Хранители Севера. Хаос

Пролог

Оливия Мун

Хранители Севера. Хаос

Над бескрайней, чёрной равниной вспыхнули алые молнии, полыхнув так ярко, что на миг стало видно каждую трещину в выжженной земле, но тут же всё снова утонуло во мраке. Вокруг, сколько хватало глаз, простирались израненные просторы, где вместо воздуха хотелось закашляться от густого смрада — едкого запаха горящей серы, перемешанного с ледяным духом тлена, что насквозь пропитал здешние камни. По потрескавшимся, ещё дымящимся равнинам метались бесформенные тени. Они сбивались в плотные клубы, кружились в безумном хороводе и тут же рассыпались горячим пеплом, который ветер уносил в пропасть.

На выступе огромной, обугленной скалы, что возвышалась над этим адом, застыла волкоподобная фигура. Это был не просто зверь, а сама тьма, что решила обрести плоть: по его телу, от мощных лап с когтями, впившимися в камень, до самого высокого загривка, струился живой чёрный огонь, мягко лизавший воздух шелковистыми языками и искажавший всё вокруг, словно мир плавился от одного его присутствия. Вожак медленно, с хрипом потянул носом, его влажные чёрные ноздри жадно дрогнули, вылавливая в едкой вони то единственное, что имело значение — сладковатую, пряную ноту приближающейся смерти. Глаза зверя, похожие на два раскалённых уголька, тускло сверкнули из-под тяжёлых век, отразив не только зарево пожара в долине, но и багровое марево какого-то иного, запредельного мира. Шершавый, тёмно-сизый язык неторопливо, почти лениво провёл по ряду острых клыков, будто зверь уже пробовал на вкус сам воздух, отравленный томительным ожиданием.

«Скоро. Совсем скоро»,— подумалось ему, но мысль ещё не успела оформиться до конца, как сзади раздался тихий, шелестящий голос.

— Я чувствую... Моя кровь взывает ко мне, — прошептал кто-то, и звук этот был похож на шорох змеиной чешуи по камню, но раздавался он будто прямо в ухе, внутри черепа, не оставляя сомнений — говоривший был частью того же самого сознания, той же древней сущности.

Вожак медленно, одними уголками пасти улыбнулся, обнажив влажные ряды клыков.

— Да, — согласился он низким, грудным рычанием, от которого мелко вздрогнул пепел у его лап. — Сейчас этот зов слышен сильнее всего. Грань между мирами снова скоро рухнет...

Где-то далеко внизу, среди вечно движущихся теней, послышался тихий, скрипучий смешок, похожий на скрежет ржавого железа.

— Жажда того человека и вправду сильна, — снова заговорил голос, но теперь он звучал чуть левее, словно его обладатель бесшумно обошёл вожака кругом. — Жалкий, жалкий человечишка... Он рвётся к силе, даже не представляя, что ему её ни за что не получить. История повторяется вновь, в который уже раз.

Волк опять улыбнулся, но в этой улыбке не чувствовалось ни злобы, ни торжества, только старая, давно въевшаяся в душу горечь.

— Ему никогда не стать Ею, — его лёгкий, почти печальный шёпот сорвался со скалы и тут же растворился в завывании ледяного ветра, что гулял меж утёсов.

— Да... — просто и безлико откликнулся голос. — История и вправду повторяется, никто ничему не учится. Странно всё это, да? Вроде уже всё было, всё своими глазами

— Люди никогда не научатся, — прошелестело в ответ, и эхо этого шёпота, многократно усиленное, разнеслось по всей долине, смешиваясь с воем ветра и треском догорающих где-то далеко пожаров.

Вожак резко повернул голову, уловив внезапное дуновение ветра, принёсшее новый запах. Он снова глубоко втянул воздух, расширив ноздри. Мир вокруг по-прежнему пах смертью, пеплом и чужим безумием, но сквозь всю эту густую вонью он учуял кое-что ещё — тоненькую, едва заметную ниточку живого. Запах крови, которая помнила всё с самого начала. Запах, который тысячи лет подряд, знаменует собой неизбежный конец. Где-то там, за тонкой, как паутина, завесой миров, её сердце дрогнуло во сне, и этот слабый, едва уловимый зов наконец-то дошёл до него сквозь все преграды.

— Пора, — прохрипел он глухо, и пламя на его загривке вспыхнуло с новой, нетерпеливой силой, ярко обнажив контуры могучего, жилистого тела под чёрной шерстью. Мышцы на лапах собрались в тугой, стальной жгут, камень под острыми когтями жалобно затрещал, осыпаясь мелкой крошкой в пропасть.

Вожак мощно оттолкнулся от края скалы, и огромное тело на миг зависло в воздухе, чёрное на фоне багрового неба.

— Пора встретиться с её новой кровью, — прозвучало в голове у того, второго, и эхом отозвалось в каждой частичке этого гиблого места.

И с чёрной скалы, что торчала в самом сердце пылающего мира, сорвалась вниз не просто тень, а сама воплощённая тьма, стремглав понёсшаяся навстречу судьбе, которая после долгих лет затишья наконец пришла в движение.

Глава 1

Кромешная ночь окутала дворец. Бальные залы, где ещё несколько часов назад звенел смех и лился свет из хрустальных люстр, теперь застыли в напряженном молчании, которое, казалось, можно было потрогать руками. Осколки разбитых бокалов валялись на потрескавшемся мраморе, тускло поблескивая в темноте, словно погасшие звезды, которым больше не суждено засиять. Воздух в коридорах стоял спертый и тяжёлый, насквозь пропитанный запахом страха, пролитого шампанского и крови — казалось, сами стены впитали в себя весь ужас минувшего вечера. Где-то далеко, в глубине дворцовых покоев, ещё слышались приглушённые женские рыдания: те, кому посчастливилось запереться в комнатах, уже никогда не забудут этот бал.

В зале для приговоров царила такая густая тишина, что она болью отдавалась в ушах. Мелисса стояла у высокого окна, невидяще вглядываясь в чёрную мглу за стеклом, и её глаза сейчас казались пустыми и тёмными, как сама эта безлунная ночь за стенами дворца. Она не замечала тусклого мерцания магических светильников на каменных стенах — все её мысли сейчас были прикованы к той древней, чужеродной силе, что текла в жилах, отравляя каждую клетку тела липким, цепким ядом.«Они должны заплатить,— нашёптывал в сознании тот самый голос, одновременно чужой и до боли свой, впившийся в душу мёртвой хваткой.— Все до последнего...»Она с силой вцепилась пальцами в холодный каменный подоконник, пытаясь заглушить эту внутреннюю боль физической, и ногти до крови

Позади, в густом полумраке зала, застыл Бернар. Его холодный, неотрывный взгляд был прикован к Брайану. Челюсть юноши была сжата до хруста, а в глазах застыл тот самый северный лёд, что веками ковался в глубоких пустошах за Стеной. Рыцарь, в свою очередь, не сводил глаз с Талли — всё его тело было напряжено до мелкой дрожи, и он то и дело порывался сделать почти незаметный шаг в её сторону, но Бернар не позволял. Каждый раз, стоило Брайану чуть сместиться с места, асур тут же делал встречный шаг, бесшумно вставая между ними непреодолимой стеной.

Талли стояла чуть поодаль, ссутулившись так, будто хотела стать меньше и незаметнее. Её пальцы судорожно сжимали и разжимали сбившуюся в гармошку ткань платья — она пыталась таким простым движением подавить подкатывающий к горлу горький ком. Губы её беззвучно дрожали, а плечи мелко содрогались от едва сдерживаемых рыданий, которые она изо всех сил пыталась задавить в себе. Она не смела поднять взгляд на Брайана, просто не могла. То, что произошло между ними сегодня, перевернуло всё вверх дном. Она прекрасно знала: как только воины вернутся с теми, кого назовут виновными, их отряд сразу же уйдёт, и больше она никогда его не увидит. Мелисса ни за что не позволит, особенно после того, что случилось.

«Что же мне делать? Как быть дальше? Я ведь уже направила на него лук... а что будет завтра? Прикажут убить своими руками?»

«А может, так и правда будет лучше?»— слабо, едва слышно прошептал где-то в самой глубине души надломленный внутренний голос, но сердце тут же отозвалось на это мучительной, разрывающей болью. Как она сможет снова смотреть в его глаза, зная, что уже целилась в него стрелой? А если завтра... если завтра ей действительно прикажут его убить? Сможет ли она?

«У меня не будет выбора…»— эта чудовищная мысль пронеслась в голове, и от неё пальцы сами собой инстинктивно впились в ладони, сжимаясь в тугие, дрожащие кулаки. Грудь так сильно сдавило, что каждый вдох теперь давался с огромным трудом — казалось, невидимые железные тиски сжали рёбра, не давая вздохнуть полной грудью. Сердце колотилось где-то в горле неровно и болезненно. Она украдкой, против своей воли, то и дело бросала короткие, обжигающие взгляды на Брайана. В этих взглядах читалось гораздо больше всяких слов: в них плескался липкий страх, кипел горький гнев, но больше всего там было слепой, детской растерянности и такой невыносимой боли, что хоть вой. Она изо всех сил сжимала веки, чувствуя, как предательская влага жжёт глаза изнутри, и пыталась удержать её, не давая пролиться наружу.

Бернар, стоявший рядом с ней, молча наблюдал за этой немой сценой. Его лицо оставалось непроницаемой каменной маской, но глухое, тяжёлое недовольство застыло в напряженных складках вокруг плотно сжатого рта и в глубокой

— Мелисса, прошу тебя... — голос Адриана неожиданно разрезал тяжёлую тишину зала. Его голос звучал ровно и сдержанно, но в глубине тона проступала та самая усталость, что копилась в нём долгими часами этого бесконечного вечера. Глаза его потемнели и ушли глубоко в орбиты — он видел, как она отдаляется от него с каждым мгновением, и кожей чувствовал, что теряет её навсегда. Возможно, уже потерял. В том, что произошло, не было его прямой вины, он догадывался, чьи именно руки запятнаны кровью, и просто не мог позволить ей вот так уйти. Не сейчас. Если она развернётся и уйдёт, он больше никогда не увидит её, а Север из возможного союзника в одночасье превратится в злейшего врага. Но, Боги, как же невыносимо трудно было говорить с ней, с этой упрямой северной льдиной, глухой к любым доводам и объяснениям. Он смотрел на её отвернувшийся профиль, на сжатые в бессильном гневе кулаки, и с горечью понимал, что все его слова разбиваются о глухую каменную стену, которую она возвела между ними. Он сделал шаг вперёд, нарушая хрупкое равновесие. — Давай поговорим...

— Нам не о чем больше говорить, — отрезала она коротко, и голос её звенел, как натянутая тетива, обрывая последнюю надежду на примирение. — Договора между нашими королевствами не будет. Как только приведут виновных, мы сразу же уйдём. — Она в упор смотрела на него, и в уголках её губ дрожала кривая, перекошенная усмешка. — Если честно, я не думала, что вы способны на такую…низкую подлость.

Её слова впились в него острее любого меча. Адриан вздрогнул, но не отвёл взгляда, молча принимая этот удар. И в то же самое мгновение Хаос снова зашевелился в её сознании, ядовитой змеёй проползая по самым тёмным уголкам души. Он всегда был здесь — в самой глубине, терпеливо нашёптывая свои отравленные истины. Она уже почти не могла различить, где заканчивается её собственная ярость и начинается его голос.

— Он хотел тебя убить. Они все предатели, каждый из них. Нельзя оставлять их в живых, слышишь? Нельзя.

Она почувствовала, как знакомая, родная до дрожи тьма медленно, но неотвратимо скользнула вдоль позвоночника ледяным ручейком, разливаясь по венам обжигающим ядом.

— Впусти нас, — зашептал голос снова. — Впусти — и мы сотрём их королевство в пепел, оставим только выжженную землю и чёрные кости. Пламя — вот их единственная судьба, а твоя — месть.

Веки её дрогнули, и на одно короткое мгновение пелена затянула радужку, а в самой глубине зрачков вспыхнула тёмно-алая искра, похожая на отблеск далёкого пожара. Она судорожно стиснула пальцы, до боли впиваясь ногтями в израненные ладони, пытаясь удержать эту рвущуюся наружу тьму внутри. Та сжимала горло мёртвой хваткой, душила, но одновременно предлагала сладкое освобождение в полном уничтожении всех,

Адриан сделал порывистый шаг вперёд, нарушая хрупкую границу между ними. Его пальцы дрогнули у бедра. Он хотел дотронуться до неё, вырвать из этого кошмара, встряхнуть за плечи, чтобы она очнулась, но все слова застряли в пересохшем горле колючим комком. И тут же Бернар резко, почти звериным, неуловимым движением перехватил его взгляд. Медленно, без единого лишнего звука, он встал между ними, заслоняя собой Мелиссу. Его взгляд, устремлённый сейчас на кронпринца, был полон такой холодной, лютой ненависти, что, казалось, воздух между ними должен был покрыться инеем.

Мелисса устало сжала виски побелевшими пальцами, пытаясь хоть как-то заглушить пульсирующую, разрывающую боль, что сидела где-то глубоко в голове. Платье, когда-то лёгкое и сияющее, как утренний снег, теперь стало тяжёлым и противным от запёкшейся крови и пота. Мелкие кристаллы на ткани впитали в себя алый цвет и теперь отливали жутковатым, багровым блеском в тусклом свете магических светильников. Она снова провела влажным, испачканным полотенцем по лицу, но кровавые разводы лишь размазались ещё сильнее, оставляя на бледной, почти прозрачной коже багровые, грязные пятна. Пальцы рук пахли железом и смертью — этот запах, казалось, въелся в неё навсегда, пропитал каждую пору. А внутри всё так же бушевала ярость, пульсируя в груди горячим, живым комом, царапаясь изнутри острыми когтями и требуя немедленного выхода.

— Но в этом нет моей вины, пойми же ты наконец, — выдохнул Адриан, и его обычно уверенный голос неожиданно сорвался на почти детскую, жалкую мольбу. Рука его снова, будто против воли, потянулась к ней.

Мелисса резко вскинула ладонь, останавливая его на полпути.

— Я больше ничего не хочу слышать, — произнесла она тихо, но с такой уверенностью, что его сердце сжалось в груди, будто кто-то сдавил его в кулаке.

Адриан умоляюще всматривался в её лицо, лихорадочно ища хоть малейшую щель в этой застывшей ледяной маске, хоть слабый проблеск той живой, тёплой девушки, которую он знал и помнил. Тщетно. Её глаза, некогда яркие и живые, сейчас казались выжженными изнутри дотла. Та самая тьма, что так долго и упорно рвалась наружу, наконец сделала своё чёрное дело — она выела всё живое, оставив после себя лишь пустую, иссушённую оболочку. Мелисса говорила ровно и монотонно, будто голос шёл не из груди, а из глубокой пустоты.

«Что же делать?»— пронеслось в его голове, но ответа не было.

Внезапно двери в зал с оглушительным грохотом распахнулись настежь, с силой ударившись о каменные стены и высекая из них мелкую каменную крошку. Тяжёлые, мерные шаги воинов Атреи гулким эхом разнеслись по пустому пространству, когда они грубо втащили внутрь троих пленников. Первым шёл мужчина лет сорока,

— Я не виноват! Отпустите меня ради всего святого! — завопил он истошным голосом, судорожно дёргаясь в железной хватке стражников. Воины даже бровью не повели, лишь сильнее вдавили его плечи в мрамор пола.

Вторая пленница оказалась молодой девушкой. Её глаза, распухшие от слёз и налитые кровью, с немым, отчаянным укором впились в лицо Адриана. Он с трудом, но узнал её. Это была одна из служанок дворца. Она когда-то ухаживала за его покойным отцом в последние месяцы, приносила ему чай в поздние, бессонные вечера и молча меняла увядшие розы в вазах на свежие, только что срезанные в саду. Теперь же на её нежной, тонкой шее вздулись те же чёрные, пульсирующие вены, похожие на отвратительных червей. Они выползали из-под простого воротника залитого кровью платья, тянулись к вискам, извиваясь по бледной коже. Воин, не церемонясь, тащил её за спутанные волосы, грубо дёргая головой, отчего она жалобно вскрикивала и захлёбывалась горькими всхлипами, тщетно пытаясь разжать его пальцы.

— Меня заставили, господин! — её голос срывался на визг. — Они угрожали моей семье! Моей маленькой сестре, ей всего семь лет!

Но никто из асуров даже не остановился, никто не ослабил стальную хватку. Её крики тонули в гулком, холодном эхе зала, разбиваясь о равнодушные каменные стены.

И лишь третий пленник молча, с каким-то странным достоинством принимал свою судьбу. Адриан с трудом, но всё же узнал в нём одного из слуг, что разносил напитки на балу. Рукава его простой, когда-то белой рубахи были грязными и разорваны в клочья, а на обнажённом предплечье ярко пылал символ — чёрный паук с вытянутыми лапами, искусно выжженный на коже раскалённым железом. Юноша не сопротивлялся, не дёргался и не кричал. Он только молча смотрел на всех присутствующих с таким презрением, что становилось не по себе — на принца, на суровых воинов, на саму Мелиссу.«Она жива. План провалился»,— всё это было написано крупными буквами в его взгляде, обращённом к ней. Слуга стиснул зубы с такой силой, что, казалось, они сейчас раскрошатся. Губы мелко дрожали от сдерживаемой, клокочущей внутри ярости, а в глазах вспыхнула такая искра ненависти, что, казалось, она могла обжечь кожу на расстоянии.

Асуры не церемонились с пленниками. Суровые, как сама северная скала, они грубо, без жалости повалили их на колени, заламывая руки за спины. Лезвия тяжёлых мечей мгновенно прижались к спинам, остриё больно впилось в кожу, оставляя тонкие полоски крови. Лица воинов оставались неподвижными, они молча ждали только одного:

Мелисса всё так же стояла у окна, спиной ко всей этой разворачивающейся сцене, и даже не обернулась на крики. Бледный, мертвенный свет снаружи скользнул по её лицу, подчеркнув мраморную бледность кожи и синие, почти фиолетовые тени, что залегли под глазами после бессонной ночи. Она смотрела в непроглядную тьму за стеклом, будто глухая ко всем этим крикам, мольбам о пощаде и густому, удушливому страху, что тяжёлым облаком наполнил зал. Кристаллы на её платье лишь раз сверкнули в полумраке тусклым, кровавым отблеском, когда она чуть повела плечом, и снова погасли.

— Помилуйте! — закричал мужчина что было сил, в отчаянии склоняясь в поклоне так низко, что лоб едва не коснулся холодного каменного пола, его плечи крупно сотрясались от рыданий. — Я простой продавец, клянусь Богами! Я всего лишь продал свой товар, как обычно! Не знал я, для кого он предназначался… Пожалуйста! Меня дома ждут дети!

— Встань, — раздался над ним голос воина, в котором не было ни капли сочувствия. Прежде чем мужчина успел даже моргнуть, его рывком подняли за шкирку и снова грубо, с силой усадили на колени, так что кости жалобно хрустнули. — Тебе не разрешали говорить.

Рядом молодая служанка заливалась тихими, горючими слезами, размазывая слёзы по бледным щекам дрожащими пальцами.

— Какое право вы имеете обращаться со мной так?! — вдруг выпалил мужчина, в котором страх на миг сменился отчаянной злостью. — Я житель Бермона, я не какой-то безродный пёс! — но его голос к концу фразы предательски дрогнул и превратился в беспомощный, сдавленный шёпот, когда он снова увидел холодные лица северян.

И вдруг раздался смех. Резкий, лишённый всякой теплоты и жизни смех разорвал тягучую тишину зала, как острый клинок разрезает шёлк. Мелисса медленно, плавно развернулась к ним лицом. Её губы изогнулись в хищной, не предвещающей ничего хорошего улыбке, но глаза при этом оставались совершенно пустыми. Мужчина, секунду назад полыхавший праведной обидой, мгновенно затих. Его зрачки, расширенные от ужаса, судорожно забегали, когда он встретился с её взглядом.

— Как только вы подняли руку на почтенных гостей Королевства, — её голос звучал мягко, почти ласково, — ваша жалкая жизнь перестала быть вашей. Теперь она всецело в их руках.

Она сделала плавный, почти бесшумный шаг вперёд, и подол платья тихо зашелестел по мрамору. Мужчина физически почувствовал, как у него сердце замерло где-то в горле, зажатое невидимыми тисками.

— Конечно, если благородный Бермон захочет нарушить древние устои и навлечь на себя праведный гнев Севера, он всегда может вмешаться в мой суд, — она бросила короткий, оценивающий взгляд на Адриана, внимательно наблюдая, как каждое её слово отзывается на его побелевшем лице. Принц лишь напряжённо поджал губу в тонкую линию, до хруста сжимая пальцы в кулаки, но промолчал, не сводя с неё тяжёлого взгляда.

В это время один из северных воинов отделился от остальных, шагнул вперёд и, тяжело опустившись на одно колено, склонил голову в почтительном поклоне.

Остальные воины, стоявшие позади, тоже молча опустили головы, признавая свою вину.

Девушка вдруг снова рассмеялась, и этот смех напоминал холодный порыв ледяного ветра, что пробирает до самых костей, не оставляя шанса согреться.

— Значит, главный подозреваемый всё-таки скрылся? — в её голосе появился ленивый, почти скучающий интерес, будто речь шла о чём-то незначительном. — Ничего страшного. Я и так прекрасно знаю его имя.

Она медленно, с грацией хищницы, развернулась всем корпусом к кронпринцу.

— Это был приспешник твоего драгоценного дядюшки, я права? — произнесла она вкрадчиво, и губы её изогнулись в зловещей, торжествующей усмешке.

Адриан удивлённо уставился на неё, на миг потеряв дар речи.

— Как… — начал было он, но тут же осёкся на полуслове, с силой сомкнув челюсти так, что желваки заходили под кожей.

«Как она могла узнать? — лихорадочно пронеслось у него в голове. —Ведь мы с самыми доверенными людьми подтвердили свои догадки только пару часов назад, когда обыскивали поместье».

— Молчание — знак согласия? — Мелисса усмехнулась ещё шире, обнажая ровные белые зубы. — Не делайте такое удивлённое лицо, дорогой кронпринц, это вас не красит. Ваши люди не просто так охраняют его поместье со всех сторон с самого вечера, верно? А сегодняшний пышный бал, на который он внезапно, прямо перед самым началом, «заболел» и не удосужился явиться, окончательно всё прояснил.

Адриан открыл рот, чтобы хоть что-то возразить, найти слова, но девушка резко, властно покачала головой, отрезая любые попытки диалога одним этим движением. Всё её внимание теперь было приковано к тому дрожащему у её ног мужчине.

Стук. Стук. Стук.

Её звонкие, мерные шаги гулким эхом отдавались в тишине зала, и каждый шаг отзывался в душах присутствующих дрожью. Служанка, до этого момента молча содрогавшаяся в углу, вдруг снова зашлась в громких, истеричных рыданиях, закрывая залитое слезами лицо дрожащими руками.

— Помилуйте... — снова прошептал продавец, и его голос стал совсем тонким, почти писклявым. — Я... я всего лишь простой продавец, честное слово...

— Простой? — медленно, с ядовитым сарказмом повторила Мелисса, хмыкнув и приподняв одну бровь. Её взгляд, казалось, пронзал его насквозь, без труда видя каждую ложь, каждый спрятанный на донышке души грех. — Интересное у тебя, я смотрю, понимание этого слова.

Она лениво перевела взгляд на Адриана.

— Кронпринц, — протянула она слегка лениво, растягивая слова, — поведайте мне, пожалуйста, в обычных, простых лавках вашего цветущего королевства часто ли продаётся яд цветка Морригана?

Воздух в зале вмиг стал густым и тяжёлым.

— Яд, — продолжила она всё тем же ровным тоном, — настолько сильный, что его невыносимую горечь способна перебить разве что приторная сладость старого мёда. Почти не обнаружить в вине или еде, сложно опознать даже лучшим королевским лекарям... Идеальное оружие, не правда ли?

Она медленно наклонилась ближе к дрожащему мужчине, и её холодное дыхание коснулось его бледного, покрытого липким потом лица. Он зажмурился изо всех сил, не

— И после всего этого ты смеешь мне говорить, что ты простой торговец? Да не смеши ты меня, сделай милость. Ты совсем не простой, если твоя захолустная лавка хранит на полках не только безобидные товары.

Мужчина физически почувствовал, как сердце на миг остановилось, а затем забилось с такой бешеной, сумасшедшей силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, сжимаясь в тугой комок ужаса. От неё исходила такая волна чистой, необузданной, почти осязаемой злобы, что он ощущал её каждой клеточкой своего трясущегося тела. Её рука плавно поднялась в воздух, и в то же мгновение один из северных воинов, будто без слов читая её мысли, бесшумно и почтительно вложил в её изящные пальцы тяжёлую рукоять своего длинного, слегка изогнутого меча. Лезвие холодно и зловеще сверкнуло в тусклом свете магических светильников, бросая на стены длинные, пляшущие блики. Мужчина судорожно сглотнул, и этот звук вышел на удивление громким в тишине зала. Служанка, сидевшая рядом, до боли сжала побелевшие губы, глядя на принцессу широко распахнутыми, покрасневшими от нескончаемых слёз глазами. Мелисса медленно, почти нежно провела подушечками пальцев по острому, опасному лезвию, словно пробуя его на ощупь. И в зале вновь раздался тот же размеренный стук её шагов, неумолимо приближающихся к обезумевшему от страха человеку.

— Ты совсем не простой продавец...

Взмах.

Мужчина замер, его грудь судорожно, часто вздымалась, пытаясь поймать воздух, который вокруг него словно превратился в воду. Тьма нахлынула на него внезапно и стремительно, навсегда гася свет в его широко распахнутых, полных ужаса глазах. В них на миг застыл немой, невысказанный крик, а затем взгляд остекленел, бессмысленно уставившись в пустоту под высокими каменными сводами. Его тело дёрнулось один раз, крупная дрожь прошла по ногам, и сразу обмякло, тяжело рухнув на белоснежный холодный пол, забрызгав мрамор алыми каплями. И тогда из его приоткрытых губ медленно вырвался густой, чёрный дым. Он выплывал наружу неспешно, клубясь и извиваясь в воздухе, словно живое, разумное существо, только что получившее свободу. Под бледной кожей мертвеца вздулись безобразные чёрные вены, проступив наружу отвратительной паутиной, покрывшей всё лицо и шею. Дым повисел в воздухе, мерно колыхаясь, а потом резко, стремительно полетел прямо к неподвижно стоящей девушке. Она не отшатнулась, не вздрогнула и даже не моргнула. Тёмное, густое облако устремилось к ней и стало буквально впитываться в её бледную кожу, исчезая без следа. И в то же мгновение по её тонкой шее, по побелевшим рукам, поползли чёрные, угольные, словно выжженные символы, складываясь в причудливые, пугающие узоры. Они жгли её изнутри невыносимым огнём, и острая, режущая боль накатила, сбивающей с ног, волной. Её пальцы судорожно сжались в кулаки с такой силой, что ногти до крови впились в израненные ладони. Спину болезненно выгнуло от невыносимого жара, разлившегося по венам, но она только крепче стиснула зубы до скрежета, не издав ни

Служанка пронзительно вскрикнула, когда несколько тёплых, липких капель неожиданно брызнули ей на щёку. Она с ужасом уставилась на свои дрожащие пальцы, испачканные ярко-алым, и истерика накатила на неё сразу, накрыв с головой: всё тело мелко затряслось, а из пересохшего горла вырывались только бессвязные, захлёбывающиеся всхлипы.

— Ч-что... что ты делаешь?! — голос Адриана прозвучал оглушительно громко.

Мелисса медленно, с трудом приоткрыла тяжёлые веки, и в тот же миг присутствующим показалось, будто в комнате резко стало темнее, хотя светильники горели всё так же ровно. Её зрачки неимоверно расширились, почти полностью поглотив радужку, став бездонными, а в уголках её губ, всё ещё влажных от сдерживаемой боли, затаилась тень той же усмешки.

— Я делаю именно то, чего заслуживают все причастные к покушению... — её голос прозвучал ровно и спокойно, без единой дрожи. — Расплата.

Она плавно, всем корпусом развернулась к нему лицом, и её пронзительный взгляд упал прямо на него.

— Что-то не так, кронпринц? Вы не согласны со мной? — она склонила голову чуть набок, изучая его реакцию. — Или, может быть, в вашем славном Бермоне покушение на королевскую особу принято прощать задушевной беседой и бесплатной кружкой эля в ближайшей таверне?

Адриан судорожно сглотнул вставший в горле горький ком, мешавший дышать. Его сердце глухо и часто стучало где-то глубоко в груди, отдаваясь пульсом в висках. Она, конечно, была абсолютно права. По их собственным законам, участь этого человека была бы точно такой же, если не хуже.

Девушка, заметив его подавленное, молчаливое состояние, позволила себе лёгкую, язвительную усмешку, тронувшую уголки губ.

— Ну вот и отлично. Тогда не будем попусту терять наше драгоценное время.

Она сделала один неспешный, плавный шаг в сторону замершей служанки. Та сидела на холодном полу на коленях, и слёзы непрерывным, бесконтрольным потоком текли по её бледным, осунувшимся щекам, оставляя на них блестящие, влажные дорожки.

— П-прошу... ваша светлость... помилуйте... — её голос был едва слышным, хриплым. Внезапно, с последним отчаянным усилием, она бросилась вперёд и вцепилась побелевшими пальцами в окровавленный подол платья принцессы. Её пальцы, дрожащие от напряжения, сжали дорогой шёлк с такой силой, что в тишине раздался короткий, режущий слух треск ткани.

Мелисса замерла. Вся её поза, секунду назад казавшаяся почти расслабленной, вдруг стала неестественно неподвижной, как у дикой кошки, застывшей перед решающим прыжком. Затем её губы медленно, с явным, ничем не прикрытым отвращением поджались, превратившись в тонкую бледную линию.

— Убери свои руки. Не смей прикасаться ко мне.

Воины тут же грубо подхватили служанку под руки и с силой, без жалости, снова поставили на колени, больно заломив локти за спину отчего девушка всхлипнула.

— У меня... не было выбора... — выдавила она из себя, и слова выходили прерывисто, с хрипом. Её губы мелко тряслись, а в уголке рта выступила алая капля крови — она так сильно стискивала зубы от напряжения и ужаса, что до крови прикусила внутреннюю сторону щеки. — Мне угрожали... они сказали, что убьют мою семью... моих

Она едва дышала, её плечи часто и мелко подрагивали, а по щекам без остановки текли слёзы, капая на грязный пол. Мелисса смотрела на неё сверху вниз, и её тёмный взгляд оставался таким же холодным. Казалось, эти отчаянные мольбы не трогали её вовсе, не оставляя ни малейшей царапины на её ледяном спокойствии.

— Выбора? — медленно произнесла она, и в её голосе ясно послышалась лёгкая, ядовитая насмешка. — Милая моя, у всех всегда есть выбор.

Её тонкие, изящные пальцы медленно и плавно, почти ласково провели по широкому лезвию меча, что всё ещё тускло сиял в её руке, отражая неровный свет магических светильников.

— Ты просто сделала не тот выбор. И за это, к сожалению, приходится платить.

— Прошу тебя, остановись!

Адриан резко шагнул вперёд, в одно мгновение сократив расстояние между ними, и встал прямо рядом с Мелиссой, не отводя от неё напряжённого до предела взгляда. Воздух вокруг них, казалось, ощутимо сгустился.

— Я её знаю, — его голос звучал твёрдо и уверенно, но глубоко внутри, под этой уверенностью, чувствовалось огромное напряжение. — Это Элис. Она верно и преданно служила моему отцу все последние годы. Пощади её, прошу. Не уподобляйся сейчас тем, кого ты сама же судишь. Сделай верный выбор.

Бернар тут же сделал несколько шагов вперёд, вставая массивной несокрушимой стеной между принцем и своей принцессой. Его широкая фигура отбрасывала на каменный пол длинный, мрачный силуэт, закрывая собой Мелиссу. Брайан тоже переместился чуть в сторону, и его рука уже лежала на рукояти меча, готовая в любой миг выхватить клинок. Они замерли, напряжённые до предела. Молчание вновь повисло в зале. Казалось, ещё одно неверное, резкое движение, и эта гнетущая тишина взорвётся звоном стали и криками.

Талли почувствовала, как грудь сдавило от напряжения. Она ясно, каждой клеточкой понимала — если их не остановить прямо сейчас, если дать этому конфликту разгореться, здесь начнётся настоящая бойня. Не раздумывая ни секунды, она бросилась вперёд и схватила ладонь Бернара, сжимая его холодные пальцы своими дрожащими.

— Прошу тебя... — её голос прозвучал едва слышно, сдавленно, почти сломлено от нахлынувшего разом отчаяния.

Бернар резко напрягся всем телом. Его челюсти сжались с такой силой, что на скулах выступили желваки, а голубые глаза потемнели до цвета тяжёлого грозового неба перед бурей. Девушка чуть крепче сжала его руку обеими ладонями, чувствуя, как её собственные пальцы предательски дрожат, выдавая волнение. Она не приказывала ему — она молила, и в этом беззвучном, отчаянном посыле была такая сила, что несколько долгих, бесконечных секунд он просто смотрел на неё, взвешивая что-то на невидимых внутренних весах. Затем он устало, с хрипом выдохнул, и горячий воздух со свистом вышел из его напряжённых лёгких. Медленно, явно против своей воли, он сделал шаг назад.

Брайан не отводил от Талли взгляда. Он видел, как её короткие белые волосы спутались и прилипли к влажному виску, как под глазами залегли глубокие синие тени,

Девушка замерла на мгновение, прочитав в его взгляде это беззвучное обещание поддержки, и по её телу, измученному до предела долгим напряжением и страхом, медленно разлилось слабое тепло. Его было достаточно, чтобы тот холод, что сковывал грудь стальными тисками, начал понемногу таять, отпускать свою хватку. Напряжение постепенно ослабло, и она смогла наконец сделать полноценный вдох. Глубоко внутри, в самой потаённой части души, снова зажёгся маленький, но удивительно упрямый огонёк надежды. И на её бледных, искусанных губах отразилась слабая, благодарная улыбка, предназначенная только ему.

Но ледяной взгляд Мелиссы, устремлённый на Адриана, не смягчился ни на секунду. Она смотрела на него так, будто он был пустым местом, досадной помехой, недоразумением, которое случайно занесло в этот зал. Она не хотела ни говорить с ним, ни видеть его, ни тем более выслушивать его жалкие просьбы о милосердии к кому бы то ни было.

«Сегодня мне плевать, что считается правильным, а что — нет.»

Вместе с вернувшейся силой, с той древней, первобытной мощью, что теперь текла по её венам вместо крови, к ней вернулась и новая ярость. Тот мужчина, что испустил последний вздох у её ног, был прогнившим насквозь, до самого донышка своей трусливой души. Она чувствовала это каждой клеточкой своего изменившегося тела, будто его грязные, липкие воспоминания теперь стали частью её собственных. Она видела обрывки его тайных, тёмных сделок, чувствовала приторную сладость предательства и горький, тошнотворный вкус страха перед разоблачением. Его смерть была не просто казнью — она была очищением, избавлением от грязи. Её личным подарком этому миру, который он так жадно и подло хотел обмануть. И она не собиралась останавливаться на достигнутом.

— Посмотри на него внимательнее, — прошептал в самом укромном уголке её сознания знакомый, шипящий, как змея, голос. — Он хочет забрать её у тебя. Прямо сейчас, у тебя под носом.

Мелисса едва заметно нахмурилась, поведя тонкой бровью.

— Кто? — мысленно спросила она, но в ответ лишь ощутила ледяное, неприятное скольжение чужого присутствия где-то на грани восприятия. Голос не удостоил её прямым ответом, только зашептал дальше, насмешливо, навязчиво, растягивая слова и играя с ней, как с игрушкой:«Он заберёт её. Заберёт. Заберёт. Обязательно заберёт.

Она вздрогнула. Эти слова впились в самую глубину души острыми, ржавыми крючьями, которые невозможно вырвать. Она инстинктивно, не контролируя себя, сжала кулаки так, что ногти снова до крови впились в ещё не зажившие ранки на израненных ладонях. Ветер за стенами замка внезапно завыл с новой, пугающей силой, словно вторил той буре, что сейчас бушевала у неё в груди. Мелисса резко обернулась, и её потемневший взгляд скользнул по застывшим лицам, пока не зацепился за сэра Брайана. Что-то в этом мужчине, в самой его позе, в том, как он стоял и смотрел, мгновенно напрягло её, вызвало глухое раздражение, которое росло с каждой секундой. И очень скоро она поняла, что именно её так задело. Его глаза. Они были неотрывно прикованы к Талли, и в них горело всё то, что было ей так ненавистно: глупые обещания любви, дурацкой заботы, этого внимания, которое она презирала. Та самая приторная, слащавая ласка, которую он, как последний дурак, был готов выплеснуть на её подругу без остатка. Злость вскипела в ней мгновенно, заполняя всё естество. Он такой же, как Адриан. Тот же старый, как мир, сценарий, который она видела уже тысячу раз: подобраться поближе, окружить вниманием, очаровать сладкими речами, а потом, когда жертва поверит — воткнуть острый нож в спину. Её зубы сжались с такой силой, что заныли скулы, а на висках запульсировали жилки. Длинные, тонкие пальцы принялись медленно и ритмично постукивать по намертво сжатой рукояти меча. Ритмично, размеренно, методично, будто отсчитывая последние секунды чьей-то короткой жизни. Вскоре её губы медленно растянулись в хищной, не предвещающей ничего хорошего улыбке.

«Я покажу ему, что значит по-настоящему стоять на пути воина Атреи. Посмотрим, как надолго хватит его рыцарских идеалов, когда он увидит нашу настоящую сущность.»

Да, она растопчет эти глупые, наивные чувства прямо на корню, не оставив и мокрого места. Пусть он наконец поймёт, с кем на самом деле имеет дело. Она собственноручно погасит этот опасный, ненужный огонёк надежды в глазах Талли, который там разгорался. Пусть он сам, своим страхом и отвращением к ним, сожжёт в ней все эти глупые иллюзии насчёт светлого будущего. Она не позволит одурачить её, как когда-то одурачили её саму. У них нет и не может быть никакого общего будущего, это просто невозможно. Талли должна увидеть правду своими глазами. Прямо сейчас. Пока ещё не поздно, пока надежда не пустила слишком глубокие корни. Все эти отношения, построенные на лжи и глупых заблуждениях, изначально обречены на провал. Она должна показать ей, кто она есть на самом деле. Должна заставить принять это раз и навсегда. Это её истинная, неизменная сущность. Сущность всех их. И другой дороги для них просто нет и быть не может.

— Талли, — её имя холодно и отчётливо прозвучало из уст Мелиссы. —

Та вздрогнула всем телом и её испуганный взгляд метнулся к подруге, лихорадочно ища в её глазах хоть маленькую крупицу привычного тепла и поддержки. Холодное, липкое предчувствие чего-то страшного обожгло ей спину.

— Помоги мне, — голос Мелиссы вдруг стал удивительно ласковым, почти нежным. Она протянула вперёд руку с зажатой в ней рукоятью своего меча. Обычное оружие, тяжёлый клинок, но в её руке, в этой тишине, оно выглядело совершенно иначе. Казалось, это был не просто кусок стали, а прямое продолжение той самой древней тьмы, что теперь навсегда поселилась внутри неё.

Талли смотрела на протянутый меч так, будто это был её собственный смертный приговор, написанный на бумаге и скреплённый печатью. Кровь резко отхлынула от её лица, и без того бледного, кожа стала почти прозрачной, синеватой в тусклом свете. Она едва заметно, одними плечами, мотнула головой, делая маленький, неуверенный шаг назад. Её руки мелко и противно дрожали, пальцы не слушались.

«Я не хочу,— билась в голове отчаянная мысль. —Не хочу, чтобы он видел меня такой! Чтобы видел, кто я есть на самом деле!»

Внутри неё бушевало жестокое, разрывающее противоречие. Ведь она на самом деле и была этой самой «такой». Её с детства растили для этого, тренировали, вытачивали из неё идеальное, безжалостное орудие, не знающее пощады. Но после того самого страшного дня, что до сих пор отзывался в костях ноющей болью по ночам, она дала себе твёрдое слово. Она решила, что не хочет этой проклятой жизни. Всеми силами своей истерзанной души она хотела теперь лишь одного — выжить. Просто выжить любой ценой, чтобы её имя никогда, ни при каких обстоятельствах не было выбито на тех холодных, равнодушных мемориальных камнях, что стоят на главной площади.

Брайан дёрнулся вперёд, инстинктивно желая встать между ними, но Адриан резко сжал его запястье, останавливая.

«Нельзя. Стой.»

Один неверный шаг сейчас мог спровоцировать её ещё сильнее, и тогда последствий не избежать никому. Брайан сжал челюсти с такой силой, что в гулкой тишине зала раздался отчётливый, сухой скрип стиснутых до скрежета зубов, но он послушался, оставаясь на месте, хотя каждая клетка его тела рвалась вперёд.

— Талли, — холодный, безжизненный голос Мелиссы прозвучал снова, на этот раз жёстче, не терпя никаких возражений. — Это не просьба.

Девушка от бессилия сжала ладони в кулаки так сильно, что ногти до крови впились в кожу, а костяшки пальцев побелели до прозрачности. Её взгляд, полный ужаса и отчаяния, соскользнул в сторону, не в силах больше выдерживать давящий напор подруги. Он упал на лужу крови, что медленно, но неумолимо расплывалась по холодному камню под безжизненным телом торговца. Алая, почти чёрная в тусклом свете магических светильников, она растекалась всё шире, безвозвратно поглощая гладкие мраморные плиты. Лужа становилась всё больше и больше, и Талли не могла оторвать от неё взгляда, заворожённо и с ужасом следя, как человеческая жизнь так просто и так навсегда впитывается в камень.

И вдруг...

В голове возник жуткий образ. Вместо бледного, безжизненного лица торговца

Талли вздрогнула, когда её плеча неожиданно коснулась широкая ладонь. Она подняла глаза и встретилась с суровым взглядом Бернара. Его губы двигались, он что-то говорил ей низким, приглушённым голосом, но слова доносились до неё словно сквозь толщу мутной воды, не сразу достигая сознания. Он ещё раз, чуть сильнее, сжал её плечо, приводя в чувство, и наклонился ближе. Его горячее дыхание коснулось её уха.

— Если не хочешь, чтобы на месте того торговца в итоге оказался он, — прошептал он тихо, но отчётливо, кивнув куда-то в сторону Брайана, — то возьми себя в руки сейчас же.

Он сделал короткую паузу, давая ей время осознать сказанное.

— Мелиссу сейчас лучше не злить и не провоцировать. Просто сделай то, что она говорит.

Талли всю ещё трясло изнутри, крупная дрожь не унималась, но она заставила себя коротко кивнуть и сделала шаг вперёд. Ноги стали ватными и чужими, каждое движение давалось с невероятным, чудовищным усилием, будто она шла по колено в густой смоле. Она шаркала подошвами по холодному камню, еле переставляя ноги. Служанка, увидев это, залилась новой, истеричной волной рыданий. Её глаза, полные ужаса, впились в приближающегося асура. В этом жутком отражении чужой паники и полной обречённости Талливдруг увидела саму себя. Увидела то, что неизбежно ждёт и её саму, если она посмеет сейчас пойти против воли Атреи и своей принцессы. Плечи её судорожно дёрнулись, пытаясь сбросить невыносимую, давящую тяжесть, но она продолжала медленно двигаться вперёд, к протянутой рукояти меча. Вскоре её длинные, с характерными мозолями от постоянных тренировок пальцы несмело сомкнулись вокруг холодного металла. Кончик меча с резким, противным скрипом ударился о мраморный пол, оставив на идеальной гладкой поверхности тонкую, едва заметную царапину. Она тянулась через всю плиту длинной белой линией, будто зеркальная трещина, прочерченная прямо по её и без того разбитому сердцу.

Мелисса одобряюще кивнула, но в её потемневших глазах не было ни капли удовлетворения или радости. Этого было мало. Слишком мало для того, что она задумала. В её голове вновь и вновь, как заезженная пластинка, раздавался тот самый навязчивый, шипящий голос:

— Убей. Убей. Убей её.

Шёпот извивался в сознании ядовитой змеёй, сдавливая все мысли в тугой, болезненный, пульсирующий узел, не оставляя места

— Она сомневалась, она боялась. Она уже предала тебя в своём сердце, как предадут и все остальные. Все до одного предадут, рано или поздно. Убей. Убей их всех, не оставляй никого.

Горло обожгло сухостью, язык будто прилип к нёбу. Она медленно провела кончиком языка по потрескавшимся губам. В груди зашевелилось что-то дикое, первобытное, тёмное и непокорное — самый настоящий звериный голод. Но жаждала она сейчас не воды и не еды. Её ноздри жадно, с шумом ловили густой медный запах свежей крови, витавший в воздухе. Ей хотелось ещё. Ещё хотя бы одну каплю. Чтобы горячая, алая, дымящаяся жизнь тонкой струйкой стекала по её бледным ладоням. Чтобы сердце очередной жертвы забилось в последний раз и затихло навсегда, по её собственной воле. Мелисса на мгновение закрыла глаза, всего на одну короткую секунду, позволив усталости сжать виски.

«Как же я устала… Устала бороться с этим внутри себя. Нужно поскорее со всем этим разобраться и… вернуться домой.»

Но мысль оборвалась, внезапно наткнувшись на зияющую пустоту. Дома больше не было, был только этот холодный зал, чужие люди и та самая тьма внутри, с её обволакивающими, мягкими когтями, что обещали наконец-то долгожданный покой, если только перестать сопротивляться. Она заставила себя сделать глубокий, ровный вдох, и когда вновь открыла глаза их передёрнула алая дымка.

— Ну что ж... — её голос прозвучал на удивление спокойно, почти лениво, будто она собиралась продолжить светскую беседу. — Продолжим.

Служанка в разорванном, грязном платье медленно отползала по холодному мрамору назад, отчаянно царапая его окровавленными, сбитыми в кровь пальцами. Ногти на руках были обломаны почти до самого мяса, оставляя на полу тёмные, влажные следы.

— П-принцесса... ваша светлость... умоляю, пощадите... — её голос был хриплым, сорванным от долгих слёз и страха, она уже почти не могла говорить.

Голос Адриана прозвучал сзади глухо, но отчётливо:

— Мелисса... прошу тебя, не делай этого. Остановись прямо сейчас. Отдай её моей страже. Пусть она предстанет перед законным, справедливым судом. Она ответит за всё по всей строгости закона, я тебе обещаю.

Его ладонь, сжатая в тугой кулак, мелко дрожала от напряжения. Он отчаянно, всеми силами хотел её остановить, достучаться до той девушки, которую знал раньше. Но взгляд Мелиссы оставался неподвижным, безжизненным — точь-в-точь как у дикой хищной кошки, уже вонзившей острые клыки в горло беззащитной добычи и не собирающейся выпускать её. Он пытался остановить её, будто чувствовал, что сейчас она не до конца владеет собой, что какая-то тёмная, чужая сила ведёт её руку помимо воли, и что, когда это наваждение пройдёт, она обязательно очнётся и будет горько сожалеть о содеянном. Будет смотреть на свои окровавленные руки и на навсегда утерянное доверие единственной подруги с таким ужасом, который уже никогда не отпустит.

Мелисса медленно склонила голову набок, и на её губах появился полный презрения оскал.

— Бедный, бедный кронпринц... — её голос звучал певуче и остро, как хорошо заточенное лезвие. — Как же вы тогда собираетесь править целым королевством, если

Она сделала лёгкий, почти танцующий шаг вперёд. Служанка, продолжая рыдать, испуганно попятилась назад, трясущимися руками пытаясь прикрыть залитое слезами лицо. Мелисса наклонилась к ней так близко, что девушка физически почувствовала её холодное дыхание на своей мокрой, липкой щеке.

— Вы ещё поблагодарите меня... — прошипела она прямо в ухо служанке, и та вздрогнула. — ...за то, что я наведу порядок в вашем прогнившем дворце и очищу его от этой... нечисти.

Она медленно, почти ласково провела кончиком пальца по её мокрой щеке, оставляя на коже грязный, кровавый след.

— И в знак моей глубокой признательности... за этот бесценный урок... я расскажу вам одну маленькую, но весьма шокирующую правду.

Адриан застыл на месте, чувствуя, как невидимая ледяная рука медленно сжимает его сердце в тисках. Какую ещё правду? Он совершенно не понимал, куда клонит принцесса. Но с каждым новым взглядом в её бездонные, ледяные глаза ему становилось всё страшнее и страшнее.

— Наша маленькая, несчастная служанка не совсем так безвинна и невинна, как отчаянно пытается сейчас показаться, — Мелисса плотоядно оскалилась, и её белые зубы ярко сверкнули в полумраке, став похожими на острые звериные клыки.

Служанка, что до этого момента билась в дикой истерике, вдруг резко затихла, затаив дыхание и прекратив дёргаться.

— Говоришь, пострадает твоя бедная семья, если ты не выполнишь задание? — Мелисса коротко рассмеялась, и этот сухой, отрывистый звук веселил, казалось, только её одну. — Что-то я, признаться, не заметила особых страданий в твоей семье, милая моя. Все сыты, все обуты, все при деле... — она сделала многозначительную паузу, — а под их кроватями, если хорошенько поискать, можно найти весьма неплохой запас золотых монет. Совсем не плохой для родственников простой дворцовой служанки, тебе не кажется?

Служанка застыла. Слёзы всё ещё текли по её бледным щекам, но теперь уже беззвучно, крупными каплями.

— Н-нет... это неправда... неправда! — застонала она глухо, безумно замотав головой из стороны в сторону.

Но Мелисса лишь сладко, с каким-то извращённым удовольствием скользнула кончиком языка по пересохшим губам, явно предвкушая скорую кульминацию этого затянувшегося спектакля. Её губы едва заметно подрагивали от странной, незнакомой ломки, что охватила каждую клетку её измученного тела, настойчиво требуя кровавой развязки. Адриан нахмурился, его мозг лихорадочно работал, перебирая варианты. Он всё ещё никак не мог уловить, к чему в конечном счёте ведёт принцесса. И вдруг служанка резко, с вызовом вскинула голову. Слёзы на её лице ещё не высохли, но в глубине глаз уже заплясали совершенно другие огоньки — лютая ярость, слепая ненависть и чёрное отчаяние загнанного в угол дикого зверька.

— Гильдия хорошо тебе платила за твои услуги, не так ли? — спросила Мелисса.

Последняя тонкая завеса лжи окончательно рухнула, рассыпавшись в прах. Служанка стиснула зубы с такой силой, что послышался сдавленный, хриплый звук, похожий на рычание. Её бледное, искажённое ненавистью лицо выдало всё без остатка, не оставляя места для сомнений.

Мужчина слева от неё почти незаметно, едва уловимо напрягся, и его пальцы медленно, осторожно скользнули к голенищу высокого сапога. Талли, замершая рядом ждала приказала, но подруга даже не смотрела в её сторону, полностью поглощённая своей игрой. Лезвие в её руке ходило ходуном, выдавая внутреннее напряжение.

Мелисса плавно наклонилась ещё ближе к распростёртой у ног служанке.

— Ну так... это же совсем не интересно, — лениво, растягивая слова, прошептала она. — Поведай мне лучше, в чём именно заключалась твоя роль?

Она медленно повернула голову в сторону Адриана, и её глаза потемнели.

— Думаю, кронпринцу будет весьма познавательно узнать, что именно ты, своими собственными руками, приложила руку к одной конкретной, весьма печальной смерти. — Она резко, без предупреждения, впилась пальцами в мягкий подбородок девушки, с силой заставляя ту поднять голову и жалобно вскрикнуть от боли. — ...к той самой смерти, что была ему так дорога.

Служанка захрипела, пытаясь вырваться, но хватка была мёртвой. Хаос внутри Мелиссы довольно заворчал, как сытый зверь, и она физически ощутила сладостную, пьянящую дрожь, разлившуюся по всему телу.

— Что... что всё это значит? — голос Адриана предательски дрогнул, выдавая смятение. Он медленно поднял тяжёлый взгляд на скорчившуюся у ног служанку. Эта девушка всегда, сколько он себя помнил, находилась рядом с его отцом. Старый король относился к ней почти по-отечески, ведь именно он много лет назад привёл её во дворец — худую, испуганную, насмерть перепуганную девочку, подобранную на холодной улице. Он дал ей не только тёплый кров и еду, но и своё безграничное доверие.

«Нет, не может быть. Она не могла его предать.Как можно вот так, подло, отплатить тому, кто буквально спас тебе жизнь?»

Но слова принцессы впивались в его сознание одно за другим, как острые лезвия. Враг оказался не где-то далеко за стенами, не в чужой стране, а здесь, совсем рядом — тот, кого все вокруг считали почти членом семьи, доверяли самое сокровенное. Он всматривался в бледное, искажённое лицо девушки, лихорадочно пытаясь найти там хоть что-то, оправдание, объяснение, но вместо ожидаемого страха или раскаяния служанка вдруг зашлась истеричным, неестественным смехом и начала медленно раскачиваться из стороны в сторону, будто обезумев.

— Да, это я травила вашего драгоценного короля! — выкрикнула она в голос, и этот крик эхом заметался под высокими сводами зала.

Сердце у Адриана в груди будто остановилось на миг, а потом забилось бешено и неровно.

«Отец…Как мы все могли так слепо ошибаться? Как проглядели?»

Служанка злобно, с каким-то диким торжеством рассмеялась ему прямо в лицо. В её расширенных глазах не осталось и следа прежнего, наигранного страха, только безумное веселье. Губы растянулись в кривую, неестественную улыбку, исказившую всё лицо. Внезапно она подтянулась рукой к вороту своего простого платья и с резким, отчаянным движением сорвала тонкие пуговицы, разбрасывая их по полу. Ткань с

Адриан резко выдохнул и невольно отшатнулся назад, словно получив сокрушительный удар тяжёлым кулаком прямо в солнечное сплетение. Его глаза расширились от ужаса и непонимания.

— Нет... — вырвался из груди сдавленный, хриплый шёпот. — Этого не может быть...

«Это неправда. Не она, не та, кому отец так безоглядно доверял все эти годы».

Служанка, казалось, с извращённым наслаждением наблюдала за его смятением и внутренней борьбой. Она хитро прищурилась, точно хищная птица, заметившая добычу, и тихо, с присвистом, усмехнулась.

— Да-а... — протянула она, растягивая слова. — Как же я давно мечтала увидеть именно этот взгляд на твоём лице...

Она прижала дрожащую ладонь к пылающему знаку на своей бледной коже.

— Как долго я скрывала свою настоящую суть под маской этой жалкой, милой служанки, — её глаза неожиданно сверкнули лихорадочным, безумным блеском. — Скоро... совсем скоро этот прогнивший мир перевернётся вверх дном. То, что ваш драгоценный король так отчаянно пытался скрыть, всплывёт наружу... и тогда все, кого унижали и топтали, наконец возвысятся!

Она быстро облизнула потрескавшиеся, сухие губы кончиком языка, не сводя с Адриана горящего взгляда.

— Как же весело мне было наблюдать за вашим падением все эти годы. Жаль только, что не увижу своими глазами, как небеса над этим проклятым замком окрасятся в алый цвет.

Бернар нахмурился так сильно, что его густые брови почти сошлись на переносице, а глаза сузились. По спине пробежало липкое предчувствие, будто кто-то невидимый провёл по позвоночнику ледяным пальцем. Талли сдавленно сглотнула, её пальцы до боли сильно сжали рукоять меча, так что костяшки побелели, а на ладонях выступила испарина.

— Не только я... нас много, очень много, — продолжила служанка, но договорить не успела.

Мужчина, всё это время молча стоявший на коленях рядом с ней, внезапно метнулся вперёд с какой-то нечеловеческой, пугающей скоростью. Короткое, узкое лезвие тускло сверкнуло в неровном свете магических светильников.

Шух!

Тупой, влажный, неприятный звук пронзил тишину, и сталь легко вошла в её шею сбоку. Девушка дёрнулась, её глаза расширились от шока. Сначала в них мелькнуло простое, детское недоумение, словно она никак не могла понять, что вообще произошло, а потом пришло горькое осознание. Она захрипела, открывая рот и судорожно хватая воздух. Её пальцы, уже слабеющие, подрагивая, вцепились в рукоять ножа, торчащего из её горла, но было уже слишком поздно. Тёплая, густая алая кровь хлынула из страшной раны обильным потоком, заливая ей грудь, пропитывая дешёвую ткань платья тёмным, липким пятном, которое росло на глазах. Она тяжело повалилась на бок, издавая последние, булькающие хрипы. Её губы жалко, беспомощно дрожали, пытаясь сложиться в какие-то слова, которые уже никто и никогда не услышит. Глаза медленно закатились под лоб, оставляя только белки. Тело ещё

Мужчина не остановился на достигнутом. Даже не успев выпрямиться в полный рост, он с низким, звериным рычанием, больше похожим на вой раненого зверя, бросился вперёд — прямо на застывшую Мелиссу. Его бледное лицо было искажено яростью, губы расплылись в крике.

Вжух!

Холодная сталь длинного меча стражника с глухим, тошнотворным хрустом пронзила его тело насквозь. Длинный клинок легко вошёл в спину чуть ниже лопатки, остриё разорвало плоть и мышцы, прошло навылет и вышло, с другой стороны, из груди, уже полностью окрашенное в ярко-алый цвет. Тёплая, дымящаяся кровь густым потоком хлынула по заточенной грани клинка, заливая руку воина и стекая на белоснежный мраморный пол. Мужчина вздрогнул, медленно, с трудом опустил взгляд вниз и увидел окровавленный конец меча, торчащий прямо из его собственной груди, из-под рёбер.

— Х-хрр... — булькнуло у него в перерезанном горле, и кровавые пузыри выступили на губах.

Он попытался сделать последний шаг, но ноги сразу подкосились, и он начал заваливаться. Густая кровь хлынула изо рта на подбородок.

— ...И небо... — прохрипел он едва слышно, и на его лице застыла странная, безумная ухмылка, не сходившая до самого конца. — Окрасится... в алый...

С последним, хриплым выдохом он тяжело рухнул на пол лицом вниз, прямо рядом с безжизненным телом служанки. Их кровь быстро смешалась на полу, сливаясь в одно большое, тёмно-алое пятно, которое медленно расползалось в разные стороны.

Мелисса медленно, с явным интересом сощурилась. Она слегка наклонила голову набок, с холодным любопытством разглядывая два окровавленных тела у своих ног, и её тонкие губы медленно растянулись в улыбке.

— Так, так, так... — насмешливо протянула она, небрежным движением стирая алые брызги с бледной щеки тыльной стороной ладони. Её тихий голос заметно дрожал от едва сдерживаемого, какого-то болезненного восторга.

Талли выдохнула так громко и шумно, будто всё это время сознательно держала воздух в лёгких, боясь пошевелиться. Её плечи сразу поникли, устало опустились, меч с громким звоном выскользнул из совершенно ослабевших пальцев и тяжело упал на мраморный пол. Она крепко зажмурилась, с трудом сглотнув горький ком, подступивший к горлу, и молча, одними губами, поблагодарила все высшие силы за то, что сегодня хоть этим двоим не пришлось умирать от её собственной руки.

Мелисса тем временем неспешно, с показной грацией смахивала несуществующую пыль с окровавленной юбки, разглядывая тёмные пятна на дорогой ткани. Её ледяной, оценивающий взгляд скользнул по застывшей подруге, задерживаясь на её бледном, осунувшемся лице. На губах мелькнула лёгкая, едва заметная усмешка, но в глубине потемневших глаз читался немой укор.

— Ну что ж... раз с этим неприятным делом наконец разобрались... тогда мы, пожалуй, откланяемся, — произнесла она тихо, почти равнодушно, переводя пустой, ничего не выражающий взгляд на Адриана.

Затем, не удостоив его больше ни единым словом или взглядом, она плавно обернулась к своим застывшим воинам и едва заметно кивнула. Стражи тут же синхронно, без лишних слов, выстроились по обе стороны от неё ровным строем. Их руки легли на

Она торопливо кивнула ему, краем глаза опасливо оглянувшись на уходящих воинов, и сразу поспешно отвернулась, вновь вжимая голову в плечи. Сердце в груди колотилось так часто и громко, что, казалось, его стук слышат все вокруг.

Мелисса, проходя мимо застывшего Адриана, внезапно остановилась.

— И последнее, ваше высочество, — тихо произнесла она, и в её ровном голосе явственно скользнула сладкая, обволакивающая угроза, от которой по коже побежали мурашки. — Если вы ещё хотите сохранить хоть какие-то добрые отношения между нашими Королевствами, то у меня есть для вас единственное условие.

Он сдержанно напрягся всем телом, но не подал виду, только желваки заходили на скулах.

— Я жду голову настоящего виновника всего этого. Вы лично передадите его нам, живым или мёртвым, мне без разницы. Лишь тогда мы снова сможем заговорить о возможном примирении.

Принц замер, неотрывно смотря ей прямо в глаза, лихорадочно пытаясь найти там хоть слабую искру сомнения, хоть мимолётную тень возможности договориться по-другому, но видел перед собой лишь непоколебимую решимость.

Она отвернулась, даже не дожидаясь ответа, и плавно двинулась к выходу из зала. В тишине гулким эхом отдавались лишь ровные, отмеренные удары её высоких каблуков по холодному мраморному полу. Каждый звук был как удар молота, безжалостно отчеканивающий её последние слова в памяти каждого присутствующего.

Глава 2

В покоях Мелиссы царила нервная, но почти беззвучная суета. Сборы не заняли много времени — все их вещи легко умещались в пару потёртых сумок из грубой кожи, что стояли у входа. Сама девушка сидела неподвижно в кресле у окна, молча склонившись над исходящей паром чашкой с чаем. Она сжимала её тонкими пальцами так крепко, что костяшки побелели, будто пыталась впитать через обжигающий фарфор хоть немного скудного тепла и согреть им тот ледяной холод, что навсегда сковал её изнутри. Светлая, почти прозрачная жидкость в чашке чуть заметно подрагивала в такт её неровному, тяжёлому дыханию, когда она пристально вглядывалась в её глубину пустыми глазами, словно надеялась разглядеть на дне ответы на все мучившие её вопросы.

Талли тем временем вышла на широкий балкон, желая в последний раз глубоко вдохнуть этот особенный, ни на что не похожий воздух чужого королевства, ощутить на бледной коже ласковое, почти невесомое тепло утреннего солнца и позволить свежему ветру в последний раз коснуться её мокрых от слёз щёк. На ней было нежно-лиловое платье с

«Я его больше не увижу…Я навсегда останусь одна…Совсем одна…»

Она судорожно, до боли прижала дрожащую ладонь к губам, подавляя предательский, рвущийся наружу всхлип, и мысленно благодарила ветер за то, что он подхватывал и уносил прочь вдаль её тихий плач, не оставляя свидетелей. И вдруг, сквозь солёный, горький вкус слёз и привычные, въевшиеся в память запахи этого утра, до неё донёсся тонкий, едва уловимый, но такой знакомый аромат — свежий, чуть горьковато-сладкий запах цитруса, смешанный с запахом мужского мыла.

«Не может быть…»

Талли резко распахнула мокрые глаза, и на одно короткое мгновение ей показалось, что сердце сорвалось с цепи и заколотилось о рёбра с такой скоростью, что вот-вот вырвется наружу из груди. Она судорожно, нервно заметалась взглядом по сторонам, лихорадочно ища источник этого обманчивого, желанного аромата.

Никого.

Пусто.

Лишь порывистый утренний ветер гнал по каменным дорожкам внизу листья, издавая тот самый шелестящий, одинокий звук. Та хрупкая, тонкая надежда, что на короткую секунду расцвела было в её груди, мгновенно увяла и обратилась в горький прах, а новая волна горечи разлилась по рту, обжигая сильнее любого огня. Она устало закрыла глаза, чувствуя, как очередная волна слёз снова подступает к горлу, готовая прорваться наружу.

— Талли, — едва слышно, но отчётливо донёсся до неё снизу голос.

Она вздрогнула всем телом и замерла, не веря собственным ушам, боясь пошевелиться и спугнуть наваждение. А потом резко, рывком перегнулась через край балкона, её короткие волосы рассыпались вперёд непослушными прядями, но сквозь них она всё же увидела его.

«Брайан!»

Он стоял прямо под балконом, запрокинув голову вверх, и утренний ветер трепал его тёмные, чуть взлохмаченные волосы. Он смотрел на неё и улыбался той самой мягкой, тёплой улыбкой, от которой на его щеках проступали ямочки. Сердце девушки сжалось так сильно и так больно, что она едва не вскрикнула вслух от этого ощущения. Как же ей безумно хотелось сейчас перемахнуть через высокие перила, одним движением прыгнуть вниз, прямо в его раскрытые, ждущие объятия, забыться в них навсегда, уткнуться лицом в его тёплую шею, вдыхая полной грудью этот родной, ни с чем не сравнимый аромат мыла с лёгкими нотками цитруса. Очередная крупная слеза скатилась по её бледной щеке, оставляя мокрый, блестящий след. Капля повисла на подбородке одно долгое мгновение, а затем сорвалась вниз прямо на него, застывшего внизу.

Брайан удивлённо провёл широкой ладонью по своему лицу, ощущая на разгорячённой коже

Талли чувствовала это его глухое отчаяние, эту мучительную внутреннюю борьбу в нём, ясно видела её в его потемневших глазах, в каждой напряжённой до предела линии его широких плеч.

Видеть горькие, солёные слёзы своей любимой женщины и не иметь возможности ничего сделать, чтобы остановить их, было просто невыносимо. Брайан с усилием выдавил из себя мягкую, ободряющую улыбку. Он так хотел забрать всю её боль на себя, разделить её, но всё, что ему сейчас было позволено обстоятельствами — это просто стоять внизу и молча смотреть на неё сверху, не в силах прикоснуться, не имея возможности даже сказать вслух всё то, что давно накипело на душе. Несправедливость сложившейся ситуации мертвой хваткой сжимала ему горло, вызывая дикое, яростное желание закричать во весь голос, разорвать тишину этим криком.

Внезапно из глубины покоев донёсся приглушённый шум, и Талли, едва уловив его краем уха, удивлённо обернулась назад. За прозрачными стеклянными дверями, ведущими в комнату, она увидела, как Мелисса резко, почти испуганно вскочила с кресла — один из воинов протянул ей крошечный, туго сложенный в несколько раз клочок бумаги. Девушка мгновенно нахмурилась, её тонкие пальцы крепко сжали записку, а глаза лихорадочно, быстро пробежались по торопливо нацарапанным строкам, и её лицо, ещё мгновение назад сохранявшее привычное спокойствие, резко изменилось. Талли прищурилась, напрягая зрение, отчаянно пытаясь разглядеть, что именно могло так мгновенно и сильно встревожить её всегда невозмутимую подругу, но не смогла прочесть ни слова на таком расстоянии. Она нахмурилась и в последний раз перевела тяжёлый, полный тоски взгляд на Брайана, желая запомнить его именно таким — живым, настоящим, стоящим прямо под её окном, рассмотреть до мельчайших деталей каждую знакомую чёрточку его лица, лёгкие морщинки в уголках тёплых глаз, что появлялись, когда он искренно, открыто улыбался, резкий, гордый излом скул, глубоко посаженные, лучащиеся светом глаза. Она жадно, почти болезненно впитывала в себя его образ, стараясь навеки сохранить в памяти каждую, даже самую незначительную деталь, до

— Мне нужно идти... там что-то произошло, — прошептала она одними губами так тихо, что едва слышала свой собственный прерывающийся голос.

Но ветер, будто искренне сочувствуя им обоим, донёс её тихие слова прямо до застывшего внизу мужчины. Брайан вздрогнул, непроизвольно сжав пальцы с такой силой, что ногти до боли впились в кожу ладоней, и грустно, едва заметно кивнул в ответ. Он не стал спрашивать, что именно случилось, не стал задерживать её лишними словами, просто молча отпустил, прекрасно понимая, что любое слово сейчас будет не только лишним, но и болезненным для них обоих. Некоторое время он ещё стоял неподвижно не в силах сдвинуться с места, провожая тяжёлым, тоскливым взглядом её удаляющийся силуэт, пока тот окончательно не скрылся за прозрачными стеклянными дверями балкона, а в груди неприятно, тревожно кольнуло предчувствием. Что-то было определённо не так. Он провёл языком по пересохшим, потрескавшимся губам и нахмурился так сильно, что между бровей залегла глубокая складка, чувствуя, как по спине противно бегут мурашки, предвещая неладное.«Что же там всё-таки произошло?— лихорадочно пронеслось в голове. — Надеюсь, ничего серьёзного» Его внутреннее чутьё, то самое, что не раз спасало ему жизнь в боях, теперь настойчиво предупреждало. Он невольно, почти машинально, сжал рукоять меча на поясе и принял решение не уходить, а остаться здесь и внимательно понаблюдать за тем, что будет происходить дальше.

Талли тем временем вернулась в покои, и едва переступив порог, сразу ощутила, как её и без того измученное сердце тревожно сжалось. Бернар стоял, прислонившись широкой спиной к стене, и напряжённо, не мигая, уставился в пустоту перед собой невидящим взглядом, его плечи были неестественно опущены, но мышцы на внушительных предплечьях то напрягались, тугими буграми выступая под бледной кожей, то снова расслаблялись, в такт тому, как ладонь машинально, непроизвольно сжималась в тугой кулак и сразу разжималась. Широкая грудь его вздымалась от глубоких вдохов, и он то и дело с шумом, почти со свистом выдыхал воздух, отчаянно пытаясь подавить внутри тот самый гнев или глухое отчаяние, с которым сейчас яростно, молча сражался.

— Что произошло? — тихо спросила она, подходя ближе.

Мелисса медленно подняла на неё взгляд, её расширенные зрачки дёрнулись, будто она не сразу узнала вошедшую, и молча, протянула вперёд заметно трясущуюся руку с зажатым в ней маленьким, сильно измятым листком бумаги — тем самым, что всего несколько минут назад принёс на своей лапке белоснежная птичка. Талли осторожно, с внезапно проснувшимся дурным предчувствием, взяла записку и начала медленно разворачивать её.

…

Королева слишком слаба. Возвращайтесь как можно скорее. Используйте портал.

Лестар.

…

Талли в полном недоумении, не веря прочитанному, перевела взгляд на подругу, которая стояла посреди комнаты абсолютно неподвижно, стиснув побелевшие пальцы с такой силой, что костяшки выпирали белыми буграми. С её бледного лица сбежала последняя кровь, оставив кожу мертвенно-бледной, почти прозрачной, и только лихорадочно мечущиеся по сторонам глаза, полные ужаса, выдавали ту дикую внутреннюю панику, что

«Всё-таки… мы уезжаем сегодня. И так внезапно…»

— Когда? — спросила она сдавленным, почти беззвучным голосом, который едва сорвался с пересохших губ.

Воины, до этого замершие по углам комнаты безмолвными статуями, даже не шелохнулись в ответ. Даже Бернар застыл, не дыша, пристально уставившись в одну единственную точку на противоположной стене и лишь сильнее, до хруста, сжимая свои кулаки.

— Чуть позже, — наконец произнесла Мелисса глухим, ровным, абсолютно лишённым каких-либо эмоций голосом. — У нас ещё осталось одно небольшое дело.

Она медленно обвела присутствующих тяжёлым, давящим взглядом, и её глаза на мгновение задержались на каждом из них.

— Талли, Бернар... Наведайтесь к Саймону. От него до сих пор нет никаких вестей. Как только вернётесь — мы сразу уходим. Здесь нам больше незачем задерживаться ни минуты.

— Я схожу один, — резко, почти грубо бросил Бернар, уже делая решительный шаг к двери. — Один я справлюсь гораздо быстрее, без лишней суеты.

Он уже был почти у самого выхода, когда Талли возмущённо пошла следом за ним, не в силах сдержать нахлынувшее негодование.

— Почему это ты один? Я тоже хочу пойти! Я вполне могу помочь, если что!

Но юноша, даже не соизволив обернуться к ней лицом, резко, упрямо мотнул головой, отрезая все возражения. В его обычно спокойном, ровном голосе вдруг явственно прорезались стальные, не терпящие никаких возражений нотки, от которых у неё внутри всё похолодело.

— Нет! — отрезал он коротко.

Его широкие плечи дёрнулись в раздражённом, нетерпеливом жесте, и, не удостоив её больше ни единым взглядом, ни дальнейшими объяснениями, он стремительно вышел в коридор. Дверь с глухим стуком захлопнулась прямо перед её носом, оставив девушку в полной растерянности. Несколько долгих секунд она просто неподвижно смотрела на закрытую дверь, безуспешно пытаясь осознать, что только что здесь произошло. Глухое возмущение и острая обида бурлили в ней, закипая с каждой секундой всё сильнее. Затем её непонимающий взгляд резко метнулся к застывшей Мелиссе.

— Что с ним такое, чёрт возьми, происходит?! — вырвалось у неё, и голос предательски дрогнул от нахлынувших эмоций, выдавая внутреннее смятение.

Мелисса медленно повернула голову в сторону двери, за которой только что скрылся Бернар. Она сильно нахмурилась, но на её лице не читалось ни капли удивления, лишь напряжённая сосредоточенность, граничащая с тревогой.

— Не знаю... — тихо, почти про себя, одними губами, ответила она, не отрывая задумчивого взгляда от двери. — Проследи за ним, Талли.

Талли нахмурилась ещё сильнее, чувствуя, как в груди закипает глухой протест против этого приказа.

— Но... он же сам ясно сказал...

— Он что-то скрывает от нас, — перебила её Мелисса, и её голос неожиданно стал резким, не оставляющим ни малейшего пространства для споров или возражений. — Мы не можем позволить себе просто оставить это без внимания, тем более сейчас, в такой момент. Проследи за ним, я тебя очень прошу.

Талли шумно, с присвистом выдохнула, чувствуя, как её сердце болезненно и тревожно сжимается где-то глубоко в груди, отдаваясь глухой пульсацией в висках. Она с силой стиснула кулаки так, что ногти до боли впились в ладони, отчаянно стараясь скрыть ту мелкую дрожь в руках, что выдавала её внутреннее смятение и страх перед

— Хорошо... — сдавленно, через силу, нехотя выдохнула она, прекрасно понимая, что другого выбора у неё сейчас просто нет.

Она резко развернулась и стремительно направилась к выходу. Где-то глубоко внутри, в самой груди, неумолимо нарастало беспокойство, которое уже невозможно было игнорировать. Оно гулко стучало в висках, давило на рёбра изнутри, сжимало горло тугим, удушающим кольцом, заставляя сердце то испуганно замирать, то снова биться с бешеной, сумасшедшей скоростью, готовым выскочить наружу. Она до боли стиснула зубы и почти побежала по длинному, пустому коридору, чтобы во что бы то ни стало догнать того, кто всего несколько минут назад вдруг стал для них источником этой новой, необъяснимой, смутной угрозы.

…

Под глубоким слоем векового льда и промёрзшей до каменной твёрдости земли раздавался глухой, навязчивый, ритмичный стук — тяжёлый, низкий, похожий на ленивое, размеренное биение огромного каменного сердца, запертого в ледяной темнице. Этот гул разносился тревожным эхом по бесконечным, уходящим в кромешную тьму ледяным тоннелям, пронизывая саму толщу вечной мерзлоты и заставляя мелкую ледяную крошку осыпаться со сводов. Он поднимался всё выше и выше, к замёрзшей поверхности, где обычно лишь злой, пронизывающий ветер одиноко свистел свою песню, перекатывая тяжёлые валуны по каменистым, безжизненным склонам. Но сейчас это была не очередная снежная буря — содрогалась сама земля, крошась и рассыпаясь под бесчисленными ударами заступов и тяжёлых кирок.

По центральному тоннелю, где лёд намертво сковал стены и высокие своды, а холодный воздух стоял такой густой, что, казалось, его можно было черпать ложкой, медленно шагал мужчина. Невысокий, коренастый, он был с ног до головы закутан в дорогие, богатые меха, а каждое его движение выдавало показную, ленивую небрежность полновластного хозяина. Густые, сросшиеся на переносице брови высокомерно взлетали вверх, навеки застыв в маске брезгливого презрения ко всему окружающему. Крючковатый нос, от природы вздёрнутый, казалось, задирался ещё выше, когда его взгляд падал на согнутые спины рабочих. В маленьких, глубоко утонувших в глазницах зрачках пылал почти безумный огонь.

За ним бесшумно скользил худощавый юноша. Высокий и неестественно гибкий, он двигался с лёгкой, почти кошачьей грацией, и его шаги были настолько тихи, что казалось, будто он не идёт по льду, а бесшумно парит над ним, не касаясь поверхности. Длинный, до пят, чёрный плащ тяжело струился за его спиной, полностью сливаясь с окружающим непроглядным мраком тоннеля. Глубоко надвинутый капюшон скрывал его лицо целиком, оставляя в тени лишь бледный, заострённый подбородок и тонкие, плотно сжатые в бесстрастную линию губы. Юноша ни разу за всё время не взглянул на своего хозяина, идущего впереди — всё его внимание было целиком и полностью приковано к тем жалким существам, что надрывались на работе в тоннеле, а в глубине его тёмных глаз плескалось презрение.

Вдоль сырых, покрытых толстым слоем пушистого инея стен, двумя неровными, прерывающимися рядами,

Один из рабов, совсем ещё юный парень, чьё лицо уже успело до неузнаваемости стереться голодом и постоянным страхом, внезапно оступился, споткнувшись о собственные ослабевшие ноги. С глухим стуком он грузно рухнул на обледенелые колени, инстинктивно, судорожно впиваясь распухшими, посиневшими до черноты пальцами в твёрдую землю, пытаясь удержаться. В тот же миг в промёрзшем, спёртом воздухе резко, пронзительно свистнул хлыст — длинный чёрный кнут с размаху, со всей дури обрушился на его худую спину, с хрустом разрывая тонкую, грязную ткань и оставляя на бледной коже широкое алое, сочащееся полотно. Юноша вздрогнул, до скрежета стиснув зубы, но не издал ни единого звука, лишь упрямо, отчаянно цепляясь побелевшими пальцами за ледяную крошку под собой, а на его искусанных, пересохших губах выступила алая кровь.

— Вставай! — прорычал надсмотрщик, и хлыст снова угрожающе взмыл в воздух.

Удары сыпались один за другим, безжалостно, методично распарывая кожу и оставляя на ней всё новые и новые кровавые дорожки, на которых крошечные рубиновые капли тут же, на глазах, начинали замерзать в ледяном, обжигающем воздухе, превращаясь в твёрдые красные льдинки. Раб судорожно, со страшным хрипом в груди пытался оттолкнуться дрожащими руками от промёрзшей земли, чтобы подняться, но его ноги напрочь отказывались слушаться. Хлыст взмыл в воздух для третьего, самого сокрушительного удара, но в этот самый миг надсмотрщик внезапно замер, резко остановив занесённую руку на полпути. Мужчина в богатых, дорогих мехах тяжёлой, грузной поступью приблизился и остановился прямо над распластанной, дрожащей фигурой, своей тушей заслонив собой тот скудный, призрачный свет, что ещё пробивался в тоннель. Он

— Хочешь жить? — его голос прозвучал негромко, тихим, змеиным, пробирающим до костей шипением.

Раб, едва переводя дух после побоев, с трудом поднял на него потухший, абсолютно тусклый, ничего не выражающий взгляд.

Мужчина довольно, хищно ухмыльнулся, на мгновение обнажив ровные, белые зубы, блеснувшие в полумраке.

— Чтобы жить, нужно хорошо работать, мальчик. Запомни это.

В следующее же мгновение он резко, с неожиданной силой выпрямился и с силой, с отвращением оттолкнул юношу тяжёлым сапогом от себя подальше. Тот рухнул на спину с глухим стуком ударившись головой о мёрзлую, твёрдую землю, в висках противно зазвенело, а перед глазами поплыли тёмные, расплывчатые пятна, но сил даже пошевелиться у него уже не было.

Геральд медленно, с преувеличенной, показной брезгливостью отряхнул свои дорогие перчатки, словно только что невзначай прикоснулся к чему-то неимоверно грязному и отвратительному, и невозмутимо двинулся дальше по тоннелю.

— Надеюсь, вы там случайно не повредили мой самую драгоценную Розу? — его низкий голос прозвучал на удивление спокойно, но с явной, опасной ноткой, лёгким, но совершенно недвусмысленным предупреждением для всех присутствующих.

Юноша, всё это время бесшумной, безмолвной тенью следовавший за ним по пятам, едва не запнулся на ровном месте, мгновенно уловив в интонации хозяина эту скрытую угрозу. Ледяной, неприятный холодок пробежал по его спине под плащом, но он тут же, в долю секунды, взял себя в руки и, низко, почтительно склонив голову в глубоком поклоне, ответил ровным, абсолютно бесстрастным, лишённым эмоций тоном:

— Почти нет, мой господин. — Он бросил на Геральда короткий, скользящий, едва уловимый взгляд из-под глубоко надвинутого капюшона, и в его тёмных глазах на одно мгновение мелькнула быстрая, довольная усмешка. — Она, признаться, продержалась недолго... и очень быстро всё рассказала.

В уголках полных, влажных губ мужчины мелькнула хищная улыбка. В памяти тут же, яркой вспышкой, всплыл образ той прелестной леди — настоящей жемчужины, самой ценной во всей его богатой коллекции Роз. Её бархатный, низкий, умоляющий голосок, что звучал так сладко в его ушах, тонкая, изящная шея, на которой его тяжёлые пальцы сжимались с особой, животной, пьянящей нежностью, и её миндалевидные глаза, широко распахнутые от страха. А ещё — её несговорчивая строптивость поначалу, та самая живая, дерзкая искорка сопротивления в самом начале, что делала эту игрушку особенно пикантной и желанной в его глазах. Он медленно, смакуя жестокое, сладкое воспоминание, провёл кончиком влажного языка по своим зубам.«Жаль»,— подумал он без тени сожаления. Его широкая улыбка стала ещё шире, неестественно растянувшись на грубом лице в странной, пугающей гримасе. —«Она навсегда останется лишь Розой».

— Что там с той книжной крысой? — лениво, будто между прочим, поинтересовался он, небрежно махнув рукой куда-то в сторону непроглядной, зияющей тьмы бокового тоннеля.

Юноша низко, почти до земли, склонил голову в поклоне, и в его обычно абсолютно бесстрастной, расслабленной позе вдруг появилась лёгкая напряжённость.

— Я лично сделал всё, как вы приказали, мой господин. — В его тихом, ровном голосе на мгновение проскользнула тонкая, почти металлическая нотка тихой,

И он буквально внутренне замер, когда Геральд вдруг резко, неожиданно остановился посреди тоннеля. Мужчина повернул к нему свою голову, глядя исподлобья, из-под своих густых, нависших над глазами бровей.

— Символ оставил? На видном месте?

Слуга едва заметно, одними уголками тонких губ, усмехнулся, и в самой глубине его тёмных, холодных глаз вдруг ярко вспыхнула дерзкая, мальчишеская искра, которую он тут же постарался спрятать.

— Во всю стену, мой господин. Не заметить просто невозможно.

Лицо Геральда медленно озарила внезапная, широкая улыбка, ярко сверкнувшая в окружающем мраке белизной его зубов. От острого, сладкого предвкушения внизу живота сладко и тошнотворно, до головокружения, заныло, разливаясь приятным теплом по всему телу. Он на мгновение прикрыл веки, полностью, без остатка отдаваясь этому пьянящему чувству.

«Скоро».

Он глубоко, с шумным, свистящим усилием вдохнул в лёгкие колючий, ледяной, обжигающий воздух, отчаянно пытаясь прогнать накатившее сладкое, дурманящее головокружение и прийти в себя.

— Возвращаемся назад, — произнёс он низко, хрипловато, срывающимся голосом. — У нас с тобой ещё остались неотложные дела.

Юноша молча, без единого слова, низко склонился в глубоком поклоне, и его отточенные до полного автоматизма движения были безупречны, но, когда он медленно выпрямился, в самых уголках его тонких, бескровных губ заиграла едва уловимая, полная предвкушения и скрытого торжества улыбка. Сделав бесшумный шаг вслед за удаляющимся хозяином, он вдруг поймал себя на неожиданной, но приятной мысли:«А может, мне всё-таки стоит ненадолго наведаться в тот старый книжный магазинчик?»Мысленно он уже ярко, до мельчайших деталей, представлял себе сладкую картину: как свет понимания того, что произошло, будет медленно, неумолимо гаснуть в глазах того высокомерного асура, сменяясь сначала неверием, а потом ужасом и слепой, бессильной яростью.

«Когда он увидит и поймёт, что весь его привычный, уютный мир в одно мгновение рухнул и рассыпался в прах, я буду стоять рядом. Я буду там и своими глазами увижу, как он наконец сломается».

Геральд и его бесшумная тень окончательно скрылись в мраке бесконечного ледяного тоннеля. А сотни рабов тем временем продолжали свою работу, молча, без единого стона и намёка на слабую надежду, тупо и размеренно колотя затупившимися, тяжёлыми кирками по твёрдой ледяной породе. Их распухшие, окровавленные, почти негнущиеся пальцы судорожно, отчаянно цеплялись за острые камни, но они не смели останавливаться ни на секунду. Зоркие надсмотрщики неспешно шагали вдоль длинных, тяжёлых цепей, лениво пощёлкивая длинными хлыстами, и каждый из них знал — одно неосторожное, неверное слово, один лишний взгляд, и он сам в ту же секунду окажется по ту сторону этих самых цепей, вместе с остальными рабами. Тоннель медленно, но неумолимо уходил всё дальше и дальше вперёд, вглубь ледяной пустыни, к самой дальней границе северного королевства Атрея.

Глава 3

Торговый район был тих, как никогда прежде. Город словно замер в тягучем, напряжённом до предела ожидании, будто перед страшной грозой, которая никак не могла

— Кто отравил Принцессу Севера? — испуганно шипели взволнованные голоса за плотно закрытыми дверями.

— Она уже мертва, точно вам говорю. Я лично слышал, что её не смогли спасти никакие лекари... — неслось откуда-то из полуоткрытого, тёмного погреба, и голос дрожал так, будто говоривший сам боялся каждого своего слова.

— Да нет же! Врут всё! Говорят, она просто уснула после бала и так и не проснулась больше... — доносилось из-за высокого забора, и этот шёпот тут же подхватывал кто-то ещё.

Обрывки случайно подслушанных разговоров навязчиво тянулись за редкими, торопливыми прохожими, словно зловещий шлейф. Незримые нити лжи, отчаянных догадок и самого настоящего ужаса опутывали весь квартал плотным коконом, неумолимо сжимая его в своих ледяных тисках. Молва неслась по городу быстрее самого сильного ветра, и была ли в этом бурлящем потоке хоть одна маленькая капля правды — этого уже не знал никто.

Талли бесшумно скользила в глубокой, спасительной тени, плотно прижимаясь спиной к шершавым стенам старых домов. Тонкая ткань нежно-лилового платья, которое она выбрала сегодня, холодила кожу, заставляя острее чувствовать сырость камня. Изящный корсет, туго стянутый на спине серебристой шнуровкой, сковывал движения, напоминая: этот наряд предназначался вовсе не для слежки. Она ловко использовала любую складку полумрака, любую выступающую балку или покосившуюся водосточную трубу, мгновенно сливаясь с ними в единое целое. Она шла буквально по пятам за Бернаром, держась на дистанции, почти незаметной для постороннего глаза. Но с каждым пройденным кварталом, с каждым километром в груди всё сильнее разгоралось тревожное предчувствие. Оно витало в пустых, словно вымерших переулках, в безлюдных улочках, где даже ветер, казалось, затаился и дышал гораздо тише обычного, боясь нарушить зловещую тишину. Редкие прохожие, те немногие отчаянные смельчаки, что ещё решались выйти из своих укрытий, поспешно, почти бегом перебегали через дорогу, кутаясь до самых глаз в длинные плащи и торопливо опуская взгляды в землю.

Ветер внезапно пробежал прохладным сквозняком по узкому, тёмному проходу между высокими домами, всколыхнув её короткие белые волосы. Несколько непослушных прядей упали на лицо. Девушка невольно замедлила шаг, замерла, настороженно прислушиваясь к внутренним ощущениям. Острый, тренированный взгляд мгновенно метнулся по окрестностям, лихорадочно выискивая малейшее подозрительное движение, любую скрытую угрозу. Вокруг стояла неестественная тишина. Крупные

Она почувствовала, как её пальцы сами собой, машинально скользнули к рукояти острого кинжала. Оружие было надёжно скрыто под тканью нежно-лилового платья. Привычный, успокаивающий холод гладкого металла немного притупил противную, нервную дрожь в кончиках пальцев, но не мог развеять тот страх, что плотным кольцом окутал этот проклятый город.

Бернар шёл далеко впереди неё, не оглядываясь назад, полностью погружённый в пучину своих собственных раздумий. Он совершенно не замечал ни этой зловещей, вымершей пустоты безлюдных улиц, ни притаившихся за наглухо закрытыми ставнями испуганных взглядов, ни той самой неестественной тишины. Он был слеп и глух ко всему, абсолютно ко всему, что происходило снаружи, весь без остатка уйдя глубоко в себя, в свои мысли об Астре. Каждый новый шаг по мостовой отдавался в широкой груди глухой, ноющей болью, которая никак не хотела отпускать. Мысли о ней нещадно давили на сердце, безжалостно сжимая его в тугих ледяных тисках, раздирая изнутри живыми, окровавленными когтями, оставляя после себя лишь пустоту и отчаяние. Он просто не мог, не в силах был поверить до конца, что уже совсем скоро, быть может, через какие-то несколько часов, ему придётся уйти отсюда навсегда. И что, вполне возможно, он больше никогда в жизни не увидит её. Никогда не услышит её звонкого, счастливого смеха, не почувствует на своей коже тепло её нежной, маленькой руки.

Одна только мысль об этом с силой сдавила горло тугим стальным обручем, перекрывая дыхание, и он с огромным трудом, через силу, проглотил тот горький, подступивший к самому горлу ком, что грозил вот-вот вырваться наружу. Мысль о том, чтобы прямо сейчас развернуться и навсегда уйти обратно на холодный, промёрзлый Север без неё, была просто невыносимой. Юноша вдруг до безумия захотел немедленно развернуться и бежать со всех ног, не останавливаясь ни на секунду, и одним ударом тяжёлого сапога снести с петель дверь и снова, немедленно, увидеть её своими глазами. Схватить в свои крепкие объятия, изо всех сил прижать к груди, вдохнуть родной запах и больше никогда, ни за что на свете не отпускать от себя. Да к чёрту всю эту дурацкую осторожность! Пусть весь белый свет, пусть все вокруг увидят и узнают, что он её спас, что он наконец вырвал её из цепких, жестоких лап этого

Его воспалённые, покрасневшие глаза лихорадочно, почти судорожно метнулись куда-то в сторону, и он, ни на секунду не сбавляя быстрого, решительного шага, бросил короткий, полный невыносимой боли и жадной тоски взгляд на знакомые окна второго этажа Дома Роз.

Её окна.

Широкая грудь снова сжалась от той самой знакомой, изматывающей боли, что, казалось, стала уже неотъемлемой частью его жизни. Деревянные ставни на них были плотно, наглухо закрыты изнутри, лишь самый краешек лёгкой занавески едва заметно колыхнулся от внезапного, резкого порыва ветра.

«Она сейчас там... Я точно знаю, что она там...»

Он замедлил шаг, почти непроизвольно останавливаясь, ноги сами начали замирать прямо посреди пустынной улицы, но тут же резко мотнул тяжёлой головой, с силой сгоняя с себя это наваждение.

«Нет... Сначала нужно найти Саймона. Я должен предупредить его о нашем скором отъезде, хотя он скорее всего и так уже знает. Должен попросить его... присматривать за ней, когда меня не будет рядом. Только ему... только ему одному я могу сейчас доверять».

Бернар выдохнул, с силой втягивая в разгорячённые лёгкие обжигающе холодный воздух сквозь крепко стиснутые до боли зубы. Всё его большое, сильное тело ныло и отчаянно протестовало против каждого шага прочь, каждая клетка внутри громко кричала, настойчиво требуя немедленно развернуться и со всех ног броситься обратно, туда, где за этими глухими ставнями осталась она. Но он упрямо, до хруста в суставах, сжал челюсть и заставил себя сделать ещё один шаг вперёд.«Она ни в коем случае не должна остаться там совсем одна...» — эта мысль нещадно жгла его изнутри, заставляя идти ещё быстрее, почти бежать, чтобы поскорее выполнить задание и немедленно вернуться к ней.

Юноша судорожно сглотнул тугой комок, вставший поперёк горла, и его глаза, ещё всего секунду назад полные невыносимой, разрывающей боли, вдруг ярко вспыхнули огнём решимости. Он резко развернулся на месте и, больше ни разу не оглянувшись назад, зашагал дальше по пустынной, вымершей улице, и его длинный, тёмный плащ тяжело развевался за широкими плечами.

Талли, неотступно следовавшая за ним, видела, как он внезапно замедлил шаг прямо у Дома Роз. Видела, как его широкие плечи дрогнули от беззвучного, тяжёлого вздоха, как его полный невыразимой тоски и глухой, бессильной ярости взгляд буквально пронзил насквозь закрытые деревянные ставни.«Куда же ты всё-таки идёшь, Бернар?— лихорадочно билась в её голове тревожная мысль.— Что ты такое задумал? Что ты так упорно скрываешь ото всех нас?»Она затаила дыхание до звона в ушах, продолжая бесшумно красться за ним по пятам, и её гибкая фигура полностью сливалась с тенями высоких домов, ловко петляла в узких, кривых переулках, ни на секунду не выпуская его из виду. И никак не могла избавиться

«Не думай даже, что я позволю тебе вот так просто скрыться от меня, Бернар...Не думай, что я отстану...»

Внезапно ветер с такой дикой, неистовой силой завыл в узком проулке, словно на него внезапно набросилась огромная стая голодных, озверевших волков. По широкой спине юноши противно пробежали крупные мурашки, заставляя вздрогнуть. Бернар сильно нахмурился, невольно замедляя быстрый шаг. Он отчётливо, каждой клеточкой кожи, чувствовал, как прямо между лопаток неприятно жжёт. Он инстинктивно, почти резким, нервным рывком обернулся назад, напряжённо вглядываясь в пустоту позади себя. Но улица была абсолютно безмолвна и пуста. Ни одной живой души, ни малейшего движения в глубокой, зияющей темноте теней. Тихо. Так неестественно, пугающе тихо, что слышен был лишь одинокий, заунывный вой ветра, но навязчивое, сверлящее ощущение чужого взгляда никак не покидало его, продолжая неотступно сверлить затылок, не давая покоя. Он медленно, очень медленно повертел головой, внимательно, с подозрением вглядываясь в каждую тёмную амбразуру, в каждую узкую дверную щель, каждое окно.«Наверное, это просто играет моё уставшее воображение», — попытался он неубедительно убедить самого себя, с силой сжимая ладонями виски, где бешено пульсировала кровь.«Нужно поскорее со всем этим разобраться и... снова увидеть её». Юноша с силой повёл напряжёнными плечами, отчаянно пытаясь сбросить с себя эту невидимую, давящую тяжесть, и снова решительно зашагал вперёд, до боли сжимая огромные кулаки, пытаясь во что бы то ни стало выбросить из головы это навязчивое, тревожное чувство.

Вот наконец и нужная дверь. Старая, облупившаяся краска на ней сейчас казалась особенно мрачной. Маленькие медные колокольчики, висевшие над входом, всегда приветствовавшие посетителей веселым перезвоном, сейчас жалобно, надрывно звякнули, когда он толкнул дверь плечом. Внутри маленькой, всегда такой уютной лавки было непривычно мрачно, пусто и зловеще. Одна единственная деталь тут же больно кольнула его прямо в сердце — повсюду, в каждом углу, стояла абсолютная тишина. Часы на стене, которые всегда тикали с уютной настойчивостью, молчали. Не скрипели половицы под ногами. Даже собственное дыхание казалось оглушительно громким. Эта тишина невыносимо давила на уши, на грудь, на виски, тяжелым грузом оседая внутри. Она заставляла и без того встревоженное сердце биться ещё чаще, ещё беспорядочнее, готовым выскочить из груди. В самом низу живота замер огромный, ледяной ком предчувствия неминуемой беды. Сделав ещё один шаг вглубь лавки, он замер, прислушиваясь, и именно тогда почувствовал его.

Запах.

Слабый, едва уловимый в этом спёртом, затхлом воздухе, но такой знакомый, до тошноты, знакомый каждому, кто хоть раз бывал в настоящем бою. Сладковатый, приторно-тяжёлый и отчётливо металлический, въедливый запах — тот самый, что оставляет после себя свежая, только что пролитая человеческая кровь.

Маленькая, когда-то до уютная и всегда пахнущая сушёными травами и старыми

— Саймон? — его собственный, неожиданно севший голос с огромным трудом прорвался наружу сквозь тот тугой, удушающий ком, что мёртвой хваткой сжимал сейчас горло. Он нерешительно двинулся вперёд, медленно направляясь к той узкой, скрипучей деревянной лестнице, что вела наверх, в жилые комнаты.

Ответа не последовало.

Бернар резко сорвался с места, одним мощным прыжком взлетел по старым, жалобно скрипящим, неровным ступеням, и его ноги едва касались досок, пока он наконец не оказался на небольшой площадке второго этажа, где его встретила точно такая же картина: кровать была вспорота чем-то острым прямо посередине. Разорванная подушка валялась прямо у его ног, и повсюду, куда ни падал взгляд, на полу и на стенах зияли глубокие борозды, ужасно похожие на отчётливые следы огромных, мощных когтей какого-то чудовищного, дикого зверя, что в припадке нечеловеческой, слепой ярости крушил всё вокруг. Они беспорядочно, хаотично пересекали всю маленькую комнату. Он сжался всем телом, почувствовав, как липкий страх медленно, но неумолимо обвивает его душу холодными, скользкими щупальцами, с силой сжимает горло, перекрывая дыхание. До хруста стиснул огромные ладони в кулаки с такой силой, что острые ногти глубоко впились в кожу, оставляя на ней болезненные, красные полумесяцы, отчаянно пытаясь через эту острую, отрезвляющую физическую боль вернуть себе ускользающий контроль над телом. Он резко развернулся и, не помня себя, помчался вниз по скрипучей лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек сразу, игнорируя каждый внутренний крик, каждое громкое предостережение разума, безудержно устремляясь в самую глубину разгромленного магазина, откуда и доносился этот приторно-сладкий запах свежей крови.

На грязном, истоптанном полу, среди груды разбросанных книг с вырванными, измятыми страницами и тяжёлых обломков когда-то крепкой, добротной мебели, он вдруг заметил маленькие тельца белых птичек. Их тонкие, изящные

С каждым новым шагом в самую глубину разгромленной лавки этот страшный, тошнотворный запах крови становился всё ярче, всё отчётливее. Он висел в воздухе густым, сладковатым туманом, пронизывая насквозь, въедаясь в ткань его одежды и пропитывая собой каждую клетку лёгких, не давая вздохнуть полной грудью. Бернар мысленно, с отчаянием молился, взывая ко всем богам, каких только знал, умоляя их, чтобы Саймон остался жив. Когда он наконец, с трудом переставляя непослушные ноги, пробрался в самый конец небольшого магазина, силы разом покинули его, и он обессиленно рухнул прямо на колени. Его руки безвольно повисли вдоль тела, а сам он не мог больше пошевелиться, не в силах издать из пересохшего горла ни единого, даже самого слабого звука. Около прилавка, среди белых перьев и огромных, тёмных, почти чёрных луж крови, неестественно раскинувшись, неподвижно лежал Саймон. Его бледные веки были сомкнуты, а из широкой груди, чуть левее самого центра, торчала чёрная, резная рукоять кинжала. Густая, алая кровь медленно, но всё ещё, по капле, сочилась из глубокой раны, тонкой, извилистой змейкой растекаясь по неровному полу. Бернар не мог выдавить из себя ни единого слова, чувствуя, будто его со всего размаху, с чудовищной силой огрели тяжёлой кувалдой прямо по голове — острая, почти невыносимая физическая боль мгновенно пронзила виски насквозь, а перед глазами всё вдруг поплыло, закружилось в какой-то белой, слепящей пелене, сквозь которую он с трудом различал очертания предметов. Но вдруг, совершенно неожиданно, окровавленная грудь Саймона слабо приподнялась, и из его приоткрытого рта вырвался тонкий, хриплый, свистящий, едва слышный вдох. Бернар подорвался с колен и в то же мгновение оказался рядом и склонился над ним. Он изо всех сил прижал свои огромные, дрожащие ладони прямо к ране на его груди и отчаянно пытался остановить эту проклятую кровь, но она, назло всем его усилиям, горячими, липкими, неудержимыми потоками всё равно просачивалась сквозь крепко стиснутые пальцы, стекая по дрожащим запястьям.

Саймон медленно, с трудом разлепил тяжёлые веки, и острая судорога боли исказила его измождённое, осунувшееся лицо, неестественно бледная кожа на острых скулах до предела натянулась, безжалостно обнажив под собой жутковатые, отчётливые контуры черепа, проступающие сквозь неё. Он с огромным, видимым трудом перевёл свой затуманенный, уже почти угасший, мутный взгляд на склонившегося над ним Бернара, и тогда его губы дрогнули, пытаясь сложиться в слабую улыбку. Мужчина, несмотря на всю эту боль и близкую, неизбежную смерть, был по-настоящему счастлив увидеть его в последний раз.

— Саймон... Держись, пожалуйста, прошу тебя, держись изо всех сил! Я сейчас, я обязательно помогу тебе, я сейчас позову кого-нибудь на помощь! — голос Бернара дрожал, срываясь на хриплый, отчаянный, полный слёз шёпот, и он, не помня

Кровь продолжала медленно, но неумолимо сочиться сквозь пальцы, но Бернар ни на секунду не ослаблял своей хватки, с какой-то безумной, отчаянной силой вжимая дрожащие ладони в рваную, мокрую плоть, словно мог одной лишь своей волей, одним желанием удержать ту самую жизнь, что с каждой секундой стремительно убегала прочь.

«Нет! Нет! Нет! Этого не может быть! Только не он!»

Юноша из последних сил отказывался признавать очевидную, страшную правду. Саймон вдруг слабо, едва слышно застонал сквозь стиснутые зубы, и его пальцы с поломанными ногтями прерывисто дрогнули, медленно поднимая непослушную ладонь. Каждое это крошечное движение давалось ему трудно, безжалостно отнимая последние, жалкие крохи сил, что ещё теплились в его теле, и как только его дрожащая рука хоть чуть-чуть приподнялась, густая, тёмная кровь из раны под прижатыми ладонями Бернара вдруг хлынула наружу с новой, просто пугающей, неудержимой силой, заливая всё вокруг.

— Саймон, тебе сейчас нельзя двигаться! Лежи смирно, пожалуйста, умоляю тебя! — с отчаянием в голосе произнёс он.

Глаза Саймона, ещё совсем недавно такие ясные и живые, вдруг резко потемнели, зрачки неестественно расширились, жадно поглощая последние остатки тусклого света. Он медленно, дрожащей от слабости рукой провёл ладонью по небритой щеке Бернара.

— Это... уже совершенно бесполезно, мой мальчик... — едва слышно, на одном лишь последнем, свистящем выдохе прошептал он.

Ладонь Бернара судорожно, до боли сжала холодную руку Саймона, он отчётливо чувствовал, как тот слабый, едва уловимый, затихающий стук жизни с каждой секундой становится всё тише, всё глуше, вот-вот и вовсе замрёт навсегда. Горячие, обжигающие слёзы жгли воспалённые глаза едким, невыносимым огнём, застилая весь окружающий мир мутной, расплывчатой пеленой, сквозь которую ничего не было видно, но он изо всех сил стиснул челюсти и не дал им скатиться по щекам, проглотив эту боль внутрь себя. Его собственные руки предательски, мелко дрожали, выдавая всё внутреннее напряжение, но он ни на секунду не разжимал побелевших пальцев, боясь, что именно это прикосновение — последнее, что ещё хоть как-то связывает уходящего Саймона с этим жестоким миром.

Старик вдруг слабо дрогнул всем телом. Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула его сухие, до крови потрескавшиеся, уголки губ.

— Сынок... — прошелестел он едва слышно, и его внезапно осипший, севший голос был сейчас таким тихим, таким невероятно хрупким, что больше всего напоминал лёгкий шелест сухих листьев под ногами случайного прохожего.

Бернар услышал, и вдруг всем своим существом почувствовал, как в самой глубокой, потаённой глубине его груди что-то с оглушительным, неслышным миру грохотом внезапно обрывается и стремительно падает в чёрную, бесконечную бездну, из которой уже нет возврата. Саймон повернул голову, и его уже заметно потускневший,

Окровавленная грудь Саймона медленно, очень медленно опустилась в последний раз и навеки замерла, больше ни разу не попытавшись подняться. Весь тот живой, тёплый, искрящийся блеск в его глазах раз и навсегда ушёл, улыбка окончательно покинула его осунувшееся, посеревшее лицо, уголки губ безжизненно обвисли вниз, приоткрыв рот. Его холодная рука стала вдруг невыносимо тяжёлой и медленно соскользнула из ослабевшей руки Бернара, но тот, словно очнувшись, успел поймать её на лету, прежде чем она с глухим стуком грубо ударилась о пол.

— Саймон... нет, пожалуйста, только не ты... — его собственный, незнакомый, чужой голос неожиданно сорвался в хриплый, сиплый, надрывный крик, в котором смешалась и выплеснулась наружу вся та невыносимая, многолетняя боль, что копилась внутри, и беспросветное отчаяние, что захлестнуло его сейчас с головой, не оставляя шанса на спасение.

