Хозяйка каланчи. Княжна Пожарская

Глава 1

Хозяйка каланчи. Княжна Пожарская

Не скажу, что четыре года пролетели, как один день. Всякое было, и желание всё бросить, и тоска по людям, ставшим мне родными, и, особенно в первое время странное ощущение потери.

На острове, где располагался пансион, не было доступа к магическим источникам, и никто из находившихся там не мог применять магию, и оттого все были в равном положении, и те, кто родился с сильной родовой магией, и те, кому достались лишь крохи.

И сейчас стоя под каменными сводами пансиона, так похожего на палаты Кремля, вдыхая в последний раз запах этих стен, которые пахли деревом и воском, слушая прощальную речь директрисы Софьи Геннадьевны Безруковой, я отсчитывала последние минуты до того момента, как выйду и наконец-то дотянусь до источника, чтобы вновь ощутить в своих венах тёплый огонь, а в груди маленькое солнце.

Маша, моя подруга из приюта, стояла рядом и судя по тому, как она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, тоже не могла дождаться окончания речи директрисы.

Наконец-то все речи были сказаны, и мы, подхватив небольшие чемоданы пошли на выход из здания школы.

Нас ждало недолгое путешествие на пароме, и мы снова будем на большой земле.

Я немного замешкалась на выходе, и Софья Геннадьевна остановила меня только чтобы сказать:

– Будь осторожна, Дарья.

Сердце на секунду забилось быстрее. Я с удивлением взглянула на женщину, которая всегда была спокойна, никогда ни к кому не проявляла никаких эмоций, да и вообще была мало эмоциональна. И вдруг такая странная фраза.

– Что-то случилось, Софья Геннадьевна? – спросила я, но директриса вновь превратилась в холодную статую и отошла от меня, а впереди мне уже махала рукой Маша:

– Дарья, давай быстрей!

И я побежала, чтобы успеть погрузиться на паром, выпускниц много, а паром маленький, вдруг не поместимся? В груди зрело радостное предвкушение, но слова директрисы словно зудящий комар, не давали до конца насладиться этой радостью.

Глава 2

На том берегу нас встречали.

Я сразу их увидела, один высокий красивый блондин, а другой брюнет. Мой брат и Машин.

Алексей Пожарский, совсем не изменился, по-прежнему копия своего отца ледовея, но я сразу ощутила, что в крови брата сильна родная мне огненная магия.

Иван Балахнин совсем не походил на того потерянного юношу, каким я помнила его перед тем, как граф Давыдов отправил его в морскую школу. Теперь это был высокий, мощный, уверенный в себе молодой мужчина, офицер.

Я обняла брата, чувствуя, как глаза защипало от слёз. Прижалась крепко, вдруг поняв, что Алексей выше меня почти что на голову, а плечи под моими руками стали крепкие как камень.

– Ничего себе Даша, тебя и не узнать, – неожиданно густым басом произнёс Алексей, осторожно обнимая меня в ответ, будто боялся сломать, после поклонился Маше, и добавил, – Мария Викентьевна, рад видеть вас в добром здравии, вот привёз вашего брата.

Но Маша, уже раскрыв объятия, тоже со слезами на глазах обнимала Ивана.

Только те, кто вырос в приюте, смогут понять эту потребность побыть рядом с родными людьми. Иван, несмотря на то что был уже взрослым мужчиной, как-то неловко обнял Машу словно стеснялся или не считал себя вправе делать это.

У Алексея были с собой портальные артефакты.

Взявшись за руки, мы все четверо провалились в портал, чтобы в следующее мгновение оказаться на портальной площадке, коих было несколько сделано в Москве, чтобы не допустить столкновения.

У меня после перехода закружилась голова, я взглянула на Машу, которая тоже побледнела.

«Да, – подумала я, – придётся снова привыкать к жизни в магической реальности»

Но зато, благодаря магии мы довольно быстро оказались в Москве, сэкономив примерно десять часов, которые нам пришлось бы провести в дороге, если бы мы ехали на поезде.

– Мария Викентьевна, Иван Викентьевич, – сказал Алексей, – я вас приглашаю к нам, в наш городской особняк, посидим за семейным ужином, отметим ваше возвращение.

Но и Маша и Иван отказались.

– Алексей Константинович, не обижайтесь, я четыре года в имении не была, – сказала, улыбнувшись Маша, и взглянула на меня, – Дарья, ты же не возражаешь?

– Езжайте, конечно, – я не стала задерживать Машу, хотя мне и не хотелось с ней так скоро расставаться, но я понимала, что каждому из нас хочется как можно скорее попасть в то место, которое мы считаем своим домом.

– А что за особняк? – поинтересовалась я у Алексея, вспоминая, что, когда я уезжала в пансион, никакого особняка у нас и помине не было.

– Выкупили наш, прежний, отремонтировали, – Алексей хитро прищурился, – надеюсь глава рода не возражает?

Глава рода в моём лице не возражала, особенно когда на Новослободской улице, совсем рядом с каланчой, я увидела небольшой, терракотового цвета особняк. Он больше напоминал купеческий дом. У него не было сложных барельефов, или скульптурных композиций, простое прямоугольное трёхэтажное здание, но я сразу почувствовала, что в нём будет хорошо.

– Нравится? – спросил Алексей.

– Нравится, – тихо ответила я, прислушиваясь к странному ощущению радости, появившемуся внутри, стоило мне увидеть этот дом, — а что с ним? Почему мне хочется оказаться внутри?

– Зайди и увидишь, – загадочно произнёс Алексей.

Когда передо мной распахнулись двери дома, ощущение счастья нахлынуло с новой силой, и вдруг я обратила внимание на свои руки, они начали светиться.

– Источник? Но как? — спросила я, наслаждаясь тем, как магия наполняет всю меня.

– Каланча, – только и ответил Алексей, – я не знаю как. Когда искал дом, никак не мог выбрать, пошёл в каланчу, хотел немного побыть рядом с источником, а потом очнулся уже утром, и пошёл снова смотреть варианты, и понял, что не хочу ни один из них, а на обратном пути вдруг почувствовал этот дом.

– Он как будто живой, – сказала я.

– Так и есть, – ответил Алексей, – таких домов мало осталось, сейчас секрет постройки утерян, да и не все дома откликаются.

Мне ещё захотелось спросить, но я не успела, с небольшой лестницы уже сбежала Анастасия Филипповна.

– Даша, Дашенька! Как же я соскучилась!

Увидев тётушку, я снова расплакалась, в груди словно разжалась

А дома можно побыть слабой. Никто не осудит и все поймут.

Всё же нельзя так надолго разлучаться. Сердце моё переполняла такая радость, что глаза не выдерживали и, стоило мне только успокоиться, как слёзы снова проливались, даже сквозь смех.

— Ну, ладно, — сказала тётушка, когда Алексей стал расспрашивать меня про жизнь в пансионе, — давайте пройдём к столу, а то ужин остынет.

Усевшись на удобный с мягкой спинкой стул, и вдохнув потрясающий аромат борща и пирогов, я неожиданно испугалась. Настолько мне было хорошо, что стало страшно, что так не бывает.

И словно в ответ на мой страх раздался громкий и требовательный стук в дверь.

И Алексей, и тётушка переглянулись. Я же сначала не поняла, подумала, что это они решили кого-то пригласить, чтобы мне сюрприз сделать, но сейчас, глядя на встревоженные лица родных, я поняла, что они сами не в курсе, кто бы это мог быть.

Глава 3

Стук был настолько громкий, что мы услышали его из гостиной. И не успело пройти и пары секунд, как он повторился. Алексей поднялся из-за стола.

— Не волнуйтесь, — он успокаивающе улыбнулся, — пойду погляжу.

Но Алексей не успел дойти до двери, как она резко распахнулась, и в столовую вошли несколько человек в форме. Форма была странная, никаких нашивок или фуражек, форма больше напоминала обычную одежду, если бы не золотые гербовые пуговицы, которые выделялись на чёрном фоне.

В памяти что-то мелькнуло, я почему-то вспомнила цесаревича, помнится, что он тоже, когда я встретила его впервые, был в чёрном камзоле с такими же пуговицами.

Один из вошедших, высокий, казавшийся седым, но молодое лицо и холодные глаза выдавали в нём ледового мага. То, что это был ледовей чувствовалось сразу. Только его стихия, в отличие от Алексея, которому из-за огненной магии досталось больше красок, обесцветила его полностью, волосы были белые-белые, кожа светлая, и глаза обладали льдисто-голубой прозрачностью. Тонкие бледные губы были сжаты.

Тем не менее вопрос прозвучал от него весьма чётко и звучно.

— Алексей Пожарский? — спросил он, пристально глядя на брата.

— Да, это я, — спокойно и с достоинством ответил Алексей.

— Мы вынуждены вас задержать, — всё так же лаконично и коротко прозвучало от мага.

— А в чём дело? — я встала из-за стола.

Мне достался высокомерно-презрительный взгляд. Ледовей не удостоил меня ответом, и мне пришлось представиться самой.

— Дарья Николаевна Пожарская, глава рода. Объясните, по какому праву вы врываетесь к нам в дом и куда-то уводите моего брата?

В глазах ледовея мелькнуло едва заметное удивление.

— Эрнест Кириллович Виллард, — он слегка склонил голову. — Управление тайных дел Его Императорского Величества.

Я посмотрела на Алексея, потом на тётушку.

— Что-то я не припомню такого управления, — сказала я, лихорадочно перебирая в памяти всё, что я знала об императорских службах и законах из пройденной программы обучения.

Хорошо, что она не ограничивалась арифметикой и чистописанием — главы родов занимались по расширенному курсу, пусть и в базовом варианте, но государственное устройство и основы местной юриспруденции я освоила.

— Наша служба была основана полтора года назад, — заявил мне этот Эрнест Кириллович Виллард таким тоном, что уж это я точно должна была знать, и взгляд его стал подозрительным.

Но я не стала обращать внимания на то, как он говорил, мне было интересно другое, и я спросила:

— Вы не ответили, господин Виллард, на каком основании вы задерживаете моего брата?

Виллард достал бумагу. Я знала такой тип документов — это была артефактная бумага, использовавшаяся для приказов, которые нельзя было подделать. Тем не менее я протянула руку, и он мне передал плотный лист. Я прочитала.

«…Алексей Константинович Пожарский должен быть задержан и препровождён в Таганское управление временного содержания в связи с подозрением в организации покушения на Его Императорское Величество…»

Подписан был приказ императором.

Это какой-то бред. Невозможно! Но ошибки быть не могло. Это был ордер на арест именно Алексея Пожарского.

И я даже не успела ничего спросить, как господин Виллард протянул мне ещё одну бумагу. На этот раз это был ордер на обыск.

Следующие пару часов превратились в кошмар. Алексея увезли, а наш дом обыскали, они рылись в шкафах, бесцеремонно вытаскивая личные вещи, перетряхнули даже мой небольшой чемодан, который я ещё не успела разобрать.

Перед тем, как Алексея вывели из дома, я обняла его и тихо сказала, так, чтобы слышал только он:

— Держись, я всё решу.

Алексей сжал мои плечи, и грустно улыбнулся. Он вообще с момента появления Вилларда не сказал ни слова. Я пока не могла понять, что это может значить. Ведь прошло долгих четыре года, мог ли Алексей измениться настолько, что встал на сторону тех, кто что-то замышляет против императора?

От этих мыслей меня сначала кинуло в холод, промораживая изнутри, а потом в жар, так, что источник, находящийся в районе солнечного сплетения, стал чувствительно горячим.

Когда, наконец, представители тайной службы покинули наш дом, у меня не оставалось сил даже на то, чтобы поесть, хотя в последний раз я ела на завтраке в пансионе.

А прислушавшись к дому я поняла, что ему тоже непросто, он переживал, что не смог защитить своих хозяев. Это для меня тоже было новым ощущением, но тем не менее я погладила по стене, прижалась к колонне и прошептала: «Я разберусь». И мне показалось, что в доме стало теплее.

