всём на свете, даже о том, что вокруг много народу, за ними наблюдают десятки глаз, и наверняка её нескрываемый интерес к князю даст любопытствующим пищу для пересудов.

* * *

Анна и Вацлав Брониславович стояли вместе на балконе и смотрели на Неву: горящие фонари, экипажи, проезжающие по набережной. Вечер был удивительно тёплый для петербургской осени; казалось даже, что вдруг вернулось лето — чтобы уже на следующий день покинуть их окончательно.

Князь умело поддерживал беседу, так что Анне не приходилось преодолевать неловкое молчание и судорожно придумывать, о чём бы ещё поговорить. Ей страшно нравилось, что он задавал вопросы о ней самой, её жизни, её вкусах, увлечениях — как будто она на самом деле заинтересовала его, и вовсе не как предмет пошлого обожания или волокитства. Князь Полоцкий даже пожелал узнать поподробнее о матери Анны, Алтын Азаматовне, какой та была, и что осталось в память о ней. Анна уже размечталась, что Вацлав Брониславович хотел бы познакомиться поближе и увидел в ней личность, а не просто обладательницу красивых глаз и прекрасной фигуры.

«Он просто удивительный! — думала она, кутаясь в тёплую шаль, которую князь собственноручно принёс из гардеробной и накинул ей на плечи. — До чего же он не похож на всех этих… липких навязчивых болванов!»

И вдруг она заметила, что Полоцкий, похоже, задал какой-то вопрос и внимательно смотрел на неё в ожидании ответа.

— Простите, я случайно задумалась, — улыбнулась она. — О чём вы спрашивали?

— Это был не вопрос, а так… Рассуждение. Вы рассказали, что ваша матушка при крещении была наречена Анной; по-видимому, вас назвали в её честь. И вы утверждаете, что необыкновенно похожи

— Мой сын? — забывшись, искренне удивилась Анна. — Но у меня нет детей… — она увидела выражение его лица и похолодела.

Надо же так глупо выдать себя! Что ей теперь отвечать? Не может же она сказать, что, будучи очарованной их беседой, совершенно забыла о своих детях?

— Я… Я… Кажется, мне нехорошо… Голова закружилась, — залепетала Анна, натурально, как она надеялась, пошатнувшись.

Она оперлась о балюстраду; Вацлав Брониславович поспешно предложил ей руку.

— Вы сможете идти, графиня? Я отведу вас внутрь и попрошу доктора Рихтера помочь вам.

Они вернулись в залы; Анна шла медленно, тяжело опиралась на руку своего спутника и старательно изображала слабость. Она чувствовала, как щёки её горят; пожалуй, надо будет сказать доктору и остальным, что у неё лихорадка! Но всё равно — она ощущала по-прежнему пристальный, внимательный взгляд князя Полоцкого и с отчаянием понимала: её ошибка может показаться ему крайне странной и неестественной. Как бы он чего не заподозрил!

В этот миг Анна думала лишь о том, что вела себя весьма неосторожно в присутствии князя, и она совершенно не замечала взглядов исподтишка и скрытых усмешек, которыми их встречали окружающие — ибо почти половину вечера графиня Левашёва и князь Полоцкий постоянно переглядывались, уделяли внимание лишь друг другу, да ещё и уединились на балконе! Возможно, в другой раз она подумала бы об этом; теперь же её заботило лишь, какого мнения о ней Вацлав Брониславович и сможет ли она как-то объяснить ему свои слова.

* * *

После беседы с графиней Нессельроде Владимиру Левашёву показалось, что у него за спиной выросли крылья! Немногие могли бы похвастаться, что очаровали столь могущественную и суровую особу. Теперь же дело было за малым — приглянуться её супругу, управляющему иностранной коллегией Карлу Васильевичу Нессельроде… И тогда дипломатическая карьера Владимира будет обеспечена. Впрочем, Левашёв не очень волновался на этот счёт — он выяснил достаточно подробностей о политических взглядах этого человека и знал, какой точки зрения придерживаться, чтобы тот счёл графа Левашёва своим. Лишь бы только графиня не передумала — Владимир в этот миг связывал с четой Нессельроде своё будущее, и впасть в немилость у графини Марии Дмитриевны для него было бы столь же ужасно, как если бы случился пожар в недавно выкупленном родовом особняке.

Владимир полностью погрузился в эти мысли и совершенно позабыл, что ему следует разыскать супругу, бывшую где-то тут, недалеко, и хотя бы для виду уделить ей время. Ему хотелось освежиться, мучила жажда, и, пройдя несколько переполненных людьми залов, он завернул в какую-то небольшую комнатку, по-видимому, буфетную. Там стоял самовар, бесчисленные подносы с шампанским, лимонадами и оранжадами, лежали фрукты, печенья, конфеты… Время от времени здесь появлялись слуги, подхватывали подносы и вазочки и снова убегали. В буфетной было прохладно и тихо, отзвуки музыки лишь долетали сюда — Левашёв расслабился и решил побыть тут подольше. Он присел на стул; однако скоро раздались торопливые шаги. Владимиру стало неловко при мысли, что прислуга увидит его отдыхающим в комнатушке, где графу было вовсе не место.

Левашёв осмотрелся и быстро нырнул за бархатную портьеру, скрывавшую плохо освещённый переход в другую часть дома… Рядом прозвучал испуганный вскрик, впрочем, очень тихий. Владимир разглядел в шаге от себя белый силуэт.

— Тише, прошу вас, сударь! — умоляюще прошептал девичий голосок.

Он послушно склонил голову; его глаза уже привыкли к темноте — Владимир увидел, что обладательница белого платья осторожно выглянула из-за портьеры.

В буфетную вошли двое лакеев. Торопливо переговариваясь, они расставили на подносах чашки с блюдцами, молочники, сахарницы, и, забрав всё это, покинули комнатку.

Девушка облегчённо вздохнула и рассмеялась; Владимир рассмеялся тоже.

— От кого вы тут прячетесь, мадемуазель? — шутливо спросил он, ибо обстановка, казалось, позволяла обойтись без церемоний.

— От жениха, которого мне пытаются навязать, — звонкий голосок прозвучал негодующе. — Я говорила маменьке, что он мне не нравится, но она не желает слушать. У нас с ней постоянно так!

— О, понимаю! — сочувственно откликнулся Владимир. — Кстати, раз уж мы очутились здесь наедине, позвольте представиться: граф Левашёв. И… не угодно ли вам всё-таки покинуть наше тесное убежище и выйти на свет?

Собеседница вновь рассмеялась и выпорхнула из-за портьеры.

— Если он всё-таки вздумает искать меня, вы, граф, ради Бога, не выдавайте моё убежище! Я только тут и чувствую себя хорошо на этом глупом приёме!

Девушка была невысокая, миниатюрная, хрупкая, точно нераспустившийся тюльпан. На вид ей было не более шестнадцати лет, и Левашёв невольно залюбовался этим ангельским обликом: белокурые кудрявые волосы, большие голубые глаза, нежная, будто фарфоровая кожа. Она показалась ему сошедшей с картины или иконы. Владимир видел её в первый раз и с удивлением спрашивал себя, как мог раньше не заметить этакий прелестный цветок.

— Однако, не слишком ли это жестоко, так вести себя по отношению к влюблённому в вас юноше? — отеческим тоном вопросил он, ибо понял, что разглядывает очаровательную незнакомку слишком долго.

— Он влюблён вовсе не в меня, а в возможности, которые ему представятся, буде он на мне женится, — прозвучал сердитый ответ. — Окажись на моём месте хоть моя старая нянюшка, мой жених не стал бы колебаться! Кстати, я Софья Дмитриевна Нарышкина. Мы с вами незнакомы, однако я заметила вас и вашу красавицу-супругу ещё на лестнице. Но вы, кажется, очень спешили!

Глаза Софьи Дмитриевны смеялись, и она, похоже, не испытывала ни малейшего стеснения, находясь с Владимиром наедине. «Верно, оттого, что я женат, я для неё — что-то вроде престарелого дядюшки», — мелькнуло у него в голове.

— Я справилась о вас у маменьки, — продолжала Софья Нарышкина, — а потом мы с ней познакомились с вашей женой, Анной Алексеевной — её представила нам госпожа Рихтер. Но вскоре и Анна Алексеевна куда-то запропастилась, а мне велели быть полюбезнее с женихом. Ну и… пришлось спрятаться.

Владимир подумал, что кажется отлично понимает, отчего неизвестный жених этого очаровательного создания так усердствует со своими ухаживаниями. Он прекрасно знал историю Марии Антоновны Нарышкиной, матери Софьи Дмитриевны. Нарышкина-старшая много лет была фавориткой самого императора Александра; при этом сама Софья считалась внебрачной дочерью императора, хотя не была официально признанною им. Владимир слышал, что Софья была слабого здоровья: страдала чахоткой — из-за этого они с матерью долго находились за границей на лечении.

— Вы давно изволили вернуться в Россию? — спросил он, просто чтобы поддержать разговор.

— Нет, совсем недавно… Скажите, граф, а отчего вы сами прячетесь здесь, ведь

Это прямой вопрос смутил Левашёва: он не привык к такой смелости. Несомненно, Софья Дмитриевна с детства привыкла к своему исключительному положению и не умела церемониться с такими, как он. Это порядком взволновало его: за последнее время Владимир давно не испытывал подобных чувств. Покорность и восхищение Елены давно уже приелось ему до тоски, а нескрываемое отвращение Анны выводило из себя настолько, что ему частенько хотелось её ударить. Порой Левашёв даже жалел себя, понимая, насколько все романтические чувства для него остались в прошлом! Когда-то в его жизнь ворвалась Анна Калитина, в присутствии которой он терял голову, теперь же… И куда это всё девалось?

И вот теперь, разглядывая стоящую перед ним Софью Нарышкину, которая смотрела на него широко открытыми, блестящими глазами, Левашёв вдруг представил: что, если бы он не был женат на Анне, если бы он оставался холост — а в остальном всё происходило бы с точностью, как сегодня? Они с Софьей Дмитриевной встретились бы здесь: он, не связанный узами брака с ненавистной ему Анной, и она — юная, пылкая, прелестная до дрожи… Если бы можно было привлечь её внимание! Если бы она влюбилась в него! О, тогда не только карьера была бы обеспечена — он был бы сродни самому императору: по слухам, Александр обожал свою незаконную дочь.

«Какая насмешка судьбы! — думал Левашёв. — И чёрт меня дёрнул связаться с этими… купчихами!»

— Мне кажется, нам стоит вернуться, — произнесла Софья Дмитриевна, поглядывая на Левашёва с удивлением. — В конце концов, я уже отдохнула от внимания моего жениха. Да и вам надо идти к супруге.

Владимир разом заставил себя очнуться. Что это с ним? Какой смысл мечтать о браке с этой знатной девицей, когда он женат, да и притом ничего особенного из себя не представляет в глазах её маменьки? И вообще, с чего это он решил, что Софья Нарышкина могла бы в него влюбиться?

Он покорно склонил голову и распахнул перед ней дверь.

— Что же, идёмте. Даже опасаясь вызвать ваш гнев, Софья Дмитриевна, рискну сознаться: ваша красота так ошеломила меня, что, стоя рядом с вами, я забыл обо всём на свете. И о супруге в том числе.

Он был уверен, что она ответит в шутливом тоне, однако ошибся. Софья Нарышкина покраснела до корней волос и изумлённо подняла глаза.

— Как же так? Но ведь это очень нехорошо с вашей стороны! Анна Алексеевна…

— Знаю. Виноват! Но это так, Софья Дмитриевна, и я ничего не могу с собой поделать, так же как не могу быть нечестным с вами. А сейчас вы правы: надо идти.

Она шла рядом с ним, тихая и задумчивая; время от времени она поднимала голову и озадаченно поглядывала на него огромными голубыми глазами.

* * *

Князь Полоцкий подозвал одного из слуг и велел показать, где можно отдохнуть графине Левашёвой, которая скверно себя почувствовала… Расторопный малый поклонился и тотчас поманил их за собою в одну угловых комнаток, где стояло несколько обитых атласом диванов и мягких кресел. Князь поручил лакею принести воды и разыскать доктора Рихтера — слуга поспешно удалился.

За стеной играли полонез. Анна откинулась на подушки дивана и из-под ресниц поглядывала на Вацлава Брониславовича, стоявшего вполоборота к ней. Он пока не сказал ни слова насчёт её странной фразы про детей, и она не переставала гадать про себя, когда же они вернутся к этому разговору. Ей ужасно хотелось хоть как-то обелить себя в его глазах, дабы он не подумал про неё что-нибудь дурное… Она плотно сомкнула веки, зная, что краска стыда продолжает заливать её щёки. Хоть бы доктор Рихтер скорее пришёл — он старый друг папеньки, от него точно не стоит ждать никаких каверз.

Появился лакей со бокалом воды на подносе; князь опустился на одно колено и осторожно поднёс бокал к её губам. Анна сделала глоток, тихо произнесла: «Благодарю» и только тут осмелилась взглянуть ему в глаза. Отчего же ей так важно, чтобы этот незнакомый человек сохранил о ней хорошее мнение?

Но на лице князя читались лишь внимание и вежливое участие — никаких скрытых насмешек или подозрительности. Может быть, и в самом деле он не усмотрел в её словах ничего странного? Да нет же, какая ерунда! Просто… Да просто ему, в сущности, нет до неё никакого дела — и совершенно неважно, что там она сказала!

Уяснив это, Анна вновь едва не разрыдалась с досады; и тут наконец-то вошёл доктор Рихтер.

* * *

Когда Левашёв познакомился с маменькой Софьи Нарышкиной, он не мог не отметить властную, гордую красоту бывшей фаворитки императора. Правда, сейчас Мария Антоновна Нарышкина смотрела не слишком весело, и казалась скорее утомлённой от этого приёма, чем довольной им. Увидев Софью, она быстро подошла к ней и с тревогой сказала её несколько слов — в ответ Софья Дмитриевна покачала головой и, как ни в чём не бывало, представила матери графа Левашёва.

— Софья Дмитриевна, простите мою дерзость, но я всё-таки спрошу: будет ли мне позволено пригласить вас на мазурку, ибо полонез мы уже пропустили? — спросил Владимир.

Ответом ему была озорная улыбка Нарышкиной-младшей. Её мать вздохнула, отвернулась и поискала глазами кого-то в толпе, но, по-видимому, не нашла. Она развела руками.

— Ну что же, граф, надо вам сказать: если моя дочь сама желает танцевать с вами, запрещать ей бесполезно. Хотя, Софи, ты прекрасно знаешь…

Договорить ей не удалось: Софья Дмитриевна легко, точно пташка, подлетела к матери, обняла её и что-то прошептала на ухо. Мария Антоновна снова всмотрелась в лицо дочери с непонятной тревогой.

— Ну что же, иди, только прошу тебя, не переутомляйся. Тебе это страшно вредно.

Но не успел просиявший Владимир предложить руку Софье Дмитриевне, как появился доктор Рихтер — старый друг папаши Калитина и его давний семейный врач.

— Прошу извинить, сударыня, — огорчённо сказал Софье, — но только Владимиру Андреевичу, боюсь, придётся вас оставить.

— Что такое, господин Рихтер? — резко спросил Левашёв.

— У вашей супруги внезапно сделался приступ лихорадки, её надо отвезти домой. Вы же помните: Анна Алексеевна весьма хрупкого здоровья и перед самой свадьбой она серьёзно занедужила…

Чёрт! Как некстати, будто Анна нарочно решила сделать ему гадость! С чего это вдруг ей вздумалось захворать прямо на балу? Левашёв сжал кулаки, стараясь лишь, чтобы его лицо не перекосилось от бешенства: мать и дочь Нарышкина смотрели на него во все глаза.

— Ах, бедняжка Анет, — мягко

— Не могу теперь точно сказать, друг мой, — круглое, добродушное лицо доктора Рихтера выражало озабоченность. — Я лишь опасаюсь повторения тех приступов, которые были у неё позапрошлой весной и летом. Весь этот год она чувствовала себя хорошо, но недуг может и вернуться.

Дамы Нарышкины слушали молча: Мария Антоновна — понимающе-сочувственно, София же смотрела на Владимира едва ли не со слезами.

— Ступайте скорее, Владимир Андреевич! — шёпотом попросила она. — И… Простите меня за нашу нелепую встречу.

— Софи! Ты говоришь что-то странное, — с упрёком сказала её мать. — Я не понимаю…

— Прошу простить, Софья Дмитриевна, увы, я в самом деле должен идти. Но я был необыкновенно счастлив… — Левашёв произнёс это так скорбно, что смог бы разжалобить и каменную статую.

Он нарочно не договорил, прерывисто вздохнул, поклонился и поспешил за доктором Рихтером.

* * *

Когда они с мужем садились в карету, Анна чувствовала, как её бьёт уже не выдуманная, а всамделишная дрожь — настолько невыносимо ей было расставаться с князем Полоцким. Но ещё до этого — то ли нервы её сдали под непосильным грузом, то ли они и вправду вдруг захворала — когда доктор Рихтер считал её пульс и слушал дыхание, ей стало весьма нехорошо. Полоцкий велел лакею принести тёплое покрывало и горячего чаю; доктор же, попросив у хозяйки салона какие-то снадобья, добавил их в чай.

Анна была порядком напугана: у неё снова, как той, предсвадебной весной, болела и кружилась голова. Голоса окружающих то звучали громко, точно молотками били по голове — то отдалялись, стихали, то напоминали жужжание комаров. Анна прижала руки к лицу. Похоже, на самом деле лихорадка… Только бы не лишиться чувств! Её почему-то напугала эта мысль. Где-то в уголке сознания всплыла та самая болезнь, галлюцинации, родная мать — а потом, вместо неё, ласково улыбающаяся мачеха со своим зельем…

— Нет! — прошептала она. — Я не буду ничего пить из ваших рук!

— Аннушка, да что такое, голубушка моя! — успокаивающе загудел доктор. — Ну же, выпейте лекарство, ничего страшного! У вас небольшая лихорадка, только и всего.

Она резко приподнялась на локте, увидела доктора и Полоцкого, который смотрел на неё с необыкновенным вниманием.

— А… Катерина Фёдоровна?

— Нет её здесь! — заверил доктор Рихтер. — Вы же с супругом вдвоём приехали, а сейчас его найдут, и вы сразу отправитесь домой. Завтра я вас навещу. Успокойтесь же, всё хорошо…

Слушая мягкие увещевания доктора, Анна всё-таки отпила какого-то лекарства — на вкус оно ничуть не напоминало то, что давала ей мачеха. Ей стало чуть легче. Что же, тогда надо спросить Любу, не пыталась ли Катерина Фёдоровна сама приготовить падчерице чай или какой-нибудь отвар…

Хотя… Здесь ведь нет никакой Катерины Фёдоровны! Похоже, она действительно нездорова, вот и мерещится всякое.

— Как вы, Анна Алексеевна? — спросил Вацлав Брониславович с истинной тревогой. — Лучше ли вам?

— Да, благодарю.

Сердце её затрепетало, когда он опустился на колени возле её ложа и снова поднёс к её губам чашку — на этот раз она выпила всё до капельки. Полоцкий смотрел на неё с неподдельной тревогой, точно… Точно для него было страшно важно, чтобы с нею было всё в порядке.

— Вацлав Брониславович, вы так добры. Простите, если я испортила вам вечер — вы, верно, желали бы теперь танцевать или играть в карты, а не скучать около меня, — пролепетала Анна, не очень понимая, что говорит.

— Не стоит об этом, — нахмурился Полоцкий. — Вам надо поскорее ехать домой и лечь в постель.

Тут появился Владимир Левашёв с натурально расстроенным видом; он ещё не успел произнести ни звука, как Анна нутром почуяла опасность, точно приближение грозы.

— Анюта, душенька, что же такое? Тебе нездоровится? Идём же, мы сию минуту едем домой… — Владимир решительно оттеснил князя и сделал движение, чтобы подхватить её на руки — но Анна резко отстранилась и села.

— Благодарю вас, не нужно: я прекрасно могу идти сама. Не стоит беспокоиться.

Левашёв закутал Анну получше в покрывало, велел прислуге найти её кашемировую накидку; Анна же была вынуждена опереться на его руку, чтобы наконец проследовать к карете. В присутствии мужа она не осмелилась говорить с князем Полоцким, опасаясь выдать себя, и лишь кивнула ему на прощание.

И никто не знал, когда же они снова встретятся.

* * *

Всю обратную дорогу Левашёв молчал и сидел, отвернув голову и пристально глядя в окошко кареты. Анна не обратила на это внимание: ей и без того было о чём подумать. Копыта лошадей звонко отстукивали по мостовой, мимо проплывал ночной Петербург, ещё не остывший после необыкновенно тёплого дня. Сейчас Анна чувствовала себя почти хорошо, если не считать лёгкого озноба; удивительно, что же это случилось с нею на приёме?

Около их двухэтажного особняка на Моховой, что в темноте вместо серого казался угольно-чёрным, карета остановилась, и Анна вышла, не дожидаясь, пока Левашёв предложит ей руку. Она пошла вперёд, сбросила покрывало и накидку в гардеробной, и, занятая своими мыслями, направилась в гостиную. Надо приказать подать чаю — сейчас ей всё равно не уснуть.

В большой гостиной топился камин, горели свечи: мачеха и Елена тоже не спали. Элен шила что-то из детских вещей, у Катерины Фёдоровны в руках было вязание. Анна рассеянно поздоровалась, присела в одно из бесчисленных мягких кресел, обитых тёмно-бордовым бархатом. Она поглядела на сестру и улыбнулась ей…

В этот миг в гостиную крупным шагом вошёл Левашёв. Не обращая внимание на Елену и тёщу, он подскочил к Анне, схватил её за руку и рывком выдернул из кресла. Елена ахнула, мачеха от неожиданности выронила спицу — та негромко тренькнула и отлетела под тяжёлый, дубовый стол.

— Что такое?..

— Вы стали слишком много позволять себе, сударыня! — тяжело дыша, проговорил Левашёв. — Мало того, что вы вечно пренебрегаете моими знаками внимания, манкируете своими обязанностями на светских вечерах… Вы теперь ещё и открыто портите мне репутацию, сводите на нет все мои усилия!

Анна в изумлении смотрела на Владимира.

— Что с вами?!