Он рывком притянул уже заметно остывающее, безвольное тело старика к себе на грудь, обхватив его руками так крепко, словно пытался удержать, не дать уйти, вдохнуть в него жизнь обратно, до боли впиваясь онемевшими пальцами в его плечи. Дыхание сбилось и беспорядочно путалось в груди, а в ней, прямо под рёбрами, сжимался огромный, колющий ком, что казалось, ещё немного и рёбра просто не выдержат, треснут под этим чудовищным напором изнутри. Внутри у него всё громко кричало, надрывно вопило от ужаса, но голос напрочь застрял где-то глубоко в сведённом судорогой горле, и он мог только беззвучно, одними губами, что-то бессвязно шептать, не отрывая взгляда от этих широкораспахнутых, уже остекленевших глаз, лихорадочно, отчаянно выискивая в их глубине хоть одну крошечную, слабую искорку, хоть малейший отблеск того тепла, что было там всего лишь одно короткое мгновение назад.

Внезапно, с оглушительным, резким стуком, хлопнула входная дверь, и в разгромленный, пропитанный смертью магазин ворвался сильный, порывистый сквозняк, подхвативший с пола пыль, перья и мелкий мусор, закружив их в воздухе и сорвав со стола несколько уцелевших страниц из разорванной книги. Это была Талли. Она застыла на высоком пороге, вцепившись побелевшими, дрожащими пальцами в облупившуюся, старую краску дверного косяка. Её испуганные глаза бегали по комнате, лихорадочно выхватывая из полумрака перевёрнутые, тяжёлые стеллажи, груды разбросанных книг и те огромные, тёмные пятна на полу. Дыхание её стало частым, поверхностным, со свистом вырываясь из приоткрытого рта, а ноги, казалось, намертво вросли в пол, наотрез отказываясь слушаться и сдвинуться с места хоть на шаг.

— Б-Бернар? — её тонкий, испуганный голосок прозвучал в этой тишине неожиданно громко.

Он не ответил. Все нужные слова разом застряли где-то глубоко в саднившем

Талли побежала и быстро пересекла весь магазин, найдя Бернара.

— Ч-что здесь, чёрт возьми, произошло? — едва слышно, испуганным шёпотом выдохнула она. Её глаза скользили по застывшему юноше и тому незнакомому седому старику, которого он так отчаянно прижимал к себе. Весь длинный плащ друга был насквозь промокшим и сплошь покрыт тёмными пятнами крови, и на одно короткое мгновение страх мертвой хваткой сжал её перепуганное сердце.

— Ты сам... ты ранен? — она сделала ещё один неверный шаг в его сторону, инстинктивно, не думая, протянув вперёд дрожащую, бледную руку, чтобы прикоснуться, проверить, но Бернар вдруг резко, почти агрессивно отклонился назад всем корпусом, не позволив ей дотронуться до себя.

— Я нет, — его голос прозвучал глухо.

— Что здесь случилось? Это же Саймон, да? — голос Талли невольно срывался на пронзительно высокие, истеричные ноты, наполненные разрастающейся паникой, а её вытаращенные глаза лихорадочно впивались в каждую деталь вокруг: поваленные полки, бесчисленные разбросанные книги, жуткие тёмные лужи на полу и тот удушливый, медный, тошнотворный запах свежей крови, что густым, невидимым облаком висел в спёртом, застывшем воздухе.

Бернар молча лишь коротко кивнул ей в ответ, низко опуская голову на грудь. Он медленно, осторожно уложил безжизненное, остывающее тело Саймона обратно на деревянный пол, и его собственные руки, ставшие вдруг совершенно чужими, онемевшими и непослушными, безвольно соскользнули вниз. Спустя пару секунд, он всё же сжал дрожащие, окровавленные пальцы в кулаки, изо всех сил пытаясь хоть как-то загнать обратно, подавить ту дикую, неконтролируемую дрожь, что пробирала его всё глубже и глубже, до самых костей, и осторожно, кончиками пальцев, навсегда прикрыл старику его остекленевшие глаза.

— Пусть теперь боги оберегают твой вечный покой, Саймон. Надеюсь, ты наконец встретишься там, наверху, со своей семьёй, — его осипший, севший голос неожиданно дрогнул и окончательно сорвался на едва слышный, надломленный, полный слёз шёпот, и эти последние, прощальные слова тяжело повисли в спёртом, удушливом воздухе, навсегда смешавшись с густым запахом старой пыли, крови и приближающейся смерти.

Талли осторожно, едва дыша, опустилась рядом с ним на колени. Её тонкие, нервные пальцы неуверенно, с замиранием сердца коснулись холодной кожи на шее старика, отчаянно выискивая там хоть малейшую, слабую пульсацию, хоть один признак того, что они ошибаются.

«Пульса нет…»

Она невольно задержала испуганное дыхание, не в силах больше оторвать тяжёлого взгляда от своего друга, застывшего рядом. Всё его обычно суровое, живое лицо будто разом осунулось за эти несколько бесконечных минут, серая, мертвенная кожа туго обтянула острые скулы, под глазами залегли глубокие,

Вскоре, с глухим, надрывным стоном, вырвавшимся из самой глубины груди, Бернар поднялся, опираясь дрожащими ладонями о собственные колени. Его широкие, могучие плечи медленно, с хрустом распрямились, и мутный, затуманенный болью взгляд медленно пополз по разгромленному магазину — сломанные полки, разорванные в клочья книги, тёмные, зловещие разводы на полу, что тянулись во все стороны, пока внезапно не упёрся в стену прямо за старым прилавком. В тот же миг его глаза резко застыли, в их глубине мелькнуло сначала искреннее недоумение, а следом, почти мгновенно, пришло обжигающее понимание. Челюсть сжалась с такой силой, что острая, простреливающая боль тут же отдала в самые виски, заставив его поморщиться. Как он мог сразу не заметить этого?

На бежевой, чуть облупившейся стене, широкими, размашистыми, небрежными мазками, чьей-то твёрдой, уверенной рукой был нагло выведен символ — огромный паук, раскинувший свои лапы на полстены. Юноша до хруста, до боли сжал кулаки, и острые ногти глубоко впились в кожу ладоней, оставляя на ней влажные, красные полумесяцы, которые тут же запульсировали болью. Он тяжело, со свистом втянул в лёгкие спёртый воздух, и вместе с ним в нос с новой силой ударил этот густой, приторно-сладковатый, тошнотворно-металлический запах свежей крови. И именно тогда, в самой потаённой глубине его измученного сознания что-то вдруг тревожно шевельнулось — та самая древняя, первобытная тьма, которую он долгие годы, ценой невероятных усилий, держал на крепкой, надёжной цепи, вдруг довольно заурчала, предвкушая скорую свободу.

— Мы хотим крови, — отчётливо прошелестело у него в голове, и этот шёпот раздался сразу отовсюду, заполняя собой каждый уголок сознания.

Бернар резко, почти бешено, с силой мотнул головой, изо всех сил пытаясь сбросить с себя это навязчивое, чужеродное наваждение, не поддаваться ему.

— Убей их всех до одного. Кровь за кровь, только так. Мы тебе поможем, — голос прозвучал снова, на этот раз ещё ближе, ещё отчётливее, медленно, но, верно, обволакивая его истерзанное сознание.

«Уйдите прочь, уйдите! Я не хочу, не желаю вас слушать!»— отчаянно закричал он про себя, с силой сжимая пальцами разрывающиеся виски, но внутренний, проснувшийся хаос лишь тихо, мерзко, довольно рассмеялся в ответ, наслаждаясь его бессильной борьбой. Смерть старого Саймона, его друга, стала тем самым последним, роковым камнем, что непоправимо пошатнул ту хрупкую, надёжную плотину, что он с таким трудом выстраивал в своей душе долгие годы. Тот железный самоконтроль, что он кропотливо, по кирпичику, возводил внутри себя, теперь дал глубокую трещину, и сквозь неё в его душу уже сочилась ледяная чернота. Он чувствовал, как она медленно, но верно растекается по его венам, заполняя собой каждую клеточку пугающей, чужой силой, и он сейчас был совершенно бессилен, ничего не мог с этим поделать, будучи в этот момент просто пустым, разбитым сосудом, до краёв переполненным невыносимой болью и глухой, слепой яростью, слишком

— Это же знак Гильдии Терзающих душ, — едва слышно, одними губами, прошептала Талли, и в её внезапно севшем, охрипшем голосе отчётливо прозвучал ужас, пока её расширенные, испуганные глаза буквально прилипли к этому жуткому, кровавому символу на стене, заставляя её непроизвольно отшатнуться назад. — Но как же они могли узнать?.. — Она сильно, до побеления кожи, прикусила свою пухлую, нижнюю губу, задумчиво, встревоженно нахмурив тонкие брови.

Бернар не ответил ей, не нашёл в себе сил, потому что в его голове сейчас настойчиво, оглушительно гудел один единственный, навязчивый вопрос, с болезненной силой вытесняя собой всё остальное:«Как, чёрт возьми, они могли узнать?»Ведь никто, абсолютно никто не должен был знать об этом месте. Никто... кроме... И тут внезапно его осенило. Эта мысль ударила в голову с такой пугающей ясностью и болью, словно ему в самую грудь, прямо в сердце, с размаху вогнали раскалённый, докрасна клинок, пробивая насквозь.

«Нет, только не это. Этого просто не может быть, я не верю. Она не могла... Нет, только не она...»

Кадык резко, судорожно дёрнулся, с огромным трудом проглатывая тот горький, удушливый ком отчаяния, что встал поперёк горла. Внутри всё кричало и рвалось наружу, настойчиво, властно требуя немедленных, решительных действий, не терпящих ни малейшего промедления.

«Я должен услышать это от неё!».

Бернар вдруг резко сорвался с места, и его ноги, словно повинуясь не ему, а чьей-то чужой воле, сами понесли его вперёд, прочь из магазина, прочь от ещё не остывшего тела, прочь от этого уродливого паука на стене — к ней, к той единственной, что всё ещё оставалась для него светом в его стремительно погружающейся во мрак, безнадёжной жизни.

— Ты куда это собрался?! Ай, чёрт! — Талли инстинктивно, испуганно дёрнулась в сторону, пытаясь преградить ему дорогу, но он пронёсся мимо, на бегу сильно задев плечом, и она, не удержав равновесия, с глухим стуком рухнула на острые колени, больно, до синяков, ударившись о край разбитого деревянного ящика. Бернар даже не взглянул в её сторону и не замедлил шага.

«Что это с ним такое? — лихорадочно, испуганно промелькнуло у неё в голове, пока она, с трудом поднимаясь с пола и охая, потирала ушибленное, саднящее колено. —Куда он так побежал?»Она растерянно, недоумённо проводила встревоженным взглядом его удаляющуюся, напряжённую до предела широкую спину, что быстро скрылась в тёмном проёме двери. Тревожные, смутные ощущения разом заполонили её душу. Она бросила полный горечи и вины взгляд на безжизненное тело мужчины, до боли стиснула зубы, чувствуя, как по спине противно бегут ледяные мурашки, и со всех ног бросилась вслед за Бернаром, потому что просто обязана была его догнать, не имела права позволить ему в таком состоянии натворить чего-то непоправимого, такого, о чём он потом, будет горько жалеть всю свою оставшуюся жизнь.

Глава 4

Бернар мчался по узким, кривым улочкам, даже не вспомнив о капюшоне —

«Нет… Не может быть… Только не она…»

Вот он, наконец — дом Роз. Высокое, подчёркнуто богатое, почти кричащее своей роскошью здание стояло перед ним с наглухо закрытыми окнами, и за плотно задёрнутыми шторами не доносилось ни единого звука — ни музыки, ни пьяного смеха, ни приглушённых голосов, ведь заведение сейчас отдыхало после ночного разгула, погружённое в дневную дрёму. Бернар, ни на миг не замедляя своего темпа, влетел на широкие ступени парадного входа, рывком дёрнул массивную бронзовую ручку, и дверь неожиданно легко, беззвучно поддалась, распахнувшись перед ним, словно сама судьба впускала его внутрь.

Его сразу встретил просторный, высокий холл, утопающий в мягком, маслянисто-жёлтом, тягучем свете массивных хрустальных люстр, что свисали с высокого потолка на толстых, позолоченных цепях. Воздух здесь был приторно-сладким, пропитанный насквозь той тяжёлой, удушливой смесью дорогих, навязчивых духов, прокисшего, разлитого вина и едва уловимой, но въедливой, острой ноты порока, которая тут же липла к коже. Стены, обитые дорогими, тяжеловесными тканями с богатым узором, жадно поглощали любые звуки, создавая вокруг обманчивое, почти осязаемое ощущение фальшивого, показного уюта и покоя, но за всей этой нарочитой, кричащей роскошью недвусмысленно сквозила въевшаяся в каждую щель гниль, сладкая ложь и давно укоренившийся, привычный грех. Вдоль стен, от пола до самого потолка, висели длинные, бархатные портьеры тёмно-бордового цвета, скрывая собой узкие проходы в укромные альковы. Справа от входа, плавно изгибаясь дугой, уходила наверх широкая, позолоченная лестница с высокими, резными перилами, и к ней Бернар сразу же ринулся, но на полпути его путь внезапно преградила чья-то массивная тень, выросшая прямо перед ним из глубокой ниши.

Мужчина с гладко выбритой, блестящей головой и мощной, бычьей шеей, обтянутой грубой кожей, шагнул вперёд, перекрывая собой все ступеньки лестницы. Его огромные, жилистые руки скрестились на груди, а маленькие, глубоко посаженные колкие глазки смотрели на юношу настороженно и абсолютно неприветливо.

— Дом Роз сейчас закрыт для посетителей, — резко, отрывисто бросил он, выставляя вперёд свой квадратный подбородок в вызывающем жесте. — Приходите вечером, когда откроемся.

Голос его звучал на удивление твёрдо, уверенно, заученно, словно он повторял эту фразу сотни раз, но в крошечных, глубоко утонувших в глазницах зрачках мелькнула на мгновение тень сомнения и неподдельного страха перед асуром, стоящим прямо перед ним.

Бернар взглянул на него сверху вниз холодным, абсолютно пустым, ничего не

Охранник громко сглотнул, и его кадык судорожно, резко дёрнулся, а рука инстинктивно метнулась к широкому поясу, где висела рукоять короткого меча, и его толстые, грубые пальцы уже скользнули по рукояти, но так и не успели сомкнуться вокруг неё.

Юноша мгновенно уловил это движение, и на его бледных губах мелькнула совершенно хищная улыбка, лишённая всякой тени радости или торжества. Почти небрежный, ленивый взмах рукой, и в воздухе блеснула сталь, его длинный клинок описал короткую, молниеносную, неуловимую для глаза дугу, прочертив на толстой, обтянутой грубой кожей шее охранника тонкую кровавую линию. Мужчина издал булькающий, клокочущий хрип, широко, до предела распахнув глаза, и схватился обеими руками за горло, отчаянно пытаясь зажать ладонями ту алую, пульсирующую жизнь, что мощным, горячим потоком рванула из перерезанного горла наружу, но его пальцы в одно мгновение окрасились в липкий, тёмно-алый цвет, а кровь всё хлестала и хлестала сквозь них неудержимыми толчками, заливая руки, грудь, стекая на сверкающий пол. Он тяжело, с глухим стуком рухнул на колени, всё ещё продолжая бессмысленно, судорожно зажимать рану на шее, отчаянно пытаясь удержать ускользающую жизнь. Его губы беззвучно ловили ртом воздух, раскрываясь и закрываясь в безмолвном крике. Бернар смотрел на него сверху вниз совершенно равнодушно и ни един мускул не дрогнул на его бледном лице.

Охранник медленно закатил глаза, обнажив белки, и безвольно рухнул на бок, гулко ударившись головой о пол, дёрнулся один раз и сразу же затих навсегда, а сияющий, надраенный до блеска пол моментально покрылся огромными, алыми, быстро расползающимися во все стороны пятнами. И тут же, справа от него, из-за бордовой бархатной портьеры, раздался пронзительный, обрывающийся на самой высокой ноте женский крик. Бернар резко обернулся. У дальней стены, в глубокой тени высокой мраморной колонны, стояла, прижавшись к ней всем телом, совсем юная, почти девочка, облачённая в лёгкую, полупрозрачную, почти невесомую сорочку, которая едва-едва прикрывала её длинные, тонкие ноги и мелко трепетала от крупной, неконтролируемой дрожи, сотрясавшей всё её тело. Её широко распахнутые, огромные, неестественно тёмные глаза, полные ужаса, встретились на мгновение с его ледяным, пустым взглядом, её перепуганное лицо на миг стало совсем белым, а тонкие, искусанные губы мелко, прерывисто задрожали, тщетно, беззвучно пытаясь выдавить из себя хоть один звук, хоть одну мольбу о пощаде, но вместо крика из её узкой, девичьей груди вырвался лишь слабый, едва слышный стон. Её глаза медленно, тяжело закатились, показав белки, и она вдруг безвольно осела на холодный пол, а из самых глубин Дома Роз уже слышались торопливые, испуганные шаги и приглушённые, встревоженные голоса, что с каждой секундой становились всё громче и ближе.

Юноша не колебался ни секунды: грубым движением оттолкнул ногой ещё тёплое тело охранника, не глядя переступил через

Бернар замер на пороге, не решаясь войти. Его пальцы, ещё несколько минут назад мёртвой хваткой сжимавшие окровавленный клинок, теперь мелко, противно дрожали, когда он медленно, словно через силу, коснулся холодной, гладкой бронзовой ручки, а в груди вдруг что-то сжалось так сильно, что стало трудно дышать, и горький, колючий ком подкатил к горлу, заставляя его судорожно, шумно сглотнуть, пытаясь прогнать эту внезапную, душащую слабость. Тихий, едва слышный скрип петли прозвучал сейчас оглушительно громко в этой напряжённой тишине длинного коридора, дверь медленно приоткрылась, и он, пересилив себя, шагнул внутрь, почти беззвучно закрывая её за своей спиной.

Астра сидела у единственного, небольшого окна. Дневной свет проникал сквозь тонкие, почти прозрачные занавески, и её длинные, тонкие смуглые пальцы заметно подрагивали, когда она медленно, осторожно подносила к своим бледным, искусанным губам маленькую фарфоровую пиалу с зелёным, травяным чаем. Девушка задумчиво, отсутствующе смотрела куда-то вдаль, сквозь мутное стекло, пустым, невидящим взглядом, между её широких, идеально очерченных бровей залегла глубокая складка, а тонкие губы беззвучно, едва шевелясь что-то повторяли, в то время как на длинной, изящной шее судорожно билась тонкая голубая венка, выдавая её внутреннее напряжение. При свете дня отчётливо виднелись свежие, тёмные, багровые следы на её запястьях — глубокие синяки, плотным кольцом обхватывающие хрупкие кости, словно от чьих-то грубых, сильных пальцев, и ещё один, большой, уходивший глубоко под тонкий воротник лёгкого платья и терявшийся где-то на груди.

Дверь тихо, но отчётливо скрипнула, и девушка вздрогнула всем телом, вздрогнула так сильно, что пиала в её руке жалобно звякнула, а когда её испуганный взгляд встретился с тяжёлым, пристальным взглядом вошедшего, всё в ней разом замерло, остановилось: тонкая кисть ослабела, и драгоценная пиала выскользнула из внезапно ослабевших, непослушных пальцев, с протяжным, звенящим стуком разбившись о гладкий паркет, и горячий, ароматный напиток тёмной, быстро расползающейся лужей растёкся по полу, пропитывая воздух вокруг густым, горьковатым, терпким запахом целебных трав и цветов.

Бернар не двигался с места, застыв прямо у закрытой двери, и просто смотрел на неё, смотрел долго, неотрывно, жадно, и в этом его пристальном, прожигающем взгляде бушевала сейчас настоящая буря — слепая ярость, отчаянно смешанная с горьким, недоверчивым, почти детским неверием, и та страшная, леденящая

Вся комната в одно мгновение наполнилась леденящим, пробирающим до костей холодом, спёртый воздух сгустился, стал тяжёлым, вязким, почти осязаемым, и по спине Астры побежали крупные мурашки. Она чувствовала сейчас не только этот явный, физический холод, что исходил от его огромной, напряжённой фигуры, но и его ярость, что витала вокруг него плотным, невидимым коконом, готовая в любую секунду выплеснуться наружу и испепелить всё на своём пути, но сквозь эту ярость она острее всего, острее, чем когда-либо, ощущала другую, гораздо более страшную и разрушительную эмоцию — его боль, что пряталась от неё в самых глубоких уголках его потемневших, помутневших глаз. Она пошатнулась, как от сильного удара, инстинктивно, всем телом желая сделать шаг ему навстречу, отчаянно протянуть вперёд дрожащие руки, коснуться его, но её ноги предательски подкосились, задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, словно какие-то невидимые, тяжёлые цепи намертво сковали её по рукам и ногам, не позволяя двинуться с места ни на шаг, особенно сейчас, не после того, что она натворила, не после той чудовищной, непростительной лжи, что навсегда поселилась между ними. Девушка виновато, низко опустила голову, позволяя густым, тёмным прядям длинных волос упасть на осунувшееся лицо и хоть как-то скрыть обжигающую влагу, что против воли выступила на пушистых ресницах.

— Это ты? — его голос прозвучал глухо, надорванно, словно шёл откуда-то из самой глубины израненной души, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик.

Астра судорожно, до боли, стиснула тонкие пальцы в маленькие кулаки, чувствуя, как острые, коротко стриженные ногти глубоко, до крови впиваются в нежную кожу ладоней, но боли она сейчас не ощущала совсем, потому что эту физическую боль полностью, без остатка заглушала слепая паника, что накрыла её с головой. Её и без того измученное сердце колотилось в груди в бешеном, сбивчивом, почти сумасшедшем ритме, в висках гулко, оглушительно стучала кровь, губы, давно искусанные в кровь, снова предательски задрожали, и она снова прикусила их, пытаясь хоть как-то взять себя в руки, на язык тут же плеснул знакомый, до тошноты противный, металлический вкус свежей крови. Она отчаянно мотала головой из стороны в сторону, отрицая, умоляя, взывая ко всем богам, какие только существовали на свете, чтобы он, молчал, чтобы он не произносил вслух того, чего она боялась услышать сейчас больше всего на свете.

— Это не мог быть никто, кроме тебя, Астра… — его голос стал тише.

Её имя, сорвавшееся с его побелевших, пересохших губ, пронзило её

— Они убили его… — прошептал он едва слышно, и в его низком, надорванном голосе впервые, наконец, отчётливо зазвучала та самая, неконтролируемая, невыносимая дрожь, что так долго копилась внутри, не находя выхода, — убили того… кто обещал тебе помочь…

Каждое его слово обжигало сухие, потрескавшиеся губы, с глухим стуком падая в звенящей тишине маленькой комнаты с тяжестью огромного молота, бьющего по раскалённой наковальне, а перед его воспалённым, мутным внутренним взором снова и снова, невыносимо ярко, вставали безжизненные, остекленевшие глаза Саймона, его последний, едва слышный, прощальный шёпот:«Сынок…».

— Они убили Саймона! — его голос наконец сорвался, не выдержав, и перешёл в отчаянный крик.

Астра вздрогнула, сжалась, её тонкие, хрупкие плечи инстинктивно поднялись вверх, пытаясь спрятаться, стать маленькой, незаметной, ноги окончательно подкосились, и она безвольно рухнула на пол, прямо на острые, колючие щепки от разбитой пиалы, что глубоко, до крови впились в её нежную кожу. Она зарыдала, громко, навзрыд, не в силах больше сдерживаться, горькие, обжигающие слёзы хлынули бурным, неудержимым потоком по её бледному, осунувшемуся, мокрому лицу, тяжело капая на тёмное, холодное дерево пола, она захлёбывалась этими слезами, давилась собственными, душащими её рыданиями, но никак не могла остановиться, не могла перестать, не могла найти в себе силы вымолвить хоть одно слово оправдания, хоть один жалкий, бесполезный довод, потому что прекрасно, всем сердцем понимала — ничто, абсолютно ничто в этом мире не могло теперь искупить её непростительную

— О-они мне у-угрожали... — её голосок, постоянно прерываемый судорожными, захлёбывающимися всхлипами, был едва слышен, — они... они сказали, что убьют мою маленькую сестру... если я... если я не скажу...

Бернар издал низкий, протяжный, горловой рык — вот она, наконец, та самая правда, которой он боялся больше всего на свете, и она, как раскалённый докрасна нож, вошла ему прямо в грудь, в самое сердце, и там, внутри, медленно, с каким-то наслаждением развернулась, разрывая всё на части, на мелкие, кровавые, бессвязные клочья, от которых уже не было спасения.

«Она предала меня! Моя Астра…»

— Я бы спас её! — его голос вдруг превратился в ядовитый, шипящий шёпот, и он сам не узнавал его, не узнавал этот чужой, страшный, змеиный звук, что выползал из его горла, дрожа не от страха, а от той ярости, что неудержимо поднималась из самой глубины его существа и грозила вот-вот вырваться наружу, сметая всё на своём пути, — я бы нашёл её, слышишь?! Я бы перевернул весь этот проклятый город! Её бы никто не посмел тронуть, никто, слышишь?!

Раздался оглушительный удар, от которого содрогнулась вся комната, задрожали стёкла в тонких оконных рамах, — его сжатый кулак со всей силой врезался в стену, и массивная деревянная панель жалобно застонала, оставив после себя широкую, глубокую трещину, что зияла теперь на гладкой, дорогой поверхности. Хаос, что бушевал сейчас внутри него, настойчиво требовал выхода, требовал немедленного разрушения, крика, крови, и лишь эта острая, пронзительная физическая боль могла хоть на миг вернуть ему ускользающий контроль над собой, но привычной, отрезвляющей боли не последовало, только странное, пугающее онемение разлилось по пальцам, по кисти, по руке, словно она больше не принадлежала ему. И в самой глубокой, потаённой, чёрной бездне его измученного сознания что-то заворочалось, зашевелилось, наконец проснулось окончательно, сбросив с себя последние оковы. Та самая древняя, первородная Тьма, что дремала там долгие годы, терпеливо ожидая своего часа, теперь довольно, сыто потянулась и сладко, убедительно, проникновенно зашептала прямо в самое сердце: «Она убила его... Это её рук дело, её вина... Она выбрала чужую кровь вместо твоей верности, вместо вашей любви... Она всё предала, всё, что у вас было...»

Тьма медленно подступала всё ближе, осторожно, ласково обволакивая его воспалённый, обессиленный разум своими холодными, убаюкивающими, мягкими пальцами, нашёптывая на ухо простые, такие соблазнительные решения — месть, гнев, разрушение всего вокруг, и она, Тьма, отлично знала, что его сопротивление, его отчаянная борьба тают с каждой секундой, с каждой новой предательской слезой, что катится по смуглой щеке, с каждым её жалким, лживым словом, и что рано или поздно, неизбежно он всё равно сдастся, устанет бороться, и тогда её воля наконец станет его волей, её

Бернар с нечеловеческой силой вдавил дрожащие, мокрые ладони в виски, сжал голову, пальцы, точно стальные крючья, глубоко впились в кожу, он пытался вырвать, выскрести из собственного черепа этот навязчивый, чужой шёпот, от которого мутилось сознание, вены на его мощной шее напряглись, вздулись толстыми, синими жгутами, во рту скопилась горькая слюна, что он едва, с огромным трудом, мучительно сглотнул.

— Прости... Прости меня, пожалуйста, прости... — Астра лепетала, почти не выдыхая, не размыкая искусанных, окровавленных губ, её слабый, надорванный голос срывался на тонкий, жалобный писк. Она всё мотала и мотала головой, её тело содрогалось в нервной, судорожной дрожи, словно у загнанного в угол зверька. Страх сковывал её, с силой сдавливал горло тугим, холодным обручем, не давая сделать ни одного полноценного, глубокого вдоха.

Бернар резко, с шумным, свистящим выдохом сквозь стиснутые до скрежета зубы, выпустил из лёгких воздух.

— Ах... — этот короткий звук с трудом сорвался с губ, рожденный злостью, острой и жгучей, как расплавленный металл, что медленно, мучительно лился по венам, выжигая из них последние жалкие остатки разума и хрупкие ростки надежды. — Почему... почему, Астра, почему ты не доверилась мне? — его надорванный голос дрожал. — Мы бы вместе нашли выход. Вместе, слышишь? Мы бы всё решили, я бы помог, я бы защитил и тебя, и твою сестру...

В его глазах, обычно ясных, как утреннее небо, застыла такая боль, что смотреть в них было невыносимо.

Астра лишь медленно качала головой, снова и снова, раз за разом, пытаясь отрицать эту жестокую реальность. Горячие, солёные слёзы всё текли и текли по её смуглым, впалым щекам, оставляя на коже длинные, мокрые дорожки, и прозрачные капли одна за другой падали на светлый подол её лёгкого платья, оставляя на нём расплывающиеся пятна.

— Они хотели убить мою сестру... убить её, понимаешь, убить... — она зациклено повторяла одни и те же слова, раз за разом. Её руки судорожно, хаотично дрожали, и она, не чувствуя ничего, кроме той боли, что разрывала её грудь, впивалась острыми, ломкими ногтями в собственную нежную кожу предплечий, проводя по ней длинные, кровавые линии, и алые, сочащиеся полосы тянулись от запястий до локтей, смешиваясь со слезами, что падали на них сверху.

— Я выбрала её жизнь, — наконец произнесла она медленно подняв на него свой потемневший от слёз и усталости взгляд, — она... моя сестра... это самое дорогое, единственное, что у меня есть в этом мире. Я не могла, просто не имела права поступить иначе, понимаешь? Не могла...

В её огромных, прекрасных, полных слез глазах, помимо страха, что сжимал её сердце, вдруг ярко, отчаянно вспыхнуло сожаление, её, искусанные в кровь губы беззвучно, мелко дрожали, белые зубы выбивали нервную дробь, а её голос почти совсем пропал, остался лишь едва слышный, хриплый шёпот:

— Прости меня, умоляю, прости... и... просто отпусти меня, пожалуйста, отпусти...

Бернар закричал. Но это был не крик ярости, не крик гнева, и даже не крик

«Больно, как же мне больно. Это просто невыносимо, я не хочу, не могу это чувствовать. Пожалуйста, я больше не могу...»

Он физически, каждой клеточкой чувствовал, как предательство вонзается снова и снова, нанося всё новые кровоточащие раны. Ещё немного — и он умрёт прямо здесь, на этом мокром от пролитого чая и её горьких, солёных слез паркете, задохнётся, захлебнётся этой невыносимой болью. Где-то глубоко внутри, в самом неприкосновенном уголке души, что-то надломилось, и на его место пришёл холод. Он разливался по венам, уничтожая собой всё живое, что там ещё оставалось, и в эту пустоту шагнула Тьма. Она вошла тихо, ласково, как самый верный друг, и молча обняла его изнутри, заполняя своим плотным, непроглядным мраком каждую трещинку, каждый острый осколок разбитого существа. И в этой странной, пугающей, но сладкой тьме ему вдруг стало легко, спокойно, почти хорошо.

—Она предала тебя... Она сделала свой выбор... Теперь твоя очередь,— сладко прошептала Тьма ему прямо в самое сердце.

Бернар больше не мог сопротивляться, не было сил, и всё, чего он хотел сейчас, — это забиться в самый дальний угол и просто исчезнуть, провалиться в благословенную, безмолвную темноту, где эта невыносимая боль больше никогда, ни за что не сможет его достать. Грудь сдавило невидимыми ледяными тисками, и с каждым коротким, судорожным, хриплым вздохом они сжимались всё туже, всё больнее, не давая вдохнуть полной грудью, перекрывая дыхание. Мир вокруг него поплыл, все яркие краски расплылись, превратившись в мутные, бесформенные пятна, звуки стали приглушёнными, отдалёнными, и он уже совершенно не понимал, где заканчивается реальность и начинается наваждение, порождённое Тьмой. Его ясные, голубые глаза медленно затянуло алой пеленой. По его бледному, осунувшемуся лицу, от самых висков к острым скулам, пробежали первые, едва заметные чёрные всполохи. Они медленно оплетали его, обволакивая тело паутиной, проникая глубоко под бледную кожу, насыщая каждую клеточку древней силой. Они охватывали его, поглощали без остатка, превращая в нечто иное, во что-то такое, что больше никогда не сможет чувствовать боль.

Астра вскрикнула, но этот пронзительный, отчаянный звук застрял где-то глубоко в пересохшем горле, превратившись в едва слышный стон. Она видела, как он меняется прямо на её глазах, и это было страшнее, чем любая смерть, страшнее всего, что ей доводилось видеть. Бернар… но это был уже не он, не тот человек, которого она знала, которого любила, которого предала: в его взгляде не осталось и следа той боли, что разрывала её сердце всего секунду назад, не осталось и тёплых, светлых

Она чувствовала, как тело мелко дрожит от неконтролируемого ужаса: руки бились в истерике, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Крик о пощаде так и не смог вырваться из перехваченного спазмом горла, когда она увидела, как он неспеша двинулся к ней. Его обычно мягкие черты заострились, глубокие тени легли под скулами и глазами, превращая знакомое лицо в жуткую маску чего-то беспощадного. Из его широкой груди, сквозь прерывистое дыхание, вырывался низкий, вибрирующий, угрожающий рык, пугающе похожий на тот звук, что издаёт огромный, голодный хищник, застывший в последнем прыжке перед тем, как вонзить клыки в беззащитную плоть своей жертвы. Бернар медленно наступал, заполняя собой всё пространство комнаты, и с каждым его тяжёлым шагом воздух вокруг словно сгущался, наполняясь удушающей силой. Перед её внутренним взором, ярко, как в бреду, всплыл образ младшей сестры — её детская наивная улыбка, ямочки на пухлых щеках, её любящий взгляд.

«Я пыталась тебя защитить. Прости меня только, что не смогла сдержать своего обещания, не вернулась к тебе...»

Астра смиренно опустила голову. В её душе не осталось места для сопротивления — она знала, что всё так и закончится, с того самого момента, когда сделала свой выбор. Сквозь страх и боль она даже почувствовала странное, почти спокойное облегчение, будто с её уставших плеч наконец свалился непосильный груз, который она тащила так долго, что почти забыла, как это — дышать свободно. Жизнь была слишком тяжела для неё, слишком жестока. Даже ради той, кого она любила больше всего, ради маленькой сестры, она больше не могла выносить эту бесконечную, мучительную боль. Каждую тёмную ночь она беззвучно молила богов о конце, о том, чтобы они просто забрали её, наконец, закончили эти бесконечные, изматывающие муки, и в один из дней они, странным образом, услышали её — привели к её окну его, северного асура. Она сразу поняла их знак. Ещё в самую первую встречу она уже знала, предчувствовала, что всё закончится именно так.

Бернар зарычал снова. Этот низкий, гортанный звук клокотал в его груди, словно неумолимый раскат грома перед бурей. Хаос, бушевавший внутри, был недоволен её покорностью, этому жалкому смирению. Он жаждал большего: хотел слышать её отчаянные крики, видеть боль, чувствовать липкий, удушающий страх, испить его до дна, до последней горькой капли. Но она не отпрянула в ужасе, как он ожидал. Она медленно подняла голову и спокойно встретила его взгляд — тот самый, в котором бушевала древняя тьма. Её глаза были наполнены сейчас не страхом, а удивительной

«Она насмехается над тобой, смотри... Взгляни внимательнее на её руки... Они все в крови Саймона, в крови твоего друга».

Бернар замер, перед его, затянутыми кровавой пеленой глазами всё поплыло, и он медленно, словно во сне, перевёл свой взгляд вниз и увидел: её руки были теперь по самый локоть залиты кровью. Его широкие ноздри затрепетали, судорожно, жадно уловив знакомый медный запах, в памяти вновь и вновь всплывал образ Саймона: его безжизненное тело, распластанное на грязном полу книжной лавки, его последняя, прощальная улыбка.

«Сынок...»

Его широкую грудь разорвала острая, невыносимая боль, и он снова дико закричал. Ладони сжались в кулаки с такой чудовищной силой, что в пальцах что-то хрустнуло и кольнуло — возможно, треснули кости, но он не чувствовал этой боли. Он не чувствовал ничего, кроме чёрной, ледяной пустоты, что неумолимо разрывала его тело изнутри.

Астра молча, не дыша, наблюдала за ним, видя, как внутри него сражаются две силы — его израненная душа и та, что пришла из самой глубокой бездны. Она горько, безнадёжно улыбнулась ему в последний раз. Её искусанные губы дрогнули, и едва слышный, надломленный шёпот, полный любви и вины, коснулся спёртого воздуха между ними:

— Это я виновата во всём... Прости...

Юноша дико, нечеловечески взвыл, и его рука дёрнулась вперёд сама, повинуясь слепому порыву уничтожить. Длинные пальцы сомкнулись на её хрупкой шее. Девушка коротко, отрывисто вскрикнула, но он уже совершенно не слышал её, не замечал, его огромная, горячая ладонь почти полностью, плотно обхватила её тонкую, беззащитную шею. Он чувствовал, как под грубыми пальцами бешено пульсирует её нежная венка. Что-то острое неведомым образом выросшее из его ногтей, легко, без малейшего усилия, прорвало её нежную кожу, и по её шее тут же побежали алые капли. Сладковатый, дурманящий запах свежей крови ударил в ноздри, окончательно застилая помутневший разум. Она дёрнулась, забилась в его железной хватке, инстинктивно схватилась обеими руками за его руку, с силой впиваясь короткими, ломкими ногтями в его запястье, пытаясь ослабить его хватку. Бернар легко оторвал её от пола, и её ноги судорожно заболтались в воздухе, тщетно ища опору. Она извивалась, била его по руке, царапала поломанными ногтями, дыхание сбилось в хриплые, мучительные глотки. Из пережатого горла вырывались лишь булькающие, предсмертные звуки. Она впивалась в его кожу с нечеловеческой силой, оставляя глубокие, кровавые борозды, но он даже не

Астра чувствовала, как тело окончательно предаёт её: кончики пальцев немели, посылая последние слабые сигналы, ноги, ещё секунду назад судорожно искавшие опору, теперь бессильно обвисли. Голова безвольно откинулась назад, из рта вырывался лишь слабый, хриплый выдох. Все её прежние мысли, вся недавняя покорность, готовность принять неизбежное — всё вдруг испарилось, уступая место ужасу. на из последних сил цеплялась за ускользающую жизнь, хотя мгновение назад была готова смиренно принять свою судьбу. Но теперь, оказавшись на самом краю, перед лицом неотвратимой гибели, её обезумевший разум отчаянно рвался наружу из этой железной хватки.

«Нет... Я не могу так... Я не хочу умирать! Пожалуйста, только не сейчас! Не так, не так, умоляю!»

Тёмные пятна медленно застилали её угасающий взор, постепенно затмевая искажённое яростью лицо Бернара. И всё же, сквозь нарастающую слабость, она находила в себе силы для отчаянной борьбы: её поломанные, окровавленные ногти снова и снова впивались в его руку, скребли, пытались разжать смертельный круг, но он даже не вздрогнул. Лишь его губы медленно растянулись в ещё более хищной улыбке.

— Ты так быстро сдаёшься? — его голос прозвучал низко и хрипло. — Я ожидал большего.

Астра попыталась глотнуть воздух, которого не существовало, её грудь судорожно вздымалась.

— Пр-... прошу… — она выдавила из себя и не узнала собственный голос.

Бернар больше не слышал её, его сознание тонуло в низком, тягучем гуле, который заглушал всё вокруг. Но когда её голос снова пробился сквозь этот оглушительный грохот, что-то в самой глубине его души дрогнуло.

— Бернар… — она выдохнула его имя, и в этом звуке была не просто мольба, это была единственная нить, ещё связывающая его с тем, кем он был, — прости меня. Я была так глупа.

Юноша моргнул, и реальность на мгновение проступила сквозь кровавую пелену: Астра висела в воздухе, её хрупкое тело беспомощно болталось в его железной хватке, щёки мокрые от слёз, губы посинели от нехватки воздуха, по её шее, там, где впились его когти, струились тонкие ручейки крови, а глаза, уже затянутые пеленой, смотрели на него не с обречённостью, а с запоздалым желанием жить, с горьким осознанием, что смерть — это не избавление, а конец, что её сестра останется совсем одна, если она сейчас закроет глаза. По её щекам снова потекли слёзы — как же она была слепа и глупа, и снова, уже в последний миг, она сделала неправильный выбор.

— Прошу… — выдохнула она, едва слышно, — отпусти…

И в этот миг Хаос внутри него засмеялся, глухо, с довольным, утробным урчанием, как сытый зверь, упивающийся страхом своей добычи.

«Вот оно. Истинный страх, искренняя мольба. Сладчайшая из эмоций. Наполнись ею, вдохни, насладись этим моментом. Она твоя».

Дверь в комнату с оглушительным треском распахнулась, ударившись о стену,

«Что это за место? Что здесь делает Бернар? Кто эта девушка?»

Но все вопросы разом испарились, когда её взгляд упал на центр комнаты. Бернар, её друг, сейчас он походил на обезумевшего зверя: лицо искажено хищной гримасой, глаза налились алым огнём, а длинные когти глубоко впились в хрупкую шею незнакомки. Талли никогда не видела его таким, сердце сжалось, на мгновение забыв, как биться.

Незнакомка, уже почти теряющая сознание, с трудом перевела на неё мутнеющий взгляд, и в глубине этих угасающих глаз вспыхнула крошечная искра надежды, а её посиневшие губы беззвучно сложились в слово:«Помоги».

— Бернар, остановись! — крикнула Талли.

Юноша замер, но пальцы не разжал, всё его тело было напряжено до предела, дыхание вырывалось хриплым, рваным рыком, а глаза, в которых она привыкла видеть доброту и упрямую решимость, теперь были поглощены тьмой, наполненной лишь мраком и ненавистью. Хаос держал его в цепких объятиях, и каждый удар сердца отдавался в тишине комнаты зловещим стуком.

— Бернар, это не ты, послушай меня. Это хаос говорит твоими устами, он управляет тобой. Отпусти её. — Она говорила мягко, почти шёпотом, пытаясь достучаться до него, и делала осторожные шаги вперёд, чувствуя, как страх сковывает её тело. Колени подкашивались, но она не могла позволить себе слабость — одно неверное движение, одно резкое слово, и он уйдёт в эту тьму безвозвратно.

— Бернар, — повторила она его имя, уже совсем близко.

Он медленно перевёл на неё взгляд, в его глазах плескалась непроглядная тьма, но где-то в глубине, сквозь кровавую пелену, мелькнула искра узнавания. Он прищурился, пытаясь разглядеть её сквозь туман, хватка на шее Астры чуть ослабла, и она судорожно, с хриплым всхлипом втянула в себя глоток воздуха, цепляясь за жизнь изо всех сил, но он всё ещё держал её, словно заворожённый, не в силах выбрать между жаждой мести и зовом того, кем он был когда-то.

Талли подошла вплотную, бросив быстрый взгляд на незнакомку.

— Она предала, — прорычал он, и его голос был низким, вибрирующим, полным горечи.

Талли метнула взгляд на Астру, безвольно повисающую в железной хватке Бернара: та судорожно, с хрипом ловила ртом воздух, её глаза, полные слёз, метались в панике, но сквозь страх проступало что-то ещё… Глубокая вина?

«Что, чёрт возьми, здесь происходит?»

Мысли путались, не желая складываться в понятную картину, это была сложная головоломка, а у неё в руках не хватало самых важных деталей. Брови сдвинулись на переносице, и с каждой секундой вопросов становилось только больше, а подозрения росли, как снежный ком.

Очередная слеза скатилась по смуглой щеке Астры и упала на его руку. Бернар вздрогнул: его зрачки на мгновение сузились, а затем расширились, и в их глубине что-то дрогнуло, пошевелилось — то, что помнило свет, помнило её, а хаос внутри него недовольно заурчал, ощущая угрозу.

— Бернар, — Талли снова произнесла его имя, — я не знаю, что именно случилось, но мы не убийцы. Мы не можем просто так отнять чью-то жизнь. Это не мы.

Юноша рассмеялся, звук был хриплым, горьким и совершенно чужим. Смеялся не

— Это из-за неё убили Саймона.

Мир вокруг Талли перевернулся и замер. Ледяная волна прокатилась по позвоночнику, сковывая каждую мышцу, её взгляд снова прилип к незнакомке: девушка вся дрожала, но не отрицала, не кричала, что это ложь.

«Не понимаю, ничего не понимаю.»

Пазлы начали сдвигаться с мёртвой точки, складываясь в ужасающую картину: внезапные вспышки гнева друга последние дни, его отстранённый взгляд, вина, пожирающая его изнутри.

«Всё из-за неё, из-за этой незнакомки?»

Талли по-новому, пристально всмотрелась в её черты. Вопросов стало ещё больше, но сейчас главным было не это — сейчас нужно было остановить катастрофу.

«Но даже если это правда… даже тогда нельзя позволить ему совершить непоправимое. Нельзя позволить тьме его поглотить».

Она глубоко вдохнула и, преодолевая дрожь в коленях, сделала шаг ещё один шаг вперёд, видя борьбу в его глазах.

Хаос, чувствуя её влияние, зашептал ему настойчивее:«Она предала тебя. Она виновна в его смерти. Убей её. Отомсти.»

Бернар стиснул зубы до хруста, его дыхание стало частым и прерывистым, он замотал головой, пытаясь отогнать навязчивый голос, но тот лишь нарастал. С низким рычанием он перевёл взгляд вниз, на её руку, лежащую поверх его.

— Отпусти её, прошу, — ласково прошептала Талли, чуть сжимая его окровавленную, напряжённую ладонь, и её прикосновение стало островком в бушующем море его ярости.

Хаос взревел внутри него с новой силой, юноша зажмурился, череп трещал от боли, от противоборствующих мыслей, каждая из которых рвала сознание на части. Что было правдой? Что ложью? Глухой, сдавленный стон вырвался из его пересохшего горла.

— Вспомни себя, прошу… Вспомни нас… Не дай ему победить… — она продолжала шептать, едва дыша, её голос дрожал, срывался, но она не умолкала, вцепившись в его руку так, будто могла удержать его от падения, и лихорадочно пыталась вспомнить, как Мелисса тогда вытаскивала её саму из когтей тьмы.

«Как же мне быть? Я совсем не знаю, что делать. Как наставники возвращали нам контроль?»

Талли до боли прикусила нижнюю губу, чувствуя вкус крови.

Юноша замер, его грудь тяжело вздымалась, на лбу и висках выступили крупные капли пота, мускулы на руках неестественно вздрагивали, и в его глазах, почти полностью затянутых алой пеленой, мелькнула крошечная искра. Талли затаила дыхание, сердце бешено колотилось, питая слабую надежду, что он борется, что у него получается…Но в этот миг дверь с грохотом распахнулась во второй раз, и в проёме стоял Брайан: волосы растрепались от бега, щёки пылают румянцем, а взгляд метнулся от Талли к Бернару, а затем — к бледной, почти безжизненной девушке в его железной хватке. На мгновение он застыл, не веря своим глазам, а затем его пальцы рефлекторно сжали рукоять меча.

— Что здесь происходит? — вырвалось у него, — отпусти её, Бернар! — рявкнул он уже громче, выхватывая клинок.

Резкий звук стал спусковым крючком: асур медленно повернул голову, и его глаза изменились — та крошечная искра разума была мгновенно затоплена алой дымкой. Вспышка ярости, спазм в груди — и его сознание вновь потонуло во тьме. Он низко зарычал, спина выгнулась дугой, мышцы напряглись буграми, а когти с новой силой

— Бернар! Нет! — отчаянно вскрикнула Талли, бросаясь вперёд, пытаясь встать между ним и Брайаном.

Но хаос, управлявший им, оказался быстрее: он резко развернулся к ней, и его свободная ладонь с длинными, чёрными когтями взметнулась в воздухе, едва не распоров ей лицо. Талли вскрикнула и отпрянула назад, почувствовав, как острая грань скользнула по щеке, оставив тонкую, жгучую линию, и кровь тут же выступила на коже.

Астра, всё ещё зажатая в его железной хватке, захлебнулась беззвучным всхлипом, её широко распахнутые глаза, полные ужаса, лихорадочно метались по сторонам.

— Брайан, не подходи! Стой! — закричала Талли, изо всех сил стараясь поймать взгляд Бернара, пробиться сквозь ту пелену безумия, что затянула его глаза.

«Нельзя его провоцировать. Ни в коем случае, нельзя!»

Но её предупреждение опоздало на какую-то секунду: яростный рык Брайана и резкий лязг выхватываемого из ножен меча стали той последней каплей, что переполнила чашу. Бернар издал хриплый, гортанный рык и, не отдавая себе отчёта в том, что делает, инстинктивно силой сжал пальцы. Его длинные когти глубже вонзились в тонкую, беззащитную шею Астры, и в тишине комнаты отчётливо раздался тихий, влажный хруст — девушка судорожно захлебнулась, пытаясь сделать вдох, но вместо воздуха из её приоткрытого рта брызнула алая, пенистая кровь, и он с силой, почти с отвращением, отшвырнул её от себя.

Астра рухнула на пол, закатилась на бок и замерла, а алые струйки быстро расползались по её шее, пропитывая тонкую ткань платья багровым пятном. Она дрожащими, окровавленными пальцами вцепилась в своё горло, пытаясь зажать глубокие, рваные раны, её ногти скользили по липкой коже.

— Гх… кх… — хриплый, прерывистый звук сорвался с её губ, и на мгновение в уголках рта вспенились кровавые пузыри.

Бернар, уже не различая ни друзей, ни врагов, повернулся к Брайану, и его губы были испачканы чужой кровью, а глаза пылали неистовым, багровым светом, в котором не осталось ничего человеческого. Талли едва успела сделать шаг, пытаясь снова встать между ними, но он двинулся быстрее: толкнул её с такой силой, что она отлетела через всю комнату и спиной врезалась в острый угол массивного комода. Острая боль пронзила позвоночник, и воздух с шумом вырвался из лёгких.

— Ах… — Она всхлипнула, и мир перед глазами поплыл, затягиваясь чёрными, мерцающими пятнами, сознание начинало медленно уплывать, но она из последних сил цеплялась за него, пытаясь подняться.

Брайан уже бросился в бой: с резким, яростным выпадом он встретил асура, и их клинки сошлись в оглушительном лязге, высекая снопы ослепительных искр. Бернар двигался с пугающей, нечеловеческой скоростью, которую дарила ему тьма, его удары сыпались градом — быстрые, мощные, не знающие усталости. Губы Брайана сжались в напряжённую линию, он парировал, отскакивал, скользил по полу, снова шёл в атаку, и визг стали о сталь сливался с его прерывистым дыханием.

— Нет… — голос Талли сорвался в хриплый, едва слышный шёпот, она попыталась приподняться, но острая боль

Бернар видел мир сейчас сквозь густую, багровую пелену, он не различал лиц, не помнил имён, в его груди бушевало лишь одно-единственное желание — уничтожить.

Талли, задыхаясь от боли, с трудом приподнялась на локтях, и в её глазах плескался тот же ужас, что и у Астры, но только не за себя. Она резко повернула голову к незнакомке: девушка всё ещё дышала, но слабо и прерывисто. Она лежала на боку, её тело время от времени дёргалось в мелких судорогах, пальцы всё ещё судорожно сжимали шею, пытаясь сдержать поток крови, но хватка с каждой секундой становилась слабее, а губы, испачканные алой пеной, беззвучно шевелились пытаясь что-то сказать.

— Держись… — прохрипела Талли, подползая к ней, преодолевая мутный туман в голове. Её дрожащие пальцы накрыли руки незнакомки, усиливая давление на открытую рану, — ты не умрёшь, слышишь меня? Не смей умирать, не смей!

Тёплая, липкая кровь продолжала сочиться сквозь их сплетённые пальцы, пропитывая тонкую ткань платья всё тем же тёмным пятном, которое неумолимо расползалось вширь, захватывая всё новые участки, Астра захлёбывалась собственным дыханием, её мутный взгляд терял фокус, стекленел, но в самой глубине потухающих глаз всё ещё теплилась крошечная, упрямая искра.

Талли трясло. Пальцы, вцепившиеся в рваную плоть на шее девушки, скользили. Кровь текла по её запястьям, стекала на локти, оставляя на коже длинные, липкие, багровые дорожки.

— Ну же… прошу… — хрипло, срываясь на всхлипы, шептала она, вглядываясь в бледное, почти прозрачное лицо незнакомки, — оставайся… оставайся со мной…

Её голос дрожал и ломался, глаза жгли непролитые слёзы, она изо всех сил сжимала хрупкую шею девушки, пытаясь сомкнуть края рваной раны, мысленно взывая ко всем богам, которых знала, умоляя остановить кровь, но та упрямо продолжала сочиться. Талли отчаянно повернула голову, её взгляд лихорадочно метался по комнате в поисках чего угодно, что могло бы помочь: перевёрнутый стол, осколки разбитой чашки, плавающие в луже воды, обломки мебели — повсюду была лишь разруха, ничего полезного.

В нескольких шагах от неё Брайан едва сдерживал яростный натиск Бернара: их мечи с оглушительным лязгом и визгом сталкивались снова и снова, высекая снопы ослепительных искр, которые оставляли на стенах и полу чёрные, опалённые следы. Брайан отступал шаг за шагом, его руки дрожали от перенапряжения, дыхание сбивалось в хрип, но он только крепче сжал рукоять меча до побеления костяшек.

«Что же делать? Чёрт возьми, что мне делать?»

Паника сдавила ей горло, на миг она отчаянно взглянула на Бернара, цепляясь за последнюю слабую надежду, что в нём ещё осталась хоть крупица того, кого она знала, но, встретившись с его взглядом, замерла: в его глазах не было ничего, кроме ярости. Он зверел с каждой секундой, мышцы неестественно вздувались под кожей, натягивая её, а из стиснутых зубов вырывался непрерывный, хриплый рык, длинные

«Если всё так продолжится… Мне придётся его убить, чтобы остановить.»

Холод пронзил всё тело. Пальцы, сжимавшие рану незнакомки, на мгновение ослабли.

«Нет! Я не могу! Не хочу»

Она бессильно мотнула головой, срываясь на короткий нервный вздох, пытаясь отогнать эту ужасную мысль, но руки дрожали всё сильнее. Внезапно слабые, похолодевшие пальцы Астры сжали её запястье, и Талли перевела взгляд на умирающую девушку: лицо той побелело до мраморной бледности, губы посинели, но в глубине потухающих глаз всё ещё тлела искра. Она что-то пыталась сказать, губы беззвучно шевелились, формируя слова, но из-за оглушительного грохота битвы, звона стали и рёва Бернара Талли не могла разобрать ни звука. Она склонилась ниже и прижалась ухом к её окровавленным губам, её собственные спутанные волосы упали на лицо незнакомки, смешиваясь с тёмными прядями и запёкшейся кровью.

— Моя… сестра… — прошептала девушка, и её голос был едва слышным прерывистым выдохом, — прошу… спаси… её…

Талли едва разобрала слабый угасающий шёпот, как лёгкий, почти неощутимый вздох вырвался из груди незнакомки и замер в воздухе. Её ладонь, лежавшая в её руке, дрогнула и обмякла, став тяжёлой и безжизненной, пальцы разжались, бессильно соскользнув с запястья, и мягко шлёпнулись на пол. Она вздрогнула, застывшим взглядом провожая эту руку, ещё секунду назад цеплявшуюся за жизнь, в широко распахнутых остекленевших глазах Астры не было ни страха, ни боли, только бесконечная вина — последнее чувство, что застыло в её взгляде, обращённом в никуда, губы остались чуть приоткрытыми, будто она собиралась сказать что-то ещё, но не успела. Талли глухо всхлипнула, её собственные губы задрожали, горло сдавил тугой, болезненный спазм.

— Она… умерла, — слова сорвались с её губ хриплым шёпотом.

Бернар услышал и замер на полпути, пропустив удар, в его глазах, ещё секунду назад пылавших алым безумием, мелькнуло внезапное замешательство. Меч Брайана, воспользовавшись моментом, скользнул по его предплечью, вспоров кожу и плоть до белой кости, но юноша даже не дрогнул, не отдёрнулся, не зарычал от боли, только глухо, с присвистом выдохнул, а в его голове, внезапно оглушённой тишиной, застучало: «Она мертва. Мертва. Мертва…»Он сделал неуверенный шаг назад, споткнувшись о собственные ноги, и густая багровая пелена в его глазах дрогнула, начала медленно рассеиваться, а из-под неё проступил знакомый голубой свет. Бернар медленно повернул голову, и его глаза распахнулись от шока: Талли, вся дрожа, прижимала к своей груди безвольное тело Астры, её лицо было испачкано кровью, руки, одежда — всё пропиталось алым. Он смотрел на эту картину, и его сердце сжалось в ледяных тисках, остановившись на мгновение, он моргнул, зажмурился, снова открыл глаза, но кошмар не исчезал — Астра, его Астра, лежала неподвижно в чужих, трепетных объятиях.

— Нет… — сиплый звук сорвался с его губ.

Он бросился вперёд, грубо оттолкнув Талли, даже не заметив, как она с тихим стоном ударилась о пол, и рухнул на колени

— Астра… — его голос сорвался, захлёбываясь рыданиями, что подступали к горлу, душили его, — Астра… прошу… открой глаза… посмотри на меня…

Он звал её снова и снова, молил, шептал её имя, тряс за плечи, обнимал, прижимал к груди, пытаясь пробудить, вернуть ускользающую жизнь.

— Вернись… вернись ко мне… — голос его ломался, превращаясь в хриплый надрывный шёпот, — не оставляй меня одного… пожалуйста…

Но она оставалась неподвижной, её голова безвольно откинулась на его плечо, тёмные волосы растрепались по груди. Бернар сдавленно, с болью всхлипнул, а затем закричал. Слёзы хлынули из его глаз неконтролируемым потоком смешиваясь с кровью на щеках, тёплые солёные капли падали на её холодную кожу, не оживляя её. Он вжимался лицом в её волосы, вдыхая её запах, уже смешанный с запахом смерти, качал её в руках, как ребёнка, срывался в рыдания, которые сотрясали всё его тело.

Талли не знала, что делать. Она сидела на полу, чувствуя, как её собственное сердце сжимается в тисках чужой боли, дрожь пробежала по плечам, она сдавленно выдохнула, облизала пересохшие потрескавшиеся губы, но не могла избавиться от металлического привкуса крови, въевшегося в язык, её пальцы всё ещё были липкими, а грудь сдавила тупая удушающая тяжесть, она вдруг осознала, что почти не дышит, застыв в оцепенении. Внезапно кто-то осторожно, но твёрдо обхватил её за плечи, она вздрогнула, инстинктивно дёрнулась, готовая отбиваться, но перед собой увидела знакомое взволнованное лицо.

— Талли!

Брайан опустил меч, который ещё мгновение назад был занесён для удара, клинок, запятнанный тёмной кровью, с глухим лязгом упал на пол, и мужчина, не раздумывая, опустился перед ней на колени, его глаза, полные тревоги и немого вопроса, искали её взгляд.

— Талли… — повторил он, обхватывая её руками, сдавливая крепко, но бережно.

Всё происходило слишком стремительно, слишком жестоко и несправедливо. Девушка с трудом подняла на него взгляд, она едва могла сосредоточиться на его лице, оно расплывалось перед глазами, размытое пеленой слёз, которые она изо всех сил пыталась сдержать.

«Почему так больно? Почему?»

Она судорожно втянула в себя воздух, почувствовав, как в груди что-то обрывается и падает в бездну, и в следующий миг уже прижалась к нему, вцепившись пальцами в ткань его рубашки. Брайан обнял её крепче, его ладонь легла на её затылок, пальцы мягко запутались в белоснежных волосах, успокаивающе поглаживая, пытаясь снять дрожь. Второй рукой он обвил её плечи, притягивая к себе, пытаясь укрыть своим телом от всего кошмара, что разыгрался вокруг. Она глухо, сдавленно всхлипнула и зарылась лицом в его плечо, вдыхая его запах, мгновение ей показалось, будто она снова в безопасности.

— Я здесь… — тихо, почти шёпотом, прошептал он, губами касаясь её виска,

Но они оба знали, что это сладкая, утешительная ложь — ничего хорошего не было и не будет ещё очень долго. Она дрожала в его объятиях, цеплялась за него, как за единственный якорь, способный удержать её в этом бушующем море боли, её пальцы впились в его спину, сминая ткань рубашки, не желая отпускать.

— Брайан… — её голос сорвался на хрип, предательски дрожа, — что ты… что ты здесь делаешь?..

Она подняла на него заплаканное лицо, полное растерянности и недоумения. Он медленно, почти виновато, провёл ладонью по её спутанным, влажным от слёз и крови волосам, старательно убирая пряди, прилипшие к щекам.

— Я… — голос его был низким, чуть хриплым от недавнего боя и сдавленных эмоций, — я следил за тобой…. Хотел увидеться… поговорить.

Он слабо, безрадостно усмехнулся, но в этой улыбке не было ни капли прежней лёгкости.

— Знал бы, что такое произойдёт… пришёл бы раньше, — он тяжело сглотнул, сжав её в объятиях ещё крепче, пытаясь заглушить внезапно нахлынувшую вину, что сдавила горло, — поздно… слишком поздно почувствовал, что дело пахнет бедой…

Брайан опустил голову, прижимаясь лбом к её виску, его дыхание было тёплым и неровным, чуть прерывистым, а Талли, едва слышно всхлипнув, в ответ сжала его плечи, чувствуя под пальцами напряжение его мышц. Она ощущала, как его большие шершавые ладони нежно, скользят по её спине, пытаясь унять дрожь, пальцы мягко сжали её шею, осторожно массируя зажатые мышцы, и от этого простого движения её веки дрогнули, в затылке приятно кольнуло тепло, разливаясь по плечам. На какой-то миг ей захотелось просто закрыть глаза, забыться, провалиться в эту иллюзию полной безопасности и остаться в ней навсегда. Она выдохнула, затихая в его руках, и он обнял её ещё крепче, почти болезненно, словно пытаясь удержать в этом хрупком, мимолётном спокойствии.

Талли постепенно переставала дрожать, дыхание выровнялось, стало глубже, она почти расслабилась в его объятиях, но стоило ей случайно перевести взгляд через его плечо на безжизненное тело незнакомки, как всё внутри снова сжалось в ледяной ком, и боль вернулась. Она медленно, нехотя отстранилась, с трудом поднявшись на дрожащих, ватных ногах.

— Нельзя её так оставлять, — произнесла она, ощущая, как с каждым взглядом на мёртвую девушку горький тугой ком подкатывает к горлу, перекрывая дыхание, — нельзя…

Она сглотнула, с огромным усилием оторвав взгляд от Астры, и подняла глаза на Брайана, в её взгляде горела твёрдая решимость.

— Отведи его… — её голос был хриплым, — во дворец… сопроводи его туда… Он не должен оставаться здесь.

Бернар сидел на холодном полу, прижимая к груди безжизненное тело Астры, его руки, перепачканные её кровью, судорожно дрожали. С безумной силой вцепившись в неё, он прижимал её так крепко, что её тёмные волосы спутанными прядями прилипли к его мокрой от слёз щеке, а запёкшаяся кровь размазалась по его лицу грязными разводами, но он не отпускал, не мог заставить себя разжать пальцы.

— Нет… — голос сорвался.

Он наклонился к её лицу, касаясь губами её холодного лба, пытаясь

— Нет, нет, нет… — повторял он снова и снова, почти безумно покачиваясь на месте. Он гладил её бледные щёки, отчаянно пытаясь стереть с них тёмные багровые пятна, боялся, что они навсегда осквернят её красоту, его пальцы дрожали, неумело размазывая засохшие потёки, и всё это время он не умолкал, шепча:

— Астра… милая… родная… открой глаза… прошу… я умоляю тебя… — его губы касались её закрытых век, её полуоткрытых губ, которые так и не успели произнести последние слова.

Он всматривался в её лицо, в эту жуткую, неподвижную маску, выискивая малейшую дрожь ресниц, намёк на вздох — хоть крошечный, мимолётный признак того, что жизнь ещё теплится где-то внутри.

— Ты же дышишь… дышишь, да? — он прикоснулся к её губам своими, надеясь ощутить хоть тёплый намёк выдоха, но губы были холодными, безжизненными.

— Дыши! — его голос дрогнул, надломился и сорвался в тихий, отчаянный стон, он закрыл глаза, прижимая её к себе так крепко, что кости могли хрустнуть, а плечи затряслись в беззвучных, но от этого ещё более пронзительных рыданиях, которые сотрясали всё его тело.

Талли наблюдала за ним, за этой сценой безмерного отчаяния, и чувствовала, как что-то сжимается у неё внутри, в самой глубине груди.

«Боги…»

Сердце сжалось от острой, беспомощной жалости — перед ней был не яростный монстр, а сломленный друг, потерявший всё, что имело для него значение. Она медленно, на негнущихся ногах, подошла к нему.

— Бернар…

Он не слышал, погружённый в своё горя, он всё ещё звал Астру, голос срывался, переходил в хриплый, надорванный шёпот, а затем и в бессвязное, жалобное бормотание, уткнувшись лицом в её волосы и вдыхая уже чужой, холодный запах.

— Ты не можешь… ты не могла так… — его слова ломались, разрывались на части, не в силах выдержать тяжести реальности, — прости меня… прости… я не сберёг… прости… — он продолжал качать её в своих объятиях, словно пытаясь убаюкать, не отпускал, будто она просто крепко спит и вот-вот проснётся.

Талли замерла рядом, чувствуя, как её собственная дрожь усиливается, она медленно протянула руку и осторожно коснулась его напряжённого плеча.

— Бернар… — повторила она мягко, но настойчиво.

Юноша вздрогнул от прикосновения, его плечи резко дёрнулись, он обернулся, и в его глазах, залитых слезами, было столько боли, что она невольно сжала губы, с трудом сдерживая подступающий к горлу ком.

— Прошу, отдай мне её, — выдохнула она, и её собственный голос прозвучал хрипло и чуть слышно, но с невероятной нежностью.

Она потянулась к безжизненному телу Астры, бережно пытаясь разжать его сведённые судорогой пальцы.

— Я позабочусь о ней… я заберу её отсюда… — каждое слово в её голосе дрожало от печали, — ты… ты должен отпустить её…

Бернар резко отпрянул от её прикосновения, он инстинктивно вцепился в Астру ещё сильнее, вжимая её холодное тело в свою грудь, сжимая так, что кости могли хрустнуть, лишь бы не отпускать, не отдавать.

— Нет! — вырвалось из его груди дико и отчаянно, он замотал головой, отползая от неё, прижимая Астру к себе, боясь, что её силой вырвут из его рук, — не трогай её! Не смей трогать! Она жива! Она дышит!

Его голос сорвался на истеричный, надрывный хрип, полный безумия и

— Ты не понимаешь… она… она просто спит… я чувствую… я чувствую её… — он судорожно, почти машинально поглаживал её спутанные волосы, пряди которых липли к его окровавленным пальцам.

Талли сглотнула ком, подступивший к горлу, изо всех сил сдерживая собственные рыдания, она снова осторожно, боясь спугнуть, коснулась его руки.

— Бернар, она… — её голос дрогнул, — её больше нет. Её нет с нами.

Юноша резко вскинул на неё взгляд, в его глазах, залитых слезами, читался настоящий ужас. Он замотал головой, отползая ещё дальше, не в силах принять, впустить в себя эти страшные слова.

— Нет… — прошептал он, и слёзы текли по его лицу непрерывным потоком, — не говори так… не смей этого говорить!

Он снова обхватил её лицо дрожащими руками, покрывая бесконечными, отчаянными поцелуями её холодный лоб, веки, синие губы, гладил её застывшие руки.

— Открой глаза… открой же глаза… умоляю тебя… прошу… — он снова и снова шептал, звал, молил, его голос становился всё тише, всё безнадёжнее, — вернись ко мне… я умоляю… вернись…

Талли не выдержала, она крепко, почти грубо сжала его запястье, не давая ему продолжать это мучительное раскачивание.

— Бернар, достаточно… — её голос сорвался на низкий, хриплый шёпот, — позволь мне забрать её… пожалуйста… отпусти её…

Он замер, всмотрелся в её глаза, и в них не было жалости, только глубокая, настоящая боль, такая же, как и его собственная, его пальцы на руке Астры слабо дрогнули, он почти выронил её, но в последний миг инстинктивно сжал ещё сильнее, прижимая к себе.

— Я… я не могу… — прошептал он, вдавливаясь лбом в её холодный лоб, — я не могу отпустить…

Талли тяжело сглотнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу, она перевела взгляд на Брайана, стоявшего в рядом, его лицо было напряжённым и скорбным.

— Помоги ему… — тихо, почти беззвучно выдохнула она, не отрывая глаз от сгорбленной фигуры Бернара, — пожалуйста, Брайан… отведи его во дворец… ему нельзя здесь оставаться.

Брайан молча, без лишних слов, медленно кивнул, лязг его меча, убираемого в ножны, прозвучал оглушительно громко в давящей тишине комнаты, он опустился на колени рядом, его большая, сильная рука осторожно легла на вздрагивающее плечо Бернара.

— Вставай, — произнёс он мягко, но с той неоспоримой уверенностью, что не допускала возражений.

Бернар не шелохнулся, казалось, он вообще не слышит, его губы беззвучно шептали что-то, а плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

— Она… она умерла… — наконец прохрипел он, уставившись в пустоту перед собой мутным, невидящим взглядом.

Брайан лишь крепче, почти болезненно сжал его плечо, пытаясь через прикосновение вернуть его в реальность.

— Вставай, — повторил он твёрже.

Юноша, словно движимый чужой волей, позволил ему поднять себя на ноги, его пальцы до последнего судорожно впивались в платье Астры, не желая отпускать, и лишь когда Брайан осторожно, но настойчиво разжал его замёрзшие пальцы, он позволил её телу мягко соскользнуть в ожидающие объятия Талли. Он не смотрел, не мог заставить себя, опустил голову, и бесконечные слёзы продолжали катиться по его лицу, падая на залитый кровью пол. Брайан молча, крепко обнял его за плечи, удерживая на ногах и

Талли осторожно, с невероятной нежностью прижала к себе безвольное тело незнакомки, она аккуратно, дрожащими пальцами убрала тёмные волосы с её бледного лица, смахнула с ресниц несуществующую пыль, пальцы её дрожали, когда она мягко закрыла ей веки, сквозь слёзы прошептав:

— Прости нас…

Затем она с трудом поднялась на ноги, чувствуя, как они подкашиваются, не желая держать её, повернулась к Брайану, всё ещё поддерживающему Бернара.

— Отведи его… я… я догоню… — выдохнула она, уставившись в пол, не в силах встретиться с его взглядом.

Брайан коротко, но сильно сжал её руку и, не говоря ни слова, повёл обессилевшего, сломленного юношу прочь, к выходу, а девушка осталась стоять посреди разрухи, одна, пока звук их удаляющихся шагов не растворился в тишине, оставив её наедине с незнакомкой и тишиной, давящей на уши.

Глава 5

Мелисса вышла на балкон, тихо прикрыв за собой стеклянную дверь, пытаясь оставить за спиной не просто дворец, а весь тот груз ожиданий и тревог, что давил на плечи последние часы. Едва ступив на прохладный камень под ногами, она глубоко вдохнула полной грудью, надеясь, что свежий ветер унесёт прочь тяжесть, сковывающую грудь, но упрямая, назойливая тревога лишь сильнее застучала в висках.

«Значит, коронация совсем скоро…»

Мысль ударила резко и болезненно, губы её дрогнули, и она с силой закусила нижнюю, стараясь заглушить внезапно нахлынувшую досаду — так сильно, что на языке тут же выступил знакомый металлический привкус. Её беспокойный взгляд устремился к горизонту: солнце, стоявшее в зените, безжалостно заливало спящий город почти ослепляющим светом, небо было пустынно и чисто, без единого облачка. Тёплый, почти ленивый ветерок шевельнул полы её белоснежной рубашки, лёгкая ткань взметнулась вверх, длинные, идеально прямые белоснежные волосы струились по спине шёлковым водопадом, отдельные пряди, подхваченные ветром, извивались лаская шею, касаясь щёк, щекоча подбородок. Мелисса прищурилась, следя за стаей птиц, что свободно парила в вышине над крышами домов, они кружили высоко в небе, наслаждаясь каждой секундой своей абсолютной, ничем не ограниченной свободой.

«Как же я им завидую… Они такие свободные…»

Её брови невольно сдвинулись, образуя тонкую складку на переносице, а линия губ поджалась, выдав внутреннее напряжение, в глубине глаз мелькнуло едва уловимое, но оттого не менее горькое отчаяние.

«Я совсем не готова стать королевой…»

От этой мысли сердце сжалось в груди с такой физической болью, что она едва не вскрикнула. Она склонила голову, ощущая, как невидимая, но такая реальная ноша неумолимо давит на плечи, тянет вниз, грозя сломить хрупкую волю. И дело было не только в этом — гнетущая неизвестность, томительное ожидание и страх за друзей — всё это сплелось в один тугой узел у неё в груди, не давая покоя.

«Почему их нет? Что, если…?»

Внезапный звук шагов вырвал её из пучины раздумий. Глухой, отчётливый топот сапог по каменным плитам донёсся со стороны дверного проёма. Мелисса едва заметно вздрогнула, возвращаясь в реальность из мира своих тревог. На балкон, нарушая уединение, вышел воин. Высокий, могучего телосложения, он, казалось, занимал

— Прошу прощения, принцесса, но с вами настаивает поговорить незнакомый юноша, — его голос был низким и глуховатым. Широкая, иссечённая шрамами ладонь протянулась вперёд, — он просил передать вам это.

В ладони воина лежал небольшой предмет — чёрный кожаный браслет, простой и без изысков, но с одной деталью: маленькой, искусно вырезанной серебристой птичкой. Пальцы её дрогнули, прежде чем она аккуратно, почти с благоговением, взяла браслет с его руки. Она молча кивнула, давая разрешение пропустить гостя, и сжала браслет в кулаке, ощущая, как холодный металл птички врезается в ладонь, оставляя на коже чёткий, узнаваемый отпечаток.

Вейт, ожидавший в коридоре, нервно переступал с ноги на ногу, сжимая и разжимая руки в кулаках, пытаясь унять дрожь. Как только его впустили в покои, он тут же ощутил на себе тяжесть множества суровых, недружелюбных взглядов: воины, стоявшие вдоль стен, смотрели на него, не моргая. Они казались внушительными, настоящими асурами, теми самыми легендарными северными воинами, перед чьей свирепостью трепетали даже самые закалённые бойцы, их тяжёлая аура давила на него, словно невидимая рука сжимала плечи, пригибая к полу. Он сглотнул комок нервов, чувствуя, как пересыхает в горле. И в этот момент с балкона, залитая ослепительным солнечным светом, вышла Принцесса Мелисса: на фоне ярких лучей её силуэт казался почти неземным — лёгкая рубашка из тончайшего полотна мягко струилась по фигуре, подчёркивая изящные линии, белоснежные волосы рассыпались по плечам роскошным водопадом, а глаза, сияющие в потоках света, казались бездонными озёрами.

— Ваше Высочество… — хрипло выдохнул он, делая неловкий, запинающийся шаг вперёд и пытаясь склониться в неуклюжем поклоне, но голос предательски дрогнул, сдавленно сорвавшись на полуслове, а ноги внезапно подкосились, заставив его едва удержать равновесие.

Мелисса резко, почти отрывисто подняла ладонь, решительным жестом пресекая его попытку заговорить, и холодно, чуть заметно качнула головой.

— Не нужно.

Не удостоив его взглядом, она направилась к широкой софе, обитой светлым бархатом, и плавно опустилась на неё, с лёгкостью подвернув под себя правую ногу. Левой рукой она продолжила теребить в ладони чёрный кожаный браслет, её тонкие изящные пальцы нервно перебирали кожаную полосу, бессознательно прокручивая её. Внезапно, голубые глаза впились в юношу — они больше не сияли безмятежной лазурью, а превратились в ледяные, отточенные клинки, готовые пронзить его насквозь.

— Я помню тебя. Вейт, да?

Он вздрогнул, едва сдерживая порыв сделать шаг назад, совсем не ожидал, что она вспомнит его, ему показалось, что сердце сжалось в тугой, болезненный узел — как она могла запомнить его имя? В его глазах, вопреки страху, вспыхнуло немое, потрясённое восхищение.

— В-верно, Ваше Высочество, — с трудом выговорил он, снова склоняя голову, чувствуя, как жар заливает щёки.

На её бледных губах промелькнула слабая, едва уловимая улыбка, но в глазах не появилось ни капли тепла, только лёгкая насмешка.

— Тогда я повторю свой вопрос, — она слегка склонила голову

В её тихом, ровном голосе ясно прозвучало предупреждение, он уловил этот опасный оттенок — едва ли стоило ему сказать неверное слово, и он не успел бы даже осознать, как окажется на коленях, а клинок в чьей-то невидимой руке уже прижмётся к горлу. На секунду ему показалось, что в роскошных покоях резко похолодало, спина покрылась мурашками, а по рукам пробежал неприятный озноб — он сглотнул нервный комок, чувствуя, как пересыхает в горле.

— М-мне… мне его отдали, — голос его дрогнул, предательски выдав страх, а на виске медленно проступила единственная капля холодного пота.

Мелисса чуть прищурилась, и её пальцы медленно, почти бесшумно скользнули по гладкой обивке софы. Она покачала головой, и во взгляде её читалось недоверие.

— Это правда! — поспешно, почти отчаянно выдохнул он, видя, как её глаза становятся всё темнее, и продолжил: — В детстве… я пытался перелезть через Ледяную стену. Хотел увидеть, что там, за пределами… — он опустил голову, словно вновь переживая тот момент: как тряслись его онемевшие, замёрзшие руки, как колючий ветер жалил кожу, а пальцы судорожно вцеплялись в неровный лёд, — но я сорвался, упал вниз. Меня нашли едва живого, почти замёрзшего.

Он поднял глаза, и в их глубине мелькнуло что-то почти детское.

— Мой дедушка, Арчибаль, глава пограничной деревни. Он… он позвал асуров.

При этом имени веки её едва заметно дрогнули, но лицо осталось неподвижным.

— И один из них откликнулся, — продолжил Вейт, его голос чуть сорвался на высокой ноте, но он заставил себя не останавливаться, — мужчина. Я помню его глаза, они были синими, почти как ночь, глубокими и… печальными. Он спас меня, вытащил с того света, а потом… подарил этот браслет. Сказал, что он поможет мне в моих начинаниях, если я буду верен своему слову.

Взгляд Мелиссы опустился на браслет, зажатый в её руке, сердце сжалось в тугой, болезненный комок, она перестала дышать — сомнений не оставалось, это был он, её отец, Андрэ, именно его ладони когда-то сжимали эту кожаную полоску так же, как она сжимала её сейчас. Её тонкие пальцы сжали браслет чуть крепче, почти до боли, пытаясь через холодную кожу ощутить призрачное тепло его руки, удержать ускользающую тень прошлого, в груди что-то остро царапнуло, невидимые когти тоски принялись нещадно скрести душу, рваться наружу.

В роскошных покоях повисла давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием юноши. Её пальцы, всё так же методично скользившие по гладкой обивке софы, на миг замерли в воздухе, а взгляд вновь вернулся к Вейту. Она медленно выдохнула, будто выпуская из лёгких последние сомнения. Внутри всё сопротивлялось, рассудок шептал об осторожности, но некое судьбоносное решение, с которым она была не совсем согласна, было принято.

— Ну что ж, Вейт, — произнесла она, — считай, что это твой золотой билет.

Он замер на месте, моргнул, не веря своим ушам, и на миг ему показалось, что он ослышался, что это игра воображения, порождённая страхом и надеждой. Он стоял не в силах пошевелиться, а Мелисса наблюдала, как в его широко распахнутых глазах

— Я возьму тебя с собой, раз уж это твоё самое заветное желание, — её голос стал тише и жёстче. — Но помни и вбей себе в голову раз и навсегда: став частью Севера, ты никогда оттуда не уйдёшь. Обратного пути не будет

Её холодный, пронзительный взгляд, без малейшей тени снисхождения или сомнения, впился в него.

— Ты готов к этому? Готов навсегда отречься от старой жизни?

Вейт вздрогнул и тут же закивал.

— Д-да, Ваше Высочество! Клянусь!

Голос его дрожал, в нём звучала странная смесь полупаники и полувосторга. Ему казалось, что он наконец услышал те самые заветные слова, о которых тайно мечтал всю свою недолгую жизнь. Широкая, мальчишеская улыбка медленно расползлась по его лицу, разглаживая напряжённые черты и делая их моложе и мягче. Он сиял изнутри. Зелёные глаза распахнулись невероятно широко, он был слишком счастлив и ошеломлён, чтобы пытаться скрыть это, и всё ещё не мог поверить, что это не сон.

— Держи! — неожиданно, резко крикнула она.

Вейт инстинктивно вскинул руку, едва успев поймать на лету небольшой предмет, металлическая застёжка браслета больно ударилась о его пальцы, и он рефлекторно сжал кулак, чтобы не уронить его. Раскрыв ладонь, юноша замер в полном недоумении, увидев в ней знакомый кожаный браслет с серебристой птичкой, он в замешательстве поднял глаза на принцессу, ища в её бесстрастном лице объяснения — зачем она возвращает ему его?

Она сидела неподвижно, пальцы были так сильно сцеплены, что костяшки побелели. В её взгляде, устремлённом куда-то в пространство за его спиной, читалась целая буря эмоций — слишком сложных и противоречивых, чтобы он мог разгадать их все сразу. На мгновение в уголках её глаз блеснула влага, но она резко, почти грубо моргнула, загоняя слёзы обратно. Отдавать этот браслет было физически невыносимо. Последняя осязаемая память об отце, последняя его частичка, крошечный символ, который всегда был при нём. Она отдала бы всё, чтобы оставить себе хотя бы этот осколок прошлого, но она помнила заветы: у воинов Севера не должно быть слабостей, не должно быть личных привязанностей, которые тяжелее доспехов.

— Тебе ещё понадобится оберег, — хрипло, с усилием выдавила она, с трудом сглатывая ком, вставший в горле.

Юноша не сразу осознал смысл её слов. Он смотрел на браслет в своей ладони, словно видя его впервые, и лишь спустя секунды осторожно, почти благоговейно прижал его к груди, сжимая так крепко, что металлическая птичка впивалась ему в ладонь, его пальцы отчаянно дрожали. Он опустил голову, не в силах поднять взгляд на неё.

— Вы не пожалеете, — выдохнул он срывающимся, полным эмоций голосом, — я обещаю.

Мелисса коротко, сдержанно хмыкнула, пытаясь сохранить маску равнодушия, но её собственный голос выдал лёгкую дрожь.

— Я на это надеюсь… — тихо, почти шёпотом ответила она, резко отворачиваясь к окну, чтобы он не увидел, как в уголках её глаз вновь предательски заблестели слёзы, — а теперь иди, собирай вещи. Мы отбываем сегодня.

Вейт всё ещё потрясённый, неуклюже поклонился, порывисто развернулся и

Когда они наконец добрались до дверей покоев, Брайан, не церемонясь, резким рывком распахнул их, даже не потрудившись постучать. Дверь с оглушительным стуком ударилась о стену, а воины, стоявшие в покоях, инстинктивно обнажили клинки, их тела напряглись в боевой стойке, заметив непрошенных гостей. Мужчина, тяжело и шумно дыша, с огромным усилием втащил асура в покои, тот с трудом переступил через порог, но ноги его подкосились, и он начал оседать. Брайан едва успел перехватить его, не давая рухнуть на пол. Бернар был безвольным, как тряпичная кукла, его бледное лицо напоминало искусно высеченную из мрамора маску — застывшую, абсолютно безжизненную, под скулами залегли глубокие синеватые тени, а под глазами тёмные, почти чёрные круги, будто их нарисовали углём, побелевшие губы мелко, беспрестанно дрожали, а в покрасневших, воспалённых глазах стояла пугающая, мрачная пустота. Он выглядел так, словно через него пронёсся ураган, сокрушив всё внутри и оставив лишь хрупкую, опустошённую оболочку.

— Что ты с ним сделал?!

Крик Мелиссы прозвучал резко и обвиняюще, она бросилась к другу, отталкивая мужчину в грудь, пытаясь отстранить его, а в тот же миг Бернар, лишившись поддержки, рухнул на пол, даже не попытавшись смягчить падение или подняться. Его пальцы беспомощно скользнули по холодному камню, слабо сжавшись в кулак, губы беззвучно шевелились, и из пересохшего горла вырывался едва слышный, хриплый, бредовый шёпот:

— Астра… Астра…

Он повторял это имя снова и снова, с навязчивой, болезненной настойчивостью, словно это было заклинание, последняя нить, связывающая его с реальностью.

— Ничего, — резко, почти грубо бросил Брайан, прерывая её. Голос звучал сдавленно, на низких нотах, похожих на рычание. — Я только помог ему дойти. Всё.

Мелисса ошеломлённо повернулась к нему, грудь её всё ещё высоко и часто вздымалась.

— Он напал на Талли, — продолжил Брайан. Взгляд его был тяжёлым и полным скорби. — На незнакомую девушку… и убил её.

Тишина, последовавшая за этими словами, оказалась оглушительной. Она повисла в воздухе густым, удушающим одеялом, давила на грудь, заставляла замереть.

— Что?! — выдохнула она, и голос сорвался на хриплый, беззвучный шёпот. Она не верила, отказывалась верить. В широко распахнутых глазах застыло потрясение, настолько сильное, что она инстинктивно сделала полшага назад. — Где Талли?!

— Она осталась с телом девушки, сказала, что скоро придёт. Просила… чтобы

Он коротко, устало кивнул в сторону Бернара, всё так же лежащего на полу. Тот всё так же лежал на полу, бессвязно, на одном выдохе, шептал одно и то же имя:

— Астра…

Его губы беззвучно дрожали, а пальцы слабым, судорожным движением цеплялись за пустоту перед собой, пытаясь ухватить и удержать призрачный, ускользающий образ.

Мелисса сжала виски пальцами, пытаясь унять нарастающую, ноющую боль, что пронзала голову насквозь. Новая волна проблем обрушилась на неё, давя грузом на и без того сгорбленные плечи.

— Ничего не понимаю… Что, чёрт возьми, произошло?!

— Я сам не знаю всех подробностей, — устало ответил Брайан.

Он медленно провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя и усталость, и тяжесть увиденного.

— Думаю, стоит дождаться Талли. Она знает больше, чем я. Я… я лишь оказался там в нужное время.

Девушка пристально, почти пронзительно вгляделась в него, она заметила, что в его голосе не было обычной уверенности. Он выглядел измождённым, опустошённым до самой глубины: его каштановые волосы, обычно аккуратно убранные, теперь прилипли ко лбу влажными, растрёпанными прядями. На скуле, пересекая её по диагонали, алела свежая царапина. Одежда была в беспорядке — изодрана в клочья, местами ткань прорвалась, обнажая загорелую кожу и тёмные, запёкшиеся пятна крови. Своей или чужой — не разобрать.

— Ты бился… — беззвучно, одними губами прошептала она, разглядывая его.

Ответ на вопрос о том, с кем именно, не заставил себя ждать. Её взгляд сам собой, против воли, скользнул к распластанной на полу фигуре Бернара. Она стиснула зубы до боли, чувствуя, как по спине пробегает холодная волна — ярости, отчаяния, бессилия.

— Ты прав… Я дождусь Талли, — её голос стал чуть мягче. — А тебе стоит пойти отдохнуть. Ты выглядишь… измождённым.

Она коротко кивнула стоявшим на страже воинам, и те тотчас, без лишних слов, бросились к Бернару. Двое из них подхватили его под плечи, почти волоком подняв с пола. Тело друга было абсолютно расслабленным, обмякшим, словно он окончательно порвал все связи с реальностью. Его голова безвольно откинулась на плечо одного из воинов, а руки беспомощно свесились вниз, болтаясь при каждом шаге.

— Осторожнее с ним, — попросила она, провожая их нечитаемым взглядом.

Воины перенесли его к софе и осторожно опустили его на мягкую обивку. Тот не сопротивлялся, не издал ни звука, лишь тихо, почти стонуще выдохнул. Его губы продолжали беззвучно шевелиться, но разобрать слова было невозможно.

Брайан слабо, с облегчением выдохнул, облокотившись спиной о стену. Мышцы гудели и ныли, протестуя против перенапряжения. Он чувствовал, как усталость сковывает плечи, а в затёкших, онемевших руках едва слушались пальцы. Бернар весил немало, и тащить его через полгорода практически в одиночку оказалось испытанием на прочность. Но выдохнул он не только от физической усталости. Его ждало ещё одно, куда более тяжёлое испытание — неизбежный разговор с Адрианом.

— Вы уедете сегодня? — спросил он, бросив на принцессу быстрый, испытующий взгляд.

Она не ответила сразу. На миг в её глазах промелькнула тень нерешительности, но лишь на миг. Затем её взгляд снова стал холодным и непоколебимым.

—

Он едва заметно кивнул, принимая её решение. Напоследок бросил ещё один взгляд на неподвижную фигуру Бернара и решительно вышел из покоев. За дубовой дверью его тяжёлые, мерные шаги вскоре затихли, растворившись в тишине длинного коридора.

В комнате вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Бернара и тиканьем старинных часов. Мелисса тяжело выдохнула, опустившись на край софы рядом с ним, но не касаясь его. Она сгорбилась, опустила локти на колени и сжала пальцы в белые от напряжения кулаки. Внезапно в животе скрутило от болезненного спазма, её будто выворачивало наизнанку — от нахлынувших переживаний, от яростного чувства собственного бессилия что-либо изменить. Воины стояли неподвижно, ожидая дальнейших указаний.

— Оставьте нас, — приказала она, не поднимая головы.

Асуры молча, в унисон склонились в почтительном поклоне и беззвучно вышли, аккуратно прикрыв за собой дверь. За ней почти сразу раздался приглушённый звук сапог и металлический лязг.

Мелисса наконец подняла голову и медленно, почти машинально провела дрожащей рукой по лицу, отбрасывая белоснежные, прилипшие к влажной щеке пряди. Её пальцы были ледяными. Как же ей до боли хотелось кричать — заорать во весь голос, выплеснуть наружу всю эту боль, весь этот гнев, всю эту беспомощность, но не могла, не позволяла себе такой роскоши. Она просто выдохнула, опуская плечи, с силой заглушая рвущийся из груди крик, и приблизилась к другу.

— Бернар… — тихо, почти шёпотом позвала она, стараясь вложить в голос всё своё сострадание.

Но он не отозвался, даже не вздрогнул, не поднял головы. Он лишь притянул к груди свои ослабевшие руки, судорожно сжав их, словно пытаясь удержать что-то невидимое и хрупкое. Всё его тело мелко, лихорадочно дрожало, а он сам продолжал монотонно раскачиваться взад-вперёд.

— Бернар… — повторила она, опускаясь перед ним на колени и стараясь поймать его пустой, отсутствующий взгляд, — я здесь. Это Мелисса.

Но он её не видел и не слышал. Жестокие воспоминания заперли его в прошлом, в том самом кошмаре, и он не находил выхода. Он всё ещё был там, среди крови, боли и потери, и продолжал своё бесконечное раскачивание, шепча сквозь сжатые, побелевшие губы:

— Астра… прости… прости…

Его глаза, налитые кровью и болью, были неестественно широко распахнуты, но он не видел ни роскошных покоев, ни её — своего друга.

Мелисса досадно, почти болезненно поджала губу, чувствуя, как острое, разъедающее нетерпение начинает сверлить её изнутри. Вопросов становилось всё больше — они роем вились в голове, а ответов не было. Ни единого. Она беспокойно встала, резко шагнула в сторону, нервно сжимая и разжимая пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

«Как?! Как он, один из сильнейших, мог оказаться в таком состоянии?»

Мысли вихрем носились в голове, сталкиваясь и не находя выхода. Они же шли к Саймону, а теперь Бернар был здесь — весь в чужой крови, сломленный, бледный, словно только что вырвался из самых глубин тьмы.

«Кто, чёрт возьми, такая эта Астра? Почему он бредит её именем?

Горло сдавило так сильно, что она едва удержалась, чтобы не закричать от бессилия, ей нужны были ответы, немедленно.

На секунду её взгляд смягчился — сквозь стену раздражения пробилась жалость. Заставив себя успокоиться, она вновь опустилась перед ним на колени. Насильно, но без жестокости обхватила пальцами его влажный, холодный подбородок и подняла голову. Ногти непроизвольно впились в осунувшиеся, заострившиеся скулы, но Бернар даже не дрогнул, не проявил ни малейшей реакции. Он лишь безвольно позволил ей поднять своё лицо. Она вгляделась в его потухшие, расфокусированные глаза, затянутые мутной пеленой.

— Бернар…

Снова позвала его, вложив в голос больше настойчивости, почти приказа, но он не отреагировал, не моргнул. В груди закипела беспомощная злость — на него, на себя, на эту пустоту в его глазах, которую она не могла пробить. Она стиснула зубы до хруста, пальцы на его лице на миг дрогнули от наплыва эмоций. А следующее её движение было резким, молниеносным. Она отдернула руку и со всей силой, со всей своей яростью и отчаянием ударила его по щеке. Громкий, сухой хлопок разнёсся по тихой комнате, эхом отозвавшись от стен. Голова Бернара дёрнулась в сторону, но он даже не вздрогнул. Она смотрела в его глаза, надеясь увидеть хоть искру, хоть проблеск узнавания, но там по-прежнему была только пустота.

— Нет… — прошипела она сквозь стиснутые зубы, отказываясь принять это, принять его полное отсутствие, — это не конец. Я не позволю.

И снова её рука взметнулась в воздухе, на этот раз с ещё большей силой. Ладонь с оглушительным хрустом ударила по его щеке, оставляя на бледной коже яркий, алый отпечаток, его голова резко, почти неестественно мотнулась в другую сторону и тогда, наконец, в глубине его потухших глаз что-то дрогнуло на долю секунды.

— Бернар, — снова позвала она, и в её голосе теперь звучала не только настойчивость, но и отчаянная мольба.

Он медленно, тяжело моргнул, словно пробуждаясь от тяжёлого сна. Его взгляд стал чуть менее мутным, с трудом фокусируясь на её лице. Губы его дрогнули, он едва слышно, хрипло, с усилием прошептал:

— Мме…ллисса..

Его взгляд забегал по комнате, выхватывая детали, — он пытался сообразить, где находится и как сюда попал. В глазах плескалось непонимание. Бернар медленно, растерянно обвёл взглядом роскошные покои, не узнавая их. А потом его взгляд упал на собственные руки.

Кровь.

Она была повсюду: тёмные, почти чёрные сгустки запёкшейся крови на пальцах, забившейся под ногти, липкие, бурые пятна на запястьях, красные, ржавые разводы на исцарапанных, в синяках ладонях. Он резко вскинул руки ближе к лицу, разглядывая их с внезапным, нарастающим ужасом. Зрачки расширились, словно только в этот момент он осознал масштаб содеянного.

— Нет…

Лицо исказила гримаса глубочайшего отвращения к самому себе, но Мелисса не дала ему снова ускользнуть в это саморазрушительное состояние.

— Нет, не смей, — резко выдохнула она и, не дав ему опомниться, снова ударила его.

Пощёчина пришлась по уже воспалённой щеке, и она вспыхнула алым. Он моргнул, и его взгляд снова сфокусировался на ней.

Юноша стиснул зубы так, что скулы побелели, и замотал головой, пытаясь стряхнуть с себя что-то невидимое и ужасное. Грудь ходила ходуном, в горле хрипело и свистело. Он облизнул потрескавшиеся, в засохшей крови губы, открыл рот, но вместо слов получился лишь беззвучный, надорванный выдох.

— Что произошло, Бернар?! — её голос сорвался на крик, в котором смешались боль, страх и яростная потребность наконец узнать правду.

Он захрипел, дёрнувшись всем телом. На секунду в нём проснулся инстинкт вырваться, сбежать. Пальцы, сжатые в бессильные кулаки, дрогнули, в глазах мелькнула искра паники, но он остался на месте, не позволил себе ускользнуть обратно в тень своих кошмаров.

Вся злость внутри Мелиссы вдруг ушла. Вместо неё по телу разлилась усталость. Плечи сами собой опустились, спина сгорбилась под невидимой тяжестью.

— Ладно, — прошептала она, — молчи, не говори ничего…

Медленно подняла руки, ладонями наружу, показывая, что отступает, что не тронет его.

— Но иди умойся. Посмотри на себя, ты весь в крови.

Бернар медленно моргнул и так же медленно опустил взгляд. Дрожащие пальцы потянулись к груди, скользнули по тёмной, липкой от крови ткани рубашки. Он резко сглотнул, побледнел ещё больше и коротко, отрывисто кивнул. Поднялся на ноги, которые подкосились сразу же, качнулся. Она инстинктивно шагнула к нему, протянула руку, но он отшатнулся, оттолкнул её ладонь.

— Не надо, — прохрипел он, уставившись в пол где-то у своих ног. — Не трогай меня.

Он поплёлся к двери в ванную, шаркая подошвами по полу. Каждый шаг давался ему с таким трудом, будто он шёл против ураганного ветра.

Девушка смотрела ему вслед. В глазах у неё стояла такая усталость, что казалось, она вот-вот рухнет сама. Ей до боли хотелось кинуться следом, обхватить его, не дать остаться одному с этим кошмаром, но понимала — сейчас нельзя, он не примет. Когда дверь закрылась, она зажмурилась и выдохнула. Плечи её мелко задрожали.

— Бернар…

ТАЛЛИ

Девушка почти бежала по коридору, торопясь укрыться в своих покоях. Ей нужно было остаться одной, всего на несколько минут, чтобы прийти в себя. Голова гудела от навязчивой, ноющей боли, а ладони, покрытые липкой, засохшей кровью, нестерпимо чесались, напоминая о том, что уже не изменить. Всё её существо кричало о желании смыть с себя это — смыть чужую смерть, запах железа и ужаса, который въелся в кожу. Сделав последний шаг, она почти рухнула на край своей широкой кровати, с трудом удерживая равновесие.

Лёгкая ткань платья, того самого, нежно-лилового, на которое она с таким удовольствием смотрела утром, теперь противно липла к телу, холодная и влажная от пота и крови, цепляясь за каждую царапину. Она выбрала этот наряд специально: изящный корсет, туго стянутый на спине серебристой шнуровкой. Хотелось в последний раз почувствовать себя не воином, а женщиной, прежде чем снова облачиться в грубые штаны и броню Севера.

«Какая же я дура».

Теперь платье стало напоминанием о её ошибке. Тёмные, почти бурые пятна крови пропитали подол, расползаясь безобразными

— Да чтоб тебя… — сдавленно выдохнула она, чувствуя, как от бессилия и ярости к глазам подступают горячие, жгучие слёзы.

Не в силах больше терпеть, она вцепилась в ворот платья и рванула его со всей силы. Раздался резкий звук рвущейся ткани, несколько крючков со щелчком отлетели в сторону, серебристые нити лопнули. С глухим шипением она стащила платье через голову и с отвращением швырнула его в угол комнаты. Лёгкая ткань с влажным шлепком упала на пол бесформенной грудой.

Почти не глядя, она скинула пропитавшееся кровью нижнее бельё. Её вдруг затрясло, она обхватила себя за плечи голыми руками, стиснув их так сильно, что ногти впились в кожу.

«Холодно… Почему так холодно?...»

Ей хотелось одного — согреться, почувствовать хоть крупицу тепла, которое прогонит ледяную дрожь, пронзившую до самых костей. Босые ступни, не чувствуя мраморного пола, понесли её в сторону ванной комнаты. Дверь с глухим, жалостливым скрипом закрылась за её спиной, отгораживая от всего мира. Она машинально повернула тяжёлый медный вентиль, и из крана с шипением хлынула вода, ударяясь о дно широкой каменной купели и наполняя пространство густым, обжигающим паром. Не дожидаясь, пока вода наполнит ванну, Талли шагнула в неё и медленно погрузилась вглубь, позволяя горячим волнам окутать её с головой. Но даже обжигающая кожу вода не могла прогнать внутренний холод.

«Холодно…»

Она провела дрожащими руками по коже, пытаясь смыть, стереть тот липкий ужас, что пристал к ней. Алая кровь размывалась в воде, расползаясь причудливыми, кровавыми вихрями. Девушка принялась тереть себя почти судорожно, с ожесточением, сдирая ногтями засохшие капли, до красноты, до боли. Она не плакала, лишь шипение воды и её прерывистое дыхание нарушали тишину.

Наконец она выдохнула, откинув голову на холодный камень края купели. Её пустой и отсутствующий взгляд уставился в потолок, затянутый влажной пеленой пара. В воздухе витал едва уловимый запах — горьковато-сладкий аромат цитруса. Её любимый. Она всегда просила добавлять в воду каплю этого масла, его успокаивающий запах обычно возвращал её к жизни. Но не сегодня. Она вдыхала его, но аромат не приносил ничего, кроме горьких воспоминаний о днях, когда она ещё верила, что всё можно исправить. Перед глазами снова встало лицо незнакомки, её широко раскрытые глаза. Последний, застывший в ужасе взгляд. Её тихий, прерывистый шёпот. Талли стиснула зубы до хруста, её пальцы судорожно впились в шероховатый край каменной купели, белые от напряжения.

«Так больше нельзя…»

Эта мысль прозвучала в её сознании с такой отчётливой ясностью, что сжало

«Пора…»

Внутри неё всё кричало, требовало, чтобы это прекратилось. Хватит плыть по течению, хватит цепляться за чужую жизнь, за путь, который с самого начала был не её. Она закрыла глаза, откинув голову назад. Веки мелко подрагивали, а под водой её пальцы медленно сжимались в кулак.

«Нужно решиться.»

Дыхание её стало неровным, прерывистым. Несколько секунд она просто лежала, уставившись в потолок, затянутый паром, потом резко моргнула, сделала глубокий, шумный вдох, и поднялась во весь рост. Вода хлынула с её тела целыми потоками, крупные тяжёлые капли скатывались по бледной коже, оставляя за собой мокрые дорожки на плечах, на изгибе спины, стекая по бёдрам. Она переступила через высокий край каменной купели, не чувствуя под ногами ни силы, ни уверенности. Вытираться не было ни сил, ни желания, она просто позволила воде капать с кончиков волос на прохладный мрамор пола, оставляя за собой мокрый след.

На ощупь, почти не глядя, она протянула руку к гардеробу, схватила первую попавшуюся вещь — просторную льняную рубаху мужественного покроя — и накинула её на мокрые плечи. Тонкая ткань мгновенно прилипла к влажной коже, став почти прозрачной, она не стала застёгивать пуговицы, лишь грубо запахнула полы, скрывая наготу, и на мгновение замерла, сжимая в кулаке ткань на груди. Взгляд её был пустым и сухим, тело ныло от усталости и перенапряжения, но боли она уже не чувствовала. Сделав ещё один глубокий, выравнивающий дыхание вдох, она медленно повернулась и вышла из комнаты, направляясь в покои подруги. Каждый шаг давался с невероятным трудом, ноги были тяжёлыми, а воздух в коридоре казался густым и вязким, словно ей приходилось пробираться сквозь плотный туман, но она упрямо шла вперёд.

МЕЛИССА

Девушка ждала её, сидя на краю широкой софы. Казалось, она вот-вот сорвётся с места, пальцы бессознательно теребили и мяли плотную обивку, а взгляд то и дело метался в сторону закрытой двери ванной, за которой скрылся Бернар. Она боролась с желанием вломиться туда, дать ему плечо, но что-то удерживало — понимание, что иногда боль нужно пережить в одиночестве. И когда Талли переступила порог, она вскочила так резко, что чуть не опрокинула низкий столик, кинулась к подруге, едва не сбив её с ног в порыве беспокойства.

— С тобой всё хорошо?! — вырвалось у неё, и голос предательски дрогнул, выдав всю накопившуюся тревогу.

Она вцепилась в её плечи, взгляд её лихорадочно скользнул по ней, с ног до головы, и сердце сжалось от новой боли: подруга выглядела совершенно разбитой. Глаза, глубоко запавшие в тёмные орбиты, смотрели отрешённо и пусто, мокрые волосы липли к бледным щекам и шее, с них на пол тихо падали капли, тонкая рубаха, промокшая насквозь, облепила тело, бесстыдно обрисовывая каждую линию, каждую косточку. Но Талли, казалось, совершенно этого не замечала, она неподвижно стояла и лишь

— Д-да… — прошептала она, и это прозвучало глухо и безнадёжно.

Мелисса сжала губы, её взгляд стал твёрже, но в нём читалась неподдельная тревога.

— Что случилось? Бернар… он сам не свой. Расскажи мне всё.

Талли отвела взгляд в сторону, её губы на мгновение сжались в тонкую, упрямую ниточку, а брови сдвинулись к переносице, образуя глубокую складку. Плечи её напряглись, пальцы сами собой впились в мокрый подол рубахи, сминая ткань в тугой комок. Она сделала короткий, прерывистый вдох, набираясь смелости, и произнесла:

— Я хочу уйти.

Слова повисли в воздухе. Мелисса моргнула, пытаясь осознать, правильно ли расслышала. Казалось, комната на мгновение замерла, и даже звуки из-за двери ванной стихли.

Талли и сама, казалось, была ошеломлена собственными словами — они вырвались наружу без разрешения, без обдумывания, прорвав плотину молчания. Но почти сразу же её глаза наполнились влагой, и по бледным щекам покатились первые слёзы.

— Талли… — прошептала Мелисса растерянно, инстинктивно протянув руку, чтобы утешить, но подруга отпрянула.

Ещё одна слеза, потом другая, проложили мокрые дорожки по её лицу.

— Да что с вами происходит… — голос её дрогнул и ослаб, стал тихим и бессильным, она медленно покачала головой, её пальцы непроизвольно впились в мокрую ткань на плече подруги, цепляясь за неё, как за якорь, — куда ты хочешь уйти?.. Только не говори мне, что…

— Д-да… — Талли всхлипнула, её горло сжал тугой, болезненный спазм, но она заставила себя говорить дальше, сквозь слёзы, — я хочу покинуть Север.

