Истинная вина жестокого ректора-Дракона

Эпилог

1.

Я прихожу в себя рывком.

Не сразу понимаю где я. Сначала — ощущение движения. Потом — холодный воздух, скользящий по коже, и тяжесть, прижимающая меня сверху.

Я лежу не на камне.

Меня несут.

Тело покачивается в чётком, выверенном ритме шага. Слишком ровно, слишком уверенно. Меня держат крепко, одной рукой под коленями, другой — за спиной, так, что я не могу вывернуться даже если бы захотела.

И только потом доходит остальное.

Я голая.

Это осознание накрывает волной паники, горячей и липкой. Кожа чувствует всё: холод тумана, остаточное тепло от магии — и грубую ткань, накрывающую меня сверху.

Мундир.

Тяжёлый, плотный, пропитанный дорогим и горячим парфюмом.

Я резко дёргаюсь.

— Тише, — голос звучит над самым ухом. Низко. Ровно. Без тени колебания.

Рэммел Морстейн.

Мы идём по коридору. Я вижу это краем зрения: тёмные голые стены стабилизации, редкие источники холодного света. Не лазарет. Не казармы.

Изолятор.

Читаю всё ещё в плавающем зрении надпись “Медицинский блок для магических аварий”. Для тех, кто сорвался. Для тех, кого нельзя оставлять среди остальных.

— Поставьте меня, немедленно — хриплю я, ненавидя дрожь в собственном голосе.

— Нет.

Одно слово. Окончательное.

— Вы… — я сглатываю. — Вы не имели права.

Он не останавливается.

— Вы потеряли контроль, курсант Дирсти, — произносит он так же ровно, как отдавал приказы на плацу. — Ещё несколько секунд — и вас пришлось бы обезвреживать. Жёстко.

Это бьёт сильнее пощёчины.

— Вы… — во мне вскипает ярость, смешанная со стыдом, таким острым, что хочется выть. — Вы сделали это специально.

Он наконец останавливается.

Медленно. Осторожно. Как будто каждое лишнее движение это риск.

— Я сделал то, что был обязан сделать, — отвечает он. — И то, что вы не смогли.

И вот тогда я бью.

Ладонь срывается сама — короткое, бессильное движение. Удар выходит слабым, больше звуком, чем болью.

Но хлёстко.

Он останавливает шаг.

А во мне — сердце.

Я успеваю увидеть его глаза. Лёд. И под ним — что-то тёмное, бурлящее, едва удерживаемое. Магия вокруг сжимается, воздух становится плотнее, тяжелее. Мне становится по-настоящему страшно.

Я понимаю, что сделала. Ударила главнокомандующего. Могущественного дракона.

Он не отвечает. Молчит.

А затем прижимает меня к себе.

Грубо. Жёстко.

— Никогда, — говорит он тихо, почти беззвучно, так, что слова будто звучат прямо внутри головы. — Больше. Так. Не делай, приютская.

Я вздрагиваю. Он специально так меня называет, напоминая о моем воспитании.

Меня трясёт. Уже не от холода. От адреналина. От осознания, что ещё шаг — и всё действительно бы закончилось иначе.

Он отпускает так же резко, как схватил.

Дверь изолятора открывается. Внутри — стерильный холод, мягкий свет, активные контуры стабилизации. Он укладывает меня на поверхность, аккуратно, но без нежности. Мундир остаётся на мне — тяжёлым, защищающим слоем.

— Вас осмотрят, — говорит он, уже снова холодный, официальный. — Форму выдадут новую. Эту… — короткая пауза. — Считать утраченной.

Я ловлю его взгляд.

— Вы… со всеми так… обращаетесь? — срывается у меня.

Он смотрит ровно.

— Нет, — отвечает просто. — Только с вами.

И разворачивается, оставляя меня в тишине изолятора, с его мундиром на голой коже и осознанием того, что с этого момента ничего уже не будет прежним.

Только он не уходит, а встаёт каменной статуей на дистанции в тот момент, когда в палату входит офицер медицинской службы.

Женщина в серой военной форме, поверх — белый халат. Собранная, с блокнотом в руках.

Её взгляд падает на Рэммела Морстейна и только потом скользит по мне — не как по человеку, а как по локации происшествия. Она оценивает не состояние пациента, а степень повреждений объекта и уровень угрозы.

— Сознание восстановилось? — спрашивает она, начиная что-то записывать.

Я киваю через силу, стараясь не замечать его присутствия. Но это невозможно.

Он так и будет тут стоять, наслаждаясь моими страданиями?

Двигаться не хочется. Да и не могу — тело будто налито свинцом. Каждая мышца помнит падение. Контуры стабилизации ещё тихо гудят под кожей, забирая излишки магии, тянут её вниз, вглубь, заставляя снова помещаться в человеческие границы.

Это неприятно.

Как будто меня с силой заталкивают обратно в слишком узкую колбу.

— Не пытайтесь вставать, — констатирует она, всё ещё изучая данные. — Резерв нестабилен. Вероятность остаточных выбросов — восемьдесят семь процентов.

Она делает шаг к койке и щёлкает магическим прибором, проводит датчиком вдоль моего тела, не касаясь кожи. Я чувствую холодные импульсы, будто сканируют и все мои эмоции.

— У вас полная иммерсия в адаптационный период, — её голос звучит так, будто она диктует отчёт для архива. — Чем был спровоцирован срыв?

Я сглатываю, не зная, что ответить.

Слова застревают где-то в горле, потому что любой вариант звучит одинаково плохо.

“Меня душили”.

“Я испугалась”.

“Я не справилась”.

Я чувствую на себе выжидающий взгляд Рэммела Морстейна. Как будто он сознательно оставляет мне право выбрать, что именно я скажу. Или — на чём сломаюсь.

— Стрессовый фактор, — наконец выдавливаю я, смотря в его сторону. — Физическое воздействие. И… потеря контура, — зачем-то вру. Контур мне приказал убрать… он.

— Курсант Лебланд дезориентирована, — вмешивается его голос, холодный и чёткий. — Ограничительный контур был снят по моему приказу в рамках учебной ситуации.

Наши взгляды сцепляются.

Как благородно с вашей стороны, майор. Взять на себя ответственность за учебную ситуацию, которая чуть не кончилась моим трупом.

Медик замирает, затем кивает, будто этого объяснения более чем достаточно. Делает пометку, явно не желая копать глубже.

— Ясно, — произносит она. — При таком уровне силы накопленный импульс легко выходит из-под контроля. Особенно если вы не проводили полную разгрузку после предыдущей иммерсии.

Я моргаю. О чём она? Что за «разгрузка»?

Она поднимает глаза.

— Как часто вы входите в полную иммерсию?

Вопросы крайне неудобные, и я совершенно не готова к ним. Почему их нельзя отложить на потом?

— Никогда, — говорю, отводя взгляд. — Это… впервые.

В её пальцах на мгновение замирает стилус.

Она смотрит на меня внимательнее. Уже не как на объект, а как на несоответствие в формуле.

— Впервые? — переспрашивает она медленно, видимо осознавая степень риска. — Полная иммерсия без контура?

Я

В палате становится заметно тише. Даже датчик перестал щёлкать и гудеть.

— Хорошо, — говорит она, не поднимая головы, но я чувствую, как её внимание полностью переключается.

Она делает ещё одну пометку и, не глядя на меня, задаёт вопрос, который должен был быть формальностью:

— Какая у вас родовая линия?

— Смешанного происхождения.

Медик резко поднимает голову.

Смотрит на него.

Потом — на меня. Видимо думая что я брежу.

Потом снова на показатели.

Её лицо не искажается, не выдаёт эмоций — но что-то в осанке меняется. Чуть заметно. Как у человека, который только что понял, что перед ним не просто аномалия, а невозможность.

— Простите… — говорит она медленно. — Вы сказали… смешанного?

— Да, — подтверждает он, и в этом одном слоге — вся тяжесть его авторитета.

Тишина становится густой, вязкой. Медик выпрямляется, будто по стойке “смирно”.

— Господин главнокомандующий, — её голос теперь звучит жёстко, по-офицерски, — это меняет всё. Это требует немедленной полной проверки, изоляции и…

— Проверки не будет, — перебивает он.

И делает шаг вперёд, сокращая дистанцию.

Я невольно напрягаюсь, отодвигаюсь на койке, насколько это возможно. Он игнорирует это движение.

— Этот инцидент будет оформлен как магическая авария на фоне стрессового воздействия, — продолжает он. — Без упоминания о степени иммерсии. Без классификации. И родословной.

Медик бледнеет, сглатывает.

— Но… это… нарушение протокола, — осторожно замечает, вскидывая бровь.

Он смотрит на неё безапелляционно.

— Это мой протокол. Я сам его буду вести.

Она замолкает.

Секунда.

Две.

Потом кивает.

— Как скажете, майор.

Она делает новую запись. Уже другим характером — быстро, просто, без промедлений.

Я лежу, чувствуя, как под кожей снова начинает тлеть тот самый предательский жар. Тело помнит свободу. А я начинаю понимать истинный масштаб катастрофы: меня пугает не то, что произошло. Меня пугает, как легко он взял это — и меня — под свой абсолютный контроль.

— Стабилизация займёт не менее нескольких часов, — говорит медик. — Полный покой. Никаких нагрузок. И… — она бросает короткий взгляд на меня, — наблюдение.

— Зайдите позже, офицер, — отвечает Рэммел.

Она закрывает блокнот.

— Да, конечно, я вернусь позже.

Медик выходит.

Дверь изолятора закрывается почти бесшумно.

Мы остаёмся одни.

Он всё ещё стоит на расстоянии. Каменная статуя. Неподвижный силуэт власти.

Я приподнимаюсь, прячу голые ноги, под край мундира. Мне кто-нибудь даст одежду? Нехочу показывать, что он может меня чем-то смутить!

— Вы… скрыли информацию, — констатирую факт хрипло.

Мерзавец Рэммел Морстейн с внешностью божества и душой стратега молчит. Его взгляд физически ощутим — тяжёлый, изучающий, лишающий последних сил.

Возможно, разумнее было бы промолчать, чтобы он наконец оставил меня в покое, но сказанные слова не вернуть обратно.

Рэммел Морстейн не отвечает сразу на моё, очень справедливое в текущий момент,замечание.

Он не делает шаг ближе, и от этого ещё тревожнее. Воздух в палате стал плотнее. Контуры стабилизации откликаются лёгким гулом, будто предупреждая. Кажется его мне сделали дополнительно, чтобы не было внезапной повторной иммерсии.

— Я не скрываю. Я беру под контроль. Ты не понимаешь разницу? — он опускает взгляд на мои голые коленки, но быстро возвращает, только я успеваю уловить клубящуюся тьму в серых как сталь глазах. — Ограничивающий контур мой, он будет держать резерв, пока ты не научишься управлять собой.

Я сжимаю край мундира пальцами. Ткань грубая, холодная, его. Хочется сорвать с себя, но я не могу, другого укрытия у меня нет. Мундир, единственное, что сейчас отделяет меня от унижения и полной беспомощности.

— Вот именно я понимаю разницу, меня не занесли в учет это нарушение устава, — цежу я, возвращая его к главному, не хотелось думать о том, что он контролирует даже моё тело.

— Вижу что вы подкованы, даже не буду интересоваться откуда у вас такие “глубокие” знания законов? Вас не занесли — да, — он смотрит свысока оценивающе, как будто на редкий экземпляр оружия из элитной коллекции. — Я беру это под свою ответственность.

Я замираю, сердце ускоряет стук. Всё это очень мне не нравится.

Он не трогает меня.

Ему это и не нужно.

Он управляет расстоянием, тишиной, паузами — и я подчиняюсь раньше, чем понимаю, что уже влипла.

Расстояние между нами вдруг перестаёт быть безопасным.

Я чувствую это раньше, чем осознаю: воздух становится плотнее. Контур напряжён.

Он всё ещё стоит там же.

Его взгляд кружит надо мной, как коршун — не нападает, не приближается, просто держит в поле зрения.

Я знаю: стоит мне дёрнуться — он пойдёт вниз.

Какой же он холодный. Сосредоточенный. Вместо сердца — сталь.

— Что будет, если информация выйдет за пределы этого блока? — не отпускаю я, хватаясь за то, что ещё может стать для меня спасением, но я безнадёжно тону в его власти. Это очевидно.

— Никому не интересна приютская, — говорит сухо, без эмоций.

В его глазах что-то вспыхивает. Что-то тёмное нечитаемое. Что он, чёрт возьми задумал. Жар снова поднимается. Он плавит воздух, сушит дыхание.

— Прекратите, меня так называть, — срывается мой голос и это был не запрет, а вопль о пощаде.

Я дорожу, но уже не от страха, а от невозможности управлять собой. Мне не нравится как я реагирую на него, как плывут мысли, как сознание становится ускользающим и тело становится податливым и ватным.

— Вы знали, что будет иммерсия, — выдыхаю я, открывая глаза. — Знали, что это возможно… и допустили, заставили снять ограничительный контур.

— Да.

Без тени раскаяния.

— Зачем? — голос срывается. — Проверить, насколько далеко вы можете меня унизить?

Он молчит несколько секунд. Слишком долго.

— Хотел понять, — говорит наконец, — что с тобой не так, Франческа Дирсти.

Эти слова ударяют сильнее, чем любое наказание.

— Узнали?

Молчание

— Вы не имели права, — шепчу я дрогнувшим голосом, и в этом шёпоте больше злости, чем сил.

— Имел, — он выпрямляется. — Имею. И буду иметь, пока вы находитесь в КАВИ.

Он смотрит на меня сверху вниз — не как на раздавленную его безжалостностью пострадавшую, а как командир на опасную единицу, которая принадлежит ему.

— С этого момента, Франческа Лебланд, — его голос становится холоднее, — всё, что касается вашей подготовки, состояния и нагрузки, проходит через меня.

С каждым его словом, внутри поднимается волна паники.

— Вы

— Я делаю из вас контролируемую, — парирует он. — Это единственная причина, по которой вы всё ещё здесь, а не в изоляционном секторе под ментальным замком.

Сжимаю зубы. Щёки горят — от стыда, от ярости, от осознания собственной уязвимости в этом теле.

— И что дальше? — спрашиваю уже не так уверенно. — Вы будете… приказывать мне, когда дышать?

Он делает шаг назад.

— Нет, — отвечает неожиданно спокойно. — Вы будете учиться под моим руководством.

— А если я не захочу?

В его глазах неумолимая сталь, знает что я никуда не денусь.

— Значит… цена будет выше.

— Вы хотите иметь прямой контроль моей магии?

— Да, именно так.

Подавление через контуры, стирание границ между: командир — курсант, контроль — вторжение.

Либо он будет моей границей, либо… цепями.

И то и другое для меня катастрофа.

Разжимаю зубы и произношу:

— Выйдите майор, я не одета, — нахожу в себе силы и вздёргиваю подбородок, горько кривя губы в ненавистной усмешке.

Рэммел Морстейн не двигается, и кажется, игнорирует мою просьбу, но я замечаю, как по скулам напряжённо дёрнулись желваки.

— Отдыхайте, курсант, — бросает он напоследок.

— Восстановление продлиться до моего разрешения. Изолятор покидать запрещаю.

Говорит он, и только потом разворачивается и направляется к выходу.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

С его мундиром на голой коже. С тлеющей магией под рёбрами. И проклятым ограничительным контуром.

А ещё с пугающим пониманием, что теперь он не просто главнокомандующий Авангарда, он — мой командир. Личный кошмар КАВИ.

И, возможно, единственный, кто знает, что со мной на самом деле происходит.

Сжимаю его в кулаке край черного дорого мундира, так, что пальцы белеют.

— Проклятый ублюдок… — отворачиваю лицо от двери.

И всё равно понимаю: он не мелочный палач.

Он командир.

Дракон.

Тот, кто привык брать ответственность — и брать силой.

От этого ненависть становится только острее.

Откидываюсь на подушку и закрываю глаза.

Тело гудит. Контур давит, стягивает, будто меня связали и забыли развязать. Боли нет, просто злит.

Как напоминание, что я под контролем и мне нельзя делать того, что хочу я.

Перед глазами снова и снова вспыхивает одно и то же.

Плац. Холод. Мокрый камень под кожей. Полная иммерсия — на глазах у всех. Я — без защиты, без формы, без права спрятаться. Они видели. Все. Курсанты, инструктор. Он.

Уже во второй раз.

Я не знаю, как теперь смотреть в лицо своей группе. Стыд накрывает волной — глухой, тяжёлой, без выхода.

Я ударила Морстейна.

Пощёчина была последней каплей. Осознание приходит не сразу, но его взгляд и холодные слова режут глубже, чем сама мысль о наказании. Как будто это не справедливое последствие, а недопустимое правило.

Нарушила порядок. Перешла грань, которую не имела права пересекать.

И внутри всё сжимается.

Да. Я не должна была.

Но он сам выставил меня перед всеми. Лишил формы. Лишил достоинства. Если у меня вообще было право на него.

Злость гасит другое чувство — трепет. И стыд за этот трепет.

Я вошла в полную иммерсию.

Я.

Полукровка. Низкокровная. Невзрачная курсантка из зелёной зоны. Та, на кого смотрят сверху вниз. Та, кто на побегушках у собственной сестры. Та, кого презирают — негласно, но последовательно. Даже офицеры. Даже ректор.

Я сделала то, что не должны были делать такие, как я.

Была ли я драконицей? Или нет? Что именно у меня не получилось, или получилось, и почему его это так задело?

Медик возвращается с комплектом одежды. Лицо нейтральное, как по уставу, но во взгляде скользит интерес. И растерянность. Морстейн поставил её в неудобное положение. Как и меня.

И тогда возникает главный вопрос.

Кто я теперь в КАВИ?

«Шавка» своей сестры — или «ректорская подстилка»?

Обе роли одинаково отвратительны. В обеих я — не человек, не курсант, не боевая единица. Чья-то функция. Чьё-то пятно.

Которое не стирается.

— Курсант Лебранд, — голос медика звучит рядом, ровно, без интонаций. — Посмотрите на меня.

Я открываю глаза.

Она стоит рядом. В руках — комплект формы и шприцы.

— Вы потеряли сознание.

Я шевелюсь, не осознавая сколько по времени была в отключке. Но уже в другой одежде простой белой из скользящей ткани пижаме, и это наконец дает чувство хоть какой-то защищённости.

Её взгляд скользит по моему лицу, задерживается на запястьях, на ключицах, рассматривает как что-то необычное.

— Кровь мы уже взяли, — сообщает она буднично. — Анализ нестандартный. Приказ главнокомандующего.

Я напрягаюсь.

— Для чего? — спрашиваю хрипло.

Медик на секунду медлит. Ровно настолько, чтобы я это заметила.

— Для повторных данных, — отвечает она наконец. — Формально — из-за происхождения. Смешанная кровь с таким откликом… — она не договаривает. — Это редкость.

Она забирает его мундир. Назначает уколы — холодные, болезненные. После них приходит сон.

Я не знаю, сколько продлится восстановление. Когда будет «амнистия». И будет ли она вообще.

Но одно я понимаю ясно.

Возвращаться в строй — значит делать вид, что ничего не произошло.

А я к этому не готова.

От этого ненависть становится только острее.

2.

На второй день меня переводят в палату.

На улице заметно холодает, и дожди заряжают всерьёз и надолго.

За окном — серое месиво воды и неба, такое же глухое и вязкое, как и внутри меня.

С одной стороны, это уединение мне необходимо. Тишина. Отсутствие чужих взглядов. Возможность просто лежать и не держать лицо.

А с другой… ощущение брошенности и ненужности прочно врастает где-то под рёбрами, давит изнутри, мешает дышать полноценно.

Чувствую себя по-прежнему паршиво. Суставы ноют, мышцы дрожат от малейшего напряжения. Иногда кажется, если я перестану заставлять себя двигаться, они просто откажутся подчиняться.

Подъём с узкой лежанки даётся с боем. В голове темнеет, в ушах звенит, к горлу подкатывает тошнота.

Ладони мгновенно становятся влажными, пальцы дрожат, будто я только что пережила сильный страх.

Уколы продолжают делать по расписанию.

Игла входит резко, без предупреждения, и я стискиваю зубы, считая вдохи.

Холодный спирт каждый раз обжигает кожу, запах въедается в ноздри, остаётся даже после того, как медработник уходит.

Ограничительный контур давит, как колючей проволокой и время от времени проверяет, не ослабла ли.

Резь ощущается особенно остро в груди и на запястьях.

Еда — тоже по расписанию. Тёплая, но безвкусная. Я

В моём распоряжении — пустая палата и санузел.

Меня никто не навещает. Да и некому.

Ещё одна ночь бессмысленного глядения в потолок бодрости не добавляет.

Я чувствую себя заключённой. И это бесит. Бесит до скрежета зубов, до боли в челюстях, потому что я не могу просто встать и уйти.

Не могу вырваться отсюда по своей воле. Контур не позволит. Он не позволит.

Ворочаясь на узкой койке, я окончательно решаю: утром поговорю со старшим мед-офицером.

Если она меня не выпустит — я сбегу.

Очередное утро всё же наступает.

Свет просачивается сквозь окно бледной полосой.

Но в палату входит другой медработник — молчаливый, с привычной порцией уколов. Его шаги глухо отдаются в ушах, а запах лекарств становится ещё резче.

На мой вопрос о старшем офицере она отвечает дежурной фразой, не глядя в глаза:

— Вынуждена отлучиться.

И всё.

Она уходит, оставляя после себя только запах антисептика и раздражение, которое пульсирует под кожей почти так же настойчиво, как ограничительный контур.

И снова проходят мучительные часы.

Тихий стук стал неожиданностью.

Я вздрагиваю и приподнимаюсь на локтях.

— Франческа… ты тут?

Голос знакомый, женский, и я расслабляюсь.

— Мэйрин? Заходи, — сажусь я, запихивая под спину подушку.

Дверь медленно открывается, и на пороге появляется Мэйрин Вислоу.

Она выглядит так, будто её пустили сюда с боем: сердитая и одновременно растерянная.

Повеяло духом дисциплины, собранности и силы строевых тренировок.

Оказывается, я успела по этому соскучиться. Пока там свобода и порядок, здесь — неизвестность и затишье. А ещё клетка.

Волосы девушки убраны под фуражку. Красный мундир застёгнут на все пуговицы. Мэйрин быстро осматривается, задерживает взгляд на мне — и на мгновение её губы сжимаются.

— Как ты? — спрашивает, внимательно вглядываясь в лицо. — У меня есть пять минут. Дежурный медик — мой… знакомый.

— Если честно? Плохо. А, если коротко — терпимо.

Она кивает, будто именно этого и ожидала.

Мэйрин подходит к койке и неожиданно для меня садится на край.

Она снимает фуражку, кладёт её на колени и проводит ладонью по безупречно гладким волосам.

— Я почти сбежала. У нас зачёт по полевой тактике, потом практика по иммерсии, потом лекции до потери пульса, — она криво усмехается.

— Объединённые группы теперь гоняют дважды в неделю. Похоже, Морстейн решил, что если нас не выпускать из строя, мы перестанем болтать.

Имя режет слух.

Сердце дёргается, будто я задела старый шрам.

— Но… это курсантов не останавливает, — поворачивается Мэйрин.

И хотя Мэйрин из красной зоны, она состояла в другой группе пехотного подразделения. К сожалению, мы оказались порознь.

— Говори, — прошу я.

Мы так и не успели пересечься после того, как Алекс, адъютант Рэммела, меня вернул в академию.

Тогда мы расстались на тяжёлой ноте.

— Академия гудит, как растревоженный улей. Официально ты на магическом «карантине».

Она фыркает.

— Когда узнали, что Морстейн унёс тебя с полигона на руках — голенькую — фантазия у людей разошлась без тормозов.

Я закрываю глаза. Сжимаю пальцы в кулаки.

— Все это видели. Видели силуэт и вспышку, — сухо отвечает Мэйрин. — Остальное додумали, какой у тебя размер груди и всё в этом духе.

— Меня обсуждают, потому что это разрешено.

Как будто я не человек.

Я провожу рукой по лицу.

— Иногда мне кажется, что жестокость здесь — обязательная дисциплина.

— Особенно в зелёной зоне, — соглашается она. — Но есть слухи и похуже.

Я смотрю на неё прямо.

— Что там? — спрашивая кривя губы в горькой улыбке.

Мэйрин медлит, затем произносит:

— Несут всякую чушь: от «украла накопитель» до «сама разделась перед ректором». Выбор богатый.

Я резко вдыхаю.

— Я помню только обрывки, — говорю спокойно. — Если честно, мне всё равно, как они это назовут. Я была не в том состоянии, чтобы что-то анализировать. И ничего подобного со мной никогда не было.

— Все пересказывают с чужих слов.

Она вздыхает, сжимая фуражку.

— Есть ещё кое-что…

Я напрягаюсь.

— Аурелия вчера перевели в штабную аналитику. Приказ пришёл вечером.

Слова ударяют резко. Не больно — неприятно. Как холодная вода под кожу.

Я молчу слишком долго.

В голове вспыхивает одно-единственное: по чьей подаче?

— Морстейна? — спрашиваю я ровно.

Мэйрин не отвечает сразу. И этого хватает.

— Понятно, — тихо говорю я.

Внутри поднимается глухая, вязкая злость и непонимание. Он решил что мне теперь не место на виду? И взял Аурелию, вместо меня?

Не понимаю.

Это должно меня радовать, но мне — против воли — неприятно, чувствую почти предательством. Почему это задевает меня так сильно? Что выбрали не меня…

Остановись Фрэнс.

Так и должно быть.

Я смотрю в стену, потом снова на неё.

Ненавижу Морстейна. И хуже всего, эта ненависть не делала меня свободнее, она держала меня цепями.

Как этот проклятый контур, что давит вызывая волну слабости.

Жёстко гасит мою силу.

Мэйрин делает тяжёлый, длинный вдох после недолгого молчания, будто на что-то не могла решиться до последнего.

Её пальцы теребят край фуражки. Она не просто встревожена. Она выглядит так, будто несёт в себе живую гранату с выдернутой чекой.

Я вижу, что её что-то беспокоит

И вдруг ледяная мысль пронзает туман слабости: Мэйрин пришла не просто так.

Но тогда зачем?

— Фрэнс, — начинает она и нервно облизывает пересохшие губы. — Вчера… вчера у меня был разговор. С… Аурелией Лебланд.

Воздух вырывается из моих лёгких. Всё внутри замирает.

Я немею, не в силах вымолвить ни звука, только сжимаю край простыни влажными пальцами.

Мэйрин меряет меня тревожным, почти испытующим взглядом — будто ищет во мне ответ.

И продолжает, выталкивая слова с усилием:

— Она подошла ко мне после тренировок. И сказала… “Я бы на твоём месте была осторожнее. Такие, как ты, долго не выбирают. Решай, за “зеленую” — или за мундир Авангард”.

Я задерживаю дыхание всего на миг, ровно настолько, чтобы понять, перед каким выбором поставили Мэйрин.

Сестра хочет, чтобы я осталась без опоры. Без людей. Без защиты.

Я усмехаюсь без веселья.

— Я вижу, что тебя ставят между молотом и наковальней. Тебе не надо решать, Мэйрин, — говорю спокойно. — Ты знаешь, как всё устроено. Знаешь правила и что за этим последует. Быть изгоем — это значит выживать.

Я понимаю лишь

— Для меня это ничего не меняет, — заключаю я. — Всё остаётся по-прежнему.

В груди холодно, будто внутрь положили камень, но лицо остаётся неподвижным.

Я кладу голову на подушку, слушая тишину.

Мэйрин смотрит на меня долго. Слишком долго. Так смотрят, когда понимают: выбора действительно нет.

Мы больше не будем общаться.

У меня не должно быть подруг здесь.

Вислоу открывает рот, будто хочет что-то сказать, но слова не выходят.

И это правильно. Любые слова сейчас были бы ложью или оправданием.

Я закрываю глаза первой.

Не потому, не от усталости, а потому что разговор окончен.

Тишина между нами становится плотной, вязкой. В ней уже не может быть дружбы, только сосуществование.

Когда дверь за Мэйрин тихо закрывается, считаю вдохи.

Один.

Два.

* * *

На следующий день я всё-таки добываю у медработника стилус и блокнот.

Сажусь, поджав ноги, опираясь спиной о стену. Я всё ещё чувствую слабость в теле и скованность, но уже легче.

Я давно не занималась каллиграфией. В приюте я оформляла плакаты и стенды.

Я не училась этому специально, но, видимо, любовь к чётким линиям передались через гены от отца.

Я не знаю, какими талантами обладала моя мать и были ли они у неё.

Хотя эти сведения можно было бы вытащить у господина Лебланда, но он пресекал любые мои попытки перевести тему к той, кто меня родила.

Я и не настаивала.

И где-то в глубине прятала желание узнать больше — перед отцом, перед собой. Я стыдилась, а не делала вид, что мне неинтересно.

Почему она оставила меня? Были у неё оправдания или я стала помехой, обузой, той, кто не должна была родиться? И она решила избавиться от следов своего позора?

Сердце болезненно сжимается, будто в него вонзили ещё один затупленный нож.

Рука сбивается, и я со злостью выдёргиваю испорченный лист.

Начинаю заново.

Господин Лебланд не был о ней высокого мнения — это читалось в каждом его взгляде в мою сторону. Он никогда не смотрел мне в лицо, когда делал замечания.

Всегда выше.

Как будто разговаривал не со мной, а с тем, кем я должна была стать.

Когда я произносила слово «мать», он делал вид, что не услышал.

И я быстро училась говорить тише.

Чёрт, я старалась его не разочаровывать, не задавать неудобных вопросов и быть достойной носить его фамилию. Я очень старалась, а на самом деле падала в своих глазах, в глазах других.

Вопросы остаются, и сейчас чувствуется острее, выстраиваются, как линии на бумаге. И их не спрятать теперь.

Отец — это гены, порядок, чистая линия.

Мать — запрещённое и неправильное.

Линии выходят неровные, дрожащие после долгого перерыва в письме.

Иногда я останавливаюсь, делаю вдох и пробую снова.

Нажим сильнее. Чётче. Увереннее.

Я пишу слов. Не связанных по смыслу. Петли, острые углы, вытянутые штрихи — как если бы буквы хотели стать чем-то большим, чем речь.

Плечи незаметно опускаются.

Пальцы теплеют.

Холод в груди больше не давит — он отходит, уступая место ровной, глухой тишине.

Каждое движение стилуса как выбор, сделанный без свидетелей, для себя. И пусть я пока его не понимаю, но чувствую.

Здесь на бумаге свой порядок порядок и правила.

Я могу удержать.

Могу позволить линии сорваться.

Могу остановиться, не исправляя.

Всё так просто.

Здесь я могу ошибаться.

И за смешанную кровь не нужно получать наказания.

Мысли редеют.

В голове становится просторно.

Остаётся только ритм: рука — поверхность — дыхание.

Я рисую долго. Пока не начинают болеть пальцы. Пока не устаю сидеть.

Пока лист не заполняется странными, завораживающими знаками, в которых больше, чем просто буквы.

Откладываю стилус, закрываю блокнот.

Провожу пальцами по обложке.

А потом прячу его под подушку.

* * *

Ещё несколько следующих дней протекают так же молчаливо.

После Мэйрин, больше ко мне никто не приходит и, так даже лучше.

Но всё же, мне кое-что не нравилось — я медленно теряю связь с дисциплиной.

Зато я исписала весь блокнот, который теперь пах чернилами.

А после завтрака ко мне неожиданно приходит старший офицер-медик.

Я уже не ждала её.

Она заходит, оглядывая меня рассеянным взглядом.

Я откладываю блокнот и стилус.

Её появление должно меня радовать — хоть что-то я могу узнать и спросить. Но у неё слишком серьёзный вид, и внутри меня что-то нехорошо сжимается.

Медик заходит спокойно, как будто у неё нет причин для спешки. В руках — тонкая папка. Она закрывает дверь за собой и не сразу смотрит на меня.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает она ровно.

— Нормально, — отвечаю сразу.

Она, не глядя в мою сторону, делает пометку.

— Головокружение? Тошнота? Потеря ориентации?

— Иногда.

Снова аккуратная пометка.

— Реакции на контур?

Я пожимаю плечами.

— Он… чувствуется.

Медик кивает, словно ожидала именно этого.

— Так и должно быть.

— Вы можете его снять. Я могу себя контролировать.

— Пока, увы, нет. Это приказ Рэммела Морстейна, только он может его снять. Но это для вашей же безопасности, чтобы вы не навредили себе.

Злость закипает, как котёл на огне.

— Послушайте, я понимаю, что его слово имеет вес, но не всё же определяется по его приказам.

— Я понимаю вашу злость, Франческа Лебланд, — говорит она и замолкает, переводя внимание на меня полностью, отрываясь от записей. — Но нужно соблюдать регламент.

Она опускает взгляд в папку и достают новый бланк.

— По результатам анализов, есть несоответствия.

Я не шевелюсь.

Она открывает папку, пролистывает несколько страниц.

— У вас зафиксирована высокая способность к иммерсии, — продолжает она. — Причём стабильная, вот уже несколько недель.

Она делает паузу.

— При вашем происхождении таких показателей быть не может.

Внутри что-то сжимается, но я держу лицо.

— Обычно в подобных случаях я оформляю полный отчёт, — говорит она ровно. — И передаю его по инстанции.

Она подняла на меня взгляд.

— В крови есть следы сильного магического резонанса. Парного.

Пауза стала звонкой.

— Такой резонанс не возникает случайно.

Я вцепилась в одеяло.

— Что вы имеете в виду? Я не совсем понимаю, — голос давался с трудом, ведь понимала я прекрасно.

— Я говорю о связи высшего порядка, — уточнила она. — В частности — о

Она снова посмотрела в папку.

— Метка была активна.

Затем подавлена.

И подавление произошло изнутри.

Она закрыла папку.

— Проще говоря, — добавила, — вы сами заблокировали эту связь.

Воздух будто выбили из лёгких. Сердце споткнулось.

— Когда резонанс блокируется, — продолжила она спокойным тоном, — магия ищет другой выход.

Снова пауза.

— В вашем случае этим выходом стала иммерсия.

Тишина в палате сгустилась, стала осязаемой.

— Это объясняет всплеск способностей, — сделала вывод она. — Но не объясняет, откуда взялась сила, создавшая резонанс с драконом. Дальнейшие исследования неизбежны.

Она не отводила взгляда.

— Для нечистокровных это… явление из ряда вон выходящее.

Она положила папку на стол.

— Мне нужно оформить полный отчёт.

И пристально посмотрела на меня.

— Но сначала мне нужен ваш ответ, чтобы понять, как действовать дальше. Была ли у вас метка дракона высшего рода?

— Ну что вы, офицер…, — смотрю на нашивку, фамилия такая сложная, что её трудно запомнить, — Вальдкройцер, какая метка, я смесок мне до высокородных, как до неба.

С последним я немного переборщила, с учетом того, что небо как никогда для меня слишком близко.

— В таком случае, это точно нужно исследовать дальше. Я передам Рэммелу Мостейну.

— Что передадите? — приподнимаюсь я.

— Анализы крови.

Я нервно облизываю пересохшие губы.

— Послушайте офицер, — снова взгляд на инициалы, — Вальдкройцер, можно это останется секретной информацией? — говорю с горькой усмешкой. — Я слишком хорошо знаю, чем заканчивается чужой интерес ко мне. А у майора Морстейна, уверена много дел, а тут какая-то курсантка. Не хотелось бы отвлекать ректора от более важных дел.

Хотя тоже неубедительно, с учетом того, что категорически запретил делать ректор, сказать что моё состояние он возьмёт под наблюдение. Но я искренне надеялась, что этот момент за эти дни немного размылись в памяти.

— Я обязана сообщить, — ровно говорит она. — И поверьте, курсант Лебланд, я бы предпочла, чтобы поводов для этого у вас не было. Вы находитесь в Академии, и наличие подобных магических аномалий не может остаться закрытым.

Я открываю рот чтобы возразить, но понимаю, что агруметов больше нет, точнее они есть, но не в силах тягаться с железобетонным регламентом, выработанной кровью, а то и смертью.

Она кладет папку на тумбочку, и начинает осматривать меня, проверяя датчиком.

— Показатели стабилизировались, думаю вас уже скоро можно отпустить в казармы.

Я было обрадовалась, но офицер Кройцер добавляет:

— Я поговорю об этом с Морстейном, если он даст разрешение, сегодня вы можете ночевать в красном блоке.

— Спасибо, — отвечаю почти сквозь зубы.

Кажется, теперь всё действительно будет решаться через Морстейна.

И он никогда не упускает шанса напомнить, кто я здесь на самом деле.

— А что насчёт контура, можно его снять?

— Это по-прежнему будет решать майор, пока всё не выясниться, снять его будет нельзя.

Чудесно. Теперь я ещё и с невидимыми путами — как на привязи.

Перспектива, мягко говоря, не радует.

Можно было бы попытаться поговорить с Морстейном. Убедить его, что контур не нужен, что я контролирую себя.

Но это лишь теория.

Я прикусываю губу и тут же отпускаю. Разговор с ним — сомнительная затея. Все наши встречи неизменно сводились к его ультиматумам, и нет причин думать, что в этот раз будет иначе. Вопрос лишь в том, какие условия он выставит теперь.

Офицер уходит, и я снова остаюсь одна. Несколько минут сижу неподвижно, затем беру блокнот — и напряжение понемногу отпускает. Мой маленький моральный накопитель.

К обеду приходит почти радостная новость: меня могут вернуть в казармы. Разрешение ректора.

Радоваться в полную силу не выходит. От одной мысли о том, что ждёт меня за этими стенами, тело реагирует быстрее разума. Потому что там — Морстейн. И его излюбленные, извращённо-педантичные методы дисциплины.

Выйти из лазарета мне оказалось не в чем, но офицер Кройцер выдала медицинский халат. Заодно назначила время обязательных отметок — строгий контроль. Нарушу режим — вернут обратно. В комплекте со штрафным жетоном.

Всё это терпимо. Главное — я снова на свободе.

До казарм я добираюсь окольными путями, через дворы, кутаясь в белый халат и сжимая под локтем блокнот.

Погода стоит странно тихая, почти беззвучная. Небо серое-плотное, холодное. Обеденное время — полигоны и плацы пусты, все, должно быть, в столовой.

Прошла почти неделя моего отсутствия. В изоляторе время тянулось вязко и медленно, а здесь оно уже ушло вперёд, не дожидаясь меня.

Так что в казармы я проскальзываю почти незамеченной, сталкиваясь лишь с дежурным на посту, лениво покачивающимся в кресле.

Свернув в холодный длинный коридор слышу в ушах нарастающий гул, что пришлось приостановиться.

Я сглатываю, и сжимаю губы. ограничительный контур Морстейна теперь так на меня будет действовать?

Сделав вдох, гул и давление ослабло и я продолжаю путь.

Первым делом — душ. Потом к коменданту за разрешением на новую форму. Для этого Кройцер выдала мне соответствующую справку.

В обед в казармы кто-то заходил — переодеться, забрать учебники или инвентарь. Я ловила немые взгляды, обрывающиеся на полуслове разговоры, но никто меня не останавливал. Не подходил. Не спрашивал.

Казарменная комната тоже оказалась не пустой. Несколько курсанток из нашей шестёрки были здесь. Они мельком посмотрели на меня — слишком быстро, чтобы это выглядело естественно — и тут же вернулись к своим делам.

Всё оставалось на своих местах: кровати, шкафы, запах чистящего раствора. Мои скромные вещи. Даже учебная сумка.

Одна из девушек поднялась со стула. Я повернулась, чтобы положить блокнот и взять полотенце — и только тогда заметила на тумбочке перчатки, жетон и аккуратную конверт.

Я откладываю блокнот и медленно беру его в руки.

На секунду замираю — ощущение такое, будто мне смотрят прямо в спину.

Конверт запечатан не служебным способом.

Я медлю всего секунду — и вскрываю.

Почерк узнаётся сразу.

Холод накрывает резко, будто меня облили водой. Кожа стягивается, по позвоночнику проходит дрожь, пальцы немеют.

Это записка от моего отца.

Я перечитываю первую строку — и дыхание сбивается, хотя в тексте нет ничего громкого. Ни угроз. Ни объяснений.

Только сухое оповещение:

"До меня дошли сведения о твоём состоянии.

Считаю необходимым обсудить это лично. Мобиль подъедет вечером, я обо всё устроил.

Альберт Лебланд".

3.

Он вызывает меня впервые за всё время.

Я складываю лист, сжимая

Кто-то просчитал всё и принёс его тайно.

Видеться с отцом я была совершенно не готова. Но он не оставит меня в покое. Отказываться нельзя. Можно было бы найти любую формальную причину, но я не нахожу ни одной, которая действительно сработала бы. Не против меня.

Меня выпустили из изолятора потому, что повлиял отец. Неизвестно, через кого именно. У Рэммела свои порядки и цели; скорее всего, он либо ещё не в курсе, либо оставил это на усмотрение медика.

Значит, отец действовал напрямую.

От этой мысли под рёбрами нехорошо ворочается холод.

И это снова напоминает мне о том, что сестра продолжает за мной следить. Она не собирается уступать. И тем более давать мне свободу.

Формально это поездка к семье, и в этом нет ничего настораживающего. Обычная встреча. Да и я не обладаю такой ценностью, чтобы за каждым моим шагом обязаны были следить.

И всё же я ловлю себя на мысли, что впервые хотела бы, чтобы всё было иначе.

Короткая, почти постыдная надежда, что Морстейн, вот сейчас, просто может запретить покинуть стены академии.

Глупо.

Морстейн не из тех, кто спасает. И уж точно не из тех, кто вмешивается просто так.

Тем более ради такой как я.

“Приютской, так вы меня называете, майор”.

Я отсекаю эту мысль так же быстро, как она возникла. Злясь на себя что вообще допустила её.

Как же сковывает эта ответственность, которую Альберт возложил на меня. Его имя. Его ожидания.

Ощущение, что я снова могу не выдержать их.

Снова надевать маску, с которой рядом с ним мне приходится быть.

Раньше надевать её мне давалось без особого труда, когда я заблуждалась, когда заслуживала одобрения и из кожи лезла, лишь бы казаться достойной того, что мне было дано по большому везению.

Так я думала раньше. Но не сейчас.

Девушки за спиной совсем затихли.

Я делаю вид, что ничего не произошло, начинаю собираться и наводить порядок: разбираю сумку, перекладываю вещи, пересчитываю деньги.

У меня ещё остались с заработка в закрытом клубе.

Понимаю, что вещей стало мало, и мысленно ставлю галочку взять несколько комплектов нижнего белья из усадьбы Лебланд.

Моя форма, как мне сказали, сгорела в первой иммерсии.

Беру выписку и отправляюсь за новой.

Интендантский блок встречает меня тишиной и холодным светом.

Моё имя уже было в списке.

Форма аккуратно сложена: бордовый китель и чёрные брюки, шевроны с моим именем, которые мне нужно закрепить на рукава.

И ещё…

Под воротником, на внутренней стороне кителя, закреплена тонкая металлическая пластина. Без эмблем — только сухая гравировка допуска.

Я знала, что это значит — курсант отмечался как способный иммерсировать без накопителя.

Холод неприятно скользит по позвоночнику.

Не хватало ещё и этого, в довесок к ограничительному контуру ректора.

Но я, конечно, не смею спорить с высшим руководством.

В душ я шла, всё время оборачиваясь назад, опасаясь, что меня прижмут к стенке в любой момент. Казалось, Аурелия дышит мне в затылок.

Она не будет действовать напрямую — я узнала её достаточно — но может кого-то подослать или натравить, как это было с Ликией и Эдит. С Дорианом. Мэйрин она поставила перед выбором. Кто будет следующий?

Ещё и эта проклятая метка.

Как же мне избавиться от неё насовсем?

Или всё-таки способа не существует?

Весь день я провела в казарме, ожидая назначенного отцом времени. Посещать занятия Вальдкройцер пока не разрешила.

Я погружаюсь в учебники — занятия никто не отменял, и нагонять приходиться самостоятельно.

Программа красного пехотного подразделения оказалась в разы сложнее: многослойная, перегруженная деталями, без права на ошибки. Отставать нельзя. Но я уже чувствую, что по нескольким предметам откровенно плаваю — многое из этого мы не проходили в зелёной зоне.

Самым тяжёлым Было изучение магического и немагического оружия.

Вот где я тону.

Если с устройством накопителей мне было всё понятно, то здесь голова шла кругом — схемы, принципы, допуски, взаимодействия.

Впрочем, голова была тяжёлой и в самом прямом смысле!

Периодически я слышала угрожающее гудение ограничительного контура — к нему я всё никак не могу привыкнуть. Давление, слабость, липкая усталость под кожей.

К Вальдкройцер я решила пойти уже после возвращения в академию.

А пока — терпимо.

Тревога затягивала, как в трясину.

Я несколько раз проверила пропуск, хотя знала — он на месте.

До назначенного времени оставалось совсем немного.

На улице было непривычно тихо, будто все строевые отменили. Даже шаги за стеной казались затаёнными.

Ловлю себя на том, что сижу ровно, собранно, как перед проверкой, к которой невозможно подготовиться.

Встаю, прохожу вдоль койки, остановлюсь у узкого окна.

Серое небо висело низко, давило. Хотелось выйти раньше, чтобы не идти ровно в назначенную минуту.

Отец не любит опозданий. И суету — тоже. Ему вообще сложно угодить.

Мысль о встрече сжимала грудь медленно и настойчиво. Я пыталась убедить себя, что это всего лишь разговор. Формальный. Короткий. Но тело не верит: пальцы подрагивают и гул ограничительного контура отдаётся по границе моего тела, будто напоминая, кто здесь решает.

В конце концов я начинаю собираться.

Новая, выглаженная форма садиться безупречно: сначала белая рубашка, потом брюки, ботинки, китель.

Альберт Лебланд удивится, что меня перевели в красную зону.

А может быть, он уже всё знает?

Я поправляю китель. И всё-таки пристёгиваю шеврон пехотного подразделения. А потом снова снимаю.

И снова передумываю — креплю его обратно.

Провожу ладонью по ткани машинально, как будто форма могла защитить. Под воротником холодно на шее холодит металлическая пластина, напоминая о важной детали.

— Время.

Я оборачиваюсь, бросая взгляд на часы. Задерживаю дыхание на секунду и только потом позволяю себе выдохнуть.

Надев фуражку, выхожу из казарменной комнаты.

Серебристый мобиль ждёт меня на выезде.

Я сразу узнаю водителя отца — по выправке, по тому, как он официально стоит рядом с мобилем, не позволяя себе расслабления, ожидая меня.

Ускоряю шаг — начинает моросить дождь.

Дверь мобиля водитель открывает сам.

И от этого мне становится неуютно.

В этой выверенной, правильной вежливости слишком много холода. Конечно, в приюте двери никто не открывал — там ты либо успевала сама, либо оставалась под дождём.

Но до сих пор не привыкла к таким статусным жестам.

Я опускаюсь на сиденье, стараясь не помять китель.

Дверь закрывается мягко, почти бесшумно.

Салон встречает меня густым, дорогим запахом кожи — с чем-то горьковатым и сухим.

Мобиль трогается плавно.

Я

Я выпрямляюсь, сложив руки в чёрных перчатках на коленях, и позволяю себе последний глубокий вдох.

Дальше — только держать лицо.

Дождь заливает стёкла, и за ними лишь расплывчатые силуэты аллей, башен и далёкого горизонта.

Темнеет слишком быстро.

Академия была небезопасна, но там существовали правила. Здесь же, в окрестностях столицы только воля одного человека.

За её пределами я чувствую себя так, словно вышла в открытое море без берегов и ориентиров. Приказ отца прибыть в резиденцию выбил меня из привычного ритма.

Что успела ему сказать Аурелия, и какие аргументы в свою защиту я могу привести?

Мобиль через полчаса езды въезжает в ворота резиденции, и я передёргиваю плечами.

В дверях меня встречает гофмейстер.

Мужчина молчаливый, невысокий, сухой, в строгом тёмном костюме и белых перчатках. У него осанка не слуги, а, скорее, человека, которому поручают важные задачи.

Мрачный и безэмоциональный, как тень.

Он провожает меня сразу знакомым путём.

Внутри резиденция встречает меня стерильным порядком и антикварными вещами.

Тяжёлые стены, тёплое дерево, глубокие оттенки тёмно-зелёного и графитового. Ни одной лишней детали. Всё на своих местах — это пространство явно не терпит спонтанности.

Пройдя гостиную и свернув в коридор с приглушённым светом, источником которого были декоративные люстры, я поняла, что ведут меня в рабочий кабинет.

Гофмейстер открывает тяжёлую дверь кабинета. Сжав пальцы в кулаки, я вхожу, слыша, как за мной закрывается обманчиво покорно, почти беззвучно, тёмное полотно двери.

В академии двери захлопывались с грохотом — там это было предупреждением об угрозе. Здесь они закрывались незаметно опасно.

Тогда, оказавшись в этом мрачном месте, где пахнет начищенным паркетом и холодным стеклом, в своём неудавшемся прошлом, я опускала глаза, сильно нервничала, потела.

Теперь — нет. Но тело всё равно помнит этот страх.

Плечи напрягаются сами, будто готовясь к боли.

Отец стоит у стола боком ко мне.

На нём тёмный форменный мундир, застёгнутый до последней пуговицы. Металл знаков отличия тускло сверкает в свете настольной лампы.

Одной рукой он держит папку с документами, другой — медленно перелистывает листы, не торопясь и не поднимая головы. Его осанка прямая, неподвижная, будто он не человек, а часть интерьера — такой же неизменный, как стены.

— Ты опоздала, — говорит отец, не оборачиваясь.

Я смотрю на фигурные круглые часы из белой эмали, что стоят на полке камина. Чёрные стрелки показывают, что я прибыла вовремя раньше на целых пять минут.

— Я получил доклад по твоей успеваемости.

Он закрывает папку и поворачивается в мою сторону.

Пауза.

Мою новую форму он видит впервые, и я пытаюсь прочесть эмоции на его лице, но жёсткая маска из глубоких морщин держит неприступную баррикаду — ни грамма ни удивления, ни одобрения.

Я знаю, что придраться ко мне невозможно: я всё несколько раз проверила, но всё же он делает холодное замечание.

— Форма приведена в соответствие, — говорит он наконец. — Она слишком узкая.

На самом деле она была даже немного просторна, особенно в талии: лишнее уходило именно с этой части тела, чего не скажешь об обхвате груди и бёдер.

— Но не забывай: форма не делает тебя равной, — добавляет он так, словно я надела её не по уставу, а ради одобрения.

В академии мне хотя бы давали шанс доказать обратное. Здесь — даже не предполагали такой возможности.

— Я получила её строго по меркам.

— Своё место не получают, — продолжает отец. — Его подтверждают.

— Подтверждают или завоёвывают, отец?

Моё лицо всё-таки охватывает жаром.

Раньше я бы пустилась в оправдания, одёргивала китель, поправляла фуражку.

Сейчас — ни единого движения, идеальное спокойствие.

Дисциплина и строевые научили управлять телом и волей. Даже вспыхивает нечто похожее на гордость — и тут же гаснет, стоит вспомнить цену, по которой она мне досталась.

“Ничего. Это только начало”.

Отец смотрит на меня чуть дольше.

— А как ты считаешь, — произносит он ровно, — в твоём положении у тебя вообще есть выбор?

Я дышу глубже, и напряжение выдаёт только прямая спина.

— Спасибо за напоминание, оно помогает мне не забывать, что на самом деле делает меня сильнее.

Альберт вскидывает бровь. Кажется, на эмоцию у меня получилось его вывести.

Боги, как же я раньше не находила в себе силы отвечать этому человеку, а просто блеяла и заикалась. Если бы я с самого начала поставила себя правильно, возможно, мне бы удалось заслужить немного симпатии.

Но вместо этого я неуклонно падала низко в его глазах, выпрашивая у него похвалы.

Или денег для Аурелии.

Отец чуть прищуривается. Не раздражённо, а оценивающе. Так смотрят на механизм, который перестал работать ожидаемым образом.

— Хорошо, — произносит он наконец, меняя тон. — Значит, начнём с главного.

Он делает шаг к столу и кладёт ладонь на папку.

Он не спрашивает, как я себя чувствую — ему нет до этого дела, его интересует только результат. Разумеется, о другом не может быть речи: именно с этой целью он дал мне имя — я для него потенциальный ресурс.

— Ты теперь понимаешь, кем ты стала? — вдруг спрашивает он.

— Не совсем понимаю, — отвечаю честно. — Если бы я знала, кто была моя мать, возможно, тогда…

— Твоя мать была пустым местом, — он обрывает меня без предупреждения.

— Пятном, которое не отмывается. Мелочной, вульгарной женщиной. Она в конце концов плохая мать, которая избавилась от собственного ребёнка. Она не дала бы тебе ничего, кроме дурного влияния.

— И тем не менее ты не побрезговал, — вспыхиваю я. Гнев был похож на сухой порох, к которому поднесли огонь.

А следом нарывает оглушительным стыдом, я резко отвожу взгляд скрывая свои пылающие щёки.

— Она любила деньги и развлечения, — продолжает он ровно. — Не имела ни ориентиров, ни достоинства. Слабая.

Я сжимаю и разжимаю кулаки. Больше всего хочется развернуться и хлопнуть дверью.

Находиться здесь становится невыносимо, темнеет в глазах. Он говорил о ней не как о человеке, а как об ошибке, которую однажды допустил и давно вычеркнул.

— Хочешь знать, почему она оказалась в моей постели? — он делает шаг в мою сторону, и я усилием воли заставляю себя остаться на месте. — Это было случайно. Я был пьян.

Он смотрит на

— Удивительно, что она тебя родила, а не избавилась сразу. В тебе её кровь, — продолжает он холодно. — И я предупреждаю: если ты посмеешь опозорить моё имя…

Слова обрываются, как пощёчина.

Губы дрожат, глаза застилает влажной пеленой. Зачем он так со мной?

— Что? Что тогда?

Я резко возвращаю взгляд с оглушительной ненавистью. В шаге от того, чтобы сорвать с себя этот мундир и бросить ему на пол пройтись по нём сапогами и сказать чтобы он засунул его куда…

Понимаю что ещё один шаг и я сама всё разрушу.

Я резко вдыхаю. На секунду — просто чтобы не сказать лишнего.

— Я не знала её никогда, — говорю я, и голос выходит тише, чем я ожидала. — И… вас тоже.

Я сглатываю подступивший ком.

— Я не знаю, какой она была. Да, я росла без неё, но и без вас. Мне нелегко в академии, но я стараюсь, учусь, вникаю, понимаю…

Я замолкаю и усмехаюсь коротко, без радости.

— И если судить кого-то… — я делаю паузу, подбирая слова, — то, наверное, сначала стоит узнать его лучше. Заставить молчать другого легче, чем дать ему сказать. Потому что правда, — поднимаю подбородок, — правда иногда бывает болезненной и неприятной.

Я задерживаю дыхание, сердце судорожно колотиться в груди бешено.

Альберт смотрит на меня несколько секунд.

— Я не собираюсь повторять ошибок, — отвечает после бесконечно долгой паузы.

— Я дал тебе имя, статус и возможность учиться там, где большинству таких, как ты, даже не позволили бы переступить порог. Не из жалости. И не из отцовских чувств. А из долга.

Он делает шаг ближе.

— Ты здесь потому, что я считаю что это правильно. Тебя многие терпят в академии, ты знаешь почему. ты знаешь мои требования, требование семьи Лебландов и всё что мне нужно…

Я чувствую, как что-то внутри сжимается, но лицо остаётся неподвижным.

— Чтобы ты им соответствовала, — продолжает он.

Он слегка наклоняет голову, рассматривая меня.

— Тебе запрещено совершать непоправимые ошибки, делать выборы которые идут вразрез с моими решениями. Ты не должна перечить мне, и иметь слишком громкий голос, не должна использовать как оружие прямой взгляд, там где это будет считаться вызовом. И поведение, которое может опорочить твою честь и может быть истолкованы как непристойным.

Он перечисляет мне свой регламент так же просто как расставляет шахматные фигурки на доске.

— Ты всё это знаешь уже, но я буду это повторять всегда.

Его взгляд становится жёстче, а тишина обрушивается почти физически.

Он отходит назад, к столу, будто снова увлечен бумагами.

— Это, то что касается поведения вцелом. Теперь насчёт способности к полной иммерсии. Мне сообщили.

— Мне сообщили, что тебя перевели в пехотное подразделение и ты смогла иммерсировать без накопителя. Это хорошо, я смею надеяться, что ты пошла в мою кровь. В связи с этим я должен заняться вопросом о твоей личной жизни. Сначала ты закончишь учёбу, к этому времени я подберу для тебя подходящую партию.

Слова, как контрольный выстрел. Даже моё будущее он уже присвоил.

— Ты же не думаешь, что это останется твоим выбором? — возвращает на меня взгляд. — Я запрещаю тебе заводить интриги и флиртовать с другими мужчинами. Ясно?

Шумно втягиваю в себя воздух. И в этот неподходящий момент я вспоминаю ночь в закрытом клубе и… Чувствую как на шее давящий след от поставленного Морстейном засоса.

Чёрт, взгляд я всё же отвожу, выдавая себя с потрохами.

Альберт замечает, ещё строгие брови сходятся на переносице в строгую линию.

— Ясно, я спрашиваю? — повторяет вопрос.

— Да, ясно, — отвечаю чуть нервно.

В кабинет, будто услышав зов о помощи, входит гофмейстер.

— Ужин готов.

Сообщает и отклоняется.

— Тогда идём, — проходит отец вперёд, я отступаю чтобы дать ему дорогу, но тут происходит то, что я совсем не ожидаю.

Альберт Лебланд поравнявшись со мной, вдруг останавливается и разворачивается окинув меня придирчивым взглядом.

— Ограничительный контур?

Я теряюсь на миг, моргнув чуть отступив. Но отец наступает ближе всей своей тяжелой драконьей аурой.

— Кто его поставил? — его тон приобретает металлические ноты.

Вопрос падает, как камень в колодец.

Взгляд отца тяжелеет.

— Это… — он делает вдох, — временная мера.

Он прищуривается.

— Временная?

Шаг. Ещё один. Между нами почти не остаётся воздуха.

— Кто поставил?

Я чувствую, как под его взглядом холодеет спина.

— Это решение…, — отвечаю наконец. — Ректор.

Отец ещё не знает всего — я понимаю это почти сразу. Он не в курсе слухов, которые ползут по академии вокруг меня и главнокомандующего. Не знает и того, что Морстейна боятся не в лицо, а за спиной — и именно поэтому молчат.

О случившемся со мной на полигоне, Альбер узнал не от Аурелии — это тоже очевидно. Иначе разговор был бы другим. Рэммел всё знает обо мне. И позволил информации дойти до Лебланда ровно в том объёме, в каком счёл нужным. Не больше. Не меньше. Интересно почему? Неужели оставил слово за мной? На него это совсем не похоже.

Он замирает.

И по ледяному взгляду я понимаю: он начал считать ходы.

— Зачем контур такой силы? — спрашивает он ровно. — Насколько глубокой была иммерсия?

И только в этот момент я окончательно убеждаюсь: отец точно знает не всё.

Иначе он не был бы так спокоен.

У смесков не может быть полной иммерсии,— всплывают в памяти слова офицера Вальдкройцер.

Я знаю это.

И знаю другое: магический всплеск спровоцировала метка. Загнанная внутрь, подавленная, но не уничтоженная. Контур не сдерживал её — он лишь отсрочивал неизбежное.

Но самый важный вопрос в другом.

Если моя мать не была высококровной, откуда на моём теле появилась драконья метка?

Отец что-то недоговаривает. И я не могу спросить прямо. Если я заговорю об иммерсии, ему придётся рассказать слишком много — и тогда контроль сомкнётся вокруг меня ещё плотнее.

И есть ещё один человек, о котором я не могу не думать.

Морстейн.

Он знает, что со мной произошло. Знает точно. И молчит. Почему? Он тоже о чем-то догадывается? Но время стерло всю память о прошлом, где он собственноручно уничтожил метку с моей кожи, сжёг её беспощадно. Тогда, я подумала, что он понял, что она настоящая и всё равно не пощадил.

Но я могу

Чёрт.

— Я сам выясню, — дождавшись ответа решает Альберт.

— Отец… — останавливаю его.

— Она жива? Моя мать? Скажи честно.

Я не верю, что осмелилась задать этот вопрос, и чётко осознаю что копаю туда, куда мне нельзя.

Воздух между нами тяжелеет, будто налился свинцом.

Он буравит меня мрачным взглядом и не спешит с ответом, а внутри меня рождается надежда наравне со страхом.

— Нет, спустя пару лет она…, — делает долгую паузу, — …её нашли. Убитой.

Ожидание ещё живёт долю секунды: я слышу собственные тяжёлые удары сердца, меня будто сбивает с ног неумолимый удар.

Я не была готова услышать это.

Отец разворачивается и выходит, демонстрируя что эта тема закрыта окончательно.

А я всё ещё не могу пошевелиться.

Втягиваю в застывшую грудь воздух и следую за отцом.

Ужин проходит под тяжёлым куполом молчания.

Большой зал освещён тёплым светом. Стол с белоснежной скатертью, серебро приборов, привычная рассадка — всё как обычно, но я не чувствую себя как дома.

Молчаливое напряжение отца давит, заставляя сидеть с идеально ровной спиной и не делать лишних движений — выученная привычка. Я даже перестаю чувствовать затёкшие плечи.

Все движения автоматические. А я всё жду, что он заговорит об Аурелии, в конце концов — о неординарном отношении ректора ко мне и его выходящих за рамки логики решениях. Но ничего не следует — никаких вопросов, нравоучений, гнева и запретов.

Это настораживает.

Он лишь несколько раз словно собирается заговорить — и каждый раз откладывает это решение. Только взгляд задерживался на мне дольше обычного.

Здесь столько компромата на меня, и сестра этим не воспользовалась.

А может, ударит потом, когда я не буду этого ожидать.

Ком встаёт в горле, я кашляю.

Отец обращает на меня хмурый взгляд.

Я быстро беру стакан с водой и делаю нервные глотки, обводя взглядом столовую и случайно — ряд портретов на стене, где взгляд задерживается на одном.

Он висит на дальней стене, чуть в стороне от остальных. Висит в чёрной рамке, строже и темнее всех прочих. На нём мужчина лет тридцати, может, чуть старше. Черты резкие, взгляд прямой, тяжёлый.

В чёрном мундире и с орденами на груди.

Сколько раз я уже была в этой столовой, но не замечала этого портрета.

Видимо, отец решил перевесить его из комнаты Памяти сюда. Только для чего?

Родословную Лебландов я выучила. И потому на портрете — знакомое лицо. В его взгляде было что-то что вызывает смутное волнение — так смотрят те, кто привык не отступать. Решительно, бесстрашно, даже мурашки по коже.

Именно этого мне не хватает. Идти вперёд не оборачиваясь.

Кристиан Лебланд, старший брат отца.

Погиб в одном из сражений на Чёрной Переправе от удара врага в Главной битве на окраине Энборга, в южной части Левиндора.

Да, на портрете мой дядя.

Я только начинаю осознавать, что у меня есть наследие — и по крови, и по выбору, и по долгу. Военные драконы.

Внезапно возникает гордость, но её тут же гасит груз ответственности и вся тяжесть этого долга, которую я успела ощутить.

Ужин заканчивается так же напряжённо. Альберт даёт строгие указания и напоминает о том, что я должна и обязана делать.

Я выдыхаю только тогда, когда сажусь в салон мобиля.

Самое сложное позади. Позволяю себе откинуться на спинку сиденья и расслабить плечи, даже фуражку снять.

Я чувствую сильную слабость и снова этот осточертелый гул контура, который то пропадает, то вновь всплывает.

Когда же Морстейн его снимет?

По возвращении в академию я отправляюсь не в казармы, а в медицинский блок, не успев даже прилепить штрафной жетон.

Который я всё-таки получаю за опоздание.

То что я была измотана это слабо сказано, шаг сбивается, и темнеет в глазах на, уже на пятой, ступени лестницы. Задерживаюсь держусь за порочно, и продолжаю подниматься дальше.

Вальдкройцер делает мне порцию уколов, от которых у меня болит вся левая часть ягодицы.

— Есть на что-то жалобы? — проводя датчиком вдоль тела, спрашивает она.

— Гул от контура. Можно его уже снять?

— Нет, — смотрит на показания датчика, поднимается офицер и проходит к столу, записывая что-то в журнал. Где-то там ведь мои анализы крови.

— И в ближайшие дни не сможете, майор Морстейн отлучился по важным делам. Когда будет неизвестно.

Вот как?

Надо бы порадоваться, но одна мысль о том, что я буду ходить на занятия с контуром как прокажённая омрачает весь настрой.

Я отвожу взгляд, но тут же возвращаю его, скользя взглядом по ящикам с папками.

— Есть ещё реакции? — уточняет она, не поднимая взгляда. — Резкие перепады фона, импульсивные ответы, нарушения самоконтроля?

— Наверное, нет. Только немного слабость, — вру я, но ведь оставаться в блоке хуже.

— Это допустимо, — кивает Вальдкройцер. — Я выпишу слабое успокоительное. Возможны нарушения сна и тревожность, это от повышенной чувствительности в открытом пространстве.

От успокоительного я не откажусь, с учётом того, что меня ожидает в ближайшем будущем в академии.

— И ещё, — она вдруг открывает верхний ящик и достаёт знакомый предмет.

Мои брови приподнимаются от удивления.

Накопитель. Мой.

— После инцидента он находился под медицинской проверкой, данные о количестве магии в нём с начала вашего обучения я зафиксировала, — говорит она, кладя прибор на край стола. — Велено вернуть вам.

— Спасибо, — отвечаю я, хотя прекрасно помню, при каких обстоятельствах Морстейн изъял его у меня.

Уж точно не для протокола, а из вредности.

Я встаю с лежанки, поправляя одежду и затягивая пояс. Вальдкройцер ищет что-то в шкафчиках, но, видимо, ничего не находит и проходит к двери.

— Минуточку подождите, — говорит она и выходит, оставляя дверь приоткрытой.

Я уже почти отворачиваюсь и снова смотрю на свежие папки, что лежат в лотке для текущих дел.

Карты курсантов. Их немного.

Я подхожу ближе и вижу: на нескольких обложках стоят тонкие карандашные отметки.

Мой взгляд цепляется за одну из папок.

Моя фамилия.

Сверху прикреплённый скрепкой отдельный лист.

«Главнокомандующему Рэммелу Морстейну».

Так он же не успел их, видимо получить!

Сердце начинает биться быстрее.

Я лихорадочно раскрываю папку, пролистываю страницы и ищу специальный бланк с результатами. Он помечен особой красной печатью.

Там, где блок информации о моей крови — различные шифровальные коды. Разработанные наверное со времён Первой битвы.

И ими ещё пользуются?

Но почему папка всё ещё здесь? Если это

И тут меня словно громом поражает мысль.

Я ведь могу найти по крови что-то о своей матери, и даже узнать имя…

В голове плывёт, я хватаюсь за край стола, чувствуя, как учащается пульс.

Я, конечно же, получала такой бланк на руки при поступлении, но там были сокращённые данные. А здесь — целая история.

И, конечно, мне лично никто её не вручит. А делать это где-то в столичном центре стоит больших денег, коими я сейчас не располагаю.

Даже обидно: я не могу расплатиться магией, которой у меня сейчас вдоволь из-за блокирующего контура.

Времени на раздумья не было.

Я хватаю свой накопитель, активирую.

Загорается синяя отметка — работает!

Быстро провожу над страницами. Он работает функционально накапливает не только энергию, но и информацию. Что очень удобно.

Один лист.

Второй.

Возвращающиеся шаги раздаются в коридоре.

— Давай, — шепчу с мольбой я сжима накопитель.

Третий.

Есть!

Устройство едва ощутимо вибрирует, подтверждая сохранение.

Шаги совсем близко.

Я закрываю папку ровно так, как она лежала. Возвращаю лист со скрепкой на место.

Когда дверь за спиной тихо скрипит, я уже стою у лежанки, и поправляю на голове козырёк фуражки на голове.

Но вот кое-что я всё-таки забыла, когда Кройцер опускает взгляд на мой карман кителя, куда я сунула накопитель.

Он мигает. И что самое ужасное — не синим, а зелёным, оповещая, что он уже не пуст.

Сунув руку в карман, отключаю его и натягиваю на лицо невинную улыбку.

— Спасибо, офицер, уколы подействовали, и стало значительно легче.

Но её мраморное лицо остаётся неизменным.

— Хорошо, — она делает шаг к столу, а я выдыхаю всей грудью, унимая бешено бьющееся сердце.

Кройцер ставит на стол крохотный пузырёк и снова садится в кресло, делая короткую запись.

— Возите, курсант Лебланд, по одной капле вечером. Препарат снимает фазовую иммерсию и стабилизирует обратный контур. Это поможет расслабиться.

— Есть, — отдаю салют я и беру пузырёк.

— И не опаздывайте больше на осмотр, — сухо добавляет офицер.

* * *

Из медицинского блока я выхожу ещё более разбитой, чем входила. О том, что мне лучше, я, разумеется, соврала.

Пятая точка нещадно болит так, что любое движение напоминает: я не боец, а раненый. Слабость и гул не отпускают по дороге. В казарму я прихожу уже в полной темноте и с глухим стоном вспоминаю, что двери здесь закрываются рано.

Подхожу к запертым створкам.

Дёргаю — безуспешно.

Прекрасно, мать его. Даже казарма сегодня решила не пускать меня внутрь.

И что теперь делать?

Смотрю на окна, в которых горит тёплый свет вечерних ламп, и на холодное дождливое небо.

— Кто тут шастает? — раздаётся раздражённое замечание позади меня.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Дежурный. Тот самый сухопарый, молчаливый сержант, что провожал меня до этих врей из зелёного блока.

— Ты та самая… с иммерсией? — узнаёт он вдруг. — Отбой уже был. Или ты думаешь, красная зона живёт по другим правилам?

— Да, я знаю. Задержалась в медицинском блоке. Не могли бы вы сделать исключение и открыть? Пожалуйста.

Он оглядывает меня с ног до головы так медленно и оценочно, будто рассматривает уличную девку за углом. Меня передёргивает.

— А чем отплатишь? — липко усмехается он так, будто уже получил ответ.

Я бледнею. А следом в груди вспыхивает гнев — такой силы, что я готова сорвать проклятый контур в одно мгновение и пусть потом собирают меня по кускам

— Вам не кажется, сержант, что вы переходите границу? Это женские казармы, и вы позволяете себе подобные выражения. Или вы думаете, что если я из зелёной зоны, то не смогу постоять за себя? На это рассчитываете, или просто привыкли, что не отвечу?

Это был крик боли и усталость накопившиеся за долгое время, последней каплей стал контроль отца.

Делаю шаг вперёд.

— Откройте дверь. Или я подам рапорт Рэммелу Морстейну.

Мне было противно прибегать к этому. Но ещё противнее — позволить ему думать, что со мной можно так.

И всё же — снова манипуляция его именем. Когда я уже найду другой способ?

Хотя… почему нет. Это, в конце концов, справедливо.

Дежурный сержант даже в свете единственной лампы у лестницы, холодным отливом падающем на нас, бледнеет как мел.

Скрипнув зубами, он делает шаг и открывает дверь магическим ключом, вводя код.

Главное — не привыкать к подобного рода оружию. Потому что однажды оно начинает стрелять в того, кто его держит.

4.

Я захлопываю дверь и спешу в общую казарменную комнату.

Время позднее, я стараюсь не шуметь шагами, но каблуки сапог раздаются в полупустом коридоре шумно.

Двери у многих нараспашку, и льётся тёплый свет — видно, как девушки занимаются. В коридоре пахнет свежезаваренным чаем и печеньем, что напомнило мне приют.

Я проскальзываю в дверь, вбираю в грудь больше воздуха и шагаю через порог.

В комнате все в сборе, соседки по койке о чём-то разговаривают, но стоило мне войти — разговоры обрываются.

Один шаг.

Второй.

Ткань кителя тихо шуршит. И моё сдерженное дыхание слышится отчётливою.

Тянусь к лампе.

Щёлчок и теплый свет освещает мой скромный угол.

Я снимаю фуражку.

Нужно было что-то сказать или спросить, но в такой тишине из горло сжимает.

Вынимаю накопитель, кладу на тумбочку, туда же перчатки и успокоительное, фуражку кладу на полку, расстёгиваю ремень, пуговицы кителя, стараясь не привлекать к себе внимание.

Только чувствую затылком настороженные, оценивающие взгляды.

После иммерсии все на меня смотрят иначе. Я была чужая среди стаи — теперь кто?

Я замираю, когда слышу позади себя шаги. Меня накрывает тень, я напрягаюсь всем телом мгновенно готовясь к обороне, острая мысль проносится молнией — зря я спрятала ножницы или что-то острое.

Сжимая рубашку на груди, резко разворачиваюсь.

— Ты чего такая дёрганая? — короткий смешок, и на постель подают тетрадь. — У нас новое расписание, перепиши.

Я сглатываю, смотря в спину удаляющейся курсантки. Она обходит кровать, отбрасывая косу за плечо. Она занимала койку рядом с моей кроватью. Её имя — Кассандра? Я запомнила каждую по имени в перекличке на построении.

Цепляюсь взглядом за Рианну, которая переглядывается с Ванессой. Девушка с черным волосами отстриженные под каре.

— Спасибо, — запоздало отвечаю и беру тетрадь.

Изучаю беглым взглядом и на последнем стопорюсь.

Пальцы непроизвольно сжимают

В расписание было вписано новое неотложное занятие.

«Боевые артефакты и силовые накопители. Объединённый курс». И приписка — «пехота — первый курс и второй курс, авангард — второй курс».

Я перечитываю строку ещё раз, будто могло что-то измениться.

Не изменилось.

Горло сжимается.

Чёрная зона, авангард. Где учится Аурелия. Элитные. Опасные. Недосягаемые для меня драконы. Те, кого готовят не для парадов.

Я медленно поднимаю взгляд.

Рианна уже не смотрит в мою сторону.

Ванесса бросает на меня быстрый, изучающий взгляд — не враждебный, но слишком внимательный. Она фыркает и поднимается, стягивает с плеч рубашку и берет пижаму.

— Весело, да? — усмехается Кассандра, которая уже легла на койку. — Теперь будем учиться с теми, кто реально умеет убивать.

— Перестань запугивать, — строго одёргивает Рианна, — нас объединили потому, что наш офицер Нокрейд не в академии, а замены нет.

Я снова смотрю в тетрадь. Под строкой имя преподавателя.

Мартин Стрейн.

О нём я наслышана. Он отчислял курсантов за одну ошибку с накопителем. Мог молча забрать оружие из рук и отправить обратно в казармы без объяснений — навсегда.

Говорят, на его занятиях курсанты плачут.

Хуже и не могло быть, отличная новость в конце дня, что глаз не сомкнуть, как я “рада”.

— Очень странное совпадение, — замечает кто-то из остальных, скрипя пружинами койки.

Я отворачиваюсь и беру сумку, достаю тетрадь, стилус и сажусь на край, переписываю расписание.

Только рука дрожит, и пальцы не слушаются, хотя часть эмоций я всё-таки скрываю за этим действием.

Закрываю тетрадь и возвращаю Кассандре.

Другие не дураки: кто хоть немного знает Аурелию, знает и обретённую сестру, к которой она относилась как к уличной собаке, то приласкает, то ногой подденет, а теперь я оказываюсь под пристальным вниманием всей КАВИ. Собачка начала кусаться, а главный дракон академии делает неоднозначные жесты в отношении меня, в то время как свадьба со старшей Лебланд не за горами.

Очень занимательно.

Но только не для меня.

Чёрт!

Я только начала забывать о пережитом кошмаре с меткой, но оно воскрешает из памяти, вызывая во мне почти животный, тошнотворный страх.

Вот и всё, Фрэнс, пришло время посмотреть в лицо своему главному страху.

Стилс выскальзывает из неконтролируемо дрожащих пальцев и шлёпается на пол.

Рывком наклоняюсь и кладу его обратно на тумбочку. Я отворачиваюсь и переодеваюсь в пижаму — нельзя показывать, что я боюсь Аурелии. Но и враждебность проявлять тоже нельзя.

Я словно между.

Даже несмотря на то, что она настраивает против меня всех, да что там — всю Академию, меня презирают и считают отбросом общества. Просто никто об этом вслух не говорит.

Наливаю из графина воды в стакан и добавляю несколько капель что дала Кройц.

А что если не пойти на занятия, притвориться, что плохое самочувствие?

В комнате быстро гаснет разговор. Кто-то устроился читать, кто-то лёг спать раньше, другие сидели за письменным столом, выполняя домашние задания.

Я легла в свою постель.

Завтра пойдё к Кройцер и скажу что к занятиям я не готова.

Сжимаю одеяло и откидываю его. Злость на саму себя обжигает: когда же я перестану её бояться?

Глупая привычка.

И такая живучая.

На мне ограничительный контур, иммерсировать в случае опасности я не смогу. Но, в конце концов, я же не собираюсь вступать с ней в бой — максимум, что она может сделать, это словесно уколоть, унизить.

Этого достаточно, чтобы спровоцировать конфликт. Уверена, этого она и хочет.

Накрываюсь с головой.Мысли носятся по кругу, как зверёк в клетке.

Перебираю варианты.

И не нахожу выхода, как остаться в казарме и пропустить занятие.

Лекарство начинает действовать.

Тревога медленно растворяется.

А я вместе с ней проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от шагов и приглушённых разговоров.

Прислушиваюсь, открывая глаза. В комнате всё так же горят ночники. Но голоса слишком тревожные, слишком сдержанные.

— Надо в медицинский блок, Риа.

— Нет. Завтра занятие. Я не могу его пропустить.

Потому что ты же знаешь — Стрейн всё передаст моей матери.

Голос срывается.

— Он всегда ей докладывает. А она… она устроит мне ад. Она и так контролирует каждый мой шаг. Ей донесут. Обязательно.

Я просыпаюсь окончательно и приподнимаюсь, но петли койки громко скрипят, выдавая меня с потрохами.

Разговор сразу обрывается.

Кассандра оборачивается, меряя меня недовольным взглядом, будто я не вовремя проснулась и нагло подслушиваю.

Притворяться, что я ещё сплю, уже нет смысла.

— Что-то случилось? — интересуюсь, опуская ступни на пол и ища обувь.

— Тебе какая разница, Дирсти? Спи дальше, — резко поднимается Ванесса.

В груди дрожит всё от ярости. Сжимаю металлический край койки, стискивая пальцы с силой.

Из горла хотят вырваться резкие слова, но я сжимаю зубы, хватаюсь за край кровати и рывком поднимаюсь.

Выхожу из комнаты и направляюсь в туалетную комнату.

Умываюсь, остужая гнев, и смотрюсь в зеркало.

— Они никогда тебя не примут, Фрэнс. Никогда.

Пока я…

Не покажу Аурелии, что со мной так нельзя. Пока не дам ей отпор.

Пока не перестану прятаться.

Пальцы от напряжения сводит, а в животе холодеет, от одной мысли, о столкновении с Аурелией.

Поэтому завтра нужно идти.

Идти в свой самый сильный страх.

Разжимаю пальцы и закрываю кран…

В общую комнату я возвращаюсь не сразу, но толкучка не разошлась и я слышу обрывки слов из которых ничего не понимаю.

—Твоя мать всё ещё с ним?

— Да…, — не разу отвечает Рианна.

Не знала, что у неё мать деспотичная, но при чём тут офицер Мартин Стрейн?

— Ей скажет, что я специально сорвала себе занятия. Любое слово до неё дойдёт.

И тут Кассандра чуть отступает, и я вижу Рианну.

И сразу понимаю — дело серьёзное.

Пальцы девушки дрожат, ногти вытянуты чуть сильнее обычного, будто когти не успели полностью спрятаться. По скулам проступает тонкая, почти прозрачная чешуя и ужасные красные пятна — как след магического напряжения. Кожа кажется слишком болезненной, как от ожога, будто любое прикосновение отзовётся болью. Дыхание неровное. Взгляд — не сфокусированный, словно она всё ещё пытается удержать контроль над телом, которое перестало слушаться.

Это был не приступ. Это был сбой при цикле.

Том самом, о котором стыдно обсуждать. В женские критические дни магия может перестать работать синхронно. Но это больше исключение — в тех случаях, когда травмирована регуляция.

И именно поэтому её состояние было действительно поводом для тревоги.

Я

Нет, это не обезболивающее. Поворачиваю голову — и взгляд выхватывает пузырёк, что дала мне Кройцер.

Быстро шагаю к нему, беру в руки и читаю состав.

На нём мелкими буквами много непонятных терминов, но один я узнаю: кмд — циклическая магорегуляторная дистилляция.

Я сжимаю пузырёк и приближаюсь к койке Рианны, которую окружили все девушки этой комнаты. И только тут моё появление замечают.

— Что тебе надо, приютская? Тебе сказали не лезь, иди в свой угол, — снова командует Ванесса.

— Я могу предложить выход, — говорю я.

С учётом того, что по всем данным я самая слабая и пустоголовая, впрочем, мне тут же об этом напоминают:

— Ты — выход? — усмехается Ванесса. — Иди готовься таскать завтра моей сестре кобуру и патроны подавать.

Я считала, что Рианна из всех самая колючая, но ошибалась: Рианна — камень, а Ванесса — осколок стекла.

И колет она больно. Достаёт до живого.

— Несс, — вмешивается Рианна, давая понять взглядом, что продолжать конфликт не стоит.

— Что ты можешь предложить, Дирсти? — обращается уже ко мне и морщится от очередного болевого спазма.

— Обезболивающее бессмысленно, — показываю пузырёк. — Вот, это поможет.

Рианна смотрит на меня с недоверием.

— Что это?

— Успокаивающие. Мне Вальдкройцер сегодня выдала. Это должно помочь.

— Не верь ей, Риа, наверняка подмешала какую-то гадость, — вмешивается Ванесса. — Она ведь выходила только что, кто знает, что она туда добавила.

Я смотрю на неё и не понимаю, откуда во мне каждый раз рождается это чувство, будто я виновата ещё до того, как что-то сделала.

— Зачем мне что-то подмешивать? Какой мне в этом смысл?

— От тебя можно ожидать чего угодно, мозгов же своих нет.

Я стискиваю челюсти. Хочется просто развернуться и уйти, раз помощь не нужна.

Что я и делаю.

Разворачиваюсь и молча шагаю к своей койке, чувствуя себя нелепо. Зря я действительно вызвалась, кто меня просил.

Сокрушаюсь на себя, чувствуя, как внутри поднимается старая, знакомая горечь — та самая, что всегда приходит, когда тебя снова выталкивают.

— Постой, — вдруг зовёт Рианна.

Я останавливаюсь на середине пути, и оборачиваюсь, желая ответить тем же холодом, что и мне пару секунд назад.

Но слова застревают в горле.

Рианна вздыхает. Сильная и крепкая, сейчас она выглядела уязвимо, вызывая лишь одно — сочувствие. Наверное, я хотела бы чтобы и ко мне проявили заботу, которую никто никогда не проявлял без личного расчёта.

Чёрт, им действительно не за что мне верить, я никак не проявила себя в этой компании, а слава обо мне продолжает жить собственной жизнью, в которой меня давно уже нет. И будет портить до тех пор, пока я не разберусь со своим местом в этой Академии.

Пока не займу должное.

Я отворачиваюсь и дохожу до своей койки, слыша возмущённое фырканье девушек.

— Тоже мне…

— Пусть и сидит там.

Не обращаю внимания на их возгласы, беру графин и наливаю в стакан воду, открываю пузырёк.