Тётушка, как это бывало в трудные минуты, впала в ступор, не способная принять никакого решения.

— У нас есть переговорный артефакт? — спросила я, и тётушка отвела меня в кабинет Алексея, там на большом, сделанном из белого дуба столе стояла шкатулка с переговорным артефактом.

Присев за стол и, взглянув на артефакт, я задумалась, а с кем мне связаться?

Первая мысль была связаться с графом Давыдовым, уж он то точно знает, что происходит, и почему император подписал приказ на задержание Алексея.

Но граф не отвечал, и это мне показалось странным. Если бы что-то случилось с графом, то Алексей бы мне рассказал? Или нет?

— А где граф Давыдов? — спросила я тётушку, —он не отвечает.

И тётушка, всхлипывая ответила, перед этим достав платок и, промокнув глаза:

— Он в Петербурге. Мы давно не общались, если только Алёшенька, —

Я поняла, что пропустила многое, но пока не стала дальше спрашивать, потому что Анастасия Филипповна снова всхлипнула, а потом и вовсе закрыла руками лицо и разрыдалась.

— Поеду к императору завтра, — сказала я, вспоминая, что у меня есть высочайшее дозволение приезжать к императору Александру в любое время, если, конечно, он его не отменил.

Потом вдруг вспомнила про графа Шереметева и снов активировала переговорный артефакт.

Он ответил сразу.

— Дарья Николаевна, — в голосе графа звучало искреннее удивление, — а я думал, что это Алексей Константинович.

— Пётр Сергеевич, я только сегодня вернулась из пансиона, — сказала я.

— О! Николаша будет очень рад, — улыбнулся граф Шереметев, — надеюсь, что вы его не забыли.

— Конечно, нет, — ответила я, вспоминая юморного младшего графа, любителя шуток про инквизицию.

Но я к вам по другому вопросу, — взгляд графа стал напряжённым, как будто бы он знал то, что я собиралась ему сказать.

— Алексея арестовали, Пётр Сергеевич, и в приказе, подписанном императором, было сказано, что «в связи с подозрением в организации покушения на Его Императорское Величество».

Я сделала паузу, но граф никак не откомментировал, и я добавила:

— Хочу завтра поехать к императору.

Граф Шереметев замолчал, потом вдруг вздохнул и сказал:

— Дарья Николаевна, утром приезжайте к нам на завтрак. Я вам что смогу, расскажу, потом сами решите.

И отключился.

Анастасия Филипповна посмотрела на меня с надеждой. А мне очень хотелось спать. Но вместо этого я пошла в библиотеку — посмотреть, что же произошло за эти четыре года, что всё так изменилось.

Глава 4

С газетной страницы на меня смотрел императора Александр. И он был без очков.

Конечно, газетная печать не могла передать все оттенки и детали. И я даже сначала подумала, что это газетчики решили так польстить нашему Императору. Но открыв более ранние подшивки, я увидела, что там он везде был в очках. Значит, что-то произошло, и Император снял очки, и глаза его выглядели так же, как у миллионов других зрячих людей.

Я надеялась, что граф Шереметев завтра за завтраком всё расскажет. Поэтому лишь немного пролистала ещё несколько более ранних выпусков, но ничего похожего на новые прорывные медицинские или магические практики не нашла.

Единственное, что зацепило, что в газетах примерно двухлетней давности промелькнула статья о приезде в Российскую Империю некоего графа Калиостро. Я зацепилась за это имя, потому что в моём времени и в моей реальности так звали известного шарлатана, который много лет водил за нос и европейские государства, и Российскую Империю.

Говорят, что из России он в итоге бежал так, что только пятки сверкали, так и не сумев увлечь своими обманно-мистическими экспериментами русскую аристократию. Любопытно, это просто совпадение имени, или здесь тоже есть свой Джузеппе Бальзамо, прославившийся на века?

Я хотела ещё посидеть и покопаться в материалах, но усталость взяла своё. В какой-то момент я поймала себя на том, что если прямо сейчас не встану, не умоюсь и не лягу в кровать, то засну прямо на газетных страницах. Офсетная печать отобразится у меня на щеке, и завтра к графу Шереметеву я поеду с какой-нибудь статьёй на лице.

Поэтому я всё-таки закрыла газеты и пошла спать.

Проснувшись, и увидев солнечный свет, проникший в окно, я несколько минут пребывала в прекрасном настроении, чувствовала, как по магическим каналам струится магия, потянулась к каланче, которая в астральном мире находилась совсем рядом, только руку протяни. Подумала, что надо обязательно зайти к источнику. И вдруг, как холодный душ.

Алёшу вчера арестовали. Непонятно что происходит.

И неожиданно вспомнила, что, когда только приехала на остров в пансион, и первые дни было тяжело, думала о том, что тружусь ради восстановления рода, ведь император мне пообещал снова внести род в Бархатную книгу. Но, похоже, что этого так и не случилось. А теперь вот придётся выяснять совсем другие вещи.

Ну да ладно. Решила, что после визита к Шереметеву заеду в каланчу. Независимо от того с какими новостями я уеду от графа.

Перед тем, как выехать, зашла к тётушке. Та, судя по опухшим глазам, спала плохо и много плакала.

Обняла её, понимая, что со мной она не поедет, будет сидеть дома, слёзы лить. Но я не стала её укорять, всё же сын, единственный.

Пообещала ещё раз со всем разобраться, увидела мелькнувшую в покрасневших глазах надежду и поехала к графу Шереметеву.

До графа добралась быстро, вошла, обратив внимание, что за прошедшие несколько лет в огромном особняке Шереметевых ничего не изменилось. Он по-прежнему напоминал Эрмитаж, и я подумала, что наверняка коллекции графа Шереметева чем-нибудь интересным пополнились. Может он даже ещё одного элефанта привёз.

Вошла в высокие двери и огляделась. Вдруг раздался голос со знакомыми нотками, но сам голос был таким низким и густым, что я остановилась. Обернувшись, я увидела высоченного широкоплечего молодого мужчину.

— Вы стали ещё красивее, Дарья Николаевна, — сказал он, подходя и нависая надо мной.

Я смотрела и не могла поверить. Николаша Шереметев, с которым мы вместе учились в школе, вырос в настоящего великана. Но глаза меня не обманывали, знакомые черты лица, привычка слегка щуриться, и эти смешливые интонации в голосе. Это точно был он.

— Николай Петрович? — с вопросительной интонацией уточнила я.

— Так точно, Дарья Николаевна. Неужели я так изменился?

— Да, — ответила я.

— Николаша, — раздался голос графа Шереметева-старшего, — не задерживай нашу гостью.

Николай Шереметев подал мне руку и снова с усмешкой в голосе произнёс:

— Прошу к завтраку, сударыня.

За завтраком был сам граф Пётр Сергеевич, Николаша, супруга графа и младшая дочь. Я спросила про Васильчикову Татьяну Алексеевну, была у нас с Марией одна идея, которую мы хотели обсудить со знаменитой артефакторшей, но граф сказал, что поскольку сезон балов ещё не начался, они сидят у себя в имении в Выбити. К июню, возможно, и приедут.

Мне, если честно, есть не хотелось совсем. Хотелось поскорее закончить завтрак, перейти в кабинет или куда угодно ещё, и выпросить у Петра Сергеевича о том, что же всё-таки происходит.

Но граф Шереметев начал разговор сам, не дожидаясь окончания завтрака.

—

— Нет, ещё не успела.

— Кто-то очень быстро подсуетился, — сказал он, — и в «Московском вестнике» напечатали о том, что по Москве прошёл ряд громких арестов. В том числе и о том, что арестовали и вашего брата.

Я заметила, как напряглось лицо Николая Шереметева.

— Могу я взглянуть на газету? — спросила я.

Граф кивнул лакею, тот поднёс мне поднос, на котором лежал сегодняшний «Московский вестник». Действительно, прямо на первой полосе, была статья. Она была небольшая, и смотрелась так, как будто её впопыхах втиснули в уже готовую вёрстку тиража. Статья висела зажатой между двумя другими материалами.

В ней говорилось, что сегодня ночью тайная служба Его Императорского Величества провела ряд задержаний лиц, подозреваемых в покушении на Императора. Среди арестованных — Андрей Милославский, Даниил Шаховской, ещё несколько малознакомых мне фамилий. И Алексей Пожарский.

— Вы тоже это заметили? — сказал граф Шереметев.

— Если вы о том, что статью втиснули между двумя другими — тогда да.

— Ну, да, это я и имел в виду.

— Как же это неприятно! — вырвалось у меня.

— Это, Дарья Николаевна, не неприятно, — сказал Николай Шереметев, и я удивлённо посмотрела на него, потому как не ожидала, что он выскажется. — Это катастрофа.

Наконец, граф Шереметев-старший поднялся из-за стола.

— Дарья Николаевна, пройдёмте в кабинет. Расскажу, что тут у нас происходит, но не думаю, что вам это понравится.

Глава 5

— Значит, всё-таки граф Калиостро, — сказала я.

— Вы что-то слышали о нём? — тут же переспросил меня граф Шереметев.

Я немного смутилась, раздумывая, что будет уместно ответить. Потому что слышать о нём в пансионе я точно не могла.

— Ничего толком не слышала, Пётр Сергеевич. Я вчера пролистала газеты, и мне попалась статья про приезд графа Калиостро в Россию. Я не придала этому значения, но сейчас вижу, что не просто так взгляд зацепился за это имя.

— Дарья Николаевна, мы и думать не могли, что так всё получится. С одной стороны, поначалу он появился как знаменитый маг, способный творить настоящие чудеса. Но к нему все отнеслись легко, он быстро стал модным.

Шереметев поморщился, и я поняла, что и в его семье этой моды не избежали. И вскоре граф подтвердил мои умозаключения:

—Он ходил по гостям, показывал фокусы, к нам вот его тоже приглашали. И однажды на приёме Его Императорского Величества он заявил, что способен вернуть Императору зрение. И поначалу, конечно, никто не обратил на это внимания.

Шереметев снова поморщился:

— Ну кто в самом деле допустит какого-то итальянского шарлатана к императору?

Я подумала, что в этом месте должно прозвучать «НО», и так и вышло:

—Но, — сказал граф, — графиня Разумовская всё-таки уговорила его величество на этот эксперимент.

— А кто это? — спросила я, потому что в принципе про род Разумовских слышала, но вот конкретно про графиню нет.

Граф Шереметев неожиданно смутился, и взглянул на сына. Николаша тоже сидел тут же в кабинете и молча слушал.

— Фаворитка, — буркнул он и покраснел

— Вы имеете в виду, что графиня Разумовская фаворитка Его Императорского Величества?

Граф Шереметев смутился, Николаша вдруг стал рассматривать что-то у себя в районе ботинок. Это было так забавно.

— Да, простите, Дарья Николаевна, — всё ещё смущаясь, произнёс Шереметев, — всё верно. Она была очень увлечена фокусами графа Калиостро, не пропускала ни одного его визита. И в итоге уговорила Его Императорское Величество попробовать.

«Ничего себе новости, — подумала я, — хотя его величество взрослый мужчина, вероятно, может себе позволить…»

А граф Пётр Сергеевич, справившийся с неловкостью, продолжил:

—Каково же было наше удивление, что буквально через несколько дней после того, как Император дал согласие, мы все увидели его без очков. Я сам был на этом приёме. Видел Императора вот как вас, и глаза его были совершенно нормальные.

Граф замолчал. Я не торопила его, всё же он пытался коротко и по делу рассказать события, начавшиеся примерно два года назад. После некоторой паузы он наконец подошёл к тому, что я как раз и предполагала мне понравится:

— А потом это началось, Дарья Николаевна. Незаметно. Но когда мы заметили, стало уже поздно.

— Что началось? — никогда не любила, когда говорят загадками, но вскоре стало понятно, что и сказать то особо было нечего.