— А то, что мне начало докучать ваше поведение! Кто вас просил разыгрывать обморок на балу — или что вы там разыграли?! Вы это нарочно? Готовы на всё, лишь бы причинить мне неприятности?

Он схватил Анну за плечи и встряхнул так, что голова её откинулась назад.

— Владимир, что ты делаешь? Отпусти Анет, ей же больно… — голос Элен в защиту сестры прозвучал слабо, но она

— Оставь, Элен! Я был слишком мягок с твоей сестрицей! Но сегодня её дерзость перешла все границы! Она знала, как важен для меня этот приём, и нарочно притворилась, что ей дурно!

— Сударь, вы что, не слышали доктора Рихтера? У меня был приступ лихорадки…

— Плевать мне, что там плетёт этот доктор, прирученный ещё вашим папашей! — заорал Владимир. — Я же вижу, вам белый свет будет не мил, если не сделаете мне пакость! Довольно!

Он вцепился в руку Анны и потащил её за собой; она попыталась вырваться, однако это оказалось невозможно. Обычно такое спокойное лицо Левашёва исказилось яростью, и Анна впервые по-настоящему перепугалась.

— Что вам от меня нужно? — крикнула она. — Отпустите!

Но он не слушал и продолжал грубо волочить её по коридору, к лестнице… На первой же ступеньке Анна споткнулась и сильно ударилась коленом — но Левашёв даже не замедлил шага. Она судорожно отбивалась свободной рукой; Владимир выругался и схватил её в охапку, точно мешок с мукой.

— Как вы смеете! — хрипела Анна. Он сжимал её так, что стало тяжело дышать; в конце концов злость и страх придали ей силы — извернувшись, она наотмашь ударила Левашёва по лицу. От неожиданности он разжал руки; Анна оказалась на полу.

Даже не чувствуя боли от падения, она вскочила и бросилась по коридору к своим комнатам — там она сможет запереться на ключ…

Позади, на лестнице, легко прозвучали торопливые шаги.

— Владимир, остановись, ради Бога! — Елена налетела на Левашёва и обхватила его руками. — Перестань, это недостойно тебя!

— Прекрати, Элен! Я имею права проучить наконец твою зазнавшуюся сестрицу!

— Не смей! Владимир, ты добрый, умный человек, тебя все любят и уважают! Да, теперь ты расстроен, но завтра одумаешься и поймёшь…

— Отпусти меня!

Однако Елена продолжала стоять, прильнув к нему всем телом и преграждая путь к комнате Анны.

— Пусти, Элен!

— Куда? Зачем? Что ты хочешь сделать?!

Левашёв заскрипел зубами, бормоча проклятия, затем стал высвобождаться из её объятий, но как-то вяло, уже без прежнего бешенства. Правда, он сильно пнул деревянные резные лестничные перила, однако дальше этого не пошёл; Елена же аккуратно поправила щегольской сюртук на своём возлюбленном, пригладила ему волосы.

— Благодарю, — хмуро буркнул Владимир. — Надеюсь, я не сделал тебе больно?

— Со мной всё в порядке, милый. А вот тебе следовало бы выпить немного fine champagne, чтобы успокоиться. А потом ты расскажешь, что тебя так расстроило…

Шаги начали удаляться. Анна ещё раз проверила, хорошо ли заперта дверь, и обессиленно рухнула на постель.

Глава 11

На следующее утро Владимир Левашёв проснулся с крайне мерзким ощущением. Вчера он одержал победу, сумев понравиться всемогущей графине Нессельроде, затем… Затем была Софья Нарышкина, самое чудесное чудо, случившееся в его жизни за последнее время. А вот потом что-то якобы произошло с Анной, и все удачи того вечера обернулись химерой! Из-за этого он не окончил разговор с графиней, а Софья Дмитриевна, верно, сегодня о нём уже не вспомнит.

Проклятая Анна с её проклятым обмороком! Впрочем, с утра он уже не так был уверен, что она действовала именно ему назло; однако Анна раздражала его с каждым днём больше и больше. Он устал всё время опасаться каких-нибудь её выходок, что могли бы повредить его репутации. Договориться с ней по-доброму не получалось, от её презрительного тона и подчёркнутого пренебрежения он холодел от ярости и боялся не сдержаться на людях… Ну что ей стоило хотя бы при посторонних быть с ним более милой, не давать никому поводов думать о неладах между супругами Левашёвыми! Нет, с Анной ему никогда не добиться тех высот, которых он хотел бы достичь!

Впоследствии Владимир даже удивлялся, насколько ясно и спокойно смог изложить сам себе эту мысль: от Анны надо избавляться! С ней живёшь будто на пороховой бочке, никогда нельзя на неё положиться, она ни во что не ставит его, постоянно оскорбляет и унижает! Почему он должен всё это терпеть?!

Однако — стоп! Спешить в таком деле не нужно. На миг его воображение нарисовало соблазнительную картину вдовства, вследствие чего он станет свободен от Анны, богат и… Владимир прикрыл глаза: перед мысленным взором снова возникла юная прелестная Софья Нарышкина, незаконная дочь императора Александра — и те возможности, которые он получил бы благодаря союзу с ней. Как она смотрела на него вчера! В самом деле, чем чёрт не шутит — отчего бы и не попытаться?!

Он стремительно соскочил с постели; рядом спала Елена, уткнувшись в подушку. Вчера они так и уснули вместе в её спальне, куда она увела его после того неожиданного приступа бешенства. Сейчас Левашёв вспоминал свою вспышку с некоторым стыдом, и не перед Анной, разумеется, а перед самим собой. Ведь он всегда так гордился своей выдержкой и актёрскими способностями! Однако если бы не Элен…

Да, что касалось Элен. Вот ещё загвоздка: если умрёт Анна, конечно же, Элен будет ожидать, что они с Владимиром будут всегда вместе и он не возьмёт новой жены. Однако — она ему родственница, по закону стать мужем и женой они в любом случае не смогут! И что бы Элен ни думала, он не обязан вдоветь по гроб жизни! Впрочем, этот вопрос его не слишком волновал: Владимир был уверен, что с Еленой он как-нибудь справится; можно даже и не прерывать их отношений, буде она так пожелает. В конце концов, она всегда на его стороне.

* * *

Владимир спустился в столовую. Он не особенно любил эту комнату: здесь раньше было полутемно и мрачно, его непутёвый папаша чаще всего пьянствовал тут и играл в карты, часто на огромные суммы… Отсюда до Левашёва-младшего всё его детство доносились ругательства, звон разбивающейся посуды, то хохот, то выкрики и звуки ударов… Маменька же в это время запиралась наверху в своих покоях, не желая лицезреть пьяный разгул супруга — а вот Владимир, до которого родителям зачастую не было дела, дрожал от страха, представляя, как гости отца подожгут спьяну дом, прибьют папашу в драке, или же кто-нибудь из его собутыльников ворвётся к нему, Владимиру, в комнату… Всё детство он жил в этом страхе, а когда стал подростком — умирал от стыда, опасаясь, что товарищи по учёбе узнают о поведении Левашёва-старшего.

Сейчас вся столовая была переделана: ныне здесь преобладали белые и бежевые тона, вместо прежней громоздкой мебели тёмного

Левашёв присел за стол, покрытый ослепительно-белой скатертью; Марфа, горничная Елены, что прислуживала ещё в доме папаши Калитина, подала графу кофе с печеньем. Левашёв торопился: ему хотелось пораньше нанести визит графине Нессельроде, извиниться за внезапный вчерашний отъезд и, если получится — хотя сейчас он не осмеливался признаться в этом даже себе — осторожно расспросить про мать и дочь Нарышкиных. Чета Нессельроде близка императору, и графиня должна что-нибудь знать о царской фаворитке.

Он уже допивал кофе, когда в столовой появилась Катерина Фёдоровна в своём строгом вдовьем одеянии. Она сухо приказала Марфе выйти и уселась напротив Левашёва.

— Доброе утро, граф.

— Приветствую, Катерина Фёдоровна. Виноват, не смогу составить вам компанию за завтраком: вынужден отбыть по делам.

Однако тёща насмешливо улыбнулась.

— Присядьте пока, Владимир Андреевич. Сейчас только мы и можем поговорить наедине: Элен занимается детьми, а Анет, как вы понимаете, не выйдет из своих комнат, пока вы дома — после того, что произошло вчера.

— М-да… Вероятно, вы правы, — пробурчал Левашёв, едва удерживаясь, чтобы не выскочить из-за стола.

Что это Катерина Фёдоровна решила вдруг секретничать? Уж не готовится ли Элен преподнести ему новый сюрприз? Подумав об этом, Левашёв скривился, будто хлебнул кислого.

Но следующие слова тёщи безмерно его удивили — Владимир начисто забыл, что спешит к графине Нессельроде. Выпрямившись на стуле и положив руки на стол, Катерина Фёдоровна произнесла чётко и уверенно:

— По вашему вчерашнему поведению я догадалась, что жизнь с Анной становится для вас невыносима. Однако же моя дочь любит вас до безумия, а мне не хотелось бы, чтобы отец моих внуков был осуждён на каторгу за убийство жены. Так что, Владимир Андреевич, во-первых, я советую вам быть осторожнее и не позволять себе таких вспышек. А во-вторых — стоит подумать, как вам лучше избавиться от супруги, чтобы ни вы, ни моя дочь, ни ваши дети не пострадали.

Хотя слова Катерины Фёдоровны изумили Левашёва, он постарался, чтобы на лице его ничего не отразилось. Он, разумеется, давно заметил неприязнь между мачехой и падчерицей, но полагал, что это обычная ситуация. Внешне обе придерживались приличий и до открытых ссор никогда не доводили. Однако… предложить ему убить Анну?! Неужели мачеха ненавидит её столь сильно?

— Я, признаться, совсем не понял, что вы имеете в виду, — осторожно начал Владимир. — Наши отношения с Анной Алексеевной и правда далеки от идиллии, но я никогда…

Однако Катерина Фёдоровна нетерпеливо и грубо перебила его речь:

— О, ради Бога, граф, не притворяйтесь и не мямлите! Думаете, я ничего не вижу? Да вы бы удавили Анну собственными руками, если бы думали, что не понесёте никакого наказания!

Она иронически усмехнулась.

— Не смущайтесь, Владимир Андреевич, в мыслях все мы смелее, чем в поступках: такова природа человеческая.

Голова у Владимира пошла кругом: оказывается, не он один задумал такое дело! Хорошо это или плохо? Можно ли положиться на Катерину Фёдоровну? А если, не дай Бог, прислуга услышит их разговор и выдаст? А вдруг они с тёщей попытаются осуществить это намерение и попадутся?! Не лучше ли раз и навсегда запретить ей говорить в этих стенах подобные вещи?

А вслух он сказал:

— Ну, раз вы приказываете мне не мямлить… Отчего вы именно сейчас заговорили об этом? Из-за вчерашнего происшествия?

Катерина Фёдоровна поколебалась мгновение.

— Да. И ещё потому, что не могу больше видеть, как страдает моя дочь. И я тоже страдала из-за пренебрежения моего супруга. Правда, Елене повезло ещё меньше, чем мне: я хотя бы стала законной женой Алексею Петровичу и мои права не были ущемлены.

Левашёв поморщился: он уже не раз слыхал от Елены рассказы о том, что отец не любил её мать так, как любил покойную княжну — эта история успела ему изрядно наскучить.

— Но, Катерина Фёдоровна, вы же понимаете, что я при всём желании не смогу вступить с Элен в законный брак, даже если… Если вдруг овдовею.

— Ну и что же? — тёща улыбнулась одними губами. — Достаточно будет, если Элен будет спокойна и счастлива рядом с вами. Окружающие поймут, если вы останетесь безутешным вдовцом и посвятите себя детям — а ваша свояченица, то есть Элен, поможет вам их воспитывать.

— М-да… Это Элен так решила?

— Да вы о чём? — воскликнула Катерина Фёдоровна. — Она понятия не имеет о нашем разговоре, и я запрещаю вам даже заикаться при ней на эту тему! Елена и слышать не захочет, она любит Анет, несмотря ни на что!

Владимир взглянул на часы: времени оставалось совсем немного.

— Раз уж мы заговорили так откровенно, Катерина Фёдоровна, то извольте довести свою мысль до конца. Что именно вы предлагаете?

— Я думала об этом, — прозвучал решительный ответ. — И отмела несколько вариантов. Мы с вами ни за что не сможем осуществить это собственноручно: Анна подозрительна и ненавидит нас обоих. Она не станет ничего есть или пить из моих рук; разыграть же приступ нежности и увезти её куда-нибудь в романтическое путешествие у вас тоже не получится, хотя это было бы наиболее удобно…

Левашёв слушал и всё более ужасался. Катерина Фёдоровна всегда казалась ему тихой, незаметной мышкой, полностью зависящей от мнения окружающих. И вдруг — такое!

— Поэтому, — продолжала она, — самое безопасное, что тут можно сделать: несчастный случай. На охоте, во время масленичных катаний, на конной или лодочной прогулке… Так, чтобы были свидетели. В крайней ситуации останется инсценировать попытку ограбления. Или пожар…

— Я не позволю вам жечь мой дом ради того, чтобы избавиться от падчерицы! — возмутился Левашёв. — Вы что, с ума сошли?

Катерина Фёдоровна вновь презрительно усмехнулась.

— И правда, я позабыла про вашу скупость! Полагаю, имение в Стрельне вам не так дорого, как этот дом?

Владимира передёрнуло: каковы бы ни были его желания, звучало всё это весьма мерзко.

— Вы предлагаете просто ужасные вещи, — сказал он. — Не лучше ли воспользоваться каким-нибудь зельем? Не обязательно вам собственноручно подносить его Анне. Если Люба или Марфа подадут ей…

Ответом ему была улыбка тёщи, похожая на оскал гиены.

— Наверное, если бы средство было верным и безопасным, я прибегла бы к нему. Но как найти то, что не имеет вкуса, запаха, цвета, подействует наверняка и не вызовет подозрений у доктора?

— Это и вся причина? — спросил граф. — Вы могли бы разузнать у каких-нибудь травниц, знахарок…

— Я? — Катерина Фёдоровна помолчала, глядя ему в глаза. — Простите за откровенность, но мне нет резона всё делать самой, позволив вам остаться чистеньким. Я

Неужели эта бледная моль собирается его шантажировать?

— И каких же вы хотите гарантий? — медленно проговорил Владимир.

— Очень просто: мы осуществим это вместе. Вы будете зависеть от меня, я — от вас. И никакого обмана. Мне совершенно нет нужды добиваться вашей гибели, граф, но, если Элен будет страдать, не сомневайтесь — я это сделаю! Не сверкайте глазами, вам нечем меня напугать!

Проклятая ведьма решила, что он будет плясать под её дудку? Левашёв стиснул зубы, пытаясь побороть ярость.

— Отчего вы решили, что я не могу выдать вас прямо сейчас, Катерина Фёдоровна? Если я расскажу, что вы предлагали мне уничтожить Анет…

— А вам незачем делать такую глупость! — невозмутимо заявила тёща. — Это вызовет скандал вокруг вашей драгоценной фамилии, пострадает ваша репутация. И вы на всю жизнь будете обречены оставаться мужем моей ненаглядной падчерицы. Кто ещё, кроме меня, решится вам помогать?

Здесь она права, понял Левашёв. Помимо воли, он едва ли не восхитился предусмотрительностью и коварством Катерины Фёдоровны. Однако сейчас не время отступать: если она предлагает свою помощь, ею надо воспользоваться и избавиться от Анны — это первый шаг. А вот когда он станет вдовцом, авось, найдёт способ заткнуть рот и тёще. Владимир догадывался, что это будет нелегко, ибо Катерину Фёдоровну не запугать и не подкупить — но сейчас им слишком овладело искушение. Он будет свободен, богат, сможет заручиться поддержкой влиятельных людей! Кроме того, он понимал, что Катерине Фёдоровне непросто будет решиться отправить на каторгу отца собственных внуков и этим навсегда разбить сердце Элен. Пусть она сейчас говорит, что хочет, пусть думает, что он её боится; когда дойдёт до дела, всё это будет выглядеть по-другому.

— Хорошо; надеюсь, мы друг друга поняли. Мне надо ещё поразмыслить над тем, что вы сказали, Катерина Фёдоровна. В самом скором времени я дам вам окончательный ответ — а теперь прошу меня простить.

Она понимающе кивнула и принялась звонить в колокольчик; Владимир же поспешил наконец покинуть столовую.

* * *

Осень, казалось, вчера снова уступившая место лету, вернулась, накопив силы за короткий тёплый день. С самого утра шёл дождь, да не просто дождь, а настоящий петербургский ливень с тяжёлым, тёмным небом и ледяным ветром, который швырял струи воды в окна, двери, лица прохожих. Моховая улица была залита; фасады её домов совсем потемнели и казались хмурыми и раздражёнными.

Анна наблюдала в окно, как Владимир выходил из дома, как садился в поданный ему экипаж. Слава Богу, уехал наконец! Она зябко поёжилась и накинула на плечи шаль. Не то чтобы она панически боялась выходить из своих покоев после вчерашнего — но ей было настолько гадко видеть лицо Левашёва, что и за все сокровища мира она не согласилась бы позавтракать сегодня с ним за одним столом. Впрочем, их совместные завтраки и без того были весьма редки.

Интересно, что бы сделал Владимир с нею вчера, если бы Елена не вмешалась? Избил бы её? Связал? Запер на ключ? Хотя, какая теперь разница; главное, она поняла, что граф Левашёв способен на грубость и насилие. Вот только что ей делать с этим знанием, Анна и понятия не имела. Не носить же за корсажем кинжал, подобно героине какого-нибудь приключенческого романа!

Сегодня она чувствовала себя лучше, чем вчера — то лихорадочное состояние, бывшее с ней на балу, лишь иногда напоминало о себе в виде лёгонького озноба. Снова пришло на память предостерегающее видение: мачеха, которая ласково улыбается и подаёт ей какое-то зелье…

Анна не выдержала и позвонила горничной; когда появилась Люба, ей было велено подать завтрак сюда, в спальню, и сказать всем домашним, что она, Анна, скверно себя чувствует и никого не желает видеть, за исключением доктора Рихтера.

— И ещё, Люба, — твёрдо добавила Анна, — если Катерина Фёдоровна сама пожелает что-нибудь приготовить для меня, что бы то ни было — ты непременно меня предупредишь! Слышишь? Даже если это будет обычный чай!

Любаша слегка удивилась.

— Ведь она, почитай, как сюда перебралась, и в кухню-то ни разу носа не казала. Сегодня вот что-то вдруг решила позавтракать вместе с графом, а потом к Елене Алексеевне пошла…

— Да не желаю я слышать, чем она там занимается, — с досадой перебила Анна. — Просто: не хочу ничего есть или пить из её рук!

— Хорошо, как изволите, барышня. Да я вам всегда сама и кофей и чай подаю, а Катерина-то Фёдоровна к ним и не притрагивается…

Люба удалилась на кухню; Анна же устало вздохнула. Сколько можно жить, как будто в осаде? Опасаться козней мачехи, ярости мужа, неприязни Елены! Да, вчера Элен вступилась за неё, но Анна понимала, что сестра защищала не её лично — она пыталась не допустить своего драгоценного Владимира совершить нехороший поступок. И беспокоилась исключительно о нём.

Анна вышла в будуар, что являлся одновременно и её рабочим кабинетом: здесь были нежно-голубые обои, стояло трюмо из розового дерева, несколько мольбертов, стулья и пуфы расставлены в беспорядке, а камин загораживал экран, собственноручно расписанный хозяйкой. На трюмо лежали альбомы с набросками и этюдами. Стены Анна тоже украсила по своему вкусу: она задрапировала их разноцветными тканями, что придало будуару сходство с восточным шатром. И всего лишь одна картина получила право красоваться посреди этого великолепия: портрет её маменьки, Алтын Азаматовны. Никаких других изображений видеть у себя в будуаре Анна не хотела.

Но сейчас она не смотрела на портрет — она и без того помнила его до малейшей чёрточки. Анна уже привыкла и не удивлялась, когда её рукою будто бы начинал водить кто-то другой — и она рисовала, сама не зная, кого и не ведая, откуда эти сюжеты взялись у неё в голове.

Весна, солнце, цветущие луга, сочно-зелёная трава, венки из сияющих одуванчиков. Несколько парней и девушек идут вместе и поют, они молоды и счастливы… Или нет? Вот одна из девушек с огненно-рыжей косой, высокая, красивая — вернее, была бы красивой, если бы её лицо не искажали ревность и злость — сверлит взглядом идущую впереди парочку. Там светловолосый, сероглазый паренёк в опрятной рубахе протягивает букетик полевых цветов своей спутнице, да так, будто дарит ей собственное сердце… Та же застенчиво поглядывает на

Дверь за спиной отворилась; Анна едва не вскрикнула от неожиданности.

— Ну, что тебе? — бросила она Любе. — Я же сказала, чтобы никого, кроме доктора Рихтера…

— Да то-то и оно, барышня, что как раз доктор и изволили пожаловать. А с ним ещё какой-то господин — очень о вашем здоровье беспокоился да сказал, мол, вещицу какую-то на балу позабыли. Изволите принять?

— Какой господин? — удивилась Анна, не отрываясь от картины.

— Важный господин, доктор его князем называл, а имя, барышня, хоть убей, не припомню — длинное, сложное.

Ноги у Анны едва не подкосились.

— Проводи их в гостиную, скажи Марфе подать кофею — а сама поскорее возвращайся и помоги мне одеться.

* * *

Облачившись с помощью Любы в скромное домашнее платье и аккуратно заколов косы на затылке, Анна уже направилась было к лестнице, но тут же остановилась. Ведь этот визит — хороший способ убедить князя Полоцкого, что её вчерашние странные слова про детей — всего лишь следствие болезни. Надо дать ему своими глазами увидеть её в роли нормальной, заботливой матери и хозяйки.

Анна зашла в детскую — там находилась близнецы вместе со своей иностранной няней Эрной. Хорошо, что им пока не пора было укладываться на дневной сон. Анна взяла на руки крошечную племянницу Лилечку — с девочкой у неё как-то сразу установились близкие и доверительные отношения, та весьма охотно общалась с ней. А вот второй малыш, Александр, Анну отчего-то не жаловал; впрочем, Елена обожала мальчика и почти всегда занималась им сама.