Пять капель на первый раз должно хватить.

Возвращаюсь со стаканом.

Девушки нехотя расступаются.

— Потом нужно будет ещё ночью и утром, — говорю Рианне, протягивая стакан.

Она смотрит на него, всё ещё решая, принимать мою помощь или нет, но всё же берёт стакан рукой без иммерсии.

Ванесса не выдерживает, вскидывает руки в жесте «я умываю руки» и отходит.

Кассандра подбоченивается, прищуривая подозрительный взгляд. Остальные девушки просто ждут что будет дальше.

Дженельстон делает глоток, потом ещё один и выпивает воду с лекарством целиком.

И когда убеждается, что мир не рухнул и она жива, оставляет стакан, вытирая с губ капли рукой.

— Откуда ты знаешь, что это поможет? — поднимает на меня взгляд.

— У Аурелии был похожий синдром, — отвечаю честно.

Кто-то из девушек закатывает глаза. Кассандра качает головой.

— Ясно, — усмехается Дженельстон.

Лекарство, попавшее в кровь, действует мгновенно — прямо на глазах сходят следы иммерсии с кожи лица, руки приходят в норму.

Рианна смотрит на свои пальцы с ровными ногтями.

— Неожиданно, — фыркает.

Я чуть улыбаюсь и ставлю пузырёк на прикроватную тумбочку Дженельстон, а сама возвращаюсь на своё место под пристальными, но теперь уже молчаливыми взглядами остальных.

* * *

Сигнал подъёма сработал внезапно, хотя всё было по расписанию — ранний подъём. Просто я так глубоко спала после успокоительных, что не сразу сообразила, что снова в казармах.

Мгновенно вспоминаю, какой сегодня день и что меня в нём ждёт, натягиваю одеяло до самой макушки.

«Боги, как же не хочется на занятия».

И снова минута слабости меня одолевает. Не пойти. Сказать, что плохо себя чувствую.

— Нет, нельзя. Немедленно поднимайся, Френс, — буквально силой вытаскиваю себя из постели в прохладный воздух казармы.

Девушки тоже просыпаются по одной. Кто-то уже плетётся в туалетную комнату с полотенцем. Рианна тоже садится в постели, и я вижу, что с ней всё в порядке.

А вот со мной, кажется, нет. Меня начинает колотить изнутри, словно страх ищет выход через кожу.

Ну почему я всё ещё боюсь, даже когда понимаю, что бояться уже устала.

Усилием воли иду умываться, сталкиваясь в дверях с Ванессой. Она удивлённо вскидывает брови, как, впрочем, и Кассандра, что проходила мимо. Все, видимо, думали, что я буду отсиживаться.

И это самое разумное, что мне стоило бы сделать.

Борясь с собственными противоречиями, я через силу умываюсь, через силу возвращаюсь в казарму и одеваюсь. Застёгиваю рубашку дрожащими пальцами, заплетаю волосы, зашнуровываю ботинки и надеваю китель, затягивая пояс.

Вид у меня кислый, а в глазах — нескрываемая тревога и растерянность.

Собираюсь как на собственную казнь.

…Утро начиналось как обычно — строгое построение, которое проводит другой офицер.

Хотя я до последнего надеялась, что Рэммел Морстейн вернулся в Академию и рассмотрит наше расписание более пристально.

Чуда не случилось.

Хотя почему я вообще на это надеюсь, будто он распределит наши группы и не позволит совместному занятию ради меня.

— Абсурд.

И небо сегодня тоже не радовало: низкие промозглые тучи тяжело двигались по небу, холодные порывы ветра срывали с молодых листьев деревьев и крыш морось.

Но какими бы ни были погодные условия, занятия не отменяются. Активная маршировка на плацу разогнала

А в оружейной я услышала последние новости, которые тихо обсуждали между собой курсанты.

Я узнаю, что Дориан Стайлор временно отстранён от занятий и находится в изоляторе. И что дальнейшее его обучение под вопросом. А ещё — что Рэммел Морстейн срочно вызван в Высший штаб.

Последняя новость ударила тише, чем пощёчина, только больнее.

Ощущение, будто из-под ног выбили опору, а в груди поселилась смутная пустота, словно меня лишили без права согласия чего-то, что было для меня важно.

Глупые чувства. Неуместные. Мне совсем они не нравятся.

— Вас нет в списке, — говорит дежурный офицер снабжения, возвращая в реальность, глядя в журнал. — Как имя?

— Франческа Лебланд, — отвечаю, мысленно радуясь, что могу заслуженно пропустить занятия, и одновременно ругаю себя за это.

— Лебланд… Франческа, — повторяет, опуская взгляд в самый низ. — Есть.

Моя улыбка сползает с лица.

Я получаю свой учебный арсенал — коробку с тяжестью, которая сразу даёт понять, что это не муляж.

Когда крышка поддаётся, внутри лежит оружие золотистого оттенка, отлитое из особого сплава, похожего одновременно на металл и на застывшее пламя.

Длинное, вытянутое дуло ранжета выглядело опасно.

Чтобы начать использовать магическое боевое оружие, нужно освоить стандартное. И привыкнуть.

В зелёной зоне у нас было всего одно занятие по оружию — и то в ознакомительных целях.

Вместе со своей группой красной зоны мы снаряжаемся.

Хотя я немного успела изучить по учебникам этот процесс, без помощи инструктора не обошлось: мне всё равно пришлось повозиться, застёгивая ремешки и укрепляя оружие за спиной.

Я надеваю перчатки, поправляю козырёк форменной фуражки и вместе со всеми направляюсь на учебный полигон, расположенный в южной части Академии.

Оборудованная площадка представляла собой систему укреплённых бастионов, выложенных из камня, с множеством колонн и арок под крышами с каменными высоченными башнями.

Здесь уже шло построение. Когда в серой мгле показались ряды чёрных мундиров, я замедляю шаг.

Я вижу её.

Свою сестру.

Узнаю по идеально прямой спине, острым плечам и чёрным, как смола, волосам, заплетённым в строгую причёску под фуражкой.

Она стоит в ряду выше, ровнее, увереннее остальной элиты.

Мои ноги наливаются свинцовой тяжестью, а сердце холодеет, будто я подхожу к краю пропасти.

— Стройся! — громко гаркает командный голос, и я вздрагиваю.

Наша группа занимает место на линии, выстраиваясь в идеальный ровный ряд. Группы немаленькие: в каждой более пятидесяти человек. Пехотные — двух потоков, и несколько авангардных. Чёрные и красные мундиры — в строгом разделении.

Я сжимаю пальцы в кулаки. Ветер скользит между башнями, цепляется за кромки крыш, шуршит металлом. В этом звуке что-то настойчивое, как предупреждение, в так отбивающему в неровном ритме сердца.

Мне хочется исчезнуть.

Прошлое наваливается тяжёлой массой. Давит сверху и не даёт выпрямиться.

Я не должна была так выделяться. Мне не позволено было. Ей — да, но не мне.

Но я здесь, стою напротив. Не смотрю вперёд: кажется, что если это сделаю, то назад дороги не будет.

— Странно, — тихо говорит Кассандра рядом. — Ты так боишься её… но проходишь самые сложные испытания.

Я поворачиваю к ней лицо. Хочу ответить — и не могу. Слова не складываются. Они тонут где-то внутри, в том же месте, где поднимается тяжёлое, вязкое ощущение медленно тянущее под воду.

Этого я и боялась.

Я чувствую себя не просто слабой, а лишней. Как будто в этой шеренге мне выдали форму, но забыли право на место.

Аурелия убивала во мне достоинство не сразу — по капле, точно и терпеливо. И теперь оно не поднимало головы.

Я знаю в этой битве мне не выстоять.

Порыв ветра бросает в шеренгу холодную морось. Капли стекают по воротнику. Я не вытираю их.

И всё-таки поднимаю взгляд.

Аурелия смотрит ровно на меня — пристально, неподвижно. Так смотрят не на человека, а на цель.

На бледном красивом лице тёмные брови под чёрным козырьком сведены в сердитой линии. Холодные синие глаза, как два осколка неба, вонзаются будто в кожу. Губы сжаты, и в этой линии нет ни пощады, ни понимания, ни какого-то тепла.

Я замечаю как сжимаются в кулаки её пальцы в белых перчатках.

Эти объединённые занятия не совпадение, ведь так?

Сердце срывается в пропасть, колени становятся ватными. Болезненное столкновение иммерсии о контур делает только хуже заставляя меня поморщиться от жёсткости, словно тело полосуют сотни ножей.

Чёртов Морстейн прав, если бы не контур, то непроизвольное иммерсирование мне было бы обеспечено.

Я едва заметно дёргаюсь в непроизвольном движении — то ли выйти из строя, то ли остаться на месте.

И самое ужасное — она замечает моё замешательство, и на бледных губах появляется беспощадная ледяная улыбка.

По коже скользит колючий холод, пробирает до нутра.

“Ну вот мы и встретились”.

От напряжения у меня сводит плечи. Я отвожу взгляд и сразу понимаю: курсанты смотрят не туда, где должен появиться офицер.

Они смотрят на нас.

Точнее — на меня.

Все здесь уже знают, что мне конец.

“Надо было остаться в казармах… ну почему я этого не сделала?!”

Я боюсь не испытаний, насмешек.

А унижения.

Боюсь, что та боль предательства, которая ещё не зажила, сегодня снова откроется — на глазах у всех.

Я не была к этому готова.

К тому, что от меня все отвернутся. И кошмар повторится.

Я смотрю в землю, будто в ней можно спрятаться.

Раздаются неровные шаги.

Мартин Стрейн выходит на плац не торопясь, как человек, который не обязан никому нравиться. Его фигура немного угловатая, резкая, будто высеченная из тёмного камня. Одно плечо заметно выше другого, и в этой асимметрии чувствуется старая рана от битвы.

Форма сидит на нём жёстко, почти грубо. Лицо без эмоций. Глаза как у человека, который давно перестал верить в оправдания.

Он не встаёт перед строем.

Он идёт вдоль.

Медленно.

И смотрит не на строй, а на изъяны.

Я чувствую, как рядом вытягивается по струнке Рианна, когда он равняется с ней. Стрейн бросает на неё короткий, холодный взгляд — оценивающий, как на инструмент. Ни одобрения, ни раздражения. Только сухая проверка.

Идёт дальше.

Потом останавливается.

— Вот это… — его голос низкий, глухой, без интереса. — И есть пехота? — указывает он короткой указывающей тростью. — А мне показалось — цыплячий выводок.

По рядам авангарда раздаются смешки. По шеренге красных мундиров проходит напряжение.

Он довольно усмехается краем губ.

—

Кто-то сжимает челюсти, кто-то напрягается, кто-то дышит чаще.

Он видит это.

И это ему нравится.

Стрейн разбивает нас на группы быстро, без объяснений, будто распределяет не людей, а патроны.

— Авангард — показывает. Пехота — смотрит и запоминает. Потом повторяет. Сегодня вы учитесь у лучших. Вам повезло.

С этим никто не смеет спорить. Авангард всегда считался высшей кастой.

Его взгляд скользит по строю и задерживается на мне ровно на секунду дольше. В нём скользит немой интерес.

— Встать к мишеням, — командует он, отворачиваясь, давая мне выдохнуть. — Начинайте тренировку. Тренировка общая: сначала каждый в своей зоне, потом объединяйтесь.

Авангард, как по команде, расходится, занимая места у мишеней. Чёткие, выверенные шаги, без лишних движений, идеальная синхронность. Они работают как один единый механизм, и это действительно поражает и восхищает.

Металлические цели выстроены в ряд бесконечной цепочкой — тёмные, с узкими сердцевинами.

Первые залпы оглушают, разрезая холодный воздух выстрелами.

Так проходят несколько громогласных серий.

А потом приходит наш черёд.

И вот тут у меня начинается настоящая паника.

Когда я снимаю свой ранжет и понимаю, что держу его уже неправильно.

Жёстко, высоко, неудобно.

Плечо ноет от напряжения, которого не должно быть.

Я пытаюсь вспомнить хоть что-то, но в голове пусто.

Чёрт.

Не надо мне было пить то успокоительное. Оно только мешает сосредоточиться. Но не только оно.

Рядом кто-то тихо двигается, и я вздрагиваю, резко оборачиваясь.

— Франческа… — шёпот едва слышен. — Ты не стреляла, да?

Мэйрин Вислоу?

Сердце радостно подскакивает в груди, и вся тяжесть падает с плеч. Я не ожидала, что она подойдёт ко мне. Тот разговор в медицинском блоке, кажется, расставил все точки. Что же случилось?

— Ещё нет, — отвечаю я, пряча подальше свою радость.

— Сейчас научу, это легко, — говорит Мэйрин, вставая сбоку так, чтобы нас не видел Стрейн.

— Не надо, тебе влетит, я должна обратиться к офицеру.

— Лучше не к нему, поверь. Сами справимся.

Её пальцы осторожно касаются моего локтя, но она тут же убирает руки, чтобы не привлекать внимание.

— Не так держишь, — тихо смеётся она. — Расслабь руку… да… и плечо ниже… иначе отдача ударит в сустав.

Она говорит быстро, отточено.

Я понимаю, что она рискует. Рискует всем, находясь рядом со мной под вниманием моей сестры.

— Смотри в центр. И дышать не забывай. Просто не задерживай дыхание полностью. Это важно. Ты сейчас вся зажата.

Она не смотрит на мишень, смотрит, как я держу свой ранжет и опасливо скашивает глаза в сторону.

И в этом взгляде есть тревога.

— У тебя получится, — шепчет она продолжая.

Я киваю, не отрывая глаз от мишени.

Я поднимаю оружие.

Пальцы холодные. Ладони влажные.

— Дышать, значит…

Прицеливаюсь и нажимаю на курок. И…

Ранжет не выстреливает. Хотя он был полностью заряжен пулями.

Щелчок в холостую звучит громче, чем сам выстрел.

Кто-то усмехнулся из пехотинцев и позволяет ехидные колкости.

— Не переживай, твоя сестра сейчас покажет, как это делают по-настоящему.

Стискиваю зубы. И со злостью нажимаю ещё раз. Но снова пустой щелчок.

— Что за…

Бах-бах-бах.

Слышатся залпы выстрелов и звон металла вибрирует в воздухе.

И именно в этот момент чувствую, как за спиной снова становится почему-то холодно.

Я оборачиваюсь.

И немею.

Аурелия стоит за моей спиной.

Её лицо остаётся абсолютно каменным.

Она медленно поднимает оружие и направляет его…

На меня.

Дуло дрожит.

В моей голове мутнеет, и поднимается ком тошноты, а лёгкие становятся ледяными.

Время будто застывает.

Аурелия смотрит не на мишень, а на меня.

Я понимаю, что не могу сдвинуться, зрение плывёт. Даже шаг в сторону кажется невозможным.

Кто-то рядом резко хватает меня за локоть и отдёргивает.

— Франческа, отойди.

В этот же миг раздаётся выстрел.

От доведённого до предела напряжения я вздрагиваю, закрываю уши руками.

Меня всю трясёт, а на глаза проступают слёзы от перенапряжения.

Металл звенит.

Попадание чётко в центр.

Я ещё не успеваю выдохнуть, когда слышу её тихий смешок.

— Ну что ты, испугалась? — говорит она, опуская ранжет и оглядывая меня с ног до головы таким же ледяным, безэмоциональным взглядом, что заставляет биться в панике ещё сильнее.

Аурелия за это время изменилась: взгляд тяжелее, острее, голос грубее, а осанка — ещё горделивее. Тренировки только ещё больше закалили её.

Мэйрин стоит рядом со мной, не двигается, но краем взгляда я вижу, как курсанты, те, кто рядом, смотрят в нашу сторону.

Кажется, сейчас будет представление.

Но где же офицер Стрейн?

Я лихорадочно озираюсь, чтобы найти его взглядом, будто он сможет это всё прекратить.

Собственно, ничего ведь и не происходит. Так?

Если бы.

Аурелия, не отрывая от меня взгляда, приближается, закинув ранжет на плечо.

Занимает устойчивое положение и снова целится в мишень.

— Я слышала, что ты иммерсировала. Думала, ты сама мне расскажешь, а ты… Ты избегаешь меня, боишься чего-то? — палец в белой перчатке нажимает на курок.

Выстрел. И я снова вздрагиваю.

Мои нервы на пределе. В горле ком, но я всё заставляю себя разжать зубы.

— Занята была. Слишком много учёбы.

— Вот как? — она чуть опускает ранжет и сдувает с дула дымок. — Мне казалось, что тебе она сильно не нравилась, учёба. Ещё недавно, помню, ты жаловалась, как тебе тяжело.

Вот же…

Мэйрин бросает на меня короткий взгляд.

Красных мундиров поблизости становится всё меньше, зато чёрных уже толпа. Или просто пехота решила умыть руки и не быть свидетелями этой незначительной расправы.

— Что же поменялось? — Аурелия протягивает стоявшей рядом курсантке в чёрном мундире ранжет.

Я сглатываю. И уже ничего не слышу, кроме её голоса.

— Многое, — отвечаю я.

Давая понять что прежние правила уже не работают, смысла уже нет что-то скрывать.

Глаза Аурелии становятся морозными на фоне чернеющего тучами неба. Ветер колышет её чёрные пряди волос, выбившихся из-под фуражки. Эти две льдины снова скользят по мне.

— Интересный у тебя контур. Кто же его поставил?

Я немею. Она ведь всё знает: как Рэммел Морстейн унёс меня с полигона на руках, и этому были свидетели — целое подразделение.

Аурелия прекрасно держит в узде иммерсию, но ревность, что кипит в её взгляде, обуздать не может.

Она поднимает взгляд, будто решает, как ударить.

— Ты так

Фрэнс, ну давай же, ответь, перестань трястись…

Но я не могу.

Она сильнее.

Я дышу часто, сверля её взглядом, вспоминая, как она так же с остальными загнала меня в угол двора и просто расправилась, как стервятники, разорвав моё достоинство в клочья.

И внутри меня всё-таки что-то ломается.

— Я не обязана тебе всё объяснять, — сжимаю ранжет и делаю попытку уйти.

Жёсткий захват и рывок назад, грубо вынуждает вернуться на место.

— А ну стой. Мы не договорили.

— Может достаточно! — вдруг вступается Мэйрин, делая шаг между нами. — Вообще-то сейчас идут занятия! Разборки запрещены.

— Закрой рот, уродка.

— Не смей её оскорблять, — срываюсь я.

Аурелия возвращает на меня хищный взгляд, прищуривается.

— Смотрите-ка… — кривит губы в насмешке. — Ты научилась огрызаться?

— А ты подкрадываться? — рычит Мэйрин.

— Да, уберите её отсюда!

Хищницы в чёрных мундирах хватают Мэйрин и буквально выталкивают из плотного круга. Я лишь ловлю её испуганный, беспомощный взгляд.

— Отпусти меня, — шиплю я приходя в себя, дёргая рукой, но её пальцы всё ещё больно сжимают мой локоть.

Аурелия медленно переводит взгляд обратно на меня.

И рывком дёргает меня к себе, так что наши взгляды впиваются друг в друга. Над нами по воздуху тускло вспыхивает защитная сетка. Сестрица предусмотрительно закрыла круг от лишних глаз.

— Знаешь, я долго терпела, — спокойно говорит она. — Давала тебе шанс остановиться. Но ты перешла границу, приютская шваль. Я не разрешала. И сейчас тебе придётся кое-что усвоить.

Её зрачки резко сужаются в острые лезвия рассекая радужку, а следом во мне взрывается ослепительная вспышка, что обжигает всё тело болью.

Я вскрикиваю и задыхаюсь от первобытного ужаса.

Она применила болевую фиксацию. Запретную в академии.

5.

— ААА! — мой крик заглушает выстрел.

В плоть вонзается очередная волна раздирающей боли. Будто иглы проходят по позвоночнику и расходятся в стороны, ломая дыхание.

Ощущение, что меня стягивают тысячи тонких, как лезвия, нитей, полупрозрачных, мерцающих холодным серебром, прорезают кожу.

Я падаю на землю, ударяясь коленями, и корчусь в попытке вырваться из магической фиксации, одновременно вызываю иммерсию, но ограничительный контур безжалостен — не позволяет ни единой протечки магии.

Ни даже капли.

Как же больно!

В густом тумане слышится отдалённый залп выстрела.

Я прихожу в себя медленно, видя чёрные сапоги Аурелии, с которых стекают капли дождя в них серое небо и мой силуэт.

Морщусь и поднимаю голову. Аурелия поднимает ранжет и прицеливается в очередной раз в дальнюю мишень: локти подняты правильно, с козырька срываются капли воды, черный галстук на белой рубашке в вырезе кителя, черные манжеты и белые перчатки: всё идеально. Движения отточены, как у инструктора, которому не нужно смотреть на жертву, чтобы знать, что она сломана.

Снова этот проклятый дождь.

Всё повторяется, только ещё хуже.

Я так же у её ног, на коленях, сгибаясь пополам, фуражка моя отлетела куда-то в сторону, волосы растрепались, намокли и липнут к лицу.

БАХ!

Тело болезненно реагирует на оглушительный звук, содрогаясь.

— А сейчас скажи мне, кто здесь главная? — жёстко требует Аурелия, заправляя карабин пулями, так, словно меня здесь и вовсе нет и идут обычные тренировки.

Я лихорадочно оглядываюсь и вижу сапоги других курсантов в чёрных мундирах. Они все наблюдают и не вмешиваются.

Она смотрит на меня не как на человека, как на неудачную мишень.

— Говори, что ты раскаиваешься и больше так не будешь, — щелчок ранжета, и она вновь поднимает его.

— Нет.

— Ответ неверный, — отрывает от меня взгляд, отворачивается и прицеливается, нажимая на курок.

БА-АХ!

Моё горло уже не издаёт криков, сознание мутнеет, ощущение, что кожу сдирают заживо. На миг появляется малодушная мысль — схватить её за сапог и умолять о пощаде, сказать ей эти чёртовы слова, лишь бы это прекратилось.

— У тебя ещё одна попытка. Подумай хорошо.

— Какая же ты жалкая. Я предупреждала тебя — не смей переходить мне дорогу. Ты думаешь, что сможешь стать мне равной? Ты серьёзно так думаешь? Ты позор нашей семьи. Не понимаю, зачем тебя отец притащил в наш дом. Твоя иммерсия — это временный эффект, а ты уже возомнила о себе слишком много. Ничтожная дрянь.

Чувствую, как фиксация вновь начинает стягивать рёбра тонкими нитями. Меня корёжит, плечи вздрагивают, а наползающий ужас перед очередной волной боли топит остатки гордости.

— Говори, — цедит сестра. — И так и быть, я дам тебе ещё одну попытку исправиться.

Дышу часто и поверхностно.

— Я…

Она бросает на меня сердитый взгляд.

— Говори.

Скажи, Фрэнс, просто скажи это.

И тогда мучение прекратится.

Боль ослепляет.

На поверхности кистей невидимые магические нити разрезают кожу, и капли крови размываются вместе с дождём.

Вою.

Если я сдамся, то это будет конец. Я зря пережила собственную смерть, чтобы снова пресмыкаться перед ней. Я упаду в собственных глазах — а это хуже, чем смерть.

Вой срывается на хрип, как у раненого зверя, бьющегося в агонии. Я вонзаю ногти в землю и поднимаю взгляд, смотря на мутнеющий в воде, стекающей по моему лицу, силуэт и холодные глаза Аурелии.

Она знает, что я сдамся. И просто ждёт.

— Я, — мои губы кривятся в болевой гримасе, — не буду тебе больше подчиняться. Никогда ты не дождёшься этого. Всё изменилось, — мои губы кривятся в ухмылке. Пусть даже так, даже на короткий миг, я скажу что думаю, впервые, глядя в глаза.

Аурелия нервно дёргает подбородком. На секунду вижу в ледяных глазах сестры, что что-то изменилось. В них мелькает сомнение — неподдельное, живое, но оно тут же затягивается льдом, застыв холодным безжалостным блеском.

Уголки её губ леденеют в опасной ухмылке.

Мне конец. Не физический слом, а внутренний. Тот, после которого уже не встают.

Я зажмурилась, приготовившись к удару.

Меня накрывает очередной волной чудовищной боли, будто тело бросили в кипящий котёл. Нити стягиваются туже, уже вонзаются в кость, и кровь струйками стекает в дождевые лужи подо мной.

И океан боли.

Я уже не чувствую тела.

Только пустоту и мысль: вот сейчас — всё.

— Прекрати НЕМЕДЛЕННО! — раздаётся в накрывающей плотной волне чей-то голос.

В ускользающем тумане я вижу, как алое пятно прорывает серую мглу и

— Прекрати, ты её убьёшь!

Рианна. Это была Рианна Дженельстон.

Я моргаю влажными ресницами, стираю струйки воды, смешанные со слезами.

И чувствую облегчение, не веря, что такое уже возможно.

— Ты совсем с ума сошла? — кричит яростно. — Решила устроить расправу прямо на полигоне?! И отправиться под трибунал? Тогда прощайся с КАВИ навсегда.

Раздаётся тишина.

Только моё дрожащее дыхание и шелест усиливающегося дождя.

В ряды курсантов авангарда врываются пехотинцы, вмешиваясь в разборку.

Аурелия вырывается из хватки, буравя Рианну убийственным взглядом, но впервые в этом взгляде уже нет абсолютной уверенности.

— Не лезь, — рычит Аурелия. — Или тоже хочешь проблем? Я тебе их устрою.

Рианна вздрагивает, на сером фоне её лицо становится бледным. Она бросает короткий взгляд на меня. Её изначальная стойкость даёт трещину.

— Ты угрожаешь мне? — возвращает на Аурелию взгляд, перехватывая контроль. — Я не потерплю, когда нарушают устав у меня перед носом. Если хочешь устроить разборку, то делай это не на учебной территории.

— Диктуешь мне условия? — скалится Аурелия.

Дождь усиливается, стекает по волосам и за шиворот ледяными струями, меня пробирает озноб вместе с болью, что растекается по всей коже. Ищу взглядом свою фуражку, как будто потеряла нечто большее, чем просто атрибут формы.

Чёрт.

Я была недалека от рыданий, ещё немного — и просто сорвусь. Я хочу спрятаться, чтобы меня никто не видел, но не могу сразу подняться — тело не слушается. Мне нужна помощь.

Но никто не спешит подходить, как будто я изолирована.

— Нет, я не диктую. Я хочу порядка, — произносит Рианна. — Или авангард забыл что это такое?

Аурелия молчит, шум дождя усиливается. Напряжение среди чёрных и красных мундиров — тоже.

Сестра резко поворачивается ко мне, и я замираю. Не смотрю на неё, понимая, что просто не смогу выдержать это всё. Я смотрю на её сапоги, на десятки следов вокруг и отворачиваюсь.

В какой-то момент Аурелия сжимает ранжет и отступает от Рианны, делает шаг ко мне, наклоняясь так близко, что её дыхание обдаёт мою ушную раковину.

Желудок сводит ледяным спазмом.

— Советую тебе немедленно исправиться, а если попытаешься рыпнуться — тебе конец. У тебя есть несколько дней, чтобы вернуться в Зелёную зону. Если не сделаешь этого… — голос с металлическими нотами обрывается. Страх пронизывает иглами, тот самый, которого я так избегала всё это время и прятала.

Втягиваю судорожно воздух, вгрызающийся в тело холод заставляют трястись и сжиматься.

Аурелия не договаривает, выпрямляется, оставляя меня в неведении.

Она холодно кивает своей «гвардии», и те отступают.

Я вижу свою фуражку, что валяется в луже. Аурелия нарочно наступает на неё сапогом, чуть вытирая подошву. И в этот момент мне кажется что это меня втаптывают в грязь, всё моё достоинство.

Стискиваю зубы и прикрываю влажные ресницы, чувствуя, как горячие слёзы смешиваются с дождём.

Ей всё-таки это удалось — раздавить меня.

Они уходят, бросая на меня презрительные взгляды.

Остаются только курсанты в красных мундирах.

Они все молчат, не двигаются, но кто-то быстро подходит, наклоняется и подбирает мою фуражку.

— Вот же гадина! — с губ Мэйрин срывается ругательство. Она встряхивает фуражку и бросается ко мне. — Фрэнс, тебе в медицинский блок нужно.

— Нельзя ей туда, — обрывает Рианна, рассматривая мои руки с ранами.

И рёбра ломит, и где-то болит там, где лихорадочно стучит сердце.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает Дженильтон.

— Голова… кружится, и тошнит, — сглатываю.

— Плохо.

— Девочки, тише, офицер!

Курсанты расступаются.

— Одень, — торопливо подаёт мне перчатки Мэйклин.

Но надеть их на дрожащие руки у меня не получается, и Вислоу помогает мне.

— Что здесь происходит? — приближается Мартин Стрейн. — Почему столпились?

Я поджимаю губы и отвожу взгляд, едва держась на ногах. Хорошо, что Мэйрин поддерживает.

Девушки напряжённо переглядываются.

— Майор, Франческа Лебланд неудачно сделала залп, ранжет отрикошетил в плечо, — принимает на себя первый удар Рианна. — Ей необходимо в медицинский блок.

Врать о том, что со мной не всё в порядке, чревато — по мне всё видно, как моё лицо искажает гримаса боли. И вовсе не от ранжета.

Мартин Стрейн рассматривает меня пристальнее, придирчиво. От его взгляда мне делается ещё хуже, слёзы продолжают бесконтрольно течь — хорошо, что дождь скрывает.

— Так и знал, -небрежно выдает. — Отведите её.

— Есть! — тут же отвечает Рианна и отдаёт мой ранжет Мэйрин, а меня подхватывает под руку и стремительно уводит, не медля ни секунды.

Она идёт быстрее, чем я успеваю за ней. В моих ногах дрожь, а любое прикосновение вызывает муку. И только когда мы оказываемся за зоной полигона, я приваливаюсь спиной к каменной квадратной колонне.

Рианна подступает и внимательно смотрит на меня, её лицо по-прежнему каменное и жёсткое, и кажется сейчас на меня спустит всю злость, что из-за меня она вступила в конфронтацию с авангардом.

Но не успевает ничего сказать — следом подбегает Мэйрин, а потом за ними тянутся Кассандра и Ванесса.

Я всё-таки всхлипываю и, больше не в силах сдерживаться, отворачиваюсь и, прижимаясь к стене.

Начинаю безудержно и бесшумно рыдать — только плечи вздрагивают.

Остальные стоят молча, наверное, не зная, что сказать. И как теперь быть.

Но в какой-то момент кто-то обхватывает мои плечи и силой разворачивает к себе.

Я вздрагиваю, поддаваясь. Рианна припечатала меня к стене спиной.

— Так, слушай меня сюда! — стальной взгляд вонзается в моё лицо. — Она этого и ждёт, чтобы ты сдавалась, поняла? И если сдашься, то тебя будут ненавидеть здесь ещё больше, ещё больше будут презирать и плеваться в твою сторону, слышишь? Немедленно прекрати! Ты боец или кто?

А я не могу остановиться, просто не могу. Я хочу уйти.

— Перестань, — шипит яростно. — Что ты нюни распустила? Или собирай вещи и проваливай обратно в свой приют.

Её слова — как пощёчина, хлёсткая и болезненная. Стыд топит на дно, напоминая мне, кто я.

Слёзы мгновенно перестали литься, а внутри словно натянутая пружина звенело что-то, что просто выстрелило — отрезвляюще и оглушающе. Я отталкиваю её.

— Мне не нужна эта чёртова академия, и учёба не нужна! Да катись оно всё! И этот чёртов Рэммел Морстейн! — выкрикиваю я ей в лицо, что голос срывается до хрипа.

Это был мой предел, за

А потом вдруг тишина, как после взрыва. И в ней ничего: ни единой эмоции, ни капли боли, только тишина и холод.

Ванесса молча переглядывается с Кассандрой, Мэйрин хмурится и тревожно смотрит в сторону полигона.

Я бессильно откидываюсь на мокрую стену, ноги совсем не держат.

— Всё сказала? Молодец, а теперь идём, — хватает Рианна за плечи, отрывая от стены.

Мы идём через многочисленные арки военного бастиона, шум дождя заглушается, сменяясь гулкими шагами.

Только тут я прихожу немного в себя, оправившись от удара, который нанесла мне сестра.

— Куда мы идём? — мой голос больше похож на жалобный стон.

Но Рианна не реагирует. Злость толкается в груди, и я резко торможу, вырываясь из её руки, что грубо сжимает мой локоть, заставляя следовать за ней. Откуда во мне берутся силы после всего — не понимаю.

— Я не пойду в медицинский блок.

Рианна разворачивается и делает шаг ко мне.

Я не двигаюсь, хотя меня всю трясёт так, что чувствую, как дрожат губы. Рукавом стирая влагу.

— С тобой что-то происходит, — говорит внезапно.

Я застываю, что-то нехорошее колыхнулось в груди.

— Что?

Я знаю, что иммерсия невозможна, даже слабая, из-за контура.

Рианна делает ещё шаг и я не успеваю отпрянуть или что-то сделать, она хватает меня за воротник рубашки и дёргает, пуговицы не выдержав натиска сыпятся, а ключицу обдает промозглый холод.

Дженельстон быстро опускает взгляд, и я чувствую это раньше, чем понимаю — будто по коже проходит холодная волна, а сердце пропускает удар.

А потом обрывается. Всё внимание сосредоточилось на месте, где отчаянно что-то пульсирует и разносит тепло по коже.

Нет…

— Нет, — качаю медленно головой, чувствуя, как немеет всё тело.

Нет-нет-нет!

Это же не может быть меткой? Не может! Почему сейчас? Ведь Кройцер сказала что она ушла в глубь.

Качаю головой и в панике отворачиваюсь, чувствуя, как под кожей будто проходит обжигающая волна, а в висках начинает глухо стучать.

— Что это значит? Это не от ранжета, да? — тихо спрашивает Рианна.

— Наверное, иммерсия, — судорожно сжимаю воротник у шеи.

Рианна обходит меня стороной, заглядывая в моё бледное лицо.

— Тогда почему контур не среагировал? Это не иммерсия… Это что-то другое.

Рианна смотрит туда, где под мокрой тканью проступает едва заметный отблеск.

Живое золото под кожей.

Её лицо меняется.

— Ты… — выдыхает она. — Ты правда не знаешь, что это?

— Не знаю… — отвечаю, вкладывая в голос твёрдость, но, судя по тому, как он дрожит, и вместе с ним дрожат губы, пальцы немеют, а дыхание сбивается, у меня плохо получается сохранять контроль. — И не хочу знать. Давай мы просто оставим это. Спасибо, что вмешалась, я правда признательна, у меня бы не хватило сил…

Устало прикрываю веки.

— Пожалуйста, Рианна, — называю её впервые по имени, — не говори офицерам.

Рианна отпускает хватку, но отступать не спешит.

— Я и не собиралась, но… это может быть опасно. Это не след иммерсии.

У меня внутри всё будто оседает вниз, как песок в пустоте.

Я быстро качаю головой, стирая с лица капли воды. Как же жарко! И сушит горло.

— Это временно, я уверена.

— Ладно, — с сомнением бросает она. — Как хочешь.

Я выдыхаю, но не могу успокоиться. Мне нужно убедиться: может, это действительно побочный эффект болевой фиксации, и я зря переживаю.

Если бы это было так!

Позади нас раздаётся глухой шаг.

Мы обе оборачиваемся. Мэйклин спешит к нам.

— Офицер идёт, уходим, — бросает на ходу.

И, превозмогая боль в теле, я дёргаюсь в сторону, но теряюсь, не знаю, куда идти.

— Сюда, — указывает Рианна. — Я отвлеку его, а ты, — бросает Мэйрин, — уведи её подальше. Пусть придёт в себя.

Дальше я почти ничего не помню: как мы, покинули каменный бастион, и оказались в стенах академии.

В голове — туман, будто меня вынули из воды: звуки глухие, движения чужие, собственное тело кажется тяжёлым и непослушным.

Сначала я не понимала, куда ведёт меня Мэйклин. По кафельным стенам из тёмного материала я поняла, что мы в санитарном отсеке.

Мэйрин осторожно открывает дверь, смотрит по сторонам.

— Давай сюда, нужно обработать раны, — она помогает мне зайти внутрь.

Это была медицинская комнатка с небольшой кушеткой, столом и шкафчиками. Воздух здесь пахнет антисептиком и холодным камнем.

Мэйрин достаёт пузырёк с антисептиком и бинты, выкладывает всё на стол.

— Я посторожу снаружи, — бросает она и выходит.

Как только я остаюсь одна, встаю, чуть не сбив стол, приближаюсь к шкафчику раскрываю створку с небольшим зеркалом. Пальцы скользят по влажной ткани, пуговицы сопротивляются, кожа под ними чувствительна до боли.

Распахиваю воротник кителя и рубашки.

Опускаю взгляд вниз.

И…

Чисто.

Ни следа, ни капли золота, ни символов.

Резко выдыхаю и, сгибаясь в поясе, опираясь на край стола, опускаю голову.

Дышу ровно, поверхностно. Воздуха не хватает. Страх ползёт под кожей, будто тысячи тонких игл, стягивает горло, заставляет сглатывать всухую.

Куда она исчезла? Что со мной, чёрт возьми!

Меня тошнит. Я лихорадочно застёгиваю изрезанными руками белоснежную рубашку, но пуговиц не хватает — они остались на каменном полигоне. Пальцы соскальзывают, ткань дрожит вместе со мной, а пустой взгляд, как доказательство того, что я уже ничего не контролирую.

Я падаю прямо на пол, сбивая лекарства со стола, успев схватиться за край, но ударяюсь коленом, почти теряя сознание, сердце панически колотиться.

И снова вспышка невыносимая боль в груди до слёз, расползается огненным цветком.

— Исчезни, — шиплю сквозь стиснутые зубы, и снова боль только уже от собственных ногтей что впились в кожу и оставляют краснеющие борозды. Зажмуриваюсь, до белых вспышек перед глазами.

Рэммел Морстейн

Снимаю с плеч плащ резким движением. Алекс принимает его молча и аккуратно вешает, как будто чувствует, что сегодня лучше не шутить.

— Я думал, что мы там ещё на месяц останемся, — беру толстую папку, распухшую от приказов, и кладу на стол с глухим стуком, будто сбрасываю не бумагу — ответственность.

На самом деле я рассчитывал на несколько дней. Максимум. Но не целую неделю.

Это не вписывалось ни в один из моих расчётов.

Это нервировало. Я давно не оставлял Академию так надолго. И меня раздражало не само отсутствие.

А то, что я начал его замечать.

И всё это

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение. К себе.

— Да, смотрю, ты соскучился, — ухмыляется Алекс.

Бросаю на него короткий, холодный взгляд.

— Зови дежурного. Мне нужен доклад. Немедленно.

Нутром чую, что меня ждёт тяжёлая работа.

— Вот так с порога и чая не попьёшь? — осторожно усмехается он.

— Не сегодня, — отрезаю.

И я злюсь на себя за то, что понимаю — причина не в бумагах.

И даже не в сроках. А в том, что она осталась здесь без моего присмотра.

— Ладно, я сейчас, — отлучается Алекс.

Я подтягиваю к себе папку. Открываю и перебираю бумаги.

И в этот момент что-то внутри резко сжимается. Ощущение будто осколок впивается в мышцы и колит.

Тупая, внезапная боль под рёбрами становится резче, острее. Грудную клетку сдавливает.

Я замираю.

Так же было тогда. Когда я оказался в женской казарме, в душе.

Когда я увидел её.

Тогда мой мозг отключился, я не давал себе отчёта в том, что делаю, и тщательно стирал из своей памяти этот эпизод.

То, что я сделал, не было в плоскости моего влияния.

Я помню это ощущение — потерю контроля, которой не должно было быть.

Перед глазами вспыхивает образ.

Её кожа — светлая, почти розовая, погружённая в белый пар. Очертания смазывались, как и логическое мышление, я был под влиянием инстинктов.

И это худшее, что могло со мной произойти.

Сжимаю кулаки, но Франческа Дирсти всё ещё перед моими глазами: эти влажные волосы, липнущие к плечам и холмам груди. Чувственные, нежные губы — чуть приоткрытые, горячие и пахнущие чем-то сладким. Тёмные брови на бледном лице, в котором не было ни страха, ни защиты — только уязвимость.

Всё вокруг было размыто.

А она — живая и мягкая.

Не понимаю, что тогда произошло.

— Какого хрена?

Боль в груди усиливается, дыхание на секунду сбивается.

Я резко опускаю взгляд в бумаги, будто могу спрятаться от собственной памяти. От имени, от которого меня должно выворачивать. Слабая, жалкая, не способная, совершенно недисциплинированная приютская отребье — вот кто она. Это должно меня раздражать. Это меня и раздражает.

Но что-то изменилось.

Пальцы с силой сжимают край папки. Злость полосует лёгкие, давит горло.

Почему я вообще о ней думаю?

Занозой вписалась под кожу, проникла в мысли и не уходит.

Это не вожделение. Это хуже. Это потеря контроля.

Я заставляю себя вернуть дыхание в нормальный ритм.

Просто усталость. Просто напряжение. Просто совпадение.

Как сказал Алекс, добрачный кризис — в этом причина, что меня так штормит.

Но физическое тело не поддаётся логике. И внутри всё ещё тянет, будто я снова стою в том тумане, каменный, с острым желанием прижать её к кафельной стене, насадить на себя и отыметь. В разных позах, вдалбливаться в узкую глубину, смотря в этот упрямый, до бешенства раздражающий взгляд, и выбивать из её горла стоны.Своё имя.

Издаю утробный рык, перерастающий в тугой вдох. Ткань штанов натягивается, плоть болезненно вдавливается в её тесноту. Кровь напором пульсирует в висках.

Дверь распахивается, в кабинет возвращается Алекс. И его выражения лица мне не нравится.

6.

Франческа Лебланд

Я прихожу в себя от холода.

И тут же морщусь — всё-таки я грохнулась в обморок.

Но вместо жёсткого кафеля под спиной ощущаю твёрдую поверхность кушетки.

В нос ударяет тошнотворный запах лекарств, горький, металлический, он закупоривает лёгкие и заставляет вдохнуть глубже, чем хочется.

Горло издает стон от болезненного спазма в груди.

И ещё одно чувство не даёт покоя.

На меня смотрят.

Это ощущение тяжёлое, как будто на грудь положили ладонь и вся причина в этом.

Дышать становится сложнее.

Я медленно приоткрываю веки — и замираю.

В поле зрения сначала попадает мужская рука. Чёрный рукав военного кителя в резком контрасте с белой тканью рубашки.

Широкая ладонь с длинными пальцами держит стакан.

Выше — напряжённое запястье. Синие вены под кожей. И знакомая, пугающе спокойная неподвижность.

Это был Морстейн.

Сердце дёргается, будто пропуская удар.

Не может быть. Я так ударилась? Или это правда он?

Главнокомандующий не должен быть здесь.

Он уехал.

Я сама слышала.

— Пей, — коротко говорит он, давая понять что это не бред.

Сердце заколотилось так отчаянно, глупое сердце чему-то радовалось.

Я поднимаюсь опираясь на локти сжав кулаки, и смотрю на него исподлобья, как смотрят наверное на надзирателя, ожидая удара. Только всё расплывается перед глазами.

Но как, как он здесь оказался? Его ведь не было в Академии!

Он подносит стакан к моим губам, и я машинально делаю глоток. Вода прохладная, с горечью — видимо, туда что-то добавили.

На миг бросив взгляд на свои руки. Ужасные раны, которые Морстейн тоже видит.

Мои пальцы касаются его сжимающие стекло случайно. Но по коже будто проходит ток. Я испуганно одёргиваю руку и поперхаюсь.

— Не делай резких движений, — добавляет он, не сводя с меня взгляда. — Ты потеряла сознание.

Я сглатываю, язык будто деревянный.

— Я… в порядке… майор.

Конечно это не правда. Голова тяжёлая. Тело ломит. Под рубашкой всё жжёт и тянет.

Морстейн нависает надо мной, закрывая свет.

— Нет, — произносит он тихо. — Ты не в порядке.

Его взгляд скользит ниже. На мои руки. На пятна крови, которые не до конца смыло дождём.

Челюсть у него напрягается.

Он видит вообще всё.

И не отводит взгляд.

Мне хочется спрятаться, но некуда.

Окидываю взглядом помещение. Я по прежнему в санитарном секторе, и в отключке была не так много времени — всего пару минут. Кажется. Всё в тумане.

Но уже через пару вдохов, голова немного проясняется, а следом воспоминания прорезают сознание болезненными вспышками.

Аурелия.

Её железный голос.

Холодная земля подо мной. Нескончаемый ливень.

И ограничительный контур.

А потом боль, раздирающая плоть.

И.

Такого позора я ещё не испытывала.

И тут же вздрагиваю всем телом.

Метка!

Если он увидит — всё, это конец.

Резко приподнимаюсь на кушетке, и впиваюсь пальцами в ворот рубашки, будто могу закрыть её силой.

Рэммел наблюдает молча.

Опасно спокойно.

Лишь его ноздри едва заметно дрожат, и стакан в его руке с глухим стуком опускается на стол.

— Прекрати, — резко говорит он.

Голос низкий, жёсткий. Это был приказ. Я знаю этот его тон.

Почему, ну почему он такой… Жестокий.

—

Он делает шаг ближе.

— Дирсти, — произносит медленно, отчеканивая каждую букву, — твоё поведение начинает меня всерьёз раздражать. В чем дело?

Я не шевелюсь. Значит, он ничего не заметил.

— Я…, — голос хрипит, я сжимаю губы и вернув взгляд на стакан хватаю его и пью жадно и долго, горло сушит нещадно.

— Я не просила вас о помощи, — наконец могу говорить.

Потому что помощь от него страшнее наказания.

Потому что за ней всегда идёт цена. О которой я помню, не в силах забыть.

Не понимаю, зачем он пришёл, почему — если так нужно — не послал другого? Почему вообще это всё для него так важно?

Или это такая расправа, медленная и безжалостная.

Я не успеваю отставить стакан, как он возращается и перехватывает моё запястье, забирает стакан и снова ставит его на стол твёрдо.

— Откуда у тебя эти раны? Что произошло на полигоне? Кто это сделал? — задаёт контрольный вопрос

Он не спрашивает. Он проверяет, совру ли я.

Сказать, всё как есть?

И что дальше — он назовёт это ложью?

Или, что хуже, просто не примет во внимание.

Аурелия — его официальная невеста. А я — приютская. Как он сам любит напоминать. Всё что я скажу обернёться против меня. Так было до сего момента.

Я поднимаю взгляд, сжимая пальцы свободной руки в кулак.

— Я… порезалась во время тренировки.

Он даже не моргает.

— Бытовая травма? — интересуется, но челюсти сжимаются. Его взгляд темнеет.

Медленно скользит по моему лицу. Ниже — по шее. По недостающим пуговицам и натянутой ткани рубашки.

От этого взгляда хочется прикрыться.

— Да, — подтверждаю, — пыталась выйти из ограничительной тренировочной решётки.

— Думаешь, я не отличу случайные порезы от следов болевой фиксации?

Я замираю.

Он наклоняется слишком близко, так, что его тень ложится на меня полностью.

— Ты сейчас врёшь, Дирсти, своему офицеру.

— Убери руки, — тянется ко мне свою ладонь.

Замираю и жду, что он схватит меня резко и больно обвинит меня во всём.

Но его рука замирает в воздухе.

Он не прикасается, почему то сдерживается.

Слышу гул ограничительного контура, магия внутри меня бъёться в агонии.

— Дай мне посмотреть, — вдруг просит, осторожно касается моих сжимающих, грязный от следов крови пальцами, воротник.

Сердце замирает, пропускает удар и начинает биться безумного горячо, потому что я слышу в его голосе уже не приказ, а то, что заставляет всё внутри перевернуться.

Он знает? О метке? Или просто хочет увидеть доказательство.

И что тогда, что? Сотрёт её так же в прошлый раз?

— Ты слышишь меня, Дирсти, дай я посмотрю, — повторяет настойчиво.

Его взгляд не злой и не холодный. Ни капли того презрения, что жгло мою душу с той самой минуты как он лишил меня метки истинности.

Он… напряжённый, смотрит куда-то глубже, а не поверх.

Как будто ему не всё равно что со мной.

Но ведь этого не может быть, ведь так?

Я сильнее сжимаю дрожащие пальцы — пусть попробует заставить.

Нельзя. Ни за что. Он не должен ничего почувствовать. Не должен узнать о проклятой метке.

— Разожми пальцы. Я не сделаю ничего плохого, — говорит он ровно.

Пауза тянется, как натянутая жила.

Почему он вообще спрашивает? Он мог бы просто схватить мою руку. Мог бы приказать. Он привык требовать, приказывать, ломать. В его голосе никогда не было просьб. Никогда.

— Не сделаете… плохого? — вырывается у меня, и я ненавижу себя за этот дрогнувший звук.

Фрэнс, ты что творишь? Это ловушка. Это ошибка.

Рэммел сжимает челюсть, будто давит внутри что-то резкое.

— Не сделаю, — бросает он. — Когда я хочу причинить вред, я не прошу разрешения, Дирсти.

Моя фамилия звучит громче выстрела ранжета.

Я сглатываю. Лучше сделать это, иначе будет хуже.

Медленно, почти с вызовом, я разжимаю пальцы.

Молись, чтобы метка правда исчезла.

Я уже ни в чём не отдаю себе отчёта.

Я медленно раскрываю воротник, отводя взгляд в сторону, перебарывая жгучее смущение, судорожно убеждая себя, что между нами ничего не было. Ни поцелуя. Ни слов. Ни права.

Его присутствие чувствуется кожей.

“Он просто суровый офицер. Главнокомандующий. Чтоб его!”

И я только в его подчинении.

Но почему тогда это так трудно? Руки тяжёлые не слушаются, мысли путаются.

Взгляд Морстейна скользит вниз — к зоне декольте.

Я перестаю дышать.

И будто проваливаюсь под ледяную толщу.

“Что я делаю?! Нужно биться до конца!” — кричит разум.

Но уже поздно сдавать назад.

Дышу часто, рвано. Сердце яростно таранит рёбра. Я медленно поднимаю на него взгляд, готовясь к презрению. К злости. К равнодушию. Или даже отвращению.

Но не к этому.

Не к тому, что он смотрит так, что то что видит его тревожит.

Но в следующую секунду серые, как грозовые тучи, глаза Морстейна темнеют, становятся как две черные бездны, челюсти сжимаются, тёмные брови сходятся в жёсткую гневную линию.

Я сжимаю и разжимаю липкие от пота ладони, облизываю сухие губы.

Я так и знала. Так и знала!

Паника накрывает горячей волной.

Рэммел поднимает на меня взгляд, сталкиваясь с моим — полным ужаса и отчаяния. Всё тело напрягается, готовясь к удару.

— Простите, майор… я…

— Это всё-таки болевая фиксация. Кто посмел? — его голос режет.

Он злится не на меня. И это сбивает с толку.

— Я спрашиваю, Франческа Лебланд, кто посмел применить?

Ярость в его взгляде такая, что я вжимаюсь спиной в жёсткую кушетку, судорожно хватаясь пальцами за её край.

Что?..

Значит…

Я опускаю взгляд и растерянно оглядываю себя: метки нет. Зато есть алые воспалённые полосы. Вот почему рубашка мокрая не только от дождя.

Я выдыхаю. Даже голова кружится. И на губах появляется глупая, неуместная улыбка.

Лицо Морстейн резко меняется в недоумении.

— Почему ты улыбаешься? — спрашивает он резко хмурясь.

Я пожимаю плечами, всё ещё не убирая эту дурацкую улыбку.

— Потому что… могло быть хуже, — произношу с облегчением я.

Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то неправильное.

— Тебе причинили вред, — холодно произносит он. — А ты ведёшь себя так, будто…

Он замолкает резко.

— Ты непонятна мне, Дирсти, — добавляет вдруг.

Непонятна? А где «необучаемая»? Где «тупица»? Где приговор за сорванные занятия и нарушение дисциплины?

Почему смотрит так, будто я — деталь, выбившаяся из его схемы.

Теперь я чувствую что он совсем не видит во мне просто подчинённую. Плохо. Опасно.

— Я выясни сам, — решает.

— Зачем? — болезненно криво усмехаюсь я.

Он ведь виноватым себя не считает, что стёр метку, что позволил Аурелии уничтожить свою истинную, и никогда не будет считать, лишь только потому что я приютская, не достойна его высокого внимания. отребье, мусор и низкосортная единица. Он не знает, какое страшное преступление совершил.

Осознаю и горько поджимаю губы.

— Какое вам дело до приютской, что с ней и как? Вы всегда закрывали на это глаза. И в этот раз можете. Не утруждайтесь, майор.

Молчание.

Тяжёлое.

Сокрушающее.

Он так близко, я чувствую его тепло сквозь влажную форму, запах озона и пряной древесины смешивается с лекарствами, воздух становится густым и тягучим.

Я скольжу взглядом по чёрным блестящим волосам Морстейна, по грубой ткани кителя на широких плечах.

Я не видела его больше недели. И почему-то замечаю каждую деталь, будто кроме него здесь ничего нет.

— Отставить спорить с главнокомандующим. В медицинский блок, курсант Дирсти, — командует, отрезая все эмоции.

Я вздрагиваю, его командный голос заставляет тело реагировать быстрее, чем ум. Вытягиваюсь, расправляя плечи, не замечаю дергающую кожу боль.

Я пробую подняться. Ноги тут же подгибаются, в голове мутнеет, мир плывёт. Я хватаюсь за край кушетки.

— Я сама, — вырывается резко, останавливая на полпути его решение поднять меня на руки.

— Не надо… майор.

Упрямо повторяю и всё-таки выпрямляюсь. Шатко. Неровно. Больно.

Делаю шаг — и снова качаюсь. Сердце колотится где-то в горле.

— Такое упрямство — не доблесть, Дирсти. Это приютская дурная закалка: терпеть и молчать, пока не рухнешь.

Я снова опускаюсь на кушетку, потому что стоять уже не могу.

Он отступает и проходит к двери, раскрывает её.

— Курсант, — произносит жёстко, на этот раз без тени на возражения.

— Да, майор! — в комнату входит Мэйрин.

— Сопроводите курсантку Лебланд в медицинский блок. Немедленно. И проследите, чтобы ей оказали помощь.

— Есть.

Я вскидываю голову.

— Скажите офицеру Валькройцер, чтобы сделала всё необходимое — мой приказ. Отчетаетесь после, — говорит вошедшей Вислоу не отводя от меня взгляда.

— Сможешь встать? — тихо спрашивает Мэйрин.

Я опускаю взгляд и поднимаюсь с кушетки, держась за край, и только в последний момент замечаю, что Морстейн всё это время стоит здесь отвернувшись… Будто не может смотреть как мне тяжело идти.

Вам ведь это так нравится — наблюдать, как я страдаю, так что же вы этого не делаете, майор?

Рэммел Морстейн

— Офицер Стрейн, немедленно доложить, что произошло на стрельбищах между пехотой и авангардом?

Мартин Стрейн смотрит по сторонам, убеждаясь, что никого рядом нет. Я бы мог вызвать его в кабинет, но мне нужен был ответ немедленно.

— Вы вернулись, майор, — внезапно говорит он.

— Отвечайте на вопрос.

Стрейн мрачнеет.

— Нарушений не зафиксировано. Совместные стрельбы прошли по регламенту. Один инцидент — курсант Франческа Лебранд получила повреждение руки при отдаче. Направлена в медицинский блок. Угроза жизни отсутствует. Она что-то нарушила?

Последние слова он произносит с натянутой усмешкой и, внутри меня закипает вулкан.

— Это всё?

Бросаю на него взгляд, ясно давая понять: вопросы здесь задаю я.

— Рианну Дженельстон ко мне в кабинет направьте, а после — Аурелию Лебланд.

— Есть.

Давлю его взглядом, сжимаю кулаки и разворачиваюсь, шагая через полигон.

Значит, офицер не в курсе. Или делает вид.

А если это не так, то кто-то очень дорого заплатит за ложь.

В дверях я встречаю Алекса, ставя его в известность. Тот присвистнул, но от колкости сдержался, видя моё опасное расположение духа.

— Заходит, будешь свидетелем, — бросаю ему.

Франческа Дирсти умела конфликтовать и находила себе проблемы на ровном месте. Я не удивлён.

Но никто не имеет права применять запрещённые боевые приёмы в отношении друг друга. Никто.

Перед глазами её взгляд: золото переливалось в радужках, на лице — ужас и боль, когда я попросил показать.

Сжимаю зубы, чувствуя как что-то дает трещину.

Поправляю китель и сажусь в кресло, дожидаясь, когда в кабинет явится курсантка. Хотя мне уже всё понятно: Стрейн не в курсе, а значит, всё было не случайностью, а тщательно подготовленным планом

Болевую фиксацию, маскировочную сетку мог поставить только опытный курсант. Мог сделать тот, кому многое доступно, и такая тут только одна.

Меня накрывает дикое разочарование. Если это Аурелия… Но зачем ей это?

Стук в дверь прерывает мои мысли.

— Войдите.

В кабинет шагает Рианна Дженельстон.

— Курсант Дженельстон по вашему приказу прибыла, майор.

Идеальная выправка, отточенные движения, лучшая из пехотинцев — она не может соврать, что именно произошло на полигоне.

— Я думаю, вы в курсе, что произошло с Франческой Лебранд?

Смотрит твёрдо, прямо, ни единой эмоции или растерянности.

— Да, майор, — отвечает на выдохе.

Поднимаюсь из кресла медленно, обхожу стол и останавливаюсь сбоку от неё — так близко, что Рианна невольно выпрямляется.

— Кто применил боевую фиксацию?

Мой голос ровный, но она чувствует его спиной.

Я жду.

Заставляю её поднять взгляд.

— Смотрите на меня, курсант.

Её плечи напрягаются, подбородок дёргается вверх.

— Отвечайте.

— Майор…

И тут Рианна сдаёт: сжимает и разжимает пальцы, нервно сглатывает, отводит взгляд и моргает, не зная, что сказать, или сомневается.

— Я жду. Не разочаровывайте меня.

— Аурелия и Франческа… между ними произошёл конфликт. Что там было я не могу знать, точно.

— А что вам известно конкретно?

Дженельстон поднимает взгляд и снова опускает.

— Об этом лучше спросить Аурелию.

Она знает и просто ускользает от ответа.

— Я спрашиваю тебя, откуда у Франчески раны от запретного боевого приёма?

— Она нанесла себе эти раны… сама.

Мышцы сводит, в груди поднимается глухое раздражение.

Рианна опускает взгляд, давая понять что всё сказала.

— Ты хочешь сказать, она сама себя изуродовала? Ради чего? Объясни мне, Дженельстон, зачем курсантка калечит себя на стрельбище? Я что-то не понимаю.

Рианна снова отводит взгляд, напрягается долго собираясь с мыслями, а потом резко поворачивает голову, наконец произносит:

— Всем известно, что она влюблена в вас, маойр.

Дженельстон замолкает, взгляд неподвижен, выжидает когда слова достигнут понимания.

В груди будто что-то проваливается.

Повисла пауза,

Пальцы медленно сжимаются в кулак на подлокотнике кресла, и только по напряжению в челюсти можно угадать, сколько силы уходит, чтобы не выдать реакцию.

Втягиваю в грудь воздух и неспеша возвращаюсь к столу. Алекс настороженно слушает, в его взгляде так же много вопросов.

Несколько секунд проходят в полной тишине.

— Свободны, курсант.

Рианна делает салют, разворачивается и выходит. Я жду, пока её шаги стихнут за дверью, и лишь потом поднимаюсь с кресла.

Слова повисают в кабинете, тяжёлые, как свинец.

— Если это правда… дело плохо, Рэм, — произносит Алекс. — Но не похоже на неё, — тихо говорит Алекс. — Хотя многие курсантки смотрят на своего главнокомандующего так или иначе — тайно, открыто, глупо. Но не Дирсти.

Я отправляю ему свой мрачный взгляд.

Но с ним я согласен — только не она, чёрт бы её побрал.

Я упираюсь кулаками в столешницу и начинаю раскладывать всё по полкам.

В её взгляде всегда была неприязнь наравне с ненавистью: когда приказал безостановочно маршировать её, когда говорил что она не пригодна к обучению, когда указывал на недочёты и слабости, когда, в конце концов, называл её приютской фамилией!

А её поведение это как вызов, разрушить, сломать, сделать что-то назло не только всей академии, но и мне. Она добивалась только одного чтобы её отчислили.

Или заметили.

Такие не закаляются — такие приспосабливаются. Ни принципов, ни чести, одна только привычка выживать любыми способами. Приютская выскочка, с аристократическими замашками.

Вот кто она.

Тогда всё логично. И здесь она воспользовалась положением.

Чтобы что?

Быть ближе?

Тогда почему отказалась от моего условия, когда вылетала из КАВМ, я ведь дал ей выход. Но она выбрала хлопнуть дверью и не воспользовалась моим предложением.

Да как её вообще можно понять?!

Один последний взгляд чего только стоит, был бы у неё ранжет в руках непременно воспользовалась им, всадив мне пулю в грудь.

И я не понимаю.

В ней что-то изменилось. Смотрит так будто я виноват в её неудачах.

Выбрала уйти…

Так не поступают те, кто…

Я обрываю мысль.

Нет.

То, что я только что услышал, не укладывается ни в один факт.

— Дирсти не могла такого сделать физически, — выждав, когда мысли улягутся, говорю я.

— На ней мой контур, ограничивающий любые магические манипуляции, тем более силовые воздействия. Ей мог кто-то в этом помочь. Зачем врать Дженельстон?

— Если честно я сомневаюсь, что это Дирсти, на неё без слёз не взглянешь, ну ты понимаешь. Так хитро всё провернуть ей бы ума не хватило, будем честными.

Бросаю на него тяжёлый взгляд.

— А насчёт Рианны… — продолжает Алекс. — Она могла и соврать, ты же знаешь, что офицер Мартин Стрейн полностью обеспечивает её и её мать. Что они тайные любовники? Аурелия могла запросто шантажировать Рианну: рассказать супруге Стрейна всю правду — тогда вся карьера курсантки Дженельтон рухнет.

Челюсти сжимаются. Я отворачиваюсь от Алекса и упираюсь взглядом в стол.

— Значит… шантаж. Прекрасно.

Отхожу от стола. Медленно. Сдерживая рывок.

Сжимаю кулак так, что хрустит сустав.

— Если Аурелия полезла в это дерьмо, — делаю паузу, — она сама выбрала последствия.

И тогда сходится всё. И ненависть Дирсти. И её жалкие попытки меня задеть.

Потому что всё это время она под давлением своей сестры. С того самого дня, как пробудилась способность иммерсировать. С того дня, как я перевёл её в красную зону. С того самого…

Я сглатываю, вспоминая, как нёс её обнажённой с полигона.

Аурелия решила убрать её.

Пазл сложился. И мне это не нравится.

В дверь раздаётся стук.

Сжимаю кулаки и поворачиваюсь к Алексу, давая понять, что разговор будет камерный.

Он проходит к двери и открывает её, обходительно позволяя пройти даме в кабинет.

Я направляюсь к рабочему столу, пока Лебланд делает шаг за порог.

Опускаюсь в кресло и смотрю на неё.

Долго. Пристально. Не спеша.

— Я рада, что ты вернулся из штаба, — произносит она, сохраняя безупречное спокойствие.

И вся она была безупречна — от кончиков чёрных шёлковых волос до кончиков блестяще начищенных сапог. Пряжка ремня сверкает в дневном свете, как и знаки авангарда на её точёных плечах — они были похожи на созвездия, пробившиеся сквозь абсолютно чёрное небо.

Невозможно прочесть в её взгляде — холодных синих, как море во время шторма — ничего.

Красивая и холодная.

Дирсти была штормовым ветром в его парусах — непредсказуемая, дерзкая, наполняющая движение риском.

Аурелия — твёрдая и неприступная, и я всё ещё не понимал способна ли она укрыть корабль и стать той надёжной гаванью или нет.

Дирсти совсем не такая: она как открытая книга для эмоций, но её поведение — тайна, не поддающаяся никакой логике.

Аурелия ожидает, не смеет приблизиться, и мне это нравилось: она чётко понимала и чувствовала, когда можно сократить дистанцию, а где это рискованно. Тактика, выдержка, холодность.

Я считал это достоинством.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

— Догадываюсь, — качает головой и отводит взгляд с лёгкой горькой усмешкой. — Из-за Франчески?

— Неверно.

Тёмная бровь Аурелии приподнимается.

Я поднимаюсь и обхожу стол, вставая напротив той, с которой была совсем недавно помолвка. И сейчас ободок серебряного кольца холодит кожу, почти обжигая.

— На стрельбище были применены запрещённые боевые атаки. Есть пострадавший курсант. Ты была старшей на линии. Говори.

— Рэммел, я…

— По уставу.

— Да, майор, извините, — поправляет тут же. — Инцидент случился, это правда. Франческа… я не знаю, кто ей помог. Она всё спланировала, я даже не поняла это сразу.

— К сути.

— Она бесчестно подставила меня.

Я не отвечаю. Просто смотрю.

— Всем известно, что она метит на моё место, она даже ревнует меня к отцу. Я её понимаю, понимала: вырасти без любви, ласки и поддержки — ей тяжело. Я долго её поддерживала и старалась найти с ней общий язык. Но она стала делать просто немыслимые глупости.

— Факты Аурелия, я их не вижу.

— Да, конечно. Начиная с того момента, как разгромила женский туалет, чтобы обвинить в этом меня, что её подставили таким образом. Потом эта дурацкая иммерсия — вы ведь не подумали, что это её магия? — неловко опускает взгляд.

— Ты нарушила регламент?

— Я хотела доложить, но вас вызвали в штаб…

— Ты выбрала удобный момент.

— Я не хотела говорить, но Франческа пришла ко мне вся в слезах и отчаянии, что ей нужно продержаться в красной зоне, что это для неё шанс. Я поделилась с ней магией. Это была полностью моя ошибка. Я ведь не знала, как она собиралась это использовать…

— Ради чего?

— Денег и моего места.

Я делаю паузу. Холодную и тяжёлую.

— Ты обвиняешь её слишком спокойно, как будто готовилась.

— Вы мне не верите?

— Я тебя проверяю.

Отворачиваюсь, беру со стола перчатки и медленно надеваю одну.

— Ты здесь не как моя невеста. Ты здесь как будущий офицер.

— Вот, — она вдруг протягивает свёрток бумаги. — Думаю, это поможет вам всё понять, майор. Это листы из её дневника.

Поднимаю взгляд.

— Хороший ход. Если всё так как ты говоришь, я наведу порядок. Если ты что-то скрываешь, то тогда ты только что дала мне повод заняться тобой.

Беру свёрток.

— Свободна. Пока.

Аурелия делает шаг назад.

— Майор, когда мы ещё сможем поговорить? — взгляд прямой и глубокий.

— Я скажу.

— Есть, — отдаёт честь и выходит.

Я остаюсь с уликами в руках.

И впервые чувствую не злость, а холодное, неприятное сомнение.

7.

Франческа Лебланд

Два дня я пребываю в медблоке.

Кройцер не отходит от меня ни на шаг, сканирует, делает целительные компрессы, и уже на третий день на коже остаются лишь незначительные следы от болевой фиксации.

А ещё она была очень вежлива и внимательно заходила в палату и утром, и вечером. Вела чёткий режим. Мне даже думать не хочется, кто именно повлиял на такое усердие.

— Уже завтра вы можете приступить к занятиям, — говорит она, — целительные компрессы дают быстрые результаты.

— Наверное, это очень дорогое лечение? — невзначай интересуюсь я.

— Очень, — отвечает. — Майор Морстейн распорядился. Он интересуется вами каждый день, утром и вечером.

Молчание.

— Так, на сегодня всё. Завтра я жду вас в кабинете чтобы написать выписку.

— Спасибо, — отвечаю я и сажусь на койке.

Кройцер покидает палату, а я остаюсь в тиши и полной растерянности.

И всё равно от слов “утром и вечером” в груди становится слишком тепло и слишком больно одновременно.

…И распорядился лечением.

Происходит явно что-то выходящее за рамки.

А ещё я до сих пор не знаю, добился ли главнокомандующий правды от своей невесты или решил всё закрыть.

Нужно это выяснить. Мэйрин приходила, но рассказывала, что в Академии всё тихо. Только пару раз слышала разговоры в женском туалете: слухи зелёных мундиров — “Эта приютская такая растяпа, что сама себя ранила ранжетом, а Аурелия её как всегда спасла”.

Неудивительно, что источник — сама Аурелия. Она умела управлять вниманием целых групп.

А Морстейн так внимателен, потому что просто заглаживает вину. Это не забота. Это контроль под видом вежливости.

Я беру квадратную конфету в блестящей обёртке со вкусом вишни в ликёре.

Разворачиваю и надкусываю.

Он даже конфеты подбирает так же, как и всё остальное — не сердцем, а по инструкции.

Дорого, строго, правильно, то, что должно сработать безукоризненно. Как и он сам. Обёртка красива и аккуратна, а начинка — жжёт и горчит.

Думает, если отправит сладости — всё исчезнет? Как будто вкус вишни может стереть вину.

— Ешьте свои конфеты сами, майор, — отодвигаю коробку.

Если он выбирает Аурелию, значит, мне здесь не место. Уверена, он сделал вывод именно такой.

Я даже могу войти в его положение и понять вынужденные мотивы. Но это не делает их менее болезненными для меня. И несправедливыми.

Горло сжимается, будто я проглотила горькое лекарство.

Я бы предпочла, чтобы он не выбирал её.

Да, чёрт, мне больно, и я не железная. Хотя не должно быть, не должно!

Со злостью поднимаюсь с койки и прохожу к окну.

Туман рассеялся, являя чистое небо с заходящим солнцем. Яркий диск обжигает глаза. Красиво, но невыносимо.

Я разворачиваюсь и прохожу к тумбочке, где лежит мой накопитель. А там — ценная информация.

Изучил ли её Рэммел Морстейн?

Нет. Вряд ли ему это нужно теперь.

Но надеяться, что он перестанет меня контролировать — глупо.

Если я хочу выйти из-под его взгляда, мне придётся понять, как начать его опережать.

Аурелия дала мне три дня, чтобы я вернулась в Зелёную зону. Она не оставит это так просто. Значит, мне нужно немедленно снять этот проклятый ограничивающий контур.

А снять его может толькоон.

Я сжимаю кулаки. Нужно сейчас же пойти к нему и потребовать это. Сказать Кройцер, что мне нужно срочно к майору, предлог — любой. В конце концов пусть проверит, что я в состоянии себя контролировать, если он этого так опасается.

Я буквально достигаю двери и берусь за ручку, чтобы раскрыть её, как с той стороны кто-то резко открывает её первым. Я успеваю только отпрянуть, чтобы не получить деревянным полотном по лбу.

В палату вдруг заходит дежурная.

— Курсант Лебланд, — поднимает на меня испуганный взгляд, не ожидая увидеть меня у порога. — Вас вызывает к себе главнокомандующий.

Сердце твердеет до раскалённого камня, а потом срывается куда-то в пропасть, разгоняя по венам жар. Это было так неожиданно, что я просто молчу.

— Офицер Валькройцер в курсе. Вы можете покинуть медблок на время.

— Хорошо.

Дежурная уходит.

Стою несколько секунд, слыша своё напряжённое дыхание, и, развернувшись, бросаюсь к шкафу, где висит моя красная форма. В этот раз мне выдали всё: тапочки, пижаму, комплект повседневной одежды и даже халат для похода в душ — разумеется, всё с щедрого плеча ректора.

Быстро заплетаю волосы в нетугую косу. Застёгиваю пуговицы рубашки, смотрясь в зеркало.

На этот раз я не буду молчать. Скажу всё, что думаю…

Или услышу то, чего боюсь.

До главного штаба Академии КАВИ иду как к себе домой.

Охранники уже меня знают и не обращают, на появление курсанта в столь поздний час, внимания.

Я задерживаюсь на пороге, чтобы вдохнуть побольше свежего весеннего воздуха.

В штабе же было строго, сухо и тихо. Возможно, все уже разошлись с рабочих мест, и только Рэммел Морстейн отчего-то решил позвать курсантку на ковёр.

Или это действительно что-то важное, или…

Спотыкаюсь о свою мысль. В желудке как-то неприятно сдавливает.

Собравшись с духом, я вхожу в приёмную, где мне сразу дали понять, что ректор

Меня охватывает неприятная дрожь, выработанная за эти месяцы, когда я вхожу в его апартаменты. Тело в этот момент живёт своей жизнью: волнение гуляет по груди, живот напряжён. Но голову я оставляю совершенно холодной.

Шагаю через порог и оказываюсь в уже до боли знакомом пространстве, с плотным воздухом и тёмной драконьей аурой разбавленной его парфюмом.

— Заходи, не стой в дверях, — слышится грудной голос, едва я успела сделать салют.

И уже это сломало все ожидания, которые я строила. Где придирки, одёргивания, недовольный тон, в конце концов, морозный взгляд серых глаз? И всё-таки внутри что-то отзывается на этот голос, то что я стараюсь давить изо всех сил.

Рэммел Морстейн сидел за своим шикарным письменным столом из тёмного полированного дерева, при всём своём безупречном параде: чёрный китель, белоснежная рубашка, гладкий чёрный галстук, ордена и военные нашивки — ему всегда к лицу.

Я приближаюсь, как мне было велено, два строевых шага и вытягиваюсь по струнке. Лицо невозмутимо, я хорошо этому натренировалась.

Морстейн откладывает бумаги и откидывается на спинку кресла.

Оценивающий, внимательный взгляд проходит по мне, как по плацу перед проверкой. И вместе с тем, было в нём что-то, личное, то, что возникает, когда мы наедине.

Горло давит.

Я шла сюда с одной мыслью — чтобы сказать: снять контур. И только открываю рот, как он меня перебивает:

— Выглядишь лучше, — замечает. — Как себя чувствуешь?

Сегодня безоблачно, майор вы перегрелись на солнце?

Он смотрит так, будто отмечает не только отсутствие ран, но и то, как на мне сидит форма. А точнее, что под ней, хотя что под ней он уже лицезрел и не единожды.

Неуместные мысли обжигают стыдом.

Я сжимаю губы, заставляя себя не убегать взглядом.

— Достаточно, чтобы… — начинаю я и тут же запинаюсь. Чтобы наконец потребовать, что я имею право на свободу.

Он смотрит слишком внимательно. Не как на подчинённую, на рядового курсанта. Как будто оценивает не состояние, а глубже, гораздо глубже. И это путает мысли, делает речь вязкой.

Я на миг опускаю взгляд, не выдерживая этого давления.

— Лучше, — выдыхаю.

И тут же злюсь на себя. Я ведь не за этим сюда пришла, чтобы отвечать на его личные вопросы.

— Майор… — снова поднимаю голову, собираясь продолжить.

Хочу сказать, но он уже встаёт из-за стола.

А я не знаю, куда себя деть: развернуться и бежать — дурацкая привычка! Я должна стоять.

Он поправляет воротник рубашки, с которым и так было всё в порядке, и смотрит на часы.

— Скоро ужин, — вдруг говорит он, приближаясь, и, кажется, не собирается останавливаться.

Я замираю, когда дракон оказывается в такой близости, что я внутренне дёргаюсь, чувствуя волну давления и дорогой стойкий запах древесины и морской свежести, мгновенно делающий моё тело тяжёлым и слишком чувствующим тесный контакт с ним.

Пока я собираюсь с мыслями, Морстейн проходит к двери, открыв её, даёт кому-то знак и, возвращается.

— Скоро ужин, и ты ещё ничего не ела.

Мне известно, что ему докладывает всё Кройцер, но честно не до такой степени.

— Спасибо, — произношу, оторопев вконец, — я наелась вашими конфетами.

— И всё-таки предлагаю поужинать.

И прежде чем возразить, он опережает меня:

— Считай, что это приказ, Франческа Дирсти.

Я смыкаю губы на замок. В его голосе нет ни капли угрозы и холода, и это почему-то сбивает меня сильнее, чем грубость.

— Можете выписать мне штрафной жетон, но я не соглашусь на ужин с вами, майор. И вы не заставите меня это сделать.

Разум кричит, что я сейчас снова ступила на тонкий лёд его терпения. Сердце совершает десять ударов в секунду, дыхание сбивается, и воздух заметно становится тяжелее, а взгляд Морстейна — опаснее.

— Если это всё, то я пойду, — я разворачиваюсь, на самом деле хочу сбежать, потому что всё это — его внимание, его взгляд и предложения — слишком непонятны для меня. И пусть буду себя корить, потом, но это перебор.

Горячее сильное кольцо захвата на моём запястье было внезапно резким. Его пальцы сжимаются так, что я невольно делаю вдох, от ощущения жесткой власти, которое слишком остро чувствуется нежной кожей. И моё тело безропотно и предательски поддаётся назад.

— Я могу заплатить, — предлагает вдруг он. — За ужин со мной разумеется.

В его голосе появляется низкая нота, от которой внутри всё неприятно сжимается, есть у него отвратительная черта — думать что может если не взять приказом, то купить.

— Вы правда считаете, что я соглашусь за деньги, отужинать с вами, конечно?

— Не думаю, — его зрачки скользят по моему лицу, а между тёмных бровей становится глубже хмурая складка, такая появляется тогда, когда дракон решает сложную загадку.

— Хорошо. У тебя есть возможность что-то попросить взамен.

Сегодня точно странный день, мне так и хочется потрогать его лоб. Я колеблюсь, я ведь могу действительно попросить, например…

— Я поужинаю с вами. Если вы… снимете контур. Навсегда.

Морстейн не двигается, но и руку мою не выпускает, и всё моё внимание сейчас было на том, какие горячие у дракона пальцы — просто огненные. Да он правда перегрет.

— Не наглейте, курсант Дирсти. Всё будет зависеть от…, — взгляд опускается на мою нижнюю часть лица, и задерживаются на губах, задерживается там дольше, чем допустимо, и от этого внутри всё обрывается, будто я перестаю понимать, что именно он сейчас оценивает.

Кровь в венах густеет и приливает к губам.

— Как поведёт себя твоя иммерсия, — заканчивает он.

Значит, майор, вы согласны, действительно согласны снять с меня контур? Даже не верится.

— Она поведёт себя совершенно безупречно, можете не переживать, — уверяю я.

Он спокойно ухмыляется, видимо, как всегда, услышав в моих словах самоуверенность приютской.

Я резко дёргаю рукой, чтобы вырваться из его захвата.

На запястье всё равно остаётся отпечаток его тепла и сильных пальцев. Злюсь на собственную реакцию, я должна быть равнодушной, но не могу.

Он усмехается уголком рта — коротко, без веселья. Так реагируют не на дерзость, а на предсказуемость. И я не понимаю, почему он такой спокойный? Что-то здесь не так. Но потом понимаю — он спокоен потому что контролирует ситуацию полностью.

— Тогда, проходи, — указывает на дверь в гостиную.

Я поворачиваюсь в двери, открывающие глубины кабинета. Миг сомнения охватывает, но я

Морстейн не касается меня снова — но идёт следом так близко, двигаясь бесшумно, выверенно как на плацу или на охоте, что я кожей чувствую его присутствие за спиной.

Апартаменты — не кабинет. Не служебное помещение. Здесь слишком… лично. Тепло. Закрыто. Здесь его территория.

Пахнет кожей, тёплым деревом и чем-то пряным, мужским, тяжёлым. Воздух гуще, чем в служебных помещениях.

Я могла бы опустить глаза. Но не делаю этого. Я здесь не гостья, а по делу.

Я цепляюсь взглядом за детали — диваны, столик, растения — лишь бы не смотреть на него.

Интересно, Аурелия здесь была?

Мысль вспыхивает и почему-то неприятно жжёт.

На стене — портрет Морстейна. Парадный мундир. Орденская сталь. Холодный взгляд.

Тогда он был мечтой. Сейчас — объектом моей тотальной ненависти к нему в частности и к чистокровным в целом.

Этот портрет печатался везде, где только мог в Академии, один единственный. Та фотография, которую я безжалостно уничтожила копия этого портрета. А ведь недавно я клала её под подушку и мечтала о встрече, а сейчас я в его пространстве и он рядом. И мне совсем это не нравится.

И вдруг остро ощущаю как стоит он позади. Живой. Опаснее портрета.

Шаг и он оказывается рядом — слишком тихо для такого крупного мужчины. Я не слышала ни шага, ни движения только давление ауры.

— Смелее, — говорит негромко.

Кожа покрывается мурашками, от этого бархатного баритона. Игнорирую это и подчиняюсь считая это как формальность.

Сажусь на край дивана. Намеренно выравниваю спину. Если он хочет видеть слабость — пусть разочаруется.

Фуражку снимаю и кладу на коленях. Здесь я чувствую себя не так уверенно и безопасно, как в кабинете, но не собираюсь этого показывать.

Он садится напротив и смотрит так, словно расстояния между нами нет.

Он не торопится и что-то явно задумал.

Я же стараюсь не думать о дискомфорте, который всё же с запозданием возникает: вся эта роскошь вокруг, приватное пространство и наличие одного очень странного и сильного дракона с потемневшими серыми глазами крайне вне зоны моих правил безопасности.

Мы молчим.

Рэммел явно о чём-то думает, и не просто думает, а оценивает меня как задачу, взвешивая риск, принимая решения, а потом откидывается на спинку дивана, положив на него локоть. Максимально расслабляясь, смотрит мне в глаза, потому на мою форму, снова в глаза, следом на губы, задерживается на долю секунды дольше, фиксируя свое внимание только на них.

— Покажи руки, — вдруг произносит он.

Задерживаю дыхание.

— Майор, с моими руками всё в порядке.

— Я не повторяю распоряжения, Дирсти.

Убираю в сторону фуражку и вздёрнув вверх рукава, показываю свои кисти рук.

— Смотрите, — говорю ровно.

На них, раны зажили быстрее всего. Благодарить ли его за предоставленное лечение или обвинять в их причине возникновения — пока не решила.

Брови Морстейна хмурятся, как будто его не устраивает не состояние ран, а сам факт, что они были, как на допущенный просчёт.

Решив, что достаточно, я убираю руку и возвращаю фуражку на своё законное место.

— Теперь грудь.

Сердце мгновенно разрывается тревожным набатом.

— Вы решили устроить мне осмотр? Для этого есть лекарь.

— Я хочу посмотреть сам.

Замираю, чуть сжимая пронявшие странной дрожью пальцы.

— Мне, кажется, это лишнее, майор.

Тишина.

Он смотрит на меня ещё несколько секунд опасно внимательно.

А потом вдруг подаётся вперёд и вместо приказа убирает фуражку спокойно, демонстративно аккуратно, как снимают формальность перед разговором без свидетелей.

Воздух между нами исчезает и я прекращаю дышать.

— Мне нужно убедиться. Это для твоей же безопасности.

Он касается только ткани. Ни на миллиметр ближе, чем позволяет устав, и это пугает сильнее прикосновения к коже, держа тонкую и хрупкую как лед границу между запретами и вседозволенностью.

— И моего спокойствия, приютская, — добавляет он хрипло.

8.

Слово “приютская” как оглушающий выстрел.

Раньше меня не трогало то, как меня называли, а называли по-всякому: приютской, обслугой, пришибленной. Но сейчас…

Сейчас всё по-другому.

Пальцы главнокомандующего подхватывают воротник рубашки и сжимают. Ткань впивается в горло, вместе с его хваткой.

Он близко, так близко, что я чувствую тепло его дыхания сквозь прохладный воздух.

Я не понимаю его намерений, но в этих глазах затаилось что-то, что рождает в теле тревогу.