Слова прозвучали хрипло, сдавленно, но пугающе чётко.

— Когда пройдёт коронация… отпусти меня. Прошу.

Она закрыла глаза, и тогда слёзы хлынули с новой силой, потоком стекая по лицу, с подбородка, с шеи, падая на пол.

Мелисса замерла. Она смотрела на подругу, не в силах сделать вдох, секунды тянулись, как часы, она чувствовала, как почва уходит из-под её ног, а мир рушится на куски.

«Нет…»

Это было единственной мыслью. Она отшатнулась, почувствовав, как сердце сжимается в груди мучительной болью, казалось, ей воткнули нож в спину и медленно, с наслаждением провернули лезвие.

— Почему?.. — выдохнула она, едва шевеля онемевшими губами.

Девушка резко вскинула на неё взгляд, и сквозь пелену слёз в её воспалённых глазах вдруг вспыхнула злость.

— Я не хочу так больше жить! — вырвалось у неё, и её голос, дрожащий от нахлынувших эмоций, прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты, — убийства — это не моё! Как вы все не понимаете?!

Её пальцы с такой силой впились в ладони, что на коже выступили красные полумесяцы.

— Я хочу простой, спокойной жизни… где-нибудь далеко отсюда… вдали от Севера… от хаоса…

Голос её срывался, но в нём была такая искренняя боль, что слова обжигали сильнее крика.

— и от вас…

Каждое слово било Мелиссу по сердцу, точно удар хлыста, но последние два — «и от вас» — вонзились в самое нутро. В груди что-то оборвалось, она физически ощутила, как рушится всё, что было для неё опорой. Сглотнуть ком в горле было почти невозможно, губы предательски задрожали, но она стиснула зубы и не позволила себе ни звука. В глазах что-то погасло, уступив место пустоте и горькому пониманию.

«Сначала мать, теперь Талли, Бернар сломлен… Они уходят, и никакая сила не может удержать их.»

Остаться одной. Возможно, это и есть её истинный

Горькая, кривая усмешка тронула её губы, и она с трудом проглотила подступившую горечь. Теперь она понимала свою мать — все те холодные наставления, отстранённый взгляд, строгость… всё это было не от отсутствия любви, это была броня, броня против этой невыносимой боли. Она медленно сжала пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Когда она заговорила, её голос прозвучал глухо, хрипло:

— Талли… Я услышала тебя.

Она сделала шаг вперёд и положила ладонь на её плечо, чувствуя под пальцами влажную, холодную ткань и напряжённые мышцы.

— Мы обязательно поговорим об этом… после коронации. Хорошо?

Талли замерла, её плечи наконец расслабились, слёзы иссякли. Она услышала то, чего так отчаянно ждала, и с её души свалился тяжеленный камень, годами давивший на неё. Но вместе с облегчением пришла и вина, что тут же улеглась на сердце. Она посмотрела на Мелиссу: лицо подруги было непроницаемым, ни один мускул не дрогнул, но в её глазах стояла такая немая, пронзительная боль, что у неё внутри всё перевернулось. Она с трудом сглотнула. Да, это причиняло боль им обеим, но продолжать жить чужой жизнью, подавляя себя, она больше не могла.

Собравшись с духом, она начала свой рассказ. Говорила быстро, перебирая события этого бесконечного дня. Рассказала о Саймоне, как они нашли его истекающего кровью. О незнакомке, Астре, которая умерла у неё на руках, успев прошептать всего несколько слов. Сначала её повествование было отстранённым, почти бесчувственным, будто она пересказывала сюжет прочитанной книги. Но когда слова начали складываться в ужасающую картину, в голосе проскользнула дрожь. Она не знала всех деталей, но и тех обрывков хватило, чтобы понять: случилось нечто чудовищное.

С каждой новой фразой лицо Мелиссы становилось мрачнее и суровее. Губы сжались в тонкую белую ниточку. Взгляд, сначала полный тревоги, стал тяжёлым, отрешённым, а затем и вовсе опустел, уставившись в одну точку где-то позади Талли.

«Это моя вина.»

Она сжала пальцы в кулак, ногти впились в кожу ладоней — она не уберегла их, не предусмотрела этот ход, не разглядела ловушку под ногами, пока враги не спровоцировали Бернара, не толкнули его за грань. Девушка тяжело сглотнула ком, вставший в горле, но взгляд её оставался застывшим.

Талли замолчала, и в комнате повисла тишина. Её тревожный, полный вопросов взгляд метнулся к двери ванной, за которой скрылся Бернар. Она не произнесла ни слова, но Мелисса и так всё поняла. Она мягко коснулась её плеча и тихо, почти беззвучно, выдохнула:

— Иди.

Девушка замерла на мгновение, словно не веря, что её так легко отпускают, но Мелисса кивнула снова, и в её глазах, несмотря на боль, читалась решимость:

— Помоги ему… А мне нужно всё обдумать…

Она развернулась и медленно направилась к выходу на балкон. Хоть она и держала голову высоко, её плечи бессильно поникли под невидимой тяжестью, кончики пальцев слегка подрагивали. Талли смотрела ей вслед, сжимая в кулаке комок собственной рубахи, но не сказала больше ни слова, затем, сделав глубокий вдох, решительно

БЕРНАР

За дверью юноша стоял, вцепившись в холодный край раковины, и вглядывался в своё отражение в зеркале. Он чувствовал, как его собственное сердце истекает кровью с каждой секундой всё больше. Его зрачки были неестественно расширены, взгляд стеклянным и пустым, он с трудом узнавал в этом бледном, искажённом ужасом лице себя. Как это возможно? Всего несколько часов назад Астра была жива, смеялась, касалась его руки, а теперь её не было.

Он опустил взгляд на свои руки, на них засохла, почернела и въелась в кожу её кровь, он смотрел на эти страшные отметины, не моргая. Чем дольше он смотрел, тем сильнее начинали дрожать его пальцы. Наконец, с рычащим звуком, сорвавшимся с губ, он дёрнул кран: горячая вода хлынула мощным потоком, обжигая кожу, но он почти не чувствовал боли. Он начал яростно, с остервенением, тереть ладони, тереть о грубую поверхность раковины, царапать ногтями, снова и снова, пока кожа не покраснела и не покрылась тонкими кровавыми ссадинами. Но кровь Астры не смывалась, ему казалось, она въелась в саму плоть, навсегда останется на нём клеймом.

Он тёр сильнее, захлёбываясь собственным хриплым, прерывистым дыханием, перед глазами стояло только одно — её мёртвое лицо: бледные, уже посиневшие губы, которые когда-то целовали его, тускнеющие, теряющие жизнь глаза, что ещё недавно с такой нежностью смотрели на него.

«Её больше нет…»

Юноша стиснул зубы до хруста, чувствуя, как в горле подкатывает огромный, душащий ком. Слёзы снова выступили на глаза, но он сжал веки и заставил себя не плакать — слёзы не вернут её, ничто не вернёт.

«Нет. Ты заслужил это.»

Он должен был чувствовать эту боль, должен был помнить каждую секунду того кошмара. Он продолжал тереть руки, пока кожа не воспалилась и не начала сочиться уже его собственной, алой кровью, но жгучее чувство вины не отпускало, не смывалось водой. Обессиленный, Бернар опёрся о холодный край раковины. Вода, окрашенная его кровью, стекала розовыми струйками в слив. Он поднял глаза и снова увидел своё искажённое отражение и вдруг, сквозь боль, проступило воспоминание — её последний поцелуй, такой нежный, что сердце сжалось. Тепло её дыхания на щеке. Лёгкий, едва уловимый аромат духов, который теперь навсегда останется лишь в памяти.

«Никогда. Никогда больше...»

Что-то внутри с грохотом оборвалось. С рычанием, полным ярости и бессилия, он со всей силы вбил кулак в ненавистное зеркало. Звон разбитого стекла оглушительно прокатился по комнате. Паутина трещин поползла по отражению, дробя его лицо на десятки искажённых осколков. Острая, жгучая боль пронзила руку — осколки глубоко впились в кожу. Он тяжело дышал, не в силах пошевелиться. Ноги подкосились, и он рухнул на холодный кафель, спиной прислонившись к стене. Голова бессильно откинулась. Он сидел, не двигаясь, слушая, как кровь медленно капает на белый пол, оставляя яркие алые пятна.

Внезапно скрипнула дверь. Бернар медленно повернул голову на звук — в проёме стояла Талли. Она молча подошла к нему и, не говоря ни слова, опустилась на колени и обняла, просто обняла

— Её больше нет… — выдохнул он, и голос его был надорванным, разбитым.

Он вцепился в неё, как в последнюю надежду, единственную ниточку, связывающую его с реальностью. Талли мягко гладила его по голове, её пальцы медленно перебирали его белоснежные, уже отросшие волосы, её голос прозвучал тихо, но в нём была такая нежность, что она, казалось, могла исцелить любую рану:

— Всё будет хорошо…

Она шептала это снова и снова.

— Всё будет хорошо…

Они просидели на холодном кафельном полу, пока его рыдания не стихли и тело не перестало биться в мелкой дрожи. Талли не отпускала его, давая опору, которую он так отчаянно искал. Затем, молча, помогла ему подняться на ноги, промыла порезы на руке чистой водой, аккуратно обработала их. Пока она накладывала повязку на израненную ладонь, он смотрел на неё. В её глазах не было и тени страха, отвращения или осуждения, только тихое, понимающее тепло, и он впервые за этот бесконечный день смог сделать глубокий, ровный вдох, который не резал лёгкие.

Выйдя из ванной, они замерли на пороге. Те самые воины, что охраняли их раньше, снова стояли у стен — мрачные, недвижимые, руки их покоились на эфесах мечей. Талли непроизвольно напряглась, почувствовав, как сердце сжимается от неприятного предчувствия, но тут её взгляд выхватил из общего строя одну фигуру — незнакомый юноша, высокий, светловолосый, с гордым, хоть и слегка искривлённым носом. Она на мгновение заморгала, всматриваясь, и вдруг узнала его — тот самый рыцарь, за поединком которого они с Мелиссой наблюдали всего несколько дней назад, его бой был яростным и безрассудным. Брови девушки сами собой поползли вверх.

«Что он здесь делает?»

Но размышлять было некогда. Тревога с новой силой сжала горло. Все воины были здесь, в сборе, а это могло означать только одно: они уходят. Сейчас. Мелисса не даст им ни минуты передышки.

Словно в ответ на её мысли, подруга резким движением руки подозвала их к себе. Они медленно двинулись вперёд. Бернар внешне казался спокойнее, но Талли, бросив на него беглый взгляд, заметила, как он избегает смотреть ей в глаза.

— Вы пришли вовремя, мы больше не можем оставаться здесь.

Она сделала короткую паузу.

— Если вдруг произойдёт что-то ещё…

Голос её дрогнул, но она не стала договаривать. Это и так висело в воздухе — невысказанное«если Бернар снова сорвётся». Её взгляд перешёл на Талли.

— Талли, — позвала она, и в голосе прозвучала не просьба, а мягкий, но непререкаемый приказ.

— Дай мне свой браслет.

Девушка замерла на мгновение, на её лице отразилось чистое недоумение — почему именно мой? что ты задумала? Но Мелисса лишь продолжала смотрела на неё, удерживая раскрытую ладонь.

— Я же обещала, что мы вернёмся к тому разговору позже, — напомнила она.

Талли закусила губу, её пальцы непроизвольно потянулись к тонкому браслету на запястье, с единственным украшением в виде капли алого камня в центре. Она сжала его в ладони, чувствуя, как гладкая поверхность камня отдаёт едва уловимым теплом.

— Время пришло, — её голос прозвучал низко, уголки её губ дрогнули в мрачной, безрадостной усмешке, — пора возвращаться домой.

И с этими словами она разжала пальцы: алая бусина, описав короткую дугу, со звонким стуком упала на холодный мрамор пола, но не разбилась, лишь покатилась, оставляя за собой едва заметную алую черту. Мелисса нахмурилась и яростно наступила на неё каблуком. Камень хрустнул и лопнул.

На мгновение в комнате воцарилась тишина, затем воздух в том месте, где лежали осколки, задрожал и поплыл, словно над раскалённым железом, искажение нарастало, пространство содрогнулось с тихим, рвущим уши изнутри треском, и вдруг разрыв. Алые, ядовитые всполохи молний рванули из эпицентра, выжигая в самой реальности рваную, неровную дыру. Воздух заколебался, заплясал маревами нестерпимого жара. Дикое и неуправляемое пламя хаоса разорвало пустоту. Прямо перед ними, в самом центре покоев, зиял портал. Его края плясали багровыми сполохами, а внутри клубился густой, непроглядный чёрно-алый туман, скрывая всё, что ждало по ту сторону.

Вейт замер, заворожённый, его глаза расширились, отражая алое сияние, а на лице застыло восхищение, он сглотнул, сделав неуверенный шаг вперёд.

— Портал… — выдохнул он, и в его шёпоте смешались страх и восторг, он видел такое только в старых книгах.

Мелисса, удовлетворённо кивнув, резким жестом приказала воинам двигаться, те, не колеблясь, шагнули в алую пелену и растворились в ней. Вейт, не в силах сдержать любопытства, двинулся следом. Бернар остановился на краю, он смотрел в багровую пустоту пустым, ничего не видящим взглядом. Сделал шаг, и ещё один. С каждым движением внутри него что-то каменело, сжималось в ледяной ком.

Шаг.

«Она мертва.»

Шаг.

«Это я убил её.»

Он не чувствовал ни ног, ни тела, лишь падал в эту бездну, и она принимала его без сопротивления.

Талли задержалась у края, её ноги словно вросли в пол, она смотрела на клубящийся туман с растущим предчувствием беды. Сердце ускорило ритм, а разум отчаянно искал причину, чтобы остаться, чтобы не ступать туда, откуда, возможно, нет возврата. Но прежде, чем страх успел парализовать её окончательно, Мелисса резко схватила её за руку выше локтя.

— Не отставай, — её голос не допускал возражений.

И, не дав опомниться, потянула за собой. Талли, потеряв равновесие, сделала невольный рывок вперёд, и алый туман поглотил их обеих, сомкнувшись за спинами. Они уже не видели, как в опустевших покоях с грохотом распахнулась дверь: на пороге застыл Адриан. Его взгляд метался от затягивающегося портала к пустой комнате.

«Опоздал…»— пронеслось в голове единственной, горькой мыслью, прежде чем портал с тихим шипением схлопнулся, оставив после себя

Глава 6

Север.

Это место, которое не признаёт слабости. Здесь правит вечная, безжалостная зима, а скрытые опасности подстерегают на каждом шагу, за каждым поворотом заснеженной тропы. Среди бескрайнего ледяного безмолвия, где ветра режут кожу, словно отточенные стальные лезвия, возвышается подобно неприступному исполину — Крепость Калиос. Её могучие каменные стены, покрытые шрамами от бесчисленных бурь и осад, хранят молчаливую память о мужестве и бесстрашии тех, кто день за днём защищает этот последний оплот.

Врата между Верхним и Нижним мирами — это не просто портал, это тонкая нить, что едва удерживает хрупкое равновесие. Королевство Атрея — последний рубеж, щит, воздвигнутый на самой границе, по ту сторону которой простирается Нижний мир — царство зверей Хаоса. Место, где сама тьма пожирает свет, где багровые, выжженные пустоши уходят до самого горизонта, искажённого маревами. Мир, где жизнь обречена на гибель, а звери Хаоса правят безраздельно, не зная ни жалости, ни порядка. Но граница истончается. Энергия хаоса, подобно ядовитому туману, просачивается в Верхний мир, отравляя всё живое. Дикие звери севера, некогда просто опасные хищники, теперь превращаются в орудия тьмы. Их глаза горят неестественным багрянцем, когти и клыки, отточенные самой бездной, жаждут не просто пищи, а разрушения. Хаос дарует им нечеловеческую силу, но взамен отнимает последние крупицы разума, оставляя лишь слепую ярость. И с каждым днём их нападки становятся всё беспощаднее, а битвы у стен крепости всё ожесточённее.

Север — это не просто точка на карте. Это испытание на прочность духа и тела. Каждый, кто живёт здесь, с первого дня понимает, что безопасность — это лишь иллюзия, мимолётная передышка между бурями. Каждый день — это борьба: с холодом, с дикой природой, с самим хаосом, что струится из-под земли. И каждый день воины Атреи стоят на страже, чтобы эта тьма не прорвалась дальше. Их долг — быть щитом, их участь — никогда не знать покоя.

Посетив Калиос, вы непременно заметите каменную крепость, что возвышается над крышами домов, словно непоколебимый страж. Это сердце, центр всего Королевства. Крепость с её остроконечными башнями, устремлёнными в свинцовое небо, и массивными стенами кажется выросшей из самой скальной породы, будто сама природа Севера создала её, чтобы бросить вызов самым лютым ветрам и пронизывающему холоду.

С ранних лет сюда, за эти неприступные стены, приводят юных воспитанников. Их учат не просто обращаться с мечом, луком и копьём — их закаляют, превращают в оружие, вдалбливают искусство стратегии и тактики, учат читать поле боя как открытую книгу. И лишь самые стойкие, самые упорные и безрассудно смелые могут выдержать этот путь и заслужить право называться Воином Атреи. Эти каменные стены — не просто защита. Они символизируют власть, железную силу и дисциплину, выкованную в тысячах сражений. Они хранят память о сотнях героев, чьи имена высечены в вечном камне, а её

Но не только воины славятся здесь своим несравненным мастерством. Суровая, беспощадная жизнь Севера закалила его жителей и научила их быть искусными мастерами в самых разных ремёслах. Особенно кузнецам: обученные с детства тайнам обработки металла, они создают оружие и доспехи, способные выдержать даже самые сокрушительные удары судьбы и клинка. В жарких, задымлённых кузнях, где пламя не гаснет ни на секунду, день и ночь льётся сталь, рождаются мечи, столь острые, что могут рассечь надвое летящую снежинку, и топоры, способные раскрошить самый прочный щит. Особой гордостью, легендой и предметом зависти считается броня, созданная из чешуи змеевика — чудовищных тварей, что обитают в самых глубоких ледяных пещерах на самом краю королевства. Их чешуя настолько прочна, что её не берёт ни одно обычное оружие, а потому такая броня становится настоящим спасением для тех, кому приходится сходиться в смертельной схватке со зверями хаоса, чьи когти и клыки отточены самой тьмой.

…

Прошёл месяц с тех пор, как Вейт оказался на Севере. Он представлял его себе совсем другим — суровым, молчаливым, погружённым в вечное оцепенение холода и страха, где каждый шаг даётся с усилием, а улыбка считается роскошью. Но Север жил. Пусть и под постоянным гнётом опасности, под тенью страха, но люди здесь не просто существовали, они смеялись, гуляли по широким улочкам, наполняя их шумом, спорами, детским смехом и звонкими голосами торговцев. По вечерам городские площади озарялись тёплым светом костров, вокруг которых собирались жители: старые воины с седыми бородами рассказывали молодым байки о былых подвигах, женщины пели протяжные, грустные песни, а мужчины передавали по кругу кожаные фляги с крепким самогоном, от которого голова шла кругом после первого же глотка.

Каждый здесь, от мала до велика, пытался ухватить и наполнить свою жизнь яркими, радостными моментами, потому что все понимали: если постоянно оглядываться назад, ждать нападения из каждой тени, то можно сломаться, сойти с ума задолго до того, как враг действительно появится у ворот.

Принцесса Мелисса, вопреки ожиданиям многих, позволила ему тренироваться вместе с остальными воинами, хотя те смотрели на него с откровенным предубеждением — он был чужаком с юга, мягким, не обладающим связью с хаосом, а значит, в настоящем бою, по их мнению, бесполезным, как тупой нож. Ему не раз давали это понять оценивающими взглядами, колкими полунамёками, косыми насмешливыми ухмылками, когда он не мог с первого раза правильно выполнить приём или ронял меч от непривычной тяжести. Но он терпел, сжимал зубы до хруста, поднимался после каждого жёсткого падения на замёрзшую землю, стискивал в кулаке жгучую боль от свежих ушибов и синяков, потому что хотел, больше всего на свете хотел попробовать, хотел доказать им, и в первую очередь самому себе, что хаос —

Именно тогда его новый, пожалуй, единственный друг, Джастин, однажды за утренним завтраком в шумной, пропахшей дымом и жареной бараниной столовой, небрежно обмолвился, разминая затекшие плечи:

— Раньше, знаешь ли, воины проходили полное посвящение лишь после совершеннолетия.

Вейт сразу навострил уши, отложив в сторону кусок хлеба.

Джастин, задумчиво покручивая в своих покрытых старыми шрамами пальцах простую деревянную ложку, хмыкнул, и в его глазах мелькнула тень:

— Но эту практику быстро прекратили. Слишком уж высока оказалась цена. Не все выдерживали.

Эти слова, брошенные почти небрежно, вскользь, засели в сознании юноши глубже любого клинка — он отчаянно хотел стать одним из них, не просто чужаком на тренировках, а равным, и с того самого дня навязчивая мысль о посвящении не давала ему покоя, терзая днём и являясь в снах ночью.

Гулкий, протяжный звук раскатился над всей крепостью, вибрируя в самом камне, пробираясь даже сквозь толстые стены в спальни. Вейт глухо застонал, сонно моргая, пытаясь разлепить веки, перед глазами проплывал чёрный, чуть потрескавшийся потолок его комнаты, сонный мозг с трудом переваривал происходящее, отказываясь просыпаться. Рядом на соседней койке кто-то заворчал, переворачиваясь на другой бок.

— Опять… Хочу спать… — донёсся сонный, недовольный голос Джастина, — может, они сами на охоту пойдут, а? Без нас…

Вейт фыркнул, с трудом отрываясь от кровати, и скинул с себя тёплое одеяло. Тут же по всему телу пробежала дрожь — воздух в спальне был холодным, он безжалостно полоснул по обнажённой коже, заставляя инстинктивно поёжиться и обхватить себя руками.

«Как же тут чертовски холодно…»

Он, стараясь не думать о дискомфорте, быстро, почти автоматически натянул свой тёплый тренировочный костюм из грубой шерсти, а поверх плотную куртку, ведь сегодня им предстояло отправиться в горы на учения, и он не собирался замерзать насмерть по дороге. Повернулся к соседу, который даже не думал вставать — одеяло было сброшено на пол, но Джастин лишь натянул край подушки на голову, продолжая что-то нечленораздельно бурчать себе под нос.

— Если не хочешь, чтобы сэр Виргар содрал с тебя шкуру, тебе лучше поторопиться.

Джастин только фыркнул в ответ, даже не открывая глаз. Вейт с лёгким вздохом склонился над ним, подождав несколько секунд. Наконец, тот нехотя приоткрыл один глаз, и на него уставились небесно-голубые, почти прозрачные зрачки — глаза друга были на удивление светлыми, они казались почти светящимися в утреннем полумраке комнаты. Его короткие, белоснежные волосы были взъерошены после беспокойного сна, прямой нос, мягкие, почти девичьи черты лица, и крошечная, едва заметная родинка под левым глазом — Джастин всегда выглядел младше и хрупче Вейта, хотя на деле был невероятно ловким, быстрым и выносливым бойцом. Сам он, по сравнению с ним, казался медведем — широкоплечим, массивным, даже немного грузным, что постоянно доставляло ему неудобства на тренировках, где требовалась скорость и гибкость.

— Умеешь ты устроить доброе утро, — хрипло, сквозь зубы пробормотал

Друг был явно не выспавшийся — накануне он вернулся в комнату поздно, глубоко за полночь, настолько поздно, что едва успел прилечь и закрыть глаза, как прозвучал этот проклятый утренний колокол. Теперь он сидел на краю своей койки, опустив голову на руки, и издавал тихий, искренне страдальческий стон.

— Пусть сэр Виргар меня сожрёт, — простонал он, не поднимая головы, — или пусть хаос… просто проглотит меня целиком, и я исчезну без следа…

Вейт не сдержал лёгкой усмешки.

— Отличный план, но, боюсь, тебя всё равно найдут.

Джастин ответил ещё одним нечленораздельным стоном, полным отчаяния, но всё же, с неохотой, потянулся за своей скомканной тренировочной одеждой. Вейт отвернулся, глядя в небольшое, покрытое льдом по краям окно — за ним, сквозь лёгкий, подёрнутый морозной дымкой воздух, медленно, нехотя поднималось бледное северное солнце. Начинался новый день, и сегодня ему предстояло сделать ещё один, пусть и маленький, шаг к своей цели — сегодня они начнут охоту на змеевика.

Главная площадь крепости была уже заполнена строем воинов, когда они, запыхавшиеся, выбежали из-за угла, едва не поскользнувшись на утоптанном, подмороженном снегу. Сэр Виргар, их наставник, уже стоял перед строем, склонив свою внушительную голову над свитком и проверяя список участников. Его бледная, почти фарфоровая кожа поблёскивала в косых лучах утреннего света, а большие, округлые, невероятно глубокие глаза медленно скользнули по шеренгам, на мгновение задержавшись на двух опоздавших.

Вейт нервно замер на месте. От одной лишь тяжести этого безэмоционального взгляда его спина мгновенно покрылась ледяным потом, а сердце сжалось в комок. Наставник был поистине внушительным: чёрная, тонко выделанная кожаная броня, покрытая тончайшей чешуёй, плотно обтягивала его жилистое, поджарое тело, подчёркивая каждую мышцу. Его голова, полностью лишённая волос, имела необычную, слегка вытянутую назад форму, удлинённое аскетичное лицо и большие округлые неподвижные глаза, словно у глубоководной рыбы, придавали ему почти потусторонний, нездешний вид. Но главной, подавляющей чертой сэра Виргара была не внешность, а та сила, что исходила от него почти физически — она чувствовалась в каждой напряжённой мышце, в каждом его взгляде, в каждом отточенном движении. Он был живым воплощением железной дисциплины и безжалостного боевого мастерства. Именно поэтому юноша, несмотря на странный внутренний страх, восхищался им и отчаянно хотел быть хотя бы немного таким же — пусть даже для этого придётся пройти через самые суровые тренировки.

— Вы опоздали, — голос Виргара прозвучал низко и глухо, точно удар огромного боевого барабана, от которого слегка задрожал воздух.

Джастин, не растерявшись ни на секунду, сделал вперёд уверенный шаг и ответил с абсолютно ровным, невозмутимым лицом:

— Никак нет, сэр. Мы пришли ровно в срок.

Он бросил на Вейта быстрый, умоляющий взгляд. Тот сглотнул комок нервов, подступивший к горлу, но кивнул, стараясь скопировать уверенный тон друга:

— Верно, сэр. Мы пришли вовремя.

Губы наставника скривились в тонкой, едва заметной ухмылке, он медленно, с насмешливым шипением причмокнул языком.

— Ну раз уж вы так уверены в своей пунктуальности… тогда вам не составит

Его круглые, бездонные глаза обвели обоих, наслаждаясь мгновением.

Вейт подавил тяжёлый, почти безнадёжный вздох, рядом Джастин чуть заметно напряг плечи, но уголки его губ предательски дрогнули, выдав сдерживаемую усмешку.

— Это всё из-за тебя, — прошипел он, бросая на друга испепеляющий взгляд.

Но тот лишь ответил широкой, беззаботной улыбкой.

— Раз все здесь, — голос Виргара внезапно усилился, наполненный магией, — выдвигаемся.

Рюкзаки, приготовленные для них, весили, как показалось ему, не меньше двадцати килограммов каждый. Подняв свою ношу с мёрзлой, утрамбованной земли, он с усилием закинул лямки на плечи, чувствуя, как вес вдавливает их подошвы в снег. Воины один за другим, молчаливой цепью, двинулись в путь: они обошли крепость, вышли за ворота и углубились в бескрайнюю заснеженную равнину, пока на горизонте перед ними не выросли тёмные, величественные силуэты гор, что были укутаны белыми шапками облаков и вечного льда. Здесь, среди этих древних, безмолвных скал, по данным разведки, прятался недавно проснувшийся после спячки змеевик.

Подъём в гору оказался мучительным испытанием. Вейт ощущал, как пот ручьями стекает по спине, мгновенно леденея на холодном воздухе. Он не успевал даже как следует согреться— пронизывающий холод тут же сковывал тело, заставляя зубы стучать в такт движениям. Снег противно скрипел под ногами, и каждый шаг вверх отдавался ноющей болью в забитых, одеревеневших икрах. Щёки горели от колющего ветра, нос потерял всякую чувствительность, превратившись в ледышку, а дыхание вырывалось густым паром, почти мгновенно растворяясь в разреженном воздухе. Ноги тяжелели, мышцы каменели, отказываясь подчиняться. Когда сэр Виргар наконец поднял руку, давая знак на короткий отдых, он чуть не застонал вслух от облегчения и буквально рухнул на ближайший заснеженный валун, тяжело и прерывисто дыша, согнувшись пополам.

— Сдохну прямо здесь, — прохрипел он, едва разжимая закоченевшие от усталости губы.

Рядом на корточки присел Джастин, и выглядел он так, словно только что вернулся с неспешной прогулки по саду, а не совершил изнурительный подъём по обледенелому склону — на его лице не было и намёка на усталость, он даже не вспотел.

— Как… — с трудом выдохнул Вейт, поворачивая к нему голову.

— Привычка, — весело, беззаботно пожал плечами Джастин, дружески похлопав его по спине так, что он едва не клюнул носом в снег.

— Какого чёрта ты такой свежий? — выдавил Вейт, с ненавистью глядя на его спокойное лицо.

— Потому что знаю, как правильно распределять силы. Не выкладывайся сразу, как бешеный бык, — посоветовал он с лёгкой усмешкой.

Вейт только тяжело задышал, борясь с диким желанием пихнуть этого выскочку в ближайший сугроб, но в этот момент отряд тронулся дальше. Теперь путь шёл не вверх, а вглубь горного массива. Тропы, по которым они шли, становились всё уже и опаснее, а скалы по обеим сторонам сжимались всё теснее, нависая над головами словно гигантские каменные челюсти, готовые сомкнуться. Воздух здесь был холоднее, гуще и, казалось, впитывал в себя каждый звук.

Перед отрядом внезапно расстилалась обширная пустошь — плоская, безжизненная, заснеженная равнина, зажатая между горными пиками. Казалось, будто

Сэр Виргар резко, почти молниеносно поднял вверх ладонь, заставляя весь отряд застыть на месте. Он замер, вслушиваясь в тишину, его необычные, круглые глаза внимательно сканировали местность. Снег вокруг лежал свежий, мягкий, нетронутый, но прямо посреди этой белизны резко выделялись следы: широкие, глубокие, будто здесь совсем недавно проползло что-то невероятно массивное и длинное, без труда пробираясь через снежную гладь и оставляя за собой развороченную борозду. Наставник прищурился, а затем он тихо, почти неслышно причмокнул губами.

— Зверь рядом.

Без единого лишнего слова он лишь резким жестом подал знак: снять рюкзаки. Вейт почувствовал, как у него перехватило дыхание, а в горле застрял холодный ком. Все воины слаженно, медленно скинули с плеч тяжёлый груз — змеевик славился не только силой, но и хитростью, если он учует людей или услышит лишний звук, то ни за что не покажется из своего логова. Сэр Виргар бесшумно обнажил свой длинный, изогнутый меч. Вслед за ним тихий, зловещий звон стали пронёсся по строю — остальные воины последовали его примеру, кто-то из лучников сзади так же мягко, беззвучно натянул тетиву, готовясь пустить первую стрелу в цель.

Вейт замешкался. Он застыл в нерешительности, не зная, что делать, ведь это была его первая настоящая охота. Руки его вдруг предательски задрожали, он вцепился в рукоять своего меча, пытаясь глубже вдохнуть и успокоиться, но пальцы отказывались слушаться, мелко дёргаясь от нервного напряжения. Сэр Виргар, не поворачивая головы, лишь скосил на него свои бездонные глаза и молча подозвал коротким кивком.

— Не отходи далеко, — его голос прозвучал тихо.

Юноша лишь молча кивнул, сжимая эфес так, что металл врезался в ладонь.

Наставник медленно, с хищной грацией обвёл взглядом окрестности, проверяя расположение каждого воина — все были на своих местах. Сэр Виргар едва заметно кивнул сам себе, а затем поднёс острое лезвие к собственной левой ладони и с лёгким нажимом провёл по коже. Тонкая, точная царапина прорезала плоть, и тёмная, почти чёрная в этом свете кровь брызнула на ослепительно белый снег, оставляя яркие алые капли на чистом полотне.

Вейт, затаив дыхание, напряжённо следил за каждым движением наставника. Тот не остановился, сжал ладонь в кулак, заставляя кровь течь быстрее, обильнее, его жилы на руке напряглись, но ни один мускул на его лице не дрогнул, будто он проделывал это сотни раз. Алые капли пропитывали снег, растекаясь и просачиваясь глубоко в мёрзлую толщу, резкий, медный запах свежей крови тут же наполнил застывший, морозный воздух.

Воины застыли в абсолютной, напряжённой неподвижности. Наступила тишина, как будто сама природа вокруг затаила дыхание в ожидании. Вейт сжал рукоять меча так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он ждал, как и все остальные, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. Кровь продолжала сочиться из раны, пропитывая

И тогда из чёрной пасти пещеры показался змеевик. Сначала из мрака выдвинулся огромный белоснежный нос, затем проступили глаза — они мерцали холодным светом векового льда, а узкие, вертикальные зрачки сузились до тонких щелей, полыхнув яростью. Взгляд скользнул по застывшим воинам, оценивая тех, кто посмел потревожить его сон. Змеевик выползал наружу медленно, неохотно. Каждое движение его тела отзывалось глухим шорохом чешуи о камень, а на свету переливы чешуи напоминали поток жидкого серебра, усыпанный алмазной крошкой. Солнечные лучи дробились о его спину, рассыпаясь тысячами бликов, слепящих глаза. Он был не просто большим. Его спина вздымалась выше крепостных стен, а туловище, извиваясь, терялось где-то в поворотах скал, напоминая заснеженную реку, застывшую в движении. Каждый выдох зверя вырывался из ноздрей облачками ледяного пара, оседая на камнях тонкой коркой инея.

— Атакуем! — проревел сэр Виргар, и его голос, хриплый от напряжения, взметнулся над грохотом, а асмарская сталь клинка вспыхнула холодным, голубоватым сиянием в косых лучах солнца.

Десяток воинов ринулись вперёд, их движения были отточены долгими тренировками, но сейчас они казались такими мелкими и неуклюжими перед лицом этого ледяного колосса. Тетивы луков жужжали, отправляя в полёт залп стрел, но те лишь цокали о непробиваемую чешую, отскакивая, как скорлупки о камень. Чудовище ответило рёвом — его пасть распахнулась, обнажая частокол изогнутых и острых клыков, и он бросился вперёд с неожиданной для его размеров скоростью.

Наставник, вцепившись в рукоять меча обеими руками, отпрыгнул вправо, уворачиваясь от чудовищной головы, крича:

— Фронт! Слева! Берегитесь хвоста!

Но предупреждение запоздало. Мощный хвост хлестнул по земле, подняв в воздух не просто вихрь, а целую бурю из снега, щебня и обломков. Двое парней, застигнутые врасплох, взмыли вверх, беспомощно раскинув руки, и рухнули на камни, не успев издать ни звука.

— Чёрт! — кто-то сдавленно выдохнул.

Вейт кубарем скатился за огромный валун, почувствовав, как ледяная крошка больно бьёт по щекам.

«Его кожа как броня…»

Он сжал рукоять своего меча, ощутив под пальцами знакомую гравировку — асмарская сталь, лучшие клинки в Королевстве, они-то уж точно должны были одолеть эту тварь. Воины, сплотившись, начали обходить змея кольцом, их глаза лихорадочно искали хоть малейшую щель в его сверкающей, смертоносной броне.

Стрелы, выпущенные в слаженном порыве, с шипом впивались в снег или с сухим, безрезультатным стуком отскакивали от бронированной спины. Змеевик, будто чувствуя угрозу, не поднимал головы, предпочитая скользить низко, почти у самой земли, его длинное тело извивалось между скалами и сугробами с обманчивой лёгкостью,

Сэр Виргар, сжимая в руках свой клинок, сделал резкий выпад вперёд, и меч его вспыхнул ослепительной вспышкой в слепящем горном свете.

— К бою! Сомкнуть ряды! — рявкнул он.

Но чудовище и не думало принимать лобовую атаку. Внезапно оно замерло, его ледяные зрачки сузились, а затем, разинув пасть, полную клыков, нырнуло вглубь сугроба. Огромное тело бесшумно ушло под снег, будто его и не было. Наступила тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра да тяжёлым дыханием воинов. Они сжимали оружие до побелевших костяшек, застыв на месте и напряжённо вглядываясь в ослепительную, коварную гладь под ногами. Сердце Вейта колотилось так громко, что, казалось, эхо отзывалось в горах. Он поворачивался на месте, пытаясь угадать, откуда последует удар, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. И удар пришёл. Справа, прямо у его ног, снег взорвался грохотом, сравнимым с ударом молнии, и из белой мглы вырвалась пасть, усеянная рядами кинжалообразных клыков. Юноша, заворожённый этим внезапным появлением, на миг оцепенел, не в силах сдвинуться с места, почувствовав на себе ледяное дыхание смерти. Но наставник среагировал мгновенно: могучая рука впилась в его плечо и с силой швырнула назад, в мягкую подушку сугроба.

Вейт кубарем полетел прочь, и в ту же секунду челюсти чудовища с оглушительным лязгом сомкнулись в пустоте — именно там, где он стоял мгновение назад. Не попав, змеевик едва не впился клыками в ногу самого сэра Виргара, но тот, используя всю свою мощь и опыт, оттолкнулся от земли в молниеносном прыжке и приземлился прямо на морду взбешённого зверя, едва удерживая равновесие на скользкой чешуе. Чудовище взметнулось вверх с яростным рёвом, его гигантское тело изогнулось кольцом, пытаясь сбросить наездника, а воин, расставив ноги для устойчивости, уже заносил свой меч, ища хоть малейшую щель в сияющей броне.

— Стреляйте! — прорезал воздух его командный голос.

Тетивы натянулись и с сухим шёпотом отпустили смертоносный веер стрел. Они взметнулись вверх, целясь в бледную, казалось бы, уязвимую кожу на шее змеевика. Но тварь, почувствовав угрозу, резко дёрнула головой, и стальные наконечники с противным скрежетом лишь чиркнули по бугристой чешуе, оставив тонкие белые царапины и сорвав несколько ледяных осколков.

Не дожидаясь новой команды, несколько отчаянных новобранцев, видя временную слабость зверя, с громким криком бросились вперёд. Они разбежались и прыгнули на извивающееся туловище, пытаясь вонзить кинжалы и мечи в стыки между пластинами, в основание головы, в любую щель, которая могла бы стать его слабым местом. Но змеевик, казалось, читал их мысли. Его хвост со свистом рассек воздух, не оставляя им ни шанса. Удар был стремительным и сокрушительным: одного воина он швырнул на ближайший валун, и тот рухнул с глухим стоном, второй исчез в глубоком сугробе, и только судорожное движение снега выдавало его присутствие.

Змеевик, разъярённый назойливыми атаками, рявкнул, и его пасть распахнулась так широко, что Вейту на мгновение показалось:

Джастин бросился вперёд, закрывая Вейта собой, его тяжёлое дыхание сливалось с морозным воздухом, превращаясь в густые клубы пара.

— Иди сюда, зверюга! — проревел он, взметая свой меч двумя руками.

Клинок с оглушительным лязгом и снопом искр ударил по шее чудовища, но лишь скользнул по невероятно прочной чешуе, не причинив вреда. Змеевик на миг замер, оценивая нового дерзкого противника, а затем с пугающей, почти неестественной скоростью развернулся к нему. Гигантская пасть распахнулась, и Джастин, обладая молниеносной реакцией, едва успел нырнуть в сторону, перекатившись по колючему снегу. Но монстр был слишком быстр.

Вжух! — пронёсся в воздухе стремительный, разрезающий звук.

— Джастин! Уходи оттуда! — чей-то сорванный крик пробился сквозь гул, но было уже поздно.

Змеевик уже нёсся на него, низко прижав голову к земле, как гадюка перед броском. Всё произошло за одно короткое мгновение. Огромное тело выгнулось дугой, мышцы перекатились под переливающейся чешуёй волной. Длинные, изогнутые, смертоносные клинки уже тянулись к беззащитной фигуре. Время для Джастина растянулось. Он застыл, широко раскрыв глаза, и в его взгляде не было страха, лишь горькое осознание неминуемого.

Вейт почувствовал, как ледяная игла пронзила его всего до самых костей, но холод шёл не от мороза, а изнутри, от сковывающего ужаса. Его друг, его товарищ, который только что прикрыл его собой, сейчас умрёт.

«Нет. Этого не будет.»

Он сорвался с места, не думая, не рассчитывая, не чувствуя ничего, кроме бешеного стука сердца в висках. Весь мир схлопнулся до одной точки: остались только он, сжимающий рукоять меча до хруста в костяшках, и цель — бледный участок кожи под челюстью чудовища. Клинок в его руках перестал быть просто куском металла. Он стал продолжением его воли, его ярости, его отчаяния. Вейт вложил в удар всё: силу, решимость, накопившуюся ярость. Лезвие, сверкнув на солнце ослепительной вспышкой, вонзилось глубоко в горло змея.

Змеевик взвыл. Его вопль сотряс воздух и, ударившись о скалы, покатился

Джастин тяжело рухнул в сугроб, снежная пыль осела на его лицо, глаза его были широко распахнуты, и в них плескалась невероятная смесь ужаса, восторга и полного шока. Он смотрел на Вейта, словно видел бога, сошедшего с небес.

— Ты… Ты… — его голос срывался, дрожал, не в силах выговорить слова, он кашлянул, — т-ты его убил.

Юноша не ответил, он стоял над огромным телом, всё ещё сжимая в онемевшей руке рукоять меча, его пальцы свело судорогой, и разжать их казалось невозможным. Он молча смотрел на клинок, весь залитый кровью зверя — она медленно стекала, капая на ослепительно белый снег. Осознание произошедшего накатывало медленно: в ушах всё ещё стоял оглушительный рёв зверя, а в мышцах жила отдача от того единственного, решающего удара, весь мир вокруг казался приглушённым, далёким и нереальным.

Кто-то осторожно, боясь потревожить мёртвого змеевика, подошёл ближе к туше, тыкая копьём в неподвижную чешую, другие просто молча смотрели на него, и в их взглядах было что-то новое — незнакомое уважение, смешанное с лёгким недоверием, словно они видели его впервые.

— Ха! Да этот юнец, птенчик, действительно его завалил! — пророктал один из них, восхищённо и с размаху хлопая соседа по плечу так, что тот едва не рухнул в снег.

— Это было что-то… невероятное… — пробормотал лучник, разжимая пальцы и глядя на бесполезную стрелу, так и оставшуюся на тетиве.

— Я уже мысленно прощался с жизнью, — признался один из новобранцев другому тихим, прерывистым шёпотом, — думал, нам всем конец.

Сэр Виргар подошёл медленно, бесшумно ступая по утоптанному снегу. Его острый, проницательный взгляд, привыкший оценивать и находить слабости, долго и пристально изучал юношу, скользя по его бледному лицу, дрожащим рукам, кровавому мечу. Он остановился прямо перед ним, заслонив собой тело чудовища, и пристально глянул ему в глаза. Вейт под этим взглядом наконец сумел пошевелиться и непроизвольно отшатнулся, едва не поскользнувшись, он почувствовал, как по телу разливается усталость, а каждая мышца ноет от усталости.

И тогда наставник сделал то, чего не делал никогда: он поднял руку и твёрдо, почти по-отечески, положил её на плечо юноши, чувствуя, как тот всё ещё мелко дрожит.

— Ты был бы хорошим воином, — произнёс он своим привычным, низким, хриплым

Он сделал небольшую паузу и добавил чуть тише, так, чтобы слышал только он:

— Ты доказал, что достоин.

Вейт только теперь осознал, как бешено колотится его сердце — гулко, словно барабанная дробь, отдававшаяся в висках и глухо звучавшая в ушах. Он впервые не просто чувствовал себя причастным, а ощутил себя настоящей частью чего-то большего, сплочённого стальной волей и пролитой кровью — он заслужил своё место среди этих людей. И, возможно, это было только началом, самым первым шагом на его собственном пути.

— Сэр, я слышал, что пройти инициацию мог и взрослый.

Лицо Виргара осталось каменным, ни один мускул не дрогнул, но в глубине его холодных, как зимнее небо, глаз мелькнуло что-то острое и опасное.

— Это запрещено, — прозвучал его ровный, твёрдый голос, не допускающий возражений.

— Но если я справлюсь… — Вейт не отводил взгляда, чувствуя, как адреналин снова приливает к крови, заставляя сердце биться чаще и чаще. — Если докажу, что готов?

Наставник медленно, почти с сожалением, покачал головой.

— Правила существуют не просто так. Никто не согласится помочь тебе в этом.

Но глаза юноши запылали таким упрямством, что Виргар сжал челюсть, и его голос стал жёстче.

— Не глупи, юнец, это опасно не только для тебя. Это безумие.

— А что здесь вообще не опасно? — почти выкрикнул Вейт, глубоко вдыхая колючий морозный воздух. — Каждый наш шаг — это риск, каждый вздох может быть последним! Чем это опаснее?

Сэр Виргар замолчал. Он смотрел на него долго и пристально, будто пытался разглядеть за этим внезапным бунтом ребяческий порыв, бахвальство или глупость, но не нашёл. И не нашёл, что ответить. Молчание затянулось, и вскоре он просто развернулся и ушёл, оставив его одного на промёрзшем ветру, так и не дав никакого ответа.

В это время тяжёлая, огромная туша змеевика лежала на измятом снегу, и его белая чешуя, теперь запачканная тёмной кровью, тускло поблёскивала в косых лучах солнца. Воины, придя в себя, уже начали готовиться к спуску с перевала. Вейт, всё ещё не до конца оправившийся от битвы, с изумлением наблюдал, как несколько крепких мужчин упираются плечами в бок существа, с напряжёнными лицами и хриплым сопением медленно перекатывая его к самому краю обрыва. Он нахмурился, не понимая смысла этого действия.

— Что они делают? — переведя дух, спросил он у подошедшего Джастина.

Тот сначала посмотрел на него с таким выражением, будто Вейт спросил, почему снег холодный, но потом до него дошло — он ведь не здешний.

— У нас есть свой особый способ… — ухмыльнулся юноша, и по его лицу пробежала мальчишеская, озорная улыбка. — Чтобы не тащить эту тушу вниз на своих спинах. Спины нам ещё пригодятся.

Вейт скептически прищурился, пытаясь угадать, что они задумали.

— Какой? Скатывать его по склону, как бочку?

Джастин театрально развёл руками, изображая таинственность.

— О, нет, куда проще и зрелищнее. Смотри сам. Кто это первым придумал, тот точно был гением или сумасшедшим. Или и тем, и другим сразу.

Вейт вновь перевёл взгляд на воинов. Те, кряхтя и синхронно напрягаясь, уже заканчивали подготовку: гигантская туша балансировала на самом краю обрыва, грозя в любой момент рухнуть вниз.

Сэр Виргар молча шагнул вперёд. Его массивная фигура

Юноша застыл с приоткрытым от изумления ртом. Он не мог поверить в такое простое решение.

— Но… как?.. — выдохнул он. — Мы что, просто сбросили его?

Джаред, стоявший рядом и с удовольствием наблюдавший за реакцией новичка, усмехнулся, и его густые брови поползли вверх.

— Не волнуйся, — он хлопнул его по плечу, едва не сбив с ног. — Его чешуя выдержит даже такое падение.

Вейт только покачал головой, не в силах найти слов.

«Ну и чудеса творятся в этих суровых краях…»

— Возвращаемся домой! Все новички сегодня хорошо поработали, — прокричал наставник, и его голос, привыкший командовать, легко перекрыл завывание ветра.

Воины с облегчением взвалили на плечи рюкзаки, снова построились в колонну и тронулись в обратный путь, но спустя час спуска по извилистой тропе, вьющейся меж заснеженных склонов, колонна внезапно замерла. Вейт, шагавший в самом хвосте, с тревогой огляделся, пытаясь понять причину остановки. Дорога в этом месте была особенно узкой, словно зажатой меж двух высоких стен снега, но впереди, где тропа чуть расширялась, воины молча расступились, образуя живой коридор. По этому коридору навстречу им поднимался кто-то. Одинокий путник. Воздух вокруг него словно сгустился, наполнившись ледяным, давящим безмолвием. Вейт почувствовал, как холодный ком сжал горло. Человек был не особенно высок, но невероятно широкоплеч. Снег с хрустом проваливался под его тяжёлыми, размеренными шагами, оставляя за собой глубокие следы. Длинные, белоснежные волосы небрежными прядями спадали на плечи, смешиваясь с грубой, спутанной бородой, которая почти полностью скрывала лицо, придавая ему дикий, нелюдимый облик. Но пугало не это. Пугал его взгляд — абсолютно пустой, бездонный, словно провалившийся в самое нутро этих ледяных гор. В нём не было ни злобы, ни усталости, ни даже отчаяния, просто ничего, полная пустота. Взгляд человека, у которого больше нет цели, нет желаний, нет ничего. Юноша невольно задержал дыхание, чувствуя, как волосы на затылке медленно поднимаются.

«Кто он?»

Незнакомец прошёл мимо них, не замедляя шага, не удостоив ни единого взгляда. Без рюкзака, без припасов, налегке, будто отправлялся не в смертельно опасный путь, а на короткую прогулку. Он просто шёл вверх.

Сэр Виргар пристально, не мигая, следил за удаляющейся фигурой, его губы плотно сжались в тонкую белую полоску. Он знал, кто это. Знал его историю. Знал, что тот сломился, что душа его опустошена до самого дна, и именно это беспокоило старого

Вейт, как и другие воины, инстинктивно вскинул голову, устремив взгляд в свинцовое небо. В вышине что-то завертелось — маленькая, стремительная тень. Она камнем падала вниз, почти не шевеля крыльями, разрезая морозную дымку, и лишь у самой земли сделала один изящный, бесшумный вираж, чтобы мягко опуститься на плечо мужчины. Это была птичка. Совсем маленькая, размером с кулак, с идеально белым, пушистым оперением, скрывающим крепкое тельце. Её тонкие, но сильные крылья сложились за спиной. Она сидела совершенно неподвижно, лишь поворачивая на тонкой шее голову с коротким, острым клювом. Её чёрные, блестящие глаза с невероятным вниманием и умом оглядели каждого воина, будто запоминая их лица.

Наконец, она склонила голову к самому уху Виргара. Наставник молча развернул небольшой клочок бумаги, который всегда носил с собой. Достал заострённый уголёк и быстрыми, уверенными движениями вывел на нём несколько лаконичных символов. Не проронив ни слова, он протянул свёрнутый листок птице. Та, будто понимая каждое движение, осторожно, почти невесомо ухватила записку своим крошечным клювом. Оттолкнувшись лёгким толчком от его плеча, она вспорхнула вверх. Её белые крылья, почти невидимые на фоне снега, рассекли холодный воздух с едва слышным шелестом. Пара резких взмахов и маленькая белая тень устремилась прочь, в сторону далёкой крепости, быстро растворяясь среди кружащихся снежных вихрей.

Воины переглянулись. В их взглядах читалось недоумение и немой вопрос, но ни у кого не хватило смелости нарушить тяжёлое молчание, повисшее после встречи с незнакомцем.

— Чего застыли, словно столбы?! — голос Виргара прозвучал нарочито грубо и громко, будто он пытался этим окриком отогнать не только их любопытство, но и собственные тревожные мысли. — Дорога сама себя не пройдёт!

Все мгновенно напряглись, будто по команде, и снова пришли в движение. Но невысказанный вопрос так и остался висеть в морозном воздухе. Джастин, как всегда, медленно выпал из общего строя и незаметно оказался рядом с Вейтом. В его глазах теперь плескался неподдельный, живой интерес.

— Ты видел его? — прошептал он, кивнув в сторону, где скрылся незнакомец.

Вейт лишь молча кивнул, не переставая хмуриться. Образ одинокого воина с пустым взглядом не выходил у него из головы.

— Кто это был? — наконец сорвался с его языка вопрос. — Он шёл в горы… без всего. Без припасов, без оружия. Самоубийца?

«Хоть он и владеет хаосом, но есть же что-то надо. Что-то тут не так. Почему он ушёл один?».

— Ты что, правда не знаешь? — Джастин прищурился, изучая лицо друга, но потом спохватился и махнул рукой. — А, точно, прости. Ты же не местный, совсем забываю.

Вейт выдохнул с лёгким раздражением, и его дыхание превратилось в густое

— Это был Бернар…

Юноша встрепенулся.

— Бернар?

— Да, — кивнул Джастин, и его взгляд стал отрешённым. — Он когда-то был… лучшим из нас. Сэр Виргар прочил ему своё место. Все им восхищались, но после той поездки в Бермон… он вернулся совершенно другим.

— Другим? — не понял Вейт. — Как это?

— Совсем другим, — друг опустил голос почти до шёпота и нервно огляделся, словно тени заснеженных скал могли подслушать их разговор. — Пустым, как будто из него вынули душу и набили соломой. Никто не знает, что именно с ним там случилось. Эту тайну хранят крепче, чем королевскую печать. Я пытался выведать что-то у старших, но… — Он беспомощно передёрнул плечами, гримасничая. — Едва не получил такой нагоняй, что до сих пор вспоминаю с содроганием.

— Кто тебя наказал?

Джастин скривился.

— Кто же ещё? Сэр Виргар.

— И что он сделал? Выпорол? Посадил на хлеб и воду?

— Хуже! — юноша горестно закатил глаза, драматизируя. — Он заставил меня неделю в одиночку оттирать щёткой все казармы. Одного!

Вейт не сдержал короткого, нервного хмыкания, но внутри у него всё сжималось от нарастающей, холодной тревоги.

«Бернар...»

Он мысленно перебирал в памяти образы членов той самой делегации из Атреи. Он отчётливо помнил среди них одного юношу с ясным и уверенным взглядом. Но тот, кого он только что видел, был всего лишь жалкой, измождённой тенью того самого парня.

«Не может быть! Что же с ним произошло? И почему никто здесь не хочет об этом говорить?»

Крепость встретила их возвращение мерцающими огнями факелов, которые упрямо разгоняли сгущающуюся тьму ночи. Вейт едва волочил ноги, буквально валясь с ног от усталости. Каждая мышца в его теле ныла и горела, дыхание было тяжёлым и прерывистым, а веки сами собой слипались. Джастин же, будто позабыв о долгом и изнурительном пути, бодро шагал рядом, насвистывая какую-то беспечную мелодию, от которой у юноши неприятно дёргался глаз.

«Как, чёрт возьми, он может быть таким свежим и бодрым?!»

Он искоса покосился на друга, Джастин не просто выглядел полным сил — он буквально светился изнутри неиссякаемой энергией. В такие моменты Вейт не мог не завидовать ему, потому что знал причину: тот обладал хаосом. Едва он добрался до своей койки и коснулся головой грубой подушки, как сразу же провалился в глубокий сон, но на его губах играла мечтательная улыбка — ведь это он нанёс тот самый решающий удар змеевику.

Глава 7

ВЕЙТ

Утром его разбудила не птица за окном, а ноющая боль, разлившаяся по всему телу. Юноша глухо застонал, даже не открывая глаз. Тело казалось чужим, каждая мышца горела огнём, будто он и правда всю ночь таскал камни, а не отдыхал в постели. Он медленно, с трудом приоткрыл веки. Сквозь узкие оконные проёмы в комнату робко просачивался первый бледный свет утра

«Раз уж проснулся от такой дикой боли, то почему бы не попытаться её размять?»

Тренировки здесь, на Севере, разительно отличались от размеренных занятий

Крепость ещё спала, погружённая в предрассветную дремоту. В длинных, пустынных каменных коридорах стояла густая, почти осязаемая тишина, которую нарушало лишь одинокое эхо его собственных шагов. На мгновение могло показаться, что жизнь здесь замерла в безмятежном покое, но он уже успел наслушаться разговоров о последствиях жизни около грани. Он ловил обрывки фраз, перешёптывания в тени арок, чувствовал то невидимое напряжение, что висело в воздухе, словно запах перед грозой. Грань истончалась. Ощущение чьего-то незримого, тяжёлого присутствия, постоянного наблюдения не покидало крепость, просачиваясь сквозь самые толстые стены. Жители не говорили об этом вслух, но их короткие взгляды, обрывистые фразы, многозначительное молчание — всё указывало на одно. Каждый в глубине души ждал коронацию, которая должна была пройти совсем скоро. Приготовления к древнему ритуалу, способному уплотнить истерзанную грань и дать всем передышку, были почти завершены.

В первые дни после прибытия Вейт не мог спать, его мучила тревога и давящее чувство чуждости этого места. Он часто выбирался на самые высокие вершины крепостных стен и бродил по ним в одиночестве, всматриваясь в бескрайнюю ледяную пустошь, раскинувшуюся внизу. Ночь там была абсолютно безмолвна, а холодный ветер пронизывал до самых костей. Иногда ему, замёрзшему и уставшему, казалось, что на самом горизонте, в разрыве между тёмным небом и землёй, небо окрашивается в тревожный, ядовито-алый цвет. Он никому не говорил об этих видениях, но однажды Джастин, будто прочитав его мысли, небрежно обронил: «Это из-за грани. Она стала слишком тонка. Сквозь неё просачивается отблеск Нижнего мира». Юноша тогда подавил дрожь, пробежавшую по спине. Он не был уверен, что действительно хотел знать, что скрывается по ту сторону этого кровавого зарева.

Вейт вышел в просторный, высокий холл, ведущий к главному тренировочному плацу, и внезапно замер, затаив дыхание. Перед массивной статуей, высеченной из цельного куска чёрного обсидиана, стояла девушка. Её ровные, гладкие белоснежные волосы струились по спине почти до пояса, мягко переливаясь в бледном свете утренних лучей. Чёрные кожаные штаны плотно облегали стройные, тренированные ноги, а свободная рубашка из тонкого полотна, щедро вышитая замысловатыми узорами серебряными нитями, лишь подчёркивала гибкий, стройный стан. Её взгляд был прикован к статуе свирепого зверя, высеченного с пугающей, почти живой точностью. Она не

Юноша почувствовал, как у него перехватило дыхание, а сердце забилось чаще и громче. Он узнал её мгновенно — принцесса Мелисса. С того самого дня, как он прибыл на Север, он ни разу не видел её так близко. Говорили, она была поглощена подготовкой к предстоящей Коронации и почти не покидала своих покоев. Но вот она здесь. Совершенно одна, без свиты и без того зловещего советника королевы, чей один лишь ледяной, пронизывающий взгляд вызывал у него непроизвольную дрожь.

«Это мой шанс.»

— Ваше Высочество… — осторожно, почти шёпотом позвал он, делая неуверенный шаг вперёд.

В ответ тишина. Она не пошевелилась, не подала ни малейшего признака, что услышала его голос, словно находилась где-то далеко за стенами этого зала. Сделав ещё несколько осторожных шагов по холодному камню, он снова попытался привлечь её внимание.

— Кхм… Ваше Высочество? — он слегка кашлянул, и на этот раз её плечи едва заметно дрогнули.

Девушка медленно повернула голову, несколько раз моргнув длинными ресницами. Её взгляд мгновенно впился в него, и Вейт почувствовал себя невероятно маленьким и незначительным под этим пронизывающим вниманием. В её глазах не было ни раздражения, ни злости, только взгляд, который, казалось, видел его насквозь. Он сглотнул комок нервов, подступивший к горлу, но не отвёл взгляда, стараясь держаться с достоинством. На её лице явно читалась усталость: кожа была бледнее обычного, под глазами легли тёмные тени, но от неё всё равно исходила ощутимая сила и уверенность.

— Приветствую вас, Ваше Высочество, — он приложил руку к груди в почтительном жесте и склонил голову. — Я Вейт.

Принцесса Мелисса медленно повела по нему изучающим взглядом, с ног до головы, оценивая каждую деталь его внешности и снаряжения.

— Вейт… — неспешно, словно пробуя на вкус, прокатала она его имя. — Я помню тебя.

Юноша не моргнул, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри всё трепетало от её внимания.

— Слышала, это ты убил змеевика.

Он лишь коротко, почти незаметно кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Поздравляю. Ты доказал, что достоин тренироваться с нашими воинами.

Гордость вспыхнула у него в груди, разливаясь жаром по всему телу. Его могли хвалить наставники, товарищи, даже суровый сэр Виргар, но услышать эти слова именно от неё… Это было выше любых наград, выше любого признания.

— Спасибо, Ваша похвала… — он запнулся, с трудом подбирая нужные слова, чтобы не сказать ничего лишнего. — Для меня это большая честь.

Но она уже отвернулась, и весь её мир снова сузился до каменной статуи в центре зала, будто разговор и не прерывал её тяжёлого, задумчивого молчания. Вейт бессильно сжал пальцы на рукояти меча у пояса, чувствуя, как знакомое чувство нерешительности поднимается комом в горле. Он отчаянно хотел спросить у неё, узнать, но она была недосягаема — стояла в двух шагах, дышала тем же воздухом, но её мысли витали где-то далеко, в краях, куда ему не было хода.

Юноша ещё недолго постоял на месте, неловко переминаясь с ноги на ногу, и тогда она сама нарушила тишину, не оборачиваясь:

— Ты что-то хотел?

Вейт внутренне съёжился, инстинктивно понимая,

— Д-да… — выдохнул он, и голос предательски дрогнул. По спине пробежал холодок, сдавив грудь и заставив кадык нервно подрагивать.

Мелисса медленно кивнула и наконец повернула к нему лицо. Её холодные, ясные глаза пригвоздили его к каменному полу, лишив возможности отвести взгляд.

Он сделал глубокий вдох, но воздуха по-прежнему не хватало. Заведя правую руку за спину, он с такой силой вдавил ногти в ладонь, что боль резко и ярко пронзила кожу. Это был единственный способ скрыть предательскую дрожь в пальцах.

— Я слышал, что инициацию может пройти и совершеннолетний, — он запнулся, увидев, как её взгляд из просто отстранённого превратился в обжигающе холодный. Пальцы за спиной сжались ещё крепче, до белых костяшек. — Я бы хотел… — его голос сорвался, стал тихим и хриплым.

Сначала она лишь коротко хмыкнула, будто не поверила своим ушам, а затем её звонкий, резкий смех разорвал гнетущую тишину пустого зала. Она рассмеялась так, словно он только что предложил нечто совершенно немыслимое и смехотворное. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы успокоиться, и она даже провела пальцем по уголку глаза, смахивая несуществующую слезу. А Вейт в это время чувствовал, как жаркая волна стыда и унижения заливает его лицо, заставляя уши гореть багровым огнём.

— Кто рассказал тебе об этом? — спросила она, наконец успокоившись, но в глазах пылал не угасший смех, а острый, хищный интерес. Она сделала лёгкий шаг вперёд. — Я хочу увидеть этого человека.

Он сглотнул комок, застрявший в горле. Внутри всё сжалось — инстинкт кричал, требовал молчать, отступать. Её губы всё ещё были тронуты улыбкой, но в глубине её взгляда таилась тихая угроза, и он почувствовал её кожей.

— Никто, — выпалил он, и слово прозвучало неестественно громко в тишине зала. — Я просто… слышал.

— Слышал? — её тонкая, идеально очерченная бровь медленно поползла вверх, а пальцы принялись рассеянно теребить серебряную цепочку на шее. — Где именно? На шумном рынке, в комнате для занятий или, может, этот шёпот долетел до тебя из чужих уст, пока стражники меняли караул у ворот?

— Даже у стен есть уши… — попытался он уклониться, вложив в голос тень загадочности, но вышло это фальшиво и неубедительно.

Мелисса снова рассмеялась, но на этот раз тихо, почти про себя, и уголки её губ изогнулись в насмешливую улыбку, однако глаза оставались пустыми и безжизненными, как у каменной статуи, на которую она только что смотрела.

— Значит, не скажешь. Хорошо. — Она сделала короткую паузу, будто давая ему последний шанс передумать, её взгляд скользнул по его лицу, по бессильно сжатым кулакам. — Тогда я отвечу на твой вопрос.

Вейт застыл, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ледяная тяжесть наполняет каждую клетку его тела. Она смотрела прямо на него и в её взгляде была не только уверенность, но и та твёрдость, с которой не спорят.

— Инициацию можно пройти только до одиннадцати.

Он моргнул, пытаясь осмыслить этот короткий и безжалостный приговор, который рубил воздух острее любого клинка.

— Но…

— Закон есть закон, — она перебила его на полуслове, и голос прозвучал холодно, бескомпромиссно. — Никакое желание, никакая мечта, никакое отчаяние не

В её словах не было ни злобы, ни жестокости, только уверенность человека, который давно всё для себя решил. Она помолчала, будто давая ему время осознать услышанное, а потом добавила уже мягче, но без тени сомнения:

— Без правил не было бы нас всех. Извини.

Это небрежное «извини» пронзило сильнее, чем удар меча. Оно не оставило видимых ран, не пролило крови, но перерезало что-то внутри — ту самую последнюю, тонкую ниточку надежды, которая всё это время теплилась в его сердце.

— Иногда, — её голос внезапно смягчился, став почти милосердным, — нужно просто принять свою судьбу. Как принимают смену времён года или приход ночи.

Юноша сжал кулаки так сильно, что короткие ногти впились в загрубевшую кожу ладоней, оставляя на ней красные полумесяцы. Ему яростно, до тошноты не нравился этот спокойный отказ, этот безразличный тон, которым она так легко перечеркнула всё, ради чего он жил все эти годы. Он не принимал его, не верил в эту чужую судьбу, которую нельзя изменить. Всё внутри закипало, рвалось наружу с криком, но сквозь сжатые зубы не прорвалось ни звука. Он лишь громко сглотнул.

— Я никогда не приму, — голос прозвучал сухо и хрипло сквозь стиснутые зубы.

Он низко, почти машинально поклонился и резко развернулся, чтобы больше не видеть её спокойного лица. Шаг. Ещё шаг. Каждый отдавался в висках яростным стуком, а в груди пульсировала ярость. Она не угасала, даже когда он вышел на пустынный тренировочный плац, залитый косыми лучами солнца. Она не угасала, даже когда сжимал рукоять меча до побелевших костяшек, нанося бездумные удары по соломенному чучелу. Он прошёл слишком долгий путь, чтобы просто так сдаться и отступить. Он не отступал тогда, в далёком детстве, когда карабкался по обледеневшей стене, стирая руки в кровь, и не планировал отступать сейчас.

Вейт вернулся в свою комнату уже в густых сумерках, когда длинные тени сливались в единую темноту. Злость так и не утихла, она по-прежнему сжимала грудь, мешая дышать. Он с силой рухнул на узкую скрипучую кровать, так что дерево жалобно хрустнуло под его весом, раскинул руки и уставился в потолок. И вдруг знакомая тяжесть в груди начала медленно превращаться во что-то другое, более тихое и горькое. Где-то в глубине, под слоями злости и упрямства, шевельнулась боль. Он был слаб, и никогда не станет таким, как они: как Джастин, чьи движения были отточены и грациозны, как сама смерть. Как принцесса, рождённая с силой, которой ему никогда не достичь. Как лучшие из лучших, для которых магия была таким же родным языком, как для него — взмах меча. Каким бы усердным он ни был, как бы ни рвал мышцы в бою до полного изнеможения, он всегда будет отставать, всегда будет догонять, вечно оставаясь в тени тех, кто владеет хаосом. Сегодняшняя изматывающая тренировка лишь закрепила это жгучее, унизительное ощущение собственной неполноценности. Он сжал челюсти так, что у него заболели виски, но внутри всё ныло и дрожало, а в уголках

— Эй, ты чего такой грустный, будто это тебя чуть не убил змеевик?

Джастин вернулся из душа, весь пропахший паром и свежим мылом. Струйки воды стекали с его коротких, всегда идеально уложенных белоснежных волос, оставляя мокрые дорожки на широких плечах и скатываясь по рельефному прессу, чтобы впитаться в грубое полотенце, небрежно обёрнутое вокруг бёдер. Джастин всегда был таким — живым воплощением силы и лёгкости, словно не ведающим ни сомнений, ни усталости, ни пронизывающего до костей холода. Вейт молча смотрел на него, и в его глазах, помимо усталости, кипела едкая, разъедающая душу зависть. Как же несправедливо и жестоко устроен этот мир.

— Уууу, я понял, лучше к тебе не лезть, — Джастин поднял руки в шутливом жесте сдачи, но глаза его искрились неподдельным любопытством. — Но всё же, мрачный ты мой, что случилось? Опять тебя на плацу как следует отдубасили? Неужели здоровяк Борк со своей дубиной устроил тебе тёмную?

В его сторону тут же полетела подушка, но он, привыкший к таким реакциям, ловко увернулся, и та с глухим шлепком врезалась в шершавую каменную стену.

— Я угадал? — его лицо озарилось ещё более лукавой и довольной улыбкой.

— Нет! — рявкнул Вейт, резко приподнимаясь на кровати. Спина его напряглась, мышцы плеч вздулись твёрдыми буграми, а руки сами собой сжались в кулаки.

На секунду Джастин замер, и улыбка мгновенно слетела с его лица, сменившись настороженной серьёзностью. Его глаза, обычно светящиеся беззаботностью, прищурились, становясь узкими прорезями.

— Ты же знаешь, что можешь мне рассказать, да? Всё, что угодно.

— Знаю… но…

— Что мешает? — он не отступал, его взгляд был пристальным и в то же время по-настоящему тёплым.

— Не знаю, — юноша глухо, почти беззвучно чертыхнулся и провёл ладонью по лицу, смахивая остатки влаги с глаз. — Ладно… Я сегодня разговаривал с принцессой.

Джастин моргнул, его брови поползли вверх от удивления.

— С принцессой?!

Вся его расслабленная поза исчезла, губы едва заметно приоткрылись от чистого, неподдельного изумления.

— О чём? — последовал немедленный вопрос, в котором смешались жгучее любопытство и лёгкая тревога.

— Об инициации.

Густая, тяжёлая тишина повисла в маленькой каменной комнате, будто её можно было потрогать руками. А потом Джастин присвистнул, и этот звук показался невероятно громким в наступившей тишине.

— Ну и как? — спросил он, и в его голосе не осталось и следа от прежней шутливости.

— Она отказала, — Вейт тяжело, с надрывом вздохнул, опуская голову так низко, что подбородок почти коснулся груди. — Сказала, что закон есть закон. Что только дети… Мне никогда не стать таким же, как вы. Никогда.

Джастин медленно опустился на край своей кровати напротив. Его пальцы сплелись в замок, костяшки побелели от напряжения.

— Ты же знаешь, что цена велика, — произнёс он тихо, но очень чётко, выговаривая каждое слово. — Даже для тех, кто прошёл её вовремя.

Вейт всмотрелся в его лицо. Всё, и привычный смех, и лёгкая беззаботность, будто испарились, уступив место незнакомой серьёзности. Остались только голубые, не по-детски взрослые глаза, смотрящие прямо в душу.

— Зачем тебе это?

В его вопросе не было ни капли осуждения, только искренняя попытка понять. И тогда юноша заговорил, и в его глазах, ещё минуту назад полных отчаяния, внезапно

— Мне не важно, какая цена! — его голос окреп, зазвучал твёрже и увереннее. — Я готов отдать всё, что у меня есть, всё без остатка! Я всегда мечтал об этом. Я стремился к этому с самого детства, каждый день, каждую секунду! Видишь это?!

Одним резким, почти отчаянным движением он протянул вперёд руку, демонстрируя старый, потёртый кожаный браслет, тускло поблёскивавший в полумраке комнаты. Он носил его всегда, не снимая ни на секунду, с тех самых пор, как себя помнил.

Джастин нахмурился, с недоумением вглядываясь в невзрачный аксессуар.

— Браслет?.. — в его голосе прозвучало искреннее непонимание.

— Не просто браслет, — он выпрямился во весь рост, выпятив подбородок вперёд, и по его телу разлилась странная, гордая уверенность. — Это браслет Андрэ Лиотти.

Глаза друга расширились до предела, а выражение его лица изменилось в один миг — на смену лёгкому недоумению пришло чистейшее удивление, затем шок, а следом неверие, смешанное с каким-то почтительным трепетом.

— Чего?! — он ахнул, отшатнувшись так, что кровать жалобно заскрипела. — Того самого…

— Да, — твёрдо подтвердил Вейт, и его пальцы сжались вокруг старого кожаного ремешка. — Ты помнишь, я рассказывал, как в детстве пытался перелезть через ледяную стену?

Джастин медленно кивнул, не отрывая заворожённого взгляда от его руки.

— Это он спас меня тогда и дал мне этот браслет, — голос его стал тише. Он коснулся браслета, ощущая под пальцами шероховатую, выцветшую кожу и холод металлической птички. — Это было не просто так. — Он поднял глаза на друга, и в его взгляде горел вызов всей этой системе, всем правилам, что ему пытались навязать. — Он верил в меня. В меня, мальчишку с окраины. Этот браслет… это мой пропуск сюда, мой счастливый билет, и я не собираюсь его терять.

Джастин выдохнул долгим, свистящим звуком и нервно, беззвучно засмеялся, потрясённый открывшейся ему тайной.

— Ну и дела… — прошептал он, и в его голосе смешались неподдельное восхищение и лёгкая зависть.

Он откинул голову назад, разглядывая знакомые трещины на потолке, и провёл рукой по коротким, всё ещё влажным от душа волосам.

— Ты повстречал самого Мастера, настоящего Андрэ Лиотти. Везёт же некоторым… — его голос дрогнул, и в глазах застыла старая, глубокая боль. — Я так и не смог поработать с ним…

Он мысленно перенёсся в те давние дни, до сих пор помня едкий дым, отчаянные крики и ту оглушительную тишину, что наступила после. Последствия того дня навсегда остались шрамом на памяти каждого выжившего. Они оба погрузились в тяжёлые раздумья, пока Джастин вдруг не вскинул голову с такой резкостью, что Вейт вздрогнул. Его друг пристально, почти гипнотически смотрел на него, и в глубине его голубых глаз загорался тот самый, хорошо знакомый ему опасный огонёк азартного безумия.

— Помнится, ты сказал, что готов на всё?

— На всё, — не раздумывая ни секунды, отрезал Вейт.

— Даже на нарушение правил?

Юноша замер. Его мозг на мгновение отказался обрабатывать смысл сказанного, и в голове пронеслась лишь одна растерянная мысль:«Что?..»

— У меня есть идея! — Джастин резко шагнул вперёд, сократив расстояние между ними. Он наклонился так близко,

С каждым произнесённым словом глаза Вейта округлялись всё больше и больше. Сердце забилось часто и громко, перехватывая дыхание. Он инстинктивно подался назад, отстраняясь от друга, и его лицо вытянулось в маске чистого ужаса и неверия.

— Ты… ты безумец! — вырвалось у него сдавленным, хриплым шёпотом.

Джастин лишь отшатнулся назад, и на его лице расплылась самая дерзкая, самая бесшабашная ухмылка, какую только можно себе представить.

— Это полное безумие… —Он покачал головой, ощущая, как его тело буквально разрывается на части от внутреннего противостояния. Весь его разум, вся логика кричали одно-единственное слово: «Нет!». Но что-то глубоко внутри, что-то дикое, первобытное и по-настоящему опасное, настойчиво шептало: «Да».

— Ну что? — Джастин наклонил голову, глядя на него исподлобья с хитрой усмешкой. — Ты в деле?

Вейт глубоко, с дрожью вдохнул, прикрыв на секунду глаза, пытаясь заглушить бушующий внутри шторм. Когда он снова открыл их и взглянул на друга, в его взгляде уже горела непоколебимая решимость. Он принял решение. Плевать на разум, на правила, на возможные последствия. Это его единственный шанс.

— Я в деле.

Их взгляды встретились — испуганный, но твёрдый, и дерзкий, полный безрассудного азарта.

— Но, если мы сделаем это… — тихо, почти беззвучно произнёс он, — пути назад не будет.

— Я на это и рассчитывал, — без тени сомнения парировал Джастин.

Он протянул сжатую в кулак руку. Вейт без колебаний ударил своим кулаком по его костяшкам. По их лицам расползлись одинаковые, немного безумные улыбки.

— Тогда… — Джастин внезапно нахмурился, скрестив руки на груди, и в его глазах мелькнула тень настоящего, взрослого напряжения. — Выдвинемся после полуночи. Сегодня в западных воротах дежурит Рокки — она своя, пропустит, не задавая лишних вопросов.

Вейт неверяще мотнул головой, до сих пор не в силах поверить, что согласился на эту безумную авантюру. Голос разума снова поднял крик, пытаясь до него достучаться, твердя, что это конец, что они сошли с ума.

— Отлично, раз мы договорились, я посплю пару часов. — Джастин громко зевнул, снова превращаясь в беззаботного увальня. Он лениво потянулся, так, что хрустнули позвонки, и плюхнулся на свою кровать, и стоило его голове коснуться подушки, как его дыхание стало ровным и глубоким.

А он так и не смог сомкнуть глаз. Холодная, липкая тревога ползла по его спине, словно стая ледяных змей, сжимая горло и заставляя сердце биться вразнобой. Вейт ворочался на скрипучей кровати, уставившись в потолок, где лунный свет отбрасывал причудливые, шевелящиеся тени. Правильно ли он поступает? Стоит ли этот риск возможной награды? Но отступить он уже не мог — не смел. Это было бы предательством не только по отношению к Джастину, рискнувшему для него, но и по отношению к самому себе, к той вере, что горела в нём все эти годы, к тому мальчишке, что когда-то полез на ледяную стену.

Глава 8

ВЕЙТ

Когда стрелки часов почти слились воедино, указывая на полночь, он с замиранием сердца бесшумно поднялся с постели. Рядом на кровати Джастин застонал,

— Чёрт, я уже жалею, что это предложил, — просипел он хриплым от сна голосом, протирая лицо ладонью.

— Я так и понял, — юноша нервно усмехнулся, хотя его собственное сердце уже колотилось часто и громко, наполняя всё тело лихорадочным предвкушением и холодной дрожью.

Джастин зевнул так, что скулы хрустнули, и махнул рукой, будто отмахиваясь от последних остатков сна и сомнений.

— Ладно, ладно… Ты точно не передумал? Последний шанс.

— Нет! — ответил он без тени колебаний, хотя пальцы его непроизвольно сжались в кулаки, выдавая внутреннее напряжение.

Друг лишь коротко кивнул, сноровисто накинул на себя тёмную, не стесняющую движений рубаху, и мягко шагнул к двери. Деревянные петли издали тихий, едва слышный скрип под его умелым нажатием. Джастин высунул голову в тёмный коридор, замер на секунду, прислушиваясь к ночной тишине.

— Чисто! — выдохнул он облегчённо. — Пойдём, нужно поторопиться, пока ночная смена не начала обход.

Они бесшумно скользнули по спящему коридору, прижимаясь к шершавым, холодным каменным стенам, в которых застыла вековая прохлада. Тьма окутывала крепость плотным покрывалом, и лишь редкие магические светильники отбрасывали на пол длинные, колеблющиеся тени, которые казались живыми и угрожающими в этой тишине. Каждый их шаг, каждый приглушённый вдох отдавались в груди Вейта гулким эхом. Он мысленно рисовал себе картины того, что будет, если их поймают, — позор, изгнание, а может, и нечто худшее…

Стоило им выскользнуть на улицу, как ледяной ветер немедленно ударил им в лица. Джастин даже не дрогнул, лишь щурился, вглядываясь в непроглядную темноту. Он же поёжился, судорожно вцепившись в воротник куртки, пытаясь сохранить остатки тепла. Чёрное, бездонное небо раскинулось над ними, и луна тонула в рваных, стремительно несущихся облаках. Они ускорили шаг, почти бежали вдоль крепостной стены, пока не достигли массивной, окованной железом двери в западной стене. Там, в глубокой тени, замерла высокая фигура в чёрном плаще. Стражник почувствовал их приближение раньше, чем увидел. Раздался резкий, зловещий свист вытаскиваемой из ножен стали.

— Джастин?.. — Голос девушки прозвучал глухо и полным недоверием. Её глаза, светящиеся в темноте холодным голубым светом, сузились до подозрительных щелочек. — Ты что тут делаешь? И кто это с тобой?

Джастин сделал неспешный шаг вперёд, наклонился к её уху и начал что-то быстро, убедительно шептать, жестикулируя в такт своим словам. Вейт замер на месте, затаив дыхание, чувствуя, как ледяная дрожь пробегает по спине. Секунды тянулись мучительно долго — каждая из них могла стать роковой. Прямо сейчас решалась его судьба. Рокки сначала отрицательно мотала головой, её поза оставалась непоколебимой и напряжённой. Но Джастин умел находить нужные слова: всего пара фраз и её плечи слегка опустились, а кивок стал почти незаметным, вымученным. Затем её тяжёлый, оценивающий взгляд медленно прополз по его фигуре, взвешивая все «за» и «против».

— Хорошо… — наконец выдохнула она, и её губы сжались в тонкую,

Вейт не успел даже осознать смысл её слов, как Джастин широко, почти по-волчьи ухмыльнулся и, не раздумывая ни секунды, нанёс Рокки короткий, жёсткий удар кулаком в висок. Девушка пошатнулась, её глаза на мгновение остекленели и потеряли фокус, а затем тело обмякло и безвольно рухнуло в свежий, хрустящий снег. Всё произошло слишком быстро, слишком легко и жестоко. Холодный пар частыми клубами вырывался из его губ, когда он, широко раскрыв глаза от ужаса, метнулся к ней.

— Ты что творишь, псих?! — зашипел он, едва сдерживая дрожь в голосе и наклонившись над неподвижной фигурой. Паника затопила его грудь, сжимая горло.

Но Джастин лишь спокойно отряхнул руку, будто только что выполнил обыденную работу.

— Тц, будь тише, — безразлично бросил он, настороженно озираясь по сторонам. — Иначе на шум сбегутся все, кому не лень. Она жива, просто спит. Я знаю, куда бить.

Он даже не выглядел обеспокоенным или сожалеющим. Перешагнул через тело подруги и обеими руками навалился на обитою железом дверь. Та поддалась лишь с натужным, протестующим скрипом, словно не желая впускать их во тьму. Снег осыпался с верхушки арки им на головы, как последнее предупреждение.

— Это было необходимо, — так же спокойно, словно объяснял нечто разумеющееся, пояснил он, глядя на бледное лицо Вейта. — Ты ведь не хочешь, чтобы из-за нашей выходки пострадал кто-то ещё… кроме нас самих? Теперь она чиста. Её накажут максимум за недосмотр.

Вейт судорожно втянул в лёгкие колючий, ледяной воздух, пытаясь заглушить панику, сжимающую горло. Эта безумная авантюра с каждой секундой нравилась ему всё меньше.

— А что ты скажешь, когда нас поймают?

— Я? — Джастин театрально приложил руку к груди, изобразив на лице преувеличенное удивление. — Я скажу, что ты меня жестоко шантажировал. Что ты захватил в заложники мой драгоценный запас шоколада, который я прячу под подушкой. Угрожал съесть его, если я не помогу. Это же вопиющее преступление!

— Джастин! — гневно зашипел он, сжимая кулаки до хруста в костяшках. Сейчас был не момент для дурацких шуток.

— Ладно-ладно, не горячись.

— Почему? — не выдержал он, вглядываясь в знакомые черты, пытаясь разгадать мотивы друга. — Почему ты мне помогаешь? Ты же рискуешь всем! Неужели ты не боишься последствий?

Джастин замер, и на мгновение его взгляд стал другим — тяжёлым, взрослым, уставшим. Вся его привычная, беззаботная легкость куда-то испарилась, обнажив скрытую глубину.

— Страшнее хаоса в моей крови ничего не может быть, — тихо, но очень чётко произнёс он. — Никакое наказание не сравнится с этим внутренним адом, который я ношу в себе каждый день. — Он глубоко вдохнул, вспоминая что-то очень личное и болезненное, а потом усмехнулся, но усмешка вышла кривой и чуть грустной. — А ещё… ты мне нравишься, Вейт. Ты упрямый, наивный, и ты не сдаёшься. Это редкость.

Он хлопнул его по плечу уже с привычной силой, от которой тот слегка пошатнулся.

— И не волнуйся за меня так. Сильно я не пострадаю, — Джастин махнул

Он решительно потянул Вейта за собой в сжимающуюся темноту. Массивная дверь за ними захлопнулась, навсегда отрезав путь назад. Единственным звуком теперь было гулкое эхо их шагов, одиноко отдающееся от холодных, мокрых каменных стен. Они спускались вниз по крутой лестнице, ступени под ногами были сырыми и скользкими от влаги, что сочилась из невидимых щелей. Юноша ощущал, как тяжёлый, прохладный воздух подземелья обволакивает его, наполняя ноздри странным запахом старого камня, пыли и чего-то ещё, едва уловимого и металлического. Внезапно из мрака вспыхнуло тёплое, почти агрессивное пламя — Джастин одним движением выхватил из-за пояса факел и чиркнул кресалом. Огонь затрепетал, зашипел и разгорелся, отбрасывая по стенам длинные, неустойчивые, пляшущие тени. Они извивались, как живые существа, то удлиняясь, то съёживаясь, и Вейт невольно переводил взгляд с одной на другую, пока не осознал, что они вышли в огромное, подавляющее своим масштабом помещение. Его взгляд жадно, почти болезненно впился в стены, уходящие ввысь.

Каменный зал. Это место поражало воображение — высокие своды терялись в клубящейся тьме под потолком, массивные колонны упирались в невидимый свод. Свет от факела пробивался слабо, его жадно поглощали чёрные, отполированные временем камни, из которых были сложены стены. Лишь кое-где он выхватывал из мрака тусклое мерцание — на колоннах виднелись сложные, замысловатые узоры и символы. Вейт, заворожённый, подошёл ближе. Пальцы его дрожали, когда он коснулся холодной, почти ледяной поверхности камня, ощущая подушечками пальцев шершавые грани и линии, вырезанные много веков назад.

— Что это за место? — его шёпот, сорвавшийся с губ, эхом разнёсся по залу, усилился и вернулся к нему уже чужим, многоголосым шёпотом, полным тайны.

— Каменный зал, — ответил Джастин, и его голос приобрёл необычную, почти торжественную серьёзность. — Это… особое место. Оно умеет поглощать хаос, усмирять его. Здесь нас держат после инициации, пока мы не научимся контролировать свою силу, пока она не перестанет выжигать нас изнутри.

Глаза Вейта загорелись диким, неподдельным восторгом. Он не мог поверить, что стоит там, где проходит самый священный ритуал, о котором он только мог мечтать все эти долгие годы.

— Но зачем мы здесь?

Друг лишь ухмыльнулся, загадочно сузив свои голубые глаза, в которых отражались пляшущие язычки пламени. Он медленно протянул вперёд ладонь и тихо, нараспев произнёс несколько слов на странном, гортанном, незнакомом языке. В ту же секунду по периметру всего зала, из самих камней, вспыхнули причудливые защитные символы, испуская слабое, но настойчивое золотое свечение. Они пульсировали в такт его словам, будто оживая.

— Скоро узнаешь… Ты же сказал, что хочешь стать воином? Что готов на всё? Тогда иди за мной.

Не дожидаясь ответа, Джастин резко развернулся и уверенно зашагал через зал, его шаги

Вейт застыл у порога, не в силах отвести взгляд от странного, живого сосуда. Ему казалось, что чаша зовёт его по имени, шепчет что-то на древнем языке прямо в сознание, обещая силу, о которой он даже не смел мечтать. Ноги сами сделали шаг вперёд, рука непроизвольно потянулась, пальцы жаждали коснуться этой жидкости. Но внезапный жёсткий удар по запястью заставил его вздрогнуть и отскочить. Джастин резко отбросил его руку, а его взгляд, обычно полный насмешки, был твёрдым и суровым.

— Не трогай!

Не говоря больше ни слова, асур взял с небольшой каменной полки странный сосуд в форме изогнутого лепестка. Подойдя к массивной чаше, он медленно зачерпнул немного густой жидкости. Она была не просто чёрной — в глубине она отливала густым алым цветом. Жидкость вязко стекала по краям сосуда, оставляя после себя алые капли, которые переливались в пляшущем свете факела зловещим, почти живым блеском.

— Пойдем, — бросил он коротко, и его голос прозвучал непривычно низко и напряжённо. Затем он резко развернулся и шагнул за порог, не оглядываясь.

Вейт задержался всего на миг. Он снова посмотрел на чашу, на тёмную субстанцию. Кадык дёрнулся, когда он сглотнул комок, внезапно вставший в горле. Глубокий, дрожащий вдох, и он вышел вслед за другом. Они вновь оказались в Каменном зале. Но теперь просторный, пропитанный древней магией зал казался ему совсем иным. Воздух стал гуще, тяжелее, будто стены сдвинулись, сузив пространство вокруг них и нависнув немой угрозой. Символы на колоннах, прежде безмолвные, теперь вспыхивали неярким, тревожным золотым свечением, словно отвечая на присутствие зачерпнутой субстанции.

Джастин ждал его в самом центре зала, сжимая странный сосуд обеими руками так крепко, что его костяшки побелели. Юноша шагал медленно, с каждым шагом чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее и отчаяннее. Глухие удары отдавались в висках, гулко звучали в ушах, сливаясь в навязчивый, тревожный ритм, нашептывая:«Ещё можно развернуться, ещё есть шанс… Беги».

«Нет. Я не сдамся»,— мысль пронеслась ясно и чётко,

Он облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы, осознав, как дико и внезапно жаждет простой, чистой воды. Остановившись напротив друга, он заметил, что его лицо стало неузнаваемым — на нём не было и тени привычной ухмылки. Брови были грозно сдвинуты, плечи напряжены, как у зверя перед прыжком, а острый, сосредоточенный взгляд внимательно изучал его, ища последние признаки сомнения.

— Время пришло, — наконец произнёс Джастин, и его голос прозвучал глухо, отрывисто, разрезая тишину. — Ты помнишь всё, что я тебе говорил? Каждое слово?

Он быстро, почти судорожно кивнул, нервно вытирая о грубую ткань штанов влажные, липкие ладони. Они вспотели так сильно, что казалось, пальцы могут соскользнуть даже с шершавого камня.

— Помни, — Джастин слегка наклонился вперёд, понизив голос до сдавленного шёпота, который, однако, нёсся по залу зловещим эхом. — Ты должен победить тьму внутри себя. Не договориться, не обмануть — победить, если сдашься — умрёшь, сгоришь изнутри.

Его пальцы, державшие чашку, слегка дрожали, но он не отпускал её, лишь крепче сжимая холодный, почти ледяной камень. Впервые за всё время он уловил в голосе друг не только суровую решимость, но и беспокойство.

— Это… впервые для меня тоже. Я никогда никого… не инициировал.

Вейт слабо, едва заметно усмехнулся, пытаясь скрыть охвативший его ужас.

— Не волнуйся. Я не оставлю этому хаосу выбора, кроме как подчиниться мне.

Джастин лишь коротко кивнул, его глаза блестели в полумраке странным, отражённым светом. Затем он медленно, почти с неохотой протянул сосуд. Вейт аккуратно взял его, и ледяной холод камня мгновенно обжёг кожу, словно он брал в руки не чашу, а глыбу чистого льда. Он посмотрел вниз. Внутри, казалось, пульсировала и дышала сама тьма. Густая, почти чёрная субстанция медленно переливалась, и на её поверхности, подобно молниям в грозовой туче, пробегали короткие, алые блики.

— Это что, кровь? — голос его сорвался на хриплый, едва слышный шёпот. Что-то глубоко внутри дрогнуло и сжалось от внезапного страха.

— Тебе лучше не знать, — тихо, почти шёпотом ответил Джастин, отводя взгляд в сторону.

— Значит, да…

Друг лишь молча, сокрушённо пожал плечами.

— Ну всё. Давай начинать, медлить нельзя.

На долю секунды Вейт замер, ощущая, как всё внутри него сжимается. Он в последний раз посмотрел на жидкость, которая казалась теперь сгустком самой ночи, сделал глубокий, дрожащий вдох и резко выдохнул, как делал это всегда перед первым ударом в бою, и опрокинул содержимое чаши в себя залпом. Жидкость оказалась обжигающе ледяной. Она не освежила горло, а опалила его, текла внутрь вязким потоком, оставляя за собой противный привкус меди, пепла и чего-то ещё. Алые, густые капли скатились по уголкам его губ, и он грубо, почти яростно провёл рукавом по подбородку, стирая их. Замер в ожидании, напряжённо вслушиваясь в себя, но ничего не происходило, только лёгкий, коварный холодок в желудке. Он нахмурился, вопросительно, почти с надеждой посмотрев на Джастина. Но тот не расслаблялся, наоборот — его поза стала ещё более напряжённой, собранной. Плечи неестественно приподнялись, руки дрогнули, а пальцы судорожно сжались в белые от напряжения

Секунда. Две. Тишина в зале стала давящей, звенящей, готовой лопнуть от напряжения, а затем мир взорвался болью. Живот скрутило так резко, что он вскрикнул, сгибаясь пополам. Огненная молния ударила изнутри, пронзая каждую жилу, каждый нерв, разрывая тело на атомы. Он рухнул на колени, его пальцы с такой силой впились в швы между каменными плитами пола, что ногти треснули и пошли кровью. По венам больше не текла кровь — по ним текла раскалённая лава, выжигающая всё на своём пути, плавящая кости и испепеляющая разум. Боль не просто росла — она разрасталась, пульсировала, разрывала его изнутри, оставляя после себя только обугленные, дымящиеся обломки того, что секунду назад было его сознанием. Он уже не сдерживал стонов — они вырывались из пересохшего горла хриплыми, надрывными рыками, эхом отражаясь от стен.

— Больно… как же больно! — закричал он, и голос сорвался в рёв. Ногти, уже стёртые в кровь, снова и снова царапали холодный камень, оставляя на нём короткие, рваные борозды. Он не чувствовал ничего, кроме огня, пожиравшего его изнутри.

— Это ещё не больно, — сквозь стиснутые зубы, напряжённо отозвался Джастин, и в его голосе прозвучала не чужая, а его собственная, прожитая когда-то агония.

Мышцы Вейта скрутила новая, ещё более сильная судорога. Он изогнулся неестественной дугой, запрокинув голову так, что кости хрустнули. Каждая кость в его теле будто ломалась заново, рассыпаясь на мельчайшие, острые осколки, которые впивались в плоть изнутри. В глазах стояли слёзы, они текли по щекам ручьями и падали вниз тяжёлыми, солёными каплями, смешиваясь с алыми разводами его собственной крови на полу. Во рту вспух кровавый пузырь, а затем лопнул, когда из пересохшего горла вырвался новый, уже почти беззвучный крик.

Джастин на секунду прикрыл глаза, с силой сжав веки. Он знал, что так будет, теоретически был готов. Но видеть это, быть свидетелем этой пытки, оказалось совсем другим делом. Свою собственную инициацию он почти не помнил, слишком долго его держал лихорадочный бред, мозг самозабвенно заблокировал все воспоминания о том аде. Теперь он понимал почему.

Вейт дёрнулся, выгибаясь в очередной судороге, его собственные когти, уже не чувствуя боли, расцарапали шею до мяса. Горло пылало, жгло, пересыхало так, будто он глотал раскалённый песок. Перед глазами всё плыло и двоилось, формы теряли очертания. Он больше не понимал, где находится, кто он, что с ним происходит. Осталась только боль, только дикий, неконтролируемый хаос, разрывающий сознание на клочья. Защитный барьер вокруг зала, реагируя на чудовищный выброс энергии, засветился ослепительно и затрещал, словно не выдерживая напора.

— Прекрати… — прошептал он, едва шевеля губами, и бросил на Джастина умоляющий, полный недоумения и абсолютного ужаса взгляд. — Прошу…

Земля под ним заходила ходуном, воздух сгустился, и стало нечем дышать. Он судорожно открыл рот, ловя густую, удушливую атмосферу, но не смог издать ни звука. Тьма рвалась изнутри, охватывала его, заполняла до краёв, вытесняя последние проблески его «я», и тут мир стал алым.

Джастин тяжело выдохнул, сгорбившись, чувствуя, как дрожь подкашивает колени. Первая, самая страшная часть была позади. Механическим, почти автоматическим движением он достал свой меч и медленно подошёл к лежащему другу. Вейт лежал неподвижно, раскинув руки. Лицо его было удивительно безмятежным, почти спящим, но Джастин знал — внутри всё ещё бушевала та самая адская буря, которую предстояло усмирить. Он замешкался на секунду, лезвие замерло в воздухе. Затем, сжав зубы до хруста, провёл остриём по запястью. Кожа легко разошлась, и алая, почти чёрная в тусклом свете кровь хлынула наружу, стекая вниз и впитываясь в швы между каменными плитами пола. Камни, коснувшись крови, словно впитали её, на мгновение вспыхнув тусклым багровым светом. То же самое он проделал с другой рукой, движения были точными и лишёнными дрожи: сейчас нельзя было ошибиться. Затем он отступил назад и устало прислонился к холодной, шершавой стене, чувствуя, как трясутся ноги. Теперь оставалось только ждать. Холодные, липкие капли пота стекали по шее, одежда прилипла к спине. Никогда в жизни он так не боялся.

«Ты справишься, Вейт. Ты должен…»

Он мысленно взывал ко всем богам, которых знал, и к тем, о которых лишь слышал, чтобы всё прошло как надо. Часы тянулись мучительно медленно, каждая секунда отдавалась в висках тяжёлым, монотонным стуком, будто отсчитывая последние мгновения перед приговором. Юноша почти задремал, измотанный нервным напряжением, когда дверь в зал с оглушительным грохотом резко открылась. На пороге застыла внушительная, до боли знакомая и грозная фигура. Защитный барьер не позволял ему пройти внутрь, но мужчина даже не пытался его преодолеть. Он просто стоял на пороге, молча, пристально осматривая зал своим всевидящим взглядом, который скользил по колоннам, по алым следам на полу, и наконец остановился на неподвижном теле Вейта. Джастин сглотнул ком, внезапно подступивший к пересохшему горлу.

— Я надеюсь, у тебя есть объяснение, — раздался глухой, низкий голос, в котором клокотала сдерживаемая ярость.

Мурашки пробежали по его спине. Хоть он и не чувствовал холода, сейчас его тело пронзил ледяной озноб, сковывающий каждое движение.

— Возможно, — лишь хрипло выдавил он в ответ, судорожно сглатывая и чувствуя, как предательски дрожат пальцы.

Наставник смотрел на него долгим, немигающим взглядом, от которого кровь стыла в жилах. Казалось, ещё одно мгновение, и он набросится, сметая барьер, осыпая юнца не поучительными ударами, а настоящей, калёной сталью. Видеть перед собой этих мальчишек, этих щенков, которые осмелились ослушаться прямого приказа, плюнуть на все правила, было для него невыносимым оскорблением.

— Не пустишь? — тихо, почти ласково, но с опасной, шипящей ноткой спросил

— А нн-надо?.. — голос того дрогнул, предательски выдав весь его ужас, но он всё же заставил себя не отводить глаз, из последних сил выдерживая этот взгляд.

Виргар громко, отборно выругался и нетерпеливо, со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы.

— Юнец, не глупи, — его слова прозвучали резко. — Ты ни разу в жизни не проводил инициацию. Ни разу! С чего ты вообще решил, что сможешь? Пусти меня. Не убью я вас… пока что, — он язвительно, беззвучно усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Да и какой сейчас смысл? Вы уже начали этот адский танец, что с вас теперь взять…

Джастин мысленно согласился. Да, наставник выглядел так, будто готов в любую секунду разорвать их на части, но ведь он всё-таки наставник. Его присутствие, пусть и гневное, хоть немного, но успокаивало тяжёлый ком страха, сжимавший грудь. Он молча шагнул к мерцающему барьеру и приложил к нему ладонь. Губы его беззвучно зашептали заученные слова. В месте касания защита вспыхнула ослепительным золотом, а затем вся светящаяся паутина разлетелась на мириады искр, превратившись в пыль и открыв путь.

Виргар тут же пересёк порог. Едва он оказался внутри, его пальцы сложились в замысловатый знак, и барьер вновь поднялся с глухим гулом, отсекая их от внешнего мира плотной, непроницаемой стеной. Губы мужчины сжались в тонкую, белую от гнева полоску, а на его шее отчётливо пульсировала толстая вена, выдавая бурю, скрытую за маской внешнего самообладания.

— Сколько он уже без сознания? — сухо, без предисловий бросил он, нависая над распростёртым телом Вейта.

— Примерно три часа, — нехотя, глядя в сторону, ответил Джастин, чувствуя, как по спине снова пробегают леденящие мурашки.

Мужчина устало, с силой потер свой лысый затылок, его грубые пальцы на мгновение задержались на старом, глубоком рубце, пересекающем висок.

— Плохо, — выдохнул он, и в этом одном слове прозвучал безрадостный приговор. Он тяжело присел на корточки рядом с Вейтом. — Это слишком долго. Слишком. Мозг мог не выдержать перегрузки, или того хуже… хаос мог найти лазейку и укорениться слишком глубоко, стать частью его существа.

Он внимательно осматривал юношу, прищурившись. Его грубые, покрытые шрамами пальцы бегло, но точно пробежали по свежим, неровным порезам на его руках. Ладонь замерла на самом глубоком и рваном разрезе, и его густые брови грозно нахмурились, сходясь к переносице.

— Откуда знаешь, как это проводить? — спросил он глухо, не отрывая взгляда от зияющей раны.

Джастин неловко переступил с ноги на ногу, почувствовав себя снова провинившимся мальчишкой, пойманным на краже сладостей из кладовой.

— Подслушал, как вы обсуждали это с сэром Лестаром в оружейной, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону, на древние камни пола. — Прятался тогда в сундуке.

Виргар резко замер, его плечи напряглись, затем он коротко, беззвучно хохотнул, и в этом звуке не было ни капли веселья.

— Подслушал, значит… Ну-ну. Гениально. Тогда молись теперь всем богам, которых знаешь, чтоб ты всё сделал правильно, иначе… — он медленно, почти угрожающе

Юноша, стиснув зубы до боли, стойко выдержал его взгляд, не отводя глаз, чувствуя, как под этим взором закипает кровь.

— Сделанного не воротишь. Путь назад отрезан.

— И то верно, — тихо, почти устало отозвался наставник, поднимаясь на ноги.

Воздух под куполом барьера сгустился, и в этот самый момент кровь, что до сих пор ровной, медленной струйкой сочилась из глубоких порезов на руках Вейта, внезапно замерла, задрожав мельчайшей рябью. Края ран начали стремительно, с пугающей скоростью затягиваться, кожа стягивалась, будто её шили невидимые нити. Но что-то в этом процессе было неестественным, чуждым, пугающе неправильным. Чёрно-алая густая кровь не ушла внутрь — она застыла, пульсируя живыми волнами прямо под натянутой кожей. А из её глубин медленно, лениво, подобно пробуждающимся от многовековой спячки змеям, начали выползать чёрные, отливающие алым символы. Они извивались, скользили по бледнеющей коже, сплетаясь в сложные гипнотические узоры, опутывая руку от запястья к локтю, к плечу, оставляя за собой тёмные следы.

Рывок.

Внезапный, молниеносный, как удар кобры. Вейт, всё ещё лежавший на полу, схватил наставника за голень стальной хваткой. Сэр Виргар не ожидал атаки от того, кто секунду назад был бездыханным телом, и на мгновение его тело обмякло от шока — он полетел вниз. Гулкий, костяной удар раздался, когда затылок мужчины со всей силы встретился с чёрным камнем пола. Однако он мгновенно пришёл в себя: долгие годы тренировок и настоящих боёв взяли своё. Не теряя ни секунды, резко откатился в сторону, с силой отрывая ногу из железной хватки инициированного. Джастин замер, не дыша, чувствуя, как сердце бешено колотится, пытаясь вырваться из груди.

Вейт ещё не до конца изменился, но процесс уже был запущен и набирал силу. На глазах у них его волосы, будто под действием невидимого мороза, стремительно обесцвечивались, становясь белыми, как свежевыпавший снег. Кожа, ещё недавно покрытая лёгким загаром, бледнела, будто из него высасывали все жизненные соки, оставляя лишь фарфоровую, болезненную бледность. Черты лица исказились, заострившиеся скулы и впалые щёки делали его похожим на изголодавшегося хищника. Дыхание стало рваным, хриплым, сопровождаемым низким утробным рычанием, доносящимся из самой глубины груди. А его алые, как раскалённые угли, глаза горели чистым, необузданным безумием, впиваясь в своих жертв с первобытной ненавистью.

— Что д-делать? — прошептал Джастин, не спуская с друга широких, полных ужаса глаз.

Вейт услышал его. Голова резко повернулась на звук. Дыхание стало ещё более прерывистым и хриплым, грудь судорожно вздымалась и опадала. Барьер вокруг зала в ответ на новый выброс энергии засветился до ослепительности, его гул превратился в оглушительный рёв. По телу юноши пробежала новая, мучительная волна преображения. С низким, влажным хрустом, похожим на ломающиеся кости, чёрные

Джастин, не отводя взгляда, медленно, плавно, как перед диким зверем, отступил на шаг назад. Главное сейчас не делать резких движений и не провоцировать. Он знал: хаос не просто давал силу — он превращал человека в загнанного, ослеплённого яростью зверя. И любое неверное движение, любое проявление страха или угрозы могло стать последней каплей, спусковым крючком для неконтролируемой, смертоносной атаки.

— Нужно его повалить… Обездвижить и привести в чувство, — голос наставника прозвучал громко и чётко, разрезая напряжённый воздух. Он не сводил напряжённого, изучающего взгляда с Вейта, следя за каждым мускулом на его теле, за каждым вздрагиванием конечностей.