Анна объявила Эрне, что, так как дождь не позволит сегодня вынести детей в палисадник или пойти гулять на улицу, то можно поиграть с ними в гостиной. Она велела няне взять маленького Александра и следовать за ней; полнотелая, добродушная немка если и удивилась, то виду не подала — мало ли какие у этих русских причуды!

* * *

Доктор Рихтер вскочил навстречу Анне с детьми, следом за ним встал и князь Полоцкий. Сейчас, при дневном свете, хотя и не особенно ярком, лицо Вацлава Брониславовича показалось ей ещё более бледным и худым, с угольно-чёрными, точно прочерченными тушью, полосками бровей и странно светлыми глазами. «А что, если его нарисовать? — отстранённо подумала Анна. — Такой живописный облик! Тёмные кудри до плеч, тонкий нос с горбинкой, а ярко-голубые глаза можно сделать светящимися, как тогда ночью…»

Она спохватилась, когда поняла, что доктор что-то спрашивал— в то время, как она стояла, точно монумент, и мечтала, как нарисует князя Полоцкого.

— Простите, Густав Иоганович?

— Я сказал, вы выглядите сегодня гораздо лучше, Аннушка, дорогая моя, — пробасил доктор. — Рад видеть, что вы уже на ногах. Лихорадки с утра не было?

— Кажется, нет… То есть, я уверена, уже нет, — с запинкой ответила Анна. — Благодарю, что навестили…

— Анет, а где же дети?.. — в гостиную влетела Елена, за появилась ней Катерина Фёдоровна. — О, прошу прощения, не знала, что у тебя гости. Рада вас видеть, доктор!

— Как поживаете, Еленушка, милая? — проговорил доктор Рихтер, попутно улыбаясь Катерине Фёдоровне, однако обе дамы с куда большим вниманием разглядывали князя Полоцкого, который при их появлении встал и изящно поклонился.

— Позвольте представить вам князя Полоцкого, — произнесла Анна, переводя взгляд с мачехи и Элен на князя. — Вы были так добры, Вацлав Брониславович, что решились нас проведать! Наша маменька Катерина Фёдоровна и моя сестрица Елена Алексеевна…

Князь вновь поклонился.

— Я ещё должен извиниться за мою дерзость, я ведь прибыл без приглашения: встретив доктора у друзей, упросил его взять меня к вам. Было бы слишком неловко являться в одиночку, — спокойно заговорил он. — Дело в том, Анна Алексеевна, что вчера, когда вам на балу сделалось нехорошо, вы обронили вот это, — он держал в руках тёмно-синий веер, разрисованный прихотливыми узорами. — Я решил, что вам жаль было бы его потерять.

— Аннушка прекрасная художница, она сама украшает многие свои вещи, — пояснил доктор. — Верно, это ваша собственная работа?

— Да, — это всё, что она смогла из себя выдавить.

Не очень-то любезный ответ для хозяйки, чей долг занимать гостей интересной беседой! Однако присутствие князя Полоцкого в скучной, постылой обстановке их дома делало всё происходящее каким-то нереальным. Анна смотрела на него почти не отрываясь, и никак не могла сосредоточиться.

Повисла неловкая пауза, которую поспешила заполнить Катерина Фёдоровна.

— Анет, ну что же ты? Сейчас подадут чаю, — обратилась она к гостям. — А если вы ещё не завтракали…

— Благодарствую, Катерина Фёдоровна, но мы как раз с завтрака-то и едем! — со смехом воскликнул доктор. — Сидели, представьте себе, у Завадских; там хозяйка с дочерьми в таком волнении обсуждали приезд Марии Антоновны Нарышкиной с дочерью — говорят, ту замуж выдают, причём сам император…

Анна перестала слушать совершенно не нужные ей светские сплетни. Держа ребёнка на руках, она уселась в кресло и принялась забавляться с малышкой, искоса наблюдая за князем Полоцким, который не обращал на неё внимания и, казалось, с живейшим интересом принимал участие в беседе.

«Неужели это всё ему не скучно? Кто бы мог подумать! Или он просто представляется?» — мелькало в голове у Анны.

— …И, как я слышал, Софья Дмитриевна Нарышкина очень долго была нездорова, — продолжал рассказывать доктор Рихтер. — Но теперь она чувствует себя совсем хорошо… Ох, да что же это я! Болтаю, точно заехал на чай, и даже не выслушал вас, Анна Алексеевна!

Доктор ловко взял у неё малышку и пересадил на колени Катерины Фёдоровны, сам же принялся измерять у Анны пульс.

— Ну вот, сегодня вам гораздо лучше, хотя я бы рекомендовал денёк провести в постели! Ну, да я понимаю: заботы о детях, хозяйство — всё это требует внимания.

— Да, дети отнимают много сил, но вот сестрица помогает мне во всём, — непринуждённо сказала Анна и кивнула Елене, которая ответила кислой улыбкой. — Не знаю, что бы я без неё делала!

Доктор начал восхищаться детьми и расспрашивать об их здоровье; Анна честно постаралась собраться с мыслями, чтобы не ответить невпопад. Князь Полоцкий вновь внимательно прислушивался, сохраняя на лица заинтересованное выражение. Зачем же он всё-таки нанёс им визит, неужто только из вежливости?

Или… Или ему что-то нужно от неё, Анны? Ибо его поведение в корне отличалась от манер её обычных кавалеров; как вести себя в этом случае,

И зачем только она завела разговор о детях! Известно же, что для молодых людей нет темы скучнее! Хотя — Вацлав Брониславович сейчас не казался ей таким уж молодым — вот вчера она подумала, что князь, верно, ровесник Левашёву, а сегодня при дневном свете поклялась бы, что он старше…

— Анна Алексеевна, — разомкнул губы князь Полоцкий, — благодарю за гостеприимство, было очень приятно познакомиться с вашим семейством…

— Не хотите ли ещё чаю? — чуть не плача, пролепетала она. — Или, может быть, кларету?..

— Барышня, сегодня ужасно сыро — я сказала Луше сварить глинтвейн из красненького, как господин граф любит. Вот уже почти готово, — подсказала Люба, подошедшая с подносом.

— Ах, в самом деле, спасибо, Любаша, милая! — оживился доктор. — Это, голубушка, отличная идея в такой промозглый день.

Но Полоцкий продолжал стоять; Анна подошла к нему.

— Вы не желаете выпить немного глинтвейну вместе с доктором? Наша Лукерья прекрасно научилась его готовить.

Князь покачал головой.

— Спасибо. Но я был бы ужасно признателен, если бы мне позволили взглянуть на ваши картины, Анна Алексеевна. Признаюсь, доктор — не единственный, кто рассказывал о вашем таланте.

Её буквально бросило в жар — от смущения и счастья одновременно. Анна никогда не считала себя настоящей художницей, не стремилась показывать людям свои творения и не мечтала, что когда-нибудь весь мир узнает её имя. Однако если кто-то всё же смотрел её картины и восхищался — для неё это было каким-то неизъяснимым блаженством, особенно отличным от набивших оскомину комплиментов на балах.

— Ах, Боже мой! Ведь детей давно пора кормить! — всполошилась вдруг Елена. — Анет, ты не беспокойся, занимай гостей, мы с маменькой сами управимся.

— Да-да… Спасибо, Элен, — пробормотала Анна, вновь заметив внимательный взгляд князя Полоцкого, устремлённый на детей и сестру.

Неужели он что-то заподозрил?

Мачеха и Елена удалились вместе с детьми; Анна же пригласила доктора Рихтера и князя Полоцкого пройти с ней в её маленький салон наверху — там находилось большинство ей работ.

Но в эту минуту принесли обещанный глинтвейн, и доктор, большой до него охотник, добродушно отклонил приглашение — так что Анна и Вацлав Брониславович впервые после вчерашнего разговора на балконе очутились наедине.

* * *

Салон у Анна Левашёвой больше напоминал маленькую картинную галерею: небольшая, но светлая комната продолговатой формы, в два окна. Там почти не было мебели, кроме небольшого изящного столика и пары венских стульев. Некоторые картины Анна развесила так, что их можно было видеть, едва войдя — это были обычные натюрморты, пейзажи, городские виды. Всеслав отметил, что выполнены они с недюжинным мастерством, хотя и несколько тривиально. Было видно, что художница старательно подражала манерам известных мастеров.

Он вежливо рассматривал картины, отпускал комплименты и одновременно лихорадочно вспоминал рассказ Златы про то, как она стремилась к дочери; и та словно сердцем это почувствовала. Изобразила на полотне ту самую их встречу, когда он, Всеслав, вступился за Злату перед односельчанами. «Она слышит, чувствует меня, будто наяву, — говорила Злата. — Я тогда на миг точно в прошлое вернулась, прожила всё до мгновения, а когда очнулась — я была там, рядом с ней, моей Анной! Пусть я не могла остаться и показаться ей в настоящем виде — но всё же мы виделись, виделись!»

Если только Злате не померещилась эта встреча, то картины графини Левашёвой должны быть совсем не такими, как то, что ему сейчас показали.

— Вы разочарованы? — спросила вдруг Анна.

Оказывается, она давно уже наблюдала за ним, взволнованно кусая губы.

— Нет, что вы! — поспешно уверил её Всеслав. — Поверьте, графиня, вы великолепно овладели своим искусством. У вас были хорошие учителя.

— Понятно, — дрожащим голосом произнесла Анна. — Вы отчего-то ожидали увидеть совсем не то. Но я вовсе не гений и не какая-нибудь волшебница; если вам сказали так, то это неправда.

Она отвернулась и стала смотреть в окно; погода всё более ухудшалась: казалось, вот-вот разразится настоящая буря. Всеслав тоже приблизился и разглядел тёмно-серые, почти чёрные тучи, которые сильный ветер собирался разорвать в клочья.

— Вам нравится такая погода?

— Нравится! — с вызовом ответила Анна. — И если бы мне не приходилось соблюдать приличия и не вызывать беспокойства у домашних, я бы всегда ходила гулять во время дождя и ветра…

Она слегка покраснела и содрогнулась, словно замёрзла — но продолжала сердито глядеть на него яркими, миндалевидными глазами.

Да нет же, не могла Злата так ошибаться! Если бы Анне ничего от её не передалось, она заметила бы это первая!

— Анна Алексеевна, отчего на ваших картинах и набросках никогда не присутствуют люди? — поинтересовался Всеслав. — Они вам неинтересны?

Она порывисто вскочила с места — ах, как же эта торопливая грациозность напомнила ему любимую! — и распахнула дверь в соседнюю комнату.

— Не ведаю, почему вы задаёте такие вопросы, но мне надоело увиливать и всё время чего-то опасаться! Полагаю, не будет ничего особенного, если вы на минуту заглянете ко мне в будуар; правда, обычно я не пускаю сюда гостей. Вы правы, иногда я рисую людей — но никто, кроме Любы, этого не знает. А ещё она говорила…

Тут Анна запнулась и поманила Всеслава за собой. Он переступил порог комнаты: словно попал в какую-то восточную сказку вперемешку с современностью: рядом со стульями разбросаны вышитые шёлком подушки и ковры, стены задрапированы роскошными тканями…

Всеслав перевёл взгляд направо, где над широким кувшином, полным осенних астр, висела какая-то картина. Вгляделся — и будто раскалённая стрела прошила ему сердце насквозь, так что он с трудом подавил вскрик…

— Что с вами? — обеспокоенно спросила Анна. — Вам нехорошо?

— Так, пустяки… Старая рана, полученная в юности, иногда напоминает о себе… Просто это было неожиданно. Скажите, Анна Алексеевна, этот портрет, он…

— Это портрет моей матушки, — твёрдо ответила Анна. — Мы ведь с ней очень похожи, не правда ли?

— Очень — с трудом повторил Всеслав. — Очень похожи…

* * *

Реакция Вацлава Брониславовича на портрет Алтын Азаматовны оказалась более чем странной. Анна сперва ошарашенно разглядывала князя, который, казалось, забыл, для чего вообще появился в её будуаре, и не мог оторвать взгляда от юной красавицы на картине.

И тогда Анне отчего-то сделалось тоскливо и горько. Папенька утверждал, что они с Алтын — одно лицо; а вот князь Полоцкий как увидел

Да полно, глупо же получается: неужто она приревновала князя к портрету родной матери, пропавшей более двадцати лет назад? «Я просто невыносимая, скверная эгоистка!» Анна быстро утёрла злые слёзы. Ну почему в её жизни всё так нескладно?!

— Наверное, нам стоит вернуться в гостиную, — дрожащим голосом предложила она. — Доктор скучает в одиночестве, а мои работы вам… — она хотела сказать «безразличны», но удержалась и выдавила: — Мои работы вам, как видно, не слишком понравились.

Вацлав Брониславович быстро повернулся к ней.

— Простите, Анна Алексеевна! Ради Бога, не сердитесь, я никоим образом не желал вас расстроить! Прекрасно понимаю, что вам больно вспоминать о ней… О вашей матушке.

— Я почти ничего о ней не знаю.

Полоцкий вновь перевёл взгляд с Анны на портрет Алтын.

— Маменька здесь, должно быть, моложе, чем я сейчас. Отец говорил, что когда писали этот портрет, она уже носила под сердцем ребёнка… То есть меня. И тогда ей, скорее всего, было лет девятнадцать, не более…

Анна запнулась. Ну вот, опять она по-дурацки проговорилась. Сейчас Вацлав Брониславович спросит, неужели неизвестно, сколько на самом деле лет было Алтын, когда писался этот портрет? А рассказывать гостю историю знакомства отца с матерью Анна не считала себя вправе: ведь папенька никому на свете, кроме неё, не раскрывал этой тайны.

Однако Полоцкий ничего не спросил, будто и не заметил никакой странности. Он всё смотрел на портрет; его и без того бледное лицо, казалось, побледнело ещё больше, до синевы, а ярко-голубые глаза превратились в тёмно-серые.

— Вацлав Брониславович… — робко позвала Анна.

Полоцкий глубоко вздохнул.

— Ещё раз прошу прощения! Ваша матушка и вправду редкостная красавица; этот портрет, пожалуй, обладает какой-то необъяснимой магической силой. Вам никогда так не казалось?

Теперь он пристально всматривался уже, слава Богу, не в портрет, а в лицо самой Анны — да так, точно ему было страшно важно услышать её ответ.

— Да, такое бывало. Иногда она точно говорила со мной… Предостерегала. А когда произошла моя помолвка с графом Левашёвым, мне показалось даже, что она не хотела этого… В тот день у неё были слёзы на глазах… Впрочем, я плохо помню, я тогда сильно захворала — вот, может быть, спросить у Элен, она видела…

Анна снова испуганно замолчала. Да что же у неё всё время готовы слететь с языка те вещи, о которых не следовало говорить с малознакомым человеком! При этом ей отчего-то до дрожи хотелось довериться князю, как бы это ни было рискованно.

— Потом, — продолжала Анна, — я взяла портрет с собой, я была не в силах с ним расстаться. Некоторое время я ничего настоящего не писала… Не могла. А в какой-то из дней, когда мы вернулись из Бадена, я снова увидела её здесь. И будто кто-то стал посылать мне видения, или сны из прошлого, которые я воплощала.

Князь Полоцкий слушал, затаив дыхание.

— Продолжайте, — попросил он.

Анна подошла к небольшой нише рядом с окном и отодвинула тёмно-синий бархатный занавес. За ним, отгороженные от остальной комнаты, находились несколько полотен, написанных ею в последнее время:

— Вот.

Глава 12

Во время утреннего визита к Нессельроде Владимир выяснил, что графиня похлопотала за него перед своим знаменитым супругом. Карл Васильевич Нессельроде обыкновенно доверял жене и прислушивался к её советам — словом, Владимир Левашёв был самолично рекомендован ему графиней. Нессельроде побеседовал с Владимиром наедине и остался доволен: таким образом, Левашёв получил возможность устроиться на службу в Министерство иностранных дел.

Это показалось Владимиру прекрасным предзнаменованием. Итак, у него снова получилось! Он смог вызвать сочувствие у графини Нессельроде и заручиться её поддержкой!

Что касалось его второго прожекта, то тут надобно было действовать ещё тоньше. Владимир только перед уходом отважился задать вопрос про Софью Дмитриевну Нарышкину — и то потому, что графиня сама о ней заговорила.

— А вы познакомились с молодой Нарышкиной, граф? Мы все увидели её в первый раз прошлым вечером. Это прелестное дитя, а уж какой красавицей была её матушка в молодые годы!

— Я имел честь познакомиться с ними, ваше сиятельство; увы, наш разговор продлился всего лишь несколько минут — по известной вам причине. Мне пришлось оставить их и отвести Анет домой, — смиренно ответил Левашёв.

— И только-то? — графиня Нессельроде проницательно всмотрелась в его лицо. — А мне показалось, Софи Нарышкина весьма заинтересовалась вами! Она, граф, о вас расспрашивала. Хотела знать, чем вы занимаетесь, как часто бываете в свете…

Владимир развёл руками, демонстрируя полнейшую неосведомлённость — но внутри у него всё трепетало в радостном возбуждении. Значит, Софью Нарышкину ему тоже удалось впечатлить! Итак, теперь нужно действовать, действовать — но только не торопиться.

— Уверен, моя супруга будет счастлива возобновить знакомство с Софьей Дмитриевной, — ответил он. — А часто ли мадемуазель Нарышкина намерена появляться в обществе?

— Вероятно, часто. Ну, тогда ваша Анна Алексеевна не откажется посетить нас на следующей неделе — я устраиваю небольшие журфиксы в малой гостиной. Для своих, — прибавила графиня Нессельроде, насмешливо щуря глаза. — Тешу себя надеждой, что и вы решитесь её сопровождать.

* * *

По дороге домой Владимир старался умерить возбуждение, боясь, что совершит какую-нибудь глупую ошибку и спугнёт столь благосклонную к нему удачу. Итак — Софья Нарышкина, которую не в коем случае нельзя упускать. И Анна… От Анны надо срочно избавляться, так, чтобы к моменту их предполагаемого сближения с Софьей он стал уже свободным. Иначе нет смысла всё это затевать.

Что касалось незнакомого ему жениха Софьи Нарышкиной, тут ещё тоже следовало поразмыслить. Если тот окажется настойчив, сложностей не избежать; как бы ему, Владимиру, не пришлось бы принимать вызов на дуэль. Софья говорила, что жених ни капельки ни влюблён в неё, но она могла и ошибаться. Владимир поморщился при этой мысли: он не был трусом и обладал достаточно азартным характером, чтобы рискнуть, если многое поставлено на карту — но тут пока что слишком всё неопределённо. А рисковать попусту ему очень не хотелось; значит, с женихом до некоторых пор лучше не связываться. Ещё он подспудно надеялся, что мать Нарышкиной не станет слишком неволить Софью — Владимир прекрасно видел, как та печётся за свою дочь и боится её расстроить. Авось, и без дуэли как-нибудь обойдётся.

Значит, главной преградой к будущим свершениям остаётся Анна. Вот было бы хорошо, если

Но как можно заставить её уйти добровольно? Анна не религиозна, не склонна к умопомешательству и внушению, а ещё она весьма дерзка и упряма. Смешно будет просить её удалиться в монастырь и дать ему свободу! Оскорблений с его стороны она не испугается, измены её не волнуют…

Левашёву расхотелось ехать домой: там придётся общаться с Еленой и делать вид, что его очень интересуют её пространные рассказы о малышах. Не то чтобы собственные дети были ему безразличны — но зачем же постоянно обсуждать каждую деталь их существования? Владимиру казалось вполне достаточным, если дети живы, здоровы и накормлены; больше тут и говорить не о чем.

И он решил завернуть в какую-нибудь приличную кондитерскую, выпить чаю или кофею, просмотреть свежие газеты и поразмыслить в тишине. Владимира томила жажда действия, он понимал, что медлительность нынче не сыграет ему на руку, но в то же время это самое «действие» было настолько ужасным, что даже про себя он не отваживался облекать мысли в слова.

Он должен придумать, как избавиться от Анны. Придумать не когда-нибудь, а как можно скорее — сегодня. Сейчас.

Дождь всё лил, не переставая, барабанил по крыше кареты; на Невском было много экипажей, ехать приходилось медленно, чтобы лошадь не оступилась на скользкой мостовой — озябшие, вымокшие извозчики и кучера беспрестанно перекрикивались и бранились между собой. Вскоре карета и совсем застряла. Левашёв кивнул сидевшему рядом с ним Денису — тот давно уже сделался ему скорее наперсником, чем лакеем — и велел кучеру остановиться рядом с кондитерской Вольфа и Беранже, что находилась на углу Невского и Мойки, в доме купца Котомина.

Очень приятно было после проливного дождя очутиться в красивом, чисто выметенном и тёплом зале, но сегодня Владимир вошёл скорым шагом, озабоченно поглядывая по сторонам: ему не хотелось встретить знакомых. Он присел за отполированный до блеска столик в углу, спросил горячего шоколада и миндального печенья — а затем велел принести бумагу, перо и быстро начал писать.

— Отвезёшь это моей супруге — да смотри, чтобы прямо в руки отдал! Затем возвращайся.

— Прикажете подождать ответа? — почтительно спросил Денис, принимая письмо.

Владимир подумал.

— Ответа может и не быть. Возможно… Возможно, Анна Алексеевна захочет поговорить лично — тогда доставишь её сюда.

Слуга поклонился и вышел.

* * *

"Уважаемая Анна Алексеевна! Я отлично понимаю, какую проявляю самонадеянность, обращаясь к Вам после того, что произошло вчера. С моей стороны будет теперь глупо просить прощения: я вёл себя не как подобает мужчине и дворянину — я не снимаю с себя вины, только лишь хочу молить Вас не отвергать мои попытки хоть немного наладить нашу жизнь и искупить своё недостойное поведение. Я же, в свою очередь, клянусь Вам, что больше подобного не повторится. Пусть между нами нет любви и дружбы, пусть наш брак был ошибкой, совершённой по неведению и спешке — однако я всё же глубоко уважаю Вас и надеюсь, что когда-нибудь Вы всё-таки смилуетесь и сможете если не принять меня, как супруга, то хотя бы простить, как несчастного, потерянного человека.