— Сложно сказать, Дарья Николаевна. Вроде всё в порядке, но вот, к примеру, вдруг появилась новая фаворитка у Императора.

— Ну и что в этом такого? — спросила я.

— Ну, вы правы, так-то ничего, — Шереметев уже не смущался, — если бы она не была сестрой графа Калиостро.

А я вспомнила, что когда-то читала про Калиостро, и что никакой сестры у него не было, а была супруга Феличе, которую он часто представлял сестрой и использовал в своих мошеннических схемах.

— А как её зовут? — неожиданно для самой себя спросила я, словно мне хотелось найти подтверждение, что это «зло» знакомое.

— Фелисия, — ответил почему-то Николаша и снова смутился.

— Феличе, — зачем-то поправила я его.

— Так её называет император, вы слышали что-то? — удивился граф. — Неужели тоже в газетах написали?

Мне пришлось признаться, что там этого не было, просто в одной из прочитанных мной книг было имя Феличе и мне показалось, что Фелисия похоже звучит.

— И постепенно ближнее окружение Императора начало меняться, — между тем продолжил Пётр Сергеевич.

— А вы сами? — спросила я.

— Я не видел Его Императорского Величества уже несколько месяцев.

Верно расценив мой вопросительный взгляд, граф пояснил:

—Нет, я не считаюсь в опале, но когда я пытаюсь пробиться на аудиенцию, мне не подтверждают.

— А что произошло с графом Давыдовым?

— Граф Давыдов попытался открыть глаза Его Императорскому Величеству на то, что Калиостро нечист на руку, и пользуясь благоволением Императора, он скупает земли, которые по закону не предназначены для иноземцев.

Шереметев тяжело вздохнул и добавил:

—А во-вторых, но я, конечно, не могу этого доказать, но с его подачи было принято несколько странных решений, странных стратегически... — граф помолчал. — Император ему верит. Вот и всё.

Я подумала, да, как тут не поверишь человеку, который вернул тебе зрение.

— Пётр Сергеевич,

— Я ни в чём не уверен, Дарья Николаевна, и это лишь наше предположение. Я думаю, вам следует встретиться с графом Давыдовым, он продержался возле императора дольше всех. Но вы должны понимать: если вы с ним встретитесь, то Его Императорское Величество может вас заподозрить в чём-то.

— Меня? — удивилась я. — С чего бы это?

— Император Александр изменился.

— Тогда я тем более должна с ним увидеться, — сказала я, — хотя бы для того, чтобы составить собственное мнение. Действительно ли он изменился, или вам это только кажется.

Я улыбнулась, в том числе и Николаше, который почему-то смотрел на меня с восхищением:

—У меня есть право являться к Его Величеству без предварительного уведомления. Я хочу сегодня попробовать это сделать.

— Буду рад, если у вас это получится, — сказал граф Шереметев, — возможно вы выясните то, чего никому из нас не удалось.

* * *

И я прямо от Шереметевых поехала в Кремль, и попросила возницу подвезти меня к той самой башне, через которую когда-то проходила по приглашению Апраксина.

На воротах охране сказала:

— Доложите, Дарья Николаевна Пожарская, к Его Императорскому Величеству.

В Кремле ничего не менялось, всё было по-прежнему неторопливо, никто никуда не спешил. Я прождала около получаса, пока за мной не пришли. Но меня впустили, и это обнадёживало.

Глава 6

Внутри всё было по-прежнему. Мне выделили сопровождение, в этот раз никто меня не встречал лично, что неудивительно: Александр Николаевич теперь Император, не цесаревич, не будет сам выходить навстречу, да и в прошлые разы встречи были случайными. Вот бы и в этот раз так.

Но, видимо, у императора случайных встреч не бывает.

Мы прошли по лестницам, на них тоже ничего не изменилось, и вошли в знакомый мне коридор с портретами. И вот здесь я обнаружила одно изменение. Я специально попросила сопровождающего подождать, и два раза прошлась по коридору, подумав, что просто не заметила.

Портрета, на котором была изображена Ираида Пожарская, больше не было среди остальных картин. На её месте теперь висел портрет красивой женщины, судя по облачению царицы, но более позднего времени.

Я ещё раз оглянулась. Ошибки быть не могло, расположение я помнила правильно, это было не трудно, потому что в этом месте из основного коридора, уходило небольшое ответвление, откуда когда-то вышел граф Апраксин.

— Кто это? — спросила я, указав на портрет женщины, но сопровождавший меня гвардеец только пожал плечами. Я оглянулась в сторону ответвления, мне вдруг показалось, что оттуда за мной кто-то наблюдает. Там было темно, и вглядевшись я поняла, что это моё воображение и игра света.

«Может их периодически меняют,» — подумала я про портреты, и решила спросить об этом у его императорского величества, конечно, в зависимости от того, как пойдёт разговор.

Спустя ещё несколько поворотов и пары пройденных коридоров я оказалась в небольшой приёмной, и, кроме адъютанта, сидевшего за столом, расположенным перед дверьми там больше никого, не было.

Адъютант удивлённо взглянул на меня.

— Дарья Николаевна Пожарская, — повторила я.

О н сверился с каким-то журналом, который лежал перед ним и сказал:

— Вам не назначено.

Пришлось напоминать:

— А мне и не надо. У меня есть данное его императорским величеством право приходить.

Адъютант полез в другой журнал, и снова взглянул на меня удивлённо:

— Здесь указано, что таким правом обладает глава рода Пожарских.

Я промолчала, потому что разговор становился каким-то унизительным. Сейчас я буду стоять и объяснять этому молодчику, что я глава рода?

Но адъютант и сам понял, что сморозил глупость: «Наверное, если я пришла и настаиваю на своём праве, то я и есть глава рода.»

— Простите, представьтесь ещё раз, я доложу.

Я не сочла за труд и назвалась ещё раз, усмешку еле сдержала.

Адъютант предложил мне присесть. Но и сам остался сидеть.

Я подумала, что он пройдёт в кабинет к императору позже, но прошло сначала десять минут, потом тридцать, а адъютант так и сидел.

Я встала и решительно подошла к его столу:

— Почему вы не доложили о моём визите императору?

— Император занят, я не могу его прерывать, — поднявшись, ответил мне офицер, и помолчав секунду, видно решил, что нужно как-то объяснить, добавил, — у него важное совещание.

Я вздохнула, и, успокаивая себя тем, что «свалилась как снег на голову», присела и стала ждать.

Но прошло ещё минут сорок и ничего не изменилось. Мне даже показалось, что адъютант меня обманывает и на самом деле в кабинете никого нет.

Терпение не являлось моей добродетелью, и я снова встала, нависла над столом и, добавив раздражение в голос, спросила:

— Кто там у его величества? Сколько ещё ждать?

Адъютант покосился на меня с таким выражением, что стало ясно, рассказывать мне о том, что происходит внутри он не собирается.

И в этот момент дверь кабинета распахнулась.

И оттуда вышла высокая красивая брюнетка. Я от неожиданности, поскольку совсем такого не ожидала, застыла, глядя на неё. Она тоже остановилась, и мне показалось насмешливо посмотрела на меня.

Она была вся какая-то тоненькая, как неземное существо, настолько у неё была тонкая кость и хрупкое телосложение, кожа у неё была такого медового оттенка, который бывает только от рождения, не белая, но и не смуглая, а с лица смотрели огромные, лазоревого цвета, глаза. Я так засмотрелась, что не сразу обратила внимание, что вслед за ней из кабинета появился император.

Я его сразу узнала, хотя смотреть на его лицо без очков было непривычно. Они явно собирались уходить, и остановился император только для того, чтобы отдать распоряжения своему адъютанту, но тут взгляд его упал на меня.

Сначала выражение лица было таким скучающе-высокомерным, видно, что к нему часто приходят с прошениями молодые барышни, а потом, словно у него в голове что-то щёлкнуло, раз, и произошло узнавание. Он даже выпустил руку своей дамы.

Уставился на меня, будто не веря своим глазам.

— Даша? — вдруг как-то по-домашнему спросил он.

— Здравствуйте, Александр Николаевич, — я сделала шаг вперёд, но меня тут же остановил адъютант, заступив дорогу, и я хотела возмутиться, но потом вспомнила, что это к цесаревичу можно было подходить близко, но к Императору этикет уже такого не позволял, и расстояние

Правда не для всех, и я бросила взгляд на практически прижавшуюся к нему даму. Что это та самая «сестра» Калиостро, я не сомневалась. Слишком не русской была её внешность.

— Дарья Николаевна, неужели прошло четыре года? — император улыбнулся, видимо от растерянности забыв представить мне свою даму, с которой проводил «важное совещание». Но я вдруг поняла, что не помню, чтобы он раньше так улыбался.

— Прошло, — улыбнулась я в ответ, краем глаза заметив недовольство, мелькнувшее на лице его дамы.

— Вчера прибыла из пансиона, и сегодня сразу к вам, а у вас «важное совещание», — всё же не удержалась я от шпильки.

Император как-то странно оглянулся, посмотрел на свою даму, потом на меня, потом на адъютанта, и отдал распоряжение.

— Василий, организуй чаю, закуски какие-нибудь, и устрой Дарью Николаевну в приёмной. Я сейчас вернусь.

И тут, как мне показалось, Император вдруг понял, что не представил нас друг другу, и я подумала, что это скорее унижение для неё нежели для меня.

И его дама тоже это поняла, потому что вдруг «пропела», настолько мелодичным был её голос:

— Ваше величество, а мы не знакомы, может, вы представите вашу старую знакомую?

И вот это вот уже было ударом. Представить меня ей означало поставить меня в более низкое положение. А я не знаю откуда, но у меня в душе вдруг появилась странная злость на эту красотку.

И я нахамила.

—Лично, конечно, не знакомы, — заявила таким тоном, чтобы стало понятно, что такими знакомствами в приличном обществе не хвастаются, и добавила, —а так все знают, что вы Феличе, «сестра» графа Калиостро.

Даже адъютант вздрогнул. А «сестра» Калиостро посмотрела на меня, и на миг в её глазах словно мелькнула тьма. Но может быть мне показалось.

Император укоризненно взглянул на меня:

— А я думал, что вы выросли, Дарья Николаевна.

— Простите, ваше императорское величество, устала, конечно, представьте нас.

И его императорское величество не подвёл:

— Это синьора Фелисия Бальзамо, и как вы правильно сказали, Фелисия сестра графа Калиостро. Слышали о нём? Это он вернул мне зрение.

Сразу после представления Фелисии, предполагалось, что я тоже назову свою имя, но вредность во мне не позволила этого сделать. Пусть лучше императора думает, что не выросла. И я намеренно не стала представляться.

Тем более, что после того, как император сказал про зрение, мне захотелось сделать ещё один шаг, чтобы рассмотреть, что же там за серыми глазами Императора. И я молча продолжила на него смотреть.

Видя, что я не собираюсь называть своё имя, император сказал сам:

— Сеньора Фелисия, это Дарья Николаевна Пожарская, глава рода огнедержцев.

Тут на лице Феличе вдруг появилась улыбка, подозреваю, что именно такую улыбку дарила Клеопатра тем, кто уходил утром с её ложа на смерть. Я заметила, что император завис, да и адъютант как-то странно задышал, даже мне на секунду стало не по себе, потому что захотелось вдруг, чтобы она меня похвалила, или погладила по голове. Но это странное ощущение разрушилось, как только я услышала:

— Ой, я много слышала о вас, Дарья Николаевна! И про вашу магию, у нас в Европе такой магии не осталось. Было бы так интересно взглянуть!

Липкое ощущение радости от улыбки Феличе смыла волна злости.

— Пламя не предназначено для балаганных фокусов, — резко сказала я.

Фелисия, видимо, поняв, что её фокус вкупе с попыткой снова «поставить меня на место» не удался, поджала губы. А я вдруг поняла, что подругами нам с ней не стать.

И когда император с Феличе ушёл, пообещав быстро вернуться, мне не понравился победный взгляд, брошенный на меня «сестрой» Калиостро.