Взгляд того резко переметнулся на мужчину. Из перекошенного, искажённого гримасой рта вырвался громкий, низкий, наполненный яростью рык. Тело напряглось, он присел чуть ниже, приготовившись к броску. Виргар бросил быстрый, оценивающий взгляд на Джастина и сурово нахмурился. Затем, сжав кулаки так, что кожа на них побелела, резко, почти щёлкающе цокнул языком и бросился вперёд. Его движение было обманчиво плавным и невероятно быстрым.

Вейт среагировал молниеносно. Рука с вытянутыми острыми когтями просвистела в воздухе, едва не задев щеку наставника. Но Виргар уже не был просто обычным, пусть и опытным воином. В полёте, не прерывая движения, он призвал внутренний хаос, и в ту же секунду его глаза вспыхнули тем же алым светом, что и у юноши. Мгновение спустя Джастин, стиснув зубы до боли, последовал его примеру, ощущая, как знакомая, дикая, неукротимая сила разливается по жилам, жжёт изнутри и дарует нечеловеческую скорость и мощь. Барьер вокруг них вспыхнул. Золотистый, слепящий свет заполнил всё пространство, древние стены задрожали, и с потолка посыпалась мелкая каменная крошка. Двое воинов бросились на Вейта. Их движения были резкими, точными, выверенными до миллиметра.

Всё тело Вейта дрожало от ненависти, а древние инстинкты выли на предельной громкости, крича об опасности, требуя крови. В ослепляющем гневе, в хаотичном безумии он не различал ни друзей, ни врагов. Перед ним были лишь те, кто угрожал его существованию, кто осмелился прикоснуться к нему. А значит, он должен был уничтожить их, разорвать на части. Он двигался с пугающей, неестественной скоростью, будто тело теперь совсем не знало усталости, боли или земного притяжения. Он уклонялся от ударов, изгибаясь так, как способны лишь змеи, контратаковал, а его собственные удары были молниеносными, но немного неуклюжими, словно он ещё только учился управлять этой новой, чудовищной силой.

Виргар резко шагнул влево, уходя от рассекающего воздух когтя, и тут же ответил коротким ударом ребром ладони в грудь. Юноша взвыл от боли и ярости, но вместо того, чтобы отступить, перехватил руку противника, сжав пальцы с такой силой, что раздался отчётливый хруст костей. Джастин, видя это, кинулся на него сбоку, пытаясь выбить из

— Отвлеки! — хриплый, напряжённый голос Виргара едва перекрывал непрекращающееся рычание.

Вейт зарычал в ответ, его мышцы вздулись твёрдыми буграми под мертвенно-бледной кожей, он был готов к новой, ещё более яростной и безрассудной атаке. Его безумные алые глаза метались между двумя фигурами, выискивая малейшую слабину. Джастин, превозмогая боль в солнечном сплетении, сделал резкий, бросающийся в глаза шаг вперёд, привлекая его внимание исключительно на себя.

— Вейт! — крикнул он громко и чётко, заставляя того встретиться с ним взглядом. — Это я! Ты меня знаешь. Посмотри на меня! Очнись!

Хаос внутри него взвыл в ответ, восприняв это как прямой вызов, как угрозу. Он качнулся вперёд, длинные чёрные когти блеснули в искажённом свете барьера, готовые разорвать. Воздух сгустился от магической энергии, стало трудно дышать. Вейт занёс руку для удара. Ещё один шаг, и Джастин оказался в смертельной зоне досягаемости, лицом к лицу с искажённым яростью лицом друга. В этот решающий миг, используя долю секунды, пока всё внимание Вейта было приковано к юноше, Виргар метнулся вперёд. Он действовал молниеносно, без единой лишней мысли: обхватил того за плечи сзади, захватил его дёргающиеся, извивающиеся руки в мощный стальной замок и, используя весь свой вес и инерцию, с силой, не оставляющей сопротивления, свалил на холодный каменный пол. Тот взревел, но не от боли, а от ярости, изогнулся неестественной дугой, пытаясь вырваться из стальных объятий, но в тот же миг Джастин бросился сверху, навалившись всем телом, помогая удерживать бьющееся в истерике, одержимое тело.

— Держи его! Крепче! — крикнул Виргар, с трудом блокируя дёргающиеся, нечеловечески сильные руки юноши.

Вейт бился в их руках, будто в конвульсиях, мышцы судорожно сжимались и разжимались под тонкой кожей. Дыхание было рваным, хриплым, наполненным низким животным рыком, не оставляющим места для разума, для воспоминаний.

— Вейт! — громко, но уже не криком, а низким, удивительно мягким и в то же время твёрдым голосом произнёс наставник, давя на его плечи всей своей тяжестью. — Слушай мой голос, слышишь меня? Слушай только его.

Юноша дико выгнулся, губы обнажили заострившиеся зубы. Из горла вырвался хриплый, бессильный звук.

— Всё кончено, — тихо, почти на ухо заговорил мужчина, удерживая его крепко, но теперь уже не причиняя вреда, не пытаясь сломать, а лишь сдерживая. — Больше нет боли, понимаешь? Нет никакой угрозы. Всё уже позади. Ты больше не должен сражаться, можно остановиться. Просто отпусти эту ярость.

Он склонился ещё ближе, почти касаясь лбом его лба, заглядывая в самые глубины этих пылающих алым, безумных глаз. В них всё ещё бушевала буря, ярость искажала черты, но где-то в самой толще кровавого, густого тумана пробивались первые, робкие, неуверенные проблески осознания.

— Ты не один, Вейт, мы с тобой. Слышишь меня? — голос был ровным,

Но юноша не слышал. Внутри его разума, поверх властного голоса наставника, нарастал другой — зловещий, хриплый, древний, обещающий безграничную мощь и сладкое забвение. Этот нашептывающий голос тянул его обратно в пучину, и мир вокруг снова начал расплываться, превращаясь в кровавое, пульсирующее марево.

Виргар раздражённо, резко цокнул языком. Его собственные алые глаза вспыхнули решимостью. Он кивнул Джастину, давая знак держать изо всех сил, а сам убрал ладони с его запястий и мягко, но с уверенностью прижал их к вискам юноши.

— Хаос, — прозвучал его низкий, властный, не терпящий возражений голос, — иди ко мне. Немедленно.

В ответ тьма, клокотавшая внутри Вейта, зашевелилась, застонала, словно живое разумное существо, и повиновалась. Она потянулась к рукам мужчины, чёрные дымчатые щупальца энергии окутали его ладони, впитываясь в поры, в жилы, словно яд. Виргар сжал зубы до хруста. Острая, жгучая боль пронзила его, как тысячи раскалённых игл, разрывая ткани изнутри. Неестественный жар запылал в венах, заставляя мышцы непроизвольно дрожать, а сердце биться в бешеном, яростном ритме. Но он не издал ни звука, не позволил себе ни на миг поддаться агонии.

Тело Вейта дёрнулось. Раз. Другой. Грудь судорожно вздымалась, словно он пытался вдохнуть полной грудью впервые за долгое время, глотая воздух с хриплым, сиплым звуком. В его глазах, из которых постепенно уходил багровый свет, мелькнула тень осознания. Когти, ещё мгновение назад готовые рвать и метать, дрогнули, начали сокращаться, втягиваясь обратно под кожу, исчезая, будто их никогда и не было. Он притих. Всё тело обмякло, напряжение ушло, осталась только усталость. Белые, как иней, волосы всё ещё поблёскивали в призрачном свете барьера, но взгляд изменился до неузнаваемости. В нём не осталось и следа той слепой ярости. Теперь в глубине этих всё ещё алых, но постепенно светлеющих глаз появился страх.

— Всё уже хорошо, — наставник чуть ослабил хватку, но всё ещё не отпускал его. — Всё кончилось. Мы с тобой, ты не один.

Юноша судорожно, с присвистом вздохнул. Его пальцы, ещё недавно сведённые судорогой, разжались, и руки бессильно упали на холодный каменный пол. Всё его тело содрогнулось, а затем окончательно ослабло, обмякло под тяжестью невероятной усталости.

— Ну всё… — Виргар грубовато, но с неожиданной долей теплоты похлопал его по плечу. — Отмучился, пора вставать. Это только начало твоего пути. Самый трудный шаг ты уже сделал.

Мужчина наклонился, с лёгкостью подхватил его под руки и приподнял, но Вейт был словно пустая, безвольная оболочка. Не мог ни пошевелиться, ни даже нормально открыть глаза, лишь бессознательно мычал что-то невнятное. Голова его беспомощно мотнулась на грудь, а ноги тут же подкосились. Джастин, не раздумывая, подбежал и ловко подставил своё плечо. Он безвольно, всем своим весом навалился на друга, его дыхание было поверхностным и прерывистым.

— Джастин, — обратился к нему Виргар, пристально глядя ему прямо в глаза.

Юноша лишь коротко кивнул, перехватывая тело друга покрепче, и медленно, очень осторожно поволок его к выходу.

— Джастин, — ровный голос наставника донесся сзади, заставив его замереть на полпути. — Рокки была в курсе?

— Никак нет, — немедленно, чётко отозвался он, не оборачиваясь. — Она ничего не знала.

— Хорошо, — последовал лаконичный ответ.

Виргар стоял неподвижно, провожая их взглядом, пока тяжёлые шаги не затихли в глубине коридора. В его груди клокотала гремучая смесь из самых противоречивых эмоций. Гнев на их безрассудство и ослушание. Глубокое, невольное восхищение той дикой отвагой и упорством, что горели в этих юнцах, и тревога — ведь теперь ему предстояло доложить об этом всём Королеве. Он провёл ладонью по гладко выбритой голове, а затем с силой, почти до боли, потер старый шрам на виске.

— Ну что ж, — тихо, будто разговаривая сам с собой, выдохнул он в гулкую пустоту зала. — Значит, так и должно было случиться… Судьба сама указывает путь тем, кто не боится схватить её за горло.

Но был ли зал пустым? Спиной Виргар чувствовал чьё-то невидимое, пристальное присутствие. Словно тени за массивными колоннами сгущались и двигались, и оттуда доносился едва уловимый, многоголосый шёпот. Он медленно, с опаской поднял голову, взглянув в маленькое отверстие в самом своде потолка. В глубине души он знал: грядут большие перемены.

Новость о самовольном инициировании разлетелась по каменным коридорам крепости быстрее порывов утреннего ветра. Воины, затаив дыхание, шептались на постах и в казармах. Одни возмущались до глубины души — нарушение древних традиций было немыслимым поступком. Другие, особенно молодые, сгорали от любопытства и желания встретиться с Вейтом лично, пожать ему руку и заглянуть в те самые, ставшие уже легендарными, глаза.

Тем временем сам юноша долго оставался без сознания в лазарете. Его организм тяжело справлялся с изменениями. Тело постоянно била мелкая дрожь от внутреннего холода, который теперь тёк по венам вместо крови. Он метался в бреду, и только крепкая рука Джастина удерживала его на кровати. Ему невероятно повезло, что в отсутствие королевы делами крепости распоряжалась принцесса Мелисса. Она хоть и была в ярости, когда Виргар доложил ей о случившемся, но позволила ему жить и овладеть силой. Она смотрела в окно на сгущающиеся над горами тучи и чувствовала каждой клеточкой: скоро понадобятся все, кто способен держать меч и управлять хаосом. Буря надвигалась, и её уже нельзя было остановить.

А Вейту, теперь уже новоиспечённому воину, предстоял долгий и трудный путь научиться управлять своей новой, дикой и опасной силой.

Глава 9

ТАЛЛИ

После прибытия на Север дни для Талли потянулись бесконечной серой пеленой, где утро не отличалось от вечера, а радость и любопытство постепенно выветрились, оставив после себя лишь пустоту. Гнетущие стены крепости, когда-то полные воспоминаний, теперь казались каменной клеткой, и она больше не могла

Единственным лучом света были ежедневные встречи с маленьким белым посланником. Как только первый солнечный луч пробивался сквозь облака, Талли усаживалась на подоконник и подолгу вглядывалась в бледное небо, пока глаза не начинали болеть от напряжения. И сегодня долгожданная тень наконец мелькнула вдалеке — птица грациозно вспорхнула на каменный выступ, заставив её сердце забиться чаще. Она вскочила и бросилась к окну, почти не чувствуя под собой ног. Дрожащими пальцами осторожно отвязала от тонкой лапки крошечный свёрток, развернула его, и лицо её озарила самая сияющая улыбка за все эти долгие дни. Прижав драгоценное послание к груди, она закружилась посреди комнаты, словно ребёнок, получивший самый желанный подарок.

— Подожди! — бросилась она к столу, лихорадочно ища перо и бумагу. Слова ложились сами собой, шли от самого сердца.

«Готово!»

Быстро свернув ответ в тугой рулончик, она аккуратно привязала его к лапке птицы.

— Лети же, — прошептала она, проводя пальцем по мягкому оперению. — Лети к нему.

Птица взметнулась в воздух и стремительно исчезла в бледной бескрайности неба. В глазах Талли, ещё секунду назад сиявших от счастья, отразилась знакомая печаль.

«Я больше не могу ждать».

— Я поговорю с ней, сегодня же, — твёрдо произнесла она вслух и решительно направилась на поиски подруги.

Мелиссу она нашла в кабинете королевы — огромном мрачном помещении, ставшем теперь её личной крепостью и величайшим бременем. Подруга сидела за массивным столом, склонившись над кипами бумаг, а бледный свет из высокого окна безжалостно подчёркивал тёмные круги под её глазами. Девушка замешкалась в дверях, пальцы нервно подрагивали.

«Вот он. Момент истины».

Мелисса подняла глаза от бумаг, и в её усталом взгляде мелькнуло лёгкое удивление.

— Давно не видел тебя, — голос прозвучал низко и устало.

— Да… давненько, — пробормотала она, чувствуя, как к горлу подступает комок вины. Она сознательно избегала её все эти недели, и теперь неловкость накрывала с головой

Мелисса внимательно посмотрела на неё, а затем с едва заметной усмешкой добавила:

— Раз ты пришла сама, да ещё и без предупреждения, значит, тебе что-то очень нужно.

Талли нахмурилась. Слова подруги задели и даже слегка оскорбили её.

— А я, по-твоему, не могу просто так прийти? Просто повидаться с подругой? — в её голосе прозвучала неприкрытая обида.

Принцесса медленно приподняла тонкую, почти белую бровь. В её взгляде не

— Талли, — произнесла она без насмешки, скорее констатируя горький факт, — я слишком хорошо тебя знаю. Слишком много лет, чтобы поверить в эту сладкую чушь.

Девушка нервно завела руки за спину, сжимая и разжимая пальцы, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— Да, ты права… — выдохнула она, сдаваясь, но затем продолжила уже твёрже, пряча страх глубоко внутри. — Скоро твоя коронация. Я… я хочу пригласить на неё делегацию из Бермона. Официально.

Мелисса резко замерла. Воздух в комнате словно перестал двигаться. Воцарилась абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь её собственным тяжёлым дыханием.

— Что?! — Глаза её вспыхнули не просто гневом, а настоящей яростью. Её руки, лежавшие на столе, сжались в белые от напряжения кулаки. Будь в этот момент в них хоть что-то, она, вероятно, разнесла бы это в щепки. — Ни за что! Никогда! Ты совсем с ума сошла?

Лицо её стало жёстким, каждую черту заострило напряжением. Губы сжались в тонкую линию.

— Почему?! — вспыхнула Талли в ответ, её собственные кулаки сжались до боли. — Они ничего тебе не сделали! Они не виноваты в том, что произошло тогда!

Но Мелисса уже смотрела на неё совершенно иначе — её взгляд стал отстранённым и холодным.

— Не прикрывайся ложными добрыми помыслами, Талли, — её голос опустился на полтона, став тихим и обжигающе ледяным. — Мы обе прекрасно знаем, что ты хочешь пригласить эту делегацию ради одного-единственного человека. Ради него.

Щёки девушки вспыхнули густым румянцем. Она нахмурилась, надула губы и плотно скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть увереннее.

— Это не имеет никакого значения! Главное —…

— Напротив, — Мелисса резко встала из-за стола, с силой упёршись ладонями в его гладкую тёмную поверхность. — Это имеет первостепенное значение, и я не позволю, чтобы ради твоих… сиюминутных личных чувств мы подвергли опасности всех, кто находится в этих стенах.

Талли стиснула зубы так, что заболели скулы. Она не собиралась так легко сдаваться.

— Какая опасность?! — Она сделала резкий шаг вперёд, её голос дрожал от нахлынувшей злости и обиды. — От кого? От них? Это же смешно!

Принцесса посмотрела на неё с холодной решимостью. Её осанка была непоколебима.

— Вместе с их официальной делегацией на нашу территорию может проникнуть чужак, — её голос звучал ровно и методично, но в самых глубинах глаз пылал скрытый огонь. — Тот, кто хочет прорвать Грань, используя любой шанс. Я не допущу, чтобы те, кто жаждет хаоса, получили такую возможность у нас под носом.

— Ты всё преувеличиваешь! — девушка сжала кулаки ещё сильнее, чувствуя, как ногти больно впиваются в влажные ладони. — Ты просто боишься! Боишься встретиться с ним лицом к лицу после всего!

Она сорвалась на крик, и её голос звонко отдался от высоких каменных стен, повиснув в воздухе напряжённым эхом.

— Ты боишься своих же собственных чувств, вот и всё! — Талли сделала ещё один шаг вперёд, её дыхание стало прерывистым, а грудь высоко вздымалась от волнения. — Не только ты знаешь меня как облупленную, Мелисса! Но и я тебя знаю! Я вижу тебя насквозь!

Мелисса вспыхнула, и её хладнокровие дало трещину.

— Что за чушь ты сейчас несёшь?!

— И в чём я не права?! — парировала она,

— Ты ведёшь себя как избалованный, недальновидный ребёнок! — голос принцессы зазвенел от чистой, неподдельной ярости, и она впервые за этот разговор повысила тон. — Ты думаешь только о своих желаниях, не видя картины целиком!

— Ах, да?! — Талли сузила глаза, её руки дрожали. — Может, я и веду себя как ребёнок, но я, по крайней мере, знаю, чего хочу! Я не бегу от этого, не прячусь за высокими словами о долге! Я не боюсь своих желаний и чувств, в отличие от тебя!

Мелисса едва сдержала рык ярости, её пальцы так сильно впились в край стола, что казалось, дерево вот-вот треснет.

— Талли! Помимо твоих сиюминутных желаний есть ещё долг! Ответственность! Ты, я смотрю, вообще не знакома с этим понятием! Ты живёшь в своём выдуманном мире!

Принцесса вдруг коротко рассмеялась, и провела рукой по лицу, смахнув со лба выбившуюся прядь волос.

— Ты ничего не знаешь… — произнесла она с тяжёлым, уставшим выдохом. — Абсолютно ничего. Ты всегда избегала ответственности, пряталась за чужими спинами. Боже, тебя вообще кто-то волнует, кроме тебя самой? Ты когда-нибудь думала о других?

Талли задохнулась от нахлынувшего гнева, её глаза наполнились слезами ярости.

— Волнует! — она сжала кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились в кожу. — Но я умею ставить свои желания на первое место, потому что это моя жизнь! И только я решаю, как мне её прожить! Я слишком долго позволяла другим — отцу, тебе, всем вокруг — решать, что для меня правильно, а что нет!

Мелисса долго смотрела на неё не мигая, будто пыталась разглядеть что-то за этой вспышкой гнева. Потом медленно, устало покачала головой.

— Страх… — тихо, почти шёпотом произнесла она. — Самая главная, самая коварная слабость воина — не отсутствие силы, а именно страх.

Она отвернулась, её взгляд ускользнул в сторону высокого окна, уставившись в серое небо.

— А ты, Талли, боишься, — продолжила она. — Ты боишься взять ответственность за свои действия. Ты хочешь сбежать отсюда, в Бермон, не чтобы найти любовь, а чтобы больше не чувствовать этого вечного страха, чтобы забыть, кто ты и откуда.

Она снова перевела взгляд на подругу, но теперь в её глазах читалось не только разочарование, но и бесконечная, вымотавшая душу усталость.

— Но это и есть наша жизнь. Весь Север так живёт. Это не тюрьма, это наш дом. Мы не бежим от реальности — мы приняли её, какой бы суровой она ни была. В Бермоне люди не ведают, что значит «страшное время». Они живут в тепле, в иллюзорной безопасности, греясь у своих каминов. А мы… Мы — воины. Мы защищаем то, что нам дорого: наш дом, нашу семью, каждый кусочек этой земли. Мы не думаем только о себе.

Она склонила голову, внимательно изучая каждую чёрточку на её лице.

— А ты, Талли… Что защищаешь ты?

Она открыла рот, чтобы выпалить что-то резкое, но слова застряли в горле комом. Ответа не нашлось.

Мелисса склонила голову чуть набок, и губы её дрогнули в еле заметной, печальной усмешке.

— Ты защищаешь только себя.

— Неправда! — голос девушки дрожал, но не от страха. — Это неправда!

Лёгкий, почти беззвучный, насмешливый смешок прозвучал в тишине комнаты.

— Тогда ответь мне: ради чего ты живёшь? Прямо сейчас.

Талли стиснула зубы, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она выдохнула:

— Ради свободы… Ради той мирной жизни, о которой я всегда мечтала.

Мелисса медленно кивнула, будто ожидала именно этого ответа.

— Вот именно, — в её глазах мелькнул отблеск чего-то

Девушка почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Слова подруги ударили по ней с неожиданной силой, больнее любого физического удара. Белая пелена застилала глаза от бессилия, но она сжала веки, не позволив слезе появиться на свет. Спорить дальше было бесполезно, они говорили на разных языках.

— Хорошо, — спустя несколько минут невыносимого молчания устало, почти обречённо произнесла Мелисса, не глядя на неё. — Я разрешаю пригласить делегацию.

Талли резко вскинула голову, глаза её расширились от неожиданности, но подруга резким жестом остановила её, не давая возможности высказаться.

— Но только Адриана Д’Альбона и Брайана Пирса. Лишь их двоих. Никакой свиты, никакой охраны. Они должны прибыть ровно через неделю и уехать сразу после окончания коронации. И ещё, — она подняла на неё взгляд, в котором не было ни капли уступчивости. — Мои условия остаются в силе: пока они не принесут голову советника короля, никакие переговоры о мире или союзе не возобновятся. Это не подлежит обсуждению.

Девушка внутренне ликовала, сердце её забилось в висках от внезапной победы, но она не позволила себе выдать радость ни малейшим жестом. Лишь коротко кивнула и развернулась, чтобы выйти, но у самых дверей, положив руку на холодную железную скобу, замерла. Её плечи напряглись, и, чуть повернув голову, так, чтобы видеть подругу краем глаза, она тихо, но чётко сказала:

— Я уеду вместе с ними… После коронации.

Позади раздался еле слышный, резкий скрип пера по бумаге, а затем абсолютная тишина. Мелисса застыла, замерев с пером в руке над официальными бумагами. Чёрная, густая капля чернил медленно набухла на кончике пера, качнулась и рухнула вниз, оставляя на чистом листе расползающуюся, уродливую кляксу. Она уже сделала шаг за порог, холодный воздух коридора ударил в лицо, когда до неё донёсся тихий, ровный голос:

— Мы не знаем, ради чего живём по-настоящему… пока не поймём, за что готовы умереть. — Они встретились взглядами через всё расстояние комнаты. — Я надеюсь, ты когда-нибудь найдёшь то, ради чего будешь бороться.

Талли ничего не ответила, просто вышла, плотно прикрыв за собой дверь, и не обернулась ни разу.

МЕЛИССА

Она долго, неотрывно смотрела на закрывшуюся дверь, словно ожидая, что та распахнётся вновь. Потом её рука непроизвольно сжалась в кулак. Раздался тихий, сухой хруст, и она с отстранённым удивлением поняла, что сломала изящное перо, всё ещё зажатое в пальцах. Опустив взгляд на его искалеченную половинку, она сжала зубы и с внезапной яростью отбросила обломок в сторону. Ей дико хотелось кричать, рвать бумаги, крушить всё вокруг, но она лишь глубже вжалась в кресло, подавив в себе этот порыв.

В дверь кабинета постучали. Три чётких, неторопливых удара. Секунда ожидания и дверь распахнулась. В проёме возникла высокая фигура. Аура этого человека ощущалась физически — она излучала давящую силу, от которой воздух

— Что-то с королевой? — Мелисса попыталась скрыть беспокойство под маской равнодушия, но голос предательски дрогнул.

— Мы делаем всё, что возможно, — ответил он, и его низкий, бархатный голос был сдержан, но ясно ощущалась глубокая забота. — Травы пока поддерживают её состояние, но… поддержание Грани отнимает у неё слишком много сил.

Она услышала его слова, и внутри всё похолодело, сжавшись в тугой, тошнотворный комок. Казалось, ещё мгновение, и мир перевернётся.

— Коронация скоро, — её голос, сначала дрогнувший, внезапно обрёл твёрдость, зазвучав чётко и властно. Но в глубине её широко распахнутых глаз всё ещё металась тень недетской тревоги. — Запретите любому пользоваться силой, пока она не наступит. Приостановите все тренировки с использованием хаоса.

На суровом лице мужчины мелькнуло быстрое, почти неуловимое одобрение.

— Верное решение, ваше величество, — произнёс он медленно, и его низкий, хрипловатый голос прозвучал как признание.

Он смотрел на неё не отрываясь, и в его взгляде читалось что-то похожее на отцовскую гордость. Он помнил её совсем крошкой — бесстрашной сорванцом с растрёпанными волосами, вечно карабкающейся куда-то повыше, с глазами, полными уверенности. Теперь же она стояла перед ним, выпрямившись во весь свой невысокий рост, взрослая, сильная женщина, чья осанка до боли в сердце напоминала ему Андрэ.

— Что-то ещё? — её повелительный голос вырвал его из глубин воспоминаний.

Мужчина на мгновение задержал дыхание, его пальцы невольно сжали рукоять меча.

— Вы разрешили приезд делегации из Бермона, — медленно, взвешивая каждое слово, произнёс он.

Мелисса резко вскинула тонкие брови, и на её губах промелькнула сухая усмешка. Ещё одно доказательство тому, что даже у этих древних стен есть уши.

— Да… — она чуть склонила голову набок, обдумывая только что родившийся план. В глубине её глаз, поднявшихся на собеседника, вспыхнул и застыл расчётливый, безжалостный холод. — Я хочу использовать их.

Лестар замер, ждал, что она скажет дальше.

— Мы покажем им, какие мы сильные, — её голос стал тише. — За те несколько дней, что они пробудут здесь, они не должны почувствовать даже тени влияния хаоса. Мы не откроем им нашу истинную цену, явим лишь силу, чтобы у них перехватывало дыхание от страха и уважения. — Она выдержала паузу, и на её губах расцвела насмешливая улыбка, полная холодного торжества. — Мы заставим их подписать договор, а потом используем его как молот, чтобы выковать наше будущее.

Мужчина медленно кивнул.

— Но я не думаю, что они найдут того человека, — наконец произнёс он после паузы.

Мелисса плавно откинулась на высокую спинку кресла, переплетая пальцы на коленях.

— Искать его и не нужно, — её губы изогнулись в тонкой, безжизненной улыбке. — Он сам придёт. Обязательно придёт.

Наставник замер, склонив голову в

— Думаешь, он остановился? Сидит сложа руки и ждёт, пока судьба постучится к нему в двери? — девушка тихо усмехнулась, но в глубине её глаз плескалось мрачное предчувствие. — О нет. Он не из таких. Он уже придумал какую-то хитрую ловушку и теперь выжидает подходящего момента. — Она резко склонилась вперёд, уперев локти в столешницу. — Мы сами спровоцируем его этим визитом. Будем терпеливо ждать его хода и готовы ко всему.

— Значит, условие в договоре… всего лишь блеф?

— Разумеется, — в её голосе прозвучала опасная лёгкость. — Я просто хочу, чтобы они почувствовали тяжесть нашего давления. Чтобы у них не осталось иллюзий, что у них есть выбор.

— Неплохое решение, — констатировал он, и сквозь привычную строгость пробилось одобрение.

— Верно, — коротко бросила она, взгляд становясь твёрже. — Теперь скажи, как продвигается подготовка к коронации? Всё идёт по графику?

— Всё будет готово в срок, ваше величество. Обещаю вам это. Вскоре вы станете нашей Королевой, и ваша сила окончательно успокоит и напитает Грань.

По спине Мелиссы медленно прополз рой ледяных мурашек. Эти слова — «напитаете своей силой Грань» — она слышала с детства. Сегодня они легли на её плечи тяжёлым грузом, словно оковы. Она страшилась этого дня больше, чем смерти в бою. Ведь коронация означала для неё не начало правления, а начало конца. Жизнь всего королевства, каждое дыхание подданных должно было лечь на её ещё хрупкие плечи. Она станет сосудом, топливом, живым щитом — той, кто будет удерживать Грань от распада, питая её своей силой, своей жизненной энергией, своим будущим. Она знала, что ждёт её, потому что уже видела это.

Её мать.

Она помнила, как королева постепенно угасала, словно свеча на сквозняке. Как свет в её глазах медленно тускнел, оставляя пустую гладь. Как её дыхание с каждым годом становилось всё тяжелее. Грань медленно, неумолимо вытягивала из неё жизнь, каплю за каплей. И теперь та же чудовищная судьба ждала её саму. Почему она? Почему не кто-то другой? Почему не её отец, сильный и отважный воин, будь он жив? Но нет — была лишь она. Прямой потомок леди Арианы, последняя в роду. Единственная, чья кровь могла усмирить хаос. Тихое беспокойство начало окутывать её, словно невидимая паутина, с каждым мгновением становясь всё плотнее. Оно начиналось с лёгкого покалывания в кончиках пальцев, будто крошечные ледяные иголки впивались в кожу. Затем холод пополз выше, к запястьям, добираясь до груди и сжимая её в свои объятия. Со стороны её лицо оставалось невозмутимым, но внутри уже бушевала буря, готовая сметать всё на своём пути.

— Если это всё… оставьте меня, — её собственный голос прозвучал чужим и дрогнул на последнем слове.

Лестар внимательно посмотрел на неё. Его пронзительные глаза уловили малейшую фальшь в тоне, но он не подал вида, лишь коротко кивнул и молча вышел. Как только створки захлопнулись, она вскочила с кресла, метнулась к двери и с силой повернула ключ. Щелчок замка прозвучал оглушительно в звенящей тишине. Теперь никто

Воздуха внезапно стало не хватать. Горло сдавило невидимыми клещами. Она судорожно, с хрипом втянула воздух, но он не шёл в лёгкие, застревая где-то в груди. Руки метнулись к шее, тонкие ногти впились в кожу, пытаясь сорвать это удушье. Грудь болезненно сотрясалась в беззвучных рывках. Лицо залила густая краска, вены на шее отчаянно пульсировали. Мир поплыл. Пол ушёл из-под ног, голова закружилась. Виски сжало обручем раскалённой боли. Сердце колотилось, глухие удары отдавались в рёбра. Колени подкосились, став ватными. Она рухнула на пол, и лбом с глухим стуком ударилась о холодный камень. Пальцы впились в ладони до крови — острая боль на мгновение вернула к реальности. Паника накрыла с головой, захлестнула без остатка.

Это произошло снова. Приступ.

Сколько их уже было? Счёт потерялся между детскими страхами и взрослой ответственностью. В самый пик казалось, что это никогда не кончится. Что так будет всегда — этот ужас, эта беспомощность.

Пальцы сжались в кулаки так, что кости побелели. Она хотела крикнуть, выплеснуть ком паники наружу, но даже на это не было сил. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность, наполненную лишь бешеным сердцебиением и ужасом. Где-то в глубине сознания, под гул крови в висках, звучал тихий шёпот:«Ты не справишься. Ты не выдержишь. Ты сломаешься, и тогда всё рухнет». Мелисса глухо застонала, её спина дёрнулась в спазме. А потом, будто через вечность, она сделала первый вдох — прерывистый, свистящий, но такой долгожданный. Потом ещё один. Грудь тяжело вздымалась, выталкивая остатки паники. Тело медленно возвращалось к ней, но руки всё ещё дрожали, а ноги были слабыми. Пульс бился в горле, но она знала: самое страшное позади, надо просто переждать, как всегда.

Глава 10

БЕРНАР

Ледяной ветер пробивался сквозь узкие щели пещеры, хлёстко хлеща лицо юноши острыми, как иглы, снежинками. Но Бернар не морщился, даже не вздрагивал, лишь неподвижно лежал на голом каменном полу, уставившись в чёрный сырой потолок, где в темноте шевелились и переплетались призраки его собственных мыслей. Некогда живые, яркие глаза теперь окончательно потухли, в них осталась лишь пустота, в которую страшно заглянуть даже ему самому.

Эта пещера стала его добровольной клеткой. Ни один луч солнца не проникал сюда уже много недель, только вечный густой сумрак, завывание ветра в каменных расщелинах и мерное, однообразное капанье талой воды где-то в глубине, отсчитывающее бессмысленные секунды его самовольного наказания. Хоть юноша и перестал чувствовать физический холод, его душа замерзла окончательно, превратившись в глыбу льда, и он знал: оттепели не будет. Никогда.

Он наказывал себя день за днём, без передышки, без пощады, без возможности прощения. Каждый новый восход солнца где-то там, далеко за пределами его каменной тюрьмы, становился для него новой изощрённой пыткой. Он снова и снова, в мельчайших деталях, переживал ту самую секунду, что навсегда рассекла его жизнь на «до» и «после» — тот миг, когда время застыло, остановилось и весь

Сегодня — новый день, а он всё ещё здесь. Он сбежал из крепости, от всех глаз и голосов, чтобы больше не слышать эти бесконечные, удушающе надоедливые вопросы, от которых сводило скулы и закипала ярость:«Что случилось? Почему ты стал таким? С тобой всё хорошо?!»Как же ему до боли, до хрипоты в горле хотелось закричать им в ответ:«Нет! Ничего не хорошо! И уже никогда не станет! Вы слышите? Никогда!»

Здесь, в разреженном ледяном горном воздухе, он мог наконец позволить себе рухнуть окончательно. Кричать до кровавой хрипоты, бить кулаками о скалы до переломов, сдирая кожу в месиво. Никто не услышит его стонов. Никто не увидит, как его душа, уже истерзанная до основания, снова и снова ломается на тысячи острых, режущих изнутри осколков. Потому что только здесь, в этом забытом богом, людьми и самой судьбой месте, он мог позволить себе проживать всё заново — каждый мучительный миг, каждую проклятую, застывшую секунду. Здесь он мог страдать без маски, без притворства, без этой дурацкой необходимости говорить «всё хорошо». И если однажды сердце не выдержит и сорвётся, то пусть это произойдёт здесь. Не в шумном, полном жизни городе, не среди ничего не подозревающих, счастливых людей. Чтобы не стать угрозой снова, и чтобы эта история не повторилась.

Астра.

Он звал её имя во снах, шептал в полудрёме, выкрикивал в кошмарах каждый день, каждую ночь. Просыпался посреди темноты в холодном поту, отчаянно хватая ртом сырой воздух — от реальности, где её больше нет и никогда не будет. Ведь он больше никогда не почувствует её запаха, никогда не коснётся мягкой, тёплой линии её губ. Никогда не увидит, как зажигается тысячей искр её улыбка, преображая вокруг всё, даже самое хмурое небо. Она исчезла, растворилась в небытии, как дым, а он остался — сломанный, пустой, никому не нужный сосуд, наполненный до краёв лишь едкой болью и виной. И каждый вдох в этой сырой пещере был отдельным проклятием, которое он добровольно выбрал себе в наказание. Наказание за то, что он всё ещё дышит. За то, что его грудь поднимается и опускается, в то время как её нет. И тогда Бернар закричал. Дикий, горловой, нечеловеческий крик вырвался из самой глубины груди. Он разнёсся по замкнутым каменным стенам пещеры, ударяясь глухим эхом о своды, заставляя воздух вибрировать и дрожать, но, как всегда, стены не рушились и не подавали вида, что слышат. Рушился и трещал по швам, рассыпаясь в прах, только он сам.

Вскоре, как ответ, из самых глубин

— Пришёл… — глухо, почти беззвучно прошептал Бернар.

Он резко вскинул голову, впиваясь воспалённым, безумным взглядом в пустоту перед собой, и сжал виски обеими руками так, что костяшки пальцев побелели, пытаясь выдавить этот навязчивый, отвратительный звук из своего сознания. Он пришёл. Опять. Тот самый голос, что вечно шептал на самой грани рассудка, тень, которая не просто преследовала, а питалась его болью.

Хаос.

— Убийца… — зашелестело у самого уха, и голос проскользнул по влажным, холодным стенам, будто сам ветер в расщелинах ожил, наполняясь злобной, человеческой издёвкой. — Ты насквозь пропитан её кровью, до самого нутра, и это… прекрасно. Такой насыщенный, густой аромат отчаяния.

— Уходи!

Его собственный крик был слабым, бессильным. Смех, доносившийся из темноты, лишь усилился, множась в сотне эхо. Он уже не звучал где-то далеко — он был везде. Сочился из каждой щели скалы, пульсировал в каждой тени. Он стал неотъемлемой частью этого места и, что страшнее, частью его самого.

— Куда нам уйти? — с притворной, сладкой и ядовитой нежностью прошептал голос, обволакивая его сознание. — Мы не гости, которых можно вежливо выпроводить за дверь. Мы — это ты. И ты — это мы. Мы в твоих костях, в твоей крови, в каждом шраме на твоей коже и в каждом кошмаре за твоими веками. Мы дышим, когда ты засыпаешь. Мы шепчем, когда ты пытаешься молчать. Мы любим эту боль, особенно когда ты пытаешься её ненавидеть. Мы часть тебя, Бернар, и всегда ею будем.

Мышцы на его скулах вздулись буграми, зубы с сухим, скрежещущим звуком сжались так, что, казалось, вот-вот раскрошатся. Он не хотел этого слышать, не сейчас, не снова, не после той короткой, мучительной тишины. Подогнув ноги к груди, он прижал голову к коленям, сжав затылок, пальцы впились в кожу и побелели от напряжения. Дыхание сбилось в прерывистые, судорожные всхлипы, всё тело сотрясала мелкая дрожь.

— Ты злишься?

Бернар не ответил. Он никогда не отвечал напрямую, наивно надеясь, что молчание, игнорирование ослабит хватку этого голоса, заставит его замолчать. Но тот, наоборот, только крепче, глубже врастал в его плоть и разум.

Хаос низко, с наслаждением, как гурман, смакующий изысканное блюдо, рассмеялся.

— Злишься… Потому что один. Потому что сам себя изгнал в эту каменную могилу. Ты сбежал от них, от себя, от неё… Но ведь это ты выбрал этот путь. Ты сам принёс её в жертву.

Наконец он открыл глаза. Острый, почти животный взгляд прорезал тьму, и Хаос где-то в глубинах этого места понял: они дошли до самой сути. До того единственного имени, той единственной картинки в голове, что всегда делала юношу уязвимым. До той боли, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не зарастёт и не затянется.

— Нет! Это не я! — выкрикнул он, срываясь в хрип. — Это ты! Ты вселился в

Смех. Теперь совсем близко, прямо за спиной, будто кто-то встал вплотную. Ледяное, влажное дыхание коснулось мочки уха, и шёпот прозвучал почти ласково, по-дружески:

— Разве?

Он попытался отшатнуться, но тело не слушалось, или не хотело слушаться.

— Слабый… слабый… слабый, — зашипел голос уже внутри его черепа. — Ты сам желал этого. Мы всегда были едины, наши желания — одно целое. Ты сам позвал нас в тот самый миг, когда впервые по-настоящему возненавидел себя и весь этот мир. Мы — твои верные, преданные слуги, исполнители самых сокровенных, самых тёмных желаний. Ты жаждал боли? Получай её сполна. Ты молил о силе, чтобы ни от кого не зависеть? Она теперь твоя. Ты захотел крови… И пролил её целой рекой. И ты наслаждался этим, помнишь? В тот самый миг, когда её жизнь угасала у тебя на руках, ты чувствовал не ужас… ты чувствовал ликование.

— Нет! — взревел он, и вскочил на ноги, ослеплённый яростью и отчаянием, готовый разорвать что угодно, даже собственное тело, лишь бы заглушить эти слова.

Бернар бросился вглубь пещеры, в самую густую темноту, не видя дороги, спотыкаясь о острые выступы скал и разбивая колени. Он метался, как загнанное животное, размахивая кулаками, которые со свистом рассекали воздух. Он бил по холодным камням, по скользящим теням, по самому мраку, но темнота лишь молча поглощала его бессильную силу, отвечая на каждый удар всё тем же многоголосым смехом. Он в ярости бился о шершавую стену, пока костяшки его пальцев не превратились в кровавое, липкое месиво, смешиваясь с каменной пылью.

— Мы можем помочь тебе… — голос внезапно стал мягким, обволакивающим, как шёлк. Он не угрожал теперь, а манил, обещал покой и забвение. — Просто пусти нас внутрь, полностью, без сопротивления, и мы избавим тебя от всей этой боли. Ведь она тебе больше не нужна, правда?

Юноша остановился, едва держась на слабых, подкашивающихся ногах. Руки бессильно опустились вдоль тела, дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Вся ярость ушла, оставив после себя лишь усталость.

— Нет… — выдохнул он почти беззвучно.

— Ты один. — Голос вновь зазвучал, но теперь с мнимой, ядовитой жалостью. — Ты сам отвернулся от друзей, от семьи, что так тебя любила. Ты сбежал от них, как жалкий, затравленный пёс, который боится даже собственной тени. У тебя больше никого нет. Ради чего ты продолжаешь дышать этот холодный воздух? Для чего ты живёшь? Что ты ещё можешь дать этому миру, кроме собственного страдания?

— Н…нет… — снова вырвался сдавленный, надрывный выдох, словно даже его собственный голос окончательно предал его, отказавшись служить хоть какой-то опорой.

Каждое слово Хаоса било точно в самую незащищённую цель, той горькой правды, которую Бернар отчаянно не хотел признавать даже в своих самых тёмных мыслях. Он и правда был абсолютно один. Это одиночество давно вытравило все краски из мира, сделав каждый новый день одинаково серым и бессмысленным. Даже боль — единственное, что он ещё по-настоящему чувствовал — уже не приносила ни очищения, ни

— Слабый… — прошипел голос. — Ты даже не смог отомстить. Все, кто действительно виноваты в её смерти, живы. Они пьют вино за полными столами, спят в своих тёплых постелях под шёлковыми одеялами. А ты… ты гниёшь заживо в этой каменной дыре, терзаясь лишь собственными страхами. Ты — ничтожество, жалкая, беспомощная тень, которая даже не смогла стать по-настоящему страшным монстром. Ты даже этого не заслужил.

Его кулаки сжались до болезненного хруста, пальцы впились в изодранные, залитые кровью ладони, но он уже почти не чувствовал боли. Астра… Перед внутренним взором всплыло её лицо в последний миг: бледное, с тёмными тенями под закрытыми глазами, которые угасли, глядя прямо на него, полные непонимания. Он снова почувствовал под коленями липкую, тёплую лужу, уловил тот сладковато-медный, тошнотворный запах. Вспомнил, как её губы дрогнули в последний раз, пытаясь что-то прошептать, и навсегда замерли.

— Нет! — выкрикнул он хрипло, с отчаянием. — Я ничего не мог сделать! Они бы не позволили!

— Мы можем помочь тебе… — голос Хаоса стал нежным. — Мы дадим тебе настоящую силу. Ту, перед которой они все будут бессильны.

Пауза, полная манящей, звенящей тишины, в которой слышалось лишь тяжёлое дыхание Бернара.

— Кровь за кровь. Мы дадим тебе всё, чего ты так слепо, так отчаянно жаждал в ту ночь. Всё, чего боялся даже в мыслях попросить. Просто пусти нас… открой дверь до конца… и не останется ни одного виновного. Ни одного. Ты сможешь всё исправить.

Мир вокруг словно замер, затаив дыхание, выжидая. Тишина давила на уши, оглушая, и только бешеный, неровный пульс гремел в висках, отбивая дробь его собственной судьбы. А этот шёпот тянулся к нему, как шёлковая, смертельно нежная петля, предлагая надеть её на шею самому. Бернар медленно, почти безвольно опустился на колени на холодный камень. Всё тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Потухшие глаза уставились в шершавый, мокрый пол, но видели не его. Глубоко внутри, в самых потаённых уголках того, что когда-то было его волей, проползла тень сомнения и соблазна.

«Может… может, он прав?... Я не справляюсь… Я сломался. Слишком слаб.»

Он стиснул зубы до боли, пытаясь раздавить эти предательские, сладкие мысли, но они уже разлились по нему, как жгучий яд, отравляя каждую клетку. Его взгляд упал на руки — на окровавленные, изуродованные до неузнаваемости костяшки, на свежие сочащиеся раны и старые шрамы. Каждая боль была якорем, цеплявшимся за остатки его человечности, за то, что когда-то звалось душой. Каждая капля крови, медленно застывающая на коже, хрупким доказательством того, что он всё ещё жив. Всё ещё человек, пусть и сломанный, а не бесчувственное орудие или чудовище. Но стоила ли эта нескончаемая агония той крошечной, угасающей искры, что ещё теплилась где-то на самом дне, под грудой холодного пепла?

«Что я сделал после того дня? После того, как сбежал? Когда позволил себя

Ответ был горьким.

«Ничего.»

Он спрятался в горах, как жалкий трус, лишь методично, день за днём изводя себя самоистязанием, но не сделал ровным счётом ничего, чтобы хоть что-то исправить, чтобы наказать виновных. Хаос был прав, и от этой правды скрутило живот. Он оставил тех, кто был истинно виновен в её смерти, жить и процветать, пировать на её костях. И за это одно он не заслуживал ни прощения, ни покоя, ни даже права дышать этим же воздухом. Грудь обжёг вдох, полный такого стыда, что хотелось вырвать себе горло.

«Я оставил тебя там совсем одну... Астра…»

Белая, слепая пелена застлала взгляд. Горячая слеза скатилась по грязной, запачканной кровью щеке, оставив след. Он яростно, с ненавистью вытер её тыльной стороной ладони, но было уже поздно — внутренняя плотина прорвалась. Плечи затряслись, и гробовую тишину пещеры разорвали сдавленные, хриплые рыдания, отразившись жутким, насмешливым эхом от стен. Бернар сжался в комок на полу, пытаясь спрятаться, исчезнуть, но бежал только от самого себя.

— Мы поможем тебе… — голос прозвучал вновь, с противоестественной, обволакивающей нежностью, словно убаюкивающий шёпот матери у постели больного ребёнка. — Мы разберёмся со всеми, кто причинил тебе эту боль. Сотрём их с лица земли. Ты больше никогда не будешь страдать. Просто позволь нам войти…

Это казалось таким простым, таким очевидным решением. Единственным выходом из бесконечного лабиринта собственных страданий. Он больше не видел никакого смысла в борьбе. Все мечты, ради которых он когда-то так жаждал стать сильным, рассыпались в прах. Что осталось? Пустота. И он сам, своими же руками, разрушил всё, к чему прикасался. Он медленно, с усилием приоткрыл пересохшие, потрескавшиеся губы. Одно слово. Всего одно короткое слово — «да» — и всё это закончится. Один шаг вперёд, и тьма примет его в свои безмятежные объятия, смоет всю боль.

Но…

Перед его внутренним взором, сквозь туман отчаяния, вспыхнул её образ. Не искажённый мукой последних мгновений, а тот, настоящий, что хранился в самой защищённой глубине памяти: ясный, живой взгляд, полный доверия, лёгкая, озорная улыбка, от которой светлело вокруг. А затем то, что он сделал — как она лежала бездыханная в его дрожащих, окровавленных руках.

— Нет! — хрипло, с надрывом выдохнул он, едва переводя дух. — Я не позволю… чтобы из-за меня это повторилось с кем-то ещё. Даже если мне суждено сгореть заживо, сгнить в этой яме… я не дам вам использовать меня снова.

Тьма вокруг вздрогнула, сжалась, как живое, оскорблённое существо, почувствовавшее неожиданную угрозу. Воздух зашипел, наполнившись напряжением.

— Глупец… — прошипел голос, и в нём не осталось и тени прежней сладкой убедительности, лишь холодная злоба. — Ты сам выбрал путь вечного страдания, и ты утонешь в нём, захлёбываясь собственной болью и беспомощностью. Но мы будем ждать, Бернар… Мы подождём. Мы ведь никуда не торопимся… У нас впереди вечность. Скоро увидимся. Очень скоро.

Голос исчез, растаял в темноте так же внезапно и бесследно, как и появился, но его ядовитое эхо ещё долго витало в спёртом воздухе пещеры, напоминая,

Бернар хрипло, безрадостно рассмеялся. Даже здесь, в самом заброшенном сердце гор, он не нашёл покоя. Он думал, что сбежал от всего мира, наивно надеялся, что тишина древних скал заглушит навсегда голос в его голове. Но понял теперь ясно: пока он жив, дышит, чувствует — покоя не видать. Однако теперь в этой самой безысходности родилось нечто новое, чужеродное. Цель. Она зажгла в его потухших глазах холодный огонь решимости кровавой мести.

«Пора возвращаться. Скоро Коронация.»

Его губы дрогнули, сложившись в безрадостную, кривую усмешку. Он слышал об этом даже в своём добровольном забвении. Знала каждая клетка, насквозь пропитанная магией этого мира: Мелисса готовится надеть корону, древняя Грань, которую должна удерживать королевская кровь, ослабла до предела и трещит по швам. Он не хотел этого слышать, отгораживался, но знания находили его сами — через случайные обрывки разговоров путников в долине, через эхо, доносившееся по скалам, через само тревожное, учащённое биение мира.

Юноша медленно, со стонами, поднялся на ноги. Тело ныло от старых и свежих ран, душа была изранена вдребезги, но внутри, впервые за долгие дни и недели, воцарилась тишина. Порыв ледяного ветра ворвался в пещеру, сорвав с камней хрупкие кружева инея и смешавшись с запахом крови и отчаяния. Бернар вышел в узкий проход и замер на самом краю, глядя на зарю, разгоравшуюся над зубчатыми, заснеженными вершинами. Алый, кровавый свет яростно окрашивал белизну, и это зрелище было одновременно пугающим и прекрасным.

«Грань едва держится».

— Я всё исправлю, Астра, — прошептал он в ледяной ветер. — Я отомщу, и присоединюсь к тебе.

И с этими словами, не оглядываясь на своё мрачное, временное убежище, он шагнул вперёд навстречу кровавому рассвету и тому, что он теперь должен был сделать.

Глава 11

Впервые за долгие годы неприступный Север распахнул свои ледяные ворота. Весть об этом событии прокатилась по широким улочкам Калиоса, заставляя жителей с опаской и волнением перешёптываться на шумных рынках и в тавернах. Делегация из Бермона приедет не с простым визитом вежливости — их допустят до самого сокровенного: коронации принцессы. Вопрос витал в воздухе, замерзая невысказанным на губах каждого горожанина и воина: почему? Почему именно им — чужакам из тёплого, сытого, далёкого Бермона — даровано такое неслыханное право? Почему им, почти врагам, разрешено лицезреть то, что веками скрывалось за непроницаемой ледяной стеной?

Город гудел. Во взглядах жителей уже не читался прежний страх перед внешним миром, теперь в них плелось смутное, осторожное, но живое любопытство. Может, их приезд не угроза, а начало чего-то нового, долгожданного? Может, ледяная изоляция, давившая веками, наконец растает, как снег под первым по-настоящему тёплым солнцем? Хрупкая, робкая, почти детская надежда уже пробивалась сквозь толщу векового недоверия и страха.

Пока одни усердно мели улицы, сметая последний грязный снег, а другие, кряхтя, взбирались на шаткие стремянки, развешивая флаги с гербами королевства, перекликаясь с угрюмыми дозорными на стенах, Талли стояла на самом высоком зубце стены, не

— Он едет… — прошептала она беззвучно, одними губами, не отрывая взгляда от размытой линии горизонта, где небо сливалось с землёй в единой ослепительной белизне.

Спустя пару долгих, мучительных минут в снежной дали она наконец увидела их. Сначала это были едва заметные, пляшущие тёмные точки. Затем точки вытянулись в шесть фигур, и две из них особенно выделялись алыми, кричащими на белом фоне плащами. Плащи яростно развевались на ветру, словно языки пламени. Сердце её замерло, пропустив удар, а потом застучало с такой дикой силой, что перехватило дыхание и потемнело в глазах.

«Он здесь!»

Губы её задрожали, но она заставила себя не срываться с места, не мчаться сломя голову по обледенелой лестнице. Она ждала, впиваясь жаждущим взглядом в приближающиеся фигуры, пока сквозь снежную колышущуюся пелену не начали медленно проступать знакомые черты лиц. И тогда на её бледных обветренных губах, вопреки всему, расцвела широкая, по-настоящему счастливая улыбка, такую не смог бы стереть даже самый лютый северный мороз. Она сорвалась вниз. Ветер хлестал по разгорячённым щекам, сапоги скользили по опасным обледенелым ступеням, но она не чувствовала ни страха, ни опасности, только лихорадочное нетерпение.

— Простите! Я тороплюсь! — крикнула она на бегу, едва не сбив с ног зазевавшегося молодого асура на крутом повороте. Тот лишь ахнул, растерянно отпрыгнув, но возразить уже не успел, её и след простыл, лишь лёгкий запах мороза и чего-то цветочного повис в воздухе.

В это самое время в заснеженный, тщательно подготовленный двор медленно входила делегация из Бермона. Ветер трепал их тёплые алые плащи с золотым шитьём, иней серебрился на загнутых носках изящной, непривычно лёгкой для Севера обуви. Головы были закутаны в высокие мягкие шерстяные шарфы, лица частично скрыты. Двое сопровождающих северных воинов шли спереди, двое сзади. Спины прямые, лица напряжённые, руки на рукоятках мечей. Казалось, они ведут не почётных гостей, а опасных, непредсказуемых преступников.

Толпа вокруг глухо шепталась. Жители Калиоса — суровые мужчины, любопытные женщины, бледные дети — тянулись ближе, выглядывая из-за массивных колонн и распахнутых окон, теснясь по периметру замёрзшей площади. Они разглядывали чужаков с немым любопытством, смешанным с вековым, въевшимся в кости подозрением. Южан здесь не видели уже много поколений, и даже теперь, когда дверь наконец приоткрыли, Север встречал их не радушием. И в эту напряжённую картину, как вихрь, ворвалась девушка, почти скользя по утоптанному скользкому снегу. Сопровождающие воины вздрогнули и инстинктивно сдвинулись плотнее, но Талли пронеслась мимо, не замечая их. Её сияющий взгляд был прикован только к

— Ты здесь! — выдохнула она, и без лишних слов, наперекор всему, кинулась Брайану в объятия, забыв о сотнях любопытных, осуждающих глаз, следивших за каждым её движением. В этот миг для неё существовал только он, его тепло, его запах.

Он звонко, от души, без тени смущения засмеялся. Крепко обнял её и легко закружил, оторвав от земли, как в том самом сладком сне, что она хранила в сердце все эти долгие, томительные недели разлуки.

— Талли… — только и успел выдохнуть он, и в этом одном, простом слове звучала вся накопленная нежность, тоска и облегчение.

Тепло от его мощного тела будто мгновенно прогнало пронизывающий до костей холод. Снег перестал колоть кожу, воздух больше не казался ледяным и враждебным. Он пах тем, чего она так долго была лишена и наконец обрела вновь — солнцем, пылью дальних, свободных дорог и лёгкими, свежими нотами цитруса, его неизменным, родным запахом.

— Достаточно, — резко прорычал один из северных воинов, сделав угрожающий шаг вперёд. Его рука уже лежала на эфесе меча, пальцы сжимали рукоять. — Здесь не место для… подобных вольностей.

Брайан медленно, с видимой неохотой опустил её на твёрдую, замёрзшую землю, но на мгновение его пальцы ещё задержались на её тонкой талии, будто не в силах отпустить. Затем он повернулся всем корпусом к воину. Взгляд его был внешне спокоен, но в глубине глаз читалось напряжение. Он прекрасно понимал, куда и зачем приехал, и отлично знал, что их встретят здесь без особого восторга и радушия.

— Мы пришли с миром и уважением к вашим традициям, — произнёс он спокойно, но его уверенный голос прозвучал как вызов — Но вы не сможете прогнуть нас своим холодом. Лёд, каким бы толстым он ни был, не гнётся под ладонью — он ломается.

Жители, столпившиеся вокруг, замерли, затаив дыхание. Кто-то зашептался громче, с возмущением, кто-то, наоборот, замолчал, кожей ощущая нарастающее, опасное напряжение, висящее в воздухе. Воин, тот самый что прервал их, метнул в Брайана полный ненависти взгляд, его скулы напряглись до белизны от сдерживаемой ярости. Казалось, ещё одно мгновение, одно неверное слово, и он сделает роковой шаг вперёд, обнажив клинок.

Талли мгновенно, почти инстинктивно, встала между ними, став живым щитом, разбивающим нарастающую грозовую тучу.

— От имени Её Высочества Принцессы Мелиссы, — громко и чётко, заставляя каждое слово звучать властно и неоспоримо, произнесла она, — я, Талли, дочь главнокомандующего, официально приветствую делегацию из Бермона на нашей земле.

Она ненадолго задержала взгляд на Адриане, стоявшем чуть позади, и склонила голову.

— Ваше Высочество, прошу следовать за мной. Я провожу вас в главную крепость, где для вас уже подготовлены покои.

— А…

Адриан попытался что-то сказать и сделать шаг, но она опередила его, шагнув ближе:

— Принцесса Мелисса занята последними приготовлениями к коронации и, к сожалению, не смогла встретить вас у ворот. — Её голос звучал ровно, но в глазах мелькнула тень сожаления. — Она просит передать извинения и надеется, что прогулка по крепости сгладит это досадное упущение.

Мужчина коротко кивнул, сохраняя внешнее спокойствие, но в его глазах мелькнуло разочарование. Он ожидал, что она будет его избегать, что между ними останется дистанция, но эта холодная официальность обожгла сильнее ледяного ветра.

Брайан, стоявший рядом, легонько, по-дружески хлопнул его

— Не переживай, она не сможет прятаться вечно. Ты её всё равно увидишь, — тихо сказал он, чтобы слышали только они двое. — А пока… похоже, у нас уже есть один верный союзник при этом суровом дворе.

Он бросил быстрый взгляд на Талли. У девушки снова вспыхнули щёки, и она опустила глаза, делая вид, что поправляет несуществующую складку на одежде.

Адриан слабо усмехнулся, и в этой короткой усмешке читалась лёгкая, но искренняя зависть. Порой ему казалось, что он с радостью променял бы всю тяжесть короны, все интриги и долг на простое, настоящее чувство, что так очевидно связывало этих двоих.

— Прошу, следуйте за мной, — Талли вновь обрела свой безупречно-официальный тон и плавным жестом указала путь вглубь крепости, к главным воротам.

Их небольшая группа двинулась через широкий внутренний двор, выложенный грубым булыжником. По обеим сторонам стояли северяне — суровая стража и простые жители в тёплых, поношенных одеждах из меха и шерсти. Одни молчали, их лица оставались непроницаемыми. Другие тихо перешёптывались, с любопытством разглядывая чужаков, их яркие лёгкие наряды и плавные южные манеры.

Адриан шёл, приветливо кивая тем, кто смотрел на него, и даря лёгкую улыбку. Кто-то из горожан неловко улыбался в ответ, но другие хмурились ещё мрачнее и с презрением отводили глаза, крепче прижимая к себе испуганных детей. Он чувствовал на себе каждый тяжёлый, подозрительный взгляд. Северяне оказались не такими, какими он представлял их по книгам. Это были обычные суровые люди, закалённые холодом и тяжёлой жизнью на краю мира. Их обветренные лица прятались в глубине меховых капюшонов, щёки покраснели от мороза, а грубые руки помнили тяжёлую работу. Они носили шерстяные куртки, толстые валенки и потёртые тёплые варежки.

Брайан шёл молча, чуть позади, но его взгляд всё время возвращался к Талли. Иногда он намеренно сбавлял шаг, чтобы оказаться с ней рядом, иногда ловил её украдкой брошенный взгляд. Она не отвечала ему прямо, держалась на расстоянии, но на её бледных щеках всё ещё играл нежный румянец. Он мечтал поскорее остаться с ней наедине, обнять по-настоящему без сотен холодных глаз и без необходимости играть чужую роль.

Крепость поражала своими размерами и суровой красотой. Высокие стены из тёмно-серого камня вздымались к низкому небу, а на их вершинах стройные башни с узкими окнами-шпилями тянулись вверх, словно каменные когти спящего гиганта. На самых высоких точках, едва заметные на фоне свинцовых туч, застыли стражи. Отсюда, с просторной главной площади шёл прямой путь к сердцу крепости — к огромным дубовым дверям, окованным полосами чёрного металла.

Проходя по площади, Адриан вдруг остановился у подножия каменной колонны. Сотни имён, выбитых в камне аккуратными чёткими буквами, словно оживали под холодным северным солнцем. Он подошёл ближе, протянул руку и кончиками пальцев коснулся одного из имён. Камень обжёг кожу, казалось, он всё помнил: боль, мимолётную славу и последнюю жертву того, кто когда-то был живым человеком. Он задержал дыхание, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Подняв

— Это…

— Да, это Звери Хаоса, — тихо, почти шёпотом, как бы боясь потревожить каменный сон, ответила Талли, и её голос дрогнул, словно она действительно опасалась, что статуи услышат. По её телу пробежал предательский озноб, мурашки заструились вдоль всего позвоночника. Даже здесь, среди своих, под защитой высоких стен, эти безмолвные взгляды напоминали нерушимую истину: хаос не спит. Он всегда рядом. Всегда наблюдает.

Брайан сразу заметил её дрожь, и не раздумывая взял её за руку, сжав её холодную ладонь в своём тёплом, уверенном прикосновении. Девушка машинально ответила ему слабой, нервной улыбкой, и в следующую же секунду, спохватившись, резко отдёрнула руку, уставившись на широкую, ведущую вверх лестницу к главному входу. Массивные дубовые створки, окованные чёрным металлом, с глухим скрипом медленно сдвинулись, открывая мрачную глубину крепости. Оттуда, навстречу им, вышла внушительная, подавляющая одним своим присутствием фигура. Талли непроизвольно втянула голову в плечи. Даже её дыхание замерло, стало поверхностным и частым. Он был зол — это ощущалось каждым нервом, каждой порой на коже. Сила текла в нём, как подземная ледяная река — невидимая, но неумолимая, давящая своей тяжестью. Брайан взглянул на неё вопросительно, затем перевёл взгляд на приближающегося мужчину и сам непроизвольно напрягся, приняв более устойчивую, готовую к действию позу.

Асур был одет просто: чёрная рубашка из тонкой ткани обтягивала мускулистое, тренированное, лишённое грамма жира тело. Длинные белоснежные волосы, собранные в низкий, небрежный хвост, развевались на пронизывающем ветру. От виска до скулы его бледное лицо пересекал тонкий шрам. Он шёл прямо на них, не снижая темпа, и его тёмный, пронзительный, лишённый тепла взгляд был прикован исключительно к Талли. Каждый его шаг отдавался глухим эхом в её собственной груди.

Адриан почувствовал, как мышцы его плеч и спины напряглись сами собой, инстинктивно готовясь к обороне. Он умел чувствовать силу, ведь рос среди сильнейших рыцарей и магов Бермона, но то, что он чувствовал сейчас, исходящее от этого человека, было иным: древним, первобытным и оттого пугающим. Что-то в нём явно не принадлежало миру простых людей.

— Кто это? — тихо, сквозь почти сомкнутые зубы спросил он, не сводя глаз с приближающейся, ощутимой угрозы.

— Это… мой отец, — прошептала Талли, и её голос сорвался на коротком, прерывистом вдохе, полном страха.

Брайан резко обернулся к ней.

— Что? — вырвалось у него, прежде чем он смог сдержать возглас изумления.

— Тцс, — прошипела она в ответ, поспешно, почти отпрыгнув на шаг назад, увеличивая видимую дистанцию между собой и ним.

Ветер яростно трепал её светлые волосы, но она даже не пыталась убрать их с лица.

Брайан инстинктивно шагнул чуть ближе к ней, желая стать между ней и источником этой давящей, почти физической угрозы, но Адриан сдержал его едва заметным движением руки.

— Не стоит, — тихо, но властно произнёс он, не отводя глаз от приближающегося воина.

Юноша нахмурился, губы его сжались в тонкую, белую линию недовольства и протеста, но он послушно отступил на полшага.

— Добро пожаловать в Атрею, — голос мужчины прозвучал низко, глухо и абсолютно бесстрастно.

Брайан не сводил глаз с воина, стоявшего перед ним, и отчаянно пытался найти логику: как у такого сурового мужчины могла родиться такая солнечная, живая и общительная дочь? Они были полными противоположностями. И ещё этот взгляд. Он смотрел на Талли не с отеческой нежностью и даже не со строгостью, а с чем-то другим, чужим, так, как никто и никогда не должен смотреть на собственную дочь.

— Благодарим за гостеприимство, мы были искренне рады получить ваше приглашение, — сказал Адриан, сделав полшага вперёд. В его голосе звучала та лёгкая, отточенная годами вежливость.

Сэр Лестар чуть, почти незаметно склонил голову в формальном, почти механическом поклоне. На его тонких бледных губах появилось что-то похожее на улыбку, но в ней было столько холодной, почти оскорбительной вежливости и скрытой угрозы, что даже промёрзший лёд под ногами казался рядом с ней тёплым и гостеприимным.

— Надеюсь, путешествие на Север не разочарует вас, Ваше Высочество. Наши края суровы.

— Я тоже на это надеюсь, — ответил он с лёгкой, светской, ничего не значащей улыбкой, но глаза оставались настороженными, сканируя каждую деталь лица и позы этого человека.

Закончив с необходимыми формальностями, Лестар перевёл взгляд на Брайана и буквально пронзил его острым, оценивающим взглядом. Брайан стоял неподвижно, не отворачиваясь и не опуская глаз. В его прямой позе не было ни покорности, ни страха — он смотрел прямо в глаза мужчине, от взгляда которого, как он позже узнает, отводили глаза даже самые опытные воины Атреи. На мгновение между ними повисло напряжение. Асур прищурился, и по его лицу скользнула тень быстрой, почти презрительной усмешки, словно он увидел в юноше забавную детскую искру дерзости. Но это длилось лишь секунду, и лицо снова стало бесстрастным.

— Прошу следовать за мной, — произнёс он глуховатым, лишённым всяких эмоций голосом. — Принцесса желает вас поприветствовать лично.

И, не дожидаясь ответа, он резко развернулся и направился обратно к массивным дубовым дверям, окованным полосами чернёного железа.

Талли сделала шаг вперёд, чтобы проводить гостей, но мужчина остановил её одним движением руки. Он даже не обернулся, только резко повернул голову набок, и этого хватило. Взгляд, скользнувший по ней, сказал больше, чем самый громкий приказ.

— Только делегацию, — прозвучало коротко.

Она застыла на месте. Сколько раз за жизнь видела этот взгляд — взгляд

Брайан смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом, и в его груди болезненно сжалось. Что бы ни творилось между ней и отцом, такое обращение было ему непонятно. Даже его собственный отец, человек железной дисциплины и строгих правил, никогда не смотрел на него с таким ледяным безразличием. В его глазах всегда, даже в гневе, теплилась тревожная, но неизменная забота.

Их путь к кабинету пролегал по длинному, извилистому полутемному коридору. Стены здесь были голы и пустынны, будто обитатели крепости намеренно не желали оставлять здесь ни малейшей частички себя или своей истории. Ни богатых гобеленов, смягчающих каменную суровость, ни пыльных портретов предков, ни победных трофеев, только грубый, местами покрытый инеем камень, от которого веяло сыростью и холодом.

Адриан шёл молча, прислушиваясь к глухому эху своих шагов и тяжёлой, мерной поступи своих спутников, нарушаемой лишь потрескиванием редких магических светильников. Их синеватый свет плясал по неровной кладке, отбрасывая длинные угрожающие тени, которые извивались, будто пытаясь догнать идущих. Свет казался здесь чужаком — он не жил, а лишь ютился в этих стенах, боясь коснуться их по-настоящему. Эта крепость была полной противоположностью его родного дворца, всегда залитого солнцем, наполненного гомоном жизни, запахами еды, цветов и людских эмоций. Здесь же не чувствовалось ничего, кроме безликого, давящего молчания. Он машинально сжал пальцы в кулаки, ощутив, как холодный воздух медленно пробирается под воротник плаща. На миг ему показалось, что из глубины одной из тёмных ниш за ним пристально следят невидимые глаза, и по спине побежал неприятный холодок.

Лестар, не оборачиваясь, беззвучно подошёл к единственной двери в конце коридора и нанёс по ней короткий, отрывистый, чёткий удар костяшками пальцев.

— Войдите, — донёсся из-за массивной дубовой толщи знакомый, слегка уставший женский голос.

Мужчина уверенно повернул ручку и распахнул дверь, жестом приглашая гостей переступить порог.

Принцесса Мелисса стояла у высокого стрельчатого окна, за которым простирался бескрайний, суровый пейзаж её владений. На ней не было ни роскошных платьев, ни сложных причёсок, лишь простой чёрный наряд — свободная рубашка из льна и облегающие кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги.

Едва они переступили порог, взгляд Адриана встретился с её глазами. Они были цвета грозового неба перед ливнем, и казалось, что в их глубине бушевала настоящая, сдерживаемая буря. При этом всё её лицо оставалось абсолютно спокойным. Ни один мускул не дрогнул, она лишь чуть заметно поджала полную нижнюю губу, выдав единственный признак едва сдерживаемого внутреннего напряжения.

— Ваше Высочество, я привёл делегацию из Бермона, — доложил Лестар, стоя в дверях.

Девушка коротко кивнула, не отводя взгляда от гостей. Мужчина поклонился и направился

Адриан сделал шаг вперёд, губы уже начали складываться в улыбку, но Мелисса резко, почти отрывисто вскинула ладонь, останавливая его на полуслове.

— Оставим пустые любезности. Мы оба прекрасно знаем, из-за кого вы на самом деле здесь, — сказала она, и её взгляд метнулся к Брайану, стоящему чуть сзади. — Я лишь хотела лично обозначить несколько правил вашего пребывания в этих стенах. Не думаю, что Талли успела их вам озвучить.

Адриан нахмурился, его брови поползли вверх от искреннего удивления и нарастающего непонимания.

— Правила? — переспросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, но заметная обида, укол.

— Да, — её голос остался холодным и абсолютно отстранённым. — Чёткие правила.

Она не позволяла себе смотреть на него дольше, чем того требовала простая вежливость. Не позволяла сердцу дрогнуть, хотя оно бешено, предательски колотилось в груди, громко отдаваясь в ушах, особенно в ту самую секунду, когда их взгляды впервые встретились после стольких недель. Мелисса сделала несколько резких шагов к дубовому столу, заваленному картами и свитками, желая создать между ними физическую преграду. Отгородиться от него и от воспоминаний, которые жгли изнутри больнее и ярче самого жаркого пламени. Её тонкие пальцы коснулись гладкой прохладной столешницы, и она едва заметно сжала край. Сердце продолжало биться часто и гулко, как барабанная дробь перед боем, но она была мастером подавлять даже это. Она научилась замораживать чувства, превращать их в лёд. Она должна была это делать.«Не позволяй себе слабость. Скоро ты станешь королевой, а у вас нет будущего. Его никогда и не было. Забудь», — гремело внутри, и каждый удар сердца отдавался этим суровым приказом самой себе. Она стояла, выпрямив спину так, что, казалось, она вот-вот треснет, но пальцы невольно сжались в маленькие белые кулаки, прячась в складках штанов.

— Вам запрещено покидать свои покои без сопровождения моих людей, — голос её звучал ровно и холодно. — Считайте это мерой предосторожности для вашего же благополучия. Поверьте, здесь всё устроено иначе, чем в ваших солнечных, безопасных южных землях. Один неверный шаг может стоить жизни.

Она не смотрела на него, произнося эти слова. Взгляд был прикован к случайной точке за его плечом, к потускневшему свитку на стене. Она не позволяла себе даже краем глаза заметить, как он стоит, как дышит, как смотрит на неё. Но на последнем слове воля дала сбой. Она всё же, почти против воли, подняла глаза, бросив вызов самой себе. Их взгляды снова встретились. Она ожидала увидеть холод, обиду, может быть, даже презрение, но нет.

— И последнее… — девушка сделала маленькую, едва заметную, но тягучую паузу, собираясь с силами, чтобы бросить отточенный клинок, который сама же и ковала все эти долгие недели разлуки. — Вы уедете сразу после коронации. Мы ещё не подписали окончательный договор, и Север… — она намеренно выдержала ещё одну паузу, — Север не место для чужаков.

Слово ударило точно в цель, как она и задумала. Она увидела, как оно ранило, как на его открытом, благородном лице на мгновение мелькнула тень настоящей боли, но не отвела взгляда, приняв этот удар на себя, доказав себе, что способна быть жестокой, когда это необходимо.

«Чужак».

Адриан всё понял. Конечно, понял, но вместо ожидаемой вспышки гнева или обиды он лишь чуть заметно склонил голову. В его взгляде мелькнуло не осуждение, а терпение, словно он видел не её колкие, ядовитые слова, а ту боль и страх, что стояли за ними. Будто он знал, почему она так отчаянно строит эти стены, почему так яростно держится за свой ледяной образ, дрожа внутри от старых ран и нового тяжёлого груза. Он увидел в её глазах, что она не забыла его, не смогла. Значит, у него ещё есть шанс, и он обязательно найдёт способ поговорить с ней, объяснить, достучаться.

— Всё прекрасно ясно, Ваше Высочество, — произнёс он медленно, с нарочитой учтивостью, решив подыграть ей в этой роли, которую она выбрала, но только сегодня.

Мелисса напряглась, она знала этот тон — мягкий, почти бархатный, но с лёгкой, едва уловимой насмешкой. Знала, как он говорит, когда играет в свои игры. И сейчас он играл, подыгрывал ей в её же собственном, мучительном спектакле. Он всё понял, видел её насквозь, и именно это бесило её больше всего: как легко он читал её сердце, словно раскрытую книгу, как чувствовал каждую слабость, каждую трещину в броне. Он смотрел на неё с той самой лёгкой, почти невидимой улыбкой, от которой когда-то у неё кружилась голова. И в этом спокойном, глубоком взгляде она прочла всё без единого лишнего слов: «Я знаю, что ты чувствуешь. Я вижу твою боль. Я подожду».Она заставила себя отвести взгляд. Пальцы её всё ещё впивались в край столешницы, оставляя на полированном дереве влажные следы.

— Вас разместят в восточном крыле, — выговорила она с усилием, заставляя голос не дрогнуть, не выдать внутренней дрожи. — Вас проводят. А теперь, прошу меня извинить, у меня ещё много неоконченных дел.

Адриан не ушёл сразу. Он сделал маленькую паузу, давая тяжёлой тишине повиснуть между ними, и затем произнёс мягко:

— Мы ещё увидимся.

Эти слова прозвучали не как вопрос или слабая надежда, а как простое, неоспоримое утверждение. Он бросал вызов, легонько, но настойчиво постучав по той самой стене, что она так старательно и отчаянно возводила между ними. Мелисса резко, с внезапной яростью бросила на него гневный, полный искр взгляд, в котором плескалась злость, растерянность и что-то ещё, очень похожее

— Не думаю, — холодно произнесла она. — У меня слишком много забот, и я уже назначила вам сопровождающих. У вас не будет причин меня беспокоить.

Взгляд Брайана всё это время метался между ними, как у зрителя, заворожённого спектаклем, который он сам ни за что бы не придумал. Он видел то самое напряжение, висящее в воздухе гуще дыма, видел, как они говорят одно, а подразумевают и чувствуют совсем другое. Вскоре он не выдержал — коротко, сдавленно фыркнул, с трудом подавив громкую усмешку, и прошептал сам себе так тихо, что слова едва долетели до его собственных ушей:

— О, это будет интересно… Драма, которой позавидовал бы любой театр.

— Вас уже ждут, — отрезала она, желая, чтобы они поскорее ушли. Весь этот короткий, но изматывающий разговор дался ей невероятно тяжело и отнял последние крохи сил, оставшиеся после бессонных ночей. И хотя внешне она сохраняла безупречное спокойствие, плечи на долю секунды дрогнули.

АДРИАН

Когда они вышли в холодный коридор, их уже поджидал юный воин с короткими белоснежными волосами и ярко-голубыми глазами. Он ничем не отличался от других мужчин и женщин в этой крепости, что больше всего и поражало. Асур, не проронив ни слова, безмолвным жестом пригласил следовать за собой.

Брайан сразу же шагнул к нему, наклонился к его уху и прошептал так тихо, что слова слились с глухим шорохом их сапог по каменным плитам:

— Ты видел?

— Видел, — тихо, одними губами кивнул он. Его глаза были устремлены вперёд, на широкую спину проводника, но все мысли и чувства остались там, в той просторной, холодной комнате, за той дубовой дверью. — Она изменилась, но не настолько, чтобы стать чужой.

Друг усмехнулся, искоса, с затаённым любопытством и долей восхищения поглядывая на него.

— И что ты собираешься делать? — спросил он, словно невзначай, пока они двигались по бесконечному, похожему на все остальные, тёмно-серому коридору.

Он не ответил сразу, замедлил шаг и провёл кончиками пальцев по шероховатой стены, пытаясь нащупать, из чего же она сделана на самом деле. Из грубого местного камня или из того векового холода, что копился в этих стенах и въелся в самую их суть.

— Я ждал слишком долго, чтобы просто развернуться и уйти, не попытавшись, — наконец произнёс он. — Её сердце всё ещё моё, я это видел. Пусть прячется за своим будущим троном, за этими дурацкими правилами, за своим титулом. Я приду за ней. Буду ждать, пока она сама не будет готова столько, сколько потребуется.

— Или пока ты не сломаешь её стены одним лишь упрямством, — заметил Брайан с лёгкой ухмылкой.

— Или так, — согласился Адриан.

Они подошли к простым дверям в восточном крыле крепости. Юный воин сдержанно кивнул, толкнул створку, и она бесшумно отворилась, впуская их в небольшое, но уютное помещение. Комната была простой, без излишеств: две узкие, но крепкие деревянные кровати с плотно натянутыми шерстяными одеялами стояли у дальней стены. Серые каменные стены были голы, но в углу яркой жизнью пылал большой камин. Языки живого пламени весело потрескивали и плясали, отчаянно борясь с холодом, вечным спутником этих земель. Воздух был густ и напоён терпким ароматом засушенных трав — мяты,

Адриан молча прошёл внутрь и остановился у узкого окна. Снаружи оно было затянуто причудливым ледяным узором, похожим на кружево. С высоты открывался вид на Калиос: белое безмолвное покрывало растекалось по широким улочкам, ложилось на острые снежные крыши. Он прислонился лбом к холодному стеклу — холод мгновенно пробрал кожу. Ему было нужно именно это резкое, отрезвляющее ощущение, чтобы прийти в себя.

— Я должен с ней поговорить, — тихо, почти шёпотом прошептал он, больше самому себе, глядя в белоснежную мглу за окном. — Наедине.

Брайан устроился в глубоком кресле у камина и протянул руки к огню. Он лишь молча кивнул, не оборачиваясь. Он знал друга слишком давно и слишком хорошо. Когда тот говорил таким голосом — низким, твёрдым, полным решимости, — всё уже было решено, и спорить стало бесполезно.

МЕЛИССА

Когда дверь за их спинами закрылась, кабинет погрузился в глухую тишину. Она не шелохнулась, стоя у стола и всё ещё чувствуя на спине жар его взгляда, будто он выжег на коже метку. Пальцы медленно, почти болезненно разжались, отрываясь от края стола, которому она на мгновение доверила всю тяжесть своей слабости. На коже остался чёткий красный след, холод дерева въелся в подушечки пальцев, но внутри всё полыхало, горело огнём. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук эхом отдаётся от голых каменных стен, наполняет всю комнату, и, если кто-то сейчас войдёт, он непременно услышит его и всё поймёт.«Ты слабая,— тут же родилась в голове ядовитая мысль. —Ты глупая, наивная девчонка. Должна была забыть, закопать это глубоко, стереть в порошок всё, что было между вами, выжечь из памяти калёным железом. Но он вошёл — и одного его взгляда, одной этой чёртовой полуулыбки хватило, чтобы все твои стены дали трещину. Хватило, чтобы всё внутри взвыло от боли и желания».

С резким, сдавленным вдохом она оттолкнулась от стола и зашагала к высокому стрельчатому окну. Она обхватила себя за плечи холодными руками, пытаясь сдержать мелкую дрожь, что пробивалась наружу. За толстым мутным стеклом бушевала снежная пурга. Ветер яростно трепал флаги на башнях и выл, словно голодный зверь. Но она будто не видела и не слышала этого — была не здесь, не в этой холодной каменной крепости, а погрузилась в пучину собственных мыслей, воспоминаний и страхов. Перед её глазами, словно живые, снова вставали его глаза — тёплые, как летнее солнце и спелый мёд, глубокие, как горное озеро в безветренный день. В них всегда таилась та тихая нежность, что согревала сильнее любого камина в самые холодные ночи. Она скучала по тому простому теплу, которое он дарил одним своим присутствием. По тем украденным у судьбы и долга мгновениям, когда можно было забыть обо всём, сбросить с плеч тяжёлую мантию принцессы и быть просто собой — молодой, испуганной девушкой, которая смеётся и боится, позволяет себе быть слабой, зная, что её поймут и примут.

Мелисса с силой, до боли прижала холодные, дрожащие пальцы ко лбу, пытаясь насильно

«Ты же знала, что он приедет. Ты готовилась к этой встрече, учила каждую фразу, каждую интонацию, чтобы голос не дрогнул. И всё же одного его взгляда, одной этой чёртовой полуулыбки оказалось достаточно, чтобы тщательно возведённая стена дала трещину?Достаточно, чтобы всё внутри взорвалось?»

Но как можно по-настоящему подготовиться к встрече с тем, кому ты когда-то доверила самое сокровенное? С кем позволила себе быть беззащитной? Где-то глубоко внутри, под грузом обязанностей и страха, поднялась злость. Не на него — на себя. На то, что тело до сих пор помнит его тепло и предательски дрожит от знакомого присутствия. На то, что сердце вспомнило его имя раньше, чем разум успел прокричать о долге, о клятвах, о будущем.

«Но я — наследница Севера. А у наследницы нет права на личные чувства.»

Губы сжались в тонкую, белую линию. Она опустила руку, медленно, с огромным усилием выпрямила спину, отвела плечи назад и резко, почти яростно отвернулась от окна —одним движением отсекая призраки прошлого. Зачем бередить и без того израненное сердце пустыми мечтами? Прошлое не изменить — его можно только принять и идти дальше. Даже если каждый шаг будет отдаваться болью в самой глубине души.

На улице снег падал сплошной стеной, безветренно и тяжело, будто небо устало от ярости и теперь просто молча оплакивало что-то давно потерянное. Ночь медленно, но, верно, завладевала крепостью, окутывая её густым, непроглядным сумраком, который лишь кое-где разрывался неровным светом факелов в железных скобах, отбрасывающих длинные пляшущие тени. На обширном, занесённом свежим, пушистым снегом тренировочном дворе было пустынно. Лишь одна одинокая тёмная фигура стояла неподвижно посреди плаца. На Мелиссе был всё тот же простой чёрный наряд, уже промокший у колен. Волосы, стянутые кожаной лентой, выбились из укладки влажными прядями, прилипшими к вспотевшей шее. Дыхание вырывалось из сжатых побелевших губ густыми частыми клубами пара, таявшими в морозном воздухе. Она держала длинный прямой меч обеими руками, и её пальцы, обхватившие рукоять, побелели от напряжения.

Первый удар обрушился на мишень резко, с коротким звериным выдохом. Сталь с треском вошла в промёрзшее дерево — глубоко, по самую гарду. Второй удар с ещё большей яростью, от которого мишень зашаталась, а снег слетел с неё облаком.

— Слабая, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, выдёргивая клинок из потрескавшегося дерева и тут же, с размаху, вбивая его в следующую мишень. — Ты слабая, если позволяешь себе чувствовать, если позволяешь надеяться.

Удар. Удар. Удар.

Сталь с гневным шипением рассекала морозный воздух, но она рубила не бездушные мишени — она пыталась разрубить жгучие воспоминания, которые кружились вокруг неё в снежном вихре. Плечи вздымались от рваного дыхания, движения стали резкими, почти безрассудными, потеряв всю привычную плавность.

— Зачем ты приехал? — прошептала она в пустоту, резко развернувшись на пятке и с мощным выпадом вонзив меч в самую сердцевину следующей мишени.

Снег тихо опускался ей на плечи, ложился на белоснежные волосы и тут же таял на раскалённом лезвии. Она

«Нельзя!»

Стиснув зубы до хруста, она дёрнула меч из дерева, разбрызгивая щепки, и через силу вернулась в стойку. Ни звука, ни единой слезинки. Она рубила снова и снова, пока мышцы не заныли от усталости, а пальцы не стали скользить по рукояти, смешавшись с потом и талой водой. Наконец силы оставили её. Она опустила клинок, воткнув его остриём в снег, и оперлась на него обеими руками, судорожно ловя воздух. Медленно склонила голову, признавая перед собой горькую правду, которую так яростно пыталась уничтожить сталью. Она всё ещё помнила тепло его рук. Всё ещё хотела забыться в его крепких, надёжных объятиях, где не было ни долга, ни короны, ни этого вечного ледяного одиночества.

Высоко в восточном крыле, в комнате с двумя узкими кроватями, Адриан стоял у окна, прислонившись плечом к холодному каменному откосу. В камине потрескивали поленья, наполняя комнату запахом смолы и сухих трав, создавая видимость уюта. Но он этого не замечал — его внимание было приковано к тому, что происходило внизу, на заснеженном дворе. Сначала он лишь услышал глухие, отрывистые удары, доносившиеся сквозь стекло. Любопытство заставило его шагнуть ближе, протереть рукавом запотевшее стекло, и он увидел её.

Мелиссу.

И он не смог отвести взгляда. Весь мир в тот миг сузился до этой одинокой фигуры внизу, отчаянно сражающейся с невидимыми врагами. Он видел, как вздрагивают её плечи под тонкой рубахой, как ветер теребит выбившиеся пряди волос, как клинок снова и снова с яростным свистом врезается в дерево, оставляя зазубрины.«Она вымещает злость, — с внезапной острой болью понял он. — Злость на себя, на меня, на всю эту невыносимую ситуацию».И всё же, сквозь эту ярость и боль, она была невероятно прекрасна. Сильная, живая, настоящая. Когда она в последний раз вонзила меч в мишень и замерла, склонив голову, он почувствовал, как у него в груди сжалось от жалости и восхищения.

Адриан отступил от окна, подошёл к камину и молча бросил в огонь сухую щепку. Пламя с жадным треском вспыхнуло ярче, озарив его лицо золотистым светом.

«Я ни за что не сдамся. Ни за что.»

Глава 12

Талли проснулась ещё до того, как первый бледный луч света скользнул по мрачным сводам её комнаты. Сердце билось в сбивчивом ритме, словно знало: сегодняшний день будет особенным, и от этого предчувствия по коже бежали мурашки. Она лежала несколько мгновений, прислушиваясь к собственному дыханию и тихим, привычным шорохам просыпающейся крепости. Потом резко села, отбросив тонкое одеяло, и в груди затрепетало от радостного, нетерпеливого предвкушения. Она увидит его. Сегодня она будет рядом с Брайаном. С волнением, граничащим с трепетом, она подошла к

Запотевшее от утреннего холода зеркало отразило бледное лицо с тонкими чертами и широко распахнутые глаза, в которых плясали искорки счастья. Впервые за долгое время она ощущала себя по-настоящему живой, а не просто тенью, бесшумно скользящей по коридорам. Провела ладонью по вышивке на юбке, и вдруг её поразила мысль — оттенок ткани удивительным образом перекликался с цветом глаз Брайана. Такой же глубокий, насыщенный, загадочный зелёный. Губы тронула лёгкая улыбка, и она тихонько хихикнула от собственной сентиментальности и неожиданности этого сравнения. Щёки залил румянец. Сколько времени прошло с тех пор, как она смеялась вот так, просто от переполнявшего душу счастья?

Внезапно мощный звук утреннего гонга разорвал тишину. Талли вздрогнула, обернулась к окну и, взглянув на положение солнца, ахнула. Она опаздывала! Настолько увлеклась своими мыслями, что потеряла счёт времени. Схватив у двери заранее приготовленный мешок со сменной одеждой, стрелой выскочила из комнаты. Ветер, гулявший по коридору, подхватил лёгкий подол платья. Каменные стены, всегда казавшиеся такими холодными и враждебными, сегодня будто расступались перед ней, становясь частью этого удивительного утра.

Добежав до дверей в восточном крыле, она, едва переводя дыхание, постучала. Почти сразу же дверь распахнулась. На пороге стоял Брайан. Лицо его, вначале напряжённое и настороженное, в следующее же мгновение преобразилось. Все черты смягчились, губы изогнулись в тёплой, почти мальчишеской улыбке, а во взгляде появилась непривычная нежность.

— Привет… — сказал он негромко.

— Привет, — отозвалась она, и голос предательски дрогнул. Щёки запылали таким румянцем, что она тут же опустила глаза, уставившись на свои ботинки. Всё внутри трепетало и пело от одного его взгляда, но уже через мгновение холодный рассудок взял верх над смущением. Она окинула их критическим взглядом: их роскошные алые плащи, расшитые золотыми нитями.

— Так не пойдёт, — нахмурилась она, с деловым видом складывая руки на груди. — Вам нужно переодеться. Вы слишком яркие. Если хотите по-настоящему почувствовать дух нашего города, стоит замаскироваться под местных.

— К сожалению, у нас с собой нет ничего подходящего…

— Я знаю, — глаза её вспыхнули задорным огоньком. — Поэтому я всё предусмотрела.

Она нагнулась и подняла неприметный, холщовый мешок, притаившийся в тени у двери. Мешок зашуршал, и когда она развязала завязки, на каменные плиты высыпалась грубая, но практичная одежда: плотные шерстяные куртки, потёртые тёплые безрукавки и простые вязаные шарфы.

— Переодевайтесь, я подожду за дверью. У нас мало времени, а утренний рынок не будет ждать.

Брайан с трудом сдержал широкую улыбку и лишь кивнул, подбирая с пола тёмно-серую куртку:

— Хорошо, капитан.

Он смотрел ей вслед, когда она, грациозно кружась, выскользнула в коридор. На мгновение солнечный свет выхватил из полумрака мерцание её зелёного платья и лёгкий силуэт. Что-то в ней сегодня было иное, словно она расправила невидимые крылья и

Адриан со вздохом поднял с пола свертки. Этот вздох не имел ничего общего с недовольством — скорее, это был тихий, горький выдох человека, чьё сердце продолжало надеяться вопреки всему. Когда в дверь вдруг постучали, его предательское, упрямое сердце на мгновение замерло. В нем, как крошечная искра в кромешной тьме, вспыхнула безумная надежда. А вдруг? Вдруг это она? Передумала, пришла, скажет хоть слово...

Но на пороге стояла другая. Разочарование, будто порыв ледяного ветра, ударило ему прямо в грудь. Он не дал ему вырваться наружу, не позволил ни единой мышце на лице дрогнуть, лишь чуть сжал губы. Через мгновение его выражение снова стало спокойным и безмятежным. Он развернул свертки и невольно удивился. Одежда, подобранная ею, была плотной, тёплой, сшитой с истинно северным умением. Ткань сдержанных, землистых цветов, практичная шерсть и прочная кожа. Никакой вычурности, но чувствовалось внимание к деталям: аккуратный крой, крепкие швы, куртки удлинены, чтобы прикрывать бёдра от ветра, штаны облегали ноги, не сковывая движений. Даже валенки были тяжёлыми, надёжными, будто безмолвно обещая: ни одна стужа до тебя не доберётся.

— Ну что ж, я даже рад, что у нас здесь есть Талли, — пробормотал он, застёгивая грубые, роговые пуговицы на куртке и чувствуя, как по телу медленно расползается желанное тепло. — Кто бы мог подумать, что солнце может светить так ярко и при этом не греть вовсе.

— Да, — усмехнулся Брайан, натягивая похожую куртку. — Мне в этом плане определённо повезло больше.

Голос его был лёгким, почти насмешливым, но глаза — нет. Адриан заметил это сразу: взгляд друга задержался на закрытой двери, за которой скрылась девушка, с той самой мягкой, невысказанной нежностью, которую не спрячешь. Он закатил глаза, но беззлобно, по-дружески:

— Ты обладаешь удивительным талантом портить атмосферу.

Брайан не ответил сразу. Его лицо вдруг посерьёзнело, исчезла вся лукавая весёлость, пропала даже тень улыбки. Он повернулся и посмотрел прямо на него, как смотрят перед решающим сражением.

— Адриан…

Тот вздрогнул, в груди неприятно сжалось. Он знал, что сейчас услышит. Знал, но до последнего надеялся, что ошибается.

— Ты же помнишь наш разговор перед отъездом?

— Помню, — глухо, будто сквозь спазм в горле, отозвался Адриан.

— Я предложу ей сегодня.

Тишина повисла между ними, словно воздух внезапно стал ватным и непроницаемым. Адриан застыл, как воин, заслышавший первый бой барабанов и понимающий, что битва уже началась. Он не ожидал, что это произойдёт так скоро. Всё в нём мгновенно напряглось: спина выпрямилась, руки сжались в кулаки, мышцы челюсти задеревенели, даже пальцы дрогнули, бессознательно впиваясь в ткань рукавов. Когда голос всё же прорвался сквозь внезапно пересохшее горло, он звучал глухо, почти безжизненно:

— Ты уверен? Не рано?

— А чего ждать? — Брайан лишь пожал плечами, но в его позе читалась непоколебимая решимость. — Я хочу узнать ответ как можно скорее.

— А если она откажет?

Друг надолго отвёл взгляд в сторону, уставившись в каменную стену, будто пытался разглядеть своё будущее в причудливых узорах кладки. А потом, с тихим, почти невесомым выдохом, произнёс:

— Я говорил, что хочу быть с ней. Если она откажется уехать со мной сейчас… —

В его голосе застыла печаль. Он не хотел бросать Адриана одного, особенно сейчас, но и тратить драгоценное время тоже не желал. Жизнь слишком коротка, чтобы откладывать счастье на потом.

В этот момент дверь снова отворилась, и в проёме появилась Талли. Она шагнула внутрь и едва заметно вздохнула с облегчением — одежда сидела на них идеально, как будто сшита по мерке. Её собственное, тёмно-зелёное платье, лёгкой волной струилось по ногам, с тонкой серебристой вышивкой вдоль подола. Цвет был точь-в-точь как глаза Брайана, и, заметив это, Адриан едва заметно приподнял бровь.

«Вот уж совпадение».

— Ну что, готовы? — спросила она, окидывая их довольным, оценивающим взглядом. Лёгкая, счастливая улыбка тронула её губы. — Намного лучше, теперь вы не выглядите как ходячие мишени.

— Мы были бы весьма дорогими мишенями, — усмехнулся Брайан, ловя её взгляд. — Некоторые, я уверен, могли бы и рискнуть ради такого трофея.

— Вот именно, — Талли кивнула, и в её глазах вспыхнули весёлые искорки. — А теперь пойдёмте, город уже проснулся и ждёт. Я покажу вам настоящий Калиос.

Они вышли во внутренний двор крепости, и утренний мороз тут же бодро, почти игриво укусил их за щёки, заставив вздрогнуть. Воздух был свеж и резок, напоённый чистым запахом снега и далёкого дыма. Север в этот день встречал их, облачившись в свою лучшую, сверкающую одежду: бесшумно падающие пушистые снежинки, крыши домов с хрупким кружевом инея и тихое, мелодичное потрескивание льдинок под тяжёлыми валенками. Но стоило им выйти за ворота, как их встретила не тихая стужа, а шумная, яркая жизнь. Улицы гудели, как растревоженный улей, и даже лютый холод не мог заглушить этот жизнерадостный гомон. На центральной площади, укрытой пушистым белым покровом, тесными рядами стояли торговые палатки. Грубая ткань их шатров весело хлопала под порывами ветра. Воздух был густо пропитан ароматами хвои, сушёных ягод, сладкого горячего мёда и острого дымка копчёного мяса. Прилавки буквально ломились от сокровищ Севера: мягкие горы ценных мехов, ножи с причудливыми, резными рукоятями из рога, амулеты на прочных, кожаных шнурах, изящные серьги из моржовой кости и тусклого серебра, диковинные творения местных кузнецов и знахарей.

Талли уверенно шагала впереди, прокладывая путь через толпу. Она обернулась и, указав на небольшую, но крепкую лавку с деревянной вывеской, на которой была искусно вырезана виноградная лоза, крикнула, чтобы перекрыть шум:

— Смотрите! Вот она — наша настоящая гордость.

Брайан вскинул брови, с интересом оглядывая неприметную с виду лавку, не сразу поняв, что в ней особенного.

— Лучшая лавка во всём Калиосе, — уточнила она, и в её голосе прозвучала неподдельная гордость. — Здесь работает травница Равия. Все наши самые сильные мази и целебные снадобья создаются именно у неё. Мы зайдём сюда позже, вам обязательно нужно попробовать её знаменитый чай с иван-чаем и облепихой. Говорят, даже самые старые раны заживают после него мгновенно!

Она улыбнулась, глаза сияли. Затем, чуть наклонившись к ним и понизив голос до

— Говорят, у неё есть настойка, которая заставляет мужчину забыть всех женщин… кроме той, что подмешала её в вино.

— Полезная вещь, — с притворной серьёзностью отозвался Брайан, бросая на неё такой выразительный взгляд, что у неё мгновенно вспыхнули щёки. Она потупилась, делая вид, что рассматривает узор на ближайшем прилавке.

— Никакая вам не достанется, — фыркнула она, пытаясь скрыть смущение, и прибавила шагу, пряча расплывающуюся по лицу улыбку.

Адриан шёл позади, отставая на несколько шагов. Снег громко скрипел под его тяжёлыми валенками, люди мелькали слева и справа пёстрой, шумной рекой, где-то звенел колокольчик на запряжённой лошадью тележке. Всё это проходило мимо, не задевая сознания. Он будто двигался сквозь плотный туман. Мысли были где-то далеко, между высокими башнями крепости, где взгляд Мелиссы пробивал его насквозь, как и её холодные слова. Он смотрел на причудливые вывески лавок, но видел лишь очертания её лица. Слышал оживлённую речь Талли, а в ушах навязчиво звучал только низкий, ровный голос принцессы.

— А вот здесь мы пекли хлеб, когда началось суровое время, — рассказывала Талли, оживлённо указывая на уютную булочную с резным оконным ставнем в форме солнца. — Тогда муки почти не осталось, вот и пекли из того, что было — из каштановой муки с добавлением сныти. На вкус, скажу я вам, было как мыло, но зато никто не голодал.

Брайан слушал её с таким неподдельным интересом, будто весь остальной мир перестал существовать. Он не перебивал, только кивал, впитывая каждое слово, смотрел на неё, и воздух, казалось, становился слаще и теплее от одного её присутствия.

В какой-то момент они неожиданно остановились у огромной, искрящейся на солнце ледяной карусели, вырезанной вручную местными умельцами. Фигурки медведей, оленей и волков, словно живые, кружились в хороводе, отражая солнечные лучи под задорный, заразительный детский смех. Ребятишки, катающиеся рядом, были алыми от мороза и восторга, пальцы в грубых варежках липли от сладкой ледяной глазури. Именно в этот момент Брайан медленно, чуть неуверенно протянул руку и взял ладонь Талли в свою. Она вздрогнула. Сначала от неожиданности, потом от тёплого и трепетного чувства, что подкатило к горлу. Подняла на него глаза, и в широко распахнутом взгляде застыл немой вопрос, на который интуитивно знала ответ уже очень давно. Их взгляды встретились, пересеклись и не смогли оторваться друг от друга, зацепившись, сплетясь воедино. Время вокруг замерло. Шумная площадь, пронизывающий холод, визг детей и падающий снег растворились, исчезли, будто сама вселенная подарила им несколько драгоценных, украденных у реальности мгновений абсолютной тишины и понимания.

— У тебя такая тёплая рука, — прошептала она, и голос дрогнул от нахлынувшей нежности, разлившейся по всему телу. — Я никак не могу к этому привыкнуть.

— Ничего, скоро привыкнешь, — так же тихо ответил он.

Адриан отвернулся, не желая мешать этому хрупкому, прекрасному моменту. Он даже чувствовал искреннюю радость за друга, но в собственной груди болезненно сжалось. Блуждающий взгляд зацепился за прилавок напротив. Там, под покосившимся от времени шатром, укрытым от снега плотной, потёртой

— Хороший выбор, — раздался спокойный голос прямо перед ним.

Адриан поднял взгляд. Продавец, мужчина лет сорока с густой, чёрной бородой, в которой, словно крошечные звёздочки, застряли снежинки, смотрел на него глазами человека, искренне любящего своё ремесло.

— Сколько?

— Два медных, — ответил мастер без тени сомнения или жадности.

Дёшево. Почти обидно дёшево, промелькнуло в голове, пока он опускал руку в карман. У них с Брайаном было припасено золото и серебро на любые непредвиденные нужды, но здесь это казалось неуместным.

— А вы можете сделать гравировку? — спросил он, и собственное сердце отозвалось на этот вопрос учащённым, гулким стуком где-то глубоко в груди.

Продавец на мгновение задумался, потёр подбородок, затем уверенно кивнул.

— Конечно. Это обойдётся чуть дороже. Ещё одно медное.

— Я заплачу.

Адриан наклонился к мужчине. Губы едва шевелились, когда он прошептал несколько коротких слов. Продавец снова кивнул, уже без лишних вопросов, и скрылся в глубине лавки, за занавеской из грубой ткани. Тишину, длившуюся всего несколько мгновений, нарушил знакомый голос у самого плеча:

— Что купил?

Он вздрогнул, резко обернувшись. Рядом, лениво прислонившись к стойке, стоял Брайан. Взгляд рассеянно блуждал по рассыпанным на прилавке сверкающим безделушкам, но в зелёных глазах плескалась знакомая полуулыбка, скрывавшая куда больше, чем просто праздное любопытство.

— Браслет.

— Себе? — не отступал он, прищурившись с преувеличенным подозрением.

— Нет.

— Кому-то особенному? — и тут же, будто сговорившись, в разговор вклинилась Талли. В этот момент они с Брайаном и правда были удивительно похожи — два любопытных сорванца с одинаковыми, озорными ухмылками.

Адриан лишь покачал головой, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, и решительно перевёл тему:

— Вы так друг другу подходите, даже жутко.

Девушка вспыхнула, словно кто-то прикоснулся к её щекам раскалённым железом. Глаза широко распахнулись от смущения, и она быстро, почти испуганно, отвернулась. Брайан же в ответ лишь сильнее, увереннее сжал её пальцы в своей ладони, не собираясь отпускать.

Продавец вернулся как раз в этот момент, прервав неловкую паузу. В его руках лежала та самая маленькая, кожаная драгоценность — браслет, на серебряной

— Это слишком много, — отозвался тот, чуть растерянно глядя на блестящий кружок.

— Для меня этот браслет стоит куда дороже.

Мужчина ничего не сказал, лишь кивнул, принимая оплату.

Они снова двинулись дальше по шумной площади, но теперь Адриан шёл, прижимая маленький свёрток к груди. «Сегодня!» — решил он про себя, и это слово отозвалось уверенностью. Сегодня они обязательно поговорят, и пусть всё наконец встанет на свои места. Внезапно он резко остановился. Снег жалобно поскрипывал под ногами, ветер на секунду стих, затаив дыхание. Талли и Брайан непонимающе переглянулись.

— Мне нужно вернуться в крепость, — решительно произнёс он.

— Но… — Талли нахмурилась. — Мы ведь только начали. Самые интересные лавки ещё впереди.

— Всё в порядке, — мягко, но твёрдо перебил её Адриан. — Я дойду сам, не беспокойтесь, а вы… — он кинул взгляд на Брайана, — можете продолжить прогулку. Наслаждайтесь утром.

— Подожди!

Девушка сделала несколько быстрых шагов, догнала его, встала на цыпочки и что-то тихо прошептала на ухо, прикрыв рот ладонью. Брайан не расслышал слов, но заметил, как губы друга растянулись в той самой редкой, беззаботной, почти мальчишеской улыбке, которой он не видел на его лице уже очень давно. Глаза Адриана заискрились внезапно вспыхнувшей надеждой.

— Спасибо, — так же тихо прошептал он в ответ и, коротко махнув рукой на прощание, повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, прямо к стенам крепости.

— Что ты ему сказала? — спросил Брайан, подходя к девушке и стараясь скрыть непрошенную, едкую тень ревности в голосе. Она всё же проскользнула мелкой дрожью. Он всё ещё смотрел в спину удаляющемуся другу, чувствуя странное беспокойство.

Талли повернулась к нему и хитро прищурилась.

— Ты что, ревнуешь? — насмешливо ткнула локтем в его бок.

— Может… самую малость, — он усмехнулся, но взгляд остался серьёзным. — Для человека, который только что был похож на грозовую тучу, он слишком широко улыбался, уходя.

— Расслабься, — произнесла она мягко, тепло глядя ему в глаза. — Я всего лишь подсказала, как пройти прямиком в её личные покои, минуя главные залы и лишние взгляды.

Брайан нахмурился, задумчиво проведя пальцами по щетине.

— Думаешь, стоило? Вы же… вроде как в ссоре. Она узнает, что это ты указала путь.

— Знаю. И, может, разозлится, но… — она отвела взгляд в колючую, морозную даль, — несмотря ни на что, я всё ещё её подруга. Люблю её, даже если сейчас, между нами, недопонимания. И если есть хоть призрачный шанс, что он сможет подарить ей немного тепла… пусть будет так.