Взываю к Вашему милосердию, Анна Алексеевна! Ради вашей сестрицы, ради ваших крошечных племянников давайте попытаемся вернуть хотя бы видимость мира в семье. Я готов ради этого на всё, но и Вы протяните мне руку помощи — и, возможно, Вам так же станет спокойнее и легче переносить всё, что происходит.

Молю Бога, чтобы он вразумил нас и смягчил наши сердца.

Ваш глубоко несчастный супруг Владимир Левашёв

P.S. Возможно, Вам будет угодно побеседовать лично, но не захочется делать это дома — тогда прикажите Денису отвезти Вас ко мне. Готов ждать Вас, сколько потребуется".

Анна дочитала письмо и, как ей ни хотелось тотчас бросить его в камин, она положила сложенную бумагу на бюро и повернулась к слуге.

— Спасибо, Денис. Ты можешь возвращаться, если так было велено.

— Барыня прикажет доставить ответ?

— Нет, ответа не будет. Просто передай, что я благодарю графа за его добрые чувства и… — она замолчала. — Ступай.

Денис бесшумно удалился. Анна же хотела убрать письмо графа подальше, с глаз долой — но даже прикасаться к нему было неприятно. Уж не надеется ли Левашёв со своими слащавыми извинениями, что она в один миг забудет всё, что он натворил?! А с другой стороны, как же она устала ненавидеть и постоянно защищаться! Может быть, Владимир и вправду искренне хочет хоть как-то наладить их отношения? И тогда — пусть у неё не будет любви и настоящей семьи, так хотя бы ненависть и вражда утихнет…

* * *

Левашёв напомнил о себе весьма некстати: всего четверть часа назад от неё ушёл князь Полоцкий. Ушёл после того, как долго, пристально всматривался в её картины, изображавшие чернокудрую девушку-поселянку, лица которой Анна так и не увидела и не смогла изобразить. А вот другие люди были выписаны весьма точно и тщательно: молодая пара, что подобрала девочку в лесу, женщина, которая расчёсывала ей волосы, паренёк, влюблённый в подросшую красавицу, её подруга-соперница…

Князь ничего не сказал, лишь смотрел, стиснув зубы: она заметила, как на лбу его выступили капли пота, и снова испугалась, не болен ли её гость. Но Полоцкий ничего не ответил на её расспросы, сказал только, что эти полотна — именно то, что он надеялся увидеть.

— Но что это значит, князь? — не утерпела она. — Вы всё время говорите загадками! Я ничего не понимаю…

— Я обязательно всё объясню, Анна Алексеевна, однако, боюсь, если я так долго буду оставаться в ваших покоях, это будет выглядеть по меньшей мере странно.

— Но где же и когда мы сможем увидеться и поговорить? — с дрожью в голосе спросила она. — Мой супруг часто уезжает из дома по делам, возвращается поздно — я располагаю временем…

В волнении она забыла, как ещё недавно в разговоре с доктором утверждала, что дом и заботы о детях отнимают все её силы.

— Я подумаю, — тихо ответил Полоцкий. — Я не имею права бросать тень на вашу репутацию.

Анне хотелось воскликнуть: «Да мне нет дела до репутации!», но она сдержалась, понимая, что князь, пожалуй, будет этим весьма фраппирован.

— Вы правы. Но я наверняка не усну ещё много ночей, пока не пойму, что же вы хотели увидеть в моих картинах… И отчего портрет моей матушки так поразил вас.

При этих словах Вацлав Брониславович снова

— Дело в том, что я знал её, Анна Алексеевна. Ещё до того, как она познакомилась с вашим батюшкой.

Анна на миг отвернулась и прижала ладони к полыхающим щекам.

— Значит… — прошептала она. — Значит, вы могли бы рассказать…

— Постойте! Это займёт не одну минуту! Да, я расскажу вам о ней, и, предупреждаю, поверить в это будет довольно сложно, — Вацлав улыбнулся, с беспокойством вглядываясь ей в глаза. — Поэтому я и пытался познакомиться с вами: ваша матушка просила меня об этом.

— Так вы… Вы были её возлюбленным? И вас не убили тогда, в лесу? Отец рассказывал, что когда нашёл её, то у неё на рубахе была кровь; он ничего не знал, но я решила, что на вас напали… Её спутника убили, а она сумела убежать — тогда папаша спас её, в той чаще. Это было майской ночью, он возвращался с мельницы. Но, значит, вы выжили?

Полоцкий покачал головой, в его взгляде мелькнуло удивление.

— Я ничего не знаю о той ночи. Если с вашей маменькой кто и был, то это не я.

— И вы не были её женихом? — прямо спросила Анна.

— Не был, — он слегка улыбнулся. — Но, смею надеяться, я всё же неплохо знал её.

Сердце у неё упало. Значит, князь Полоцкий, как и её отец, до безумия влюблён в Алтын Азаматовну! Анна не думала сейчас, как дурно с её стороны ревновать к пропавшей матери, которой, возможно, и в живых нет — она лишь чувствовала, что отчаянно несчастна. И когда Полоцкий удалился, пообещав сделать всё, чтобы они вскоре увиделись, настоящей радости она не испытала.

Она проводила Вацлава Брониславовича и доктора до передней; уже когда Полоцкому подавали плащ и князь протянул за ним руку, стоя к ней в профиль — какое-то неясное воспоминание мелькнуло в её мозгу… В передней было достаточно темно, свет исходил только от шандала с пятью свечами. Этот решительный профиль, длинные тёмные волосы, тени на бледной коже, вскинутая рука…

Анна бросилась наверх, к своим картинам — тем, что были спрятаны в нише и не показывались никому. Это должно быть где-то здесь… Она не вспоминала про тот случай уже давно, ведь с тех пор произошло столько событий: смерть отца, свадьба, рождение близнецов… И когда увидела впервые князя Полоцкого и услышала его голос, ей, разумеется и в голову не пришло…

Вот! Вот оно! Ну, господин Полоцкий, что вы на это скажете?

Перед ней была её старая картина, написанная сразу после помолвки с Владимиром. Теперь ей было непросто восстановить в памяти те события, но Анна припомнила, что, кажется, к ней прилетал ворон, а потом — потом была та странная болезнь, галлюцинации, борьба с кошмарными видениями, и наконец — картина, где поселяне гнали чернокудрую девушку и собирались побить её камнями. Только лишь один человек вступился за неё…

Анна отступила на шаг назад, придирчиво вглядываясь в фигуру князя на картине. Разумеется, это он — только одет в простую крестьянскую рубаху, телогрейку, на ногах — онучи и лапти. За все сокровища мира она не смогла бы ответить, почему изобразила Вацлава Брониславовича в таком облачении — и как у неё вообще получилось написать именно его.

Она перевела взгляд на портрет матери. Казалось, Алтын неотступно следила за ней и ласково улыбалась при этом. Анна смотрела на неё долго-долго, так, что ей почти начала слышать голос Алтын; к ней даже пришла уверенность, что, если бы она где-то наяву услышала этот голос, то непременно бы его узнала.

И мало-помалу перед её внутренним взором вспыхнули новые образы; Анна прикрыла глаза, чтобы лучше запомнить то, что запечатлело воображение — это было так ярко; её рука только успевала воплощать увиденное на холсте.

Крестьянская изба, просторная, чисто выметенная, с дубовыми лавками, добротным и крепким столом… В окно льётся свет луны, на полатях спят дети, за занавеской, вероятно — родители. Одна из дочерей — высокая тоненькая девушка-подросток с пышными чёрными кудрями только что встала с постели: ей не спится. Она стоит перед зеркалом, разглядывая себя; лица её не видно, но по напряжённой позе, по тому, как она всматривается в своё отражение ясно, что она чего-то боится. Льняная рубашка почти соскользнула с её плеча; девушка протянула руку, чтобы поскорей поправить лёгкое одеяние. Девушка с чёрными кудрями не видит, что одна из её сестёр не спит, а прищурившись, украдкой наблюдает. Она тоже юная, зеленоглазая, с ярко-рыжими волосами. Анна уже знает её, знает, что она — соперница той, что у зеркала. Она ненавидит её и следит за каждым её шагом… И если ей представится возможность отомстить, убрать ту с дороги — ради этого она пойдёт на всё.

* * *

Стоял один из тех прозрачных до хрустальности ясных осенних дней, когда после предутренних морозов на пожухлой траве выступала пушистая изморозь, а лошадиные копыта цокали по мёрзлой земле звонко и радостно. Солнце всё ещё светило ярко, но уже не грело, листья облетели, а убранные поля будто источали осязаемый, тяжеловесный покой. В такие дни казалось, что и будущая зима будет ясной, морозной и солнечной, весна — весёлой, а лето роскошным и щедрым на всевозможные дары.

Усадьба господ Завадских, куда чету Левашёвых пригласили на псовую охоту, оказалась большой: с господским домом, многочисленными сараями и службами, ухоженным садом. За оградой сада находились луга, лес, принадлежащий хозяевам поместья, отъезжие поля и речка. Эти места славились своей охотой, и Завадский-старший весьма гордился такими роскошными угодьями.

Анна, одетая в нарядную светло-синюю амазонку, впервые воочию наблюдала такую забаву, и вначале всё это было ей в новинку и развлекало. Она дивилась на своры изящных высокомерных борзых — такие красивые и сдержанные, они оказывались страшны, когда надо было брать добычу. А гончие, нетерпеливые и громкие! Вся свора непрестанно лаяла на разные голоса; Завадский объяснил, что его доезжачие умеют по голосу отличить любую собаку в своре.

Анна с несколькими приглашёнными дамами принимала участие лишь в выезде на поля — затем они должны были прогуливаться по окрестностям и издалека наблюдать, как лихая свора вместе с всадниками понесутся за дичью. Ещё с утра слуги хозяина разведали нахождение большого количества лис в округе: на них-то и должны были напасть нетерпеливые гончие и борзые.

Когда охотников расставили, все разошлись по коням — издалека донеслось первое переливчатое: «У-лю-лю!» Охота началась. Рванули, взрывая лапами комья земли, гончие, с диким

Анна вглядывалась в лица знакомых дам: у многих глаза горели азартом, а изящные руки были сжаты в кулаки. Нет, ни за что она не стала бы принимать участие в такой забаве! Анна ни разу не видела лисы или волка в их естественном месте обитания, но отчего-то ей показалась отвратительной мысль, что молодое, полное сил животное станет жертвой охотников и псов!

Она отвернулась от взволнованно переговаривающихся дам и от нечего делать стала смотреть в сторону прозрачного леса. Вот уйти бы туда, вглубь, в чащу, где говорят, течёт узкая речка с глубокой, тёмно-зелёной водой и заболоченными берегами… Вероятно, она холодна и глубока. Анна жадно втянула воздух, хранивший ароматы пожухшей листвы, прелого сена и утренней изморози на ветках. Какой радостью для неё была бы эта прогулка, если бы и Вацлав Брониславович принял бы в ней участие!

Но вышло так, что князь хотя и был приглашён, поблагодарил и отказался, а почему — никто из их общества понятия не имел. А ведь наверняка здесь, на природе, у них был бы случай поговорить откровенно во время отдыха или гулянья по саду…

Меж тем издалека ветер доносил лай, хрип, рычание, крики выжлятников и ловчих, затем — выстрелы и снова лай и вой…

Госпожа Завадская, привычная к забавам супруга, прислушалась.

— Кажется, кончено, загнали. Скоро возвращаться будут. Что, поедем им навстречу? Кстати, ваш муж, Анна Алексеевна, замечательно держится в седле.

— Да… Он с детства прекрасно разбирается в лошадях, — равнодушно ответила Анна.

Ей совсем не хотелось ехать любоваться на результаты кровавого развлечения; она медлила, прислушиваясь и держа лошадь под уздцы.

— Эй, Савелий, помоги графине! — крикнула госпожа Завадская сопровождающему дам слуге. — Вы не сомневайтесь, Анна Алексеевна, ваша лошадка совсем смирная и прекрасно приучена к охоте. От собак не шарахнется, выстрелов не испугается. Едемте.

* * *

Когда они поравнялись с охотниками, Анна краем глаза увидела следы крови на пожелтевшей траве, убитых животных и услышала голоса мужчин, что с дрожью азарта делились впечатлениями от пережитого. Она решительно спрыгнула с лошади и отошла в сторону. Великолепные собаки, коими так гордились охотники, сейчас казались ей отвратительными.

Ей попался на глаза муж — Левашёв что-то возбуждённо обсуждал с Завадским, до неё долетели слова: «Вы прирождённый охотник, граф! Вот уж не думал, что встречу в вас единомышленника»! Потом к Завадскому подскочил один из ловчих и выпалил: «Барин, Вьюга пропала! Звали-звали, как в воду канула! И Кирьяна нет!» Завадский что-то сурово приказал — видимо, найти немедленно потерявшуюся суку вместе с борзятником. Анна накинула поводья на ветку дуба и направилась к лесу. Сзади, за её спиной, слышались голоса: её окликали, но она не оборачивалась. Она погуляет здесь немного, потом потихоньку поедет вслед за всеми — лишь бы только её на заставляли рассматривать кровавые трофеи охоты и восхищаться ими.

Она так и сделала: дождалась, пока вся охота соберётся наконец и тронется к дому. В лесу совсем рядом перекликались доезжачие и ловцы — искали пропавшую борзую: «Неужто с волком они встретились? Да ведь Вьюга и на волка ходила…» Анна обернулась: издалека госпожа Завадская звала её и махала ей рукой. Анна взяла свою лошадку за повод — та слушалась беспрекословно — и направилась было за спутниками…

Впоследствии она вспоминала произошедшее так, точно это случилось не с ней, а где-нибудь на картине, изображающей охотничьи сцены. Прямо из кустарника на неё кинулось нечто белое, быстрое, как ветер… Анна успела только увидеть беззвучно оскаленную пасть прямо у своего лица, ощутить горячее дыхание, когда её опрокинули на спину и мощными лапами прижали к земле. Как сквозь пуховую подушку она услышала далёкий крик — должно быть, это была графиня Завадская — да ещё испуганные голоса доезжачих. И тут же, с разницей буквально в миг, над ухом прозвучало низкое утробное рычание. В следующее мгновение ей удалось высвободиться и откатиться в сторону — прежде, чем зажмурить глаза от ужаса, Анна ухитрилась заметить, что огромный волк вцепился в горло великолепной снежно-белой борзой и встряхнул её так, будто та ничего не весила… Борзая забилась в его пасти, взвизгнула беспомощно и жалобно, словно новорождённый щенок…

С разных сторон к ним уже спешили — ловчие, выжлятники; некоторые стреляли в волка из ружей, но тот двигался быстро, точно призрак. Ещё прежде, чем Анна успела понять, что это и есть её настоящий спаситель, волк мощным прыжком достиг кустарника, но не стал продираться в чащу — растворился там бесшумно и незаметно. Охотники завопили с досады, кинулись за ним следом; остальные уже изготовились вновь спускать борзых со своры.

— Анна Алексеевна! — чета Завадских вместе с Левашёвым были уже рядом с ней. — Анна Алексеевна! Вы ранены? Ушиблись?

Завадская быстро полила водой из фляги носовой платок и отёрла её лицо от пыли; Анну до сих пор сотрясала нервная дрожь, хотя она так и не поняла толком, что именно произошло.

— Ах, Вьюга, Вьюга! Лучшая борзая; взбесилась она, не иначе! — приговаривал, горестно разводя руками, господин Завадский. — Ещё и Кирьян исчез! Вот я его! А волчара огромный, если бы нам добыть такого, не правда ли, граф?..

Владимир, будто не слыша, решительно поднял Анну и зашагал с ней к своей лошади. Там он ловко вскочил в седло и с помощью слуги принял её на руки.

— Отсюда поедем шагом, — сказал он. — Всё будет хорошо, я больше не позволю, чтобы с вами что-нибудь случилось, Анна Алексеевна.

— Барин! — завопил кто-то. — А волчищу-то, похоже, таки ранили! Так его, он нашу Вьюгу одним махом насмерть задрал!

— Выследить! — велел Завадский. — Я с вами!

«Ранили волка, — отрешённо думала Анна, в то время как Левашёв осторожно вёз её в сторону усадьбы. — Если бы не волк, эта собака загрызла бы меня. Теперь они его, верно, убьют».

Она покачивалась в такт шагам лошади в объятиях Владимира и мечтала навсегда стереть из памяти сегодняшний день.

Глава 13

Ехали они долго и медленно, однако большая часть охотников и гостей ещё задерживалась в месте сбора. В доме Завадских Анну быстро отнесли в одну из гостевых спален, уложили. Доктор Рихтер, бывший в числе приглашённых, в силу возраста и тучности в охоте участвовать не решился и остался в поместье. Теперь его спешно проводили к Анне, дабы он смог выяснить, сильно ли

Оказалось, кроме нескольких царапин на лбу, руках и шишки на голове, ничего особенного с ней не случилось. Ссадины всё ещё кровоточили; доктор прижёг их и велел Анне лежать в постели. Однако когда госпожа Завадская и Левашёв рассказали Рихтеру, как произошло нападение, тот озабоченно покачал головой.

— Боюсь, как бы не rabies, бешенство то есть! Иначе, с чего выдрессированной собаке кидаться просто так?

— У нас все псы здоровы, — дрогнувшим голосом заверила Завадская. — Ни у кого водобоязни не наблюдалось!

— А что с тем доезжачим? Борзая его тоже покусала? — спросил доктор.

— Неизвестно: не нашли пока.

— М-да… Ну что же, Аннушка, будем надеяться на лучшее! Эх, как же вас угораздило-то ей попасться!

— Получается, если бы не волк, графини уже и в живых бы не было, — задумчиво протянула хозяйка усадьбы. — Вот ведь как оно случилось!

Владимир быстро вскочил и сделал по комнате несколько шагов — точно не мог усидеть на месте.

— Да! — подтвердил он. — Волк… Волк — ваш спаситель, Анна Алексеевна.

Его заметно потряхивало; доктор, кряхтя, поднялся, пошарил в своих бутылочках и принялся капать в рюмку какое-то лекарство.

— Выпейте, мой друг: вы так взволнованы. В конце концов, Аннушка жива и почти не пострадала. Бог милостив!

Левашёв выпил снадобье, упал обратно в кресло и закрыл лицо руками.

— Ну-с, пожалуй, я оставлю вас с мужем и доктором наедине, — протянула Завадская и вышла.

Анна приподнялась на локте.

— Я хотела бы побыть одной и отдохнуть немного. Благодарю вас за заботу, Владимир Андреевич, не волнуйтесь так.

Левашёв потерянно кивнул и, едва волоча ноги, пошёл к двери; Рихтер было направился за ним, но Анна остановила его.

— Доктор, повремените ещё минуту! У меня боль в колене, боюсь, не вывихнула ли.

Когда доктор вернулся к ней, Анна умоляюще поглядела ему в лицо.

— Скажите пожалуйста, если та собака действительно взбесилась и покусала волка, защитившего меня — это значит, он тоже заболеет?

Ей отчего-то было важно это знать; она страстно надеялась, что волк всё-таки уйдёт от охотников. Но ведь ужасная болезнь может его не пощадить!

— Ну, голубушка, кто же его знает? — развёл руками доктор. — Я ведь больше с людьми практику имею. Да и не обязательно она волка покусала: вот госпожа Завадская говорила, волк суке в горло вцепился — и всё тут! Силён, быстр оказался!

Рихтер поднялся.

— Теперь лежите, колено ваше в порядке, так, ушиб небольшой. А мне надо князя Полоцкого как следует осмотреть: ему на этой охоте больше досталось…

— Князя Полоцкого?! — вскрикнула Анна. — Да ведь он не поехал к Завадским? Что, он здесь теперь? Как?!

— Не было времени объяснять: сказал вот только, что ехал через лес, а там кто-то из охотников из ружья зацепил его. Пуля не осталась в теле, однако рана есть рана, да ещё огнестрельная… Аннушка, вы куда это? Вам отдыхать надо!

— Нет! — крикнула Анна. — Доктор, прошу, отведите меня к князю! Возможно, он видел, знает… Он тут, в этом доме?

Доктор Рихтер молча поддержал её под локоть, помогая подняться. Анна оперлась на его руку и проковыляла по коридору мимо нескольких гостевых комнат во втором этаже. Доктор распахнул перед ней дверь; они очутились в просторной спальне с огромной кроватью под балдахином и высокими, плотно занавешенными окнами. Здесь было темновато и прохладно.

— Вацлав Брониславович! — В сумраке лицо Полоцкого показалось ей совсем бледным, практически серым. Он с трудом приоткрыл глаза, узнал её и даже слегка улыбнулся.

— Как поживаете, графиня? Рад видеть, что с вами всё в порядке.

— Молчите, молчите, — приговаривал доктор Рихтер. — Он меня, Аннушка, к вам отправил, когда доложили, что вас с охоты на руках принесли. Сказал — потерпит. Вот, видите?

Он помог раненому повернуться: жилет и рубашка на правом боку сплошь пропитались кровью. Доктор быстро разрезал ножницами окровавленную ткань, осмотрел рану и облегчённо вздохнул.

— Вы правы, князь, пули в вашем теле, похоже, нет… Однако это значит, вы хорошо разбираетесь в ранах! Такие поверхностные ранения хоть и болезненны, но и правда не особенно опасны. Анна, раз уж вы здесь, подайте, голубушка, вон тот саквояжик — там корпия.

Анна машинально помогала доктору, подавала, всё что требуется, отмечая, как много старых шрамов покрывало грудь, живот, руки князя Полоцкого.

— Все эти раны вы получили на войне? — спросила она.

Князь лежал молча, спокойно, глубоко дышал; на её вопрос он лишь кивнул утвердительно. «Интересно, сколько ему всё-таки лет?» — вновь подумала Анна. Пожалуй, задавать такой вопрос малознакомому мужчине не очень прилично, да и не до того сейчас.

— Ну вот, рану промыли, повязку наложили, больше, надеюсь, ничего не потребуется. — Доктор Рихтер собрал свои инструменты. — Опасное всё же развлечение эта охота, вот что я вам скажу.

Анна поднялась одновременно с доктором.

— Густав Иоганнович, вам не кажется, что князь Полоцкий слишком бледен? — шёпотом спросила она. — Боюсь, ему совсем худо…

— Да что уж там, крови потерял немало — да он, знаете, не из слабеньких. Доехал сюда верхом, один, сам вошёл, спросил меня, ещё извинился за беспокойство. А как сюда пришли, так у него ноги и подкосились… Зато вот уж госпожа Завадская обрадуется, что такого гостя ей Бог послал! — Доктор усмехнулся. — Она, помнится, всё печалилась, что Вацлав Брониславович на их охоту никогда не заглядывал, как она его ни зазывала!