Но в тот момент я не поняла почему.

Глава 7

В одной и кремлёвских гостиных. Примерно то же время

— Поверь, Мари, тебе не надо сейчас идти к императору, — убеждал графиню Марию Григорьевну Разумовскую её брат Анатоль Разумовский.

— Но почему?! — возмущалась женщина, — я уверена, что как только он меня увидит, он поймёт, что совершил ошибку, отослав меня.

— Да пойми ты! То, что ты приехала в Кремль – это уже ошибка, не просто так тебе было подарено имение, это даже был не намёк, а прямой приказ, — нотки раздражение проскользнули в тоне Анатоля.

Но Мария Григорьевна твердила своё:

— Я знаю, это всё она, эта италийская ведьма, он не мог так со мной поступить.

И женщина зарыдала, не в силах дальше говорить.

А вот в голосе мужчины прозвучала усталость вкупе с раздражением:

— Мари, в конце концов ты ему не жена!

Графиня зарыдала ещё громче, а потом произнесла:

— Анатоль, это конец.

***

Дарья

После того, как Император ушёл с Феличе, адъютант расстарался: накрыл мне чай с пряниками, да ещё приказал принести каких-то совершенно бесподобных пирожных. И со словами: «итальянские канноли» поставил изящную тарелочку с двумя трубочками и открытых кончиков, которых виднелся воздушный белый крем.

Решила, что обязательно попробую, наверняка их готовили специально для Феличе. А вот неожиданная доброжелательность адъютанта мне понравилась, хотя почему-то показалось, что делал он это исключительно потому, что ему понравилось, как я отбрила синьору фаворитку.

В результате я выпила весь чай и съела все пирожные.

Прошёл час, потом ещё полчаса, а император так и не вернулся. В тот момент, когда мы с ним говорили, мне не показалось, что с ним что-то не так, может быть, он просто влюблён. Но вот, чтобы педантичный Александр забыл, что он пообещал вернуться для разговора с главой рода Пожарских после моего четырёхлетнего отсутствия, это было крайне необычно.

Адъютант извиняющимся взглядом посмотрел на меня, и отправил посыльного. Тот пришёл, что-то тихо передал адъютанту, и лицо адъютанта стало виноватым.

— Простите, Дарья Николаевна. Его Величество поехал в Восточную резиденцию. Скорее всего, вернётся либо поздно вечером, либо завтра с утра.

— Хорошо, — сказала я, подавив в себе обиду, ведь на императоров не обижаются, как бы ни хотелось, тем более что отступать мне было нельзя, у меня брата арестовали. — Тогда я приду завтра с утра.

— Да-да, конечно, приходите, — сказал адъютант.

Поблагодарив Василия за гостеприимство и итальянские канелони, я пошла к выходу, совершенно забыв о том, что плохо ориентируюсь в переходах и коридорах Кремля.

И, конечно же, я заблудилась. Обнаружила я это только тогда,

Но постепенно до меня дошло, что это совсем другой коридор, и по цвету обшивки стен, и по тому какие здесь полы. Оглянулась. Должны же здесь быть гвардейцы или слуги. Внезапно мне послышалось, что в одном и уходящих в темноту коридоров раздаются голоса.

Я направилась в ту сторону, впереди увидела свет, голоса доносились оттуда. По мере того, как я подходила к концу коридора, голоса из просто шума становились различимыми, и было слышно, что разговаривают мужчина и женщина.

— Анатоль, это конец, — надрывно произнесла женщина.

— Да, не переживай ты так, Мари, — ответил ей мужчина, — всё образуется.

— Я не смогу жить в Горенках, осенью оттуда вообще никуда не доберёшься! А неделю назад я попыталась с ним поговорить у Голицыных, а он... — и женщина всхлипнула, — он даже не посмотрел в мою сторону, как будто я невидимая.

— Вот возьми воды, Мари, — послышался звук льющейся воды, после чего, он добавил, — не будут же они тут жить долго, осенью наверняка уедут, надо просто подождать.

— Вы никто не замечаете, — в голосе женщины звучали истеричные нотки, — Александр околдован, он изменился. Императора надо спасать!

— Тише, Мария, не надо так громко, — послышались шаги, и я прижалась к стене, но мужчина прикрыл дверь, и голоса стихли, остался только звук, что кто-то разговаривает, но о чём уже невозможно было расслышать.

Любопытно, кто это? — подумала я, и решила проверить свои предположения. Всё равно мне нужен кто-то, кто поможет мне выбраться из этих запутанных коридоров.

И я решительно шагнула к двери и потянула ручку на себя.

Глава 8

Комната оказалась небольшой гостиной. Возле окна стояла привлекательная молодая женщина, тёмные волосы, бархатные карие глаза, выразительные брови, пухлые губы были упрямо сжаты. Она держала в руках бокал с водой.

Рядом с ней, прислонившись к колонне из розового гранита, стоял мужчина, очень на неё похожий. Я подумала, что, наверное, они брат с сестрой. Бывает такое, когда смотришь и видишь одинаковый разрез глаз, форму носа, и, несмотря на то что черты лица у мужчины были крупнее, фамильное сходство прослеживалось отчётливо.

— Простите, — сказала я, — я услышала голоса и решила зайти, вы не могли бы помочь мне пройти к выходу?

Мужчина как-то сразу сориентировался и, даже не спросив моего имени, сказал:

— Да, конечно. Сейчас я вам помогу.

А вот женщина окинула меня взглядом, и я решила представиться, надеясь услышать имя в ответ.

— Дарья Николаевна Пожарская.

Мужчина, который уже направился было к двери, чтобы поскорее меня выпроводить, вдруг остановился.

— Пожарская? Постойте! Вы из рода огнедержцев?

Я кивнула, ожидая, что мне представятся в ответ, но пауза затянулась.

— С кем имею честь? — всё же спросила я.

— Анатолий Григорьевич Разумовский. Это моя сестра Мария Григорьевна.

— Рада познакомиться, — я улыбнулась, — меня несколько лет не было в столице, вот, только вчера вернулась.

—А вы какими судьбами в Кремле? — тут же спросил меня Анатолий Разумовский.

— Хотела попасть на аудиенцию к его императорскому величеству, — решила не скрывать, но добавила, — по делам рода.

— Да, я слышал, что вы ещё в четырнадцать лет получили магическое совершеннолетие, — проявил осведомлённость Анатолий Разумовский, сверкнув коричневыми почти как тёмный шоколад глазами.

«Геос, и сильный, — подумала я, и почему-то сразу стало комфортнее, как будто родственная мне магия делала их теми, кому можно доверять.»

Я улыбнулась.

— И как вам его императорское величество? — неожиданно спросила Мария Григорьевна. — Удалось попасть на аудиенцию?

— Нет, к сожалению, император уехал в Восточную резиденцию.

— Уехал? — удивлённо протянул Анатолий и переглянулся с сестрой, — да, это обидно, ну что ж, давайте я вас провожу, — сказал он, и обернувшись к сестре спросил, — Мари, ты тоже едешь?

— Да, — вздохнув, ответила Мария Разумовская.

Мне показалось, что мужчина как-то облегчённо выдохнул.

Когда мы вышли из гостиной, то оказалось, что я практически дошла до выхода, мне нужно было просто свернуть не вправо, а влево, откуда шла лестница в ту самую башню, откуда я поднималась наверх.

По пути графиня Разумовская спросила, где я была эти несколько лет. Я рассказала про пансион. Она сделала круглые глаза и сказала:

— Какой ужас, как вы там выдержали?

— Ну что вы, — сказала я, — самое неприятное было не чувствовать свою магию. Но в целом я не жалею. Вот только возвращаться сложно, многое здесь стало непонятным.

Графиня Разумовская предложила подвезти меня, а учитывая, что я приехала в наёмном экипаже, я с удовольствием согласилась.

Когда тронулись, она спросила:

— Вам удалось увидеть императора или когда вы пришли его уже не было?

— Да, — ответила я, — увидела ненадолго, он как раз выходил. Обещал вернуться, поэтому я осталась ждать, но, видимо, важные дела отвлекли.

— Он был один? — осторожно спросила графиня.

— Нет. Он был с синьорой Бальзамо.

И что-то в моём голосе видно было не так, потому что Мария Григорьевна вдруг сказала:

— Она вам не понравилась.

Я пару мгновений сомневалась, стоит ли вообще вступать в такую беседу с бывшей фавориткой его Императорского Величества. Но каким-то внутренним чутьём вдруг поняла, что эта женщина мне нравится. В отличие от той.

— Мария Григорьевна, вы правы, синьора Бальзамо попыталась мне нахамить, а я не привыкла спускать оскорбления.

Не знаю, что произошло в этот момент, но Разумовская вдруг слегка подалась от меня, а учитывая, что мы ехали в карете, особо отодвинуться было некуда.

— Ничего себе у вас пламя в глазах! — сказала она, и спросила, — это не опасно?

— Не для друзей, — улыбнулась я, сама удивившись тому что магия так среагировала.

— А почему вы сразу пошли к Императору? У вас что-то случилось? — спросила Разумовская, и я не стала скрывать.

— Вчера арестовали моего брата. Я хотела выяснить причины.

— Мне очень жаль, — вздохнув, сказала графиня Разумовская. — Но в последнее время происходят необъяснимые вещи. Я лично видела несколько приказов Императора, направленных против людей, которые никак не могли быть вовлечены ни в

Я вспомнила ту часть разговора, которую слышала через закрытую дверь, и спросила:

— Почему вы так считаете?

И она повторила мне то же самое, что говорила брату, снизив голос почти до шёпота.

— Мне кажется, что с ним что-то сделали. Он очень сильно изменился за последнее время. Возможно, вы тоже что-то заметили?

Поддержать этого я не могла, за то короткое время, что я видела императора сегодня, я не успела заметить ничего.

Мне вообще показалось, что он просто влюблён, но Разумовской я, конечно же, об этом говорить не стала.

Я попросила остановить карету недалеко от каланчи, мне нужно было пройти к источнику, привести мысли в порядок. Попрощалась с графиней, пообещав обязательно приехать в Горенки, куда она меня пригласила. Карета с гербами Разумовских поехала дальше.

А я прошла по улице, свернула, прошла через небольшой палисадник, и с замиранием сердца вышла к каланче, ожидая увидеть знакомое жёлтое здание.

И удивилась, увидев на лавочке возле входа в каланчу тётушку.

— Анастасия Филипповна, что случилось?

Глава 9

— Ох, — резко выдохнула тётушка, и я увидела, что у неё глаза красные, и нос, как будто она плакала, — я даже не знаю, с чего начать.

Лицо стало скорбным, и я испугалась, вдруг что-то с Алёшей непоправимое?

Но потом сама же себя успокоила, что тогда бы тётушка в крик кричала, а не пыталась подобрать слова.

— Как ты уехала, так через пару часов приехали из фискального ведомства. Имущество наше описывали, и дали нам сутки, чтобы мы дом освободили. Я потому сразу сюда и пришла, так и знала, что ты в каланчу пойдёшь и боялась, — вдруг ты там больше чем на сутки застрянешь.

Я вспомнила, что да, такое уже бывало, внутри каланчи теряется ход времени, выходишь после слияния с источником, а снаружи прошло несколько дней.

— Но почему? — никак не могла понять я. — Обвинение ведь ещё не выдвинуто.

— Дело не в обвинении Алёшеньки, — всхлипнула тётушка. — Дело в том, что Алексей, как представитель рода на время отсутствия главы — то есть тебя — обладал правом подписи. И он передал всё наше имущество некоему господину Карамзину, который прознал про арест и поспешил предъявить свои права.

«Бред какой-то, — подумала я, — как Алёша мог передать наше имущество какому-то незнакомому господину?»

— А вы знаете кто такой этот Карамзин?

Тётушка замотала головой, но вслух сказала:

— Алёша пару раз приходил с ним, на ужин.