Она сделала небольшую паузу, и на губах появилась лёгкая, чуть грустная улыбка.

— Считай, это моя благодарность. За то, что в конце концов позволила вам приехать. За то, что дала мне шанс… — она посмотрела прямо на него, и глаза наполнились теплом, — быть рядом с тобой.

Брайан не стал говорить ничего лишнего, просто снова взял её руку в свою, крепко, уверенно, с той бережностью, которая значит куда больше слов, и повёл вперёд, навстречу шумной, яркой площади, к жизни, что кипела вокруг.

Глава 13

Мелисса сидела, опершись локтями о стол. Пальцы бессознательно запутывались в

На пороге стояла королева Сицилия. Её силуэт был пугающе хрупким, будто сам воздух медленно высасывал из неё жизнь. Бледное лицо, глубоко запавшие глаза подчёркивали резкость скул, шея выглядела неестественно тонкой и длинной. Руки безвольно лежали на коленях, словно чужие. Но взгляд оставался прежним — пронзительный синий взгляд женщины, которая знала, как править и как умирать.Сзади коляску толкал наставник. Он едва заметно кивнул девушке и, по едва уловимому знаку королевы, отступил за дверь, оставляя их наедине.

Мелисса вскочила, поспешно склонилась в поклоне, но ответа не последовало, только тяжёлое, гнетущее молчание. Лицо королевы исказилось недовольством, губы поджались, словно от горечи несказанных слов.

— Почему ты выглядишь так, словно уже стала королевой? — наконец произнесла она. Голос звучал тихо, но в нём ощущалась привычная властность.

Девушка не ответила. Горло сжалось от подступающих слёз. Её мать… если она вообще была ей матерью. Нет, не мать — Королева. Женщина, давшая ей кровь, но никогда не дававшая тепла. И всё же видеть, как она тает на глазах, с каждым днём становится прозрачнее, губы теряют цвет, тело содрогается от боли при разрыве очередного портала, было невыносимо. Каждый вечер в пустых покоях Мелисса прятала лицо в подушку и беззвучно плакала. Раньше рядом были Талли и Бернар, но та злополучная поездка всё изменила. Все вернулись с ранами, каждый по-своему одинокий и она — тоже.

— Ты всё ещё хочешь стать королевой? — голос Сицилии прорезал воздух, словно отточенный клинок. — Или уже нет сил?

Мелисса сжала кулаки. Вопрос был не о короне. Он был о выживании, о выборе, о том, сможет ли она оставаться сильной, когда всё рушится, когда не на кого опереться, когда внутри не остаётся ничего, кроме пепла. Она подняла голову и посмотрела в глаза той, чью жизнь уносил каждый новый день. В этих глазах было всё: страх, гнев, слабость, надежда. То, чего Мелисса раньше не замечала. И, возможно, впервые она почувствовала сострадание.

Глубоко вдохнув, она ответила:

— Я не знаю, но я не сбегу.

Королева медленно выдохнула. Казалось, даже этот вздох стоил ей невероятных усилий. Откинулась на спинку кресла, и в этой минуте тишины между ними что-то изменилось. Пространство между матерью и дочерью больше не было

— Ты не сбежишь, — повторила Сицилия, пробуя эти слова на вкус. — Что ж. Это уже больше, чем смогли многие.

Мелисса сцепила пальцы. Голос дрожал, но звучал твёрже, чем прежде:

— Почему всё происходит именно так? Почему всё должно быть таким?

Королева не ответила сразу. Смотрела на дочь, будто видя её впервые. Глаза сузились.

— Что ты имеешь в виду?

— Всё. — Девушка шагнула ближе, и её тень легла на холодный, каменный пол. — Эти порталы, прорывы, смерти. Люди, что живут в страхе. Наследие, которое мы защищаем, даже не зная зачем. Почему никто не попытался это изменить?

Она тяжело вдохнула.

— Почему мы все просто… следуем? — голос дрожал, срываясь на высокой ноте. — Живём по уставу, молчим, терпим, повторяем шаги тех, кто шёл до нас. Почему? Почему ты... — сглотнула, не в силах выговорить главное, — никогда не пыталась остановить это? Найти другой путь?

Ответа не было. Лишь тишина, густая, глухая, как мрак за стёклами крепостных окон. Но она уже не могла остановиться.

— Я знаю, ты назовёшь это юношеским бунтом, наивностью. Но разве не безумие — делать одно и то же и ждать другого результата? Мы словно в клетке, которую сами же держим запертой.

— Несносная, — произнесла Сицилия тихо, почти с усталой нежностью. — Скажи, зачем ты стоишь на краю скалы, когда есть дорога?

Мелисса улыбнулась криво, печально. Эту фразу она слышала слишком часто.

— Потому что именно эта дорога и ведёт к смерти. Не моей, я её не боюсь. Я говорю про королевство, про народ, про будущее. Сколько мы ещё продержимся, делая вид, что контролируем силу, которую не понимаем? Думаешь, те, кто жаждет этой силы, когда-нибудь остановятся? Нет. Разберёмся с одними — появятся другие. Мы не можем спрятать то, что сами используем. Мы — лицемеры.

Она опустила глаза. В груди разлилась глухая, болезненная тяжесть.

— Тогда зачем всё это? — прошептала почти беззвучно. — Зачем держать то, что убивает нас? Зачем я должна… продолжать?

Сицилия наклонилась вперёд. Дневной свет упал ей на лицо, обострив скулы, вытянув тени под глазами в тёмные провалы. В её взгляде будто жила усталость столетий.

— Потому что если не ты… то кто? — прошептала она, и в этом дрожащем, но твёрдом голосе звучала вся тяжесть долга. — Если никто не станет держать эту боль… она поглотит всё. И не останется ни королевства, ни дорог, ни скал, только хаос.

— Но… разве никто не пытался закрыть Грань навсегда? — Взгляд Мелиссы, устремлённый на неё, был полон мольбы. — Раз и навсегда.

Сицилия горько усмехнулась.

— Я каждый раз забываю, что ты ещё дитя…

— Я не дитя! — резко перебила девушка, и её голос прозвучал оглушительно громко. — Я просто хочу понять.

— Понять? — Королева медленно подалась вперёд, и её бледное лицо оказалось так близко, что Мелисса увидела тонкую сетку морщин вокруг глаз. — Тогда слушай. Хаос — не рана, которую можно зашить. Он будет всегда. Переживёт тебя, меня, твоих внуков. Это не болезнь, а сама природа. Мы пытались, пыталась и я, и не одна. А он только смеялся своим ледяным, безликим смехом. Он вечная часть этого мира, его тёмная изнанка. И лишь мы стоим между ним и мирными жителями, не позволяя поглотить всё.

Пальцы её начали непроизвольно дрожать, а голос зазвучал с какой-то странной, проникающей в самую душу силой.

— Главный вопрос не «почему», а «кто». Кто, если не мы? Ты можешь отказаться,

Мелисса стояла безмолвно, впитывая каждое слово.

— Наша жизнь, — продолжила Сицилия, — не жертва. Это плата, валюта, которую мы кладём на чашу весов, чтобы другие могли дышать, спать, любить, мечтать.

— Но… — голос девушки сорвался, став хриплым. — Я с ним говорила…

Королева резко подняла взгляд, и в её глазах вспыхнула тревога.

— Ты говорила с ним?

Мелисса кивнула медленно, почти с чувством вины.

Сицилия покачала головой.

— Тогда ты уже должна понимать, что с ним нельзя договориться. Всё, что он говорит, — это ложь. Прекрасная, пленительная ложь. Он говорит так, чтобы ты захотела отдать ключ от тюрьмы добровольно. Он совращает, я знаю, ведь я была под его контролем. Часы, может, больше… И я думала, что справлюсь, ведь я сильна, умна, но всё, что осталось после, это лишь пустота и ни капли былой уверенности.

Она замолчала. Грудь тяжело вздымалась. Пальцы дрожали, будто удерживали в себе нечто куда страшнее слов.

— Хаос не может быть другом, — прошептала наконец. — У него нет сердца. Нет формы, цели, мотива. Он хочет только свободы. И если мы дадим её ему… всё закончится.

Мелисса смотрела на неё, не моргая. Слова матери тяжело легли на сердце и не отпускали. В голове шумело, горечь и безысходность смешались в одно целое. Она хотела закричать, ударить, что-то сломать — хоть что-то, чтобы вернуть контроль, но тело не слушалось. Только пальцы предательски дрожали, и она сжала их так сильно, что побелели костяшки.

— И это всё?.. — наконец произнесла. — Всё, что у нас есть? Терпеть, держать, платить, как будто… я не человек и у меня нет выбора?

Она сделала шаг назад, и каблук ударился о каменный пол. Лёгкий, сухой щелчок разнёсся по комнате. Сердце бешено заколотилось. Гнев, обида, боль — всё взвилось в груди, словно нарастающая буря.

— А ты знаешь, каково это — чувствовать, как он зовёт? — прошептала она, глядя в пустоту за окном. — Как он говорит не голосом, а шепчет внутри. Мягко, убедительно, как будто… понимает. Видит меня такой, какая я есть. Единственный, кто видит. — Она глухо рассмеялась. — Я почти поверила. Почти. И знаешь, что страшнее всего? Я ведь хотела поверить.

Опустила голову, позволив белоснежным прядям упасть на лицо, скрывая от матери своё искажённое болью лицо.

— Я знаю, каково это, Мелисса, — голос Сицилии впервые прозвучал не как приказ или упрёк. — Он этого и хочет. Хочет сломать, внести смуту во всё, во что ты веришь, поставить под сомнение каждый шаг, каждую мысль. Тебе нельзя поддаваться.

Королева сглотнула, и в её глазах мелькнула тень давней боли.

— Дальше будет только сложнее. Когда ты примешь мою силу, он будет везде, словно ветер, шептать сквозь стены, звучать в звоне колоколов, в дыхании огня и шелесте деревьев. Он будет внутри тебя. Но он — не ты. Запомни это.

Белая пелена застлала глаза Мелиссы. Слёзы вырвались внезапно, будто сломалась плотина, хранившая горечь всех одиноких ночей. Она всхлипнула, потеряла равновесие и почти упала на колени, но голос Сицилии мягко остановил её:

— Ну что ты… Иди ко мне.

Голос её был тёплым и хрупким, как у той женщины, что когда-то держала её за руку в

— Я разрешаю тебе плакать… лишь сейчас, — прошептала Сицилия, гладя её по голове. — А потом… мы снова станем сильными. Ты слышишь? Мы вновь станем сильными.

Мелисса кивала, прижимаясь крепче, словно в этих словах можно было спрятаться от ужаса будущего.

Тишина между ними была почти священной. Лишь редкие всхлипы да лёгкое постукивание капель дождя по камню снаружи нарушали её, будто природа тоже оплакивала непростой выбор. Королева прижала дочь крепче, как будто в последний раз, и закрыла глаза. Её сухая, но всё ещё сильная рука гладила белые волосы, стараясь разгладить не только пряди, но и шрамы, навсегда оставшиеся на душе.

Стук.

Негромкий, но в этой тишине он прозвучал как раскат грома. Дважды. Затем дверь чуть приоткрылась, и в проёме появился Лестар.

— Прошу прощения, Ваше Величество, — сказал он, понизив голос, заметив объятие. — Равия уже прибыла. Ждёт вас в южной галерее. Мы… немного задержались.

Сицилия, всё ещё держа Мелиссу, медленно выдохнула, будто с этим дыханием уходила часть её самой, и отстранилась.

— Хорошо, — спокойно произнесла она, и только лёгкая дрожь в пальцах выдавала накопившуюся усталость.

Мелисса подняла голову. Глаза покраснели, но в них уже не было прежней пустоты, только тяжёлое, зрелое молчание. Она не пыталась удержать мать, лишь склонила голову в знак понимания. Королева наклонилась, ещё раз коснулась губами её лба.

— Мы не закончили, — тихо сказала она, и в голосе не было угрозы, только обещание. — Завтра утром, у алтаря. И ты обещала быть сильной.

Сицилия склонила голову набок, уголки губ дрогнули в почти невидимой, уставшей улыбке. Затем медленно кивнула Лестару. Мужчина бесшумно вошёл, аккуратно взял коляску за ручки и с прежней осторожностью развернул её к двери. Колёса заскрипели по каменному полу, напоминая о каждом шаге времени, что неумолимо уходит. Королева не оглянулась, только гордо держала голову.

Когда дверь мягко закрылась, воздух словно опустел. Остались лишь тишина и лёгкая дрожь, бегущая по пальцам Мелиссы. Она стояла в одиночестве посреди комнаты, где только что рушился и заново строился её мир.

Глава 14

— Пойдём.

Талли схватила Брайана за ладонь, и его тёплые пальцы сразу же сомкнулись на её. Этот жар проникал под кожу, разливаясь по венам, и она уже не могла представить, как раньше жила без этого ощущения. Она вела его сквозь шумную улицу, мимо пёстрых лавочек с тканями, звонких голосов торговцев и беззаботного детского смеха, пока не остановилась у скромного прилавка с выцветшей табличкой, на которой весело покачивался нарисованный рожок мороженого. Отсюда пахло сахаром и парным молоком. Она украдкой бросала на него взгляды, скользя по резкому изгибу его скул, чуть обветренным губам, по тому особенному огню в глазах, который, казалось, пылал только для неё. Каждый раз, когда он смотрел на неё, её душа взлетала, будто расправлялись невидимые крылья. В животе закручивалась тугая,

— Нам, пожалуйста, два мороженых. Один клубничный, другой… — она повернулась к нему.

— На твой вкус, — сказал он, и его улыбка заставила её сердце учащённо забиться.

— Тогда... цитрусовый, — проговорила она веснушчатой девушке, выглянувшей из-за стойки.

— Хорошо, с вас одна медная, — весело отозвалась продавщица.

Но прежде, чем девушка успела потянуться за кошельком, Брайан уже бросил монету на прилавок. Та звякнула, скатившись к краю. Талли взглянула на него с нежностью, которую даже не пыталась скрыть.

— Почему именно цитрусовый? — спросил он с лёгкой, доброй насмешкой.

Она слегка закусила губу, чувствуя, как по щекам разливается румянец.

— Не знаю… может, потому что ты им пахнешь?

Бровь юноши приподнялась, а в глазах вспыхнула знакомая искра.

— Тебе нравится? — в его голосе прозвучало что-то интимное, бархатное, от чего её сердце на мгновение замерло.

— Да, — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Ты напоминаешь мне о тепле.

Он искренне рассмеялся, с тем самым неповторимым светом в глазах, от которого на его щеках проступили ямочки. Девушке казалось, что этот смех мог бы исцелить даже самую глубокую трещину в её сердце. Брайан протянул руку и аккуратно заправил выбившуюся прядь её волос за ухо. Его тёплые, шершавые пальцы на мгновение коснулись её щеки, и она сама, не осознавая, потянулась к этому прикосновению.

Продавщица вернулась, держа два рожка. Взбитые замороженные сливки были аккуратно выложены в хрустящие вафельные корзинки. Талли взяла оба, повернулась и с чуть дрожащей от волнения улыбкой протянула один ему.

— Держи, это твой.

Он не сводил с неё глаз, принимая угощение. Их пальцы снова соприкоснулись, и на миг всё вокруг будто исчезло, остались только они двое, солнечный день и этот зыбкий, сладкий момент, похожий на самый прекрасный сон.

— Спасибо, — тихо ответил он, и в этом простом слове звучало столько, что не выразить и сотней других.

И девушка поняла: она бы променяла тысячи рассветов на этот единственный миг, когда всё внутри пело — от его улыбки, от тающего мороженого, от щедрого солнца и просто от того, что он был рядом. Чтобы скрыть накатившее волнение, она резко откусила от своего рожка. Холод пронзил зубы, но едва на языке раскрылся сладкий, терпкий вкус клубники, как она непроизвольно издала сдавленный стон удовольствия.

— Это… — выдохнула она, приоткрыв губы, — это божественно.

Следующий укус она сделала медленно, почти чувственно, закрыв глаза. Розовый десерт оставил на её губах влажный блеск, словно след нежного поцелуя. Брайан не мог оторвать взгляд. Её губы казались ему самым восхитительным лакомством на всём рынке. Его кадык нервно дёрнулся, когда он заставил себя попробовать своё мороженое. Освежающий, насыщенный цитрусовый вкус вспыхнул на языке.

— Хм… — он удивлённо усмехнулся, — это и правда прекрасно. Такой бы в Бермоне — народ с ума посходил бы.

Он не ждал многого от уличного угощения, но мороженое оказалось неожиданно изысканным. Сам не заметил, как проглотил почти весь рожок, и лишь на последнем кусочке чуть не поперхнулся.

— Осторожно, — рассмеялась Талли.

Она смотрела на него не мигая, пристально, с новым, незнакомым выражением. Зрачки её расширились, дыхание участилось. Она забыла о своём мороженом, всё её внимание было поглощено им. Только им.

— Что? — Брайан заметил этот взгляд. — У меня что-то на лице?

Он потянулся к губам, чтобы стереть каплю, но девушка мягко перехватила его запястье.

— Стой, — прошептала она, и в её глазах вспыхнул озорной огонёк.

На секунду оглянулась, проверяя, не видят ли их, затем стремительно поднялась

Когда она чуть отстранилась, собираясь прервать этот хрупкий момент, Брайан не позволил. Его ладони легли на её талию. Притянул ближе, ощущая биение её сердца в унисон со своим. Девушка ахнула, но не оттолкнула, напротив, прогнулась в спине, отдаваясь ему, растворяясь в этом жаре. Поцелуй стал глубже, их дыхание сплелось воедино. Губы находили друг друга снова и снова. Всё внутри неё горело — грудь, живот, ладони, сама душа. Она тонула в нём и не желала всплывать.

Наконец, с тихим стоном, Бернар оторвался. Лоб по-прежнему касался её. Дыхание было тяжёлым, сердце бешено колотилось. Они стояли, словно двое, пережившие шторм и нашедшие пристань.

— Мне кажется… — выдохнул он, глядя в её глаза, — теперь любое мороженое будет казаться пресным.

Талли смущённо захихикала, не веря, что всё это происходит наяву. Прижалась ближе, уткнувшись носом в его шею, туда, где отдавался частый пульс. Юноша обнял её крепко, бережно, словно пытаясь укрыть от всех невзгод. Так они и стояли, почти не двигаясь, растворяясь в тишине и дыхании друг друга. Но спустя несколько минут он всё же отстранился. Не полностью, лишь чуть-чуть, чтобы заглянуть ей в глаза. Взгляд стал серьёзным.

— Можно вопрос?

Она моргнула, не сразу осознав перемену в его тоне.

— Конечно.

Он вздохнул и, тщательно подбирая слова, произнёс:

— Как только коронация закончится… мы вернёмся…

На миг её сердце будто сорвалось в пропасть, застыв в неведении — падать или взлетать. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых отразились и надежда, и страх, что этот день может оказаться их последним.

— Ты… поедешь со мной? — его голос прозвучал тихо, почти неуверенно. — Даже если нет… — слабо улыбнулся, но в этой улыбке читалась непоколебимая решимость, — я всё равно останусь здесь, с тобой. Я всё для себя решил.

Талли ахнула, словно услышала признание, которого ждала, но боялась даже надеяться.

— Это… это признание? — прошептала она, не узнавая собственный дрожащий голос.

— Да!

Секунду её лицо оставалось неподвижным, а затем озарилось ослепительной, искренней улыбкой, рождённой в самой глубине сердца. Она вскрикнула от счастья и в следующее мгновение прыгнула ему на шею. Он поймал её и закружил, а сверкающие снежинки падали прямо на них, словно благословляя этот миг.

— Да! — кричала она сквозь смех. — Да, я поеду с тобой!

Когда они остановились, дыхание их было сбивчивым, рвущимся из груди. Брайан смотрел на неё, и в его глазах читалось столько надежды и уязвимой, едва сдерживаемой потребности, что девушка затаила дыхание, прежде чем он прошептал:

—Любишь?

Это не было кокетством — это звучало почти как мольба. Он чувствовал её прикосновения, видел её взгляды, но ему отчаянно нужно было услышать подтверждение. Услышать именно от неё.

Она посмотрела на него со всей нежностью, на которую была способна, и прошептала:

—

В тот же миг, не дав словам растаять в воздухе, она потянулась к нему. Их губы встретились в сладком, стремительном поцелуе, но ненадолго. Всё произошло так внезапно, что Талли не успела понять, что происходит. Чья-то рука грубо отдёрнула Брайана, разрывая поцелуй. Тот отлетел, ударившись спиной о стену ближайшего дома, и с глухим стоном рухнул на колени. Ладони врезались в снежную корку, холод мгновенно пронзил кожу.

— Б-Бернар? — прошептала девушка, не веря собственным глазам.

Она бросила взгляд на Брайана и метнулась к нему, пытаясь обойти друга, но сильная рука сжала её запястье.

— Что ты творишь?! — закричала она. — Ты же ему больно сделал!

— Это ты что здесь творишь? — прошипел Бернар, нависая над ней. Его глаза помутнели от ярости, голос хрипел. — Ещё и с ним?!

Она попыталась вырваться, но он только сильнее сжал её руку, заставив вскрикнуть от боли:

— Ай, отпусти!

Брайан уже поднялся, сбрасывая снег с плеч. Он резко выпрямился, игнорируя боль в спине.

— Отпусти её, — прозвучало не просьбой, а прямым предупреждением.

Бернар не отреагировал. На его лице играли тени, ветер трепал спутанные волосы, а борода, покрывавшая скулы, придавала ему почти дикий вид. Он выглядел как человек, слишком долго терзаемый кошмарами, забывший, что значит быть собой.

— Ты не имеешь права держать меня так! — гневно крикнула Талли, пытаясь вырваться, но юноша лишь сильнее вцепился в её руку. Его взгляд метался, остекленевший и безумный.

— Как ты могла? Он же из Бермона! Они — враги!

— Какие враги? О чём ты вообще! — возмутилась девушка, дыхание сбилось. — Брайан — не враг. Он… — она запнулась, но Бернар уже не слушал.

— Он причинит тебе боль. Уничтожит тебя, как они уничтожили её… — голос юноши сорвался. — Они все виноваты, они погубили Астру…

Талли замерла, понимая, что он всё ещё жил в том дне, в той смерти. Остался в прошлом, закованный в вину, ненависть и утрату.

Брайан шагнул вперёд, но она мягко остановила его:

— Подожди, позволь мне.

Он стиснул кулаки, замер на месте. Взгляд прикован к пальцам асура, всё ещё сжимающим её запястье.

— Бернар… послушай меня, — она выдохнула его имя почти с нежностью. — Ты не видишь? Я — не Астра, и он — не враг. Посмотри на меня.

Юноша дрогнул, но не отпустил.

— Сейчас единственный, кто причиняет мне боль, — это ты, — она кивнула на его руку. — Прямо сейчас, не он, а ты.

Голос сорвался, но не от страха, а от жалости и боли, с которой она смотрела на человека, когда-то близкого, а теперь ставшего почти незнакомцем.

Бернар не отпускал. Ни её запястья, ни своей ярости. Пальцы дрожали от нахлынувших чувств — злости, боли, ревности, страха, отчаяния, всего вперемешку, как вихрь, готовый смести всё на своём пути.

— Ты не понимаешь… — выдохнул он. — Он разрушит тебя. Он такой же, как они… как те, кто пытается разрушить наш дом!

Снег под ногами заскрипел, когда Брайан сделал решительный шаг вперёд. Глаза потемнели, а в голосе зазвучала сталь:

— Тебе нужно остыть, парень. Ты несёшь полный бред. Кто хочет разрушить ваш дом?

Бернар напрягся всем телом. Плечи вздрагивали, будто под кожей что-то двигалось. Он уже не был похож на того, кого Талли помнила. Лицо искажалось, а в глазах горело безумное пламя, словно он построил внутри себя другую реальность. У неё сжалось сердце от сочувствия, но смириться с его словами и действиями она не могла.

Он внезапно засмеялся. Смех был сухим, хриплым, как лязг ржавых цепей. Он не

— Ты не заберёшь её у меня. Никогда. — Он выдохнул с дрожью. — Я разберусь со всеми. Со всеми, кто был причастен к её смерти… — Взгляд метался, разрываясь между Талли и призраками, жившими лишь в его голове.

— Слушай… — голос Брайана прозвучал низко и грозно. — Отпусти её. Это последнее предупреждение. — Плечи напряглись, колени слегка согнулись.

Юноша оскалился, и на миг в его лице проступила тень чего-то чужого. Рука сжала запястье Талли до боли. Девушка вскрикнула.

— Видишь?! — выкрикнул Бернар, дрожа. — Он уже хочет забрать тебя! Он такой же, как они! Все они! — Он наклонился к ней, глаза налились кровью. — Я не отдам тебя, Астра. Ни за что! Ты не покинешь меня!

— Она не Астра! — рявкнул Брайан, и голос наполнился яростью. — Ты бредишь!

Талли вновь всхлипнула, но уже не пыталась вырваться. По запястью стекала алая струйка, капли падали на белый снег, оставляя яркие отметины. Бернар стоял на грани полного обращения — из-под ногтей вытянулись неестественно длинные когти, впившиеся в кожу девушки. Его руки уже не были человеческими: они исказились, покрылись тёмными прожилками, извивавшимися под кожей, словно живые змеи.

По её бледной щеке скатилась слеза, которую она не успела смахнуть. Брайан увидел её и эти алые следы на её коже и глухо зарычал. Это был рык зверя, мужчины, исчерпавшего все пределы терпения. Зрачки сузились. Он бросился вперёд, и плечо с силой врезалось в Бернара. Тот отлетел, наконец разжав хватку. Девушка тут же отступила, прижимая окровавленное запястье к груди, дрожащими пальцами вытирая слёзы, не в силах оторвать взгляд от разворачивающейся схватки. Снег взвился облаком, когда оба мужчины рухнули на землю. Брайан оказался сверху. Он обрушил кулак в лицо Бернара. Раз, другой. Тот едва успевал прикрываться, но сумел оттолкнуть противника и взвился на ноги с нечеловеческой ловкостью.

— Я не позволю тебе забрать её! — прошипел юноша, и голос сорвался на животный рык.

Он менялся на глазах. На коже проступали чёрные символы, медленно оплетающие тело. Ветер усилился, словно сама стихия откликалась на хаос, вырывавшийся из него. Глаза, и без того пылавшие, вспыхнули багровым светом. Он перестал быть человеком, превратившись в нечто хищное и чужое.

— Бернар, нет! — закричала Талли. — Остановись!

Но он уже не слышал. Разум растворился, осталась лишь слепая ярость. Он прыгнул, и Брайан едва успел уклониться, как снег взорвался от удара когтей. Всё завертелось в кровавом вихре. Удары, блоки, стремительные выпады, шаги по кругу, вычерчивающие на снегу причудливые узоры. Грудь Бернара сотрясал звериный рёв, движения становились всё яростнее, резче, беспорядочнее, как у зверя, окончательно сорвавшегося с цепи. Кулак ударил в челюсть. Брайан пошатнулся, но удержался на ногах и ответил. Удар в висок. Удар в живот. Снег под ними превращался в кровавую кашу, багровел от брызг и ярости двух мужчин, каждый из которых защищал то, что считал своим.

Бернар будто обезумел окончательно. Он бросался как дикое животное, когтями рвал воздух, пытаясь дотянуться до кожи противника. Несколько раз ему это удавалось — на щеке Брайана появилась царапина, на плече зияла рваная рана, но он держался, встречая каждый

— Бернар, — твёрдо произнёс он. — Приди в себя!

Но юноша не желал слышать. Ослеплённый остатками хаоса, он бросился на него. Мгновенный рывок, и Лестар вновь схватил его руку, с силой вывернув. Раздался глухой треск, звук сломанной кости пронзил морозную тишину. Бернар, взвыв от боли, рухнул на колени, тяжело опираясь на здоровую руку. Наставник отпустил его, рука ученика безвольно повисла. Он прижал её к груди, дыхание стало хриплым, прерывистым. Алый свет в его глазах начал меркнуть. Медленно хаос отступал, будто под напором невидимой силы. Тело его сотрясала дрожь, словно в лихорадке. Когти исчезли, а глаза вновь стали пустыми и усталыми, отражая лишь боль и опустошение.

— Боль всегда возвращает контроль, — произнёс Лестар. Взгляд скользнул мимо Бернара и упал на дочь.

Талли стояла в нескольких шагах, сжимая в побелевших пальцах своё окровавленное запястье. Алая струйка сползала по её ладони, падала на ослепительно белый снег и растекалась в причудливые, похожие на ягоды, пятна. Лицо было бледным, губы плотно сжаты, широко распахнутые глаза отражали бурю — в них смешались ужас и жалость. Она сделала неуверенный шаг вперёд, боясь не столько друга, сколько той чудовищной перемены, что с ним произошла. Рука дрогнула и потянулась к нему.

— Бернар…

Он резко вскинул на неё взгляд, и в его глазах, казалось, погас последний лучик света. Отшатнулся, отстраняясь от протянутой ладони.

— Не трогай меня, — выдохнул он, и в этом шёпоте слышалось отчаяние.

Бернар поднялся, стиснув зубы от боли в сломанной руке, которую инстинктивно прижимал к груди. На мгновение замер, обводя взглядом застывшие фигуры, и в его глазах отразилось всё сразу: дикая боль, беспомощная ярость, гложущая вина и горькое осознание случившегося.

— Тебе нужно показаться Равии, — вновь прозвучал голос Лестара, на этот раз твёрже.

Но юноша уже отворачивался. Губы дрогнули, пытаясь сформировать ответ, но так и остались сжатыми. Он молча повернулся и зашагал прочь. Проходя мимо Талли, задел её плечом, и она пошатнулась, едва удержав равновесие на подтаявшем снегу.

— Б… Бернар… — сорвалось с её губ, больше похожее на стон.

Но он уже не слышал или не хотел слышать. Силуэт медленно растворялся в густой пелене падающего снега, становился призрачным и неясным, пока совсем не исчез в зимней дымке.

— Спасибо… что помогли нам, — выдохнул Брайан, всё ещё не в силах поверить, что только что произошло.

Он смотрел на высокого мужчину, чья тень, отброшенная заходящим солнцем, казалась больше и внушительнее его самого. Юноша сразу узнал его — отец Талли. Но что он делал здесь, в этом глухом переулке? По спине пробежали мурашки. Он сглотнул,

Лестар лишь сдержанно кивнул в ответ на благодарность. Его пронзительный взгляд медленно скользнул с бледного лица дочери на растерянное лицо чужака.

— Я совсем не понимаю, что с ним, — голос Талли дрожал, она по-прежнему сжимала больное запястье, засохшая кровь покрывала пальцы тёмными разводами. — Он… он едва не обратился.

Лестар медленно перевёл на неё взгляд. Не стал торопиться с ответом, и когда заговорил, голос прозвучал спокойно и устало.

— Горе… упрямое и дикое, точно загнанный зверь. Иногда нужно просто дать ему набегаться, выбиться из сил, прежде чем оно выдохнется и смирится.

— Что? — она не сразу поняла смысл его слов.

— Для него лучшее лекарство — это время, — продолжил мужчина, глядя куда-то поверх её головы. — С момента случившегося прошло не так много. Раны ещё свежи, они кровоточат, но он справится. Он много лет готовил себя к чему-то подобному. Переживёт и это. Просто дайте ему время.

— Я… я не думаю, что время поможет, — голос Талли стал тише, почти шёпотом, полным безысходности. — Он любил её.

Эти последние слова повисли в морозном воздухе. Их не подхватил ветер, и даже белый снег, казалось, перестал кружиться, застыв в немом потрясении. В глазах Лестара промелькнула знакомая тень, которую девушка видела раньше — в собственном отражении, в те часы одиночества, когда не остаётся ни слов, ни даже боли, а лишь пустота. Наставник нахмурился, и складка между бровей легла глубже. Он знал, понимал лучше, чем кто-либо. Это чувство не умирает, оно лишь уходит вглубь, словно нож, оставленный в ране, который постепенно обрастает плотью, замирает, но никогда не исчезает совсем.

Талли внезапно вскинула голову, и в её влажных от слёз глазах вспыхнул решительный огонёк.

— Вы следили за нами? — резко вырвалось у неё, и слова повисли в воздухе острыми осколками.

Взгляд мужчины оставался невозмутимым, но где-то в самой его глубине что-то дрогнуло. Ветер трепал его собранные в низкий хвост волосы, выбивая белоснежные пряди, прежде чем он наконец ответил:

— Да.

— Это был приказ Мелиссы? — голос окреп, в нём появилась стальная нотка, которую раньше заглушала дрожь.

— Нет. Это была моя инициатива, — отозвался он с прежним спокойствием.

— Почему?

Он выдержал паузу, затянувшуюся на несколько ударов сердца. Взгляд скользнул по её лицу, задержался на Брайане, и в глазах сгустились тучи.

— Потому что я хотел собственными глазами убедиться, что слухи лгут, — произнёс он, и тихий голос приобрёл предупреждающий оттенок. — Но…

Лестар не стал договаривать. В этот момент Брайан шагнул вперёд и встал рядом с ней, его пальцы осторожно, но твёрдо сомкнулись вокруг её холодной ладони. Девушка вздрогнула и инстинктивно попыталась выдернуть руку, но он не отпустил, лишь посмотрел на неё строго и ободряюще. Талли сдалась, плечи медленно опустились, и она отвернулась, не в силах встретиться взглядом с отцом.

Молчание сгустилось, стало плотным и колючим, как изморозь на ветвях. Мужчина не произнёс больше ни слова, просто смотрел на них.

— Молодой человек, ваша решимость… похвальна, — голос его звучал ровно, почти бесстрастно, но в интонации звенел холодок. — Но где же ваши манеры?

— Прошу меня простить, — начал юноша, тщательно подбирая слова. — Если какие-то из моих действий оскорбили вас… Но я готов на всё, чтобы оставаться рядом с вашей дочерью.

Мужчина рассмеялся. Смех был негромким и недолгим, но в нём слышалась усталость человека, который уже слышал подобные слова и слишком хорошо знал, чем они обычно заканчиваются.

— Ты же ничего не знаешь… — покачал он головой, прищурившись.

— Я знаю, — твёрдо парировал Брайан, не отводя взгляда. — Я знаю всё.

Лестар резко перевёл глаза на дочь. В привычно спокойных глазах мелькнуло искреннее, неподдельное удивление. Он с лёгкой досадой прищёлкнул языком.

— Значит, знаешь. Что ж… недолго вы хранили наш секрет.

Талли сжалась, ей захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в снежной пелене. Плечи инстинктивно поднялись, словно у ребёнка, пойманного на серьёзной проделке.

— Это не имеет значения, — Брайан шагнул вперёд, заслоняя её собой. — Я хочу быть с ней. И если нужно — помогу ей с контролем, с хаосом, с чем угодно. Я не уйду.

Мужчина на миг замер, и глаза сузились, словно у хищника, оценивающего дистанцию до жертвы. Ветер, сорвав с земли облако снежной пыли, пробежал по их одежде, заставляя ткань трепетать.

— Твой энтузиазм… трогателен, — произнёс он, и в голосе не было насмешки. — Но почему ты веришь, что сможешь с этим справиться?

Он сделал один-единственный шаг вперёд, и незримое давление возросло в разы. Голос опустился на полтона:

— Хаос — это не игра. Это коварная, живая и вечно голодная сила, что рвёт разум на части. Если вы будете далеко… одни… — он намеренно растянул эти слова, вкладывая в них весь свой ужасающий опыт, — и она потеряет контроль, никто не придёт и не спасёт.

Он сделал паузу, и голос на мгновение сорвался в низкий, хриплый шёпот:

— Здесь, в этом дворе, тебя едва не разорвали, как щенка.

Талли побледнела так, будто услышала приговор, которого боялась всё это время, но до конца не осознавала его тяжести. Всё, что говорил отец, было правдой. Стены иллюзий, которые она годами выстраивала в душе о том, что можно просто убежать, вычеркнуть прошлое, спрятаться, теперь рушились с оглушительным грохотом. Даже сбежав, она никогда не убежит от того, чего боится по-настоящему. Её затрясло от осознания горькой истины: ей никогда не избавиться от Хаоса, как бы далеко она ни уехала. Он всегда будет её частью, и единственный выход — научиться с этим жить. Она судорожно выдохнула, но дыхание перехватило, и грудь пронзила жгучая боль, словно внутри полыхал огонь. Паника накатывала, не оставляя места для воздуха. Брайан лишь крепче сжал её ладонь, и это простое прикосновение немного уняло дрожь.

— Я не жду, что всё будет легко, — ответил он, и голос прозвучал удивительно твёрдо. — Но что бы ни произошло… мы сможем справиться, вместе.

Лестар не отводил взгляда, всё ещё не в силах принять то, что слышал. Его лицо оставалось бесстрастным, но в уголках глаз темнели морщины, выдававшие не его

— Ты не понимаешь, — медленно проговорил он, начиная обходить юношу по кругу, будто выискивая малейшую трещину в его броне решимости. — За стенами этого места она всегда будет в опасности. Её суть… иная. Она не такая, как остальные. Ни кровью, ни силой, ни тем, что таится в её тени. Люди из Бермона этого не поймут, не примут.

Он остановился прямо перед ним, и взгляд, казалось, прожигал насквозь.

— Ты думаешь, они не почувствуют? Поверь, почувствуют. Угроза — вот кем они её увидят. Даже если она будет молчать, даже если никогда не поднимет руку. Одна искра, и они сожгут её дотла, и тебя вместе с ней.

Слова повисли в морозном воздухе. Мужчина замолчал, позволяя тишине наполниться гнетущим смыслом своего предупреждения, но Брайан не дрогнул. Он стоял прямо, и, хотя сердце бешено колотилось в груди, его голос прозвучал спокойно:

— Я знаю. Я думал об этом всё больше с каждым днём. Но… я всё равно останусь, потому что… я выбирал не лёгкий путь. Я выбрал её.

Он обернулся и посмотрел на Талли. Та стояла недвижимо, вцепившись пальцами в ладони, отчего ногти впивались в кожу, будто только боль могла удержать её от падения. Глаза застилала белёсая пелена отчаяния.

— Я знаю, что от него не сбежать… — голос её дрожал, срываясь на шёпот. — От Хаоса, от себя самой. Я это наконец поняла. Но мне будет легче… хоть немного… если мы будем далеко. Подальше от этих стен, осуждающих взглядов, от шёпота за спиной. От воспоминаний, которые кричат из каждого камня. Я боюсь этого места, — выдохнула она, и казалось, что с этими словами сбросила с плеч невидимую ношу, которую слишком долго несла одна.

Отец смотрел на неё долго и молча, и в его взгляде не было ни прежнего гнева, ни привычного упрёка, лишь тихая печаль.

— Я знаю, Талли, — тихо произнёс он. — Я понял это ещё тогда, после того дня, когда ты пришла ко мне опустошённая и молчаливая, будто часть твоей души навсегда угасла. Ты изменилась, пряталась за натянутыми улыбками, но я видел. Всё видел. И долго, слишком долго не хотел верить, отказывался признавать, что ты не моё отражение, что твой путь иной и ты никогда не станешь такой, как я.

Он сделал шаг ближе.

— У тебя свой путь, у меня — другой. И теперь я наконец понял: не мне выбирать за тебя, не мне держать тебя в узде. Моя задача — просто отпустить.

— Что?.. — прошептала она, и в голосе звучало столько смятения и недоверия. — Ты… отпускаешь меня? Так просто? Почему не кричишь, не запрещаешь, не называешь безрассудной, как всегда?

Лестар медленно покачал головой.

— Я слишком долго пытался слепить из тебя своё подобие, — произнёс он глухо, с заметной горечью. — Я был убеждён, что закалённость — единственное спасение, а боль — лучший учитель. Я хотел, чтобы ты выжила любой ценой, чтобы никто и никогда не смог сломать тебя так, как когда-то сломали меня.

Он выдохнул, и воздух задрожал, словно от далёкого удара клинка о сталь.

— Но теперь я понимаю: я не хочу, чтобы твои глаза когда-нибудь потеряли тот живой свет, что горит в них сейчас. Ты не должна быть такой, как я. Ты должна быть собой.

Он чуть вскинул голову, и взгляд стал твёрдым и ясным:

— Я не хочу, чтобы ты навечно заточила себя в этих стенах, не хочу, чтобы повторила

Он замолчал, позволив тишине вобрать в себя его слова, будто боялся, что любое продолжение разрушит хрупкое понимание, возникшее между ними.

— Моя задача была защищать тебя, а не держать в оковах, — тихо, с отцовской усталостью продолжил он. — Я не могу вырвать из тебя страх, не могу заставить прощать или любить по приказу. Но если рядом с тобой появился тот, кому ты отдала своё сердце, кто готов пройти этот путь, не отворачиваясь, даже когда страшно… значит, моя роль здесь окончена.

Он подошёл ближе, и его ледяные пальцы с нежностью, которую она не чувствовала много лет, коснулись её щеки — так же осторожно, как когда она была маленькой девочкой, прибегавшей к нему после ночных кошмаров.

— Я останусь позади, — сказал он. — Но буду рядом, если ты когда-нибудь оступишься.

Всё, что годами было заперто в ней: боль, страх, отчаяние, которые она сдерживала, пряча за маской силы, отваги и гнева, вдруг зашаталось и пошло трещинами. Губы её задрожали, грудь сжалась от нахлынувшего вихря чувств. Она не знала, плакать или кричать от облегчения. Сердце билось с бешеной скоростью, отказываясь верить в происходящее. Он действительно отпускал. То, о чём она так долго мечтала и чего одновременно боялась, теперь становилось реальностью.

— Я не думала, что услышу это от тебя…

— Я тоже, — тихо отозвался он, и в уголке его губ дрогнула лёгкая, уставшая усмешка. — Но, видимо, взрослеем мы все. Даже такие упрямые старики, как я.

Он склонился, и губы коснулись её лба в лёгком, почти невесомом поцелуе. Выпрямившись, на мгновение задержал взгляд на Брайане и коротко кивнул без слов, но с безмолвным доверием, которое значило больше любой клятвы. Прежде чем развернуться и уйти, бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Береги её, мальчик. Ты даже не представляешь, какое сокровище держишь в руках.

Лестар ушёл, не оглядываясь в сторону мрачных стен крепости. Никто не увидел, как по его щеке скатилась одинокая слеза, затерявшись в морщинах усталого лица. Он ненадолго остановился, поднял взгляд к высокому, чистому и безмятежному небу, как в далёком детстве, и на губах расцвела тихая, горьковатая улыбка.

Талли прижалась к Брайану всем телом, ища в его твёрдой опоре якорь, способный удержать её на плаву в бушующем море собственных эмоций. Горло сдавило тугим узлом, плечи затряслись от сдерживаемых рыданий. В следующий миг она разрыдалась, не пытаясь остановить слёзы, просто позволяя им течь, смывая годы накопленной тревоги, обиды, страха и молчаливого отчаяния.Он молча гладил её по спине тёплой ладонью, выписывая медленные, успокаивающие круги. Прошло немало времени, прежде чем дыхание выровнялось и стало глубже. Девушка чуть отстранилась, глаза покраснели и припухли, щёки блестели от слёз.

— Я такая глупая… — выдохнула она почти беззвучно.

— Почему? — мягко спросил Брайан, осторожно убирая с её лица прядь волос, намокших от слёз, и заправляя её за ухо.

Талли горько усмехнулась, и в глазах мелькнуло болезненное прозрение.

— У меня никогда не хватало смелости признать свою слабость, попросить о помощи. А сейчас я вдруг поняла, как сильно ошибалась все эти годы. Я ранила своих друзей

— Можно вопрос? — Он слегка сжал её ладонь, давая понять, что любой ответ будет принят без осуждения.

— Д-да… — кивнула она, смотря на него влажными глазами.

— Что произошло в тот день? Ты всегда упоминаешь его, но никогда не рассказываешь.

Она вздрогнула, будто от внезапного порыва морозного ветра, пробежавшего по коже.

— Это… долгая история…

— Мы никуда не торопимся, — тихо ответил он, и в его глазах она увидела не любопытство, а готовность разделить с ней любую тяжесть.

Талли закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

— Хорошо… Это случилось в тот день, когда нас отправили на первую охоту на змеевика. С нами ушла большая часть воинов, ведь прорывы тогда случались редко, и никто не думал, что один из них произойдёт так скоро, да ещё прямо у стен крепости. — Она крепче сжала пальцы Брайана. — Когда мы увидели сигнальные огни, я, представь себе, вместо страха почувствовала азарт. Мне нестерпимо хотелось увидеть зверей Хаоса вживую. Тогда мы ещё не понимали, насколько они опасны и безжалостны, были глупыми и самоуверенными, — она горько усмехнулась, — да, мы и правда были ещё детьми.

— Когда мы спустились с гор и вошли в город, я едва смогла вздохнуть. Повсюду стоял тяжёлый медный запах крови и раздавались отчаянные крики. Это было ужасно! Они рвали людей на куски без всякой жалости, без причины. Ветер нёс смрад смерти, а они не щадили никого, снося всё на своём пути, словно обезумевшая стихия. Мы не были готовы к такому прорыву и горько поплатились за свою самонадеянность.

Талли стиснула зубы, её пальцы бессознательно впились в ладони, будто она заново переживала каждый миг того кошмара.

— Именно тогда я поняла, что не готова — ни морально, ни физически. Мы не понимали, с чем столкнулись. Я видела, как Мелисса отчаянно сражалась, как Бернар прикрывал раненых, а я… я просто замерла. Стояла по щиколотку в чужой крови и не могла пошевелиться — не в силах поверить, что это происходит наяву. Мне казалось, будто я попала в дурной сон, от которого не могу проснуться. Как же я была глупа и наивна… — Она опустила взгляд, пряча жгучий стыд, который до сих пор отзывался в ней болью. — Я до сих пор слышу те крики и чувствую этот сладковато-металлический запах, что преследует меня даже во сне.

— В какой-то момент мы… разделились, — её голос задрожал, стал тише и неувереннее. — Мы нарушили первое и главное правило: всегда держаться своей тройки. Всегда! Но вокруг царила такая неразбериха, что я даже не поняла, как осталась одна, и тогда впервые по-настоящему испугалась.

Она замолчала на мгновение, сжимая его пальцы так сильно, что костяшки побелели.

— Я… встретила одного из них, — продолжила она глухо, почти шёпотом, и каждое слово давалось ей с усилием, царапая горло изнутри. — Сначала я подумала, что он один, но… — её губы дрогнули, — я сразу поняла, что не справлюсь, и я… просто побежала.

Брайан молча слушал, не перебивая, лишь чувствуя, как напрягаются её плечи под его рукой, как тяжело ей возвращаться в тот день.

— Город превратился в ловушку, — продолжила она. Взгляд стал отсутствующим, устремлённым в прошлое. — В настоящий лабиринт из разрушенных улиц и обвалившихся

Талли вздрогнула всем телом, и Брайан инстинктивно крепче обнял её, как будто мог защитить от призраков, преследовавших её все эти годы.

— Я не помню, как оказалась у западных ворот. Всё плыло перед глазами, а в ушах стоял оглушительный звон, будто кто-то бил в огромный колокол прямо у меня в голове. Руки дрожали так, что я едва могла удержать лук… — она покачала головой, — он казался неподъёмным, чужим, будто я впервые взяла его в руки. А потом я поняла, что загнана в тупик.

Она сделала резкий, прерывистый вдох, и слёзы снова выступили на глазах, но на этот раз она не пыталась их сдержать.

— Я помню, как медленно развернулась и замерла, увидев его. Он был огромный, словно гора. Всё его тело оплетала тьма, а глаза… — она на мгновение зажмурилась, пытаясь стереть жуткое видение, — они были безумны, полные немой ярости. В них не было ни капли разума, только голод. Они горели алым огнём!

Голос дрогнул, но она не остановилась.

— Он зарычал, и пена клубилась на его клыках. Я до сих пор помню, как он медленно облизнул зубы, будто пробуя воздух на вкус. А потом… прыгнул. Я сражалась! Правда, как умела. Кричала, выпускала стрелы, пока не выронила лук, и тогда пошла с клинком. Била в бок, в лапу, в грудь… Он взвыл и отшатнулся, и я на секунду поверила… что смогу. Но он был слишком силён, слишком быстр. Он повалил меня, огромная лапа придавила к земле. Я пыталась дышать, оттолкнуть его, но ничего не помогало.

Девушка замолчала, давая себе передохнуть. Слёзы снова потекли по щекам, но она не пыталась их смахнуть.

— И в этот момент… появился он. — Голос стал почти беззвучным шёпотом. — Отец Мелиссы. Он увидел меня и, не раздумывая ни секунды, ринулся вперёд. Я видела, как ему было тяжело — он ведь уже много часов удерживал город до нашего прихода. Левое плечо было залито кровью, а вся спина исполосована когтями. Но знаешь, что было самым удивительным?

Талли подняла на Брайана глаза, полные той самой боли, которую так долго скрывала.

— В его глазах не было ни капли страха, только решимость. Как это возможно? Он едва стоял на ногах, но сражался так, будто за его спиной не руины, а весь мир, который нужно защитить. Он знал, что может не выжить, знал, что силы на исходе, но шёл вперёд, чтобы уничтожить их всех!

Рыдания вырвались из её груди.

— Он разрубил тварь. Я лежала и смотрела, как она корчится в грязи, думала — всё, кошмар окончен. Но зверь был не один. Мы не заметили второго, слишком были измотаны… Он выскочил из-за руин, прямо у нас за спиной. — Она сжала кулаки, пальцы побелели. — Я закричала, но было уже поздно.

Брайан крепче обнял её, чувствуя, как тело сотрясает мелкая дрожь.

— Я не успела, не смогла помочь. Он спас меня, а я… я даже не поблагодарила его. С того дня я не могла смотреть в глаза ни Мелиссе, ни Бернару, никому. — Её плечи затряслись. —

Она уткнулась лбом в его грудь, пытаясь спрятаться от собственных слов.

— Как ты можешь так говорить! — сорвалось у Брайана. Он обхватил её лицо ладонями и приподнял, заставляя встретиться с ним взглядом. — Он сделал то, что считал правильным, Талли. Он был воином. Знал, на что шёл. Спас тебе жизнь, потому что это был его выбор, его долг, и он исполнил его до конца.

— Но я… я не смогла ему помочь… — её голос дрогнул. — Я просто лежала, беспомощная… — Она отвела взгляд, глаза остекленели, уставившись в пустоту.

— Ты не могла, Талли, — сказал он мягче, пытаясь вернуть её в настоящее, найти в потухшем взгляде хоть искру отклика. — Ты была ещё ребёнком.

Он держал её лицо в ладонях, но она будто смотрела сквозь него, сквозь время, туда, где осталась часть её души.

— А знаешь, что самое страшное? — прошептала она. Губы дёрнулись в горькой, беззвучной усмешке, а затем прорвался короткий, надломленный смешок. — Она меня даже не винит. Мелисса. Ни единого слова упрёка. Всё, что она сказала тогда: «Мы знали, на что шли, это наш долг». Они все такие! Готовы умирать с честью, без тени страха, будто смерть для них просто очередное задание.

Она сжалась, её били изнутри собственные воспоминания.

— Я пыталась быть как они, пыталась жить дальше. Быть сильной, полезной, улыбаться, когда хочется выть, делать вид, что всё в порядке, но внутри… я ненавидела себя, потому что понимала: я никогда не смогу стать такой, как они.

Слёзы беззвучно стекали по её бледным щекам, пока она наконец выговаривала всё, что годами копилось в душе.

— Я ненавижу тот день. Он сломал меня, забрал всё: мечты, уверенность, веру. Показал, какая я ничтожная, насколько мы все слабы перед лицом настоящего ужаса. Зачем вообще бороться, если в конце нас всё равно ждёт крах? С того дня… я поняла, что не хочу умирать. Не хочу больше видеть этих тварей, даже их запах в памяти сводит с ума. Мне тяжело дышать от одного упоминания. Но как… как я могла рассказать об этом кому-нибудь?! Отцу? Ты не знал его тогда, Брайан. — Она покачала головой. — В тот день он потерял многих, в том числе и лучшего друга, но выстоял, справился и ещё не раз бесстрашно сражался со зверями Хаоса. Он был опорой для всех, а я? — Она мотнула головой, как от пощёчины, и отшатнулась, будто собственные мысли отравляли её. — Кто я такая?! Как у такого человека могла родиться я? — прошипела она, сжимая кулаки. — Та, что дрожит от одного упоминания о них! Та, что прячется, та, что хочет жить любой ценой.

Истеричный, безрадостный смешок сорвался с её губ, и плечи снова затряслись.

— Нет! Я больше не хочу оставаться здесь, каждый день видеть, чувствовать, как они с каждой секундой становятся всё ближе.

— Талли… — начал Брайан, но она резко перебила его.

— Ты не понимаешь! Никто не понимает, как это — жить с этим грузом. А ещё тяжелее видеть, как другие идут дальше. Мелисса, Бернар…

Она остановилась, уставившись в одну точку, дыхание сбилось, грудь вздымалась от нахлынувших эмоций.

— Они тоже хотят жить, Талли, — мягко, но твёрдо произнёс он. — Может, даже больше, чем кто бы то ни было, но у них есть то, что держит их на плаву — надежда.

— Какая ещё надежда? — она обернулась к нему, и в голосе звенело отчаяние, смешанное с усталостью.

— Надежда на то, что всё может измениться, что этот мир не обречён, — его слова прозвучали тихо, но уверенно. — Они идут в бой не ради смерти, а чтобы защитить самое дорогое: близких, свой дом, то, во что верят. Ты же знаешь это. Каждый из них боится, но у них есть то, ради чего стоит идти вперёд. Это любовь. Любовь к тем, кто им дорог.

Она отвернулась, и плечи бессильно опустились.

— А я… — выдохнула она, и в этом звуке слышалось столько горечи.

— А ты просто ещё не нашла, что тебе по-настоящему дорого, — сказал он с такой нежностью, что слова коснулись самой её души. — И в этом нет ни слабости, ни стыда. Это не делает тебя хуже. Это делает тебя живой.

Талли стояла, не шевелясь, только слёзы продолжали скатываться по щекам. Но внутри неё что-то дрогнуло, треснула та броня, которой она столько лет прикрывала свою рану.

— Знаешь… — прошептала она, глядя куда-то мимо него, — я столько лет говорила себе это снова и снова: он сам выбрал, это не моя вина, я была ребёнком, но ни разу… — она выдохнула дрожащий, горький смешок, — ни разу по-настоящему не верила. Не чувствовала этого так, чтобы сердце дрогнуло, а сейчас…

Она подняла на него взгляд, и в глазах наконец появилась слабая, но живая искра.

— А сейчас, когда ты это сказал… это будто по-другому. Я не знаю почему, но я… будто верю, словно это впервые не просто слова, а правда. Возможно, ты прав, — она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла неуверенной, но настоящей.

— Я прав, — ответил Брайан просто, без тени сомнений.

Талли тихо, почти смущённо рассмеялась. Она вытерла остатки слёз рукавом. Вечер давно опустился на землю, укутав её мягкой тенью. Над их головами раскинулось тёмное, бесконечное небо. И в этой глубине одна за другой зажигались яркие, холодные звёзды. Девушка запрокинула голову и долго смотрела ввысь, позволяя этой тишине лечить её израненную душу.

— Смотри, — прошептала она, — звёзды. Как они прекрасны.

Брайан не ответил. Он просто шагнул ближе и встал рядом, плечом к плечу, деля с ней эту хрупкую, новую тишину, наполненную миром и надеждой. Они ещё долго стояли под звёздным небом, когда он, не отводя от неё взгляда, тихо произнёс:

— Отведи меня туда.

Она медленно повернула голову. Несколько секунд просто молчала, не веря, что поняла правильно.

— Куда?

— Туда, — он едва заметно кивнул. — Туда, где всё случилось. Где ты в последний раз его видела.

Слова прозвучали мягко, без нажима. Он не хотел ворошить боль, лишь помочь ей отпустить её. Талли глубоко вздохнула и молча кивнула.

Они пошли. Долго шли молча вдоль широких улочек, где стены всё ещё хранили шрамы прошлого. Камни вмурованы заново, деревянные балки заменены, свежая краска легла на то, что когда-то было опалено огнём. Город выжил и, как и они, научился дышать

Западные ворота изменились. Их укрепили, обшили новой сталью, выровняли арку. Лишь одна деталь отличалась: у самого верха стояла тонкая, вырезанная вручную фигурка белой птички с расправленными крыльями. Она сидела на краю, словно неся тихую вахту. И в этот момент казалось, что она не просто смотрит на город, а охраняет его, помнит.

— Здесь, — тихо прошептала девушка, глотая новые слёзы. — Он погиб здесь, прямо у этих ворот…

Брайан ничего не ответил, только посмотрел вверх на белую птицу — символ памяти, а затем на Талли. Та стояла с выпрямленной спиной, плечи едва дрожали. Она долго смотрела на ту точку, где когда-то лежала, прижатая к земле, а потом заговорила.

— Я думала, что если вернусь сюда, то сойду с ума, что всё вернётся: крики, рёв, боль. — Она выдохнула, и голос становился крепче. — Но нет, всё иначе. Здесь остались лишь воспоминания, что хранятся в сердце. А они… порой причиняют боль сильнее, чем сама рана.

Она шагнула ближе, коснулась ладонью камня, в который была встроена новая плита. Пальцы дрогнули, почувствовав его прохладу.

— Я долго бежала от этого места, от себя, от него. — Она медленно выпрямилась. — Но теперь… я хочу пообещать ему, себе, всем, кто сражался и кто остался.

Голос её звенел в ночной тишине, словно клятва, доверенная ветру.

— Я больше не буду бояться. Страх не защитит меня, не спасёт — он только ломает. — Пальцы сжались в кулак. — Я найду то, что хочу защищать. Не потому, что надо, а потому что хочу. Как он, как ты, как Мелисса.

Талли повернулась к Брайану, и в её взгляде не осталось ни отчаяния, ни истерики, там было нечто новое.

— Я не знаю, что ждёт меня впереди, но я больше не убегаю.

Брайан посмотрел на неё и молча кивнул. Это был не просто шаг — это была новая глава. А где-то наверху белая птичка, казалось, слегка повернула голову и посмотрела прямо на них, будто принимая эту клятву.

Глава 15

После разговора с матерью Мелисса почувствовала, как внутри что-то сжалось. Ей нужно было уйти, исчезнуть хотя бы на миг в месте, где не существовало тяжёлых взглядов, горьких слов и давящих ожиданий, где можно было просто дышать. Она почти побежала туда, куда всегда убегала, когда требовалось побыть одной — на самую высокую башню, откуда открывался вид на весь Калиос.Шаги гулко отдавались в каменных коридорах. Ей повезло: никто не встретился на пути, никто не заметил лихорадочного блеска в её глазах. Поднимаясь по крутой винтовой лестнице, уходящей всё выше и выше, она даже не запыхалась, лишь лёгкий румянец выступил на щеках.

Наверху было открыто и пустынно. Здесь, на самой высокой точке крепости, время замирало. Небо обнимало площадку, словно прозрачный шатёр. Вокруг тянулись невысокие, каменные парапеты — скорее для вида, чем для защиты. Их шершавая поверхность хранила тепло ушедшего дня, а кое-где уже покрылась тонкой коркой льда.

Ветер здесь был совсем другим — не таким, как внизу. Он гулял свободно, набирал силу, рвался из пропасти в пропасть, иногда тихо посвистывая в трещинах камня, иногда завывая, как дикий зверь. Он трепал волосы, холодил щёки, забирался под одежду,

Хоть башня и была высокой, её силуэт издалека видел всякий, кто поднимал глаза. Адриан заметил её, возвращаясь в крепость. Он замер, и сердце сжалось от странной тревоги. Она стояла у самого края — одинокая, отрешённая, гордая. Он не бросился к ней сразу, а продолжал смотреть, как ветер играет её распущенными волосами, как тонкая рубашка колышется в такт дыханию неба.

Солнце уже скрылось за горизонтом, когда он наконец поднялся к ней.

— Мелисса, — тихо позвал он, почти шёпотом, боясь вспугнуть хрупкую тишину.

Она едва повернула голову. Их взгляды встретились на мгновение, затем она снова уставилась вдаль, туда, где под вечерним небом медленно угасал Калиос. Только пальцы её впились в ладони ещё крепче.

— Ты здесь уже целый день, — осторожно продолжил Адриан. — Тебе нужно поесть, согреться. Здесь слишком холодно… Пойдём внутрь.

Мелисса коротко и сухо усмехнулась, но осталась неподвижна.

— Ты же знаешь, что мне не холодно.

— Я с тобой, — мягко продолжил он. — Давай поговорим, прошу.

— Отсюда виден весь Калиос, — её голос прозвучал глухо. — Весь город, каждая улица, каждый камень. Это место — всё, что у меня осталось. Его защищали отец, мать, друзья… — Она кивнула в сторону западных ворот. — Он погиб вон там, а завтра…

Она не договорила. Слова повисли в воздухе, а тишина накрыла их тонким, но плотным покрывалом, сквозь которое пробивался лишь шелест ветра в её волосах.

— Завтра и её не станет. У меня не осталось семьи, никого.

— Нет, — тихо произнёс Адриан, делая шаг ближе. — У тебя есть я.

Девушка медленно покачала головой.

— Ты не моя семья, Адриан, и никогда ею не станешь, — она повернулась к нему, и в её тёмно-голубых глазах застыла печаль.

— Что же изменилось?

— Всё изменилось. Обстоятельства, я, ты, всё!

— Всё? — переспросил он. — Или только то, чего ты боишься? Я не изменился. Я тот же, и ты — та же самая девушка.

Мелисса глубоко вздохнула, и воздух словно застрял у неё в груди, тяжёлый и безрадостный.

— Есть сотни людей, готовых умереть за меня. И, возможно, их преданность искренна… Но каждый их взгляд, каждая надежда, возложенная на меня, — это камень, который тянет ко дну. Я не могу быть собой, мне нельзя оступиться или показать слабость. Я должна быть сильной, безупречной изо дня в день ради них, короны и нашего будущего. — Её пальцы с силой впились в каменный парапет. — С этой мыслью я заставляла себя двигаться вперёд, чтобы в итоге оказаться здесь, на этой вершине. Я обязана оправдывать их ожидания, быть тем безупречным лидером, в котором они нуждаются.

Она выдохнула, и в этом звуке слышалось истощение.

— У нас нет будущего, Адриан. Всё, что было между нами во дворце… было ошибкой. Я

— Это неправда, — он шагнул ближе, и в его голосе зазвучала настойчивость. — Всегда есть выход. Мы можем…

— Нет, — мягко, но твёрдо перебила она. — Иногда признать поражение — тоже выбор, и нужно уметь его принять. Ты сам это знаешь. Есть вещи, которые не изменить, как бы мы ни хотели.

Адриан тяжело вздохнул и встал рядом. Его плечо коснулось её плеча. Они молча смотрели на город. Внизу зажигались фонари, патрули неспешно обходили улицы, готовясь к ночи. Калиос дышал ровно и спокойно, будто не ведая, что на вершине башни два сердца замирают в немой борьбе. На лице юноши застыла усталость, под глазами легли тени бессонных ночей. Он сжал губы, провёл ладонью по волосам.

— Долг… — с горькой усмешкой повторил он. — Возможно, ты права. Мы не принадлежим себе, мы — правители, и у нас нет выбора. Но, знаешь…

Он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло то самое выражение, которое она помнила так хорошо — чуть нахальное, с тёплым, живым огоньком. Он наклонился ближе.

— Королевой ты станешь только завтра.

Мелисса нахмурилась, не сразу понимая.

— А значит, — сказал он, и уголок его губ дрогнул в лёгкой улыбке, — сегодня ты всё ещё можешь выбирать. Хоть один раз — не ради трона, а ради себя.

Девушка звонко, неожиданно легко рассмеялась. Её смех разлился в вечернем воздухе, словно чистый колокольный перезвон. Она запрокинула голову и посмотрела в небо. Высоко над башней на тёмно-синем небосводе уже загорались первые звёзды.

— Ты… — начала она, но не успела договорить.

Адриан шагнул вперёд, и его губы мимолётно коснулись её щеки. В этом прикосновении было больше тоски и нежности, чем в тысячах слов. Он скучал по ней. Мелисса замерла. Дыхание её спёрло, когда она ощутила его тепло на своей коже. Сердце сжалось, будто кто-то дёрнул за невидимую струну.

— Ты несносен, — прошептала она, едва слышно. — Ты же знаешь это.

— Знаю, — так же тихо ответил он и снова поцеловал её, теперь ближе к уголку губ.

Она тяжело выдохнула. Внутри всё дрожало.

— Лишь сегодня… Позволь себе, — он говорил почти шёпотом, его голос был низким, тёплым, манящим. Он умел искушать, словно змей, от чьих чар невозможно увернуться.

Девушка прикрыла глаза, её шея изящно изогнулась, подставляя кожу его губам. Она позволила, он продолжал, касаясь губами линии скулы, скользя вниз по тонкой шее. Каждый его поцелуй был похож на обещание, которое не сдержат, но в которое так отчаянно хочется верить.

— Как ты говорил тогда, помнишь? — прошептала она, и голос дрогнул. — Я могу сколько угодно проводить черту…

— А я всегда буду её нарушать, — продолжил он, не отрываясь от её кожи.

Мелисса нежно улыбнулась, с лёгкой томностью, прикусив нижнюю губу. В её взгляде плясали отблески давно сдерживаемого желания. Она горела изнутри и снаружи, каждая клетка её тела тянулась к нему с неумолимой силой. Ей хотелось чувствовать его дыхание, его губы, его руки — всё, что делало его живым и реальным.

— Лишь сегодня ты прав, — выдохнула она. — Только сегодня.

Она потянулась к нему, и их губы наконец встретились. Этот поцелуй был не вспышкой, а медленным уверенным пламенем, которое разгоралось всё сильнее, увлекая за собой всё существо. Адриан тихо застонал. Пульс в висках отбивал частую дробь, словно барабаны

Девушка жила этим мгновением. Её руки проскользнули под его куртку, отыскивая тёплую живую кожу. Она тонула в этих прикосновениях, как в глубокой воде, в которой не страшно утонуть. Сегодня они были не наследниками престолов — только он и она. Двое под звёздным небом, на вершине Калиоса.

Дрожащими пальцами она пыталась расстегнуть тугую застёжку куртки. Сердце бешено стучало в висках, дыхание срывалось. Она злилась — на упрямые пуговицы, на непослушные пальцы, на саму себя. С тихим шорохом ткань поддалась, и несколько пуговиц, оторвавшись, упали на каменный пол. Адриан коротко, не отрываясь от её губ, рассмеялся. В этом смехе слышались и желание, и удивление, и мальчишеское одобрение. Он скинул куртку и небрежно отбросил её в сторону. Теперь на нём осталась лишь рубашка, расстёгнутая на несколько пуговиц, с рукавами, закатанными до локтей.

Мелисса не отводила взгляда, следя, как при свете звёзд переливаются мускулы его рук, как движется под тонкой тканью его тело. Она видела многих мужчин: храбрых, красивых, почти идеальных, но в нём было нечто иное, не поддающееся словам. Его зрелая, сдержанная мужественность не требовала доказательств. И она, всегда сдержанная и холодная, вдруг почувствовала робость перед ним.

Его лицо казалось одновременно знакомым и новым — резкие скулы, прямой нос, твёрдый подбородок. Светлые волосы, отросшие с их последней встречи, свободно падали на лоб. Ей захотелось запустить в них пальцы, погрузиться в эту гущу, забыв обо всём. А его глаза, Адриан смотрел на неё пристально, с той опасной нежностью, от которой подкашиваются ноги. В его взгляде жило желание, способное сжечь изнутри, если не отдаться ему полностью. Она смотрела на него с той же безудержной жаждой. Губы приоткрылись, дыхание участилось, наполняя узкое пространство между ними. Он не выдержал, в этот миг ему казалось, что если он не прикоснётся к ней снова, то просто перестанет дышать. Она откинула волосы с лица, и белоснежные локоны рассыпались по плечам и спине волнами, ловя в своих прядях тусклый свет звёзд.

Он обнял её легко, будто она весила меньше пушинки, и опустил на разложенную куртку, смягчившую холод каменного пола. Она прижалась к нему всем телом, ощущая тепло от каждого его движения. Руки скользили по его груди, чувствуя ткань рубашки и твёрдые мышцы под ней. Она держалась за него, пока он осторожно устраивал её поудобнее, поправлял складки ткани под её спиной и, как всегда, убирал с её лба выбившуюся прядь. В ту секунду он казался таким живым, таким ярким, словно не принадлежал этому печальному, застывшему месту. Он был слишком тёплым, слишком сияющим, подобно золотистым лучам, прогоняющим ночные

Ветер чуть стих, затаив дыхание. Башня укрылась ночной тишиной, и только звёзды подмигивали с тёмного неба. Весь мир сжался до двух тел, укрытых в тени высокой башни. Девушка лежала на разложенном камзоле, её белоснежные волосы рассыпались по ткани. Глаза были прикрыты, но ресницы трепетали. Адриан склонился над ней, одной рукой поддерживая её затылок, другой обвивая талию. Его дыхание было тёплым и глубоким, и когда он коснулся губами её ключицы, Мелисса тихо выдохнула:

— Не останавливайся.

Он не ответил, только провёл губами вдоль её шеи, за ухом, медленно, со вкусом, будто запоминая каждый сантиметр её кожи. Ладонь скользила по её боку, прижимая её ближе. Она казалась хрупкой под ним, но он чувствовал в ней скрытую силу.

— Никогда не думала, что мы будем здесь, так… — прошептала она.

— Я мечтал об этом слишком долго, — признался Адриан, прикасаясь губами к её виску. — Но боялся. Боялся, что, если сделаю шаг, ты исчезнешь.

Мелисса улыбнулась. Её пальцы мягко скользнули по его коже. Он вздрогнул от холода её прикосновений, но не отстранился. Напротив, придвинулся ближе, впечатываясь в неё теплом всего тела.

— Ты дрожишь, — прошептал он, касаясь губами её щеки.

— Я не боюсь, — был её ответ. — Просто… мне немного не по себе от того, насколько сильно я этого хочу.

Её пальцы вцепились в его рукав, пока он не снял рубашку и не позволил ей провести ладонями по его груди. Она изучала его так же внимательно, как он — её. Мелисса прикрыла глаза, впитывая каждое прикосновение, и её тело отзывалось волнами тепла. Его ладонь легла на её талию, прижимая ближе. Они снова слились в поцелуе — на этот раз жадно, с голодом, копившимся долгие дни. Девушка обвила его ногами, притягивая ближе. Его руки скользнули по её бёдрам, по спине.

— Я хочу тебя, — прошептал он, уткнувшись в её шею.

Приподнявшись, Адриан остановился, глядя ей в глаза.

— Если скажешь «нет», — прошептал он, — я остановлюсь.

Мелисса провела ладонью по его щеке, касаясь пальцами его губ.

— Даже не думай, — ответила она, прижимаясь сильнее к его телу.

Адриан усмехнулся, и его движение было медленным, почти благоговейным, будто он прикасался к чему-то хрупкому и бесценному. Девушка выгнулась навстречу, её глаза широко распахнулись, а губы разомкнулись в беззвучном, прерывистом выдохе. В этот миг не было места боли, лишь чувство полного слияния, словно они стали единым целым. Они двигались в унисон, их пальцы переплелись, а её ногти впивались в его плечи, оставляя на коже бледные следы. Он шептал её имя, а она отвечала ему прикосновениями, содроганием тела, короткими вздохами, которые становились всё громче и глубже.

— Мелисса… — выдохнул он прямо в её губы, и его голос дрожал от переполнявших его чувств.

Она провела пальцами по его щеке, ощущая резкую линию скулы, затем опустилась к шее и впуталась в его волосы, слегка сжимая их.

— Не останавливайся…

Она раскрылась ему, подобно цветку, что медленно распускается в ночи, ведомый лунным светом. Его ладонь легла на её талию, прижимая так близко, что их дыхание и пульс

Позже, когда страсть утихла и тела остыли, но души всё ещё парили где-то высоко, они остались лежать на разбросанной куртке, прижавшись друг к другу. Вокруг всё так же витал ночной холод, ветер пробирался сквозь щели между камнями, но им было не до него — внутри пылало то, что не мог погасить никакой мороз. Над ними сиял небосвод, усыпанный алмазными россыпями звёзд, медленно плыли облака. Где-то внизу ещё кипела жизнь, но здесь, на вершине, царил иной ритм.

Адриан лежал на боку, обнимая девушку за талию. Его ладонь неспешно скользила по её спине, стараясь запомнить каждый изгиб. Мелисса ответила на прикосновение, повернулась к нему и прижалась лбом к его лбу. Их дыхание смешалось. Её пальцы медленно провели по его шее, задержались на ключице, затем опустились ниже, к груди, где билось сердце. Она прислушалась к его упрямому, сильному ритму. Он притянул её крепче, укрывая своим телом, а она водила по его коже ленивые круги, едва касаясь кончиками пальцев. Спустя несколько мгновений девушка приподняла голову. Её томный, немного затуманенный взгляд медленно скользнул к нему. В глазах таилась особая, почти призрачная нежность, которую она прежде прятала даже от себя, а теперь позволила увидеть только ему. Она приподнялась на локте, и её ладонь коснулась его лица. Кончиком пальца провела по резкой линии скулы, затем по переносице, задержалась на губах. Его дыхание затаилось. Он поймал её палец губами и почти шутливо прикусил, на его лице вспыхнула ленивая, чуть лукавая улыбка.

— Я хочу тебе кое-что подарить, — прошептала она, едва слышно.

Мелисса медленно потянулась к запястью, где висел простой браслет. В полумраке была заметна лишь алая бусина, внутри которой будто танцевали чёрные всполохи, извивающиеся, словно живые. Она расстегнула застёжку, и тишину разрезал едва уловимый щелчок. Осторожно, будто передавая частицу самой себя, она вложила браслет в его раскрытую ладонь.

— Держи.

Он вопросительно посмотрел на неё, не смыкая пальцев.

— Что это?

— Это портал, — произнесла она так буднично, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

Адриан удивлённо вскинул бровь, его пальцы сомкнулись вокруг хрупкой бусины, пытаясь ощутить скрытую в ней силу.

— Если тебе когда-нибудь понадобится моя мощь… или ты окажешься в беде, то просто разбей её, и я приду.

Она медленно провела пальцами по его ладони, желая запомнить тепло его кожи, которого больше не почувствует. Потом осторожно взяла браслет и надела ему на запястье.

Он не ответил сразу. Просто смотрел на неё, не отрываясь, стараясь запомнить каждую черточку её лица, каждую изогнутую ресницу, каждую прядь волос, светящихся в ночи. Его пальцы снова нашли бусину, задумчиво перекатывая её.

— Спасибо… — тихо произнёс он. — Но что мне делать, если я захочу разбивать её каждый

Мелисса искренне рассмеялась, запрокинув голову. Её белоснежные волосы рассыпались по плечам, поймав в свои волны отсветы далёких звёзд.

— Не получится, — выдохнула она, всё ещё улыбаясь. — Бусина всего одна. И она… очень ценная.

— Я что-нибудь придумаю, — в его голосе звучала всё та же ленивая небрежность, но в глазах вспыхнула решимость. — Обязательно придумаю.

Он потянулся к ней, обнял, прижал к себе так сильно, будто хотел укрыть от всего мира, и она позволила. Расслабилась в его объятиях, доверчиво устроившись на его плече, чувствуя, как его дыхание согревает её макушку. Так они и лежали рядом, глядя в тёмное небо, усыпанное холодным серебром звёзд. Ветер играл её волосами, перебирая пряди. Они молчали, и в этой тишине было больше смысла, чем в тысячах сказанных слов.

Глава 16

Мелиссе так и не удалось уснуть. Веки налились тяжестью, тело умоляло об отдыхе, но рой мыслей не давал погрузиться в забытье. Тихая улыбка не сходила с её губ до самого рассвета. Она хранила её, как драгоценную тайну, пока пробиралась по пустынным, утренним коридорам к своим покоям. Они расстались всего несколько часов назад, а он всё ещё был с ней — в памяти кожи, в едва уловимом запахе, в тепле, что не хотело уходить. Но едва солнце медленно поднялось над горизонтом, залив комнату бледным светом, лицо её преобразилось. Она подошла к окну. Лучи скользнули по щекам, коснулись губ и застыли в глазах. Улыбка растаяла, взгляд стал отстранённым и холодным, как гладь озера, скованного первым льдом.

«Сегодня. Сегодня я стану королевой.»

Эта мысль прозвучала в голове как приговор. Сколько бы она ни пыталась владеть собой, пальцы всё равно предательски дрожали. Глубоко выдохнув, она подошла к узкому шкафу у стены. Среди практичных, тренировочных костюмов уже висело коронационное платье. Она провела ладонью по тонкому шёлку, ощущая его прохладную гладь.

«Вот он, этот день. Он настал.»

Мелисса нервно закусила губу, пока не почувствовала лёгкую боль, затем сняла платье с вешалки и, затаив дыхание, надела его. Ткань мягко обняла тело, точно зная каждую его линию. Платье плотно облегало фигуру, подчёркивая талию, открывая хрупкие ключицы. Узкий разрез вдоль бедра дарил шагу свободу. Белый шёлк — не просто символ чистоты, но и силы, нового начала. Рукава, расширявшиеся к запястьям, напоминали разворачивающиеся крылья. По ним, словно по водной глади, струились тонкие узоры. Особенно прекрасен был подол: крупные вышитые линии тянулись вверх, едва достигая пояса. Она медленно расчесала белоснежные волосы, уговаривая себя не спешить перед лицом неизбежного, лишь убрала две пряди назад, никакой сложной причёски.

На столике у окна, на бархатной подушечке, её ждала диадема. Серебряная, с высеченными птицами, застывшими в полёте. Символы королевства. Мелисса дрожащими пальцами подняла её. Казалось, она весит гораздо больше, чем должна. Надев на голову, она ощутила, как нечто неосязаемое опустилось на плечи. Посмотрела в зеркало. В отражении стояла девушка, но не та, что смеялась ночью в чьих-то объятиях. Эта была старше, строже. Она держалась прямо, с

Раздался стук в дверь, но она даже не вздрогнула, уже зная, кто стоит за ней. По её губам скользнула горькая, едва заметная улыбка. Едва открыв дверь, она встретилась взглядом с наставником. Его тёмные глаза внимательно изучили её лицо, платье. Даже он выглядел сегодня по-особенному: чёрный парадный сюртук с серебряными нитями по швам подчёркивал его мощную фигуру. На груди красовалась брошь в форме белой птицы.

— Пора, принцесса, — прозвучал его низкий голос.

— Я готова, — нервно кивнула она в ответ, но даже ей самой её голос показался чужим и неуверенным. Она знала это, он знал, и всё же оба сделали вид, что не заметили.

Мелисса глубоко выдохнула. Всего один раз.Каждый её шаг отдавался гулким эхом в каменных сводах, будто сам замок прислушивался к её приближению. Шаг. Ещё шаг. Шёлк платья шелестел, цепляясь за ноги, напоминая, где она находится и кем должна стать. А так хотелось просто остановиться, задержаться в полутени коридора, спрятаться между древними камнями и тишиной, хотя бы на мгновение.

«Почему так тяжело дышать?»

Сердце глухо стучало, словно кто-то изнутри бился в запертую дверь. И от этого звука глубоко внутри росла тревога. Не страх — нет, страх она оставила позади, там, в ночи, между его объятиями и своим выбором. Это было иное — тяжёлое, давящее осознание. Вес короны, которая ещё не легла на голову, но уже гнула плечи, будто её выковали из цельного металла.

«Сегодня я стану королевой…»

Слова звучали в голове снова и снова, нарастая. Сначала шёпотом, потом громче, как приговор, как голос судьбы, от которого не спрятаться.

«Я стану королевой…»

Бесконечные коридоры тянулись им навстречу, пока они приближались к главной площади. Пальцы её незаметно сжались в кулаки. Диадема на голове казалась невыносимо тяжёлой и чужой. Но разве не в этом её предназначение?

«Нет, я не позволю сомнениям отнять у меня этот день. Я слишком долго боялась — хватит».

Шаг. Ещё шаг. Массивные двери, украшенные гербами её рода, были уже близко. А за ними — гул толпы, сотни глаз, сотни надежд. Взгляды, которые будут искать в ней силу, уверенность в завтрашнем дне.

«Я стану королевой, но я останусь собой. Я не отдам себя страху, а сделаю всё, что в моих силах. Я справлюсь»

Дыхание выровнялось, взгляд стал твёрже, и плечи, как ни странно, распрямились под незримой тяжестью. Вдруг корона на голове перестала казаться такой чужой. Она кивнула наставнику, его глаза на мгновение смягчились. Молча, он приоткрыл дверь, и шум площади ворвался внутрь, словно дыхание тысячи живых сердец. Мелисса разжала ладони и сделала шаг вперёд.

ТАЛЛИ

Пока Брайан потягивался с безмятежным наслаждением, широко расставив ноги и выгнув спину, девушка предавалась тихому созерцанию его мускулистого торса. Солнечный свет пробивался сквозь узкое окно, отбрасывая на его кожу резкие, почти осязаемые тени. Она сидела, поджав под себя ноги, и наблюдала сначала украдкой, а потом уже открыто, не в силах отвести взгляд. Во рту пересохло. Не то чтобы она никогда не видела мужчин без рубашки —

Брайан уловил её взгляд, и в его улыбке скользнуло что-то лениво-дерзкое. Он поднялся, подошёл, крепко обхватил её за талию и поднял с кровати. Она едва успела выдохнуть, как его губы нашли её.

— Мы так опоздаем, — проворчал он, приникая к уголку её рта.

— Ну и пусть, — прошептала она, уже поддаваясь.

Сопротивление длилось не дольше удара сердца. Их губы снова встретились. Она запрокинула голову, приоткрыла рот, полностью отдаваясь мгновению. Его пальцы скользнули вверх по изгибу спины, к шее, к лицу. Он касался её щёк так, будто заново открывал каждую черту. Шершавые, мозолистые подушечки пальцев очертили дугу её бровей, задержались на уголках губ. Она дышала неровно, её дыхание щекотало его ладонь. Рука, обнимавшая талию, напряглась, пальцы впились в упругое тело. Талли всхлипнула. Как же она скучала по этому. Брайан не мог остановиться, его ладонь скользила по ней вновь и вновь, осваивая каждый сантиметр. Ему казалось, что прошлой ночи было мало, что он не насытился ею до конца. Их взгляды встретились, и на мгновение они просто жадно вглядывались друг в друга.

— Постыдись, — выдохнула она, когда он оторвался, чтобы спрятать лицо у неё в шее.

Юноша тихо рассмеялся, и в его смехе не было ни капли вины, только нежность. Девушка запустила пальцы в его тёмные волосы, взъерошила их и провела взглядом по его лицу. В этот момент ударил гонг.

— Чёрт, — ахнула она, метнувшись к окну. — Мы и вправду опаздываем.

Она отскочила и побежала к шкафу, едва не споткнувшись о сброшенное на пол одеяло. Сунула руку внутрь, выхватила парадный костюм: тёмную рубашку с серебристой вышивкой, облегающие кожаные штаны.

— Отец меня убьёт, — буркнула она, натягивая одежду наскоро.

Светлая кожа плеч тут же скрылась под тканью. Брайан всё ещё стоял босиком, наблюдая, как она, суетясь, расчёсывает взъерошенные после бурной ночи волосы. На его губах играла усмешка. Даже в её спешке он видел ту самую девушку, что час назад дышала ему в губы, и снова захотел её.

Талли застёгивала ремень на поясе на ходу, её парадные сапоги отбивали дробь по каменному полу, пока они почти бежали к главной площади. Щека всё ещё хранила тепло его ладони, а губы — вкус недавнего поцелуя. Она пыталась вытеснить эти ощущения из головы, но они не отступали, дразня живыми, яркими воспоминаниями.

Брайан шёл позади, неспешно натягивая камзол. Тени от высоких окон ложились на его лицо и плечи, подчёркивая широкие скулы, слегка растрёпанные волосы и тот самый взгляд — наглый, спокойный и по-утреннему тёплый. Когда они свернули в восточное крыло крепости, из-за угла вышел Адриан. Его алый плащ ярким пятном выделялся на

— Я смотрю, ночь выдалась бессонной, — усмехнулся Адриан, позволив себе тонкую, но заметную насмешку.

Талли фыркнула, не отводя от него взгляда.

— А ты не завидуй, — парировала она, вызывающе вскинув бровь.

Кронпринц театрально прижал ладонь к груди, будто она пустила стрелу прямо в сердце.

— Насквозь, — прошептал он с преувеличенной драматичностью.

Девушка рассмеялась, но смех быстро стих. Её лицо стало напряжённым, а глаза потемнели.

— Как она? — спросила она вдруг, и в голосе прозвучала неуверенность.

Слова повисли в воздухе. После их ссоры она так и не подошла к Мелиссе. Она так погрузилась в Брайана, что почти забыла о подруге, и теперь это терзало её изнутри горьким, липким чувством вины. «Дура»,— мысленно отругала она себя. Подруга нуждалась в ней, а она подвела.

Адриан стал серьёзен. Он кивнул.

— Она в порядке. Настолько, насколько может быть сейчас, — сказал он, и в его взгляде мелькнула тень беспокойства.

Талли кивнула, сглотнув ком в горле. И тут Брайан, не выдержав тягостной паузы, хлопнул друга по плечу.

— Нам нужно спешить, если мы не хотим опоздать.

— Бежим! — в ответ ему прокричала девушка и, не оборачиваясь, побежала вперёд по длинному коридору, ведущему к главному холлу.

Сквозь мелькавшие за окнами проёмы лилось утреннее золото. Солнце уже поднялось высоко, слепя острыми бликами. По стенам плясали тени от флагов, колышущихся на ветру, а внизу пульсировал гул толпы.С каждым шагом дыхание становилось чаще, шаги отдавались гулким эхом по каменным плитам. Брайан и Адриан шли чуть позади, а Талли, сбросив с лица утреннюю лёгкость, вновь стала собранной и строгой. Она запрятала тепло глубоко внутрь, отбросила небрежность — сейчас она была воином. Волнение подкатывало к горлу. И когда они наконец миновали арку, ведущую на площадь, у неё захватило дух. То, что открылось перед ней, превзошло все ожидания.

Площадь преобразилась до неузнаваемости, став величественной и торжественной, совсем не такой, какой они видели её накануне. Всё было грандиознее, масштабнее. Люди стояли плотными рядам по обе стороны, образуя живой коридор. Кто-то забрался на каменные ограды, кто-то — на подножия статуй, а дети, усевшись на плечах родителей, тянулись выше, чтобы увидеть хоть краешек предстоящего чуда. Казалось, всё королевство собралось сегодня в этом каменном сердце.

У колонн стройными шеренгами выстроились высокие крепкие воины. Их белые волосы — у одних гладко зачёсанные, у других заплетённые в короткие косы — сверкали под лучами солнца. Глаза у каждого горели по-разному: одни холодные, как лёд, другие синие, как штормовое небо. И несмотря на суровую выправку, на их лицах то и дело проскальзывали сдержанные улыбки, а во взглядах читалось нетерпеливое ожидание.

Крепость будто переродилась. Впервые за долгое время не ощущалось гнетущего присутствия Хаоса, остались лишь радость и предвкушение чего-то нового. Солнце сияло на чистом голубом небе без единого облака. Белоснежные птицы, кружась в вышине, приветствовали гостей, а на башнях развевались королевские знамёна — серебристые

Талли почувствовала, как мурашки побежали по спине. Это зрелище превосходило все её ожидания. Взгляд сразу выхватил знакомую фигуру наставника. Он напряжённо стоял у колонн, вглядываясь в лица воинов, проверяя каждый ремень, каждую складку на униформе. Виргар двигался вдоль рядов с тем же пристальным вниманием, с каким меч ищет слабое место в доспехах. Когда его глаза нашли её, лицо потемнело. Взгляд скользнул к алому плащу Брайана, губы сжались. Не проронив ни слова, он лишь коротко кивнул в сторону, и девушка мгновенно поняла. Бросив быстрый взгляд на Брайана, она молча кивнула и устремилась вперёд. Её ботинки гулко отбивали ритм по заледенелым, каменным плитам, пока она не заняла своё место у подножия лестницы, ведущей к главным дверям.

Неподалёку от лестницы, в стороне, расположилась делегация. Место было выбрано намеренно: им отвели отдельную зону — не на виду, но с прекрасным обзором, чтобы оставаться в тени.

Когда Талли встала в строй, выпрямив спину и подняв подбородок, она ощутила, как внутри всё замерло — каждый нерв, каждая капля крови, казалось, затаили дыхание. Чтобы отвлечься, она провела взглядом вдоль шеренги и вдруг заметила Бернара. Он стоял чуть поодаль, прямо напротив, и выглядел чужим среди своих: неухоженный, небритый, словно его наспех вытащили с улицы и натянули парадную форму, которая сидела криво. Лицо потемнело, губы сжались, а глаза были пустыми — он не смотрел ни на кого, лишь уставился в одну точку, на статую зверя Хаоса. Сердце девушки сжалось: друг казался не просто усталым, а потерянным, сломанным. Она попыталась поймать его взгляд, хотела ободряюще улыбнуться, кивнуть, напомнить, что он не один, но он ни разу не посмотрел на неё, будто её не существовало.

«Я поговорю с ним после коронации», — твёрдо решила она. —«Обязательно».

Гонг. Глухой удар разрезал воздух.

Королева Сицилия шла медленно, выверенно, с подчёркнутым достоинством, но девушка видела всё: как дрожат руки, скрытые длинными рукавами, как на лбу выступают капельки пота, как искусанные до крови губы белеют от напряжения. Хаос высасывал из неё жизненные силы, но она не позволяла себе ни одного движения, которое можно было бы истолковать как слабость. Её волосы были убраны в высокую причёску, увенчанную короной. Та сверкала в солнечных лучах, притягивая взгляды. Алые камни в ней вспыхивали при каждом движении, словно капли крови на солнце. Хрупкую, едва державшуюся от слабости фигуру облачало простое белое платье с высоким воротом, похожее на шёлковый доспех. Подол украшала изысканная вышивка. Королева не смотрела на толпу, только вперёд. Талли замечала, как она прикусывает и без того обкусанные губы, как ей тяжело идти. Но она шла, стиснув зубы, не замечая ничего вокруг.

Сицилия достигла верхней ступени и на мгновение застыла, глядя вниз на залитую солнцем площадь, на лица людей, сливающиеся в единое дыхание. Лишь она знала, какой ценой куплена эта высота. Лишь она чувствовала, как предательская дрожь пробирает колени под белоснежным шёлком, как ноющая боль сковывает поясницу, словно её

Собрав волю в кулак, она продолжила спуск, окидывая взглядом свой народ. Именно они были её опорой, её неиссякаемым источником силы. Их счастливые, сияющие лица питали её, как никогда прежде. Последние ступени она преодолела с достоинством, с гордо поднятой головой, будто и не было ни слабости, ни боли. Когда её туфли коснулись последней, нижней ступени, порыв ветра сорвал флаг с одной из башен и бросил его в толпу. Люди, словно повинуясь невидимому дирижёру, начали склоняться в поклоне. Волна уважения прокатилась от передних рядов к задним. Старики с трудом преклоняли колени, дети с восторгом ловили каждое её движение. Воины склонились, прижав кулаки к груди.

Сицилия шагнула вперёд и подняла голову. Солнце ослепительно вспыхнуло в алых гранях её короны. Её голос, неожиданно уверенный и мощный, пронёсся над площадью, отражаясь от древних стен и колонн, наполняя крепость, словно ветер наполняет паруса корабля.

— Сегодня мы стоим на земле, что выстояла. На земле, что не склонилась перед бурей. Она помнит кровь, что мы пролили. Помнит имена, что мы потеряли. Но, несмотря ни на что, она жива. И мы живы!

Её взгляд стал пронзительным, словно клинок. Толпа замерла, скованная её волей. В наступившей тишине можно было услышать, как кто-то сдерживает дыхание, как мать прижимает к груди ребёнка, как пальцы судорожно сжимают край плаща, как кто-то украдкой смахивает слезу.

— Мы встречаем новое солнце, а с ним новую эру. За нашей спиной остались тьма, предательство, страх. Мы прошли сквозь них, мы не отступили. Не каждый дожил до этого утра, но каждый стал его неотъемлемой частью. Мы сохранили главное — друг друга.

Королева замолчала на мгновение, набирая в грудь воздух.

— И сегодня я говорю вам: это не конец, а начало. Начало мира, который вы заслужили. Вы сила этой земли, вы плоть и кровь Атреи. Каждый, кто не покинул стены, кто держал оружие или просто веру, достоин величия. Именно вы дали этой земле право дышать. Не я одна стою здесь — вы со мной. И каждый из вас заслуживает тишины, спокойного сна и утра без страха.

Она медленно раскинула руки, словно охватывая весь свой народ.

— Моя жизнь, — продолжила она, — принадлежит вам. Я клянусь, что Хаос не возьмёт нас снова. Сегодня мы укрепим Грань. Сегодня она станет крепче, чем когда-либо.

Она провела взглядом по толпе, всматриваясь в морщины у губ, в шрамы, что покрывали тела, в глаза, в которых ещё дрожали отголоски ночных кошмаров, и в огонь, который, несмотря ни на что, продолжал гореть. Её голос не дрожал, но в нём звучало столько глубокого чувства, словно она обращалась не к толпе, а к каждому лично.

— Хаос уйдёт, как уходит ночь,

Сицилия сделала короткий вдох, и капелька пота скатилась по её виску.

— Атрея будет жить и процветать! Сегодня мы напоим её тем, чем всегда питалась земля во времена тьмы: вашей несокрушимой стойкостью, вашей непоколебимой верой, вашим безграничным теплом. Вы долго ждали, храня верность, и сегодня получите свою награду — не золото, не звание, но нечто гораздо большее: долгожданный покой, мирный сон, утро, свободное от страха.

Она замолчала на миг, склонив голову, прислушиваясь к трепету собственного сердца. Затем, сцепив руки у груди, торжественно прокричала:

— Поприветствуйте новое солнце нашего королевства!

И в тот же миг солнце, словно повинуясь её словам, озарило её фигуру золотым светом. Алые камни на короне вспыхнули, словно языки пламени. Площадь взорвалась ликованием: крики, взметнувшиеся знамёна, слёзы на глазах, благоговейные взгляды, устремлённые к ней, никто не остался равнодушным. И даже столь яркий свет не мог затмить её взгляд, полный несгибаемой воли, веры и силы.

Главные ворота крепости вновь задрожали. Глухой гул прокатился по площади, эхом отражаясь от древних каменных стен, и створки ворот медленно распахнулись. За ними, в лучах ослепительного света, возникла хрупкая фигура в белом.

МЕЛИССА

Солнечный свет ударил ей в лицо, заставив на мгновение прищуриться. Сделав шаг вперёд, она увидела бескрайнюю площадь. Тысячи глаз были устремлены на неё. Сэр Лестар в парадном мундире отступил в сторону. Это был её выход, её миг славы и ответственности. Белое платье мягко струилось вниз. Серебристая вышивка мерцала в лучах солнца. Волосы, цвета первого инея, ниспадали мягкими волнами, а тонкая диадема на её лбу сияла, словно застывшая капля света. Она была воплощением красоты и невинности.

Девушка начала спускаться. Шаг за шагом. Взгляд её был устремлён вперёд, мимо толпы, мимо трепещущих знамён — к подножию лестницы, где стеной стояли непоколебимые воины. Но внутри неё бушевала буря. Каждый шаг отдавался гулким эхом в теле: в висках, вдоль позвоночника, в солнечном сплетении. Сердце бешено колотилось, пальцы, сжимавшие ткань платья, мелко дрожали. Сохранять невозмутимое выражение лица и ровное дыхание стоило ей неимоверных усилий. Земля под ногами казалась предательски зыбкой. Сотни глаз, сотни судеб. Надежды, вера, страх — всё это было обращено к ней одной.

«Готова ли я?»— пронеслось в голове. Ответа не было.

Она едва заметно тряхнула головой, отгоняя навязчивые сомнения. К этому невозможно подготовиться, это можно только принять и идти вперёд, даже когда дрожишь от страха, даже если внутри всё горит огнём. На мгновение Мелисса позволила себе слабость, и её глаза лихорадочно искали его, Адриана. Она нашла его сразу: он стоял в стороне, почти в тени, напряжённый и собранный. Но когда их взгляды встретились, его лицо смягчилось. Он видел неуверенность, страх в её глазах, и мог лишь одно — ободряюще улыбнуться. В его взгляде горело то, чего ей сейчас отчаянно не хватало: поддержка, безусловная вера.

Королева Сицилия выступила вперёд. Её голос пронёсся над толпой, подобно удару колокола:

— Мелисса Андрэ Лиотти. Защитница Грани, наследница древней крови, избранная народом и самой землёй. Сегодня ты станешь Королевой Атреи.

Она замерла, и её тяжёлый от прожитых лет взгляд медленно скользнул по собравшимся: по напряжённым лицам, по стенам, укрытым флагами, по узким окнам, через которые струился холодный свет. Ветер с ледяных полей нёс лёгкий гул, и казалось, сам воздух ждал, затаив дыхание. Наконец её глаза встретились с глазами Мелиссы. Она медленно подняла руки и сняла корону. Металл дрожал у неё в ладонях, и тёмная тень Хаоса, вплетённая в серебро, едва заметно шевельнулась.

Сицилия приблизилась, и принцесса без колебаний опустилась на одно колено. Её белое платье мягко растеклось по каменным ступеням, а голова склонилась в безмолвном поклоне. Голос королевы прозвучал твёрдо, хотя в нём чувствовалась усталость:

— Клянёшься ли ты служить Атрее, её земле и её людям, выше собственных желаний?

— Клянусь, — прошептала девушка, и голос её дрогнул.

— Обещаешь защищать слабых и говорить за тех, кто не слышен?

— Обещаю.

— Клянёшься хранить память предков и вести живых вперёд?

— Клянусь, — уже твёрже.

Сицилия склонилась чуть ближе.

— Будешь стоять на Грани, даже когда страх станет сильнее тебя?

— Буду.

— Примешь тяжесть решений и боль утрат, и не позволишь им сломать тебя?

— Приму.

Королева замолчала. Когда она заговорила снова, её шёпот был весомее любого крика:

— И последнее. Готова ли ты отдать этой земле своё сердце, свою силу и свою жизнь, ничего не прося взамен?

Сердце Мелиссы сжалось в тугой, болезненный узел. Она глубоко вдохнула, выравнивая дыхание, и подняла голову.

— Готова.

Сицилия сделала шаг вперёд. На фоне ослепительного света её силуэт казался почти невесомым, в руках она держала корону — тонкое серебро, в котором алые камни мерцали, словно храня память о боли и надежде прежних владельцев.

— Прими же корону Атреи, — прозвучали торжественные слова. — Как долг перед теми, кто был до нас, и как свет для тех, кто придёт после.

Она осторожно опустила корону на голову принцессы. В миг соприкосновения металла с кожей всё вокруг застыло: ветер стих, дыхание толпы оборвалось.

— Отныне ты — страж Грани, — сказала Сицилия тихо, но так, чтобы слышал каждый. — Твоя рука будет чувствовать, как бьётся пульс земли. Твой глаз не будет знать сна. Ты станешь светом, который ведёт сквозь тьму. Ты — новое солнце Королевства.

И в звенящей тишине Мелисса произнесла свою клятву ровно и отчётливо.

— Клянусь сердцем и кровью защищать границы Грани, оберегать народ Атреи. Я приму тяжесть — и не дрогну. Я приму честь — и не возгоржусь. Я приму страх — и не отступлю. Отныне моя жизнь — для её людей, моя сила — для её земли.

Королева Сицилия медленно отступила. Её лицо оставалось спокойным, но на глазах блестели слёзы. Она смахнула одну с щеки и улыбнулась

— Встань, новое солнце Королевства.

Мелисса поднялась. Корона вспыхнула в солнечном луче, и на миг показалось, что свет исходит от неё самой. Площадь замерла в напряжённом ожидании. Даже ветер стих, умолкли колокола, птицы в небе замедлили круги. А затем раздался удар. Первый колокол. Второй. Третий. И взрыв звука. Площадь сорвалась в оглушительный крик.

— Да здравствует королева! — отдельные голоса слились в единый, могучий хор. — Да здравствует Королева Мелисса!

Толпа взметнулась волной. Люди подняли руки, кто-то плакал, кто-то обнимал соседей. Флаги вспыхнули яркими пятнами. Воины подняли мечи — сталь загорелась в свете солнца, отдавая честь новой королеве. Крик превратился в ликование, в мощный гимн, от которого дрожали стены. Птицы, вспугнутые этим восторгом, взметнулись к небу. И казалось, сама Атрея, уставшая и израненная, наконец выдыхала с облегчением: «Она пришла».

— Королева! Королева Мелисса!

Девушка стояла в центре бушующей площади, где воздух дрожал от криков, смеха, слёз и поднятых к небу рук. Но для неё всё это постепенно превращалось в далёкий, размытый гул, словно мир отодвинулся на несколько шагов назад. Она почти не чувствовала тяжести короны и не различала лиц, лишь взгляд блуждал по толпе в поисках одного человека. Среди пёстрого полотна знамён и одежд алые плащи выделялись яркими всполохами.

И вот — Адриан. Он стоял в тени колонны, в стороне, но не отрывал от неё взгляда. Всё его внимание было приковано к тому, как солнце скользит по её лицу, как корона вспыхивает алым в белоснежных волосах, как ветер едва шевелит складки платья. Шумная площадь для него стала лишь фоном. Он видел только её — не королеву, не далёкий символ надежды, а девушку, ставшую собой по-настоящему. Она не выглядела ни хрупкой, ни потерянной: её спокойная уверенность словно озаряла всё вокруг. Корона не делала её величественной, она лишь подчёркивала то, что уже было в ней. В груди что-то дрогнуло. Перед ним стояла уже не та девушка, которую он помнил, а человек, сделавший свой выбор и готовый нести его без сожалений. В её расправленных плечах, в спокойном огне глаз он увидел отражение собственных сомнений и то же желание оберегать тех, кто дорог. И вдруг его осенило: он тоже хочет быть королём, но не ради власти или блеска короны, а ради людей, что с надеждой смотрят на него, ради тех, чьи судьбы можно изменить.

Когда её взгляд наконец нашёл его в толпе, время остановилось. Исчез оглушительный гул колоколов, трепет флагов, даже само небо. Остались только они двое — разделённые шумом праздника, но связанные безмолвным пониманием. Её коронация, это сияние, любовь народа — всё зажгло в нём ответный огонь. Они были двумя берегами одной реки, так похожими в своём стремлении защищать то, что любили.

Мелисса смотрела на него с тихой, почти невысказанной надеждой. Он медленно кивнул:«Я с тобой». И девушка едва заметно ответила:«Я справлюсь». Больше слов не требовалось.

Она повернулась к народу, к воинам, ко всем, кто видел в ней символ надежды. На

Глава 17

Чьё-то прикосновение к её руке было лёгким, почти невесомым, но Мелисса почувствовала его. Она медленно, будто сквозь густой туман, обернулась. Всё вокруг плыло: голоса сливались в сплошной гул, блики света резали глаза, а близость чужих тел вызывала лёгкую тошноту. Сердце бешено стучало где-то в висках, заглушая всё остальное. Её руку держала Сицилия. Губы королевы беззвучно шевелились, и девушка лишь по их движению угадала слова:

— Пойдём, нам пора.

Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и крепче сжала холодные, но такие родные пальцы матери. Они начали двигаться сквозь толпу, и их фигуры уже начали теряться в мелькающих силуэтах, когда сквозь живое кольцо воинов прорвалась Талли.

— Пропустите! — её голос сорвался на хриплый крик, полный отчаяния. — Дайте пройти! — она расталкивала плечами застывшие фигуры стражей, не обращая внимания на их суровые взгляды. Кто-то бросал ей неодобрительные взгляды, кто-то хмурился, но никто не решался преградить путь.

Ей удалось прорваться в последний момент, когда они почти скрылись в арочном проёме. Девушка схватила подругу за запястье. Резкий рывок заставил ту вздрогнуть и обернуться. Они стояли под сводами, украшенными королевскими знамёнами, их взгляды встретились. В глазах Мелиссы читались немой вопрос, растерянность и, Талли узнала это сразу, та самая, знакомая до боли тень страха. Она замерла в нерешительности, пальцы всё ещё сжимали холодную, чуть дрожащую руку подруги. Ей хотелось сказать что-то важное — что она не оставит её, что всё ещё здесь, что сожалеет о каждой ссоре. Но слова застряли комом в горле, и в глазах отразилась лишь безмолвная боль. Слишком многое осталось недосказанным, слишком глупыми казались теперь все их размолвки.

Мелисса приоткрыла губы, собираясь что-то спросить, но королева вновь позвала её, на этот раз громко и властно:

— У нас нет времени, пойдём.

Её дёрнули вперёд, и их руки разомкнулись. Талли осталась стоять на месте, опустив пустую ладонь. Она смотрела, как подруга уходит по длинному коридору в окружении мрачных, слишком серьёзных наставников, в самую глубь замка. Грудь сдавила тяжёлая, бессильная тоска. Она так ничего и не сказала, и теперь оставалось лишь смотреть вслед и сожалеть.

МЕЛИССА

С каждым шагом по холодному сырому, каменному коридору напряжение в груди нарастало, превращаясь в туго натянутую струну, готовую лопнуть. По бокам, неотступно сопровождая, шагали лучшие воины Атреи — люди с непроницаемыми лицами, чьи глаза не дрогнули бы даже перед лицом собственно гибели. Они миновали Главный зал, где теперь царила звенящая пустота,

Шли молча. Сэр Лестар шагал рядом, и девушка ловила краем глаза его тревожные взгляды, которые он бросал на королеву. Она заметила, как на бледном, благородном лбу матери выступили мелкие капельки пота. Та держалась прямо и гордо, подбородок высоко поднят, но дыхание становилось всё тяжелее, порывистее, а каждое движение давалось с видимым усилием. Все видели это, но никто не решался нарушить тягостное молчание, в котором слышалось лишь прерывистое дыхание Сицилии. Королева упрямо шла вперёд, не сбавляя темпа, не позволяя себе ни малейшей слабости. Когда наставник попытался приблизиться, протянуть руку для опоры, она лишь едва заметно, но резко покачала головой, останавливая его молчаливым, властным жестом.