Мне нужно срочно, что-то придумать, нельзя позволять это делать, когда метка нестабильно себя проявляет. А вдруг она появится, снова. И тогда.

— Майор, — сухо говорю я, разлепив губы, смотря в глаза. — Можно воды? Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Рэммел Морстейн замирает, пальцы сталью впились в мою рубашку, напряжение сжимает его челюсти. Ни одного лишнего движения, только зрачки чуть сужаются. Как прицельная поправка.

Ещё один вдох.

— Пожалуйста, — безобидно прошу я.

Его брови чуть хмурятся, будто он не ждал услышать от меня вежливой просьбы. Но разжимает пальцы, выпрямляется, и берёт графин с серебряного подноса.

Я судорожно выдыхаю и отвожу взгляд, пряча под ресницами свою растерянность.

Слышу всплеск воды.

Я быстро возвращаю взгляд, когда Морстейн протягивает мне стакан.

Протягиваю руку, чтобы взять. Он разжимает пальцы, стекло холодит мои пальцы. Скользит. И я не пытаюсь ухватить крепче. Стакан со стуком падает на стол тяжёлым дном, выплёскивая воду, вот удача, в сторону ректора.

И прямо в область паха.

Ой.

Рэммел застывает каменной статуей. Даже воздух в кабинете будто отступает, освобождая место для его гнева.

Чёрная ткань штанов становится катастрофически ещё темнее.

Стакан прощающим вращением катится на край стола и срывается на пол.

Упал на ковёр.

Медленно, очень медленно лицо главнокомандующего бледнеет, так что скулы становятся чётче, а серые глаза на их фоне — как две воронки смерча.

— Простите, майор, я всё ещё чувствую слабость, — и, чтобы добавить правдоподобности, хватаюсь за край стола, коснувшись пальцами лба.

Я рассчитывала, что он в худшем случае рыкнет на меня что-то жёсткое, но то, что он сделал дальше, вконец ввело в недоумение.

— Я вызову Кройцер.

— Что? — вытягиваюсь я и тут же добавляю: — Не стоит, майор, мне уже лучше, это было минутным недомоганием.

Он садится на диван и, не сводя с меня взгляда, выдернув из кармана белоснежный платок.

Затем просовывает ладонь за воротник мундира и расстёгивает пуговицу, одну, другую, третью.

Распахнув мундир, Морстейн принимается стряхивать с

А я просто не шевелюсь и не дышу, смотря на расставленные ноги дракона. И открывшееся мне драконье хозяйство, на которое невозможно было не пялиться.

— Смотреть можно. Трогать — рано, — спокойно произносит он, даже не поднимая головы.

Я вздрагиваю, как от удара, но следом медленно расправляю плечи.

— Можете не беспокоиться. Границы я соблюдаю лучше, чем многие офицеры, — отвечаю сухо, и пусть внутри меня всё полыхает.

Морстейн обжигает меня коротким мрачным взглядом, как ночной лёд: сверху холод и тишина, а под ним — чёрная глубина, в которую лучше не проваливаться.

Откладывает платок на другой край стола.

Роняю взгляд в сторону двери и продвигаю на миллиметр к ней ближе, дёрнув свой китель, убеждаясь, что он застёгнут надёжно.

Но тут из кабинета слышится грохот, и в следующий момент в комнату входит мужчина в тёмной форме с серебряным кантом.

Он вкатывает тележку, накрытую плотным белым полотном. Колёса почти не издают звука — только мягкий ход по ковровой дорожке.

Я делаю облегчённый выдох — с Морстейном хотя бы на несколько минут я не одна.

Слуга останавливается у стола, коротко отдаёт честь.

Морстейн отвечает едва заметным кивком — даже не глядя в его сторону.

Полотно снимается точным движением.

На столе один за другим появляются блюда. Это не солдатский паёк и не будничная простота.

Тонкий фарфор, тёмное стекло, тяжёлые приборы с гербом Академии.

Горячее мясо под густым соусом с пряным запахом перца и трав. Запечённые корнеплоды с золотистой корочкой. Чёрный хлеб, ещё тёплый — от него поднимается пар. Соусники. Соль в крошечной серебряной чаше. Небольшой чайник с крепким чаем. И десерт.

Всё расставляется строго симметрично, проверяется положение приборов.

Стол главнокомандующего роскошен.

— Что-нибудь ещё, господин ректор?

— Пока свободен.

Дверь закрывается тихо.

И снова только мы двое. И накрытый стол между нами — как линия фронта.

Морстейн наконец поднимает на меня взгляд.

— Ужин, — объявляет он.

И мне вдруг стало интересно: он всегда так ухаживает или только со мной так? Хотя с чего я взяла, что он вообще ухаживает с такой вереницей поклонниц, готовая каждая ему угодить?

— Благодарю, но острое я не ем, — спокойно говорю я.

Пауза была короткой, но тяжёлой.

Взгляд Рэммела поднимается медленно.

— Не ешь? — переспрашивает он.

— Нет.

На самом деле я люблю острое, соленое, сладкое, пряное, и съела бы всё, что было на столе, потому что Кройцер посадила меня на строгую диету. И сложно устоять от такого соблазна, но ещё сложнее — упустить редкий шанс вывести майора из безупречного равновесия.

Височная мышца на безупречно красивом лице офицера, дергается как сбой в идеально работающем механизме.

Он берёт приборы, откладывает обратно, аккуратно, но чуть жёстче, чем нужно.

— Это не ресторан, курсант.

— Я понимаю, — так же ровно отвечаю. — Но мой организм плохо реагирует и Вальдкройцер строго рекомендовала облегчённое меню.

Тишина натягивается струной.

— Хлеб, чай, гарнир подойдёт? — сухо уточняет он.

— Более чем.

Он оценивающе смотрит ещё секунду с лёгким раздражением, которое держит в узде, и только потом подвигает ко мне тарелку с корнеплодами и хлебом.

На вкус это так же утончённо божественно, как и на вид, но я ем со спокойным, непроницаемым видом лица, как будто самую обычную пищу.

А вот у Рэммела Морстейна то ли пропал аппетит, то ли он изначально был не так голоден, ел выборочно, сдержанно и неохотно.

Я старалась гнать от себя навязчивые, тревожные мысли, зачем ему моя компания.

— Зачем тебе нужно снять контур? Это может быть реально опасно, пока не научишься управлять иммерсией, — вдруг говорит он ровным, холодным голосом.

— Уверена, что я справлюсь, майор. Зачем? Чтобы защитить себя от определённого, неприятного ряда лиц.

Он перестаёт пережёвывать пищу и бросает на меня долгий, изучающий взгляд.

— Ряда лиц? — уточняет он настойчиво.

Я опускаю взгляд и накалываю на вилку маленький, хрустящий корнишон.

— Хочешь сказать, приютская, что на тебя нападают в Академии? И туалет не ты разгромила?

Неужели проблески здравомыслия? Я даже боюсь дышать.

— Если я скажу правду, вы же не поверите, приютской, — отправляю в рот безумно вкусный, пряный овощ.

Хоть в чём-то нужно получать маленькое удовольствие, пусть это будет еда, ведь она действительно удивительно вкусная.

Рэммел Морстейн сжимает напряжённые челюсти и отводит глаза, срывая своё скрытое, глухое раздражение на меня или всё-таки… Нет, вряд ли.

Такие, как он — бесчувственные сухари, остаются таковыми. На приютскую ему совершенно плевать.

— Мне не важно, приютская ты или нет, в моей Академии должен быть железный, безупречный порядок, — резко отвечает он.

Я ловлю себя на том, что выпрямляю спину, вновь входя в роль строевого, собранного курсанта и высокопоставленного, дисциплинированного офицера, забывая, что обстановка неформальная, но на его жёсткий, командный тон тело реагирует по заученной, телесной привычке.

— Тогда, господин офицер, боюсь вас огорчить, но в академии нет настоящего, справедливого порядка.

И зачем я это только сказала — глупо и опрометчиво.

— Все говорят, что это ты себя искалечила.

Все это… Рианна и Мэйрин? Колючий ком встаёт в горле, и я не могу проглотить пищу.

— Я не могла это сделать. Контур бы не позволил.

Я откладываю вилку, понимая, что меня загнали в тесную безвыходную ловушку.

— Я вам уже говорила, майор, что туалет разрушила не я, вы мне не поверили и заставили отрабатывать. Поэтому если я скажу, будет только намного хуже.

— Ты боишься Аурелию? — спрашивает он ровно, но давяще, не давая уйти от ответа.

Я вздрагиваю. По телу проноситься страх, сжимая живот.

— Отвечай и не ври.

Да, боюсь что причинит новую, унизительную боль. Она не раз это уже делала, перед всеми, на глазах у всех, и хуже уже нет ничего — это был предел, дно.

— Запомни, курсант Дирсти: боишься — значит слаба. Слабых используют. Потом презирают.

Он мысли мои читает?

Я задерживаю дыхание и начинаю всерьёз тревожиться, потому что не могу понять, к чему весь этот странный разговор про слабость, куда он клонит.

Беру тонкую, белоснежную салфетку.

Для высокородных мы — дефект. И я один из них. Этим дышит и вся строгая, военизированная академия нашей великой, могучей драконьей страны.

— Спасибо за наставления, не представляете, как это ценное, поучительное знание, — я честно стараюсь скрыть в голосе

— И за ужин спасибо.

— Мы не закончили. Сядь.

Я возвращаюсь на место.

Его взгляд становится совсем тёмным, непроглядным, как поздние, густые сумерки, за которыми прячется что-то запретное и опасное. Будто он смотрит куда-то вглубь себя.

В гостиной повисает густая, звенящая тишина, она обнажает то, что и так вышло наружу — хрупкую уязвимость.

— Это сделала не ты. И я знаю — кто.

Сжимаю пальцы. Я сглатываю, волна острого волнения и горячего чувства справедливости заставляет сердце биться быстрее и сильнее. Неужели он не поверил своей безупречной идеально честной Аурелии?

— За что ты ненавидишь свою старшую сестру?

— Ты скажешь это вслух, Франческа Дирсти. Тебя никто не слушал. Я — слушаю. У тебя сейчас есть эта возможность, тогда я это приму.

Набираю в грудь больше холодного, плотного воздуха, меня качнуло, как в узкой, шаткой лодке, от глубокого, проникающего в кровь голоса этого холодного, безжалостного дракона.

Секунды тянутся мучительно долго. Он не помогает. Не подсказывает. Ждёт. Липкая тревога покрывает спину. Я раскрываю губы, но тут же сжимаю плотно.

Что ты делаешь, Фрэнс, неужели забыла, как в прошлый раз наказал за честность. Нельзя этого делать. Нельзя.

Дёргаю подбородком, отворачиваясь от подкатывающей к сердцу боли. Возвращаю спокойный насколько могу.

— Что вы, как я могу её ненавидеть, она столько раз мне помогала. У нас действительно было непонимание. Мне приходилось учиться терпению. Аурелия считает, что мне нельзя в пехоту, волнуется видимо, что я могу не потянуть нагрузку. Она ведь такая заботливая, — моя улыбка была слишком фальшивой, как и все слова.

Бросаю взгляд на часы, убегая от пристального тёмного взгляда ректора.

— Уже поздно, господин майор, устав не позволяет засиживаться, мне пора возвращаться в медблок, — отвечаю ровно и устало, хотя десерт так и не был тронут.

— И вы обещали снять контур.

Он не отвечает сразу.

Только медленно откладывает приборы, аккуратно выравнивает салфетку.

— Я ничего не обещаю тем, кто врёт мне, — произносит он.

Холод пробегает по позвоночнику.

Взгляд прямой, тяжёлый, прожигающий. Как будто он не на меня смотрит, а вскрывает слой за слоем, доставая до дна.

Пальцы сами собой сжимают край скатерти.

— Контур сниму, — продолжает он, — мне нужно увидеть, что с твоей иммерсией происходит без защиты.

Он встаёт, обходит стол неторопливым, хищным шагом.

— Иди сюда, — указывает мне на ковёр.

Я так ждала этого момента, когда могу быть свободной, но сейчас, когда близка к этому, внутри сжимается комом тревога. А вдруг иммерсия исчезла, как метка, которая проявилась и снова ушла вглубь. Но я чувствовала, что могу, что полна сил. Тогда, что если не смогу справиться?

Я встаю, перестав дышать. Приближаюсь на негнущихся ногах.

Он подходит ближе. Свежий, грозовой и древесный, его густой, мужской запах окутывает облаком. Сердце начинает биться рвано и гулко.

— Дай мне руки.

Я протягиваю и только потом понимаю, что делаю это без страха и зажимов. Так естественно и просто, будто передо мной не ректор, не ужасный главнокомандующий, а мужчина, который видел меня в самые сломанные, беззащитные минуты. Видел и не воспользовался, ни разу.

Я сглатываю, волнение начинает гулять по телу.

Его палец замирает на узле контура, долю секунды, где он словно принимает окончательное решение. Захват точный, уверенный, мне не больно, но полностью лишает возможности отдёрнуться.

Контур отзывается лёгким покалыванием.

— Смотри на меня.

Мне трудно. Но поднимаю взгляд.

Темнота в его глазах стала глубже. С каких пор в них нет раздражения на само моё существование в этой академии? Когда была пройдена эта грань? Я задерживаю дыхание, не зная, доверять или не стоит. Всё это как внезапное открытие новой двери, назад уже поздно, а вперёд страшно.

— Будь готова.

Я напряжённо киваю.

Его большой палец снова нажимает на узел контура, уже выше запястий.

Иммерсия внутри отзывается сразу, горячей, необузданной волной, будто кто-то резко распахнул дверь в шторм. Рёбра расширяются, выбивает воздух и темнеет по краям зрения.

Я вздрагиваю.

— Тише, — коротко командует. — Не расслабляйся.

Легко ему говорить.

Сила поднимается изнутри такая живая, дикая, слишком плотная. В груди становится тесно. Воздуха не хватает.

— Дыши глубже, — уже резче, приказным тоном.

Я подчиняюсь, чувствуя, как лёгкие наполняются кислородом, а в теле разливается странная тяжесть.

Он продолжает грубо держать меня. Его хватка на запястьях как стальной обруч, сдерживающий бурю внутри меня.

Морстейн не даёт мне упасть, не даёт сорваться, он мой якорь в этом безумном магическом шторме.

Сквозь кожу я чувствую пульс от его пальцев, сильный, ровный, и моё сердце невольно подстраивается под его ритм.

— Спасибо, майор, я могу уже справиться, — мой голос звучит глухо и торопливо, я пытаюсь высвободиться, но моя попытка, лишь жалкое подобие сопротивления. И чем дольше я остаюсь в его поддержке, тем туманнее голова и чувствительнее кожа. Сигнал тревоги, импульсом проходит по телу.

Я делаю шаг, оступаясь, и в тот же миг мир кувыркается.

Железные пальцы сжимают мои запястья и дёргают на себя, и я впечатываюсь в него.

Удар смягчён его грудью, но от неожиданности перехватывает дух. Он отпускает мои руки, но его ладонь тут же вцепляется мне в затылок, грубо фиксируя голову.

— Что вы делаете, майор? — шепчу я, задыхаясь, чувствуя, как его пальцы сжимают волосы, посылая импульсы вдоль позвоночника.

Я поднимаю глаза и проваливаюсь. В его взгляде — шторм. Серые радужки почернели, в них бушует холодная, опасная сила, замешанная на чём-то тёмном и жадном.

У меня пересыхает во рту, сердце пропускает удар.

— Догадайся, приютская, — рычит он, и его голос вибрирует где-то в моей груди. Он не сводит глаз с моих губ, и я чувствую, как они начинают гореть под этим взглядом.

Немедленно отстраниться!

Но не могу. Заворожённо смотрю в иммерисрующие глаза дракона. Острые лезвия зрачков пульсируют в сером шторме радужек.

Его большой палец вдавливается в мою щёку, проводит по скуле, оставляя за собой саднящую дорожку.

Я чувствую, как он напряжён, каждая жила на его шее вздута, пульс бьётся в виске, дыхание с шумом вырывается из ноздрей. Прижатая к нему вплотную, я не могу не ощутить и другое: каменную, пульсирующую тяжесть его возбуждения, упирающуюся мне в живот.

Эта пугающая, неприличная в своей откровенности близость вышибает остатки воздуха из лёгких.

Он весь сжатая пружина, дикий зверь, взявший след.

И этот

Он резко дёргает меня за волосы, запрокидывая мою голову, и впивается в губы властным поцелуем.

Без нежности, без предисловий, лишь голодно, жадно, покоряюще, сминая моё сопротивление и заставляя отвечать. Он больно сминает мои губы своими горячими, настойчивыми, безумно голодными.

Я не знаю, как нахожу в себе силу, хотя знаю как: моя иммерсия. Она буквально бьёт наотмашь, как ударная волна.

Я отталкиваю его с таким гневом, что сама отскакиваю, чуть не сбив с места стол. Посуда издаёт звон, а я бросаюсь за спинку дивана, вцепившись в неё руками.

Моя грудная клетка ходит ходуном, руки пронимает дрожь, губы пылают как и щеки. В голове шум, и грохот магической силы.

— Вы переходите границы, майор, — яростно дрожит мой голос. — Ещё раз и я применю силу.

Морстейн выглядит хищно, а иммерсия едва ему подчиняется.

Он делает шаг в мою сторону, я хватаю вилку со стола и угрожающе выставляю вперёд, пячусь назад.

— Это моё последнее предупреждение, — бросаю косой взгляд на дверь за его спиной: выход отрезан. И дракон специально закрывает его собой.

— И какой же силой ты ответишь, курсант Дирсти? — холодная улыбка касается его губ, когда он смотрит на столовый прибор в моей руке.

— Обязательно узнаете, если сделаете ещё хоть шаг.

— Ты применишь силу к своему главнокомандующему?

— Если надо будет — применю.

— Опасно, очень опасно, Франческа Дирсти.

Демонстративно вытирает губы тыльной стороной руки.

И взгляд Морстейна темнеет ещё больше, становясь почти чёрным, бешеным, нерв на скуле дёргается.

Очередной всплеск магии бьётся в теле, заставляя машинально сжать колени, тело предательски реагирует на иммерсию чёрного дракона. Золото скользит по бёдрам, растекается под кожей, будто кто-то медленно проводит огнём.

И я злюсь.

Потому что знаю, чем это заканчивается.

Мне приходится держать иммерсию в узде, буквально душить её внутри, не давая развернуться. И одновременно не позволять дракону приблизиться. Ни на шаг. Ни на вдох.

Потому что если он коснётся, я не уверена, что снова смогу устоять.

Плохая была затея соглашаться на этот проклятый ужин. Как теперь вырваться, ведь очевидно, майор немного не в себе.

— Вы что-то перепутали, майор, я курсант, и меня нельзя трогать.

— Допустим, но ты ответила, так в чём же дело? — снова шаг.

Он не торопится. Сокращает расстояние по сантиметру, как будто наслаждается охотой.

— Вы нарушаете устав.

— Устав? — он усмехается, будто ребёнок сказал глупость. — Приютская, здесь есть только мои правила.

Он наступает медленно, уверенно, будто исход уже решён. Самодовольный подлец. Думает, что я уже его.

— Ответить не значит согласиться. Вы застали врасплох и хорошо это понимаете.

Ещё шаг. Вилка дрожит в пальцах, но я не опускаю её. Смешно, ведь против него это почти детская игрушка. Но я воткну, если придётся.

— Самооборону никто не запрещает, а вы загоняете меня в ловушку. Отпустите меня немедленно.

Он уже обходит диван.

— Зачем? — голос у него ниже, почти шёпотом.

Я отступаю, но слишком медленно, будто сама даю ему время приблизиться.

— Что вам от меня нужно?.. — выдыхаю, это звучит не так твёрдо, как должно.

Сердце бьётся гулко. Иммерсия дрожит под кожей тёплой, тягучей волной, стекает в ладонь, проступая ажурным золотым следом драконьей кожи.

Морстейн замирает. В его глазах мелькает удивление. Первая эмоция за весь вечер, которую он не контролирует.

Драконья ипостась не готова к бою, а к чему-то очень неприличному. И это обидно, до слёз. Я знаю, что будет, если он коснётся снова. И именно это пугает сильнее всего.

Он делает шаг.

— Вы играете с огнём, майор… — шепчу уже тише. — Не подходите, прошу, — уже умоляю.

— Ты сама просила снять контур, так в чём же дело?

— Я просила снять оковы, чтобы можно было защитить себя, — почти выкрикиваю.

Он щурит взгляд. Зрачки становятся уже, ещё более устрашающе.

Он напряжённо сглатывает и не сводит с меня глаз ни на секунду, пожирает ими. Он ведь самый настоящий хищник, сильный, быстрый, ему ничего не стоит сократить дистанцию и повалить на диван. Но тянет время, выжидает, когда я сама дрогну.

Дверь далеко. Я захожу за стол, дальше диван и тяжёлый книжный шкаф, и проход между ними слишком узкий.

Что же делать? Что?!

Если через диван, то он поймает, прыгнет прямо на него и придавит телом. Если к шкафу, то загонит в угол.

Он приближается, давит своей жаркой драконьей аурой.

Иммерсия вспыхивает под кожей. Горячо.

Беги! — командует голос разума.

Я резко падаю на пол, теряя вилку, и ныряю прямиком под стол.

Колени бьются о паркет, затылок всё-таки встречается со столешницей. Графин с грохотом падает, вода расползается по полу, стекает с обеих сторон.

— Франческа… — его голос и чёрные носки ботинок рядом. — Лучше вылезай.

Чёрт.

Он не ожидал этого. Но он быстрее.

Тень падает со всех сторон. Стол вздрагивает, он тоже опускается, чтобы достать.

Я подаюсь вперёд, ползу на четвереньках, задеваю все края, какие можно, скользя по воде ладонями.

Горячие жёсткие пальцы вдруг смыкаются на моей лодыжке, почти нестерпимые, будто к коже прижали раскалённый металл.

— Попалась.

Паника взрывается в голове. В висках стучит так, будто сейчас оглохну.

Я разворачиваюсь, падаю на бок и, не думая, бью ногой. И попадаю, правда не знаю куда, может в плечо, грудь или подбородок.

Слышится глухой рык. Хватка ослабевает, и я вытаскиваю ногу, цепляясь ладонями на пол, в лицо хлынет ледяным сквозняком из-под двери. Два шага до свободы.

— Дерзишь… — хрипло, почти одобрительно шипит он. — Мне это нравится.

— А мне — нет, — рычу я, подтягиваюсь и выползаю с другой стороны.

Быстро поднимаюсь на ноги и не оглядываясь, страшась, что увижу разъяренного самца, бросаюсь к выходу. Лечу через весь пустеющий и утопающий в сумерках кабинет.

Дёргаю ручку. Дверь поддаётся. Но тут же, с другой стороны порога, я врезаюсь во что-то твёрдое.

Мои вздрагивающие плечи сжимают чьи-то спокойные руки, я в ужасе вскидываю взгляд.

Александр смотрит на меня с удивлением на моё до безумия взволнованное горящее лицо.

Его глаза расширяются, при виде моего вида, растрепанных волос, дрожащих после хищного поцелуя губ, и отпечатков чужих пальцев на щеке, а за спиной уже слышны

9.

Рэммел Морстейн

Дверь я выношу ударом плеча, со всей звериной силой, которая во мне сейчас закипела так, что, кажется, кожу изнутри жжёт.

Обтянутая штанами задница скрывается в проёме. Она убегает. От меня.

Если я её сейчас не поймаю, то я взорвусь. Без шуток.

Давление подскакивает так, что в висках пульс долбит, как отбойный молоток. Крышу мне снесло к чёрту в тот самый момент, когда я прижал её к себе и почувствовал, какая она трепещущая, как пахнет, горячая, податливая... Губы мягкие, дрожащие, а взгляд — чистейшее золото. И тут накрыло острым болезненным возбуждением до спазма в паху.

Догнать, вцепиться в эту косу, намотать на кулак, дёрнуть на себя, чтобы вскрикнула.

Но мне что-то препятствует.

— Рэм! Тормози, мать твою, — чья-то рука вцепляется в плечо мёртвой хваткой. Разворачивает, толкает назад.

Алекс? Какого чёрта? Ты вообще откуда взялся?

— Не лезь, — рычу, пытаясь вырваться. Голос чужой, сиплый, как у зверя.

— Остынь, говорю, — он не отпускает, держит жёстко, в глаза мне заглядывает, будто до разума хочет достучаться. — Слышишь? Остынь.

А она уже скрылась за поворотом. Только коса золотая мелькнула напоследок, растрёпанная.

Стерва.

Представляю, как наматываю эти волосы на кулак, тяну на себя... Так хочется, что скулы сводит, а в паху всё каменное.

Ещё секунда и я бы разнёс тут всё к чертям полной иммерсией.

Внутри всё бурлит, выворачивает наизнанку. Дракон рвётся наружу, ломает рёбра изнутри. Будь на месте Алекса кто другой, то уже лежал бы с развороченной челюстью. Я бы не думал. Я бы просто бил.

— Давай назад. Пока ты половину академии не разнёс.

Уводит с линии огня.

Толкает в кабинет, захлопывает наружную дверь приёмной.

Падаю на диван, как мешок.

— Дерьмо.

— Выдыхай.

Воздух как вата, лёгкие не слушаются. Жар валит от тела, будто в лихорадке. Галстук душит, и я рву его. Рубашка прилипла к спине. Провожу ладонью по лицу, сбившаяся чёрная чёлка падает на лоб, лезет в глаза, бесит ещё больше.

Хватаюсь за мундир и дёргаю, пуговицы летят. Стягиваю с плеч этот чёртов панцирь с регалиями и отбрасываю прочь.

Взгляд цепляется за красную фуражку на диване. Красная. Как тряпка для быка. Смотрю на неё, и злость только сильнее.

Слышу звон стекла. Алекс у бара. Наливает что-то. Каждый звон, как по оголённым нервам, как пощёчина. Я словно заперт в собственном аду. Давление под рёбрами становится злым, тяжёлым.

Он подходит, ставит стакан в руку

— Пей.

Горло обжигает. Ни черта не помогает.

Перед глазами она, чёртова золотая драконица.

— Круто она тебя приложила, — хмыкает. — Девчонка, а тебя как пацана завела.

Молчу.

— Хочешь, я найду другую, и быстро отпустит.

Я поднимаю на него тяжёлый взгляд.

— Мне не нужна другая, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как желваки ходят.

Но он прав. Обычная девчонка. Таких половина академии.

Должна быть обычной.

Я видел красивее. Спокойнее. Умнее. И ни одна не выворачивала меня наизнанку от одного взгляда.

Значит, дело не в ней. Тогда в чём, а?

Иммерсия. Сбой. Провокация, да что угодно, только не она. Это абсурд.

Но если проблема в ней, то я на дне.

— Мне нужна Франческа Дирсти, — рычу грудным голосом, поддаваясь инстинкту.

Снова делаю глоток — горячая волна катится вниз, смешиваясь с той лавой, что уже внутри.

Полегче? Да ни хрена.

Морщусь, смотрю в одну точку. На эту проклятую фуражку.

“Другую”, — само это слово причиняет физическую боль, и вместе с ним гнев.

Только Франческа Дирсти. Имя перекатывается холодом на языке, как осколок стекла. Только её. Другой не надо.

Алекс оборачивается, наступив на лужу воды.

— Вот это погром, — усмехается он, поднимая с пола вилку. — Рэм, ты ведь её не…

— Нет, — рычу. — Она удрала от меня. Сам видел.

Допиваю до дна остатки алкоголя.

Отпускает. Медленно, через жёсткое сопротивление.

Алекс кладёт вилку, ставит упавший графин на стол горизонтально, садится напротив и смотрит с этой своей понимающей ухмылкой.

— Говорил же: однажды твои принципы треснут. И, конечно, в самый неподходящий момент.

Взгляд фокусируется, и с грохотом ставлю пустой стакан на стол. Вибрации бешеного сердечного стука долбят по вискам. Вспоминаю эти чёртовы губы, и сразу встаёт.

Но мозг постепенно начинает работать и окунается с головой в реальность того, что только произошло.

Дерьмо, я бы действительно мог трахнуть её прямо здесь.

Алекс молча наблюдает моё "прояснение" и ждёт. Объяснений? Какие к чёрту объяснения, когда меня так кроет.

Лёгкие каменеют, и напрягается живот.

— Ты дверь снёс, — напоминает.

Я молчу.

Он усмехается, снова понимающе.

Смотрю на дверной проём, в который она сбежала, и чувствую, как внутри что-то окончательно обрывается.

В прошлый раз я ещё удержал контроль. Сработали тормоза. Принципы. Злость. Сейчас, нет.

Не похоже на обычное влечение. Так не ведёт ни одна иммерсия: она давит, но не выбивает из головы всё остальное. А тут выбило.

Мысль упирается и возвращается к одному: почему она так влияет?

Не должна ведь. Проклятье.

Обычная девчонка. Таких сотни. Любую можно было бы просто выставить за дверь и через минуту забыть.

Происходит что-то неправильное.

Нужно понять.

Я едва не сделал это прямо здесь просто потому, что не смог остановиться.

Выдыхаю. Шумно, рвано, будто воздух по миллиметру выдавливаю из лёгких.

Я ещё чувствую, как меня ведёт. Так не реагируют на обычную девчонку.

Значит, Аурелия не врала. Франческа Дирсти не та, за которую себя выдаёт, ведь так она писала в своём проклятом дневнике. Слишком точно совпало.

Я закрываю глаза на секунду, восстанавливая цепочку. Контакт. Запах. Взгляд. И сразу потеря контроля.

Значит, воздействие.

Скриплю зубами и тянусь к мундиру на полу. Пальцы нащупывают сложенные листы. Достаю, швыряю на стол перед Алексом.

— С этого началось.

Алекс хмурится, перебирает страницы. Бегает взглядом по строчкам.

— Думаешь, это связано с тем, что с тобой происходит сейчас? — наконец спрашивает он.

— Я уверен. Если это её записи, она меня намеренно спровоцировала. Приютская всё спланировала и пытается водить за нос.

Срыв ещё гудит в крови.

— Но мне нужно доказательство, что Аурелия не врёт.

Затыкаюсь. Потому что вспоминаю лицо Дирсти. Упрямое, злое, испуганное. Алекс кивает на листы в руках, что держит, потом на меня.

— Рэм, ты три года особняком стоял и ни разу

Он возвращает взгляд на листы.

— А здесь, разве не понимаешь, она в тебя втрескалась по уши. Вот и вымещает злость на бумаге.

Сжимаю челюсти и вижу её лицо. Золотую косу. Дерзкий взгляд и попытки убежать. И сейчас она там, в медблоке. И это раздражает. Почему она тогда не здесь? Не подо мной?

Злит? Да я просто в бешенстве.

— Она чистокровная драконица, — глухо говорю. — Я получил данные по её иммерсии. И я не понимаю, какого чёрта это скрыли Лебланды.

Пальцы сами сжимаются в кулак.

— Дирсти без амбиций бы сбежала подальше, исчезла, как пыль. Или раздвинула мне ноги сразу. А она лезет в академию, всё время путается под ногами, высовывает нос и делает вид, что ни при чём. Строит из себя девственницу и аристократку.

Короткий выдох. Внутри поднимается уже не ярость, а свинцовый холод.

— Значит, либо она понимает, что делает… либо кто-то делает это через неё. И я это выясню.

Франческа Лебланд

"Он главнокомандующий, а ведёт себя как…"

Мысль обрывается.

Стоит только вспомнить, как по спине проходит горячая волна, и пальцы сами сжимаются в кулак. Губы непроизвольно саднят. Злость и мысли по кругу не отпускают уже второй день.

Мне удалось сбежать, но я не знаю чем бы это всё закончилось если бы не адьютант Морстейна, который задержал его.

А после мне принёс дежурный мою фуражку. Хорошо,что никто этого не видел, иначе вопросов было много. Видимо, такой был приказ, чтобы без свидетелей передать.

Чёртов майор.

Почему это вообще произошло, из-за контура? Он сорвался из-за иммерсии?

Если бы! Что если он чувствует метку? Или дело не только в ней?

Если он почувствовал связь?

Плевать. Это произошло. Значит, теперь моя задача не допустить повторения.

Мне нельзя больше оставаться рядом с ним наедине. Всё перешло границу. И давно уже перешло. Между нами уже давно нарушена субординация, с того момента, как я чуть не вылетела из академии.

Значит, больше никаких закрытых помещений, тренировок один на один и добровольных разговоров.

Первый день учёбы после медблока выдался напряжённым.

Я почти не спала. Стоило закрыть глаза, как передо мной снова появлялся Рэммел Морстейн: меняющиеся глаза, узкие зрачки, цвет, перетекающий из чёрного в серый и обратно.

И это желание обжигает, как кипяток под кожей.

Он чувствует метку. Чувствует, и в этом вся проблема.

Метка истинности появилась. Я ощущаю её в теле, ощущаю пульсацию, ожидание, как будто меня медленно притягивают за невидимый нити. Я пыталась её задавить, заглушить, не реагировать, но бесполезно.

Она есть.

Это катастрофа.

Осознание наваливается тяжёлым грузом, но я заставляю себя выровнять дыхание.

Запомни, Франческа: он не твой выбор и никогда им не будет. У него есть невеста и это граница, которую нарушать нельзя.

Боль распирает грудь, но это не повод терять голову.

У Рэммела метка не проявится до полного физического контакта.

Значит, контакт нужно исключить.

Я справлюсь.

Занятия начались со строевой, и ритм шагов немного отвлёк от мыслей. Всё тихо, только команды и безупречная дисциплина.

Я спиной чувствую присутствие Аурелии.

Не знаю, что она наговорила Морстейну, но он в который раз поверил ей.

Сегодня четвёртый день после её угрозы убраться из красной зоны. Значит, удар будет. Только теперь осторожный.

Ощущение, будто я хожу по минному полю, только усиливается.

После строевой по расписанию лекция по резонансным связям и боевой стабилизации.

В зелёной зоне такого не читали. Оно и понятно, ведь слабым магам это ни к чему. Там все примерно одного уровня, никто не соперничает.

А здесь всё иначе.

Сильный маг со слабым, как поставить тяжёлую боевую винтовку в руки младенцу.

Вот и в связях так же. Высокая кровь всегда тянется к такой же высокой. Поэтому “случайные” союзы почти не встречаются. Аристократические семьи веками соединяются только с равными. Никто добровольно не свяжет боевого мага с тем, кто не выдержит его резонанс.

Именно поэтому эту лекцию читают только здесь.

В аудиторию входит Маргарет Сейнор, женщина лет сорока. Узкое лицо, тонкие губы, очки в чёрной металлической оправе. Чёрные волосы убраны в тугой пучок. Форменная тёмная юбка до колена, китель застёгнут до самого горла, ни одной лишней складки.

Она молча берёт мел.

Ровные, выверенные буквы ложатся на доску чётко, без нажима.

Резонанс — условие боевой стабильности.

— Запомнить раз и навсегда, — произносит она спокойным, бесцветным голосом. — Маг способен вести боевые действия исключительно рядом с резонансно совместимым партнёром. В противном случае его иммерсия входит в фазу дестабилизации.

Она подчёркивает последнее слово.

— А дестабилизация, курсанты, в полевых условиях равна гибели.

Она поворачивается и оглядывает аудиторию.

— Если сейчас есть вопросы или возражения, то самое время.

Тишина тянется слишком долго.

Я чувствую, как пальцы холодеют. Хочу задать вопрос, но все сейчас конечно свяжут мой вопрос со мной.

И всё равно поднимаю руку.

— Пожалуйста, — произносит она.

Голос выходит тише, чем хотелось, но отступать уже поздно:

— Офицер Сейнор, бывает ли, что иммерсия у мага сначала выражена слабо или отсутствует, а затем развивается в полной мере?

Я вижу, как аудитория оживляется, Ванесса нервно заправляет за ухо короткие волосы, быстро переглядывается с Кассандрой, та едва заметно подаётся вперёд, прищуриваясь, будто пытается расслышать каждое слово.

Я смотрю на пустующее место на стуле, где должна сидеть Рианна, на построении, я видела как к ней подошёл дежурный и она ушла вместе с ним.

— Вопрос не по теме, — жестко отвечает офицер, возвращаясь к учительскому столу.

И я уже не жду ответа избегая реакции группы.

— Но я отвечу. Да, такое бывает, — отвечает офицер сразу же, без коллебаний, — но в редких случаях, обычно когда ребёнок растёт в ограниченных условиях, не получая должного развития. Только не путать с недоразвитостью.

Сердце делает тяжёлый удар, делаю прерывистый вдох.

Моя иммерсия связана с меткой, как предположила Вальдкройцер. Я не могу быть сильным магом с чистой иммерсией, потому что моя мать была из простых. Хотелось бы поверить в эту теорию.

Так что не обольщайся, Фрэнс, только из-за метки у

Горечь разливается по языку. От осознания себя слабой, не способной ни на какую самостоятельность.

“Это объясняет всплеск способностей. Но не объясняет, откуда взялась сила, создавшая резонанс с драконом”.

Слова Вальдкройцер всплывают в памяти. Я смотрю на свой накопитель, что лежит на столе рядом. Анализы крови у меня.

Я беру его в руки, сжимаю. Правда может всё разрушить. Но жить, ничего не зная ещё хуже.

Я могу узнать, кем была моя мать, и закрыть для себя этот вопрос.

Пальцы подрагивают, я сжимаю их.

Почему же так страшно? Не знаю, чего больше страшусь: подтверждения слов отца, что она была безродной низкокровной провинциалкой, или того, что меня жестоко обманывает отец.

“Откуда взялась сила, создавшая резонанс с драконом”,— звучит снова мысль.

Хочу это решить, лучше горькая правда, чем неведение.

После звонка беру накопитель и отправляюсь в архив, чтобы снять с него запись и оформить её на бумаге. Это заняло десять минут. После выписываю код с формулами на лист тетради, без инициалов и прочих данных.

Я спешу обратно чтобы перехватить Маргарет Сейнор, но чья-то рука перехватывает меня за запястье в коридоре.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь.

Передо мной Рианна. Она смотрит на меня, но в её глазах нет привычной твёрдости, только напряжение.

Сжимаю тетрадный лист в кулаке.

— Нам надо поговорить, Франческа, — она коротко косится на проходящих мимо курсантов и тише добавляет: — Только не здесь… пойдём со мной.

Рэммел Морстейн

Двумя часами ранее

Сжимаю запотевший стакан со льдом в пальцах.

Голова тяжёлая, будто в неё набили свинца. Во рту сухость и металлический привкус.

Рубашка помята, ворот перекошен. Я так и отключился ночью на диване. Алекс что-то говорил, наливал ещё, а потом просто темнота.

Утром он разбудил меня, повесив новый мундир на петлю.

Мрачный взгляд скользит по чёрной ткани с шевронами.

Я слишком долго выстраивал своё имя заново, чтобы позволить какой-то приютской разнести его к чертям. А слухи в академии распространяются быстрее огня.

Достаточно одного неверного шага — и тебя разорвут. Я хорошо знаю, как это бывает.

Три года без единой ошибки, без скандалов, без женщин из числа курсантов.

И теперь я сам выношу дверь.

Череп взрывается болью, словно каждые несколько минут в голову выстреливает пушечный снаряд.

Во рту сухо, на языке — металлический привкус алкоголя, который я заливал в себя полночи. Надрался так, что пришлось пропустить утреннюю строевую.

Смотрю в окно на рассвет. Скоро начнутся первые пары.

Вчерашний вечер осколками вонзается в мозг.

Её сбитое горячее дыхание, невыносимо золотистые глаза с узкими зрачками. Её иммерсия снесла мне голову, и дракон словно сорвался с цепи.

Провожу ладонью по лицу и уже колючей щетине.

Кожа кресла подо мной скрипит, когда я поворачиваюсь медленно, с усилием, будто управляю многотонной плитой.

Достаю таблетку и кидаю в рот, запиваю из наполненного стакана.

Ледяная вода обжигает пищевод, отрезвляет.

Пью до дна, утоляю жажду и со стуком ставлю стакан в сторону.

Листы, вырванные из чужого дневника, лежат передо мной на столе.

Разворачиваю первый.

Читаю.

“Иногда мне интересно, каково это быть ею. Аурелией.

Не считать, сколько раз тебя не заметили, сделали вид, что не знают.

Она идеал. Королева. Под неё подстраиваются. Её слушают. Её ждут.

А я?

Почему во мне нет хотя бы половины её уверенности? Почему я всегда в конце строя? Почему меня замечают только тогда, когда кому-то что-то нужно?

Это несправедливо.

Я устала видеть её на вершине. Устала смотреть, как ей всё достаётся просто потому, что она — Аурелия.

Иногда мне кажется, что если бы её не было, академия бы наконец увидела меня.

Наверное, это зависть. Но, может быть, я имею на это право? Хотя бы чуть-чуть.

Я тоже заслуживаю её место. Её уважение.

И, может быть, однажды я его заберу.”

Мускул на скуле дёргается.

Пальцы сжимаются на бумаге. Лист жалобно хрустит.

Делаю медленный, тяжёлый выдох. Откладываю лист. Беру второй, перечитываю.

“Он даже не знает, что я есть.

Я стояла в коридоре, когда он проходил мимо. Даже не посмотрел. Ни разу. Для него я — просто ещё одна форма в строю.

Я сильно расстроилась.

Аурелия может позволить себе улыбаться ему открыто, ей можно всё, она его невеста.

Иногда я ненавижу её за это.

А что, если бы было всё наоборот?”

Я морщусь и откидываю лист. Он падает поверх первого.

Наивная, подростковая чушь.

Пальцы сжимаются сильнее, скулы сводит.

С такой одержимостью к славе своей сестры Дирсти оказывается рядом со мной и в тот же вечер меня выбивает из контроля.

Это не может быть случайностью.

Либо она действительно настолько наивна, что сама не понимает, что делает.

Либо кто-то использует её как инструмент.

Внезапно найденная наследница. Приют. Перевод в академию. Слишком громкая история для тихой девчонки. Для драконицы чистой крови, которую, как выяснилось, скрыли. Кто-то рассчитывал, что я посмотрю. Что сорвусь. Что дам повод. Сначала закрытый клуб. Потом плац. Потом мой кабинет.

Манипуляторша или жертва.

На ту и на другую она не похожа, с той дерзостью с которой она мне отвечает и ненавистью с которой смотрит.

Я поднимаюсь с кресла и иду к двери.

— Курсанта Рианну Дженильтон ко мне, — отдаю приказ дежурному.

Жду десять минут.

За дверью раздаются шаги, потом короткий стук.

— Входи, — поворачиваюсь к столу.

Рианна входит чеканным шагом. Спина как натянутая струна. Подбородок вздёрнут.

Но когда её взгляд на долю секунды скользит по мне, он едва заметно задерживается. В глазах что-то дрогнуло, от понимания, что ночь была нештатной.

Но больше ни одного проявления эмоций.

Только пальцы сжаты в кулаки так, что белеют костяшки.

— А теперь правду, — произношу ровно, без предисловий, она прекрасно понимает зачем здесь, — что случилось на стрельбе?

Тишина давит на перепонки, вместе с болью, которая начала утихать под воздействием лекарств.

— Ложь перед ректором — это нарушение устава, — напоминаю я. — Самое тяжёлое нарушение. Если я докажу её сам, последствия будут серьезные, вплоть до отчисления, — голос всё так же ровен. Ни тени эмоций.

— Ты, лучший курсант в красной зоне, поэтому даю тебе вторую попытку.

Молчание затягивается.

— И да, мне известно, на чьи средства ты здесь учишься. И кто оплачивает обучение в КАВИ.

Её дыхание сбивается. Губы дрожат. Взгляд, устремлённый вперёд, соскальзывает в сторону.

Я молчу, давая ей время подумать.

В тишине слышно, как она сглатывает.

— Я знала, что вы не поверите, — наконец произносит, голос дрожит. — И так же понимаю, что если буду молчать дальше… всё станет хуже.

Пауза.

— В чём хуже?

Рианна запинается, собирается с силами.

— Хорошо, майор. Скажу прямо. Хотя она ваша невеста…, — слова даются ей тяжело. — Она бы продолжила. А я бы стояла рядом и делала вид, что ничего не происходит.

“Невеста”.

Слово коробит.

Челюсть напрягается. Я не позволяю этому отразиться на лице.

— В академии нет “моей невесты”, — произношу ровно. — Здесь есть курсанты и есть нарушения устава.

Рианна дёргается, на лице проступают красные пятна, нервничает.

— Вы меня отчислите?

Я делаю вдох.

— Запомни, любые решения здесь проходят через меня. Только через меня. Ясно?

— Да, — кивает растерянно.

— Пока свободна.

— Есть!

Она выходит.

Дверь закрывается.

Я остаюсь один. Воздух становится густой и неподвижный.

Несколько секунд просто смотрю в пустоту.

Аурелия.

Значит, всё-таки она.

А Франческа… она действительно не виновата. Не при чём.

Проклятье.

Можно было бы на этом остановиться. Закрыть. Списать всё на женские разборки. Оставить как есть.

Но порядок нарушен.

Ложь в штабе. Шантаж и насилие внутри подразделения. Попытка прикрыться моим именем.

Это уже переходит за рамки допустимого устава.

Как она вчера сказала — “нет порядка”?

Франческа…

Она могла быть чьим-то инструментом манипулирования.

Могла.

Но не выглядит. Алекс прав.

И это злит, ведь тогда, получается, что вчерашний срыв был мой.

Челюсть яростно сжимается.

Я не понимаю в чём дело, что чёрт возьми с этой Дирсти не так!

— Дежурный! — мой голос рвёт тишину.

Дверь мгновенно распахивается.

— Курсантку Аурелию Лебланд отстранить от штабной работы. Понизить уровень допуска к стратегическим материалам до минимального. Изъять накопитель и ограничить доступ к оружию.

— Есть.

— И ещё, — я оборачиваюсь на слетевшую с петель дверь, — Передай в хозяйственный отдел, чтобы дверь восстановили. И уборщиков сюда.

— Сделаю.

Дверь закрывается.

Убираю листы дневника и протокол данные с кровью, в стол.

Ярость больше не рвётся наружу, становится твёрдой и холодной, как залежи ледников под землёй.

Если она меня не провоцировала, значит, я сам захотел её до потери контроля.

И это, я должен держать под уздой.

Поднимаюсь и направляюсь к предусмотрительно приготовленному Алексом мундиру.

Франческа Лебланд

Мы идём коридорами, Рианна упорно прибавляет шаг, и заворачивает в пустой тренировочный зал.

Дверь зала захлопывается. Дженельстон поворачивается ко мне.

— Морстейн вызвал меня к себе сегодня утром. Снова допрашивал.

— Ты ведь уже знаешь, что я подтвердила слова твоей сестры, — хмурит брови.

— Сразу скажу я не хотела этого делать, но у меня не было выбора. Аурелия знала, чем меня держать. Если бы я пошла против неё, завтра бы вся Академия обсуждала, на чьи деньги я здесь учусь. И кем работает моя мать, — неожиданно признаётся.

— Но дело даже не в этом. Правила нарушаются, отношения между зонами становятся неравными день ото дня и все это видят и понимают.

Я делаю медленный вдох.

— Я подтвердила ложь, потому что иначе подставила бы не только себя. И да, мне это не нравится. Но сейчас важнее другое. Твоё появление в подразделении вызвало вопросы, и у меня тоже. Я наблюдала. Ты не такая, какой тебя пытаются выставить. И это меняет расклад.

На самом деле эти слухи правдивы, ведь никто не вкурсе что я пересмотрела в корне своё поведение. Поэтому обижаться на Рианну не за что.

— Морстейн знает, что Аурелия была инициатором травли. Он закрыл ей допуск к штабу. Понизил её. Наказал за запрещённые приемы. Понимаешь? Понимаешь, что теперь начнется?

Я не дышу.

Рианна делает шаг ближе.

— Он никогда не вмешивался сам, в межкурсантские конфликты. Всегда отдаёт это комитету. А сейчас вмешался. Причина — ты. И все это понимают.

— Ну, а ты, — произношу я, — почему решила меня предупредить?

— Потому что пора решить — мы вместе или порознь.

Прохлада зала пробирается под кожу вместе с тревогой.

— Баланс сместился. Если мы сейчас не займём сторону, нас раздавят. Аурелия думает, что раз она невеста ректора, то может давить на всех. И самое время быть вместе, пока она уязвима. Но скажу честно, — оглядывает меня с головы до ног, усмехается не зло, — пока ты проигрываешь ей. Но что-то в тебе есть, и я не могу понять — что? Не могу понять можешь ты быть с нами или сдашь назад, струхнёшь при первой опасности, при первой попытки Аурелии на тебя надавить, снова ей будешь прислуживать и быть на побегушках.

Её слова как удар под дых. На секунду внутри поднимается старое, знакомое желание оправдаться, доказать, что я не такая.

Я почти открываю рот. И закрываю.

Нет. Хватит.

— Рианна, — набираю в грудь воздух, — есть одна маленькая деталь, я не собираюсь быть ни чьей пешкой — ни Аурелии, ни красной зоны. Если мы идём вместе, то на равных. И если начнётся давление, я точно не побегу. Но и не хочу быть разменной монетой для удара, не позволю больше этому быть.

Рианна пристально смотрит, на её губах появляется удовлетворенная ухмылка.

— Хорошо. Наконец-то слышу не оправдания, а позицию. Тогда, — она расправляет плечи, — добро пожаловать в красную зону, курсант Лебланд, — протягивает руку для пожатия.

Я смотрю на её ладонь.

Ещё месяц назад я бы ухватилась за это, лишь бы не остаться одной.

Сейчас я понимаю цену, знаю, что травля Аурелии станет жёсче, нахождение здесь опаснее, удары показательнее, но всё равно выбираю. Страшно? Да. Но ещё страшнее снова прогнуться.

Я поднимаю взгляд на Рианну.

— На равных, — напоминаю.

И только потом протягиваю руку и жму.

10.

Рэммел Морстейн

Застегнув пуговицы мундира и поправив галстук, я поворачиваюсь к столу и беру часы. Дверь кабинета распахивается и внутрь входит Алекс.

— В кабинете комитета все в сборе, — говорит он. — Ждут твоего появления.

Застёгиваю ремешок браслета и поднимаю взгляд на Алекса.

До крыла залов добираемся быстро. Алекс открывает двери, и я вхожу первым.

Преподавательский состав уже на месте. Старшие авангарда. Руководители красной зоны. Офицеры.

Они поднимаются.

Я иду по ковру медленно, без спешки. Останавливаюсь перед длинным столом, разворачиваюсь к ним лицом.

Мартин Стрейн, оружейный инструктор авангарда. Гистен Нокрейд, отвечает за вооружение пехоты.

Здесь же офицеры, курировавшие выдачу ранжетов. Те самые, кто допустил распределение неисправных. Те, кто контролировал занятия и обязан был заметить проблему.

Все, кто сегодня будет отвечать.

Я смотрю на них, и в зале становится ощутимо тише.

— Вчера выяснилось, что нападение и применение тактической, запрещённой в зоне академии, боевой силы было спланировано курсантами авангарда против курсантки красной зоны. И все вы знаете о ком речь.

Снова молчание.

— Офицер Стрейн, расскажите что произошло на полигоне, — перехожу к делу.

Стрейн заметно белеет, напряжённо смотрит на коллег. Бывший офицер передового штурмового отряда. Отличный стрелок, жесткий инструктор. Сторонник “чистоты линий” — презирает вымесков и зеленую зону. Считает, что родословную важнее дисциплины. Хотя сам не прочь завести “грязную” связь на стороне.

— Смелее.

— Да, господин майор, — Стрейн прочищает горло. — Я лично опрашивал курсантов. Сначала было заявление, что курсантка Франческа Лебланд повредила плечо из-за неисправного ранжета.

Он бросает быстрый взгляд на кураторов — те стоят, как тени.

— Но позже выяснилось, что сама Франческа Лебланд инсценировал ситуацию. Намеренно. Чтобы ударить по репутации авангарда. Поэтому я требую для неё немедленное отчисление, майор. У меня есть доказательства. Это может подтвердить любой курсант авангарда.

Алекс что стоит рядом, шевельнулся, кажется видит, как гнев закипает в моём взгляде..

Я стискиваю зубы и медленно направляюсь к командующему генералу.

— Любой курсант авангарда?

Я останавливаюсь напротив Стрейна.

— Вы серьёзно? Вы предлагаете мне принять коллективное оправдание как доказательство? Вместо того, чтобы разъясниться какого чёрта вы не заметили магических манипуляций, пытаетесь сбросить ответственность? Вы что несёте? — я надвигаюсь стеной на офицера. — В академии действует устав, а не круговая порука.

— Вы оставили бойцов и не следили за тем что происходит на полигоне, даже не поняли что были применены магическая иллюзия и опасные боевые атаки. Вы теряете нюх офицер, если даже курсантки могут вас сделать в этом.

— Я…, — Стрейн багровеет. — Это моё упущение, вы правы, я просто отвечаю на вопрос, — и тут же вспыхивает злостью.

— Вы мямлите, офицер.

Стрейн багровеет.

— Я не согласен,, — выдыхает он, но тут же вскидывает подбородок. — Смею сказать, что проблема не только во мне, господин майор.

Я не двигаюсь.

— Курсантка Франческа Лебланд систематически провоцирует авангард. Она не соответствует уровню красной зоны. Её подготовка ниже требуемой. Дисциплина неудовлетворительная. Иммерсия нестандартная, и смею заметить непредсказуемая. Вам известно, что она нанесла удар курсанту синей зоны?

— Причинила увечья.

— Именно Дориану Стайлеру, он просил не оглашать, но раз всё так вышло, она нанесла ущерб академии и трещина в несущей стене раздевалки, это сделала она.

Короткая пауза.

— Я подал рапорт. Возможно, вы ещё не ознакомились. Поэтому сообщаю лично.

Взгляд прямой.

— Франческа Лебланд опасна.

Он делает вдох.

— Красная зона — это элита. А не место для экспериментальных исключений.

Он делает шаг вперёд.

— И если бы её не проталкивали выше, чем положено по происхождению и уровню, не пришлось бы разбираться с подобными инцидентами. Она создаёт проблемы.

Тишина в зале густеет.

— Авангард не обязан подстраиваться под… — он запинается, но всё же произносит, — … неуравновешенную тупицу, случайно попавшую не в свою зону.

Алекс рядом чуть напрягается. Он знает этот мой взгляд.

Тишина оглушает, как гнев заполняет жилы холодным свинцом.

Я смотрю на Стрейна несколько секунд. Достаточно, чтобы он начал сожалеть о сказанном. О каждом сказанном слове.

Делаю ещё шаг, давя Стрейн взглядом.

— Повторите, офицер, что вы только что сказали?

— Простите, майор, вырвалось, — бормочет он.

— Вы только что назвали курсанта моей академии тупицей. И поставили под сомнения решения командования.

Тишина звенит после громко сказанных слов.

— Здесь никто не имеет права публично оскорблять тех, кто носит этот мундир. Они пришли учиться. Защищать страну. И если кто-то из вас забыл, зачем мы здесь — я напомню.

Смотрю прямо на Стрейна.

— У вас сутки. Чтобы извиниться перед Франческой Лебланд. Лично. Я это проверю.

Стрейн молчит. Челюсть каменная.

Я подхожу ближе.

— И ещё раз. В моём присутствии вы не позволяете себе подобных формулировок. Никто из вас. Никогда. Нарушите устав — вылетите отсюда мгновенно. Мне плевать на заслуги.

Режу взглядом.

— Ясно? Всем ясно?

— Так точно! — строем.

Я перевожу взгляд на него.

— Офицер Стрейн, — мой тон ещё на градус ниже.

— Вы нарушили дисциплину на полигоне. Проявили предвзятость. И допустили недопустимое.

Делаю паузу и давлю молчанием.

— С этого момента вы временно отстранены от командования авангардом. До завершения проверки. Не исправите ситуацию — будете сняты окончательно. Ясно? Я спрашиваю — ясно?

Он темнеет лицом.

— Так точно, майор, — сквозь зубы.

— Офицер Нокрейд. Командование авангардом принимаете вы. Немедленно.

Кивок.

— К исполнению приступить сейчас же.

Я обвожу взглядом строй.

— Кто выдал ранжет курсанту Франческе Лебланд?

Выходит куратор.

— Я, майор.

— На каком основании курсанту было выдано неисправное оружие?

— Это случайно…

— Ложь.

Я даже не повышаю голос.

Куратор бледнеет.

— Кто отдал распоряжение?

Молчание, но во взгляде паника.

— Мне повторить вопрос?

Упрямо молчит.

— Значит, будет проведена полная проверка строго по регламенту. И если выяснится, что это не ошибка… Последствия будут серьёзными, кажется пора обновить штат.

— Я это устрою.

— Разойтись, — собрание я оборвал резко.

* * *

В кабинет не пошёл. Документы подождут. Свернул к плацам.

Прошёлся вдоль строя синей зоны, проверил стойку, сорвал пару замечаний, рявкнул на замешкавшихся. Пусть шевелятся.

— Дориан Стрейн, — громко произношу имя курсанта, — выйти из строя.

По рядам прокатывается напряжение. Тишина становится плотной.

Парень выходит вперёд. Грудь колесом, подбородок вверх. Смелый вид.

Но я вижу, как у него подрагивает челюсть. Как он сглатывает. Ждёт удара, значит знает за что.

Я медленно подхожу ближе. Останавливаюсь так, чтобы ему пришлось поднять на меня глаза.

Хочу вытрясти из него всё. Каждое слово. Каждую деталь. Когда. Где.

Челюсть сводит. В груди поднимается глухая злость.

И главный вопрос — почему она молчит?

Почему, чёрт возьми, она всегда молчит, когда её прижимают? Почему не приходит ко мне со своими грёбанными жалобами, что её подставили, предали, ущемили? Где это всё?

Я останавливаюсь в шаге от него.

— Ко мне в кабинет. После занятия.

Парень выпрямляет спину.

— Есть.

Разворачиваюсь, потому что если останусь ещё на секунду — разнесу его прямо здесь.

Ноги сами ведут к учебному корпусу. Алекс следует за мной.

Мне не нужно было туда. Мне нужно было её увидеть.

Франческа Дирсти.

Представляю, как она сидит за столом и пишет быстро, а может быть медленно, поправляет галстук. Проводит пальцами по воротнику формы.

Чёрт.

Челюсть сводит. В груди давит. Я сжимаю кулак так, что хрустит кожа перчатки.

Мой запрет на курсанток всегда работал железно. Я выстроил его годами. Вбил в себя, как устав.

А теперь какая-то блондинка ломает его одним взглядом.

Кровь тяжелеет. Пульс бьёт в виски. Я чувствую это слишком ясно.

После вчерашнего ужина она не выходит из головы. Не прячется. Не стирается.

Я её хочу.

И это не красиво и возвышенно, а жёстко и остро. До спазма в мышцах. Так, что приходится останавливать себя усилием.

И мне это не нравится.

Потому что я привык контролировать всё. А сейчас держусь едва.

И это, чёрт возьми, плохо.

Очень плохо.

Мне нельзя. Я сам выстроил эти правила. Сам их подписал. Сам требую их соблюдать.

А сейчас стою и чувствую, как внутри меня рвёт на части.

Я не должен.

Но меня тянет.

Я распахиваю дверь аудитории без стука. Обычная практика для боевой готовности.

Лекция у красной зоны обрывается на полуслове. Преподаватель вздрагивает. Курсанты синхронно вскакивают, салютуют.

Воздух мгновенно накаляется. Я медленно иду в центр зала. Алекс остаётся у стены.

— Майор… как неожиданно. Что-то случилось? — младший офицер торопливо поправляет китель.

— Случилось, — выговариваю сквозь зубы.

Скольжу взглядом по рядам. Лица, выправка, руки.

Ищу её и нахожу.

Глаза распахнуты и в них золото, тревога и ошеломление.

Секунда, и она собирается. Поджимает губы. Выпрямляется. Держится.

Лучше, чем раньше.

Но всё ещё не идеально.

Скоро я это исправлю.

Я делаю шаг ближе.

— У меня новость для курсантов красной зоны.

В аудитории оседает гулкая тишина.

Я шагаю вперёд и врезаюсь в пространство между рядами. Курсанты застывают по стойке смирно. Никто не осмеливается опуститься на стул.

Держу в фокусе окно. Её место.

Все остальные ждут. Напрягаются. Ловят каждое движение. Когда прохожу мимо, дыхание в аудитории срывается и глохнет.

Взгляды цепляются за меня, тянутся, немеют в вопросах.

Первый ряд.

Второй.

Шаги дробят тишину гулким эхом.

Третий.

Зрение выхватывает золото волос, стянутое на затылке. Узкие плечи в строгой красной форме. Китель облегает её так, будто сшит по ней. Линия талии перехвачена поясом сексуально узкая. Ниже ткань мягко уходит по изгибам, подчёркивая правильную, опасно плавную пропорцию песочных часов.

Упругие ягодицы обтянутые красной тканью брюк опасная провокация. Нужно будет пересмотреть вопрос с униформой, на задницу Дирсти могу смотреть только я и больше никто.

Красный цвет только усиливает контраст: строгость мундира и женственность, которую он не в силах скрыть.

Грёбанное воображение дорисовывает детали, как эти пряди рассыпаются по спине, скользят к узкой талии, кончиками касаются округлостей ниже поясницы. Чёртова концентрация соблазна.

Я задерживаю взгляд на долю секунды дольше допустимого.

И отвожу.

Останавливаюсь.

— С сегодняшнего дня огневую подготовку у красной зоны веду лично я.

Тишина сжимается.

Замечаю, как её пальцы медленно стягиваются в кулаки по швам. Думает, я не вижу.

— Посмотрим, кто из вас действительно достоин носить этот мундир.

В сущности, сорвать его мне хочется только с одной слишком дерзкой курсантки.

Я медленно поворачиваю голову.

Свежий, до боли знакомый аромат зелёного яблока сгущает кровь, тяжёлой волной разливается по мышцам.

— Уже завтра в шесть утра. После строевой. Опоздание будет расценено как попытка саботажа. А я очень не люблю, когда кто-то проверяет пределы моего терпения.

Медленно перевожу взгляд на неё.

— Курсант Лебланд, вам всё ясно?

Она поднимает взгляд прямо на меня. Шея вытягивается, застывает струной. Ресницы дрожат едва заметно, но я это вижу.

Я жду. Хочу, чтобы она заговорила. Хочу поймать её взгляд, прочитать в нём слабость.

Но она не отворачивается. Не пятится. Не вздрагивает, как раньше.

Стоит упрямо ровно. Выдерживает.

Франческа Лебланд

Я чувствую, как аудитория сжимается. Каждый из курсантов впивается взглядом, ждёт, что сейчас что-то рванёт.

Морстейн может разнести меня за секунду.

За вчерашнюю выходку.

За вилку, которую я была готова пустить в ход.

Он ведь за этим пришёл? Отомстить. Прижать. Раздавить при всех.

Его аура давит, как плита. Тёмный взгляд прошивает насквозь. Я почти осязаю эту густую материю кожей.

Метка болезненно вспыхивает теплом на груди.

Сжимаю зубы, глушу, подавляю иммерсию. Не позволю и не дам инстинктам управлять.

Я справлюсь.

— Так точно, майор, — отвечает без запинки, поворачиваясь вполоборота, выхватывая его чёрный мундир и суровое лицо краем зрения. — Ясно.

Занимаю исходную позицию и упираюсь взглядом в кафедру.

Тишина звенит, давит на уши. Сердце подпрыгивает, колотится, бьётся о рёбра.

Если сейчас сорвусь, то иммерсию уже не удержать. Никакая воля не спасёт. Может, я зря сняла контур, может, ещё рано.

Нет. Не выйдет у него ничего.

Он специально давит. Провоцирует.

Остальные жадно ловят каждый миллиметр напряжения. Всё балансирует на грани того, чтобы перешагнуть черту, где начнётся полный хаос внутри меня и снаружи.

Я этого не хочу и не позволю.

Поэтому смотрю вперёд и держу лицо, хотя глаза влажнеют от напряжения.

Ну идите уже дальше, майор, оставьте меня в покое. Хочу буквально взвиться от напряжения, чувствуя, как сводит лопатки, как жжёт кожу под его взглядом.

Я слышу шаги и понимаю, что всё, больше не могу держаться, тело обмякает, сдаётся, отпускает.

— На этом всё. Готовьтесь к полигону.

Проходит мимо, отрезая дистанцию, направляясь к двери.

Шаги режут тишину, кровь долбит, стучит в виски.

Ректор открывает дверь.

— Вольно, — командует офицер, давая понять, что можно сесть.

Опускаюсь на стул без сил. И тут метка на груди вспыхивает так ощутимо, что я едва не сгибаюсь пополам, сжимая колени.

Меня бросает в жар всю, как в прошлый раз.

Нет, нет, нет.

Рэммел Морстейн уже берётся за ручку двери, я впиваюсь

Медленно поворачивается. Взгляд нечитаемый.

— Курсант Лебланд, выйдете ко мне. Сейчас.

Он выходит в коридор, не оставляя мне ни малейшего шанса спрятаться.

В груди резко пустеет, воздух словно тает. Я пытаюсь собраться, хоть как-то унять бешено пульсирующую метку. Если подойду к нему, то всё, я уже это не удержу.

И что мне теперь делать?

— Франческа Лебланд, вы слышали ректора? — подталкивает преподаватель.

Слышала. Прекрасно слышала. Просто выходить не хочу.

Но всё равно, через силу, будто тащу себе, поднимаюсь и медленно выхожу из-за стола под цепкими взглядами курсантов.

Это был расстрел моего самообладания. В упор.

Я уже переступила ту грань, где могла хоть что-то контролировать. Ещё шаг, и я сорвусь, полечу в эту чёртову яму.

Пока иду к двери, судорожно перебираю варианты побега, но все провальны. Я в его академии мне не сбежать.

А если упасть в обморок?

Чтобы меня высмеяли, ну нет уж.

Сослаться на что-то, слишком жалко будет выглядеть.

Любая попытка избежать, это проявление слабости, а любой шаг к нему, для меня опасность.

И снова я в паника.

Фрэнс, отставить!

Сколько можно трястись? Сколько можно бояться?

Только боюсь я не его, а того, что со мной происходит рядом с ним. Того, как откликается тело. Как вспыхивает магия. Как рвётся изнутри иммерсия и плавит кровь метка.

Я вообще не понимаю, что с этим делать.

Берусь за ручку. Ладонь холодная, пальцы скользят. Открываю дверь. Перешагиваю порог.

Рэммел Морстейн стоит у окна. Плечи жёстко расправлены, руки сцеплены за спиной. Каменная спина. Каменная осанка.

Я выхожу, закрываю за собой дверь. Озираюсь. Алеса уже нет. Коридор гулкий, пустой. Тишина звенит.

Подхожу ближе. Останавливаюсь в нескольких шагах.

Морстейн оборачивается. Взгляд скользит по мне снизу вверх, тяжёлый, хмурый, оценивающий.

Шея напряжена. Белоснежная рубашка режет глаз на фоне чёрного мундира и бронзовой кожи. Чёткие линии, жёсткие контуры.

На секунду я вспоминаю: передо мной командующий полками дракон.

Не просто мужчина. Не просто тот, кто решил меня проучить.

— Вы просились выйти, майор.

Брови Рэммела сходятся на переносице.

— Да.

Я почти не дышу. Магия внутри плавится, растекается, делает мышцы тяжёлыми. Мысли текут, как воск.

Облизываю пересохшие губы, на секунду прикрываю глаза, отвожу в сторону взгляд.

— Тогда я слушаю.

— Ты решила, что можешь бросаться столовыми приборами на старшего по званию? Это, по-твоему, допустимо, курсант?

— Я защищалась.

— От чего? От того, что согласилась со мной остаться на ужин?

— Майор, — голос предательски садится, — думаю, для этого разговора место не самое подходящее.

Он втягивает воздух. Глубоко. Разворачивает плечи, будто сбрасывает напряжение — или собирает его.

— К тому же вы на меня напали, — поднимаю подбородок, выцарапывая остатки силы откуда-то из глубины.

— Подойди ближе, курсант Дирсти.

— Нет.

Грудь дракона словно каменеет. Воздух вокруг густеет.

— Перечишь приказам высшего командования.

Молчу.

— Если у вас есть что-то важное касаемо моей учёбы, я готова слушать. Идут занятия, майор.

Он бросает быстрый, острый взгляд на дверь.

И вдруг говорит:

— Завтра ты будешь стрелять первой.

— Есть, майор. Что-то ещё?

Воздух еле проталкивается в лёгкие. Ещё чуть-чуть и он всё почувствует. Эту проклятую метку. Её жар. Её голод.

Мне нужно что-то сделать. Нужно.

Но я не могу даже заставить себя отступить.

Он делает шаг сам.

— Думаешь, я не заметил?

— Что, майор?

— Как ты на меня смотришь.

— Не понимаю, майор, наверное вам показалось.

Он подходит ещё на полшага, его аура накрывает меня плотной стеной.

Он смотрит сверху. Лицо суровое. Взгляд, как чёрные раскалённые провалы.

Я помню, как тогда его иммерсия едва не прорвалась. Сейчас он держится.

А я — нет.

Мысли глохнут. Отваливаются. Остаётся только тишина. И инстинкты. И борьба с ними.

— Дотронься до меня, Франческа Дирсти, — вдруг приказывает он.

Я сглатываю остолбенев снаружи, но внутри всё дрожит.

Кожей чувствую его тепло. Его силу и запах.

— Нет, майор, — выдыхаю хрипло.

Глаза Морстейна хищно сужаются.

И никогда раньше я не видела их такими — густыми, тёмными, жадными.

В них отражаюсь я.

Он делает ещё шаг, а я заворожённо смотрю на него снизу вверх, не в силах сдвинуться с места.

Поднимает руку и пальцами поддевает мой подбородок, заставляя поднять голову выше. Холодная кожа перчаток касается кожи, по телу сразу рассыпается колкая дрожь мурашек.

Он смотрит пристально, долго и тяжело. Так, будто я уже принадлежу ему. Будто уверен, что у меня нет выбора и я всё равно сделаю то, что он захочет. Уверенный, что рано или поздно я всё равно сломаюсь и покорюсь.

И впервые внутри меня полная тишина: ни слов, ни мыслей, ни сопротивления. Ничего. Только ощущение его прикосновения и тяжесть его взгляда, который будто прожигает кожу.

— Завтра я буду тебя тренировать, готовься, Франческа Дирсти, — произносит он ровно, почти без эмоций, если бы не эта холодная сталь во взгляде и напряжение в пальцах.

Я ничего не говорю в ответ, но чётко понимаю о чём он говорит. На этот раз он не даст мне выбора.

Рэммел Морстейн вдруг выпускает мой подбородок, но руку не убирает.

Опускает её ниже, пальцы медленно скользят по коже шеи, задевают ворот, проходят по кителю.

Он словно нарочно ведёт их вниз, чуть задерживается на пуговицах на груди.

И в этот момент метка под тканью словно вздрагивает.

Толкается под кожей, горячо, болезненно, как второе сердце.

Пальцы едва заметно надавливают, будто чувствует, как под тканью бешено колотится сердце и пульсирует метка.

Его брови сходятся. Он хмурится.

— Ты всегда так реагируешь на приказы старших по званию… курсант? — тихо спрашивает он.

Метка снова толкается под кожей, и жар расползается по груди.

Я не дышу. Просто физически не могу. Грудь словно сдавило изнутри.

— Или только на меня? — добавляет он почти вполголоса.

Понимаю, что слишком опасное притяжение, слишком узкая дистанция. Понимаю, что слишком опасное притяжение, слишком узкая дистанция. Но я уже не та девочка, которая отступает, когда мужчина давит взглядом. Моя неизменная позиция в последнее время — не бежать, когда начинает пахнуть дымом.

— Возвращайтесь на занятия, — гулко произносит он.

Я кладу руку на его запястье поверх манжета и спокойно, без резкости, но твёрдо убираю его руку с себя. Он просто смотрит. Тяжело. Выжидающе. Как хищник, который знает,

— Посмотрим, как долго ты продержишься.

Молча отступаю. Потом ещё шаг назад. Понимая, что он позволяет мне уйти.

Разворачиваюсь и иду прочь от него, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит.

Берусь за ручку двери, кожей спины ощущая его пристальный взгляд. Оборачиваюсь.

Морстейн медленно поднимает жгучий взгляд от моей поясницы, но я прекрасно понимаю, куда был направлен его взгляд. И он даже не пытается сделать вид, что смотрел в другое место.

Открываю дверь.

Захожу в аудиторию, сама не своя от града эмоций, который обрушивается на меня разом.

Возвращаюсь на своё место, не слыша и не видя ничего перед собой. Иммерсия рвётся наружу, давит изнутри, будто её распирает под кожей. Я не смотрю ни на кого, потому что прекрасно понимаю, что мои глаза могут выдать меня с головой.

Опускаюсь за стол и уставляюсь в тетрадь. Делаю вид, что пишу конспект, карандаш скользит по бумаге, но я даже не понимаю, что именно вывожу. Все силы уходят только на одно, чтобы сдержать эту бурю внутри, не дать ей вырваться наружу.

Метка под кителем снова пульсирует, горячо, тяжело, будто там бьётся второе сердце.

Чёртов Рэммел Морстейн.

Он выводит меня из себя, цепляет, провоцирует, проверяет.

Зачем? Что ему вообще неймётся?

У него есть Аурелия.

Так почему он просто не может оставить меня в покое?

Хрясь!

Сухой громкий треск, заставляет смолкнуть преподавателя.

Я замираю.

Поднимаю взгляд. Вся аудитория смотрит на меня. Точнее, на карандаш в моей руке.

И только теперь до меня доходит, что пальцы, тронутые иммерсией, так сильно сжали предмет, что твёрдая древесина хрустнула.

— Простите, — сжимаю карандаш и прячу руку под стол, опускаю взгляд в тетрадь.

11.

После появления Морстейна в аудитории красная зона притихла так резко, будто кто-то перезарядил ранжет.

кто знает, в кого будет следующий выстрел.

Он не делал выговор, даже голос не повышал. Просто медленно обвёл аудиторию взглядом, но этого оказалось достаточно, чтобы курсанты начали двигаться по коридорам как по плацу.

Я тоже почувствовала это давление. Только дело было не в дисциплине.

Я прекрасно понимала, почему он смотрит на меня именно так. Метка не оставляет пространства для глупых иллюзий.

Он хочет меня. Как женщину.

И самое опасное — я это чувствую.

Как он двигается. Как держится. Как смотрит так, будто уже знает, чем всё закончится.

Морстейн — самый сильный дракон в академии, привыкший командовать и получать то, что хочет.

Неудивительно, что половина девушек здесь смотрит на него как на воплощение всех своих фантазий.

С такими мужчинами невозможно играть в наивность. Я слишком хорошо знаю, чем может закончиться это. Я прекрасно помню этот его холодный взгляд и отвращение, когда он стирал метку.

Игнорировать это опасно. Бегать от него ещё опаснее. Лучше смотреть прямо и держать дистанцию.

Да, он идеальный образец силы, мужества и власти. И при этом самоуверенный гордец, который, похоже, уже решил, что рано или поздно я окажусь у его ног.

Плохая новость для него — я больше никогда встану на колени и не унижусь.

Поэтому моя стратегия проста — замечать угрозу заранее и отвечать раньше, чем меня прижмут к стене. Эта мысль быстро собрала меня обратно.

В туалете я проверяю кожу, метки нет, а иммерсия давно уже отпустила. Похоже она появляется в совокупности отдельных факторов: наличие дракона рядом, чувства опасности и сильных эмоций, вызывающих иммерсию.

Да, с таким набором, Фрэнс тебе будет сложно.

Но можно решить всё одним разом — начать управлять своими чувствами.

Но есть ещё один момент.

Я уже успела заметить одну любопытную деталь, майор. Для вас устав и дисциплина — почти священные вещи.

А значит, это может стать моей защитой.

В конце концов вы женитесь на Аурелии.

А о метке никогда не узнаете. Я об этом позабочусь.

Выйдя из женской уборной я достаю из сумки свёрнутый лист с кодом крови и отправляюсь в учебный корпус.

Стучу в открытую дверь.

Маргарет Сейнор поднимает взгляд от раскрытого журнала и поправляет очки на переносице.

— Курсант Дирсти? Что-то случилось?

— Можно задать вопрос по магической генетике?

Она кивает.

Я подхожу ближе и разворачиваю лист на столе.

— Я пытаюсь разобраться, как читается код крови. Взяла случайный пример и решила посчитать формулу — правильно ли у меня получилось.

На самом деле я почти ничего в этом не понимаю. В зелёной зоне нам такое не преподавали. Но сейчас главное чтобы она просто посмотрела код.

Маргарет наклоняется над листом.

— Это не ваша кровь?

— Нет, просто пример.

Я беру ручку и указываю на строки.

— Вот здесь основной контур крови. А здесь, насколько я понимаю, индекс резонанса.

— Всё верно, — кивает она. — Вы правильно разобрали формулу.

Я веду ручкой ниже.

— А здесь указан родительский код?

— Да. По этой строке можно понять, какие линии крови передаются ребёнку.

Она внимательно рассматривает лист.

— Видите эту последовательность?

— Да.

— Это женская линия крови.

Она проводит ручкой по цифрам.

— Судя по формуле, здесь очень сильный драконий резонанс. Такой показатель бывает только у высококровных семей.

Я моргаю.

— То есть… мать здесь из сильной линии?

— Не просто из сильной. Из очень сильной, — спокойно отвечает Маргарет. — Иначе такой код просто не появился бы.

Она продолжает рассматривать лист.

— А вот мужская линия, тоже достаточно мощная.

Я медленно киваю, будто понимаю, о чём речь, но внутри вдруг становится странно холодно.

Потому что отец всегда говорил одно и то же. Что моя мать была обычной простолюдинкой.

Без магии. Без силы. Просто женщиной из низших, не способной на иммерсию.

Я снова смотрю на строки кода. На сильную женскую линию крови.

И пол уходит из-под ног.

— Могу ещё, чем-то помочь? — поднимает на меня взгляд офицер.

— Нет, спасибо, пока на этом всё, — медленно отвечаю я.

— Хорошо, если будут вопросы, обращайтесь. Вы взяли достойную дипломную работу.

— Спасибо.

Я забираю лист и выхожу.

В коридоре кто-то проходит мимо, хлопает дверь, только звуки будто глохнут.

Я останавливаюсь у стены и снова смотрю на лист.

Пальцы дрожат.

Если Маргарет права… то в этой формуле сильная материнская линия.

Но этого не может быть, потому что отец всегда говорил другое.

Я резко втягиваю воздух.

Лист в руках мнётся.

В голове вспыхивает одна мысль.

Может, поэтому он так упорно отказывался говорить о ней?

Вопрос повисает в воздухе и звенит в ушах.

— Франческа, вот ты где, — раздаётся голос в коридоре.

Я резко сворачиваю лист бумаги и оборачиваюсь.

— Идём, там срочное построение во дворе. Сказали собрать всех, — Ваннеса откидывает косу за спину и уже разворачивается, чтобы идти.

А у меня сердце снова начинает колотиться как сумасшедшее. Что за построение? И почему такая срочность?

Прячу лист в карман мундира, надевая фуражку и быстро догоняю курсантку.

Вечерний воздух густой и тёплый, нагретый за день камнем.

От земли поднимается ленивое жаркое дыхание, будто весь двор академии до сих пор держит в себе дневное солнце.

Я на секунду поднимаю взгляд на чистое прохладное небо, и в этот момент отчаянно хочется свернуть куда-нибудь в тень, в укромный угол, побыть одной. Просто стоять и ловить лицом наползающую прохладу сумерек.

Но об этом можно только мечтать, когда я вижу, кто решил так срочно нас собрать.

Мартин Стрейн грозно вышагивает вдоль выстраивающейся шеренги красных мундиров. Мимо меня проскакивают ещё несколько курсантов, и я всё-таки ускоряю шаг.

Неприятный комок предчувствия скручивается в желудке. Я случайно ловлю взгляд Рианны. В её глазах вспыхивает тревога и немой вопрос — происходит что-то тревожное.

Я встаю в строй.

Стрейн не удостаивает нас взглядом, пока последние курсанты занимают свои места. Когда строй окончательно выравнивается, офицер выходит в центр и останавливается напротив.

Это не плац, а двор и все кто был на нём сейчас смотрят в нашу сторону навострив уши.

В воздухе повисает тяжёлая тишина. Слышны только далёкие удары и выкрики с тренировочного полигона за стеной, что отделяет его от учебного корпуса.

— Как многие помнят, недавно на стрельбище произошёл неприятный инцидент.

Офицер медленно складывает руки за спиной.

Моя грудь каменеет, воздух будто застревает в горле.

Краем глаза я замечаю, как Рианна тоже заметно напрягается.

Стрейн едва заметно поворачивает голову в мою сторону, и уголок его губ дёргается в тонкой, почти незаметной улыбке — словно он без труда читает мои мысли.

Офицер Стрейн — любовник матери Рианны. Аурелия прекрасно об этом знает и уже пыталась этим шантажировать Дженельстон.

Я только надеюсь, что из-за меня не пострадает Рианна. Особенно теперь, когда между нами наконец появилось хоть какое-то доверие.

— Франческа Лебланд, выйти из строя.

Я вздрагиваю. Ну вот и всё.

Сжимаю кулаки и делаю шаг вперёд.

Пять десятков пар глаз впиваются в меня, пока я выхожу из строя и останавливаюсь перед офицером.

Стрейн смотрит на меня несколько секунд — испытывает.

— В ходе разбирательства выяснилось, что вам, курсант Лебланд было выдано неисправное оружие. Офицер, проводящий занятие, обязан лично проверять снаряжение и обеспечивать безопасность. В тот день этого сделано не было.

На мгновение его взгляд становится жёстче.

— Следовательно, ответственность лежит на мне, — добавляет это сухо, без эмоций.

— Кадет Лебланд, я приношу вам лично извинения за допущенную ошибку.

По строю прокатывается едва слышное движение.

Я чувствую на себе десятки взглядов.

Стрейн делает короткую паузу и не сводит плотного взгляда.

— Надеюсь, подобные… недоразумения больше не повторятся.

Его губы трогает тонкая, холодная улыбка.

— Ни с моей стороны. Ни с вашей.

Я даже не знаю, что ответить. Теряюсь и оказываюсь в ужасно неловком положении. Мне не нужны его извинения. Я бы предпочла просто забыть об этом.

Зачем делать это так — публично?

И вдруг меня прошивает неприятная догадка.

Стрейн никогда бы не сделал этого по собственной воле.

В голове всплывает одно лицо. Холодный взгляд. Спокойный голос.

Морстейн.

Это он приказал?

Ерунда. Зачем ему это?

Или… всё-таки он?

Я сглатываю и заставляю себя выпрямиться.

— Никак нет, офицер. Претензий не имею, — голос мой всё-таки меня выдает с потрахами.

— И всё же, — отвечает Стрейн, делая шаг ко мне, — офицер обязан признавать свои ошибки и нести ответственность.

Я облизываю пересохшие губы и стою ровно.

— В качестве компенсации кадету Лебланд будет передана привилегия ведения строя на две недели.

Что??

Меня будто оглушает, как рыбу ударом по воде. По двору прокатывается тихий тревожный шорох.

Стрейн поворачивает голову в его сторону.

— Курсант Дженельстон.

— Здесь, офицер, — отвечает та, а у меня колени подгибаются.

— Передайте курсанту Лебланд командование строем. Ленточку старшего, пожалуйста, снимите и вручите лично. С этого момента она занимает ваше место.

Я оборачиваюсь на Рианну.

Её лицо всё такое же спокойное, невозмутимое. Но я слишком хорошо её знаю, чтобы поверить в эту маску.