— Наверное, лучше, чтобы князя пока не беспокоили, — перебила Анна, плотно закрывая дверь. — Хотите, я пришлю мою Любу, чтобы посидела с ним? Ему не до бесед с хозяевами.

— А пожалуй! — решил доктор. — Отправьте Любашу, пусть зовёт меня, если вдруг у князя жар или озноб начнётся. Только если сами вы, голубушка, сделаете мне одолжение: вернётесь в постель и останетесь там до вечера. Скоро я вас навещу.

* * *

В гостиной у Завадских собралось человек пятнадцать: было очень шумно. Знобкий и тёмный октябрьский вечер уже накрыл поместье, ветер завывал в трубах, однако в комнате было тепло, даже жарко. Горело множество свечей, их свет сильно колебался, когда ураган начинал стучать в ставни.

Гости расселись по креслам и мягким, обитым коричневым бархатом, диванам. Гостиная, несмотря на большие размеры, выглядела уютно: зажжённый камин, портреты и пейзажи на стенах, небольшие столики, уставленные статуэтками и прочими безделушками. После длительных прогулок на свежем воздухе и обильного ужина многим уже хотелось бы отправиться на покой, но хозяин дома всё никак не мог перестать делиться впечатлениями об охоте. Тем временем слуги обносили гостей бокалами подогретого вина и портвейна.

— Ну, будет уже, друг мой: ты

— Хорошо, дорогая, — не без досады уступил ей супруг. — Тогда, быть может, ты поиграешь немного на рояле?

Анна вздохнула с облегчением. Прервать разглагольствования хозяина было нелегко — никто из дам, кроме жены, даже и не пытался это сделать. Лучше уж музыка, чем все эти «гоны», «смычки» и «отрыщенья», в которых она ничего не понимала и понимать не хотела. К тому же Завадский и остальные охотники были донельзя раздосадованы, что волк, задравший борзую, несмотря на ранение, бесследно пропал и, видимо, готовы были обсуждать это всю ночь.

Зазвучала какая-то пьеса Шуберта в исполнении госпожи Завадской; Анна же, пользуясь тем, что лицо её скрывала тень, украдкой повернулась к сидящему в глубоком кресле князю Полоцкому.

Несколькими часами ранее, отдохнув в своей комнате, она вновь зашла навестить Вацлава Брониславовича; тот уже сидел в постели, опираясь на подушки, и беседовал с доктором Рихтером. Оказалось, князь желал бы оставить в тайне свою огнестрельную рану. Когда Полоцкий только появился в поместье, его встретил слуга Завадских, который хорошо знал князя в лицо. Вацлав Брониславович был закутан в плащ и объяснил, что решил всё-таки приехать к Завадским, но в дороге почувствовал себя дурно и просит теперь позвать доктора Рихтера — после чего слуга проводил его в комнату и привёл врача. Тут же принесли пострадавшую на охоте графиню Левашёву, потом, после долгого перерыва, начали появляться и остальные. Так что никто, кроме Анны и доктора Рихтера, не знал, что князя ранил кто-то из охотников.

— Ей-богу, дорогой друг, ну зачем же расстраивать наших хозяев такой неприятной вещью? — говорил Полоцкий. — Я сам виноват, услышал выстрелы, а не свернул — вот и попал под пулю. Господин Завадский и прочие будут страшно огорчены. Я и так-то повёл себя не слишком учтиво, появившись так поздно.

— Всё же странно, неужели тот, кто едва не всадил в вас заряд, так ничего и не заметил? — развёл руками доктор. — Вы же ехали через лес?

— Ну да… Я и сам не понял, как это случилось, — князь пошевелился и осторожно прикоснулся в повязке на боку.

— А вы при этом не видели волка?.. Огромного, тёмно-серого волка, крупнее самой крупой собаки, очень быстрого и сильного? Того самого, которого ранили и преследовали наши охотники? — не утерпела Анна. — Возможно, именно тогда он и уходил от них…

— Нет, но такой зверь, как вы описываете, вряд ли дался бы в лапы жалкой своре борзых, — спокойно ответил Полоцкий. — Наверное, с ним всё хорошо.

— Дай-то Бог! — прошептала она.

Полоцкий внимательно посмотрел на неё.

— Вам так не нравится, когда убивают диких зверей?

— Я никогда раньше не видала охоты, но сегодня поняла, что ненавижу эту забаву! — пылко ответила Анна. — И ни за что больше не стану принимать в этом участия!

Князь улыбнулся и перевёл взгляд на Рихтера.

— Так как же, дорогой доктор, угодно вам выполнить мою просьбу? Полагаю, для хозяев и гостей нет разницы, отчего именно я пролежал в постели весь день — от ранения или какого-то банального недуга. А вот волнений и огорчений будет меньше.

— Ну что ж, — пробурчал доктор. — Если вы уверены, что так лучше…

Таким образом, доктор сообщил госпоже Завадской, что князь Полоцкий, выехав в усадьбу с небольшим опозданием, по дороге почувствовал себя дурно из-за приступа gastritis, так что он, доктор, посоветовал ему оставаться в постели. Это объяснение пришлось весьма кстати ещё и потому, что Полоцкому пришлось отказался от обеда, ужина и вина. К вечеру он появился в гостиной, сопровождаемый доктором и госпожой Рихтер. Хозяйка дома заботливо усадила больного в самое удобное кресло и велела приготовить для него ромашкового отвару.

Все гости, знавшие князя, давно привыкли, что он появляется всегда один, не опасается ездить верхом по ночам, через самые глухие места; что его кони, чистокровные арабские скакуны, всегда выручат и вынесут при любой опасности! А тут вдруг!..

— Это же надо, таинственный опасный князь Полоцкий вдруг пропускает охоту из-за банальной желудочной хвори! — надув губки, прошептала Анне мадемуазель Завадская, хорошенькая и насмешливая девушка. — Ну это просто non comme il faut! Maman была ужасно разочарована: наш романтический герой померк в её глазах!

— Не говорите глупостей, Мари! — с досадой отозвалась Анна. — Что здесь такого? Любой живой человек может занедужить.

— А вы разве не слышали, что князь никогда не берёт с собой слуг, солдат или охранителей и везде ездит один? Папа говорил, что давным-давно, пятьдесят лет назад, а то и больше, князь Полоцкий ходил с войском Долгорукова на Крым, и Сахиб Герай подарил ему заговорённую саблю, что закалилась на крови десяти жертвенных рабов. И ещё он отдал ему пятерых собственных арабских скакунов, которых никто и никогда обогнать не может…

— Какие пятьдесят лет назад? — поморщилась Анна. — Мари, оставьте ваши глупые сказки, давайте послушаем музыку!

— Ну, как хотите, а я бы рассказала вам такие интересные истории про князя.

Машенька Завадская надулась и отошла.

Отчего-то Анне, напротив, была совершенно неинтересна болтовня сплетников о князе — какой-то инстинкт подсказывал ей, что узнать что-то достоверное она сможет лишь от него самого.

К ней приблизился Владимир Левашёв, он выглядел усталым и встревоженным.

— Не прикажете ли проводить вас в вашу комнату, Анет, душенька? Вы, верно, устали после всех треволнений…

— Спасибо, Владимир Андреевич, но я бы ещё побыла здесь. Совсем не хочу спать, а госпожа Завадская так прекрасно играет.

— Ну, как пожелаете. А я пойду — ужасно утомился за сегодняшний день. Покойной ночи, дорогая.

Левашёв приподнял лежащую на подлокотнике руку Анны и прикоснулся к ней губами. Она отметила, что несколько знакомых дам с завистью наблюдали за ними: как же, такой красавец, как Левашёв оказался ещё и нежнейшим супругом! Анна вздохнула. Знали бы они, какова её семейная жизнь на самом деле!

* * *

В саду было совершенно темно: светился лишь уголёк трубки, хозяин которой стоял на крыльце, надёжно скрытый ночным мраком. Сад беспокойно шумел, ветер посвистывал в ветвях, а ярко горевшие звёзды, казалось, делают октябрьскую ночь ещё холоднее.

В саду послышались осторожные шаги — кто-то приблизился к крыльцу.

— Барин…

— Наконец-то! — резко ответил обладатель трубки. — Ну, что он? Не проговорится?

— Я ему денег дал — да и трусоват оказался доезжачий. Как увидел, что собака на барыню напала, думал всё — каюк ему. Ну, я и сказал, что мол, никто на

Говоривший захихикал, но собеседник прервал его, резко и нервно:

— Заткнулся бы ты, не ровен час, подслушают. Иди в дом. Хотя… постой! Ты как с ним столковался-то?

— Я, как вы приказать изволили, уже после всего подошёл, когда он в лесок по нужде отлучился. Я и давай соловьём разливаться, мол, какие великолепные собаки у них, расспрашивал то да сё. Малый так и млел — а потом я у него попросил собачку подозвать да меня с ней познакомить. Ну а дальше, слово за слово, а мы уж у того кустарника, где барыня гуляла… Я собаку за ошейник держу, чувствую, та аж вся стрункой натянулась — видно, то самое учуяла. Я, будто шутя: «Ату!» Сука и рванулась, повалила барыню, уже едва в глотку не вцепилась… А Кирьян ещё раньше мне рассказал: Вьюга-то человека, коли захочет, одним махом возьмёт. Вот я и решил, что…

Рассказчик смолк, услышав грубое ругательство, затем укоризненно поцокал языком.

— Тише вы, барин! Ну, не вышло — да кто же знал? Волк этот, он будто из преисподней явился, да как на борзую набросится! Вот как есть секундочки не хватило! Ну, а потом…

— Что было потом, я знаю! — перебил тот. — Ладно, иди… Кирьяну ещё пригрози, если проболтается о тебе — ему хуже будет, это он за сукой хозяйской не углядел!.. Ч-чёрт! Такую возможность упустили!

— Ладно, барин, не гневайтесь, — примирительно ответили из темноты. — Может, ещё что придумаем.

* * *

Когда Анна открыла глаза, за окном еле серел пасмурный рассвет; небо закрывали ровные серые облака, но дождя или снега вроде как не предвиделось. С помощью Любы Анна надела уже отчищенную от грязи вчерашнюю амазонку — та весьма ловко сидела на ней — и закуталась в тёплую пелерину. Ей захотелось пройтись перед завтраком: здесь, в усадьбе, при любой погоде воздух был так свеж и вкусен, что жаль было им не насладиться. К тому же — хотя она очень старалась скрыть это от зорких глаз Любы — Анна заспешила, когда в саду, меж побеленных стволов яблонь, заметила князя Полоцкого.

Вчера они ни разу не смогли остаться наедине и поговорить: вокруг было слишком много народу, чтобы беседовать откровенно. В гостиной они сидели они далеко друг от друга, а около князя ещё и постоянно вился рой девиц во главе с Машей Завадской и её подругами.

Анна выскользнула из дома и направилась в сад. Полоцкий стоял и вглядывался куда-то в сторону леса; она была уверена, что князь её не заметил, однако стоило ей приблизится, как Вацлав Брониславович проговорил, не поворачиваясь:

— Доброго утра, Анна Алексеевна. Рад видеть вас в добром здравии.

— Как вы узнали, что это я? — засмеялась она.

— Услышал ваши шаги. Однако не удивится ли ваш супруг, что вы гуляете в моём обществе в столь неурочный час?

Анне хотелось бы ответить, что для супруга её поведение, как и она сама, значит меньше, чем прошлогодний снег, но она сдержалась и лишь неопределённо пожала плечами.

— А как вы себя чувствуете сегодня?

— Лучше, — прозвучал короткий ответ. — Я всегда поправляюсь быстро. Послушайте, Анна Алексеевна, я хотел бы выяснить кое-что насчёт происшествия с собакой, если вы не против. Расскажите пожалуйста, что именно произошло вчера.

— Но я не знаю, — беспомощно произнесла она. — Я ведь всё уже рассказала. На меня налетела борзая, повалила, и…

— Это я понял. Я имею в виду, что происходило до нападения. С тех пор, как вы приехали в усадьбу, утром, во время охоты.

Анна постаралась сосредоточиться и честно передать все детали. Третьего дня ей принесли нарочно сшитую амазонку и новенькие сапоги для верховой езды. Потом Левашёвы отправились в поместье Завадских, из прислуги с ними были Денис и Люба. Денис же заменял кучера — он прекрасно умеет управляться с лошадьми. Вечером они прибыли в усадьбу, а рано утром Люба подала ей платье, сапожки, шляпку — и все выехали из дому.

— Постойте, — попросил Полоцкий.

Он опустился перед ней на колени, на мгновение зажмурился — видимо, рана давала о себе знать — затем с силой выдохнул воздух, как это делают собаки. Анна изумлённо наблюдала, как князь приблизил лицо к её рукам, затянутым в перчатки, коленям… Он совершал отрывистые вдохи носом, затем также обнюхал её подол, обувь — для этого ему пришлось пригнуться к самой земле.

— Князь, что вы делаете? — краснея, вскричала она, когда он приподнял подол её платья и поднёс его к лицу.

— Дьявол… Надо было проверить ещё вчера, но я не смог бы… А сегодня почти выветрилось. Минуту, Анна Алексеевна…

Ещё некоторое время, стоя на четвереньках, он втягивал в себя запах её башмаков — Анна с ужасом думала, что кто-нибудь может увидеть их в такой нелепой и некомильфотной ситуации — затем наконец-то отстранился.

— Это, Анна Алексеевна, кто-то вчера ещё постарался. Пока вы спали, ваши сапожки натёрли смесью трав с… впрочем, название вам вряд ли что-то скажет. На собак это действует, как если бы у них под носом появилась бы волчица. Неудивительно, что как только вы встали по ветру — борзая накинулась на вас. Скорее всего, не один, так другой пёс напал бы, стоило вам только оказаться поближе.

— Я… Я к ним вообще не приближалась, — в ужасе прошептала Анна. — Всё утро я была в группе дам, мы смотрели издалека, борзые все были на сворках, и только когда Завадская предложила ехать…

— На охоте внезапное нападение собаки выглядит неожиданно, но вполне объяснимо — сука могла взбеситься, такое бывает. И тот, кто это подстроил, вероятно, хотел бы вашей смерти, Анна Алексеевна.

* * *

Всеслав, конечно, не мог с уверенностью доказать свою правоту, когда предостерегал Анну против злоумышленника, покусившегося на её жизнь. И его не удивила реакция графини, которая со страхом и недоверием уставилась на него.

— Нет… — выдавила она. — Нет, это какая-то ошибка… Верно, вам почудилось! Или собака случайно приняла меня за кого-то чужого!

— Я не настаиваю, Анна Алексеевна, что точно прав — насчёт собаки всё могло быть. Но, что касается запаха, я не мог ошибиться.

— Да откуда вы знаете? — нервно выкрикнула она.

— Приходилось встречаться с подобными вещами, — пожал плечами Полоцкий.

Графиня невидящими глазами уставилась прямо перед собой; Всеслав знал, что Анне Левашёвой, как и всякому нормальному человеку, нелегко было принять, что есть

— Нам стоило бы вернуться в дом, вы продрогли, — заметил Всеслав. — Поверьте, Анна Алексеевна, я не хотел бы вас пугать! Но, коль скоро этот запах сам по себе не мог оказаться на вашей обуви — не знаю, какую иную цель преследовал человек, который это сделал.

Графиня упорно молчала, будто не замечая Полоцкого. Всеслав взял её за локоть и осторожно повернул лицом к себе.

— Анна Алексеевна! Вы слышали, что я сказал? У вас есть хоть какие-то предположения, кто хотел бы вам навредить?

Она медленно покачала головой.

— Кто-нибудь, кто мог вас возненавидеть? Я не спрашиваю о причинах, это не моё дело, просто — есть такой человек?

— Моя мачеха… Она ненавидела меня ещё до моего рождения. Из-за папеньки, потому что они тогда…

Анна прервала сама себя и вскинула на него глаза.

— Но всё это не имеет отношения ко вчерашнему. Мачехи здесь нет, она осталась в Петербурге. И она не прикасалась к моим вещам: их доставил посыльный, приняла горничная сестры и сразу принесла ко мне в комнаты, а уж потом моя Люба всё упаковала.

Мачеха? Всеслав мог бы поклясться, что это похоже на правду — он довольно долго наблюдал за мачехой Анны, будучи у них в гостях. Вот только вдова Алексея Калитина никак не могла бы добраться до Анны в усадьбе Завадских. Да и не слишком это надёжно: пожелай она избавиться от падчерицы, наверняка выбрала бы более верный способ. Или она не хотела губить падчерицу, а лишь искалечить? Второй вопрос — откуда бы у Катерины Фёдоровны взялось подобное зелье, Анне, похоже, и в голову не пришёл, Всеслав же решил пока не пугать её ещё больше.

— Возможно, ваша мачеха могла приказать горничной проделать это с вашей одеждой и обувью.

— Моей Любаше?! — Анна задохнулась от возмущения. — Да вы с ума сошли? Она и её мать служат нашей семье с тех пор, как мой отец…

— Успокойтесь! Поверьте моему опыту, графиня, очень немногим людям стоит доверять по-настоящему. И почти любого, самого прекрасного слугу можно подкупить: вопрос лишь в цене.

— Даже слушать не хочу! — отрезала она. — Если бы вы знали Любу, вы бы никогда так о ней не говорили!

— Хорошо, оставим вашу Любу в покое. Но вы сказали, что покупки приняла горничная сестры — ей вы тоже полностью доверяете?

Всеслав сразу почувствовал, что эта, вторая догадка была для Анны ещё ужаснее, чем первая. Она сжала кулаки и замотала головой, точно отгоняя страшное видение.

— Вы хотите сказать, что Элен могла отдать такой приказ?.. Нет! Нет, это невозможно! Какое вы имеете право говорить такие мерзости про мою семью?! — голос её дрогнул и сорвался; графиня отвернулась.

Да, теперь гнев и страх Анны, пожалуй, выльется на него — вместо того, чтобы успокоиться и поразмыслить, она устроит ему истерику и обвинит в поклёпе на своё драгоценное семейство. Всеслав бы и не стал так уверенно всё это утверждать, если бы не рассмотрел семью Анны собственными глазами и не убедился, что обстановка там далеко не была благополучной. Те близнецы, которых графиня Левашёва представила ему, как своих детей — это были милые, прелестные человеческие ребятишки. И они совершенно точно не были внуками его Златы — здесь он не мог заблуждаться. Такие вещи он понимал тем неподвластным людям чувством, которые называют звериным чутьём. Близнецы пахли, как обычные люди, а значит, они не могли быть детьми Анны.

— Подождите, Анна Алексеевна, успокойтесь! Я пока ничего не утверждаю, а просто пытаюсь предостеречь вас! Тот, кто хотел причинить вам зло, возможно, не остановится, когда убедится в своей неудаче. Если же говорить о мотивах, в любой семье найдётся…

Она резко развернулась, подскочила к Всеславу и судорожно вцепилась в его редингот — на смуглых щеках блестели потёки слёз.

— Вы не смеете, не смеете обвинять моих родственников! Вы всё лжете! Я не желаю этого слышать!

Дождь, что долго таился среди туч, наконец собрался с силами и хлынул в полном согласии с ледяным ветром, так что деревья и кусты закачались их стороны в сторону. Всеслав хотел было снять пальто и укрыть Анну, но она отбросила его руку и кинулась бежать по аллее к дому.

* * *

Октябрьский день клонился к вечеру, когда Левашёв с супругой прибыли домой. Владимир был рассеян, с Анной всю дорогу держался ровно и приветливо; когда же ему навстречу выбежала Елена, держа на руках малыша, он нежно поцеловал её в лоб, будто законную супругу после недолгой вынужденной разлуки. Элен расцвела и по обыкновению принялась рассказывать, как растут и чему научились за эти дни их малютки.

— После, дорогая, я буду готов выслушать от тебя самый подробный отчёт о наших наследниках, — шутливо перебил её Владимир. — Однако скажи мне, дома ли теперь маменька?

— Вот четверть часа назад вышла, — развела руками Елена. — Она тебе нужна?

— Да, и притом срочно. Куда она направилась, не сказала?

— Послала Марфу за извозчиком каким-то знакомым, мол, тот хорошо знает, куда ехать. Это она какую-то родственницу старенькую навещает, много лет уже, но меня с собой ни разу не брала. Маменька говорит, та старушка давно не в памяти, только её узнает, так что ездить с ней не надобно.

Вот удружила Катерина Фёдоровна, надумала на ночь глядя по гостям ходить! Когда ему так нужно именно теперь с ней посоветоваться! Видя его хмурое лицо, Елена лишь тихонько вздохнула и направилась к детям.

В семье уже привыкли к тому, что Катерина Фёдоровна и Владимир подолгу обсуждали дела — то есть управление имуществом покойного Алексея Петровича. С тех пор, как Левашёв устроился на службу к графу Нессельроде, времени на остальное стало сильно не хватать. Перед графом встал вопрос: продавать ли большую часть наследства или передать управление кому-то из семьи? На Анну — никакой надежды, она не деньгами интересовалась и не желала вникать во всякие торговые дела. Елена и не прочь была показать себя нужной Владимиру, но дети слишком требовали её заботы, а по складу характера она никак не могла манкировать материнскими обязанностями. А вот тёща, к удивлению Левашёва, охотно вызвалась на эту роль и даже проявила деловитость и предприимчивость, которых Владимир и не ожидал. Сообща они решили часть предприятий обратить в золото, часть сдали внаём, а управление тем, что осталось, Катерина Фёдоровна взяла на себя.

* * *

Старушка Макаровна с трудом притянула к себе деревянные ставни, высунувшись из окна: холодный осенний ветер свистел всё громче, чёрные тучи загораживали звёзды, и похоже было, что скоро пойдёт снег.

— Ты сядь, сядь, чего же метаться-то попусту? — спокойно сказала она даме в элегантном вдовьем одеянии, которая взволнованно мерила шагами комнату.

Та стиснула тонкие руки в чёрных кружевных перчатках.