Я с тоской взглянула на каланчу. Понимала, что, если зайду туда сейчас, то вряд ли выйду в ближайшие сутки, был такой риск, но надо было разобраться, что там за бумаги, и вызвать адвокатов.

Хотя я сама после пансиона довольно неплохо разбиралась в местных законах.

Поехали с тётушкой домой. Время ещё было.

***

Когда зашла в дом, меня накрыли неприятные ощущения, дом как будто жаловался, что по нему топтались чужие сапоги. Такая тоска навалилась. Отдавать этот дом не хотелось. Я слышала, что мало таких домов осталось по Империи — тех, что живые.

Связалась с Машей. Она не сразу ответила, ну оно и понятно, переговорный артефакт в карман не положишь, обычно его в кабинетах держат. Если ты в доме, то получаешь оповещение, чувствуешь, когда тебя вызывают. Такова особенность этой магии. Но чем дальше от артефакта, тем сложнее.

Мне повезло, Маша была неподалёку и вскоре я увидела в проекции артефакта её лицо.

Я обратила внимание, что лицо у неё усталое.

— Маш, что такое? — сразу спросила я.

— Ох, Даша, лучше не спрашивай. Я приеду, и всё расскажу. Такой ужас, такое впечатление, что пока нас не было, кто-то намеренно вредил.

Я даже представить себе не могла что там происходит. Но тут же мелькнула тревожная мысль.

— Что-то с Иваном?

— Да нет, с Ваней всё в порядке. Кстати, без него бы я не справилась. А проблема в том, что на дом обнаружилась невыплаченная закладная. Причём невыплаченная ещё папенькой. И за эти годы накопились проценты. Теперь по суду предъявляют, и, если не выплачу, могу лишиться имущества.

— А много?

— Два миллиона, Даша. Два миллиона, золотом.

— Ничего себе, — удивилась я.

Потом подумала, а интересно, у Алёши большой долг?

К сожалению, таких денег у меня не было. Теоретически можно было спросить у графа Давыдова, но тут Маша меня огорошила.

— Мне двое суток дали. Не выплачу, дом конфискуют.

Такие короткие сроки были в рамках закона, но редко применялись. Если такое случалось, как правило, делали это намеренно, когда нужно было не получить деньги, а забрать имущество.

В случае с Машей это могло объясняться тем, что в её доме был источник. Заполучить дом с источником за два миллиона, и, если так задуматься, то теперь эта сумма не казалась такой большой.

— Маш, бери все бумаги и приезжай ко мне. Вместе будем разбираться, у меня тут тоже всё непросто.

— Хорошо, — всхлипнула Маша, которая, хоть и повзрослела за эти годы, всё равно предпочитала перекладывать решения на мою светлую голову. Меня это вполне устраивало.

Следующий звонок сделала адвокату, которого в своё время порекомендовал нам Денис Васильевич. Он сразу не ответил. Попробовала связаться с самим Денисом Васильевичем, и там тоже была тишина. На всякий случай отправила через переговорный артефакт сигнал с просьбой перезвонить, когда окажутся в зоне действия.

И пошла смотреть документы.

С Машиным имением было понятно, отец когда-то заложил, а мы при приёмке наследства это каким-то образом просмотрели. Но наш дом, он был заново выкуплен Алёшей. Как он мог его отдать?

Адвокат подъехал через час. Войдя, он сказал:

— Дарья Николаевна, с приездом вас. У вас просто талант — пока вас четыре года не было, таких загадочных вещей не происходило.

— А почему загадочных? — спросила я, но вскоре поняла, что он имел в виду.

Сергей Петрович — так звали адвоката — положил передо мной бумагу с гербом Императорского банка, оформленную со всяческими вензелями и несколькими подписями внизу. В том числе и подписью Алексея.

— Ваш брат взял займ. Шесть миллионов имперских золотых рублей.

Шесть?! Шесть миллионов?! Он что хотел Кремль купить?!

А е голос в моей голове произнёс: А я подумала, что у меня-то ситуация ещё хуже, уже не два, а шесть.

Адвокат достал аккуратно сшитую папочку.

— Чтобы приобрести фабрику.

Я начала листать. Действительно, передо мной были документы на фабрику, находившуюся в Тверской губернии, в селе Шуша на Волге. Но когда я увидела, что именно эта фабрика производила, у меня от удивления закончились слова.

Артефакты.

«Зачем ему фабрика по производству артефактов, если у нас в роду нет ни одного артефактора?»

— Зачем ему была нужна фабрика по производству артефактов, этого я сказать не могу, — произнёс адвокат.

И я поняла, что последние слова сказала вслух.

— Простите, Сергей Петрович, это я от удивления. Рассказывайте дальше.

— Ну так вот. В счёт гарантии займа он передал в залог этот дом, рудник и загородное имение, которое вы выкупили, но не успели отреставрировать.

— Постойте. Загородное имение с прилегающими деревнями?

Я помнила, что у Пожарских было имение с довольно приличным количеством земли, на которой располагались деревни. Крестьяне платили налог за проживание и обработку земли — и этот налог как раз и содержал имение. Я планировала заняться его обустройством сразу по выходу из пансиона. И теперь выясняется, что Алёша его заложил.

— Нет, — уточнил адвокат, — заложена только усадьба. Земля вокруг не заложена.

«Ну хоть что-то,» — подумала я. Дом было жалко, но по крайней мере хоть что-то оставалось.

— И что ещё?

— Ситуация такова, — продолжил адвокат, —что, если бы фабрика запустилась в работу, Алексей Константинович смог бы рассчитаться со всеми долгами. Но производство артефактов курируется короной, разрешение подписывает лично Его Императорское Величество. И этого разрешения ваш брат так и не получил.

«Счёт к его величеству увеличивается,» — подумала я, вдруг поймав себя на мысли, что злюсь.

— И сегодня последний день выплаты кредита?

— Завтра, — поправил адвокат. — Можно попробовать договориться на рассрочку. Если заимодавец согласится — всё может решиться полюбовно. А если нет — подадим апелляцию на увеличение срока. У вас уважительная причина, вы, глава рода и только что вернулись из закрытого пансиона. Суд удовлетворит, и пока дело рассматривается — никто не посмеет вас выселить.

— Давайте подавать, — сказала я. — Боюсь, что у меня не будет времени договариваться.

— Дарья Николаевна, — настоял Сергей Петрович, — я всё же предлагаю действовать в рамках закона, сначала попытка полюбовного договора, а потом подадим в суд. Сделайте хотя бы один звонок Карамзину, а, если что, то я успею всё подать.

Я позвонила Карамзину, в записной книжке брата он значился, как господин Карамзин П.П., и ответили мне быстро.

Но каково же было моё удивление, когда в проекции переговорного артефакта появилось бледное лицо младшего из братьев Алабиных. Игната.

Увидев меня, он улыбнулся, растянув бледные губы и сказал:

— Вижу, что вы удивлены, Дарья Николаевна, но я рад вас видеть. Очень рад!

Глава 10

—А я вас не очень, — я растерялась, что даже не удивилась.

— Благодарю за прямоту, — продолжал, словно добрый друг, улыбаться Игнат Иванович Алабин, — мне эта ваша черта всегда нравилась, и я счастлив, что, вы вышли из детского возраста, но не утратили этого.

—Вы как-то связаны со всем этим безобразием? — тут же спросила я.

— Нет, на этот раз обошлись без меня, и, вы, конечно, не поверите, но я здесь оказался совершенно случайно. — Алабин поморщился так, как будто бы у него где-то засвербело, а почесать он не может, потому что неприлично, и добавил, — уже собирался уходить, но увидел, от кого звонок и ответил.

И я вдруг вспомнила, что Игнат Алабин служил приставом при жандармском столичном управлении, «но разве после раскрытия заговора их с братом не лишили всего?»

И, словно отвечая на мой невысказанный вопрос, Алабин сказал:

—Я здесь по делам службы, и раз уж вы позвонили, хотел бы попросить вас о встрече и разговоре.

—У меня, Игнат Иванович, времени нет, на разговоры, меня скоро из дома выселят.

— Тем более нам надо встретиться и поговорить.

И я не знаю почему согласилась:

— Вы можете приехать сейчас?

Глаза Алабина округлились. Время было почти ночное, но у меня здесь была тётушка, адвокат, и совсем не было времени.

И через час в дверь постучали.

Алабин и вне проекции был всё такой же бледный, но как мне показалось, ни капельки не изменился. Высокий, мощный, с белыми волосами, он казался мне так и не постаревшим «дедом морозом».

Я вежливо предложила чаю, Алабин сообщил, что он бы и перекусить не отказался, и, как только он об этом сказал, и у меня в животе заурчало. День у меня был нервный пирожные в приёмной императора были давно, и невзирая на недовольное лицо тётушки, которая на дух не переваривала Алабиных, она нас вместе с адвокатом усадила за стол в гостиной, и сама накрыла перекус.

— Вы знаете кто такой Поликарп Поликарпыч Карамзин? — как обычно Алабин попытался взять контроль над разговором, жандарм, чего с него взять.

— А кто он? — вместо ответа спросила я. Если уже играть, то по своим правилам, или на своей половине.

Алабин понимающе усмехнулся:

—Управляющий казённой палатой государственного казначейства. Потому и меня вызвали.

И в этот момент я поняла, что Алабина вызвали непросто так, и как тогда в приюте, когда Милка погибла, тоже его прислали.

— Он убит? — спросила я.

— Всё же, Дарья Николаевна, вы опасная девушка, я же вообще ничего не сказал.

И тут адвокат встрепенулся:

— Дарья Николаевна, вы имеете право не отвечать на вопросы господина Алабина.

А я взглянула на ледовея:

— Ай-яй-яй, Игнат Иванович, что же это вы документ не предъявили, на ужин напросились, да ещё и допрос мне решили учинить?

Но ледовея этим было не смутить:

— Я даже предположить не мог, что вы меня с адвокатом встретите, Дарья Николаевна, вот и сработало профессиональное. Если бы вы без вины были, тогда что это вы с адвокатом-то меня встречаете?

Мне захотелось хлопнуть себя по лбу:

— А вам не приходило в голову, господин Алабин, что я о том, что вы ко мне приедете, только час назад узнала.

— Так потому и удивился, что вы сразу с адвокатом.

Алабин поднял руку, на ладони возникло лёгкое голубое свечение:

— Обещаю, что разговор с Дарьей Николаевной Пожарской ведётся исключительно для приватных целей, и

Я взглянула на Сергея Петровича, адвокат кивнул, подтверждая, что можно соглашаться.

— Хорошо, Игнат Иванович, давайте поговорим. Только и вы мне расскажите, что за человек и как он связан с тем, что у нас сейчас происходит.

— Тогда, Дарья Николаевна, я жду от вас такого же магического обещания.

Пришлось дать.

И после обещания, которое пришлось ещё и адвокату дать и тётушке, Игнат Иванович немного расслабился и подтвердил, что Карамзина П. П. нашли убитым в его доме. Никто из слуг ничего не видел, и не слышал, потому что он сам всех отпустил пораньше.

— А как узнали?

— Карамзин был чиновником высокого ранга, и поэтому у него был датчик, который и сработал, когда у него сердце остановилось.

— А оно что, не сразу остановилось?

— В том то и дело, Дарья Николаевна, что тот, кто его убил, знал о датчике, сердце проработало ещё некоторое время, которого оказалось достаточно, чтобы преступник скрылся.

— А позвольте поинтересоваться, где ваш брат?

Я возмущённо взглянула на почти главного жандарма столицы: «Он что издевается?»

— А то вы не знаете?

— А что я должен знать? — меня немного раздражало, что Алабин всегда отвечал вопросом на вопрос, но, видно, это была профдеформация, приходилось с этим мириться.

— Арестовали Алёшу сегодня утром.

И звякнуло блюдце, Анастасия Филипповна чашку не удержала, и тут же тихо извинилась:

— Простите, господа.

Но не ушла, осталась с нами, и внимательно слушала о чём мы с Алабиным разговаривали.