Снять то, что по праву и заслуженно принадлежало ей — больно.

— Простите, офицер, но в этом нет необходимости, — говорю ровно.

— Выполнять приказ, курсант. Это не обсуждается.

Я сжимаю челюсти.

Слышу, как Рианна выходит из строя. Спокойно, без суеты. Снимает с кителя ленту старшего.

На плацу становится почти тихо. Слишком много взглядов.

Особенно внимательно наблюдает Стрейн.

Я поворачиваюсь к Рианне раньше, чем она подходит.

Она молча прикалывает ленту к моему кителю. Пристёгивает, аккуратно. Делает салют.

На секунду наши взгляды встречаются.

И только тогда я замечаю в её глазах короткую вспышку растерянности и огорчения.

Это неприятно кольнуло где-то под рёбрами, но я не позволяю этому чувству задержаться.

— Командуйте, курсант Лебланд, — спокойно произносит Стрейн.

Я смотрю на него секунду дольше, чем положено. Он явно наслаждается тем, что происходит, в его глазах острый блеск и удовлетворение, что удалось несмотря на свои извинения, ударить по самому уязвимому — меж курсантским отношениям.

Я со злостью разворачиваюсь к строю.

— Взвод. Разойтись.

Курсанты начинают расходиться.

— Превосходно, — произносит Стрейн, едва заметно улыбнувшись. — Вы явно очень талантливы, курсант Лебланд. Некоторые курсанты годами не получают таких… привилегий.

Слова звучат как откровенная насмешка или намёк.

Я ничего не отвечаю.

Стрейн уже уходит, бросив короткий напряжённый взгляд на Дженельстон, давай понять, что на этом он не закончит.

Двор постепенно пустеет.

Я опускаю взгляд на китель.

Красная лента старшего аккуратно закреплена на ткани, как чужая.

Я резко поднимаю голову, отыскивая Дженельстон.

Она уже уходит со двора вместе с Ванессой и Касандрой.

Я делаю шаг, собираясь догнать её.

И останавливаюсь.

Сжимаю кулаки.

И Рианна в этот момент оборачивается, её взгляд говорит только об одном — разговор точно должен быть не здесь, у всех на виду. И не сейчас.

— Франческа,

Я оборачиваюсь.

Мэйрин стремительно приближается.

У меня же внутри невольно теплеет. Как же давно я её не видела… и, оказывается, успела соскучиться. Та же быстрая походка, тот же живой блеск в глазах — будто между нами и не было этих долгих дней тишины.

— Мы тут все в полном удивлении. Чтобы Стрейн публично извинялся — это что-то невообразимое, — тихо произносит.

— Согласна, — отвечаю невесело.

— Видимо, ботинок Морстейна сильно ему за одно место придавил, — хмыкает она.

— Да. Только жаль, что самому Морстейну никто так же прищемить не может.

Я снова смотрю на ленту.

— И эта ленточка… Он снял её с Рианны. При всех.

— Я видела. Наша группа как раз возвращалась с тренировок. Такое представление… это надо в хроники академии записывать, — веселится Вислоу.

Только мне не до смеха.

— Мне неудобно перед Рианной.

— Все понимают, в чём настоящая причина.

— Мэйрин, — поднимаю от ленточки взгляд, — причины никакой нет. Всё это просто чьи-то прихоти. И, честно говоря, мне бы хотелось, чтобы Рианне не пришлось платить за них.

— Да, понимаю. Ситуация щепетильная.

Мэйрин замолкает, когда мимо проходит группа курсантов, бросая на нас косые взгляды.

— Давай отойдём. Тут слишком много ушей.

Мэйрин бросает быстрый взгляд по сторонам и кивает в сторону аллеи.

Мы сворачиваем с основной дорожки и идём вдоль края двора. Под кронами старых деревьев становится тише. Шум голосов остаётся позади, и чужие взгляды больше не цепляются за нас.

— Знаешь, — продолжает Мэйрин, — ты уже ничего не можешь сделать. Если Морстейн что-то решил, его приказам никто не станет перечить. Просто не обращай внимания.

В какой-то степени она права.

Может, и правда стоит пустить всё на самотёк. Пусть этот мерзавец делает что хочет. В конце концов, я всего лишь курсант, исполняющий приказы.

Вот только всё не так просто.

Я поправляю воротник кителя.

— Аурелия молчит после того случая. И авангард как будто растворился — ни шума, ни показухи. Слишком уж образцово себя ведут.

При упоминании сестры меня сковывает напряжение. Я смотрю на тени под ногами, подбирая слова.

— Франческа, ты ведь знаешь, что Рэммел Морстейн понизил её? Снял ленты, забрал накопитель и ограничил доступ к учебному огневому инвентарю.

Я резко останавливаюсь, будто врастая в землю.

— Что? — по венам медленно расползается неприятный холод. Я смотрю назад, туда, откуда мы только что вышли.

— Вот это да, правда не знала? — удивляется Мейклин, наблюдая как бледнеет моё лицо.

Нет, я знала, что он снова вызывал Рианну. Но про Аурелию — ничего.

Он… ограничил её? Правда сделал это?

— Он снова допрашивал Рианну. После этого Аурелии объявили выговор. Вот так, — заканчивает Вислоу.

Рэммел Морстейн — человек, который без колебаний закрывает глаза на мелочи, если перед ним стоит кто-то из правильных по его меркам фамилий.

А Аурелия — именно из таких.

Нет, она больше, чем просто чёрный мундир.

Его идеальная невеста. Самый дорогой инвентарь из его арсенала. Образцовая курсантка из высших, к которой нет ни единых нареканий.

Этот союз обсуждали ещё до моего появления в академии. Их фамилии уже давно переплели в разговорах так же уверенно, как будто брак был решён.

Мужчины вроде Морстейна не разрушают такие договорённости ради приютских курсанток.

Невольно сжимаю пальцы.

“Недисциплинированная бездарность”, как он называл меня.

И всё же он ограничил её по уставу, за запрещённые приёмы.

Нет…

Я всё ещё не могу в это поверить.

Почему? Он ведь презирает таких, как я, считая грязью под ботинками. Я слишком хорошо помню его слова, сказанные мне тогда, в этом самом дворе.

Он уже однажды показал, что для него значат такие, как я.

Стер метку, холодно и безжалостно.

Внутри что-то трепещет, сжимается, нарастает и давит. Но я быстро гашу это чувство.

— Слушай, Франческа, а ты не думала, что ты глубоко не равнодушна нашему главнокомандующему? — вдруг говорит Мейклин. — Что ты вполне могла бы оказаться на месте Аурелии.

— Не говори так, — резко обрываю её я.

Мэйрин скрещивает руки на груди.

— А что? Ты смотришь на это так, будто тебе предлагают шагнуть в пропасть.

— Потому что это и есть пропасть, — выдыхаю я.

Мэйрин делает ещё шаг ко мне, теперь почти вплотную.

— Он уделяет тебе очень много внимания, — подливает масло и так полыхающий огонь.

— Он не…, — прерываюсь и добавляю уже спокойнее. — Люди вроде Морстейна не разбрасываются вниманием.

Мэйрин не отводит взгляда.

— Люди вроде Морстейна не делают и того, что он сделал сегодня, когда заявился в аудиторию.

Слова Мейклин повисают между нами.

Я открываю рот, чтобы найти аргументы, но не могу. Потому что их нет.

Вспоминаю его взгляд — тяжёлый, тёмный, почти осязаемый — и чувствую, как его язык лижет мою нижнюю губу в том поцелуе.

По коже пробегает короткая горячая дрожь.

Я резко втягиваю воздух, будто меня толкнули в грудь. Это не страх. И не злость. Это что-то другое. Упрямое, поднимающееся где-то глубоко под рёбрами, словно тело знает то, о чём я предпочитаю даже не думать.

Я резко отвожу глаза.

Мэйрин тихо выдыхает.

— Вот это меня и пугает, Франческа. Ты либо не замечаешь, либо…, — смотрит внимательно, — делаешь вид, что не замечаешь.

12.

Всю ночь я почти не сплю, прокручиваю в голове слова Мэйрин и мечусь с боку на бок. Она права — закрывать глаза на то, что происходит, всё равно что выстрелить себе в ногу.

Но с другой стороны — что я могу предпринять? Как отгородиться от Рэммела Морстейна и его настойчивых попыток прижать меня к стенке.

Вариантов нет.

Я стискиваю на груди ткань пижамы и лежу неподвижно, уставившись в темноту.

А ещё тайна моей крови.

Значит, метка истинности появилась не просто так. Кройцер чётко дала понять: иммерсия невозможна с моей родословной, как и метка. Но если моя мать действительно была драконицей, тогда всё сходится слишком хорошо.

Может, поэтому у Рэммела появился такой настойчивый, почти хищный интерес ко мне. Он знает результаты моей крови.

Но, это только предположения.

Похоже, придётся снова наведаться к отцу и перерыть документы. Может, получиться что-то найти.

Под утро я всё-таки проваливаюсь в короткий, тяжёлый сон, понимая, что день будет непростым.

Я умываюсь холодной водой и смотрю на себя в зеркало.

Тяжёлые пряди волос волнами падают на плечи, будто втягивают в себя весь свет комнаты. Ещё недавно они казались блеклыми, почти бесцветными, как выгоревшая солома. Теперь же потемнели, стали гуще, живее, и лицо сразу выглядит иначе.

Я провожу пальцами по волосам и невольно замираю.

Глаза тоже изменились. Цвет стал глубже, насыщеннее, будто кто-то добавил в радужку тёмного пигмента, и теперь взгляд кажется внимательнее, взрослее.

И фигура…

Я машинально оглядываю себя в зеркале. Талия стала совсем узкая, а вот то что ниже поясницы оформилось эффектными округлостями, как и то, что выше пояса. Пуговица на пижеми внатяг. Тело словно налилось силой и стало более женственным.

Странное чувство.

Словно передо мной стоит та самая Франческа Дирсти, и одновременно совсем другая девушка.

Нет больше того испуганного, тревожного оттенка во взгляде. Нет прежней скованности.

Что могло так повлиять? Тренировки? Иммерсия? Или истинная связь с драконом.

О последнем я стараюсь даже не думать. Закрываю кран и возвращаюсь в комнату.

На сборы почти нет времени, поэтому я быстро натягиваю форму.

Рианна подходит ко мне, на ходу подтягивая перчатку. Останавливается рядом, скользит взглядом по моему кителю и коротко кивает на ленту.

— Тебе идёт.

Я поднимаю на неё глаза. Мы с Рианной не пересекались со вчерашнего дня, так и не удалось поговорить. Даже вечером все судорожно повторяли материал за полгода, потому что сегодняшнее занятие ведёт не кто иной, как ректор.

А это совсем не шутки.

— Я не хотела, чтобы так получилось. И у меня нет таких заслуг, чтобы её носить, — говорю то, что хочу сказать ещё со вчерашнего дня.

Рианна пожимает плечом, будто в этом нет ничего необычного.

— Вчера её носила я. Сегодня — ты. Завтра — кто-то другой. Устав так работает. Заслуги, конечно, важны. Но, мы все здесь равны.

— Я попрошу главнокомандующего изменить решение.

— Не надо. Правда, — Рианна бросает взгляд на собравшихся девушек и понижает голос. — Мы обе знаем, почему Стрейн это сделал. Лучше довести всё до конца. Ничего страшного, можно потерпеть неделю.

В глазах Рианны мелькает едва заметная улыбка и кладёт руку мне на плечо.

— Ну что ж, командуй.

Мы выходим из казармы вместе с остальными.

Дождь моросит, плац уже забит курсантами.

Построение проходит быстро — команды сыплются одна за другой.

Но я почти как в авакуме.

Потому что знаю, кто ведёт сегодняшнее занятие, и уже чувствую тревожное внутреннее напряжение. Пытаюсь от него избавиться, сосредоточиться, но мысли сбиваются, а команды едва не путаются на языке.

И когда нас направляют к оружейному полигону с инвентарём и плащами, я вижу его.

Рэммел Морстейн стоит у края полигона, ожидая нашего появления. Следы иммерсии на плаще и сапогах выдают, что он только что спустился с неба.

По телу расползаются холодные мурашки.

Длинный чёрный мундир сидит на нём эффектно, поверх так же плащ. Знаки отличия тускло поблёскивают в холодном утреннем свете.

Тёмные волосы зачёсаны назад, но несколько упрямых прядей всё равно падают на лоб и даже дождь не портит их форму. Сведённые брови, тяжёлый взгляд, жёсткая линия смуглых скул, блестят от влаги.

И в тот момент, когда его глаза находят меня в строю, воздух в груди вдруг становится горячим.

Сердце с силой бьётся в тесноте грудной клетки.

Колени мгновенно слабеют, будто земля подо мной теряет твёрдость.

И чувствую, как под формой давит.

— Ну вот опять.

— Ты что-то сказала? — поворачивается ко мне Рианна.

— Нет, ничего, — отвечаю, втягивая в себя воздух. — Просто нервничаю.

— Оправдано, — кивает она, бросая взгляд на сурового ректора КАВИ.

А тем временем тепло медленно расползается по телу, словно чужое присутствие касается меня изнутри.

Я не смотрю на него, оставаясь со своим излюбленным невозмутимым выражением лица, но чувствую кожей его потоки иммерсии, не сдержанные никаким контуром.

Морстейн разворачивается и медленно идёт вдоль строя.

Я сжимаю пальцы в кулаки, слышу, как сердце бьётся быстрее его глухих шагов, отзывающихся по мокрому камню полигона.

И дело ведь не только в метке.

Я слишком хорошо знаю, как реагирует моё тело.

Он мужчина. Опасный, жёсткий, привыкший командовать. И, к моему проклятому несчастью, слишком красивый для собственного же душевного спокойствия.

Я чувствую это, ту тяжёлую, давящую мужскую силу, которая исходит от него, словно от раскалённого металла.

И именно это бесит меня больше всего.

Потому что какая-то часть меня реагирует на него слишком естественно, так, как может реагировать любая женщина на здорового сильного мужчину.

Я упрямо выпрямляю спину.

Нет. Это метка, заставляет думать так и испытывать этот коктейль чувств.

Дракон останавливается напротив меня.

Его взгляд скользит по моему лицу почти осязаемым прикосновением, а я упрямо смотрю перед собой — на ряды орденов на его мощной груди.

Весь взвод замер, ожидая распоряжений.

Но проклятый мерзавец молчит.

С козырька стекает вода, с наших чёрных плащей до колен хлещет, пробирая холодом под ткань.

А он не спешит. Сейчас он снова выставит меня перед всеми, заставит что-то делать, например иммерсировать, вынудит ощутить себя неловко.

Я чувствую, как Рианна скашивает на меня взгляд, как чуть сжимает пальцы, и внимание остальных курсантов липнет ко мне.

Рэммел Морстейн слишком явно выделяет меня. И это неправильно. Так нельзя.

Но ему, кажется, плевать. Плевать на всё — правила, уставы, порядки, собственную помолвку. Он буквально впивается в меня своим тёмным взглядом, давит им, не отпуская.

Ну иди же дальше, что тебе нужно от меня?

Я почти стону, не в силах больше выдерживать это напряжение, эту вязкую, липкую волну эмоций, от которой стягивает грудную клетку.

И дракон будто слышит мои мысли.

Наконец он отрывает от меня взгляд нехотя, с заметным усилием и переводит его на ровный ряд и гаркает прямо надо мной, своим сильным басом.

— Равняйсь!

Я вздрагиваю всем телом и инстинктивно подчиняюсь, как и все, резко поворачивая голову, выравниваясь в сторону академии.

— Смирно!

Замираю, чувствуя, как глухо бухает в груди сердце, как адреналин горячими толчками разгоняется по венам, отдаваясь в висках.

— Равняйсь! — взрывается голос в воздухе, грохочет над плацем, и даже дождь будто на секунду сдаёт под его командным

Занятие он не отменит из-за погоды, это очевидно.

Спины курсантов выпрямляются, плечи натягиваются до боли, подбородки резко уходят в сторону, строй стягивается в одну жёсткую линию.

Я смотрю на его спину. Вода стекает по его широким плечам, собирается в тёмные полосы на плаще, и он даже не шевелится, будто дождь его не касается.

Какой же он всё-таки… внушительный.

С таким командиром не страшно идти в бой.

Какая бы личная неприязнь во мне ни кипела, я не могу этого не признать. Он держит строй, людей ситуацию.

А себя не мог сдержать в тот вечер за ужином…

Он поворачивается.

— Смирно.

Выдерживает паузу, делает шаг вдоль ряда, и глухие удары сапог по мокрому камню отдаются в груди сильнее, чем в ушах.

— Равняйсь! — снова летит команда.

И снова курсанты синхронно подтягиваются, подстраиваются, ловят линию.

— Смирно.

Рэммел идёт вдоль ряда, я вижу изгиб шеи жёсткий, скулы напряжены, будто выточены.

— Равняйсь! — очередная команда.

— Смирно.

Останавливается обводи всех неудовлетворенным взглядом.

— Равняйсь!

Да чёрт, что он заладил?!

— Смирно.

Выдыхаю сквозь стиснутые зубы. И кажется, он будто нутром улавливает моё раздражение и назло продолжает.

— Равняйсь!

Медленно, мучительно медленно он ведёт взглядом по застывшим в стойке курсантам, добираясь до меня. Снова задерживается, давит, заставляя сердце сбиваться, колотиться неправильно, рвано.

— Смирно, — отдаёт команду и отворачивается, уводит взгляд в конец строя.

Нервы уже трещат по швам. Эта тренировка разогрела до предела, выжала, раскалила изнутри как и всех вокруг. И в ушах бесконечной чередой стоит его голос:

— Равняйсь!

— Равняйсь!

— Равняйсь!

Чтоб его!

— Так… — протягивает Рэммел Морстейн, медленно проходя вдоль строя, даже не повышая голос, но его слышат все. — Уже лучше, но не отработано до конца. Кто-то всё ещё отстаёт.

Он не смотрит на меня, но я кожей чувствую, что речь обо мне.

Стискиваю зубы до боли.

Фрэнс, спокойнее. Ты должна это вытерпеть.

Но как, когда справиться с чувствами практически невозможно!

— А теперь разбиваемся на группы, — голос становится снова жёстче. — На первый–второй рассчитайсь!

Каждый по очереди по строю говорит:

— Первый!

— Второй!

Голоса срываются, наслаиваются друг на друга.

Курсанты быстро делятся, и так оказывается, что я в паре с Кассандрой.

— Заняли позиции по секторам, — добавляет он. — Первый — ближний, второй — дальний. Дистанцию держим. Я не хочу потом разбираться, кто в кого стрелял.

Снова укол в мою сторону.

Курсанты даже не переглядываются, начинают двигаться быстрее, спешат занять места, звенит металл, щёлкают механизмы, глухо лязгают затворы.

Кто-то тихо ругается сквозь зубы, когда оружие выскальзывает из мокрых пальцев.

— Слушаем задачу. Один работает, другой следит, контролирует и делает замечания. Работаем на время, каждая пара делает шесть–двенадцать выстрелов на близкую и дальнюю дистанцию за пять минут, кто не укладывается — выбывает.

Третий сектор самый дальний, и он же самый сложный. Особенно для такой, как я, которая едва умеет держать ранжет.

Это мой провал. Я не справлюсь. Я подведу Кассандру.

Горло пересыхает, язык липнет к нёбу, и дождь, как назло, усиливается, холодными струями бьёт по лицу.

Кассандра начинает первой.

— Я беру три выстрела, сможешь сделать хотя бы два? — шепчет она мне.

— Не уверена, — честно признаюсь, и в этот момент ненавижу дракона всей душой.

— Приготовились, — его голос снова становится общим, холодным. — Проверка заряда.

Щёлк, щёлк, щёлк — разносится повсюду. Кассандра действует быстро, уверенно, отточенно, я только слежу за ней, цепляюсь за каждое движение, отмечая, что смогу повторить.

— По моей команде.

Кассандра занимает стойку, сжимая ранжет в руках перед собой, пальцы ложатся точно, уверенно.

— Огонь!

И в этот момент всё внутри у меня срывается вместе с первым выстрелом.

Кассандра делает на дальней неплохой выстрел, почти попадание, немного не дотянула прицела, но мне бы до её уровня. Я точно промажу.

Мы меняемся, она отходит, а я встаю на её место с ранжетом в руках. Оружие врезается в ладони тяжело, непривычно холодно. Металл скользит. Пальцы не сразу находят нужное положение, будто чужие.

Жду команду, но Морстейн не спешит, или мне кажется, что время вязнет, тянется безумно долго, пока мои мысли срываются вперёд.

Оранжевый маркер на корпусе смазывается под дождём.

Цепляюсь за него взглядом, напряжённо удерживая единственную чёткую точку в этом расплывающемся полигоне.

— Смена! Дальняя, ближняя дистанция — шаг вперёд!

Дыхание сбивается.

По команде поднимаю оружие. Руки дрожат. Капли срываются с козырька, бьют по стеклу прицела, и цель на мгновение расплывается, теряет контур. Я бы могла добавить иммерсии, но боюсь, что не справлюсь с контролем. Приходиться выбирать.

Чёрт. Как же сложно, но нужно торопиться.

Нажимаю на курок, ранжет срабатывает и жёстко бьёт в плечо, дуло уводит в сторону и пуля срывается, задевает самый край мишени и уходит мимо. Слышу, как кто-то рядом тоже стреляет, глухой хлопок рвёт воздух. Потом ещё один.

Растерянно перевожу взгляд на Кассандру, но надо отдать должное, на лице ни тени раздражения.

— Ты слишком спешишь, — бросает Кассандра.

Я киваю.

Снова разносится команда. И Кассандра даёт залп — не попадает. И кусает губы. Я одновременно пытаюсь понять, что она делает неправильно, но какой из меня стрелок, опыта — ноль.

И тут я вспоминаю, как держала ранжет Аурелия, когда я смотрела на неё снизу, стоя на коленях в луже. Воспоминания сбивает, заставляет тут же выкинуть это болезненное ощущение из памяти, но я заставляю себя сосредоточиться, возобновляя все детали. Она делала выстрел не на вдохе и не на резком выдохе, а в той короткой, почти незаметной паузе между ними.

— Стреляй, когда дыхание замирает, — говорю я Кассандре.

Кассандра скептически бросает на меня взгляд, прицеливается.

Я сглатываю, если она не попадёт в цель, то стрелять снова придётся мне, и тогда мы точно отстанем. Нервно сжимаю пальцы.

Оглушительный выстрел и… В цель!

Кассандра довольно приподнимает подбородок и одними губами произносит — “получилось!”.

Следующий выстрел и, снова попадание!

Я чуть сжимаю ноющее плечо. И перевожу взгляд в сторону дракона, чёрной фигуры на сером фоне.

Мурашки бегут по коже, когда я натыкаюсь на его каменное лицо, это напряжение в каждой линии.

— Темп держать. Не расслабляться, — командует.

И он не сводит с меня взгляда, будто говорит именно мне.

Трепет сжимается в животе

Кассандра на каком-то выстреле промахивается и я не успеваю понять причину, из-за того что отвлеклась. Быстро встаю на её место, прицеливаюсь и…

— Время вышло.

Не успела.

Так и стою в оглушительной тишине с ранжетом в руках под струями дождя, не нажав на спусковой курок. Разочарованно выдыхаю, как вдруг сзади накрывает тяжёлая тень.

Хочу обернуться, но рука Морстейна жёстко перехватывает мой локоть, фиксируя, не давая опустить ранжет, сжимая пальцы.

Тепло его ладони пробивается даже сквозь ткань, и по коже тут же проходит острая дрожь.

Тело уже отзывается быстрее, чем я успеваю это пресечь.

Сжимаю зубы. Напоминая себе, чтобы не реагировать, но кажется поздно. Он близко, на расстоянии одного дыхания.

Его пальцы едва заметно смещаются ниже, скользят с локтя по предплечью, медленно, уверенно, будто выверяя каждое движение.

Он накрывает мою кисть своей, ложась поверх пальцев, сжимающих холодный металл ранжета.

Контраст обжигает — его ладонь горячая, тяжёлая, и этот жар пробирается под кожу, сбивая пальцы на долю секунды.

Я сильнее впиваюсь в рукоять, возвращая внимание, будто отвоёвывая его обратно.

— Я сказал: время вышло, — его голос звучит у самого уха, низко, почти глухо. — Но не “отбой”, курсант. Вы плохо понимаете команды… — короткая пауза, и я почти чувствую, как его взгляд скользит по моей скуле. — А я уже решил, что вы подаёте надежды.

Он чуть сильнее сжимает локоть, будто проверяя, выдержу ли.

— Дождь, капитан, вас было плохо слышно.

Слышно его было, разумеется, хорошо, даже пронзительно хорошо — до нутра достало. Воздух резко выходит из лёгких, когда ботинок Рэммела Морстейна вклинивается между моих ног, толчком приказывая встать свободнее.

— Ноги шире, курсант.

Мои щёки вспыхивают. Почему это звучит так, будто он говорит вовсе не о стрельбе? Стыд топит, ведь на нас смотрит весь взвод. Хотя, это обычная практика, но не для меня!

Я бросаю взгляд на Кассандру, которая отошла чуть в сторону, но всё равно всё слышит, это было видно и по её изумлённо любопытным глазам.

Я сжимаю зубы и развожу ноги шире, стараясь выровнять стойку насколько это возможно рядом с ним. Ранжет тяжелеет в руках, ладони чуть скользят.

— Стойка — это основа, — холодно произносит он. — Завалишься — уведёт выстрел.

Я фиксирую корпус, переношу вес на обе ноги.

— Локти не зажимай.

Я ослабляю хватку, и прицеливаться становится не так напряжённо.

— Но не расслабляйся. Держи линию.

Держу, стиснув зубы.

— Дыхание ровнее, не сбивайся.

Да, что он ко мне прицепился?!

Он отступает, наконец выпуская меня. Я сразу теряю фокус и опору, но тут же нахожу нужное положение уже сама.

Напряжение в каждой мышце, и всё же не могу расслабить плечи, не получается.

— Огонь, — командует ровно.

Выстрел, один единственный на полигоне, пронизывает воздух. Пуля, удивительно, попадает в мишень. Но правда далеко от цели.

И я не понимаю, почему, ведь всё делаю так как нужно, почему он вообще всегда даёт мне только самые сложные задания, почему нельзя тренироваться на ближнее расстояние.

Это известно только одному Рэммелу Морстейну, который стоит сейчас у меня за спиной и буравит затылок.

— Необходимо тренироваться, очень долго и упорно, — слышу его голос, который обращён изо всех только ко мне.

Все курсанты молчат, наблюдая, как ректор строит зеленую курсантку.

Я чувствую стыд и злость. И не могу ничего с этим поделать — я обязана выполнять приказы, не вступая с этим в противоречие.

Но если бы я была обычной курсанткой! А не средством для показательной выволочки.

— Ещё раз, — отрезает Морстейн.

Я сжимаю ранжет сильнее, фиксирую прицел.

Выдох, и нажимаю на курок.

Мимо.

— Дёргаешь, — холодно. — Ещё.

Я стискиваю зубы, возвращаюсь в исходную точку. Плечи уже тянет, пальцы начинают ныть от напряжения.

Выдох.

Выстрел.

Снова мимо.

— Сосредоточенность где? Я не вижу. О чём вы думаете, курсант? Поблажки не будет, вы на поле боя, впереди враг, — его голос не повышается, но давит.

Я чувствую, как внутри начинает всё закипать.

— Огонь.

Пальцы уже сводит, плечи горят. Всё тело гудит от напряжения, как натянутая струна.

Я поднимаю ранжет.

Прицел дрожит. Резко втягиваю воздух.

“Замри, Фрэнс. И перестань думать о нём”, — приказываю себе.

Он ведь это и делает — доводит до предела, за которым либо срываешься, либо собираешься.

Я уже медленно тяну в себя воздух, выравниваю корпус, ловлю центр, вбиваю всё внимание в эту точку. И только туда.

Злость собирается внутри в один узкий, острый импульс.

Выстрел.

Центр!

Ура! Попала! Впервые! Радость кружит голову, и опьяняет даря крылья. Хочется повторить снова и снова. Но тишина расползается по полигону такая, что я в непонимании опускаю ранжет и оборачиваюсь.

Нет, я не ждала какой-то эмоции на его безупречно каменном лице, но это глубокое молчание имело больше значения, чем какая-либо похвала.

Дракон отрывает от меня взгляд и обводит им курсантов, которые находились до сих пор на своих позициях в молчаливом ожидании. Но их лица были удивлены и даже радостных.

— Закончим на этом, — говорит Рэммел, и я слышу как его голос неуловимо меняется, кажется, стал чуть мягче. — Повторим на следующем занятии.

— Строимся, — командует он уже всем.

Курсанты зашевелились, принимаясь складывать ранжеты.

— Молодчина, — хвалит Рианна, застёгивая ремни, вставая вместе со мной в шеренгу.

Взять пару месяцев назад вряд ли бы у меня вообще получился хотя бы один выстрел.

Услышав всплески луж от ботинок, я поворачиваюсь.

Через полигон почти бегом приближается один из служащих, по форме — это из главного ректорского корпуса.

Я настораживаюсь, потому что шёл он именно к дракону.

— Майор, — начинает, беспокойно сглатывая тугой ком. — Курсант Аурелия Лебланд…

Воздух будто замирает.

— В травмпункте.

Я отчётливо услышала имя своей сестры, нет, слух меня не обманул, хотя, наверное, я бы предпочла иначе.

Перевожу взгляд на Рэммела, жадно ловя его реакцию, малейшую. С курсантом что-то произошло, обычное явление в военной академии, курсант может запросто получить перелом. Но, если бы это был кто-то другой, а не курсант авангарда, лучшая ученица и будущая невеста самого ректора.

Сглатываю, осознавая, что жду теперь его действие: поручит что-то офицеру

— Я подойду, после окончания занятия, — коротко бросает он офицеру.

Я не двигаюсь, смотрю только на него.

На то, как он разворачивается.

На то, как сдерживает себя.

Челюсть Морстейна сжимается, взгляд темнеет. Обычно когда гневается.

— Занятие окончено, — говорит вдруг он и отступает.

Я смотрю ему в спину, забываясь, где нахожусь. Он уходит к Аурелии. Понимаю, что это с его стороны, возможно, правильно. Даже когда я была в медпункте, ректор навещал меня, но кто я, а кто Аурелия — законная невеста, с которой он помолвлен.

Только где-то внутри всё равно жжёт неприятное чувство, от которого мне никак не избавиться.

Сжимаю тяжёлый ранжет и поворачиваюсь к мишени, куда я только недавно попала в самую цель, и радость от победы бесследно исчезает. Я проигрываю прямо сейчас. Пьянящее чувство управления контролем размывается, как земля от луж.

Ладно. Нужно заняться важным. Снимаю приклад, разбирая ранжет и отправляя в чехол, перекидываю за плечи.

Рэммел Морстейн

Я направляюсь прямиком в кабинет Вальдкройцер.

Дверь была приоткрыта, и я замедлил шаг, уловив разговор.

— Освобождение на несколько дней не требуется, — доноситься голос Аурелии. — Я вернусь к занятиям завтра.

— Курсант, — мягче, чем обычно, отвечает Вальдкройцер, — связки должны восстановиться. Если вы продолжите нагрузку, есть риск усугубить травму.

— И пусть.

— Тогда хотя бы снизьте интенсивность, — настаивает врач.

— Я справлюсь без ваших рекомендаций, — огрызается.

Толкаю дверь и вхожу обозначая своё присутствие.

Разговор обрывается сразу.

Лицо Аурелии бледное, черные локоны волос выбились из идеальной причёски, оттеняют замазанные косметикой тёмные круги под глазами.

В последний раз я видел её после допроса, когда она передала мне листы дневника своей сестры.

— Рэммел, — вырывает моё имя, и чуть приподнимается с кушетки, но морщиться, когда наступает на поврежденную ногу.

Вальдкройцер отходит чуть в сторону не мешая.

— Почему ты игнорируешь предписание врача? — спрашиваю рассматривая её ногу, с отвёрнутой до колена штаниной.

— Не хочу пропускать занятия.

— Можешь сделать регенерацию.

— Мой накопитель был изъят, если ты забыл.

— Внутренний резерв.

— Я так тренировалась, что у меня почти нет сил. Я сильно переживала за последний дни, и сон плохой.

Я бросаю взгляд на офицера.

— Мне нужно сходить за лекарствами, майор, — говорит она и проходит к двери.

Аурелия сердито вздыхает, склоняясь над своим коленом.

Подступаю ближе, чтобы удобнее рассмотреть повреждённое место.

Кожа светлая, только в области колена заметна припухлость. Сжимаю пальцами чуть выше повреждения, проверяя сустав.

Аурелия едва заметно напрягается, но не издаёт ни звука.

Я задерживаю взгляд на линии её голени.

Идеальные формы, но меня они сейчас совсем не трогают.

Только золотистые пряди, соскальзывающие вперёд, чуть влажная кожа после дождя.

И этот упрямый, злой, но чертовски живой взгляд.

Он вспыхивает резко, как выстрел.

Всплеск восторга, когда она попадает в цель.

Я ловлю себя на том, что хочу видеть это снова. И ещё.

Повторять.

Жадно наблюдать.

Пить её эмоции до дна, без остатка.

Это выходит за рамки правил. Моих собственных.

Она курсантка.Её не должно быть в моей голове.

Но она не спрашивает, просачивается, цепляется и остаётся.

В самые неподходящие моменты.

Сжимаю сильнее, фиксируя сустав.

Мягкая ткань травмированных мышц и суставов отзывается мгновенно сопротивлением, затем поддаётся, выравнивается.

Аурелия делает короткий вдох, пальцы её на кушетке сжимаются, но она тут же берёт себя в руки.

Я заканчиваю, убирая ладонь.

— Можешь вернуться к занятиям через пару часов, — бросаю ровно. — Но только без перегрузки сегодня. Слушай, что говорит врач.

Она смотрит на меня с улыбкой. Которая не вызывает ничего, совершенно.

— Хорошо, — говорит она и протягивает руку.

Берёт мою ладонь и касается пальцев.

— Я понимаю, что ты злишься на меня. Я сознаю свою вину. Просто эта Франческа, она всё время крутится у тебя под ногами. Я ревную Рэммел, и мне кажется справедливо. Мы почти не видимся, не разговариваем, понимаешь?

Она гладит мягкой подушечкой металлический ободок.

И меня накрывает глухое раздражение.

Раньше я считал, что она могла бы быть мягче, ловил себя на мысли, что, возможно, она такой и станет.

Но сейчас понимаю — это ей не идёт.

Её уязвимость, её слабость раздражают.

Они кажутся неестественными и надуманными. Не такими, как у Дирсти. Не теми, что проникают под кожу и тянут за собой вглубь.

— Ревность — не повод устраивать сцены. Особенно здесь, — смотрю в глаза.

В холодных глубинах плещется непонимание, темные брови хмурятся.

— И принимай снотворное, если не можешь заснуть. Мне пора идти.

Я разворачиваюсь к выходу.

— Рэммел.

Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь сразу.

— Мой отец собирает ужин, — продолжает она тем же спокойным тоном. — Мы давно не собирались вместе.

Она делает короткую паузу.

— Я думаю, тебе стоит прийти.

Я поворачиваю голову.

Взгляд её прямой, в нём нет просьбы, как всегда она не просит, а предлагает, как нечто само собой разумеющееся.

— Так что скажешь?

13.

Франческа Лебланд

Следующий день всё так же начинается с построения.

Я напряженно, вслушиваюсь в разговоры курсантов. А говорят они много, в основном об авангарде, о том, что вышестоящее руководство им недовольно и что они теряют позиции.

Священный, нерушимый, сияющий своей безупречностью авангард.

Все знают, что это из-за выходок Аурелии, как-никак она его лицо, и репутацию она ему знатно подпортила, когда всё замяли и покрыли её преступление.

Вот только Рэммел Морстейн, похоже, не слишком на неё злится.

И сразу рванул её спасать.

Я давлю в себе эмоции, жёстко отсекаю мысли о том, что он сейчас с ней.

Что там ещё за травма произошла?

Я вспоминаю, как Рэммел приходил ко мне в лазарет. И сейчас он точно так же рядом с Аурелией.

Смотрит так же внимательно, как смотрел на меня.

Говорит тем же низким голосом.

Позволяет ей быть рядом ближе, чем положено.

Внутри неприятно ноет, будто что-то острое медленно входит под рёбра.

Мне вообще не должно быть до этого никакого дела.

Но когда на плац выходит строить другой офицер, всё внутри будто выцветает и превращается в серую массу.

А говорил, что сам будет проводить построения?

Ладно. Может, это к лучшему. Ректора и так стало слишком много за последнее время.

Три круга рысцой по полигону выбивают из меня лишние

Но мерзавца нет. Нигде.

— Ужасно, — шиплю сквозь зубы над раковиной после умывания.

Резко закручиваю кран с ледяной водой находясь одна в уборной.

Мне совсем не нравится, что он не держит слово.

А ещё главнокомандующий называется.

Омерзительное чувство подкатывает комком к горлу.

Следующий день, снова тишина.

Ни приказов, ни вызовов, и на плацу всё тот же офицер.

Ну и ладно. Дышать ведь стало легче, не так ли?

Занятия идут тихо несколько дней подряд, пока в расписании снова не появляется практика по стрельбе.

И с самого утра всё идёт наперекосяк, отрывается пуговица на мундире, приходится в спешке пришивать, чтобы не опоздать. Потом теряю перчатку, когда принимаю инвентарь на выдаче.

Я задерживаю воздух в лёгких, когда вместе с остальными выхожу на плац, и сердце странно сжимается в глупом ожидании увидеть дракона. Голова даже немного кружится.

— Стройся, — звучит строгая команда.

Но не его.

На полигон выходит офицер Нокрейд.

— Морстейн в академии, — вдруг тихо говорит Рианна, — он утром вызвал меня, спрашивал, как обстоят дела в нашей красной зоне.

Я вздрагиваю, но в следующий момент тут же гашу это и делаю вид, что меня это вообще не касается.

Смотрю мимо, будто это имя просто звук, случайно брошенный в разговор.

Только тело не подчиняется. Воздух становится густым, и я делаю вдох глубже.

Мне не должно быть до него дела.

Перевожу взгляд на офицера, делаю вид, что занята чем-то важным, цепляюсь за любую мелочь: за складку на рукаве, за чужую походку, лишь бы не выдать, как внутри всё предательски оживает.

И меня прорывает. Гремучая смесь злости и непонимания, смешанная с долгим напряжением и ожиданием.

Значит, в академии. Почему тогда не проводит занятия? Почему скинул всё на других? И почему Рианна говорит это мне?

— И что именно он спрашивал?

Вопрос срывается быстрее, чем я успеваю его остановить.

Чёрт. Зачем?

— В основном по дисциплине, — отвечает она, глядя вперёд, но взгляд под козырьком будто насмешливый… или мне кажется. — Но мне кажется, он хотел что-то другое.

Я поворачиваю к ней голову, открываю рот, чтобы снова уточнить, но сказать не успеваю — нас обрывает команда офицера.

А дальше — разбивка по парам и стрельба.

О, пожалуй, этого я ждала больше всего.

Ранжет уже не кажется чужим, знакомая тяжесть уверенно ложится в руки, приклад упирается в плечо, локти сами встают как надо. Взгляд сужается, выхватывая мишень, всё остальное исчезает.

Тишина. Есть только я и цель.

Палец ложится на спуск плавно, выверенно.

Дыхание замирает.

Щелчок.

Выстрел резко режет воздух, отдача мягко бьёт в плечо и даже привычно, я даже не морщусь.

Мишень дёргается, и пуля врезается точно в центр.

Губы едва трогает тень улыбки.

Попадание с первого раза.

Вот видите, майор, я не так безнадёжна, как вы считаете.

Пальцы крепче сжимают ранжет, и я резко опускаю его.

Не хватало ещё разговаривать с ним мысленно.

Но всё равно чего-то остро не хватает: приказного голоса за спиной, короткой, холодной команды: “Ещё раз”.

Я резко выдыхаю, сбрасывая это ощущение, и снова вскидываю ранжет.

А внутри поднимается желание, чтобы он это увидел.

Не Рианна, стоящая со мной в паре. Не офицер Нокрейд.

Никто другой.

А он.

Чтобы его взгляд хотя бы на секунду задержался.

Чтобы в нём мелькнуло… хоть что-то.

Я щурюсь и сглатываю.

Мне не нужно его одобрение.

Палец снова ложится на спуск. Облизываю губы.

Внутри не только холодный расчёт, а злость, которой некуда деться.

И упрямство.

И это чёртово, ненужное желание доказать ему, что я стою большего.

Выстрел.

И я бью точно в центр.

* * *

На четвёртый день я решаю просто погрузиться в учёбу и больше ни на что не отвлекаться. Не знаю, что там произошло у Рэммела Морстейна, но я жёстко для себя фиксирую, что любые мысли о нём под запретом.

Вычёркивать безжалостно, захлопывать на замок, стирать, выжигать, да всё что угодно, лишь бы ни одной не просочилось.

И у меня даже начинает получаться. Концентрация вырастает, знания ложатся в голову чётче. Я даже умудряюсь получить похвалу от Маргарет Сейнор.

Но, после занятия меня перехватывает Мэйклин и, подцепив под руку, утягивает чуть в сторону.

— Я вчера ходила в клуб на подработку, — быстро, с горящими глазами выдыхает она. — Знаешь, кто там был?

Внутри у меня что-то тяжело проваливается вниз, а в ушах начинает звенеть.

— Морстейн. Со своим адъютантом.

Я втягиваю воздух, потом ещё раз.

— И что? — отвечаю, поправляя ремешок сумки.

— Он был один, не с ней?

— С кем “не с ней”?

— С Аурелией, — выдыхает Мэйклин, будто это должно меня обрадовать.

Я быстро оглядываюсь по сторонам, хватаю её за руку и утаскиваю глубже в коридор.

— С чего ты вообще решила, что мне это интересно? Мне всё равно, куда и с кем ходит ректор. Мэйклин, я тебе уже говорила об этом. Закрываем тему. Я не хочу больше это обсуждать.

Мэйклин прищуривается, и мне резко не нравится, как она на меня смотрит.

— Знаешь, не верю. Ты ведь думаешь о нём.

— С чего ты это взяла? — начинаю закипать. — Послушай, Морстейн без двух недель муж моей сестры, понимаешь? Я курсант академии, отец отправил меня сюда и ждёт результатов. Я не собираюсь никого подставлять и портить репутацию. Мне не нравится, когда кто-то выдумывает лишнее про нас. Если до моего отца дойдут слухи, то…

— Я поняла, — тихо говорит Мэйклин и чуть сжимает мою руку. — Ты боишься всё потерять. Отца боишься?

Я замираю.

— Но это не отменяет того, что тебе не всё равно. Ты отрицаешь то, что видно всем невооружённым взглядом.

— И что же там видно, чего я не вижу?

Мэйрин усмехается.

— Хорошо, повторю ещё раз — ректор на тебе зациклился. Мне кажется, он хочет тебя, а не Аурелию.

Её слова грохочут, как выстрел, повисают в воздухе свинцом и звенят в воздухе, и страх резко толкает вперёд, хочется зажать ей рот ладонью, лишь бы она больше этого не произносила. Никогда.

— Это абсурд, — выдыхаю я наконец.

— Я приютская, он сам говорил это не раз. Я не достойна его внимания. Пыль на его ботинке, — бросаю я, пытаясь вырваться из этого изматывающего, день за днём сжимающего чувства ловушки, в которую загоняют меня собственные эмоции.

— Мне пора на занятия, — говорю я грубо и отступаю.

А потом резко срываюсь с места и ухожу прочь, оставляя Вислоу в коридоре.

Внутри бушует настоящая буря, я ничего не вижу перед собой. Хватаюсь за шею, ощущая, как под ладонью распирает жар и давит изнутри.

— Чёрт, — выдыхаю и резко сворачиваю в первую попавшуюся дверь, на ходу сдёргивая фуражку.

К счастью, аудитория пустая.

Я прижимаюсь к холодной стене и дёргаю галстук.

Душно, воздуха не хватает.

Поднимаю руку и смотрю, как по коже вспыхивает золотистая иммерсия. Она стекает внутрь, утяжеляет тело, делает его вязким, расплавляет мысли, оставляя только одно — тянущее, голодное желание идти к нему.

Сжимаю колени и с яростью захлопываю дверь, отрезая себе путь. Утыкаюсь лбом в створку, закрываю глаза и слышу, как грохочет сердце. Сжимаю ручку дрожащей рукой.

Нет. Я не справлюсь. Это сильнее. Оно тянет, затягивает, буквально втягивает в тело, заставляя чувствовать этот жар, эту ноющую, невыносимую тягу.

— Смотрю, брачные танцы в самом разгаре, — раздается откуда-то из глубины аудитории.

Резко разворачиваюсь.

Биас сидит за самым дальним столом, в его руках накопитель. Видимо, он только что сливал свою силу в него, а я помешала.

Он замирает на секунду, скользит по мне взглядом, по сбитому дыханию груди, по руке, где всё ещё мерцает золотистая иммерсия.

— Тебя сейчас утащит, — спокойно говорит он.

— Ты ошибаешься, — отрезаю я, загоняя иммерсию внутрь. Пусть прятаться смысла нет — он всё видел. И понял.

Курсант резко поднимается с места, направляется ко мне. Я прикидываю, чего от него ждать: он так же меня презирает ещё с зелёной зоны или ему фиолетово?

Он не держится ни за кого, Биас сам по себе.

Я вспоминаю, какое сегодня число, и сколько осталось до того момента, как его отчислят.

Ещё несколько дней — и его просто не станет здесь.

И что в нём не так, курсант синей зоны, с сильной иммерсией, такие, так просто не вылетают из КАВИ. Значит, он либо опасен, либо кому-то не угоден.

Например тому же, Стрейну.

Биас подступает, окидывает меня взглядом, в нём есть крупица интереса, но скорее из-за того, что не каждый день видишь метку истинности в брачный период.

Рядом с ним тело реагирует лишним — ещё один минус, тело реагирует на других… особей мужского пола крайне отрицательно. Если это не истинный.

Биас поднимает руку с накопителем.

— Этим не пробовала воспользоваться? Облегчает жизнь, говорят…, — я смотрю на него, потом на накопитель, и меня будто ослепляет вспышкой.

Раздражает, что не догадалась. Как я могла это упустить? Но на самом деле всё прозаично просто: с раскрытой способностью иммерсировать мой резерв стал гораздо больше, и в накопителе не было необходимости. Мне даже в голову не пришло, что в него можно не только накапливать, но и сливать излишки!

Даже не верю, что могла это упустить. А ещё курсант красной зоны.

И он не попросил ничего взамен. Просто сказал. Странно. Здесь обычно так не делают. Никто не делает ничего просто так.

— Спасибо, — облизываю пересохшие губы.

Биас усмехается и переводит взгляд на мою руку, которой я всё ещё с силой сжимаю ручку двери.

— Откроешь?

— О, — я тут же разжимаю пальцы и отступаю, — конечно.

Он подступает к двери, чтобы выйти. Мне это не нужно. Хотя это не моя проблема. Но, что если это важно. Если бы мне нужна помощь, я бы хотела её получить.

— Постой, — останавливаю, чуть прикрывая веки.

Биас поворачивается.

— Я хотела спросить…, — начинаю и замолкаю, не вижу, как это сделать, как его предупредить, чтобы он не совершил прежней ошибки. И остался в академии.

Мы могли бы даже общаться и работать вместе на полигоне. Союзники необходимы, так почему бы не попробовать.

— Говори, зелёная.

Можно посчитать это обзывательством, но почему-то злости нет. Наверное потому, что он мне помог. Просто так.

Я не знаю подробностей и причину, почему его отчислят, знаю только, что за срыв. Моя информация ему не поможет, или наоборот — навредит. Понимаю, что бессильна: предупредить его не могу на пустом основании.

Если только узнать о нём чуть больше. Тогда можно будет понять.

— Ты ведь разбираешься в боевых щитах? Мне нужна тренировка, но не с кем, девочки из нашего взвода постоянно заняты.

Этим должен был заняться ректор, научить ставить щит, но он видимо очень занят другими делами, так что задачу я ему облегчу. И себе тоже, жизнь.

— Ты с дерева упала, Дирси? Хочешь, чтобы меня твой ректор за одно место подвесил?

Я так и замираю, как поражённая молнией.

“Мой ректор”.

Моргаю часто, не думала, что всё… настолько плохо. Катастрофически плохо.

— Он не мой ректор, а общий, — иронично усмехаюсь.

— Ну да, видно, — усмехается, склоняя голову, и открыто смотрит на мою метку.

Я хватаюсь за воротник-стойку кителя, прикрывая следы. Упираться бессмысленно — это она.

— Никто не может запретить тренировки, — жёстко бросаю.

Биас задумывается.

— Ну хорошо, а что мне за это будет от тебя?

И он туда же?! Уже не нравится, как это звучит.

— Ладно, расслабься. Будешь должна, уже дважды между прочим, — усмехается он и бросает на меня заинтересованный взгляд, задерживает.

Мне уже знаком этот взгляд, заставляющий чувствовать себя не в своей тарелке. Он прищуривается и добавляет:

— Сегодня после занятий, на тренировочном полигоне.

— Отлично, договорились.

Биас усмехается, глядя, наверное, на мою реакцию.

Он выходит, а я прислоняюсь спиной к закрывшейся створке и выдыхаю, а потом лезу в карман, вытаскиваю свой накопитель и активирую.

Перекачка занимает долю секунды, я едва успеваю среагировать, как накопитель заполняется до критической отметки, способной спровоцировать перегрев и взрыв.

— Ничего себе, — выдыхаю, закрывая.

Обычно я не заполняла его даже до первой зелёной отметки, а тут — за раз полностью и даже не почувствовала отток.

Но иммерсия ослабевает, сползает с кожи. Метка тоже успокаивается, и всё постепенно приходит в

Выключаю накопитель. Теперь бы всё это потратить, чтобы в момент пика снова было куда перелить. Но куда? Теперь даже не знаю. Перевести в деньги? Здесь, в академии, не получится. Можно поделиться с курсантами.

— Ладно, разберусь потом.

Выхожу в коридор, ощущая прохладу на коже и впитываю это ощущение. Жар больше не душит, и эта тянущая, не дающая покоя тяга ослабевает.

Как же хорошо — снова дышать свободно. И я только сильнее убеждаюсь, что метка, то ещё бремя. Особенно когда носишь её в одиночку.

Накопитель тянет карман. Этой силой я должна делиться с ним, с Морстейном, но это исключено.

“Мой ректор”,— всплывают слова, и тело прошивает лёгкая дрожь, уходит в глубину.

Тряхнув головой, я направляюсь по коридору, ускоряя шаг к занятиям.

* * *

Оставшиеся часы урока тянутся бесконечно. Я ёрзаю на стуле и снова пялюсь на переполненный накопитель. И один и тот же вопрос крутится в голове — куда мне столько энергии девать?

На тренировках пригодится… хотя, если честно, её во мне и так с избытком.

Странно всё это. Слишком многое поменялось. Я уже не та приютская из зелёной зоны — слабая, которую могли прижать даже свои же по комнате.

Я вообще думала, что долго среди сильных не продержусь. А я всё ещё здесь. И меня… принимают.

Не до конца, но уже не как мусор. Частично — да. И это, чёрт, много значит. Если бы я осталась прежней, вечно подстраивающейся под Аурелию, меня бы здесь просто не было.

И ещё дошло кое-что: одной силы мало. Этого вообще недостаточно. Здесь нужно доказать, что ты имеешь право этой силой пользоваться.

Вот поэтому тут тяжело учиться.

Я делаю медленный вдох. Самое страшное всё это потерять. Это хрупкое, шаткое положение. Стоит оступиться и всё.

Значит, останавливаться нельзя.

Тренироваться вне занятий самое правильное решение. Хоть и рискованное.

Могу ли я доверять Биасу?.. Или он играет на стороне моей сестры?

И что скажет Морстейн, если узнает, что я полезла в это сама?

Впрочем, запретить он мне это не может. Тренировки они и есть тренировки. В Академии разрешены.

И вообще, он в последнее время не следит за каждым моим шагом. Видимо, есть дела поважнее. Ну правда, какое ему дело до какой-то приютской.

Как только звенит звонок, я сразу срываюсь в раздевалку. Быстро переодеваюсь в лёгкую тренировочную форму и выхожу на поле.

Биас уже там. Ждёт.

Пришёл, не слился.

Я ловлю себя на том, что хочу улыбнуться, но сразу прячу это. Не хватало ещё показывать ему, что мне важно, что он откликнулся. Откликнулся он не на меня, на просьбу приютской.

Он подтягивается на турнике и, заметив меня, спрыгивает вниз.

— Я готова. С чего начнём? — поправляю рукава.

— С теории, Дирсти. С теории.

Ну конечно.

Я чуть усмехаюсь губами, почти незаметно.

— Ставить щит — это самое простое. Этому даже в зелёной зоне учат.

— Учат. Но не учат ставить нормальный щит. Такой, который реально держит удар.

Он трёт ладони, разминая пальцы.

И да, выглядит он хорошо. Как и все здесь.

Сильный, подтянутый, двигается правильно.

Но…

Это не та сила.

Не та, от которой внутри что-то сжимается. Не та, из-за которой хочется либо ответить, либо подчиниться.

Стоп.

Я резко обрываю эту мысль.

Вообще не туда мыслю. Хотя даже в кителе ректор выглядел так, что…. Лучше туда не думать.

А если без кителя…

Я моргаю и быстро отвожу взгляд. Всё, хватит. Куда-то меня опять не туда понесло.

И вообще, сама виновата. Эти мысли метку раскачивают, потом же сама и разгребать буду.

Всё, соберись Фрэнс.

Только тренировка.

Щурюсь на солнце, оглядываюсь. На поле куча курсантов: кто на турниках висит, кто на лавках сидит, кто в группах что-то отрабатывает. В целом никто никому не мешает, можно спокойно заниматься.

Почти спокойно.

Потому что, если подумать, странно это выглядит. Курсант из синей зоны и из красной — вместе. Обычно мы вообще не пересекаемся.

Ладно, сегодня пусть будет исключение.

— Хочешь научиться защищаться от своей сестры — тебе нужен не боевой щит, а ментальный, — усмехается он.

Ну конечно, а я уже почти порадовалась. Стоит услышать об Аурелии и настроение сразу вниз.

— Ты умеешь ставить ментальный щит? — спрашиваю, уже внимательнее, уходя от неприятных ощущений.

— Естественно. Я же из лётных.

Логично и об этом я должна была подумать первой.

— Но за один раз ты этому не научишься. Без подготовки — никак.

— Ладно, хватит болтать, — он застёгивает форму и кивает. — Иди сюда.

Я отталкиваюсь от места и подхожу ближе.

— Биас, а можешь показать?...

Не успеваю договорить,он перебивает.

— Могу. Но не здесь.

Раньше я на таком покраснела бы до ушей.

— Я про бой, — спокойно уточняю. — Если у тебя всё время мысли ниже пояса — это уже не ко мне.

Он усмехается.

— Тогда говори чётче. В тактике намёков не понимают. Сила — это конкретика. Чем лучше ты понимаешь, чего хочешь, тем сильнее будет удар… или защита.

Он прав.

— Смотри. Чтобы поставить щит, нужна стойка.

Он делает шаг вперёд.

— Устойчивая. Представь, что на тебя давит толпа, и тебя может снести. Вот так и стой. Поняла?

Я делаю шаг вперёд. Становлюсь, как он сказал. Пытаюсь собрать корпус, удержать баланс. Представляю, что на меня прёт толпа и держусь.

И в этот момент Биас бъёт сбоку по ступне.

Я успеваю удержаться, но в следующую секунду он ловит меня.

Руки Биаса на мне как просто поддержка. Никакого давления или захвата.

Он не держит. Просто страхует. И я невольно прислушиваюсь к своим ощущениям, но пусто.

Ничего не отзывается, совсем не так, как тогда…

Когда Рэммел Морстейн стоял рядом. Когда его рука ложилась на мою, не просто направляла, а управляла. Когда от одного касания тело будто сходило с ума, а кровь начинала гудеть, как перед ударом.

Я резко отсекаю это.

Сейчас не об этом, но разница слишком отчетливая.

— Она может нестись не только спереди. Удар может прийти сбоку, сзади, сверху.

— Поняла, — моргаю я сбрасывая ощущения и снова концентрируюсь.

С драконом всё было бы иначе, жёсче и опаснее.

С Морстейном мне не нужно было ничего придумывать.

Опасность там была настоящая. Осязаемая. Её можно было почти потрогать. И она шла от него.

И тело это помнит.

— Следующее — иммерсия, — продолжает Биас.

Я перевожу на него взгляд, но внутри всё ещё держу это напряжение и не отпускаю.

— В зелёной зоне вы сидите на накопителях. Но ты же понимаешь, у них есть предел. А значит, и щиты у вас соответствующие — слабые.

Я молча сжимаю пальцы.

Понимаю, ещё как.

— Я могу использовать иммерсию.

Неужели я могу это сказать? Но контур снят и больше никто не держит мою силу на поводке.

И это, одновременно даёт свободу и давит.

— Отлично, — кивает Биас. — Тогда я бью, а ты держишь щит. Готова?

Я поднимаю подбородок.

— Да.

Он усмехается и отходит назад. Шаг, ещё и ещё.

Я машинально считаю вместе с ним… Двадцать… тридцать… сорок…

Пятьдесят.

Далеко.

Достаточно, чтобы успеть среагировать.

— Начнём с простого, — громко, так чтобы я слышала говорит он.

И вскидывает руку.

В ладони собирается свет. Сначала слабый, почти прозрачный. Потом плотнее, потом ярче и тяжелее.

Я чувствую это даже на расстоянии. Воздух будто меняется, сжимается.

— Главное правило иммерсии — выводи её за границы тела. Давай!

— Что?.. — я дёргаюсь, не успеваю даже толком понять, о чём он.

Я этого не делала ни разу.

Ни разу не выводила силу наружу вот так.

Слова застревают в горле, но предупредить не успеваю.

Он уже заносит руку.

Секунда.

И в следующую, сгусток срывается с его ладони.

И летит прямо в меня.

Но инстинкты сильнее, реагирую мгновенно, волна иммерсии проходит по телу тёплым золотым свечением и погружает меня в вакуум.

Магический снаряд врезается в щит, отдача бьёт ощутимо в тело, но я сдерживаю стойку, и снаряд взрывается, оглушая гулом.

Я смотрю, как золотистый свет переливается вокруг сферой, и не могу произнести ни звука. Мой щит был настолько плотный, что выдержит целый боевой снаряд дракона.

Голова идёт кругом от ощущения собственной силы, от её веса, от того, что я могу защитить себя сама.

И впервые понимаю, груз ответственности. И всё-таки это невероятное чувство, когда страх и восхищение в венах пульсируют напором в унисон.

Радуясь, я ослабляю иммерсию.

— Неплохо! — шумит мне Биас.

— Давай ещё! Ближе, — отвечаю, становясь в стойку.

Я хочу испытать себя, увидеть свои пределы. Я ведь могу!

— Ладно, — Биас приближается, сокращая дистанцию ровно на десять шагов.

А я закусываю губы, слишком мало. Между нами остаётся целых сорок шагов.

В его руке вновь появляется сгусток магии, он плотнее и тяжелее,а значит усложнил нагрузку. Отлично!

— Готова?

Киваю.

Снаряд летит в мою сторону. Выпускаю иммерсию на этот раз интенсивнее. Удар заметно тяжелее, аж по телу проходит вибрация, а земля под ногами чуть вздрагивает, яркая вспышка, взрыв и лёгкое гудение в ушах.

Я справилась!

Сердце колотится, сбивается с ритма, будто сейчас вырвется наружу.

Я резко оглядываюсь по сторонам, всё ещё не до конца веря, что удержала.

Если бы это видел Морстейн. Интересно, какое у него было бы лицо? Я бы посмотрела.

Назвал бы он меня тогда слабой? Сказал бы, что во мне нет ни выдержки, ни дисциплины?

Перестал бы смотреть так, будто я ничего не стою?

Но мне этого больше не нужно, его одобрение. Я знаю, что могу.

Сжимаю пальцы, всё ещё чувствуя остатки напряжения в теле.

Я не бездарность, майор. И уж точно не та, кем вы меня считает.

— Биас, давай ещё! — прошу.

— Хватит, Дирсти, ты уже много выложилась, дальше может быть рискованно.

— Я справлюсь. Хочу проверить предел.

Парень колеблется, но подумав сокращает расстояние ещё на минус десять шагов.

— Точно справишься? Уверенна? Не хотелось бы потом собирать остатки твоих конечностей по площадке.

Я улыбаюсь — шутки у него, конечно, чёрные.

— Уверенна.

Биас формирует снаряд, а я занимаю позицию. На этот раз ещё устойчивее, каждая мышца моего тела напрягается.

Снаряд срывается с его руки, и в этот раз быстрее. Неожиданно быстрее.

Я не успеваю.

Иммерсия поднимается, но не успевает собраться в плотную сферу.

Ба-бах!

Он врезается кажется не в поверхность, а в меня.

Воздух выбивает из груди. Отдача яростно проходит через руки, плечи, позвоночник, как волна, выбивающая из-под ног опору.

Но я удерживаюсь, чтобы не рухнуть и чувствую на губах резкий вкус железа и солёный вкус.

Кровь срывается каплей вниз, падает на камень.

Сердце бьётся в ушах так громко, что заглушает всё.

Я выпрямляюсь, и зажимаю нос. Голова немного кружится.

— Ты как? — подлетает впопыхах Биас.

— Всё в порядке, на ближнее надо тренироваться, не успела среагировать, — говорю гнусавым голосом.

Кровь продолжает идти из носа, и я не могу её остановить.

— Идём, — Биас обхватывает меня за локоть и уводит с площадки.

Мы оказываемся возле уличного водопровода. Биас поворачивает кран, а я подставляю ладони к прохладной струе, набираю в руки воду и подношу к лицу, смываю кровь и запрокидываю голову, вытираясь.

С поля доносятся отдалённые команды, ветер чуть охлаждает кожу, так тихо. Я вспоминаю, как Биас формировал иммерсию в снаряд.

— Здорово у тебя получается, снаряды ощутимые, меня пробрало, — ненароком смеюсь я, стряхивая с пальцев воду.

Он замирает, будто не сразу понимает, что это сказано ему.

Наверное зря я так открываюсь.

Взгляд парня на долю секунды цепляется за меня. В нём мелькает будто удивление.

И тут же исчезает.

Биас отводит глаза и коротко бросает:

— Привыкай. Это база.

— Никто об этом не узнает, — резко втягиваю носом воздух.

Он усмехается, а потом вдруг отворачивается.

— Мне всё равно, узнает или нет.

— Я всё равно тут долго не продержусь.

— Что?

Я опускаю руки, и поворачиваюсь к нему, как тут холодная тень вдруг падает на меня сверху.

— Опа, как неожиданно.

Биас вскидывает взгляд поверх моей головы. Я резко оборачиваюсь.

Позади, стоит Дориан Стайлер.

На нём распахнутый китель и расстёгнутая рубашка, а во рту тлеющая сигарета.

Сказать, что наша встреча совпадение, вполне возможно, если бы не один нюанс. Дориан не мог забыть своё унижение, когда я защитила себя, дав ответный удар.

А ещё он уверен, что я его подставляю и пишу на него рапорты.

И сейчас его голубые глаза буквально режут стальной

А я судорожно строю пути поступления, иммерсировать рискованно, не хочу вновь получить ограничительный контур. Но хватит ли сил после трёх щитов?

Дориан не только из лётных и с огромным потенциалом, он мужчина, а значит заведомо сильнее, даже если на нём окажется ограничительный контур.

Но не будет же он нападать при всех? Тогда что ему нужно.

Лихорадочно оцениваю обстановку и пытаюсь понять, что происходит.

Я бросаю вопрошающий взгляд на Биаса.

Они ведь учатся в одной группе.

Он оказался тут по его наводке?

Не верю.

— Красиво стоите, — усмехается Стайлер, переводя взгляд с меня на Биаса. — Многие уже прислушиваются к стонам.

Стыд полосует и толкает меня вперёд. А следом слепая ярость вспарывает лёгкие. Я отталкиваюсь пяткой от земли и шагаю к нему. Не собираюсь выслушивать этот бред.

— Я ухожу.

Но не тут-то было — этот отморозок преграждает мне путь.

Сердце барабанит тревожный набат.

— Дай пройти, — смотрю на него исподлобья, пальцы непроизвольно сжимаются, ногти впиваются в ладони.

— А куда ты спешишь, шлюшка? Вы же ещё не закончили.

— Ты совсем больной придурок, дай пройти, — повторяю и снова делаю попытку, плечом чуть вперёд, на выход.

Жёсткий толчок в плечо назад и спина с глухим ударом врезается в стену, воздух на секунду выбивает из груди.

В нос сразу бьёт тошнотворной сыростью, холод камня проступает сквозь ткань, липнет к коже.

— У ректорской сучки развязался язык, — подступает ближе.

Обхватывает воротник моей формы в кулак и дёргает с силой. Ткань трескается с сухим звуком, пуговицы сыпятся вниз, ударяясь о камень.

Сердце панически барабанит в груди, слишком громко, слишком быстро. Я с шумом тяну воздух в лёгкие, но вдох получается рваным, неглубоким.

Горло леденеет. Дориан молча делает шаг вперёд, сокращая дистанцию до неприличного.

Запах его дыхания касается кожи.

— Не терпится рассказать всем, с кем трахается его подопечная, прямо за углом.

Он затягивается сигаретой и медленно выдыхает дым мне в лицо.

Густое облако бьёт в глаза, щиплет, заставляя их рефлекторно зажмуриться, в горле тут же першит.

— Ты думала что всё тебе сойдёт с рук?

— Ты зря решил, что сможешь это вывернуть против меня. Морстейн не дурак, в отличии от тебя, — бросаю ему в лицо.

Дориан усмехается и вдруг подносит сигарету ближе к коже у шеи.

Я замираю. Жар ощущается сразу, я немедленно хочу вырваться. Иммерсия проступает на коже предупреждающе.

— Дёрнешься, будет больнее, — шипит он.

Моё дыхание срывается, кожу начинает печь, и только сейчас понимаю, что Стайлер задумал.

Этот больной ублюдок.

Он хочет оставить след, как будто меня касались чужие губы. Прямо здесь, за этим углом.

Во мне что-то трескается. Иммерсия рвётся наружу. Срывается, как плотина, которую слишком долго держали.

Я больше не сдерживаю. Сейчас ударю.

Но не успеваю.

Биас срывается первым.

Жёстко хватает Дориана сзади за плечо и отшвыривает его в сторону.

— Отойди, — рычит Биас.

Дориан выпрямляется и усмехается, но пальцы сжимаются в кулаки, на которых проступают синие вены.

В следующую секунду без предупреждения Дориан срывается и влетает в Биаса, так, что воздух выбивает из груди.

Биас отлетает назад, врезаясь в стену. Пыль и камешки сыплются сверху.

— Хватит, прекратите! — я рвусь вперёд, пытаясь остановить это.

— Не лезь, — рычит Биас, и его голос звучит как приказ. Он такой же жестокий, как удар.

Я замираю, даже не осознавая, как подчиняюсь.

— Ты опустился, — говорит Дориан, делая шаг в сторону курсанта Стайлера. — До уровня зелёной швали.

Внутри меня что-то неприятно дергается, но я не могу сдержать этого. Моё дыхание замирает.

Биас не отвечает сразу. Он стоит, смахивает с кителя пыль, как будто ничего не произошло.

Это спокойствие… оно только внешнее.

Я чувствую, как от него исходит скрытая угроза, и в воздухе напряжение становится густым, как смола.

— Странно слышать это от подкаблучника, — ответ Биаса прорезает тишину, как ледяной нож.

Дориан угрожающе делает шаг вперёд.

— Что ты сказал? — вопрос сливается на шёпот, и в нём столько ярости, что мне даже становится тяжело дышать.

А у меня в животе леденеет.

— Ты что, забыл? — смотрит Биасу прямо в глаза. — Как на коленях перед преподом стоял.

Слова Дориана звучат оглушающе, выстреливают целенаправленно в уязвимое место мужского достоинства.

Воздух на мгновение становится вязким, и я чувствую, как вокруг нас всё замирает.

Биас сжимает челюсть, его тело напрягается, но он молчит.

Будет схватка на смерть, понимаю отчётливо. И надо как-то это остановить. Но как?

Так и происходит.

Тяжёлый кулак впечатался в челюсть Дориана с таким звуком, будто раскололся камень.

Я едва успеваю заметить, как его голова откидывается назад, а из разбитой губы на землю брызгает кровь.

Но он не упал.

Иммерсия, вспыхнувшая на его коже, приняла удар, как щит, поглощая часть силы.

— Закрой рот, — глухо, с такой яростью, что даже воздух дрожит, шипит Биас.

— Это всё? — хрипит Дориан, сплёвывая кровь.

Они схватываются с желанием уничтожить друг друга.

Дориан рванулся вперёд, с силой врезался в Биаса, в его диафрагму. Биас вздохнул, как будто воздух вырвали из груди, и оба рухнули.

Искали слабое место друг у друга, пытаясь сломать, задушить, сокрушать кулаками.

Иммерсия взорвалась, накрывая меня ледяной волной.

Биас заламывает руку Дориана под неестественным углом. Локоть вбивает в его висок.

Тот чуть не потерял сознание, но очухивается и швыряет Биаса на спину, навалился сверху, вжимая колено в грудь, нанося удары кулаком по лицу.

— Сдохни… — вырвалось у Дориана, и его рука вспыхнула.

— Биас! — вскрикиваю я.

И парень, будто опомнившись, скидывает с себя лётного. Сгустки силы вырвались из его пальцев и ударили тяжёлой кувалдой.

Его лицо стало маской ярости, пыль покрыла его, но в глазах горел совершенно дикий огонь.

— Ещё раз, — голос Биаса стал низким, металлическим. — Ещё раз откроешь пасть, и я вырву тебе язык вместе с твоей грёбаной иммерсией.

Дориан взревел, и они снова сцепились.

Биас схватил Дориана за горло и вдавил его затылком в кирпичи.

Дориан забился, но его пальцы лишь царапали предплечья Биаса, оставляя клочья от кителя. Биас не чувствовал боли. Он просто давил.

— Биас, стой! — мой голос едва прорвался через шум столкнувшихся сил, слабый, как шёпот.

Он не услышал.

Я

Меня ударяет силовой драконьей иммерсией.

Воздух вокруг детонировал.

Удар пришёл в грудь, как бетонная плита, врезавшаяся в меня на полной скорости.

Я падаю на гравий, инерция тащит меня ещё метр, обдирая кожу до крови.

В ушах лишь звон.

Шок парализует, и боль приходит позже, холодная, жгучая, как лёд.

Перед глазами мир размывается, на отдельные яркие пятна и тени.

Я пыталась вдохнуть, но лёгкие будто склеились. Рот наполняется кислым вкусом меди. В горле перехватывает.

— Встань, Франческа, — приказываю себе, но тело не подчиняется.

Я вижу их силуэты, искажённые, размытые. Они больше не были людьми. Это были драконы, которые крушили друг друга.

Шок исчез, но мозг не сразу включился. Было лишь ощущение, будто я погружаюсь в ледяную пустоту.

И наползающий плитой мрак.

Казалось, что теряю сознание, но происходит какой-то внутренний сдвиг, как если бы темнота внезапно уступила место жидкому золотому свету, заполняющий все мое сознание.

И сила прорвалась наружу, как воды реки, наконец вырвавшиеся из своего русла.

Удары сердца замедляются.

Медленно, опираясь на ладони, я поднимаюсь с земли.

Ощущаю изменения: ясный взгляд, сила выходящая за пределы привычного, гул в ушах и этот поток, который проливается за пределы моего тела, как часть меня.

Это то, как если бы я ставила щит, но что-то другое… Большее, распространяющееся.

И в этот момент понимаю, что могу управлять этим. Белое сияние окружает меня, словно купол, а потом пролегает между драконами, разделив их в стороны, заключая в другие куполы.

Биас с Дорианом пытались прорваться друг к другу, но не позволял белый щит. Их силы сталкивались с этим барьером, и я ощущала, как оба они в момент теряют только силы, что ещё бурлила в них секунду назад.

— Я сказала — хватит, — шевелю я губами, но в голосе было нечто настолько сильное, что оба застывают.

Я видела, как их взгляды меняются — от ярости до удивления, до недоумения.

А вокруг что-то происходит, с площадок подтягиваются курсанты.

И кто-то из офицеров.

Тряхнув головой, я направляюсь по коридору, ускоряя шаг к занятиям.

14.

— Выпусти нас, Дирсти, — просит устало Биас.

Лицо курсанта всё в крови, страшно посмотреть. Дориан выглядит хуже. Оба изрядно потрёпанными. Дай им волю — они бы друг друга поубивали.

Я ослабеваю иммерсию, и сразу же наступает полный упадок сил. В глазах темнеет, подкатывает к горлу тошнота, мир вокруг размывается и шатается.

— Вы что здесь устроили, мать вашу! — орёт приблизившийся Мартин Стрейн, глядя на парней, в которых ещё не угасла до конца иммерсия.

— Я спрашиваю, что вы здесь устроили?!

Биас отступает, стирает кровь с губы, бросает на преподавателя взгляд исподлобья, не желая ничего объяснять.

— Это всё из-за неё, — зло скалится Дориан. — Лебланд решила, что ей можно больше, чем остальным. Они устроили на плацу внеплановую боевую тренировку… без какого-либо контроля. Я попытался это остановить. В ответ получил… соответствующую реакцию. А затем она показала, на что действительно способна — применила запрещённое воздействие.

Вокруг уже целая толпа, все смотрят на нас, и мне хочется просто исчезнуть. Дориан всё переврал отвкоровенно и нагло.

Стрейн переводит разъяренный взгляд на меня, и что-то в его выражении меняется — одного моего вида достаточно, чтобы всё понять: драка произошла из-за меня.

Офицер выпрямляется, взгляд каменеет.

— Это правда? — требует офицер.

— Нет! Точнее… не совсем, — отвечаю из последних сил.

— Это были учебные снаряды, — добавляет Биас.

Только я и он знаем, что они были настоящими.

К нам подлетают ещё несколько преподавателей. Но я никак не реагирую — просто не могу, любые усилия уходят на то, чтобы остаться стоять на ногах.

— Курсант Лебланд, поспешите объяснить, немедленно, — обращается Стрейн. — Я правильно понимаю, что вы применили запрещённое оружие?

Я поднимаю взгляд, но не нахожу ответа тому, что я только что сделала.

Секунда и в памяти вспыхивает момент, я не понимала что делаю, мне просто нужно было остановить их.

И иммерсия отозвалась.

Как будто я на долю секунды дотянулась до самых глубин. И эти глубины не имели дна.

Я чувствовала их силу — чужая, агрессивная, — буквально глохнет, как пламя, накрытое ладонью.

Но это невозможно, но у меня получилось.

— Это, — сглатываю, сжимая подрагивающие от слабости пальцы, — вышло случайно, — хрипло отвечаю.

Стрейн секунду молчит, а потом впивается в меня взглядом, от которого между лопаток холодеет.

— К сожалению, вынужден поставить ограничительный контур.

— Что? — ошеломлённо вскидываю взгляд. — Но…

— И предъявите накопитель курсант, — протягивает руку.

Это был просто удар в живот. Я не знаю, какую боль сейчас испытываю, меня просто выворачивает наизнанку.

Курсанты смотрят на меня как на какого-то монстра.

Дориан светился, в глазах триумф и удовлетворение. он добился даже большего, чем планировал.

Я растерянно отвожу взгляд.

— Курсант Лебланд, накопитель, — настаивает Стрейн.

Чувство несправедливости зашкаливает, ломает изнутри. Мне нужно всё объяснить немедленно, но верить мне никто не собирается, особенно Мартин Стрейн. ВСе мои попытки он обернёт против меня.

С трудом засунув в карман руку, я нащупываю холодный металл.

Я замираю.

Как будто это не просто накопитель, а последнее, что у меня осталось.

Пальцы не слушаются. Вместо подчинения внутри поднимается глухое, бесполезное сопротивление.

Я знаю, что должна отдать. И не могу.

Пальцы не разжимаются, но я всё равно протягиваю артефакт.

— Франческа здесь ни при чём, — пытается вмешаться Биас.

Но напрасно: Стрейн, специально делает это публично, чтобы унизить, отомстить за причинённое ему оскорбление, когда он извинялся передо мной при всех.

Он по-хозяйски забирает накопитель, жадно сжимая его в своих руках, как будто оторванную часть меня, которая оказалась в его распоряжении.

— Лебланд в изолятор, а вы двое за мной.

— Что, в изолятор, но…

— Вы опасны для окружающих, и вас надо держать в ограничении. Я знал, что от вас будут проблемы, и знал изначально. Вам не место в пехоте, и буду добиваться вернуть вас в зеленую зону, там где вам место. Совершенно неконтролируемая своенравная курсантка, — с брезгливостью выплёвывает он. — На сегодня вы лишаетесь свободы.

Я так и стою, будто меня облили ледяной водой. Злость медленно поднимается откуда-то из груди, тихая и опасная.

Но мне нужно это контролировать.

— Вы, — смотрю Стрейну

В воздухе повисает свинцовая тишина.

Лицо Мартина темнеет, желваки напрягаются, он резко оборачивается на собравшихся, не выдержав моего прямого взгляда.

— Вы оказываете сопротивление, курсант? — наступает он.

Я вздрагиваю, сжимая кулаки сильнее.

Не надо, Фрэнс, он просто тебя добьёт, ты здесь бессильна, сравняет с этим асфальтом.

— Сопроводить в изолятор, — командует другим преподавателям, не получив моего ответа.

Я стискиваю челюсти до ломоты в висках.

Какой же он всё-таки подлый, гадкий червь.

— Я могу поговорить с ректором, офицер? — цепляюсь за последнюю возможность.

Наверное, это выглядит как вызов.

Опасно, слишком опасно, Фрэнс. Но я не хочу в изолятор, я не виновата. Я не замышляла ничего плохого, чем пытается выставить офицер!

Стрейн ухмыляется такой ужасно противной улыбкой, что сводит зубы.

Он что-то задумал, явно.

— Господина Морстейна нет в академии, — произносит он, — и не будет несколько дней. А я, как свидетель произошедшего, имею полное право распоряжаться вашей дальнейшей дисциплиной. И приму все необходимые меры. И в первую очередь, я сообщу господину Лебланду вашему отцу о случившимся.

Задерживаю дыхание, в животе проваливается холод, он отдается неконтролируемой дрожью в руках.

Облизываю губы, представляя грядущие ужасные последствия.

— Вы всё слышали, Франческа Лебланд? — повторяет Мартин Стрейн.

Не отвечаю сразу, осознавая, что, если буду спорить, сделаю только хуже себе.

— Да, офицер, — отвечаю сквозь зубы.

— Сопроводите курсанта в изолятор, — бросает он удовлетворённо одному из младших офицеров.

Стрейн смотрит на меня так, смотрели все в зеленой зоне, как на ничтожество и мусор, недостойный здесь быть.

— А вы двое за мной, — командует он Биасу и Дориану.

Первым проходит вперёд Дориан — зло и дёргано. Потом нехотя Биас.

Чувствую себя плохо, но следуя приказу, машинально плетусь за офицером.

В голове туман, тело почти не слушается, усталость накатывает свинцовой тяжестью, так что ноги едва не подкашиваются, голова кружится, а кожу морозит.

Полный упадок сил.

Только это никого не заботит.

Стрейн думает, что я опасна, но сейчас я просто хочу упасть на кровать и не двигаться. А вместо этого мне приходится плестись куда-то вглубь корпусов.

А ещё ноет плечо, ладони саднят. Каждый шаг, как подъём в гору, дыхание тяжелеет, а пелена перед глазами плотнее.

Я не помню, как переступила дверь изолятора с простой одеждой в руках и постельным бельём.

Дверь за мной захлопывается, отрезая от шумного мира, оставляя холодные серые стены и тишину.

Ну вот, я снова здесь на непонятный срок.

Одежду бросаю где-то, но она падает мимо стула рядом.

Заторможено откидываю одеяло я прямо в форме и обуви ложусь на твёрдую койку, хотя краем сознания понимаю, что нужно хотя бы разуться, умыться, обработать раны.

Смотрю в белый потолок. Сознание начинает путаться. Хочу приподняться и понять, где я. Но не хватает сил, и я падаю обратно и плотнее кутаюсь в одеяла пытаясь согреться.

Перед глазами яркие вспышки: красные мундиры тут и там, огонь и парящий в небе чёрный дракон, чьи глаза наполнены морозным холодом, которые превращают меня в кусок льда.

Дыхание становится медленным и глубоким, почти поверхностным, а потом веки сами собой тяжелеют и зарываются.

Рэммел Морстейн

Эта неделя — ад.

Ужин с Лебландами. Я смотрю на невесту. Аурелия. Она красивая, одела свое черное платье, мой любимый цвет. Говорила умные вещи, правильно сидела, смотрела, ела. Идеальная жена.

Но во мне пусто.

Аурелия её старшая сестра…

Полная противоположность: недисциплинированная, несобранная, упрямая там, где не нужно. Резкая.

И именно этим цепляет.

Чёрт.

Как я вообще в это влез?

Следующим этапом стала проверка комиссии, которая затягивалась обычно на неделю.

Я отвечаю, даю отчеты. А сам прокручиваю другое: как она улыбается, злится, смотрит.

Курсантка, которую я отчислил…

Но оставил в академии. И комиссии я сейчас даю ложные сведения…

Это выстрел себе в ногу.

Кто для меня Дирсти?

Отдушина?

Выход?

Кислород перед тем, как крышка захлопнется?

Или просто запрет, который тянет?

Правда простая — она не должна для меня ничего значить.

Зелёная. Неопытная. Курсантка.

Точка.

Но я уже всё испортил.

Привязался. Начал сравнивать. Просыпаюсь с мыслью о ней. Не о той, с кем у меня будущее.

Значит, что?

Значит надо отсечь.

Пока не поздно.

Самое правильное — вышвырнуть Дирсти.

Закрыть дверь.

И больше не открывать.

Снять шлюху на ночь. Заплатить — получить — забыть. Ни имени, ни взгляда, ни этого дрожащего подбородка.

Только Франческа, не только про секс.

Это про власть, которая внезапно стала моей слабостью.

Управлять её телом — искушение, но не иметь доступа к чувствам — пытка. Подчинять и не получать ответа — пропасть.

Мечусь словно в клетке. Дёргаюсь. Борюсь со своими долбанными инстинктами, всё из-за какой-то, приютской.

И этого хватает, чтобы я начал забывать, что мне нельзя. Про свои принципы и законы.

Франческа Дирсти.

Моя курсантка.

Звучит, как единственное решение. Которое я должен отменить.

— …Мне нужно выйти, — обрываю резко комиссию и поднимаюсь.

…Распахиваю дверь в туалетную комнату.

Вывернуло наизнанку.

Иммерсия неконтролируемо скачет, по рука и шеи. Проступает черными сгустками драконья кожа. Зрачки рассекают радужки.

Нельзя срываться. Не здесь.

И это в момент проверки. Чёрт.

…С грохотом толкаю дверь, выхожу.

— На сегодня всё, — бросаю куратору, который тут же меня встречает с кипой бумаг.

— Но собрание не окончено…

— Всё я сказал! — рявкаю.

Единственная, кто меня сейчас волнует — Франческа Дирсти.

С ней что-то не так.