— Ох, Анисья Макаровна, не закрывала бы ты окно! Душно мне… Я ведь только у тебя и могу выкричаться-выплакаться, а дома должна стоять с поднятой головой, будто рыцарь в доспехах! Там пожаловаться некому. Ох, и устала же я!

— Что же, не вышло ничего? — Макаровна, не обращая внимания на слова собеседницы, всё-таки затворила ставни, подкинула дров в печурку и прикрыла дверцу. За ней весело затрещал огонь, запахло берёзовым дымком и языки пламени заплясали сквозь щели печи, отбрасывая отблески на измученное, с ввалившимися щеками лицо дамы. Она закашлялась, прикрыла лицо рукой.

— Кашляешь от дыма? Или простыла? — во взгляде старушки мелькнуло беспокойство.

— Я, Макаровна, не знаю… То будто ничего, а то вдруг приступ такой нападёт: закашляюсь и вздохнуть трудно. Лекарь выслушивал, говорил, мол — на юг, в тепло ехать надо.

— А ты?

— А что я? Хоть и решусь поехать, дочь со мной ни за что не захочет, она от ненаглядного своего никуда. А он, орёл её, таков — с него глаз не надо спускать.

— Ты кровью хоть не харкаешь? — помолчав, спросила Макаровна. — Надо бы ехать, милая, раз дохтур твой велит: он ведь не брешет!

— Кровью не харкаю пока… Да всё это пустые разговоры, я дочь с внуками здесь одних не брошу! И ведь Илья ещё! Довести до конца дела мои надобно, и зятька приструнить, а то он угрём извернётся, а выскользнет!

— Ты ж говоришь, не вышло ничего?

— Не вышло. Сидела я в закрытой коляске напротив дома, видела, как они возвращались с охоты своей, как он ей ручку подавал, из кареты помогал выйти. Она, никак, хромает, а живёхонька! Значит, ничего у него, бестолкового, не получилось — зря только зелье твоё потратили.

Макаровна быстро вязала: спицы так и сновали в её руках, вытягивая из мешочка с клубками толстую чёрную нить.

— То зелье, доченька, не последнее. Коли не передумаешь, возьми другое. Ишь, как же ты исхудала, бедняжечка, одни мосольчики и остались! Вот, возьми-ка…

Они накинула на плечи дамы тёплую шаль крупной вязки: та с удивлением рассмотрела подарок.

— Как же так, Анисья Макаровна, ты ведь её только начала, когда я заявилась? Ох, ты кудесница!

— Хочешь, такую же дам тебе для дела твоего? Если зельем моим побрызгать — вот и соперница твоей доченьки уснёт и не проснётся!

— Не выйдет, Макаровна, милая. Она как заговорённая! Ничего её не берёт, так, полихорадит немного, да и всё!

Старушка недоверчиво покачала головой, порылась в своих скляночках, мешочках с травами, от которых исходили пряные ароматы. Выудив несколько связок засохших цветов, она начала крошить их в деревянную миску, сопровождая свои действия шепчущей скороговоркой, от которой у дамы в чёрном начали слипаться глаза. Да ещё тепло комнаты и общество такой знакомой, родной Макаровны, перед которой можно было не представляться, действовало умиротворяюще. Вдруг дама испуганно вскинулась из кресла, будто ужаленная.

— Макаровна! А он-то что, всё спит да спит? И меня не слышит?

— Илюша-то? Да он, видишь… Я его теперь всё время на снадобьях держу, боюсь, как бы беды не случилось!

Старушка поманила гостью за собой. Дверь в соседнюю комнатушку была, как и в прошлый раз, приоткрыта, только сейчас там стояла мёртвая тишина. Обитатель комнаты лежал на койке, теперь уже не просто прикованный, а ещё и связанный по рукам и ногам. При виде этого гостья схватила Макаровну за руку.

— Да как же это так! Что же, он теперь целыми днями-ночами связанный? Развяжи его, Анисья Макаровна, развяжи хоть ненадолго! Не могу я на это смотреть!

Но старушка с неожиданной силой остановила даму, что рванулась ослабить путы на спящем. Она поднесла горящую свечу близко к его лицу — дрожащий огонёк осветил хорошо знакомые гостье черты. Илья был теперь гладко выбрит и можно было отчётливо разглядеть вокруг его губ, на подбородке и шее множество тонких шрамиков. Дама наклонилась к нему, но тут же вскрикнула и отшатнулась: между открытых губ спящего блеснули длинные острые клыки!

Макаровна властно взяла застывшую в ужасе гостью под руку и повела обратно.

— Вот так, доченька, — печально молвила она. — Илюша сам чувствовал последние дни, тосковал, просил, чтобы его прикончили. Не хотел он зверем жить, а я тут и забоялась, что, как просветление придёт, он либо в окно кинется, либо ещё что! Вот так и живём пока.

На этот раз гостья не зарыдала, а лишь стиснула руки так, что затейливое кружево перчаток треснуло и пошло дырами.

— Так, считай, он уже не человек? Всё равно, что те самые?

— Он… Он скорее в зверя превращается, как я думаю. Он, доченька, иногда в себя приходит, меня узнаёт, благодарит, прощения просит. Ну, говорю, какое тут прощение, когда я за вас перед вашими родителями покойными ответчица. Я ж вас и воспитала, и вырастила!.. А вот когда в нём та сущность-то, звериная, пересиливает, он тогда рычит, рвётся — чтоб выпустила его, мол, на волю, а он сам её, о которой всё грезит, найдёт! Совсем одержимый стал, даже мои снадобья не всегда помогают. А что делать с ним!

Гостья сидела смертельно бледная, скрестив руки на груди. По комнате бродили тени от огня печи и свечей, а ветер всё стучал и стучал в ставни.

— Макаровна, — нарушила молчание дама, — а может, Илья и прав, что умертвить его просит?

— Что ты! — замахала рукой старушка. — Думать не смей! Какой бы не был, он наш, он живой! Я его не боялась и не боюсь.

— Макаровна, — пробормотала гостья, — ты, никак, святая. А батька наш покойный, как напивался, говорил, ты ведьма, и чтоб мы тебя опасались. А ещё говорил, тебе сто лет, он, мол, тебя уже сам старухой помнил.

Старушка дробно захихикала тонким голоском и отмахнулась.

— Покойничек, Царствие ему Небесное, меня хоть и жаловал, да пошутить любил больше. Ишь выдумал: ведьма! Они, ведьмы-то, другие совсем… Ты скажи мне, доченька, Еленушка твоя на

— Больше на отца похожей выросла. Я бы привела её, Макаровна, да вот боюсь, если Илья вдруг что…

— Нет-нет, не нужно, что ты! После, может быть, и свидимся когда.

— Ты прости, Анисья Макаровна, я к тебе Елену ни разу не водила — я после свадьбы глупой была, своих стыдилась, хотела, чтоб дочь настоящей барышней выросла. А теперь только ты и есть у меня, кому довериться, вот оно как бывает.

Макаровна печально покивала, погладила гостью по голове.

— Макаровна, чувствую я, что Илье не помочь… И, если меня не станет, ты ведь не бросишь его? А мне судьбу Елены устроить надо, да так, чтобы никто на её счастье не позарился! Как мою любовь разлучница проклятая украла — а вот теперь её дочь моей Еленушке поперёк дороги стоит! Не успокоюсь, пока она жива!

— Тихо-тихо, — ласково проговорила старушка. — Ты, милая, не горячись, а то и Елене не поможешь, и сама сгинешь ни за что. Значит, твёрдо решила, не отступишься?

— Нет. Не отступлюсь.

Макаровна подумала немного, прикрыв глаза морщинистыми веками.

— Ну что же, коли так — твоё дело. Только будь осторожна, доченька. А теперь ступай, уж к ночи дело; братец твой теперь больше по ночам бодрствует, а уж если полнолуние… Не надо тебе это видеть.

* * *

Во дворе дома на Обуховской тускло светились огоньки над портерной и трактирами. Повалил рыхлый мокрый снег — снежинки достигали земли и тотчас смешивались с жидкой грязью. Дама, что вышла от Макаровны несколько минут назад, стояла и бездумно наблюдала, как белоснежные хлопья мгновенно исчезали на чёрных лужах под ногами. Надо было ехать домой, но она всё медлила.

Илья, младший брат, её единственный родственник, отныне больше не был самим собой! Теперь это дикий зверь, живущий инстинктами, и нет никакой надежды на излечение. Есть только клыки, горящие синим огнём глаза, капающая изо рта слюна — и единственное желание, единственная страсть: найти ту, что сделала это с ним.

Когда в тот проклятый год хозяин вернулся с мельницы в одиночестве, Илюшу и остальных пропавших стали искать; искали долго, но никаких следов не обнаружили. Исправник, что расследовал исчезновение, предположил, что спутники барина угодили в болото и утонули. Было отпевание, поминовение, по сгинувшим служили заупокойные молебны.

А через год он внезапно появился: оборванный, худой, полуодетый, покрытый какими-то странными мелкими шрамами. Если бы он не назвал сестру по имени, верно, она не признала бы в этом оборванце, ввалившемся к ним на кухню, своего младшего брата. И, благодарение Богу, было раннее утро, даже кухарка ещё спала. Илья выглядел диким и обезумевшим: он нюхал воздух, точно зверь лесной, осматривался, метался туда-сюда и всё вопрошал, настойчиво и безжизненно: «Где она? Я чувствую её, она была здесь… Она была здесь сегодня! Отведи меня к ней!»

Слава Богу, ей удалось обмануть его, сказать, что та, кого брат ищет, должна не сегодня-завтра вернуться — и тогда он сможет её увидеть. Илья согласился подождать это время в одной из маленьких подсобных комнатушек, куда обычно никто не заходил. Он дрожал, озирался по сторонам и всё время искал следы чьего-то присутствия.

А потом он описал внешность Той, кого жаждал встретить с такой безумной настойчивостью — и сердце у сестры едва не остановилось от ужаса и ярости. Опять она! Значит, всё это сделала она, проклятая нечисть! Мало ей было украсть чужую любовь и счастье, так ещё она искалечила её брата!

Илья немного успокоился от слов сестры; он рассказал, что после встречи с Той, кого он ищет, он потерял сознание, а когда очнулся — вокруг были существа, прекрасные собою, но не настолько красивые, как Та. Та была лучше их всех, но она пропала. Существа унесли его куда-то далеко, временами он впадал в беспамятство, а когда просыпался, звал Ту, единственную. Существа, что были ей сродни, смеялись и говорили ему забыть, ведь Та всегда уходила и бросала их, а он теперь один из них. Но Илья не хотел этого слышать, потому что, кроме Той, ему было ничего не надо. Он не знал, сколько дней там провёл, но однажды, когда существа уже почти перестали обращать на него внимание, он сбежал — и блуждал по лесу, без сна и почти без еды. Как-то он смог найти то самое место, где впервые повстречал Ту. Он едва не умер, вспомнив, как она предстала здесь перед ним, как коснулась его — а потом кинулся в ближайшую деревню и стал расспрашивать, не видал ли кто в окрестностях Ту. Нашлась ушлая баба, что поняла по его описанию, про кого он говорит — и подсказала, что Та почти год назад была здесь с каким-то молодым барином, и говорили они между собой, что, мол, в Петербург поедут.

Илья как безумный бросился в Петербург; его не смущали ни дорога, ни холод, ни голод. Достигнув города, он понял, что баба не обманула: он чувствовал Ту, слышал её запах… И запах этот привёл его прямо к дому барина, где служили они с сестрой… И вот теперь он будет ждать, пока Та не вернётся — ибо он знает, что ещё несколько часов назад она была здесь.

И когда сестра выслушала эту историю, она поняла, что действовать надо быстро. Она достала одно из тех зелий, что брала у Макаровны, своей старой нянюшки, и убедила брата поесть и выпить чаю, дабы хоть немного подкрепить силы. Илюша выпил и заснул мёртвым сном, а она немедленно, пока домочадцы ещё спали, бросилась на улицу к знакомому извозчику и, предложив ему все деньги, что у неё были, отвезла брата к Макаровне.

Глава 14

Опять они сидели друг напротив друга в столовой. Утро выдалось морозным, свежим и ясным; Елена с нянькой укутали детей и собрались с ними гулять, Анна же вызвалась составить компанию сестре с племянниками. После происшествия у Завадских она стала проводить больше времени с малютками; с Элен была ласкова и внимательна, с Владимиром общалась ровно, без привычной враждебности и презрения. Левашёв немного удивлялся этой перемене, однако сознавал, что так лучше. Пусть его первая попытка избавиться от жены сорвалась — ничего, время ещё есть. Главное, Софья Нарышкина, прелестная Софи, при встречах по-прежнему обнаруживала к нему интерес. Она почти ничего не говорила о женихе, графе Шувалове, и, видимо, сохраняла полное равнодушие к его персоне. А вот для Владимира у неё всегда

Катерина Фёдоровна пристально всматривалась в него светлыми глазами, и, казалось, угадывала, какого рода его мечты. Левашёв поёжился.

— Как вы думаете, нас никто не подслушивает? — пробормотал он.

— Люба отправилась вместе с Элен и Анет, а Марфу я услала в галантерейную лавку, — отчеканила тёща. — Если уже вы, граф, и собственному лакею не доверяете…

— Денису я полностью доверяю.

— Тогда прекратите трусить и оглядываться на дверь! Ей-Богу, Владимир Андреевич, коли вам так страшно заниматься этим делом, советую лучше остановиться! Вы только всё испортите, если будете так трястись.

Левашёва содрогнулся от её резкого, оскорбительного тона, но сдержался. Проклятая, злобная ведьма! Но она нужна ему, она тверда как сталь и, в отличие от него, не теряет присутствия духа! А потом, когда дело будет сделано, она послужит отличным «громоотводом», как он выражался про себя: её можно будет, в случае надобности, обвинить в покушении на Анну, призвав в свидетели прислугу, которая подтвердит, что Катерина Фёдоровна всегда ненавидела падчерицу. Он даже почти придумал, как это сделать; вот только неудача с нападением собаки заставила его перепугаться куда сильнее, чем он ожидал. Стоило только проговориться доезжачему или кому-нибудь подсмотреть его манипуляции с обувью жены!.. Впрочем, пока что, похоже, никто ничего не подозревал, включая саму Анет.

Тёща насмешливо смотрела на него, однако её тонкие холёные руки быстро перебирали клубки шерсти, что лежали у неё на коленях; контраст бесстрастного лица и нервных движений рук выдавал беспокойство.

— Со вчерашнего дня вы на себя не похожи, Владимир Андреевич. Вы не торопитесь, может быть, ещё не поздно передумать?

Владимир скрипнул зубами.

— Не вижу тут ничего забавного! Вы не были там, не видели, как всё происходило!

— Я своё дело сделала, как и обещала. А вот вы, граф, меня подвели. По-видимому, осторожность является вашей главной добродетелью.

— Ну это уж слишком, Катерина Фёдоровна! — вспыхнул Левашёв. — Я мог бы рассказать вам, как всё происходило, но…

— Не трудитесь, я всё знаю от Элен: Анет поделилась с нею всеми подробностями. Не будем переливать из пустого в порожнее. Я вам скажу одно: теперь извольте слушаться меня и действовать, как я велю.

* * *

После случая на охоте и последующего разговора с Полоцким Анна чувствовала себя будто в затянувшемся ночном кошмаре. Она пыталась гнать от себя предательские мысли, что сестра, да и, возможно, Люба были причастны к нападению борзой — но слова Вацлава Брониславовича снова и снова звучали в её ушах. Анна готова была молиться, чтобы если кто и намеревался покончить с ней, то это оказалась мачеха. Тогда Катерина Фёдоровна сама, или кто-то из её слуг действительно нанёс коварное зелье на платье и сапожки падчерицы. Однако мачехи не было в усадьбе Завадских, здесь же она и правда не заходила в комнаты Анны и не прикасалась к её вещам — как бы ей ни хотелось верить в обратное. Значит…

Она подумала бы на Владимира, но ведь он не так глуп, чтобы убивать её. Анна уже позаботилась, чтобы муж не наследовал ей: большая часть её состояния в случае её смерти переходила детям, а остальное получила бы Елена. Анна распорядилась так сразу после возвращения из Бадена. Просто ей была противна мысль, что, если бы она погибла там, в горах — Левашёв остался бы вдовцом и благополучно прибрал бы к рукам почти всё, что принадлежало её отцу. Нет уж! Если Элен захочет уйти от него, она будет полностью самостоятельна. А её, Анны, племянники и внуки Алексея Петровича Калитина заслуженно получат остальное, достигнув совершеннолетия. Когда Анна сухо поставила мужа об этом в известность, то получила не менее сухой ответ: «Разумеется, я не стану претендовать на состояние, принадлежащее моим детям». Ей казалось, этого вполне достаточно, чтобы обеспечить будущее сестры и племянников.

Да и зачем Левашёву так рисковать? Он получил всё, что хотел: богатство, положение в обществе, продвижение по службе, наследников, любовницу, готовую ради него на всё. Анна положительно не могла понять, что ещё нужно было бы Владимиру, учитывая его холодность и эгоизм. Потом, даже будучи настроена против него, она отметила, как он испугался во время происшествия на охоте. Даже наедине он больше не был с ней так холоден, наоборот, говорил, что только решился наладить их жизнь — а тут такой ужасный случай! Анна, разумеется, не верила в его дружеские чувства; она была склонна предположить, что Владимиру, как и ей, надоели вечная вражда и скандалы.

Но… Всё это значило, что князь Полоцкий оказался близок к правде, когда высказал догадку, что, вероятно, сестра решила её устранить! Что, если она всё-таки ревнует Владимира к Анне и боится, что у них начнутся супружеские отношения? Да нет же, не может этого быть! Элен пришла в настоящий ужас, когда Анна рассказала ей о нападении борзой — даже взяла с неё обещание никогда больше не участвовать в этих кошмарных забавах, где собаки могут загрызть человека! Анна знала, что Елена всегда была очень открытой, даже наивной, она ни за что не смогла бы так виртуозно притвориться!

Эти мысли занимали её всё то время, пока они с Владимиром ехали домой; ночью Анна не могла заснуть, ворочалась с боку на бок и всё думала, думала… Наутро она сразу направилась к Елене, провела с нею и детьми целый день, назавтра было так же. Анне делалось легче в присутствии сестры, рядом с ней ужасные догадки казались совершенно чепухой. При этом князь Полоцкий вызывал у неё настоящую ненависть. Как он мог наговорить гадостей про её близких этим своим омерзительно-спокойным тоном! Ещё и оскорбил преданную Любу, которая служит им с детских лет! Нет, она больше не желает его видеть!

Однако именно Полоцкий был тем человеком, который хорошо знал Алтын Азаматовну и мог про неё рассказать! И ещё, Анна не скрывала от себя, как её саму тянуло к князю, насколько он был не похож на всех остальных — при том же у них нашлись и общие секреты. Случай в горах, картина, где она изобразила Вацлава Брониславовича! Если она перестанет общаться с ним, то никогда не узнает разгадку этих странных происшествий!

* * *

Близился день рождения Елены, и Владимир торжественно объявил, что по этому случаю готов свозить именинницу в Гостиный двор, дабы

У Анны это давно не вызывало былого раздражения, вдобавок она всё ещё чувствовала себя виноватой перед сестрой за то, что позволила себе оскорбить Элен ужасными подозрениям. Поэтому Анна со своей стороны горячо поддержала предложение Левашёва и спросила у Елены, какой подарок она желала бы получить от неё.

— Анет, милая! — Елена с улыбкой заглянула ей в глаза. — А что, если ты поедешь со мной в Гостиный двор? Там мы погуляем вволю по рядам, выберем себе лучшей материи на платья и мехов, купим вееров, перьев, шалей, всего-всего! Ах да, и непременно — лавки игрушек! Мы привезём прекрасных игрушек детям! А после зайдём с тобой в кондитерскую, отведаем сладостей… Мы так давно нигде не бывали вместе, с тех пор как… — она проглотила последние слова. — Со смерти папеньки.

Елена так сияла радостью, с такой надеждой ждала ответа, что Анне ничего не осталось, как согласиться.

И вот тихим пасмурным утром в начале ноября Владимир привёз их на Невский в своём экипаже, а после пообещал доставить сестёр в кондитерскую Вольфа и Беранже. Анна и Елена немного прошлись по проспекту; было сыро, но не ветрено, мостовые покрывал тонкий слой мокрого, тающего снега, сам воздух источал влагу, так что их перчатки и шляпки моментально промокли. Анна едва удерживалась, чтобы не позвать извозчика и не отправиться домой — серая погода, толпа и суета Невского проспекта нагоняли на неё тоску. Елена же, напротив, сияла; ну что же, хотя бы ради сестры придётся выдержать эту пытку.

Они устремились в Гостиный двор, целый торговый город с десятками лавок, магазинов, складов; казалось, здесь можно было купить буквально всё, чего душа не пожелает! Строения все были из камня и железа, дабы не подверглись пожару, и не отапливались — поэтому в Гостином было не менее промозгло, чем на улицах. Там уже затевали предпраздничные рождественские торги с большими уступками. В тесных проходах толпился народ, все торговались, спорили… Сколько хватало глаз шли меховые, шерстяные, мануфактурные, оружейные, мебельные, ювелирные, фарфоровые и прочие лавки. Елена тащила Анну всё дальше, они останавливались, приценивались к шелковым и суконным отрезам материи, перчаткам, пуговицам… Конца-краю этому не было видно.

Часа через три или четыре, когда Анна уже шаталась от усталости и в ушах у неё стоял звон, их наконец-то отыскал Левашёв, чтобы отвезти в кондитерскую. Он показал Елене выбранный для неё подарок. Это была старинная ферроньерка: рубин в золотой оправе на чёрном шнурке, сплетённом из шерстяных нитей. Владимир сказал, что точно такую же носит красавица на картине Да Винчи «La belle ferronnière». Элен повертела драгоценность в руках, разглядывая крупный рубин, и сообщила, что такой камень гораздо более к лицу Анет, как брюнетке с тёмными глазами.