— Я не слышал, а позвольте поинтересоваться с какой формулировкой?

Я рассказала, и Алабин некоторое время молчал, потом словно очнувшись, произнёс:

— Потому и не знаю, ведомство другое.

И вздохнул.

А адвокат на него весело так взглянул и спросил:

— Ещё одна версия у вас сорвалась, господин следователь?

Алабин вздрогнул и укоризненно взглянул на Сергея Петровича:

— Могли б и промолчать.

И я поняла, что доверять нельзя никому, даже, если магические обещания дают.

И как бы мне ни хотелось посоветоваться с Алабиным, но после этого я не стала. А на его вопрос:

— Мне показалось, что вы хотели ещё о чём-то поговорить, Дарья Николаевна?

Просто спросила, как ему удалось вернуться в столицу и где сейчас Лев Алабин, его племянник.

— Как вы, наверное, знаете, нас с братом лишили дворянства, только его ещё отправили на поселение в Сибирь, а меня нижним чином в полицейское управление, и вот я дослужился, теперь и дворянство вернули за заслуги, и являюсь главным следователем.

— А что Лев Алексеевич?

— Лев Алексеевич отучился, и служит в моём же управлении, но в воинском корпусе. Уже полковник. Правда сейчас его полк не в столице, и когда вернётся не знаю. Но он будет очень рад вас увидеть.

Мы ещё коротко обсудили документы, которые были найдены в доме Карамзина на основании которых меня и выселяли, и Алабин пообещал помочь разобраться, но сказал, что долги переходят по наследству, и если у Карамзина есть наследники, то пока они не отзовут распоряжение, приставы должны будут нас выселить. Поэтому мне надо искать и договариваться.

Маша приехала уже после того, как Алабин уехал, адвокат мужественно высидел с нами ещё час, потом забрал документы и пообещал вернуться утром.

И мы вскоре тоже пошли отдыхать, голова уже ничего не соображала. Уснула я быстро, но так и не отдохнула, потому что мне всё время снился один и тот же сон. Я бежала за императором, а он уходил всё дальше и дальше, а я, как это обычно бывает во сне махала руками и ногами, но казалось, что я бегу на месте.

А утром приехал адвокат и со скорбным видом произнёс, что отсрочку он нам выбил, но поскольку наследником Карамзина является... — адвокат сделал паузу, и по выражению его лица я поняла, что сейчас услышу что-то, что мне совсем не понравится.

Глава 11

— Наследником Карамзина является Лев Алабин.

Мы с Машей как сидели в полном недоумении, так, переглянувшись, в нём и остались.

— Повторите, пожалуйста, Сергей Петрович, — попросила я, рассчитывая всё же, что мне послышалось.

— Лев Алексеевич Алабин является наследником Поликарпа Поликарповича Карамзина.

У меня внутри начало появляться возмущение. Я уже хотела выкрикнуть: «А что же нам этот Игнат Иваныч мозги вчера пудрил?!» — но не успела, потому что адвокат произнёс:

— Это выяснилось только сегодня с утра. Игнат Иванович Алабин сам в шоке. Больше того, я сам не видел, но по словам Игната Ивановича, и Лев Алексеевич не понимает, что происходит. Они оба люди служивые, а тут ещё и убийство. Поэтому, хоть я и не настроен верить Алабиным, здесь никакого злого умысла с их стороны не прослеживается.

А Маша вдруг захлопала в ладоши.

— Даша! Так это же здорово, значит, мы свяжемся со Львом, и пусть он отменит такие строгие ограничения.

— К сожалению, Лев Алексеевич при всём желании не сможет вам помочь, — сказал адвокат.

— Почему? — спросила я, уже понимая, что не всё так просто с этим наследством.

Так оно и вышло.

—На это есть две причины, — прояснил Сергей Петрович, — по закону надо ждать шесть месяцев до вступления в наследство, потому как могут объявиться другие родственники или претенденты. И это одна причина, а вторая причина, это то, что произошло убийство, и пока идёт расследование, наследство находится в ведении отдела наследственных дел Императорского казначейства.

— Опять казначейство, — сказала я. — Казначей умер — да здравствует казначей.

Сергей Петрович хмыкнул.

— Ну не так буквально, Дарья Николаевна. Но для вас это нехорошо. Мы попробуем договориться с Императорским казначейством, но государство не любит, когда ему вовремя не отдают деньги. Боюсь, что процедура, инициированная Карамзиным, может продолжиться. Поэтому мой вам совет: подготовьтесь к худшему сценарию.

— Постойте! — я воскликнула, внутри всё оборвалось. — Худший сценарий — это значит нам придётся оставить дом?!

— Да, вам придётся освободить и дом, и имение. У вас будут заморожены все счета и остальное имущество, которое было под залогом этой суммы.

— А что с фабрикой?

— Фабрика официально не является залоговым предметом, поэтому арест на неё наложить не могут.

Мы снова переглянулись с Машей.

— Даша, это судьба, — сказала Маша.

— Понимаете, мы ещё в пансионе, когда обсуждали, что будем делать, когда выйдем и возглавим свои роды, мы хотели купить фабрику по производству артефактов. Именно поэтому всё это теперь выглядит как знак судьбы.

Вспомнив про нашу договорённость с Машей, я даже улыбнулась. Мне немного полегчало, хотя ситуация складывалась непростая.

— Итак, Дарья Николаевна, — подытожил адвокат, — я сейчас подам прошение на отсрочку. Было бы хорошо, если бы вам удалось достучаться до его Императорского Величества.

— Я попробую сегодня ещё раз съездить, — сказала я.

Но какое-то шестое чувство подсказывало мне, что вряд ли удастся встретиться с Императором. Я каждый раз вспоминала взгляд Феличе, и почему-то казалось, что эта женщина сделает всё, чтобы наша встреча с Александром не состоялась.

После мы обсудили ситуацию с Машиным домом. Здесь Сергей Петрович был крайне удивлён, потому что четыре года назад все документы были проверены и никаких тайн не оставалось. Пообещал уточнить и по этому вопросу тоже.

* * *

Я поехала в императорскую резиденцию. На этот раз меня не пропустили, потому что Императора не было. Зато ко мне вышел его адъютант.

— Здравствуйте, Николай, — улыбнулась я, вспомнив канноли.

— Здравствуйте, Дарья Николаевна, — Николаша виновато улыбнулся мне в ответ, — такая ситуация, что Его Императорское Величество сегодня вряд ли появится. Но у меня для вас есть информация. Вчера со мной связался Николай Алексеевич.

Я нахмурилась, припоминая. Потом до меня дошло, что Николай Алексеевич, это же отец Императора Александра. Тот, что пострадал от взрыва магической бомбы и потерял магию.

— Вижу, вспомнили, — кивнул адъютант. — Так вот, я сообщил ему, что вы хотели встретиться с его Императорским Величеством, но не застали. И он просил передать, что сам хотел бы с вами увидеться и переговорить.

— Ой, я тоже хотела бы. А где его можно найти?

— Он сейчас проживает в Ильинском. Это неподалёку от посёлка Ильинское-Усово, на Север по Царской дороге. Дорога новая, так что за пару часов доберётесь.

Я решила не откладывать эту поездку на завтра. Не просто так Николай Алексеевич решил со мной встретиться.

***

До Ильинского я добралась даже быстрее, чем за два часа. Дорога действительно была хорошая. Скромная резиденция нисколько не напоминала роскошные дворцы в Коломенском или в Царицыно.

Я удивилась, что и слуг в доме было немного.

Бывший император постарел, седые волосы, морщины, и усталый взгляд. Как будто бы он уже ничего не ждёт.

—Дарья Николаевна, как я рад вас видеть! Ну-ка, дайте мне на вас взглянуть, — и император подслеповато прищурился, словно и со зрением у него были проблемы.

— Какая вы красавица стали, и не узнать!

— Николай Алексеевич, я тоже рада, — сказала и смутилась, так и встала, не зная, что говорить.

Но бывший император сам сказал:

— Знаю, что изменился я до неузнаваемости. Не смущайтесь, для того, кто лишился магии, я и так прожил слишком долго.

Он помолчал секунду, и добавил:

— Но я рад, что дождался вас, потому что очень надеюсь, что вам удастся до него достучаться.

Имя императора не прозвучало, но мы оба понимали, что Николай Алексеевич говорит про сына.

Я хотела сказать, что одна не справлюсь, но, взглянув в лицо бывшего императора, в усталых глазах которого появилась надежда, просто кивнула.

Глава 12

Вернувшись домой, застала заплаканную тётушку, растерянную Машу и Сергея Петровича с каменным лицом.

— Что случилось?

— Дарья Николаевна, всё как я и предполагал. Чиновники Императорского банка навстречу не пошли. Ну, то есть формально пошли, и теперь вместо суток у вас трое. Но это не решает ситуацию. Подать в суд я не могу, поскольку вопрос наследства курирует Императорское казначейство. Поэтому вам нужно за два дня принять решение, куда вы переедете.

Адвокат развёл руками, показывая, что сделал всё, что мог, и добавил:

— Единственное, что они гарантируют, что дом ваш будет опечатан, и пока решается вопрос с наследством, никто сюда не войдёт. С имением та же ситуация, но поскольку оно находится за Москвой, вам предоставили две недели отсрочки.

— Сколько мне нужно денег, чтобы выкупить дом или имение?

Оказалось, что шесть миллионов распределились поровну, по два на каждую единицу имущества. Но у меня не было даже двух.

— А что с Машиным домом?

— Я пока отправил запрос, жду данных.

Я подумала, что если Машин вопрос решится, то можно пока проживать там.

— Ты же не будешь против, Маш, если мы с тётушкой переедем к тебе?

— Нет, что ты, если меня не выселят, буду рада, — в голосе Маши звучала усталость.

Адвокат уехал. И тут со мной связался Игнат Алабин.

— Дарья Николаевна, я договорился о том, о чём вы просили. Завтра в восемь утра будьте на Таганской площади, я вас проведу на встречу с Алексеем Константиновичем. Алексея Константиновича поместили в Таганскую тюрьму.

— Я поеду с тобой! — в голосе Анастасии Филипповны звучало фамильное упрямство.

Я кивнула:

— Попробуем, может быть, нас пропустят вместе.

И рано с утра я подъехала ко входу в Таганскую тюрьму. Мне очень хотелось наконец узнать, что же произошло, и почему Алексей купил эту фабрику, подставив под удар всё, что у нас было.

***

Таганская тюрьма оказалась небольшой. Как объяснил мне Игнат Алабин, который встретил нас с тётушкой возле входа, здесь содержатся особые узники, те, кто посягает на святое, на государственные устои.

И казалось бы, обычное ничем кроме забора не примечательное здание из красного кирпича, а внутри появилось беспокойство, возникло стойкое желание не входить.

С тётушкой Игнат поздоровался, но ничего не стал говорить, ни слов поддержки, ни наоборот. Только попросил меня сначала увидеться с Алексеем самой, и лишь потом пригласить Анастасию Филипповну.

Это было разумно. Мне сейчас нужно было переговорить с братом без лишних эмоций, а тётушка вряд ли бы удержалась, увидев сына в условиях тюремного содержания. Она и так еле держалась с ужасом глядя на трёхэтажное здание тюрьмы, губы её были сжаты, как будто она пыталась сдержать крик.

— Игнат Иванович, если честно, я не верю, что Алексей мог участвовать в заговоре против его Императорского Величества.

— Следствие разберётся, Дарья Николаевна, мы сами заинтересованы в том, чтобы узнать правду.

Здание тюрьмы было разделено на

Никакого лязга цепей или запаха сырости. Нас усадили в небольшую комнату и даже предложили чаю с пряниками. Тётушка отказалась, а я подумала, что раз нам не разрешили ничего с собой принести, так хотя бы пряничком Алёшу угощу, и кивнула, чтобы несли. Но Алексея привели не в эту комнату.