* * *

Дверь мобиля открывается с тихим щелчком. Я выхожу. Холодный вечерний воздух бьёт в лицо.

Моего раннего возвращения никто не ждал.

Мобиль уходит за спину, огни фар скользят по фасаду академии и гаснут.

Я быстро поднимаюсь по ступеням, не замедляясь.

Двери в ректорскую распахиваются раньше, чем я к ним подхожу.

Дежурный офицер застывает, как вкопанный.

— Господин Морстейн…

Внутренности скручивает, смерзаются будто льдом.

Я останавливаюсь.

— Докладывай.

— Ничего внештатного, господин ректор.

Я протягиваю руку.

— Журнал.

Он медлит.

Я беру его сам и листаю до сегодняшнего дня.

— Ничего внештатного, кроме драки на тренировочной площадке, — добавляет он.

Читаю запись, сжимая челюсти, когда вижу знакомые имена: Дориан и Биас.

С этими всё ясно.

Хмурю брови и опускаю взгляд ниже и вижу фамилию.

Грудная клетка каменеет, а голова мгновенно становится тяжёлой. Короткий

Кровь застывает в жилах. Мышцы каменеют.

Поднимаю резко взгляд.

— Кто распорядился?

— Офицер Стрейн. Он свидетель.

Чёрная пелена затягивает разум, когда я слышу это имя.

— Медосмотр был?

Пауза.

— Я задал вопрос.

— Не проводился. Курсанту сразу направили в…

Кровь толчками долбит в висках.

Это такое совпадение, чёрт возьми, или что?!

Захлопываю журнал и бросаю его дежурному.

Разворачиваюсь и направляюсь обратно по коридору без промедления.

Коридор тянется непозволительно долго.

Он пустой ни единой души, все словно вымерли, даже дежурных нет. Только мои шаги которые отдаются по полу тяжёлыми гулом, почти синхронно с сердцем, которое начинает сбиваться и ускоряясь с каждым движением.

Я знал, что её нельзя оставлять без присмотра.

Стрейна разорву на части, если с ней…

Пришедшая мысль не просто мелькает, она врезается осколком, застревает под рёбрами и начинает раздражающе давить.

Ловлю запахи лекарств, металла, и что-то другое, знакомое. Аромат яблони.

Её.

Я знаю, в каком она блоке.

— Где она?

Дежурный вскакивает, явно не ожидая меня видеть, теряется, взгляд метнулся в сторону.

— Третья камера, — бормочет, понимая с одного слова о ком я спрашиваю.

— Я провожу, майор.

— Сядь, — отрезаю и направляюсь по коридору почти на грани бега.

Врываюсь в камеру и нахожу её на койке у серой стены.

Она полностью под одеялом только видны бледно-золотистые пряди волос.

И в этот момент внутри что-то резко проваливается, как будто на долю секунды исчезает опора.

Воздух застревает в груди. Пальцы сильнее врезаются в косяк, до тупой боли, чтобы за что-то удержаться.

Франческа…

Имя почти срывается с губ, но я жёстко сжимаю челюсть.

— Курсантка Лебланд, встаньте.

В ответ полная пугающая тишина.

— Ты меня слышишь…, — кадык дергается.

— Дирсти!

Я пересекаю комнату, отмеряя тяжёлые шаги и резким, одним движением сдёргиваю одеяло.

И то, что я вижу, даёт трещину в моей стальной броне.

Челюсть сжимается так, что ноют скулы.

На секунду сбивается дыхание, как будто после удара в грудь.

Я видел разное.. Но это. Беззащитную приютскую, ломающая внутри меня что-то.

Бледная, почти прозрачная, губы сухие, побелевшие, под густыми ресницами глубокие тени.

— Чёрт…

Трогаю шею. Прохладная. Пульс есть, но слабый, неровный, сбивающийся. Не понимаю, как ещё держится.

Быстро касаюсь век проверяя зрачки. Реакция есть, но заторможенная.

— Франческа. Слышишь меня?

Никакой реакции.

Я действую быстро, переворачиваю её на бок, кладу ладонь на спину, сразу ощущая, как грудная клетка почти не двигается, только редкие, слабые вдохи.

Мне достаточно одного взгляда чтобы понять что с ней. Драконы при сильном выбросе иммерсии впадают в анабиоз. Ей должны были оказать помощь, чтобы этого не произошло, но, никто не оказал.

Делаю полный глубокий вдох.

Но расслабляться рано.

— Франческа, ты меня слышишь? — повторяю вопрос и касаюсь ее бледной щеки.

Ресницы вздрагивают, и вдруг она открывает глаза. Не полностью, лишь на мгновение, как будто сил хватает только на это. Взгляд скользит мимо меня, не цепляясь, проходит сквозь, будто меня здесь нет.

— …Не… — говорю, но её глаза снова закрываются. — …Не засыпай.

Челюсть сводит так, что приходится на мгновение сжать зубы.

Я больше не трачу ни секунды.

Резко подхватываю её на руки. Она оказывается почти невесомой.

Её голова безвольно падает мне в плечо, и я чувствую, как едва тёплое, неровное дыхание касается шеи.

Разворачиваюсь на выход, не замедляясь ни на шаг.

Дверь изолятора распахивается с силой.

Дежурный что-то говорит, но я уже не слушаю — слова тонут в шуме крови в висках.

Внутри поднимается тихая горячая ярость, она стягивает грудь, поднимается к горлу.

Пальцы сами сжимаются в кулак.

Дверь выбиваю плечом.

Комната встречает теплом и тишиной. Это не изолятор, не этот мёртвый холод.

Я кладу её на кровать аккуратно осторожно, игнорируя то, что сейчас творится внутри.

Снова тянусь к её шее.

Пульс есть.

Но всё такой же слабый.

Я наклоняюсь ближе, обхватываю её челюсть чуть сжав.

— Не отключайся, — говорю тихо, но с нажимом. — Слышишь меня?

В ответ снова ничего, ни протеста ни упрямого взгляда.

Выпускаю её не отрывая от неё взгляда рывком сдергивает с плеч мундир. Оставляю Дирсти в спальне.

Включаю в ванной горячую воду, но не обжигающую, даю наполняться и возвращаюсь в спальню.

Снимаю с ног Франчески обувь, китель, развязываю галстук, рубашку почти рву, стягиваю с её хрупких плеч.

Мышцы напрягаются, когда одежды на ней становится всё меньше.

Мои плечи каменеют. Взгляд сам срывается ниже. Нет. Только не сейчас. Сжимаю челюсть и насильно возвращаю взгляд к её лицу. Она может не очнуться.

Снова подхватываю её на руки и несу в ванную.

Открываю дверь ногой.

Ванная уже затянута горячим паром.

Опускаю её в воду, хотя она ещё не набрана до края.

Голова Франчески откидывается на бортик.

Я выпрямляюсь. Расстёгиваю манжеты. Быстро подворачиваю рукава.

Поворачиваю кран. Срываю душ. Горячая вода ложится на её плечи.

Дракон поднимается изнутри проявляя иммерсию.

Я задерживаю дыхание. Наблюдаю как вода стекает по её коже. По ключицам. Взгляд уходит следом ниже. На упругие холмы грудей и ярко красные ореолы, которые постепенно погружаются в горячую воду.

Мой взгляд замирает.

Секунда тянется вечностью.

Челюсть сжимается.

Хватит. Резко перекрываю воду, что металл скрипит под пальцами.

Лейка с глухим звуком ударяется о плитку.

Я наклоняюсь, упираясь ладонью в край ванны.

Другой рукой фиксирую её жётко подбородок, смотрю ей в лицо.

— Проснись, Дирсти.

Мой голос низкий. Сдержанный до предела.

Мокрые ресницы Франчески не двигаются.

Губы приоткрыты.

Я смотрю.

Палец сам касается её нижней губы. Она мягкая. Тёплая. Слишком податливая.

Надавливаю ещё немного чувствуя гладкость.

Дыхание становится тяжелее.

Я наклоняюсь ближе.

Останавливаюсь в нескольких сантиметрах.

Ещё шаг и я переступил эту черту.

Я закрываю глаза на секунду. Контроль возвращается рывком.

— Очнись, — сжимаю подбородок жёсче.

Пальцы всё ещё у её губе.

И в этой близости уже нет ничего безопасного. И запретного.

Сжимаю, челюсти и хмурюсь, как от боли.

Хватит.

Выпускаю резко, будто обжигаясь. Отворачиваюсь. Несколько секунд. Этого достаточно, чтобы вогнать дракона обратно под кожу и в клетку.

Только поздно. Дирсти слишком близко.

Челюсть сводит от напряжения. Я медленно втягиваю воздух, заставляя себя успокоиться.

Я. Не. Теряю. Контроль.

Никогда.

Ни из-за кого.

И уж точно не из-за какой-то курсантки.

Но она…

— Чёрт.

Голос выходит ниже. Глухо.

Имя ложится на язык тяжело и вязко.

Она не двигается. Полностью в моей власти. И я взаперти внутри себя. Но дверь открыта никто не мешает мне уйти. И это только сильнее злит. Потому что не желаю этим воспользоваться.

Я сжимаю челюсти и резко, почти грубо подхватываю её из воды.

Вода срывается вниз, переливается через край.

Срываю полотенце, перекрываю кран, несу её обратно.

Кладу на постель.

Начинаю растирать сначала голени, потом запястья, плечи. Делаю резко, быстро.

Контроль держится на пределе.

Её мокрые ресницы дрожат сначала едва заметно. Потом сильнее.

Я продолжаю разгонять кровь.

— Давай. Открывай глаза.

— Или я заставлю.

Глаза открываются не сразу. Пустой взгляд скользит по потолку, по стенам. Не понимает, где и с кем.

Но взгляд вдруг взгляд цепляется за меня.

Зрачки хищно сужаются фокусируясь и Дирсти застывает.

В следующую секунду в них вспыхивает узнавание. И сразу за ним — страх.

Пальцы на её запястье сжимаются сильнее. Коротко выдыхаю через зубы.

— Наконец-то.

Голос низкий и тяжёлый без намека на мягкость.

Я наклоняюсь ближе, не давая ей отвести взгляд.

— Ещё раз решишь умереть у меня в Академии — я тебе этого не прощу.

Франческа моргает, цепляясь за реальность быстрее, чем должна в таком состоянии.

— Пустите, — она дёргается, пытаясь приподняться.

Я перехватываю её раньше. Жёстко прижимаю обратно к постели, фиксируя запястья.

— Тихо.

Смотрю на неё сверху вниз, удерживая.

— Лучше не двигайся, — произношу глуше и гораздо опаснее.

— Не проверяй меня сейчас.

Она смотрит из-под полуопущенных век. Радужки медленно наливаются золотом.

И там нет страха. Только голое упрямство, как и в плотно сомкнутой линии губ.

Золото вспыхивает в её глазах, и что-то древнее внутри меня откликается.

Инстинкт поднимается из глубины охватывает позвоночник. Горячий, тяжёлый, и я позволяю ему разлиться по телу, заполняя до краёв.

Франческа дышит глубоко, просыпаясь окончательно, но уже не пытается вырваться.

Её взгляд держится на мне, липнет, не отпуская.

Я наклоняюсь ближе, настолько, что чувствую её дыхание и распаренную кожу. Вижу, как она замирает, как едва заметно напрягаются её пальцы в моих руках.

— Освободите мне руки, майор…, — просит указывая взглядом наверх.

Сжимаю челюсти. Большой палец проходит по внутренней стороне её запястья мягко, почти лениво, но достаточно, чтобы она резко втянула воздух.

— Так достаточно? — голос выходит ниже и глуше.

Франческа поджимает губы, дыхание сбивается.

— Ещё… — не отводит взгляда.

И в этот момент уже не останавливаюсь.

Ладонь опускается ниже, обхватывая её шею, пальцы ложатся на горячий сильный пульс, и я медленно поглаживаю его большим пальцем, ловя её отклик.

Кожа под пальцами тёплая, чувствительная, и её дыхание сразу меняется становится глубже, чаще.

— Я, думаю, достаточно, — склоняюсь и накрываю её губы своими.

Целую жадно и одержимо, так что Франческа напрягается, упирая ладони в мои плечи. Чувствую этот импульс оттолкнуть. Но он гаснет.

Я углубляю поцелуй, требуя ответа.

И она отвечает.

Неровно. Осторожно. Почти неумело.

Я отрываюсь, давая ей вдохнуть. Стягиваю с себя рубашку. Она в это время приподнимается, оглядывая себя, понимая, что совершенно обнажена.

И именно это срывает остатки контроля.

— Прошу вас, майор…

Я веду ладонью по её бедру, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы.

— О чём ты просишь, Франческа. Скажи.

— Не… — вдох глубже, — не так…

Я замираю.

Расстегиваю ремень. Освобождаю твердый, перевозбужденный член. Брюки бросаю на пол, рубашку за ними.

Сжимаю её грудь, придавливаю влажную головку к животу, распространяя по ее телу характерные импульсы.

Ее зрачки расширяются, дыхание сбивается сильнее. Вижу, как внутри неё идёт борьба, между тем, что правильно, и тем, что она чувствует.

— Так? — спрашиваю и неотрывно смотрю на неё внимательно, почти жёстко, выжидая. Вижу как её взгляд становится туманным от желания, как кончик розового языка облизывает припухшие от поцелуя губы.

Сжимаю челюсти. В сознании вспыхивает последняя ясная мысль — аккуратнее, она не готова.

Тормози, Рэммел. Это уже предел.

И в этот момент Франческа едва заметно подаётся навстречу. Совсем неуверенно, словно проверяя. Словно сама не до конца понимая, почему.

Туго тяну сквозь зубы воздух, тело предельно напряжено, и сдерживаться даётся через усилие.

Впиваюсь жадным засосом в её губы толкая язык в ее рот. Она отвечает смелее, будто учится, подстраивается, ловит ритм.

И это окончательно сводит с ума.

Моя ладонь скользит ниже, по её телу, чувствуя теплую обильную влагу, мягкость и отклик.

Когда я раздвигаю её бёдра, делаю это медленно, давая ей время почувствовать.

Франческа замирает.

Я жду, когда как кровь бешено давит на член. Пока её напряжение не начинает таять.

Она не отталкивает.

Остаётся.

И это окончательно убирает все барьеры в моей голове.

Внутри остаётся только одно — желание взять, удержать, не отпустить.

Но я не держу грань.

Именно сейчас когда она максимально расслаблена после горячей ванны и выброса иммерсии. Она готова.

Усмиряю своего дракона, приказывая не спешить, хотя это почти невозможно.

Одержимо захватываю её губы, чувствуя как она неопытно толкается языком мне навстречу.

Я всегда ценил выдержку, жёсткость, манеру держать себя, а тут сносит от этой хрупкости, нежности и уязвимости.

Дирсти настоящий соблазн, искушение.

Инстинкты требуют выхода, грубости и резкости, взять присвоить, но я торможу себя раз за разом.

Тонкий аромат её соков щекочет нос, заставляя возбудиться до предела.

Смотрю на неё сверху опираясь руками, создавая естественный угол проникновения, и медленно насколько возможно, вхожу. Главное не разорвать, и не навредить.

Золото в ее радужках вспыхивает ярче, Франческа замирает и вся напрягается.

Чувствую преграду, от которой она и сжимается сильнее.

— Так не пойдёт, — рычу.

Отстраняюсь, сглатываю и тяну её на себя, разворачиваюсь.

Она поддается ложиться, выдыхает что-то невнятное в подушку, когда я укладываю её на бок. Спиной ко мне. Так, как необходимо.

Её плечи сначала напрягаются, чувствую под ладонью, как поднимаются лопатки. Но я не убираю руку. Крепче сжимаю талию, второй рукой придерживаю за шею, притягивая ближе к себе.

— Расслабься, — говорю ей почти хрипом.

Она медленно выдыхает. Колени сами собой подгибаются создавая удобное положение. Её задница касается моих бёдер, прижимает каменный член между своих ягодиц.

Веду рукой ниже, точно нахожу влажное, горячее лоно. Франческа вздрагивает, но не отстраняется. Только пальцы сжимают простыню — вижу, как побелели костяшки.

Я направляю член. Головка упирается во вход, раздвигает. Входит, сначала туго. Она сжимается

Но слишком туго.

Проклятье.

Подтверждение, что она невинна, сводит с ума, выстреливает в голову. Я думал, это ничего не изменит. Ошибся.

Франческа Дирсти никогда не с кем не была, кроме как сейчас со мной.

— Рэммел… подожди, — слышу шёпот.

Она первый раз называет меня по имени.

Я останавливаюсь сразу.

Половина длины внутри, и я чувствую, как пульсируют её стенки, горячие, плотные. Жду, собирая всё свое терпение.

И тогда она сама подаётся назад. Сама насаживается глубже.

— Вот так надо, — говорит она.

Я сглатываю сухость и двигаюсь. Медленно, размашисто, неглубоко — контролирую глубину.

Франческа дышит чаще судорожные выдохи в подушку. Хрупкие лопатки вздрагивают от каждого толчка.

Я наклоняюсь к уху:

— Не сжимайся… — ниже, почти в шею. — Я постараюсь не сделать больно.

Она расслабляется немного подо мной, и прижимается спиной к моей твердой груди, и в этот момент внутри что-то срывается.

Я проникаю глубже чувствую, как её тело начинает дрожать поддаваться, как сжимается вокруг меня — резко, сильно, неуправляемо.

И кончает без звука. Только дыхание сбивается, стискивая простыни в кулаке, и эти судорожные волны проходят через неё одну за другой.

Я двигаюсь глубже, жёстче, доводя всё до конца.

И в какой-то момент всё внутри меня срывается вслед за ней.

Я вдалбливаю в ее бедра резкими финальными толчками и только потом замираю, тяжело дыша ей в спину, кончив в неё.

Ладонь сама ложится на её живот. Я притягиваю её ближе к себе.

15.

Франческа Лебланд

Я не сразу понимаю, что проснулась.

Медленное возвращение в тело сопровождается ощущением тяжести, будто я всё ещё погружена в теплую воду.

Морщусь, уже неизбежно покидая это плотное успокаивающее ощущение.

Шевелюсь понимая что лежу на чем-то, очень мягком удобном и воздушном.

Поворачиваюсь и следом теплая волна расходиться по телу, пробуждая в глубине новые яркие ощущения. Они приятным спазмом растекаются между бедер, превращаясь в лёгкую тяжесть внизу и ощущение чего-то необычного.

Пытаюсь прислушаться к этому, собирая крупицы памяти.

Я делаю вдох и он тут же сбивается.

Потому что я кожей чувствую чужое дыхание совсем рядом.

Открываю глаза. Потолок на мгновение плывёт, как будто я всё ещё в горячем пару, и только через пару секунд становится чётким.

Мысли с запозданием накатывают на меня жесткой реальностью.

Чёрт.

Я зажмуриваюсь и давлю в горле глухой стон.

Нет, нет, нет.

Но тело уже помнит очень отчетливо: сильные руки дракона, тяжесть тела, низкий грудной голос срывающийся на грани, и мощные глубокие толчки внутри меня.

Я резко втягиваю воздух.

Перед глазами вспышки и Рэммел Морстейн, его устрашающий взгляд с узкими полосками зрачков и расползающаяся по обнажённому сильному телу драконья иммерсия.

Как он смотрел. Как сдерживался. И как сорвался, перевернув меня на бок и…

Пальцы сами собой сжимают простыни.

Меня бросает в холод.

Нет.

Зажмуриваюсь, будто так могу стереть следы памяти, будто могу откатить назад. Но тело не врёт. Оно помнит лучше, чем я того желаю. Очень отчетливо и настойчиво.

Это случилось. Прямо здесь.

И если об этом узнают — меня здесь больше не будет. Ни в академии, ни в родословной Лебландов.

Открываю глаза и смотрю в окно, в котором яркий утренний свет.

Боги…

Я напрягаюсь всем телом, чувствуя слишком явственно следы того, что случилось между ног. Там очень влажно и мягко сжимается от каждого движения, доказывая то, что я не устояла.

Замираю, осознавая что дракон кончил в меня. И мне не показалось.

Я тянусь рукой вниз к животу, провожу между ног рукой стирая следы и смотрю на пальцы испачканные в густой белой полупрозрачной жидкости, которая выходит назад.

Меня бросает в жар, когда голову заполняет характерный терпкий густой запах. А потом в панику. И снова в жар.

Нужно в душ, немедленно.

Нервно облизываю пересохшие губы, которые дракон вчера терзал.

Сжимаю одеяло и медленно, затаив дыхание, поворачиваю голову.

Рэммел Морстейн лежит на спине, расслабленный, как после изматывающей схватки. Грудь медленно поднимается и опускается. Контраст бьёт по нервам: тёмные волосы растрёпаны, прядь падает на лоб, смягчая резкие черты, но это обман ведь я слишком хорошо помню, каким был его взгляд.

Которому невозможно было не подчиниться.

Я быстро отвожу взгляд.

Не могу смотреть. Но всё равно цепляюсь за него снова.

Кожа на широких плечах тёплого бронзово-золотистого оттенка, с лёгким блеском, будто ещё хранит остатки того самого горячего пара.

В груди что-то отзывается, неумолимо притягивая.

Рэммел Морстейн привык получать, любую. И я вчера это позволила.

Я ещё на построение опоздала. И вообще у меня сегодня занятия! — вдруг ударяет мысль.

Какое к черту построение. Когда тут это…

Мысли лихорадочно сталкиваются и спутываются.

Рэммел спит и, кажется, не собирается куда-то спешить.

Перевожу взгляд на его пальцы, которые покоятся на твёрдом прессе, с него лениво сползает край простыни открывая тёмные волоски паха.

Я резко втягиваю воздух.

Нет. Я не буду об этом думать.

Осторожно двигаюсь, пытаясь освободиться из этого всего: эмоций, ощущений, следов на теле, оставленные его губами на шее, груди.

Собственное тело кажется не моим, каким-то мягко отзывчивым, лишённое знакомого напряжения.

Меня это злит, и напоминает о возможных нежелательных последствиях.

Я приподнимаюсь, стараясь не задеть его, не разбудить.

Нужно уходить. Быстро. Может не заметит и не вспомнит. Надежда есть ведь он был вчера не в себе. И я — тоже.

Хмурюсь, подползая к краю.

Я знала, к чему это ведёт.

И всё равно не остановилась.

Касаясь босыми ногами холодного пола, лихорадочно ищу свои вещи.

И задеваю носком свой ботинок, хватаю, ищу второй, который закатился под кровать.

И в этот момент за спиной раздаётся голос:

— Куда ты собралась?

Его голос прозвучал негромко, но грудная клетка каменеет.

Не шевелюсь, слыша как шуршит простыни позади.

Горячие руки ложатся на мои бёрдра и притягиваю рывком назад, так что я роняю обувь обратно на пол и оказываюсь плотно прижаться спиной к торсу дракона, снова оказавшись в густом запахе его дорогого парфюма древесины и грозы, с, теперь ещё, пряным вкусом мускуса.

— Я не разрешал тебе уходить, — гудит в груди его голос.

Сердце подпрыгивает к горлу, когда Морстейн втягивает с шумом запах моих растрёпанных волос и следом чувствую как в спину мне начинает упираться твердый огромный член дракона.

В животе скручивает горячим спазмом, тело откликается

И самое непростительное, я ведь прекрасно знаю, что это не только тело. Я хотела его сама.

И всё-таки не понимаю, как он смог поместиться во всю длину во мне?

Мучительные постыдные воспоминания добивают. Я ведь сама насаживалась на него.

Лицо нещадно горит. Судорожно облизываю губы и хочу просто сбежать. Но не выходит — губы Морстейн неожиданно страстно касаются моего плеча, медленно поднимаются к шее, разнося по телу горячие сладкие волны.

— Я опаздываю на занятия, майор, — хрипло шепчу.

— Занятия сегодня отменяется, — отвечает, остро захватывая мочку уха.

Всё внутри меня дрожит и тяжестью опускается вниз. Ему даже не нужно удерживать меня силой.

Прикрываю веки, когда он сжимает чуть мою грудь обхватив горячей ладонью, прижимаясь плотнее бедрами к моим ягодицам.

Я ложусь на живот бессильно, мышцы сладко ноют в глубине моего живота,туман заполняет голову. Я должна его оттолкнут, но тело не слушается. Он полностью им управляет. Чёртов дракон. Это невозможно. Я хочу это снова, и ненавижу себя за это.

— Что вчера случилось? Почему я оказалась здесь? Объясните, — мой голос предательски дрожит, и звучит слабо.

И всё-таки мои вопросы достигают цели. Рэммел вдруг отстраняется, шевелиться и разворачивает меня к себе заставляя откинуться на подушку.

Теперь я лежу под ним. Полностью открытая под его взглядом.

Тяжёлый горячий свинцовый взгляд давит меня, черные брови чуть хмурится будто он что-то решает какую-то сложную задачу. Темные густые пряди ложатся на его лоб. А меня возникает неудержимое желание коснуться их.

Ужасно, я просто сгораю от стыда от собственных желаний, от того что здесь произошло, хочу исчезнуть раствориться, упасть куда-нибудь вниз, лишь бы избавиться от этого позора, который я совершила.

Что он обо мне думал, когда я жадно насаживалась на его член.

Теперь все будут говорить что я ректорская подстилка.

Горечь оседает на языке. Почему не остановилась, и теперь ничего не изменить.

Теперь я не могу здесь остаться, зная что теперь будут говорить. Но и уйти не получиться.

А если об этом узнают, меня ничто не защитит.

Ни отец. Ни положение. Никто.

И что я скажу в своё оправдание, что я провела ночь в постели с ректором? Что я не смогла отказать.

Я замираю и жду. Как он встанет. Оденется. И просто скажет: свободна. И забудет, а через неделю наденет кольцо на её палец.

А я, останусь с этим…

Боль прорезает сердце.

Сердито поджимаю губы. Я должна уйти сейчас, пока ещё могу.

— Отпустите меня, немедленно, — шепчу глухо, голос скребёт по горлу, комкается. — Этого не должно было случиться, это ошибка, это неправильно, я хочу уйти сейчас же.

Я не договариваю, Мосртейн резко встряхивает за плечи.

— Курсантка Лебланд, прекратить истерику.

Холодный взгляд впивается в моё лицо.

— Приказ ясен?

Сглатываю.

— Ты остаёшься, — жёстко добавляет он без тени для оспаривания.

Сердце бьётся так гулко под тяжестью его тела, что я едва дышу. Не могу поверить. Он меня не выгоняет, не отказывается, не отчитывает даже.

Молчание невыносимо надолго затягивается.

И тут громкий сокрушающий стук в дверь раздаётся так неожиданно, что я чуть не подскакиваю.

Рэммел, напротив, не отреагировал даже.

И снова тревожный стук, а затем голос.

— Рэм, это срочно, — слышится мужской приглушённый дверью голос.

Дракон раздражённо сжимает челюсти, поворачивает голову на дверь.

Жар его тела согревает. Какой же он… огромный, дыхание сбивается.

Как он меня вообще не сломал?.. Как у нас вообще это получилось.

Рэммел возвращает на меня напряжённый взгляд, он густой, тягучий, как смола, обжигающий и медленно заполняющий воздух между нами.

— Это Алекс, — говорит он.

Я тут же дёргаюсь, чтобы встать, но Морстейн ловит меня, жёстко, без усилия возвращает обратно, прижимая к постели.

— Я не хочу, чтобы меня видел кто-то здесь… — шепчу я, сбиваясь.

Он всматривается в моё лицо, опираясь на ладони по обе стороны от меня.

— Это будет просто катастрофа, если дойдёт до отца…, — голос срывается.

— Это не должно было случиться…, — повторяю с отчаянием.

Фраза повисает между нами, такая слабая и беспомощная под его тяжёлым вниманием.

— Уже случилось, — отвечает. — И я хочу повторить.

Что?

Стук за дверью повторяется. Я вздрагиваю всем телом, а он даже не оборачивается.

— Рэммел…, — почти беззвучно зовёт Александр.

Но дракону хоть бы что, не двигается вообще. Смотрит на меня так, будто за дверью никого нет.

Будто сейчас существует только это расстояние между нами, его ладони по обе стороны от меня и мой сбившийся дыханием ритм.

— Пожалуйста… — выдыхаю я, сжимая простыню сильнее. — Выпустите меня.

Его взгляд скользит ниже по линии простыни, по пальцам, вцепившимся в ткань, и возвращается к моему лицу, так же неспешно.

— Рэм, тебя ждут.

Дракон сжимает челюсти. И наконец отстраняется, продавливая подо мной матрас.

Поднимается с завидной лёгкостью, давая мне простор. И сразу становится тревожно, я подтягиваюсь, тоже приподнимаясь, смотрю на дверь, которая, кажется, вот-вот распахнётся, и адъютант ректора увидит нас вместе.

Жар бьёт в лицо.

Щёки горят.

Я трогаю свои волосы, ищу взглядом одежду.

Рэммел Морстейн даже не думает прикрываться — спокойно тянется за брюками.

Мой взгляд непроизвольно цепляется за его загорелые плечи. Мышцы перекатываются медленно, тяжело. У меня подкашиваются ноги. Каждый шаг — толчок в позвоночник.

Взгляд срывается ниже.

Тяжёлое, упругое достоинство качается в такт движению.

Низ живота сводит.

Резко отвожу глаза. Поздно.

Проклятье.

Рубашка падает прямо на мои колени.

Я хватаю её, аромат парфюма майора тут же окутывает, но я даже не пытаюсь найти свою рубашку, которая чёрт знает где, ныряю быстро в эту и соскальзываю с постели.

К счастью, Морстейн уже натянул брюки.

— Мне нужно в ванную, — тихо шепчу я.

Рэммел приближается, не удосужившись застегнуть ремень, держа все свои конечности при себе.

— Без моего разрешения никуда. Сиди здесь и жди моих распоряжений.

Я замираю.

Сердце срывается в бешеный ритм.

Но вслух ни слова.

— Ванна там, — кивает за мою спину.

Я отрываю от него взгляд и оборачиваюсь. Сжимая воротник на своей груди, отступаю, спешу туда.

И прежде, чем слышу щелчок замка входной двери, ныряю за дверь, прячась в холодном полумраке. Плотно захлопываю дверь, прижимаясь спиной к холодному полотну.

Стою, словно в вакууме, втягивая кислород в лёгкие.

Всё. Поздно. Назад не вернуть.

И

Который… который тоже не должен был. Рэммел Морстейн презирает меня, разве нет? Не желает, чтобы я марала его внимание своим присутствием. Он ведь должен был смотреть на меня с омерзением, как на что-то недостойное, неугодное, нелепое.

Он должен был остановиться.

Не понимаю.

И это проблема. Что теперь делать?

Он сказал, что хочет повторить.

Значит, это не случайность.

Значит… это будет снова.

Нет. Нет и нет! Нельзя это больше допустить.

Кусаю губы и хватаюсь за шею.

Метка?!

Быстро включаю свет и бросаюсь к зеркалу. Оттягиваю ворот рубашки.

Нет, метки нет.

Судорожно тяну в себя воздух, проведя пальцами по коже над грудью.

До слуха доносятся мужские голоса.

Я быстро возвращаюсь к двери и чуть приоткрываю.

— Я отдуваюсь за тебя с утра.

— Ты её трах…

— …Не вовремя

— Уходить не собираются.

— Тебя нет на рабочем месте.

— Лучше показаться, ты же знаешь, с этим дела серьёзны…

До меня долетают только обрывки, голос Александра спокойный, но в каждом слове сквозит натуга.

Что-то случилось?

Я чуть, до тонкой щели, приоткрываю дверь и вижу, как Рэммел проходит по комнате, открывается дверца шкафа, край белоснежной свежей рубашки, тяжёлый военный китель.

Он куда-то собирается.

Пара минут — и входная дверь захлопывается.

Холодная тишина разливается в его апартаментах.

Жду ещё несколько секунд, делаю вдох и приоткрываю дверь.

В комнате уже никого, только смятая постель и спущенное с края одеяло, где мы вчера…

Воспоминание вспыхивает слишком ярко и тут же обжигает.

Покидаю ванную и начинаю собирать свои вещи.

Нужно проваливать немедленно, ни секунды здесь не задерживаться.

В комнате уже никого — только смятая постель и спущенное с края одеяло, где мы вчера…

Подбираю ботинки у кровати. Пальцы дрожат, когда натягиваю их наспех, не до конца расправляя.

Брюки срываю со спинки кресла. Я сжимаю зубы и влезаю в них, дёргая ткань вверх резкими движениями.

Рубашка… где рубашка?

Нахожу её на полу, под краем кровати. Встряхиваю, натягиваю, путаясь в рукавах. Пуговицы не попадают в петли с первого раза. Оставляю пару так.

Китель висит там же. Сдёргиваю, набрасываю на плечи, даже не поправляя. Ремень затягиваю кое-как, почти не глядя.

Фуражка…

Я замираю.

Её нет.

Быстрый взгляд по комнате — стол, кресло, пол. Пусто.

Наверное, осталась в изоляторе.

И чёрт с ней.

Собираю волосы, перекручиваю, закалываю в небрежный пучок. Несколько прядей тут же выбиваются обратно.

Плевать.

Выскальзываю за дверь и тут же попадаю в чьи-то руки.

— Куда вы собрались, Франческа?

Я замираю и вскидываю подбородок.

Лицо Александра совершенно спокойное, кроме глаз — они искрятся откровенным любопытством и весельем.

И меня уже бросает в острый жар стыда.

Я не шарахаюсь в сторону, хотя первое желание именно такое — отшатнуться, запахнуть на себе одежду, спрятать шею и отвернуться.

Но если я сейчас дёрнусь, он сразу поймёт, что я уязвима.

А Александр не просто адъютант. Он глаза и уши этой академии. Справочник чужих слабостей. Человек, который стоит у дверей Морстейна и знает, кто входит, кто выходит, у кого бледное лицо.

И теперь он смотрит на меня. На сбитый ворот. На волосы. На губы. На руки.

Не спрашивает. Просто добавляет меня в свой внутренний список.

В этой академии такие люди опаснее замков. Замок хотя бы молчит.

Поэтому я только медленно опускаю взгляд на его руки.

Он держит меня за плечи легко, почти лениво. Скорее как человека, которого успели поймать при падении.

А падение у меня впечатляющее. Что уж сказать.

И всё-таки было в нём что-то человечное, в отличие от ректора.

— Хочу вернуться в казармы, — отвечаю чуть с запозданием.

— Боюсь, с этим возникнут небольшие затруднения, Франческа Лебланд.

Он сразу отпускает меня. И почти галантно отступает на полшага.

Почти. Потому что между мной и дверью в коридор всё равно остаётся он.

Фамилия отца бьёт в грудь. Воздух перехватывает, напоминая о катастрофе.

Лебланд. Это слишком много для меня значит, чтобы игнорировать последствия.

Фамилия, данная мне поздно, осторожно, не имя, а пропуск в мир, где меня каждый день проверяют на право остаться.

В этой академии фамилия значит больше лица. Больше слов. Иногда даже больше правды. И я это выучила как урок.

И если сегодня утром кто-то увидит меня выходящей из приёмной Морстейна в таком виде, то обсуждать будут не Морстейна.

Меня.

Потому что майор Морстейн — часть порядка.

А я — трещина в чужой родословной.

Я непроизвольно дёргаю подбородком и сглатываю сухость.

В отличие от меня, Александр выглядит безупречно. Свежий мундир, застёгнутые манжеты, спокойное лицо. Будто утро для него началось с кофе и докладов, а не с женщины, выскользнувшей из комнаты его начальника.

Он чуть склоняет голову набок, словно оценивает мою выдержку. Прядь каштановых, гладко зачёсанных волос открывает высокий лоб. Даже не нахмурился.

— Майор просил вас пока не выпускать.

Просил.

Какое удобное слово для приказа.

Здесь вообще любили красивые слова.

“Просил” вместо “приказал”.

“Наблюдение” вместо “задержание”.

“Меры безопасности” вместо “вы теперь не выйдете без его разрешения”.

В академии Морстейна любой приказ умел выглядеть прилично, пока не упирался тебе в горло.

Взгляд Александра скользит по мне внимательно: на сбитый ворот, на незастёгнутые манжеты, волосы, выбившиеся из пучка.

Кожа всё ещё держит запах Морстейна, от которого до сих пор слабеют ноги.

Хуже то, что стоит мне об этом уловить, и тело вспоминает раньше меня.

Кожа на талии будто снова теплеет под ладонями ректора. Плечи сами напрягаются, словно ещё чувствуют тяжесть его пальцев. Внизу живота тянет коротко, горячо, почти больно, и я тут же сжимаю колени сильнее.

Нет.

Не сейчас.

Я медленно вдыхаю, но воздух застревает где-то под рёбрами.

Память беспощадно возвращает ощущения: его дыхание у виска, низкий голос, от которого дрожь шла по шее вниз, к позвоночнику. Жар его тела рядом. Собственный сбившийся вдох.

Нет, Фрэнс, не вспоминай, пожалуйста.

Почти умоляюще стону.

Я не буду признавать, что в какой-то момент мне стало не страшно. И уж точно не буду подтверждать, что… что мне это понравилось.

От этой мысли внутри всё сжимается.

Становится жарко уже не от стыда, а злости на себя.

Александр, кажется, видит каждую мысль на моем лице.

Без слов понятно, чем мы тут занимались за дверью.

Я горько поджимаю губы, и они тут же отзываются болью и сладким спазмом внизу живота.

Да чтоб его!

С бессильной злостью

Штабной корпус уже проснулся. Курсанты на построении. Офицеры идут с докладами. Слуги разносят кофе и бумаги.

И если я сейчас выйду отсюда в таком виде, меня увидят не просто люди.

Меня увидит академия.

А академия умеет молчать только перед теми, у кого есть чин, кровь и власть. Обо всех остальных она говорит охотно. А с учётом того, как меня здесь “принимают”, у меня нет шансов…

— У него какие-то важные дела? — я смотрю на дверь, ведущую в кабинет. — Сколько ждать?

— Думаю, в этот раз он справится быстро, — улыбается Александр.

Я морщусь.

Мне совершенно не до его веселья.

Но спорить бессмысленно.

Он меня не выпустит. Даже пытаться не стоит.

Не потому что сильнее. Хотя сильнее тоже. А потому что за его спиной не просто дверь, а приказ Морстейна.

И если в кабинете у Морстейна сейчас кто-то посторонний, то я, пожалуй, останусь здесь настолько, насколько потребуется.

Лучше сидеть тихо здесь, в его апартаментах, чем выйти в коридор и стать слухом ещё до полудня.

Я прохожу к диванам и сажусь на самый край — так, чтобы видеть и дверь, и Александра одновременно.

Спина прямая. Колени вместе. Пальцы сжимаю на коленях.

Со стороны, если не присматриваться, можно решить, что я просто жду.

Не убегаю от жгучих воспоминаний. Не прячусь от собственных эмоций. Не пытаюсь отогнать мысль о Морстейне. И одного этого достаточно, чтобы кожа вспомнила, как он смотрел. Как молчал. Как будто каждое моё слабое сопротивление не останавливало его, а только точнее показывало, где я ещё держусь.

И где уже нет.

Я сжимаю пальцы на коленях.

Нет. Хватит.

Как же возврат назад. Возможность всё исправить.

Замираю. Я подошла к той же черте. Только теперь сама.

Прикрываю веки, чувствуя, как стыд всё ещё жжёт кожу. Пульсирует где-то под рёбрами, в кончиках ушей, в подушечках пальцев. Сердце бьётся слишком часто, и каждый удар отдаётся в горле.

За стеной Морстейн. За дверью его спальня, в которой я провела ночь. Вокруг — академия, которая будет смотреть на меня.

И от одной этой мысли остальные начинают путаться. Но я держусь. Потому что сейчас нельзя быть испуганной девочкой из приюта. Сейчас нужно быть той, кому когда-то дали фамилию Лебланд. Даже если эту фамилию могут отнять одним слухом. Одной сплетней. Одним словом Аурелии.

Александр проходит к столу и берёт в руки хрустальный графин и смотрит на меня чуть внимательнее.

— Вы как?

Вопрос звучит обыденно, но я слышу в нём не заботу, а оценку. Сколько я ещё продержусь на ногах. Не сорвусь ли. Не начну ли кричать. Не рухну ли прямо здесь, в приёмной Морстейна, превратив и без того скверное утро в полноценную катастрофу.

— Прекрасно, — отвечаю я.

Александр опускает взгляд на мои пальцы, сжатые слишком крепко.

— Обнадёживающе. Обычно именно так и отвечают люди, которым срочно нужна вода.

Он наполняет стакан и протягивает мне.

Я беру его. Я не хочу пить, хотя в горле пересохло так, будто я глотала песок. Просто нужно чем-то занять руки. Иначе начну теребить манжету, поправлять ворот и только сильнее выдам себя.

Стекло холодное, тяжёлое.

Это помогает.

Прохладный глоток освежает. Немного.

Конденсат стекает по стенке и капает мне на пальцы.

— А здесь разве нет служебного выхода? — спрашиваю я, сделав ещё один глоток.

Александр поднимает бровь.

— Есть.

Я резко поворачиваюсь.

— Я могу выйти?

— Нет.

Одно короткое слово.

И вся приёмная будто становится меньше.

— Он запретил выпускать вас без него, — добавляет Александр. — Ни в коем случае. Вообще.

Я едва не сжимаю стакан сильнее, рискуя его раздавить иммерсией, но вовремя останавливаюсь. Аж пальцы сводит от напряжения.

Без него.

Фыркаю.

Значит, даже служебный ход предусмотрен.

И что он будет делать дальше? Заставит всю академию стать мне замком.

Значит, ждать.

Ждать, пока Морстейн примет решение.

Я выпиваю воду почти залпом и ставлю стакан на стол.

Пытаюсь прокрутить в голове последние события.

Огромный выплеск силы, почти до остатка, когда я удерживала двух сильных курсантов.

По уставу за такое меня отправили в изолятор под наблюдение. По личному распоряжению майора Стрейна.

И его формальная причина, которая позволяет всем сделать вид, будто ничего личного здесь не происходит. Запрещённый иммерсионный срыв.

Его принятые меры безопасности.

Изолятор…

Я делаю глубокий вдох.

Александр возвращается к столу, берёт карандаш с металлическим наконечником, но не пишет. Просто задумчиво вертит его в пальцах.

За окном серое небо нависает над внутренним двором академии. Первые струи дождя начинают стучать по стеклу, сначала робко, потом всё увереннее.

И этот стук звучит почти как отсчёт.

До того момента, когда дверь кабинета откроется.

16.

Рэммел Морстейн

Я выхожу в кабинет и плотно закрываю за собой дверь.

Но этот звук всё равно режет слух.

За дверью остаётся Франческа. Её сбитое дыхание, растрёпанные волосы, злой взгляд и упрямство, из-за которого мне приходится дать команду Алексу присмотреть за ней, пока не разберусь с визитом членов комиссии.

Их было двое.

Оливия Вейринг — инспектор надзора, сидит у стола с папкой на коленях. Прямая спина, строгий ворот, серебряный знак комиссии у плеча. Гордон Норт — военный куратор. Тяжёлый, молчаливый, в тёмном мундире.

На столе лежит протокол ночного иммерсионного инцидента.

Так и знал, что, пока меня нет, они уже вытащили все отчёты с дежурных.

И это полностью моё упущение. Вчерашний срыв мне никто не простит. Я должен был остаться и пройти комиссию до конца, но сам сорвал всё.

Не мог иначе.

Я расстёгиваю пуговицу, единственную, которую застегнул, мундира и сажусь в кресло.

Мой кабинет — это моя законная территория.

Обычно этого достаточно, чтобы понять, чья здесь власть.

Сегодня — нет.

Сегодня за смежной дверью находится то, что может превратить мою территорию в место преступления.

Достаточно одного приказа комиссии открыть смежную дверь.

Одного взгляда на её сбитый ворот. На волосы. На губы, которые она наверняка уже поджала до боли.

И всё, что я сейчас назову “служебным наблюдением”, станет тем, чем оно было на самом деле.

Нарушением.

Моим.

— Доброе утро, майор Морстейн, — вежливо улыбается госпожа Вельс.

Я не извиняюсь за ожидание. Оправдания всегда звучат хуже опоздания.

Оливия смотрит на часы.

— Уже девять семнадцать, майор. Комиссия ожидала вас тридцать семь минут. Для человека, который требует от

— Запишите это в отчёт, — предлагаю.

— Уже, — вздёргивает подбородок. — Но, может, есть веские причины? Вам нездоровится?

Я буравлю её взглядом и медленно перевожу на молчаливого куратора.

— Были некоторые проблемы, — разжимаю окаменевшие челюсти.

— Это связано с последствиями инцидента? — она вдруг начинает листать бумаги. — Дориан Стайлер, Биас Ликварс и… Франческа Лебланд. Вы разрешили конфликт? Можете пока предоставить нам отчёты?

— Не успел составить.

— Вы? — Оливия чуть приподнимает бровь. — Не успели?

Я сам приучил их: Морстейн не опаздывает, не забывает и не оставляет протоколы пустыми.

Любое исключение из моего порядка выглядит чем-то недопустимым.

Пальцы сжимают подлокотник, Оливия стреляет взглядом на мои руки.

Умная. Ядовитая. Слишком довольная тем, что нашла первую трещину.

Вельс не двигается, только уголок губ чуть дёргается, но взгляд остаётся холодный и бескомпромиссный.

— За последнее время ваша репутация стала почти безупречной, — продолжает она. — Идеальной, если верить отчётам.

Она делает паузу.

— А идеальные репутации, господин Морстейн, портятся не скандалами. Сначала, а маленькими несостыковками.

Вейринг выдерживает паузу, но не выдерживает мой взгляд.

Она снова смотрит во вчерашние отчёты.

За окном дождь стучит по стеклу. Хороший звук. Он скрывает шаги, шорох ткани, дыхание за дверью, если Франческа вздумает подойти ближе.

Я слишком точно помню, какой она была несколько минут назад. Нежная, мягкая, тёплая.

Помню, как дрожь проходила по её плечам раньше, чем она успевала взять себя в руки. Как пальцы цеплялись за плечи, сначала будто чтобы оттолкнуть, а потом ухватиться крепче. Помню, как дыхание сбивалось у самого моего рта, когда я погружался в её узкую глубину.

Пах тяжелеет. Кровь идёт медленнее, гуще. В пальцах появляется то самое напряжение.

Стоит только вспомнить, как она сбилась на вдохе, как подалась навстречу, и весь мой порядок пошёл к чертям. Этого достаточно, чтобы не открыть папку с протоколом, не встретить комиссию, не восстановить цепочку приказов.

А вернуться.

Закрыть за собой дверь. Забрать у неё этот полный тревоги взгляд. Стереть с лица упрямство, оставить только правду тела, ту самую, которую она так отчаянно пытается отрицать.

Проверить ещё раз, где заканчивается её сопротивление. И где начинается ответ.

Я запрещаю себе эту мысль. Сейчас.

— В отчёте указано, что курсантка Лебланд удержала двух курсантов щитами, — продолжает она. — С превышением допустимого выброса. Почти до остаточного истощения.

Поднимает строгий взгляд.

— Опасная курсантка.

Я сжимаю кулаки. Она не видела, как эта “опасная” держала щит, когда двое сильных курсантов уже теряли контроль. Не видела, как иммерсия рвала воздух вокруг неё. Не видела, как она стояла до последнего, пока собственный контур почти не ушёл в остаток.

— Вы её проверяли? Почему она без ограничительного контура? По уставу после запрещённого иммерсионного выброса курсант должен оставаться в изоляторе до осмотра лекаря и заключения магистра безопасности. Однако из изолятора она была выведена по вашему личному распоряжению. Мы уже это выяснили, пока вас не было.

Мышцы плеч наливаются свинцом, дыхание леденеет в груди, а гнев жжёт лёгкие.

— Да, — отвечаю.

Норт впервые поднимает глаза.

— На каком основании она покинула изолятор?

Я подаю ему папку.

— С Франческой Лебланд всё в порядке.

— Не вижу заключения офицера Вальдкройцер, — шелестит бумагами, которые мне хотелось выдернуть из её цепких пальцев.

— Лекарь не оценивает боевую структуру после двойного отражения.

— Но оценивает физическое состояние курсантки.

Я смотрю на неё.

— Оно стало стабильным.

Стабильным.

Если бы я не успел к изолятору, Стрейн продолжил бы держать её там, как неисправное оружее, пока она не впала в полный магический анабиоз.

Я найду время для Стрейна.

И для Дориана.

Для всех, кто решил, что Франческу Лебланд можно довести до остатка и потом аккуратно занести это в протокол.

Гнев долбит так, что темнеет в глазах.

— Почему вы так уверены? Передачи не было. То есть курсантка всё ещё под вашим наблюдением?

— Под служебным наблюдением.

— Где именно, господин Морстейн?

Вопрос попадает туда, куда она целилась.

Не в документы.

В дверь.

Я слышу за ней тишину.

Оливия не поворачивает головы, но её взгляд на долю секунды касается двери.

— В безопасном месте, — отвечаю я.

— Слишком много распоряжений было отдано устно, — усмехается она. — Изоляция отменена, лекарь не допущен, протокол закрыт. Комиссия должна понимать, что происходит.

Я сам подписывал этот устав.

Сам создал клетку, в которую теперь загнал нас обоих.

И хуже всего, я не хотел её открывать.

— Значит, не хотите отвечать…

Она медленно закрывает папку и смотрит перед собой так въедливо.

— Любопытная деталь, — произносит Оливия, уже собирая задумчивость. — В документах рядом с вашим именем числится брачный договор с домом Лебланд.

Она поднимает глаза.

— А Франческа Лебланд, если я не ошибаюсь, приходится вашей невесте младшей сестрой?

В кабинете становится слишком тихо.

Даже дождь будто отходит за стекло.

Я не двигаюсь.

Кровь. Фамилия. Брачный договор.

Если Оливия свяжет эти три вещи с дверью за моей спиной, отчёт уже не понадобится.

— Тогда мы зафиксируем текущие обстоятельства как нестабильные, — произносит она почти спокойно. — И вернёмся не для вопросов, майор. Для проверки.

— У вас есть несколько дней, — заключает. — Для того, чтобы нарушение не стало публичным.

Она делает паузу.

— Не заставляйте нас открывать двери самим, майор.

— С доступом ко всем помещениям и ящиками вашего стола.

Норт молча поднимается.

— И с правом изъятия курсантки под наблюдение комиссии, — добавляет он глухо.

Оливия одёргивает юбку, собирая бумаги.

— У вас есть время привести всё в порядок, — её взгляд снова скользит к двери. — Если это ещё возможно.

— Всего доброго.

Стуча каблуками и скрипя кожаной сумкой на своём бедре, она покидает кабинет вместе с куратором.

Дверь за ними закрывается.

Несколько секунд тишина долбит по вискам сильнее дождя.

Я наклоняюсь вперёд, сцепив пальцы в жёсткой хватке и сжимаю челюсти, смотрю вперёд.

Несколько дней до того, как комиссия вернётся с правом открыть любую дверь в моём корпусе.

Но первый отчёт уйдёт в Совет сегодня.

Значит, времени меньше, чем кажется.

Мне припишут превышение полномочий. Франческе — всё остальное. Сама пришла. Сама осталась. Сама спровоцировала. Вцепилась в защиту майора. Соблазнила жениха сестры. Не удержала ни честь, ни фамилию.

Сжимаю кулак до ноющей

Нет.

Франческа Лебланд — не слух в коридоре и не девочка из приюта, которую можно стереть из академии одним доносом.

Она поставила нейтрализующие боевые щиты на двоих сильных курсантов. Почти до остатка. Без подготовки. Без допуска. С большим риском потерять способность к иммерсии, после такого выброса.

И если её кровь не совпадает с делом Дирсти, значит, кто-то очень давно солгал в документах.

Я резко отстраняюсь от стола, открываю верхний ящик и вытаскиваю папку с результатами крови Дирсти. Рядом — подписанный документ об отчислении.

Отчисление.

Самый удобный способ выбросить её из академии.

И самый быстрый способ отдать её тем, кто сожрёт её без моего приказа.

Я беру стилус и ставлю поверх документа короткую резолюцию:

Приостановить. До окончания служебной проверки.

Чернила ложатся густо.

— Алекс, — бросаю в сторону двери. — Приведи Франческу.

Голос Морстейна раздается из-за двери неожиданно громко.

Алекс усмехается, в отличие от меня — я разом бледнею. Мне снова придётся столкнуться с ним и смотреть в глаза.

Алекс проходит к входной двери и раскрывает её, я собираю остатки своего достоинства и поднимаюсь с дивана.

Выхожу в кабинет и прохожу мимо ректорского стола, стараясь не смотреть в его сторону.

За окном пасмурно. Серый свет ложится на стены холодными полосами, и кабинет кажется глубже, темнее. Морстейн сидит в этом полумраке неподвижно, как часть самой тени, в чёрном мундире, сливающемся с мрачным деревом и дождливым утром. Только белоснежный воротник и манжеты рубашки резко выделяются в темноте. Строго и безукоризненно, на фоне того, в какую грешную пучину мы погрузились совсем недавно.

Алекс проходит к Морстейну, встав сбоку стола, совершенно не заботясь о том, чтобы соответствовать дисциплине. И я вдруг понимаю: он не просто подчинённый.

Ему здесь позволяют больше, чем остальным.

— Собери офицеров в переговорном зале, — даёт Рэммел Морстайн задание адъютанту. — Мартин Стрейн, жду в первых рядах, немедленно.

— Как скажешь, — бросает Алекс и направляется к двери.

Через пару секунд я остаюсь наедине с ректором. Зачем Морстейну понадобилось собирать офицеров с утра, знает только он, но нехорошее предчувствие давит. Я почти сразу понимаю: это из-за меня.

Из-за изолятора. Из-за щитов. Из-за того, что Морстейн вчера вытащил меня оттуда своим приказом.

А может, из-за того, что случилось после.

Тишина давит, заставляет испытывать выдержку.

— Могу я идти, майор? — интересуюсь я, понимая, что так больше не могу.

Рэммел Морстейн поднимает взгляд, и меня будто приковывает тяжёлыми кандалами на месте.

Взгляд дракона прицельный, собранный, марширует по мне, как по плацу, отмечая беспорядок в моей форме.

К лицу приливает кровь. Не дожидаясь замечаний, зло одёргиваю манжету, заправляю край рубашки и поправляю воротник, затягивая туже галстук. Как будто пуговицы способны закрыть не только следы на коже, оставленные его пальцами, но и всё, что он видел.

Я держу маску равнодушия. Хотя внутри всё рвётся на две части: одна хочет немедленно уйти, вторая — ненавидит себя за то, что всё ещё чувствует его взгляд и ощущаю его внутри себя.

— Теперь могу идти? — спрашиваю сбившимся голосом.

— Нет, — отвечает сухо и коротко.

Я вздёргиваю бровь и делаю выдержанный терпением глубокий вдох.

Он снова приказывает, как и раньше, ничего не поменялось. И это хорошо. Значит, это можно вычеркнуть и забыть. Конечно, сразу не получится, но…

— Подойдите и сядьте в кресло, Франческа, — указывает он на кожаную обивку, называя по имени.

По телу проноситься дрожь, от его тона, от интонации, когда он называет моё имя, это звучит почти интимно.

Ну почему я не могу просто уйти?

Чуть сжимаю пальцы рук, прохожу на указанное место и опускаюсь в кресло. Оно холодное и пахнет женскими духами. Здесь недавно сидела женщина?

Они сухие и холодные. Неприятные. В груди нарастает неприятный ком. Мысль о других женщинах в его окружении неожиданно вызывает крайне неприятное чувство.

Но что ещё хуже, теперь он совсем близко и скрыть своё сбившееся дыхание невозможно.

Даже холодеют пальцы.

Не от страха даже. От невозможности за несколько минут снова стать той, кем я была вчера: курсанткой, нарушительницей, тупицей, кем угодно, только не женщиной, которую он…

Рэммел резко прерывает мою мысль.

— Что вы знаете о своей матери, курсант Лебланд?

Я ждала чего угодно. Приказа. Выговора. Холодного напоминания о том, что случившееся ничего не меняет. Что у него скоро свадьба и он не допустит её срыва.

Но не этого.

Не вопроса, который бил туда, где я сама никогда не была уверена.

Я сглатываю, напрягаю плечи.

— Что?

— Назовите имя женщины, которая вас родила.

— Я ничего не знаю о своей матери, майор.

Сказать это вслух оказывается унизительнее, чем я ожидала. Я стараюсь сохранять дистанцию хотя бы официальным обращением, как это требует устав, я курсант, а он — ректор академии. И то, что между нами произошло, ничего не меняет.

— Отец почти не говорил о ней. В моей жизни был только мой отец и его фамилия… но не для женщины, которая меня родила.

— Что он говорил?

— Что она была простой.

Я сама слышу, как жалко это звучит. Простая женщина, без имени.

Рэммел берёт лист бумаги из папки, что лежит перед ним.

— Это твой анализ крови.

Он кладёт лист передо мной.

— Твоя мать не была простой женщиной.

— Откуда вы знаете?

— Потому что ты не просто держала драконью иммерсию, Франческа. Ты ответила ей. Вчера у тебя был выброс иммерсии выше критического порога.

Я молчу.

— В рамках родословной Лебланд это невозможно.

Я беру лист и опускаю взгляд, уже знаю и хорошо изучила его, ведь копия осталась у меня.

— Твои документы, которые были поданы при поступлении, поддельные, — произносит он.

— Я… — моргаю, отвожу взгляд и возвращаю бумагу на стол, — я ничего об этом не знаю, майор.

Паника поднимается густым сплавом, от которого тяжелеют руки, что я в силах держать даже лист.

Сейчас он узнает о метке.

А что, если он уже знает?

А что, если…

Понимаю это в ту же секунду, когда взгляд срывается с его лица и падает ниже к воротнику. К бронзовой коже над белизной ткани.

Туда, где у него тоже могло появиться подтверждение.

Если связь ответила не только во мне. Если метка выбрала не одну сторону.

Морстейн замечает. Конечно, замечает.

Рэммел смотрит на меня внимательнее. И в

Скулы становятся жёсче, а лицо холоднее.

Молчание затягивается, я сильнее сжимаю пальцы в лист.

— Расстегните рубашку, курсант, — вдруг просит он.

Я замираю.

Сначала даже не понимаю приказа. Вернее, понимаю слишком хорошо, и поэтому тело отказывается двигаться.

— Что?

Морстейн медленно поднимает на моё лицо взгляд.

— Откройте шею.

Холод проходит по позвоночнику.

Он понял. Он всё понял! Понял по моему взгляду и паузе. То, как я посмотрела на его воротник, будто искала там то, чего быть не должно.

Он всё сложил в уме!

— Не заставляйте меня повторять, курсант, — звучит ещё глуше.

Аура Рэммела настолько тяжёлая, что я подчиняюсь.

Я упрямо смотрю в глаза, но не двигаюсь с места.

Дракон откидывает папку с таким хлопком о стол, взявшись за подлокотники, что я вздрагиваю.

— Хорошо, я сама, — роняю.

Быстро расстёгиваю верхнюю пуговицу. Потом вторую. Пальцы плохо слушаются, но я заставляю их двигаться.

Если метка поднялась выше воротника — всё кончено.

Морстейн опасно молчит.

Его взгляд снова опускается к моей шее.

И вдруг становится совсем другим, к холодности и строгости примешивается что-то тягуче тёмное, создавая воронки бездн.

— Что это? — наконец, после долгой мучительной паузы, спрашивает он.

— Что именно, майор?

Он поднимается с кресла стремительно.

Воздух застревает в горле.

Он будто сам заметил, насколько близко сократил дистанцию между нами.

Тяжёлый взгляд падает на меня сверху.

— Что?.. — повторяет он, медленно склоняясь надо мной, опираясь на спинку кресла у моей головы, так что под его пальцами отчётливо скрипнула кожаная обивка.

Мне приходится откинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза, вцепившись в подлокотники.

Его запах окутывает меня плотным одеялом, заставляя кровь разогнаться по телу, заставляя тело стать будто чужим, слабым, непослушным. Это какое-то сумасшествие.

Я задерживаю дыхание, сердце превращается в тугой комок и колотиться о рёбра так сильно, что темнеет перед глазами.

Я удерживаю себя, чтобы не закрыть воротник обратно.

— След. На коже, — говорит он. — Откуда?

Я морщусь и только через секунду понимаю: он смотрит не туда. Не на метку, которая, к счастью, не проявилась, а выше, на ожог, оставленный Дорианом.

Он заметил его раньше, чем я успела вспомнить о нём. Так, будто моё тело знало о себе меньше, чем знал он.

Его рука поднялась и остановилась в нескольких сантиметрах от моей шеи.

Он не тронул её.

Но кожа всё равно вспыхнула, будто коснулся.

— Кто тебя касался? — голос достигает критически нижних градусов, мороз по коже. Прозвучал так, будто тот, кто это сделал, уже труп.

— Майор… Вы… Что-то перепутали, — деликатно улыбаюсь, — это, видимо, насекомое укусило. У вас в спальне окно было открыто…

Челюсти дракона сжимаются намертво, а в потемневших глазах под толщей льда полыхнуло, словно от взрыва пороха.

Стало сильно душно и тесно здесь, в этом огромном кабинете.

Я должна была отстраниться, испугаться, потребовать дистанции, но тело не сделало ни одного движения назад.

— Если ты не скажешь, кто это сделал, я узнаю это сам, а от меня, Франческа Дирсти, ничего невозможно скрыть.

Когда Морстейн говорил так, слова растекались под кожей густым сплавом.

“Франческа Дирсти”, я вдруг почувствовала каждую букву так, будто он провёл пальцами по остальным пуговицам моей рубашки.

Я видела, как он ждал, что я испугаюсь или подчинюсь, но я не делаю ни того, ни другого.

Он — власть Академии, должностное лицо, всё здесь зависит от него. И я в том числе.

Морстейн не угрожает напрасно. Не бросает слов ради впечатления. Если он сказал, что узнает — узнает. Перевернет коридоры, допросит курсантов, пока не доберётся до ответа.

Не отвожу взгляд, надеваю свою спасающую маску спокойствия. Потому что если сейчас я начну оправдываться, он окончательно решит, что имеет право говорить со мной так.

— Биас здесь не причём, майор, он меня защищал.

Я поняла ошибку сразу.

Не по лицу Морстейна — оно не изменилось.

По тишине.

По тому, как пространство между нами стало ещё теснее.

Морстейн не сводит с меня взгляда, буравит им моё лицо, ещё никогда я не чувствовала, насколько тесным может быть пространство между нами.

Самое ужасное было не в том, что Морстейн разозлился. А в том, что впервые эта злость будто стояла между мной и всем остальным миром, что был сейчас за дверью директорского кабинета.

— Защищал? — повторил он холодно.

— Да, — заставила я себя ответить. — Потому что рядом не было никого другого.

На этот раз дрогнул он. Почти незаметно, только взгляд стал тяжелее.

— Майор, — пытаюсь я пошевелиться и дать понять, что мне неудобно сидеть в таком положении, смотря на него снизу, — я понимаю, что вы имеете право задавать вопросы как ректор Академии.

Я заставила себя выдержать его взгляд, хотя сердце колотилось так сильно, будто пыталось выбить мне рёбра изнутри.

— Но это переходит все правила устава, когда вы спрашиваете как мужчина, которому не понравилось, что меня кто-то защитил или трогал.

Я должна была остановиться, только злость оказалась быстрее осторожности.

— Или вам не понравилось, что рядом оказался не вы?

И снова ледяная тишина.

Морстейн не отвечает, застыл ледяной глыбой.

Он даже не разозлился так, как я ожидала. Не повысил голос, не схватил за подбородок. Просто смотрел. Так неподвижно, что я впервые пожалела о каждом сказанном слове.

— Не испытывай моё терпение, Дирсти.

Я смотрю на него, а потом опускаю взгляд и отворачиваюсь, выкручивая кресло в другую сторону. Быстро одёргиваю воротник и начинаю застёгивать пуговицы.

Жестокий монстр, вот он кто, с куском железа вместо сердца.

— Разрешите идти…

Я не договариваю.

Морстейн грубо разворачивает кресло обратно к себе, и мир резко смещается.

В следующее мгновение я оказываюсь почти под ним близко и беззащитно перед его тенью.

Воздух выбивает из лёгких.

— Ты ошиблась, если решила, что после этого можешь просто уйти. Ты теперь под моим надзором. Никто не должен тебя касаться. Никто кроме…

Сердце ударяет так сильно, что на миг темнеет перед глазами.

Между нами будто открылась пропасть, а я стояла у самого края.

— Кроме меня, — произнёс он уже тише.

Это должно было звучать как угроза.

И звучало.

Но в самой глубине этой угрозы было что-то другое — тёмное, горячее, невозможное. То, от чего пальцы сами сильнее

Я должна была возмутиться сразу. Оттолкнуть его. Напомнить, что я не вещь, не награда, не отметка в его личном списке приказов.

Но тело предало меня раньше, чем успел родиться ответ.

Поднимаю взгляд.

Он был слишком близко. Настолько, что я видела тёмный ободок вокруг его радужки. Настолько, что каждый мой вдох почти касался его мундира.

— Я не вещь, майор, — произношу тихо.

Голос почти не дрогнул. И это “почти” он, конечно, услышал.

— Нет, — отвечает он глухо, — ты…

Его взгляд на миг опустился к моим губам.

— Моя курсантка.

Мои губы чуть дрогнули от сплава эмоций: горечи, истерического смеха и волнения.

Рэммел Морстейн держит взгляд на моих губы — осязаемо, тяжело, почти непозволительно.

И я чувствую, как между нами догорает последняя правильная дистанция.

Та самая, которую в Академии называют уставом. Субординацией. Требованием.

Она оседает пеплом у меня под кожей, оставляя после себя только жар и невозможность сделать вид, что я не испытываю этого запретного, опасного влечения.

Морстейн разжимает пальцы на спинке кресла и обхватывает моё лицо, так что я успеваю сделать только короткий вдох.

А потом целует, сначала почти осторожно, будто сам проверяет последнюю границу, и тут же жадно, срывая у меня дыхание.

Его язык входит глубоко в мой рот властно, так что у меня слабеют колени.

Каждый миллиметр губ ощущают его требовательные губы.

Дыхание сбивается, где-то внизу живота предательски тянет, накатывает текучая слабость, разливаясь горячим свинцом по бёдрам, что мне приходится сжать колени, чтобы не чувствовать его силы.

Я упираюсь ладонями в его широкие плечи, пальцами задеваю холодные грубые металлические запонки. Пытаюсь отстраниться, но Морстейн только прижимает крепче.

Не грубо, но так уверенно, будто уже решил за нас обоих.

Я вижу его тёмные ресницы, опущенные веки, резкую линию скулы слишком близко, и это почему-то пьянит сильнее любого вина.

Нет.

Нельзя смотреть на него так.

Нельзя замечать, как он теряет контроль именно сейчас.

Мне бы хотелось довериться, ответить, забыть обо всём, но…

И тут из меня вырывается тихий, почти испуганный стон на грани выдоха, ломающийся в горле. Он такой же ошеломительно жадный, как его поцелуй.

Он слышит.

Мне кажется, он даже чувствует эту вибрацию на своих губах. А сам дышит через нос тяжело, с каждым толчком языка глубже, горячее…

И этот звук, его сбитое дыхание, вплетается в мой стон, делая всё ещё более порочным.

Разум кричит, что нужно это прекратить. Нельзя поддаваться. Нельзя снова повторять ошибки.

К чему это всё приведёт?

Я всё глубже загоняю себя в железный карцер, только стены в нём строит не Морстейн. Я сама. Каждым вдохом. Каждым дрожащим ответом. Каждой секундой, в которой не отталкиваю его.

Потому что он уйдёт.

Конечно, уйдёт.

Отступит, застегнёт мундир, вернёт на лицо ледяное выражение ректора Академии и снова станет человеком, которому подчиняются плац и судьбы.

А я останусь.

С его дыханием на моей коже, и следами от страстных поцелуев.

С унизительным знанием, что сама позволила ему взять у меня единственное, что ещё могла удержать: право не быть использованной.

Он женится на Аурелии. На женщине своего круга. Правильной. Достойной стоять рядом с ним открыто.

А я кем буду?

Ошибкой? Слабостью?

Приютской девчонкой, которую ректор позволил себе в минуту ярости и желания?

От этой мысли меня парализует, ком тошноты подкатывает к горлу.

Я не могу, мне нельзя.

Но тело не слушается до бессилия и слёз.

Оно тянется к нему так, будто не знает ни Аурелии, ни устава, ни будущего, в котором мне снова придётся смотреть ему в глаза и делать вид, что я ничего не помню.

А я помню уже сейчас. Знаю заранее, как он однажды отстранится и скажет что-то окончательное.

И в какой момент я пойму, что я для него просто мимолетное желание.

— Выпустите меня немедленно, — шиплю я, резко поднимаясь с кресла, которое с грохотом откатывается назад.

Припухшие губы горят. Во рту всё ещё остаётся его вкус, на коже его дыхание, в груди этот страшный, горячий разлом.

Я хочу его.

И именно поэтому мне нужно бежать.

17.

Морстейн одёргивает свой мундир, сдерживает себя, это видно по его резким движениям. И тем не менее он контролирует свою иммерсию.

— Готовьтесь к завтрашнему построению, курсант. Пока можешь быть свободна.

Разумеется, ждать я себя не заставляю, при других учебных обстоятельствах я бы сделала салют, как и полагается курсанту, но сейчас это было неуместно, хотя тело рванулось было совершить выработанный привычкой жест.

Даже когда я поворачиваюсь на каблуках, он не отрывает взгляда и провожает им до двери.

Я не спешу, чтобы не показать, что эта ночь, проведённая с ним, расшатывает мою уверенность.

Сжимаю ручку и… прикрываю глаза.

Господи… Я действительно это сделала, провела ночь с ректором.

И тут же сделалось горько, одновременно смешно. Сколько раз я в фантазиях об этом мечтала, надеялась, даже желала. И вот это случилось. Невозможное. Приютская из зелёной зоны с низкосортной кровью в постели Морстейна, ректора военной академии, без пяти минут мужа моей сестры.

Резко открываю дверь и, переступив через порог, захлопываю дверь.

Теперь я уже не держу лица, спешу покинуть главный административный корпус, направляясь в казармы.

По дороге слышу команды офицеров, пара драконов пронеслись в небе над плацем — проводились тренировки по иммерсии.

А я чёрт знает где.

Казармы встретили меня гулкой тишиной, конечно, все на занятиях, и только я исключение, которым бы мне не хотелось быть.

В общей комнате спокойно, тепло и даже тесно после спальни Морстейна. Комната была привычно той же: койки, шкафчики, собранный инвентарь, формы, висящие на дверцах, на спинках стульев, на крючках у стены. Но только я была уже другой.

И это ощущение липло к коже сильнее, чем его запах.

Я подхожу к своей койке, быстро подхватываю с полки чистую рубашку, полотенце, мыльницу с почти стёртым куском мыла и маленький флакон с шампунем. Пальцы дрожат так заметно, что я едва не роняю всё это на пол.

Представляю, как меня встретят сокурстники. С какими глазами?

Что я буду врать о том, что ночевала не в изоляторе? Как буду смотреть девушкам в глаза?

Только бы никто ничего не понял.

Только бы на мне это не было написано.

Я почти вбегаю в душевые, толкая тяжёлую дверь плечом. Прохожу в

Пальцы замирают на вороте рубашки.

Следы. Ожог Дориана и как ревностно смотрел на меня Рэммел.

Я чувствую его взгляд даже тут. Самое постыдное, кожа всё ещё помнит тяжесть его ладоней, его грубых толчков внутрь меня...

А ещё его аромат в моих распущенных по спине волосах. Вдыхаю его глубоко и жадно. Он со мной здесь, в казармах. Такой сильный, властный, страстный, я чувствую себя защищённой и безумно желанной. Им.

Ужасно, что я не хочу его смывать, но…

Жар снова приливает к лицу так резко, что становится трудно дышать.

— Господи… — едва слышно вырывается у меня.

Скомкав бельё, я отворачиваюсь к стене и быстро становлюсь под воду.

Горячая струя ударяет в плечи, по спине, по груди. Горячо, но именно этого сейчас и хочется. Чтобы смыть с себя это странное оцепенение. И свою собственную слабость рядом с ним.

Упираюсь ладонями в влажный кафель и опускаю голову.

Вода шумит так сильно, что за ней почти не слышно собственного дыхания.

Но тело всё равно предательски помнит.

Как он смотрел.

Как держал.

Ласкал не нежно и осторожно, а так, будто он прославил моё тело полностью себе до кончиков волос.

От воспоминания живот снова сводит тяжёлым, стыдным теплом, и я резко зажмуриваюсь, сжимая пальцы на кафеле крепче.

Нет.

Об этом нельзя думать. Только не сейчас.

Горячая вода постепенно перестаёт обжигать, а согревать и расслаблять ещё больше.

Я долго стою под струями, пока кожа не краснеет, а дыхание не становится ровнее. Потом всё-таки тянусь к крану и резко закручиваю вентиль.

Шум воды обрывается.

И тишина кажется слишком громкой.

Выжимаю волосы, набрасываю полотенце на плечи и быстро переодеваюсь в чистую форму. Ткань липнет к распаренной коже, ворот кажется теснее обычного, пуговицы никак не хотят попадать в петли. Приходится остановиться, вдохнуть и заставить пальцы слушаться.

Ничего не случилось.

Я просто помылась. Переоделась. Иду на занятия.

Почти убедительно.

Перед мутным зеркалом я расчёсываю влажные волосы и заплетаю косу.

* * *

Когда я возвращаюсь в учебный корпус, занятия уже закончились. И на улице перед зданием море народа.

Обычный день. Для того, что творится у меня внутри.

У парадной лестницы я замечаю Мэйрин Вислоу.

Она тут же замечает меня, стоит мне появиться на горизонте.

Я подхожу, стараясь выглядеть спокойно.

— Франческа, ты уже в строю?! — вздыхает облегчённо.

— Освободилась, — отвечает, отводя взгляд, и смотрит в сторону группы курсантов, что уже пялятся в нашу сторону.

Встаю спиной.

— Как ты? Я как только узнала, попробовала прорваться к тебе. Но куда там, даже в коридор изолятора не пропустили. Этот Дориан Стайлер, чтоб он капустой подавился. А почему у тебя волосы влажные?

Сердце неприятно дёргается.

— Нам надо поговорить, Мэйрин, пойдём выпьем какао, пока перерыв, — беру её под руку.

— Конечно, — перехватывает сумку.

Взяв по стаканчику какао в столовой, мы уединились за столиком подальше от посторонних ушей.

Мэйрин не спешит всё спрашивать, внимательно смотрит и ждёт, пока я сама начну. Но всё-таки не выдерживает.

— Ты не представляешь, что тут происходило, пока тебя не было, вся академия на ушах. Дориан с вот такими синяками, — обводит вокруг глаз пальцем. — А Биас, он, говорят, за тебя заступился. К тебе опять этот Дориан приставал, да? Жаль, меня не было рядом, я бы ему врезала бы хорошенько, давно напрашивался.

Я сжимаю стаканчик и не знаю, с чего начать разговор. Мэйрин — единственная, кто может мне помочь и кому я могу довериться. Хотя прекрасно помню, что Аурелия ее шантажировала и заставляла выполнять поручения.

И несмотря ни на что, она меня бросила.

— Мэйрин… — боюсь даже вслух произносить, — мне нужна твоя помощь.

— Конечно, что нужно?

Я нервно провожу пальцем по краю стаканчика.

Слова застревают в горле.

Боги, почему это так унизительно?

— Мне нужно экстренное средство предохранения.

Произнести это вслух оказывается почти физически тяжело.

Мэйрин так и застыла с приоткрытым ртом.

— Чего?

— Постой-постой… — поправляет галстук так, будто ей стало душно.

— С кем? — задаёт следующий вопрос.

— Ты хочешь сказать, что ты и Биас…

— Нет, — тут же прерываю её. — И не Стайлер, даже не думай! — шиплю почти гневно.

— Тогда кто? Ты ведь девственница, Фрэнс.

Её слова выстреливают по самому уязвимому.

— Постой… Неужели… — в глазах вспыхивает догадка.

Она замолкает с раскрытым ртом, на лице смесь эмоций шока, ужаса и восторга.

Я всё-таки опускаю взгляд, не в силах выдержать выражение её лица.

Горло сжимается так, будто я проглотила что-то острое.

Это невыносимо.

Невыносимо сидеть здесь и говорить об этом вслух, вообще думать об этом. Невыносимо, что при одной мысли о произошедшем у меня снова начинает гореть кожа. И томно тянуть низ живота.

Мне хочется исчезнуть.

Провалиться под этот стол. Раствориться. Сделать вид, что ничего не было.

Но было.

И именно поэтому мне сейчас так мучительно стыдно. И хуже всего я не могу врать самой себе.

Я остановилась бы, если бы действительно захотела.

И я до сих пор чувствую его руки. Его голос. То, как я сама отвечала ему.

Я сжимаю стаканчик сильнее, чувствуя, как горячий картон мнётся под пальцами.

— Ахренеть… — уже тише произносит Мэйри, рассматривая моё лицо.

Я нервно облизываю губы.

Даже сейчас язык не поворачивается назвать его имя.

Будто если произнесу — всё станет окончательно реальным.

Будто стены Академии услышат.

Будто меня тут же осудят.

— Это случайно вышло, — произношу хрипло и тут же понимаю, насколько жалко это звучит.

Мэйрин моргает.

— Случайно?..

Щёки вспыхивают ещё сильнее.

Боги.

Лучше бы она смеялась. Потому что её ошеломлённая тишина добивает куда сильнее.

— Я не знаю, как это объяснить, — быстро шепчу, чувствуя, как внутри всё начинает путаться. — Всё было… сложно.

“Сложно”.

Слово кажется настолько слабым рядом с тем, что между нами произошло, что мне хочется закрыть лицо руками.

Мэйрин медленно подаётся вперёд.

— Франческа… Мы говорим о нём, да? Просто кивни.

Сердце срывается вниз.

Я резко поднимаю на неё взгляд.

И по тому, как расширяются её глаза, понимаю — этого хватило.

— Франческа, да ты понимаешь вообще, сколько девчонок тут в него влюблены? — она едва не давится словами. —

Я откидываюсь на спинку стула.

Вот и всё.

Теперь это существует не только в моей голове.

— Так что, можешь помочь или мне придётся выбираться в город?

И надо решить этот вопрос поскорее.

— Не надо в город. Конечно, у меня есть, — она берёт свою сумку и принимается в ней активно копаться.

— Вот, — зажимает в руке серебристую пластинку и скользит ладонью ко мне.

Я перехватываю и всё равно боюсь, что кто-то заметит, смотрю на занятый столик, что был ближе всего. За ним двое парней, но, кажется, им до нас нет никакого дела.

Я беру пластинку.

— Одной достаточно, — говорит Мэйрин и наливает в стакан из графина воды.

Пальцы так сильно сжимают пластинку, внутри всё неприятно скручивается.

Это просто вынужденная мера. Последствие. На кону слишком много, чтобы потерять всё из-за одного раза.

Одного.

Достаточно, чтобы разрушить себе жизнь. Особенно если речь идёт о таком мужчине.

Щёки снова начинают гореть.

Нет. Больше такого не повторится.

Я просто всё исправлю и забуду эту ночь.

С ним.

Я запиваю её водой, кажется, груз упал с плеч.

— Фрэнс, расскажи, как всё получилось, — Мэйрин наклоняется ко мне ещё ближе, собираясь внимательно слушать.

Я отвожу взгляд так быстро, будто это может меня спасти.

— Я не хочу это обсуждать здесь.

— Но… — она вдруг запинается. — Это хоть было… ну… Он же… ну… это же Мор… Кхм-кх, — делает вид, будто давится. — Это правда было настолько… крышесносно, как я себе представляю?

Я чувствую, как сердце начинает колотиться ещё сильнее.

Потому что хуже всего то, что тело предательски помнит ответ на этот вопрос.

Нет.

Хватит.

Я не позволю этой ночи превратить меня в дрожащую идиотку.

— Я расскажу, но давай не здесь.

Таблетка царапает горло и проваливается в пустой желудок.

Отставляю стакан и возвращаю ей оставшуюся пластину.

Мэйрин накрывает мою ладонь рукой.

— Оставь себя, теперь тебе пригодится, но применяй до… Если не хочешь сюрпризов.

— Нет. Я больше не собираюсь с ним, — говорю я строго. — Этого больше не повторится.

Слова звучат резко и твердо, только убеждаю я в этом не Мэйрин, а себя.

— Он тебя взглядом пожирает, не думаю, что за один раз он тобою насытится, тем более на студенток у него жесткое табу. Ты — исключение из его правил, Фрэнс. Теперь не сбежишь, — усмехается.

— Пойдёт отсюда, — оборачиваюсь на соседний столик и прячу пластину в сумку.

И только поднимаюсь, как к столику кто-то подходит.

Я настолько не ожидаю, что роняю сумку. Она падает на пол, и оттуда, разумеется, выскальзывает и платина и учебники.

Быстро опускаюсь и раздражённо хватаю все, запихивая обратно.

— Лебланд, — произносит чеканным голосом дежурный, — Вальдкройцер в кабинет вызывает, немедленно.

— Я с тобой, — поднимается Мэйрин.

От компании я не отказываюсь.

После наказания Мартина Стрейна просторные коридоры военной академии перестали казаться обычными. Теперь каждый поворот заставляет напрягаться, а тяжёлые офицерские шаги за спиной — сбивать мысли.

Мы выходим из столовой.

Я машинально сильнее прижимаю сумку к боку, будто это может скрыть лежащую внутри серебристую пластинку.

Только бы никто не узнал. Только бы это осталось между мной и Мэйрин.

— Так что между вами произошло? — тут же не выдерживает она, едва мы сворачиваем в пустой переход. — Я до сих пор не верю.

— Я сама не верю.

Внутри опять всё начинает путаться. Можно бы сделать вид, что этой ночи вообще не было, списать всё на усталость и напряжение. Но я до сих пор чувствую его запах, его руки. Это кажется чем-то запредельным.

Я переспала с будущим мужем своей сестры.

И если узнает отец, что я опустилась до такого…

В медпункте тишина. Я стучу в дверь, а Мейрин осталась ждать в коридоре.

— Да, входите, — слышу по ту сторону.

Вальдкройцер даже не поднимает головы, когда я захожу.

Сидит за столом у окна, листая толстый журнал в тёмной кожаной обложке, и что-то быстро вписывает.

Рядом со стопкой документов лежит небольшая белая коробочка.

— Вы меня вызывали?

— Да, — спокойно отвечает она, не отрываясь от записей. — Садись.

Я осторожно опускаюсь на стул напротив.

В кабинете пахнет, как всегда, едким лекарством и спиртом.

Вальдкройцер дописывает последнюю строчку, закрывает журнал и только потом откладывает ручку.

После чего берёт со стола белую коробочку.

И подвигает ко мне.

— Морстейн просил передать вам это.

У меня внутри всё мгновенно обрывается.

Что это?..

Я смотрю на коробочку, будто не понимаю, что вообще происходит.

— Возьмите. Инструкцию прочитайте внимательно, там всё подробно написано.

Я облизываю нервно губы. Медленно беру её в руки. Пальцы сразу становятся ледяными.

— Что это?..

Вальдкройцер смотрит на меня спокойно, почти устало.

— Это защита, — ровно поясняет она.

И от этих слов меня резко бросает в жар. Мир будто на секунду застывает.

Он сказал ей.

Боги.

Он всё ей сказал.

Кажется, даже дышать становится трудно.

Я судорожно сжимаю коробочку, не в силах поднять взгляд.

Она знает. Теперь знает.