По правда говоря, Анна была совершенно согласна с сестрой; Елена обладала очень белой кожей, светло-голубыми глазами, иногда казавшимися серыми, и светло-русыми волосами, так что голубой сапфир или топаз подошёл бы ей куда более, чем рубин. Однако вмешиваться не хотелось, и Анна просто стояла, ожидая, пока Елена что-то настойчиво вполголоса говорила Владимиру. В итоге тот охотно рассмеялся, развёл руками и с поклоном протянул ферроньерку Анне. К н и г о е д . н е т

— О, не отказывайтесь, прошу вас, Анна Алексеевна! По счастью, у торговца, где я заказал это украшение, имеется ещё много антиквитетов по этому подобию. Идёмте, выберем другую ферроньерку для Элен.

В ювелирной лавке им подобрали чудесный сапфир в платиновой оправе. Анна хотела было вернуть безделушку с рубином Владимиру, но Елена умолила её этого не делать.

— Ну, считай, что это от меня, Анет, милая! Эта вещичка изумительно смотрится на твоей смуглой коже! И потом, — шёпотом прибавила она, — разве тебе не по душе нынешний мир у нас в семье? Вы с Владимиром только что перестали беспрестанно злиться и ненавидеть друг друга! Он говорил мне не раз: случившегося уже не воротить, а он готов на всё, лишь бы больше не браниться и никого не обижать! Помоги же ему!

— Хорошо, но только ради тебя! — через силу улыбнулась Анна.

Елена в ответ расцеловала её, помогла надеть ферроньерку и приколоть к волосам. Левашёв передал многочисленные покупки Денису, велел отнести всё в карету и доставить домой, пока они прогуляются по Невскому и выпьют кофею в кондитерской.

* * *

Дома Анна ещё раз поглядела на себя в зеркало. Действительно, старинная рубиновая ферроньерка в потемневшей золотой оправе оказалась ей удивительно к лицу! Анна так давно не получала настоящих, сделанных от души подарков, что сейчас даже не стала снимать эту вещь. Она суеверно подумала, что если она отложит ферроньерку, то хрупкое равновесие в их семье и только что установившийся мир с треском рухнут.

Она видела в окно, как Владимир отбыл обратно на службу, затем Катерина Фёдоровна с Элен сели в экипаж… Ах да, сестра ведь говорила, что после обеда они с маменькой собирались к знакомой портнихе — подновить наконец гардероб к празднику. Ну что же, слава Богу Елена сегодня резва и весела как ласточка и не отказывается побаловать себя как следует.

Анне стало немного душно — но не так, как бывает от печного угару, а когда оказываешься в оранжерее среди множества цветущих растений, и их тяжёлый аромат кружит голову и туманит разум. Это было приятно; она вдруг представила себя розой в летнем саду, раскрывшей лепестки навстречу солнцу. Она запрокинула лицо, чувствуя, как вокруг лба разливается нежное тепло, и прикрыла веки. Как же хорошо…

— …Или почивать изволите? Барышня, князь сказал, мол, ему срочно надо вас видеть!

Голос Любы прозвучал будто издалека — как с другого берега реки. Ох, как не хотелось сейчас каких-то глупых разговоров, даже с князем Полоцким! Ей так спокойно и приятно в этом саду… Или может всё-таки принять его, а то невежливо будет?

— Барышня, а барышня? Что же князю-то сказать?

— После пусть зайдёт… — сделав над собой усилие, пробормотала Анна. — Я не хочу…

Она не договорила: голова и веки стали тяжёлыми, словно весили по сотне пудов; Анна вздохнула и отвернулась от Любы.

— Барышня, да что же это? Дурно вам? Воды принести?

«Мне хорошо», — хотела было произнести Анна, но у неё хватило сил лишь сонно улыбнуться. Горничная испуганно вгляделась в неё

Прохладная рука коснулась запястья Анны, щупая пульс, затем кто-то провёл влажной тканью по её лбу и вискам. «Бегите, Люба, скорее за доктором!» — приказал мужской голос спокойно и властно. Князь Полоцкий. И чего он опять лезет не в своё дело?

— Оставьте меня… — заплетающимся языком проговорила Анна. — Всё хорошо… Князь… Спасибо, что навестили…

Полоцкий снова взял её за руку; его пальцы оказались ледяными и какими-то неприятно-жёсткими; Анна попыталась высвободиться, но ничего не получилось.

— Анна Алексеевна принимала какие-то снадобья?

— Нет, ваше сиятельство, они с Еленой Алексеевной сегодня изволили по магазинам ходить, потом в кондитерской кофей пили. Барышня довольная вернулась, обнова вот у неё…

— Люба, скорее, надо позвать доктора! — перебил Полоцкий. — Боюсь, Анна Алексеевна в плохом состоянии!

Горничная не возразила ни словом — лишь на лестнице зазвучала дробь быстрых шагов. Ну, когда же они оставят её в покое?

— Анна Алексеевна! Анна Алексеевна, вы меня слышите?!

* * *

Всеслав мог поклясться, что состояние Анны напоминало сильное опьянение или же маковый дурман. Но как графиня Левашёва могла подвергнуться воздействию подобного вещества, если целое утро ходила с сестрицей по магазинам?

Анна бессмысленно улыбалась, взор её блуждал по комнате, ни на чём надолго не останавливаясь. Всеслав ещё раз смочил её виски; похоже, лихорадки не было, графиня не задыхалась, не дрожала в ознобе.

— Анна Алексеевна, вы не могли бы встать?

Тщетно; Анна попыталась было пошевелиться, но сразу прекратила свои попытки.

— Ос… Оставьте же меня, князь… С-спасибо вам за всё. Мне так хорошо… Тепло. Я будто цветок… Я — роза…

Всеслав содрогнулся. Дьявол, а вот если бы он не завернул к Левашёвым сегодня? С того случая на охоте они с Анной не виделись, зато ему пришлось проявить чудеса изворотливости, чтобы не выпускать её из виду. Несколько дней он подъезжал к дому графа Левашёва в экипаже и выжидал, пока домочадцы Анны разъедутся. Он очень не хотел, чтобы при их разговоре с графиней присутствовали её мачеха или сестра — тогда всё окажется бесполезно.

И вот сегодня ему, кажется, повезло оказаться здесь вовремя: состояние Анны выглядит совершенно не натурально — значит, кто-то опять покушался на неё!

Всеслав снова ощупал её лоб. Под руку ему попался шнурок с какой-то подвеской; Полоцкий с досадой попытался сдёрнуть его. Не тут-то было: украшение оказалось намертво закреплённым вокруг головы Анны. Опасаясь сделать графине больно, Всеслав попытался аккуратно разорвать кажущееся таким непрочным плетение шерстяных нитей — и не смог.

Тогда он пошарил глазами вокруг себя: рядом на столике лежало вышивание, нитки, пяльцы. Нашлись там и маленькие серебряные ножницы; но и с их помощью Всеслав не смог справиться с проклятым шнуром.

Он выругался вполголоса и достал небольшой кинжал, спрятанный под сюртуком — князь Полоцкий не привык выходить безоружным. Однако, как и следовало ожидать, лезвие кинжала оказалось бессильно.

Всеслав уже не сомневался, что дело именно в этой красивой, изящной безделушке. Что там Люба говорила, обнову барышня приобрела? Или ей подарили? Кто же именно? Эти важные вопросы он обязательно задаст после, сейчас же главное — помочь Анне. Оставалось только одно…

Если бы кто-нибудь заглянул в этот миг в комнату, наверняка подумали бы, что князь Полоцкий сошёл с ума. Он опустился на колени рядом с её креслом и вцепился ставшими вдруг длинными и острыми, будто стальное лезвие клыками в узкий шерстяной шнурок, охватывающий лоб графини Левашёвой.

Всеславу казалось, что его голову пронзил раскалённый прут, что вошёл в самый мозг. Он зарычал, замотал головой, пытаясь разорвать проклятые нити — от них исходил жар, во рту точно вспыхнул огонь. Всеслав сомкнул челюсти, потянул за проклятый шнурок, тот вроде бы подавался, но разорвать его было невозможно. Полоцкий вновь вцепился в шнурок ногтями — бесполезно! Пришлось действовать клыками: снова и снова он пытался порвать, перетереть нити — голова едва не взрывалась от боли. Заколдованные нити сопротивлялись, будто живые; хорошо ещё, что Анна была без сознания и не знала, что происходит.

Он дрожал от напряжения, ощущая, что тело, привычное к опасности, начинало меняться: ногти удлинились, шерсть всё больше покрывала руки и шею… Он не хотел бы делать это здесь, но всё его существо в такие минуты собиралось с силами и обращалось в наиболее совершенную форму. Мало-помалу крупный волк с густой тёмно-серой шерстью таки смог перегрызть проклятые нити — но когда шнурок соскользнул с головы Анны, то, будто живой, сомкнулся на шее волка. Он глухо зарычал, шерсть на его загривке вздыбилась; мгновенно он бросился на спину и сильным движение когтей окончательно разорвал колдовской шнур… Не дожидаясь, пока обрывки нитей снова начнут смыкаться, точно заново отрастающие головы чудовища, волк искромсал их на мелкие кусочки.

Через минуту князь Полоцкий снова стоял перед Анной, которая, казалось, спокойно спала в кресле. Князь выглядел как обычно, только на шее его виднелся багровый след. Всеслав осмотрел себя в зеркало и тщательно повязал галстук, спрятав его концы под жилет; затем он поднял с пола подвеску, оставшуюся от нового украшения Анны. В ней не было совершенно ничего зловещего: просто крупный рубин, оправленный в старое, чуть потускневшее золото. Полоцкий откашлялся; зубы всё ещё ныли, горло сильно саднило. Теперь предстояло выяснить, кто позаботился преподнести графине Левашёвой столь неожиданный подарок.

Глава 15

Анна покачивалась в карете, прислушиваясь, как копыта лошадей мерно постукивают по замёрзшей дороге. Она ехала в Стрельну, в свою усадьбу, что после смерти папеньки принадлежала ей.

Она чувствовала, что ни одного дня не может больше оставаться в доме Левашёва. Елена была в некотором недоумении, отчего это Анна вдруг решила пожить на природе; пришлось симулировать усталость, нездоровье и желание отдохнуть в тишине. К счастью, погода установилась ясная, с небольшим морозцем. Анна велела Любе уложить в сундук её тёплые вещи, упаковать любимые краски, кисти, холсты… Кроме кучера с ними никто не ехал: в стрельнинской усадьбе имелись несколько старых испытанных слуг, оставшихся там после смерти Калитиной-старшей, матери Алексея Петровича Калитина. Анна ни за что не взяла бы с собой никого из мужниного дома.

Она не помнила, что происходило до того, как она очнулась, точно после тяжёлой болезни, в своём будуаре. Она сидела в

Она ничего не понимала, и князь ничего не объяснял. Тут же появился доктор Рихтер, спешно вызванный Любой — он выслушал Анну, пощупал пульс, осмотрел горло, измерил температуру… Ничего определённого они не узнали — доктор предположил, что «Аннушка, вероятно, угорела — оттого и головная боль, и слабость», велел Любе открыть окна, принести чаю с сахаром и закутать барышню потеплее.

Люба принялась суетиться, доктор распрощался — а Вацлав Брониславович всё это время стоял, будто монумент, рядом с креслом и почти ни слова не сказал. Только когда они с Анной остались наедине, и она поблагодарила его за заботу, он начал расспрашивать её. И ей показалось, что они вернулись в то пасмурное утро в усадьбе Завадских.

Полоцкий хотел знать, кто подарил ей ферроньерку с рубином — на этот вопрос она честно ответила, что драгоценность приобрёл Владимир Андреевич, а уж потом Элен уговорила Анну принять её в подарок. Дальнейшее ей даже вспоминать было страшно; Анна поёжилась и плотнее закуталась в меховую полость.

Уже известным ей подчёркнуто-спокойным тоном Полоцкий сообщил, что нашёл Анну в ненормальном состоянии, напоминавшем наркотический дурман, из которого её было никак не вывести. А виной этому оказалось не что-нибудь, а подаренная ферроньерка.

— Что вы хотите этим сказать, князь? Уж не утверждаете ли вы, что меня опять пытались убить? Этой вот вещичкой? — она повертела в руках рубин, оправленный в золото.

— Да, но я склонен предположить, что дело не в самом рубине, а в шнурке, на котором он располагался, — невозмутимо ответил Полоцкий и натужно откашлялся.

Если бы голова не болела так сильно, наверное Анна расхохоталась бы до слёз.

— Я не шучу, графиня. Понимаю, вам неприятно это слушать, но я не могу ошибаться два раза подряд. В усадьбе Завадских кто-то спровоцировал нападение борзой, которая убила бы вас или серьёзно покалечила. Теперь же вас пытались отравить очень странным способом. И оба раза за покушением, вероятно, стоят ваши близкие…

— Вы сошли с ума, князь, если решили, что я буду второй раз выслушивать этот вздор! — Анна устало вздохнула. Ей не хотелось быть невежливой, но она слишком плохо себя чувствовала. — Доктор Рихтер в вашем присутствии сообщил, что я отравилась печным угаром. Вы же, думается, находитесь в плену навязчивой идеи, раз повторяете одно и то же каждую нашу встречу.

— Ваши диагнозы столь же точны, как у доктора Рихтера, — пробормотал Вацлав Брониславович и снова несколько раз кашлянул. — Вы хоть помните, что видели в бреду? Что представляли себя цветком в саду, розой?!

Нет, она ничего не помнила — кроме того, как решила не снимать подарок, который оказался ей настолько к лицу.

— Ну и как же, по-вашему, меня собирались погубить ферроньеркой? И где, кстати, этот самый шнурок? — лениво поинтересовалась Анна.

— Точно не знаю, но, возможно, шерсть была пропитана каким-то зельем, вызывающим бредовое состояние. Такое бывает, если надышаться опиумом. Что касается вашего второго вопроса — этот шнурок я уничтожил. Он убил бы вас, если бы я случайно не решил сегодня вас навестить.

— Довольно, князь. — Анна постаралась встать и, к собственному удивлению, даже не пошатнулась, лишь оперлась на спинку кресла. — Я поняла, к чему вы снова клоните, и не желаю продолжать этот разговор.

— Анна Алексеевна! Подождите. Я лишь хочу, чтобы вы были осторожны. В прошлый раз вы рассказали, что горничная вашей сестры принесла вам платье и обувь, обрызганные смертельно опасным зельем, нынешним же утром вы получили в подарок драгоценность, едва не убившую вас. Неужели это не наводит вас на мысль, что вы в опасности?

Каждое его слово, произносимое спокойным, почти невозмутимым тоном, казалось, падало тяжёлым камнем ей на темя. Как счастлива была Елена сегодня, как радовалась их совместному развлечению, как искренне убеждала принять подарок! Да полно, неужели Элен умеет так искусно притворяться?! Может ли она быть в сговоре с Левашёвым, да возможно, и с Катериной Фёдоровной? В таком случае Анна совершенно не знает своей младшей сестры!

— Оставьте меня, — чуть слышно проговорила она. — Вы ошибаетесь, ничего этого не могло быть. Доктор Рихтер сказал, что я угорела.

— Графиня, если вы будете продолжать отрицать очевидное, в следующий раз я могу и не успеть, — с расстановкой произнёс князь.

— Убирайтесь!!! — неужели это она, Анна Левашёва, так грубо кричит на своего гостя? — Уходите прочь! Вы сумасшедший и решили свести меня в могилу своей гадкой ложью! Я не верю, что вы знали мою мать! Она не стала бы водить знакомство с таким негодяем, как вы!

На шум в будуар влетела Люба, за ней Марфа.

— Барышня, барышня, да что ж это происходит? Что с вами?!

— Пусть он уйдёт, — рыдая, кричала Анна. — Пусть уйдёт, не то я велю лакеям выгнать его вон! Этот человек просто сумасшедший!

— Ваше сиятельство, — умоляюще заговорила Люба, — не извольте гневаться, только видите, припадок у барышни… Простите, но…

— Я ухожу. Люба, не спускайте с неё глаз!

— Хорошо-хорошо, — закивала горничная, — что же за напасть такая, неужто опять за доктором посылать придётся?!

Потом они с Марфой отвели Анну в спальню, раздели, укутали и положили на лоб холодный компресс. Устав от истерики всё ещё прерывисто всхлипывая, она наконец задремала. И сквозь сон услышала взволнованный голос вернувшейся Елены, почувствовала, как ласковые руки сестры гладят её лоб и волосы.

— Элен… Элен, ты ведь любишь меня? — заплетающимся языком пробормотала Анна. — Любишь, несмотря ни на что?

— Ну как же ты так, Анет, родная? Ведь так хорошо всё сегодня было… Люблю, конечно, люблю, — Елена снова пригладила её волосы. — Марфа сказала, ты угорела, за доктором посылали. Что, голова всё ещё болит?

Элен была такая же, как всегда, какой помнила её Анна всё детство и всю юность. И даже сотня князей Полоцких не убедила бы её в эту минуту, что младшая сестра хочет её смерти.

* * *

Слава Богу, она окрепла довольно быстро — но и несколько дней спустя Анна не отважилась предпринять настоящую попытку разобраться, что произошло. Она лишь сообщила Элен, что случайно порвала шнурок от ферроньерки, сестра же в ответ пообещала

Анна глянула в окошко кареты: солнце светило и отражалось в тонком ледке, что покрывал дорогу и звонко хрустел под копытами лошадей. Она потёрла озябшие руки; скорее бы прибыть в усадьбу! Хоть там ей будет спокойно.

— Что, барышня, зябко? — Люба достала из узла с вещами горностаевую муфту. — Дайте-ка ручки…

— Ничего страшного, ты не беспокойся, Любаша, — слабо возразила Анна.

— Как же, ничего страшного, пальчики вон аж ледяные, — ворчала Люба, едва ли не силой засунув руки Анны в муфту. — И когда же вы у нас хворать перестанете?

Анна молча подчинилась. Люба была очень недовольна их отъездом и всю дорогу пребывала в плохом настроении — Анна подозревала, что это всё из-за Дениса, любимого слуги Левашёва, который последнее время усиленно ухаживал за её горничной. Денис — ловкий, услужливый и обходительный малый — был весьма привлекателен. Благодаря невысокому росту и изяществу фигуры он смотрелся совсем юношей, а правильное лицо с большими чёрными глазами и ослепительной улыбкой заставляло всех встречных девиц улыбаться в ответ и бросать игривые взоры. Анна догадывалась, что, хотя Люба пренебрежительно называла парня «вертопрахом», она всё-таки радовалась его обществу и не хотела так внезапно с ним расставаться.

Наверное, стоило бы поговорить с Любашей, посоветовать ей быть осторожнее, ибо у Анны этот человек никакого доверия не вызывал. Впрочем, сейчас для этого не было сил: её слишком занимали собственные тревоги. Да и что она, Анна, понимает в любви, какой урок может преподать горничной, когда сама не в состоянии ни в чём разобраться и совершенно не знает людей?

* * *

Дом в Стрельне, просторный, бревенчатый, построенный ещё их дедом, всегда казался Анне необыкновенно милым и уютным, но проживать там подолгу она не любила: почему-то её тянуло в город, и в конце лета она всякий раз нетерпеливо ждала отъезда в Петербург. Сейчас же она с волнением обходила знакомые комнаты: квадратную гостиную с огромным камином, несколько маленьких спален, свою бывшую детскую, увешанную вышивками и рисунками, кабинет отца, кухню с большой тёплой плитой… Может быть, остаться пока здесь подольше, пожить отдельно от семьи? Но до какого срока это «пока» будет продолжаться? Ведь скоро зима, Рождество, балы и приёмы — Левашёв наверняка потребует, чтобы она вернулась к обязанностям хозяйки его особняка, дабы не вызывать пересудов. И всё пойдёт по-старому.

Так ничего и не решив, Анна, к удивлению главной по дому, пожилой степенной Домны Лукинишны, объявила, что расположится на втором этаже, в своей бывшей детской. Это была светлая угловая комната, обшитая весёлым набивным ситцем — правда, сейчас узор из мелких цветочков потускнел от сырости и старости. Рядом с окном рос огромный дуб, и его ветви стали уже такими длинными, что касались стекла.

— Ничего, я прекрасно устроюсь! — заявила Анна в ответ на опасение Любы, что старенькая кровать, на которой Анна Алексеевна спала ещё девочкой, пожалуй, будет слишком узка и неудобна.

А завтра она не будет вообще ни о чём думать, только делать наброски, писать акварелью и маслом, гулять по их большому облетевшему саду! Там много яблонь и сливовых деревьев, бесчисленные кусты смородины, крыжовника, малины, и всё это такое знакомое, родное! Она дойдёт до любимого пруда, посидит около него на скамейке, глядя в ледяную чёрную воду… И опять будет гулять и рисовать, рисовать и гулять! И пусть Владимир хоть засыплет её письмами с требованием вернуться в Петербург.

Анна засмеялась от радости и решила пораньше ложиться спать — она так устала за последнее время! Домна заикнулась было об ужине, но аппетита не было; тогда Анне принесли подогретое молоко и крошечные пирожки с капустой и яблоками, собственноручно испечённые Домной Лукинишной — та помнила, что барышня обожала их в детстве. Перекусывая, она беседовала с домоправительницей о делах в имении, о том, кто ещё из старых слуг остался в доме. Оказалось, летом умер сторож, Домна наняла какого-то молодчика, да тот оказался пьяницей и был вскоре изгнан. Таким образом, остались в усадьбе старички муж и жена, что смотрели за садом, а в доме жили только сама Домна Лукинишна да её родственница Акулина — за горничную и судомойку.

«Вот и славно, чем тише, тем лучше! Никто не будет беспокоить!» — рассеянно думала Анна.

Домна Лукинишна удалилась, наказав Любе зайти к ней за грелкой для постели барышни. Люба молча расстилала кровать, затем подошла к Анне и, так же не говоря ни слова, принялась расстёгивать на ней платье — Анна заметила, что мыслями горничная где-то далеко.

— Да обожди, я ведь пирожки не доела! — со смехом сказала она. — Куда нам здесь спешить?

Люба отрывисто вздохнула и отвернулась.

— Что с тобою, Любаша, милая? — нахмурилась Анна. — Я тебя чем-то обидела? Или сердишься, что из города уехали?

Неожиданно Люба бросилась перед ней на колени; Анна заметила, что по щекам горничной катятся слёзы.

— Барышня! Барышня! Это я виновата, это я вас обидела! Сама не знаю, как могла!.. Когда и вы, и ваш папенька всегда были к нам такие добрые…

— Успокойся! Да что случилось-то?!