Меня вызвали и повели на другой этаж того же здания. И в узком полутёмном коридоре мне стало не хватать воздуха. Я даже остановилась на какое-то мгновение, чтобы перевести дух, и офицер, сопровождавший меня, удивлённо оглянулся:

— С вами всё в порядке?

Я кивнула, хотя как вообще может быть всё в порядке у человека, если брат арестован по такому страшному обвинению?

В комнате, куда меня привели, было два узких окна. Стены выкрашены тёмно-зелёной краской, и такой же пол. В левом углу у окна стоял стол, прикрученный к полу, рядом два таких же намертво прикреплённых к полу стула. Ни бумаги, ни перьев на столе не было. Офицер, которому Алабин передал меня прежде, чем уйти, завёл меня в комнату и тоже удалился.

Я осталась одна.

Чуть позже дверь приоткрылась, и ввели Алексея. Он был в той же одежде, в которой его забрали из дома, только теперь она выглядела помятой. Рубашка несвежая, а светлые волосы растрёпаны. Руки у Алексея скованы наручниками за спиной.

— Снимите с него наручники, пожалуйста, — попросила я простого охранника, который пришёл вместе с ним.

— Не положено, — буркнул солдат.

Первой реакцией было сорвать чёртовы наручники, но разум взял верх, и я не стала терять время и звать офицера, просто подошла к Алексею и обняла его.

— Не положено, барышня, — снова произнёс солдат.

— Простите, — сказала я, отступив. Ругаться не стала, подумала, что себе дороже, вдруг сократят свидание с Алексеем.

Но после снова спросила:

— Вы не могли бы выйти? Нам нужно поговорить о конфиденциальных делах рода. Я не могу обсуждать это при посторонних.

Лицо охранника стало недовольным, но он вышел.

Я не стала растягивать:

— Алексей, у меня к тебе несколько вопросов. Не знаю, сколько нам дадут времени, поэтому сразу: расскажи мне историю с покупкой фабрики артефактов, с долгами, и о том, что ты заложил наше имущество.

— Прости, Даша, — Алексей стоял возле стены, и в этот момент он прижался к стене головой, я подумала, что будь у него руки свободны, он бы, наверное, ударил по стене кулаком. — Я был в поездке. Помнишь, мы с тобой говорили о том, что огнедержцев осталось мало? Так вот, за последние четыре года пламя всё-таки выходило, но невозможно уследить за всеми, империя велика. Кто-то где-то что-то натворил, и магия взбунтовалась.

Он на секунду замолчал.

— Ты слышала, — начал Алексей, потом осёкся и махнул рукой, — хотя, вряд ли на том острове до вас доходили слухи. Два года назад под Симбирском был выход пламени, горели леса.

Лицо Алексея вдруг исказилось, на нём появилась боль:

— Не просто леса, Даша, там были деревни, несколько деревень попросту стёрты. Никто не выжил.

Я молчала.

— Огнедержцев на всех не хватает. И я решил, что нужно сделать артефакт, способный гасить пламя в отсутствие огнедержца. Чтобы людям дать время продержаться, пока прибудет огнедержец и закроет эту брешь. Так у людей будет шанс выжить. Понимаешь?

Я смотрела на брата и думала о том, как странно совпали наши мысли. Мне в этот момент даже стало страшно, насколько одинаково мы думаем.

Я рассказывала Маше о том, что нужно будет задуматься о том, чтобы делать артефакты, как раз предназначенные для этого, защитные, а брат не просто думал, а взял и купил.

— Знаешь, Лёша, я ведь тоже об этом думала, — сказала я и совершенно забыла, что мы находимся в тюрьме и что времени мало. — И у меня даже была идея, как это можно сделать.

Глаза Алексея загорелись:

— А я, Даша, нашёл мастера, который тоже подсказал, как это можно сделать. Поэтому и влез в долги и купил фабрику.

Алексей тяжело вздохнул и с горечью произнёс:

— Десять раз я подавал прошение Императору, и десять раз получал отказ.

«Бедный Алёша, — подумала я, — но я добьюсь, обещаю!»

Я смотрела на Алексея и страшилась задать самый главный вопрос, тот, из-за которого он оказался здесь, запертый в тюрьме для особых преступников.

— Алёша...

— Вижу, как ты на меня смотришь, — сказал он, — и сразу хочу сказать: нет. Я не виновен в том, в чём меня обвиняют. Но ты должна знать...

Он понизил голос до шёпота, так, что я едва слышала.

— ...есть некто, кто считает, что потомок Ухтомского — весьма удобный вариант для замены текущего Императора.

Я прикрыла рот рукой.

Как мы могли об этом не подумать? Ведь правда, я признала Алексея Пожарским полностью. Но если разобраться, то в нём кровь Константина Ухтомского, императорского рода. И не просто так, а наполовину.

— Ты мне скажешь, кто? — спросила я тихо.

Алексей оглянулся, как будто бы в пустой комнате мог кто-то стоять, и, наклонившись ко мне ещё ближе, прошептал:

— Я и сам не знаю. Но, возможно, Денис Васильевич тебе поможет.

— Скажи мне, Лёша, ты отказался?

Я не могла не спросить.

На лице Алексея появилась усталость:

— Верь мне, я никогда не пойду против Отечества и против его Императорского Величества.

В дверь постучали.

— У вас осталось пять минут, — раздался голос офицера.

— Алёша, я сейчас уйду. Анастасия Филипповна хочет с тобой повидаться, не могу забрать у неё эти пять минут. К тебе сегодня попозже приедет адвокат. Скажи ему, что тебе нужно, наверняка можно что-то передать, лекарства или ещё что-нибудь.

Вышла я от Алексея с ещё большим количеством вопросов, чем было раньше. Но пока виделось одно, нужно было ехать к Денису Васильевичу.

Вскоре вышла и тётушка. Глядя на её расстроенное лицо и заплаканные глаза, я прямо там, в коридоре Таганской тюрьмы, обняла её.

— Держись, Анастасия Филипповна, мы обязательно справимся.

А когда мы вернулись домой, там меня ожидала весть, которая меня очень сильно удивила.

На карточке из дорогого белого картона с золотым тиснением было приглашение: Графиня Разумовская приглашала меня на вечер. И приписано отдельно, что граф

Глава 13

— Я так благодарна Игнату Ивановичу, что он устроил встречу с Лёшенькой, — неожиданно произнесла тётушка.

Я удивлённо посмотрела на неё:

— Анастасия Филипповна, будьте осторожнее. Он всё же Алабин. Я бы даже его добрые дела с осторожностью воспринимала.

— Я помню, Дашенька, — ответила тётушка, — но, с другой стороны, от него-то я и не ожидала.

— Помните, ещё несколько лет назад Алабины вели себя по-хозяйски, и тогда самым нормальным из них был бастард старшего из братьев —Лев. А сейчас ситуация поменялась, вот и сидят тихо. Но отдай им в руки власть, и неизвестно чего будет.

— А ты Лёшеньке не сказала, что дом-то у нас опечатывают? — перевела тему Анастасия Филипповна, не любившая вспоминать о неприятных моментах.

— Нет. Зачем? Он и так там с чувством вины.

— А почему его обвинили-то? Я не успела с ним поговорить.

— Анастасия Филипповна, ни он, ни я, мы не знаем, — ответила я, и добавила, — но обязательно выясним.

Тётку обманывать не хотелось. Но повторять ей то, что Алексей мне сказал — что его шантажируют из-за императорской крови — я не стала. Дело опасное. Сразу начали вспоминаться яркие моменты истории: железная маска, несчастный Иван Антонович — узник Шлиссельбургской крепости. Анна Иоанновна назначила его наследником в младенческом возрасте, и ведь «добрые» какие не убили мальчика, а продержали в крепости всю жизнь.

Так что нет. Тётке об этом знать не стоит.

А вот ситуация с нашим домом была неприятной. Но несмотря на это, на вечер к графине Разумовской я всё равно собиралась пойти. Может быть, я зря ждала от этого вечера чего-то важного, всё же вечер будет в Горенках, не в столице. Но в любом случае, может, какую-нибудь информацию получу, да и знакомства не помешают. Я всё же надеялась получить разрешение на запуск производства артефактов.

Вот только надо было озадачиться нарядом. Я подумала, что, если ничего не найду, то отправлюсь в гимназическом платье.

В гимназическом платье отправляться мне не пришлось.

Оказалось, что буквально перед моим выходом из пансиона Алексей запрашивал мои размеры и заказал платья в специальном магическом ателье. Так что платьев у меня было целых три штуки, одно самое красивое для Императорского бала.

Я вздохнула: «Значит брат рассчитывал, что он у меня будет».

И два чуть попроще, как раз для таких вот домашних вечеров, на которые меня и пригласила графиня Разумовская.

Единственная сложность состояла в том, что являться в аристократические дома надо было с сопровождением. Решили идти втроём: я, Маша и тётушка.

Помимо хлопот о достойном виде на вечере, мы занимались переездом. Адвокат подтвердил, что по Балахнинскому имению вопросов нет, вернее, он запросил дополнительные документы, но ничего тревожного не пришло. Поэтому какое-то время можно было спокойно пожить там.

Имение Балахниных было, конечно, не таким удобным, как наш дом. А дом всеми силами давал понять, что обижается на то, что мы уезжаем. Я никак не могла ему объяснить, что не можем остаться. Посыл был такой: «Зачем разбудили, если собираетесь бросать?»

* * *

Перед вечером у Разумовской я вдруг отчётливо поняла, что мне нужно в каланчу. Тянуло туда страшно. Правда, я уже была не маленькой девочкой, которая не могла сдерживаться, когда слышала этот зов. Сейчас я была взрослой, и вполне могла зов проигнорировать, но не хотела.

И, предупредив тётку, чтобы не волновалась, если там застряну, я поехала к каланче.

Стоило приложить руку к двери, и она гостеприимно распахнулась.

Как же я скучала по этой атмосфере, насыщенной силой, когда кажется, что ты можешь всё. Я прошла наверх, туда, где был источник. Каска так и лежала на кресле. Я взяла её в руки, она ничуть не изменилась, была такой же блестящей. Надела и закрыла глаза.

В этом состоянии я могла оказаться где угодно, и меня бы никто не увидел. Сначала я хотела посмотреть, что изменилось, может быть найти графа Давыдова, посмотреть, где император, потому что если бы он вдруг оказался во дворце, я бы прямо сейчас пошла к нему на встречу.

Что удивительно, в астральном поле, используя способность перемещаться по нитям магии, я увидела сразу многое. Давыдов был в Санкт-Петербурге. Колокольцева Татьяна Васильевна ехала в сторону Москвы. Это хорошо, значит мы смоем с ней по артефакту посовещаться.

Попыталась рассмотреть императора. И не увидела. Один круг, второй, третий. Пора было возвращаться, но беда, я не видела Александра вообще. Я даже испугалась. Постаралась найти его отца, бывшего императора, и с облегчением поняла, что он совершенно спокоен.

Если бы с Александром что-то случилось, отец бы переживал.

Прикрыла глаза, ожидая, когда источник войдёт со мной в контакт.

«Ты выросла», — послышалось мне.

Я попыталась узнать, что же произошло с императором, если, конечно, что-то произошло. Источник ничего мне об этом не сказал. Единственное, что он сделал — это показал маленькое светящееся пятно.

«Кто это?» — спросила я.

В ответ прозвучало: «Пожарский. Ещё один. Найди его».

Но откуда? Я была так потрясена, что больше ни о чём не могла думать. А вдруг это отец Даши? Или брат? Вдруг кто-то выжил?

Точка светилась далеко от столицы, без портального перехода точно быстро не добраться. Перед глазами возникла карта. Точка был где-то в районе Енисейской губернии.

«Кто он такой?» — попыталась я ещё раз спросить, но источник молчал.

* * *

Каково же было моё удивление, когда я вышла из каланчи, и увидела там Игната Ивановича Алабина.

— Позвольте спросить, господин ледовей, а что это вы здесь делаете?

— А если я вам скажу, что пришёл пригласить вас на свидание, вы же не поверите?