— Франческа, это не просто средство на один случай, — мягко говорит Вальдкройцер. — Когда между парой появляется сильная эмпатическая связь, особенно усиленная иммерсией, влечение может ощущаться намного острее обычного. После долгого напряжения или вынужденной дистанции контролировать такие реакции становится сложнее, и это нормально. Поэтому подобную защиту обычно принимают регулярно, если контакт между партнёрами продолжается. Просто имейте это в виду.

Я сижу, не шевелясь. Меня прошивает таким стыдом, что хочется просто исчезнуть.

Потому что каждое её спокойное слово почему-то звучит так, будто она видит меня насквозь. Читает каждую мысль и знает, как я занималась этим с ректором.

— Вы… наверное, ошиблись, — выдыхаю резко, поднимаясь со стула. — Это… вероятно, предназначалось… Аурелии Лебланд.

Даже собственный голос звучит чужим.

Вальдкройцер ничего не отвечает. Только смотрит, как обычно, ровно и спокойно.

— Нет, не ошиблась, — улыбается слегка, как может это делать воспитанный врач. — Не переживайте, я уточнила несколько раз. Об этом никто не узнает, уверяю, если вы чего-то опасаетесь, я врач и умею хранить чужие секреты.

Повисает плотная душная тишина.

Делаю вдох, потом ещё один и беру коробку.

Отворачиваюсь

Закрываю дверь с хлопком, не рассчитав силы.

Иду по коридору, сжимая коробочку так сильно, что картон начинает сминаться под пальцами.

— Фрэнс? — Мэйрин тут же поднимается со скамьи у стены. — Что случилось? Ты так быстро…

— Ничего.

А внутри у меня уже не стыд, а колючая злость. Какого черта Морстейн вообще творит?

Он серьёзно отправил меня к Вальдкройцер за этим?.. Ладно один раз, но он уверен, что это теперь мне понадобиться?

— Фрэнс?..

— Дежурный ошибся, — бросаю я холодно и быстро прохожу мимо неё.

Коробочка неприятно упирается в ладонь.

Кажется, ещё немного, и я просто швырну её в ближайшую урну.

Мэйрин догоняет меня через пару шагов.

18.

Утро следующего дня наступило слишком быстро.

Я всё ещё не могла оправиться от минувших событий, но спала крепко. И проснулась на удивление отдохнувшей, несмотря на физическую усталость.

Наверное, именно она и помогла мне провалиться в сон без снов.

Девушки возвращались в комнату из душевой и быстро собирались к занятиям.

Я тоже старалась не отставать. Двигалась привычно, спокойно, будто ничего не произошло. Будто эта ночь ничем не отличалась от остальных.

Для всех я ночевала в изоляторе.

Только слухи уже успели расползтись по корпусу: Рэммел Морстейн вчера вернулся, а меня из изолятора выпустили слишком быстро. И именно к его возвращению.

— Слышали, девочки, — влетает в комнату Кассандра. — Мартина Стрейна отстранили. И… Дориан отчислен.

Сердце оглушительно ударило в рёбра и заколотилось где-то в горле. Пальцы вдруг ослабли, и я едва смогла застегнуть последнюю пуговицу форменной рубашки.

Рианна побледнела. Медленно опускается на край койки и сжимает пальцами покрывало.

Для неё эта новость была не просто неприятной. Если слухи правдивы, Дженельстон училась здесь только потому, что Стрейн содержал её мать.

А теперь?

Что будет теперь?

Я сглотнула и почувствовала, как вина ложится на плечи тяжёлой плитой.

Потому что мне-то было известно: Морстейн отстранил его из-за меня.

— Офицера окончательно отстранили? — задаёт кто-то вопрос.

— Да, без права на обжалование, — берёт Кассандра рубашку с вешалки. — Это из-за вчерашнего инцидента, — косится в мою сторону.

Я отворачиваюсь и хватаю свой китель, начиная одеваться. Понимаю, что мои оправдания делают сейчас только хуже.

— Первый раз такое, чтобы офицера разжаловали из-за курсантки, — оборачивается на меня Кассандра.

— Теперь из-за Франчески Морстейн уволит кого угодно и отчислят тоже, — добавляет Ванесса с ухмылкой на губах. — Так что осторожнее в словах.

Я оборачиваюсь и смотрю на курсантку.

— Осторожнее нужно было быть не в словах, — произношу я тише, чем хочу. — А в поступках.

Ванесса усмехается, но уже не так уверенно.

— Значит, теперь ты решаешь, кого наказывать через ректора?

— Нет, о чём ты вообще?

Конечно, они не знали, что я чуть не сорвалась в анабиозный сон.

Не знали, что если бы не Рэммел, я бы сейчас не стояла здесь, Стрейн тогда бы понёс более тяжёлое наказание, и это не закончилось бы просто разжалованием.

Рианна резко поднимается с кровати и быстро приближается.

— Расскажи, что случилось, чтобы мы все знали и не строили догадок.

Она смотрит на меня прямо.

— Сейчас мы знаем только одно: Морстейн вернулся, тебя выпустили, Стрейна отстранили, Дориана отчислили.

Она переминается с ноги на ногу.

— Мы один отряд и должны быть вместе, знать, что происходит. Вчера ты весь вечер молчала, а сегодня слухи говорят за тебя.

В комнате становится так тихо, что слышно, как кто-то застёгивает пряжку на ремне.

У меня пересыхает во рту.

Я смотрю на Рианну, на Кассандру, на Ванессу, на девушек у шкафов и кроватей.

Они все ждут.

Я не могла рассказать им, как Рэммел держал меня, когда тело переставало слушаться. Не могла рассказать, как его голос вытаскивал меня из темноты. Не могла произнести вслух то, что и сама боялась назвать.

Но молчать тоже больше не могла.

— Я не просила Морстейна увольнять Стрейна, — говорю наконец.

Ванесса тихо фыркает.

— Конечно. Оно само.

Я перевожу на неё взгляд.

— Нет. Не само. Стрейн не разобрался в ситуации и отправил меня в изолятор. И если бы Морстейн не вмешался, я могла бы не проснуться. Возможно, никогда.

Я едва не добавляю: «Он был рядом всю ночь».

Но слова застревают в горле. Потому что это уже не только моя тайна.

Стоит произнести это вслух, и всё изменится окончательно. Кем тогда меня будут считать — ректорской подстилкой, игрушкой?

— Потому что не всё из того, что случилось вчера, я могу рассказать.

Рианна долго смотрит на меня.

— А с чего он вдруг вмешался? — фыркает Ванесса.

— Да ладно вам, — выступает вперёд Кассандра. — Понятно же, что ты трахаешся с ректором, и об этом не должен никто знать. Потому что у Рэммела Морстейна есть официальная невеста. Вот и молчишь.

Пространство будто взрывается вдребезги и осколками рассыпается в стороны, задевая меня острыми краями. По телу проносится горячая волна гнева.

Я сжимаю кулаки.

Рианна шевелиться первой, поворачивается к Ванессе.

— Кем она приходится Морстейну — не наше дело.

— Правда? — Ванесса криво усмехается. — Когда из-за неё отстраняют преподавателей и отчисляют курсантов, это уже становится нашим делом.

— Наше дело — если нас это касается, — холодно отвечает Рианна. — Если нарушают правила. Если угрожают курсанткам. Если кто-то использует власть против нас. Но с кем Франческа спит или не спит — это не твоё дело.

Кто-то у шкафа неловко отвёл взгляд. Кто-то, наоборот, посмотрел на меня внимательнее.

— Дориан обнаглел, — добавляет Рианна, — он сам нарывался, у него был шанс отстать от Франчески.

— А Стрейн тоже нарывался? Он даже публично извинялся перед Франческой. И всё равно его сняли.

Рианна замолкает, когда Ванесса задевает за живое.

Ванесса открывает рот, но её перебивает Кассандра.

— Ванесса, подожди, — прерывает её Кассандра.

Лицо у неё уже не насмешливое. Сосредоточенное.

— Мы сейчас не о том спорим. Мне вот что интересно, — прищуривает взгляд. — Она же не полноценный дракон. У неё не должно быть такого резерва.

Дыхание застывает в груди.

— У неё есть накопитель, — говорит она. — Точно есть. Поэтому вокруг неё и

— У меня нет накопителя, — произношу я, упираясь в неё взглядом.

— Тогда откуда щиты? — Кассандра задаёт вопрос, которого я и боялась.

— Я не знаю, — отвечаю и морщусь, потому что говорю истинную правду.

Ванесса смеётся.

— Конечно.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— Я же сказала, у меня нет сильного накопителя.

— А я сказала: тебе никто не верит, — бросает Ванесса. — Потому что такие щиты сами не появляются. Особенно у таких, как ты.

Слова ударяют как выстрел из ранжета.

Рианна переводит взгляд с Ванессы на меня.

— Если бы у неё был накопитель, она бы не погрузилась в сон, — замечает Рианна.

— А что если она врёт? Врёт, что впала в магическую кому.

Снова молчание.

— Придумала всё заранее. И строит из себя святую.

— Ты можешь считать меня кем угодно. Но это правда.

Я делаю шаг ближе, перестаю отступать.

— Ты сейчас обвиняешь меня в том, что я сознательно довела себя до анабиозного сна, подставила преподавателя, выставила Дориана виноватым, придумала срыв, спрятала накопитель и заранее рассчитала, что Морстейн вмешается, так я понимаю?

Я выдерживаю паузу.

Напряжение давит, заставляет отступить, но я стою на месте.

— Если у Франчески был накопитель, это проверяется, — нарушает тревожное ожидание Рианна. — Если был срыв — это тоже проверяется. Если Стрейн нарушил протокол, это выяснит Морстейн.

Ванесса поджимает губы.

— Значит, теперь ты ей полностью веришь?

— Я верю фактам, — жёстко отвечает Рианна. — И хочу, чтобы в этой комнате не устраивали травлю под видом догадок.

Эти слова бьют по комнате неожиданно резко.

Я смотрю на Рианну и не перестаю удивляться её выдержке. Её способности думать холодно даже там, где остальные уже хватаются за слухи, как за оружие.

Ванесса поджимает губы.

— Ладно. Я поняла.

Она бросает быстрый взгляд на Рианну, потом на Кассандру, словно проверяет, поддержит ли её ещё кто-нибудь. Но девушки молчат.

Только тогда она подходит ко мне ближе.

— Извини. Я перегнула. Просто всё, что происходит, становится всё более непонятным.

Я медленно выдыхаю и делаю шаг к Ванессе.

— Ладно. Я не хочу ссориться, — говорю я тише. — Просто не надо больше так. Я и сама не всё понимаю, что происходит.

Ванесса на миг опускает взгляд.

— Раз мы всё выяснили, давайте собираться, — напоминает Рианна о времени: — Построение уже через десять минут.

И у меня вздрагивает сердце, потому что знаю, кто будет его вести.

Рианна отрывает от меня пристальный взгляд и отходит обратно к своей кровати.

Сердце всё ещё колотиться яростно, но кулаки чуть разжимаются.

Ноги становились ватными, когда я подходила к плацу.

Не представляю, как буду маршировать в таком состоянии.

Я не готова.

Как и ожидалось, на плацу с утра только и говорят об отчислении Дориана и Стрейна.

Но я почти не слушаю, только чувствую, как внутри всё тянет томным ожиданием предстоящей встречи.

Морстейн не стал давать им ещё один испытательный срок. Не стал тянуть, не стал закрывать глаза, не стал делать вид, что ничего серьёзного не произошло. Просто принял жесткое решение, которое требуют правила.

И он это сделал из-за меня…

Облизываю губы и снимаю с мундира значок старшей.

— Рианна, возьми.

Дженельстон смотрит на значок в моей руке.

— Команды ещё не было такой, — неуверенно говорит она.

— И не будет.

Стрейна уже нет в Академии, а ведь именно он приказал дать значок мне.

— Поэтому я беру на себя эту ответственность, — добавляю. — Ты справляешься с этим лучше всех.

Она усмехается и кивает.

Цепляет значок на свой мундир.

— И спасибо в очередной раз, ты меня поддержала.

— Мне это знакомо, никто не поймёт, пока не окажется в этой шкуре. Другим кажется, что тебе всё даётся просто так, и не знают, сколько страхов, сомнений и переживаний стоит за этим, сколько выборов и тупиков.

— Да… — слова Рианны заставляют задуматься о том, чему не придавала значения.

— Всё, строимся, — бросает взгляд Рианна за мою спину и многозначительно улыбается.

Я оборачиваюсь — и сердце срывается вниз, в горячую, невозможную пропасть.

Боги…

Земля будто уходит из-под ног.

На плац выходит Рэммел Морстейн.

Он всё-таки будет вести построение нашего отряда.

В своём чёрном мундире, скроенном так, что ни одна складка не смела нарушить геометрию власти. С идеальной выправкой, в фуражке, которая бросает тень на глаза. Чёрные, как смола, волосы убраны назад, резкие тёмные скулы делают лицо ещё жёстче, а взгляд и губы…

У Морстейна взгляд не человека, который просто смотрит.

Взгляд командира.

Тяжёлый, жёсткий, властный.

От него становится жарко и почти беспомощно нежно.

Я опускаю взгляд на его перчатки. И в этот момент Рэммел Морстейн небрежным движением поправляет чёрную кожу на правом запястье — тянет край перчатки вверх, плотнее облегая пальцы. Жест короткий, привычный для командира. Но моё дыхание спотыкается, потому что я уже знаю, как эти пальцы выглядят без кожи. Как они сжимались на моих бёдрах.

Эти пальцы ещё недавно касались моей обнажённой кожи.

Шаги Морстейна замедляются, как и стук моего сердца.

Он останавливается чуть в стороне от ровной шеренги, но почему-то почти напротив меня. Далеко, чтобы это что-то значило. И точно, чтобы я могла убедить себя, будто это случайность.

Я заставляю себя стоять ровно и не двигаться. Не выдавать своих эмоций ни дыханием, ни расфокусированным взглядом, ни тем, как пальцы не в силах сжаться в кулаки.

В этот момент мне кажется, что все на плацу знают. Все. Про меня. Про него. Про то, что между нами уже было.

Между приютской девчонкой и самым влиятельным драконом столицы.

Между курсанткой, которой ещё вчера могли указать на место, и ректором, одного взгляда которого достаточно, чтобы замолчала целая шеренга.

И невыносимо трудно делать вид, что между нами ничего не произошло. Что он для меня по-прежнему ректор. Майор в чёрном мундире, перед которым дрожит весь курс.

Потому что я знаю его уже ближе. Не только властным, жёстким и высокомерным.

А нетерпеливым и жадным до моего тела мужчиной. Первым мужчиной.

Проклятье, мне невыносимо трудно не смотреть на его губы, вспоминая, как они втягивали соски.

И я возбуждаюсь прямо здесь, вся таю при взгляде

Я моргаю на ветер, который хлынул на плац, бьёт в спину ледяными порывами, но там, где проходит его взгляд — остаются ожоги.

Там, за стенами Академии, тяжело клубятся дождевые тучи. Воздух становится влажным, холодным, и всё равно до меня вдруг долетает его запах.

Мысли сразу становятся вязкими. Внизу живота болезненно теплеет, а кожа под воротником вспоминает то, что вспоминать сейчас нельзя.

Нельзя. Не здесь и не при всех.

Его тёмные глаза в тени козырька делают его ещё опаснее, как это почерневшее небо за его широкими плечами. И взгляд скользит по мне, и возвращается к лицу, скулы сжимаются напряженнее.

Дыхание всё-таки замирает от этого вызывающего неподдельный трепет вида дракона. Я опускаю подбородок ровно настолько, чтобы спрятать лицо под тенью фуражки, и надеюсь, что выгляжу собранной и спокойной.

Но, кажется, делаю только хуже.

Потому что оказываюсь полностью в его внимании.

Он не двигается. Не подаёт ни одного знака. Не позволяет себе ничего лишнего. Стоит перед строем так, будто между нами только устав, дистанция и холодный утренний воздух.

Но смотрит так, что у меня пересыхает во рту.

Что если сейчас вызовет меня из строя?

Меня накрывает. Тем самым мягким, горячим, совершенно беспомощным чувством, от которого невозможно ни собраться, ни разозлиться как следует.

Краем зрения ловлю некоторое напряжение в строю, все косятся в мою сторону.

Но вместе с этим понимаю, что, если он сейчас отвернётся, мне станет легче. И почему-то тяжелее.

Я больше не могу убедить себя, что это только влечение. Только последствия близости.

Я влюбилась в него по-настоящему.

Безрассудно. По уши.

Пауза тянется ещё несколько секунд.

А потом его голос разрезает утренний воздух:

— Взвод! Напра-во!

Команда бьёт по плацу резко, хлёстко, как удар строевого барабана.

Я вздрагиваю вместе с остальными и почти машинально разворачиваюсь на каблуке вправо.

Шеренга приходит в движение одним общим, выученным рывком.

Выдыхай, Фрэнс, подбадриваю себя.

— Шагом… марш!

Шаги соединяются в один ритм.

— Фрэнс, — чуть поворачивает голову Рианны что шагает впереди, — глянь направо.

Сердце подскакивает и в тот же миг будто ударяется об лёд.

Между стеной здания и колоннами, в густой тени, стоит женская фигура. Я даже не сразу понимаю, что всё ещё улыбаюсь. Только когда различаю лицо в полумраке, уголки губ медленно опускаются.

Узнаю Аурелию сразу. Её точёный силуэт и бледное лицо под козырьком фуражки. Она стояла в полумраке, прислонившись плечом к колонне, скрестив руки на груди.

Так, будто она просто скучает, скользя взглядом по плацу.

Но смотрит она ровно на меня, даже не на строй и Морстейна.

Только на меня.

Я задерживаю дыхание и отворачиваюсь. Мы шагаем дальше по линии.

Рэммел, он не замечает Аурелию, его взгляд следует за мной. Он не чует присутствие своей невесты и полностью сосредоточен на мне.

Я продолжаю шагать и смотрю только перед собой. Внутри поднимается мутным слоем страх.

Что теперь будет? Аурелия одним своим словом напомнит мне кто я и кто моя мать и где мое место, задавит своим статусом, правом старшей дочери, невесты мужчины, который должен был принадлежать ей. А он сейчас следит за каждым моим шагом.

На глазах своей невесты и всей академии.

Это какое-то сумасшествие. Безумие.

— Шаг держать.

— Дистанцию сократить.

Команды Морстейна одна за другой раздаются по плацу, и почему-то кажется, что они предназначены только мне. И каждый раз его голос заставляет мое тело вздрагивать и прикрывать веки. Я узнаю его голос среди сотни других.

Узнаю мгновенно.

Даже если не смотрю на него.

Что это? Что со мной?

— Нале-во!

Четкий строевой разворот, и снова бросаю взгляд в сторону колонн. Аурелия стоит на том же месте, не уходит.

Чего она ждёт?

Сама решила во всём убедиться?

Холодный порыв ветра бьёт в лицо, но тело уже разгорелось от шага.

— На месте… стой!

Раз-два. Стоп.

Взвод замер, слышно только отдалённые голоса офицеров, бросающие команды в другой зоне академии, и шелест ветра. Мои мышцы напряжены, я снова кошусь в сторону наблюдающей фигуры.

Ну уходи же.

— Налево.

Мы разворачивается лицом к ректору, а я нервно сжимаю пальцы.

Взгляд Морстейна скользит по идеально ровной шеренге.

Нет, он совсем не замечает её. Это очевидно.

— Шаг вперёд из строя…, — начинает майор.

Сердце замирает, а потом начинает туго и быстро сжиматься — что он задумал? Страх скручивает, но мои колени становятся абсолютно ватными, а в голове пьянящий туман.

Нужно взять себя в руки, но как, когда ректор так смотрит…

— Курсант Рианна Дженельстон, — отрывает от меня взгляд.

А я чувствую, как снова улыбаюсь. Даже не смотря на то, что позади меня стоит Аурелия. Страх пропадает, он просто растворяется, всё, что меня волнует, это он, его взгляд, его голос, эти строгие команды, будоражащие кровь. Проблемы уходят на задний план, они где-то там далеко, мой инстинкт самосохранения полностью растворился. Остаётся только одно желание — быть ближе к дракону.

Рианна выходит вперёд и останавливается.

Рэммел поднимает взгляд на строй.

— Курсант Касандра Норвуд.

Я сжимаю губы, чтобы сдержать улыбку, но не только я одна. Другие девушки тоже, кажется, поняли, в чём дело.

— Курсант Ванесса Ламер.

Кажется, она даже не ожидала, что назовут ее имя, даже немного побледнела от волнения.

Когда она станет рядом с Кассандрой и Рианной, над плацем повисает полная тишина, только неповоротливое движение тяжёлых туч над головой.

— Курсант… Франческа Лебланд. Шаг вперёд.

Мир будто качнулся.

Из десятков фамилий он назвал мою?

Я замираю, сердце подпрыгивает и срывает куда-то вниз, разливая по телу острые пронизывающие ощущение радости и волнения одновременно.

Морстейн не сводит взгляда, а у меня даже слух закладывает от шума сердца.

Аурелия, она ведь это тоже слышит. Впрочем, думать не было времени, команду я слышала, и нужно без вопросов выполнять, в конце концов, с ректором никто не спорит.

Присоединяюсь к девушкам, всё расплывается перед глазами, как будто какой-то сон.

Кажется, что такого не заслуживаю.

Ещё недавно я была для него проблемой.

Ошибкой.

Лишней головной болью.

А сейчас стою среди лучших курсантов академии.

— По итогам семестра эти курсанты показали лучший результат, — произносит громко Морстейн.

Он делает короткую паузу, давая всем возможность осмыслить слова.

— Запомните: это новая планка.

Его взгляд скользит по строю, а у меня дыхание перехватывает. По коже бегут мурашки.

Ещё недавно Морстейн смотрел так, будто видел во

А теперь он признаёт мои результаты.

Стрельбу. Щиты. Выдержку. То, как я поднималась после каждого провала и всё равно возвращалась в строй.

Он это видел.

Всё это время — видел. Правда?

Горло сжимает, и я не сразу понимаю, от чего сильнее: от гордости или от того, что именно его признание вдруг оказалось для меня таким важным.

Что с вами, майор?

…Что со мной?

— Остальным советую догонять, — добавляет он, проходясь взглядом по шеренге.

Взвод молчал, внимая словам ректора.

— Вернуться в строй.

Рэммел провожает меня долгим, вызывающим во мне шквал эмоций, взглядом.

Разворачиваемся и шагаем обратно на своё место, и…

Между колоннами уже никого не было.

Аурелия всё увидела и ушла. Перебирая взглядом колонны, убеждаясь что её нигде не нет.

Я разворачиваюсь к лицом к плацу.

Сердце с тревогой ударяется о рёбра, а к горлу подкатывает ком.

Теперь у сестры будет время решить, что делать дальше.

19.

Рэммел Морстейн продолжает командовать взводом. Мы воодушевлённо выполняем ещё несколько манёвров, пока он не командует:

— Вольно.

Я иду вслед за девушками с плаца, стараясь не смотреть в его сторону. Но когда Рианна и остальные одна за другой салютуют ректору, доходит и моя очередь.

Я подношу руку к виску, стараясь сохранить своё неизменное безэмоциональное выражение лица — насколько это вообще возможно.

Но не успеваю опустить руку и сделать пару шагов, слышу в спину:

— Дирсти.

Я резко втягиваю в себя воздух.

Останавливаюсь.

Не оборачиваюсь сразу, но ловлю там и тут любопытные взгляды, сокурсники только делают вид, что не замечают.

Всё они замечают и следят.

Я разворачиваюсь.

— Да, майор, — голос предательски звучит мягко.

Рэммел смотрит так, будто раздевает взглядом форму, а не проверяет её подвороты и пуговицы.

— После первых занятий явитесь в мой кабинет. Есть разговор.

Сердце стучит так быстро, что отдаёт ударами в висках и в кончиках пальцев. Я облизываю губы, удерживая себя от желания опустить глаза. Потому что если опущу — он поймёт, как мне рядом с ним хорошо.

— Есть, майор, — отвечаю.

И спешу удалиться, чувствую на себе взгляд ректора.

Не оборачиваюсь.

Даже когда кожа между лопаток начинает гореть так, будто он всё ещё касается меня пальцами.

Как будто у нас с ним вообще могут быть нормальные служебные разговоры. Какие уж там служебные. После последнего разговора я форму поправляла. И долго искала своё самообладание.

Я иду вслед за девочками к учебному корпусу, слышу их голоса, шаги, смех где-то впереди, но всё это будто сквозь толстое стекло. Во мне до сих пор звучит его голос.

Конечно, все видели.

Чёрт, я уже слышу, как к вечеру это разойдётся по корпусам. И к Аурелии… Дирсти вызвали к Морстейну.

Сжимаю пальцы, пока ногти не впиваются в ладонь. Надо думать головой, помнить, что у него есть Аурелия. Его невеста, она его правильный выбор. Та, с которой не нужно ничего объяснять ни академии, комиссии, семьям и себе самому.

А я? Так, тень на плацу. С кем можно… когда никто не видит. А при всех — строевая и “отставить”.

Кто-то из девушек пошёл в душ, кто-то в казармы за учебниками. До занятий у нас ещё около часа.

Провожаю взглядом Кассандру и Ванессу.

Рэммел Морстейн их выделил. Он ведь это делал потому, чтобы я не казалась белой вороной, если бы он вызвал из строя только меня одну.

А значит, всё он понимает, знает, как тяжело такой, как мне, здесь.

Всегда знал.

И молчал.

Так что не строй иллюзий, Фрэнс, ему было плевать на тебя.

Открываю дверцы хранилища вещей, снимаю фуражку. Заправляю за уши растрёпанные от ветра волосы, выбившиеся из причёски.

— Я знаю, что нужно сделать.

Я аж вздрагиваю от неожиданности.

Из-за дверцы выглядывает Мэйрин — у неё тоже закончились занятия. Обычно мы здесь и пересекаемся.

— Ты меня напугала.

Вислоу кивает на мои волосы.

— Пора подстричь. Ты их всё время заплетаешь и прячешь, а у тебя такие красивые волосы. Их нужно показывать.

Я касаюсь волос, заплетённых в косу и заколотых в тугую улитку.

Да, волосы у меня были действительно густые и красивые, хотя Аурелия называла их копной соломы, говорила мне, что будет лучше, если я их буду собирать, так я не буду походить на соломенное чучело. За это время они сильно отросли.

Так и я привыкла убирать их.

— Идём со мной.

Мэйрин закрывает дверцу на ключ и берёт под руку.

— Мэйрин, — запоздало выдыхаю.

— Это займёт пять минут. Тебе нужно обновить образ, срочно.

Мы несемся через коридоры, я едва успеваю за ней.

Я хочу возразить, но мы уже сворачиваем в боковой коридор женского корпуса, где пахнет влагой и мылом.

Вислоу даже не притормаживает, толкает плечом дверь при умывальной.

Здесь два узких зеркала над раковинами, длинная лавка у стены, крючки для полотенец, тумбочка и несколько широких деревянных кресел.

— Садись, — поворачивает она одно из них. — Садись, Франческа. У нас мало времени.

Я не успеваю придумать отговорку. Может, и Мэйрин права, но…

Она уже снимает с меня фуражку, швыряет свою сумку на лавку и разворачивает кресло так, чтобы я оказалась перед зеркалом.

— Сиди только ровно, ладно?

Мэйрин становится за спиной, надевая серый фартук, и выдергивает шпильки, расплетая косу, а потом вытаскивает из кармана расчёску и быстро начинает раздирать мои волосы.

— Ого, почти до пояса, — отмечает.

Да, всё это время просто заплетала их туже, чтобы не путались, не лезли под воротник, не выбивались из-под фуражки, не цеплялись за ремни и застёжки. Так было проще.

Проще не думать о себе, не выделяться. Не смотреть лишний раз в зеркало, чтобы не напоминать себе о том, что я не достойна быть лучше своей сестры. Так меньше поводов для чужой насмешки.

Так почти не больно.

— Вот, — Мэйрин проводит гребнем от макушки вниз, и волосы тянет приятно и больно одновременно, проводит ребром ладони ниже лопаток, — вот так, если, как тебе длинна?

Я нервно сжимаю подлокотники пальцами, всё-таки это были мои волосы.

— Это обязательно?

Мэйрин убирает руку и наклоняется к моему уху.

— “Нет” —

Она проводит пальцами по моей косе.

— А если хочешь наконец увидеть себя — “да”. Обязательно.

Я ожидала, что она начнёт читать мне нотации по поводу моего внешнего вида, но оказалось, нет.

В общем, этим и взяла врасплох.

Берёт казарменные ножницы из тумбы. Тяжёлые, с тёмными ручками.

— Сиди ровно.

Хрусть.

Я не знаю, что происходит сзади, только вижу, как первая толстая прядь соскальзывает вниз, спадает по краю кресла и падает на каменный пол.

Светлая, длинная. Моя.

Внутри ничего, только пальцы вцепились в подлокотники, как за край обрыва.

Хрусть.

Ещё прядь.

— Тебе пора перестать бояться показывать себя. Прятать красивые волосы, глаза…

Цок-цок.

Металл лезвий щёлкает.

Я закрываю глаза.

Но перед глазами Морстейн, его стройная фигура на плацу в чёрном мундире. Даже сейчас я думаю о нём. Он теперь всегда будет в моей голове, моих мыслях?

— Надо гордиться собой. Ты гораздо лучше Аурелии, Фрэнс, никто тебе этого не говорил?

— Мэйрин… — почти стону.

Её слова достают до глубины.

— Всё, — говорит она уже мягче, но ножницы снова щёлкают.

Наконец она убирает ножницы и смахивает с моего кителя остатки срезанных волос.

Вижу в зеркале её довольное лицо.

— Роковая красотка, — отмечает Вислоу. — Теперь Морстейну останется только командовать “смирно” самому себе.

Мэйрин берёт с лавки мою фуражку и водружает мне на голову. Потом наклоняет козырёк чуть ниже, придирчиво проводит пальцами с ярким маникюром по гладкому козырьку и вдруг берёт меня за подбородок, поворачивает моё лицо к зеркалу.

Я замираю.

Пальцы трогают ровные, непривычно лёгкие срезы тяжёлых прядей, которые лежат мягкими золотистыми волнами на моих плечах.

Совсем другие, как будто не мои.

И я теперь совсем другая, более… смелая… уверенная.

— Как тебе? — интересуется Мэйрин.

— Необычно…

Вислоу сгибается в поясе, подпирает кулаком подбородок и оборачивается на спинку стула.

— Вот так ходи всегда. А ещё хочу взглянуть на твой гардероб, помимо формы.

— А что с моим гардеробом? Обычные вещи. Кофты, блузки, брюки...

Мэйрин закатывает глаза.

— Можешь не продолжать. Я всё поняла.

— Мэйрин, — я выдыхаю, — носить так волосы нельзя, не по уставу, — всё-таки замечаю я.

Мэйрин скашивает взгляд и быстро берёт шпильки, собирает волосы у лица и закалывает чуть сзади.

— Вот так можно.

Голове действительно стало легче, но всё равно непривычно, все будут смотреть и говорить…

Это самое нежелательное, но спорить с Вислоу бесполезно.

Мэйрин ещё что-то ворчит про мой гардероб, про скучные блузки и про то, что женщину можно испортить не только плохим характером, но и серой кофтой. Мы прибираемся в казарменной женской комнате и спешим к занятиям.

Мы выходим в коридор.

Я только успеваю ловить на себе скользящие, любопытные взгляды, но чувствую один — неподвижный и слишком тяжёлый. Машинально смотрю в сторону выхода — и улыбка сползает с лица.

Меня бы ничего не насторожило, если бы не зелёная форма и знакомое лицо одной из соседок по старой комнате.

Ликия…

Сердце врезается в ребра с бешеной скоростью.

— Что она тут делает? — Мэйрин проходит чуть вперёд, встаёт рядом со мной.

Она стоит на границе прохода, бледная до синевы, с растрёпанными, влажно прилипшими к вискам волосами и дикими глазами человека, который боится лишнего движения.

Впрочем, само ее появление в красной зоне уже настораживает. Обычно они сюда не суются. И для меня раньше это было что-то запрещённое.

— На тебя смотрит, — спокойно замечает Вислоу. — Не подпускай её близко, Фрэнс. Сдаётся мне, они что-то задумали.

Я понимаю, о ком говорит Мэйрин, и моё дыхание становится тяжелее. Но у Ликии не тот взгляд, которым оценивают новую причёску. В нём нет ни прежнего яда, ни привычной насмешки. Только липкий, животный страх.

— Пойду выясню.

— Одна — нет, — отрезает Мэйрин.

Я хочу возразить, но она уже идёт рядом. Не впереди. Рядом — так, чтобы Ликия видела: если шагнёт лишнего, говорить будет не только со мной.

Я не спешу, отмечая, как дёргано напрягаются плечи девушки. А мои, наоборот, расправляются — стены красной зоны будто стоят у меня на защите.

— Франческа… — выдыхает Ликия едва я приближаюсь.

Голос ломается на середине моего имени.

Я прямо смотрю на ту, кто когда-то угрожал изрезать мой китель и отсечь волосы.

Воспоминания накатывают тяжёлой, душной, почти тошнотворной волной, показывая мне меня несколько месяцев назад, какой была, как пряталась от них, соглашалась с каждым словом, выполняла дурацкие задания, терпела насмешки и унижения.

В груди нарастает боль и сожаление, что позволяла себя давать в обиду, каждый раз переступая через себя, свои чувства, задушенную злость и гнев.

Раньше я бы отступила в сторону. Освободила бы ей проход, опустила глаза, заранее приготовилась виновато улыбнуться.

Сейчас я только расправляю плечи.

И впервые понимаю: это Ликия стоит не на своей территории. А не я.

Когда это случилось?

Не знаю.

Наверное, не в один день. Просто каждое унижение, каждый риск, каждая ссора оставили во мне не только боль.

И это так очевидно, что перехватывает дыхание.

Сейчас я не позволю никому меня унижать.

Я бросаю на блондинку короткий сухой взгляд.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я.

Ликия вздрагивает, словно я не спросила, а ударила.

Она открывает рот. Закрывает. Облизывает потрескавшиеся бледные губы и косится на Мэйрин.

— Я… мне надо… Франческа, только выслушай, пожалуйста.

— Что ты здесь делаешь? — повторяю я жёстче.

Она сжимает пальцы так сильно, что костяшки белеют.

— Я пришла признаться.

Внутри всё холодеет.

Мэйрин делает еле заметное движение плечом — услышала и готова в любую секунду встать на мою сторону.

— В чём?

Ликия сглатывает. Дёргает подбородком, но слова не идут.

— Это не я. То есть… я. Но не так. Не так, как она скажет. Франческа, только не смотри так. Я сама пришла, понимаешь? Сама. Значит, я не хотела предавать.

— Кто — она? Ты о ком?

Ликия смотрит на меня так, будто я должна сама догадаться.

— Аурелия, — говорит сдавленно и опускает голову, морща бледный лоб.

Пальцы, которые только что сжимались в кулаки, вдруг становятся ледяными и спокойными. В груди разливается не старая боль, а какая-то пустота.

Я не сразу отвечаю.

— И? Ну говори же, — одёргиваю

— Твой дневник… — Ликия зажмуривается и жалобно вскидывает брови, готовая расплакаться. — Я хотела тебе его отдать, правда хотела.

Уши будто закладывает вата.

Я гулко сглатываю. Я совсем про него забыла. Нет, не то чтобы забыла. Затолкала мысль о нём так глубоко, как и своё прошлое. Думала, потеряла. Думала, он где-то пылится среди старых вещей, никому не нужный.

Я вижу, как шевелятся губы Ликии, но слова доходят с задержкой — всё это время дневник был у…

— Он был у тебя?

Ликия вздрагивает от моего голоса.

— Франческа, прости, я дура, я виновата.

— Где он сейчас? Верни немедленно.

— Твой дневник… — Ликия зажмуривается. — Он у неё.

Перестаю дышать.

— Я не отдавала! То есть… — она давится воздухом, путается, торопится, будто боится, что я оборву её раньше, чем она успеет вымолить себе спасение. — Сначала он был у меня. Случайно. Ну… не случайно, но я не собиралась… Я думала, просто спрятать. Потом вернуть. Потом она пришла.

— Кто пришла?

— Аурелия! Она сказала, что надо обыскать твои вещи. Сказала, если что-то найдём — передать ей. Она обещала деньги. А ты знаешь, нам нужны деньги, Франческа, ты же знаешь! В зелёной зоне всем нужны деньги!

— И ты продала ей мой дневник?

— Нет! — почти вскрикивает Ликия. — Нет, не дневник! Только… только пару страниц.

Мэйрин тихо выдыхает.

А я всё складываю в голове. Значит, он сейчас у неё. Прямо сейчас.

В груди поднимается боль.

Но следом — злость. Холодная, кристально-чистая и острая.

Мэйрин подступает так быстро и тихо, что Ликия замечает её только в последний миг. Вислоу сжимает кадетку за плечо, и та вздрагивает, чуть ли не шарахается в сторону от грозного взгляда Вислоу.

— Когда она его нашла? — задаёт она вопрос. — Отвечай!

— Только что, я п-правда только пару страниц вырвала.

— И кому же они попали? Куда дела их Аурелия и что за пара страниц?

— Ничего… ничего такого. Только где ты писала, что ненавидишь сестру. Что не веришь ей. Что она…

Ликия осекается.

— Что? — сердце холодеет.

— Что она забрала у тебя всё.

— Ты что несёшь, идиотка, — шипит она.

Ликия закрывает лицо руками на секунду, потом тут же опускает их.

— Значит, ты украла дневник, продала страницы и пришла не с повинной, а за защитой? — тихо спрашивает Мэйрин. — Умница, просто безупречная тактика.

— Нет! — Ликия резко мотает головой. — Нет, я виновата! Я знаю! Я виновата, но не так! Я не хотела отдавать! А она скажет, что я всё ей отдала. А это не я. Я просто… я испугалась. Мне нужны были деньги.

Моё дыхание застревает в груди.

Ликия вдруг всхлипывает.

— Да, я дура, я испугалась. Она сказала, если я пикну, меня выкинут. А если выкинут… мне некуда идти.

Она вдруг хватает меня за руки.

Пальцы ледяные. Они у неё ледяные и влажные.

— Франческа, прости. Пожалуйста. Я всё скажу. Всё подтвержу. Только пусть меня не выгоняют. Ректор теперь тебя слушает. Ты можешь попросить. Ты можешь сказать ему, что это не я. Что это она. Что это Аурелия!

— Отпусти руки, — тихо говорю я.

Ликия будто не слышит.

— Я на колени встану, хочешь? Прямо здесь?

Она падает. По-настоящему. Колени глухо ударяются о пол.

Кто-то из проходящих задерживается. Тут же ещё один.

Мэйрин резко шагнула ближе.

— Встань немедленно, — хватает её за шиворот. — Ты точно идиотка безмозглая. Иди перед своей Аурелией ползай, а нам нечего пол царапать.

Но Ликия только сильнее вцепляется в мои пальцы.

— Прости меня. Прости. Я не хотела. Я не хотела, чтобы она забрала всё. Клянусь, я не хотела…

Я смотрю на её дрожащие плечи.

На руки, которыми она держится за меня так, будто теперь главная я. Пришла, чтобы спасти свою шкуру.

— Где сейчас Аурелия? — глухо спрашиваю.

— На плацу, там много кто собрался, — всхлипывает Ликия.

Сердце проваливается в ледяную яму. Я поднимаю взгляд, смотря невидящим взглядом вперёд. Не понимаю, что мной управляет сейчас, быстро обхожу Ликию и срываюсь по коридору к выходу, почти ускоряя на бег.

Она хочет читать его вслух. Не просто показать, а зачитать. Разложить меня по строчкам перед всеми. Все мои мысли, страхи, слабости, признания ему…

— Фрэнс, подожди, — догоняет Мэйрин.

— Я должна его забрать, — говорю твердо, не останавливаюсь.

— А вдруг она врёт и это ловушка? Не ходи туда.

Я приостанавливаюсь, Мэйрин смотрит на меня с беспокойством.

— Ты себя не контролируешь, Фрэнс, — тревожно оглядывает моё лицо.

— Со мной всё в порядке, — огрызаюсь я. — Не ходи за мной.

Разворачиваюсь и удаляюсь.

— Фрэнс…

Слышу я позади себя, уже пересекая порог корпуса, за которым ветер бьёт в лицо резко и отрезвляюще.

Мэйрин ничего не знает, что там. Через пять минут мой дневник будет знать весь плац. И вся Военная Академия.

Будут знать все мои мысли.

Все признания.

Его имя.

То, что я не решалась произнести даже себе вслух, теперь может стать чужим жестоким развлечением.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Но вместо боли я чувствую жар. Опускаю взгляд, видя, как руки покрывает тонким, горячим золотым слоем драконьей иммерсии.

Мэйрин, может, права, но я должна его забрать немедленно!

Сжимаю зубы, загоняя вглубь её, и почти срываюсь на бег, волосы всколыхнул поток ледяного ветра, обдавая разгоряченную кожу шеи почти болезненной прохладой. По телу проноситься дрожь.

Вылетаю к плацу и бегу вдоль колонн, туда, где обычно проходят построения авангарда.

Рядом грозно громыхнуло, будто рык потревоженного дракона. За каменной стеной над территорией полигона иммерсировали в драконов курсанты.

И сразу замечаю черные мундиры, такие же темные, как тучи над академией, которые все тяжелели. И самое ужасное, тут были и синие мундиры, кто-то из красных и даже зелёных. Все.

По позвоночнику проходит лёд, я буквально слышу, что именно, она читает из моего дневника.

Быстро пересекаю плац и перехожу на шаг. Только потому что опасно, слишком опасно, разум замер, оглушенный страхом разоблачения.

— Смотрите, а вот тут… — доносится издалека её голос. — “Я долго молчала. Я сама не понимаю, что со мной. Всё время думаю о нём. Засыпаю с мыслями о нём и

Смех ударяет по плацу раньше, чем ветер.

Смеялись все.

Весь взвод.

Аурелия делает паузу — нарочно. Даёт им насладиться. Потом продолжает, будто читает не украденный дневник, а торжественное признание перед строем.

— “Хочу признаться, что втайне я иногда представляю, как вы смотрите не на всех, а только на меня. Как называете меня по имени. Не этой приютской фамилией, а просто — Франческа. И тогда мне кажется, что даже моё сердце становится лучше…”

И снова смех.

У меня немеют пальцы.

— “Я знаю, это глупо. Я знаю, вы никогда не посмотрите на меня так, майор. Но если бы однажды вы коснулись моей руки не случайно, если бы задержали взгляд хотя бы на мгновение дольше, я бы, наверное, смогла быть счастливой всю жизнь…”

Щёки вспыхивают так, будто меня ударили.

— Бедная Франческа, — произносит Аурелия почти ласково. — Она всегда так делала. Стоило кому-то проявить к ней каплю внимания — и она уже придумывала себе судьбу. Знаете, как она бегала, как брошенный щенок, за моим отцом, виляя хвостиком. Её было так жаль.

Нет, нет, только не это. Только не про семью…

— Прекрати! — выкрикиваю я, подлетая к толпе.

Курсанты разом все оборачиваются.

И Аурелия, которая стоит в центре, с дневником в руках. Я опускаю взгляд на него, черный переплет, белые странички шевелит ветер.

— Верни мне его, немедленно, — требую, смотря так, что не замечаю, как сердце набирает бешеные обороты, как по рукам проходит тремором от кипящей ярости.

— О, кто к нам пришёл? — прилипает ледяная улыбка на лицо Аурелии.

Глаза темные, на ней не было головного убора, и чёрные завитки волос змеями прилипали к щеке и лбу. Она выглядела будто сорванной, слишком расслабленной, как будто пьяной от собственных ядовитых эмоций.

— Что тебе вернуть, твое достоинство и репутацию? Боюсь, это уже невозможно.

Я каменею.

Она знает…

И бьет по самому уязвимому.

Я делаю шаги, проходя через толпу, курсанты расступаются, пропуская меня, но тут же замыкаются за спиной, создавая ловушку.

— Верни дневник.

Аурелия не двигается, только с фальшивой улыбкой смотрит на мою форму, волосы, лицо.

— Если встанешь на колени и попросишь прощения, то я ещё подумаю.

Волна жара проходит по телу к лицу, меня будто придавливает к земле. Соблазн слишком велик, чтобы не применить иммерсию, я почти на срыве.

— Значит, хочешь, чтобы я встала на колени, — отвечаю, облизываю напряженно губы, — ну хорошо…

Аурелия высокомерно приподнимает подбородок, победно гордо.

Я делаю шаг.

Все ждут.

Только я не останавливаюсь, приближаюсь к ней вплотную, смотря прямо в глаза.

— Верни дневник добровольно. Если произнесёшь ещё одну фразу вслух, я подам рапорт о краже личных вещей, шантаже и публичном разглашении частной записи.

Лицо Аурелии меняется, улыбка тает, но в следующий момент она фыркает, а потом начинает смеяться. Открыть и демонстративно. Безудержно и будто в надрыве.

— Ты, приютская шваль, мне угрожаешь? — дикий хохот сквозь слезы.

— Вы только посмотрите на нее, на это ничтожество!

Сквозь смех она раскрывает дневник и только хочет говорить, я резко выхватываю его из её цепких рук.

А как только он оказывается у меня в руках, по лицу внезапно хлещет наотмашь тяжелая приложенная ладонь, усиленная силовой иммерсии.

Моя голова откидывается в сторону так, что я теряю фуражку и дневник, ударяясь бедром о землю.

Холеная влага проступает на губе, быстро наполняет рот. А щёку печёт зудящая боль.

В голове секунду звенит, я теряю ориентиры.

Аурелия пользуясь этим, делает шаг рядом со мной, подхватывает дневник с земли, но задерживается и больно пронизывает пальцами мои волосы на затылке, дёргает.

Приближает лицо и шипит на ухо:

— Потаскуха, — выплёвывает слово медленно и чётко.

Потом выпрямляется и произносит громко так, чтобы слышали все:

— Видели её, эту потаскуху! Жалкое убожество и дрянь, которая увидит чужих мужей! Отец достал её из трущоб, а она, наглая тварь, посмела лечь в постель к моему жениху.

В ушах всё ещё звон и не вижу лица других, только начищенные ботинки и пыль под ладонями. На глаза проступает влага от сильного удара, от давящей плитой позора.

Делаю вдох. Но он почти не выходит только судорожный и рваный.

Сжимаю кулаки, чувствует давление, как и прошлый раз тело сжимается, хочет исчезнуть, спрятаться.

Но… Встань, Фрэнс.

Это все не так, не так, как она говорит! Как хочет меня выставить, обеляя себя за счёт моего статуса.

Внутри надламывается последняя трещина, которая удерживала лавину накопившейся ярости.

Стискиваю челюсти и поднимаюсь так быстро, что Аурелия не успевает даже моргнуть.

Она привыкла, что я пресмыкаюсь перед ней. Подчиняюсь. Слушаюсь. Опускаю глаза, едва она повышала голос. Она не знает меня другой.

И очень плохо, сестра.

Хватаю её за волосы так резко, что её голова запрокидывается назад и она падает.

На колени.

Передо мной.

Тишина становится такой оглушительной, будто вокруг больше никого нет.

Никто не ринулся на её защиту и вдохнуть не успел.

Я наклоняюсь ниже, глядя ей прямо в лицо. В узкие зрачки драконицы.

— Это ты пользовалась моей добротой, — шиплю я. — Моим страхом. Моей привычкой молчать. Ты годами принимала моё терпение за слабость, а мою любовь к семье — повод наступать мне на горло. Это ты грязно манипулировала, добиваясь своего любой ценой.

Аурелия дёргается, но я держу крепче.

— Я больше не та наивная девочка, которая благодарила тебя за крошки одобрения и просила прощения за то, что не делала. Ты хотела поставить меня на колени перед всеми? На коленях сейчас ты. Ещё раз украдёшь мои вещи и ты больше с них не встанешь.

О, как же я хотела это видеть давно, как она боиться меня, замирает, это так пьянит, ощущение собственной силы.

В какой-то момент ее губы дрогнули, и это бьет меня ледяным душем, отрезвляет.

Я не такая, как она.

Ракончив, выхватываю из её рук дневник, в который она вцепилась, и выпускаю ее.

— Не смей больше трогать то, что принадлежит мне, — цежу сквозь зубы, буравя ее взглядом. — Никогда.

Слово выходит хрипло, голос будто не мой. Иммерсия вибрирует где-то в горле.

Аурелия

Я отталкиваю её от себя и выпрямляюсь.

Она падает на ладони, судорожно втягивает воздух, но я уже не смотрю на неё. Только одёргиваю китель, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость порядка.

Пальцы дрожат, от того, как близко я была к тому, чтобы не остановиться.

Толпа молчит.

Пожалуй, это даже хуже смеха. Такая плотная, убийственная тишина, в которой слышно всё: мой сбитый вдох, шелест украденных страниц у меня в руке, чей-то испуганный шёпот за спиной.

Кто-то подаёт мне фуражку.

Я смотрю на неё, не сразу понимая, что должна взять.

Светловолосая девушка в синем мундире протягивает её молча.

Почему они так смотрят.

Все.

Не на Аурелию, а на меня. На мои руки. На мой китель. На лицо. На волосы, которые больше не прячу от чужих взглядов.

Мне становится дико тесно здесь находиться. Слишком мало воздуха и пространства, много глаз.

Я молча беру фуражку.

И разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Вы видели?!

Голос Аурелии бьёт в спину, как плеть.

Я замираю.

— Видели, да?! Она на меня накинулась! Эта больная меня избила! Посмотрите на меня! Она применила силу! Все видели!

Воздух вокруг меня меняется.

Не сразу.

Сначала кто-то шепчет. Потом ещё один. Потом по толпе проходит тревожное движение — не сочувствие, не осуждение, а жадное ожидание того, что теперь будет.

Я медленно оборачиваюсь.

Аурелию уже поднимают. Две курсантки держат её под локти. Волосы растрёпаны, лицо красное, на щеке мокрая дорожка слёз.

И выглядит она почти убедительно.

Жертвой.

От этого внутри всё обрывается. Потому что она снова делает это, выворачивает всё наизнанку. И превращает в своё доказательство.

— Тебе конец, дрянь, — шипит Аурелия, вскидывая подбородок.

Всклокоченные, паутинно спутанные волосы облепили её лицо. Теперь она выглядит не такой идеальной, как всегда. И, кажется, именно это бесит её сильнее всего.

— Забудь про мундир и академию. Отец позаботится об этом, поверь. Я сделаю всё, чтобы он тебя наказал. Чтобы тебя вычеркнули из семьи. Пусть знает, что та нищенка, что тебя родила, стала шлюхой, как и твоя мать, из одного теста.

У меня холодеют пальцы. Часть толпы уже слушает её.

Я открываю рот, но не успеваю ответить.

— Повторите, что вы сделаете, курсант?

Голос ровный и тяжёлый, будто в плац ударил гром, раздаётся за моей спиной.

У меня подкашиваются колени. Оторопело оборачиваюсь.

Рэммел Морстейн стоит у края плаца.

В чёрном мундире, с лицом настолько спокойным, что по коже лёд.

Его взгляд скользит по Аурелии. Потом по дневнику в моей руке. По сбившейся фуражке. По растрёпанным волосам.

И только потом останавливается на моём лице.

А я вдруг перестаю дышать.

Его глаза чуть задерживаются и спускаются ниже — к губам.

На разбитую кожу, припухший край. Тонкую алую трещину, которую я сама почти не чувствовала от жара и злости.

Лицо Морстейна не меняется.

Но взгляд…

Что-то страшное там начинает клубиться.

Рэммел покидает своё место и направляется в нашу сторону.

Курсанты все тревожно переглядываются, расступаются, опускают глаза.

Я отвожу от Аурелии взгляд и тоже отступаю.

Ну вот, Фрэнс, сейчас снова всё повторится, всё так же, как в прошлый раз. И то, что случилось между мной и ректором, ничего не меняет.

Аурелия — его невеста официальная, договорной брак и обязанность.

А я… Я.

Он становится близко, так близко, что моё сердце начинает ритмично колотиться о ребра.

Внезапно его пальцы касаются моего подбородка.

Я вздрагиваю.

Он чувствует, замечаю это по тому, как на мгновение твердеет его рука.

Большой палец почти задевает разбитую губу, и её жар будто гаснет от прохлады его кожи.

Я перестаю дышать.

Морстейн чуть поднимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

В его глазах опасный шторм, темный, неукротимый, он буквально сметает все мои опоры, на которых держусь я.

Что он делает? И при всех.

Дыхание моё сбивается. Я всё ещё сжимаю дневник, готовясь к жестоким словам ректора.

Ресницы дрожат, колени становятся совсем слабыми.

Его взгляд задерживается долго на моих губах, а я перестаю смотреть ему в глаза, замечая, как скулы у него каменеют, а губы сжимаются так, что на челюсти дрогнула жила — единственное, что выдало, как сильно он сдерживается.

Он смотрит не на дневник в моих руках и даже не на Аурелию. А на мою разбитую губу.

— Больно?

И у меня мурашки по коже от его проникновенного голоса.

Ледяной страх тает, и на месте расцветает что-то другое. Волнующее, ранящее и необъятное настолько, что кружится голова.

Я не отвечаю, но ему и не нужен ответ. Он очевиден.

— Рэммел, ты… Ты всё видел! — вскрикивает Аурелия. — Как она на меня набросилась, моя собственная сестра! Она агрессивна, её надо в изолятор немедленно, она чуть меня не покалечила, посмотри!

Аурелия дергает свои сбитые волосы.

Рэммел медленно, будто не желая того, выпускает меня и резко разворачивается.

— Франческа Лебланд, — начинает он, — потребовала свою вещь обратно. Вместо того чтобы вернуть дневник, вы собрали вокруг неё толпу и довели ситуацию до срыва. А теперь я вижу результат — разбитую губу курсанта.

— Рэммел, — вытягивается лицо Аурелии.

— Майор Морстейн, — отрезает он.

— Да, майор Морстейн, — поправляется она. — То есть вы верите ей? После всего, что она уже устроила?

— Я верю фактам, курсант. А факты сейчас не на вашей стороне.

Понимание пробивается через пелену эмоций медленно, почти больно.

Он говорит не обо мне как о виноватой.

Об Аурелии.

У меня странно пустеет внутри, потому что этот голос я помню другим. Этим же голосом он назначал мне наказания. Этим же голосом обрывал мои объяснения. Этим же голосом когда-то сделал меня виноватой раньше, чем я успела открыть рот.

А сейчас этот голос встаёт между мной и толпой. Между мной и Аурелией.

Он умеет защищать. Умеет видеть. Умеет останавливать чужую жестокость одним холодным приказом.

Значит, мог хотя бы попытаться и раньше. Но тогда не попытался.

Я сглатываю, чувствуя дрожь во всём теле.

— Вы ошиблись, майор, я хотела ей его вернуть, — моргает она часто и невинно, — она думает, что я его украла, на самом деле это вытащила Ликия с зеленой зоны. Это они между собой что-то не поделили! А так как Франческа моя сестра, я забрала ее дневник, пока его не начали читать все! — голос Аурелии срывается на визг. — Я хотела её спасти

Горечь подкатывает к горлу вместе с бурей злости. Даже сейчас она всё выворачивает наизнанку, чтобы обелить свое имя. А меня втоптать в грязь.

— Все это подтвердят, тут столько свидетелей. Ну скажите же, скажите, что это так! — оборачивается она к молчаливой толпе.

Я смотрю на них, девушки смотрят на Аурелию.

На миг берет сомнение — неужели подтвердят её слова?

Я нервно облизываю губы.

Воздух давит, наполненный грозой и ожиданием.

Ну, что же вы ответите, майор?

Рэммел, что стоял каменной скалой, делает шаг к своей невесте.

Аурелия выпрямляется, смотря на него снизу вверх.

— Вы собрали толпу и публично устроили травлю, курсант, — произносит холодно Морстейн. — Вот что вы сделали. И сейчас вынуждаете всех подтвердить ложь.

Он делает паузу.

— Это не так!

— И, судя по сегодняшнему, прошлый инцидент тоже придётся пересмотреть, — заключает он, не слыша её слова.

Аурелия ошеломленно замирает, как будто от пощёчины.

Ну что, сестра, не ждала, что Морстейн напомнит о прошлом инциденте?

Ты привыкла произносить его имя как щит и право, но сейчас это право у тебя отняли при всех.

Я моргаю, ветер шевелит мои разбросанные по плечам волосы, не могу понять, что испытываю в этот момент.

Облегчение? Благодарность?

Часть меня всё равно тянется к этому. Глупо, почти стыдно. Он наконец увидел. Наконец не отвернулся. Наконец сказал вслух то, что когда-то я не смела даже доказывать.

И тут же другая часть, холодно и с сожалением нашептывает: «А где вы были раньше, майор?»

— Вам лучше признаться — вы ударили первая курсанта Франчеку Лебланд?

— Отвечать.

В груди становится тесно до боли, когда он вот так с достоинством называет моё имя.

Я так долго ждала этого…

В моих пальцах гуляет слабая дрожь.

— Это не я!

— Снова ложь, — в голосе лёд.

От этой фразы по толпе проходит едва слышный шорох.

Аурелия открывает рот. Закрывает. На секунду в её глазах мелькает не злость даже, а страх.

Рэммел смотрит на неё так, будто уже вынес решение.

— Вы меня разочаровали, курсант Аурелия Лебланд. Ложь перед строем. Публичное унижение курсанта. Использование чужих личных записей. Попытка выдать травлю за дисциплинарное нарушение. Это не поведение лучшей курсантки Авангарда. Вам доверял взвод. На вас равнялись младшие. Вы носите форму не для того, чтобы прикрываться ею, когда нарушаете устав.

Лицо Аурелии искажает гримаса боли.

Внутри меня поднимается что-то тяжелое. Я вдруг осознаю, как этот голос умеет защищать.

Фрэнс, не надо… Слишком близко… Пусть даже если он твой истинный дракон.

Мой…

В груди сладко ноет.

Нет. Он мог и раньше это сделать, но когда-то выбрал не меня. Не стал разбираться, слушать.

Горло сжимает от этой сомневающейся мысли так, что я едва могу вдохнуть.

Я смотрю на Аурелию, на её побелевшее лицо.

А потом на Рэммела. На ректора академии, который был для меня важнее жизни, неожиданно встал на мою сторону впервые.

Он не выберет, не будет нарушать брачного договора, из-за того что Аурелия прочла мой дневник всем. Я не хочу, чтобы из-за меня разрушилась её жизнь.

Ловлю ненавситный взгляд сестры.

Подумай, чем это тебе обернётся, Франческа? Позором семьи, предательством отца, который дал мне всё.

Нужно спуститься на землю.

— Майор, — выступаю я, голос звучит хрипло,

Но он слышит. И… оборачивается сразу.

— Я…

20.

Я смотрю на Аурелию. На гримасу боли на её лице. На пальцы, сжатые в кулаки.

И вдруг понимаю: если сейчас скажу хоть слово в её защиту, она всё равно будет меня ненавидеть. А если промолчу, то её статус падёт, она потеряет лицо тех, кто смотрит и равняется на неё.

Рёбра болезненно сдавливает.

Не хочу быть причиной чужого падения. Даже её.

— Майор, я…

— Вы проявили мужество, курсант, — перебивает Рэммел спокойно, но так, что я замолкаю.

По строю проходит едва заметное движение. Аурелия поднимает на него недоуменный взгляд.

— Вернули то, что принадлежит вам, — продолжает он. — Не стали лгать, не стали прятаться в стенах академии, жаловаться. И даже сейчас пытаетесь смягчить последствия для человека, который публично вас унизил.

У меня сжимается горло. Я смотрю на него не моргая, потому что стоит моргнуть, и я…

— Майор, вы что-то…

— Не перебивать главнокомандующего, курсант, — жестко пресекает последний выпад Аурелии.

Ветер бьёт в лицо, он холодный, резкий, забирается под ресницы, и я почти благодарна ему за это. Теперь можно сделать вид, что глаза щиплет от него, что это не слёзы, не то, что внутри меня что-то болезненно треснуло от его слов.

Тишина становится ещё плотнее.

— Доброта и мужество, — продолжает он, — редкое качество для курсанта, который оказался один против толпы.

— Франческа Лебланд, — меняет тон голоса Рэммел.

Я вздрагиваю.

— Марш в медпункт, — говорит он. — Вам нужна помощь.

— Есть, — с тихой радостью произношу, но он слышит.

Бросаю взгляд на ряд курсантов и шагаю прочь. На Аурелию, выдерживая её полный ненависти и презрения взгляд. И с расправленными плечами иду с плаца.

Волосы липнут к лицу, я пытаюсь убрать их пальцами, но пряди цепляются за влажные ресницы.

Не могу поверить, что он… Это сказал… Про меня.

Даже дыхание спирает в груди.

И только когда дохожу до края плаца, слышу тяжёлый голос Морстейна, обращённый к Аурелии.

— Курсант Аурелия Лебланд, объяснительную мне на стол и…

Я сбиваюсь с шага, но не оборачиваюсь, мысль колючей проволоки стягивает горло. А что, если он ее отчитает, а потом, когда они останутся наедине…

Будет примирение.

И всё, что было здесь, всё, что он говорил, забудут уже завтра?

Всё внутри разом меркнет, тяжёлым камнем груз тянет на дно. Глубже необратимые.

Горечь оседает на языке.

И чувствую, как задыхаюсь.

Трудно дышать…

И я бы утонула в той бездне отчаяния и безысходности, если бы на краю плаца меня не перехватила бы Мэйрин.

Бледная, с напряжённым лицом, она смотрит на мою разбитую губу, на волосы, на ворот формы — пытается понять, насколько всё плохо.

— Ты пошла к ректору? — спрашиваю я хрипло, отвлекаясь от мрачных, бьющихся в агонии мыслей.

Мэйрин смотрит на меня так, будто вопрос глупый.

— Нет, конечно. Я решила постоять рядом и полюбоваться, как тебя перемалывают в пыль.

Я моргаю.

— Да, Франческа. Я позвала его. Потому что это было опасно. Испугалась, что будут трупы.

— Спасибо, Мэйрин…

В медпункте Вальдкройцер посадила меня на кушетку и принялась обрабатывать рану.

Удар был всё-таки сильный, до сих пор гудит в затылке, и врач настояла всё-таки проверить, нет ли сотрясения.

— Голова кружится? — уточняет Вальдкройцер.

— Нет, — чуть заторможено качаю головой.

Она проводит ватным тампоном по нижней губе, и рану тут же щиплет.

Я морщусь, сжимая пальцами край кушетки.

— Терпимо?

— Да.

После всего, что было на плацу, эта боль почти незаметна. И снова незаметно цепляюсь за мысль, что Мортейн сейчас проводит беседы со своей невестой в кабинете.

Ну вот, кажется, это реальность.

Чёрт.

Дверь в медпункт вдруг открывается без стука.

Мэйрин, стоявшая у стены, выпрямляется так резко, будто её дёрнули за невидимую нить. Я тоже поворачиваю голову и тут же жалею об этом.

На пороге стоит майор Морстейн.

Мне нужно пару секунд, чтобы прийти в себя. И осознать, что он не с ней, а пришёл сюда, в медпункт… Ко мне.

Удар сердца, следом ещё один, тяжелее, волнительнее.

Вальдкройцер не отходит сразу. Убирает тампон от моего лица, бросает его в металлическую чашу и спокойно поворачивается к нему.

— Майор.

— Как состояние курсанта?

Голос у него ровный, сухой, какой и должен быть у ректора.

Я сижу и просто смотрю на него, наверное, у меня глупое выражение лица, но я не могу скрывать, что радуюсь тому, что он пришёл. С плаца в медпункт.

А значит…

— Ушиб мягких тканей, жалоб нет, — докладывает Вальдкройцер. — Но я всё равно настаиваю на проверке на сотрясение.

Его взгляд опускается на меня.

Тяжёлый и внимательный.

Не на губу даже, а на лицо целиком. Будто хочет убедиться во всём сам.

— Я проверю сам, — говорит он.

Перестаю дышать, чувствуя, как сердце подпрыгивает куда-то до небес, колотиться как сумасшедшее.

Вальдкройцер смотрит на него всего мгновение. Потом кивает.

— Как скажете.

Мэйрин даже не двигается. Только переводит взгляд с него на меня, и я вижу в её глазах немой риторический вопрос: оставить тебя?

— Курсант Вислоу, — произносит Морстейн, — Выйдите в коридор.

— Хорошо, майор, — медленно протягивает она и переводит взгляд с него на меня. — Я подожду. Не прямо за дверью, конечно. В коридоре. Или… где-нибудь ещё.

Вальдкройцер забирает лоток с инструментами.

Дверь за ними закрывается.

И тишина становится такой плотной, что я слышу собственное глубокое дыхание.

Морстейн снимает мундир.

Просто расстёгивает верхние пуговицы, стягивает тяжёлую ткань с плеч и аккуратно кладёт на спинку соседнего стула.

Я смотрю на это, не понимая, что происходит.

В белой рубашке он кажется ближе. Опаснее. Без мундира, который я столько раз ненавидела за холодность и власть.

Он берёт стул и ставит его напротив кушетки.

Садится напротив.

Я машинально выпрямляюсь. Сжимаю и разжимаю пальцы, чувствуя разливающееся тепло в теле от его близости.

— Не двигайтесь, курсант Дирсти.

Моё сердце ударяет сильнее, снова называет меня приютской фамилией. Раньше она звучало в его устах оскорбительно, будто что-то обвиняющее, а сейчас…

Его рука с тяжелым браслетом часов поднимается к моему лицу. Я успеваю только вцепиться пальцами в край кушетки, когда он касается сбоку головы.

Осторожно, всеми пальцами. Второй рукой он обхватывает затылок, там, где до сих пор глухо ноет после удара, но прикосновение удивительным образом успокаивает.

Я замираю.

— Не забывайте дышите, — говорит он тихо.

Я улыбаюсь, понимаю, что действительно не дышу.

Воздух входит в грудь рвано, почти вязко. А в голове начинает плыть, но вовсе не от удара.

Светлый, чистый поток уходит глубже к затылку. И плечи мгновенно расслабляются.

Я закрываю глаза от безмятежности, которая опустилась на меня.

Теперь его присутствие ощущается ещё сильнее. Тепло его коленей рядом с моими. Тишина между нами. Его пальцы в моих волосах.

— Легче?

— Да, майор, легче, — отвечаю хрипло.

Его пальцы замирают.

— Франческа.

От моего имени внутри всё предательски сжимается.

Не надо так, майор… Это слишком… хорошо.

— Да, — выдыхаю, открывая глаза.

И смотрю в штормовые глаза, чувствуя, как что-то внутри шириться и дышит, весь мир.

Пальцы исчезают из моих волос.

И вместе с ними исчезает та невозможная забота, в которой я уже успела поверить.

Ну возьми себя в руки, Фрэнс. Очнись.

Морстейн подаётся вперёд и упирается ладонями в край кушетки по обе стороны от меня.

Я замираю.

Он не касается. Но отступать всё равно некуда.

Его взгляд становится пронзительно тёмным.

— Объясни мне, почему ты снова оказалась в самом центре драки?

Я замираю и сильнее сжимаю пальцами кушетку, уже готова объяснять всё, но Морстейн продолжает:

— Ты считаешь нормальным подвергать себя опасности ради дневника?

Внутри аж выдохнуло всё — он про это…

Я смотрю на черный переплет, что лежит рядом со мной.

Рэммел глубже пронизывает густые волны золотистых волос своими сильными пальцами. По телу тут же разносится волна мурашек. Как же это приятно, жар бросается в лицо оттого, что я сейчас чувствую.

— Это… важный дневник, — отвечаю я бессмысленно, пытаясь собраться с мыслями.

— Важный?

— Да.

— Ты подставила себя под удар, что ещё может быть важнее? — продолжает перебирать мои волосы, пропуская их через пальцы до кончиков.

— Они были длиннее, — вдруг говорит он.

Я поворачиваю к нему голову.

— Это сделала ты или кто-то?

— Нет, я так захотела, сама… Плохо?

И почему-то оттого, как спокойно он смотрит, мне сразу хочется отвести глаза. Почему я вообще спрашиваю, будто меня волнует, что он ответит.

Но, проклятье, действительно волнует. Очень…

Смотрю на него и не могу понять, о чем он думает. Но замечаю, как до этого напряженные плечи ректора чуть расслабляются.

Морстейн медленно пропускает прядь между пальцами. Волосы скользят по его коже золотистыми волнами.

Он переводит взгляд с волос на меня.

— Нет, — произносит он наконец. — Не плохо.

Я едва заметно выдыхаю.

— Правда?

Кажется, у меня совсем расплавились мозги от его взгляда, который задерживается на моём лице дольше, чем я жду.

— Так лучше, — касается большим пальцем кожи шеи, там, где бешено пульсирует вена. — Тебе идёт, Франческа.

В его голосе нет ласки и мягкости, голосе, привыкшем раздавать приказы.

Но именно от него внутри всё проваливается вглубь

Рэммел наклоняется ниже и делает глубокий вдох у моих волос.

Не целует сразу. Просто вдыхает.

И это почему-то оказывается неприличнее поцелуя.

А потом аккуратно убирает пряди за плечо, и его губы касаются уже шеи. Ресницы сами собой тяжело опускаются, и я судорожно тяну запах его парфюма, исходящий от кожи на шее в белом воротнике и черного мундира.

Он страстно целует меня там, поддаваясь вперёд. Кушетка под его напором жалобно скрипнула.

В какой-то момент Рэммел отстраняется.

На мгновение я вижу его лицо — тёмное, напряжённое.

— Неправильная ты курсантка, — выдыхает он. — От тебя надо держаться дальше.

Но его руки уже тянут меня к себе.

— Почему?

— Потому что рядом с тобой я забываю собственные приказы, данные самому себе.

— Иди ко мне.

Я даже не успеваю спросить, что он имеет в виду.

Его руки ложатся мне на талию, разворачивают, подтягивают ближе, и в следующий миг я уже сижу у него на бёдрах, спиной к его груди.

Мои глаза округляются. Он хочет прямо тут…

Жар стремительно поднялся к лицу, когда чувствую ягодицами его твердый член. Я слышу, как щелкнула застежка его ремня за моей спиной. Он расстегнул его одним резким движением, затем пуговицу, молнию.

И в следующий момент всё смешивается: его ласкающие мою шею губы, пуговицы рубашки на моей груди, ремень курсантских брюк.

Он стянул с меня их не до конца — только настолько, насколько позволяла поза, насколько позволяло это безумие в тесном медпункте, где пахнет лекарствами, а на столике рядом лежат бинты и пластыри.

Всё было неправильно.

И именно поэтому каждое прикосновение чувствуется остро, остро ощущаю, что сижу у него на коленях, спиной к его груди, с полуопущенными брюками, с задравшейся рубашкой, с его руками на моих бёдрах.

Его мундир был всё ещё на нём.

И от этого близость казалась ещё более запретной, украденной прямо из-под носа у академии.

Его дыхание обожгло мне шею. Горячая пятерня проникает под расстегнул рубашку, оттесняет вниз лифчик и сжимает грудь. Он сажает меня на себя. Кожу мгновенно обжигает раскаленная плоть, выталкивая воздух из моей груди.

— Майор…

Поворачиваюсь, но вижу только сжатые челюсти. Он держит меня так, будто больше не собирается отдавать никому.

Морстейн входит в меня одним глубоким движением, раздвигая мою влажную тесноту.

Я срываюсь на вдохе, пальцы судорожно впиваются в его колени.

Он заполняет меня сразу, до невозможности полно, и замирает, давая привыкнуть к себе.

Я словно медленно погружаюсь в огненный вихрь собственных эмоций и острых сладких ощущений его внутри себя.

Какой же он огромный и дикий. Но боли не было, только распирающая пульсация изнутри, требующая движений.

Я едва не стону, облизывая припухшие раненые губы, и чуть сжимаю бедра нетерпеливо двигаясь.

Рэммер издает тяжелый вдох.

— Франческа… — его голос срывается ниже. — Ты даже не понимаешь, что со мной делаешь.

— Я знал, что потеряю голову, если коснусь тебя.

От этих слов меня пробивает сильнее, чем от его движения. В животе сжимает, я выгибаюсь на нём.

— Не двигайся, — выдыхает он. — Я и так держусь на последнем.

Двигаться стал он. Его грудь была твёрдой, горячей, напряженной. Рука легла мне на живот, удерживая, прижимая к себе. Вторая скользнула ниже, развела мои бёдра ровно настолько, насколько позволяли стянутые брюки.

Я вцепилась пальцами в край кушетки, когда его толчки переходят от плавных и чувственных в сильные, резкие и размашистые. Он вгоняет в меня член до упора.

— Рэммел…

Я выгибаюсь, задыхаюсь, но вскрикнуть не успеваю — он прижимает большой палец к моим губам, держа ладонью подбородок. Не грубо, но безумно властно, горячо.

Его дыхание становится тяжёлым, рваным. Его губы коснулись моего виска, потом щеки, потом уха.

— Без возражений, курсант, — хрипло произносит.

Большой палец скользит по моим губам, и я сама понимаю, чего он хочет. Сжимаю губы вокруг него, глуша очередной сорванный стон.

Рэммел шипит у моего виска:

— Вот так.

Начиная двигаться ещё глубже, тяжелее. Кушетка тихо скрипит под моими ладонями, в которые я упираюсь.

Точек, еще и ещё, беспрерывно.

Сжимаю губы плотнее на фаланге его пальцев, чувствуя, как от каждого движения внутри меня расходится жаркая, почти невыносимая волна.

Брюки стягивали бёдра, не давали раскрыться шире. Рубашка сбилась под грудью. Его мундир тёрся о мои ягодицы грубой тканью. Пуговицы холодно царапали кожу, вызывая сладкую боль.

Это было неудобно.

Неловко.

Неправильно.

И заставляло задыхаться.

Рэммел сжимает грубо бёдра, приподнимая, меняя угол, и я едва не вскрикиваю снова.

Зажмуриваюсь, но он второй рукой развернул моё лицо к себе.

— Смотри на меня.

Я не могла смотреть нормально — только через плечо, сбоку, сбитым, горящим взглядом.

Его глаза стали совсем тёмные.

Не холодные, которыми он останавливал строй.

Сейчас он смотрел так, будто вся его выдержка сгорает, а вместо неё осталась только жадная, мучительная необходимость чувствовать, как я принимаю его.

Он двигался уже быстрее.

Властно.

Каждый толчок проходил через меня до самого дыхания, выбивал из груди приглушённый стон, который тут же оставался под его ладонью. Чёртова кушетка начинает биться о стену, но тело всё равно откровенно подавалось ему навстречу, само, стыдно, безнадёжно ритмично.

Его рука на моём животе сжимается крепче.

— Умница, — произнёс он глухо.

Всё во мне было раскрыто для него: дыхание, дрожь, жар, каждый сорванный звук, который он заставлял меня глушить.

Он сам терял контроль.

Из-за меня.

Я вспоминаю Морстйна на плацу, как он смотрел на меня. В его глазах я увидела столько сосредоточенной, волевой решимости защитить меня… Боже, не только от Аурелии, а от… всего…

И вдруг среди жара, стыда и сбившегося дыхания я понимаю: дело уже не только в теле.

Не только в его руках. Не только в том, как он держит меня, будто мир снаружи исчез.

Я хочу, чтобы связь состоялась.

Хочу, чтобы метка проявилась.

Хочу, чтобы именно он стал тем, от кого меня уже невозможно будет отделить. И вычеркнуть.

Эта мысль ударяет опьяняющим осознанием.

Внизу живота начала собираться тугая, тяжёлая волна. Я напрягаюсь, вцепившись в его руку, которая обхватила меня поперек талии, пытаясь удержаться на краю, но Рэммел только крепче прижал меня к себе и брал с необузданной страстью.

Пока меня не накрывает яркой вспышкой блаженства.

Тело само отталкивается от кушетки, выгибается,

Затылок ложится ему на плечо, а волосы рассыпаются по чёрному мундиру золотистой волной — мягкие, светлые, живые на фоне строгой тёмной формы.

Рэммел резко втягивает воздух.

Словно именно этот вид добивает его окончательно.

Морстейн делает ещё несколько движений глубоких и беспощадных, почти болезненными рывками.

Я выгибаюсь струной у него на коленях, задыхаюсь, ловя ртом воздух. Перед глазами вспыхнула темнота. Всё тело сжалось вокруг него, дрожа, растворяясь от удовольствия.

В его опытных ласках так много наслаждения, о которых я не подозревала, захлёбываясь от удовольствия.

Рэммел резко втягивает воздух.

Его рука на моём животе дрогнула.

Следуют ещё несколько рваных, тяжёлых движений, уже не таких выверенных и сдержанных.

Я чувствую, как его тело напряглось за моей спиной. Как сбивается дыхание.

Как он входит в меня последний раз — предельно глубоко, вжимаясь пахом в ягодицы. И замирает.

Тяжёлый, горячий, почти неподвижный.

Его дыхание падает мне на шею толчком. Мы дышим тяжело и сбивчиво, твердая грудь за моей спиной упруго вздымается.

Несколько секунд мы просто сидим так, соединённые вместе. С полуопущенными брюками, распахнутым ремнём и тишиной за дверью.

Я делаю судорожный вдох и туманно приоткрываю ресницы, встречаясь с его потемневшим, слишком внимательным взглядом.

— В следующий раз, когда кто-то решит тронуть твои вещи или твоё имя, — говорит он у моего виска, — ты сначала идёшь ко мне. Поняла?

Отталкиваюсь от него, отрывая взгляд, и встаю с его колен. Быстро натягивая брюки.

Взгляд я прячу очень старательно, хотя это невозможно, наверное, и лицо красное, щеки болезненно горят.

Не могу поверить, что я так смогла, здесь, в этом кабинете, на коленях у ректора.

Хочется провалиться под землю, раствориться, лишь бы исчезнуть из поля зрения Рэммела Морстейна.

А вот он, в свою очередь, выглядит до неприличия расслабленным. Даже брюки застёгивать не спешит, словно мы не в медпункте, не в чужом кабинете и сюда не может в любой момент войти кто угодно.

Чёрт.

Я начинаю торопиться ещё сильнее.

Пальцы не слушаются: цепляются за металлическую бляшку, соскальзывают, снова хватают ремень, и от этой дурацкой возни щёки вспыхивают ещё сильнее.

— Я могу помочь, — слышу голос майора.

Да, он действительно сейчас смотрит на меня и не скрывает веселья от того, как я пыхчу.

— Я справлюсь, майор Морстейн, — выдыхаю резко и наконец застёгиваю пряжку.

Он всё ещё смотрит. Но теперь по-другому, внимательнее, тяжело, словно он вдруг перестаёт видеть во мне растерянного курсанта, застёгивающего брюки дрожащими пальцами.

И видит женщину, которая всё равно поднимает подбородок.

Не просто смотрит, а запоминает каждое моё неловкое движение, каждую дрожь в пальцах, каждый сбившийся вдох. И от этого внутри снова опасно тяжелеет низ живота.

Нет. Нет. И нет. Хватит.

Я дёргаю край рубашки, заправляя её в брюки, и заставляю себя поднять подбородок.

— И вам, кажется, тоже стоит… привести себя в порядок, — добавляю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Но взгляд невольно срывается ниже.

Всего на мгновение.

Проклятье.

Я тут же отворачиваюсь.

— Оденьтесь, пожалуйста, — сердито прошу.

— Смотрите, курсант Дирсти, — лениво произносит он. — Я разрешаю.

Я тяну в себя горячий воздух, злюсь и одновременно пытаюсь себя обмануть, что не хочу слышать этот голос, не хочу продлить этот момент.

Хочу…

Как же приятно кружиться голова.

— А вы ещё меня упрекали в дисциплине, хотя сами её нарушаете.

Я слышу, как стул под весом Морстейна чуть скрипнул о пол, он выдержал нас благодаря лишь металлическим ножкам.

Морстейн подается вперед и поднимается, не спеша приводит брюки в порядок — звякнул ремень, зашуршала ткань. Он делает шаг ко мне, и по плечам тут же будто стекает горячая лава. Тело всё ещё помнит его слишком остро. Постыдно. Невыносимо живо.

Каждый шаг отдаётся тяжёлым жаром и теснотой от проникновений, и от этого мне хочется ещё быстрее застегнуться, спрятаться, стать прежней.

Но прежней я уже не почувствую себя ни на мгновение.

— Никто сюда не войдёт. Я заблокировал дверь. После того, как ты села ко мне на колени, курсант Дирсти, я всё-таки вспомнил о дисциплине.

Морстейн больше не улыбается. Он молча берёт мой китель с края кушетки и встряхивает его одним коротким движением.

— Руки.

— Я сама.

— Франческа.

Он произносит мое имя без тени приказа, и оно в его устах звучит безумно красиво.

И почему-то именно поэтому я подчиняюсь.

Просовываю руки в рукава, упрямо глядя в сторону, будто не замечаю, как он поправляет ткань на моих плечах.

Но я замечаю.

Каждое движение.

То, как он не торопится. Как не пользуется моей растерянностью. Как не касается лишнего, хотя мог бы.

Он просто приводит форму в порядок так внимательно, будто это не китель, а моя защита.

И именно от этого у меня сбивается дыхание.

Грубость я бы выдержала. Насмешку — тоже. А вот это молчаливое внимание почему-то вытесняет воздух из груди.

Он высвобождает мои волосы из-под кителя.

Пряди рассыпаются по плечам, щекочут шею, и я вздрагиваю от этого почти детского ощущения.

Морстейн не убирает руки сразу.

Его пальцы замирают у моего воротника.

Секунда.

Другая.

А потом он всё-таки не выдерживает.

Обхватывает меня поперёк талии и притягивает к себе плотно, резко, так, что спина упирается в его грудь, а весь воздух выбивают из лёгких.

— Майор…

— Тихо.

Просьба, сказанная голосом человека, который сам держится на последнем усилии.

И во мне что-то ослабевает, будто наконец распускается тугой узел, которым я столько времени стягивала себя изнутри.

Я впервые чувствую в нём не угрозу. Не власть ректора. Не холодную неприступность Морстейна.

А силу, на которую можно опереться.

Хотя бы на мгновение.

Я позволяю себе это страшное, невозможное, почти запретное чувство. Просто закрываю глаза и прислоняюсь к нему, чувствуя за спиной его грудь, его дыхание, его руки на моей талии.

Какое же это блаженство — не бороться. Не доказывать и выживать.

Просто довериться тому, кому я так отчаянно жаждала довериться с самого начала.

Рэммел опускает лицо к моим волосам, будто это движение требует от него усилия. Будто он всё ещё может остановиться — и всё равно не останавливается.

Его дыхание касается моей макушки, скользит ниже, к виску, к прядям у шеи.

Я замираю.

А он вдруг втягивает воздух глубоко, грудью, почти жадно. Так, словно мой запах ударяет ему

Его пальцы на моей талии сжимаются крепче, так, что я понимаю: он тоже не спокоен. Совсем не спокоен.

— Франческа… — выдыхает он мне в волосы глухо.

И от этого голоса, произнесённого моё имя так близко, у меня подкашиваются колени.

В нём слышитья только голодная, почти болезненная нежность мужчины, который слишком долго запрещал себе просто хотеть.

— Как же ты пахнешь, Франческа, — шепчет он.

Сердце стучит быстро-быстро.

Это почти больно и настолько хорошо.

И именно поэтому опасно.

Мне хочется задержать этот момент. Растянуть его. Спрятать где-то глубоко внутри, чтобы потом, когда всё снова станет холодным и невозможным, можно было достать это воспоминание и верить, что могу быть желанной.