Мелисса встретилась с ним взглядом. Его тёмные, всегда спокойные глаза, похожие на водную гладь перед бурей, сейчас были наполнены немой, глубокой болью. Он не скрывал её, не притворялся, не прятал истину за маской суровой уверенности. И эта неприкрытая правда пугала сильнее любых слов.

Впереди шёл сэр Виргар. Его широкие плечи были напряжены до предела, будто он нёс незримую тяжесть. Рядом с ним шагал высокий, поджарый мужчина с проседью на висках, облачённый в простой чёрный плащ без опознавательных знаков. Омирон. Наставник разведчиков, живая легенда, тень, появлявшаяся в стенах крепости лишь изредка. Его внезапное присутствие здесь казалось зловещим знаком. Он тихо, но оживлённо перешёптывался с Виргаром, наклоняясь к его уху, и девушка уловила обрывки фраз: они говорили о ней. Так, будто она не человек из плоти и крови, а инструмент, оружие, которое не успели как следует закалить, но уже вынуждены пускать в дело.

Омирон бросил на неё через плечо холодный оценивающий взгляд. В нём не было ни ненависти, ни уважения, только расчётливое сомнение. Он смотрел на неё, как на неопытного ребёнка, которому вручили великий, но слишком тяжёлый меч, и теперь гадали, не убьёт ли он в первую очередь себя.

— Она готова, — раздался твёрдый голос королевы, внезапно прервавший их тихий, предательский разговор. Её холодные, не мигающие тёмно-синие глаза, полные нечеловеческой воли, устремились прямо на них, словно обнажённые клинки, готовые поразить.

Сицилия остановилась, пытаясь собраться с силами, сделать глубокий вдох, но внезапный, спазматический приступ кашля согнул её пополам. Дыхание стало хриплым и прерывистым, а ладонь, поднятая в предостерегающем, почти отчаянном жесте, снова удержала Лестара на расстоянии. Потребовалось несколько долгих, мучительных секунд, чтобы унять дрожь в ослабевшем теле и заглушить бешеный, неровный стук сердца, готового вырваться из груди.

— Мы сделали всё, что могли, чтобы подготовить её, — голос её прозвучал глухо.

— Но... — Омирон нахмурился, в его глазах, привыкших взвешивать риски, вспыхнуло резкое возражение, готовое

— Омирон, я понимаю ваши сомнения, — Сицилия перебила его, делая паузу, чтобы перевести дыхание. — Но времени у нас нет. Вы же видите… я больше не могу держаться, силы на исходе. И если разрыв произойдёт сейчас, пока мы уязвимы… мы не выстоим. Слишком мало нас осталось, мы истощены, чтобы выдержать ещё один удар.

Она на мгновение закрыла глаза, собираясь с мыслями, пытаясь загнать обратно дрожь, пронизывавшую всё тело, а затем пристально посмотрела на Лестара.

— Другого пути нет. Коронация должна состояться сегодня. Мы уплотним Грань, выиграем немного времени. А вы… вы должны помочь ей.

Повисла тягостная, звенящая тишина, которую не нарушал даже ветер. Омирон стиснул челюсть так, что на скулах выступили бугры, его острый взгляд был устремлён в пустоту перед собой — он что-то стремительно просчитывал, взвешивал шансы, и они, видимо, не радовали. В конце концов, он лишь резко, с неприкрытой досадой кивнул и отвернулся, скрестив руки на груди, не в силах скрывать своё глухое неодобрение.

Сицилия медленно, с невероятным трудом обвела взглядом каждого из наставников. Возражений больше не последовало. Не было и согласия, лишь безрадостное принятие неизбежного. Королева едва заметно кивнула, и воин у двери, не меняясь в лице, молча отодвинул тяжёлую, скрипящую створку, впуская внутрь запах сырости и древнего камня.

Первым в проём шагнул Лестар. За ним, собрав последние крохи сил, двинулась королева, опираясь на его протянутую руку лишь кончиками пальцев. Виргар последовал за ними с таким видом, будто шёл на последнюю, самую важную битву, где нельзя проиграть. Мелисса сделала глубокий, дрожащий вдох, шагнула вперёд и почувствовала, как за её спиной, словно призрак, в холодную темноту бесшумно растворился Омирон. Лестница уводила вниз, в самое сердце крепости. Каждый шаг отдавался глухим, влажным эхом, а холод, исходящий от стен, становился всё ощутимее, давя на кожу. Воздух густел, наполняясь запахом сырой земли, плесени и древнего камня. Неровный свет факелов отбрасывал на стены гигантские прыгающие тени, которые казались живее самих людей. Девушка шла, не поднимая глаз, но уже всем существом чувствовала зов зала впереди.

Каменный зал встретил их гробовым безмолвием. Высокий, сводчатый потолок тонул во тьме, куда не достигал даже свет факелов. Лишь одинокий, бледный луч пробивался сверху через узкое отверстие, едва освещая центр. Стены из чёрного камня жадно поглощали любой свет, а усеянные древними символами колонны уходили ввысь, словно стремясь к небу, которого здесь никогда не было. Знаки на них слабо мерцали призрачным свечением, будто нашептывая друг другу тайны на забытом языке.

Мелисса замерла на пороге. Пальцы непроизвольно дрожали, прячась в складках платья, а сердце колотилось с такой дикой силой, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, разорвав рёбра.

«Я не готова… совсем».

Она резко, почти яростно тряхнула головой, отгоняя слабость.

«Нет, так думать нельзя».

Но холодный, липкий страх уже проник внутрь и разрастался, сковывая волю и разум.

Сзади, из темноты, раздалось короткое, насмешливое хмыканье Омирона. Это подействовало сильнее пощёчины. Собрав волю в кулак, сжав зубы до боли, Мелисса сделала первый шаг вперёд, затем ещё один. Сегодня Каменный зал казался особенно мрачным. В спёртом воздухе витала почти осязаемая тревога и тихий, настойчивый

Королева Сицилия медленно, с невероятным достоинством обернулась к своим верным соратникам, оставляя дочь в центре круга. На её бледном, исхудавшем до прозрачности лице ярко горели лишь тёмно-синие глаза, в которых, казалось, отражалась вся её жизнь. Она смотрела на тех немногих, кто прошёл с ней сквозь огонь и кровь, кто оставался рядом до самого горького конца. Уголки бледных губ дрогнули в усталой и бесконечно печальной улыбке, а у глаз залегли глубокие морщины.

Виргар, не говоря ни слова, с глухим стуком опустился на одно колено и прижал руку к сердцу, склонив голову. Всегда сдержанный и нелюдимый Омирон после мгновенной паузы последовал его примеру. Лестар задержал взгляд на лице Сицилии, пытаясь запечатлеть его в памяти навсегда, прежде чем присоединиться к другим. Его губы подрагивали, а глаза отчаянно пытались прогнать набежавшую влагу. Казалось, будто вчера он потерял своего лучшего друга и короля, а сегодня терял и её. Время было безжалостно и скоротечно.

— Ну что вы… — тихо, с хрипотцой произнесла Сицилия. В её голосе не было привычной железной властности, только прощальная нежность. — Мы обязательно увидимся вновь.

Её взгляд медленно скользнул по каждому из них, наполненный глубокой, немой скорбью и благодарностью. Они вместе росли, тренировались, смеялись и сражались бок о бок, делили хлеб и кров, и теперь её старым, верным друзьям вновь предстояло пережить потерю того, кто был им дорог.

— Услышьте мой последний приказ, — голос её прозвучал неожиданно громко и ясно, разрезая тяжёлый воздух. — Защищайте и оберегайте новое солнце Королевства. Ей предстоит нелёгкий путь. Ваша задача — быть её щитом и тенью. Не щадите себя, не дайте пропасть тем жертвам, что уже принесены, и тем сердцам, что уже остановились ради этого дня.

— Есть! — их ответ прозвучал как единый, оглушительный взрыв, низким гулом отразившись от чёрных, ненасытных стен Каменного зала. Казалось, самые камни впитали эту клятву, запомнили её на века.

Сицилия судорожно, всем телом закашлялась, прикрыв рот сжатой ладонью. Когда она отняла руку, на белизне кожи осталось тёмное, почти чёрное пятно крови. Она на мгновение застыла, глядя на него с отстранённым любопытством, как будто видела впервые, затем медленно сжала пальцы в кулак. Острая, жгучая боль исказила её благородные черты, но взгляд, поднятый на дочь, оставался чистым и твёрдым.

— Пора.

Наставники, не проронив ни слова, не обменявшись взглядами, начали медленно отступать к самому краю зала. Лицо Лестара стало абсолютно непроницаемым. Он сдерживал каждую эмоцию, каждую дрожь, не позволяя себе даже глубоко вздохнуть. Он знал, что не имеет

— Защити её.

Мужчина напряжённо, резко кивнул, давая ту молчаливую, нерушимую клятву, которую дают лишь раз в жизни. Его ладонь резко упёрлась в невидимую, но ощутимую преграду, и по воздуху от его прикосновения пробежала тонкая, золотистая нить света. В ответ древние символы на колоннах и полу вспыхнули вдоль всего периметра, создавая мерцающий, полупрозрачный барьер.

Сицилия медленно повернулась к дочери. На белоснежном платье алели кровавые отпечатки её собственных пальцев. Шаги стали мелкими, неуверенными, а взгляд потухшим, устремлённым куда-то внутрь себя. Она едва держалась на ногах, каждая кость просила покоя, но она подошла к ней и остановилась прямо напротив, на расстоянии вытянутой руки.

— Протяни руки, — тихо приказала она.

Девушка повиновалась, механически подняв ладони. Её пальцы дрожали мелкой, предательской дрожью, но взгляд не отрывался от матери, жадно впитывая каждую черту её лица: знакомые морщинки у глаз, болезненную бледность щёк, последние, угасающие искорки света в глубоких глазах. «Я не могу… но должна», — пронеслось у неё в голове вихрем, заглушая всё остальное.

Королева обхватила её руки чуть ниже локтей своим ледяным, почти неживым прикосновением, и тонкие, сильные пальцы впились в кожу, заставив девушку вздрогнуть от неожиданной боли.

— Я боюсь, — вырвалось у неё шёпотом, срывающимся признание, которое она долго и тщательно скрывала ото всех, даже от себя самой.

Сицилия подняла на неё взгляд. В её глазах, налитых тенью, смешались гордость, боль, надежда и прощание — всё сразу, будто она вкладывала в этот последний миг всю неизрасходованную любовь.

— Это нормально, ты ещё молода. Страх — это не слабость. Это знак, что тебе есть что терять и что защищать.

— Я боюсь, что не справлюсь… — голос Мелиссы задрожал. — Не знаю, что будет дальше. Не уверена, что выдержу всё это. Я… я ещё не готова быть тобой.

Королева сжала её руки крепче, почти до хруста, передавая через боль свою силу, свою волю.

— Мелисса, послушай меня, — голос звучал громко и решительно. — Все боятся. Никто не знает, что будет завтра, и всё же люди идут вперёд. То, что делает тебя особенной, — это не сила, а храбрость. Ты умеешь идти вперёд, даже когда страшно до тошноты. Ты умеешь рисковать всем ради других и потому справишься с любыми трудностями, какие бы ни ждали. Я верю в тебя. Верь и ты.

Девушка сглотнула ком, вставший в горле, чувствуя, как оно сжимается от нахлынувших, противоречивых эмоций. Впервые за долгое, очень долгое время она услышала не приказы, не уроки, не ожидания, а простые, но такие нужные слова поддержки.

— В тебе больше, чем ты думаешь. Больше, чем ты пока способна понять и принять. Ты справишься, я это знаю. И если однажды станет так больно, что захочется сдаться, вспомни, ради чего всё это.

Мелисса кивнула, сглотнув так громко и сдавленно, что этот звук отозвался крошечным эхом в давящей тишине зала. Ком в горле стал тугим, непробиваемым узлом. Она

Сицилия стояла перед ней прямо и непоколебимо, несмотря на слабость, что угадывалась в каждом движении, в каждом вздохе. Лицо её было бледным, почти прозрачным, но в глазах горело тепло.

— Такова наша жизнь, Мелисса, — проговорила она тихо, и в её голосе звучала не грусть, а спокойное, горькое принятие неизбежного. — Мы живём, дышим, встаём каждое утро ради Атреи, и уходим тоже ради неё. Ни о чём не жалей. А теперь… начнём. Мы не дадим врагам ни единого шанса разрушить Грань, пока я дышу.

— Это… это будет больно? — прошептала она, и её голос мелко дрожал, выдавая всю глубину детского, неискоренимого страха.

Королева ответила не сразу. Она медленно, с бесконечной осторожностью подняла ладонь, провела по голове дочери, ощущая шелковистость белоснежных волос, затем аккуратно, с материнской заботой, заправила выбившуюся прядь за ухо. В этом простом прикосновении было столько нежности и прощания, что девушка едва не рухнула в её объятия, желая спрятаться, убежать, отдалить то, что вот-вот должно случиться.

— Совсем нет… — ласково, с лёгкой улыбкой сказала она. — И помни… Мы с отцом любим тебя больше всего на свете.

Эти слова были слишком простыми, чтобы быть ложью, и слишком редкими, чтобы быть обыденностью. Они прозвучали как последний, самый дорогой подарок. Горячие, неудержимые слёзы покатились по щекам Мелиссы, оставляя влажные, солёные следы на бледной, холодной коже. Сицилия закрыла глаза, сделала последний, глубокий вдох и снова сжала её руки так крепко, что кости заныли. В этот миг Каменный зал будто замер, даже воздух стал недвижимым, словно сама древняя тьма вокруг затаила дыхание в напряжённом ожидании.

Она заговорила. Слова лились на древнем, забытом наречии силы, и её голос приобрёл неестественную глубину и мощь. Тихий шёпот быстро нарастал, превращаясь в оглушительный гул, от которого дрожали камни под ногами. Она взывала к силе, приказывала, повелевала, и Хаос ответил. Он вырвался из неё яростным чёрным штормом. Тёмные, извивающиеся, как змеи, символы проступили на её коже, поползли по рукам и шее. Сицилия выпрямилась, тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, но она не прекращала шептать, подчиняя дикую энергию последним усилием несгибаемой воли.

Мелисса в немом ужасе наблюдала, как тёмные, пульсирующие потоки устремились к ней по сцепленным рукам. Она не могла отпрянуть — хватка матери была железной. Когда первый символ коснулся её кожи, она вскрикнула. Боль пронзила тело, будто раскалённая стальная спица вошла прямо в сердце и растеклась по венам яростным, прожигающим огнём. Она инстинктивно согнулась, до крови закусив губу, но агония лишь нарастала. Второй пронзительный крик вырвался из её груди. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, выгнув спину. Звук, сорвавшийся с пересохших губ, эхом взметнулся под самые тёмные своды, заставив содрогнуться даже камень.

Наставники за золотистым барьером вздрогнули как один. Лестар опустил голову, сжав челюсти до хруста. Ему потребовалась вся его легендарная воля, вся сила духа, чтобы

Внезапно в зале, где не было сквозняков, поднялся ледяной ветер. Волосы девушки взметнулись вверх, а свет вокруг стал призрачно-золотым. Защитный барьер вспыхнул ярче, окрашивая чёрные стены в тревожные, мечущиеся оттенки. Сицилия не останавливалась и не могла остановиться. Из уголка сжатых губ потекла алая струйка, капнув на белоснежное платье ярким пятном. Она тоже страдала, чувствовала, как её собственная душа, её сущность разрывается на части и безвозвратно уходит, перетекая в дочь. Лишь сейчас, в этот адский миг, она по-настоящему поняла, что пережила её собственная мать, передавая ей эту силу, эту ношу. Как же она тогда, много лет назад, солгала ей, своей маленькой дочери, сказав, что это не больно. Уголки окровавленных, бледных губ дрогнули в горькой, прощальной усмешке. С каждой секундой, по мере того как Хаос покидал её тело, наполняя Мелиссу, она слабела. Сила уходила без остатка, унося с собой последние крупицы жизни.

Мелисса кричала, и её тело пылало внутренним неукротимым огнём — эта боль была несоизмеримо сильнее всего, что она испытывала во время первой инициации. Воздуха не хватало, в груди свистело и горело, глаза заволакивало кровавой пеленой, и сквозь неё она едва различала расплывчатый, колеблющийся силуэт матери.

Сицилия произнесла последние слова ритуала. На её лице, обращённом к дочери, не было страха, только тихая усталость. Щёки впали, благородная кожа приобрела землистый серый оттенок. Она попыталась улыбнуться в последний раз, передать что-то, но лишь уголки губ судорожно дёрнулись, не подчиняясь. Глаза, эти пронзительные синие озёра, медленно закрылись, и она рухнула на каменный пол.

Девушка закричала снова, но на этот раз не от физической, прожигающей плоть боли, а от удара, разорвавшего её изнутри, из самого сердца. От горя, хлынувшего лавиной. От острого осознания невосполнимой потери. От пустоты, которая пронзила душу с холодной, безжалостной точностью клинка.

— Нет! — её крик прозвучал надрывно, почти истерично, наполняя огромный зал чистым отчаянием, в котором не осталось ничего, кроме боли.

Она застыла на коленях, сгорбленная, вся в слезах, крови и поту, объятая внутренним огнём, который даже после завершения ритуала не думал утихать, а лишь менял свою природу. Плечи вздрагивали от беззвучных, судорожных рыданий, волосы прилипли к мокрому от слёз и пота лицу. Дышать было тяжело, каждый вдох давался с хриплым усилием, будто воздух вокруг превратился в густую, удушливую смолу. Багрово-чёрные символы, впитавшиеся в её кожу, пульсировали в такт бешеному сердцу, став его неотъемлемой частью.И всё же, она подняла голову. Сквозь пелену слёз, она увидела мать. Королева лежала неподвижно. Её белое платье раскинулось вокруг, словно гигантская, увядшая лилия, покрытая алыми пятнами. Губы посинели, руки беспомощно раскинулись в стороны, глаза были закрыты.

— Мама… — хриплый, обожжённый горем шёпот сорвался с её пересохших губ. — Ма… ма…

Она поползла к ней. Руки дрожали так, что не слушались, пальцы скользили по гладкому, холодному камню, оставляя размазанные, кровавые следы. Каждый сантиметр этого короткого пути был отдельной, мучительной пыткой. Казалось,

— Ты же обещала… — шептала она, захлёбываясь слезами, которые текли ручьями, смешиваясь с кровью на ткани. — Ты же… сказала… что всё будет хорошо…

Губы её дрожали, не в силах выговорить больше. Внутри всё окончательно рушилось, обрывалось в чёрную пустоту, где не было ни света, ни надежды.

По ту сторону золотистого, ещё мерцающего барьера наставники стояли в абсолютном молчании. Они знали, почувствовали тот миг, когда душа Сицилии покинула этот мир, ещё до того, как Лестар опустил голову, сжав кулаки до побелевших костяшек. До того, как Омирон резко отвернулся, прикрыв глаза ладонью. До того, как Виргар беззвучно, одними губами прошептал древнюю молитву об упокоении. Но никто не двинулся с места. Никто не нарушил священный барьер.

Ритуал был завершён.

Мелисса попыталась поднять дрожащую, тяжёлую руку, чтобы коснуться холодной щеки матери, но острая, режущая боль пронзила запястье и плечо, вырвав короткий стон. Она снова рухнула на камень, прижавшись лбом к полу. Но даже ледяной камень не мог остудить тот адский жар, что пылал теперь в её крови, в самой глубине души. Она закусила щёку до крови, и знакомый металлический, солёный привкус заполнил рот, смешиваясь со вкусом слёз. И тогда она услышала его. Тихий, ехидный смех прямо в сознании. Хаос. Он был повсюду: в холодном камне, в спёртом воздухе, в её собственных венах, в каждой пульсирующей, чёрной линии на коже. Он смеялся над её потерей, над разрывающейся болью и бессилием. Он праздновал новую победу — обретение нового сосуда.

Девушка снова закричала, откинувшись назад и раскинув руки. Лицо исказила гримаса чистейшей агонии, глаза заволокла густая, алая пелена ярости и отчаяния. Последнее, что она успела увидеть перед тем, как сознание покинуло её, это расплывчатые очертания тёмного свода, з затем нахлынула темнота. Тело, лишённое воли, обмякло и рухнуло рядом с белой фигурой на холодном камне.

Свет от золотистого барьера медленно угасал, растворяясь в тусклом, призрачном мерцании, пока не исчез совсем. Символы на колоннах замерли, их пульсация прекратилась, оставив лишь глухую, тёмную резьбу по камню. Первым нарушил оцепенение Лестар. Он бросился вперёд, и барьер, дрогнув последним золотым всполохом, исчез, пропуская его внутрь круга. Он почти не чувствовал под ногами пола, только нарастающую волну холода, поднимавшуюся от пальцев к заледеневшему сердцу. Опустившись на колени рядом с Мелиссой, он быстро оценил её состояние: дыхание неровное, прерывистое, со свистом.

Омирон и Виргар вошли следом, не спеша. Тишина сгустилась настолько, что каждый их осторожный шаг отдавался под высокими сводами гулким, обвиняющим эхом.

— Ритуал завершён, — констатировал Омирон, его голос прозвучал сухо, отстранённо.

— Да, — с хрипотцой вздохнул Виргар, сжимая рукоять меча. — Но какой ценой.

Их взгляды, полные тяжёлых мыслей, скользнули по фигуре принцессы, теперь навеки наполненной болью, хаосом и невосполнимой утратой. Над её бледной кожей, на висках и запястьях,

— Её нужно отнести к нему… — тихо, но твёрдо произнёс Лестар, разрывая тишину.

Он поднялся, и его лицо застыло, словно каменная маска, лишь глаза, красные от сдерживаемых эмоций, выдавали бурю, бушующую внутри. Медленно подойдя к телу Сицилии, он наклонился и с невероятной осторожностью поднял её на руки. Она была неестественно, пугающе лёгкой, будто плоть уже уступила место пустоте, а кости стали полыми. Безжизненная, изящная рука мягко свесилась, бессильно покачиваясь в такт его шагам. Мужчина сглотнул ком, вставший в горле, кадык нервно дёрнулся.

— А принцессу? — спросил Омирон, не сводя с неё холодного, пронзительного взгляда.

Лестар остановился, не оборачиваясь, потом повернул голову. Взгляд, полный немой боли, скользнул по фигуре Мелиссы.

— Её покои давно готовы. Стены усилены, охрана удвоена. Теперь остаётся только ждать. Ждать, когда она… найдёт в себе силы, чтобы открыть глаза в этом новом мире.

Он развернулся и пошёл к выходу, неся на руках тело Сицилии. Виргар остался и опустился рядом с Мелиссой на одно колено. Его грубая, в шрамах рука, осторожно коснулась её горячего, влажного лба, отодвинув прядь белоснежных волос.

— Ты станешь сильнее всех нас, дитя, — прошептал он так тихо, что слова затерялись в тишине ещё до того, как долетели до стен. — Сильнее, чем мы когда-либо были. И, быть может, именно это и есть самое страшное проклятие.

А снаружи, за толстыми стенами крепости, небо начинало блекнуть. Длинные тени ползли по склонам холмов, пожирая последние следы света, и над всем Севером медленно опускался холодный, сумеречный занавес. Мир изменился, и первая ночь нового времени была на редкость тёмной и беззвёздной.

Глава 18

Боль пронизывала каждый короткий, хриплый вдох, каждое слабое движение, каждое отчаянное биение сердца, которое глухо колотилось в груди, словно пытаясь вырваться наружу. Мелисса едва пошевелилась, и по всему телу, от кончиков пальцев до макушки, пробежала долгая, неприятная дрожь. Веки затрепетали, и она с огромным трудом разлепила слипшиеся ресницы.

Темнота.

Не просто отсутствие света, а густая, вязкая, живая субстанция, как чёрная смола. Ни единого лучика, ни малейшего блика, ни скупого отсвета. Эта пустота была не просто вокруг — она проникла внутрь, заполнила голову, лишённая не только цвета и формы, но даже запаха и звука.

«Где я? Что случилось?»

Она попыталась повернуть голову, вглядеться в непроглядный, бархатный мрак, но тьма поглощала всё без остатка, не оставляя даже намёка на ориентиры. Девушка медленно, с тихим стоном поднялась на локти, тяжело дыша, чувствуя, как каждое движение отзывается новой волной тошноты. Тело было ватным, чужим, руки и ноги мелко подрагивали. На ней всё ещё было то самое белое коронационное платье. Она провела дрожащей рукой по тонкой ткани, пальцы нащупали знакомые, вышитые узоры, и вдруг воспоминания обрушились на неё ледяным, сокрушительным потоком: мать, склоняющаяся к ней с короной в руках… сияние Каменного зала… начало ритуала… её собственный вздох… и затем невообразимая боль, прожигающая душу… и родные, синие глаза, угасающие навсегда.

Живот сжало мучительной судорогой. Мелисса согнулась пополам, едва удерживаясь на слабых ногах, и инстинктивно поднесла ладонь к губам, чтобы сдержать рвущийся наружу

— Мама… нет… — хриплый, сдавленный выдох вырвался из её пересохших губ. Мелкая, неконтролируемая дрожь бежала по позвоночнику, сковывая каждую мышцу.

И вдруг — смех. Холодный, пустой, лишённый всякой теплоты, он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно, заполняя собой всё пространство. Звук был чужим, нечеловеческим. Девушка резко подняла голову, стиснув челюсти. В её затуманенном взгляде, сквозь слёзы, вспыхнула ярость. Она металась взглядом в чёрной пустоте, пытаясь найти источник. Смех раздался позади, почти у самого уха. Она резко обернулась, впустую. Затем — слева, совсем близко. Потом — справа, чуть дальше. Кто-то или что-то насмешливо играло с ней.

— Что тебе нужно?! — сорвалось с её губ, голос срывался на хриплый шёпот, полный слюны. Горячая, безумная истерика подступала к самому горлу, грозя захлестнуть.

В ответ, лишь новый виток того же смеха.

— Ничего, — наконец прозвучал ответ. Голос был низким, хриплым, шепчущим, будто исходил из сотни уст одновременно, из самой толщи тьмы. Он обволакивал её, кружил вокруг, насмехался над её болью и беспомощностью. — Мы просто здесь. Мы были всегда.

— Оставьте нас в покое! — закричала она уже на пределе, вцепившись в собственные волосы, чувствуя, как слёзы жгут щёки, а дыхание сбивается в беспорядочный, панический ритм. Во рту стояла горечь, губы пенились от немой ярости.

Смех снова прокатился по пустоте, но теперь в нём слышалась не просто насмешка, а что-то вроде снисходительного сожаления.

— Мы — часть вас. Вы — часть нас. Мы связаны, — произнёс голос спокойно, почти ласково, словно объяснял капризному ребёнку нечто очевидное, как смену дня и ночи.

Мелисса тяжело выдохнула, и этот выдох забрал последние крохи сил. Каждое произнесённое слово обессиливало её всё сильнее. Она чувствовала, как та ледяная пустота внутри расползается, поглощая последние остатки веры и надежды.

— Что с мамой?.. — прошептала она, почти беззвучно, уткнувшись лбом в собственные колени.

— Ты знаешь.

— Почему мы?! Почему вы не оставите нас?! Что вам нужно?! — её голос снова сорвался на крик, в котором клокотала и смешивалась вся накопленная боль, бессильная ярость и детское недоумение.

Вновь смех закружил вокруг, словно вихрь изо льда и игл, задевая самые потаённые и уязвимые уголки её сознания.

— Мы — часть вас. Вы — часть нас. Мы связаны.

Те же слова. Та же бесконечная, бессмысленная мантра, от которой начинала болеть голова.

— Я уже это слышала! — выкрикнула она, сжимая кулаки так, что ногти глубоко впились в ладони, и она почувствовала влажность собственной крови. — Но что это значит? Что?!

В ответ, лишь тот же монотонный, невозмутимый повтор, будто её слова, эмоции и само существование не имели здесь никакого значения.

Она не выдержала. Закричала снова, прижимая ладони к ушам, пытаясь заглушить и внешний голос, и внутренний вой, царапая кожу на висках, пока сама тьма вокруг не затихла, насытившись её страхом и отчаянием. Девушка стояла на коленях, тяжело дыша. В ушах стоял оглушительный звон от собственного крика. Наступившая тишина стала почти оглушительной, но она чувствовала кожей: что-то здесь есть. Оно не ушло. Оно ждало.

— Покажись!

Мелисса резко подняла голову, откинув спутанные волосы со лба, и её глаза, полные слёз, ярости и боли, впились в

— Зачем ты здесь? — прошептала она. — Что ты хочешь от меня?

Пауза затянулась, наполнившись густым, давящим присутствием. И на этот раз ответ прозвучал обманчиво мягко, как смертельный яд, скрытый в ложке сладчайшего мёда:

— Спроси у собственной тени, зачем она ходит за тобой по пятам. Ты не звала её, верно? Но она пришла. Так и ты пришла к нам. Кровь всегда зовёт кровь. Только вот вопрос: кто кого позвал первым?

Она резко, судорожно выдохнула, будто воздух больше не желал оставаться в лёгких. Разговор с Хаосом походил на медленное, безвозвратное утопление в ледяной воде: каждое слово, каждый взгляд тянули её глубже, лишая остатков тепла.

— Нет… — прошептала она, качая головой. — Я не хотела быть здесь. Я не звала.

Тьма перед ней сгустилась, закрутившись в воздухе, словно чёрный дым, принимая форму. На мгновение в мраке проступил силуэт — он напоминал огромного волка. Алые глаза горели не мигая. Сердце Мелиссы сжалось, ноги затряслись, но она каким-то чудом устояла, впившись взглядом в Хаос.

— Мы не можем прийти без пути, — прошипел голос, и теперь он звучал не только снаружи, но и изнутри её черепа, разливаясь по венам. — Путь всегда открывает тот, кто носит нашу кровь. Ты позвала нас…

Девушка истерично, с надрывом рассмеялась — коротким хриплым звуком, в котором не было ничего, кроме безумия и отчаяния. Всё это было абсурдом. Она стиснула зубы до боли, понимая, что разговаривать с этой сущностью всё равно что кричать в бездонную пропасть: он лишь поглощал слова, не давая ответа. Нужно было уходить, возвращаться как можно скорее, пока она не растворилась здесь окончательно.

«Вернуться… мне нужно срочно вернуться. Пока я здесь — грань между мирами тонка, её легко прорвать. Ритуал не завершён…»

— Призывательница, — голос прозвучал резче, жёстче, теряя намёк на ласковость. — Ты слабее, чем другие.

Мелисса вскинула голову. Её глаза, ещё минуту назад полные слёз, вспыхнули холодным, яростным огнём.

— Я не призывательница, — медленно, отчеканивая каждое слово, произнесла она. — Я — Хранительница Грани.

В ответ раздался не прежний пронзительный смех, а тихий, почти снисходительный вздох, полный древней усталости.

— Дитя, едва вставшее на ноги и уже воображающее себя титаном… Хранительница… Какое громкое слово для той, кто даже не понимает, что именно хранит, и от кого.

Слова не просто звучали, они ползли по её костям, просачивались под кожу, вибрировали в самых потаённых, тёмных уголках сознания.

— Может, я ещё и дитя, — голос её прозвучал глухо. — Но это дитя поклялось никогда не позволить вам ступить на наши земли, и я сдержу клятву!

В её глазах не осталось страха. Слёзы высохли, оставив лишь влажные следы на щеках. Бледная, почти фарфоровая кожа, белоснежные волосы, прилипшие к вискам, и белое платье делали

Тьма вокруг вздрогнула, сжалась, и снова раздался тот же глухой, чуждый, пропитанный бесконечной насмешкой смех.

— Смелая, это хорошо. Но не путай смелость с глупостью, дитя, — зашептали тысячи голосов, сливаясь в один гулкий, многослойный хор. — Ты слепой котёнок, ощупывающий лапками край бездны. Ни ты, ни те, что были до тебя, не поняли самого главного. Все вы идёте одним и тем же путём и падаете в одну и ту же яму. Вы не учитесь. Вы упрямые глупцы. Вы сами, своими руками, разрушаете свой же мир.

— Что? — голос её дрогнул от неожиданности, в нём прорвалось недоумение. — Что это значит? Почему ты обвиняешь нас?! Это вы рвётесь к нам, это вы — демоны Грани. Вы и есть разрушение. Вы ненасытны, ваша жажда крови разрывает нас изнутри! Я чувствую это каждую секунду, каждый миг, и борюсь с этим! Это вы сеете смерть!

Ответом был рык, такой низкий и мощный, что сама иллюзорная земля под её ногами задрожала, а воздух сгустился. Сама тьма, казалось, взбесилась. Она поползла, закрутилась яростным вихрем и сжалась плотным, удушающим кольцом вокруг неё, не давая сделать ни шага, почти лишая воздуха.

— Мы — часть вас. Вы — часть нас. Мы связаны... одной кровью, — заговорили голоса снова.

Мелисса зажмурилась, стиснув зубы до скрежета. Пальцы впились в виски, пытаясь вырвать из головы этот чужой шёпот. Всё внутри пульсировало в такт словам.

— Хватит… — прошептала она, согнувшись. — Я уже это слышала… Это ничего не значит!

— Слышала, но не поняла, дитя, — в многоголосом хоре прорезалась нота, похожая на жалость. — Ваш мир падёт, но виноваты в этом будем не мы. Потому что мы не враги, а лишь половинки одного целого, которое вы приняли сами.

И тогда волк шагнул вперёд. Он не коснулся её, но его дыхание обдало её ледяным потоком, как ветер на вершинах вечных ледников. Оно пронеслось по коже, и каждая мельчайшая жилка в теле вздрогнула, отзываясь на этот зов. Он не нападал, лишь демонстрировал, кто здесь главный.

«Не отступай. Всегда помни: хаос не властвует — он подчиняется»,— вновь прозвучал в памяти голос матери.

Мелисса прищурилась, стиснув веки. Где-то в самой глубине, под толстым слоем боли, тревоги и гула чужих голосов, разгорелся жар. Она почувствовала, как боль превращается в чистый гнев, а гнев застывает несгибаемой волей. Девушка выпрямила спину, расправила плечи, будто сбрасывая с них невидимую тяжесть.

— Хватит!

Мир замер, схваченный этим единственным словом. Тьма перестала ползти, застыв нелепыми завитками. Волк, сотканный из дыма и первозданного мрака, остановился. Призрачная морда повернулась к ней, и он с нескрываемым любопытством склонил голову набок.

— Я больше не играю в эти игры. Хватит. — Она говорила медленно, отчеканивая каждое слово. — Ты всего лишь тёмная сущность, жаждущая вырваться наружу. У тебя нет власти надо мной. Ты — всего лишь сила, которую использую я.

Хаос молчал. Мгновение растянулось, наполнившись гнетущей, звенящей тишиной, в которой слышалось только её собственное, ровное теперь дыхание. А затем тишину разорвал рёв, сотрясая воздух.

— Ты! Слабая смертная с кровью, что кипит от страха! С сердцем, что трещит по швам от горя и

Он уже не говорил извне, а жил внутри неё, говорил её же кровью. Каждое слово стекало по позвоночнику ледяной струйкой, щекотало внутренности, смешивалось с каждым выдохом. Мелисса пошатнулась, и на миг показалось, что ноги подкосятся, не выдержав этого давления, но она не упала. Упёрлась пятками в невидимую твердь, подняла подбородок, и в потемневших глазах вспыхнул огонь решимости.

— Да! — прокричала она. — Потому что, как ты сам сказал, мы поколениями сдерживали вас, не давая прийти в этот мир. А когда вы прорывались — мы находили вас и убивали каждого, до последнего. И так будет всегда. Твоё рычание лишь доказывает, что ты боишься, и боишься не меня, а того, что я могу сделать. Того, что мы, люди, делали всегда.

Волк, сотканный из тьмы, снова рассмеялся. В этом смехе впервые за всё время прозвучала нота почти человеческой ностальгии, даже уважения. Обычно призывательницы отвечали криками, истериками, мольбами — какая предсказуемая скука, но эта девушка заинтересовала его. Она была до боли похожа на неё. В её ярости, в этой непоколебимой стойкости он узнал ту, что когда-то тоже стояла здесь, в самом сердце небытия.

Ариана.

Та самая, что своей силой не просто нарушила хрупкий баланс, а задела саму ткань Грани, навсегда сшив два мира воедино этой роковой нитью. Глупая, сильная и смелая до безумия.

«Как же… как же давно это было. Века пролетели, как мгновения».

— Я отдам всю себя, — выдохнула Мелисса. — Каждую каплю крови, каждую мысль, каждое дыхание. Я та, кто будет стоять между вами и остальным миром. Пока я дышу — вы не пройдёте. — Голос к концу сорвался в низкий, хриплый крик. — Пока я дышу — вы никогда не прорвёте Грань!

На это Хаос вдруг ответил тихо, почти устало, с оттенком бесконечного разочарования.

— Грань прорываете именно вы, глупцы… Своим отчаянным желанием быть сильнее любой ценой…

Он, казалось, хотел сказать что-то ещё, но вдруг замер. Весь этот иллюзорный мир внезапно похолодел ещё на несколько градусов. Тьма, заполнявшая всё пространство, задрожала, словно невидимая мощная волна прошла сквозь самую ткань этой реальности. Хаос вздёрнул призрачную голову, насторожившись, и на бесформенной пасти проступило выражение жадного предвкушения.

— Занятно, — пробормотал он, и в шёпоте послышалось щёлканье клыков. — Колесо завершает оборот. История повторяется. Но, может быть… в этот раз ты поймёшь до того, как упадёшь. Или нет. Впрочем, это уже не мне решать.

Он пристально взглянул на Мелиссу в последний раз, будто запечатлевая в вечной памяти каждую черту её лица и огонёк в глазах.

— Скоро увидимся, маленькая призывательница. Тогда и посмотрим, чем ты на самом деле отличаешься от всех тех, что пали до тебя.

И прежде, чем она успела понять, осмыслить эти слова, волк прыгнул прямо на неё. Тёмное, бесформенное тело сорвалось с места с неестественной скоростью, и девушка успела лишь инстинктивно прикрыть голову руками и зажмуриться. Его огромная, разверстая пасть накрыла её с головой, поглотила целиком, но удара не последовало.

Глава 19

Просыпаться в тёплых, крепких объятиях любимого мужчины было слишком красивой сказкой, чтобы быть правдой. И всё же, уже десять дней подряд Талли просыпалась именно так, словно кто-то свыше сорвал все замки с её прошлого и подарил новую, хрупкую реальность, где можно было дышать полной грудью, не думая о завтрашней опасности. Она лениво потянулась, разминая затекшие, приятно ноющие мышцы. Тело ныло, но не от старой боли или усталости, а от этих бессонных, украденных у судьбы ночей, наполненных сокровенными шёпотами, жадными прикосновениями и тихими признаниями, которым не нужны были громкие слова. Она никогда, с самого детства, не чувствовала себя настолько живой, настолько настоящей.

Девушка перевернулась и прильнула ещё ближе к обнажённому, тёплому телу, вжимаясь в него. Хотелось запомнить это последнее, тихое утро до последней мурашки на коже, до последнего общего вдоха. Сегодня они уезжали. И даже если улыбка останется на её губах для посторонних, сердце уже знало горькую истину: всё меняется. Ей едва удалось уговорить отца позволить им остаться, пока Мелисса не придёт в себя, но подруга так и не очнулась, погружённая в странный сон. Больше времени выиграть для них она не могла. От этой мысли тепло внутри мгновенно сменилось холодной тенью разочарования и вины. Настроение резко и безвозвратно ухудшилось.

Поддавшись внезапному порыву, Талли неуверенно коснулась его спящих губ, почти извиняясь за то, что будит. Холодные пальцы скользнули по мощным плечам, опустились ниже, по грудной клетке, выписывая невидимые узоры. Брайан пошевелился, неспешно приходя в себя. Глаза ещё были плотно закрыты, но тело уже отзывалось на её прикосновения. Его губы нашли её в полусне, и поцелуй из нежного касания стал глубже, требовательнее. Тёплые пальцы впутались в её белоснежные волосы, прошли по щеке, по нежной линии шеи, опустились на обнажённую грудь и мягко, но властно сжали её, вызвав тихий стон.

— Доброе утро, — прошептал он глубоким, хриплым ото сна голосом.

Он прижался носом и губами к её шее и мягко, игриво прикусил кожу.

— Тише, — шикнула она беззлобно, легко, почти ласково ударяя его костяшками пальцев по мускулистому плечу.

Кожа её, как всегда, была холодной, словно она всегда несла в себе частичку того ледяного ветра, что гулял по стенам Калиоса, но Брайану было всё равно. Его собственного жара хватило бы на них двоих, чтобы растопить любой лёд. Он поднял голову с подушки, и их взгляды встретились в утреннем луче света. В этот миг время остановилось. Талли смотрела на него не мигая, жадно запоминая каждую черту, каждую морщинку у глаз, каждую щетинку на щеках и эти невероятно яркие, зелёные глаза. Почему она раньше не замечала этого? Теперь, если бы кто-то спросил, какого цвета глаза того самого мужчины, она ответила бы не задумываясь. И сейчас, глядя на него, она тонула в этом человеке, который вдруг стал для неё единственным утренним

Талли с тихим, сдавленным стоном оторвалась от него и нехотя поднялась с постели. Утренний свет уже лился в комнату сквозь высокое окно, золотыми полосами ложась на каменный пол и на её обнажённую кожу. Он подчёркивал и ласкал изгибы её высокой, подтянутой фигуры: округлые бёдра, узкую талию, высокую упругую грудь. Свет играл на ней, как ещё недавно играли его руки. Девушка мягко ступила босыми ногами на холодный пол и даже не вздрогнула, привычная к холоду. Подошла к простому стулу у стены, с которого свисала его тёмная рубашка, и не торопясь накинула её на плечи. Грубая, льняная ткань оказалась ей велика, почти до колен, но она не спешила застёгивать пуговицы, позволяя утреннему воздуху ласкать кожу.

Брайан лежал, подложив руку под голову, и не сводил с неё глаз. Его взгляд, полный скрытой нежности, скользил по её фигуре в его рубашке, пытаясь запечатлеть каждую деталь, чтобы унести с собой. Уезжать не хотелось, эта мысль гудела в голове назойливым роем, постоянно напоминая о тревоге. Он боялся оставлять её здесь одну, в этой каменной ловушке. С тех пор как Мелисса погрузилась в свой пугающий сон, над всей крепостью нависла незримая туча. Атмосфера сгущалась с каждым днём, натягиваясь до предела, как пересушенные струны, готовые лопнуть. А Талли упрямо отказывалась уезжать, пока не будет уверена, что с подругой всё в порядке, и пока не сможет попрощаться.

Юноша тяжело провёл ладонью по лицу, сбрасывая остатки сна, сел на край кровати и поднялся во весь рост, не стесняясь наготы. Девушка бросила на него короткий, краешком глаза взгляд. Он скользнул по широкой, мускулистой спине, покрытой старыми шрамами, ненадолго задержался ниже. Она облизнула внезапно пересохшие губы, затем быстро, будто поймав себя на чём-то запретном, отвела взгляд и слегка, с досадой покачала головой, отгоняя назойливую, совсем неуместную сейчас мысль.

«Перестань, глупая. Сейчас не время».

Она тихо усмехнулась про себя и полезла в сумку за штанами. Натянула их на стройные бёдра и встала у старого, потускневшего зеркала, пытаясь привести в порядок спутанные за ночь волосы. Но не успела распутать и половины колтунов, как сзади её талию обхватили тёплые, шершавые ладони. Брайан прижался к ней, уткнувшись лицом в шею и волосы, и глубоко, с наслаждением вдохнул её запах.

— Эй, я же только что почти расчесалась, — сказала она вполголоса, но в голосе не было ни капли упрёка.

Он прошептал прямо в ухо, и от этих слов её сердце пропустило удар, замерло на секунду:

— Я буду скучать каждую минуту.

Расчёска выскользнула из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на каменный пол. Она медленно повернулась к нему в его объятиях, и её холодные пальцы нежно

— Я тоже, — тихо прошептала в ответ. — Я приеду, как только она очнётся. Не могу уйти, не попрощавшись. Мы и так наговорили друг другу… слишком много…

— Я знаю, — Брайан не отводил взгляда от её лица, изучая каждую эмоцию. — Но я боюсь… Атмосфера здесь…

— Со мной ничего не случится, — она мягко коснулась его щеки, проводя пальцем по жёсткой щетине. — Как только Мелисса придёт в себя, Грань запечатают на десятилетия вперёд. Всё будет хорошо, не переживай так.

Он потянулся к ней, и их губы встретились в долгом, нежном, почти прощальном поцелуе, полном невысказанных обещаний и страха. Они стояли так в тишине раннего утра, всё ещё наполненной тёплым ароматом их постели и совместной ночи, но затем Талли, превозмогая себя, сделала шаг назад, отстраняясь.

— Нам пора.

Брайан лишь кивнул, тяжело выдохнув. Он взял её за холодную руку и крепко, почти болезненно переплёл пальцы со своими, чтобы чувствовать её пульс. Вместе они вышли в коридор. Крепость уже проснулась. Где-то слышались отдалённые шаги, звон клинков, но в коридорах царило напряжённое, зловещее молчание. Шёпоты, долетавшие из-за углов, резко обрывались при их появлении, воины отворачивались, опускали глаза. Они больше не скрывались, все и так знали, что происходит между ними, и ни один встречный взгляд не был добрым. Для многих Талли стала предательницей, запятнавшей честь отца, но она смирилась с этим давно и больше не пыталась ничего объяснять или доказывать. Она просто шла рядом с ним, высоко подняв голову, не скрывая своего выбора, своего счастья, каким бы хрупким оно ни было.

Чем ближе они подходили к покоям Мелиссы, тем ощутимее холодел воздух. С каждым шагом темнота сгущалась, становясь почти осязаемой, давя на виски. Пространство вокруг становилось вязким и тяжёлым, словно ледяной туман, заползающий в лёгкие и оседающий на ресницах. Брайан выдохнул, и его дыхание тут же превратилось в густое, белое облачко пара, повисшее в неподвижном воздухе.

— Никак не привыкну, что в этих стенах можно замёрзнуть даже в куртке, — пробормотал он, поёжившись.

Талли взглянула на него через плечо, и на её бледных губах мелькнула слабая, почти печальная улыбка. Для него это был просто холод, а она чувствовала нечто гораздо большее: живую тьму, что пряталась в каменных стенах, таилась в щелях под полом, шептала из каждой тени. Хаос был здесь. Он струился от спящей Мелиссы, растекался по коридору, касался её кожи холодными щупальцами и нашептывал на ухо древние, бессмысленные слова. Она давно перестала делать вид, что не замечает этого, просто научилась жить с ним.

У дверей, ведущих в покои подруги, стоял юноша с короткими, белыми, как у неё, волосами. Высокий, расслабленно прислонившийся к стене, он скрестил руки на груди в непринуждённой, даже немного дерзкой позе. На поясе висел меч в ножнах, слегка сдвинутый вбок для удобства. Тёмная льняная рубаха, небрежно застёгнутая на груди на пару пуговиц, казалась слишком лёгкой для такого холода. Он тихо, почти беззвучно насвистывал какую-то странную мелодию, делая вид, что ему совершенно

Талли узнала его сразу. Джастин. Когда-то, кажется, в другой жизни, она любила украдкой наблюдать за ним на тренировках, особенно за тем, как вздрагивала маленькая, тёмная родинка под его левым глазом, когда он смеялся. Он всегда казался ей безрассудным, ветреным и невероятно живым. В нём было что-то яркое, притягательное. Даже его последняя безумная выходка во время инициации вызывала не осуждение, а смутное уважение и лёгкую зависть — на такую дерзость она сама никогда бы не отважилась.

— Привет, — тихо, почти шёпотом произнесла она, уже не надеясь на ответ и готовясь к привычному молчанию. За последние дни воины в лучшем случае кивали ей, чаще просто отводили взгляд или делали вид, что не замечают, будто она стала невидимой. В первый раз, когда её попытались не пустить к Мелиссе, она устроила такую яростную сцену, что теперь охрана молча, с каменными лицами уступала дорогу, но никто не утруждал себя даже вежливостью, и всё же:

— Привет, — лениво, но без тени презрения или осуждения ответил он, не меняя позы.

Её глаза от удивления широко раскрылись. Джастин заметил эту реакцию и едва заметно, одним уголком губ усмехнулся. Затем его взгляд скользнул к высокому мужчине в местной одежде, с загорелым, обветренным лицом и внимательными, острыми глазами. Он посмотрел на их крепко переплетённые пальцы, и, казалось, мгновенно всё понял. Впрочем, все в крепости уже давно знали. Слухи о её связи с чужеземцем распространялись быстрее ветра, обрастая нелепыми и злыми подробностями. Джастин отступил на шаг от двери, пропуская их дальше.

Талли уже тянулась к дверной ручке, но, не дотронувшись до холодного металла, замерла. Пальцы зависли в воздухе, а её взгляд медленно, вопросительно вернулся к нему, к его спокойному, слегка насмешливому лицу.

— Почему? — тихо, почти беззвучно спросила она, не отрывая глаз, желая понять.

Их взгляды встретились и на мгновение сцепились. Голубые глаза, такие же светлые, как у неё, но другие, более молодые, дерзкие и полные нерастраченной энергии и жажды силы. Он взрослел не по дням, а по часам, и она это отчётливо видела. О нём уже шептались в коридорах, говорили, что он чувствует пульсацию Хаоса.

— Что «почему»? — переспросил Джастин, играя с ней.

— Ты знаешь, — настаивала она, не моргнув.

Он усмехнулся уже открыто, почесал затылок и слегка склонил голову набок, будто решая в уме, стоит ли тратить силы на откровенность или лучше отшутиться.

— Я не из тех, кто станет осуждать человека за его выбор. Даже если этот выбор всем кажется ошибкой. И тебе, — он посмотрел прямо на неё, — не стоит слушать никого.

— Может быть… может быть, ты прав, — неуверенно проговорила она.

— Я всегда прав, — с лёгкой, бесшабашной ухмылкой ответил он, и в его глазах сверкнул знакомый озорной огонёк. Сунув руку за пояс, Джастин достал из потёртой, кожаной сумки засушенный лист мяты и, словно беззаботный пастух на привале, сунул его в рот. Он жевал медленно, с довольной усмешкой, наблюдая за её реакцией искоса.

Талли неожиданно для себя звонко засмеялась, казалось, впервые за эти дни. Этот звук прозвучал странно в этом мрачном коридоре.

— А ты заносчив, как о тебе и говорят, — сказала она, уже без тени обиды.

Джастин сверкнул ровными, белыми зубами в широкой улыбке и подмигнул ей, как старому

— Никогда не верь слухам. Они врут чаще, чем говорят правду.

— Хорошо, не буду, — с тихой, благодарной улыбкой ответила она, нажимая на дверную ручку, которая наконец поддалась. — И… спасибо.

Юноша просто кивнул, снова прислонившись к стене и возобновив своё тихое насвистывание.

Резные, дубовые двери с протяжным скрипом распахнулись, впуская их в покои. Свет из высоких узких окон падал на каменный пол дрожащими, пыльными полосами, а в спёртом воздухе висело нечто невидимое, тяжёлое и вязкое. Каждая трещина в стенах, каждый вещь в комнате казались оплетёнными незримой, пульсирующей силой. Она вибрировала, жила своей жизнью, проникала под кожу и оседала на зубах металлическим привкусом. Талли невольно замедлила шаг, дыхание перехватило. Горло сжалось спазмом, грудь сдавило невидимой тяжестью, будто на плечи внезапно обрушился груз камней. Она оглядела знакомое пространство: эти покои, некогда родные, теперь казались чужими, враждебными, отвергающими её присутствие.

Её взгляд упал на фигуру, застывшую у кровати. Адриан сидел на низком табурете, держа в своих руках, ладонь Мелиссы. Он выглядел измождённым: тёмный камзол расстёгнут и перекошен на плечах, волосы растрёпаны и жирны, на остром подбородке и щеках, небритая щетина. Всё в нём, от сгорбленной спины до потухших глаз, кричало о бессонных ночах, проведённых здесь. Холод крепости пробирал до костей, но он, казалось, не чувствовал его вовсе. Он беззвучно шептал, губы едва шевелились, словно читая бесконечную молитву или ведя тихий разговор с тем, кто его не слышит.

Девушка сделала шаг вперёд, чувствуя, как колени предательски подкашиваются.

— Как она? — прошептала она, боясь нарушить этот хрупкий покой.

Её пальцы, почти неосознанно, коснулись ледяной кожи подруги, и в тот же миг что-то кольнуло её: жгучий ток чужеродной силы пронзил руку и мгновенно разлился по телу, ударив в сердце. Талли коротко вскрикнула от боли и шока и отшатнулась. Волна дикой энергии ударила с новой силой, и ноги окончательно подкосились. Брайан, стоявший сзади, успел подхватить её, прежде чем она упала. Его сильные руки мягко, но крепко обхватили её за плечи, притянув к своей груди.

— Осторожно, — тихо, губами у самого её уха проговорил он.

Девушка судорожно вдохнула, пытаясь унять дикую дрожь, пробежавшую по всему телу. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из сдавленной груди. Брайан помог ей выпрямиться, не отпуская сразу, будто боялся, что она снова потеряет опору.

Адриан медленно поднял на них свой взгляд.

— Как думаешь, она очнётся? — прошептал он, и в его голосе не осталось ни капли прежней уверенности, лишь усталая, почти истаявшая надежда, держащаяся на последней, тончайшей нити.

Он снова склонился к Мелиссе, осторожно проведя тыльной стороной пальцев по её бледной щеке. Кожа была холодной и неподвижной. Ни один мускул на застывшем лице не дрогнул. Она лежала безмолвно и неестественно безмятежно, словно погружённая в сон, из которого нет возврата. За эти дни лицо заметно осунулось, скулы выступили резче, острее, делая её похожей на хрупкую, фарфоровую куклу. Губы потеряли цвет, отливая синевой, грудь едва заметно, прерывисто поднималась. Казалось, сама жизнь медленно и неумолимо утекала из неё.

— Скоро, — выдавила Талли, вкладывая в свой голос всю ложную уверенность, которой ей

Адриан лишь горько, беззвучно усмехнулся, не отрывая взгляда от лица девушки. Он слышал эти утешительные слова снова и снова, день за днём.

— Откуда ты знаешь? — глухо, с вызовом спросил он, всё же подняв на неё глаза, в которых плескалась боль.

Девушка опустилась рядом на пол поудобнее, сложив руки на коленях. Волны той невидимой, но ощутимой энергии продолжали ласково, но настойчиво скользить по её коже. Сам воздух вокруг словно дрожал мелкой дрожью.

— Я чувствую это, — тихо произнесла она, закрывая глаза на мгновение, чтобы лучше сосредоточиться. — Чувствую, как хаос внутри неё… не спит. Он растёт… меняется… шевелится.

— Всё будет хорошо, — негромко, но чётко произнёс Брайан, делая шаг вперёд, его массивная фигура немного заслонила свет от окна. — С ней всё будет в порядке. Она сильнее, чем кажется.

Он видел, как напряглись плечи Адриана, как мелко, неконтролируемо дрожали его пальцы, сжимавшие руку Мелиссы. В нём вновь, сквозь усталость и горе, проступили черты того юноши, который не так давно потерял отца. Теперь ему предстояла новая, не менее тяжёлая борьба — за трон, за доверие и за право вести других. И Брайан понимал, как важно в этот переломный миг не дать будущему королю сломаться.

— Она изменится, — прошептала Талли, не отрывая взгляда от неподвижного лица подруги. — Когда проснётся… она уже не будет прежней.

На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь едва слышным, прерывистым дыханием. Адриан медленно покачал головой, и на его потрескавшихся губах мелькнула печальная усмешка:

— Она никогда не станет прежней…

Талли, кивнув, осторожно протянула руку к простой, глиняной чаше с водой, стоявшей на тумбочке у изголовья кровати. Её пальцы нащупали рядом небольшой, мягкий лоскут белой ткани. Она смочила его в прохладной воде, бережно отжала лишнюю влагу и, наклонившись над подругой, коснулась её пересохших, потрескавшихся губ. Мягкими, почти невесомыми движениями она провела влажной тканью по лицу, как в дверь тихо, но настойчиво постучали. Она со скрипом отворилась, и в проёме показалась знакомая, взлохмаченная белая голова Джастина. Он не заходил, оставаясь на пороге.

— Делегацию ждут у главных ворот, — сообщил он.

— Хорошо, мы уже идём, — ответила Талли, отрывая взгляд от Мелиссы.

Асур коротко кивнул и так же бесшумно исчез, прикрыв за собой дверь. В комнате снова повисла короткая, но невыносимо давящая тишина, будто сама судьба затаила дыхание в ожидании их решения.

— Нам пора уходить, — нарушил молчание Брайан, его голос прозвучал мягко, но не допускал возражений. — Мы и так задержались дольше, чем следовало.

— Да… — только и выдохнул Адриан, словно это слово стоило ему невероятных усилий.

Он медленно, будто каждое движение причиняло боль, потянулся к карману своих брюк и вытащил оттуда небольшую деревянную коробочку, и осторожно открыл крышку. На чёрном, бархатном ложе лежал изящный, тонкой работы кожаный браслет, к которому была прикреплена маленькая, искусно вырезанная из кости белая птичка. Его пальцы замерли над ней на мгновение. Затем он осторожно, двумя пальцами достал браслет, повертел его в лучах света, и наклонился к Мелиссе. Обхватил её тонкое, хрупкое запястье и застегнул миниатюрную застёжку. Белая птичка повисла на тонкой цепочке.

— Скажи ей… — его голос дрогнул, и

Талли мягко, но твёрдо положила ладонь ему на напряжённое плечо, пытаясь передать через прикосновение хоть крупицу поддержки.

— Не волнуйся, я передам каждое слово, — пообещала она.

Адриан глубоко, с присвистом вдохнул, провёл трясущейся рукой по лицу и волосам. Затем медленно наклонился над кроватью и легко, почти невесомо коснулся губами бледных губ Мелиссы. Его собственные губы обожгло ледяное прикосновение. Наконец он выпрямился, замер на мгновение, пытаясь запечатлеть в памяти её образ, и направился к выходу, больше не оглядываясь.

Они молча, один за другим, покинули покои, и в коридоре их встретил резкий сквозняк. Каменные стены, освещённые тусклыми магическими светильниками, казались особенно мрачными. Во внутреннем дворе царила сдержанная суета: воины проверяли коней, каждую подпругу и пряжку. Сэр Лестар стоял в стороне, прислонившись к колонне. Адриан молча принял из рук подошедшего воина алый плащ и накинул его на плечи. Затем машинально натянул на голову тёплый, шерстяной шарф, скрывая лицо от ледяного ветра. Пустыня в этот день была особенно безжалостна: порывы рвали воздух с воющим звуком, словно голодные хищники. Он глубоко вдохнул, и дыхание тут же превратилось в белое облачко пара. Здесь, под низким свинцовым небом, напряжение, давившее в покоях, слегка ослабло. Он не хотел уезжать, но долг звал неумолимо, и его голос был громче любого желания.

Талли стояла рядом с Брайаном, чуть в стороне. Её глаза покраснели и опухли от слёз, губы были плотно сжаты. Она цепко держала его руку в обеих своих ладонях, боясь, что стоит разжать пальцы, и он исчезнет.

— Будь осторожен, — прошептала она, едва слышно, так что слова долетели только до него.

Брайан наклонился к ней, его шершавые пальцы нежно откинули выбившуюся прядь белоснежных волос с мокрой от слёз щеки. В этом простом жесте было столько тепла и обещания, что у неё снова перехватило дыхание, горло сжалось спазмом.

— Я буду ждать тебя, — тихо, но абсолютно уверенно ответил он, глядя прямо в её глаза. — Всю жизнь, если потребуется.

Девушка лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что голос подведёт и она разрыдается здесь, на глазах у всех. Она прижалась лбом к его груди, в последний, украденный миг позволяя себе эту слабость, в последний раз ощущая живое тепло его тела сквозь толстую ткань плаща. Он крепко, почти до боли обнял её, задержавшись на секунду дольше, чем позволяли приличия, и медленно, нехотя отпустил. К ним ровным, отмеренным шагом подошёл Лестар. Лицо его было сурово, а голос низок.

— Время. Вам уже давно пора. Дорога не ждёт.

— Понимаю. Спасибо, что позволили нам остаться, — ответил Брайан, кивая.

Мужчина лишь коротко, почти незаметно кивнул, не удостоив ответом благодарность.

— По коням! Сопроводите их! — бросил он через плечо своим людям.

Двое асуров ловко вскочили в сёдла. Адриан тоже взобрался на своего мощного, вороного скакуна. Перед тем как тронуться, он замер и бросил долгий, тоскливый взгляд на высокие окна крепости — туда, где навсегда осталась часть его сердца. Брайан, прежде чем сесть в седло, в

Талли осталась стоять на замёрзшей земле, провожая их взглядом, впиваясь глазами в удаляющиеся силуэте. Она смотрела, не моргая, пока алые пятна плащей не превратились в мелкие точки, а затем и вовсе не растворились в сплошной, снежной пелене, слившись с серым горизонтом. Только тогда, когда уже не было видно ничего, кроме метели, она позволила себе заплакать. Горячие, солёные слезы тут же замерзали на её щеках, блестящими дорожками.

Ветер гнал колючий снег по пустой, заметённой дороге. Белые хлопья больно хлестали по лицам, забивались под воротники плащей и таяли на разгорячённой коже ледяной влагой. Алые плащи всадников тяжело хлопали на ветру, цепляясь за стремена и бока лошадей, будто пытались удержать их, вернуть назад. Адриан ехал молча. Онемевшие пальцы сжимали кожаную оплётку поводьев. Под копытами его вороного коня жалобно хрустел снег и тонкий, хрупкий лёд на замёрзших лужах. Этот звук казался ему единственным напоминанием о том, что мир вокруг ещё существует. Он знал: стоит на миг обернуться, и сердце не выдержит. Стоит подумать о ней, о той, кто осталась там, кто, возможно, никогда не откроет глаза, и он развернёт коня, поскачет обратно, забыв про долг, про королевство, про всё. И потому юноша упрямо смотрел только вперёд.

Рядом, чуть позади, держась на полкорпуса, ехал Брайан. Его спина была прямой и напряжённой, рука уверенно держала поводья, словно он не чувствовал ни этого ледяного ветра, ни тяжести расставания. Но Адриан, бросив быстрый взгляд, заметил, как друг стискивает зубы до хруста, как на скулах выступают желваки. Каждый уносил с собой что-то незавершённое и недосказанное, что-то важное, что навсегда осталось в сырых стенах крепости, которая теперь медленно таяла в снежной пелене позади, превращаясь в темнеющий, расплывчатый силуэт, а затем и вовсе исчезая из виду, растворяясь в бескрайней, равнодушной белизне.

«Она очнётся,»— мысленно произнёс он, опуская голову ещё ниже под яростный напор ветра. —«Я знаю.»

Лошадь под ним громко, протяжно фыркнула, выпустив из ноздрей облачко горячего пара. Она чувствовала, как напряжение всадника передаётся ей через жёсткие стремена и натянутые до предела поводья, как его отчаяние и боль вибрируют в каждом движении, но он лишь крепче сжал её бока коленями, заставляя идти вперёд, не давая ни себе, ни ей остановиться.

Глава 20

Бесшумная тень скользнула вдоль стены узкого переулка, растворяясь в густой темноте. Чёрный капюшон скрывал лицо, оставляя миру лишь отблеск холодных, почти безжизненных глаз, в которых при этом пылал дикий, неукротимый огонь. Юноша мчался вперёд, уверенно петляя между кривыми стенами и прогнившими мостовыми. Эти улицы были ему родными — он вырос среди этой сырости, запаха гнили и дешёвой крови, знал каждый переулок, каждый тупик и щель, где можно спрятаться или затаиться. Сейчас он

Нил бесшумно проскользнул через выложенной мраморной крошкой двор, пересёк зал, устланный коврами с заморскими узорами, где каждый стежок, казалось, стоил целое состояние, и взлетел по широкой лестнице с резными перилами из тёмного дерева. Бархатный бег его лёгких сапог не оставлял ни малейших следов на мраморных ступенях, где отражалось тусклое пламя настенных светильников. Он прошёл через полутёмный коридор, стены которого были увешаны гобеленами с охотничьими сценами, и, не замедляя шага, толкнул высокую дверь в покои хозяина.

В глубине комнаты, на длинной софе из красного бархата, обвитой резными драконами из золочёного дерева, лениво раскинулся мужчина. Свет от камина, в котором весело потрескивали сухие поленья, скользил по его шёлковой рубашке цвета тёмного вина, свободно расстёгнутой на горле, обнажая бледную кожу ключиц. В руке он держал гранёный бокал из толстого стекла, в котором густо поблёскивала янтарная жидкость — терпкий, чуть сладковатый аромат выдержанного виски смешивался с запахом дыма и дорогого ладана, курящегося в серебряной кадильнице на столике. У ног его, сгорбившись и нервно переминаясь с ноги на ногу, метался Виконт Лоран — худощавый, тщедушный человек с залысинами и вечно испуганным выражением лица, облачённый в дорогую, но безвкусно, почти нелепо сидящую на нём одежду: ядовито-жёлтый суконный камзол с огромными золотыми пуговицами и мятые бриджи, которые топорщились на острых коленях. Лицо его было землистым, покрытым нездоровой бледностью, маленькие, глубоко посаженные глаза бегали из стороны в сторону, не находя покоя, а высокий лоб покрывала испарина. Он истерично заламывал пальцы, но переживал не за честь и не за судьбу королевства, лишь за звон собственных, с трудом нажитых монет, да за свою трусливую шкуру.

— Мой лорд, — затараторил он сиплым голосом, — торги прошли… всё почти улажено, но… возникли небольшие осложнения… некоторые купцы… они сомневаются… им нужны гарантии…

Геральд лениво, одним мимолётным движением перевёл взгляд на вошедшего слугу. На его тонких, бледных губах дрогнула едва заметная, полупрезрительная усмешка. Он медленно поднял свободную руку, одним плавным, властным жестом прервав бесконечный доклад виконта. Тот мгновенно замолк на полуслове, подавившись последним слогом и судорожно вытер лоб рукавом расшитого, но уже залоснившегося камзола.

— Оставь нас, — прозвучал спокойный, ленивый, но абсолютно не терпящий возражений

Виконт суетливо поклонился, пятясь к выходу, затем поспешно, почти бегом выскользнул из комнаты, оставив за собой лишь едва уловимый запах страха. Тяжёлая дверь бесшумно, повинуясь лёгкому толчку, закрылась, отсекая внешний мир. Нил остался наедине с хозяином в тишине, которую нарушал лишь треск поленьев в камине.

— Надеюсь, ты принёс радостные вести, — голос Геральда звучал расслабленно, даже лениво, но в этой показной лени сквозила холодная, едва сдерживаемая угроза. Он медленно покрутил в пальцах гранёный бокал. Янтарная жидкость лениво плеснулась о стенки. Нетерпение разгоралось в нём всё сильнее, сдавливая грудь и заставляя сердце биться неровно. В висках пульсировала одна-единственная мысль: туннель должен был быть готов ещё неделю назад. Он готовил этот план годами, и вот настал его час, но время уходило, и он ничего не мог с этим поделать.

— Да, мой хозяин, — тихо, почти беззвучно отозвался Нил, опуская голову ещё ниже, не смея поднять глаз.

Геральд замер, уставившись на юношу тяжёлым, давящим взглядом своих карих, почти чёрных в полумраке глаз. В этом взгляде читалось не просто ожидание — там горела жажда, требовавшая немедленного, почти болезненного удовлетворения. Нил сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как по спине, от шеи до копчика, пробегают ледяные мурашки.

— Ну и чего ты молчишь? — Мужчина лениво приподнял бровь. — Обрадуй меня наконец.

Нил запнулся. Под гнётом этого взгляда он с трудом подбирал слова, запинался, проглатывал окончания. Язык будто распух и не помещался во рту.

— Туннель готов, мой господин, — наконец выдавил он.

Геральд резко выпрямился на софе, всем корпусом подавшись вперёд, так что бокал в его руке жалобно звякнул, расплескав несколько драгоценных капель на бархат.

— Что?!

Губы юноши мелко, нервно дрогнули, но он стоял неподвижно, склонив голову в глубоком поклоне, не смея пошевелиться.

— Ты уверен?

— Да, — быстро, почти истерично закивал он, боясь, что тень сомнения в его голосе может стоить ему жизни. — Осман только что прислал письмо. Всё готово в точности, как вы приказывали. Ваш план удался.

На несколько долгих, бесконечных мгновений мужчина сидел недвижимо, тяжело, прерывисто дыша, впитывая эти слова, как сухая, растрескавшаяся земля впитывает первый дождь после долгой засухи. Затем его бледное, аристократическое лицо преобразилось: глубокие тени заиграли на острых скулах, тонкие губы растянулись в широкой, хищной улыбке, обнажив ровные зубы. Он рывком, одним глотком допил остатки терпкого виски, чувствуя, как обжигающая волна разливается по груди, согревая изнутри, и медленно, с наслаждением выдохнул. Глаза его вспыхнули ликующим, торжествующим огнём. Затем он уставился на юношу, на своего верного, безмолвного пса, тем самым пронзительным взглядом, под которым Нил всегда чувствовал себя обнажённым, ничтожным и беспомощным, как кролик перед удавом. И снова, как всегда в такие минуты, юноша затрясся мелкой, неконтролируемой дрожью и сжал в кулаках грубый подол своего чёрного плаща.

— Не стоит говорить, что план удался, — произнёс Геральд глядя на него. — Это не так, но половину пути мы уже прошли.

Он говорил не спеша, смакуя каждое слово, наслаждаясь этим сладким, долгожданным моментом и внезапно нахлынувшей лёгкостью. Тревога, терзавшая его долгими днями и

— Подготовь всё, — распорядился он, резко открывая глаза. В их глубине полыхнул холодный, стальной блеск. — Завтра выступаем на рассвете. А теперь, — он лениво наклонил опустевший бокал в сторону юноши, — подлей мне ещё виски.

Нил мгновенно ринулся к резному столику в дальнем углу. Там, на серебряной подставке в виде переплетённых виноградных лоз, покоился изящный графин, привезённый из жарких пустынных стран: пузатый, с толстыми, неровными стенками из мутноватого янтарного стекла, с золотыми нитями, вьющимися по его поверхности причудливым узором. Горлышко графина украшала маленькая металлическая накладка в виде хищного скорпиона с загнутым жалом, чьи клешни плотно обвивали сургучную пробку, словно охраняя драгоценное содержимое.

Юноша невольно облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы, осторожно взял тяжёлый графин. С почти благоговейным трепетом он подошёл к хозяину, наклонил бутылку, и густой, янтарный поток медленно, с лёгким звоном заструился в бокал, наполняя спёртый воздух терпким, сладковато-пряным ароматом специй, дыма и дубовой бочки. Когда последняя капля блеснула на свету и соскользнула по стеклу, Нил на мгновение замер. Украдкой оглянувшись и убедившись, что хозяин погружён в свои мысли и не смотрит в его сторону, он проворно смахнул янтарную каплю с горлышка кончиком пальца. Отвернувшись к стене, он поднёс палец к губам и жадно облизал его, прикрыв глаза от удовольствия. На пересохшем языке мгновенно вспыхнул жгучий огонь — терпкий, густой, почти приторный вкус выдержанного виски, приправленного дымом и восточной сладостью. Он разлился по телу болезненным желанием. В животе противно и тоскливо скрутило от внезапной тоски и глухой ярости. В этом чужом вкусе вдруг вспыхнуло яркое воспоминание: тёплый, чуть хрипловатый голос и запах её волос.

Астра.

Его дыхание резко перехватило. Пальцы, сжимавшие бутылку, с такой силой сжались в кулаки, что костяшки хрустнули, грозя треснуть. Острые скулы на худом лице заострились ещё больше, придавая ему почти звериный оскал, когда он стиснул зубы до скрежета. Он поклялся себе, своей истерзанной душе, что убьёт того асура, который одним ударом отнял у него самое дорогое. Его Астру.

— А теперь уходи, — лениво, почти скучающе бросил Геральд, не глядя на слугу, и медленно провёл пальцем по влажному краю бокала, погружаясь в свои расчёты. Он потягивал виски маленькими глотками, смакуя не столько напиток, сколько сладкий вкус грядущей победы, вновь и вновь перебирая в уме возможные

— Да, мой господин, — Нил низко склонил голову, задержавшись в поклоне, пытаясь вдохнуть последние частицы дорогого аромата. Он провёл языком по пересохшим губам, надеясь снова ощутить тот пьянящий, сладкий вкус.

Выйдя в коридор, юноша резко остановился и со всей силы вцепился пальцами в грубую ткань плаща. Сердце стучало в груди, пытаясь вырваться из тесной клетки рёбер. Он прижал дрожащую ладонь к тому месту, где пульсировала жизнь, чувствуя, как каждый неровный удар отдаётся острой болью в самом сердце.

— Чёрт! — почти беззвучно вырвалось у него. Голос сорвался на хриплый шёпот, полный такой ярости, что, казалось, стены содрогнулись.

Нил, не помня себя, со всей силы ударил кулаком по стене. Раздался глухой хруст — сухая штукатурка осыпалась мелкой, известковой пылью на пол, обнажив прогнившую, изъеденную жучками древесину. Юноша долго, не мигая, смотрел на эту дыру, а потом медленно, будто увидел что-то забавное, расплылся в улыбке. Тихий смех вырвался из его груди — сначала неуверенный, затем всё громче, всё безумнее, пока не перерос в хриплый, надрывный хохот, от которого эхо заметалось по пустому коридору. Когда смех стих, он выпрямился, всё ещё улыбаясь, и, не оглядываясь, направился готовиться к отъезду, будто ничего не случилось.

В покоях вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием поленьев. Геральд откинулся на бархатную спинку софы и с видом человека, у ног которого лежит весь мир, медленно потягивал янтарный виски. Внезапно его фигуру накрыла длинная, чёрная тень. Геральд даже не шелохнулся, будто ждал этого появления.

— Ты принёс? — спросил он холодно, даже не повернув головы в сторону тени.

— Да, — раздался из темноты глухой, лишённый всяких интонаций и эмоций голос.

Из густой, непроглядной тени, что клубилась в углу комнаты, выступила высокая, сутулая фигура, закутанная с головы до ног в чёрные, почти траурные одежды. Длинный, до самого пола, плащ полностью скрывал очертания тела и даже походку. Сквозь узкую прорезь полумаски, которая плотно прилегала к лицу, прикрывая его левую, изуродованную половину, зловеще поблёскивал единственный, холодный глаз. Уродливый, багровый шрам, похожий на след от ожога или когтя огромного зверя, тянулся от виска, уползая глубоко под воротник плаща, теряясь где-то на шее. Незнакомец молча, не проронив ни слова, протянул вперёд бледную руку с длинными, грязными ногтями. На его костлявой, дрожащей ладони лежал кинжал. Стальной клинок ярко блеснул в свете камина — тонкий, изящный, с неестественно изогнутым остриём, похожим на клык.

Геральд неторопливо отставил в сторону гранёный бокал и бережно, двумя руками, принял оружие. Затаив дыхание, он медленно повертел его в пальцах. Металл приятно холодил кожу, а его вес казался безупречным. Достать такой клинок было невероятной, почти небывалой удачей — чистое серебро из древних рудников, искусно выкованное по забытым технологиям. Его пальцы с животным наслаждением скользнули по мелкой гравировке, бежавшей вдоль лезвия. Древние руны, казалось, начинали шептать под кожей неразборчивые заклинания, и его губы растянулись в безумной улыбке, он чувствовал, как

— Вы уверены? — осторожно, с тенью почти невидимого сомнения в безжизненном голосе спросил Тень. — Мы могли бы найти другого, более послушного и менее опасного мага. Этот… слишком силён. Может выйти из-под контроля.

Мужчина медленно поднял глаза.

— Я уверен, — процедил он сквозь зубы, и в голосе его прозвучала сталь. — Я растил его все эти годы, лелеял, как редкое ядовитое растение, именно для этого. План сработает. — Он коротко усмехнулся, обнажив ровные зубы. — А когда он сыграет свою роль, то станет не нужен. Мы сами обретём его силу.

Тень молча, не проронив ни звука, лишь коротко, почти незаметно кивнула. В её единственном, открытом глазу зияла такая пустота, такая ледяная, бездонная, вековечная пустота, что становилось не по себе — ни капли человеческого сожаления, ни искры сочувствия к будущей жертве. Судьба глупого, доверчивого слуги, которого принесут в жертву на алтарь силы, совершенно не волновала его, этого безликого, безымянного палача. Для Тени тот был всего лишь расходным, легко заменяемым материалом, который может, при случае, пригодиться в его будущих, страшных экспериментах, или не пригодиться вовсе. Но ничего, он найдёт замену, они всегда есть, эти отчаявшиеся, слабые, голодные до власти и денег души.

Геральд, впрочем, уже не смотрел на Тень. Его горящий, лихорадочный взгляд был прикован к клинку, который он всё ещё нежно поглаживал кончиками пальцев.

— Он вернулся? — небрежно бросил он, даже не утруждая себя произнесением имени. Это было излишне, оба прекрасно понимали, о ком идёт речь.

— Они ещё не пересекли Снежную Пустыню, — так же безэмоционально донёсся ответ из темноты.

— Хорошо, — ответил Геральд, довольно причмокнув влажными губами. — Этот юнец не сможет сорвать мои планы.

Он отбросил драгоценный кинжал на мягкие, шёлковые подушки рядом с собой, и его лицо исказила торжествующая, почти безумная ухмылка.

— Приготовь им подарок, — распорядился он, едва сдерживая нетерпение, которое уже рвалось наружу.

— Как пожелаете, — ответил Тень.

Высокая фигура незнакомца бесшумно растаяла в ночной мгле, словно её и не было. Тонкие занавески, расшитые серебряной нитью, на высоком арочном балконе внезапно колыхнулись, обнажив сад, где в темноте бесшумно покачивались тени деревьев.

Геральд остался один. Комната вновь наполнилась густым ароматом выдержанного виски, смешанного с дымом и ладаном. Он медленно поднял бокал, наклонил его — янтарная жидкость плеснулась о гранёные стены.

— Люциус… — прошептал он с безумной, растянутой улыбкой, от которой в углах губ застыли морщины. — Зря ты тогда отказался от моего предложения. Теперь древняя Сила будет моей, только моей… а ты сгниёшь заживо на моей земле, и никто даже имени твоего не вспомнит.

Его глаза лихорадочно блеснули в отсветах догорающего камина. Он довольно улыбнулся себе и своему, как он верил, уже ничем не омрачаемому будущему.

…

Тень работал молча и методично, лишённый сомнений. Его «подарок» был рождён в самых глубоких катакомбах под старым домом, где стены насквозь пропитались вечной сыростью, холодом и тихим, едва уловимым стоном тех несчастных, кто побывал здесь. Он собирал это адское создание по крошечным кусочкам из существ, что когда-то

АДРИАН

Снежная пустыня простиралась на мили вокруг. Снег лежал застывшими волнами, словно замёрзшее яростное море, а ветер свистел между невидимыми барханами, вздымая вихри, которые хлестали по лицам, забивались под воротники и слепили глаза. Всадники продвигались медленно, кутаясь в промёрзшие плащи, потому что мороз проникал сквозь любую защиту: в сапоги, в перчатки, под тёплые, шерстяные шарфы. Каждый вдох обжигал лёгкие тысячей ледяных игл. Вьюга была такой плотной, что фигуры впереди превращались в размытые силуэты, а алые плащи покрылись снегом.

Адриан ехал во главе отряда, низко опустив голову, пряча лицо от ветра. Его люди встретили их недалеко от ледяной стены, на том же месте, где он впервые увидел Мелиссу. Сердце сжалось от внезапной, острой боли: он так и не успел сказать ей, что любит. Эти три слова навсегда остались невысказанными, застряв колючим комом где-то глубоко в горле.

«Не успел...»

Его вороной, могучий жеребец ступал настороженно, вытягивая шею и громко фыркая на каждый особенно резкий порыв ветра, будто чуял что-то неладное.

— Видимость никакая, — прокричал Брайан, с трудом подъезжая ближе, его голос почти терялся в завываниях ветра. Капюшон был натянут до самых бровей, и лишь пряди каштановых волос выбивались наружу, сразу же покрываясь тонкой, хрустящей корочкой льда. — Лучше бы встать лагерем, переждать, пока утихнет.

Адриан резко, почти сердито покачал головой, и снег с его плеч хлопьями осыпался на спину лошади.

— Нет, мы уже у границы. Осталось два часа пути, не больше. Продолжаем движение.

Снежная пустыня вокруг будто замерла, прислушиваясь к их спору, и вдруг ветер стих. Тишина наступила слишком резко, неестественно, словно кто-то невидимый выключил звук. Жеребец Адриана тревожно заржал и нервно забил копытом по жёсткому насту. Его чуткие уши дёргались, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Брайан выпрямился в седле, весь напрягшись, и меч на его поясе дрогнул, издав едва слышный приглушённый звон, будто предупреждая об опасности.

— Что-то не так… — выдохнул он, и его дыхание тут же превратилось в белое облачко пара.

Снег прямо перед ними задрожал, будто под ним что-то шевелилось, готовясь к прыжку. И прежде чем они успели среагировать, земля взорвалась фонтаном ледяной крошки и снежной пыли, и из-под белого покрова с оглушительным рёвом вырвалось чудовище. Оно было каким-то неправильным: длинные, неестественно изогнутые конечности, похожие на паучьи лапы, заканчивались огромными когтями, похожими на ястребиные, но гораздо

— К бою! — закричал Адриан, выхватывая меч из ножен.

Существо будто только этого и ждало. Оно напало на ближайшего рыцаря, даже не дав тому вскрикнуть. Острые когти с противным, тошнотворным хрустом разорвали стальные доспехи и плоть под ними. Короткий, обрывающийся на полуслове крик смешался с воем вьюги и растворился в белой мгле. Алая, горячая кровь хлынула на снег, быстро окрашивая его в багровые тона.

Брайан первым пришёл в себя, стряхнув оцепенение. Он бросился вперёд с низким рыком, обнажив клинок, который тускло блеснул в белом вихре.

Удар!

Сталь с размаху вонзилась в бок твари, но отскочила, словно ударилась не о плоть, а о гранитную скалу, оставив на коже лишь тонкую, едва заметную царапину. Существо взревело, но больше от ярости и удивления, чем от боли, и отшвырнуло его мощным взмахом огромной лапы.

— Оно зачаровано! — крикнул он, едва удерживая равновесие, и уворачиваясь от очередной атаки. Вихрь снега и льда хлестал ему в лицо, слепя, мешая дышать, а его меч рассекал воздух, оставляя за собой лишь серебристые дуги, не находя ни малейшей слабины в чудовищной броне.

Зверь развернулся и одним широким, размашистым ударом лапы сокрушил двух рыцарей, что стояли слишком близко. Их тела с глухим стуком отлетели в стороны и рухнули на промёрзшую землю, больше не шевелясь. Алая кровь быстро замерзала, растекалась под ними тёмными лужами, впитываясь в снег и превращая его в кровавое месиво. Лошади в панике ржали, вставали на дыбы, сбрасывая седоков в глубокие сугробы. Те беспомощно барахтались, пытаясь выбраться из снежного плена. Оставшиеся в живых рыцари сбились в неровное кольцо, выставив перед собой мечи, и пытались сдержать натиск твари, но их клинки лишь беспомощно скрежетали по её плоти, высекая искры.

Адриан бросился к существу с фланга, низко пригнувшись к шее коня. Ледяная крупа больно царапала открытую кожу лица, слепила глаза. Его клинок блеснул в сером свете и с размаху вонзился точно в то место, где слабое, синее сияние мерцало сквозь едва заметные швы на теле. Сталь вошла легко, с влажным хрустом прорванной плоти, и монстр взвыл. Из раны хлынула чёрная, густая, как дёготь, кровь, которая тут же начинала дымиться на морозе, испуская едкий запах горелой плоти.

Брайан, превозмогая боль в ушибленном боку, подскочил с другой стороны и с размаху всадил меч по рукоять в бок монстра. Он инстинктивно нашёл ещё одно уязвимое место, и лезвие легко прорвало плоть. Зверь глухо взревел, содрогаясь, и медленно завалился на бок, рухнув на землю, вздымая огромное облако снежной пыли, которая оседала на окровавленных доспехах и лицах уцелевших рыцарей.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра. Адриан прерывисто дышал, его пальцы в промёрзших перчатках мелко дрожали. Перед ним лежало мёртвое чудовище. Его безобразное тело, сплетённое из костей и высохшей плоти, медленно

Брайан молча подошёл и остановился рядом. Над правой бровью зияла глубокая рваная рана, из которой сочилась кровь, стекая по щеке и тут же замерзая на ледяном ветру.

— Это был не простой зверь, — проговорил он хрипло, вытирая кровь со щеки. — Нас ждали. Это ловушка.

Адриан не сразу ответил. Он всё ещё смотрел на мёртвую тварь, на её огромные лапы, на пустые, потухшие глазницы, и лишь спустя мгновение кивнул. Предчувствие, холодной, скользкой змеёй свернувшееся где-то в груди, сжимало его сердце ледяными, невидимыми тисками, мешая дышать.

— Это подарок от дяди, — произнёс он наконец. — Я в этом уверен.

Позади, на залитом кровью, утоптанном снегу, рыцари собирались в небольшую кучку. Кто-то, не в силах сдержать слёз, прижимал к груди безжизненное тело погибшего товарища, баюкая его, как мать уснувшего младенца. Кто-то, скрипя зубами от нестерпимой боли, молча разрывал ремни от седла, чтобы перевязать глубоко рассечённое бедро или плечо, стискивая челюсти так, что на скулах выступали желваки.

Адриан опустился на колено рядом с одним из павших рыцарей — совсем юным, почти мальчишкой, с едва пробившимся на щеках мягким, светлым пушком. Его бледное, застывшее лицо уже покрылось тонкой, хрустальной коркой инея, а в широко раскрытых глазах навеки застыл ужас последнего мгновения. Мужчина медленно, словно боясь причинить боль, провёл грубой ладонью по холодному лбу и мягко закрыл веки.

— Пусть примут тебя боги в садах вечного покоя, — прошелестел он одними губами, и его тёплое дыхание на мгновение превратилось в белое облачко пара, тут же растаявшее в морозном воздухе.

Рядом, заслоняя спиной ледяной ветер, бесшумно остановился Брайан.

— Мы не можем взять их с собой, — сказал он хрипло, глядя на неподвижные тела, завёрнутые в алые плащи. — Нужно скорее возвращаться в замок. Мы вернёмся за ними, обещаю.

Адриан кивнул и поднялся. Снег хлопьями осыпался с его плаща, падая на землю. Он обернулся к отряду.

— Соберите их вместе, — приказал он. — Укутайте во всё, что найдётся. Мы вернёмся за ними позже.

Рыцари покорно кивнули. Один за другим они поднимались из снега, тяжело опираясь на мечи, и начинали бережно собирать тела убитых товарищей, заворачивая их в свои промёрзшие плащи, в слабой надежде, что мороз и бродячие хищники не тронут их. Кто-то положил рядом с окоченевшей рукой погибшего меч, который тот так и не успел обнажить. Кто-то снял со своей шеи родовой медальон, ещё хранивший живое тепло, и осторожно вложил его в окоченевшую ладонь убитого друга. Снова зазвенела сталь, когда они, ухватившись за стремена, садились в сёдла. Уставшие, израненные кони нервно фыркали, испуганно косились на тёмные пятна крови на снегу, непокорно переступали копытами, чувствуя запах смерти и напряжение людей у себя на спинах.

— В путь! — скомандовал Адриан. — Ускоряемся! Мы должны добраться до дворца до наступления темноты, любой ценой!

Он дёрнул поводья. Его могучий, вороной жеребец, почуяв наконец волю хозяина, громко заржал, встал на дыбы, вздымая густые тучи снежной пыли, и устремился вперёд, в сгущающуюся мглу. За ним послушно тронулись остальные всадники, оставляя далеко

Глава 21

Нил стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу, вдавливая сапоги в мёрзлую землю. Холодный воздух обжигал щёки, но внутри всё горело от возбуждения, ведь скоро всё, ради чего они годами скрывались в тени, наконец свершится. Он находился у входа в тоннель, скрытый среди валунов у подножия горной гряды, отделявшей пустынные земли от королевства Атрея. Рядом виднелись останки заброшенной деревни: несколько покосившихся изб с провалившимися крышами, покинутых много лет назад из-за скудности земель и набегов кочевников. Это место было идеальным: безлюдным, забытым и достаточно близким к границе. Именно здесь три года назад начался их план.

Юноша тихо присвистнул, вспомнив виконта Лорана. Тот был так наивен, что даже не подозревал, как ловко его использовали — радовался снисходительности короны, не понимая, что стал пешкой в чужой игре. Главное вовремя подкинуть золота и обещать неприкосновенность его жалких владений. Позади послышался мерный топот копыт. Из-за скалистого поворота выплыла массивная карета. Экипаж остановился, и слуга мгновенно распахнул дверцу, застыв в низком поклоне.

Тяжёлые сапоги глухо ударили по обледеневшей земле, а тёмный плащ развевался на ветру. Геральд не носил ни перчаток, ни шарфа — скоро холод будет ему нипочём. Мужчина с наслаждением вдохнул морозный воздух, пробуя его на вкус. Нил всё ещё стоял, согнувшись в поклоне, и выпрямился лишь тогда, когда хозяин медленно повернул к нему голову.

— Всё проверил? — спросил он без предисловий.

— Да, мой господин. Выход точно под скальным навесом, как и планировали, — Нил позволил себе короткую улыбку. — Нас никто не увидит.

В глазах Геральда вспыхнул холодный, хищный огонь. Губы медленно растянулись в улыбке. Он засмеялся, запрокинув голову, и эхо разнесло его смех по ледяному ущелью.

— Хорошо, — протянул он, когда смех стих. — Всё подготовлено?

— Да, мой господин, — выдохнул Нил, расправляя плечи с видом заслуженного исполнителя.

— Тогда пошли, впереди будущее, которое принадлежит только нам.

Светлые, почти выцветшие глаза юноши загорелись тем же безумным огнём. Он резко, порывисто кивнул, и его потрескавшиеся губы дрожали в напряжённой улыбке, словно он только что вкусил нечто запретное.

Они направились к входу в тоннель. Силуэты шагнули в темноту и растворились в ней. Внутри царила гнетущая тишина — ни звона кирок, ни приглушённых шагов рабов. У входа их ждал смотритель — худощавый мужчина с рыжей щетиной на подбородке, закутанный в тёплый плащ. Увидев Геральда, он выпрямился и низко поклонился.

— Мой лорд, — проговорил он, и голос его дрожал. — Всё готово, как вы и приказывали.

Геральд коротко кивнул, не удостаивая его взглядом.

— Что ты хотел, Осман?

— Что делать с рабами? — поспешно спросил тот, избегая встретиться с хозяином глазами. Голос его звучал сипло, пропитанный страхом и виной.

Мужчина приподнял густую, тёмную бровь.

— Делай с ними что хочешь, Осман. Продай, убей, оставь себе, мне всё равно. Они свою роль выполнили.

Смотритель согнулся ещё ниже, почти падая на колени, и жалко облизнулся, словно пёс,

— Спасибо, господин… Благодарю…

Геральд не удостоил его ответом. Он уже шёл вперёд, вглубь тоннеля. Они двигались молча, ступая по промёрзшему камню. Туннель был узким, грубо выдолбленным в ледяной породе, тускло освещённым редкими факелами в ржавых держателях. Пламя дрожало от сквозняков, будто за ними следила невидимая тень. Стены и потолок местами покрывала изморозь: лёд срастался с камнем, образуя хрупкие наплывы и застывшие потёки. Стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь эхом шагов и тяжёлым дыханием. Путь пролегал под самой Ледяной Стеной, веками разделявшей два королевства. Снаружи она казалась вечной и неприступной, но здесь, внизу, её корни сочились влагой, трещали и дышали. Геральд шёл впереди, его плащ волочился по льду, цепляясь за выступы. Никто не решался нарушить молчание. Туннель тянулся на многие километры, уходя вглубь. И когда дыхание уже давно стало белым паром, а пальцы онемели от холода, впереди показался свет. Туннель начал подниматься, лёд под ногами стал толще. Они почти у цели, впереди виднелся узкий проход, ведущий наружу.

Геральд вышел, заслоняясь рукой от ослепительного света — долгие часы, проведённые под землёй, сделали его глаза уязвимыми для солнца. Перед ним раскинулась долина, а на горизонте высились острые, покрытые ледяной бронёй горы.

— Вот оно, — тихо произнёс он. — Здесь всё началось.

Это было место первого прорыва. Точка, где Грань разорвалась, и в мир хлынули Звери Хаоса. Теперь долина казалась застывшей и мёртвой, но под снегом всё ещё ощущалось глухое, низкое напряжение, словно сама земля помнила тот день и ждала. Мужчина смотрел вдаль, и его губы дрогнули в предвкушающей улыбке.

— А теперь всё начнётся снова.

Нил не отставал. Он шёл следом, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег. Нетерпение жгло его изнутри, ведь он так долго ждал этого момента: увидеть место разрыва своими глазами, прикоснуться к древней силе. Ради этого он жил. Ради неё.

Астра.

Он верил: её можно вернуть. Тень пообещал. Её кожа снова станет тёплой, а дыхание ровным. Она будет с ним навсегда. Юноша облизнул пересохшие губы. Сегодня он получит древнюю силу.

Геральд обернулся, и его колючий, оценивающий взгляд упал на юношу.

— Ты готов?

— Да, мой господин.

— Хорошо, тогда вперёд. Надо поспешить, пока нас не заметили.

Они двинулись дальше. Снег доходил почти до колен, словно сама земля пыталась удержать их, но они шли упрямо, не сбавляя шага, к самому центру долины.

— Что ты чувствуешь?

— Нам нужно идти дальше, господин, — быстро ответил Нил, и голос его дрожал. — В воздухе… вибрации. Они сильные.

Геральд бросил на него резкий, завистливый взгляд. У мальчишки была сила, а у него пока нет, но скоро всё изменится: он станет магом.

— Здесь, господин, — выдохнул Нил и замер. — Здесь.

Он повёл головой, жадно вдыхая воздух. Его светлые глаза сияли одержимым блеском. Он чувствовал магию — она бурлила под снегом, пульсировала в земле, искрилась в морозном воздухе. Он закрыл глаза, полностью отдавшись ощущениям.

— Я чувствую, — прошептал он.

Мужчина сжал челюсть до хруста. Мышцы на его лице напряглись, взгляд потемнел.

— Начинаем! — отрезал он.

Нил вздрогнул, его плечи дёрнулись, испуганный взгляд метнулся к господину. По спине пробежали ледяные мурашки.

— Д-да, хозяин…

Геральд почувствовал под рукавом прохладную рукоять скрытого кинжала и машинально поправил его, чтобы тот лежал как надо. Они стояли друг против друга, сплетя пальцы

— Мы взываем к тебе… Услышь наши молитвы… Приди в наш мир… — вырывались из их глоток слова на мёртвом языке, звучащие так, будто говорил кто-то чужой, стоящий за их спинами.

Звуки сливались в единый поток, секунда за секундой, и тут пространство перед ними вдруг заколебалось, а воздух резко хрустнул. Нил чувствовал, как его собственная сила уходит стремительно и безвозвратно, но этого всё равно не хватало. Он сбился с ритма, и в его голосе прозвучала отчаянная растерянность.

— Я не понимаю… Почему грань не разорвалась?

Геральд посмотрел на него с холодным, почти отеческим снисхождением, каким смотрят на неразумного ребёнка.

— Скоро, — произнёс он, и в его голосе звенело нетерпеливое предвкушение. — Нужно лишь произнести последние слова.

В глазах юноши вспыхнула горячая, наивная надежда. Он жадно ловил каждый вздох наставника. Мужчина лишь усмехнулся уголком губ.

— Повторяй за мной.

Его пальцы в это время незаметно скользнули к рукаву, а Нил, ничего не подозревая, смотрел ему прямо в глаза с преданностью пса, ждущего команды. Он горел от нетерпения — ещё миг, и он разорвёт грань, увидит Хаос. Ему же обещали. Он верил.

— Во имя Хаоса… — размеренно произнёс Геральд.

— Во имя Хаоса, — тут же, с горячей верой повторил Нил.

И тогда Геральд широко, почти блаженно улыбнулся. Его рука взметнулась, в пальцах сверкнула сталь, и узкое лезвие плавно вошло в грудь юноши. Раздался короткий, захлёбывающийся вскрик. Нил дёрнулся назад, но было уже поздно. Он смотрел вниз, не в силах поверить: из его груди торчала рукоять кинжала, а по одежде и коже уже расползалось алое пятно. Он поднял на хозяина взгляд, полный недоумения и боли, а тот улыбался с безмерным, ликующим счастьем, словно обрёл всё, о чём только мог мечтать.

Шагнув назад, Геральд снова сложил руки в замок и продолжил нашептывать молитву. Его шёпот стал громче, плотнее, он разрывал воздух и заставлял звенеть в ушах, напитываясь силой, что теперь лилась из раны обманутого юнца. Нил попытался что-то сказать, прошептать, проклясть, но язык не слушался, в уголке его губ выступила алая капля. Она медленно потекла по подбородку, оставляя влажный след. В его широко распахнутых глазах на мгновение вспыхнул болезненный, чёрный отсвет, затмивший зрачки, но тут же погас, оставив лишь пустой и остекленевший взгляд, устремлённый в никуда. Его тело медленно, почти неловко рухнуло вперёд, в холодный снег. Горячая кровь хлынула из раны, окрашивая белизну алыми, дымящимися струями. Кровь жадно впитывалась в снег, растекаясь причудливыми узорами, а затем будто ожила. Отдельные капли, словно повинуясь неведомой силе, медленно потянулись в стороны. Они ползли, переплетались между собой, сливаясь в древние знаки, значение которых этот мир давно позабыл. Ритуал был завершён. Земля, напоённая жертвенной кровью, наконец ответила. Над заснеженной долиной поползла чёрная пелена. Пространство вокруг задрожало,

Мир содрогнулся, и раздался едва слышный, но пронзительный хруст. В воздухе, прямо посреди долины, зияла едва различимая чёрная трещина. Она пульсировала, с каждым ударом расширяясь, а изнутри вырывались алые молнии. Они метались, словно пойманные в ловушку существа, жаждущие вырваться на свободу. За трещиной виднелась тьма, клубившаяся, как дым. Алые сполохи хаотично разрезали её, на мгновения высвечивая чуждый и непостижимый ландшафт иного мира: извивающиеся, будто живые, каменные шпили и огромные силуэты, медленно движущиеся в далёкой мгле. Каждый их шаг отдавался гулким рёвом, который проникал в самые глубины сознания и заставлял сжиматься сердце.

И тут, в глубине портала зажглись две алые точки — глаза, полные древней, первобытной ярости. Затем вспыхнули ещё одни, и ещё. Первое существо вышло из разрыва, нет, скорее выползло. Его длинные конечности, увенчанные загнутыми, как серпы, когтями, скользили по земле, почти не касаясь её, и оставляли за собой чёрные, дымящиеся следы, похожие на ожоги. Сама тьма на его коже не лежала неподвижно, а шевелилась, переливалась и текла, будто это создание было слеплено из живого мрака. Существо медленно подняло голову, и из его пасти, усеянной иглами-зубами, вырвался звук, не поддающийся описанию — не то рык, не то влажный, щёлкающий шёпот, который проникал прямо в кости, обдавая изнутри холодом. За ним из разрыва хлынули другие. Одни, не мешкая, бросились вперёд, и их когтистые лапы с глухим стуком впивались в мёрзлую землю, оставляя вмятины, от которых во все стороны расползались трещины. Другие замерли на месте, прислушиваясь к новому для них миру, пробуя его на вкус. Разрыв пульсировал, с каждым мгновением расширяясь и насыщаясь тьмой. Алые отсветы плясали в глазах тварей, которые теперь с жадным, ненасытным голодом оглядывали долину. Они пришли за этим миром. И мир уже чувствовал это.

Внезапно из клубящейся тьмы разрыва вырвалась огромная птица, вся окутанная сгустками мрака. Её крылья, раскинувшись на добрых несколько метров, с каждым мощным взмахом поднимали вихри снежной пыли, а воздух буквально дрожал под её тяжестью. Птица круто взмыла в небо, на мгновение закрыв собой остатки блёклого света, и над долиной опустилась тень. Её пронзительный крик, полный торжествующей злобы, прорезал гул толпы. А следом из разверзшейся бездны ринулись другие — целая стая чёрных, как сама ночь, созданий. Эти птицы принялись кружить над долиной, словно ищейки смерти, высматривая добычу.

Геральд стоял, запрокинув голову, и смотрел вверх, не веря собственным глазам. Это случилось. Он сделал это — разорвал грань. Теперь безграничная сила будет принадлежать ему. Звери Хаоса медленно сомкнули круг, отрезая ему пути к отступлению. Они смотрели на чужака изучающе, почти насмешливо, и, хотя ни одно не

Мужчина с трудом сдержал порыв отшатнуться, едва не поддавшись слепому инстинкту бежать, но в этот миг раздался рык. Он был негромким, но в нём заключалась такая власть, что сама земля под ногами затряслась. Зверь Хаоса тут же жалобно заскулил и попятился назад, опустив свою голову. Остальные порождения Хаоса замерли на месте. Геральд медленно повернулся к пульсирующему порталу. Из клубящейся тьмы на свет появился Он. Существо, напоминающее исполинского волка, но гораздо большее, чем любой зверь в этом мире. Вместо шерсти по его могучему телу струилась и переливалась живая, клубящаяся тьма, а алые глаза пылали, как два раскалённых угля в беспросветной ночи. Он шёл без малейшей спешки, прямо на него, и твари Хаоса почтительно расступались, ни одна не осмелилась встать у него на пути. От этого существа исходила такая мощь, что у него потемнело в глазах и перехватило дыхание. Даже он, не чувствующий магию, ощущал, как воздух вокруг бурлит и вибрирует, а земля мелко дрожит.

Лёгкий ветер сорвался с чёрного неба, неся с собой ледяную, колючую пыль, а где-то в вышине каркнула одна из птиц хаоса, и её крик, полный злой насмешки, прокатился эхом над долиной. Геральд дрожащей рукой вытер пот со лба рукавом плаща, его грудь судорожно вздымалась, а в пальцах чувствовалась предательская слабость.

Вожак остановился перед ним. Массивные лапы, больше человеческой головы, оставляли глубокие вмятины в снегу. Он был выше мужчины на две головы, его вытянутую морду покрывали алые, пульсирующие прожилки, а горящие кровавым светом глаза смотрели прямо на него. И тогда в сознании Геральда, словно изнутри его собственного черепа, прозвучал низкий голос:

— Что ты хочешь, человек?

Мужчина едва не вскрикнул, судорожно глотнул воздух и отступил на шаг, не веря происходящему. Его губы задрожали, а внутри всё сжалось.

— Я… я хочу получить силу, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, изо всех сил стараясь не звучать жалко, но голос дрожал.

Вожак медленно наклонил голову и перевёл свой пылающий взгляд на тело Нила, распростёртое у его ног. Глаза существа вспыхнули ярче, и в этом взгляде читалось либо отвращение, либо смертельная скука.

— Кто ты такой, чтобы требовать что-то от меня?

Геральд напрягся. Кровь ударила ему в голову, а в висках застучало. Он почувствовал, как из глубины души поднимается знакомый, почти забытый за годы унижений гнев. Его зрачки сузились.

«Как он посмел?»

Он с силой расправил плечи. Снег хрустнул под сапогами, когда он сделал шаг вперёд, высоко подняв подбородок. Голос его окреп, в нём зазвучали металлические нотки человека, привыкшего повелевать.

— Я король. Это моя земля. Я разорвал грань и пустил вас в этот мир. Без меня вас бы здесь не было, вы обязаны мне подчиниться.

Зверь молчал, лишь его алые глаза сверкнули с новой, пугающей силой, а уголки огромной пасти медленно поползли вверх. Он улыбался. Губы разошлись, обнажая ряд клыков,

— Король? — прогремел в голове Геральда голос, и вслед за ним Вожак рассмеялся. Этот смех не был весёлым, а низким, полным бездонного презрения, как если бы сама чума смеялась над своей умирающей жертвой. И тут же другие твари подхватили его. Они смеялись хрипло, визгливо, щёлкая челюстями и вздымая клочья снега, а сверху на эту жуткую симфонию птицы хаоса ответили пронзительным клёкотом, звучавшим как самая язвительная насмешка.

— Ты думаешь, что достоин силы? — прозвучало в его сознании. — Ты, кто даже сам не способен чувствовать магию, кроме как через чужие руки?

Вожак шагнул вперёд. С каждым его движением снег под массивными лапами шипел и таял, словно под струёй кипятка, обнажая почерневшую землю. Тьма, струившаяся по его телу вместо шерсти, заклубилась сильнее, а от могучей туши исходило такое жаркое давление, что воздух между ними заколебался, как над огнём. Он подошёл вплотную так близко, что его дыхание ударило в лицо, неся удушливый запах гнили. Пасть зверя медленно распахнулась, обнажая ряд острых клыков.

— У нас нет хозяина, только добыча, — прогремел голос в сознании мужчины. — Ты ничего не можешь мне предложить, человек. Ты бесполезен.