На круглом пухлощёком личике Любы пылал румянец, а глаза блестели от слёз.

— Не могу я больше молчать! Сначала думала, авось либо обойдётся как, либо… Нет! Не буду этого даже вслух произносить!

— Так что же, молчать не можешь или вслух произносить? — слабо улыбнулась Анна, поднимая горничную с пола.

Сердце у неё тревожно заныло, мгновенно припомнились беспощадные слова князя Полоцкого: «Любого, самого прекрасного слугу можно подкупить, вопрос лишь в цене».

— Я с самого начала и не хотела с ним, — всхлипывая, говорила Любаша. — А он и так, и этак… Люблю, мол, тебя, Любонька, обожаю, ты королевишна моя! Вот я и растаяла! А ведь знала, что не надо!

— Ну что же теперь поделать? Выходи за него, и всё будет

Люба с удивлением подняла глаза, затем вспыхнула ещё больше, покачала головой.

— Да барышня, я же вовсе не о том! Кабы в этом было дело!.. Я бы уже давно вам в ножки бросилась и рассказала, а тут… Тут нечистый попутал, не иначе!

— Да говори уж толком, не томи, — устало попросила Анна.

Вышло так, что с того самого дня, как Анна с Любой поселились в доме Левашёва, Денис не давал Любаше проходу. Но он был красив, воспитан, приветлив, не позволял себе никаких вольностей или грубостей. Напротив, относился к Любаше к всамделишной королевне, дарил небольшие мелочи, норовил побаловать сладостями, а то и цветочек поднести. Товарка Любы, сухопарая Марфа, не скрываясь, завидовала, но Люба не спешила отвечать Денису взаимностью. Слишком тот был ловок да любезен, очень уж девкам нравился — таким она инстинктивно не доверяла.

Но Денис проявлял настойчивость, и мало-помалу Люба начала оттаивать. Когда он предложил ей руку и сердце, Люба, не говоря ни «да», ни «нет», всё-таки задумывалась, не согласиться ли? Тогда Денис по-прежнему будет служить графу, она — своей барышне. Всё ладно выйдет.

А тут давеча Денис под вечер, как господа улеглись, достал откуда-то бутылку сладкого вина. А потом выкушал больше половины и как начал рассказывать такое, что у Любы голова кругом пошла…

Оказалось, хозяин с барыней Катериной Фёдоровной задумали графиню Анну Алексеевну со свету сжить, а ему, Денису, велели всячески в этом помогать. А когда они это дело завершат, барин ему такого отступного выплатит, что Денис сам важным господином станет. А ещё передаст ему хозяин за верную службу доходный дом с пекарней и трактиром в первом этаже, пожалует свой экипаж с лошадью, что Денис сам от его имени покупал! Но вот только надо им хозяйку непременно извести, а то она барину надоела, жизнь ему портит, вздохнуть толком не даёт! Всё ей не то и не так — а, как её не будет, граф освободится и заживёт в своё удовольствие. Ещё и женится на той, которая по-настоящему любить его станет…

— Это он о Елене говорил? — охрипшим голосом спросила Анна. — Они втроём это задумали?

— Истинный Бог, барышня, не знаю, не хочу Елену Алексеевну оговаривать! Про неё слова не было, вот вам крест! Он только Катерину Фёдоровну помянул. А я как сказала, что побегу, всё расскажу вам — бросился он на колени, руки мне стал целовать, молить, чтобы не выдавала его. Мол, убьёт его барин как пить дать! Ещё говорил, что как поженимся мы, будем жить богато, не хуже господ, он меня всю бриллиантами да жемчугами осыплет, каждое желание моё будет исполнять! Дети наши сами будут баре, научатся по-французски говорить, на балах отплясывать! А то мы всю жизнь, как и родители наши, на побегушках бегали — неужто, говорил, тебе самой барыней стать не хочется?! Вот и заговорил мне зубы, закружил голову россказнями-то своими… А от меня и надо-то: всего лишь молчать и подождать, пока хозяин от вас избавится!

— Когда это было? — произнесла Анна. Собственный голос показался ей чужим: сиплым и надтреснутым.

— А вот как в усадьбу господ Завадских собрались… — всхлипнула Люба. — Я всё молчала, молчала… Но не могу больше! Жалко мне вас, барышня, вас дома ненавидят; а коли хотите выгнать за предательство, извольте, я уйду.

— А… Как они хотели это… это сделать? Он рассказал?

— Н-нет, — заикаясь, ответила Люба. — Господи, да я и слушать не стала бы! Да может, он и пошутил так, спьяну? Я как на следующий день пошла к нему и говорю: Денис, мол, если хочешь, чтобы я твоей стала, так чтобы выкинул эти мысли из головы, чтобы не брал греха на душу, не смел трогать барышню мою! А он: что ты, это я пьяный был, сам не помню, что болтал, ведать не ведаю такого, Любонька! А сам всё оглядывается, руки мне целует, к себе прижимает, и глаза этак блестят испуганно! Ну, думаю, а вдруг он всё же взаправду?.. А потом мы все на охоту поехали…

— Больше вы с Денисом об этом не говорили? Про Елену он так ничего и не сказал?

— Про неё ничего. А так он на своём стоял — не знаю, не помню, — развела руками горничная.

Анна долго молчала, глядя в угол, затем поднялась, закуталась в свой старый платок, заботливо сохранённый Домной Лукинишной.

— Хорошо. Спасибо, Люба, что созналась. Теперь иди.

— Барышня, коли хотите меня выдрать али выгнать за такое в шею — воля ваша! Только не проклинайте; мне бы хоть на том свете с вами и вашим батюшкой встретиться и прощение вымолить! — рыдая, говорила Люба.

— Люба, иди спать, оставь меня сейчас. Никто тебя не гонит, только я хочу побыть одна. Скажи Домне, чтобы меня не беспокоила, — тихо, но твёрдо попросила Анна.

Продолжая плакать, горничная вышла и плотно притворила дверь.

* * *

Анна стояла перед старым мольбертом, который Домна принесла из кладовки, и яростно набрасывала углём первое, что в голову пришло, стараясь ни о чём не думать. Не думать…

На холсте появлялись контуры, переходившие в силуэт; Анна не останавливалась. Ей казалось: если она перестанет — всё, что после рассказа Любы теснилось в её мозгу, просто разорвёт голову и сердце изнутри. Сейчас же она внутренне оцепенела, все чувства словно заморозились. А силуэт под её рукой постепенно превращался в волка, того самого, её спасителя: огромного, с поджарым мускулистым телом, острыми, будто кинжалы, клыками. Должно быть, в миг опасности его глаза загорались холодным, бледно-голубым огнём. Волк никогда ничего не боялся.

А прямо над хищником реял ворон, раскинув сильные крылья, и хрипло, надрывно кричал. Когда-то у Анны была жизнь, теперь казавшаяся сном: её папенька жил и здравствовал и никому на свете не позволил бы её обидеть. Как давно это было! Тогда ворон прилетал к ней, и Анна кормила его молоком и хлебом. Птица склонила голову и смотрела на неё в упор; казалось, этот взгляд проникает в самую душу… Вот если бы ворон вернулся! Если бы волк смог защитить её не только от той несчастной борзой! Ведь собака не была виновата: напасть её заставили люди. Самые близкие Анне люди.

У волка густая, тёмно-серая шерсть и удивительно светлые глаза. Человеческие глаза!

Что же ей теперь делать? Уехать? Но куда и с кем? Если Владимир, мачеха и Елена твёрдо решили уничтожить её,

У ворона угольно-чёрные перья, острый взгляд и сильный, почти стальной клюв. Вероятно, тому, кого птица ударит этим клювом, совсем не поздоровится!

Владимир хочет избавиться от Анны и жениться… Жениться на Елене. Но это невозможно, по закону их нельзя обвенчать! Или они уже придумали какую-то лазейку? Анна была не сильна в церковных и брачных вопросах, могла лишь предположить: вдруг это как-то получится? Всю жизнь Элен ничего так не желала, как выйти замуж за Левашёва! Вероятно, она слишком устала от унизительной роли любовницы — и решилась устранить сестру, укравшую её счастье. Разумеется, у Елены куда больше прав называться графиней Левашёвой — ведь у неё дети от Владимира…

Анна стиснула зубы. «Элен, ты ведь любишь меня? Любишь, несмотря ни на что?» «Люблю, конечно люблю…» Кто же у неё оставался? Елена? Но она тоже… Нет! Не думать об этом!

А если просто сбежать — куда глаза глядят? Они с Любой могут уйти отсюда, нанять извозчика, отправиться в соседний город, и дальше… Впрочем — глупости! Люба не захочет сопровождать её в никуда, да и доверять ей после всего, что случилось, невозможно. Люба знала, что Анну хотят убить. Знала и молчала. То ли из симпатии к Денису, то ли просто купилась на его обещания роскошной жизни?! У Анны пока не было сил это обдумывать — слишком болезненной оказалась эта история. К тому же она не представляла себе, как это так, уехать куда-то совсем одной, без средств: ведь в кошельке у неё не так много денег! Она уже понимала, что вытребовать свои деньги у мужа сейчас уж точно не выйдет. Владимир и Катерина Фёдоровна распоряжаются её состоянием, её и Елены.

Мысли снова закружились хороводом. Зачем она написала завещание в пользу Елены и её детей?! Теперь сестре вдвойне выгодна её смерть. Или… Или Елена не желала её гибели, а Левашёв и мачеха решили провернуть всё это сами?!

Ах, если бы это было так! Если бы оказалось, что хотя бы Элен её не предала! Тогда Анне было бы легче вынести этот страх и давящую боль в сердце, от которой трудно дышать… Она снова набросилась на свою картину: морозная ночь, луна, тёмное дерево, лишенное листьев — поздняя осень. Глаза волка светло и холодно светятся в темноте, а крылья ворона на фоне луны кажутся чернее самой ночи…

В саду закачались деревья от порывов ветра; прямо рядом с окном старый дуб застучал и заскрёб голыми ветвями по стеклу. Звук был неприятным. Анна с досадой покосилось на окно: аж мороз по коже от этого скрежета! Она снова перевела взгляд на картину. Казалось, и волк, и ворон готовы спрыгнуть с холста, их тела были напряжены, словно взведённые пружины! Должно быть, они лишь ждут подходящего момента… Она постояла ещё перед мольбертом и опять обернулась к окну: что за странный звук?..

Из-за окна на неё смотрело незнакомое, заросшее бородой лицо. Секунду Анна стояла неподвижно — ведь не могло же быть такого, чтобы… В следующий миг она услышала звон разбитого стекла: незнакомец покинул ветку дуба и одним махом вскочил в комнату.

Анна медленно попятилась к стене, инстинктивно запахнулась в шаль; ледяной ветер ворвался в разбитое окно, хлестнул её шею, плечи.

— Тихо, барынька, ти-и-хо, — прошипел незваный гость. В руке у него блеснул не то длинный нож, не то кинжал.

Это отрезвило Анну: что же она стоит, ведь надо кричать, спасаться? Она набрала было воздуху в лёгкие, но поздно: широкая заскорузлая ладонь зажала ей рот, не давая издать ни звука. Ей заломили руки назад; Анна изо всех сил застучала по полу ногами, чтобы привлечь внимание тех, кто находился в доме. Люба или Домна обязательно услышат!

Дверь распахнулась; на пороге возникли ещё двое незнакомцев — такие же заросшие, всклокоченные… Один из них сразу приблизился к Анне, запрокинул ей голову, не давая вздохнуть.

— Кошелёк, барышня, где? Показывай, а не то… — его грубые, отвратительные руки уже лезли за ворот её платья, шарили по груди… Анна ощутила озноб и какое-то мертвенную слабость в теле.

«Значит, вот как всё произойдёт! — отрешённо подумалось ей. — Просто разбойники… Ограбят, убьют, а перед этим ещё обесчестят… Никто ничего не заподозрит…»

Сознание мутилось — то ли от страха, то ли от того, что её рот и нос зажимала чужая ладонь. Анна обмякла, с радостным облегчением принимая спасительный обморок. Хоть бы не прийти в себя в тот миг, когда её…

Испуганный вопль сотряс комнату; Анне же показалось, что свежий ветер овеял её, хотя, вероятно это был сквозняк из разбитого окна. Она дышала изо всех сил, перед глазами всё плыло — а в комнате шла неравная борьба: огромный сильный волк терзал её обидчика, того самого, что зажимал ей рот и запускал руки под платье. Второй, уже с разорванным горлом, валялся на полу, из-под него вытекала лужа крови. Третий разбойник, вытащив огромный нож, подкрадывался к волку — в это время на него налетел ворон, примерился и вонзил острый клюв прямо в покрытое редкими волосами темя… Разбойник заорал: волосы и лицо его залило кровью. Он бестолково замахал перед собой рукой с ножом — ворон ловко увёртывался, бил крыльями по лицу, не давая приблизиться к волку. Шандал с пятью свечами опрокинулся на пол, затлел перепачканный кровью лоскутный коврик…

Волк бросил поверженного душегуба — с его клыков стекали алые капли — и обернулся к последнему, что был с ножом, но разбойник не стал дожидаться смерти. С воплем ужаса он ринулся к разбитому окну, схватился за ветви, хрустнувшие под его весом, и спрыгнул наземь. Волк грозно зарычал, огромным прыжком пересёк комнату, бесшумно перемахнул через подоконник…

Между тем языки пламени начали распространяться по комнате, раздуваемые сквозняком из окна. Анна перевела взгляд на опустевшую картину — там остались лишь луна и голое дерево со скрюченными ветвями. Совсем, как дуб за её окном.

Ворон закричал пронзительно: комнату всё больше охватывал огонь. Раздумывать было некогда. Анна накинула тёплый

Ворон метался по комнате, почти неразличимый в дыму, громко каркал, словно призывая её не медлить. Анна приблизилась к окну: ничего, не так высоко, а ветви дуба выглядят надёжными и крепкими. Она стала на подоконник, повесила сумочку на шею, подобрала юбки. Всего один шаг, а там она окажется в безопасности…

Ворон опустился ей на плечо, снова вспорхнул, вылетел в окно, вернулся…

— Лети! Лети, спасайся! Я справлюсь! — крикнула Анна. Медлить уже было нельзя: она всё сильнее кашляла от дыма, огонь грозил опалить волосы, руки.

Она перекрестилась, набрала воздуху в грудь, и шагнула по ветке, балансируя руками, благословляя свою лёгкость и ловкость. Как же часто ей приходилось в детстве карабкаться по деревьям, к ужасу гувернантки и няньки! А вот Элен всегда боялась высоты, Элен была послушной девочкой и никогда никого не огорчала…

Анна добралась до ствола, передохнула и начала медленно спускаться. Огонь лизал стену дома, а ведь там оставались Люба, Домна со своей родственницей-старушкой. Или разбойники убили их?! Когда Анна оказалась на земле, первым её побуждением было бежать, позвать людей, спасти, если ещё есть время, Любу и остальных. Но вдруг ей пришла в голову мысль, от которой ноги подкосились: если душегубов было не трое, а больше, и сейчас они где-то здесь, караулят вокруг дома, ждут её?!

Она поспешно отступила, юркнула в заросли крыжовника и смородины, затаилась. Тем временем вокруг дома уже бегали и суетились какие-то люди, подносили вёдра с водой. Анна стучала зубами от холода; возбуждение улеглось, но где-то внутри таился прежний ужас. Что, если среди тех, кто явился тушить пожар, затесались и её возможные убийцы?! Она теперь никому не может доверять, даже Любе.

До неё доносились крики: «Дом рушится! Осторожно! Отходи прочь!», затем зазвучал знакомый голос, твердивший с рыданиями: «Барышня! Барышня Анна Алексеевна! Сгорела, не иначе! О-о-ох, что за напасть такая!» Домна… А где же Люба, неужели тоже погибла?! Анна едва не выскочила из своего убежища, как вдруг заметила и Любу: связанную, бесчувственную, её держал на руках какой-то дюжий мужик.

***

Анна сидела на мёрзлой земле, не имея сил даже встать, и слушала, как Домна и прочие оплакивают свою барышню. Вдруг в голове у неё разом прояснилось.

А ведь это… Ведь это и есть её спасение! С этой минуты Анну считают погибшей в пожаре — значит, больше никто не станет на неё покушаться. И Владимир окажется свободен, ему даже не придётся платить убийцам. Вероятно, он неплохо сэкономит! Анну начал душить нервный смех, перешедший в судорожное всхлипывание. И Люба осталась жива, они с Денисом поженятся, будут жить богато, если, конечно, Левашёв не обманет своего наперсника. Люба станет настоящей барыней… Люба, которую Анна считала преданной до мозга костей! Прав оказался Вацлав Брониславович, когда сказал, что любого, самого прекрасного слугу можно купить за большие деньги!

При мыслях о князе слёзы мгновенно высохли у неё на глазах. Полоцкий! Человек, который всё это время пытался спасти её! А она оскорбила его и выгнала из дому! Князь Полоцкий единственный, кто догадался, что происходит, заботился о ней, предостерегал! Единственный, кому она не безразлична!

Анна припомнила их первую встречу — там, в Бадене, в горах. Тогда Полоцкий первый раз пришёл ей на помощь. Потом было их знакомство, беседы, его странное желание видеть её картины, все тайны, связанные с этим человеком… Всё это время он искал с ней встреч.

«Какая же я дура! Он любит меня. Он любит меня! Я ведь и сама влюбилась в него с первого взгляда, вернее, с первой встречи, когда он появился, подобно ангелу с небес! Тогда я даже ещё и не видела его, слышала только голос… Самый прекрасный голос на свете!»

Теперь она знала, что нужно делать — так, что даже озноб и ужас разом покинули её. Наконец-то у неё появилась цель в жизни! Пусть её считают погибшей, пусть похоронят и оплачут. Надо подождать пока все разойдутся, добраться до заброшенной сторожки, там отогреться и дождаться утра. Она пойдёт к князю Полоцкому, пойдёт сама, не опасаясь сплетен и глупых предрассудков. Анна возьмёт новое имя — пусть, она согласна на любое, какое понравится Вацлаву Брониславовичу. В конце концов её мать, Алтын Азаматовна, тоже носила другое имя, а не данное ей при рождении. Анна расскажет князю обо всём, доверится ему; Полоцкий станет ей опорой и защитником. А после они поженятся и уедут в его имение — кажется, оно далеко от Петербурга, где-то среди лесов… Она никогда не вернётся в Петербург! Всё равно больше ей не хочется видеть никого из родных: ни Владимира, ни мачеху, ни Елену! Пусть живут без неё, как знают!

Анна выкрикивала всё это про себя, наблюдая, как пылает старый дом её отца, прежде так любимый ею. Скажи ей кто-нибудь, что это произойдёт, сердце у ней разорвалось бы от боли. Но сейчас ей было всё равно — лишь бы дождаться рассвета. Анна дойдёт до соседней деревни, наймёт лошадь с телегой, чтобы добраться до города — и скорее, скорее явится к князю! Доктор говорил, Полоцкий нанимает квартиру на Петербургской стороне, близ речки Карповки, в доме купца Валуева… Вот он удивится! Она была ужасно груба с ним во время их последней встречи — но ничего, она загладит эту вину. Ведь она не знала, даже не догадывалась, что он любит её! Как он, вероятно, страдал!

Она сидела на полу, в давно не топленной сторожке, смотрела в окно, наверх, на тёмные облака, чтобы не пропустить момента, когда начнёт светать — в эту минуту Анна не помнила ни о чём: ни об опасности, которой подверглась, ни о своих спасителях, волке и вороне. Она смотрела в небо и с нетерпением ждала, когда же наступит рассвет.

* * *

Всеслав резко вскинулся на постели. Что за ужасный сон он видел! Какой-то незнакомый дом, охваченный пламенем, людские крики и суета вокруг, сам же он в образе волка дрался с бородатыми, вооружёнными ножами людьми, убивал их… И даже сейчас на клыках оставался вкус свежей крови… Казалось, в этом сне его силой выхватили из нынешней жизни в какую-то другую действительность. Однако такого не случалось с ним никогда. Кто же мог это сделать?

За окнами стояла чернота, которую с трудом разгоняли редкие фонари. Как ему

Всеслав опустился в темноте на стул, придвинулся к столу и обхватил голову руками. Если бы не Анна Левашёва, он бы прямо вот сейчас, ночью, отправился бы в имение, поближе к их со Златой домику на берегах Лустовки… Там легче будет ждать, пока придёт весна, и он сможет отправится за Златой, вызволить её от сестёр. Он пойдёт на всё, поймает какую-нибудь из мавок и заставит рассказать, где Злата, и что с ней. Слишком невыносимо просто так ждать и бездействовать! А если она не захочет уйти с ним, останется с сёстрами? Злата смела и горда, и коли что вбила себе в голову — всегда поставит на своём…

Только бы дождаться весны! Всеслав в задумчивости начал одеваться. Что тут можно ещё придумать, чтобы сберечь Анну от гибели и дать возможность Злате встретиться с дочерью? Идей осталось немного, а уж как ему всё это докучало! Можно было разве что приказать похитить её, отвезти в какое-нибудь уединённое место, в отдалении от Петербурга, и приставить охрану — разговаривать со своенравной графиней Левашёвой, похоже, бесполезно. А после их последней встречи у него и желания такого не было.

Итак, завтрашним утром он вызовет к себе Данилу: управляющий легко справится с таким деликатным поручением — а затем Анну Алексеевну препроводят в какою-нибудь из принадлежащих князю небольших усадеб, желательно подальше от Петербурга. И от него, Всеслава. Правда, он собирался выяснить, насколько всё-таки Анна унаследовала дар своей матери, и много ли в ней осталось от способностей мавок? Однако сейчас он не был уверен, поможет ли этим Злате, или наоборот, сделает ещё хуже. Ведь если мавки начнут охотиться за Анной, Злата ему ни за что не простит. А защитить графиню от сестёр-мавок и самой Праматери будет, пожалуй, потруднее, чем от покушений мачехи и прочего семейства.

Значит — решено! Анну Левашёву придётся спрятать до весны, укрыть подальше от людских взоров. Так она останется жива, а он выполнит приказание Златы и не побоится смотреть любимой в глаза. А весной он отыщет Злату, даже если придётся перевернуть все чащобы, озёра, болота, лесные речки и переловить всех мавок! Он вернёт любимую, каких бы усилий это ни стоило.