Он действительно держал меня именно так. Будто я для него не ошибка.

А — его.

Эта мысль ударяет в грудь так сильно, что я почти разворачиваюсь к нему.

Почти поднимаю руку, чтобы коснуться его лица. Почти говорю то, что рвётся наружу уже слишком давно. Что я — его истинная.

Но в последний миг я резко одёргиваю себя.

Даже не думай, Фрэнс.

Сейчас всё действительно может казаться хорошо, но что, если я скажу, он вновь станет холодным и недосягаемым, как в тот день?

Я перестаю дышать, будто в сердце вогнали ледяной шип, когда вспоминаю тот его взгляд.

Неумолимо холодный и презрительный.

Взгляд, который смотрит на меня как на досадную ошибку. На пятно на идеально выглаженной форме. На нечто нелепое, неправильное, посмевшее приблизиться к тому, что всегда считало себя недосягаемым.

К нему.

К Рэммелу Морстейну.

Нет. Нет, нельзя. Ни в коем случае.

Запрещаю себе.

Внутри настоящая битва, мучительная и жестокая.

— Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Я не сразу понимаю смысл сказанного.

Потом смысл всё-таки доходит. Я резко разворачиваюсь к нему.

— Что?

Его пальцы ещё касаются моего воротника, будто он только что поправлял форму, а не волосы. Большой палец скользит по коже шеи там, где бешено бьётся пульс.

— Я сказал, — повторяет, — мне нужно поговорить с твоим отцом. У меня есть к нему пара вопросов по поводу твоего происхождения?

Я раскрываю рот, но не могу произнести ни слова.

— Кто-то слишком уверен, что можно это так легко скрыть, — продолжает он всё тем же ровным, почти офицерским тоном, — я хочу услышать объяснения лично.

У меня холодеет спина.

Я слишком ясно представляю этот разговор: отец, его сухое лицо, имя Аурелии, моё имя, вопросы о крови, о происхождении…

А потом всплывает самое опасное.

Истинная связь.

Если отец узнает, что я истинная ректора Морстейна, скандал уже невозможно будет остановить.

Я сама ещё не понимаю, что с этим делать. А он?

Как отреагирует Рэммел, если услышит это?

Вдруг для него эта связь станет помехой? Ошибкой? Тем, что разрушит его планы?

Нет.

Так рисковать нельзя.

— Майор, я сама хочу сначала с ним поговорить, — отвечаю, собираясь с мыслями.

Впрочем, после этого заявления туман окончательно схлынул.

Строгий взгляд Рэммела, неумолимо темных глаз с холодным блеском в их глубине, заставляет меня всё ещё волнительно вздрагивать.

Он чуть прищуривает взгляд, и, кажется, я знаю, что хочет сказать, поэтому опережаю, отстраняясь, разрывая объятия, и беру в руки дневник.

— Вы всё испортите, майор. Это доведёт до скандала, а мое положение в семье слишком шаткое. Мой отец любит свою старшую дочь, и для него может показаться, что я… Хочу разрушить всё.

Говорю я на одном дыхании и ещё больше осознаю масштаб скандала, который может разрастись.

Кажется, мне удалось достучаться до его здравомыслия.

— Тогда тебе это нужно сделать в срочном порядке. Как собираешься, предупреди меня, я скажу Алексу, чтобы он тебя довёз и забрал обратно в академию. Но после, — понижает голос до грудных вибраций, — я хочу, чтобы ты мне рассказала всё, о чём вы говорили и что сказал офицер Лебланд. Я хочу знать о каждом твоём шаге, Франческа.

Челюсти майора напряжённо сжимаются, будто его могло что-то тревожить.

Это попытка контролировать или ревность или что-то другое? Что-то мне подсказывает, что всё вместе.

— Господин ректор…

— Рэммел, — поправляет он.

— Нет, я не могу так…, — хмурюсь.

— Говори, курсант, — усмехается он, даже не обидевшись.

— Я могу попросить не наказывать сильно Аурелию…

Лицо Морстейн становится мгновенно каменным.

— Она сделала это, потому что боится потерять… тебя, — выдаю я стремительно.

Рэммел возвращает на меня жесткий взгляд.

Сердце колотится тяжело и рвано. Взгляд майора становится ледяным.

— Это военная академия, курсант Дирсти, — произносит он тихо, но так жёстко, что у меня холодеет спина. — Здесь страх, ревность, обида или личная привязанность не дают права уничтожать другого человека перед строем.

Я сглатываю.

— Но она…

— Ни одного “но”, — отрезает Морстейн. — Сегодня она использовала твои личные записи как оружие. Завтра такой курсант использует чужую слабость в боевой ситуации. И тогда пострадает уже не самолюбие, а люди.

Я замолкаю.

А Морстейн переводит дыхание, всё ещё так же сердито и напряжённо.

И в этот миг меня почему-то пробирает сильнее, чем от его слов.

Он защищает меня.

Да.

Но от этого его голос не становится мягче, взгляд — теплее, а сам он — другим. Передо мной Морстейн. Жёсткий. Холодный. Непоколебимый. Мужчина, который привык решать, приказывать и не отступать, если считает себя правым.

И я не понимаю, хорошо это или плохо.

Потому что когда вся эта холодная неумолимость была направлена против меня, она ранила так, что я до сих пор помню, как трудно было дышать.

А теперь он будто разворачивает её в мою защиту.

И от этого внутри становится неспокойно. Потому что я вдруг понимаю: он не изменился.

Просто сейчас я оказалась по другую сторону его гнева.

— Завтра у тебя начинается блок по иммерсии, — переводит тему разговора. — Его буду вести я лично. Буду учить тебя правильно иммерсировать в драконицу.

После всего, что уже было между нами, это слово звучит почти неприлично. Ну конечно, вам же так нравится строить нерадивую курсантку, майор, вы получаете от этого особое удовольствие.

Усмехаюсь, но вслух ничего не произношу.

Он берет прядь моих волос и пропускает через пальцы, будто уже предвкушает, как это будет. А будет ужасно, учесть мою

Он опускает взгляд на дневник в моих руках.

— Прочитаешь мне что-нибудь из своих записей?

Пальцы сами крепче сжимают обложку, и снова краска приливает к лицу.

Там слишком много меня. Не той, что стоит сейчас перед ним в форме.

А той глупой Франчески, которая когда-то могла часами смотреть ему вслед и придумывать нелепые слова признания, которых он никогда не скажет.

— Боюсь, вам многое там не понравится, майор.

Он прищуривает взгляд, и я вижу, как искрятся серые вкрапления в его приглушённых темно-синих радужках.

Рэммел ещё несколько секунд молчит, внимательно рассматривая меня, так как никогда, как всегда мечтала та наивная Франческа в своих грёзах. Пристально, всепоглощающе, неотрывно, так, будто я единственная, кто его может сейчас волновать во всем мире.

— Мне пора на занятия, ректор Морстейн, — прерываю молчание.

Я заставляю себя произнести это ровно, хотя голос всё равно предательски садится на последнем слове.

Рэммел ещё мгновение смотрит на меня так, будто не слышит. Или слышит, но не считает это достаточной причиной отпустить. Морстейн вдруг наклоняется и целует меня в губы. Легким чувственным поцелуем, прильнув своими твердыми губами к моим, и я вдруг понимаю, что губа больше не саднит, а боль в затылке исчезла. Но он всё равно целует осторожно. Так, что замирает всё в животе.

Потом он медленно выпрямляется.

— Я провожу.

— В этом нет необходимости.

— Есть, — коротко отвечает он и первым делает шаг к двери.

Замираю на полувдохе.

Где-то под рёбрами болезненно тянет — так не бывает. Я же приютская, неспособная курсантка.

Он правда собирается идти рядом. Не приказать. Не отослать с глаз, а… проводить?

Я разворачиваюсь и, подобрав фуражку, направляюсь к нему.

Ректор военной академии. Майор Морстейн, собирается меня провожать?

От этой мысли у меня снова сбивается дыхание.

Я шагаю к открытой для меня двери.

Мы вместе выходим в коридор, и стоит нам появиться, как из соседнего кабинета выходит офицер Вальдройцер.

— Майор Морстейн? Простите, можно вас на секунду?

Я делаю шаг назад, первой отвожу взгляд и быстро поправляю край воротника, словно именно это всё время и собиралась сделать.

Морстейн задерживается, а я, пользуясь случаем, спешу покинуть медпункт, сгорая от стыда, когда взгляд врача чуть задержался на мне.

Боги, она ведь наверняка всё слышала, находясь за этой стенкой? Точнее не всё, но ритмичный стук кушетки наверняка.

Отгоняя от себя обжигающие мысли, я выхожу на лестницу.

Но в груди неприятно пустеет, когда рядом нет майора, и я сама не понимаю почему.

Нет, не нужно, чтобы все видели нас вместе.

Это очень плохо, Фрэнс, очень, при том, что Аурелия остается его официальной невестой.

21.

После ухода офицера Стрейна расписание занятий меняется. Первые уроки по иммерсии начинаются уже завтра.

Я весь вчерашний день, после того как улизнула от Морстейна в медпункте, думаю об этом. И сегодня с самого утра замираю, представляя, что будет на плацу.

За эти несколько дней майор Морстейн ни разу меня не позвал.

Ни приказа. Ни записки — немедленно явиться.

Ничего.

И я должна была бы радоваться.

Правда ведь? Вот оно, свободное дыхание. Он не стоит напротив, не смотрит так, будто уже всё про меня понял, не говорит этим своим голосом, от которого у меня внутри всё сначала сжимается, а потом почему-то плавится.

Но нет.

Я, разумеется, не радуюсь.

Я хожу по коридорам, занимаюсь, отвечаю на занятиях, ем, делаю вид, что всё нормально, и всё равно ловлю себя на идиотской мысли: а он вообще помнит, что я ушла?

Помнит, конечно.

Морстейн ничего не забывает.

Вот в этом-то и проблема.

Если бы он потребовал объяснений, я хотя бы знала, что делать. Например, упереться. Или разозлиться. В крайнем случае держать подбородок выше. Напомнить себе, что он ректор, майор, будущий муж Аурелии и мужчина, от которого мне лучше держаться подальше.

А он просто даёт мне расстояние.

И я вместо того, чтобы этим расстоянием пользоваться, начинаю думать о нём ещё больше.

Прекрасно. Просто великолепно, Франческа.

Сбежала из медпункта, чтобы не запутаться окончательно, и что в итоге? Запуталась ещё сильнее.

Я несколько раз почти честно спрашиваю себя: что теперь между нами?

И каждый раз быстро нахожу какое-нибудь важное дело: поправить форму, перечитать расписание, переключиться на разговоры о мелочах, думаю об иммерсии, о завтрашнем плацу, о том, как не опозориться перед всем блоком. И не упасть голышом на плац.

Что угодно, только не это.

Потому что если я начну думать честно, придётся признать неприятную вещь.

Мне нравятся его руки.

Нравится, как он смотрит. Нравится, как произносит моё имя. Нравится, что рядом с ним я не чувствую себя по-другому, не так, как раньше — жалкой, ничейной, приютской тупицей, которой случайно позволили стоять среди лучших курсантов академии.

И да, мне нравится то, с ним…

Вот. Сказала.

Мысленно, конечно. Потому что вслух я бы, наверное, умерла на месте от стыда.

Но одно дело — признать это.

И совсем другое — позволить себе забыть остальное.

Он не свободен.

Есть Аурелия. Есть его помолвка. Есть я, которая не собирается становиться чьей-то тайной слабостью, случайной ошибкой или удобным утешением между чужими обязательствами.

Впрочем, жаркие мысли о ректоре я заставляю себя отложить и подумать над тем, как мне узнать больше о своей матери.

В прошлый раз отец дал мне жесткий отпор. Возвращаться к этому неприятному вопросу нет никакого желания.

Значит, в этот раз я не пойду к нему с дрожащим голосом и прямыми вопросами.

Я попробую раздобыть то, что он не собирался мне открывать. Архивы. Письма. Старые бумаги. Всё, на что раньше я не обращала внимания.

Рэммел сказал: если понадобится выехать, предупредить его, и он попросит Алекса отвезти меня.

Значит, мне придётся явиться к нему.

Чтобы снова не думать о Морстейне, об отце, о завтрашней иммерсии и окончательно не свести себя с ума, вместо столовой я иду на тренировочное поле.

У мишеней уже занимаются девушки из нашего красного блока, и я почти с благодарностью присоединяюсь к ним.

Воздух прохладный, но после первых выстрелов кожа быстро теплеет. Пахнет порохом, сырой землёй и металлом.

Ранжет ложится в мои руки привычно.

Тяжело и знакомо.

Я вскидываю его к плечу, прищуриваюсь и задерживаю дыхание.

Выстрел.

Мишень дёргается.

Не центр, но близко.

Я выдыхаю, перезаряжаю и палю снова.

На третьем выстреле пальцы перестают дрожать. На

Свою.

— Неплохо, Лебланд.

Я опускаю ранжет и оборачиваюсь.

Биас стоит в нескольких шагах от меня, засунув руки в карманы форменных брюк. Смотрит не на мишень, а на меня.

И от этого взгляда я вдруг внезапно вспоминаю, что стою без кителя.

В одной рубашке, с закатанными рукавами, растрепавшейся от ветра прядью у щеки и ранжетом в руках.

И почему-то впервые за долгое время мне становится неловко, что на меня смотрят как на… девушку, а не как на какую обузу, от которой хотелось поскорее отделаться.

— Просто пытаюсь не опозориться завтра, — отвечаю я и ставлю ранжет прикладом к земле.

— Если это попытка не опозориться, боюсь представить, как ты стреляешь, когда стараешься.

Я хмыкаю, но в груди всё равно становится неловко.

Это что, комплимент?

Биас подходит ближе, ненавязчиво сокращает расстояние так, как по старой памяти наших тренировок.

— Хочешь возобновить тренировки по щиту? — спрашивает он. — Тебе не помешает научиться останавливаться до того, как сила начинает нестись напролом.

Улыбка невольно появляется на моих губах.

Я опираюсь ладонью на ствол ранжета и смотрю на мишени, чтобы выиграть несколько секунд.

Предложение разумное. Полезное. Даже правильное.

Но почему-то я продолжаю чувствовать смущение.

Может быть, потому что Биас смотрит слишком внимательно. Может быть, потому что я слишком остро чувствую отсутствие кителя на плечах. Раньше меня это как-то не волновало.

Может быть, потому что после Морстейна я вообще начала замечать расстояние, взгляд, мужской интерес.

И собственную реакцию на него.

Просто я никогда не была интересна другим, а сейчас… всё становится вдруг иначе.

— Хочешь покажу один приём? — спрашивает Биас, кивая на ранжет.

— Приём?

— Да. Только вообще-то я не должен разглашать это. Профессиональный секрет нашего синего блока.

Биас из лётных, а они на порядок выше красного блока. С этим трудно спорить. И, конечно, мне хочется узнать их секреты.

Не потому, что это запрещено. Хотя и поэтому тоже.

— Думаю, никто бы не отказался, — говорю вслух.

Я всё-таки беру китель и надеваю его, оставляя расстёгнутым. Всё-таки сняла я его потому, что жарко. После тренировки ткань кажется слишком плотной, ворот давит на шею, а галстук я, кажется, затянула кое-как.

Взгляд Биаса всё равно задерживается на пальцах, сжимающих ранджет. На выбившейся пряди у виска. На расстёгнутом кителе. На галстуке, который после тренировки съехал чуть ниже.

Я машинально протягиваю узел выше.

Глупость какая.

Мы просто учимся в одной академии. Общение между взводами — мужскими и женскими — совершенно нормально. Тем более на стрельбище. Тем более когда один курсант объясняет другому приём.

Я убираю неловкость в сторону и поворачиваюсь к мишени, освобождая Биасу место рядом с собой.

И тут же вспоминаю, как Рэммел Морстейн стоял у меня за спиной.

Как поправлял положение руки. Как его голос звучал рядом с ухом. Как от одного его голоса у меня по коже проходила дрожь, совершенно не имеющая отношения к стрельбе.

Нет, эти мысли в сторону.

— Смотри, — говорит Биас.

Он берёт мой ранджет в руки, но не касается меня без необходимости. Показывает, как изменить хват, где ослабить кисть, как переносить вес с пятки на носок.

Объясняет спокойно. Терпеливо. Без снисходительности. И от этого волнение проноситься по груди.

Он не говорит со мной как с обузой или как с приютской девчонкой, которой позволили стоять рядом с настоящими курсантами.

Он действительно хочет объяснить, поделиться. Я вдруг вспоминаю, когда попала назад в прошлое, мы столкнулись с ним в коридоре, как он ответил грубо.

А сегодня он заступает и делится боевыми секретами.

И вдруг я почти физически осознаю: у меня, кажется, появляются соратники.

Настоящие.

Здесь, в этой элитной академии, лучшей во всей столице. Там, где меня должны были окончательно поставить на место, почему-то нашлись те, которые не смотрят сверху вниз.

Риана. Мэйрин. Теперь Биас.

Люди, которые помогают, потому что видели меня настоящую.

Прошлую Франческу не уважали. Её не любили. Её терпели, использовали, отодвигали, заставляли сомневаться в себе. А она всё пыталась понять, что делает не так. Почему с ней можно так разговаривать. Почему её боль каждый раз оказывается менее важной, чем чужая прихоть.

А всё потому что я переступала через себя много раз, лишь только получить одобрение отца и сестры.

— Поняла? — вдруг спрашивает Биас.

Я моргаю, возвращаясь на стрельбище, и киваю.

— Кажется, да.

Беру ранджет в руки. Становлюсь устойчивее. Плечо ниже. Кисть свободнее. Дыхание ровнее. Всё, чему меня уже учили, вдруг складывается в одно движение.

— Слушай, Биас, давно хотела спросить, — произношу, в момент паузы, отрывая взгляд от мишени.

— Спрашивай.

— Помнишь, когда мы столкнулись в изоляторе? Где-то месяца два назад. Почему ты туда попал? И что случилось, знаешь у тебя был такой вид… Я запомнила.

Биас тут же меняется в лице, взгляд сразу темнеет.

— Я поссорился со своей девушкой, — выдыхает он. — И в тот день меня понесло. По академии пошли слухи, что она крутит с одним офицером.

Он криво усмехается, но в этой усмешке нет ничего весёлого.

— Я, конечно, решил, что это грязная сплетня. Что её просто втянули, приплели, унизили. Вместо того чтобы спросить у неё прямо, пошёл к нему.

Биас сжимает челюсти.

— Хотел поставить его на место. Показать, что она моя девушка и чтобы он держался от неё подальше. Нарвался на штраф, от злости выжег почти весь запас силы, потом ещё перед преподавателем извинялся.

Он замолкает на секунду.

— А потом оказалось, что слухи были не совсем слухами. Она сама этого хотела.

Голос у него становится глуше.

— А Дориан, этот придурок, всё переврал так, будто я просто приревновал и устроил драку из-за пустяка. Хотя пустяком там и не пахло.

Молчу, осмысливая сказанное.

— Потом… Меня снова к ней потянуло, но уже своими глазами увидел её с преподом…

— Сожалею, — сглатываю, отводя взгляд и тут же возвращаю. — А когда это случилось?

— Почему ты спрашиваешь?

Я снова отвожу взгляд, наверное действительно выглядит странно. Но как сказать, что не хочу чтобы его отчислили.

— В тот момент когда ты влетела в кабинет с неконтролируемой иммерсией. У меня были определенные планы, хотел отомстить офицеру, но ты нарушила их.

Биас усмехается, а внутри меня вдруг всё складывается. Теперь всё становится понятным. Почему его отчислили.

— Ладно не болтай, — разворачивает меня к мишени за плечи. — Главное — не торопиться, — рядом звучит голос Биаса.

Я выдыхаю. Главное это удалось исправить,не так ли? Пусть об этом знаю только я.

Прицеливаюсь и стреляю.

Оглушительный хлопок режет воздух. Мишень вспыхивает, попадаю точно в центр.

— Молодец, — складывает руки на груди Биас.

Я поворачиваюсь к нему.

Он смотрит на мишень, потом на меня — и в его взгляде появляется такая открытая гордость, что мне становится неловко.

Так непривычно.

— Ты быстро схватываешь.

— Приходится, — пытаюсь отшутиться я. — В этой академии медленные, кажется, долго не живут.

— Это точно, — Биас усмехается.

Но в следующую секунду его улыбка гаснет.

Лицо становится ровным. Он смотрит куда-то в сторону.

И воздух меняется, а следом все звуки становятся глуше.

Я ещё не обернулась, но уже знаю, кто там.

Пальцы сами крепче обхватывают ранджет. Сердце делает один тяжёлый удар и проваливается куда-то вниз.

Медленно поворачиваюсь.

У края площадки стоит Рэммел Морстейн.

Тёмная фигура на фоне серого камня. Майор неподвижный. Собранный. Безупречный настолько, что где-то под сердцем болезненно стягивает.

И смотрит он ровно на меня, так что я машинально поправляю скользнувшую по щеке прядь волос.

Рэммел Морстейн

Я нахожу ее на стрельбище не сразу. Сначала слышу голос… и останавливаюсь у входа на площадку.

Вижу их.

Франческа стоит у линии выстрела, держа ранджет обеими руками. Волосы блестят на солнце золотом, несколько прядей выбились у висков и ложатся на щеку. Плечи напряжены, но спина прямая. Она слушает внимательно курсанта.

Биас стоит за ее спиной.

Обычная тренировка, но мой дракон настороженно тревожится под кожей.

Курсант протягивает руку, поправляет положение ее локтя, потом чуть наклоняется к ней, что-то говорит. Его пальцы касаются ее запястья настолько, насколько допустимо для инструктора.

Но ровно настолько, чтобы мне захотелось сломать ему эту руку.

Я не двигаюсь.

Только смотрю.

В груди поднимается тугое, глухое давление. Злость я знаю. С ней просто: отдал приказ, вынес решение, закрыл вопрос.

А это — нет. Это хуже злости.

Я слишком поздно понял, что она для меня значит.

Вот и всё.

Слишком долго смотрел на Франческу как на проблему. Как на курсантку, которую нужно держать на расстоянии.

Приказывал.

Игнорировал.

Был холоден там, где надо было хотя бы раз остановиться и услышать.

А она всё это время была рядом.

Спорила со мной. Смотрела прямо. Не ломалась. Терпела мою жёсткость и всё равно продолжала стоять.

И теперь я смотрю, как другой мужчина оказывается к ней ближе, чем я позволил себе быть.

Вот что бьёт, понимание, что это место рядом с ней мог занять я.

Но сам от него отказался.

И если раньше эта мысль казалась правильной — пусть уйдет, так будет безопаснее, — то сейчас она бьёт под ребра так, будто в груди оставляют пулевое отверстие.

И вот это уже невозможно решить приказом или закрыть распоряжением.

Невозможно заставить себя не чувствовать.

Я слишком долго пытался превратить Франческу Дирсти в правило, запрет, в проблему, которую нужно держать под контролем.

Но она не стала правилом.

Стала местом во мне, где невозможно отменить все по приказу, где нельзя закрыть вопрос.

Там можно только чувствовать.

И я не знаю, что с этим делать.

Франческа чуть поворачивает голову к Биасу, слушая объяснение, и я вижу ее профиль. Тонкую линию подбородка, сомкнутые губы. Взгляд, в котором сейчас нет ни страха, ни вызова, а только желание понять, научиться и выстоять.

Именно это и бьёт сильнее всего.

Она стоит здесь не ради чужого внимания, как это делает Аурелия.

Она просто пытается стать сильнее.

А я всё равно чувствую, как во мне поднимается желание забрать ее к себе и запереть в кабинете.

Поставить между ней и всеми остальными такую стену, чтобы никто больше не имел права касаться ее запястья, склоняться к ее уху, произносить ее имя.

Франческа.

Приютская курсантка, которую удобно было сделать виноватой, легко было не услышать, привычно поставить ниже тех, у кого есть фамилия и правильное воспитание.

Как у Аурелии.

Я думал о ней тоже.

Думал холодно. Без прежней снисходительности.

Аурелия привыкла, что ее красота работает как оправдание. Что слезы заставляют взрослых мужчин смягчаться. Что фамилия и воспитание дают ей право ломать того, кто ниже по положению.

Франческа делает выстрел.

Разряд ранджета вспыхивает коротко, резко. Мишень дергается, в центре появляется темная отметина.

Она медленно оборачивается, будто чувствует, что я на неё смотрю.

И все, что я собирался сказать, исчезает.

У неё раскраснелись щеки после стрельбы. Глаза живо блестят, по щеке скользит шелковая светлая прядь. Пальцы уверенно все ещё сжимают ранджет.

Она стоит передо мной в форме Академии, смотрит на меня так, будто я для неё одновременно опасность и единственный человек, от которого она все ещё ждёт что-то важное.

И в этот миг во мне что-то окончательно проворачивается.

Как механизм в оружии.

И хуже всего — я хочу не только коснуться.

Я хочу, чтобы она сама посмотрела на меня так, как сейчас слушала Биаса.

Внимательно, без защиты и ожидания удара.

Только на меня.

Я остаюсь на месте. И заставляю себя смотреть.

Какого хрена я делаю, проверю, сколько выдержки останется у того, кто всю жизнь считал себя хозяином собственной воли.

Если Франческа сделает ко мне шаг с полным доверием — мой контроль закончится именно здесь.

А вместе с ним начнёт рушиться все, что я считал правильным.

Дистанция.

Долг.

Помолвка с Аурелией.

Решение, которое ещё недавно казалось единственно безупречным.

Теперь оно впервые кажется мне омерзительно фальшивым.

Франческа Лебланд

Рэммел Морстейн не приближается, не даёт команды. Ничего не делает, и просто смотрит так, что внутри меня всё переворачивается.

И понимаю, что находиться рядом с курсантом мне становится всё некомфортнее.

Я возвращаю взгляд на Биаса.

— Спасибо за приёмы, — говорю я.

— Если что, обращайся, — удовлетворенно хмыкает, будто для него это пустяки. Но для меня нет.

Я киваю. Биас не стал задерживаться, дабы не испытывать терпение ректора, и отходит, а я собираю вещи. Всё-таки застёгиваю все пуговицы кителя и беру в охапку оружие, направляюсь к майору. Который даже ни на шаг не сдвинулся с места, продолжая с особым пристрастием гипнотизировать меня взглядом.

Понадобилось немало выдержки,

Но боги, как же это сложно, когда майор буквально поглощает меня собой. Он чуть приподнимает подбородок, грудь вздымается, будто до этого забыл, что такое воздух.

Как и полагается, я отдаю салют, хотя по телу разливается такое волнение, что боюсь сбиться.

— Вольно, курсант, — отвечает он, как и полагается, соблюдая субординацию.

Хорошо. Опускаю плечи, но всё равно не могу расслабиться, кажется, что вся площадка смотрит на нас.

— Майор… Вы просили предупредить. Сегодня после занятий собираюсь к отцу.

Рэммел смотрит неотрывно, но я замечаю, как напряглись его челюсти, а взгляд поднимается с меня на тренировочную площадку. В какой-то момент кажется, что он возразит.

— О чём ты будешь говорить с ним?

Сжимаю ранжет в пальцах.

— Я не буду с ним говорить, майор… — раздумывая, посвящать ли ректора в свои скромные планы.

Рэммел опускает взгляд на меня, в тени козырька глаза как чёрные воронки затягивают. И сейчас они холодные, будто его не устраивает мой ответ и желание посетить дом Лебландов.

Неужели он переживает за то, как всё пройдёт. За меня…

— Тогда зачем тебе туда?

Дыхание всё-таки застревает в горле от этого вопроса. Я смотрю по сторонам, убеждаясь, что нас никто не слышит. Но поблизости никого, здесь на краю полигона в тени мы одни.

Морстейн замечает, что я беспокоюсь.

— Давай пройдёмся. Провожу тебя до корпуса, — вдруг предлагает он.

Я колеблюсь, взвешивая, насколько это уместно, а потом растерянно перехватываю ранжет, который он тут же извлекает из моих рук.

Я замираю.

А он как ни в чём не бывало разворачивается, чтобы идти.

Мы двигаемся вдоль площади не спеша в полном молчании.

Я стараюсь изо всех сил отвлечься и не думать о том, что было между нами за последнее время. Сейчас я — курсант, а он — ректор. И всё как и прежде.

Не считая того, что он взял мою ношу.

И это далеко не как прежде, я вообще не должна вот так просто идти рядом с ним.

Вчера я пролистывала свой дневник, проверяя, все ли страницы на месте. Всё ли цело. Не вырвано ли то, что я там хранила.

Если Аурелия всё прочла, я даже представляю, что она обо мне думает. Какая я была жалкая на этих страницах. Ничтожная. Уязвимая до неприличия.

И теперь она знает все мои болевые точки.

Все слабости, по которым можно ударить.

Вот только от той Франчески почти ничего не осталось.

Свою болезненную безответную влюблённость я пережила. Обожглась. Чуть не умерла от неё. И, казалось, наконец поняла: нельзя отдавать себя всецело тому, кто не готов дать что-то в ответ.

Но тогда что сейчас между мной и ректором?

Страсть? Похоть? Ошибка? Взаимная выгода?

Точно не любовь.

Любовь, наверное, не должна заставлять тебя сомневаться…

И всё же я иду рядом с ним и снова ловлю себя на том, что ищу в его молчании что-то большее. Обещание. Заботу. Право остаться рядом.

Вот это и пугает. Потому что он ничего мне не обещал. Ни тогда, ни сейчас. Тем более сейчас, когда мы…

Я обрываю мысль резко.

Подумай, Фрэнс.

Включи мозг.

У него есть имя, должность, невеста и жизнь, в которую тебя никто не приглашал.

А у тебя только академия. Единственный шанс получить в этой жизни хоть что-то своё.

Я не должна позорить себя сторонней связью с мужчиной, который не взял меня под защиту. Не назвал той, с кем хочет связать свою жизнь. Не сделал ни одного шага, после которого мне можно было бы перестать бояться нападков со стороны общества.

А хочу ли я этого? Чтобы назвал?...

Выбрал?

Чтобы все поняли, что я не ошибка и не слабость, которую можно выставить виноватой?

Всё внутри замирает.

Потому что ответ слишком страшный для меня.

Да.

Где-то в самой глубине, там, куда я боялась смотреть, я хочу этого.

Становится вдруг холодно.

И страшно. Так страшно, будто я только что подошла к черте, за которую даже в мыслях не собиралась переступать.

И там отчаянное желание быть выбранной.

По-настоящему.

А я не знаю, имею ли право хотеть так много…

Смогу ли пережить снова жесткое «нет»?

Я сглатываю и морщусь, словно проглотила стекло.

Пока не поздно — остановись, Фрэнс.

Пока это ещё можно назвать ошибкой и ты не начала верить, как и в прошлый раз, что можешь быть для него чем-то большим.

Я замираю на полушаге.

Рэммел проходит чуть вперёд и только потом замечает, что я больше не иду за ним.

Очнись, Фрэнс, что ты делаешь? Рушишь судьбу своей сестры. Которая так или иначе приняла тебя. А ты…

Кто ты после этого? Грязная, подлая предательница. Если бы не ты, у сестры всё было хорошо. А ты разрушаешь её жизнь.

Развернуться и уйти прочь.

Не приближаться, не смотреть, не думать. Вычеркнуть из памяти и делать вид, что ничего не было.

Дышать становится трудно, смотрю в сторону корпуса. И хочу убежать подальше от него. Ото всего этого хаоса, что сейчас поднимается во мне.

— Извините, майор, но это мое личное семейное дело, — бросаю я, чувствуя, как от лица отливает кровь. — Извините, мне пора.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

Но не тут-то было, Рэммел перехватывает меня за руку, и я не успеваю моргнуть, как с разворотом оказываюсь за стеной колонны, а надо мной нависает его тень.

Он во всём чёрном, со строгими чёткими линиями, без лишних деталей и эмоций, холодный, опасный и дико красивый Рэммел Морстейн.

Дышу часто и глубоко, разум тут же полосует — нас могут увидеть.

Я дёргаюсь, но он преграждает мне путь, опёршись ладонью о холодный камень.

— В чём дело, Франческа?

— Дайте пройти, — бросаю я, чувствуя, как от лица отливает кровь. — Мне не нужна помощь, я сама справлюсь. Верните мой ранжет.

Снова делаю попытку уйти.

Не выходит, он держит.

Мне становится почти дурно, ком подкатывает к горлу и душит. Я хочу запомнить это и не хочу одновременно, чтобы не было больно.

— Ответь на вопрос сначала.

Я резко поднимаю на него глаза.

— А вы хотите правду, майор? Серьёзно хотите?

Он не отвечает. Просто смотрит.

И в этом молчании что-то во мне рвётся, как последняя тонкая нить, которую я всё это время пыталась удержать пальцами.

— Давайте это прекратим. Вы ректор академии, а я Дирсти,

На мгновение мне кажется, что даже воздух между колоннами становится холоднее.

Морстейн не двигается.

Не перебивает, но всё ещё не понимает, что я хочу сказать.

Я ёжусь под его леденящим взглядом.

Если бы он рассердился, приказал замолчать, сделал хоть что-то, мне было бы легче. А он просто смотрит, и я вынуждена говорить дальше.

— Это была ошибка. С моей стороны точно. И, думаю, с вашей тоже. Мы оба прекрасно понимаем, что этого не должно было случиться.

Он медленно опускает взгляд на моё лицо. Потом ниже, к губам. И снова к глазам.

Я сжимаю пальцы в кулаки.

— У вас есть невеста. Есть имя. Должность. Звание. Репутация, которую никто не посмеет запачкать даже слухами. А у меня впереди годы учёбы. Годы, которые я могу потерять из-за…

Голос срывается.

Чёрт.

Зачем я вообще это говорю.

Но продолжаю.

— Для вас это, возможно, просто слабость. Срыв. Желание. То, что было неприемлемым. Должно быть, вас это как-то привлекло. Но это пройдёт… А для меня это не прихоть, — выдыхаю я. — Не то, что можно пережить и пойти дальше, будто ничего не было. Я не вы. У меня нет вашего положения и влияния. Нет права ошибаться так, чтобы потом сделать вид, что ничего не было.

Горло сжимается сильнее.

— Я хочу закончить академию, — говорю тише. — Хочу получить в этой жизни хоть что-то своё. Не фамилию, перед которой я всю жизнь теперь должна. Не чужую жалость. Не место рядом с мужчиной, который всё равно не сможет выбрать меня открыто.

Последние слова вырываются слишком быстро и звенят в груди.

Я тут же понимаю, что говорю лишнее.

Но уже поздно.

Рэммел чуть склоняет голову.

— Думаю, достаточно. Пустите, — дёргаюсь я.

Он не отпускает. И я хочу разозлить, но почти стону от душащих слёз.

— Майор М…

Успеваю сказать только это.

Потому что в следующее мгновение он подаётся вперёд и запечатывает мои губы своим ртом.

Резко. Жадно. И пронзительно. Так, будто все мои слова он не собирается опровергать фразами. Только этим. Давлением губ, тяжёлым дыханием, ладонью, которая ложится на мой затылок и не даёт отвернуться.

Я замираю, на одно короткое, невозможное мгновение просто не понимаю, что происходит.

Потом разум вспыхивает тревога, что нас могут увидеть.

Я упираюсь кулаками ему в грудь, пытаюсь оттолкнуть, но он даже не сдвигается. Под пальцами — плотная ткань чёрного мундира, жёсткие линии застёжек, тепло его тела под всеми этими безупречными слоями формы.

— Мм…

Я пытаюсь выдохнуть протест, но он забирает и его.

Целует глубже. Острее, сопротивление в моём теле ломается не сразу, а мучительно. Пальцы и плечи вздрагивают, его горячие губы в прохладной тени были самыми желанными в этот миг.

И я хочу этого поцелуя. Очень хочу. Вдыхать этот терпкий горячий запах, который сводит с ума.

Козырёк его фуражки бросает тень на лицо, и я вижу только нижнюю линию его скул, напряжённую челюсть, тёмные ресницы.

Его дыхание обжигает кожу. Сильные пальцы на моём затылке сжимаются сильнее.

И от этого внутри поднимается новая волна паники.

Потому что где-то за колоннами слышатся шаги.

Не одни, а несколько.

Я резко распахиваю глаза.

— Майор… — вырывается у меня в его губы, почти беззвучно.

Он будто не слышит. Или слышит, но не сразу может остановиться.

Шаги приближаются, за ними и голоса и смех. Моё сердце падает куда-то в живот.

Я дёргаюсь сильнее, почти царапая пальцами его мундир.

Он наконец отрывается, не сразу. Сначала задерживается у самых моих губ, затем поднимает на меня взгляд. И я вижу его глаза.

Тёмные. Совсем не холодные теперь.

Опасно живые для такого холодного, жёсткого мужчины.

— Сзади, — шепчу я.

И тут за его плечом, в проходе между колоннами, замирает группа курсантов. Они шли со стороны полигона и теперь стоят так, будто тоже не сразу понимают, что именно увидели.

Ещё и в чёрных мундирах. Закрываю глаза. Прекрасно.

И увидели они достаточно.

Меня — прижатую к каменной стене.

Морстейна — стоящего к курсантке слишком близко.

Его ладонь рядом с моей головой.

Мой сбившийся воротник, губы, которые горят от оставленного поцелуя.

Морстейн выпрямляется, убирает руку от стены и медленно поворачивается к курсантам, закрывая меня собой, своей могучей спиной.

Одного этого движения хватает, чтобы они вытянулись почти по стойке смирно.

Отдав салют, торопливо продолжили путь, косясь в мою сторону.

Моё лицо заливает густым плотным жаром. Это был предел, дно, которое я стремительно достигла, достигла.

Я отворачиваю лицо, желая только одного — провалиться сквозь землю.

Морстейн наконец поворачивает голову.

Под козырьком фуражки его глаза кажутся почти чёрными. Ресницы отбрасывают тень на скулы, и от этого лицо выглядит ещё строже. Ещё опаснее.

Он берёт меня за подбородок и не грубо, но достаточно жёстко поворачивает к себе, заставляя смотреть в глаза.

— А теперь ты меня послушай, Франческа Дирсти.

Я вздрагиваю, его пальцы всё ещё сжимают ранжет.

Сердце бьётся так сильно, будто пытается вырваться из груди раньше меня.

— Ты правда решила, что я позволил себе обычную вольность с курсанткой?

Я не могу ответить и плотно сжимаю губы, проглатывая его слова.

— Что это прихоть? Слабость? Желание, которое пройдёт?

Он делает короткую паузу. Но в ней слышится что-то такое, отчего у меня пересыхает во рту.

— Ты хоть понимаешь, чего мне это стоит?

— И чего же вам это стоит? — задаю встречный вопрос.

Морстейн смотрит на меня. Его пальцы на ранжете каменеют. Челюсть сжимается, взгляд темнеет.

Он хочет ответить. Я вижу это. Но вместо ответа он отпускает руку, которой преграждал мне проход.

— Между нами есть звания, устав и стены этой академии, — только произносит он.

Я горько усмехаюсь.

— А когда вы меня целовали, они куда-то исчезли?

На его лице не дрогнул ни один мускул. Только глаза становятся ещё темнее.

— Дайте пройти, майор, — отстраняюсь от него и высвобождаюсь из-под его давления.

Забираю ранжет и ухожу, чувствуя на себе тяжёлый взгляд.

Уже возле корпуса, когда скрываюсь от посторонних глаз, я позволяю себе опустить плечи и выдохнуть. С досадой сжимаю губы, которые он целовал, спрятав меня от глаз всех.

Это какое-то безумие. В груди разрывается всё на части. Зачем я завела этот

И если я думала, что сделаю только лучше, но напротив, всё стало куда хуже, что хотелось просто выть.

Втягиваю в себя больше воздуха и душу все эмоции, запрещаю себе думать о нём. Сейчас важно разузнать всё о своей матери, а всё остальное… неважно.

Все остальные занятия проходят как будто в темной комнате, в голове вакуум, хотя пытаюсь включиться в лекции на уроках. Но смотрю то в окно, то на дверь аудитории.

Будто ожидаю, что в неё могли войти. Он.

Оставшийся день проходит тихо, даже погода испортилась, и ветер нагнал тучи.

После занятий я оставляю в казарме сумку и беру зонт, потому что на улице начался дождь. И только я выхожу к выездному посту, меня тут же нагоняют.

— Франческа, — слышу голос Алекса.

Я сильнее сжимаю ручку, ожидая, когда он приблизится.

— Пройдемте к мобилю, Рэммел приказал вас доставить по адресу вашего отца.

Услышав имя ректора, сердце сдавило, хочу резко отказаться от услуги, но прикусываю язык. Смотрю в сторону ворот. Конечно, мне бы пришлось искать служебное такси, а это время. И глупо отказываться, да ещё в такую погоду.

Я иду за ним. Алекс, как всегда, любезно открывает дверь. Свернув зонт, погружаюсь на заднее сидение.

Мы едем молча, я наблюдаю, как сумерки сгущаются, и все превращается в серую смесь, улицы, дороги.

— Буду ждать вас здесь, — говорит он, открывая мне дверь, когда мы подъезжаем к воротам особняка Лебланд.

— Если что, зовите на помощь.

Я краснею, прекрасно понимая, о чём он, да и все знают, какой скандал меня ждёт здесь, если отец узнал о том, что между мной и ректором. И я почти молю всех богов, чтобы его не оказалось дома.

В холле меня встречает горничная.

— Госпожа? А господина Лебланда нет.

Какой же груз с плеч упал сейчас с моих плеч, но я изо всех сил делаю расстроенную гримасу и удивление.

— Жаль, надеялась застать его. А когда будет, не сказал?

— Нет, к сожалению.

— Подожду тогда, может все-таки появится, — улыбаюсь и протягиваю ей зонт, снимаю фуражку.

— Тогда, возможно, накрыть стол на ужин?

Ужинать мне не хочется, но чтобы мой визит не казался слишком странным и внезапным. Поэтому соглашаюсь на ужин.

— Что-то ещё? — интересуется горничная.

— Нет, за некоторыми вещами приехала, — отвечаю, кладу на комод фуражку, — ненадолго, но если появиться отец, предупредите, хорошо?

— Конечно. Зовите если нужна будет помощь.

— Хорошо.

Тон горничной радует, значит возможно отец ничего не знает, иначе бы меня встретили не так дружелюбно. Но надеяться на чудо тоже не стоит, и нужно приготовиться к худшему.

Я поднимаюсь в свою комнату на второй этаж под предлогом уединиться. В доме полная тишина, и мое появление явно придало ему жизни.

Разумеется, в комнату я зашла для вида. И даже открыла шкаф и вытащила пару вещей, а потом, оставив всё, снова выхожу в коридор.

Поднимаюсь ещё на этаж выше, где и находился семейный зал.

Тихо открываю двухстворчатые массивные двери и направляюсь к настольной лампе.

Включаю свет, его не будет заметно в окне, а я прекрасно вижу обстановку.

Семейный зал был не заброшенным архивом, а гордостью дома — просторный, высокий, с отполированным до зеркального блеска паркетом, тяжёлыми бархатными портьерами и стенами, обитыми светлым шёлком с тонким золотым узором.

Между окнами стояли узкие витрины с фамильными наградами, старинным оружием, печатями и грамотами, а под центральным портретом — длинный стол красного дерева с несколькими кожаными альбомами и серебряными рамками семейных фотографий.

Много всего, можно и до утра рассматривать.

Я прохожу чуть вперед мимо полок с папками и конвертами.

22.

Достаю с полки сразу несколько стопок писем и иду к столику, устраиваюсь на диване.

Письма были военными, и в основном это просьбы о переводе, донесения с границы, списки погибших, отчёты о драконьих вылетах, выцветшие уведомления о наградах и похоронах.

Всё это в разные годы и двадцатилетней давности. Когда в столице был кризис.

Но среди них попадались и личные, очень короткие, нервные, будто написанные человеком, который боялся, что письмо перехватят.

Я читала всё подряд: рапорты, старые приказы, письма с обломанными печатями, списки раненых, погибших, пропавших.

Странно. В этом доме хранили всё. Даже уведомления о смерти людей, которых уже никто не помнил. Даже выцветшие списки, где чернила расползлись от сырости.

Но о моём появлении здесь почти ничего.

Будто меня не нашли, а просто забрали как ребёнка, не относящегося к этой семье.

Пока среди этого пыльного хлама не увидела знакомую фамилию на пухлом от бумаг конверте.

Подпись — Кристиан Лебланд, мой дядя.

Пальцы пронимает какое-то прохладное волнение, не жду я раскрываю его. Внутри сразу несколько писем.

Дядя писал с фронта своему брату. Ничего особенного, это были короткие сообщения о том, как обстоят дела в штабе.

Насколько я помню, Кристиан погиб достаточно молодым, но успевшим получить звание генерала. И это чувствовалось в последних его сообщениях.

И одна заметка привлекает моё внимание с коротким посланием:

«Мои намерения серьёзны, и я не собираюсь от них отказываться. Что бы ни говорили в штабе и в комиссии, это не грязный слух и не ошибка молодости. Я вернусь в Левиндор и сам всё решу.

До моего возвращения сделай всё возможное, чтобы заглушить разговоры. Особенно — о её положении».

И всё. Ни фамилий, ни пояснений…

Я замираю с отрывком бумаги в руках. Среди официальных и сухих писем это короткое явно чувствовалось напряжение и давление, и личным, даже через время.

Я знаю, что дядя не вернулся в Левиндор живым.

Быстро переворачиваю лист и смотрю на дату…

Дата совпадала с той самой неделей, когда Кристиан Лебланд погиб на границе.

Через три дня после этого письма…

Я смотрю на цифры, и почему-то пальцы начинают неметь, а внутри растёт ощущение, что кто-то много лет назад очень аккуратно закрыл дверь, а я сейчас впервые нашла щель.

Делаю вдох.

— Так о каком скандале речь?

Я сам всё решу…

Смотрю ещё несколько секунд и сворачиваю лист бумаги, прячу во внутренний карман своего кителя.

Продолжаю свои поиски. И снова грамоты, заключение и прочее, прочее, пока в не постучали. В дверь резко стучат.

— Секунду, — говорю я и торопливо

Быстро собираю конверты и папки и возвращаю на полку.

Поправил китель выхожу в дверь.

— Ужин, леди, — оповещает горничная.

Пришлось спуститься в столовую.

Отца до сих пор не было, чему я была благодарна всем высшим силам.

Ужинала я, разумеется, в одиночестве, но аппетита не было, а глубокое чувство чего-то сверлящего не дает покоя.

Вспоминаю разговор с Морстейном, и внутри будто тучи сгущаются.

Зачем я наговорила ему всего. Теперь он, наверное, не захочет встреч со мной.

Но так оно будет и лучше, разве нет, Френс?

Умом все понимаю, но внутри такая яма, что аппетит испортится окончательно.

Адъютант ректора ждёт, а я тут засиживаюсь.

Смотрю на часы, делая глоток томатного сока из стакана, собираюсь выходить из-за стола, но тут натыкаюсь снова на портрет своего дяди.

Светлые волосы зачесанные волной назад, открывая молодое и волевое лицо.

Сердце сживается от мысли, что он погиб таким молодым.

Осознание, что его жизнь оборвалась, и осталось какое-то незавершенное дело, заставляет замереть на секунду.

Отец точно знает больше.

В этом доме вообще все знали больше меня. Даже стены, кажется, знали. Даже эти проклятые портреты.

А я — нет.

Я только носила фамилию Лебланд и должна была быть благодарна, что мне её вообще дали.

Бесполезно что-то вытягивать из Альберта Лебланда. Он не считает нужным делиться со мной прошлым, не раз давал мне это понять.

Я встаю со стула, откладывая салфетку, беру китель со спинки стула надеваю, всовывая руки в рукава, но взгляд возвращается снова на портретную фотографию.

Тишина повисает в столовой на миг.

Почему он висит в стороне?

Не над камином, не рядом с основателями рода, не среди наградных портретов.

А здесь. На боковой стене, почти в тени.

Для генерала слишком скромно.

Сама не знаю, что делаю, но ноги заставляют меня направить к портрету.

Вблизи дядя будто живой, глаза такие, будто насквозь видят.

Оглядываю рамку, она металлического цвета.

Протягиваю руку и касаюсь её, чувствуя под пальцами холод.

— Интересно, какого она года?

Окидываю целиком, но нигде не вижу пометок.

Беру ее с полки.

Тяжёлая довольно.

Я переворачиваю, чтобы найти надписи и удивленно приподнимаю брови.

На обратной стороне рамы между деревянными планками была вставлена узкая полоска бумаги.

Я облизываю пересохшие губы и бросаю взгляд на дверь. В коридоре тихо, но от этого только тревожнее. Кажется, стоит мне сейчас дотронуться до находки, и кто-нибудь обязательно войдёт.

Но пальцы уже подцепляют край.

Я вытаскиваю полоску и разворачиваю.

На ней всего несколько символов.

Шифр.

Цифры и знаки, выписанные ровным, почти военным почерком.

Я медленно поднимаю взгляд.

И только теперь замечаю за портретом тёмный прямоугольник в стене.

Сейф.

Он был скрыт так аккуратно, что без снятой рамы я бы ни за что его не увидела.

Сердце ударяет куда-то в горло, когда я открываю дверцу и пред глазами металлический корпус и набор кнопок.

Я снова смотрю на шифр. Потом на дверной проём. Потом на сейф.

Пальцы дрожат, когда я ввожу код, нервная дрожь скользит по позвоночнику.

Внезапно механизм внутри тихо щёлкает.

Дверца поддаётся.

Я замираю, даже не дышу.

Внутри нет ни бумаг, ни драгоценностей, ни оружия. Только маленький тёмный накопитель в защитном футляре.

Снова смотрю на дверь и осторожно беру накопитель в руки.

На корпусе едва заметная метка секретного сектора. И инициалы “К.Л”.

Кристиан Лебланд.

Я сглатываю и, сжав накопитель, быстро прячу в карман кителя. Закрываю сейф и ставлю портрет обратно.

* * *

Уже в мобиле я достаю свои находки и снова смотрю на узкую полоску с шифром, написанную рукой дяди. Потом перевожу взгляд на тёмный накопитель в защитном футляре.

Что, если он тоже связан с Кристианом Лебландом?

Наверняка. Ведь инициалы его.

Иначе зачем прятать код в портрете дяди, а сам сейф за его рамой?

Накопитель будто жжёт пальцы. И видно, что выполнен старой модели, более громоздкий и тяжёлый, чем мой.

Как же хочется узнать, что внутри.

Надеюсь, отец не обнаружит пропажу.

— Вы грустны. Что-то случилось? — вдруг спрашивает Алекс, прерывая мои размышления.

Я поднимаю взгляд и ловлю его глаза в зеркале.

— Просто устала немного, — отвечаю и снова смотрю на футляр.

— Или есть какие-то проблемы? Может, я могу ещё помочь? — не отступает он.

Я прикусываю губу.

Сказать?

Алекс кажется человеком, которому можно доверять. Спокойный. Осторожный. Не из тех, кто побежит докладывать всем подряд.

Но он всё равно адъютант ректора.

А я только что вынесла из чужого архива вещь, которую прятали десятки лет.

Если ошибусь — накопитель заберут. И я снова останусь ни с чем.

— Есть один накопитель, — всё-таки говорю я и сжимаю футляр сильнее. — Я нашла его в архиве. Он был в скрытом сейфе…

Александр поворачивает руль, но я знаю, что он слушает меня.

Мобиль выезжает на главную дорогу, правда, в темноте уже ничего не разобрать.

Я уже ожидаю, что скажет, что я не должна была брать вещи, и ещё хуже, что воровка, но напрасно.

— Покажите.

Подумав ещё секунду, протягиваю футляр.

Он одной рукой держит руль, другой принимает накопитель и рассматривает его несколько секунд.

— Старый образец, — говорит Алекс уже без улыбки. — Но защита не бытовая.

— Что это значит?

— Если обычный архивный носитель — его можно считать почти где угодно. Если родовой — нужен доступ по крови. Если стратегический…

Он замолкает и снова смотрит на метку на корпусе.

— Тогда лучше сначала понять, кто его хозяин.

Ну вот я так и знала. Поэтому отец его просто отложил. Бесполезно пытаться. Выходит, зря я его забрала. Теперь это просто бесполезная вещь.

— Хозяина нет давно в живых, — с сожалением смыкаю губы.

Я опускаю плечи и откидываюсь на спинку сидения.

— Хм… — Алекс снова подносит накопитель ближе к глазам. — Корпус старого образца. Но код…

— Родовой? — спрашиваю я, хотя внутри уже всё сжимается.

— Нет. Стратегический, — говорит Алекс. — Если он из секретного сектора, по нему можно сделать запрос.

И вроде бы новость хорошая. Только кто у меня этот запрос примет? Тут нужны полномочия.

— Если хотите, оставьте это мне, — вдруг предлагает Алекс, снова включая поворотник. — Я осторожно узнаю.

Я поднимаю на него взгляд.

— Вы можете?

Он смотрит на меня через зеркало, и у уголков глаз появляются морщинки смеха.

— Я

— Обещаю, — отвечаю я, ликуя внутри от мысли, что ещё есть шанс узнать, что там.

Алекс подмигивает и убирает накопитель во внутренний карман форменного пальто. Не кладёт на полку и не бросает на сиденье, а прячет надёжно, от посторонних глаз.

В ворота военной академии мы въезжаем уже в темноте. До отбоя ещё несколько часов.

Попрощавшись с Александром, я направляюсь к казармам.

Воздух влажный, кажется, здесь только что пролил дождь, и за полигонами сверкает молния. А следом доносится раскатистый гром, заставляя меня поторопиться.

Но едва дохожу до ворот, как из тени отделяется от высокой ограды чья-то фигура.

Иммерсия вспыхивает мгновенно — золотое свечение проносится по кистям, но я тут же сжимаю пальцы и гашу его. Этого хватило, чтобы понять, что это девушка.

Одна. И что она тут делает? Словно ожидая моего появления? Может это…

— Мейрин? — зову я.

Фигура делает шаг под фонарь.

И кровь отливает от лица.

Аурелия.

На ней тёмное пальто, туфли и чулки, черные волосы убраны идеально гладко, будто она не случайно вышла на ночной холод, а ждала здесь давно. И именно меня.

Её взгляд скользит по моему лицу, по вороту кителя.

— Поговорим, сестра? — произносит она.

Я приподнимаю подбородок и бросаю взгляд в сторону входа, мысленно прокладывая себе путь. Не знаю, что от неё ожидать, Аурелия совершенно непредсказуема.

А после всего, что произошло между мной и ректором, трудно оставаться рядом с ней в полном спокойствии.

— Извини, но мне нужно в казармы. У меня много дел. Если ты хочешь поговорить, то приходи днём.

Я разворачиваюсь, чтобы идти.

— Боишься меня? — бросает с ледяной ухмылкой.

— Правильно, что боишься, неблагодарная дрянь.

Я задерживаю дыхание, а по спине проносится неприятный холодок. Но что мне её бояться? В конце концов, что теперь она может сделать мне? Напасть? Но я могу дать ей отпор. А если дойдёт до полной иммерсии? Вот тут у меня начинаются уже проблемы — я не готова к этому.

— Не смей меня оскорблять, — спокойно предупреждаю.

— Не оскорблять потаскуху? — усмехается она.

Она провоцирует, очевидно, хочет вывести на эмоции.

— Потаскуху, которая отдалась за место, чтобы учиться здесь, — делает шаг вперёд, чуть обходя меня со стороны, отрезая путь к казармам.

У меня даже горло свело спазмом, чтобы не сказать ей о метке, бросить ей это в лицо. Закрыть ей рот раз и навсегда. Сказать, что она на Рэммела не имеет права, как женщина. И никогда не имела.

Морстейн мой. Мой во всех отношениях и в постели в том числе.

— Одно я могу сказать точно, — произношу я, делаю шаг к ней навстречу. Впервые я это делаю, не убегаю и не прячусь, а смотрю ей в глаза.

— Он не любит тебя.

По бледной щеке сестры проходит мелкая дрожь, она прищуривает в гневе влажные глаза и поджимает дрогнувшие губы.

— Гадина, грязная потаскуха.

И тут я понимаю, что она бессильна. Это осознание накатывает приятной волной. Она не может заставить ректора любить её. И никогда не сможет. Отчасти мне её даже жаль. Ведь изначально она была обречена. Аурелия никогда не получит от дракона взаимных чувств. Их брак был бы несчастен, он не сделал бы её той, какой она себе представляет. Но, увы, ради того, чтобы получить своё несмотря ни на что, сестра не признает это никогда.

Именно поэтому она не отступает. Аурелии Лебланд больно это признать.

Иммерсия опасно скользит по её коже тёмно-синими всполохами, зрачки сужаются, заставляя меня приготовиться, но сестра прикрывает веки и успокаивающе втягивает через нос воздух.

— Ты ничего не понимаешь, — произносит она вкрадчиво. — Ты думаешь, если он затащил тебя в постель, это что-то значит? Ты для него слабость, — продолжает Аурелия, и в её голосе прорезается ненависть, она её уже не прячет. — Ошибка. Грязный порыв. То, что мужчина позволяет себе перед тем, как вернуться к правильной женщине.

Я сжимаю пальцы в кулаки.

— Ты, Франческа Дирсти, наивная дура, как была ею, так и осталась.

Она улыбается мерзко и отвратительно.

— Вернётся он ко мне, на ком он обязан жениться. К той, кто подходит ему по крови, по имени, по положению. А ты кто? Приютский подкидыш. Ошибка нашей семьи. Девчонка, которой дали кусок хлеба. И… что в итоге? Помолвка не отменена.

Она поднимает руку, демонстрируя помолвочное кольцо.

— Видишь? Видишь это? — тычет в лицо. — Или ты думаешь, что, если вы сосались за спинами у всех, он выбрал тебя?

Она замолкает, поднося ладонь к своему лицу, и беззвучно издаёт смешок.

— Какая же ты тупица, Франческа, отъявленная низкосортная дешёвка. Рано или поздно ты ему надоешь, как только он тобой насытится. Поэтому лучше тебе самой отступить и сохранить остатки гордости, пока он тебя не выкинул за стены академии, как собаку.

Сердце бьётся где-то в горле. Зерно сомнения всё-таки падает куда-то вглубь. И пускает свои отравленные щупальца в сердце.

Делаю вдох.

Не поддавайся ей, Фрэнс.

— А что, если в его жизни появится истинная, что ты тогда сделаешь? — вырывается в порыве вопрос.

Аурелия застывает на миг, и, кажется, в полумраке бледнеет ещё сильнее, бросая на меня тёмный острый взгляд.

Аурелия медленно убирает руку от лица и смотрит на меня так, как на полнейшую идиотку.

— Боже, а я-то думаю, что у тебя хоть что-то есть в мозгу, а тут влажные мечты конченой тупицы. То-то ты расписывала целые эпосы в своём дневнике и сама же в них поверила. Истинная, — короткий смех, — ты…

Она начинает откровенно гоготать, сгибаясь в поясе.

— Ой, я не могу, истинная, ха-ха, я сейчас просто описаюсь от смеха.

Я сжимаю пальцы в кулак. И понимаю, что бесполезно. Да если увидит собственными глазами не поверит, скажет, как и прошлый раз, что я её сама себе нарисовала.

— Истинная, вы слышали?! — вдруг выкрикивает она, будто и правда кто-то был рядом.

Я вздрагиваю и смотрю по сторонам. На курсы, стену, дорогу и темнеющую арку. Её действительно могли услышать. А я не хочу.

Я разворачиваюсь, но Аурелия жёстко перехватывает меня за локоть.

— Ты веришь в любовь, да? Но она заканчивается там, где начинается постель. Только похоть, только жажда, а потом пустота, обыденные дни и ты, к которой он теряет интерес с каждым днём. Любовь — это миф, выдумка таких дурочек, как ты. Драконьи браки — это про власть, про имя, силу и положение. Здесь нет чувств. Холодность в обмен на бесконечные измены, улыбка на лице, пока он разглядывает чужое тело. Он эталон, мечта каждой, Франческа. Ты правда думаешь, что он разрушит помолвку, договорённости, имя, положение — ради постельной слабости? Не смеши меня. Мужчины возвращаются туда, где им выгодно.

Всё внутри каменеет от её слов. Я рассматриваю её лицо и вижу ледяную статую, которая не может себе позволить чувства. Аурелия действительно не знает, что это такое, когда в груди пламя, а в сердце не умещается то, о чём хочется кричать на весь мир при виде глаз того, кто открывает в тебе целый мир.

Я открываю рот, чтобы это сказать, но шаги за спиной не дают мне этого сделать.

Тишина возникает резко. Так резко, что даже Аурелия перестаёт улыбаться.

— Жаль, что ты так думаешь, Аурелия.

Я резко оборачиваюсь.

Рэммел Морстейн стоит позади меня.

Стоит неподвижно с заведенными за спину руками, так же, как на плацу или перед строем.

Глубокие тени делают черты его лица ещё жёстче, а чёрный мундир словно впитывает весь свет вокруг. Только выглаженная белоснежная рубашка выделяется светлым пятном, резко оттеняя его загорелую кожу.

Он не смотрит на меня.

Его взгляд направлен поверх моего плеча, прямо на Аурелию.

И в этом взгляде нет ни удивления, ни раздражения. Только холодная, молчаливая внимательность. Так, будто Лебланд старшую он увидел с другой стороны, с той, о которой не подозревал.

А вот сколько он мог слышать? Как давно он подошёл?

Я нервно сглатываю и чуть отступаю в сторону.

— Рэммел, что ты тут делаешь? — спрашивает Аурелия сломанным голосом.

Морстейн поворачивает голову, смотря в сторону казарм, и делает неспешный шаг.

— Не ожидал услышать от тебя что-то подобное, — его голос звучит настолько холодно, что я ёжусь. — У меня другое понимание отношений и брака.

Лицо Аурелии кажется, я вижу, как её пробирает мелкая дрожь.

Дракон делает ещё шаг, вставая рядом, я отвожу взгляд.

— Извините, майор, позвольте идти?

Некрасиво, если я стану свидетелем их разговора.

— Останься, — останавливает Рэммел, едва я делаю шаг.

— Пусть идёт, Рэммел, — протестует Аурелия.

— Нет.

Короткое жесткое слово, заставляет меня стоять на месте и не шевелится, но следом он добавляет:

— Ты останешься здесь Франческа.

— Я думал над тем, какой женой ты станешь для меня, Аурелия, — продолжает он, переводя на неё взгляд. — Думал не день и не два. Несколько лет ты учишься в академии. Несколько лет показываешь лучшие результаты. Дисциплина, выдержка, происхождение, безупречная репутация. На бумаге ты подходишь идеально.

Он делает паузу.

И эта пауза становится тяжелее любого физического давления.

— Но было одно, чего я всё никак не мог понять.

Аурелия бледнеет, но молчит.

— Какая ты внутри, — произносит Морстейн ровно. — Не перед преподавателями. Не перед моими офицерами. Не перед отцом. Не перед теми, кому ты привыкла показывать правильное лицо. А на самом деле.

Он делает шаг ближе, а мне почему-то становится труднее дышать.

— Сегодня я увидел.

Аурелия дёргает подбородком, будто хочет возразить, но Морстейн не даёт ей вставить ни слова.

— Я увидел женщину, которая считает чувства слабостью. Любовь — глупостью. Боль другого человека — чем-то незначительным, если это удобно ей самой. И я должен спросить себя, Аурелия: что такая женщина принесёт в мой дом?

Его голос остаётся леденяще спокойным.

— Какой женой ты будешь? Той, что станет стоять рядом? Или той, что будет считать брак сделкой, а мужа — ступенью? Какой матерью ты станешь нашим детям? Чему ты их научишь?

У Аурелии дрожат губы, но она всё ещё держит спину ровно.

— Рэммел… перестань.

— Я командую людьми, Аурелия. Я видел жестокость. Видел страх. Видел трусость. Видел хладнокровие на поле боя. Но есть разница между выдержкой и пустотой. Между силой и жестокостью. Между достоинством и гордыней. Ты врала мне в лицо уже много раз, на некоторое твое вранье я закрывал глаза. Но ты продолжаешь это делать. На том плацу это ты применила стратегическое оружие на безоружном. За кого ты меня принимаешь?

Эта была последней каплей.

Он смотрит на неё так, будто перед ним уже не невеста, а ошибка, которую он наконец разглядел.

— Рэммел, не надо, я… Я сказала это случайно, это просто вырвалось и… Извини.

Даже сейчас она пытается уйти от ответа. Выворачиваясь как всегда привыкла это делать.

— Я расторгаю помолвку.

Слова звучат как гром, обрушившийся с неба.

Я замираю, не веря в услышанное.

На миг мне даже кажется, что я ослышалась. Что это не могло прозвучать здесь, при мне. Что такие решения не принимают одним ровным, холодным голосом посреди вечернего сумрака.

Но лицо Морстейна остаётся свое решение принято окончательно.

— Что? — роняет сестра. — Что ты сказал? Ты не можешь… Мы столько лет были бок о бок. Я ждала… И ты вот так, одним словом, это… — она качает головой, пытаясь справиться с эмоциями.

Я сжимаю пальцы в кулаки, унимая в душе бурю.

И я вспоминаю всё.

Тот злополучный день. Её пальцы на моей рубашке. Резкий треск ткани. Смех вокруг. Чужие взгляды, от которых хотелось провалиться под землю. И лицо Аурелии такое красивое, холодное, почти равнодушное.

Она тогда не просто унизила меня.

Она показала всем, что со мной можно так.

Что я никто. Ошибка в их доме. Приютская девчонка, которую можно поставить на место одним оскорблением.

Она нисколько мне не сочувствовала. Она жестоко со мной расправилась, не жалея, не думая, что причиняет мне боль. Ей было всё равно, несмотря на то, что мы были родные по крови.

В любви, как и в бою, нельзя ждать пощады от того, кто уже однажды ударил в самое больное место.

А теперь я стою здесь и слышу, как рушится её уверенность.

И мне должно быть стыдно за это чувство.

Но мне не стыдно.

Потому что впервые за долгое время справедливость не проходит мимо меня.

Теперь Морстейн всё

— Завтра я сообщу твоему отцу, — заключает он.

Аурелия делает с шумом вдох.

— Лучше тебе не делать этого.

Голос Аурелии меняется. В нём больше нет ни дрожи, ни растерянности. Только холод. Тот самый ледяной ядовитый холод, который слышит теперь он.

Морстейн даже не моргает.

— Это угроза?

Аурелия выпрямляется. Медленно. Будто снова собирает себя по частям и возвращает на лицо привычную маску.

— Ты прекрасно знаешь, что наши семьи связаны не только словом. Там договоры. Обязательства. Интересы. Ты не мальчишка, чтобы одним резким решением перечеркнуть годы договорённостей. Тебе ведь это тоже выгодно, не так ли?

Я перевожу взгляд на Морстейна.

Его лицо под блестящим чёрным козырьком неподвижно. Он просто смотрит на Аурелию сверху вниз с ледяным спокойствием.

А я вдруг понимаю, что в этом разговоре есть ещё один слой тайн о которых я не знаю. Никто не знает.

Что за интересы?

Почему это должно быть выгодно ему?

Что Морстейн получал от этого брака?

И самое главное — я проглатываю подступивший ком — почему отказывается сейчас, так спокойно, будто уже давно поставил на кон всё?

— Это не отменяет того, что я только что сказал.

У Аурелии дёргается мускул на лице.

— Не отменяет? — тихо переспрашивает она. — Ты уверен?

Морстейн молчит несколько секунд.

Тишина становится такой плотной, что мне хочется отступить, исчезнуть, не слышать этого разговора. Но его приказ всё ещё держит меня на месте крепче любых оков.

Да о чем она говорит?

— После того, что я услышал сегодня, — произносит он наконец, — я понял, что между нами ничего не было. Были расчёт, привычка и удобство.

Аурелия бледнеет.

— Ты пожалеешь.

Он делает шаг ближе. Просто занимает пространство так, как делает это всегда, привыкшая командовать.

— Я не отменю свое решение.

— Тогда я всем, слышишь всем скажу, из-за кого ты это сделал! — бросает она, и её взгляд режет меня, как лезвие. — Будет скандал. Ректор расторгает помолвку ради приютской, — выплевывает она, как нечто что-то грязное, что марает ее язык.

И тут она ищет повод лишний раз меня оскорбить, её уверенность, что я навсегда останусь ниже, грязнее, недостойнее.

Я хочу сказать, что я не приютская. Что у меня есть родители и имя. Имя которое я возможно в скором времени лишусь…

И говорить не выходит.

Горло перехватывает так сильно, что я только сжимаю пальцы ещё крепче, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Ты не произнесёшь её имени. Франческа здесь ни при чём.

Я резко поднимаю на него взгляд.

Франческа.

Он произносит моё имя спокойно и твердо, так, будто возвращает ему достоинство обратно после того, как Аурелия попыталась растоптать.

И от этого внутри что-то болезненно сжимается.

Я не знаю, что чувствую сильнее: облегчение, страх или невозможное, почти пугающее тепло.

Рэммел Морстейн не отдаёт ей на растерзание Франческу Дирсти…

Просто ставит границу.

Такую ясную, что даже Аурелия на миг теряет дар речи.

Но следом в её глазах вспыхивает настоящая ярость.

— Мой отец этого так не оставит.

— Передай ему, что я буду ждать его завтра утром.

Аурелия морщится, будто всё ещё не может принять его ответ. Но в какой-то момент отступает, делает шаг в сторону, обходит дракона и уходит прочь.

Вечерний сумрак скрывает её фигуру быстро, будто её и не было.

Но после неё остаётся холод.

Остаются её слова. И угрозы.

Морстейн несколько минут стоит неподвижно.

Я тоже не двигаюсь.

Кажется, если сейчас сделаю хотя бы вдох громче обычного, всё это станет настоящим окончательно. Его расторгнутая помолвка. Угроза Аурелии. Моё имя, которое вдруг оказалось в центре статусных фамилий.

Я хочу сказать что-то.

Поблагодарить? Извиниться? Спросить, зачем он это сделал?

Но слова не выдаёт горло.

Рэммел поворачивает голову в мою сторону.

23.

Рэммел поворачивает голову в мою сторону.

Я мужественно выдерживаю его взгляд.

После Аурелии в воздухе всё ещё стоит холод, такой плотный, что кажется, его можно вдохнуть и порезать горло изнутри.

Её слова не исчезли. Они остались между нами, как обломки стекла под ногами.

Ректор расторгает помолвку ради приютской...

Поверить в это не могу.

Я сжимаю пальцы сильнее.

— Вы не должны были этого делать, — произношу я хрипло.

Морстейн смотрит на меня несколько секунд.

Так, будто слышит в моём голосе не только слова, но и всё, что я пытаюсь спрятать за ними — страх.

— Я должен был сделать это давно.

Я облизываю губы, понимая, что сказать больше нечего.

В полутьме его жёсткие скулы, тень от козырька, губы, сжатые в ровную линию, — всё говорит о том, что решение стоило ему чего-то важного. О чём я пока не знаю.

А затем он поворачивается ко мне всем корпусом и задаёт простой вопрос:

— Ты когда-нибудь гуляла по академии в грозу, Дирсти?

Я прищуриваюсь, пытаясь найти подвох, но приятное тепло всё равно поднимается где-то под рёбрами. Оно неуместное после того, что только что произошло.

Я смотрю в сторону чёрного неба с редкими вспышками и втягиваю запах приближающейся грозы.

Ещё недавно мне было не по себе, но сейчас не страшно. Рядом с ним…

Я снова перевожу взгляд на Морстейна.

— Ещё не приходилось, майор.

— Тогда, — он коротким жестом указывает вперёд, — предлагаю исправить.

Я несколько секунд смотрю на него, не двигаясь.

Он только что отказался от помолвки с моей сестрой. Вот так. Одним решением. Одним холодным, окончательным голосом разорвал то, что связывало их несколько лет.

Неужели это правда?

Да, он это сделал.

Но это не значит, что Рэммел Морстейн сделает другой выбор.

И сделает ли вообще — мне неизвестно.

А сейчас он просто приглашает меня на прогулку, как ни в чём не бывало. Что-то должно сейчас решиться, что должно было давно, чувствуют кожей.

Я должна бы радоваться.

Наверное.

Но радость не приходит. Вместо неё внутри поднимается что-то тяжёлое, нервное, почти болезненное. Потому что я слишком хорошо выучила своё место, приютское прошлое, которое не смыть, которое в крови. Рядом с Аурелией я всегда была второй, её тенью. Девочкой на побегушках, которой пользовались все.

А теперь Морстейн будто сдвинул меня с этого места.

И я не понимаю, куда.

Ближе к себе?

Или какую-то пропасть?

Морстейн ведёт меня дальше от казарм в сторону ректорского корпуса, туда, где не встретить курантов.

Мы молчим, слушая приближающиеся раскаты грома.

— Как твоя поездка к отцу? — спрашивает вдруг он. — Что-нибудь удалось узнать?

Я прикусываю губу.

Сказать про накопитель, который передала его адъютанту?

Нет уж. Не сейчас.

Морстейн и так слишком легко входит в те места моей жизни, где я ещё вчера было просто и понятно. А сейчас уверенно берёт на себя то, с чем я привыкла справляться сама. И от этого одновременно становится легче и страшнее.

Не хочу привыкать к его помощи. Ещё хуже — начну ждать его защиты.

А я не уверена, что имею право на такую надежду.

— Его не было дома, — отвечаю наконец.

— Хорошо. Значит, я сам с ним поговорю.

Я хочу возразить.

Сказать, что не надо. Что это моя семья и мои проблемы.

Но смотрю на его профиль в полутьме и понимаю: бесполезно.

Морстейн уже решил.

— О чём говорила Аурелия? — перевожу тему разговора. — О каких интересах? Или это секрет?

Вопрос звучит спокойнее, чем я чувствую внутри себя, он будто зудит на языке.

Все эти семейные договоры, выгоды, интересы и прочее слишком далеки от моей жизни, где годами приходилось думать не о фамильных перспективах, а о том, как пережить очередной день и не дать себя сломать.

Но меня беспокоит то, что Аурелия не просила, она угрожала.

Говорила с ним так, будто имела право. Будто знала о Морстейне что-то такое, что позволяло ей не бояться даже его, дракона, мужчину, который только что поставил её на место одним словом.

Хочу понять почему. Потому что если у неё всё ещё есть оружие против него, значит, ничего не закончилось.

И мне тревожно вовсе не за себя…

Морстейн долго не отвечает.

И, кажется, не собирается.

Его молчание начинает давить сильнее, чем ветер.

Я понимаю: он знает ответ. Просто не хочет отдавать его мне сразу.

А значит, там правда есть что-то важное.

Только смотрит вперёд, шагая неторопливо, будто его совсем не волнует, что небо над академией вот-вот прорвётся ливнем.

Или волнует, но не настолько, чтобы свернуть с дороги.

Как и всё остальное сегодня.

В ответ этой мысли налетает ледяной колючий ветер. Он взметает мои волосы, забирается под воротник кителя и пробегает по спине таким холодом, что я невольно втягиваю голову в плечи.

А внутри снова растёт тревога.

Фуражку едва не срывает с головы. Я успеваю прижать её ладонью, другой рукой приподнимаю воротник, пытаясь закрыться от ветра, но это почти не помогает. Ночная прохлада уже пробралась под одежду. Пальцы быстро леденеют, кожа на руках покрывается мурашками, а между лопаток проходит мелкая дрожь.

Я стараюсь не показывать, что замёрзла.

Почему-то кажется важным выдержать хотя бы это. Не дать ему ещё один повод увидеть, насколько я сейчас растеряна.

Но Морстейн всё равно замечает.

Конечно, замечает.

Он вообще слишком многое замечает в последнее время, даже то, что я сама хотела бы спрятать поглубже.

Он останавливается так резко, что я делаю ещё шаг и только потом оборачиваюсь.

— Замёрзла?

— Нет, — спешу ответить.

Его взгляд опускается на мои пальцы, вцепившиеся в воротник.

Морстейн ничего не говорит.

Просто расстёгивает мундир.

Я не сразу понимаю, что он делает. Только когда тяжёлая чёрная ткань соскальзывает с его плеч, сердце почему-то сбивается.

— Не надо, — вырывается у меня.

— Дирсти.

В этом коротком обращении почему-то возражать больше не хочется.

Одного моего имени оказывается достаточно, чтобы снять оборону.

Он подходит ближе и накидывает мундир мне на плечи.

На миг он оказывается совсем рядом. Так близко, что ветер будто исчезает, заслонённый его телом.

Я вижу белую рубашку под расстёгнутым мундиром, тёмную линию ремня и его пальцы, поправляющие ткань у моего плеча.

Мундир ложится тяжело, почти властно, закрывая меня от ветра сразу целиком. От неё пахнет холодным воздухом и Морстейном. Тепло ещё держится внутри подкладки.

Я сжимаю края мундира пальцами.

Рэммел не спешит отступать, касается светлой пряди волос, что ложиться на чёрный мундир, и взгляд дракона темнеет, становится глубже. Опаснее и с какой-то мучительной долей.

— Ты красивая, Франческа Дирсти, тебе идёт чёрный цвет.

Чёрный цвет, цвет драконьих крыльев. Его цвет, Морстейна. Цвет мундира, власти, Авангарда, той самой высоты, до которой мне всегда будто нельзя будет дотянуться.

И сейчас он лежит на моих плечах так, будто я имею на него право.

Я замираю, в то время как сердце начинает горячо биться. Потому что… Потому что в первые слышу от него такое признание. Не тупица приютская, которую можно поставить в строй последней и забыть.

Красивая.

С каких пор он начал считать меня такой?

Но следующие слова повергают меня в настоящий ступор, когда Рэммел поднимает взгляд от волос к моим глазам.

— Я переведу тебя в Авангард.

Сердце, кажется, пропускает удар.

Потом ещё один.

— Что?

Ветер будто вырывает из меня остатки тепла.

Я смотрю на него и не понимаю, что страшнее: то, что он это сказал, или то, что в его голосе нет ни капли сомнения.

— Ты сильная драконица, способная на сильную иммерсию. Ты переросла место, куда тебя поставили. Ты способна ставить щиты и нейтрализовать иммерсию тренированных драконов.

Я моргаю часто-часто. А потом отвожу взгляд и отворачиваюсь, сжимая мундир с такой силой, что белеют костяшки на пальцах.

— Это невозможно, — отвечаю, — там учиться моя сестра, как это будет выглядеть? К тому же я не подготовлена. Вы ошибаетесь, майор.

Одно дело услышать, как Морстейн отказывается от неё.

Совсем другое — каждый день стоять с ней в одном строю.

Под её взглядом, давящим молчанием и ненавистью.

Да как он вообще себе это представляет? Что тогда будет? Что скажут офицеры? Курсанты? Все?

Что я попала туда только через постель.

Им плевать на то, через что я прошла, чтобы держаться здесь, они не знают моей боли, моей жертвы. Ничего не знают, что я выдержала.

И они будут правы, потому что это действительно выглядит так, как бы горько это было не признавать.

Эта мысль режет хуже ножа.

Потому что если меня переведут сейчас, после моего перевода в красную зону, после отчисления сильнейшего курсанта, после увольнение офицера, расторгнутой помолвки — никто уже не станет смотреть на мои результаты.

— Твое место

Раскат грома заставляет меня вздрогнуть и задрожать. Гроза будто отвечает за меня громче слов, которые я не решаюсь произнести.

За спиной ещё секунду стоит тишина, но в следующий момент руки майора ложатся на мои плечи, гладят их и сжимают меня так сильно, что через это прикосновение я чувствую его волю и непоколебимое решение, которое я не в силах оспорить.

А ещё страсть и огонь, который разгорается с чудовищной силой между нами, который может поглотить и сжечь до тла.

Вот что я чувствую в тот момент.

В глазах темнеет и становится теперь жарко.

— Не бойся, Франческа, — голос Морстейна пугающе ровный и спокойный. — Никто не посмеет ничего сказать, кто это сделает, будет отстранён от академии или отчислен.

Я стискиваю зубы, поворачиваюсь и со злостью бросаю, наверное, опрометчивые слова:

— Вы не в себе!

Прозвучало резко, что звон после стоит громкий.

Я сжимаю губы, наблюдая, как меняется лицо дракона, становится тяжёлым взгляд, челюсти как будто высечены из гранита.

В следующий миг он рывком притягивает меня к себе. И склоняется надо мной так, что его губы оказывает на опасно близком расстоянии, а глаза чернее этой бездны над его головой.

— Да, я не в себе, из-за тебя, Дирсти, — его голос срывает.

Он обхватывает мое лицо, впивается своими губами в мои. В таком остром жадном поцелуе, который полностью обезоруживает меня.

— И если ты думаешь, что я позволю тебе снова прятаться, ты ошибаешься.

Я пытаюсь вздохнуть, но горячие губы дракона такие властные и жадные до моих, что я прикрываю ресницы, чувствуя, как опора из-под ног уходит. А мир уплывает.

Он такой горячий, страстный, обезумевший. И мой… в этот момент.

Дракон академии мой.

Не Аурелии.

Мой.

Мои глаза от чего становятся влажными и горячими, только потоки холодного воздуха обжигают их. В нос ударяет резкий запах озона — металлический, чистый, тревожный. Так пахнет воздух за мгновение до удара молнии.

Волоски на руках поднимаются дыбом, будто сама гроза проходит по коже.

А потом яркая вспышка, и я распахиваю глаза от удивления.

На этот короткий миг мир становится белым и безжалостно чётким: мокрые камни, рваные кроны деревьев, его лицо страшно спокойное для человека, у которого за спиной раскрываются крылья.

Я вздрагиваю от испуга и под вставшей передо мной уже не мужчиной, а опасного, безумно опасного хищника в обличии человека.

Колени слабеют так резко, что я едва не оседаю на месте.

А потом всё снова погружается в темноту, только обхваты сильных рук и глубокий голос.

— Держись, курсант.

Я не успеваю спросить — за что именно.

Он хватает меня так крепко, что рывок срывает фуражку с моей головы. Я даже не успеваю пожалеть о ней. Мы взмываем в небо. Земля исчезает из-под ног мгновенно.

Желудок проваливается вниз, дыхание срывается, руки сами хватаю его за шею, лишь бы не сорваться в эту чёрную высоту.

Ветер бьёт в лицо так яростно, что губы немеют, ресницы тут же становятся мокрыми, а слёзы проступают не от страха, а от силы полёта, взбивает волосы, в лицо хлынула морось дождя, сорвавшаяся с деревьев, над которыми дракон меня поднимает.

Я не понимаю, что происходит, мои глаза совсем увлажнились, и через пелену я ничего не вижу, только слышу хлопок крыльев и оглушительный шелест ветра.

Чёрт! Куда он меня несёт?

Но совершенно точно, что во всём этом грозовом шторме, куда меня швырнула иммерсия дракона, Рэммел Морстейн — единственное безопасное место.

Я уже не смотрю никуда, уткнувшись в его шею от ветра и мороси начинающегося дождя.

Мы летим над академией под сотрящающим громом неба, которое оглушает и пронизывает до самого копчика.

Трепет перед его силой переплетается с горячим, необъяснимым восторгом.

Страх должен заставить потребовать вернуть на землю, в укрытие, но я не могу даже пошевелиться, вырываю клочки пугающего неба через спутанные волосы и взмах темных мощных крыльев, забыв, как дышать.

В Рэммеле сейчас только тёмная, подавляющая мощь, рядом с которой я чувствую себя хрупкой до беспомощности.

И всё же внутри вместе с трепетом поднимается что-то другое. Горячее, дикое восхищение. Гроза может уничтожить меня в одно мгновение, но отвести взгляд всё равно невозможно.