Губы Геральда задрожали, затем сжались в жёсткую, злобную линию. Руки с такой силой впились ногтями в ладони, что едва не прорвали кожу. Гордость, всё его существо рвалось изнутри от ярости и унижения. Он всё для них сделал: разорвал Грань, принёс жертву, впустил их в этот мир, а они посмели отказать ему, как последнему нищему. С хриплым проклятием на губах он выхватил из-за пояса кинжал — лезвие, выкованное в подземных кузнях и напитанное тьмой, артефакт, прибережённый на самый крайний случай, оружие, способное убить даже зверя Хаоса. С яростным криком, в котором смешалась вся его обида, он бросился на вожака.

Зверь Хаоса лишь коротко, презрительно зарычал. Его глаза вспыхнули ярче, а по губам скользнула хищная ухмылка. Он легко уклонился от отчаянного выпада, его движения были поразительно быстры и грациозны для столь массивного существа. Когтистая лапа взметнулась сбоку, и Геральд даже не успел закончить свой взмах. Он застыл на долю секунды, с ужасом осознав полный провал, прежде чем лапа с размаху врезалась в него. Кинжал вылетел из ослабевших пальцев, беспомощно блеснул в воздухе и воткнулся в снег в стороне, а сам он отлетел назад и тяжело рухнул на землю. Из уголка его рта потекла тёплая, солёная кровь. Он лежал, захлёбываясь хриплым дыханием. Рёбра ныли невыносимо, грудь пылала огнём, но хуже любой физической боли был страх, сковавший всё его тело. Глаза расширились от ужаса, когда он увидел, как вожак медленно, неспешно идёт к нему.

С усилием Геральд поднялся на ноги и тут же взвизгнул от пронзительной боли — правая нога отозвалась огнём. Он явно сломал её, но даже это не заставило его смириться. Он попятился, а затем, повинуясь слепому инстинкту выживания, развернулся и побежал. Бежал, не разбирая дороги, без оглядки, волоча повреждённую ногу. Падал, поднимался и снова

Неожиданно всё вокруг померкло, будто на землю обрушилась гигантская тень. Мужчина инстинктивно поднял глаза и пронзительно закричал. Огромная птица Хаоса пикировала вниз, её глаза пылали, как два кровавых угля. Она широко раскрыла свои когти, и те сомкнулись на его теле, с лёгкостью пробив одежду и впиваясь в плоть. Он завопил, замахал руками, пытаясь вырваться, но это было бесполезно. Птица с мощным взмахом крыльев взмыла вверх, неся его, как трофей, над заснеженной долиной. Ветер с рёвом хлестал по лицу. Геральд судорожно барахтался в железной хватке, его крики сливались в один непрерывный, обезумевший визг. Он пытался вырваться, вцепиться в пустой воздух, но всё было тщетно. Птица издала победный, пронзительный крик и на мгновение разжала когти. Он завис в пустоте, а потом полетел вниз, прямо в раскрытую, ждущую пасть другой твари. Последнее, что он услышал, прежде чем абсолютная тьма сомкнулась над ним, это безумный хохот зверей Хаоса.

А вдалеке, у стен крепости, на которую он когда-то смотрел с превосходством, завыл боевой гонг, но его тревожный вой уже ничего не мог изменить.

Глава 22

Её тело ныло так, будто его переехал змеевик, оставив после себя не боль, а сплошное жжение, разлитое по мышцам. Казалось, её разобрали по косточкам, а потом кое-как собрали назад, и теперь каждая часть тела протестовала против этого насильственного возвращения. С каждым коротким вдохом что-то сжималось внутри, сдавливая грудь тяжестью, отчего глаза сами наполнялись предательской влагой. Пересохшие губы треснули при попытке их облизнуть, а язык намертво прилип к шершавому нёбу.

Мелисса с силой зажмурилась, а потом, сделав над собой усилие, разлепила веки. Мир поплыл перед глазами, распадаясь на размытые пятна и силуэты. Она моргнула ещё раз, потом ещё, заставляя зрение сфокусироваться, и тяжело выдохнула. Взгляд медленно пополз по комнате и зацепился за фигуру у окна.Она вгляделась, заставляя мутное сознание проясниться. Размытый образ постепенно сложился в знакомые черты — Бернар, но не тот, каким она его помнила. Его лицо утратило мальчишескую смазливость: щёки впали, подбородок зарос щетиной, а в уголках глаз затаилась такая усталость, которую не смыть ни сном, ни годами. Вся его кожа будто поблекла, а в глазах не осталось и следа прежнего света — он стоял у окна, словно тень самого себя. Она попыталась позвать его, но из пересохшего горла вырвалось лишь глухое, сиплое мычание. Бернар вздрогнул, резко обернулся, не веря, что этот звук мог принадлежать ей. Его глаза

— Очнулась? — спросил он хрипло, и в его голосе не было ни капли радости, ни облегчения, ни тепла.

Девушка слабо, с огромным усилием пошевелила дрожащими уголками губ. Потрескавшаяся кожа болезненно заныла, но она не отводила взгляда, пытаясь удержать эту хрупкую связь.

Бернар медленно подошёл ближе, но не для того, чтобы коснуться её. Он просто скрестил руки на груди и смотрел. Его лицо не выражало ровным счётом ничего — ни улыбки, ни морщинки, словно высеченное из камня. Лишь тень от фигуры дрожала на стене, вытянутая и неустойчивая, готовая в любой миг исчезнуть. Он не сел на край кровати, не потянулся к её руке, а просто стоял и смотрел, словно рассматривал незнакомку.

— Я ухожу, — произнёс он наконец тихо и сухо, будто сообщал что-то постороннему человеку, случайно оказавшемуся рядом.

Мелисса смотрела на него, всё ещё пытаясь сжать губы в подобие улыбки, но лицо не слушалось. Она не понимала. Сердце забилось чаще и тревожнее, отдаваясь глухой болью в измученной груди.

— Мне не место здесь, — продолжил он, не отрывая от неё пустого взгляда. — Всё кончено. И ты… — он запнулся и перевёл глаза в угол комнаты. — Когда я смотрю на тебя, я вижу только её.

Он опустил голову под тяжестью этого признания.

— Но ты не она, — произнёс он чуть тише. — Но это уже не имеет значения.

Она не понимала, о чём он говорит, или не хотела понимать, отчаянно цепляясь за остатки былой близости, которая таяла у неё на глазах вместе с его уходом.

— Я обещал себе, что уничтожу их всех.

Он сделал шаг назад — разговор был окончен.

— Прощай, Мелисса, — бросил он, не глядя на неё, и развернулся к двери.

Её губы дрогнули, пытаясь поймать ускользающий воздух.

— Бе… — прохрипела она. — Бернар…

Но он уже уходил. Шаг за шагом, не оборачиваясь, будто их прощание было лишь досадной формальностью, которую нужно было соблюсти. Ни тени тепла, ни намёка на сожаление, только пустота, которую он уносил с собой. Его силуэт медленно удалялся, пока не растворился за дверью.

Мелисса лежала, не в силах пошевелиться. Где-то глубоко под рёбрами, у самого сердца, начинала нарастать тупая, ноющая боль. Слова Бернара выжгли в ней дыру, и теперь душа, из последних сил цепляясь за реальность, пыталась не провалиться в эту чёрную пустоту.

«Он ушёл…»

Слёзы подступили внезапно, без её позволения. Солёные капли скатились по вискам и медленно впитались в ткань наволочки. Она не пыталась их смахнуть, на это просто не оставалось сил. Пальцы её слабо сжали тонкое покрывало, будто она вцеплялась в последнюю ниточку, что ещё связывала её с этим миром. Внезапно дверь снова распахнулась. Сердце её предательски ёкнуло, рождая глупую, наивную надежду — может, он передумал? Может, это он вернулся? Но шаги были другими, и тень, упавшая на пол, была не его.

ТАЛЛИ

Девушка почти бежала по коридорам. Каменные стены казались ещё темнее и сырее, а ледяной воздух, скользивший по коже, пробирал до костей. Магия, что веками защищала крепость, ослабевала на глазах, и даже факелы в железных держателях горели теперь каким-то унылым, потухшим светом. Все вокруг чувствовали незримое давление

Талли шла быстро, хотя под ложечкой противно сосало от тревоги. Сколько дней прошло с тех пор? Она уже сбилась со счёта. Мелисса не приходила в себя, и каждый раз, проходя мимо её двери, девушка замирала, боясь услышать ту тишину, которая приходит, когда уже ничего нельзя изменить. Она тряхнула головой, стараясь отгонять тяжёлые мысли, их и так было через край. Брайан уехал совсем недавно, и при мысли о нём сердце сжималось от острой тоски. Она скучала так, что порой ей всерьёз хотелось бросить всё и помчаться за ним, но не могла, не сейчас.

Она так углубилась в свои мысли, что на повороте резко врезалась во что-то твёрдое. От неожиданности отшатнулась, инстинктивно прижимая руку к груди.

— Ой!

Талли подняла голову, и дыхание у неё перехватило. Перед ней стоял Бернар. Он смотрел на неё своими голубыми глазами, которые стали ей чужими — в них горела едва сдерживаемая злоба и холодное презрение. Он молча поджал губы, взглянул на неё как на досадную помеху, раздражённо дёрнул плечом и попытался пройти мимо, но она не отступила, заслонив собой проход.

— Да что с тобой такое?! — вырвалось у неё против воли.

Он не удостоил её ответом и сделал шаг вперёд, будто ничего не слыша.

— Бернар! — её голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Она схватила его за рукав, резко останавливая.

Юноша круто обернулся, и его взгляд впился в неё. Он дёрнул рукой, пытаясь высвободиться, но девушка вцепилась в ткань его рубашки, её пальцы побелели от напряжения.

— Ты не имеешь права вот так поступать! — слова вырывались с трудом, она изо всех сил старалась не перейти на крик. — Мы друзья, а ты ведёшь себя так, будто я твой заклятый враг.

Бернар опустил взгляд, на мгновение замер, а потом снова отвёл глаза в сторону, сжав челюсть так, что напряглись скулы.

— Не говори со мной, Талли, — глухо прозвучало в почти пустом коридоре. — Просто… не говори сейчас.

— Нет! — она сделала шаг вперёд, снова преграждая ему путь. — Я устала, Бернар. Устала от твоего вечного молчания, от этой вечной злобы, от того, что ты стал совсем другим человеком. Тебя будто подменили. Ты злишься на весь мир, но только не на самого себя.

Он резко поднял голову. Пляшущие тени от факелов сплелись на его лице, делая черты резкими и незнакомыми. Желваки заиграли на скулах, а в глазах заплескалась настоящая ярость.

— Я злюсь на тех, кто предал, — выдохнул он медленно. — И ты. Ты предала больше всех.

Талли побледнела.

— Что ты вообще несёшь?..

— Ты выбрала одного из них, — его голос стал тише, перешёл в опасный, шипящий шёпот. — Того, кто разрушил всё, что у нас было. Кто забрал Астру. Кто сейчас рвёт грань между мирами…

Сердце её заколотилось так громко, что его стук заглушал всё вокруг.

— Брайан не один из них! — вспыхнула она, грудь тяжело вздымалась от нахлынувших эмоций. — О чём ты вообще говоришь? Не все жители Бермона хотят разрушить грань! И они не виноваты в том, что случилось с Астрой!

— А кто

— Нет! — закричала она в ответ. — Никто не виноват в том, что произошло тогда! Никто!

Бернар резко шагнул вперёд, сократив расстояние между ними до минимума. Его лицо искажала падающая тень, а взгляд стал каким-то нечеловеческим.

— Они виноваты, — прошипел он уже почти беззвучно, но с такой ненавистью, что становилось страшно. — В том, что допустили всё это. Все они. При их правлении королевство сгнило заживо. Они позволили этому миру стать таким, где можно продавать людей.

Уголок его губ дрогнул в нечто, напоминающее усмешку, но в ней не было ни капли жизни, лишь холодная тень человека, который когда-то, очень давно, ещё умел верить и улыбаться по-настоящему.

— Ты предала нас, Талли. И знаешь, что самое смешное? — он горько усмехнулся. — Ты никогда не станешь своей в их мире. Не получится. Они не примут тебя по-настоящему. Со временем они начнут бояться тебя, как боятся всего непохожего на себя.

Девушка покачала головой, и слёзы наконец вырвались наружу, сверкая на её ресницах в свете факелов.

— Ты сам не видишь, во что превратился? — прошептала она, голос срывался от обиды. — Ты стал точь-в-точь как те, кого так яростно ненавидишь. Тебя ослепила месть, и ты перестал видеть что-либо кроме неё. Ты не можешь простить, но ты и не пытаешься понять. Ты сжёг всё внутри, Бернар. Всё, включая самого себя.

Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Его дыхание было хриплым.

— Чего ты от меня хочешь, Талли?!

— Я хочу, чтобы всё вернулось! — выкрикнула она, и эхо подхватило её слова. — Чтобы мы снова были друзьями….Мы можем снова говорить, как раньше. Мелисса очнётся, и всё изменится к лучшему…

Бернар лишь медленно покачал головой.

— Ничего не изменится. Уже никогда, — прозвучало глухо. — Наши жизни пошли разными дорогами. И Мелисса… она тоже не простит тебя. Ты предала не только её… ты предала свой дом.

Она закрыла глаза, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы.

— Я не предавала! — её голос надломился, превратившись в хриплый шёпот. — Я просто хотела свободы. Хотела дышать полной грудью. Хотела хоть немного пожить по-своему! Хотела быть собой… хотя бы на мгновение.

Он смотрел на неё, не мигая. На его лице не было и тени былой жалости или понимания.

— Ты просто бежишь от проблем, Талли. Как делала это всегда.

— А ты разве не бежишь?! Прямо сейчас! — она шагнула вперёд, сжимая кулаки. — Чем ты лучше меня?!

Он сузил глаза, и в его взгляде вспыхнул холодный огонь.

— Нет, Талли, — отрезал он, глядя ей прямо в душу. — Я ухожу не для того, чтобы спрятаться. Я ухожу, чтобы уничтожить их. Всех до последнего. Чтобы ни один из них больше не ступил на эту землю.

Он резко дёрнул руку, и её пальцы беспомощно разжались в пустоте. Юноша отступил на шаг. Потом ещё на один.

— А ты… — он бросил через плечо, уже отворачиваясь, — ты просто сбегаешь, как всегда.

И он ушёл. Твёрдыми, решительными шагами, не оглядываясь ни разу. Талли осталась стоять одна посреди холодного, каменного коридора. Его слова звенели в её ушах, раня больнее любого клинка. Она даже не сразу осознала, что слёзы снова текут по её лицу, оставляя на коже солёные, жгучие дорожки. Маленькая, потерянная фигурка на фоне грубых, безразличных стен. Тени вокруг колыхались, словно стены жалели её больше,

— Я люблю его… — прошептала она в пустоту, и шёпот едва разошёлся по коридору. — Так же, как ты любил Астру. Ты должен был понять меня… ты, как никто другой, должен был понять…

И тогда в узком каменном проходе, среди пляшущих теней и угасающих отблесков факелов, раздался смех. Низкий, словно исходящий из плит пола и трещин в стенах. Хриплый и до боли знакомый голос Хаоса, тот самый, что шептал ей в кошмарах, глумился в тишине и медленно подтачивал изнутри. Талли стиснула зубы. Слёзы ещё блестели на щеках, но она резко, зло всхлипнула, запрокинула голову и с силой проглотила всё, что рвалось наружу. Тыльной стороной ладони грубо смахнула влагу с лица, стирая не только слёзы, но и проявленную слабость. Ту самую, которую он в ней хотел увидеть.

— Исчезни! — выкрикнула она с надрывом, и её голос, полный отчаяния и гнева, гулко отразился от каменных стен. Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и почти побежала прочь, оставляя за собой эхо и нарастающий, язвительный хохот.

Сапоги глухо отбивали ритм по плитам, пока девушка почти бежала по коридору, пытаясь заглушить и внутренний голос, и тот смех, что преследовал её. Она твёрдо знала: скоро она покинет крепость навсегда. Резко остановившись перед знакомой дверью в покои Мелиссы, Талли замерла, пытаясь перевести сбившееся дыхание. Она огляделась — ни одного стражника, ни единого звука, лишь гулкая, настораживающая тишина. «Странно… Обычно у входа всегда кто-то стоит», — промелькнуло у неё в голове. Сердце сжалось от внезапной тревоги. Она толкнула дверь, и та с тихим скрипом отворилась.

Внутри было прохладно, и занавеси у окон чуть колыхались от сквозняка. Всё выглядело как обычно, и в то же время в воздухе витало что-то чужое, нездешнее. Сделав неуверенный шаг внутрь, она взглянула на кровать и увидела хрупкую, почти бесцветную фигуру, лежавшую на белых подушках.

— Мелисса! — вырвался у неё сдавленный возглас, и она кинулась к постели, застыв в шаге от неё. Она осторожно протянула руку и коснулась ладони подруги. Отголоски недавней ссоры с Бернаром ещё болезненно пульсировали где-то глубоко внутри.

Мелисса медленно, с трудом разлепила веки. По её бледным щекам, одна за другой, катились слёзы, бесшумно впитываясь в ткань наволочки. Её губы дрогнули.

— Он ушёл, — прошептала она, и голос её был хриплым.

— Кто?.. — тихо спросила Талли, наклоняясь ближе.

— Б… Бернар, — выдохнула Мелисса, и её мутный, несфокусированный взгляд медленно поднялся на подругу.

Девушка невольно затаила дыхание. Даже сквозь пелену боли и слёз она увидела перемену. Цвет её глаз… Они стали темнее, почти чёрными, и в этой новой, насыщенной глубине таилось что-то потустороннее, будто в самих зрачках поселилась древняя, живая тьма.

— Твои глаза… — выдохнула Талли, не в силах отвести взгляд.

— Что с ними? — слабо нахмурилась Мелисса.

— Они… потемнели, — прошептала девушка, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Подруга лишь слабо, беззвучно усмехнулась в ответ.

Талли осторожно присела на край кровати, стараясь не потревожить её. Мягкий матрас чуть подался под её весом, а прохладная ткань покрывала зашуршала под локтем. Она бережно взяла тонкую, почти невесомую ладонь Мелиссы в свои руки и крепко сжала их,

— Я так рада, что ты очнулась, — прошептала она, с трудом сдерживая эмоции. — Я… я уже думала, что потеряю тебя навсегда.

Они сидели рядом, почти не шевелясь, и время вокруг будто застыло. Рука в руке, точь-в-точь как в далёком детстве, когда они, прижавшись друг к другу, верили, что их крепость из старых веток и одеял переживёт любую бурю.

Мелисса медленно, с видимым усилием повернула голову на подушке. Тусклый свет из-за плотных занавесей падал на её лицо, оттеняя глубокие тени под глазами и болезненную, почти прозрачную бледность кожи. Спутанные волосы, влажные от слёз, прилипли к вискам, а её глаза, те самые, что так изменились, тускло блестели в полумраке комнаты, отражая боль и понимание того, что ничего уже не будет по-прежнему.

— Он ушёл, Талли, — едва слышно прошептала она, и в её голосе звучала такая безнадёжность, что у Талли сжалось сердце. — Я уже потеряла тебя… а теперь и его.

Мелисса горько усмехнулась, но в этом звуке не было ни капли веселья.

Талли резко вскинула голову, пытаясь отринуть эти слова, оттолкнуть саму мысль о разлуке.

— Нет, не теряешь. Я…

— Ты уедешь, — мягко перебила её Мелисса. — Ты уже не здесь, Талли. Ты вся там, где твой выбор, с тем, кого выбрала. Я не виню тебя, просто… мне больно. Я теряю всех по очереди. И всё, что мне остаётся — это отпускать. Одного за другим, как листья с обнажённых веток.

Её холодные, слабые пальцы чуть сильнее сжали руку Талли. Слёзы снова выступили на её ресницах и застыли на щеках, сверкая, как утренний иней на замёрзшем стекле.

— Мне страшно остаться здесь одной, — призналась она. — Бороться с Хаосом в одиночку, без вас.

— Ты не одна, Мелисса, — горячо, почти отчаянно возразила девушка. — Я всегда приду, если ты позовёшь. Но мне жаль... Я больше не могу жить здесь. Притворяться, будто всё ещё может быть как прежде. Я… — она резко оборвала себя, опустила взгляд и прошептала так тихо, что слова едва долетели до ушей подруги: — Я просто хочу снова быть собой. События того дня каждый раз всплывают в памяти, и я не могу их забыть. Я не ты, я не такая сильная. Я не может просто отряхнуться и жить дальше. У меня не хватает на это смелости.

— Я знаю, Талли, — тихо покачала головой Мелисса. — Мы больше не те, кем были раньше. Я не сержусь, у каждого из нас своя дорога.

Они замолчали, и тяжёлая тишина снова опустилась в покои, нарушаемая лишь их неровным дыханием. Каменные стены стояли вокруг неподвижно, храня их хрупкое, временное перемирие. Взгляд Мелиссы скользнул по своей руке, всё ещё сжатой в ладони Талли, и вдруг задержался на своём запястье. На тонкой кисти красовался кожаный браслет с маленькой, серебряной птичкой.

— Что это?.. — тихо спросила она, слегка наморщив лоб.

Талли слегка улыбнулась, проводя подушечкой пальца по прохладному металлу.

— Подарок Адриана, — просто ответила она. — Он купил его на рынке. Хотел тебе подарить, когда ты очнёшься, но не смог остаться.

— Ах, — только и смогла выдохнуть Мелисса.

Она тяжело вздохнула, и её свободная рука медленно потянулась к браслету. Пальцы заметно дрожали, когда она коснулась маленькой птички. Она перевернула подвеску, и дыхание внезапно прервалось. На оборотной стороне была выгравирована крошечная

— Он тебе дорог? — тихо спросила Мелисса, не отрывая взгляда от серебряной птички.

— Очень, — прошептала Талли, и в этом одном слове заключалось всё, что она так долго боялась признать даже самой себе.

Девушка молча кивнула, словно получила ожидаемый ответ, и перевела взгляд на окно, где за толстым стеклом глухо стонал ветер, напоминая о надвигающейся буре и одиночестве.

— Прошу… береги себя, — сказала она, возвращая к ней взгляд. — Не оглядывайся на прошлое. Не растворяйся в чужих снах и надеждах. Живи по-своему, как всегда и хотела. Только… пожалуйста, живи по-настоящему.

Талли в последний раз сжала её холодные пальцы, затем поднялась с кровати и наклонилась, нежно коснувшись губами её лба, чувствуя под ними прохладу кожи.

— Спасибо, — выдохнула она, и в этом слове была и благодарность, и прощание.

Мелисса слабо улыбнулась, её пальцы всё ещё сжимали тонкий, кожаный ремешок браслета.

— Где она сейчас?.. — тихо спросила она, и её голос, несмотря на всю мягкость, выдавал ту глубокую, незаживающую боль, которую не могли заглушить ни покой, ни лекарственные отвары.

Талли сразу поняла, о ком речь. Её лицо омрачилось, взгляд невольно опустился. Она с грустью посмотрела на подругу, на мгновение задержав дыхание, подбирая слова, которые могли бы хоть как-то смягчить неизбежное.

— Её пепел развеяли у западных ворот, — тихо произнесла она, следя за реакцией Мелиссы.

Та сжала веки, коротко всхлипнула. Её плечи слегка дрогнули, но она быстро взяла себя в руки, устремив взгляд куда-то вверх. Девушка крепче сжала её руку, пытаясь передать ту хрупкую поддержку, на которую была способна.

— Хочешь… я отведу тебя туда? — мягко предложила она.

Мелисса медленно покачала головой. Она повернулась к ней, и в её глазах стояла такая усталость, словно с момента их последнего общего смеха прошли не месяцы, а долгие, тяжёлые годы.

— Не сегодня. Я… я не могу. Ещё не сейчас.

— Хорошо, — кивнула Талли, нежно проводя пальцами по её волосам, приглаживая спутанные пряди. — Мы сходим… когда ты будешь готова.

Мелисса на секунду прикрыла глаза.

— Когда уезжаешь?

Талли замолчала. В комнате повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь их дыханием. Наконец она сжала губы и твёрдо проговорила:

— Я уеду только тогда, когда буду уверена, что ты полностью в порядке. Не раньше.

Мелисса открыла глаза, и в них мелькнула слабая, но искренняя улыбка.

— Спасибо, — прошептала она.

— Для чего ещё на свете существуют подруги? — ответила Талли, и на её губах тоже появилось лёгкое, почти забытое подобие улыбки.

И обе девушки вдруг тихо хихикнули, и этот хрупкий звук на мгновение прогнал мрак, витавший в комнате, напомнив о тех временах, когда счастье было таким же простым и естественным, как дыхание.

Талли почувствовала в груди незнакомую, почти забытую лёгкость. Тяжёлый груз сомнений и переживаний, что давил на плечи все эти месяцы, начал понемногу спадать. Сквозь долгую тьму наконец пробился тонкий, но упрямый луч надежды — они справятся со всем, что приготовила им судьба. Наконец-то в их измученных жизнях должна была начаться светлая полоса.

Но это хрупкое ощущение счастья длилось недолго. Двери покоев с грохотом распахнулись, даже не постучав, впустив порыв холодного сквозняка, который взметнул полог над кроватью. В комнату

— Ваше Величество… — Лестар сделал шаг вперёд и почтительно склонился в полупоклоне. — Вы очнулись. Мы уже послали за лекарем, Вам скоро станет легче.

Он осторожно коснулся её ладони, закрыл глаза и начал тихо нашептывать заклинание. На его коже вспыхнули и задвигались светящиеся символы, которые поползли по его руке и перешли на Мелиссу, впитываясь в её тело. С каждым мгновением её дыхание выравнивалось, боль отступала, а сознание прояснялось. Она не шевелилась, безмолвно принимая помощь — чем скорее она восстановится, тем быстрее сможет заняться укреплением грани.

Виргар приблизился с другой стороны и одним взглядом без слов приказал Талли отойти. Та опустила глаза, молча поднялась и отступила к стене, где её собственное дыхание вдруг показалось ей неестественно громким. Ей стало не по себе, словно она оказалась лишней.

Омирон всё это время не сделал ни единого движения. Он оставался у двери, сцепив руки за спиной. Его пронизывающий взгляд скользнул по лицу Талли, а затем вернулся к Мелиссе. Та встретила его взгляд открыто и упрямо.

— Тебе есть что сказать, Омирон?

Он чуть прищурился, и в его глазах мелькнул холодный огонёк.

— Мне всегда есть что сказать, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном. — Но я предпочёл бы обсудить всё без посторонних.

Его взгляд снова, уже настойчиво, упал на Талли. Девушка на мгновение застыла, затем перевела растерянный взгляд на подругу. Та едва заметно кивнула, давая понять, что не будет её удерживать. Талли неловко переступила с ноги на ногу и поспешно вышла из покоев, стараясь закрыть дверь как можно тише. Её присутствие здесь больше не требовалось.

Она почти побежала по пустынному коридору, миновала высокие окна, в которых дребезжали стёкла от настойчивых порывов вечернего ветра. Спустилась по широкой каменной лестнице, проскользнула через опустевший холл и наконец вырвалась на улицу, где остановилась, чтобы перевести дух. Оглядевшись по сторонам и не обнаружив ни души, она поднесла пальцы к губам и резко свистнула. Почти сразу же с тихим щебетом и шелестом крыльев на её плечо опустилась небольшая белая птичка. Талли достала из-за пазухи маленький, туго свёрнутый клочок пергамента и короткую шёлковую ленту.

Птица коротко пискнула, взмахнула крыльями и взмыла в небо. Несколько белых пёрышек медленно закружились в воздухе, а затем и сама вестница исчезла в вечерних сумерках, взяв курс в сторону далёкой, ледяной стены.

Глава 23

Благодаря неистовым усилиям тётушки Равии и верных наставников, которые сумели на время обуздать и стабилизировать бушующую внутри неё силу, Мелисса восстановилась с поразительной, почти пугающей скоростью. Энергия возвращалась к ней стремительным, горячим потоком, наполняя каждую клетку тела, заживляя раны и разгоняя оцепенение. Хаос бурлил в её крови, вызывая лёгкое, почти приятное покалывание под кожей и откликаясь на каждый звук, на каждый её шаг. Он дрожал в древних стенах крепости, в приглушённых голосах воинов за дверью, в настойчивом, неугомонном дыхании ветра за окном. Теперь она могла чувствовать его отголоски в других людях — слабую искру у одних, тлеющий уголёк у других. Это одновременно пугало и завораживало. Но она знала: Грань всё ещё оставалась опасно тонкой, и, если не успеть напитать её в ближайшее время, будет поздно. Ей необходимо было вернуться туда, где всё началось. Она сделает это сегодня, но не сейчас. Её душа тихо, но настойчиво просила другого.

Мелисса медленно спустила ноги с высокой кровати и босые ступни коснулись прохладного, каменного пола. Она провела ладонями по лицу, стирая остатки тяжёлого сна, глубоко выдохнула и, только когда сила вернулась к ней, поднялась. На спинке дубового стула аккуратно висела её простая белая рубаха из мягкой льняной ткани. Она натянула её через голову, запахнула на мелкие пуговицы, надела свободные штаны, которые заметно обвисли на похудевших бёдрах. Девушка повертела головой в поисках ремня. Найдя его на сундуке, она туго затянула кожаную полосу, откинула назад отросшие пряди волос и наконец подняла глаза на своё отражение в тусклом зеркале. Долгий, пристальный взгляд встретил в ответ незнакомку. Она не узнавала это исхудавшее лицо с резкими скулами и впалыми щеками и эти тёмные глаза. На неё смотрела королева, наследница древней силы, а не та беззаботная девушка, которой она была когда-то. Она сглотнула ком в горле, провела пальцами по волосам, ощущая их шелковистую тяжесть, и собрала их в высокий, небрежный узел. Белоснежные пряди скользнули между пальцами, и она намеренно оставила две спереди, обрамляя исхудавшее лицо. Сейчас она была как никогда похожа на мать. Ещё мгновение она всматривалась в своё отражение, пытаясь найти в нём себя, а затем решительно отвернулась и вышла из покоев.

Коридор встретил её звенящей, неестественной тишиной. Не было слышно ни тяжёлых шагов стражи, ни привычного лязга оружия, ни приглушённого дыхания воинов под дверью. Мелисса остановилась на пороге, прижавшись ладонью к шершавой стене. Она замерла, прислушиваясь. Весь мир вокруг словно затаил дыхание, но при этом был живым, пульсирующим. С каждой секундой она всё яснее ощущала, как

Дорога заняла больше времени, чем она предполагала, но не потому, что путь был долгим, а потому, что ноги двигались медленно и неуверенно, будто она заново училась ходить. В слабо освещённых коридорах ей изредка попадались воины. Они замирали при её появлении: одни почтительно склоняли головы, другие не могли отвести взгляда, полного трепета и страха, но никто не решался заговорить. Она проходила мимо, не обращая внимания, спускаясь по витым лестницам, пересекая пустынный холл и выходя на главную площадь.

Ветер на площади выл, как раненый зверь. Он налетал с заснеженных пиков, гнал колючий снег по каменным плитам и пронизывал до костей, выстуживая душу. Ледяной, безжалостный — именно таким и должен был быть настоящий Север. Место, где ещё недавно кипела жизнь, теперь дышало тихой, вечной скорбью. Высокие мраморные колонны поднимались из земли, образуя длинную аллею к главным воротам. На их гладкой поверхности ровными рядами были высечены имена. Сотни. Тысячи. Имена тех, чьи тела обратились в прах или были поглощены тьмой. Это была Стена Шёпота — место, где камни хранили память о павших. Тех, кого Хаос не оставил даже для погребального костра. Высеченные буквы — это всё, что от них осталось.

Мелисса медленно подошла ближе. Она обошла первую колонну, затем вторую. Её пальцы то и дело касались высеченных букв — острый камень царапал кожу, но она не отдергивала руку, будто эта боль была последней связью с теми, чьи имена она читала. Взгляд скользил по бесконечным рядам имён, вырезанных глубоко в камне, чтобы не стереться под напором столетий. Здесь были имена ветеранов и юных новобранцев, героев, чьи подвиги стали легендами, и тех, чьих лиц она никогда не видела. Но её сердце точно знало, куда идти. Шаг за шагом — пока взгляд не упал на нужную, знакомую до боли строку:«Андрэ Лиотти.»На камне не было ни дат жизни, ни пышных титулов или званий — на Севере мёртвых не украшали словами.

Девушка коснулась холодного, почти ледяного камня, провела ладонью по резким очертаниям отцовского имени. Время и ветер уже начали сглаживать их края. Пряди белоснежных, как этот снег, волос развевались на ветру, а мелкие, колкие снежинки прилипали к её ресницам и щекам.

— Я здесь, — прошептала она, и её голос был тише шелеста снега. — Прости, что не пришла раньше.

Её пальцы скользнули по шершавой, неровной поверхности камня, будто пытаясь ощутить хоть что-то, кроме холода.

— Я всё откладывала, думала потом, когда станет легче дышать. Но легче так и не стало. Лишь пустота, которую нужно чем-то заполнить.

Мелисса чувствовала пронизывающий холод, что навсегда сковал её душу. Ветер внезапно усилился, закрутил снежную пыль, и из-за спины, словно порождение самой метели,

— Я не забыла, — сказала она тихо, почти шёпотом, и ветер подхватил её слова, понёс прочь, в серое небо, словно желая донести их до того, кому они были предназначены. — Ни тебя, отец, ни то, ради чего мы все подняли оружие. Ни одного обещания.

На мгновение её голос дрогнул, став тоньше. Она опустила взгляд на свои бледные пальцы, всё ещё лежащие на камне, и добавила, почти беззвучно, так, что слова растворились в воздухе:

— Присмотри за ней… если она где-то там. И за мной… если сможешь. Мне скоро предстоит трудный путь.

Она постояла так ещё несколько мгновений, пока дыхание не выровнялось и сердце не перестало колотиться так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь вой ветра. Затем, собравшись, двинулась дальше вдоль аллеи, медленно скользя взглядом вдоль бесконечных, монотонных рядов имён, пока не нашла то, что искала.

«Сицилия Лиотти.»

От матери не осталось ничего, кроме этих высеченных в камне букв. Тех, кого забрал Хаос, не оставляли после себя ни тел, ни плоти, лишь имя, выбитое на вечную память. Хаос пожирал всё, превращая в пыль и прах, не оставляя даже возможности для прощания. Дыхание перехватило, стало трудно дышать. Она не подошла сразу, застыв на месте, будто всё ещё надеясь, что это лишь дурной сон, морок, от которого можно отмахнуться, если сильно захотеть. В груди болезненно, физически сжалось. Глаза затуманились влажной пеленой, но слёзы, вопреки всем ожиданиям, так и не потекли — они словно застыли где-то глубоко внутри, превратившись в лёд. Имя было выбито недавно — резьба была свежей, острые сколы на камне ещё не запорошило снегом.

Мелисса медленно опустилась на корточки и сложила руки на коленях.

— Мама… — выдохнула она, и голос сорвался, едва коснувшись воздуха, оборвавшись на полуслове. Впервые за всё это время, за все эти годы, она позволила себе эту слабость — назвать её так, просто, по-детски. — Всё бы отдала, чтобы сказать тебе это не сюда. Чтобы ты действительно услышала.

Ветер внезапно стих, оборвав свой вой. В наступившей звенящей тишине было что-то священное, будто сама древняя крепость, сама земля Севера затаила дыхание, чтобы не помешать их последнему запоздалому прощанию.

— Ты осталась во мне, — прошептала она тише, прижимая ладонь к груди — под холодной тканью, где билось сердце. — Я чувствую это. Хаос был не только болью и разрушением, правда? Ты знала это. Ты приняла его, впустила в себя, чтобы защитить других. Ты… — она с трудом сглотнула горячий ком, подступивший к горлу, — ты просто не успела рассказать, как с ним жить дальше, как не сгореть, но я разберусь, научусь. Я всё

Она протянула руку и коснулась букв. Кончики её бледных пальцев осторожно скользнули по резьбе. Она не убирала ладонь очень долго, держа её на камне, будто через кожу, через дрожь в пальцах и холод камня могла передать всю ту невысказанную, накопившуюся за годы любовь, тоску и обещание. Снежинки беззвучно опускались ей на плечи, оседали на ресницах и таяли, оставляя мокрые следы, словно те самые слёзы, которые так и не смогли прорваться наружу. Белая птичка снова появилась из ниоткуда, бесшумно выпорхнув из-за тени колонн, сделала над ней один медленный, прощальный круг и исчезла за остроконечной крышей соседней башни, оставив после лишь лёгкий взмах крыльев и стойкое ощущение чьего-то незримого присутствия.

Девушка не плакала. Она просто сидела у подножия колонны, позволив себе ту глубокую, исцеляющую тишину, которую могла бы разделить только с матерью. Она не двигалась, пока тени на снегу не удлинились и не поползли в сторону. Мир вокруг замер в напряжённом ожидании, и лишь флаги на высоких, зубчатых башнях трепетали и щёлкали под редкими порывами ветра, напоминая, что жизнь не остановилась, она просто затаила дыхание, давая ей это последнее мгновение покоя. Она тихо, почти прерывисто выдохнула.

«Пора».

Мелисса со стоном поднялась, затёкшие ноги отозвались ноющей болью. Она потянулась, стараясь размять онемевшие мышцы, и уже собралась сделать первый шаг, как вдруг её резко качнуло в сторону. Земля уплыла из-под ног, закружилась. Она замерла и взглянула на свои руки. На бледной коже внутренней стороны запястий проступали символы — древние знаки печати, сначала едва заметные, но с каждой секундой становившиеся всё ярче и яростнее. Они светились тёмно-багровым, зловещим светом. Не успела она понять, что происходит, как острая боль, как удар кинжалом под рёбра, пронзила грудь, выжигая воздух из лёгких. Она судорожно закашлялась, сгибаясь пополам, и прикрыла рот ладонью — пальцы тут же стали тёплыми и липкими. Она отвела дрожащую руку и с ужасом уставилась на густую, почти чёрную кровь, обильно капающую на белый снег алыми каплями. Боль вспыхнула с новой силой, вырвав из горла короткий сдавленный вскрик, больше похожий на хрип. Колени подкосились, и она рухнула в снег, впиваясь пальцами в землю.

— Н-нет… Не сейчас… — прошептала она хрипло, но губы уже не слушались, немели, а мир поплыл перед глазами, теряя чёткие очертания. Последнее, что она успела осознать сквозь накатывающую волну небытия — это глухой удар собственного тела о землю и далёкий, тревожный крик птицы.

Печать на её коже пылала изнутри под тонкой тканью рубахи, отбрасывая зловещее, багровое свечение, пульсировавшее в такт её редкому, замедляющемуся сердцебиению. Каждый всплеск света казался последним. И в тот же миг, будто отозвавшись на эту агонию, в глубине крепости, под ледяными сводами башни, где огромный колокол молчал

Пока крепость просыпалась в панике, пока воины, на ходу застёгивая броню, выбегали из казарм, хватая оружие, Мелисса оставалась лежать у подножия мраморной колонны. Ветер, теперь не яростный, а странно осторожный, трепал край её рубахи, словно пытаясь укрыть, отогнать стужу, которая исходила уже не от неба, а изнутри неё самой. А высоко в небе, разрезая свинцовую пелену туч, снова пронеслась белая птица. Она кружила над распростёртым телом беспокойными кругами, и её пронзительные крики раздавались один за другим. Они звучали не как птичьи трели, а как отчаянный призыв, как последняя попытка небес позвать помощь для той, что уже не могла крикнуть сама. Её крики вторили ударам колокола, сливаясь в одну протяжную песнь тревоги.

Глава 24

ВЕЙТ

Юноша замешкался. Крошечная пауза, миг рассеянности, но того хватило, чтобы молниеносный кулак Джастина обрушился ему в ключицу. Удар был сокрушительным. Вейт услышал глухой щелчок кости, отдавшийся в зубах. Волна боли прокатилась по всему телу, вышибла воздух из лёгких вместе с коротким хрипом. Мир поплыл, залитый белыми искрами. Он беспомощно пошатнулся, отступая на шаг, и заскрипел зубами, пытаясь подавить стон. Джастин не жалел его — никогда. С самой первой ночи, когда кровь его изменилась навсегда, он не давал поблажек. Бил, толкал, сбивал с ног на промёрзшую землю так, будто каждый поединок был боем не на жизнь, а на смерть. И Вейт понимал: это была не жестокость. Это была их странная, суровая забота. Такая, какой она может быть только среди тех, кто прошёл через одно и то же и выжил.

— Ауч… — выдохнул он.

Он инстинктивно пригнулся, и следующий удар прошёл в сантиметре от виска, взметнув в воздух прядь белых волос.

— Ты уже труп, — без единой нотки эмоций констатировал Джастин. — Только что лишился руки, а сейчас лишишься и головы.

Неожиданно губы Вейта скривились в гримасе чистой, неконтролируемой ярости. Он резко качнул головой, сбрасывая с лица липкие пряди. Внутри что-то вспыхнуло — злость поднималась из самой глубины, обжигая изнутри. Дыхание сорвалось, стало тяжёлым, хриплым. Кожа на лице и руках натянулась, заныла. Зрение заострилось: он видел каждый кристаллик снега. С низким рычанием, идущим из самой грудной клетки, он бросился вперёд. Атаковал с неистовой яростью, которая пугала его самого больше, чем противник. Дремавшая внутри магия отозвалась, пульсируя горячими волнами под кожей. Но Джастин был быстрее. Лёгкий шаг в сторону, и молниеносный захват запястья. Точное, выверенное движение, и меч, звеня, вырвался из онемевших пальцев юноши, блеснув в воздухе тусклым серебром, прежде чем воткнуться в сугроб. Не успел Вейт осознать потерю, как мир перевернулся. Мощный захват свалил его через плечо на спину, весь воздух снова вылетел из лёгких. Он увидел над собой серое, низкое небо, и тут же на него сверху навалился Джастин. Тот прижал его голову к мёрзлой земле

— Управляй им! Не позволяй ему брать верх. Он — часть тебя. Не наоборот.

Юноша задыхался. Его грудь судорожно вздымалась, ловя жалкие глотки колючего воздуха. Он извивался под тяжестью чужого тела, как пойманный в капкан зверь. В какой-то миг его пальцы, уже не совсем человеческие, искривились. Суставы хрустнули, кожа потемнела, превратившись в длинные, чёрные и острые когти. Они с силой впились в сырую землю. Под рубашкой зашевелились мышцы, готовые разорвать ткань.

Джастин, не меняясь в лице, лишь усилил давление.

— Успокойся! Вдохни! Выдохни! Сосредоточься на моём голосе. На звуке своего сердца. Верни контроль! Давай же!

Но Вейта трясло, будто в лихорадке. Всё тело пылало изнутри, каждая мышца горела. Он дёргался, издавая хриплые, звериные звуки, глухо рыча и скрежеща зубами — они уже стали чуть острее, чем минуту назад. Ярость была похожа на чёрный прилив. Она заливала разум, вымывая из него всё человеческое, оставляя лишь первобытную потребность крушить и рвать.

Прошло несколько мучительных минут, наполненных лишь его захлёбывающимся дыханием, скрежетом зубов и глухими ударами сердца в ушах. Постепенно ярость начала отступать, уступая место изнеможению и боли. Дыхание стало глубже, медленнее. Чёрные когти один за другим вернулись к виду бледных, человеческих пальцев, дрожащих от напряжения. Злость не ушла — она никогда не уходила полностью, лишь отступила, затаилась глубоко в крови, свернувшись тёмным клубком где-то под сердцем, выжидая своего часа.

— Отпускай… — простонал он наконец, и голос его был хриплым.

Джастин выждал ещё несколько долгих секунд, прежде чем разжать пальцы и отстраниться. Его собственная рука от локтя до запястья горела и гудела.

— Наконец-то пришёл в себя, — выдохнул он, не столько с облегчением, сколько с привычной усталостью.

Поднимаясь на ноги, Джастин отряхнул с коленей снег. Вейт остался лежать ещё мгновение, уставившись в низкое небо. Потом с трудом, с тихим стоном, поднялся, разминая онемевшую руку. Боль от удара расходилась от локтя до плеча. Каждый вдох отдавался тупым уколом под рёбра.

— Ты слишком легко срываешься, — констатировал Джастин. — Плохо контролируешь себя.

— Знаю… — выдавил Вейт, отряхивая с одежды снег.

Он чувствовал себя разбитым, опустошённым. Каждая мышца гудела, кожа была липкой от пота, но хуже любой боли был стыд, который подступал к горлу плотным комком. Он снова поддался. Снова.

Джастин молча подобрал с земли их мечи. Один, простой и без украшений, с рукоятью, потемневшей от пота и крови, он протянул ему.

— Давай сначала.

Вейт посмотрел на знакомую рукоять, как на ядовитую змею. Сколько бы времени ни проходило, ему всегда казалось, что его катастрофически мало. Другие годами учатся контролю, а он…

— Давай. Ты же сам об этом мечтал, — Джастин вскинул брови. В уголках его глаз легли лучики морщин от усталой усмешки. — Вот она, реальность воина.

— Да иди ты, — по-дружески буркнул Вейт, но всё же взял меч.

Знакомая тяжесть в ладони хоть как-то возвращала его к реальности. Он перехватил рукоять обеими руками, привычно расставил ноги. И вдруг резкий, пронзительный звук расколол воздух над полем.

Сигнал тревоги.

Оглушительный рёв повторился второй раз, затем третий. Он пробежал ледяной дрожью по позвоночнику и вонзился прямо в сердце. Весь мир застыл на одно мгновение. Птицы

Виргар резко шагнул вперёд. Его хриплый голос прорезал нарастающую тревогу:

— Прорыв! По местам!

Его слова тут же подхватил другой, более молодой наставник с обритой головой и холодными, голубыми глазами. Его голос звенел, как сталь:

— Это не учения! Полная экипировка! Группа «Ворон» — к восточному пролому, немедленно! Бегом!

— Лучники на бойницы! Остановим их! — отозвался третий, низкий бас. — Ты! — он ткнул пальцем в бледного юношу. — Будешь подносить стрелы! Беги на склад, сейчас!

Их голоса накрыли двор сплошной волной. Кто-то запрыгивал в сапоги на бегу, кто-то на ходу затягивал ремень. Из арсенала передавали по цепочке оружие: мечи, топоры, арбалеты. Стук десятков подошв по камню сливался в гулкий перекат. Один за другим воины занимали позиции: взбирались на стены, замирали у бойниц, сходились плотной стеной у ворот.

Взгляды Вейта и Джастина встретились всего на секунду, но в ней промелькнули все долгие дни тренировок, все синяки и ссадины, все ночные попытки обуздать силу. Сейчас не было времени на слова. Они больше не ученики на плацу, а воины, и теперь придётся доказать это не наставникам, а себе и тому, что придёт из-за стен. Всё, чему их учили, начиналось прямо сейчас.

— Пошли, — коротко бросил Джастин и рванул в сторону казарм, не оглядываясь.

Вейт, сделав глубокий вдох, ринулся следом. Страх был, но его перекрывало острое осознание: это была его первая настоящая встреча с тем, о чём он до сих пор лишь слышал пугающие истории. Его первая битва со зверем Хаоса. Не с его тенью внутри, а с самой его плотью. Кровь гудела в ушах, сердце колотилось в горле, но даже сквозь этот шум он почувствовал, как земля под ногами гудит. Сквозь каменные плиты передавался низкий, мощный гул, будто что-то огромное ломило её изнутри. Каждый удар отдавался дрожью в голенях. Послышался оглушительный, нечеловеческий рёв.

Звери Хаоса уже рядом.

ТАЛЛИ

Сердце девушки колотилось так громко, что казалось, заглушит всё вокруг. В ушах стоял тот самый пронзительный звон — точь-в-точь как в тот день, когда небо обрушилось перед её детскими глазами. За окном плясали багровые отсветы. Где-то глубоко под ногами грохнуло, и с потолка посыпалась пыль. Грудь сдавило ледяными тисками. Резкий прилив паники окатил её с головы до ног. Колени подкосились. Руки задрожали. Воздух не шёл в лёгкие. Холодный пот стекал по спине. Она почти бессознательно брела по

«Нет… только не сейчас… не сейчас…»

Мимо проносились воины, их лица мелькали размытыми пятнами.

«Мелисса… Я должна найти её. Я должна…»

Пальцы беспомощно скользнули по стене. Она попыталась оттолкнуться, но ноги не слушались. И вдруг её накрыла тень. Талли моргнула, пытаясь сфокусировать зрение — перед ней стоял отец. Он был в полной боевой готовности. Кираса из кожи змеевика сидела на нём безупречно. На боку висел меч, за спиной алебарда. Лицо было спокойным, но в глазах горела решимость. В тот миг она до боли позавидовала этой его выдержке. Его сильные пальцы уверенно схватили её за плечи.

— Талли, где Мелисса?

— Я… я не знаю, — прошептала она. — Она должна была быть в своей комнате, я… я шла к ней… когда начался…

— Её там нет. — Он резко покачал головой, и взгляд стал жёстким, без тени мягкости. — Я уже проверил — комната пуста. Послушай меня, дочь. Ты должна найти её. Найти, спрятать и защитить любой ценой. Она — последняя надежда этого места. Мы не можем её потерять. Она должна выжить. Ты понимаешь меня? Пообещай.

Талли молча, судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её лицо побледнело ещё сильнее, а в глазах стоял ужас.

Лестар увидел это — увидел, как она балансирует на самой острой грани. Тогда он смягчился всего на миг. Он наклонился, и его шершавые губы коснулись её холодного, влажного от пота лба. В этом быстром прикосновении было всё: благословение воина, молчаливое прощание и вся та огромная, невысказанная любовь.

— Ты справишься, — тихо сказал он, и она услышала эти слова сквозь гул в голове и грохот снаружи. — Просто поверь в себя.

Затем его взгляд резко метнулся к окну. Небо на востоке не просто горело — оно чернело, будто его залили густыми, живыми чернилами. Чёрные, бесформенные птицы Хаоса уже кружили над стенами. Лестар сжал губы, в последний раз коротко взглянул на дочь, развернулся и ушёл. Его тёмный силуэт растворился в полумраке коридора. Девушка осталась одна. На несколько мгновений мир бушевал вокруг, не задевая её. Но приказ отца и жгучее ощущение его поцелуя на лбу медленно вернули её к реальности. Она снова почувствовала холод камня под ногами и едкий запах дыма.

Вся крепость пришла в движение. Воины сбегались со всех сторон. Щиты глухо гремели, клинки с протяжным звоном выходили из ножен. На закалённых лицах не было ни страха, ни растерянности, только суровая собранность и холодный огонь в глазах. Эти люди уже прошли через ад и теперь почти жаждали встретить Хаос лицом к лицу. Из оружейных выходили фигуры в чёрной броне. Кто-то из бывалых громко и грубо смеялся, выдавливая из себя страх. Кто-то, пробегая мимо алтаря, шептал короткую молитву. А кто-то шагал молча, сжав челюсти, устремив пустой взгляд вперёд. С нижних ярусов по скрипящим лестницам поднимались новобранцы, совсем ещё мальчишки. Их руки, белые от напряжения, так крепко сжимали рукояти мечей, что, казалось, они вот-вот треснут.

Наставники кричали с балконов. Мощный голос Виргара гремел с главной башни:

— Срочно на усиление восточной стены! Живо, шевелитесь!

Нарастающий гул доносился с каждого уровня. Камни под ногами дрожали. Из-за стен уже

— Талли, ты справишься. Ты больше не боишься, — проговорила она про себя.

Паника, сжимавшая грудь наконец отступила, уступая место трезвому, почти безэмоциональному рассудку.

«Где искать? Где она может быть в такой час? Не в своей комнате — отец проверил. Не в главных залах — там уже давно лазарет и командный пункт…»

И тогда ответ пришёл сам собой.

— Конечно! Как же я сразу не догадалась…

Девушка сорвалась с места. Лёгкие тут же загорелись от колючего воздуха, захватываемого на бегу. Она мчалась по коридору, и звук её шагов сливался с общим гулом. Несколько раз она едва не врезалась в бегущих навстречу воинов. Те отскакивали в сторону с проклятьями, кто-то хрипло кричал вслед, чтобы убралась с дороги, но она не оборачивалась, захлёстываемая одной мыслью. Она слетела вниз по лестнице, пронеслась через холл, где лучники на ходу натягивали кольчуги. Наконечники стрел, отлитые из тусклого, почти чёрного асмарского металла, поглощающего свет, опасно поблёскивали. На полном ходу она выхватила со стойки кинжал и сжала знакомую рукоять с облегчающей уверенностью.

Выбежав на площадь, она ощутила, как земля под ногами отдаёт чуть слышной, но зловещей вибрацией. Будто где-то внизу бьётся огромное сердце. Она судорожно прочёсывала глазами пространство: статуи, колонны… И вдруг её взгляд зацепился за что-то в глубокой тени у подножия дальней колонны. Сначала мозг отказался верить, но сердце ударило раз, другой, прежде чем с ужасом узнало в этом маленьком, неподвижном силуэте подругу.

— Мелисса!

Она бросилась вперёд, не чувствуя под собой ног, и рухнула на колени рядом. Мелисса лежала на боку, лицо мертвенно-бледное, веки плотно сомкнуты. Дыхание было настолько редким, что почти не улавливалось. Талли схватила её за плечи, с отчаянием вглядываясь в знакомые черты.

— Мелисса! Слышишь меня? — её голос сорвался на высокой, почти истеричной ноте. — Это я, Талли! Проснись! Пожалуйста, открой глаза!

В ответ Мелисса лишь слабо застонала.

Над ними что-то низко загрохотало. Талли подняла взгляд. Небо над крепостью было чёрным. Внутри этой массы вспыхивали багровые прожилки, словно раскалённые трещины в самой реальности. Звери Хаоса шли. Снова. И из этой тьмы, с оглушительным визгом, вырвались гигантские птицы, сотканные из тьмы. Они кружили над городом, их крики резали слух. Одна из них спикировала вниз. Мгновение, и её когти впились в тело мальчишки-подмастерья, бежавшего с охапкой дров. Он даже не успел вскрикнуть. Тварь взмыла вверх с добычей и исчезла в багровой мгле, оставив после себя лишь несколько тёмных капель на снегу.

— Нет! — закричала женщина в окне неподалёку.

Её плач перешёл в пронзительный вопль. Она рухнула на колени, раскинув руки к чёрному небу. По площади покатилась волна паники. Горожане метались в поисках спасения, которого не было. Одни ломились в подземелья, другие бежали к

МЕЛИССА

Снег был тёплым. Это первое ощущение пробивалось сквозь пелену беспамятства. Он обжигал спину липкой влагой. «Это не снег. Кровь!» — осознание медленно пробивалось сквозь туман в голове. Где-то далеко доносился глухой гул, похожий на рычание зверя. Внутри — звенящая пустота и одна жгучая боль, растекавшаяся из груди. Рядом взвыла сигнальная тревога. Резкие удары в колокол пробились сквозь гул.

«Прорыв!»

Чьи-то руки трясли её за плечи. Сорванный голос звал по имени.

— Мелисса! Мелисса, очнись! Ты слышишь меня?!

Она заставила себя открыть глаза, с трудом разлепив ресницы, примёрзшие инеем и чем-то тёмным. Мир поплыл. Воздух дрожал, наполненный незримым, давящим на уши напряжением.

«Хаос. Он здесь».

Она чувствовала его каждой клеткой своего тела. Он дышал с ней в унисон, и от этого дыхания в груди всё сжималось. Первое, что проступило из размытого марева — лицо Талли. Как только их взгляды встретились, лицо подруги дрогнуло.

— Слава богам... ты жива... — прошептала она хрипло. — Вставай, нам нужно идти.

Мелисса с трудом приподнялась, опираясь на плечо Талли. Тело не слушалось, было ватным и чужим. Она посмотрела на ладони: они были в тёмной, густой, уже застывшей крови. Её ли это кровь? Или кого-то другого? И тогда воспоминания накатили волной: ослепительная вспышка света, чей-то короткий вскрик и разрывающая боль. Она всмотрелась в кожу предплечья. Сложные символы на теле теперь казались едва различимым, бледным узором.

«Древняя печать… она разрушилась!».

Она сглотнула горький ком в горле и обхватила себя руками, склонившись вперёд.

— Что произошло?.. Как…? — её голос прозвучал хрипло и чуждо.

— Прорыв, — коротко ответила Талли, её взгляд метался по площади. — Это произошло внезапно. Они прорвали границу в том самом месте. Идут с востока. Их очень много.

Мелисса медленно подняла голову. В её глаза вспыхнуло и погасло леденящее предчувствие.

— Этого не может быть…

— Это именно то, о чём ты подумала. Грань разорвана прямо в сердце долины.

Девушка глухо застонала, ощущая вкус поражения.

— Геральд... — это имя сорвалось с её пересохших губ. — Он всё-таки добился своего… Мы были слишком беспечны.

Талли подхватила её под руку и почти потащила к стенам. Снег под ногами, смешанный с пеплом, глухо скрипел. Ветер, пахнущий гарью, кровью и чем-то гнилостным, бил им в лица. В ушах стоял непрерывный рёв монстров, людей и надвигающейся бури. Навстречу им выбежал отряд асуров, совсем ещё юнцов с широко раскрытыми глазами. Их лица, не утратившие детской мягкости, были обращены к багровому небу, заворожённые жутким зрелищем.

— Шевелитесь, живо! Звери Хаоса не будут ждать, пока вы соизволите явиться! — раздался низкий голос одного из наставников. Коренастый воин со свежим шрамом, рассекавшим щёку, подгонял ребят.

Над ними, почти касаясь стены, пронеслась огромная тень. Девушки инстинктивно пригнулись. Воздух разрезал пронзительный, визгливый звук, похожий на смех и на вопль одновременно.

— Их слишком много, — быстро прошептала Талли. — Восточные ворота могут не выдержать. Нам нужен план, и он нужен сейчас!

— Сначала подготовимся.

Они ворвались в оружейную. Мелисса сдёрнула с крюка свою броню — лёгкий набор из тёмной кожи змеевика. Взяв

В дверном проёме возникла фигура Омирона. Его отряд завершал последние приготовления — воины натягивали ремни, проверяли оружие, перебрасывались короткими фразами. Сам наставник стоял неподвижно, задумчиво глядя на багровое небо.

— Ваше Величество, — коротко произнёс он. — Виргар с основными силами сдерживает их у восточной стены. Наша задача — не пустить прорыв в сердце города. Мы создаём второй рубеж у старого рынка.

— Отлично, — Мелисса резко подняла подбородок. Её глаза теперь отражали багровое зарево. — К вам присоединится отряд Мейри. Мы обязаны сдержать их, жители не должны пострадать.

Омирон молча кивнул, затягивая последний ремень. Его взгляд скользнул по Талли.

— А вы куда?

— Восточные ворота, — ответила она без колебаний. — Мы постараемся закрыть прорыв.

Взгляд Омирона задержался на них. Его черты смягчились едва заметной тенью одобрения.

— Тогда берегите себя, и смотрите в оба. Да пребудет с вами сила предков и острота ваших клинков.

Мелисса ответила кивком, уже разворачиваясь. Омирон повернулся к отряду, взметнув руку.

— Отряд, за мной! Вперёд!

Девушка перевела взгляд на подругу. В её глазах стояла та же стальная решимость.

— Готова?

Талли лишь слегка кивнула, поправив хватку на тетиве.

— Теперь да.

Они побежали навстречу ветру и рёву зверей Хаоса, что уже ломились в ворота их дома.

ВЕЙТ

Каменные ступени гудели под ногами, пока они с Джастином взбирались к стенам. Широкие, промёрзшие пролёты были усыпаны свежим снегом, а в углах, куда не доходил свет, уже намерзал толстый, ледяной налёт, хрустевший под подошвами. Вой тревоги не смолкал ни на секунду. Сверху, с высоты стен, весь мир лежал как на ладони. Чёрные пики гор терялись в тумане, а внизу, за стенами, из-за перевала выползала сплошная, чёрная рябь. Звери Хаоса приближались с каждым вздохом. На стенах уже стояли воины — молчаливые силуэты на фоне багрового неба. Кто-то отряхивал с нагрудника наледь, кто-то точил меч, кто-то стоял с луком, устремив взгляд вдаль. Молчание среди них было тяжелее любого шума

Джастин взлетел на последнюю ступень и повернул к командной башне. Вейт задержался на краю стены, вцепился пальцами в холодный камень и вгляделся в то, что надвигалось. Их было много. Сначала существа казались тенями, но стоило им вырваться из тумана, как реальность задрожала. Они были уродливо похожи на зверей, но их тела окутывала клубящаяся тьма, пожирающая свет, а в глубине горели багровые глаза, полные ненависти. Они неслись вперёд с хриплым рёвом, выламывая деревья и топча землю. Чем ближе подбирались, тем громче гудели стены. Юноша почувствовал, как глубоко внутри зародился древний инстинкт — не страх, а холодная ярость, пробуждающаяся в крови. Он уже не мог отличить, где заканчивается его воля и где начинается та дикая сила, что теперь жила в нём.

Стук шагов за спиной — Джастин вернулся. Чёрная броня облегала его тело, не стесняя движений, а растрёпанные ветром белые волосы обрамляли лицо с ярко горящими глазами.

— Главный удар придётся на восточную стену, — выдохнул

— Я вижу, — глухо ответил Вейт, не отрывая взгляда от горизонта, где первые тени уже пересекали черту, за которой начиналась дорога к крепости.

— Готов?

— Нет, — честно признался он, сжимая рукоять меча до побеления костяшек. — Но разве это нас когда-то останавливало?

На соседнем участке стены хриплый голос прорезал воздух:

— Строиться! По парам! Готовность — две минуты!

Лучники чётко встали в линию. Ветер бил в лица, но руки не дрожали. У ворот арбалетчики натягивали тетивы.

— Вейт, — Джастин положил ему руку на плечо. — Контролируй себя.

— Постараюсь, — с трудом выдохнул юноша. — Если сорвусь… останови.

— Обещаю, — твёрдо кивнул друг.

В это мгновение восточные ворота дрогнули от первого удара.

— На позиции! — проревел Виргар. — Первая группа — прицельный огонь! Вторая — держать вход!

Первые стрелы сорвались с тетивы. Некоторые твари взревели, но ни одна не упала — стрелы лишь раздражали их.

— Огонь в глаза! В глаза, мать вашу! Целиться! — рявкнул Лорик, высокий воин с обожжённой половиной лица, багровевшей сейчас от ярости. Он приложился к тяжёлому арбалету, щёлкнул спуск, и толстый болт, жужжа, вонзился в морду ближайшего зверя, пробил горящий глаз и ушёл глубоко в череп. Тварь взвыла, затрясла головой и, потеряв координацию, завалилась на бок, снося с ног нескольких сородичей.

— Держать линию! — донёсся с центральной башни сорванный крик.

— Готовься! — крикнул Джастин, вскидывая меч и занимая место плечом к плечу с ним.

И вот он настал тот миг, когда первая волна живого мрака обрушилась на стены. Камень задрожал под ногами. Весь мир для Вейта сузился до размеров ближайшего оскала, до свиста летящей когтистой лапы. Звери Хаоса врезались в кладку с такой силой, что стены застонали. Воздух содрогнулся, наполнившись лязгом стали, криками и рёвом. Снег взвился белой пеленой и тут же окрасился в багровые тона. Они лезли наверх с пугающей лёгкостью, цепляясь когтями за малейшие швы между камнями. Один такой, с разорванной до ушей пастью, взметнулся прямо к их бойнице. Юный воин Тарен метнул в него дрожащей рукой копьё, но промахнулся, и лезвие лишь чиркнуло по твёрдой шкуре.

— Тарен, назад! — пронзительно крикнула Хелина, девушка с копной белоснежных волос. Она резко прыгнула вперёд и ударила зверя по лапам. Топор с хрустом перерубил кость. Чудовище сорвалось с высоты.

Вейт нырнул под удар зверя Хаоса, похожего на помесь волка. С разворота рубанул мечом поперёк его бока, и чёрная кровь брызнула на камень и зашипела. Зверь завопил, но уже сзади на него прыгнул другой. Тут же шквал стрел с соседнего пролёта — лучник прикрыл его, выпустив три стрелы одна за другой прямо в открытую пасть.

— Держаться! Не дайте им взобраться! — раздался хриплый крик. — Используйте силу, если можете!

На северной стороне в гущу боя ворвались близнецы Торвенны. Две женщины в чёрных доспехах двигались с пугающей слаженностью. Их клинки сверкали в смертоносных полукругах. Они работали в идеальном ритме: одна отвлекала широким взмахом, другая тут же наносила убийственный укол в незащищённую шею или подмышку. Но натиск был слишком плотным. Из-за поворота стены показались ещё два чудовища. Одно из них, объятое тьмой, с размаху врезалось в бойницу, где стоял лучник Эрик. От удара мужчина отлетел к парапету и замер. Его лук переломался пополам.

— Эрик! — закричал кто-то, но

Неподалёку дрожал Лейно. Его пальцы бессильно скользили по рукояти меча. Рядом с ним с грохотом разлетелся в щебень кусок парапета — тяжёлая тварь обрушилась на стену. Юноша вскрикнул, отскакивая, но вдруг рядом возник Лестар. Его глаза горели алым светом. Одним точным ударом он добил чудовище, вонзив клинок в основание шеи и резко провернув его. Тёмная кровь хлынула на камни.

— Встань, — коротко бросил наставник и шагнул навстречу следующему зверю, оставив в воздухе алый след.

Джастин держался плечом к плечу с Вейтом. Он был весь в поту и крови. Его меч почернел от липкой крови зверей Хаоса, а лицо исцарапано и покрыто сажей от дыма. Он не произносил ни слова, просто бил, шаг за шагом оттесняя тех, кто взбирался на стену.

Вейт кожей чувствовал: напряжение нарастает с каждой секундой. Существ не убывало — за первой волной, от которой ещё теплился дым на камнях, накатывала вторая, а за ней уже виднелась третья, ещё более многочисленная.

В другом секторе одна из тварей, высокая, как два человека, прорвалась на гребень стены. Она схватила ближайшего воина и раздавила его доспехи. Крепкий мужчина с шрамом через лицо прыгнул на чудовище. Его глаза полыхали алым светом, пальцы изогнулись в когти. Он вонзил меч прямо в макушку твари. Клинок вспыхнул голубым заревом и пронзил её насквозь. Зверь Хаоса разлетелся на куски, но передышки не было. Снизу прыгнула другая тварь, воин едва увернулся. К нему бросился на помощь другой, и они вдвоём начали кружить вокруг зверя.

— Перегруппироваться! Сомкнуть ряды!

Крики стали пронзительнее. Один из асуров, молодой парень с раной в животе, полз по камню, оставляя за собой тёмный влажный след. Арвин, огромный мужчина с топором, подхватил раненого одной рукой и прикрыл своим щитом от удара когтистой лапы. Удар пришёлся по металлу с таким звоном, что его отбросило назад.

— Не сейчас, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Это ещё не конец.

Небо над ними загремело, но это был не гром, а разрывающий воздух свист.

— Птицы! Сверху! Берегись! — заорал дозорный с самой высокой башни.

Гигантская тень пронеслась над головами. Птицы Хаоса, уродливые создания с колючей тьмой вместо перьев, пикировали на город стаями. Они выныривали из багровых туч, будто рождаясь прямо из этой пелены. Их размашистые крылья заслоняли скудный свет, а в глубоких глазницах пылал алый огонь. Они ныряли вниз, в улочки, и когтистыми лапами выхватывали тех, кто не успел добежать до укрытий, унося их в небо. Одна из них спикировала и схватила женщину, пытавшуюся прикрыть собой детей. Гаррис, ветеран отряда Омирона, метнул в неё копьё. Оно вонзилось твари в бок, и та, издавая визг, разжала когти, уносясь ввысь.

— Не дайте им прорваться! Удержать строй! — гремел Виргар с гребня стены. Он отбивался от трёх зверей Хаоса сразу, его меч, залитый чёрной кровью, светился яростным синим пламенем, оставляя на шкурах монстров дымящиеся раны, от которых шёл смрад горелой плоти.

От вида всего этого ужаса внутри Вейта что-то окончательно сорвалось с цепи. Он не помнил, как знаки на его предплечьях вспыхнули багровым светом. Не помнил, как магия вырвалась из кончиков пальцев, окутав меч холодным пламенем.

И всё это было лишь началом долгого дня.

МЕЛИССА

Они бежали по коридорам. Впереди нарастал низкий гул. Девушки проскочили мимо распахнутых ворот, и в лицо им ударил порыв ледяного, режущего воздуха. Наружу, во внутренний двор, вырывались целые снежные вихри, и тот снег, что издалека казался чистым, вблизи оказался серо-чёрным от копоти и пепла. Ветер нёс с собой едкий запах — гари, свежей крови и чего-то неземного, прогорклого, отчего во рту появлялся противный медный привкус и сводило скулы.

По двору в панике метались люди. Жители, закутанные в первые попавшиеся пледы и куртки, бежали, спотыкаясь и падая на скользком камне, пытаясь добраться до укрытий. Кто кричал имена близких, кто бормотал обрывки молитв, а кто просто бежал молча, с пустыми, остекленевшими от ужаса глазами.

— Скорее! — крикнула Талли, указывая на узкую лестницу вверх.

Они побежали. Ботинки скользили по обледеневшим ступеням, руки цеплялись за промёрзшие перила, обдирая кожу до крови. На последней ступени девушка споткнулась, но Мелисса мгновенно подхватила её под локоть, и они вместе, помогая друг другу, выбрались на небольшую площадку наверху. Перед ними открылась вся долина. У подножия гор чернел разрыв. Из него сочился багровый свет и клубился чёрный дым. Казалось, кто-то разорвал ткань мира. И из этой раны выползали и вылетали существа Хаоса. Они изливались целой волной, несущейся к стенам крепости.

— Они уже у стены... — прошипела Талли, её пальцы побелели, впиваясь в камень. — Это невозможно...

Над крепостью ревели сигнальные трубы. На самых высоких башнях вспыхивали и гасли огни, передавая отчаянные сообщения. Всё пространство стены полыхало пламенем сражения. Воины сдерживали бешеный натиск, но строй уже колебался. Щиты с треском ломались под ударами, мечи звенели, и с каждым мгновением их блеск тускнел, покрываясь липкой, чёрной кровью. Один из зверей, гигантское существо, похожее на паука, сумел перелезть через зубцы. Его тут же окружили, сбили с ног градом копий и добили, но на его место уже лезли другие, цепляясь за труп. В толпе мелькала фигура Виргара. Он орал приказы, его меч описывал смертоносные дуги.

Мелисса стояла неподвижно, не мигая. В её широко раскрытых глазах не было страха, только боль, будто она физически чувствовала каждый смертельный удар там, внизу, каждую потерянную жизнь и обрывающийся крик. Её лицо было бледным и отрешённым.

— Я чувствую, как печать... тянет к этому разлому... — прошептала она.

Талли резко обернулась. На коже Мелиссы снова загорелись древние символы. Они светились неровно, пульсируя в такт ритму, исходящему от разлома.

— Значит... ты сможешь его закрыть? — прошептала она, и в её голосе прозвучала хрупкая надежда.

Мелисса медленно, с трудом кивнула.

— Я должна… надеюсь, у меня хватит сил…

— Я пойду с тобой, — без колебаний произнесла Талли.

Девушка повернулась к ней. В её глазах вспыхнула безмерная благодарность.

— Спасибо, Талли.

— Нам нужно добраться до восточных ворот!

— Бежим! — отозвалась Мелисса.

И они побежали вниз по узкому проходу, мимо полуразрушенных домов с заколоченными ставнями, мимо раненых, стиснувших зубы от боли, и командиров, хрипло ревущих

ВЕЙТ

Восточные ворота рухнули с оглушительным грохотом. Массивные створки разлетелись на щепки, и в разлом хлынула живая тьма. Звери Хаоса врывались внутрь один за другим. Они были похожи на чернила, выплеснутые на белую страницу заснеженного города. Они бежали на четвереньках, прыгали с неестественной ловкостью, ползли на брюхе, извиваясь. Каждый их шаг оставлял на земле чёрные, дымящиеся следы, словно сама тьма въедалась в камни и почву, отравляя их. Воздух наполнился удушающей смесью гари, железа и крови.

Вейт, стоявший на краю стены, перегнулся через парапет. Его глаза налились кровью, лицо исказила гримаса ярости. Она вспыхнула в нём, сжигая страх. Он уже не думал, лишь чувствовал. С низким, звериным криком он прыгнул вниз, прямо со стены.

— Вейт, куда?! — отчаянно крикнул ему вслед Джастин, но его голос потонул в гуле.

Юноша тут же прыгнул за ним, но путь ему перегородил зверь Хаоса. Он бросился на него с рёвом. Джастин увернулся, оттолкнувшись от стены. Его меч вспыхнул ярким синим светом, и в прыжке он вонзил клинок прямо в узкую, змеиную голову твари. Сбоку в бой ворвался Арвин. Его двуручный топор описал сокрушительную дугу, развалив тварь пополам.

— Спасибо, — Джастин отрывисто кивнул. — Я за ним!

Он бросился вниз по груде обломков, преследуя друга.

Вейт уже был внизу. Повсюду лежали обломки, догорали балки. Испуганные лошади неслись прочь, люди метались и кричали. В конце улицы, в тупике, двое детей прижались друг к другу от страха. Их путь преграждал зверь Хаоса — массивный, похожий на северного волка, но больше и страшнее. Его лапы, длиннее человеческого роста, были увенчаны когтями, похожими на кривые кинжалы. Глаза пылали кроваво-красным светом, а из пасти капала вязкая слюна, разъедавшая камень с шипением и оставлявшая мелкие дымящиеся ямки. Он низко наклонил голову, готовясь к прыжку, мышцы на задних конечностях напряглись. В этот миг в его бок со всей силы врезался юноша. Мощный удар плечом, и следом резкий взмах клинка. Сталь рассекла плоть, хлынула чёрная кровь. Зверь взревел от боли, отшатнулся, оставляя на снегу дымящуюся борозду.

— Эй! Сюда! — заорал он, вставая между зверем и детьми, широко расставив ноги. — Я здесь! Со мной дерись!

Но зверь не был глуп. Он неестественно выгнул спину и одним толчком прыгнул вверх по отвесной стене. Затем ринулся оттуда вниз, прямо за его спину.

— Вейт! Сзади! — отчаянно крикнул Джастин, уже спрыгнувший вниз и бежавший к ним.

Чудовище издало глухой рык и дёрнулось в сторону Вейта. Удар лапы прошёл в сантиметрах от его головы. Тот едва успел перекатиться, вскочил на колено, подняв меч как щит. Сердце билось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Джастин уже был рядом. Его клинок сверкнул, ударив зверя по боку. Лезвие оставило глубокую рану, но не остановило чудовище.

— Лапы! Бей в лапы! — рявкнул он, отпрыгивая от нового удара.

Вейт кивнул и замахнулся. Его удар пришёлся точно по задней лапе зверя. Сталь с мокрым хрустом перерубила сухожилия. Чёрная, густая как смола кровь брызнула во все стороны, обдав его с головы до ног едкой, обжигающей жижей, от которой зашипела кожа на лице. Чудовище взвыло. Его когти

— Джастин! — взревел Вейт.

Он не помнил, как бросился вперёд. Меч в его руках вспыхнул синим пламенем. Он поднял его над головой и вонзил клинок в основание горла чудовища. Металл прошёл сквозь плоть и кость. Зверь захрипел, затрясся и затих.

— Живой?! — хрипло крикнул он, оборачиваясь к груде камней.

Пыль рассеялась. Из-под камней пошевелилась рука, а затем поднялся Джастин. Он, шатаясь опёрся о уцелевший фрагмент стены, вытирая тыльной стороной руки кровь с разбитого подбородка.

— Бывало и хуже, — выдохнул, криво усмехнувшись. — Только плечо... кажется, треснуло.

Вейт лишь молча кивнул, переводя дух. Рядом, прижавшись к холодной стене, всё ещё дрожали двое детей. Мальчишка не отрывал широкого, потрясённого взгляда от мёртвого зверя Хаоса.

— В убежище, живо! — рявкнул Джастин, превозмогая боль и резко указывая свободной рукой на узкий, тёмный проход между домами. — Бегите, не оглядываясь! Мы прикроем!

Дети метнулись в указанную щель, их маленькие фигурки мгновенно растворились в темноте. Вейт проводил их взглядом, а затем сплюнул в растоптанный, почерневший снег. Его кровь ещё кипела. Он чувствовал дикое удовольствие, пьянящий восторг от того, что он жив, а враг мёртв. Ему хотелось ещё. Тьма внутри зашевелилась, заурчала от удовольствия.

Сверху, над крышами, вдруг раздался оглушительный грохот. Они резко обернулись на звук. Прямо над восточной стеной, между двумя зубчатыми башнями, вспыхнуло облако густого, синего дыма.

— Это Виргар! — выкрикнул Джастин, узнавая магический сигнал тревоги. — Он собирает нас!

— Идём! — коротко бросил Вейт, и его голос уже звучал хрипло, с той звериной нотой, которая пугала его самого.

Их путь лежал по заваленным обломками улицам, обратно к стене. Казалось, весь город стал полем битвы. На перекрёстках, сбившиеся в отряды, воины отчаянно отбивались от когтистых тварей, которым удалось прорваться вглубь кварталов. На крышах лучники, зацепившись за дымовые трубы, выпускали стрелу за стрелой в низколетящих птиц-хаоса, чьи тени скользили по земле. А там, впереди, на восточной стене, уже собирался их отряд.

МЕЛИССА

Девушки бежали, петляя между уставшими воинами, сквозь дым, мимо обломков. Сапоги скользили по камням, залитым чем-то тёмным и липким. Воздух резал горло при каждом вздохе. В ушах стучал только один ритм — бешеный стук собственного сердца. Они бежали быстрее, чем когда-либо, не чувствуя усталости.

У восточных ворот бушевал кромешный ад. Стрелы вылетали из бойниц чёрными роями. Воины на стене кричали хриплыми, сорванными голосами. Из-за стены доносился непрерывный, яростный вой.

— Поднимаемся! — выкрикнула Талли.

Они вцепились в обледеневший камень и начали карабкаться вверх по узкой лестнице, вырубленной в толще стены. Щебень и крошка сыпались из-под сапог, острые кромки ступеней впивались в колени сквозь ткань. Над головой ревела буря, рождённая хаосом. Ветер рвался в лица, хлестал по щекам ледяными порывами, а едкий дым щипал глаза до слёз. Они цеплялись за каждый выступ, двигаясь почти вслепую. Когда они наконец добрались до верха, перед ними открылось пекло. Пространство стены превратилось в

— Ваше Величество! — выкрикнул он, увидев девушек. Склонившись вперёд, он произнёс глухим голосом: — Такого разлома я ещё не видел... Он слишком большой. Мы должны закрыть его, иначе…

— Мы готовы! — твёрдо ответила Мелисса. Она сжала ладонь Талли в своей, и та ответила коротким кивком.

С глухим шелестом рядом с ними опустился Лестар. Его белые волосы растрепались и были покрыты брызгами крови. Броня была пробита, по боку сочилась тёмная влага. Его глаза горели алым огнём. Он на мгновение задержал взгляд на дочери, и его плечи чуть опустились.

— Их слишком много... — мужчина сглотнул, его взгляд был прикован к долине, откуда лился нескончаемый, пульсирующий поток тьмы. — Разлом растёт прямо на глазах. Мы не удержим крепость и часа.

— Я вызову свой отряд, — рявкнул Виргар. Он выхватил из-за пояс матовую, чёрную сферу, ударил ею о камень, и та выпустила вверх ярко-синий клуб дыма, который не рассеивался даже под самыми яростными порывами ветра.

Сигнал был подан. На стену начали стекаться воины. Сначала один, затем двое, пятеро.

— Я пропустил всё веселье? — раздалась хриплая фраза. Из дыма появился высокий мужчина с обожжённой половиной лица. Лорик. Его длинное, зазубренное копьё за спиной светилось голубым светом. Он кивнул Виргару, и в его уцелевшем, пронзительном глазу плескалась привычная мрачная насмешка. — Чего такие хмурые, как на поминках? Покажите, где тут главная резня. Я готов поучаствовать, пока совсем не заржавел.

— Тебе бы только смеяться да драться, — отозвался низкий, уставший голос. Арвин тяжело хромал, его бедро было окутано льдом, сдерживающим кровь. Топор в его руке был залит чёрной жижей. Губа была безобразно рассечена, половина лица покрыта толстым налётом пепла и запёкшейся крови, но глаза, вопреки всему, сверкали живо, с той же старой, дерзкой искрой, которая не гасла даже сейчас.

— Где Фил? — спросил Лорик, окидывая взглядом их измождённую группу.

— Он мёртв, — коротко ответил Арвин. Его пальцы, и без того крепко сжимавшие рукоять топора, сжались ещё сильнее.

Позади них, со стороны долины, громыхнуло так, будто обрушилась гора. Камни под ногами дрожали, стена подрагивала. Все резко обернулись, вглядываясь в багровую мглу. Там, где ещё минуту назад зияла узкая трещина, теперь клубился чёрно-багровый вихрь. Разлом расширился, и сквозь него уже вылетали и выползали новые звери Хаоса.

— Остальные?! — проревел Виргар.

— Уже здесь! — послышались отрывистые ответы, и из тени выступили ещё несколько фигур.

— Про нас не забудьте.

Джастин первым вскарабкался на гребень стены, цепляясь за камень окровавленными пальцами. Он дышал тяжело, грудь ходила ходуном, но лицо оставалось спокойным. На виске темнела запёкшаяся рана, наплечник брони болтался на последних заклёпках. Следом поднялся Вейт. Его глаза горели алым пламенем, в них пульсировала дикая, необузданная сила, грозящая вырваться наружу в любой миг. Он скалился, обнажая сжатые зубы, и в этом оскале было что-то пугающе нечеловеческое.

— Он едва держится, — произнесла Мелисса, не отрывая взгляда от юноши. Ветер развевал её рубаху, обнажая символы на руке, что светились в унисон с заревом на горизонте. — Если сорвётся сейчас, мы не сможем ему помочь.

— Я справлюсь, — прорычал Вейт сквозь сжатые зубы. Его голос был низким, с хрипотцой, и уже не совсем принадлежал человеку.

Девушка лишь настороженно кивнула, не веря, но и не споря.

— Помни, если поддашься Хаосу сейчас, дороги назад может не быть. Ты станешь частью той тьмы.

— Я прослежу за ним, — твёрдо выступил вперёд Джастин. — Я помогу ему.

Мелисса лишь сжала губы.

— Ты и сам еле стоишь, — Виргар взглянул на Джастина, заметив тёмную кровь под наплечником.

Юноша пожал здоровым плечом:

— Пустяки. Бывало и хуже.

Он положил ладонь на раненое плечо, и под пальцами выступил голубоватый свет. Кожа вокруг раны побелела, сама рана затянулась тонкой коркой прозрачного льда, которая тут же покрылась сеточкой трещин. Виргар сжал губы, медленно выдохнув пар. Он знал цену такой помощи — это была лишь отсрочка.

— Какой план?! — прокричала Талли, прикрывая рот и нос от едкой пыли. Её голос сорвался и утонул в порыве ветра.

Ветер взвыл с новой силой. Под ногами задрожала каменная кладка, посыпалась крошка, и все невольно присели, ища равновесия. Где-то внизу, с оглушительным, протяжным грохотом, рушился очередной пролёт лестницы. Снег, больше похожий на серый, едкий пепел, хлестал им в лица, налипал на ресницы, сбивал дыхание ледяными порывами. Виргар сделал шаг вперёд. Его броня была изодрана, на груди застыли тёмные пятна крови. Он обвёл собравшихся воинов решительным взглядом.

— Слушайте все! — рявкнул он, перекрывая вой стихии. — Мы идём прямо туда, в сердце долины. Закроем разлом… или погибнем, пытаясь. Третьего не дано.

Воины переглянулись. Один, молодой парнишка, глухо присвистнул. Кто-то постарше сжал рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели. На многих лицах застыло не страх, а привычное отчаяние и усталость. Они уже ходили в такие атаки, некоторые — не раз. Знали, что значит «третьего не дано». Это значило, что многих из тех, кто сейчас стоит здесь, через час рассеет северный ветер. Но никто не отступил, зная эту простую истину.

— У нас есть лишь один шанс, — тихо добавил Лестар. — Держимся правой стороны, уходим в лес. Там старая дорога… возможно, на ней меньше зверей Хаоса.

Он стоял неподвижно, его белые волосы слиплись от крови, но взгляд оставался ясным и холодным.

— Вы с ума сошли... — раздался сдавленный голос позади. Молодой воин смотрел пустыми

— Может быть, — отозвался мужчина, не оборачиваясь. — Но другого пути нет.

— Как только оторвёмся от стены, на нас обрушится весь ад, — добавил Виргар, поворачиваясь к Мелиссе. — Они чувствуют её. Тот же хаос, что в тебе, зовёт их. Каждое твоё дыхание будет для них сигналом. Будь готова.

Девушка сглотнула. Волосы прилипли ко лбу, но подбородок был высоко поднят. Кожа на её руках мерцала изнутри голубовато-белым светом.

— Я справлюсь!

— Я буду рядом, — немедленно добавила Талли, шагнув так близко, что их плечи почти соприкоснулись. Она вытащила лук и проверила тетиву.

Над долиной грянул оглушительный грохот. Разлом пульсировал, как огромное чёрное сердце, с каждым ударом изливая в мир новых тварей.

— Помните, всё, ради чего мы тренировались… — Виргар бросил взгляд на светящиеся символы на Мелиссе. — Всё это ради одного мгновения. Ваша задача — защищать её, даже ценой собственной жизни. Она единственная, кто может закрыть разлом.

— Есть, сэр! — хриплый рёв был ему ответом.

— Они прорываются у центральной башни! — донёсся отчаянный крик с соседнего участка стены.

— Если уж и умирать, то под самые громкие звуки, — криво ухмыльнулся Лорик, поправляя хватку на древке копья, и в его единственном глазу вспыхнула дикая, почти весёлая искра азарта.

— Не сегодня, — тихо выдохнул Арвин, прикрывая глаза от пепла. — Ещё не сегодня.

Мелисса сжала рукоять меча так, что металл впился в ладонь, оставляя на коже отпечаток узора. Сердце стучало где-то в горле, мешая дышать, каждый удар отдавался в висках. Она глубоко вдохнула ледяной воздух и подняла меч над головой — лезвие вспыхнуло синим пламенем, осветив их лица.

— Да пребудет с нами сила богов и острота наших клинков. За Атрею! — её крик пронзил грохот.

— За Атрею! — ответил оглушительный хор голосов.

Лестар в последний раз обернулся к Талли. Он хотел что-то сказать, но лишь молча кивнул. На его лице мелькнула и погасла безмерная боль отца, который ведёт своё дитя в пекло.

Снова взвыл ветер, заглушив всё. Внизу разлом содрогнулся, выпуская очередную волну зверей.

— Вперёд! — закричал Виргар.

Отряд прыгнул прямо со стены, вниз, в ревущее логово чудовищ. Они приземлились в чёрный снег и мгновенно встали в сомкнутый строй.

Разлом звал.

Его голос был тише ветра, но он звучал прямо в крови.

Звал её.

И они, не оглядываясь, пошли к нему навстречу.

Глава 25

Королевство Бермон.

Адриан ворвался в покои и с силой захлопнул дверь. В комнате висел прохладный воздух, пропахший воском и пылью. Он тяжело опёрся спиной о дерево, чувствуя, как грудь вздымается, а в ушах стучит кровь. Светлые волосы были растрёпаны, белоснежная рубашка потемнела от грязи и липла к телу. На локтях и плечах проступали бурые пятна. Поездка обернулась ловушкой: дядя подослал убийц, стрелы свистели из каждой тени.

«Как я мог так ошибаться?»

Он тяжело выдохнул, взъерошив непослушные волосы, но тревожило его не только это. Мысли всё время возвращались к ней. Мелисса так и не открыла глаза. Он гнал страх прочь, но перед глазами всё ещё стояло её бледное лицо на подушке и растерянность лекарей. Коронация... Он помнил её лёгкую, почти невесомую улыбку. Ту самую, после той ночи, когда им так и не удалось поговорить, а теперь, возможно, уже не удастся никогда.

Адриан провёл рукой по лицу. Голова гудела, виски сдавливало невидимыми тисками, но

Помещение встретило его густым, влажным паром, пропахшим лавандой и шалфеем. Горячая вода плескалась в огромной каменной чаше, отражая на стенах дрожащие солнечные блики. Он шагнул внутрь, и тело мгновенно отозвалось жаром — вода обняла его, смывая дорожную грязь, пыль и часть напряжения. Капли стекали по рельефу живота, лениво задерживаясь между кубиками пресса, прежде чем сорваться вниз. Адриан прикрыл глаза, погрузив лицо в пар, и на мгновение позволил воде вытянуть из мышц всю скованность: плечи, сведённые постоянной готовностью к удару, наконец опустились, спина распрямилась. Но тишина не принесла покоя — в голове продолжали кружиться тревожные мысли о предстоящем собрании.

С неохотой он поднялся и вышел из чаши. Вода ручьями стекала с него, оставляя на полу тёмные, мокрые следы. Он вытерся мягким полотенцем и подошёл к сундуку у стены. Наверху лежал тщательно подготовленный слугами наряд: тёмно-синий камзол с тонкой золотой вышивкой по вороту и манжетам, чёрные штаны и высокие сапоги из мягкой, податливой кожи. Всё сидело на нём безупречно, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Застегнув последнюю пряжку на поясе, он шагнул к двери. Собрание уже началось, и он опаздывал, но если дядя думал, что это ослабит его позиции, то жестоко ошибался.

Адриан распахнул дверь, и тёплый воздух коридора встретил его глухим эхом собственных шагов. Он шёл по широким, залитым солнцем галереям дворца, где белоснежный мрамор стен слепил глаза в полуденном свете. Высокие арочные окна были распахнуты настежь, впуская тёплый ветер, густой от аромата жасмина и роз — их плети оплетали колонны, а опадающие лепестки устилали пол нежным розоватым ковром. Где-то вдалеке весело журчала вода, дворцовые фонтаны не умолкали ни на минуту, смешивая свой голос с шёпотом листвы. Но он не смотрел по сторонам, взгляд был прикован к массивным дубовым дверям в конце галереи. Возле них, прислонившись к стене, его уже заждался Брайан. Друг стоял, хмуро потирая виски, пальцы скользили по влажным от недавнего умывания тёмным волосам. Синяк под глазом уже наливался густой синевой, швы на виске неаккуратно топорщились, а по скуле медленно сползала тонкая, красная нитка сукровицы.

— Выглядишь даже бодро, — бросил Адриан, останавливаясь перед ним.

Брайан усмехнулся, оскалив зубы в подобие улыбки, но глаза оставались холодными и уставшими.

— А ты опоздал. Совсем не торопился, я смотрю. Успел и ванну принять.

Двери перед ними были слегка приоткрыты. Из зала доносился гул — совет спорил, кричал, его участники перебивали друг друга. Юноша вопросительно посмотрел на друга, но Брайан лишь хлопнул его по плечу, так что кожа под тонкой тканью камзола заныла,

— Готов?

Адриан тяжело выдохнул. Его взгляд на мгновение поднялся к резным сводам потолка, к этим бесконечным каменным символам власти, которые теперь давили на плечи. Готов ли он? Готова ли она? В памяти снова вспыхнул её образ на церемонии: гордая прямая осанка, твёрдый подбородок и ясный, решительный взгляд, в котором не было ни капли страха. Он сжал кулаки, чувствуя, как упрямство наливает их силой.

— Готов, — ответил он, и голос прозвучал твёрже, чем он ожидал.

Дверь с низким гулом распахнулась от его резкого толчка, и разговоры в зале смолкли. Зал Совета, словно сам помнил кровь, пролитую в битвах, изображённых на его фресках, дышал тревогой и застоявшимся воздухом. Под высоким сводом витала духота, пахнущая пылью, старым пергаментом и потом. Сквозь витражные окна сочился пёстрый свет, разбиваясь на рубиновые и изумрудные пятна, которые ложились на дубовый стол и склонённые головы вельмож, раскрашивая их в цвета тревоги.

Адриан вошёл первым. Он ощутил, как десятки тяжёлых, оценивающих взглядов впиваются в него, будто стервятники, ждущие слабины. Прозвище пришло на ум само собой: все эти старые лисы в бархате и золоте только и ждали, чтобы вцепиться в того, кто покажется слабым. Брайан шёл позади. Пёстрый свет из окна зацепился за свежий порез на его виске, отчего рана казалась ещё глубже, а запёкшаяся кровь — ярче.

Напротив, у левого края стола, сидел его отец, герцог Пирс. Он не двигался, только смотрел на сына потемневшим, пристальным взглядом, в котором читалось и беспокойство, и готовность к бою.

— Опоздал, — прошипел чей-то голос справа, словно змея, выползшая из-под камня. В нём сквозило нескрываемое злорадство.

Адриан лишь скользнул по говорившему равнодушным взглядом. Он хорошо знал этот гнусавый, простуженный голос.

Граф Вильгельм Даррен, тощий как тростинка, с лицом, сморщенным словно переспелая груша, первым нарушил напряжённое молчание. Его длинные, костлявые пальцы, отягощённые массивными перстнями, выбивали нервную, быструю дробь по тёмной столешнице.

— Наш кронпринц явно не спешит занять трон, — промурлыкал он, сладостно растягивая слова и обводя присутствующих водянистыми глазами. — Быть может, сама Судьба шепчет нам, что не стоит излишне спешить с коронацией?

Леди Изабелла, сидевшая рядом, молниеносно обернулась. Шёлк её платья из тёмно-синего бархата взметнулся с тихим, угрожающим шуршанием, и веер с отчётливым щелчком обрушился на стол, словно ставя точку в невысказанном обвинении.

— Замолчи, Вильгельм! Ты целую треть столетия сидел на этом стуле, перетирая воздух в пустую труху, и лишь сейчас обрёл смелость подать голос, почуяв запах лёгкой наживы и смуты!

— Миледи, — граф склонил голову в притворном, изящном поклоне, и его тонкие губы растянулись в улыбке, — ваша преданность кронпринцу поистине трогает до глубины души. Жаль лишь, что она, как я вижу, не подкреплена ни единым лучом успеха этого вашего протеже. Слова — это одно, а дела... — он развёл руками, и его перстни блеснули тусклым золотом.

Тяжёлая ладонь герцога Пирса медленно поднялась над столом. Глубокие борозды морщин пролегли на его суровом лице, и в зале мгновенно воцарилась тишина.

— Довольно, — прогремел его низкий, грубый голос, подобно раскату грома перед бурей.

В зале поднялся тревожный, подавленный ропот. Адриан подошёл к своему месту во главе стола, но не сел. Он упёрся руками в тёмное дерево, чувствуя под ладонями прохладу и шероховатость старого дуба.

— Наёмники? — фыркнул барон Людвиг Кроули, и его тройной подбородок затрясся от напускного возмущения. — Это наши верные рыцари! Восставшие против вопиющей несправедливости!

Лорд Эдрик, широкоплечий, могучий мужчина, сидевший напротив, медленно подался вперёд. Его ладони, покрытые старыми рубцами, с лёгким стуком опустились на стол.

— Рыцари? Те самые славные воины, что бросили оружие при первых же стычках с северянами? Те, кто теперь щеголяет под гербами лорда Геральда, упиваясь тройным жалованьем из казны, которую они же с маниакальным усердием разворовывают? — Его голос звучал низко и спокойно, но в нём чувствовалась сила, готовая сорваться с цепи. Он в упор посмотрел на барона. — Ты же сам, Кроули, вчера продал им партию копий и клинков через своего шурина, увёртливый ты змей!

Барон побагровел так, что казалось, его тучное лицо вот-вот лопнет, как переспелый плод. Его короткие, пухлые пальцы неуклюже сжались в кулаки, а на лбу выступили крупные капли пота.

— Это грязная клевета! Я…

Но договорить ему не дал молодой лорд Кассиан Ройс. Он вдруг вскочил на ноги, опрокинув свой серебряный кубок с таким грохотом, что несколько советников вздрогнули. Тёмное вино разлилось по дубовому столу багряными ручьями, словно кровь из свежей раны, и все невольно смотрели на это растекающееся пятно.

— Никто не предоставил доказательств причастности лорда Геральда к этим… беспорядкам! — его голос дрожал от юношеского пыла, и он даже взмахнул рукой для убедительности. — Это могли быть северяне! Или… или просто местные разбойники!

— Разбойники, вооружённые клинками, выкованными в наших кузницах? — Старый маршал Торвик, до сих пор сидевший молча, поднял тяжёлый, усталый взор. Его руки, покрытые паутиной синих вен, крепко опирались на резной, дубовый посох. — Разбойники, знающие расписание смен караулов и маршруты патрулей до мельчайших подробностей? Удобное оправдание, юноша. Слишком удобное.

— Вы очерняете благородного человека! — почти выкрикнул Ройс, и его рука инстинктивно потянулась к эфесу меча, будто он был готов броситься в бой за свою правду здесь же, в зале Совета.

— Благородного? Того, кто подослал наёмных убийц к собственному племяннику? Весьма благородно, — тихо, но чётко проронила леди Изабелла, не меняя изящной позы и лишь приподняв одну тонкую бровь.

Граф Даррен приподнял уголок тонких губ в холодной усмешке, небрежно поглаживая тщательно подстриженную бородку, и его глаза сузились.

— Геральд — брат покойного короля, — протянул он вкрадчиво. — Законный наследник, человек дела, лишённый юношеских грёз. А перед нами… — он бросил взгляд на Адриана, — лишь мальчишка, мечтатель, наивно верующий в мир с теми, кто является нашим

Адриан не шелохнулся, только пальцы, сжимавшие резные подлокотники стула, побелели от напряжения. Он краем глаза заметил, как граф Даррен обменялся быстрым, красноречивым взглядом с бароном Кроули.

— Геральд предатель, — произнёс Адриан, и в его голосе прозвучала та самая сталь, что была в его отце. Звук перекрыл бормотание в зале, заставив всех умолкнуть. — Именно он лишил жизни моего отца, и именно его люди преследовали нас в Снежной пустыне. Я видел их гербы, и слышал приказы. А теперь он крадёт ещё и ваше золото, подкупая ваших же рыцарей.

Барон Кроули с шумным пыхтением откинулся на спинку стула — та жалобно скрипнула под его тяжестью.

— Пустые слова! — прорычал он, вытирая платком вспотевший лоб. — Где доказательства? Не ты ли сам, юный принц, отравил короля в спешке завладеть троном?!

— Как ты смеешь! — Леди Изабелла поднялась. Шёлк платья взметнулся, как крылья разгневанной птицы, лицо побелело от ярости.— Ты говоришь эту грязь в лицо сыну человека, который был твоим королём и спас твои земли от голода, когда твои собственные амбиции свелись лишь к обжорству за общим столом!

Кассиан Ройс подскочил вновь.

— Доказательства? Где свидетели? Всё это — провокация, чтобы очернить более достойного! Если принц прав, почему он до сих пор не явил миру улики?

Но холодный, пронзительный взгляд леди Изабеллы заставил его резко замолчать. Она медленно провела взглядом по залу, вглядываясь в каждое лицо, выискивая слабину или вину:

— Доказательства были, но те, кто их собирал, внезапно пропали. Один утонул в реке, где и ребёнку по колено, другой сгорел в собственной постели от «случайной» свечи. Удивительное совпадение, не правда ли, граф? Или ты веришь в волшебство, которое так эффективно устраняет неудобных людей?

Граф Даррен, небрежно облокотившись на спинку стула, произнёс с тихой, ядовитой усмешкой, не сводя глаз с Адриана, словно наблюдая за зверьком в клетке:

— По крайней мере, лорд Геральд не прячется за юбками женщин и спинами стариков. Он правит, а не оправдывается. У него есть армия, а не только красивые слова и пропавшие бумаги.

Леди Изабелла взметнулась, с глухим грохотом опрокинув стул.

— А ты прячешься за мешком золота, подброшенным тебе этим предателем! Ты куплен, как последняя девка в портовой таверне, и весь этот зал чувствует твой затхлый, продажный запах!

Граф Даррен побледнел, будто его облили ледяной водой, и тоже поднялся во весь свой тщедушный рост. Голос его дрогнул, но не от страха, а от уязвлённой гордости.

— Я требую сатисфакции! Ты публично оскорбила мою честь! — он сделал резкий шаг вперёд, его грудь выпятилась.

Лорд Эдрик разразился грубым, режущим смехом, который прозвучал особенно громко и злорадно:

— Какая честь? Ты продал её вместе с фамильным гербом и совестью, ещё когда твой отец был жив. Не притворяйся теперь оскорблённым, благородным господином.

Герцог Пирс медленно поднялся с места. Он не повысил голоса, но его взгляд заставил и графа Даррена, и лорда Эдрика замолчать.

— Адриан — законный наследник. Воля покойного короля не подлежит обсуждению в этом тоне, как не подлежит обсуждению восход солнца.

— Воля покойного короля включала условие! — перебил барон Кроули. Его короткие пальцы впились в полированный край стола, оставляя жирные отпечатки. — Мирный договор с северянами, который должен был положить

В зале поднялся нестройный, встревоженный ропот. Взгляды заскользили, избегая Адриана, и даже те, кто минуту назад кивал в его сторону, теперь заговорили шёпотом, бросая на наследника тревожные взгляды. Воздух сгустился от внезапно вспыхнувшей неуверенности, как перед грозой.

Старый маршал Торвик, опираясь на резной посох, покачал седой головой и произнёс с нескрываемой горечью:

— Увы, это правда. По последнему указу покойного короля, подписание мира с северным королевством было обязательным условием коронации. Без этого… — он тяжело вздохнул, оставляя страшную мысль невысказанной, но её услышали все.

— Без этого он не имеет права на трон! — торжествующе, почти ликующе подхватил Ройс. Его юное лицо горело праведным, но слепым пылом. — Указ есть указ! Закон един для всех! Или мы теперь будем выбирать, какие королевские указы выполнять, а какие — нет?

Леди Изабелла резко обернулась к нему, и её холодный голос пронзил нарастающий гул:

— Вы все прекрасно знаете, почему договор до сих пор не подписан! Геральд и его приспешники делали всё возможное, чтобы сорвать каждую встречу. Какие доказательства вам ещё нужны?!

Барон Кроули обрушил кулак на стол, и стоявшие рядом кубки подпрыгнули, звеня, а вино из разлитого пятна брызнуло на пергаменты.

— Голословные обвинения! Где твои доказательства, леди? Назови хоть одного живого свидетеля, который прямо укажет на лорда!

— Свидетели мертвы, — повторил Адриан. — Как мертвы и половина рыцарей моего личного эскорта, что сопровождали меня сюда. Я дважды пытался достичь соглашения…

— Пытался — не значит добился! — Кроули сплюнул слова, и в его сиплом голосе звякнула открытая угроза. — Корона — не подачка за участие! По вашей вине и нерешительности мы уже теряем приграничные земли и доходы с них!

— А по вашей жадности — всё королевство! — Лорд Эдрик побагровел от ярости, его лицо исказилось в зверином оскале. — Вы готовы разжечь пламя гражданской войны из-за пустой формальности, которую специально превратили в ловушку? Готовы смотреть, как горят наши города и гибнут люди, лишь бы набить свои сундуки?

— Помимо сухой буквы закона, есть ещё и его дух, — вновь вступила леди Изабелла. — Король желал прочного мира, а не клочка пергамента. И Адриан сделал для его достижения больше, чем кто-либо другой в этом зале, рискуя не троном, а жизнью, о чём вам всем прекрасно известно.

— Мира нет! — взревел Кроули, вскакивая так, что его стул с грохотом отлетел назад. — И не будет, пока нами правит этот неопытный мальчишка!

В зале воцарился беспорядок. Голоса сплелись в оглушительный, бессмысленный гул, кулаки и ладони обрушивались на дубовую столешницу, сотрясая тяжёлые кубки. Вельможи вскакивали с мест, тыча пальцами в лица оппонентов, и снова грузно опускались на стулья, размахивали свитками, и казалось, что вот-вот между рядами вспыхнет искра настоящей ярости, и благородные лорды бросятся друг на друга, обнажив кинжалы, спрятанные в складках одежд.

Герцог Пирс вновь поднял ладонь. И постепенно, под давлением его молчаливого, железного авторитета, гул начал стихать, превращаясь в недовольное, опасное бормотание, а затем и в тягостную тишину.

— Этот вопрос требует не истерики, а мудрого и взвешенного решения совета, — прозвучал его низкий голос, абсолютно бесстрастный и не допускающий

Один за другим вельможи покидали зал, унося с собой тяжёлые клубы гнева и разочарования. Барон Кроули, проходя мимо Адриана, наклонился так близко, что тот почувствовал запах перегара, пота и дорогих духов, и процедил сквозь сжатые, влажные губы:

— Это только начало, мальчик. Тебе не удержать трон.

Леди Изабелла, ещё дрожа от недавней вспышки ярости, сделала резкий шаг вперёд и, не скрывая презрительной усмешки, бросила барону в спину:

— А вот тебе, Кроули, не удержать голову на плечах, когда придёт час расплаты за твоё предательство. Запомни мои слова.

Дверь с глухим стуком захлопнулась за последним советником, и в опустевшем зале повисла тишина, нарушаемая лишь далёким эхом шагов по коридору. Адриан сидел неподвижно, уставившись на бесформенное пятно вина, расползшееся по дубу стола. Его мысли были такими же тёмными и густыми, лишёнными чётких контуров, перемешивая гнев, унижение и холодный расчёт.

Брайан подошёл неслышно, и его ладонь опустилась на плечо друга.

— Что будем делать?

Адриан медленно поднял голову. Усталость, тенью лежавшая на его лице, мгновенно исчезла и сменилась решимостью. Он ответил ровно, без тени сомнения или страха, глядя прямо перед собой:

— Они хотят войны, Брайан. Они жаждут её, как пьяница — вина, чтобы в суматохе и крови урвать свой кусок. Что ж… они её получат, но не так, как задумали.

Тишину зала внезапно пронзил отрывистый, настойчивый стук в одно из витражных стёкол. Брайан вздрогнул от неожиданности, его брови взметнулись вверх. За тонким цветным стеклом, летала маленькая белоснежная птичка. Её острый клюв без устали барабанил по преграде, а чёрные, как бусинки, глазки с диким любопытством шарили по мрачному залу. Изумление в его глазах сменилось тёплым, лучистым чувством, которое разгладило все морщинки усталости и напряжения, растянуло его губы в беззаботной, почти детской улыбке.

— Ну надо же…, — прошептал он одними губами, и его ноги сами понесли его к высокому окну.

Затвор поддался с неохотным, пронзительным скрипом, впустив в душное помещение порыв свежего, пахнущего дождём, мокрой землёй и далёкими цветами ветра. Птичка, трепеща крыльями, которые на мгновение ослепительно блеснули в пробившемся сквозь тучи луче солнца, метнулась в проём и, сделав круг под сводами, без малейших колебаний устроилась у него на плече. Её цепкие, тонкие коготки мягко впились в дорогую ткань камзола.

— Привет, крошка, — проговорил Брайан, и его голос приобрёл нежность, которую Адриан от него никогда не слышал.

Палец юноши медленно провёл по шелковистой спинке пернатой гостьи, и та в ответ выгнула шейку, её оперение слегка взъерошилось от удовольствия, а из груди вырвалось тихое, довольное воркование. Взгляд его упал на тонкую верёвочку, аккуратно обвитую вокруг её лапки. Он сразу понял, от кого это послание. Движения его стали неторопливыми и невероятно осторожными, когда он развязывал маленький узелок и извлекал крошечный, туго свёрнутый цилиндрик пергамента. В груди у него расцвело знакомое,

Адриан наблюдал за другом, и что-то внутри него сжалось, точно чья-то ледяная ладонь сдавила сердце. Он был искренне рад за друга, от всей души, но вместе с этой чистой радостью в его душе поднимались иные, тёмные ростки, и имя им было — зависть. Она пускала свои ядовитые корни глубоко, отравляя каждую мысль, напоминая о собственном одиночестве, о холодной постели, о той, чей покой был похож на смерть.

Брайан дочитал последнюю строчку и замер. Губы его приоткрылись, а брови снова поползли вверх. Он резко дёрнул головой, и его взгляд впился в Адриана с такой силой, что, казалось, мог прожечь дыру в камне.

— Что? — нахмурился он, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

— Она… очнулась, — выдохнул Брайан, и в его срывающемся голосе слышалось неподдельное изумление, будто он сам не верил тому, что говорят его глаза, перебегающие по строчкам снова и снова.

Глаза Адриана расширились, пытаясь вместить невероятный смысл этих двух слов.

— Что?.. — переспросил он шёпотом.

— Мелисса! Она очнулась!

В ушах у Адриана резко зашумело. Кровь прилила к лицу, заливая щёки жарким румянцем.

«Она жива. Жива!»

Его рука сама, помимо воли, потянулась к запястью левой руки, к тонкому браслету с единственной алой бусиной — её подарку в ту ночь перед коронацией. Все эти долгие тоскливые дни бусина была холодна, как лёд в горном ручье, но сейчас он мог поклясться, что чувствует её смутное, едва уловимое тепло. Он сжал бусину в кулаке так сильно, что кожа под ней побелела, и в душе вспыхнуло одно-единственное желание — увидеть её.

— Ты что задумал? — Брайан нахмурился, и в его внезапно обострившемся взгляде мелькнула знакомая тревога. Он уже видел это решительное, опасное выражение на лице друга много раз, и оно редко предвещало нечто хорошее.

— Я должен её увидеть, — прошептал Адриан, не отрывая гипнотизированного взгляда от бусины.

— Может, не стоит сейчас? — Брайан шагнул вперёд, его рука инстинктивно потянулась остановить, удержать. — Она же только очнулась, ещё слаба…

— Именно поэтому, — он повернулся к нему, и на его губах играла странная улыбка. — Лишь сейчас, в эту первую минуту, пока её ещё не опутали новыми цепями долга и чужих планов, она может быть по-настоящему свободна.

И прежде чем Брайан успел издать хоть звук, схватить его за рукав или образумить, Адриан дёрнул за браслет. Бусина, сверкнув в воздухе кровавым, зловещим отсветом, будто застывшая капля крови, сорвалась, на миг повисла в пустоте, а затем с тихим звоном ударилась о белоснежный мраморный пол. Хрустальный звон сменился треском. Бусина разлетелась на десятки мелких сверкающих осколков. На миг воцарилась полная тишина, будто само время затаило дыхание. И тогда из центра осколков ударил густой, маслянисто-чёрный дым, пронизанный алыми всполохами, похожими на молнии, бьющие изнутри тёмной тучи. Перед ними появился портал. Чёрно-алый туман закрутился воронкой, с свистом всасываясь внутрь, а стены дворца задрожали, осыпаясь мелкой пылью от невыносимого напряжения, которого они не знали со времён основания

Портал изогнулся, забурлил, сопротивляясь чуждой природе этой магии, и вдруг из глубины алой мглы, нарушая все законы, вырвался и сделал шаг вперёд чей-то тёмный силуэт.

Глава 26

Воздух наполнился ядовитой силой, что сочилась из самого сердца разлома. Стены крепости пылали, отбрасывая багровые, пляшущие тени на поле боя. Казалось, само небо истекало огнём. Они шли вперёд, почти не видя друг друга сквозь снежную мглу. Ветер швырял им в лица колючую ледяную пыль, смешанную с пеплом. Со стен ещё летели редкие стрелы — их прикрывали лучники с уцелевших башен. Виргар шёл первым, нечеловеческой силой расчищая путь. Его меч свистел в воздухе, оставляя за собой лишь смерть и дымящиеся остатки.

— Вейт, Джастин — держитесь вместе! — крикнул он через плечо, не замедляя шага. — Талли, к Мелиссе! Арвин, замыкай строй. Смотри в оба.

Мелисса шла в самом центре их небольшого строя. Серебристые линии на её коже светились ровным, холодным светом. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Разлом звал её — не голосом, а низким, подкожным гулом, вибрацией, которая отдавалась в каждой кости, нашептывая забытые слова.

— Я чувствую его сердцебиение… — прошептала она.

Талли, шагавшая рядом, услышала. Она ничего не сказала, только сжала лук крепче, а её острый взгляд, привыкший выхватывать движение в метели, уже выискивал следующую цель в клубящемся мареве.

Рёв раздался внезапно, слева. Из-за тёмных сосен, из полян, заваленных буреломом, хлынула новая волна. Звери хаоса протискивались между стволами с пугающей, неестественной лёгкостью, их тела на мгновение теряли форму, чтобы просочиться в щель, а кости ломались и срастались прямо на ходу. Они неслись вперёд, заливая всё вокруг пронзительным визгом.

— Щиты! Кругом! — рявкнул Виргар, резко разворачиваясь и поднимая свой массивный щит.

Глухой, оглушительный лязг — щит принял на себя первый удар когтистой лапы размером с его голову. Талли выпустила две стрелы. Одна вонзилась в пылающий алым глаз зверю хаоса, похожего на скорпиона, сросшегося с волком. Существо рухнуло, дёргаясь в конвульсиях. Вторая стрела рассекла горло другому, вынырнувшему из-под корней. Лорик, стоявший справа, с коротким боевым кличем замахнулся своей тяжёлой алебардой. Хруст ломаемых костей и хрящей прозвучал отчётливо. Зверь хаоса отлетел, ломая замёрзшую землю и мелкие деревья. Лестар в тот же миг прыгнул в сторону от ответного взмаха, и его длинный, узкий меч блеснул, рассекая воздух и плоть следующего нападавшего. Казалось, это сам свет резал тьму пополам.

— Справа! Ещё идут! — закричал Джастин.

Он прикрывал спину Вейта, который, казалось, рвал врагов в клочья одними яростными взмахами, но это была лишь внешняя картина. Внутри же, в глазах юноши, затуманенных алым отсветом, шла своя, невидимая другим борьба — отчаянная схватка за последние остатки рассудка против той бушующей тьмы, что клокотала у него внутри.

— Он на грани! — крикнула Мелисса, чувствуя, как дикая, необузданная магия Вейта закипает в воздухе вокруг него, искажая его горячим маревом.

— Нет! — отрезал сам Вейт, и его голос перешёл в низкий, сдавленный рык. Казалось, он говорил не только им, но и чудовищу в своей собственной груди, той древней силе, что

Он тряхнул головой, сбрасывая пот и пепел со лба, и с новым воплем ринулся в бой. Его удары стали чуть точнее, чуть менее хаотичны. В глазах всё ещё бушевала буря, но в самой её сердцевине теперь горел огонь решимости.

Лестар, сделав шаг вперёд, замахнулся и рассек грудь ближайшему зверю Хаоса пополам. Тот повалился, брызнув фонтаном чёрной, едкой крови. Джастин мелькнул рядом. Он отскакивал от стволов, используя их как опору для манёвра. Мир для них сузился до отрывистых вспышек в полумраке: резкий рывок из-за дерева, короткий удар, оборванный крик, липкая темнота на лице. Шаг в сторону, спина к спине с товарищем на секунду, и снова в бой.

Земля под ногами превратилась в отвратительную кашу из растаявшего снега, грязи и крови. Виргар плечом и щитом врезался в очередного зверя, отбросив его в ствол сосны. Арвин, тяжело и шумно дыша, с глухим рыком крутанул своим двуручным топором, отсекая когтистую лапу, тянувшуюся к его ноге. Не останавливаясь, он шагнул вперёд, своей широкой спиной намеренно заслонив Талли. Та, не переставая, с гипнотической скоростью выпускала стрелу за стрелой в мелькающие тени, её лицо было бледным.

Земля задрожала. Гул, более низкий и тяжёлый, чем весь остальной шум битвы, прошёл под ногами, заставив кости ныть, а зубы сомкнуться. Из-за гребня ближайшего холма, ломая вековые сосны, к ним надвигалась тьма. Зверь хаоса, чьи размеры заставляли разум отказываться верить — он был с крепостную башню. Его шкура, объятая пульсирующей тьмой, была пронизана изнутри жилами багрового света. Шесть мощных, когтистых лап, каждая толщиной в ствол дерева, вонзались в землю, оставляя глубокие, дымящиеся ямы. Пасть, усеянная рядами кривых клыков, широко раскрылась, и рёв, который она издала, не просто оглушал, а выжигал воздух, заставляя уши болеть. Зверь направился прямиком к центру их строя — к Мелиссе. И в этот последний миг, прямо перед сокрушительным ударом, сверху, с одной из уцелевших ветвей старой сосны, спрыгнула тень. В воздухе его тело развернулось с неестественной для коренастого, тяжёлого телосложения грацией. Он приземлился прямо на спину чудовища, между лопаток, где багровый свет бился особенно ярко.

Это был Бернар. Его белоснежные, теперь спутанные и грязные волосы были единственным светлым пятном на фоне чёрной, пробитой брони и тёмной массы твари. Чудовище взревело от неожиданности и ярости, закрутилось на месте, пытаясь сбросить наездника. Бернар лишь шире расставил ноги, вцепившись в скользкую шкуру, и занёс меч. Его алый взгляд выхватил точку, где сходились все жилы багрового света — узел энергии, пульсировавший у самого основания чудовищного черепа. Клинок вошёл глубоко. Багровый свет вспыхнул ослепительно ярко, а затем мгновенно погас, уступив место чистой черноте. Могучий рев обернулся хриплым, захлёбывающимся бульканьем. Зверь Хаоса дрогнул, закачался и с глухим, протяжным стоном, сотрясшим землю вокруг, рухнул на бок, подминая под себя сокрушительной тяжестью десяток меньших тварей.

— Бернар! — выдохнула Талли, и в её голосе прорвалось неподдельное облегчение.

— Простите за опоздание.

— Бежим! — скомандовал Лестар.

Отряд снова рванул вперёд, продираясь сквозь чащу сломанных ветвей. Юный Лейно, чьи короткие волосы белели, как первый снег, споткнулся. Его нога соскользнула с гладкого обледенелого корня, выступавшего из-под рыхлого снега. Он не упал, лишь отчаянно взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Этого мгновения хватило. Из тени старой кривой сосны метнулась тень. Словно гиена, сплетённая из клубков живой, струящейся тьмы. Алые глаза рванулись вперёд, и когтистые лапы впились парню в спину, сшибая с ног. Лейно не успел закричать, только коротко ахнул. Тварь, вцепившись мёртвой хваткой, дёрнула головой в сторону. Приглушённый хруст потонул в общем гуле леса.

— Чёрт! — Лорик, находившийся ближе всех, срывающимся от ярости голосом швырнул в отскакивающее существо своё копьё. Древко вонзилось зверю Хаоса в бок, и он, беззвучно зашипев, растворился в темноте меж деревьев, будто его и не было.

— Не останавливаемся! — проревел Виргар.

Они бежали, отбиваясь на ходу, дыхание рвалось клубами пара в промозглом воздухе. Арвин шёл последним, прикрывая отход. Раненое бедро, схваченное льдом, почти не слушалось, и он тяжело волочил ногу, опираясь на здоровую. Но тяжёлый топор в его руках по-прежнему описывал широкие грозные дуги, отсекая от подступающей из мрака зверей Хаоса. Он не увидел, как прямо у его стопы раскрылась узкая щель. Это была сама земля, искажённая Хаосом — живая ловушка, похожая на гигантского червя. Её края, усеянные кристаллами льда, сомкнулись вокруг повреждённой ноги. Арвин глухо вскрикнул, ослеплённый жгучей болью. Он замахнулся, чтобы ударить, но ловушка уже втягивала его внутрь, в тёмную, пропахшую гнилью и сыростью глубину.

— Арвин! — первым заметил Лорик, обернувшись на подавленный крик.

Он увидел, как его друг по пояс затянут в землю, которая колыхалась и пульсировала. Без раздумий, срывая с губ проклятие, Лорик бросился назад, скользя по скользкому, утоптанному снегу.

— Держись! — заорал он, вцепившись свободной рукой в ремень на плече Арвина.

Он упёрся ногами, пытаясь вытянуть могучий торс из цепких объятий. Мускулы на его руках и шее вздулись от напряжения. Тьма чавкала и тянула обратно с ужасающей, нечеловеческой силой. Лорик чувствовал, как сапоги безнадёжно скользят, как сам он, сантиметр за сантиметром, сползает к краю этой жуткой пасти. Арвин поднял на него взгляд. На его обветренном, покрытом шрамами лице не было страха, только ярость от бессилия и холодное понимание: его уже не вытащить, а он тянет за собой последнего друга.

— Отпусти, — прохрипел Арвин.

Лорик лишь сильнее впился пальцами, яростно тряся головой, но силы уже изменяли ему. Земля, сжимаясь, поднялась Арвину уже по грудь, и тогда он, собрав остаток воли, из последних сил швырнул свой окровавленный боевой топор прямо в Лорика. Тот инстинктивно отпустил руки, чтобы поймать летящую рукоять.

— Ты нужен им!

Лорик замер, сжимая в ладонях древко. Дерево было ещё тёплым от руки Арвина. Он

Когда они наконец взобрались на холм и перед ними открылась вся долина, новый порыв ветра ударил им в лица. Он нёс не свежесть и не снег, а едкий, обжигающий горло пепел и тяжёлый, сладковатый запах. Внизу зиял разлом. Из его трепещущих глубин, озарённых багровым светом, выползали и вылетали всё новые звери Хаоса. Сама реальность вокруг этого места кричала от боли, нарушенная чуждым, противоестественным вторжением. Лестар остановился на самом гребне и медленно обернулся к отряду.

— Помните, для чего мы здесь, — сказал он, и его голос был слышен даже поверх воя ветра и далёких воплей. — Мы должны закрыть этот разлом, чего бы это нам ни стоило. Ваша задача — защищать Королеву, прокладывать ей путь.

Его тяжёлый, испытующий взгляд скользнул по каждому лицу. Никто не пошевелился, не дрогнул, не отвёл глаз, только ветер продолжал свой безутешный вой, напоминая, что времени на раздумья и скорбь не осталось.

— Отлично, — хрипло произнёс Виргар, сжимая рукоять своего тяжёлого клинка. — Значит, все готовы. Это хорошо. Нас мало, но мы сможем прорваться.

В ответ на близость разлома символы на теле Мелиссы вспыхнули изнутри бледным, болезненным светом, проступив сквозь кожу.

— Все готовы? — проревел Лорик, и в его глазах, налитых холодной яростью, вспыхнул алый отсвет. — За Арвина! За Атрею!

— За Атрею! — громовой волной прокатился ответ.

Долина встретила их не просто рёвом — она взревела. Звук, в котором слились ярость тысячи глоток, скрежет разрываемой земли и торжествующее шипение тьмы, обрушился на них волной, пытаясь сбить с ног, оглушить, сломить ещё до боя. Прямо перед ними зиял разлом, из него валил густой багровый туман. Лестар шёл впереди, его меч рассекал воздух, оставляя за собой снопы искр, каждый размашистый удар обращал очередного зверя Хаоса в горстку чёрного пепла. Справа Виргар сдерживал бешеный боковой натиск. От его фигуры исходил нестерпимый жар, заставляя воздух дрожать. Слева Лорик, бледный, с руками, дрожащими от напряжения, но твёрдо стоящий на ногах, прикрывал Джастина, отсекая когтистые лапы, рвущиеся к юноше. Позади, плотным кольцом вокруг Мелиссы, двигались Талли и Бернар. Девушка стреляла с такой скоростью, что каждый выстрел был равен выдоху, а новая стрела ложилась на тетиву в такт следующему удару сердца. Её пальцы были исцарапаны, но движения оставались точными. Лицо Вейта исказила внутренняя борьба, скулы нервно вздрагивали. Тёмная волна внутри него

Внезапно сверху раздался оглушительный треск. Огромная глыба сорвалась с нависающей скалы и рухнула прямо в плотное скопление зверей Хаоса, превратив их в месиво. Это дало им драгоценные секунды передышки.

— Вейт! — рявкнул Виргар. — Сдерживай себя, чёрт побери! Нам нужна твоя сила, а не твоё безумие!

Юноша резко кивнул, прикусил щёку до крови, и боль ненадолго вернула ему ясность в глазах.

Они снова ринулись вперёд, отвоёвывая у тьмы каждый сантиметр. Руки немели от ударов, в груди выл ветер, но строй держался.

— Осталось чуть-чуть! — крикнула Мелисса, её голос был хриплым от напряжения.

Лорик, хромая на раненую ногу, из которой сочилась тёмная кровь, двигался плечом к плечу с Бернаром. Вейт вновь прокусил себе щёку до крови, из его сжатой груди вырвался сдавленный рык. В тот же миг глаза Лестара вспыхнули алым огнём, от его фигуры повалил волнами жар, плавивший снег под ногами и заставлявший воздух дрожать маревом.

— Ещё немного… — прошептала сквозь стиснутые зубы Мелисса. Её дрожащие пальцы с растёкшимися по коже серебристыми линиями были обращены к тому месту, где пульсировала самая густая тьма. — Я… я чувствую его… Он близко…

Откуда-то сбоку послышался едва уловимый, склизкий шелест. Из багрового, неподвижного тумана выплыла длинная тень. Это был змей, но словно слепленный из самой тьмы, его гибкое тело лишь на мгновение принимало форму, чтобы тут же расплыться контурами. Глаза, два горящих уголька, неотрывно следили за Мелиссой, за серебристыми всполохами, что бежали по её рукам. Пасть раскрылась медленно, обнажая острые клыки, с которых сочилась едкая дымка. Девушка ничего не замечала, её взгляд был прикован к пульсирующей черноте впереди, но Виргар увидел. Увидел, как тень сжимается для броска, целясь в её незащищённый бок. Времени на крик, на раздумья не оставалось. Он сделал то, что делал всегда — шагнул навстречу угрозе. Резким движением плеча оттолкнул её назад и оказался на пути удара как раз в тот миг, когда змей ринулся вперёд. Острые клыки с противным влажным хрустом вонзились ему в горло. Виргар вздрогнул всем телом, но не закричал — изо рта хлынула тёплая алая пена. Ноги упёрлись в землю, удерживая тело, которое уже не слушалось. Меч выпал из ослабевших пальцев. Кровь залила чёрную броню на груди. Змей, словно раздражённый помехой, дёрнул головой, тряхнул безвольное тело и отшвырнул его в сторону. Затем его внимание снова вернулось к цели. Пасть, ещё влажная от чужой крови, раскрылась прямо перед ней. На этот раз клыки впились ей в бок, чуть ниже рёбер. В тот же миг серебристые линии на её коже ослепительно вспыхнули, воздух вокруг закрутился вихрем, искажая очертания мира.

— Мелисса! — прозвучал отчаянный, срывающийся крик Талли.

И тьма сомкнулась. Там, где только что стояла девушка, теперь была пустота. Воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь свистом ветра. На снегу осталось лишь несколько алых капель, быстро впитавшихся в ненасытную землю, да неподвижное тело Виргара. Его пальцы всё ещё судорожно сжимали рукоять меча, а широко открытые

Талли застыла, не в силах пошевелиться, не в силах вдохнуть. Мир вокруг выцвел, потерял все звуки, кроме звенящей в ушах пустоты и тяжёлого, последнего вздоха, застывшего белым облачком в морозном воздухе.

Глава 27

Из алой, клубящейся мглы нестабильного портала вырвался тёмный силуэт, и в следующий миг Мелисса с глухим стуком вывалилась на пол зала. Но она была не одна — к ней, вцепившись мёртвой хваткой, припало нечто, слепленное из шевелящейся черноты. Зверь Хаоса не отпускал её, его клыки глубоко вошли в бок. Глаза твари полыхали багровым светом, а пасть с хриплым бульканьем вгрызалась всё глубже. Едва её ступни коснулись мрамора, портал захлопнулся с оглушительным хлопком, разорвавшим воздух, и в тот же миг раздался отвратительный влажный хруст. Голова чудовища с коротким шипением отделилась от туловища и покатилась по гладкому полу, оставляя за собой маслянистый, чёрный след. Из обезглавленного тела хлынула густая, как дёготь, кровь, растекаясь по белоснежным плитам.

Адриан даже не заметил, как отшатнулся спиной к резной колонне, ощутив холод камня сквозь тонкую ткань рубахи. Его сознание медленно, с запозданием, цеплялось за детали. Прямо перед ним на ослепительно белом мраморе застыла в предсмертной гримасе морда. Вытянутая, звериная, с перекошенными ноздрями и оскаленной пастью — точь-в-точь как на тех жутких иллюстрациях из запретного фолианта, что они когда-то нашли в пыльном углу восточного чердака. Это был он, настоящий Зверь Хаоса.

Мелисса рухнула на колени, её ладонь с шлепком утонула в липкой луже чёрной крови. Всё её тело, от запястий до самой линии ключиц, покрывали бледные, но отчётливые знаки древней печати. Она резко подняла голову, и её взгляд, пылающий алым, впился в Адриана.

— Что ты наделал?! — её звонкий голос разрезал тишину зала, повиснув в воздухе немым укором.

Она бросилась к нему, будто желая ударить, но, сделав первый шаг, сдавленно охнула и согнулась пополам, схватившись за бок. Над талией темнела рваная рана — её края дёргались в такт прерывистому, свистящему дыханию. Она стиснула зубы так, что губы побелели, подняла дрожащую, окровавленную руку и провела ладонью над повреждённой плотью, не касаясь её. Под пальцами вспыхнуло ледяное, голубоватое сияние, и там, где секунду назад была кровавая мякоть, мгновенно наросла прочная, прозрачная корка призрачного льда, сковывая кровотечение и замораживая боль.

Брайан замер, боясь сделать лишний вдох. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли, но он чувствовал только нарастающее онемение где-то глубоко внутри. В голове всплыл образ Талли: её тёплая, солнечная улыбка, её звонкий, беззаботный смех, наполнявший даже самые мрачные залы дворца светом. Теперь этот образ таял, вытесняемый страхом, сжимавшим горло. Что случилось? Где теперь Талли? Мысли путались, не находя ответа.

— Что... произошло? — прохрипел Адриан, сам не узнавая собственный голос. Он сделал неуверенный шаг вперёд, но девушка оборвала его, срываясь на крик.

— Зачем ты разбил бусину?! Я же говорила не делать этого без самой крайней нужды! —

Последние слова вырвались сдавленным, почти безумным выкриком, оборвавшимся на хрипе. Губы дрогнули и сжались в тонкую белую ниточку с такой силой, что в уголках рта проступила алая кровь.

— Мелисса… — он снова шагнул к ней, протягивая руку. Пальцы его дрожали. — Что случилось? Что у вас происходит?

Но она уже не смотрела на него, не слышала. Её остекленевший взгляд беспокойно метался по стенам высокого зала, по резным потолочным фрескам, изображавшим мирные сцены охоты, теперь казавшимся злой насмешкой. Губы беззвучно шевелились, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Она считала каждую упущенную секунду, лихорадочно выискивая в потёмках сознания хоть какую-то лазейку, выстраивая отчаянный план, чтобы успеть всё исправить. И вдруг резким, пугающим движением вскинула руку. Лезвие меча, до сих пор зажатое в окровавленной ладони, сверкнуло сталью. Прежде чем кто-либо успел опомниться, она без тени сомнения провела остриём по собственной коже, углубляя старую, едва затянувшуюся рану.

— Что ты творишь, остановись?! — Адриан инстинктивно бросился вперёд, но Брайан схватил его за плечо, удерживая на месте.

— Подожди… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, его пальцы впились в мышцы друга. — Смотри…

Алая, почти бордовая кровь обильно заструилась по пальцам и стала падать на белый мрамор. Капли падали с мерным, гипнотизирующим звуком. Плюх… Плюх… Они сливались с чёрной жижей от зверя Хаоса, создавая на полу мрачные узоры. Девушка подняла руку и, не моргнув, будто не чувствуя боли, стала водить ею по воздуху. Каждое движение ладони, каждый взмах запястья оставлял в пространстве яркие, алые, дымящиеся символы. Они повисли в воздухе, пульсируя собственной силой.

Она зашептала. Слова, срывавшиеся с побелевших губ, были чужими, забытыми — они вышли из употребления ещё до рождения их дедов. Гортанные, шипящие, некоторые — ниже предела человеческого слуха, они отдавались не в ушах, а где-то в груди, вызывая неприятную дрожь. Казалось, сам воздух трепетал от этих звуков. Тонкая ткань реальности вокруг неё содрогалась. Пол под ногами с глухим стоном затрясся, и где-то в фундаменте дворца посыпалась каменная крошка. Перед ней, разрывая воздух, снова начал разворачиваться портал. Он раскрывался медленно, неохотно, пульсируя неровными ударами. И даже сейчас, пока он лишь набирал силу, из зияющей темноты уже доносились сдавленные крики, отрывистые команды, звон стали, а над всем этим — протяжный, нечеловеческий вой.

Брайан сглотнул, его пальцы, белые от напряжения, сомкнулись на эфесе меча так, что костяшки выступили острыми углами. Адриан стоял в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от клубящейся бездны, в которую она собиралась шагнуть. Воздух в зале сгустился, наполнившись металлическим привкусом магии и сладковато-медным запахом её

— Мелисса… — выдохнул Брайан, и слово прозвучали глухо. — Что у вас произошло? Где Талли?

Но она не удостоила его ответом. Кровь продолжала стекать с её кончиков пальцев алыми струйками, в воздухе вспыхивали и гасли новые символы. Портал пульсировал неровно, его края рвались и колебались, не выдерживая чудовищного давления изнутри. Мелисса резко обернулась к ним в последний раз. Алый свет в её глазах вспыхнул с новой силой.

— Грань разрушена, — её голос прозвучал странно и жутко, накладываясь сам на себя в нескольких, несовместимых тональностях. — Звери Хаоса уже здесь. Север падёт, если мы не закроем разлом.

И, не дожидаясь ответа, она сделала шаг вперёд. Клубящийся багрово-чёрный вихрь принял её, сомкнулся вокруг фигуры. Алый туман сплелся тугой спиралью и поглотил без остатка.

— Нет! — голос Адриана сорвался в отчаянный крик. Он метнулся вперёд, рука бессильно потянулась к уже смыкающемуся завихрению тьмы. Ледяное дыхание портала опалило лицо, но он не чувствовал боли, только слепое желание вернуть её. Брайан схватил его сзади с такой силой, с какой удерживают безумца на краю, пальцы впились в плечо друга.

— Остановись, безумец! — голос его прозвучал резко. — Ты даже не представляешь, что там сейчас творится!

По краям портала, всё ещё висевшего в воздухе, пульсировали алые всполохи. Из его глубин доносился протяжный, слившийся воедино рёв, в котором уже невозможно было различить человеческие голоса и звериные рыки. Адриан вырвался из его хватки. Губы его сжались в тонкую линию, а пальцы так сильно впились в ладони, что на коже мгновенно выступили красные полумесяцы. Он смотрел на портал, что так и не закрылся, и в его взгляде больше не было растерянности.

— Собирай рыцарей! Немедленно!

Он шагнул вперёд, к самому краю зияющей бездны, и его пальцы, вопреки всем инстинктам, коснулись дрожащей поверхности портала. Тьма шевельнулась, будто живая, и нежно, почти ласково потянулась к его руке тонкими, прохладными струйками. Портал в ответ едва заметно расширился.

— Мы должны помочь им… — Он обернулся к нему, и его голос стал ниже, твёрже. — Если Север падёт, звери Хаоса придут за нами, и их уже ничто не остановит.

Брайан стоял неподвижно несколько секунд, чувствуя, как сердце колотится в горле, сжимая лёгкие. Затем он резко кивнул и развернулся. Тяжёлые, уверенные шаги застучали по мрамору, торопливое эхо умчалось вместе с ним вглубь коридоров.

Адриан остался один перед пульсирующим порталом. Он сжал кулаки так, что боль прояснила сознание, заставив мир вокруг снова обрести чёткость.

— Дождись меня… — тихо прошептал он в сторону уже пустого места, где только что стояла она.

Тревожный колокольный звон пронзил тишину дворца, катясь по бесконечным коридорам и сотрясая цветные стёкла витражей. Брайан стоял перед массивным стендом, его движения были быстры и точны. Тяжёлая кольчуга звякнула и осела на плечах холодной тяжестью, когда он застегнул последнюю пряжку. Стальные кольца скользнули по стёганому дублету. Рубиново-красный плащ, знак королевской гвардии, вспыхнул алым пятном в полумраке, когда он накинул его и закрепил золотой застёжкой с гербом Бермона — львом, застывшим в вечном рыке.

—

За дверью уже грохотали засовы, коридоры наполнялись гулом голосов и топотом сапог. Повсюду слышался лязг доспехов, короткие отрывистые команды, скрежет затягиваемых ремней. Во внутреннем дворе выстраивались ровные ряды. Рыцари в стальных кольчугах и начищенных до блеска нагрудниках. За их спинами трепетали на ветру алые плащи, похожие на языки пламени. Лучники перекидывали через плечо колчаны, щёлкали тетивой, проверяя натяжение.

Адриан вышел на широкое крыльцо, и резкий ветер взметнул полы его плаща. Кольчуга отзывалась на каждое движение тихим перезвоном. Он провёл ладонью по рукояти меча, почувствовав под пальцами знакомые выемки, и поднялся на несколько ступеней выше, чтобы его видели все. Перед ним в напряжённой тишине замерли три сотни рыцарей.

— Рыцари Бермона! Сегодня мы сражаемся не за чужие земли и не за пустую славу. Тьма прорвала границы. Прямо сейчас воины Атреи держат оборону на севере, сдерживая её ценой своей крови, но если они падут — следующими будем мы!

Он рывком выхватил меч. Лезвие сверкнуло в косых лучах солнца слепящей вспышкой.

— Мы не позволим тьме пройти! За Бермон! За наш дом!

И в этот миг три сотни глоток прорвали небо единым рёвом:

— За Бермон!

Мечи взметнулись в воздух стальным лесом.

— Тогда за мной!

Строй пришёл в движение. Один за другим алые плащи исчезали в зыбкой мгле прохода. Портал искрил по краям синими и багровыми разрядами, но всё ещё держался, пропуская отряд за отрядом. Кто-то шагал, уставившись в спину впереди идущего, с побелевшими от ужаса губами. Кто-то на ходу прижимал к груди оберег. Для многих это был первый бой не с разбойниками, а с порождениями древней магии, и, быть может, последний.

Брайан вошёл первым, не колеблясь ни на миг, его широкая спина растворилась в мгле. Адриан, сделав последний глубокий вдох родного воздуха, бросил короткий взгляд на знакомые зубцы стен, на окна покоев и шагнул за другом в неизвестность. Липкая, почти живая тьма сомкнулась над головой. Холод впился в тело мгновенно, пронизывая насквозь. Не ветер, а нечто иное — ледяные щупальца тьмы обвились вокруг конечностей, пробрались сквозь кольчугу к коже. Казалось, сама смерть дышала ему в лицо. Кожа покрылась инеем, веки налились свинцовой тяжестью. Прошла ли вечность или одно мгновение — он не мог сказать. Но вот под ногами снова появилась твёрдая опора. Шаг… Ещё шаг… Перед ним открылись бескрайние просторы ледяной равнины. Мёрзлый воздух ударил в лицо, сбив дыхание. Ветер впился в открытую кожу, трепал и рвал алый плащ. Свинцовое небо нависало низко и тяжело, почти касаясь вершин далёких чёрных гор. Снег хрустел и проваливался под сапогами.

Адриан, заслонившись от слепящего снежного вихря согнутой рукой, попытался осмотреться. И тут раздался пронзительный крик Брайана, перекрывший вой ветра:

— Нет!

Глава 28

Ветер выл над ледяной равниной, закручивая снег в белые смерчи. Они бились о землю, взмывали вверх, пытаясь сбить с ног и ослепить. Талли едва успела отпрыгнуть, как рядом с лицом рассёк воздух, объятый тьмой, хвост. Под ногами с хрустом треснул и просел лёд, она, падая в присед, вскрикнула — острые осколки впились в ладони.

— Где она?! — закричала она.

Последнее, что она

— Где Королева?! — проревел Лестар, с силой отшатываясь от когтистой лапы, метившей ему в горло. Его меч блеснул, и сталь со скрежетом вошла в холодную, упругую плоть зверя Хаоса.

— Где Королева?! — подхватил чей-то отчаянный крик сзади, из гущи схватки.

Мелисса пропала, и это осознание ударило сильнее любого клинка. Только она одна могла закрыть этот проклятый разлом. Без неё весь этот кошмар будет длиться вечно, медленно поглотив их всех одного за другим, а затем и весь мир за пределами этой ледяной пустыни.

Рядом Бернар, хрипло зарычав, обрушил свой тяжёлый меч на очередного зверя. Клинок с размаху вошёл в мягкое брюхо твари, разрывая его надвое, и оттуда хлынула чёрная кровь. Она, едва коснувшись льда, принялась шипеть и пузыриться, разъедая его, оставляя после себя дымящиеся ямы.

— Хотел бы я знать! — рявкнул он, на мгновение поворачивая к ним залитое потом и кровью лицо.

И в этот миг из клубов слепящей метели за его спиной бесшумно возник другой зверь. Длинные, изогнутые, как серпы, когти с хрустом ломающейся брони вонзились Бернару в плечо, глубоко впиваясь в плоть. Острая боль пронзила тело, и под бронёй разлилось тёплое, быстро растущее пятно крови.

— Чёрт возьми...! — сквозь стиснутые зубы выдохнул он.

Юноша резко, превозмогая боль, шагнул вбок и, сделав разворот на колене, оказался за спиной Лестара. Тот, не теряя ни секунды, прижал ладонь к рваной ране. Боль отступила, сама рана моментально затянулась хрупкой, прозрачной коркой льда, сковывая кровотечение.

— Держись, — буркнул наставник мимоходом, уже разворачиваясь навстречу новой, более крупной угрозе, чей силуэт вырисовывался в снежной пелене.

Тем временем Талли перекатилась в сторону, с силой выдернула осколки из ладоней и вскочила. Дыхание рвалось из груди короткими клубами пара. Она нащупала на бедре почти пустой колчан, выхватила стрелу с широким наконечником и, почти не целясь, натянула тетиву до щеки. Резкий выдох — стрела просвистела, вспорола метель, будто серебряный клык, и вонзилась точно в светящуюся глазницу зверя Хаоса, который уже навис над Джастином, раскрыв пасть с игловидными зубами. Голова чудовища дёрнулась, и оно рухнуло на землю, пронзённое насквозь. Джастин обернулся, его лицо, залитое чёрной кровью, выражало немое облегчение.

— Талли! — крикнул он и, не теряя темпа, снова нырнул под свистящий удар когтей следующего противника. — Спасибо!

Рядом с ним Вейт сражался плечом к плечу, его меч описывал в заснеженном воздухе широкие, смертоносные круги, безжалостно разрывая тела чудовищ. Когда один из них, проворный и низкий, попытался зайти с фланга, Джастин ловко вывернулся, сделал короткий выпад и пригнулся, а юноша в то же мгновение, будто читая его мысли, подрубил твари ноги у самого основания. Зверь Хаоса взвизгнул и рухнул на снег.

Ледяная равнина под их ногами трещала всё громче, покрываясь паутиной глубоких, чёрных трещин. Она напоминала уже не землю, а хрупкое стекло, готовое в любой миг обрушиться в бездну.

— Как же их много! — выкрикнул Джастин, едва успевая отбить неожиданный удар когтистой лапы. Лезвия звякнули о когти, высекая сноп искр.

В

— Конца не видно!

— Не больше, чем твоих девчонок! — фыркнул Вейт, и на одно короткое сумасшедшее мгновение оба хрипло, с надрывом рассмеялись, пытаясь этим смехом вытолкнуть наружу сжимавший горло страх.

В ту же секунду юноша едва успел отклониться назад, и острые, как обсидиан, когти рассекли воздух в сантиметре от его горла. Меч в руках дрожал от усталости, лезвие сплошь покрывала чёрная, засохшая корка, напоминающая смолу.

— Чёрт… их всё больше и больше! — сдавленно выдохнул он, проводя тыльной стороной запястья по потрескавшимся, обветренным губам.

Джастин, прикрывавший ему спин рассмеялся. Его левый рукав был разорван в клочья, обнажая глубокие, воспалённые царапины на предплечье, а по обожжённым пальцам тонкими ручейками стекала собственная алая кровь, смешиваясь с чёрной грязью.

— Значит, надо ускориться! — бросил он сквозь стиснутые зубы и снова ринулся вперёд. Движение было отработано до автоматизма: обманный выпад, резкий разворот на пятке, и точный укол под основание гортани очередному зверю. Тот захрипел, издав булькающий звук, и завалился набок, дёргаясь в последних судорогах.

— Держи левый фланг! — прохрипел Вейт, с трудом уходя в парирование. Его меч встретил когти с оглушительным лязгом, и от силы удара у него похрустели костяшки пальцев, отдавая болью до самого локтя. Он зашипел, скривившись, но вцепился в эфес ещё сильнее.

В этот миг один из зверей Хаоса, огромный, похожий на медведя, объятого шевелящейся тьмой, прыгнул на него сверху, заслонив собой и без того серый клочок неба. Юноша инстинктивно пригнулся, уходя в низкий, почти на корточки, присед, и прежде чем чудовище обрушилось на него всей тушей, Джастин метнулся вперёд. Взмах. Клинок вошёл в мягкое, незащищённое место под раздутым брюхом. Фонтан чёрной крови окатил их обоих.

Неподалёку, отбиваясь от трёх монстров сразу, сражался Бернар. Его броня была вся во вмятинах и глубоких трещинах, а из раны на плече, несмотря на ледяную корку, сочилась алая струйка. Но он не думал останавливаться. Эта боль, казалось, не ослабляла, а подпитывала его — заставляла дикую силу кипеть в жилах, заглушая ломоту в мышцах и тяжесть в лёгких. Он рубил снизу вверх, отсекая конечности с хрустом, делал тяжёлый шаг в сторону, сплёвывал на снег кровь и снова шёл вперёд. Очередной зверь Хаоса падал на снег с разрубленной пополам мордой.

— Сюда, ко мне! — проревел он, и его голос каким-то чудом прорвался сквозь всеобщий грохот и рёв.

Лорик, услышав его, тут же ринулся вперёд. Его длинное зазубренное копьё вспыхнуло синим сиянием, и он с размаху, вложив в удар весь вес, вонзил его в грудь чудовищу, которое уже сжималось для прыжка на спину Бернару. Раздался пронзительный визг, и тварь, захлёбываясь чёрной жижей, откатилась назад, судорожно хватая воздух. Но едва он выдернул наконечник, как из-за спины, скользя по льду бесшумно и стремительно, появилась чёрная змея — длинная, вытянутая, с пульсирующим ртом-присоской, усеянным

Талли заметила её первой. Пальцы, белые от напряжения, уже автоматически сжимали древко стрелы. Тетива натянулась до предела, издавая тугой угрожающий скрип. Холодный ветер рвал дыхание, обжигая лёгкие ледяными иглами.

Выдох. Щелчок тетивы. Свист.

Стрела пробила воздух и вошла точно в центр зияющей пасти. Пронзила глотку, прошла насквозь, разрывая плоть, и вылетела с другой стороны, окутанная клубами чёрного дыма. Существо затрепетало в немой агонии, судорожно скребя по льду когтями и оставляя глубокие борозды, а затем обмякло.

— Минус одна! — крикнула девушка, уже нащупывая в колчане следующую стрелу, но пальцы наткнулись только на пустое дно из кожи. Она сжала губы и метнула лук за спину, хватая вместо него короткий, удобный меч, лезвие которого тускло блеснуло в скудном свете.

Слева от неё Лестар двигался с кошачьей, почти невесомой лёгкостью и смертоносной точностью. Длинный меч в правой руке и изогнутый кинжал в левой стали продолжением его рук. Клинок описывал в заснеженном воздухе широкие круги, создавая невидимый барьер, который звери Хаоса не решались пересечь. Когда один из них, низкий и юркий, прыгнул слишком близко к Талли, Лестар оказался рядом в одно мгновение. Скользящий шаг, короткий взрывной удар эфесом снизу прямо в челюсть. Затем — молниеносный тычок клинком в незащищённый бок. Чудовище оглушённо заревело.

— Не зевай! — буркнул он, даже не обернувшись. И, не говоря ни слова, скинул с собственного плеча и бросил ей прямо в руки новый, туго набитый колчан. Девушка лишь коротко кивнула, её пальцы уже привычно ослабляли ремешки, доставая первую стрелу с широким наконечником. Она вскинула лук, тетива запела знакомым, упругим скрипом, и острый, цепкий взгляд тут же выхватил из метели следующую цель.

Лорик тяжело дышал, с каждым вдохом ощущая холод, прожигающий лёгкие, перехватил копьё обеими руками, развернулся всем корпусом и вонзил его в грудь прыгнувшему на него зверю.

Накопившаяся усталость затуманивала сознание Вейта. Каждый взмах меча отдавался в мышцах глухой, ноющей болью. Верный клинок, ещё утром казавшийся лёгким, теперь неумолимо тянул вниз, и с каждым новым замахом юноша чувствовал предательскую дрожь в предплечьях. Дыхание вырывалось из груди хрипом, оставляя в колком воздухе быстро тающие облачка пара, которые ветер тут же рвал в клочья. Они стояли, утопая по щиколотку в рыхлом снегу. Ветер яростно бил в лица, гнал навстречу тучи колючего инея, и в его непрерывном завывании слышался безумный, торжествующий рёв самой долины. Рядом Джастин и сам казался на пределе. По его щеке медленно ползла струйка пота, тут же застывавшая ледяными кристалликами.

— Я не знаю, сколько ещё продержусь! — выдохнул Вейт, едва успевая отпрянуть и неуклюже, почти падая, увернуться от объятого живой тьмой тела очередной твари. Когти с резким свистом рассекли воздух у самого лица, оставив на щеке тонкую царапину, из которой тут же выступила кровь.

— Нет, тебе нельзя больше использовать силу, ты не удержишь контроль, — резко, почти прикрикнул Джастин, проводя рукавом по подбородку, стирая с него смесь пота и крови.

И в

— Вейт!

Голос Джастина прозвучал с новой, отчаянной нотой, какой юноша никогда раньше не слышал. Друг бросился вперёд и резко, со всей силы, оттолкнул товарища в сторону. Вейт с глухим стуком рухнул в снег. Его затуманенный болью и изнеможением взгляд, ещё не успев сфокусироваться, увидел над собой раскрывшуюся пасть. Это была Птица Хаоса. Огромная, с размахом крыльев, способным затмить полнеба. Её перья казались чернее ночи и впитывали весь скудный свет этого места. Изогнутый клюв с рядами крючковатых тонких зубов раскрылся, готовясь к удару, и обрушился. Клюв вонзился Джастину в грудь с глухим, мерзким хрустом — отчётливым, чудовищным звуком ломающихся рёбер, разрываемых мышц и рвущихся тканей. Тёплая, липкая алая кровь брызнула Вейту в лицо, ослепив его, забив глаза и рот медным, тошнотворным вкусом.

— Нет! — его собственный крик прозвучал чужим, далёким.

Он вскочил на ноги, инстинктивно взмахнув мечом в пустоту, где только что была тень, но птица, выполнив своё дело, уже отпрянула вверх, мощным взмахом крыльев унося обмякшее тело Джастина. В это короткое мгновение, растянувшееся в вечность, их взгляды встретились сквозь кружащуюся метель. Друг улыбнулся точно так же, как улыбался всегда, когда дела шли совсем плохо и нужно было подбодрить.

Вейт видел всё с пугающей чёткостью. Видел, как в полёте чудовище распахнуло клюв шире, обнажив все ряды крючковатых зубов. Видел, как Джастин, стиснув зубы до хруста, собрал последние силы, и прежде чем смерть сомкнула свои ледяные тиски, поднял меч. Лезвие сверкнуло тусклым, угасающим голубым светом и с последним усилием вонзилось в грудь птицы, прорезая плоть и кость. Грудная клетка чудовища дёрнулась в судороге, и оттуда хлынула кровь. Птица резко разжала когти, и юноша полетел вниз. Его тело с глухим, влажным стуком врезалось в обледеневшую землю, отскочило и застыло в неестественной позе.

Весь остальной мир для Вейта в тот миг перестал существовать. Звуки битвы стихли, превратившись в приглушённый бессмысленный гул. Всё его внимание сжалось до неподвижного тела на снегу. Стук крови в висках отбивал безумный ритм, сердце колотилось, пытаясь вырваться наружу. Юноша не помнил, как поднялся, не помнил, как заорал, сорвав голос. Он бросился вперёд, сбивая с ног плечом очередного зверя, не чувствуя, как когти вонзились в плечо, прорывая кожу и броню. Его меч с тяжёлым лязгом вонзился в грудь твари. Лезвие прошло насквозь и вышло с другой стороны. Зверь Хаоса завыл, но он не отпускал рукоять — давил всем весом, вдавливая клинок всё глубже, пока тот не упёрся в промёрзшую землю.

— Джастин!

Талли мгновенно оказалась рядом. Лук в её руках натянулся до предела, тетива взвыла от напряжения, и стрела сорвалась, прочертив в мутном воздухе серебристую траекторию. Она вонзилась прямо в горящий, багровый глаз огромной птицы, что ещё кружила над ними, высматривая следующую жертву. Чудовище взвизгнуло, забилось в воздухе в неестественном танце, и чёрная кровь хлынула из разорванной глазницы.

— Ты не

Выстрел.

Попадание.

Второй глаз лопнул с отвратительным, хлюпающим звуком, взорвавшись чёрной, дымящейся слизью. Ослепшая птица замолотила крыльями в воздухе, захлёбываясь в собственном визге, и с оглушительным треском рухнула вниз. Она ломала под собой обледеневшие валуны, взметая тучи снега и льда, и наконец затихла, лишь изредка подрагивая в слабых конвульсиях. Но Вейт уже не видел этого падения. Он рухнул на колени рядом с Джастином, его собственные руки дрожали так, что он едва мог управлять ними. Он прижал окровавленные пальцы к шее друга, отчаянно пытаясь нащупать под холодной кожей хоть какой-то признак жизни.

— Очнись... — выдохнул он, почти молясь, шёпотом, который тут же унёс ветер. — Будь жив...

И чудо — сердце Джастина ещё билось. Пульс был слабым, прерывистым, тонкой, едва уловимой ниточкой, готовой оборваться в любую секунду. Юноша лежал на спине, раскинув руки, будто собирался обнять небо. Под ним, растопляя снег, медленно расползалась тёмно-алая, почти чёрная лужа. Его глаза были полуприкрыты, взгляд затуманен, устремлён куда-то внутрь. Губы беззвучно шевелились. Изо рта лилась густая, розовая от пены кровь.

— Держись... — Вейт судорожно схватил его руку. — Не уходи, слышишь меня?! Мы тебе поможем, ты только продержись, пожалуйста...

Их глаза встретились, и Вейт увидел, как друг слабо, едва заметно улыбнулся, обнажив окровавленные зубы. В его взгляде не было страха. Джастин сжал ему ладонь так сильно, что кости хрустнули, а на коже проступили багровые следы от пальцев. Он хотел что-то сказать, прошептать, но изо рта вырывались лишь кровавые пузыри, лопавшиеся беззвучно. Вскоре пальцы обмякли. Голубые глаза медленно посмотрели на свинцовое небо и застыли. Пульс под пальцами юноши дрогнул в последний раз и исчез.

Тишина накрыла его с головой, заглушая всё вокруг. Вейт больше не слышал лязга оружия, не чувствовал ветра, режущего кожу. Он просто сидел на коленях в холодном, пропитанном кровью снегу, сжимал остывшую ладонь и неотрывно глядел в эти неподвижные глаза. Он чувствовал, как последняя внутренняя опора ломается внутри, рассыпаясь в прах навсегда.

— Вставай!

Низкий, хриплый голос прозвучал прямо над ухом. Бернар внезапно возник рядом, и его сильная рука грубо впилась ему в плечо, дёргая вверх с такой силой, что кости похрустели, а тело нехотя подчинилось.

— Сейчас не время горевать.

Вейт бессмысленно мотал головой, пытаясь вырваться из этой хватки, его пальцы с новой, отчаянной силой впились в безжизненную руку Джастина.

— Нет! — его голос сорвался в пронзительный крик, полный ужаса и отрицания. Он тряс эту руку, словно силой своего отчаяния мог вдохнуть в неё обратно жизнь, заставить пальцы снова сжаться. — Он не… Он не может... Он же только что… Он же только что улыбался…

— Он уже мёртв! Смирись с этим!

Беспощадные слова Бернара вонзились в его сознание острее любого клинка. Они вошли в его разум слишком резко, слишком безжалостно, сломав последний хрупкий барьер, который отделял его от потери контроля.

Смех.

Это хохотал в его голове сам Хаос. Юноша закричал в ответ. Крик вырвался из самой глубины души, сжигая голосовые связки, сдирая глотку. Грудь будто разорвало изнутри

Воздух вокруг сгустился. Он не стал отталкивать Хаос, не попытался сдержать. Он просто отдался потоку, и тьма с жадностью, с ликующим шёпотом приняла его дар. Кожа на руках зашипела, покрылась мурашками и потемнела. По запястьям, предплечьям и выше, к локтям, пробежали извилистые чёрные жилы, пульсирующие тёмным светом. Радужки растворились, уступив место багровому сиянию — точь-в-точь как у тех тварей, что рвались из разлома. Пальцы, сжимавшие эфес меча, неестественно вытянулись, суставы хрустнули с сухим щелчком, ногти потемнели и заострились, превратившись в длинные изогнутые когти. Острая, разрывающая боль прошла по спине, заставив его выгнуться — что-то ломалось и смещалось внутри, кости трещали, медленно перестраивая его в нечто иное. В существо, которое больше не способно жалеть, любить или помнить.

Он сорвался с места, оставив позади охладевшее тело Джастина, не оглянувшись ни разу. Первое порождение Хаоса выскочило из-за ледяной глыбы — волкоподобное, с вытянутой пастью, полной клыков, и мясистыми лапами, оставлявшими на снегу дымящиеся следы. Вейт не стал ждать. Он ринулся навстречу в одном стремительном прыжке, двигаясь с хищной, нечеловеческой грацией, и его меч рассёк тварь пополам, не встретив сопротивления. Чёрная кровь брызнула ему в лицо, обжигая кожу, но он лишь хрипло зарычал, обнажив сжатые, уже чуть заострившиеся клыки.

Остальные звери, почуяв неладное, начали медленно отступать, инстинктивно ощущая исходящую от него угрозу. Они рычали, оскаливая клыки, шерсть на загривках вставала дыбом, но напасть первыми никто не решался. Однако это их не спасло. Вейт сам, как разгневанный демон, бросался вперёд, разя без пощады, без усталости, находя в каждом новом убийстве временное жуткое облегчение для разорванной души. Он уже не сражался, а методично уничтожал, будто сама тьма шептала ему на ухо, направляя каждый взмах и подсказывая каждое слабое место. Юноша уклонялся от атак в последнее мгновение, словно читая движения врагов наперёд. Глубокая рваная рана темнела у него на боку, обнажая мокрые рёбра, но он не замечал ни её, ни того, как своя и чужая кровь стекает по броне, окрашивая кожу и ткань в багрово-чёрный цвет.

Один из зверей, мелкий и проворный, с тонким визгом попытался отскочить в сторону, но было поздно. Вейт пронёсся мимо как тёмный вихрь, сбивающий с ног, и его меч описал короткую дугу. Голова твари отлетела и покатилась по снегу, оставляя чёрный след.

— Вейт! — окликнула его Талли, голос её был полон тревоги, но это было бесполезно. Он не слышал, не видел, не ощущал ничего вокруг. Юноша стал глух и слеп ко всему, кроме ярости, пожиравшей его изнутри, и ликующего рёва тьмы, навеки поселившейся в нём и насыщающейся каждым убийством.

— Юнец… — сквозь стиснутые, окровавленные зубы выдохнул Лестар, и на языке осталась горечь. Он едва держался на ногах — каждое движение, даже короткий вздох, отзывался в

Бернар цокнул языком и медленно, с трудом покачал головой, глядя на удаляющийся, почти сливающийся с метелью силуэт Вейта. Его собственное плечо и локоть левой руки висели под неестественным углом, но он, кажется, уже перестал это чувствовать. Он плюнул в снег и с трудом, сквозь сжатые зубы, выговорил:

— Что будем делать? С ним...

Лестар молчал, долго глядя на юношу. Даже отсюда, сквозь ярость бури, он чувствовал, как воздух вокруг него сгущается, пропитанный чужой энергией, от которой мороз пробегал по коже.

— Ничего, — наконец ответил он. — Он либо сгорит изнутри от этой силы, либо… либо мы сами его добьём, когда он окончательно обратится против нас. Но того парня, каким он был час назад… его уже не вернуть.

Бернар ничего не сказал, лишь молча разглядывал останки чудовищ. Лестар окинул взглядом поредевший, измождённый отряд.

«Нас мало. Так мало против этой бесконечной тьмы».

Он поднял взгляд. Небо почернело, и по всему искажённому горизонту вспыхивали алые молнии. Они разрывали небосвод, не принося ни света, ни надежды. В одном из таких всполохов ему на мгновение почудилось лицо Сицилии. Она смотрела прямо на него, но не с упрёком, а с тем спокойствием, которого ему так не хватало. В её ясном взгляде читалось полное, безмолвное понимание. Она печально улыбнулась той самой улыбкой, которую он не видел, казалось, целую вечность. Мужчина слабо улыбнулся ей в ответ, затем резко развернулся к своим людям. Сжал эфес меча, почувствовав знакомый холод стали. Сделал глубокий выдох, выдыхая вместе с паром последние сомнения и усталость, готовясь к тому, что станет их финальной схваткой.

— Не сдаваться! Мы ещё можем победить!

В этот самый миг, когда отчаяние уже начало сковывать сердца цепкими пальцами, звонкий, срывающийся голос Талли разрезал сгустившийся воздух:

— Смотрите!

Она вытянула руку вперёд, и все устремили взгляды туда. Пространство впереди вдруг дрогнуло. Воздух завертелся, загудел низким, нарастающим гулом, и сама тьма вокруг словно зашевелилась.

— Это Мелисса! Я уверена!

Девушка, не раздумывая ни секунды, бросилась вперёд, срываясь с места. Пустой колчан с глухим шорохом слетел с её плеча и утонул в снегу. Она бежала, проваливаясь по колено в снег, и остальные, подхваченные этой внезапной, хрупкой надеждой, устремились за ней.

Багрово-чёрный, нестабильный портал бушевал, выплёскивая волны давящей энергии. И из него вышла Мелисса. Она едва держалась на ногах, дыхание сбилось, на боку чуть выше талии темнела глубокая рана, лишь наспех прикрытая хрупкой, потрескавшейся ледяной коркой. Едва она сделала первый шаг, как мимо виска пролетело длинное, зазубренное копьё. Девушка инстинктивно пригнулась, обернулась налету и увидела, как оружие вонзилось точно в пылающий багровый глаз огромного зверя, похожего на гигантскую кошку.

МЕЛИССА

Воздух, густой от запаха гари, крови и ледяной пыли, обжёг лёгкие, заставив её на миг закашляться. Она быстро окинула взглядом лица товарищей, залитую смертью и чёрными

«Джастин!»

К ней подоспели остальные.

— Где ты была?! — закричала Талли. Волосы девушки растрепались, щека была рассечена алой линией.

— Неважно! — коротко бросила Мелисса, отсекая этим словом все дальнейшие расспросы, все «как» и «почему». Сейчас на это не было времени.

И в этот самый миг, вдалеке, прямо над силуэтом крепости, небо вдруг полыхнуло. Над самым высоким, теперь уже обрушенным шпилем, в чёрной вышине взорвался сигнальный огонь. Он расцвёл ослепительной вспышкой. Мелисса смотрела на это в полном молчании. Горло её сжалось от внезапного спазма, а сердце отозвалось глухим ударом.

«Сигнальный огонь!»

Это могло означать только одно — они едва сдерживают врага внутри. Звери Хаоса прорвались в самое сердце крепости, туда, где оставались раненые, старики и дети. История с пугающей точностью повторяла самый проклятый день её жизни, тот, что преследовал её в каждом ночном кошмаре. Она с силой прикусила нижнюю губу, и знакомый вкус крови помог собраться, не дал закричать от накатившего отчаяния.

— У нас не осталось времени, — произнесла она, и её голос, к собственному удивлению, внезапно стал ровным, низким и невероятно решительным. — Мы должны закрыть разлом. Сейчас же. Пока не стало окончательно поздно.

Позади них, будто в подтверждение её слов, снова раздался низкий гул, который быстро перешёл в победный рык. Девушка резко, всем телом обернулась к мерцающей, пульсирующей грани, и прямо перед ней, словно материализовавшись из самых тёмных глубин её памяти, стоял тот, кого она боялась увидеть. Вожак. Существо огромного, неестественного роста на четырёх мускулистых лапах, похожее на волка из древнейших, забытых легенд. Его чёрная шерсть мерцала, впитывая в себя не свет, а саму тьму. Его взгляд был прикован только к ней.

«Вернулась… Призывательница… Наконец-то…» — прошелестело у неё в голове.

Мелисса невольно вздрогнула. Рана на боку вспыхнула болью, словно незримые когти зверя вонзились в неё одним лишь этим пронизывающим взглядом.

— Уйди из моей головы! — выкрикнула она, и слова прозвучали не только в заледеневшем воздухе, но и гулким эхом в её собственном сознании.

Она сделала шаг вперёд, её рука инстинктивно сжалась в кулак, забыв про боль. Глаза её вспыхнули решимостью. Но существо лишь издало нечто похожее на смех. Пространство в полуметре от вожака заколебалось, подёрнулось мелкой рябью.

— Я с тобой, — раздался рядом твёрдый, не допускающий возражений голос Талли. Она шагнула вперёд и встала рядом с ней плечом к плечу, её собственный взгляд был устремлён на зверя Хаоса.

Бернар, не говоря ни слова, повернулся и сделал то же самое, заняв позицию с другой стороны. Он перехватил меч здоровой, правой рукой, а его густые брови грозно сошлись, образуя глубокую складку. Позади, тяжело дыша, подошли, опираясь друг на друга, Лестар и Лорик. Лестар на мгновение задержал взгляд на дочери. В этом молчаливом, быстром взгляде уместилось всё: горечь утраты, безмерная гордость и отцовский страх, который он так и не успел ей выразить. Талли поймала этот взгляд и слабо, но ободряюще улыбнулась ему уголками губ. Мужчина в ответ лишь коротко, почти

— Мы должны добраться до разрыва, — без тени сомнения произнесла Мелисса, её взгляд был прикован к пульсирующему разлому за спиной вожака.

— Какой план? — хрипло, откашлявшись, поинтересовался Лорик.

— Плана нет, — отрезала за подругу Талли.

— Прорываемся вместе, — добавил Бернар.

— Мы справимся, — глухо, но с неожиданной уверенностью произнёс Лестар.

— Если все готовы, — Мелисса обвела их взглядом. Они остались последними. Горстка против целого мира тьмы, но она верила, что этого достаточно. — Вперёд! К разлому!

— За Атрею! — воины крикнули разом, и их клич, полный последней ярости и отчаяния, пронёсся над заснеженной равниной, бросив вызов самому Хаосу.

Вожак в ответ взметнул огромную волчью голову и издал долгий, пронзительный вой, от которого задрожал воздух и с ближайших скал посыпалась снежная пыль. о всех сторон ему начали откликаться другие Звери Хаоса. Их голоса, высокие и низкие, слились в один оглушительный, безумный хор. А потом вся эта стая, эта живая, дышащая река тьмы, бросилась вперёд. Снег взметнулся вверх огромной, грязно-белой стеной.

Они бросились им навстречу — всего пятеро против целого моря тьмы. Шли сквозь гарь, ледяной ветер и запах гниющей плоти. Бернар, стиснув зубы до хруста, яростно отбивался одной здоровой рукой — его могучие удары оставляли груды изуродованных тел. Один зверь свалился с перерубленным хребтом, второй рухнул, захлёбываясь в чёрной слизи. Мелисса шла впереди. Её взгляд был прикован к разлому. Искажённый воздух вокруг колыхался. Разлом пульсировал, чувствовал её приближение и, казалось, звал низким гулом. Они почти подобрались к нему, прорубая себе путь, когда из клубов мрака и слепящей метели, сбивая всё на пути, прорвался Вейт.Его броня была изодрана в клочья, лицо и руки залиты смесью чёрной и алой крови. Взгляд горел алым. Внутри всё пылало и бурлило — дикая, чужая сила Хаоса вырывалась наружу с каждым взмахом, с каждым рыком. Он чувствовал, как тьма в его груди отзывается на родственную, зовущую тьму снаружи, будто они были давно потерянными частями одного целого.

Юноша с рёвом, больше похожим на звериный, вонзил меч по рукоять в шею очередного зверя. Существо взвыло и ударило лапой, разрывая остатки брони на груди и оставляя глубокие борозды на коже. Алая, почти чёрная кровь хлынула из раны, но он только хрипло, с наслаждением зарычал в ответ, не чувствуя ни капли боли.

В тот миг, когда древние символы на её руках вспыхнули пронзительным, почти белым светом, Мелисса почувствовала вспышку острой, выворачивающей боли. Она замерла на полпути и резко обернулась к тому месту, откуда пришла. Портал, из которого она появилась, всё ещё пульсировал.

«Что за чертовщина? Что ещё?»

— Защищайте Королеву! — услышала она чей-то сорванный, полный паники голос, но уже не могла понять, чей он был, в оглушающем грохоте битвы.

Грани портала дрогнули, и внутри, в багровой клубящейся мгле, мелькнули неясные силуэты. Всё произошло слишком быстро. Снег оказался жёстким, когда девушка, сбитая мощным толчком, ударилась о землю. Острая боль пронзила плечо и ключицу, а во рту разлился медный привкус собственной крови. Она резко вскинула голову. Сердце колотилось с такой силой, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Воздух вырвался из лёгких болезненным выдохом, застывшим белым облаком. Там, где только что

— Нет! — крик, полный ужаса, сорвался с губ Мелиссы, но было поздно.

Зверь Хаоса врезался в Талли всей тушей, сбив её с ног. Тут же раздался влажный хруст — длинные клыки вонзились ей в живот. Броня на торсе с треском лопнула, разлетевшись на куски, и алая, почти чёрная кровь хлынула на снег широкой струёй. Девушка дёрнулась, короткий крик оборвался хриплым стоном. Зверь с победным рычанием встряхнул головой и швырнул обездвиженное тело в сторону. Талли упала набок в сугроб. Руки безвольно раскинулись, пальцы вцепились в снег, а под ней быстро расползалось алое пятно.

— Талли… — прошептала Мелисса, но её собственный голос прозвучал чужим.

Она поползла вперёд. Пальцы впивались в снег, цеплялись за острые льдинки, но тело не слушалось: оно было тяжёлым, ватным, предательски слабым. Колени горели, в висках стучал навязчивый гулкий стук, а перед глазами плясали и сливались чёрные пятна, готовые в любой миг поглотить последние остатки сознания.

— Нет! — раздался новый крик — это был голос Лестара.

Девушка даже не обернулась на этот звук. Её взгляд был прикован к Талли. Та лежала неподвижно, грудь лишь слабо, прерывисто вздымалась, ловя последние глотки воздуха. Зверь Хаоса, облизывая окровавленные клыки, медленно повернул голову к Мелиссе. Его алый взгляд скользнул по ней, но он не успел сделать и шагу — путь ему перегородил Лорик. Копьё, зажатое в побелевших кулаках, вспыхнуло голубым пламенем.

Мелисса, не видя и не слыша ничего вокруг, кроме тишины в собственной голове, дотянулась до подруги. Руки дрожали, пальцы не слушались. Снег под ними был липким, тёплым и алым от крови.

— Нет... нет, нет, нет...

Она притянула Талли к себе, вцепившись в плечи.

— Держись! — прошипела сквозь стиснутые до боли зубы, и голос сорвался на хрип. — Держись, слышишь меня?! Ты должна!

Пальцы её скользнули по окровавленному, разорванному животу.

Пальцы легли на разорванный живот, и ладони тут же наполнились теплом — чужая кровь толчками уходила сквозь сжатые пальцы, с каждым ударом сердца всё тише, всё слабее.

— Я помогу… Остановлю кровь… Ты только держись, — бормотала она, почти моля, и голубоватый свет пополз от ладоней, пытаясь сковать рану ледяной коркой. Но лёд, едва нарастая, тут же с тихим треском лопался. Кровь пробивалась сквозь него алыми ручейками.

Талли чуть дёрнулась. Её бледные пальцы нащупали ладонь подруги и сомкнулись вокруг неё, пытаясь сжать.

— Хватит… — выдохнула она едва слышно. — Остановись… это бесполезно…

— Нет! — Мелисса вжала ладони сильнее. Лёд с сухим хрустом нарастал снова. — Я не дам тебе уйти! Я не позволю! Ты должна жить, слышишь?! Должна!

Девушка, чуть тронув уголки губ, улыбнулась. Её светло-голубые глаза уже теряли озорной блеск, затуманиваясь.

— Я… сама выбрала этот путь… — её голос был тихим, прерывистым. — Не вини… себя… никогда… обещай…

Мелисса лишь молча, бешено трясла головой, отрицая саму возможность такого обещания. Горячие слёзы катились по её щекам и падали на лицо подруги, смешиваясь с её кровью и снегом.

— Ты должна жить!

Талли ещё раз сжала её пальцы.

И в этот миг, не договорив, её взгляд застыл навеки. Глаза остались открытыми — те самые прозрачные, светло-голубые озёра, что всегда искрились озорством и теплом, теперь неподвижно смотрели в чёрное небо.

— Талли?.. — прошептала Мелисса. Голос сорвался с губ тихо, нерешительно, будто даже он отказывался верить в происходящее, цепляясь за последнюю иллюзию. — Талли! — повторила она уже громче, срываясь на крик, тряся обмякшее тело.

В ответ — лишь ледяное молчание, ворвавшееся в самое сердце. Где-то вдали, словно в другом мире, рушилась крепость, гремел бой, ревели твари. А здесь, в этом маленьком уголке, вырванном из всеобщего хаоса, воцарилось своё безмолвие.

— Нет… нет, нет, нет!

Она в отчаянии прижала её к себе, впиваясь пальцами в плечи. Талли лежала, словно в глубоком беспробудном сне. Лицо, залитое лунной бледностью, было спокойным, почти умиротворённым — ни гримасы боли, лишь синеватая тень на губах выделялась на бледной коже. И чем дольше Мелисса вглядывалась в эти застывшие черты, тем отчётливее осознавала: перед ней лежала та, что смеялась громче всех, заражая своим смехом даже самые мрачные залы. Та, что никогда не отходила ни на шаг, прикрывая спину. Та, что была не просто подругой, а сестрой по оружию, по крови, по всем испытаниям. А теперь — здесь, на окровавленном снегу. Безмолвно. Навеки. И всё это — ради неё. Из-за неё.

— Нет… — слово сорвалось с губ и растворилось в морозном воздухе, не оставив за собой ничего.

Что-то внутри оборвалось и рухнуло в чёрную пустоту. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но она не чувствовала боли. В глазах стояли застывшие слёзы. Она прижимала к себе холодеющее тело, и мир вокруг перестал существовать. Ни ярости, ни надежды, ни отчаяния, только пустота, в которой не осталось ни звука, ни света, ни смысла.

А мир, безучастный и жестокий к её личному краху, не остановился. Он продолжал бушевать. Бернар где-то рядом хрипло кричал, его меч распарывал плоть одного зверя за другим. Даже против двух или трёх, с перебитой рукой, он держался, не отступая. Лестар поднялся, тяжело хромая, оставляя кровавый след. Меч дрожал в ослабевшей руке, но он шёл, спотыкаясь, к ним.

АДРИАН

— Нет!

Крик Брайана заставил его резко обернуться. Друг стоял в нескольких шагах, застыв с лицом, посеревшим от ужаса. Глаза неестественно расширены, губы дрожали, рука с мечом бессильно опущена. Адриан повернул голову туда, куда смотрел он, и время остановилось. На фоне пульсирующего разлома огромный зверь Хаоса обрушился всем весом на хрупкое тело Талли. Воздух разрезал влажный хруст. Алая кровь фонтаном брызнула на белый снег. Мужчина замер, отказываясь верить глазам. Мир потерял чёткость, стал плоским и беззвучным, как дурной сон. Воздух звенел, давя на грудь и сжимая виски. И тогда, заглушая на мгновение все звуки битвы, раздался новый гул. Позади стояли его рыцари. Алые плащи трепетали на ледяном ветру, стальные латы и щиты мерно звенели. Целый отряд, закованный в сталь, смотрел на него. Он сделал шаг

— Вперёд! Не дадим тьме победить!

Все звери Хаоса разом подняли головы, повинуясь незримому приказу. Их рыки, визги и шипения слились в один безумный хор.

— Подмога… — сдавленно прошептал Лорик.

Земля содрогалась под тяжёлой поступью сотен ног. Решающая волна битвы обрушилась на равнину. Свист стали, хруст щитов, удары копий — всё слилось в единый гул. Но Адриан не видел и не слышал ничего вокруг. Его взгляд был прикован к одинокой фигуре в снегу.

Огромное чудовище встало на его пути. Раскрытая пасть зияла чернотой, с клыков капала едкая слюна. Зверь занёс лапу для удара. Адриан прыгнул вбок, перекатился по жёсткому снегу и вскочил. Лезвие со свистом рассекло воздух, но с лязгом отскочило от твёрдой шкуры. Он присел, поднырнув под следующий взмах, и вонзил клинок в переднюю лапу. Чёрная кровь брызнула на перчатку, ткань зашипела. Чудовище взвыло и всей массой обрушилось на него.

— Адриан!

Рядом оказался Брайан. С силой, вложенной в разворот, он вогнал лезвие глубоко в бок твари. Удар пришёлся с чавкающим звуком рвущейся плоти. Мощная лапа с размаху обрушилась на его щит, но он устоял, стиснув зубы, сапоги врезались в землю по щиколотку. Этой секунды хватило. Адриан вырвался из-под тени и прыгнул вперёд. Его клинок вошёл точно под челюсть, в незащищённый участок, погрузившись в плоть по рукоять. Он повис на нём всем весом, пока тварь бешено трясла головой.

— Давай же!

Крик слился с предсмертным рёвом. Лезвие рвануло наружу, вспарывая плоть до основания черепа. Зверь рухнул, сотрясая землю. Адриан вырвал меч из дёргающегося тела, чёрная кровь зашипела на металле. Он даже не взглянул на павшего врага — его взгляд уже метнулся туда, где была она. Мелисса неподвижно сидела в снегу, прижимая к груди тело подруги. Ветер трепал её белые волосы, кровь и слёзы слиплись на щеках. Она не плакала, не кричала — просто смотрела в пустоту мёртвым, остекленевшим взглядом. Будто душа уже ушла вслед за подругой, оставив лишь холодную оболочку.

Юноша отбросил меч и медленно подошёл к ней. Колени подкосились, и он тяжело опустился рядом. Рука замерла на мгновение, а затем легла на её холодное плечо.

— Мелисса… — тихо позвал он.

Она не ответила, только судорожно сжала в объятиях остывающее тело. Снег вокруг пропитался кровью, превратившись в липкую жижу.

— Она… не должна была… — наконец выдохнула девушка глухо, будто слова рвали ей горло. Её потрескавшиеся губы задрожали.

— Я знаю… — Адриан сжал веки, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Мне так жаль…

Он обнял её за плечи, не находя правильных слов, просто был рядом, разделяя с ней эту невыносимую тяжесть.

Через мгновение появился Брайан. Замер в двух шагах, словно врезался в невидимую стену. Его взгляд скользнул по сгорбленной фигуре Мелиссы, по безжизненному телу, которое она прижимала к себе, и застыл.

— …Нет, — вырвалось у него из груди. — Нет… этого не может быть… Не её…

Он бросился вперёд, падая на колени рядом с ними, не чувствуя удара о лёд. Его руки тряслись, пальцы потянулись к лицу Талли, будто одним прикосновением он мог убедить себя, что это ошибка, что сейчас она моргнёт, откроет ясные голубые глаза, и в их глубине вспыхнет та упрямая, живая искорка.

— Талли… — прошептал

Он коснулся её щеки. Кожа была ледяной.

— Ты не можешь… так оставить меня… — голос надломился, превратившись в сдавленный стон, полный мольбы. — Ты же обещала…

Он закрыл лицо ладонями, задержав их на мгновение, пытаясь собраться, а потом снова уставился на неё. На посиневшие губы, которые больше не улыбнутся. На остекленевшие глаза. На ту непослушную прядь белых волос, что всегда падала на лоб и которую он так часто поправлял.

— Вернись… — прошептал он почти беззвучно. — Пожалуйста… Я всё сделаю.

Он прижался лбом к её холодному виску, и всё тело содрогалось от беззвучных рыданий.

— Я должен был… — бесполезные слова рвались наружу. — Если бы я был быстрее… Я опоздал…

Адриан отвернулся, стиснув зубы до боли. Он не мог больше на это смотреть, но и уйти не было сил. В горле стоял горячий ком, мешающий дышать. Тёмное небо низко нависало над равниной. Воздух был густым от гари, сожжённой плоти и запаха крови. Где-то вдали ещё доносились отголоски боя.

Брайан протянул руки к Талли, но Мелисса не отпускала. Она вцепилась в тело подруги с силой одержимой.

— Мелисса, — тихо выдохнул Адриан.

Он накрыл её сжатые руки своими. Девушка вздрогнула. Это тёплое прикосновение пробило лёд, сковавший её душу. Она словно впервые почувствовала, как мелко дрожит её тело, как ноют раны, как болит сердце.

— Дай ему попрощаться, — прошептал он у её уха.

Она долго смотрела на него пустыми глазами, в которых не осталось ничего. И всё же, спустя вечность, подбородок дрогнул. Едва заметный кивок, и пальцы начали медленно разжиматься, отпуская последнее, что связывало её с этим миром.

Брайан, затаив дыхание, осторожно принял Талли из её рук. Плечи его содрогнулись под этой ношей. Он прижал девушку к себе с отчаянной силой, будто мог своим теплом согреть, заставить сердце забиться вновь. Но тело оставалось безмолвным, тяжёлым и чужим. Он прикоснулся губами ко лбу, к холодным губам. Не кричал, лишь беззвучно открыл рот в немой гримасе, и из горла вырвался надрывный стон. Слёзы текли по его лицу, падая на бледные щёки девушки. Он шептал её имя, снова и снова, как последнюю, безнадёжную молитву.

Сквозь вой ветра и гул битвы послышались тяжёлые шаги. Лестар шёл медленно, волоча раненую ногу, одной рукой прижимая сочащуюся кровью рану на боку. Он остановился рядом, и его усталый, потухший взгляд упал на дочь. Он смотрел не на лицо — на маленькую безвольную руку, ту самую, что когда-то цеплялась за его палец, делая первые шаги. Вспомнил, как она упрямо поднималась после падений, как звонко смеялась, запрокидывая голову. А теперь лежала здесь, безжизненная и тихая. Он ничего не сказал, не было слов, способных выразить эту боль.

МЕЛИССА

Девушка не сразу осознала, что стоит на ногах. Тело поднялось само, повинуясь слепому импульсу, ноги дрожали, земля под ступнями казалась ненадёжной и зыбкой. Она пошатнулась, мир накренился. Адриан инстинктивно бросился поддержать, протянул руку, но она резко оттолкнула его, даже не взглянув в сторону. Сейчас она не могла вынести его прикосновения. Ей не нужна была опора. Ей нужна была месть. Только она.

Её взгляд, горящий сухим, лихорадочным огнём безумия, приковало к разлому. Пространство вокруг гудело тяжёлой, удушающей магией, сводя знакомые

«Так не должно было случиться.»

Знакомый, скрежещущий голос зашелестел в глубине её разума: «Призывательница…»

— Ты… — её собственный голос сорвался в хриплый шёпот, застрявший в пересохшем горле. — Ты забрал её у меня…

Слова цеплялись за горло. На месте вырванного сердца вспыхнуло новое пламя. Оно разливалось по телу, выжигая остатки боли, страха, самой души, оставляя только пепел и ярость. Она зажмурилась, согнувшись пополам.

— Ты убил её… — прорычала она сквозь стиснутые зубы.

Ответ пришёл тем же холодным эхом в опустошённой голове: «Не мы разрушили грань…»

Мелисса рассмеялась. Хрипло, с надрывом, до слёз, которые тут же высыхали на ледяном ветру, не успев скатиться.

— Я закрою грань навсегда! Пусть рухнет весь мир, пусть земля обратится в пепел и лёд! Но вас… — голос сорвался в пронзительный крик, — вас больше не будет!

Вожак медленно, с неестественной для такого чудовища плавностью, склонил массивную голову набок. Движение было почти насмешливым, изучающим.

— Ты не сможешь остановить нас. Мы — часть вас. Вы — часть нас. Мы связаны одной кровью…

Она подняла голову, превозмогая слабость. Лицо было залито слезами, смешанными с кровью. Колени уткнулись в растоптанный, алый снег. Пальцы дрожали.

— Что всё это значит?! Говори! Что ты хочешь?!

Вожак сделал шаг вперёд. Его голос — низкий, вибрирующий, идущий не из пасти, а откуда-то из глубин самой земли — пророкотал:

— Ты чувствуешь это, Призывательница. Ты всегда чувствовала.

А затем голос снова зазвучал внутри — мягкий, почти ласковый, как голос отца из детства, утешающий испуганного ребёнка.

— Вы сами виноваты во всём. Мы всего лишь откликнулись на зов. На зов нашей собственной крови.

Мелисса бессильно покачала головой, отказываясь верить, но слова проникали глубже, цепляясь за что-то тёмное и забытое внутри.

— Что… ты… несёшь… — прошептала она. — Да что это всё значит?! Что?!

Боль, ярость, горе, отчаяние — всё хлынуло наружу, смывая остатки самообладания. Она сама не поняла, когда по её щекам потекли слёзы.

В ответ — снова смех. Не радостный, не злобный, а тот, от которого по спине ползёт холод, а волосы встают дыбом. Он звучал не снаружи, а жил внутри — в груди, в висках, в самом биении пульса, будто этот тихий безумный смех и был её настоящим голосом, который она всю жизнь подавляла.

— Замолчи! — крикнула она в пустоту, но смех не прекратился.

— Призывательница… — прошептал голос мягко, почти с отцовской заботой. — Я уже дал ответ. Мы — часть вас. Вы — часть нас. Мы связаны одной кровью, одной судьбой. Ты сама это знаешь.

Мелисса вцепилась в голову, сжала виски. Ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. Она закусила губу до крови, и знакомый медный привкус снова заполнил рот.

— Хватит! — голос сорвался в хриплый рёв. — Я уничтожу вас! Каждого!

И тогда Хаос рассмеялся по-настоящему. Смех стал объёмным, осязаемым. Он заполнил всё пространство, будто сам воздух содрогался. Он звучал не злобно, не торжествующе, а бесконечно обречённо и горько.

В этот миг Мелисса наконец поняла. Хаос не лгал. Глубоко внутри, под слоями клятв и самообмана, она всегда это знала. Они связаны, и если она хочет уничтожить их всех, придётся отдать часть своей души. Ту самую, что давала силу. Она сделала шаг вперёд. Прямо к пульсирующей грани разлома,

Мелисса зажмурилась, пытаясь отогнать эти картины, но они не отпускали — они вели её глубже, в закоулки памяти, куда она боялась заглядывать. Туда, где она впервые ощутила эту тёмную силу. С каждым разом, когда она в отчаянии призывала её, тьма незаметно вползала в душу, нашептывая: «С моей помощью ты сможешь защитить их всех». И она верила, и платила цену. Каждый раз, используя эту магию, она отдавала крошечную частицу своей сути, своей человечности, своей способности чувствовать. И вновь услышала тихий голос, словно её собственная кровь заговорила с ней: «Пока Хаос живёт в нас, питается нашей болью, яростью, страхами — у него есть путь в этот мир».

Она замерла. Глаза расширились от прозрения. Дыхание перехватило, будто невидимая рука сжала горло. Мысли закрутились в бешеном хороводе.

«Он просто хочет воссоединиться со своей сутью. С той искрой силы, что застряла в нашем мире. Мы сами виноваты в этом порочном круге»

— А что, если… — прошептала она вслух, не замечая этого.

Мысль была безумной.

«…что, если отдать эту часть обратно? Тогда Хаос не сможет вернуться, если его ничто не будет связывать с этим миром.»

Мелисса подняла голову, в её взгляде больше не было ни страха, ни сомнений. Разлом колыхался, в его багровой глубине плясали рваные тени, вспыхивали и гасли чужие, враждебные огни — отблески иного мира.

— Тогда я вырву вас из себя, — прошептала она. — Пусть даже вместе с плотью, с кровью, с той частью души, что вы отравили.

Шаг.

Ещё один.

Руки сами потянулись к мечу. Клинок блеснул тусклым серебром в багровом свете. Один взмах, и лезвие рассекло кожу на ладонях. Алая, почти чёрная кровь обильно полилась из ран.

— Я, Мелисса Лиотти, последняя Призывательница Хаоса, обращаюсь к тебе! — прокричала она. — Ты дал нам силу, но поселился в нас. Ты — часть нас, мы — часть тебя. Но сегодня я разрываю эту связь! Навсегда!

Девушка вытянула руки навстречу пульсирующей тьме.

— Забирай обратно всё, что дал нам! — её сорванный голос гремел над равниной. — И уходи!

Кончики пальцев коснулись дрожащей грани. Хаос клубился чёрным дымом, цеплялся за её сущность невидимыми щупальцами, сулил могущество, вечную жизнь, возвращение Талли, но она больше не слушала, зажмурилась, впиваясь зубами в губу, и мысленно оттолкнула все соблазны прочь.

— Забирай! — крик разорвал тишину. — Вернись туда, откуда пришёл! И никогда не возвращайся!

Древняя печать под кожей вспыхнула. Светящиеся нити побежали вверх по рукам, к локтям, к шее, оплетая тело жгучей паутиной. Под кожей что-то рвалось, выходило наружу. Волосы взметнулись. Пролитая кровь зашевелилась, оторвалась от земли и

— Уходи! — мысленный крик разорвал пространство беззвучным ударом, от которого содрогнулся воздух.

Тьма внутри сжалась, попыталась соскользнуть обратно к сердцу. Мелисса чувствовала не просто связь — она ощущала каждую струну, каждую точку крепления этой силы. Хаос на мгновение затих, подчиняясь её воле. Она нашла все тёмные нити, тянувшиеся к другим носителям, и одну за другой безжалостно перерезала. Каждый разрыв отзывался в груди короткой, острой вспышкой — чужой боли, чужим ужасом, чужим облегчением. Где-то далеко, на другом конце равнины, кто-то из её отряда, возможно, пошатнулся и схватился за сердце. Осталась одна — самая толстая, пульсирующая чёрным светом. Её собственная. Та, что шла из груди в сердце разлома. Она сжала её в пальцах и разорвала.

Сознание провалилось вглубь, в нутро тьмы, что всегда была частью её. Она оказалась в невозможном месте: посреди неба, которое не было ни синим, ни звёздным. Оно напоминало чернильную ткань, натянутую над пропастью. В пустоте то тут, то там бесшумно раскрывались алые, лишённые век глаза, смотревшие на неё с древним, всевидящим знанием. Здесь не было ни звуков, ни слов, только тяжёлое присутствие, давившее на разум. Она была в сердце Хаоса, в пространстве между мирами, где тело уже не имело значения. Каждый шаг отзывался тонким звоном, словно она ступала по осколкам хрусталя. Перед внутренним взором открылась суть Хаоса. И она, к её потрясению, не была злой — не в человеческом понимании. Она была сломанной, безумной от вечного горя, как сознание древнего существа, ставшего свидетелем гибели вселенных и так и не сумевшего смириться.

В пустоте возник образ. Он менялся, перетекал: вот знакомые черты отца, вот улыбка матери, вот её собственное отражение с горящими багровым светом глазами.

— Ты хочешь уничтожить нас? — прозвучал голос, знакомый и чужой. — Мы — это ты. Наша боль, наша ярость, наша сила. Уничтожая нас, ты уничтожаешь часть себя.

— Нет, — твёрдо ответила она. — Вы были частью меня, но теперь у каждого свой путь.

Образ заколебался, и из хаоса возник огромный волк. В его алых глазах светился древний, полный печали разум.

Мелисса глубоко вдохнула холодный воздух этого места и протянула руку к зверю.

— Пора закончить это, — прошептала она.

Волк низко склонил голову и растворился. Лучи света пробежали по чёрному небу, прошли сквозь её тело, выжигая последние остатки проклятой связи. И прежде чем всё исчезло, тот же голос, теперь тихий, почти беззвучный, прошептал в глубине души:

— Ты так на неё похожа…

На ледяной равнине Грань начала сжиматься. Чёрное пламя втягивалось внутрь с шипением. Хаос уходил, лишённый своих якорей. Мелисса смотрела, как то, что всю жизнь считалось непобедимым проклятием, навсегда исчезало. И впервые за долгие годы она услышала настоящую тишину без шёпота на грани сознания и зова тьмы в крови.

Алые капли медленно стекали с изрезанных ладоней, оставляя на снегу тёмные следы. Жизнь уходила вместе

«Холодно…».

Бледные губы растянулись в улыбке. Воздух содрогнулся в последний раз, и разлом захлопнулся. Звери Хаоса, потеряв связь с источником, рассыпались в серый пепел.

Мелиссу повело в сторону. Она упала на спину, не пытаясь смягчить падение. Взгляд, теряющий фокус, устремился в небо. Силы покидали её. Мир поплыл, края зрения затянула серая пелена. В наступающей тишине она увидела, как к ней склонилось тёмное пятно. Тёплая, грубая ладонь коснулась ледяной щеки. Где-то далеко, будто сквозь воду, прозвучал чей-то сдавленный голос, звавший её, но она уже не могла разобрать слов, только слабо улыбнулась уголками губ, чувствуя, как веки наливаются тяжестью.

— У меня… получилось… — прошептали губы беззвучно.

И тьма наконец тихо приняла её.

АДРИАН

Он подбежал к ней, спотыкаясь в глубоких сугробах, не замечая, как снег проваливается под сапогами.

— Мелисса… — выдохнул он, падая на колени. Голос сорвался в хриплый шёпот.

Она лежала без движения. Кожа на лице мертвенно-бледная, с синевой. Ресницы покрыты инеем. Из глубоких порезов на ладонях всё ещё сочилась кровь, расползаясь по снегу тёмными узорами. Его руки дрожали, пальцы не слушались. Он вырвал подол рубашки и лихорадочно обмотал её израненные ладони.

— Держись... прошу... — бормотал он, не глядя, как белая ткань мгновенно пропитывается алым. — Не уходи…

Она не шевелилась. Голова откинута назад, обнажая бледную шею. Адриан прижал ладонь к её щеке — холодная. Переместил руку под челюсть, нащупывая пульс. Сердце в его груди замерло. Весь мир затаил дыхание.

Секунда. Другая.

Он почувствовал слабый толчок под холодной кожей. Нитевидный, прерывистый пульс.

— Жива… — вырвалось у него с хриплым выдохом.

И вдруг за спиной разорвал тишину пронзительный крик:

— Нет! Нет-нет-нет! Не может быть!

Адриан медленно обернулся. Брайан стоял на коленях, сжимая в объятиях тело Талли. Его лицо исказила гримаса чистого отчаяния, рот застыл в беззвучном крике, глаза остекленели. И прямо на его глазах девушка начала рассыпаться. Кожа трескалась тончайшими линиями и осыпалась серым пеплом. Белые волосы превращались в безликую пыль, поднимаясь вверх лёгкими струйками.

Брайан закричал без звука. Горло сжималось, тело содрогалось в немых судорогах. Он прижимал к груди пустоту, пытаясь удержать распад. Всё внутри него рушилось вместе с ней. Слёзы текли по лицу, стекали на окровавленные руки, на последние тающие частицы. Он склонялся над ней всё ниже, пока на его ладонях не осталась лишь горсть холодного пепла.

Он поднял руки перед лицом, вглядываясь в остатки с немым ужасом, и ветер подхватил последнее, что от неё осталось.

— Талли… — выдохнул он. — Нет…

Он попытался схватить воздух, сжать пепел в кулаках, сохранить хоть что-то, но пальцы сомкнулись в пустоте. Остался только лёгкий серый налёт на ладонях, который ветер тут же сдувал, стирая последние следы.

Лестар застыл поодаль. Он видел, как его дочь медленно растворяется в воздухе. Как её волосы превращаются в серую пыль, как исчезают до боли знакомые изгибы губ, ямочка на подбородке, которую он целовал, когда она была малышкой. Все драгоценные мелочи, что складывались в единственный и неповторимый образ, стирались прямо перед глазами. Он боялся пошевелиться, боялся вдохнуть, словно любое движение ускорит этот процесс.

Вокруг воцарилась звенящая тишина. Лишь ветер проносился по опустошённой равнине, подхватывая лёгкий пепел и унося его в серое небо.

Унося её.

Навсегда.

ВЕЙТ

Юноша не знал, сколько прошло времени. Может, минуты, а может, вечность. Вес меча в его руке давно исчез — клинок стал продолжением тела, лёгким и невесомым. Он уже не различал друзей и врагов, видел лишь движущиеся тени, которые нужно уничтожить. Из его содранного горла вырывался непрерывный рёв, сливаясь с чужими криками и скрежетом в один безумный вой. Так было, пока всё резко не стихло. Тишина наступила внезапно и оглушила сильнее любого грохота. Ярость внутри, что секунду назад пылала внутри, разом погасла. По телу разлилась ледяная пустота, будто кто-то вырвал из него душу.

Вейт замер, опираясь на окровавленный меч, и сквозь рассеивающийся туман увидел, где находится. Он стоял один посреди огромного поля, усеянного телами. Снег под ногами был не белым, а чёрным, багровым — липкая жижа из крови и растопленного льда, в которой сапоги тонули по щиколотки, с каждым движением издавая мерзкое чавканье. Воздух пах железом, медью и чем-то сладковато-гнилостным. Каждый вдох был похож на хрип. Он разжал онемевшие пальцы и заметил, что они дрожат. Ногти, почерневшие и удлинённые, медленно возвращались к человеческому виду. С лезвия меча стекала почти чёрная кровь.

Он поднял руки перед лицом, не узнавая их, и увидел, как по коже, по вздувшимся тёмным венам, уползают, растворяются чёрные нити. Из него уходила чужая сила. А затем на него обрушилась боль. Вейт глухо застонал, прижал ладонь к ране под рёбрами, где сквозь разорванную броню хлестала алая кровь. Она заливала пальцы, стекала по бедру тяжёлыми каплями. Пальцы ослабели, выпустили рукоять меча. Клинок с глухим стуком упал в кровавую жижу. Колени подкосились, и он рухнул вперёд, едва успев выставить руки. Ладони с хлюпаньем провалились в холодную, липкую кашу.

Силы уходили сквозь раны. Он повалился на бок. Тёмное пятно под ним растекалось, впитываясь в промёрзшую землю. Вейт с отстранённой ясностью чувствовал, как жизнь утекает вместе с кровью. Мир становился тише с каждым слабеющим ударом сердца. Взгляд устремился вдаль. Недалеко лежал Джастин. Его тело светилось изнутри слабым серебристым светом. Ветер подхватывал лёгкие частицы, поднимавшиеся с его плеч, с раскрытых ладоней, с бледного лица, и уносил их прочь.

Юноша, глядя на это, слабо улыбнулся. Закрыл глаза и в последний миг почувствовал не боль, а странное, почти невесомое освобождение. Его собственные черты стали размываться, становиться серыми и прозрачными, как дым. Ветер тронул прядь его белых волос. Пальцы, сжатые от боли, наконец разжались. Тело, обретая ту самую невесомость, чуть приподнялось в порыве ветра и начало медленно растворяться, как утренний пар над озером на рассвете. Тихо, безмолвно, почти бесследно. Лишь лёгкое серебристое свечение на мгновение повисло в

…

Шаги гулко отдавались в пустынном зале, нарушая тишину. Мужчина шёл не торопливо, с мерной плавностью. Подол длинного, чёрного плаща бесшумно скользил по ледяному полу. Каменный зал встретил его молчанием и пронизывающим холодом. Чёрные стены отражали лишь смутные очертания фигуры. Он не смотрел по сторонам, точно зная, куда нужно идти.

Священное место.

То самое, к которому он стремился все эти долгие годы. Его холодный взгляд скользнул по стенам и сразу нашёл то, что искал: узкий проход, похожий на глубокую трещину в скале. Тьма там сгустилась, приняв форму дверного проёма. Он улыбнулся. Улыбка была недоброй, нечеловеческой. Без тени сомнения он направился туда и бесшумно шагнул внутрь, растворившись в тени.

Небольшая круглая комната встретила его тяжёлым запахом крови, смешанным с чем-то сладковато-гнилостным, словно здесь столетиями разлагалось нечто, что так и не смогло до конца умереть. В центре, на низком каменном постаменте, возвышалась чаша. Огромная, высеченная из чёрного, поглощающего свет камня. В ней медленно плескалась густая, тёмная жидкость. Она слабо светилась изнутри, мерцая тусклым багрянцем, будто под её поверхностью билось ещё одно, тёмное сердце.

Мужчина замер на пороге, вглядываясь в этот пульсирующий мрак, а затем рассмеялся. Смех был сухим, надтреснутым и пустым. Он разорвал тишину, но не наполнил её жизнью. Незнакомец медленно наклонился вперёд. Тусклый свет от чаши выхватил из мрака часть его лица. Левую сторону почти полностью скрывала гладкая маска, отлитая по форме черепа. Правая, открытая часть — ухмылялась. Безобразно, широко, обнажая слишком острые и белые зубы. Эта ухмылка рождалась из тихой, мерзкой радости, из смакования того, что всё, наконец, идёт по плану.

— Я так долго этого ждал…

Из-под складок плаща выскользнула костлявая рука. Вся в старых ожогах и шрамах, будто её много раз ломали и собирали заново. В длинных, цепких пальцах он держал небольшой серебристый сосуд, холодно поблёскивающий в скупом свете. По бокам были изящно выгравированы тонкие, извилистые символы, смысл которых знал лишь он. Не торопясь, с почти ритуальной точностью, осторожно откупорил тонкое горлышко и склонился над пульсирующей массой в чаше. Кровь внутри будто почувствовала его — зашевелилась, забилась живее с тихим, чавкающим звуком. Он аккуратно наполнил сосуд до самых краёв, не пролив ни капли. И так же неспешно убрал его в скрытый карман плаща.

Тень ещё долго смотрел на чашу, заворожённый её зловещим мерцанием, потом медленно провёл кончиками пальцев по самому краю, собирая капли. Тот же жест повторил на собственном подбородке, оставляя на бледной коже багровые полосы. Язык непроизвольно облизнул пересохшие губы. Веки дрогнули. На краткий миг в его единственном видимом глазу мелькнула дикая, животная жажда — он почти поднёс окровавленные пальцы ко рту, но замер в сантиметре от губ.

«Не сейчас, — прозвучало тихо и властно где-то в глубине сознания. — Ещё не время».

Сверху, сквозь толщу древнего камня, прорвались приглушённые, но яростные звуки битвы. Грохот обрушивающихся стен, звон стали, отчаянные крики и яростный рёв. Он

— Пусть дерутся… — проворчал он себе под нос, уже поворачиваясь к выходу. В голосе звучало леденящее презрение. — Им всё равно никогда не победить. Хаос будет жить, пока есть хоть одна капля его силы… А она теперь здесь.

Он сделал шаг в сторону. Густые тени мгновенно сомкнулись вокруг, поглощая его фигуру без остатка. Зал с пульсирующей чашей остался пустым и безмолвным, лишь в спёртом воздухе ещё долго витал лёгкий шорох и сладковатый запах древней крови.

Эпилог

Бернар не спал. Он лежал на спине и впивался взглядом в потолок, в длинную извилистую трещину, похожую на застывшую чёрную молнию. За окном, затянутым морозным инеем, царила глухая ночь. Навязчивые мысли не отпускали ни на секунду. Он снова и снова прокручивал в голове каждый свой шаг на той равнине, каждое лицо — Арвина, Виргара, Талли, Джастина и Вейта. Его отражение в потускневшем зеркале изменилось до неузнаваемости. Лоб пересекали глубокие складки. Бороду он лишь слегка укротил ножом, и теперь она колола ладони жёсткой щетиной. Спутанные, давно немытые волосы растрепались по подушке, как и его мысли. Простая, льняная рубашка мялась на теле, а от запястья вверх по предплечью уходил свежий, розовый шрам. Он провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть усталость, но она въелась в тёмные круги под глазами и жёсткие складки у уголков губ.

Юноша решительно встал. Босые ноги коснулись ледяного пола, по телу побежали мурашки.

«Давно я не чувствовал холода.»

Он натянул потёртую, пропахшую дымом и конём куртку из грубой шерсти, запахнул её на все пуговицы. Поверх накинул длинный шарф, который когда-то принадлежал Талли. От неё не осталось в нём и следа запаха, только память в каждой нитке да колючее ощущение утраты, острее любого клинка. В углу ждала небольшая походная сумка. Он закинул её на плечо, пустым взглядом обвел каморку в последний раз, и бесшумно выскользнул за дверь, не оглядываясь.

Длинный коридор встретил его тишиной. Бернар вышел на главную площадь. Половина колонн лежала в грудах острых кусков. Всюду валялись отбитые каменные когти, разинутые пасти, обломки крыльев. Он медленно прошёл между ними — каждый камень словно шептал о прошлом. О том дне, когда они втроём, с глупой отвагой, пересекали эту площадь, полные наивных надежд, не подозревая, какой ценой они будут оплачены. Тогда мир казался ярче, проще. Теперь он видел только руины и тени. Он продолжил путь, не оглядываясь. Калиос перестал быть его домом в тот миг, когда он потерял её.

Юноша подтянул шарф повыше, чувствуя, как ветер впивается в кожу, пытаясь достать до ледяной пустоты внутри. Лишь его глаза тускло светились в предрассветной тьме, отражая бледный лунный свет.

Ворота крепости встретили его той же тишиной. В промёрзшем кустарнике у выезда его дожидался верный, чёрный конь. Ноздри животного раздувались, выпуская в темноту густые клубы пара. Бернар молча перекинул сумку через седло, затянул подпругу. Конь беспокойно фыркнул, повернув к нему голову, будто спрашивая: «Ты уверен? Куда теперь?» Он не ответил, лишь грубовато потрепал его по шее. Конь мотнул головой,

Слева в гуще теней что-то шевельнулось. Бернар молниеносно развернулся, клинок взметнулся в воздухе, готовый вонзиться в темноту. Острие замерло в сантиметре от неё, нацеленное точно в то место, откуда исходило движение. Тьма застыла, а затем медленно шагнула вперёд, отделяясь от каменной стены, принимая форму. Он не сразу опустил меч, но узнал её, хотя она и изменилась до неузнаваемости.

Мелисса вышла из укрытия. Длинный, иссиня-чёрный плащ тяжело облегал её исхудавшую, почти невесомую фигуру. Белоснежные волосы, как у всех выживших, были туго заплетены в строгую косу, без единой выбившейся пряди. Её мертвенно-бледное лицо отливало холодной синевой, будто кровь давно перестала согревать её изнутри. Глаза теперь казались огромными в осунувшемся лице и совершенно бесцветными. В них не осталось ни искры, ни мысли, только глухой отпечаток прошлого, отражение всего ужаса и потери. Это была плата за силу, за Хаос, за победу, которая оказалась горче любого поражения. Она стояла неподвижно, скрестив тонкие руки на груди, и смотрела прямо на него, не моргая.

— Ты хотел уйти, — её голос прозвучал тихо, — даже не попрощавшись…

Бернар молчал, отведя взгляд к груде обломков колонн, не в силах выдержать этого взгляда. Меч в его руке опустился, клинок замер в нескольких сантиметрах от земли, но всё ещё не касался её.

— Да, — наконец выдавил он хрипло.

— Ты так и не понял, — сказала она, и в её бесцветных глазах на миг мелькнула тень печали. — Мы все уходим, Бернар. Каждый по-своему. Но прощаться… прощаться всё равно надо.

Ветер подхватил эту тишину между словами, закружил и унёс прочь.

— Иначе… что останется?

Он опустил меч. Клинок с глухим звоном ударил о землю, отозвавшись эхом по пустой площади.

— Я не могу остаться, Мелисса. Мне невыносимо даже дышать этим воздухом.

Её пальцы, скрещённые на груди, дрогнули. Она сцепила их ещё сильнее, впиваясь короткими ногтями в кожу сквозь ткань плаща. В глазах не было ни слёз, ни той печали, что мелькнула секунду назад.

— Я понимаю, — прошептала она. — Я не смогла спасти её.

Он резко качнул головой.

— Никто не смог бы. Это было не в чьей власти.

Луна пряталась за рваными облаками, бросая на землю нервные тени. Мелисса сжала ладони, впиваясь ногтями в кожу — в последней попытке убедить себя, что это не сон.

— Куда ты отправишься? — спросила она.

Бернар долго глядел в темноту за разрушенными воротами, туда, где кончался знакомый мир.

— Я должен найти одного человека, — голос его приобрёл странную твёрдость. — Я обещал Астре.

Она медленно кивнула, будто знала. После разрыва с Хаосом она начала понимать слишком многое, видеть связи там, где их не было. В её взгляде скользнуло что-то похожее на сожаление, но она не стала отговаривать, не предложила идти вместе. Просто приняла его выбор.

Юноша развернулся к коню, подтянул ремни, взялся за луку.

— Бернар…

Он замер.

— Если когда-нибудь… — она запнулась, — если захочешь вернуться…

— Не вернусь.

Между ними повисла тяжёлая пауза. Холодный ветер сорвал прядь её волос с высокого лба и насмешливо подбросил, но она даже не шевельнулась.

— Береги себя, — прошептала она.

— И ты, — коротко кивнул он, всё ещё глядя в гриву коня.

Бернар вскочил в седло. Конь фыркнул, замотал головой. Он натянул поводья, развернул животное и бросил последний взгляд на Мелиссу. Губы дрогнули в безрадостной улыбке,

Мелисса долго стояла неподвижно, вглядываясь в пустоту. Стояла, пока последний отзвук копыт не растаял в тишине. Она подняла голову к чёрному, беззвёздному небу. Высоко висела одинокая луна, её мертвенный свет безжалостно подчёркивал белизну кожи, синеву под глазами и пустоту во взгляде. Ветер подул сильнее, пронизывая плащ насквозь, и в этом ледяном порыве ей вдруг почудился…

Голос…

Тихий, почти невесомый шёпот…

Знакомый до боли голос Талли…

— Мелисса…

Она резко обернулась, вглядываясь в тени между колоннами, в чёрные провалы окон, но видела лишь грязный снег и безмолвные обломки. Ни шагов, ни дыхания, только пустота, смеющаяся над её надеждой. Девушка медленно подняла руки, сжала ладонями виски, пытаясь удержать этот ускользающий голос. Ноги подкосились, и она рухнула на колени. Тело сотрясалось от беззвучных рыданий, от которых не было облегчения, только новая, разрывающая боль где-то глубоко внутри, там, где когда-то было сердце. И в этот миг на крыше полуразрушенного дома что-то шевельнулось. Маленькая, белая птичка ярким пятном вспыхнула в темноте. Её крылья распахнулись, хрустнули в морозном воздухе. Она сделала один бесшумный круг над опустевшей площадью, над сгорбившейся фигуркой, зависла на мгновение, будто глядя вниз, а затем просто исчезла. Растворилась в чёрной пустоте неба, не оставив ни следа, ни звука, ни надежды, только тишину.

Конец.