Я не знаю, сколько мы летели, кажется, недолго, но перед глазами пролетает целая вечность.

Морстейн разворачивается, и тяжестью мы падаем вниз так, что сердце немеет.

Я вижу огни, смазанные дождём, и прямоугольные башни военного бастиона по периметру.

Мы снижаем прямо на открытую каменную поверхность, обнесённую парапетом.

Рэммел расправляет крылья, смягчая наше падение, так что он плавно приземляется на каменный плац крыши.

Он такой спокойный, уверенный и опытный в полёте, а у меня сердце чуть не выскакивает из груди.

Морстейн ставит на каменный пол. Росчерк молнии освещает его лицо и эти гигантские тёмные крылья, которые он не убирает.

Я не отступаю, всё ещё чувствуя невесомость в теле и лёгкое головокружение, касаюсь его груди.

Боже, какой он был сейчас красивый, чудовищно красивый. Белая рубашка прилипла к его горячему телу, очерчивая мышцы развитого до идеала мужского тела. Тёмные мокрые пряди спадают ему на лоб, мокрая смуглая кожа блестит под светом ближних сигнальных огней и вспышек молний. В глазах чернота, глубокая, в которой можно потерять часть себя.

— Страшно было? — спрашивает он.

— С учётом того, что это был мой первый полёт, я ещё неплохо держалась, — справедливо замечаю, усмехаясь.

Рэммел молчит, ни на секунду не сводя с меня взгляда.

Наверное, я выгляжу ужасно. Влажные волосы прилипают к щекам, и наверное похожи на копну соломы. Дыхание всё ещё сбивается, зато одежда под его мундиром почти сухая. Сам мундир по-прежнему лежит на моих плечах, тяжёлый, пропитанный его теплом и запахом.

Я всё-таки убираю ладони с его глубоко вздымающейся груди и только теперь осматриваюсь.

Он принёс меня на высокую каменную площадку над академией. Отсюда видны мокрые крыши корпусов, чернеющие на горизонте башни и далёкие вспышки молний, разрывающие небо.

— Почему именно сюда?

— Здесь нас никто не потревожит.

Я перевожу на горизонт, и внутри возникает почти болезненное желание снова оказаться в воздух.

— А человек вообще может привыкнуть к этому? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от неба. — К высоте. К полёту. К ощущению, что под ногами больше ничего нет.

— Может.

Я поворачиваюсь к нему.

— И перестать бояться?

Его взгляд медленно проходит по моему лицу.

Несколько долгих секунд он смотрит на меня так, словно уже принял решение, о котором я ещё ничего не знаю.

— Я буду учить тебя иммерсировать, Франческа.

Я замираю и сглатываю.

Отступаю от майора и подхожу к краю, заглядываю вниз.

Полигон кажется маленьким квадратом, плац — тёмной полосой. Дождь проваливается в эту глубину и исчезает.

В солнечном сплетении немеет.

— Я не смогу, это слишком высоко, — натягиваю на плечи плотнее мундир.

Рэммел подходит ближе. Его присутствие касается моей спины.

— Я буду рядом, разбиться не позволю.

Я снова смотрю вниз. Конечно, научиться иммерсировать в полёте, держаться в воздухе — это сверхумение, который я могу получить от самого ректора академии.

Мой накопитель всегда оставался полупустым. Почти всю силу, необходимую для иммерсии, я отдавала Аурелии.

Ликия и Эдит тоже иногда позволяли себе расправить крылья за спинами офицеров, хотя отдельных занятий по полётам у нас не было. Иммерсия входила в общую программу подготовки, но лишь как вспомогательная дисциплина.

Да и разве они летали по-настоящему?

Максимум, на что хватало их запаса — подняться на несколько метров над землёй и недолго продержаться в воздухе.

Так что никто из нас ещё не знал настоящего полёта.

Я кладу ладони на мокрый и холодный камень.

В пехоте занятия по иммерсии были направлены совсем на другое: быстро выпустить крылья, смягчить падение, преодолеть препятствие, уйти от удара или ненадолго подняться над строем. Нас учили использовать драконью силу в наземном бою, а не часами держаться в небе.

В отличие от лётных, чья подготовка полностью строилась вокруг полёта. Они учились набирать высоту, входить в воздушные потоки, маневрировать на скорости, совершать резкие развороты и удерживать крылья раскрытыми до полного истощения.

Для них небо было полем боя.

И только Авангард включал в себя всё, все составляющие. В том числе и полную иммерсию, на которую способны единицы.

Я вздрагиваю, когда рука Морстейна ложиться поверх моей, накрывая пальцы.

Какой же он горячий, просто обжечься можно!

— Прежде чем мы начнём, запомни несколько правил, — произносит он у самого моего уха.

От его низкого голоса по спине проходит новая дрожь.

— Не раскрывай крылья без моей команды. Не пытайся сразу набрать высоту и не расходуй силу одним рывком. Почувствуешь слабость, головокружение или потерю связи с крыльями — говоришь сразу. Не тогда, когда уже начнёшь падать.

Я сглатываю и киваю.

— В воздухе ты не совершаешь резких движений. Не смотришь вниз во время первого подъёма. Не споришь со мной и выполняешь приказ сразу, Франческа. Без вопросов и задержек.

Я вижу, как иммерсия покрывает его кисть чёрной энергетической материей, которая пронизывает меня вибрацией.

Это выглядит пугающе красиво. Чёрная материя считается самой редкой и опасной.

Он чуть сжимает мою бледную мокрую ладонь.

— Главное правило, — произносит он ещё тише. — Пока мы в воздухе, ты доверяешь мне полностью.

Я отрываю взгляд от наших рук, и на миг меня берёт сомнение. Не вызовет ли это появление метки?

Очень рискованно, Фрэнс.

Хотя, пора уже начать доверять себе, если я смогла удержать ее до сих пор, то смогу и сейчас.

— Хорошо, я готова, майор, — отвечаю и высвободил руку, снимаю с плеч мундир.

— Нет, оденься.

Не позволяет Рэммел его снять. И буквально засовывает руки в рукава.

— Ветер холодный.

Но дело же не в ветре, майор? Вам просто этого хочется.

Иммерсии, которую я направляю в позвоночник, горячим потоком быстро стекает по лопаткам, рукам и шее.

Сдерживаемой энергии становится слишком тесно внутри моего тела.

Её столько, стоило только позволить…

Я даже пугаюсь, как быстро формируется энергия в крылья, так, будто делала это уже сотню раз.

За спиной полыхнуло золотом, освещая лицо Рэммела.

Золотые блики скользнули по чёрным прядям волос, вспыхнули в глазах и легли на острые скулы, отчего он на мгновение стал похож не на человека, а на древнего бога, принявшего человеческий облик.

Я вижу, как меняется его взгляд.

Зрачки сужаются, цепляясь за то, что раскрывается за моей спиной, и в привычной сдержанности впервые проступает что-то живое. Восхищение, почти голодный интерес.

Воздух вокруг нас дрожит от жара. Дождевые капли, попадая в золотое сияние, вспыхивают брызгами. Влажный воздух становится густым, горячим, пахнет мокрым камнем, грозой.

По лицу Рэммела течёт вода. Она скользит по виску, по скуле, срывается с подбородка, но он будто не замечает ни дождя, ни ветра.

Только меня.

Жаркое сияние всё ярче отражается в черных глазах, растекается по лицу, и мне вдруг становится трудно понять, от чего сильнее сбивается дыхание — от рождающихся крыльев, от ледяной воды или от того, как он сейчас на меня смотрит.

Иммерсионная материя клубятся за моей спиной, собираясь в длинные костяные дуги. Между ними натягивается полупрозрачная перепонка, формируясь стремительно, так что теперь я чувствую каждое движение, каждую новую мышцу, которой секунду назад у меня не существовало.

Теперь я и крылья — одно целое.

Распахиваю их, и порыв воздуха едва не сбивает меня с ног.

Ох!

Рэммел удерживает меня, обхватив за талию.

Его рука перемещается на мой локоть, а потом к кисти.

— Используй иммерсию в управлении, — напоминает он.

Я делаю вдох, пытаясь унять волнение, и направляю силу вниз, к земле, разводя крылья осторожнее.

Но в них сразу врезается ветер.

Ледяной, тяжёлый от дождя, он ударяет под перепонки с такой силой, что меня разворачивает боком вырывая из рук Морстейна.

Подошвы проезжают по камню, я врезаюсь в ограждающий башню барьер, с размаху, что могла бы сломать запросто пару рёбер, но смягчаю иммерсией удар воздушной подушкой.

Мир резко кренится, и перед глазами распахивается чёрная пропасть.

Испуганно моргаю, собираясь с мыслями.

Не смотреть вниз, значит.

Я судорожно вдыхаю и вскидываю взгляд на изломанное молниями небо.

Гром сотрясает воздух.

Он грохочет совсем над нами, что камень под моими ладонями вздрагивает, проходит сквозь грудную клетку и отдаётся в костях.

Дыхание выбивает из лёгких, а страх на мгновение сковывает всё тело. Я перестаю чувствовать пальцы.

Только холодные струи воды на лице, бешеный стук сердца и огромные крылья за спиной.

Я осторожно поднимаюсь на парапет, удерживая равновесие, но перед самым краем всё-таки оборачиваюсь.

Морстейн стоит всего в нескольких шагах и смотрит.

В его взгляде нет ни сомнения, только спокойная, тяжёлая уверенность в том, что я справлюсь.

И я начинаю верить в себя.

Улыбаюсь

Я быстро поворачиваюсь к обрыву и сжимаю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, прогоняю дурные мысли.

Сердце колотится где-то у горла.

Но я остаюсь стоять.

Чувствую не только тяжесть крыльев, но и воздух под ними.

Он живой. Рвущийся, непокорный. Толкает снизу, проваливается под одним крылом, тут же бьёт в другое.

Я не спешу их раскрыть подстраиваюсь осторожно, почти на ощупь, ловлю каждый поток, позволяю ему пройти вдоль перепонок.

На несколько секунд мне кажется, что я поймала равновесие.

Я начинаю расправлять крылья, только именно в этот миг новый порыв срывает меня с парапета.

Я вскрикиваю и отчаянно взмахивая крыльями взмываю в небо с такой неожиданной силой, что пугаюсь.

Дождь хлестнул по лицу. Ветер рванул волосы, забрасывает их в глаза и рот. Мокрый мундир Рэммела хлопает по бедрам, но я уже почти не чувствую холода.

Только силу. Только небо.

Чудовищный, почти болезненный восторг.

Он захватывает меня до самого нутра, вспыхивает огнём вдоль позвоночника и растекается под кожей. Жар становится таким сильным, что зрение меняется само собой.

Глаза иммерсируют.

Тьма вокруг сразу отступает. Я начинаю различать каждую каплю дождя, каждый изгиб облаков, белые жилы молний, разрывающие небо. Теперь они не слепят. Не кажутся такими далёкими и опасными.

Наоборот.

Мне чудится, будто эта гроза узнаёт меня.

Будто я сама стала её частью.

Кажется, теперь я понимаю, что Рэммел называл прогулкой в грозу. Не страх перед ней, а слияние.

Дыхание прерывается.

Очередная молния вспарывает облака, и порыв сметает меня в сторону, и в тот же миг Рэммел оказывается передо со мной.

Ловит, заслоняет собой сверкающую черноту. Его фигура вырастает между мной и грозой, она тёмная, неподвижная, будто даже эта буря не способна сдвинуть его с места. Он принимает на спину удар ветра и перехватывает меня за плечи прежде, чем новый порыв успевает опрокинуть.

Мы падаем вниз, и, как и в прошлый раз, Рэммел взмахивает крыльями чуть позже, приземлятся плавно на крышу обратно.

Почувствовав опору под ногами, я выдыхаю. И вся дрожу.

— Ты молодец, Дирсти. Давай снова, — говорит он, не злится, даже и не дает время для передышки и испуга.

Колени дрожат, крылья тянет к земле от тяжести, а мышцы вдоль позвоночника горят так, будто я удерживала ими весь собственный вес.

— Не борись с ветром, — произносит он, и его голос каким-то образом прорывается сквозь гром. — Почувствуй, куда он тебя ведёт.

Его ладонь скользит по моему животу поверх кителя.

— И заставь его нести тебя туда, куда нужно тебе.

— Поняла, — слизываю с губ капли дождя.

Снова поднимаюсь шагом на парапет, с помощью крыльев чуть взлетев.

На этот раз я не спешу, и уже не так страшно.

Закрываю глаза и заставляю себя почувствовать воздух, который обтекает моё тело, игнорируя остальное. Он давит на левое крыло сильнее, скользит вдоль перепонки и пытается развернуть меня боком, как в прошлый раз.

Но теперь я знаю, что будет.

Чуть опускаю левое крыло, правое разворачиваю навстречу потоку и только после этого направляю силу вниз.

Золото вспыхивает под кожей.

Земля отталкивает меня.

На мгновение внутри всё обрывается, но я не дёргаюсь. Не машу крыльями вслепую. Просто позволяю ветру войти под них.

И он подхватывает меня.

Дождь ударяет в лицо, мундир рвётся на ветру, а меня впервые не разворачивает.

Я держусь.

Сама.

Осторожно меняю угол крыльев, подстраиваясь под новый порыв. Дождь лупит по перепонкам крыльев, оглушает вместе со всплеском радости. Воздух проходит по поверхности кожи плотной волной, поднимая меня ещё выше.

В животе всё сжимается от высоты, но страх уже не парализует. Он становится жизненно острее.

Я делаю медленный взмах и чувствую, как каждое движение отзывается вдоль позвоночника. Как напрягаются незнакомые мышцы. Как воздух сопротивляется, а потом уступает.

Меня несёт вперёд.

Я разворачиваю одно крыло, ловлю боковой поток и впервые сама меняю направление. Получается неловко, но зато я не теряю равновесие.

Из груди вырывается короткий, почти неверящий смех. И смахивая с глаз потоки дождя, который только усилился.

Парю сквозь дождь и раскаты грома, позволяя краям вспыхивать изредка иммерсией при каждом взмахе, освещая чёрное небо.

Рэммел держится рядом.

Он не касается меня, но я чувствую его присутствие в небе так же ясно, как ветер под крыльями. Его силуэт и пятно белой рубашки появляется сбоку, легко рассекая бурю.

— Не теряй высоту, — командует он.

Я сильнее расправляю крылья, ловлю восходящий поток и поднимаюсь ещё выше.

На этот раз всё получается.

Я снижаюсь, огибая серого каменного монстра — главную башню Авангарда.

Внизу раскрывается плац.

Тот самый, по которому я каждое утро маршировала в красной зоне, стирая ноги до крови. Где Морстейн стоял перед строем, следил за каждым моим шагом и снова приказывал начать сначала, когда я уже едва чувствовала собственные ступни. Когда я ненавидела его всей кожей за это.

Теперь он далеко внизу.

Я пролетаю над полигоном, где Аурелия перед всеми поставила меня на колени и заставила просить прощения. Одно воспоминание об этом до сих пор обжигает изнутри, но сейчас я смотрю на то место сверху.

Не снизу вверх.

Не с колен.

А с головокружительной высоты.

Дальше остаётся стрельбище. Там я впервые научилась не вздрагивать перед выстрелом. Сжимала оружие окоченевшими пальцами, промахивалась, снова заряжала и стреляла, пока пули наконец не начали входить точно в центр мишени.

Я помню каждое падение.

Каждый приказ.

Каждое утро, когда хотелось не вставать. Каждый вечер, когда тело болело так, что я не могла уснуть. Каждую секунду, когда мне казалось, что Авангард медленно перемалывает меня и однажды от меня ничего не останется.

Но я осталась.

Больше того — я лечу над всем, что должно было меня сломать, сбросить вниз, на самое дно пропасти.

Ветер треплет волосы, дождь стекает по губам, крылья гибко распахиваются за спиной, и внутри вдруг становится тесно от одного простого осознания.

Я всё это делала не зря.

Ради этой минуты.

А теперь подо мной весь Авангард, такой крохотный. Даже смешно.

Рэммел даёт команду развернуться, когда мы долетаем до территории учебных корпусов.

Снова к башне, самой высокой в бастионе Авангарда. Она чёрным столбом врезается в грозовое небо, а на вершине ветер яростно треплет флаг академии. Тёмное полотнище натягивается под гнётом

Морстейн опускается на парапет так легко, будто сходит не с неба, а с парадной лестницы.

Разворачивается ко мне и ловит за талию в тот самый миг, когда я, ещё не до конца справившись с крыльями, спрыгиваю с каменного выступа прямо к нему.

Его руки смыкаются вокруг меня крепко, безошибочно.

Я упираюсь ладонями в его грудь и чувствую под ними тяжёлые удары сердца. Сильные. Мощные. Почти такие же, как порывы ветра, рвущие огромный флаг за его спиной.

На мгновение мы просто смотрим друг на друга.

Дождь хлещет по лицу, стекает с волос, забивается за ворот. Над башней грохочет гром, золотые крылья ещё дрожат за моей спиной от напряжения, а внутри всё продолжает лететь куда-то вниз.

Морстейн делает шаг, потеснив меня к барьеру.

Моя поясница упирается в мокрый камень, так что я выгибаюсь.

Он прижимает меня к парапету всем телом и впивается в губы без единого слова, без предупреждения, будто этот поцелуй тоже был частью приказа, который я должна выполнить.

Из груди вырывается сдавленный вдох.

Всё, что только что переполняло меня — страх, восторг, бешеная свобода полёта, огонь вдоль позвоночника — срывается разом и уходит в него.

В его руки.

В его рот.

Я безоговорочно поддаюсь, запрокидываю голову и опускаю мокрые ресницы, когда его ненасытные горячие губы срываются к моей шее и снова возвращаются к моим губам.

Обхватывает мой мокрый затылок, и я позволяю себе обмякнуть в его объятиях, чувствуя на языке вкус дождя, жар его дыхания и ту яростную жадность, с которой он забирает мой поцелуй, словно всё это время только сдерживал себя.

Он отстраняется, обхватывая моё лицо, пронизывая взглядом.

— Моя Франческа… Если бы я знал, что найду рядом с тобой, не отдал бы тебе ни одного дня этой проклятой дистанции.

Я смотрю в его глаза и не верю, что слышу это. Ни одного дня?

Большой палец медленно скользит по моей щеке, собирая дождевую воду, задерживается у уголка губ, а потом опускается на подбородок.

В его глазах уже нет прежнего спокойствия. Там тёмный, тяжёлый голод, от которого живот поджимается, и тяжелеет тело.

Пальцы Морстейна скользят ниже, гладя шею, мокрый ворот. Цепляются за галстук и стягивает его вниз, ослабляя узел. Он обхватывает воротник кителя вместе с рубашкой и безжалостно дёргает, пуговицы отскакивают, а горячие пальцы тут же обжигают грудь. Чуть сжимают.

Я бесстыдно глажу ладонями ещё сильную шею, пронизываю мокрые волосы на затылке, сжимаю и притягиваю его обратно к своим губам.

Я целую первой их так же жадно и ненасытно, как он меня, почти зло, вкладывая в этот поцелуй всё то, что так долго запрещала себе чувствовать.

Рэммел тяжело выдыхает мне в рот.

Этот звук обжигает сильнее его рук.

Я провожу ладонями по его груди, чувствуя под мокрой рубашкой напряжённые мышцы и тяжёлые удары сердца. Добираюсь до воротника, дёргаю его на себя, заставляя прижаться ещё теснее.

Мне мало.

Мало его рта, его тепла, его тяжести между моих ног. Я хочу утолить это саднящее чувство, заставляющее меня стонать.

Заглядываю ему в глаза, капли тёмной воды срываются с его прядей, спадающих на глаза, по скулам перекатываются желваки.

— Тогда перестаньте терять время, майор, — отвечаю сквозь туман в голове.

На этом вся его выдержка заканчивается.

Морстейн снова накрывает мои губы, безумно жадно, глубоко, уже без попытки сдержать силу вторгаясь в мой рот языком.

Я едва успеваю вдохнуть, когда его чёрные крылья с тяжёлым шелестом смыкаются вокруг нас.

Небо исчезает.

— Держись крепче, Франческа, — трёт большим пальцем мой набухший, ноющий от желания сосок. — Этот полёт будет совсем другим.

Молнии проступают сквозь перепонки тусклыми белыми жилами, на миг освещая густую сеть сосудов и костяные дуги над нами.

Я вытягиваю свои крылья вниз, закрывая наши ноги. И теперь мы полностью ограждены ото всего. Становится тепло, хоть и влажно.

Слышно только шелест и колыхание флага где-то над нами.

Мы не двигаемся несколько минут, прислушиваясь к звукам, согреваясь дыханиями.

Рэммел наклоняется и собирает губами влагу на моей щеке. С его волос капает дождевая вода.

Я не знаю, что он имел в виду, говоря о другом полёте, но, кажется, начинаю догадываться, когда Морстейн позволяет иммерсии проступить на коже лица, руках, шее.

Заворожённо слежу за её движением в сильном теле дракона.

Он управляет ею безупречно.

И я следую его примеру, будто моё тело само знает, что нужно делать.

Золотая материя проносится по венам, проступает под кожей тонкими светящимися следами. Вместе с ним приходит жар, мышцы становятся сильнее, а каждое прикосновение ощущается острее.

Морстейн захватывает мои губы и, не отрываясь от них, расстёгивает ремень моих брюк.

Я вздрагиваю от предвкушения чего-то чрезвычайно нового.

Пряжка тихо звякает.

Его ладони скользят мне на бёдра и одним уверенным движением стягивают брюки вниз. Мне приходится оторваться от его губ, чтобы переступить через ткань, но Морстейн тут же притягивает меня обратно, не позволяя отступить.

Затем берётся за собственный ремень.

И через секунду его брюки спускаются ниже, а мой взгляд невольно опускается.

Задерживаю дыхание. Я ещё никогда не видела такого…

Его член кажется непозволительно большим, тяжёлым, почти пугающим своей силой, устремлённой всей своей мощью вверх. Он тёмного цвета и бардовый на конце. Как продолжение самого Морстейна — такого же властного и горячего.

В горле пересыхает.

Я невольно сжимаю бёдра, чувствуя, как сладко тянет там, потому что одно только понимание, что он собирается сделать, отзывается внутри возбуждённым и тревожным жаром. Между ног набухает, тяжелеет и становится стремительно влажно.

Я вспоминаю разговоры о том, что секс с проявлением драконьей иммерсией отличается по своей интенсивности и чувствительности, девушки, заводя об этом разговор, только краснели и хихикали, а я просто слышала со стороны, не смея вдаваться в подробности.

А теперь мне очень любопытно.

— Держи иммерсию, — предупреждает Морстейн, обхватывает мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.

В его взгляде столько тёмного жара, что золотые узоры материи на моей коже вспыхивают ярче.

Он подхватывает меня под бёдра и усаживает на парапет. Мягкий мундир, в котором я почти тону, оказывается подо мной вместо подстилки.

Морстейн встаёт между ног так, что мне приходится их чуть развести, и от одной этой близости у меня перехватывает дыхание.

—

Я и так не могу отвести глаз.

Он снова накрывает мои губы, так же жадно, глубоко, будто весь этот полёт с самого начала вёл только сюда. Его пальцы сжимают мои бёдра, притягивая ближе к себе, горячая тяжёлая твёрдость упирается мне в живот, заставляя забыть о высоте, ветре и грозе вокруг.

Морстейн едва заметно двигает бёдрами.

Трение обжигает даже через иммерсию.

Я судорожно вдыхаю ему в рот, пальцы сами сжимаются на его плечах. Он замирает на мгновение, будто даёт мне возможность отстраниться.

Но я не отстраняюсь.

Наоборот — сама подаюсь навстречу.

Моё тело ищет его раньше, чем я успеваю испугаться собственного желания. Бёдра приподнимаются, сокращая последние сантиметры между нами.

Морстейн отрывается от моих, замечая, как я поддаюсь.

— Вот так, — произносит он хрипло.

В животе закручивается воронка напряжения и предвкушения.

Первое осторожное давление проникновения заставляет меня задержать дыхание. Тело напрягается от непривычной полноты, но Морстейн не торопится. Удерживает меня за бёдра.

— Расслабься, Франческа. Я не причиню тебе боли.

Он продвигается глубже понемногу, давая мне привыкнуть к каждому новому движению. Иммерсия горячими волнами расходится по телу, смягчает напряжение, помогает принять его. Непривычное растяжение постепенно перестаёт пугать и превращается в густое, тягучее наслаждение.

Я выдыхаю ему в губы.

Внутри становится так полно и горячо, что на мгновение перед глазами темнеет. Всё моё тело будто подстраивается под него, обволакивает, удерживает, не желая отпускать.

Морстейн замирает, войдя до конца.

Его дыхание тяжёлое, мышцы под моими ладонями напряжены до предела. Я чувствую, сколько силы ему приходится удерживать, чтобы оставаться бережным.

— Так хорошо? — спрашивает он низко.

Я не могу ответить словами. Только обхватываю его ногами и сама двигаюсь навстречу.

Рэммел тяжело выдыхает, его зрачки, окаймлённые золотом, пульсируют в чёрных безднах радужек.

И что-то в нём срывается.

Его пальцы сильнее впиваются в мои бёдра, а следующий толчок становится глубже. Потом ещё один — резче, увереннее.

Я хватаю ртом воздух, чувствуя его в себе, именно такого страстного, порочного.

Бережная осторожность исчезает, уступая голодному ритму, который он больше не пытается сдерживать.

Я запрокидываю голову, цепляясь за его плечи. Каждый толчок выбивает из груди воздух и разносит наслаждение всё выше: от живота к груди, к горлу, к самым кончикам пальцев.

Иммерсия на моей коже пульсирует в такт его движениям, переплетаясь с тёмной иммерсией Морстейна.

— Рэммел… — его имя срывается с моих губ почти стоном. Я крепче обхватываю его ногами. — Хватит меня беречь.

Он замирает всего на мгновение.

Тёмные глаза впиваются в мои, будто он хочет убедиться, что я действительно понимаю, о чём прошу. А потом его ладонь скользит мне под затылок, пальцы вплетаются в волосы, сжимают в кулак.

— Сама попросила, Франческа.

Следующий толчок вжимает меня в камень парапета.

Я вскрикиваю от протекающего по телу наслаждения, но Морстейн уже накрывает мой рот своим, глушит звук поцелуем и начинает двигаться так, как до этого запрещал себе. Сильно. Глубоко. Без прежних остановок, в которых давал мне привыкнуть.

Его бёдра ударяются о мои, пальцы жёстко удерживают меня за талию, не позволяя отодвинуться ни на сантиметр. В нашем коконе из крыльев раздаются влажные порочные звуки. Теперь он не ждёт, пока я подамся навстречу — сам задаёт ритм, поднимает меня и снова насаживает на себя, каждый раз выбивая из груди короткий, беспомощный стон, который заглушает раскат грома, обостряя мощные проникновения Рэммела.

Ливень припустил сильнее, бьёт по крыльям, но внутри жарко.

Холод не исчез, он скользит по голым ногам, но тело горит так, что я почти не чувствую его.

Чёрные линии иммерсии разрастаются по шее Морстейна. Его лицо становится жёстче, дыхание срывается, а движения становятся быстрыми, голодными. Будто наружу наконец вырвался дракон, которого он всё это время удерживал в узде.

Я цепляюсь за него сильнее, уже не понимая, пытаюсь удержаться или прижать его ещё ближе.

— Рэммел…

— Я здесь, — выдыхает он мне в губы и снова врывается в меня сильным толчком. — Держись за меня.

И я держусь.

Потому что он больше не щадит меня.

Но всё ещё не позволяет упасть.

Всё переплетается — ветер снаружи, его дыхание, сильные руки и вспышки наслаждения, одна за другой прокатывающиеся по телу тугими кольцами.

На миг мне кажется, что я действительно падаю с этой башни, где мы бесстыдно занимаемся любовью прямо под огромным флагом академии, над всей её территорией. Но вся эта академия — это его олицетворения.

— Рэммел… — цепляясь за Морстейна, кажется, я теряла сознание от невыносимого накатившего наслаждения.

Рэммел сжимается в меня, проникая так глубоко, а потом ещё и ещё, до боли впиваясь пальцами мне в бедра, что обрушивает на меня такую волну, что я захлёбываюсь собственным стоном.

Тело сжимается в него, принимая его ещё больше, и начинает пульсировать острыми, ослепительными ударами. Наслаждение прошивает меня насквозь, от самого низа живота до груди, горла, до колен и стоп.

Золотая иммерсия вспыхивает так ярко, что даже сквозь закрытые веки я вижу свет.

На несколько бесконечных мгновений исчезает всё: крыша, гроза, академия далеко внизу. Остаётся только Морстейн, его тело, его имя на моих губах и руки, которые удерживают меня над пропастью, пока я растворяюсь в них от блаженства.

Мне кажется, я лечу.

Не падаю. Но хочу ещё больше, вот так, сильнее.

Взмываю выше, чем смогли поднять меня собственные крылья.

Ещё, да…

Морстейн замирает на долю секунды, будто в последний момент вспоминает о чём-то важном.

Потом резко выходит из меня.

Я едва успеваю открыть глаза, когда он притягивает меня ближе за бёдра и делает ещё несколько коротких, судорожных движений рукой. Его дыхание окончательно срывается, тело каменеет, а пальцы впиваются в мою кожу.

— Франческа…

Моё имя звучит у него так низко и хрипло, что по телу проходит новая дрожь.

Тёплая густая влага обильно ложится мне на живот.

Морстейн тяжело выдыхает и всё ещё удерживая меня на парапете, будто даже сейчас не доверяет высоте ни единой части моего тела.

Его грудь ходит тяжело.

Тёмные линии иммерсии медленно тают на шее.

Но руки не разжимаются. Пальцы до сладкой, пронизывающей боли вдавливаются в мои ягодицы.

— Невероятно, — шепчу я всё ещё сбившимся голосом.

Мне так тепло в его объятиях, что не хочется отстраняться. Нас обволакивает запах близости — мускусный, терпкий, кружащий голову. И чувствую, как по животу всё ещё стекает влажное

— Но почему так?

Морстейн чуть отстраняется и смотрит мне в глаза. В его взгляде ещё тлеет недавнее безумие, но голос уже снова принадлежит ректору.

— Потому что ты собираешься учиться.

Его ладонь медленно проходит по моей спине.

— Когда оба партнёра находятся в иммерсии, зачатие почти невозможно предотвратить. Никакая защита не способна полностью подавить силу драконьей крови.

Я обдумываю его слова несколько секунд, а потом не выдерживаю:

— Предусмотрительно, — замечаю я.

Уголок его рта едва заметно приподнимается.

— Ты разочарована?

Морстейн наклоняется ближе, но не касается меня. Его взгляд неторопливо проходит по моему лицу, задерживается на губах, на сбившемся дыхании, на быстро дрогнувших ресницах.

Будто ответ ему уже известен.

— Ты бы хотела, чтобы я не останавливался?

В его голосе звучит лёгкая насмешка, но взгляд остается серьёзным и внимательным.

Он замечает всё.

И то, как я задерживаю вдох. И как пальцы сами сильнее сжимают ткань его мундира. И как я не отстраняюсь, хотя, наверное, должна.

Я не отвечаю, потому что это не может быть правдой. Всё происходящее невозможно. Он должен был отказаться от меня, как в тот раз…

Чёрт.

Почему один его вопрос вызывает внутри это дикое, щекочущее чувство? Я ещё никогда не ощущала себя настолько желанной. Не просто красивой или нужной, а желанной именно им.

Вспоминаю, что он говорил Аурелии. Он так и не увидел в ней ту самую женщину, хотя времени прошло достаточно.

Морстейн не торопит меня.

Только уголок его губ едва заметно приподнимается, словно моё молчание сказало ему намного больше любого признания.

— Можешь пока не отвечать, — произносит он.

Пока?

Не успеваю удивиться, как его ладони уверенно ложатся на мои плечи. Одним спокойным движением Рэммел разворачивает меня спиной к себе, будто заранее знает, что я не стану сопротивляться.

Его руки обхватывают меня сверху, укрывая, и притягивают к горячей груди, так естественно.

Чуть раскрывает крылья, заслоняя нас от ветра и колючих капель.

Напряжение постепенно уходит из плеч. Я расслабляюсь в его объятиях и смотрю вперёд.

Дождь тонкой серебристой завесой проходит над академией. Внизу темнеют крыши корпусов, блестит мокрый плац, вдали почти растворяются в тумане башни и тренировочные поля.

Над нами тяжело хлопает флаг Авангарда.

Я хочу спросить нова, о чем говорила Аурелия, что она может предпринять? Но останавливаю себя.

Не хочу портить этот момент.

Морстейн склоняет голову к моему виску. Его дыхание скользит по коже, тёплое и размеренное, но он намеренно не касается губами. Оставляет между нами эту крошечную дистанцию, от которой сердце начинает биться ещё сильнее.

Пути назад больше нет. Кажется, мы оба перешли ту черту, за которой уже невозможно сделать вид, будто между нами ничего не произошло.

Что теперь будет? И как поведёт себя майор, когда мы спустимся с этой крыши?

Тревога болезненно сжимает сердце.

Но думать об этом сейчас не хочется. Ещё несколько минут я хочу побыть здесь, в его объятиях, и не знать, что ждёт нас дальше.

— Красиво, — шепчу я.

Рэммел не видит, как мой взгляд беспокойно скользит по корпусам академии, мокрому плацу и тёмным башням, будто где-то там уже притаились последствия того, что произошло между нами.

Его руки смыкаются крепче.

— Да, — произносит он глухо, и по тому, как напрягается его голос, я понимаю: он тоже думает вовсе не о виде.

24.

Я отступаю от железного шкафа гардеробной, закрывая его на ключ, но невольно задерживаюсь перед зеркалом.

На меня смотрит кто-то другая, но точно не Франческа.

И когда же всё так поменялось?

Чёрный китель Авангарда сидит строго по фигуре, подчёркивая прямые плечи и талию. Его украшают золотые пуговицы и узкий золотой кант вдоль высокого воротника и такие же линии на манжетах. Такой же золотой аксельбант ложится на грудь. А на левой стороне груди поблёскивает знак КАВИ, в виде расправленных драконьих крыльев, заключённые в щит.

Чёрная фуражка с твёрдым козырьком, золотым шнуром и небольшой эмблемой дракона в центре.

Фуражка делает моё лицо строже, взрослее, и вместе с тем не могу оторвать взгляд от зеркала, рассматривая свои локоны волос бледно-золотого и чуть заостренное лицо с золотисто-серыми глазами с черными точками зрачков.

Рэммел меня в этом ещё не видел, но я уже скоро выйду на плац, ко времени, как он и сказал.

Поэтому в раздевалке никого, только я.

Я глубоко вдыхаю, расправляю плечи и прихватываю белые перчатки.

Пальцы дрожат так заметно, что я чуть не роняю их на пол.

Выхожу из гардеробной чёрного блока, и сердце тут же срывается куда-то вниз, будто я снова стою на краю башни перед полётом.

Только сейчас гораздо страшнее. Тогда у меня хотя бы не было времени задуматься, а сегодня я не спала почти всю ночь, снова и снова представляя этот момент.

Как выйду на плац и как на меня посмотрят.

Что будут говорить и примут ли меня вообще, увидев чёрную форму Авангарда на той, которая ещё несколько дней назад стояла в строю зелёного блока почти самой последней.

Приютская выскочка. Вот что они скажут.

Но сердце замирает, когда я вспоминаю полёт над академией, эти маленькие корпуса, плацы и шеренги, и сразу становится немного легче.

После полёта с башни прошло всего несколько дней, но они стали самыми умопомрачительными в моей жизни.

Я до сих пор не успела до конца поверить в случившееся, когда Рэммел вызвал меня и положил передо мной документы о переводе. Что свои слова исполнить в приказ срочного порядка.

Его конкретное, твёрдое решение.

А затем спокойно, пункт за пунктом, предоставил доказательства того, что красный блок стал для меня тесен.

С этим было трудно спорить.

Да и кто вообще спорит с ректором военной академии?

Я курсант. Я пришла сюда не для того, чтобы прятаться за чужими спинами, цепляться за привычное и отказываться идти вперёд.

Но ладони всё равно влажные, а дыхание рассеянное.

И это мой первый год учебы, середина первого курса.

Вчера я услышала в столовой, что это единичный случай такого взлёта учащегося Королевской Академии Военной Иммерсии.

Единичный!

Я выхожу на улицу и иду через каменные арки, поправляя перчатки на руках. Волнение поднимается такой кондиции, что я не чувствую прохладный ветер, как и привычное пасмурное небо, которое движется тяжёлыми дождевыми облаками вот уже четвертый день.

Так, Фрэнс, всё в порядке, ты продержишься. А

— Надеюсь, всё пройдет хорошо.

Издали уже слышно команды офицеров зелёного блока.

Но я шагаю дальше вдоль длинного плаца. Ветер треплет флаги академии, тучи становятся серее.

Красные мундиры пехоты стоят вдалеке сплошным ярким строем, синие формы лётных корпусов тянутся дальше.

И наконец виднеются чёрные.

Шеренги построены.

Кровь в венах бежит огнём, когда я слышу голос Морстейна. Он командует, и движение курсантов отточено деляться на два ряда.

Сердце замирает, это невыносимо, как же с этим страхом справится, но несмотря на него, я двигаюсь, ровно как и положено курсанту, разворачиваюсь и выхожу из арки…

Ещё не зная, что задумал Рэммел.

И только на границе плаца, куда я ступаю, мой шаг на секунду сбивается и становится куда менее увереннее, потому что…

Курсанты синхронно делают шаг назад, и два ряда будто расходятся, давая мне дорогу.

Но не это было самым неожиданным, а то, что каждый, каждый из них смотрит не вперед, а перед собой, не смея поднять головы.

Я сглатываю подступивший комок.

В чем дело?

Растерянно моргаю.

На другом конце рядов черных мундиров шагает Рэммел Морстейн, становясь по центру..

И всё становится понятным.

Наверное заметно, как пульсирует вена под кожей у моих висков и подкашиваются ноги, что я останавливаюсь.

Тишина будто падает с неба, такая плотная, что любые громкие звуки кажутся такими далекими.

Рэммел смотрит, авангард не двигаются, напряженно ожидая.

Боги, зачем он это делает? Он ведь приказал им…

И её, Аурелию, которая была тоже тут.

Сестра стоит самая первая, возглавляя ряд, по правую сторону ректора.

Мои брови на секунду приподнимаются, я отвожу взгляд и моргаю часто.

А потом смотрю на Рэммела.

Он тоже молчит, лицо каменное, а взгляд неподвижный.

Медленно сжимаю пальцы в кулаки.

Вперед, Франческа, ты ведь ещё три месяца назад и мечтать не могла о таком.

Я чуть приподнимаю подбородок и, не отрывая взгляда от Рэммела, шагаю вперед.

Ряды двигаются по обе стороны мне навстречу, развернутые лицом ко мне.

Никто не поднимает взгляд ни на секунду, идеальная выправка, строгость, опыт. Но я чувствую давление, оно давит на слуховые перепонки, я словно зажата в тиски.

Перед глазами проносится всё то время пребывания в КАВИ, начиная от травли своих же в зеленой зоне, до скачка назад во времени и вперед.

Здесь курсанты стоят не по старшинству курсов, а по заслугам. Нет никакого разделения, новобранец ты или уже четвертый год в академии.

Тёмные глаза Морстейна встречают меня, он не показывает никаких эмоций или реакцию, но будто как два магнита притягиваемся к друг другу.

Я знаю, о чём думает он. И он знает, о чём думаю я.

Останавливаюсь напротив майора, чётко приставив каблук к каблуку.

Поднимаю руку, делая салют.

И краем глаза вижу её, свою сестру, что стоит сбоку меня, и тоже голова ее склонена, глаз почти не видно под козырьком.

Морстейн выдерживает короткую паузу, а потом произносит, когда я опускаю руку по шву.

— Курсант Франческа Лебланд, с этого дня вы зачислены в Авангард и продолжаете обучение в составе чёрного блока, — произносит он официальную речь, как положено по уставу.

Его голос ровно разносится над плацем, а взгляд, боже, этот взгляд проникает в самую душу, и, кажется, не хочет меня покидать.

В груди становится так тесно, что воздуха не хватает, когда Рэммел всего на мгновение окидывает меня взглядом, по моей фигуре и мундиру на мне.

Мои щеки мгновенно вспыхивают.

— Займите своё место в строю, — говорит наконец он, жестом приглашая в начало.

Я сильнее выпрямляю спину, пальцы холодеют.

Поворачиваю голову, смотрю на свободное место впереди сестры. И перевожу взгляд на напряженные плечи Аурелии и то, как плотно она смыкает побелевшие губы. Она хоть и смотрит вниз, но подбородок чуть выше чем у остальных.

“Надо встать”, — подталкиваю себя.

Развернувшись, занимаю своё новое место в строю.

Аурелия оказывается совсем рядом.

Я чувствую её напряжение даже не глядя. Крылья её носа едва заметно подрагивают, пальцы в белых перчатках медленно сжимаются в кулаки.

Проходит секунда.

Ещё одна.

Плац накрывает такое полное молчание, что я слышу собственное дыхание.

А потом Аурелия резко срывается с места.

Её каблуки жёстко ударяют по камню. Она удаляется быстрым, злым шагом, будто хочет показать, насколько ей противно оставаться рядом со мной.

И что решения майора она не приемлет.

Я невольно напрягаюсь.

В груди что-то болезненно дёргается, и на мгновение я теряюсь, не понимая, должна ли что-то предпринять, остановить, сказать или сделать вид, что ничего не произошло.

Перевожу взгляд на Рэммела.

Он даже не моргает.

Не окликает Аурелию. Не приказывает ей вернуться. Только провожает её холодным взглядом, позволяя уйти с плаца.

Но мне неспокойно даже от этого.

Когда стук её каблуков стихает, Рэммел медленно обводит строй тяжёлым взглядом.

— Кто ещё хочет выйти? — чудовищно спокойно произносит. — Шаг вперёд.

Рэммел Морстейн

Никто не выходит.

— Повторяю ещё раз — кто ещё хочет выйти, шаг вперёд.

Строй остаётся неподвижным, хотя напряжение над плацем может ударить разрядом.

Жду ещё несколько секунд. Тишина.

Хорошо. Именно этого я и добивался.

Медленно провожу взглядом по лицам курсантов. Ещё несколько минут назад многие из них были уверены, что стоит Аурелии покинет строй, и я отступлю. Верну всё назад и признаю, что поторопился.

Не дождутся.

— Решение принято, — произношу ровно. — Курсант Лебланд зачислена в Авангард. И обсуждению это не подлежит. Она становится частью взвода. Как и каждый из вас, она, наравне со всеми. И если до меня дойдёт какой-то слух, что кто-то нарушает устав оскорбляет честь и достоинство учащегося и не соответствует порядку, будет отчислен.

Я кожей чувствую, как многие не согласны, но ряды остаются неподвижными.

Давно я за них не брался. Франческа показала мне изнанку, то что твориться за моей спиной в казармах и на полигонах.

Но теперь я наведу порядок.

Франческа стоит прямо, будто боится, что стоит ей хоть немного расслабиться, и земля уйдёт из-под ног.

Я не смотрю на неё дольше положенного.

Не должен.

Однако всё равно замечаю, как тяжело поднимается её грудь под чёрным кителем. Как пальцы в белых перчатках всё ещё сжаты. Как она старается не повернуть голову вслед ушедшей сестры.

Я больше не позволю Аурелии унижать её, только потому, и поставлю между своей бывшей невестой строгую границу.

— Всё ясно?

— Так

Мой взгляд снова скользит к Франческе.

Она встречает его.

В её глазах ещё есть растерянность. Что-то похожее на недоверие, будто она до сих пор ждёт, что я передумаю и прикажу ей вернуться в зелёный корпус?

Не прикажу.

— Курсант Лебланд.

Она мгновенно выпрямляется ещё сильнее.

— Да, майор.

— После построения останетесь на плацу.

По строю прокатывается едва заметное движение, кто-то меняет положение ног, кто-то выпрямляется ровнее. Любопытство мгновенно натягивает воздух, но никто не осмеливается повернуть голову.

Всего на секунду во взгляде Франчески всплывает смущение и тревога, но она тут же прячет её за привычной выдержкой и вытягивается ещё сильнее.

— Есть, майор.

Умница.

Не могу оторвать глаз от неё, хочу следить за каждым её движением. Скользя по чёрной форме, эполетам, что ложились на её плечи, талию, которая даже под тканью кажется такой тонкой. В этом строе она выглядит по-другому, моя Франческа, будто это место рядом со мной всегда было её.

Не могу себе простить, что так долго не замечал её. А теперь она центр моего мира, повзрослевшая и дико притягательна для меня.

Знала бы она, что творит со мной одним своим присутствием.

Перед глазами вспыхивает башня. Гроза. Ветер, рвущий одежду. Её тело, податливо прижавшееся к моему. Тонкая спина под моей широкой ладонью. Сбитое дыхание у моих губ. Её горячая теснота...

Челюсть сводит от напряжения, а в паху мгновенно приливает жар и тяжесть.

Я слишком хорошо помню, как она не отстранилась, как пальцы сжали мои плечи. Как доверчиво подалась навстречу, когда я наклонился к ней. Её нежные губы… Как трудно мне тогда было остановиться.

Пальцы сами сжимаются за спиной в кулак.

Об этом сейчас лучше не думать, мы на плацу, передо мной строй и сотня внимательных глаз.

А я думаю лишь о том, что после построения она останется здесь. Одна, со мной, и я скажу ей то, что хочу сказать последние два дня.

— Нале-во!

Строй единым движением разворачивается. Подошвы с сухим ударом скользят по камню, плечи выстраиваются в одну строгую линию.

Франческа поворачивается вместе со всеми совершенно чётко, без заминки. Только золотой шнур на её плече едва заметно вздрагивает и снова замирает.

— Шагом марш!

Плац наполняется тяжёлым, размеренным грохотом ботинок.

Я остаюсь на месте, сцепив руки за спиной, и слежу за строем. Должен был, но мой взгляд прикован к ней.

Франческа держит спину прямо, подбородок приподнят ровно настолько, насколько требуется. Чёрный китель подчёркивает разворот её плеч и узкую линию талии, стройные ноги даже в этих строгих брюков заводят меня до спазмов в мышцах. Она движется в общем ритме, попадает в каждый шаг, не сбивается, не оглядывается.

Будто родилась для этой формы.

Я медленно сжимаю челюсти.

Знаю, какими мягкими становились эти напряжённые плечи под моими руками. Как её тело подавалось назад, доверчиво прижимаясь к моей груди.

Взгляд скользит ниже, по ровной спине, по движению бёдер, которое не способен скрыть даже строгий военный шаг.

— Нале-во!

Я должен оценивать строй, насколько он равный, сохранена ли дистанция, поддерживается ли слаженность шага. Вместо этого я представляю её тело под чёрной тканью, упругую грудь под ладонями.

Чёрт.

Ей достаточно просто пройти мимо, чтобы испытанная годами выдержка начала трещать по швам.

Но приходится терпеть целый час. Когда маршировка закончиться, я отдаю последнюю команду.

— Стой! Раз-два!

Последний удар каблуков прокатывается по плацу и обрывается. Строй замирает. Ветер шевелит полы кителей и волосы. Но я смотрю только на золотые локоны.

А затем выдерживаю короткую паузу, скользя взглядом по выровненным рядам.

— Разойтись.

Строй приходит в движение.

Курсанты один за другим проходят мимо меня. Курсанты вскидывают ладони к козырькам, поворачивая головы в мою сторону, отдавая честь, и идут к выходу с плаца.

Я не меняя выражения лица.

Франческа проходит вместе со всеми. На этот раз я запрещаю себе смотреть ниже её подбородка. Поэтому замечаю только напряжённую линию губ под тенью козырька, прямую шею и то, как чётко она поворачивает голову в мою сторону.

Наши взгляды встречаются.

Всего на один шаг она проходит мимо, но я успеваю увидеть, как дрогнули её ресницы.

Франческа отделяется от остальных и под любопытными взглядами возвращается на обозначенное место. Останавливается в нескольких шагах от меня, разворачивается и вытягивается по стойке смирно. Будто боится сделать хотя бы шаг ближе и удержать эмоции.

— Курсант Лебланд по вашему приказанию осталась, майор.

На опустевшем плацу и холодном воздухе её голос звучит особенно чисто.

Она медленно опускает руку от козырька, считывая мой взгляд.

По краям плаца ещё мелькают офицеры, у арок задерживаются любопытные курсанты, но мне плевать на чужие взгляды.

— Вы что-то хотели?

— Когда мы одни, называй меня по имени.

Её губы чуть заметно изгибаются.

— Хорошо.

Короткий локон выбился из-под фуражки и ложится на раскрасневшуюся после строевой щеку.

Я не выдерживаю. Поднимаю руку и провожу пальцем по её коже, убирая прядь в сторону. Серо-золотистыми глаза следят за каждым моим движением.

— Зачем ты попросил меня остаться, Рэммел?

Над академией глухо прокатывается гром. Она на мгновение поднимает взгляд к потемневшему небу, я не спеша вытаскиваю из мундиром внутреннего кармана небольшой футляр.

На башне всё было проще, там говорило тело, инстинкт, драконья кровь. А сейчас мне придётся произнести вслух то, что уже давно стало очевидным для меня самого.

Франческа возвращает взгляд и опускается к моей руке, и я вижу, как она заметно напрягается.

Улыбка исчезает с её лица.

— Что это, майор? — поднимает на меня взгляд полный тревоги и понимания, которое она отрицает в эту секунду.

— Предложение стать моей. Стань моей женой, Франческа, — добавляю я.

Она вскидывает на меня ошарашенный взгляд.

— Нет, — качает головой. — Нет, майор, я не могу, — отступает.

Она бледнеет, взгляд становится жёсче.

— Ты… — Франческа сжимает кулаки так сильно, что белая кожа перчаток натягивается на костяшках. — Ты ошибаешься с выбором. Мой отец…

— Я уже всё ему сказал, если именно это тебя беспокоит.

Она резко поднимает на меня взгляд.

— Что?

— Вчера он посетил академию. Я вызывал его на разговор.

На её лице на мгновение проступает настоящий страх.

— Отец был здесь?

— Я разорвал помолвку.

Франческа сглатывает. Вижу, как дрогнуло её горло, как сбилось дыхание, но вместо облегчения в её глазах вспыхивает тревога.

— Зря вы это

А потом смыкает губы и бросает:

— Прости, мн епора, — резко разворачивается, чтобы уйти.

Но я не позволяю.

Перехватываю её за локоть и возвращаю к себе одним движением. Франческа едва не налетает на мою грудь и вскидывает голову. Её глаза распахнуты так широко, что в серо-золотой глубине я вижу собственный тёмный силуэт на фоне грозового неба.

— Посмотри на меня.

Она замирает.

— Если ты решила, что башня, эти полёты, твой перевод в Авангард и то, что произошло между нами, были для меня случайностью, ты ошибаешься, Дирсти.

Её губы чуть приоткрываются.

— Я не привёл тебя сюда из жалости. Не разорвал помолвку ради прихоти. И не занимался с тобой любовью, потому что мне так захотелось развлечься. Я сделал это, потому что выбрал тебя.

Франческа смотрит на меня, не моргая. И не веря.

И это злит.

Больше не спрашивая, беру её руку срываю перчатку и надеваю кольцо на её безымянный палец.

Оно входит точно по размеру.

Разумеется, я ведь позаботился об этом заранее.

Драгоценный камень на золотом ободке, вспыхивает в пасмурном воздухе, совсем как её глаза. Тонкие пальцы чуть вздрагивают в моей ладони.

Медленно поднимаю её руку к своим губам, удерживаю, не позволяя вырваться.

— Моя Дирсти, — произношу прикасаясь к ней губами.

Франческа Лебланд

Я смотрю, как он подносит мою руку к своему лицу и целует. Его тёмные ресницы бросают на скулы рассеянные тени, делая резкие черты ещё выразительнее, а его самого почти пугающе красивым. Брови сходятся, образуя на переносице жесткую линию.

Горячие губы касаются моих пальцев пронзительно нежно. Боже, как это красиво смотрится, когда камень блестит золотом рядом с губами Морстейна.

Картинка, о которой я так грезила в прошлом сбылась! И так тесно становится в груди, что не хватает дыхания, ради этого мига, наверное, стоило умереть. Чтобы хотя бы раз это прожить. Самый сильный дракон Левиндора целует приютской руку на глазах у всех, прямо на главном плацу КАВИ.

Невозможно.

Так можно и сойти с ума от внезапного приступа счастья.

Я не знаю, то ли холодный ветер сквозит лицо, то ли на глаза наворачиваются слёзы от переполняющих чувств.

Поцеловав, Рэммел гладит мои пальцы своими горячими ласково.

А я моргаю, не знаю, что можно сказать сейчас, со мной такого никогда не происходило.

Поэтому я просто молчу, находясь под его жадным взглядом.

За спиной раздалась очередная команда где-то вдали, прерывая момент.

Боги, но как же хочется, чтобы он никогда не заканчивался!

Сказать, что я ошеломлена, ничего не сказать.

— Не хотелось бы пропускать первый день занятий в новом взводе, майор, — всё-таки говорю, — что скажут офицеры за мое опоздание.

— Они ничего не скажут.

Я напрягаюсь, потому что в его голосе звучит нечто, от чего мне не по себе.

— И всё-таки, мне нужно идти.

— Я тебя провожу.

Проводит?

Я от растерянности приоткрываю губы. Насколько я знаю, Рэммел никогда открыто не проявлял к Аурелии подобного внимания. Она была для него такой же красивой женщиной, как и многие другие. Их ни разу не видели вместе в стенах академии, потому что у майора существовало жёсткое правило: никакой публичной близости. Только полная субординация.

А было ли у них вообще что-то?

Фрэнс, вопрос неуместен.

Но внутри неприятно засвербело.

Какая теперь разница, ведь сейчас он сам собирается проводить меня через весь плац.

Значит ли это, что я для него больше, чем просто женщина, которую он захотел?

Он возвращает мне печатку, и мы идём к главным корпусам.

За поворотом Морстейн прижимает меня к каменной стене, и мы целуемся, страстно, пламенно, что даже холодный воздух нагревается. Это был всего один поцелуй, но я уже вся пылаю, хочу его. Мне мало этого поцелуя, мало его, так, что кружится голова и подкашиваются ноги.

— Моя страстная… горячая Франческа, — глухо выдыхает майор прямо мне в губы.

Он прижимает меня к себе ещё крепче, и сквозь плотную ткань формы в низ живота жёстко вдавливается его возбуждённый член. От этой откровенной твёрдости внутри всё мгновенно стягивается в тугой, обжигающий узел.

Воздух застревает у меня в горле. Ноги слабеют от одного понимания, насколько сильно он сейчас меня хочет.

И всё-таки мне приходится вырваться из его объятий и поспешить на занятия.

А теперь я сижу за партой в чёрном мундире авангарда и уже несколько минут не слышу ни единого слова преподавателя.

Перед глазами то и дело вспыхивает лицо Морстейна. Его магнетизирующий взгляд, настойчивые и жадные до моих губы. То, как крепко он держал меня, и не хотел отпускать.

Я опускаю взгляд на свою руку.

Крупный золотистый камень тяжело поблёскивает на пальце. Даже при тусклом свете учебного класса он кажется таким невероятно ярким. Это моя первая драгоценность. Камень редкий, чистый, большой настолько, что его невозможно не заметить.

Как и то, кто именно надел его мне на палец.

Я машинально поворачиваю руку, и по граням пробегает золотая искра.

Вокруг никто не шепчется. Никто не оборачивается, не задаёт вопросов и не бросает насмешливых взглядов.

Курсанты авангарда вообще ведут себя так, словно я всегда сидела среди них.

Только это молчание кажется ещё красноречивее любых пересудов.

Они всё видят.

И кольцо, и внимание пристальное ректора, и мои задержки на плацу и в его кабинете, дорога, которая стала мне такой же, как в казармы…

Но ни один из них не позволяет себе лишнего движения. Словно вместе с чёрным мундиром на меня надели невидимую защиту, которую никто не решается проверить на прочность.

Я должна чувствовать облегчение, однако от этого не происходит. Тревога невнятная и тяжёлая давит на грудь.

Преподаватель что-то спрашивает, и я вздрагиваю, лишь по движению остальных понимая, что нужно перевернуть страницу.

Голова плывёт.

Что теперь будет?

Что означает это кольцо для Морстейна? Для академии? Для именя Лебландов? Для его имени? Для меня самой?

И что мне делать с отцом?

Стоит только вспомнить о нём, как приятное тепло внутри сменяется еще большей тяжестью.

Всё произошло слишком быстро. Ещё недавно моя жизнь была понятной, пусть и несчастливой. Теперь я сижу в элитном взводе, ношу кольцо ректора и не представляю, что ждёт меня завтра.

Я осторожно оглядываю класс.

Свободное место Аурелии режет взгляд.

После того как она ушла с плаца, на занятия она так и не пришла.

Замираю от сиюминутного осознания.

Я во взводе

Морстейн разорвал помолвку с Аурелией.

И надел кольцо мне.

Нет. Такого просто не могло произойти со мной.

Я снова смотрю на золотой камень, кажется, что стоит мне моргнуть и он исчезнет.

Но кольцо остаётся на пальце.

И всё-таки занозой закрадывается сомнение, правильно ли это, что я приняла его? Как я буду со всем этим дальше справляться? Сегодня они все молчат, но завтра, завтра меня задавят.

А Рэммел, он остался таким же, мне только кажется, что он изменился, но как он построил взвод, и эти жесткие слова другим?

Что, если я делаю неправильный выбор, и было бы лучше остаться на своем месте, где все было для меня, Франчески Дирсти, привычным.

А что, если Морстейн снова предаст, и я окажусь всего лишь кратковременным развлечением? Он ведь так просто отказался от Аурелии… Что вообще происходит между нами? Страсть? Вождение? Точно не любовь.

Поиграется и бросит, а мне потом… утонуть в унижении.

Боль почти чувствую физически.

Прикрываю веки, касаясь дрожащими пальцами виска, вдавливаю в пульсирующую вену.

Делаю судорожный вдох, проталкивая в сжатые легкие, огненным кольцом, воздух.

Нет, я не переживу этого.

25.

После занятий я возвращаюсь в казармы красного блока. Я попросила Рэммела оставить меня здесь, до тех пор, пока не привыкну в новом взводе.

Выдержать подобную нагрузку — задача не из лёгких. Но он не возражал, да и в целом теперь позволял мне очень многое.

Оказавшись в казармах, даже дышать стало легче, и напряжение стекает с плеч с каждым шагом к приближению нашей комнаты.

Только в коридоре как-то подозрительно тихо.

Но стоит мне открыть дверь и шагнуть внутрь, как комната взрывается радостными возгласами и аплодисментами.

Я даже опешила, замерев на месте, кто-то сбоку подступает ко мне и обнимает за плечи. По запаху ванильных духов я понимаю, что это Мэйрин.

— Поздравляю, Фрэнс, — радостно шепчет мне на ухо.

А я не понимаю, с чем, с чем меня поздравляют, что за повод, но уже вскоре становится ясно, когда приближается Рианна, и в руках у неё целая гора свежеиспеченных печений на подносе, залитых карамельной глазурью.

— Поздравляем с переводом в авангард, — произносит она.

— Что… — я смотрю на остальных и понимаю, что не могу произнести ни слова,но всё-таки произношу: — Спасибо. Это правда неожиданно и… Но я…

— Никаких “но”, — возражает Мэйрин. — Ты заслуженно туда поступила. Хорошо, что Рэммел Морстейн это наконец понял и разглядел в тебе огромный потенциал, который ты скромно прятала.

— Рэммел… Да, — повторяю я, чувствуя на губах, как непривычно и одновременно приятно звучит его имя.

— Давайте пить чай! У нас уже всё готово! — зовёт Ванесса.

Мэйрин тут же стягивает с моей головы чёрную фуражку и с восхищённым блеском в глазах вертит её в руках.

— Ты не против, если я примерю? — спрашивает она, уже касаясь меня плечом.

— Примерь, конечно.

Мэйрин водружает фуражку на голову, одёргивает козырек и поворачивается к нам вполоборота, гордо вскинув подбородок.

— Ну? Как мне? — она принимает нарочито строгий вид, но выдерживает всего пару секунд и расплывается в широкой улыбке. — Признавайтесь, мне же невероятно идёт!

— Ещё как, — смеётся Кассандра. — Осталось только форму раздобыть.

— Нет, я не потяну, — усмехается Мэйрин. — Эх, но хотелось бы. Погоди-ка, а это что?!

Мэйрин хватает мою руку и подносит её к глазам, так, будто у нее правда что-то со зрением.

— Матерь драконья, это же… Это целое состояние! — захлёбывается она в восхищении, расширив глаза.

Девушки тут же обступают меня, и всем хочется посмотреть на подарок Рэммела.

— Это он, да? — вскидывает на меня взгляд Мэйрин Вислоу.

— Майор тебе предложение сделал, ничего себе, — говорит Кассандра.

А я не знаю, как сказать, ведь это было не предложение. Я сама не знаю что…

— Конечно, а что же ещё! — Мэйрин сжимает мой палец, любуясь кольцом. — Мужчины просто так такие подарки не делают.

— Нет, — вырывается у меня слишком поспешно. — Это не предложение.

Девушки разом затихают.

— А что тогда? — Кассандра переводит взгляд с кольца на меня.

Я открываю рот, но ответа не нахожу.

Подарок? Знак того, что я принадлежу ему? Я и сама не знаю, чем было то, что произошло между нами.

— Просто кольцо, — выдаю наконец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Он ничего мне не предлагал.

— Франческа, — недоверчиво тянет Мэйрин, — это не “просто кольцо”. За такую вещь можно купить половину академии, ты же понимаешь.

Я опускаю взгляд на камень. Он вспыхивает на моём пальце тёмным блеском, словно и сам знает ответ, который Рэммел мне так и не дал.

— Вот мужчины, — фыркает Кассандра. — Наденут девушке на палец целое состояние, а потом делают вид, будто мы должны сами всё додумать.

Девушки ещё долго его рассматривают. Мне нужно было её всё-таки снять, но не подумала, что будет такое внимание.

Смеясь и отшучиваясь, мы наконец рассаживаемся за стол. Конечно, первым делом меня принимаются допрашивать, как всё прошло, особенно как отреагировала Аурелия. Девушки радовались, что она наконец получила то, что заслуживает.

Наверное, я бы согласилась, если бы мы не делили одного мужчину.

Да.

Я могу сколько угодно говорить, что это не так, что я не претендовала на майора, но где-то глубоко внутри, настолько глубоко, я… ревновала его к ней, и я бы слукавила, если сказала, что нет.

Себя не обмануть.

И я до сих пор не знаю, правильно ли я делаю. И никто мне не может сказать. Я ведь по сути увела жениха у своей сестры. Да, мне удается спрятать метку истинности, не раскрывать связь, держать в узде то, что так сильно рвётся наружу. Но по факту я его не отвергла окончательно…

И могу понять Аурелию, как ей больно. Вот только она не любит его совсем, ей нужен статус, имя, положение.

А я… Я люблю?

По телу проноситься щекочущая дрожь.

Откладываю в сторону эти мысли и включаются в общение.

Это моя первая посиделка среди пехотинцев, хотя и в зеленом блоке их не было. Мы разговариваем по душам, так тепло, как дома, впервые я чувствую, как мне уютно

Вот так всегда у меня, стоит найти свою компанию, как приходится расставаться.

— Эй, не грусти, — кладет на плечо руку Рианна. — Мы всегда рядом, бок о бок, ты же не в другую столицу перебираешься.

— И правда, — соглашаюсь я.

Как же хорошо.

Мы сидим так до так ещё около часа, пока в казарму не пожаловал дежурный, вызвав меня.

— В связную просят Франческу Лебланд, — доносит он.

И всё то тепло быстро отходит назад, давая место страху.

Ну вот и настал этот момент.

В желудке даже сводит, резко пропадает аппетит, тело наполняется страхом и тревогой.

— Могу с тобой пойти? — предлагает Мэйрин, видя мое бледное лицо.

— Не нужно, — поднимаюсь я под пристальными взглядами Рианны и остальных девушек.

До связного кабинета я иду будто не на своих ногах. В голове хаос, наверное, этот страх перед отцом никогда не исчезнет. Сейчас он на меня набросится. Будет обвинять, повышать тон и говорить со мной жестоко, а потом... Потом скажет, что я никудышная дочь, позор, и не оправдала его надежды, сделав вывод, что не дочь ему больше, что он совершил большую ошибку, взяв меня в свою семью. А я бессовестная…

Самые ужасные картины крутятся у меня в голове по дороге

Я медленно подхожу к аппарату и так же медленно и чуть заторможено кладу ладонь на трубку, наверное, к этому невозможно подготовиться.

Воздух давит и дышать трудно.

Не бойся Франческа, никто не может идти против истинности.

Сжимаю трубку ледяными пальцами и быстро подношу трубку к уху.

— Да. Я слушаю.

По ту сторону тишина, но я кожей чувствую, как господин Лебланд дышит.

— Ты не сообщила о своем переводе, я хочу знать почему? — разноситься его голос титанически спокойный, настолько что внутри меня содрогаются внутренности.

— Не было времени, — отвечаю просто, зная как могут разозлить эти слова.

— Ты должна была сообщить, это важно. Ты моя дочь или нет? — задает вопрос с звенящим надрывом.

Прикрываю глаза, собираясь с храбростью.

— Да, но, я хотела это сделать чуть позже.

На самом деле я не собиралась.

Я жду что он скажет дальше, ведь не может же такого быть что Аурелия ему ничего не сказала. Да и Рэммел, он ведь отказался от своей невесты и сообщил об этом ему. Я не слышала их разговора, но явно должны были быть озвучены причины.

Но отец упрямо молчит. Может ждёт, что я сама ему всё расскажу.

Прижимаю ухом трубку к плечу, и обхватываю ободок кольца, нервно его теребя.

Ну же говори уже, хватит тянуть, папа.

— Нам нужно поговорить Франческа, я жду тебя сегодня, пошлю водителя.

— Нет, — быстро отвечаю и сжимаю влажные пальцы в кулаки.

Нельзя соглашаться сейчас, когда и так всё очень напряженно.

— Я не могу сегодня.

— Ты меня не расслышала, я сказал сегодня, значит сегодня.

— Я слышу тебя, извини, но не получится, был сложный день, я немного устала, мне нужно отдохнуть.

Неужели я это сказала?

Тишина наваливается на плечи, и хочется только одно положить трубку.

— Неблагодарная дрянь, — срывает он посленую струну что натянулась между нами. — Какая же ты неблагодарная дрянь, я дал тебе всё, а ты…

— Если это всё что ты хотел сказать, тогда разговор окончен, отец. Аурелия сама во всем виновата.

— Что?! — ревет господин Лебланд, — что ты сказала?!

— Извини, мне неудобно разговаривать, в такой обстановке. Я пойду.

Отец хочет сказать ещё что-то, но я прерываю связь, и быстро кладу трубку, закончив наш непростой разговор.

Трубка звякает, и этот звон быстро стихает, оставляя моё учащенное дыхание и бешеное биение сердца.

Ну вот и всё.

Прикрываю веки и опираюсь на край стола, стою так несколько секунд, прислушиваясь к собственным ощущением.

Всё как я и думала, он обвиняет во всём меня. Разговора у нас не получится. Больше никогда.

Вот только я не понимаю, почему он так со мной, я ведь ему такая же дочь как и Аурелия, пусть и не была рядом, но ведь одна кровь…

Я не знаю ответа на этот вопрос.

* * *

Утро началось как всегда с раннего подъема, а потом построения в новом взводе.

Сегодня несмотря на то, что вчера день был насыщенным и загружен сложными разговорами, всё прошло гладко.

Рэммел Морстейн снова не сводил с меня глаз все утро, и отпустил на занятия скрепя зубами, украв поцелуй.

— Я жду сегодня тебя в моем кабинете, — говорит он таким проникновенным голосом, что у меня мурашки по коже. Так, что я самая желанная женщина на свете, и кроме меня больше у майора никого нет. Как же это кружит голову. — Я соскучился за эти дни по тебе Диртси.

— Если получиться майор, теперь у меня много домашней работы, нужно нагонять.

Только договорить он мне не дал запечатав мои губы страстным голодным поцелуем.

— Тогда есть вероятность, что я трахну тебя прямо здесь.

Пришлось пообещать.

А занятия у нас были действительно сложные.

И да, Аурелии не было в строю, и на занятия она тоже не пришла. Куда-то пропала, и от этого тревожно. Неужели она теперь покинет академию, не доучившись, ведь ей осталось немного совсем, каких-то полгода и она выпускница. Но даже эти полгода я не представляю как с ней существовать бок о бок.

Стараюсь об этом не думать.

Офицер что вел занятия по спаррингу, сначала гонял нас по стадиону сорок минут, а потом, разделил на пары и дал технику боевого приема.

Мне досталась курсантка на голову выше меня, и я прекрасно осознавала, что в моем случае испытание специально сделали тяжелее.

В мою сторону разумеется начали бросать взгляды с любопытством и насмешкой. Что и следовало ожидать — стоило ректору отвернуться, как началось, а я уже поверила, что всё будет справедливо.

Разумеется выучить захват и сбить противника с ног для меня оказалась задача непосильной, чтобы сделать это за одно занятие, а объяснять детали преподаватель не посчитал нужным.

В итоге я вся вспотела, устала, а результата достойного так и не добилась, зато курсантка с легкостью заваливала меня на землю, одним движением.

Я до боли закусила губу, чувствуя, как лицо пылает от напряжения, и мысленно проклинала всё на свете,

Офицер задержался возле нашей пары, с нескрываемым злорадством наблюдая за моими тщетными попытками свалить более рослую соперницу.

Я чувствовала себя нелепо, тяжело дыша и беспомощно пытаясь выполнить захват, в то время как она с пугающей легкостью повторяла прием раз за разом, три из трех.

— Поднимайся, Лебланд, — бросает он, и по одному его брезгливому выражению лица становится ясно: в ближайший месяц об оценках выше удовлетворительной можно забыть.

— Ну и что будем делать с тобой? Видимо фамилия единственное, что есть у тебя от офицера.

Произносит он, так чтобы слышали те кто стоит рядом.

Я отвожу взгляд и смотрю на курсанток, но никто из них не усмехнулся, не ткнул пальцем.

— Или господин Лебланд приплачивает чтобы ты здесь училась?

Отец, он сказал отец, а не ректорская подстилка, или офицер ещё что-то не знает?

— Господин, Фортен, — смотрю ему в глаза, вспоминая как в зеленой зоне офицеры очень часто оскорбляли меня публично, но тогда я молчала, но сейчас молчать не стану, хватит.

— Если у вас есть вопросы к финансовой отчетности, то это компенсация ректората, а не моя или моего отца.

Офицер Фортен не двигается, как и курсанты вокруг.

А потом он резко смотрит на часы.

— Занятия окончено. Получите оценку на следующих уроках Франческа Лебланд, — с раздражением бросает мне.

Он отступает, а я выдыхаю, чувствуя как сердце бешенно колотится.

— Смотри, я покажу, — поворачивается ко мне та курсантка, делая шаг вперед. — Ты пыталась сделать захват за счет силы рук, это грубая ошибка. Ты пыталась продавить массой, которой у тебя меньше. Дело не в росте, просто у тебя другой центр тяжести.

Она встает в стойку, расставляя стопы, показывая наглядно. Я повторяю за ней.

— Вот, видишь, — она указывает на мои бедра. — Ты включаешь плечи, когда нужно задействовать корпус. Если бы ты подсела чуть ниже и сделала этот поворот бедрами, я бы точно улетела через тебя, даже не успев понять, что произошло. Тебе нужно опираться на всё тело, а не только на руки.

Я смотрю на её ноги, на то, как она переносит вес с носка в корпус тела и внезапно понимаю как она права. Это элементарная физика, которую я проглядела из-за нервов и ожидания подвоха.

— Попробуй еще раз, — неожиданно предлагает она, становясь в стойку.

Вокруг повисает тишина. Все наблюдают за нами, а я чувствую, как напряжение в груди наконец-то ослабевает, сменяясь азартом. Они не видят во мне врага, а того, кого готов учиться. И это ощущение оказывается куда ценнее, чем любое одобрения преподавателя.

Я делаю несколько раз показанных приёмов и на третей всё получается.

А после Айла Митчел, так звали мою новую сокурсницу, приглашает после душа, пойти на обед вместе со всей ее компании по казарме чёрного блока.

Я совсем не ожидала, что всё повернётся именно так, но кажется у меня появляются группа тех кто не против моего появление в авангарде, пока другие держатся особняком, особенно те кто в одной комнате в казарме с моей сестрой. Вот они смотрят на меня искоса. Видимо всё ещё ждут меры Аурелии.

Уже в раздевалке, едва мы разошлись после занятий, Мэйрин возникла неожиданно, как и всегда.

— Иди сюда, — шепчет, — расскажу свежие новости, — заводит меня в укромное место, за угол.

Вислоу явно чем-то радостно воодушевлена.

— Только что прошёл слух что те грымзы, Ликия и Эдит, отчислены.

— Что? — не верю я.

— Да, ректор подписал рапорт.

— Но почему? — не понимаю я.

— А какая разница, они давно нарывались, — смеётся. — Занятия окончены, может посидим где-нибудь попьем твейн, расскажешь как у тебя сегодня прошёл день, — предлагает Вислоу.

Я возвращаю на неё взгляд.

— Мейрин давай не сегодня, мне нужно поговорить кое с кем...

— С кем?

— С господином майором, — закрываю свой шкаф хранения, бросая ключ в сумку.

Хочу выяснить за что он их отчислил.

Господина ректора я, разумеется, нахожу за письменным столом.

Его мундир расстёгнут, но галстук завязан туго, и весь его вид был сосредоточенным исключительно бумагами до того момента, как я вошла.

— Могу я войти? Или в другое время? — спрашиваю я.

Понимая, что могу отвлекать от работы.

— Зайди, Франческа, я уже почти закончил, — задерживает на мне взгляд, а потом приглашает в кресло.

— Ты рано, занятия уже закончились? — интересуется он, записывая что-то в своих протокольных журналах.

— Занятия закончились, и я сразу к тебе, — отвечаю я, опускаясь в кресло, строго снимаю фуражку и кладу ее на колени.

Рэммел бросает на меня такой жгучий взгляд, что весь решительный настрой уходит куда-то настрой план.

— Потерпи немного, я скоро.

Я вспыхиваю и чуть сжимаю козырек.

Чёрт, я ведь совсем не об этом.

Но разговор не собираюсь откладывать.

Впрочем, ждать осталось совсем немного. Рэммел заканчивает и водит напряжёнными плечами, разминая их.

Мне так непривычно его видеть в таком естественном состоянии, где он позволяет себе некоторую слабость. При мне. Это так завораживает.

Сама не знаю, что делаю, поднимаюсь с кресла и подхожу к нему сзади, трогаю его сильную твердую шею, начинаю чуть сжимать, сначала мягко, а потом сильнее, чувствуя тугие мышцы.

Какой же он сильный, и мой.

От одного осознания, что я могу подойти к нему так близко и он мне это позволяет, снова кружится голова. Я никогда прежде не делала массаж мужчине и неожиданно понимаю, насколько приятно чувствовать под ладонями, именно того, к кому меня тянет с такой силой.

Морстейн постепенно расслабляется и поддаётся моим прикосновениям.

— Раз вы закончили, майор, — начинаю я разговор, понимая, что время самое подходящее, — позвольте спросить. Вы правда отчислили Ликию и Эдит из зеленой зоны? Если да, то почему? — добавляю торопливо.

Рэммел заметно снова напрягается. Но потом берёт мою руку своей большой горячей ладонью, чуть сжимает пальцы, смотря на камень кольца, и… губы обжигают кожу. Рэммел поворачивает ладонь и целует в сердцевину, лаская своим дыханием чувствительную кожу, так что у меня живот поджимается и ноги сразу становятся ватными.

Его ласки, даже такие простые, запредельны.

— Да, я их отчислил, они не достойны учиться здесь, — слышу я.

Рэммел чувствует, что я не реагирую на

Его рука всё ещё лежит на моей талии по-собственнически.

— Я училась вместе с ними, и вы меня тоже считали недостойной, — смотрю сверху на него.

Майор меряет меня тяжёлым взглядом.

— Ты не в курсе всего процесса, — отвечает он. — Я вызвал их на разговор и узнал много того, что скрывалось от меня. Например, что общий туалет разгромили именно они. Это недопустимо в КАВИ, и за это сразу следует отчисление.

Вот оно что, значит, он узнал, что это они. Только сейчас.

Я отвожу глаза и снова возвращаю.

— Тогда почему вы не отчислили меня? Вы же были уверены, что это сделала я?

Рэммел молчит и долго смотрит на меня.

— Потому что я не был уверен, что это сделала ты.

Мои пальцы замирают на его плечах.

— Но вы говорили…

— Я говорил то, что должно было заставить тебя уйти, — перебивает он жёстко, словно признание даётся ему тяжелее, чем любой приказ. — Мне нужен был повод избавиться от тебя, Дирсти. И я был готов поверить в любой, даже самый нелепый конфликт.

От его слов внутри тяжелеет, я вспоминаю, как он мне ставил условия: провести с ним ночь или покинуть академию. И я выбрала уйти, он действительно ставил мне такие условия, зная, что на них я не соглашусь. Или не знал, но желал проверить.

Но тогда зачем, если я была для него как кость в горле, неудобная, создающая проблемы обуза.

Я знаю, что Рэммел способен на жестокость. Его методы остаются прежними: давление, условия, решения за других. Изменилось пока только его желание. Раньше он выставлял меня вон, теперь тянет к себе.

Что же он чувствует ко мне?

Я хочу отстраниться, но майор удерживает меня за талию, не позволяя спуститься с кресла.

— Мне доложили о том, что произошло сегодня на занятии, — продолжает он с тем же суровым тоном. — Офицер Фортен больше не посмеет унижать тебя. Я отстранил его от преподавания, и в ближайшее время он покинет академию.

Я так и замираю, ошеломленная этой новостью.

У меня перехватывает дыхание.

Раньше его холод и власть заставляли меня сжиматься, искать пути к отступлению. Теперь та же сила встаёт между мной и всеми, кто способен причинить мне вред. И от этого становится одновременно спокойно и страшно.

Я не привыкла, что меня защищают. Тем более так беспощадно, без колебаний и права возразить. И одновременно это восхищает.

— Ты не можешь отчислять всех из-за меня, — робко говорю я.

— Ошибаешься, Дирсти, я наберу новый штат, если будет нужно.

Мы смотрим друг на друга, и Рэммел медленно опускает взгляд на мои губы. В его глазах зажигается огонь, затягивая меня в свои омуты. Рэммел ведет ладонью по моим бедрам и сжимает ягодицы, пуская болезненно-сладкие импульсы по телу.

— Останешься у меня на ночь, — говорит он, тяжело выдыхая мне в приоткрывшиеся для поцелуя губы.

Я ощущаю, как он уже возбуждён.

— Но сначала у нас будет ужин.

Я отстраняюсь настолько, насколько позволяют его руки на моей талии и бедре.

— Ужин?

В его взгляде мелькает странное выражение некоторого колебания, которое совершенно не сочетается с привычной суровостью майора.

— В спальне тебя ждёт платье.

Несколько мгновений я просто смотрю на него, пытаясь понять, не ослышалась ли.

Рэммел Морстейн купил мне платье? Не ещё одну форму, не необходимую для учёбы вещь и не ботинки для маршировки, а платье, которое он выбирал специально для меня?

Даже не могу себе этого представить. Нет, то, что он способен на это, могу, но что сделал это для меня — нет.

— Зачем? — вырывается у меня.

Его ладонь медленно скользит вдоль моей спины.

— Потому что сегодня я хочу видеть рядом с собой не курсанта Лебланд.

Он касается губами уголка моего рта.

— А мою драконицу.

Я вздрагиваю. Мой взгляд падает на его грудь. Почему он так говорит? Он что-то узнал о метке? Она появилась? Да нет, не могло такого быть. Улыбка исчезает с моих губ. Я не могу отвести взгляда от этого мужчины.

— Переодевайся, — говорит он, и я выдыхаю. Нет, он не знает.

— Я пока дам некоторые распоряжения, — добавляет он и легонько хлопает меня по мягкому месту.

Я отстраняюсь, отступаю и немного растерянно замираю.

Нет, это просто слова. И за ними ничего нет.

Я покидаю кабинет, чтобы не задерживать его, миную гостиную и, всё ещё думая о его словах, вхожу в спальню. А там…

Боже…

Я так и замираю на пороге, приоткрыв губы.

В комнате горят высокие бордовые свечи. Их пламя скользит по стенам и зеркальным поверхностям тёплыми золотистыми бликами. Но больше всего меня поражает, что по обе стороны от подножия кровати стоят высокие хрустальные вазы, наполненные белыми розами с длинными стеблями.

Цветы для меня…

Их тонкий аромат смешивается с запахом воска и наполняет спальню чем-то праздничным, почти нереальным.

Но взгляд сразу притягивает кровать.

Посреди тёмного бордового покрывала лежит огромная подарочная коробка, а поверх неё — ещё одна, поменьше. Обе перевязаны широкой изумрудной лентой, завязанной в пышный безупречный бант.

Несколько мгновений я просто смотрю, не решаясь подойти.

Неужели всё это… для меня?

Я медленно приближаюсь, смотрю на всю эту роскошь, касаюсь пальцами тугих белых бутонов и вдыхаю их сногсшибательный аромат.

Прикусываю губу и протягиваю руки к коробкам, осторожно тяну за ленту, которая сама распускается, стекая вниз, и открываю верхнюю коробку.

Приподнимаю хрупкую бумагу и замираю в восторге.

Это туфли на шпильке благородного изумрудного цвета.

Как он узнал мой размер? Впрочем, ничего сложного: достаточно было спросить у работницы бытовой службы, которая выдавала нам сапоги и ботинки. Там же он мог узнать и размер одежды.

Что же тогда за платье?

Снимаю верхнюю коробку, а следом — крышку с нижней.

Под ней скрывается что-то изумрудное, бережно укрытое тонкой белой бумагой. Поднимаю её и осторожно отвожу в сторону, раскрывая содержимое коробки.

Делаю короткий вдох и снова замираю.

Платье.

Медленно вытаскиваю его из коробки. Тяжёлый атлас мягко скользит по моим ладоням. Ткань оказывается такой гладкой и нежной, что я невольно провожу по ней пальцами ещё раз. Нежнее лепестков роз.

Изумруд переливается то

Я расправляю платье перед собой и судорожно тяну в себя воздух.

Нет, оно не просто красивое, а роскошное. Никогда бы не позволила себе такое даже примерить.

Я вообще не носила никогда подобные вещи, кроме того костюма вестницы в закрытом клубе. Но это даже не идёт в сравнении! Каждая линия будто создана для того, чтобы подчеркнуть тело, статус, женственность. ни капли пошлость, только элегантность.

Несколько мгновений я только смотрю на него, не зная, что и думать.

Он выбрал это для меня.

Представлял меня в нём.

От одной этой мысли внутри становится жарко, а пальцы сильнее сжимают прохладный атлас.

Переодевание занимает всего несколько минут.

Я стягиваю с себя форму, надеваю платье и спускаю ткань к полу.

Платье плотно обнимает талию и бёдра, подчёркивая каждый изгиб, почти полностью открывает спину начиная от лопаток до глубокой ложбинки над поясницей.

Высокий воротник только усиливает этот контраст, делая наряд одновременно строгим и откровенным. Сзади ткань собрана в мягкий узел, подчеркивая ягодицы и тяжёлой волной стекает к полу.