— Нет. А вы меня правда хотите пригласить на свидание?

Алабин вздохнул.

— Дарья Николаевна, у меня к вам серьёзный разговор.

— Давно вы здесь? — я поинтересовалась, потому что уже почти стемнело, а это значит, что я провела в каланче целый день.

— Скажем так: я вчера заехал к вам домой, тётушка сообщила, что вы решили пойти к источнику. Я пришёл сюда — и с тех пор здесь.

«Ого, — изумлённо подумала я, — два дня!» И похолодела: «Мне же в Горенки!»

— Какой сегодня день?

— Пятница, — ответил Алабин и я успокоилась.

«В гости завтра»

А вслух сказала:

— Значит у вас действительно что-то

На душе стало неспокойно. В последнее время все важные новости были такими, что лучше бы их не было.

Мы с Алабиным присели на лавку.

— Слушаю вас, Игнат Иванович.

— Ситуация такая. Я знаю, что вы решили заняться фабрикой, которую выкупил Алексей Константинович. Но для того, чтобы запустить производство артефактов, нужно получить одобрение государя.

— Это правда, Игнат Иванович. Но не пойму, к чему вы ведёте.

— Я хотел бы предложить вам партнёрство.

Я промолчала несколько секунд, чтобы сопоставить Алабина и партнёрство.

После паузы выдохнула и спросила:

— Игнат Иванович, вы знаете, что самое главное для успешного партнёрства?

— Капиталы?

—Нет, — покачала я головой.

—Умение развивать дело?

—Тоже нет, — здесь я даже усмехнулась.

—Тогда что, Дарья Николаевна, — в голосе Алабина появилось раздражение, — стар я уже в загадки играть.

— Доверие, — сказала я. — Без доверия партнёрства не бывает, Игнат Иванович. А доверия у нас с вами нет.

— Зато я могу вам помочь получить одобрение Императора.

— Спасибо, конечно, Игнат Иванович, но я сама попробую.

— Если вы рассчитываете встретить его на вечере у Разумовской, — сказал Алабин, — то это вряд ли. Разумовская давно списана со счетов. В мыслях Императора царит совсем другая женщина.

Глава 14

Вопреки мрачным прогнозам Игната Ивановича Алабина, в подмосковном имении Разумовской уже при подъезде было видно, что вечер удался. Всё пространство перед въездом в усадьбу было освещено, в ворота тянулась вереница карет, между которыми сновали лакеи в разноцветных ливреях.

Мария Григорьевна Разумовская явно хорошо постаралась, чтобы многие заинтересовались этим вечером и решили приехать. Может быть, многие, как и я, были заинтересованы встретиться с графом Калиостро.

Нам даже пришлось немного постоять в очереди, прежде чем мы подъехали ко входу.

Горенки оказались совсем не такими, какими я их себе представила, по подслушанному мной рассказу графини. Я-то их себе представила небольшим уютным особняком, а на самом деле, это было величественное двухэтажное здание с шестиколонным портиком и двумя боковыми флигелями — настоящий дворец.

На территории усадьбы был парк, который тоже был хорошо освещён, а ещё там протекала речка, и к ней от самого здания вела дорожка, оканчивавшаяся ступенями, уходящими прямо в воду.

Ветерок доносил вечерние ароматы из парка, и сразу захотелось пойти именно туда, а не в здание дворца.

Анастасия Филипповна тоже вдохнула воздух и восторженно произнесла:

— Магнолии. Здесь под самой Москвой, магнолии. Всё же геосы умеют так поработать с землёй, что даже самые необычные растения начинают цвести там, где не должны.

А потом лицо её снова стало грустным, и она уже тише добавила:

— Я бы хотела родиться геосом.

Я её обняла:

— Всё будет хорошо! И магия наша самая лучшая!

Тётушка вздохнула и улыбнулась:

— Ладно, девочки, сегодня у вас праздник.

Ещё по дороге тётушка, оглядев нас с Машей, растроганно произнесла:

— Вот и я дожила до такого момента — везу двух прекрасных девушек на их первый бал.

— Ну, это всё же не совсем бал, — возразила тогда я, хотя, если не придираться к определениям, для нас он действительно был первым.

И что удивительно, волнение испытывала не только Маша, но и я. Пусть и по разным причинам. Маша почему-то была уверена, что встретит там кого-нибудь из знакомых, и это непременно будет волнительно. А мне было волнительно потому, что я одновременно хотела и боялась увидеть императора. И очень не хотелось снова столкнуться с тем, что Александр не держит собственного слова.

Поднявшись по лестнице, мы попали в холл. От входа открывался вид на широкую мраморную лестницу, у подножия которой стояла графиня Мария Разумовская вместе с братом. Увидев меня, Мария Григорьевна искренне улыбнулась.

— Дарья Николаевна, очень-очень рада, что вы смогли приехать на мой скромный праздник.

— Ну, Мария Григорьевна, — ответила я, познакомив её предварительно с тётушкой и Машей Балахниной, — я не знаю, насколько скромным будет ваш праздник, но вид вашей усадьбы совершенно не похож на то, что вы говорили.

Мария Разумовская даже в лице изменилась, и я поспешила закончить фразу:

— Вы говорили, что это небольшой красивый уютный особняк… а это прекрасный величественный дворец. И что-то мне подсказывает, что ваш праздник тоже окажется не скромным, а грандиозным.

Разумовская облегчённо вздохнула, видно, что она сначала проверила свои ощущения, и не почувствовав подвоха, улыбнулась и искренне пожелала нам приятного вечера. Мы отошли, потому что за нами к хозяевам уже подходили следующие гости.

Поднявшись по мраморной лестнице, мы попали в золотой зал. Он очень напоминал один из залов Зимнего дворца, который когда-то поразил меня своей роскошью, хотя по размерам был поменьше, конечно, но золочёные подсвечники, отделанные золотом светящиеся артефакты, золотая краска на стенах создавали атмосферу нереальности и солнечного дня, несмотря на то что за окнами уже давно опустилась ночь.

Многие с интересом смотрели в нашу сторону, и вскоре к нам начали подходить люди. Стало понятно, что хитрая графиня Разумовская привлекала гостей не только обещанным визитом Калиостро. Кому-то она пообещала ещё один интересный персонаж — «Дарья Пожарская». Это я поняла по тем вопросам, которые так и рвались из всех подходивших.

«Правда ли, что вы провели несколько лет на закрытом острове? Что там было? Каково это?»

К слову, у выпускниц нашего пансиона было негласное правило, никому и никогда не рассказывать, что на самом деле там ничего особенного не было. Поэтому мы договорились делать страшное лицо и говорить: «Это настолько секретно, что мы не можем об этом говорить.» И получалось, что все, кто когда-либо заканчивал этот пансион, были связаны одной большой тайной, которую никто не знает.

Прошёл ещё час, прежде чем двери золотого зала торжественно распахнулись, и мы услышали:

— Граф Алессандро Калиостро, Феникс и Великий копт! — провозгласил лакей.

Все, и я в том числе с интересом уставилась на двери, ожидая увидеть знаменитого графа, который вводил в заблуждение всех в прошлом моей реальности, и умудрился отметиться и в этой. Даже интересно на чём он «специализируется» здесь.

Я внимательно смотрела на вошедшего мужчину.

Здесь, в Российской Империи, все маги имели неоспоримое преимущество перед немагами во внешности, они все были красивы. Ну, кроме, пожалуй, Дениса Васильевича, которого я бесконечно любила, но которого его антимагия сделала прекрасно некрасивым, но настолько обаятельным,

А вот граф Калиостро, которого почему-то назвали Фениксом и Великим коптом, был некрасив, и это выбивалось из всех правил. У графа были слегка выпученные глаза, маленький нос и тонкие губы. Единственной интересной чертой в его лице был высокий лоб.

Довольно высокий, но со странной для мужчины фигурой, у графа были узковатые плечи и вялая спина. А украшенный золотой вышивкой жилет обтягивал немного выпирающий живот.

— Простите, господа, я задержался, — громко, обведя всех взглядом, сказал он. — По дороге я встретил нищего слепца.

Я обратила внимание, как все, словно заворожённые, начали подтягиваться к нему. Вокруг образовался круг, и в этом круге оказались все, включая меня, Машу и Анастасию Филипповну.

— Я подумал, — продолжал граф Калиостро, — что, если я могу вернуть ему зрение...

Он сделал паузу и посмотрел на меня. Несмотря на то, что я стояла в последнем ряду, он посмотрел именно на меня, и я это почувствовала. Как будто бы и слова эти он тоже сказал только для меня.

И после паузы граф продолжил:

— ...смогу сделать это просто так, почему бы не сделать это?

— И что же вы сделали? — воскликнула какая-то совсем молодая девица, а другая её поддержала, — Вы вернули ему зрение? Так же, как и нашему Императору?

Я почувствовала, как изменилась атмосфера в зале, как будто бы стало чуть холоднее. Я даже поёжилась, под тонким платьем мне стало зябко. Но судя по одухотворённым лицам стоящих вокруг людей, никто кроме меня этого не почувствовал.

А Калиостро смотрел на меня.

Но я не собиралась играть с графом в гляделки. Я собиралась с ним поговорить, и почему-то мне казалось, что он пришёл на этот вечер потому, что ему сказали, что здесь буду я. А я пришла потому, что мне сказали, что здесь будет он.

А это значит, что ни один из нас не уйдёт с этого вечера, не поговорив друг с другом.

Глава 15

Графиня Мария Григорьевна Разумовская казалась счастливой. Не знаю, для кого она так старалась, вполне возможно, что для себя, и мне это в ней понравилось. Она сейчас нисколько не напоминала растерянную женщину, которая приехала в Кремль, готовая встретиться с императором, унизиться перед мужчиной, который не хотел с ней встречаться.

Я хотела с ней поговорить, и, возможно, до того, как поговорю с Калиостро. Ведь это же она уговорила Императора на тот эксперимент, что вернул ему зрение. А теперь сама считает, что это было роковое решение.

— Почему такая красивая девушка грустит, когда нужно веселиться? — я вздрогнула, когда неожиданно раздался бархатный голос из-за спины.

Я стояла одна, потому что Маша с тётушкой отошли за лимонадом. Повернулась. Граф Калиостро стоял передо мной, хотя секунду назад я видела его в другом конце зала, окружённого толпой восторженных девиц.

И я на всякий случай снова взглянула в ту сторону зала, и с удивлением увидела, что он там так и стоит, окружённый толпой весело щебечущих поклонниц.

Снова взглянула на подошедшего ко мне графа:

— Но… как?

— Граф Алессандро Калиостро, — улыбнулся мужчина, от него пахло карамелью и анисом.

По-русски говорил хорошо, с лёгким итальянским акцентом, некоторые согласные он смягчал, например «Калиостро» у него звучало, как «Кальиостро».

Я посмотрела ему в глаза. Никакого магического воздействия я не ощутила, но вдруг почувствовала, что передо мной очень добрый и честный человек. Ощущение было почти физическим.

— А не знакомо ли вам имя Джузеппе Бальзамо? — спросила я и наваждение рассеялось мгновенно. Я снова видела перед собой опасного и непредсказуемого человека.

— Синьорина бывала в Италии? — сказал он.

— Синьорина много училась, — ответила я.

— И где же преподают такие интересные знания? — граф умело вёл беседу, избегая отвечать на нежелательный вопрос.

Но и я тоже знала правила этой «игры»: лучший способ не отвечать на вопрос — это задать свой.

—А правда, что вам уже пятьсот лет?

— Точная дата рождения неизвестна, — на полном серьёзе сказал он, — но по примерным подсчётам — около того.

— Как интересно, — я не удержала сарказм, но исправилась, — и всё это время вы изучали науки?

— Мне повезло, — невзирая на то, что мой вопрос был с двойным дном, Калиостро сохранял ровный тон беседы, — я рос в монастыре. Там была обширная библиотека, пока она не сгорела. Но вы не ответили на мой вопрос, синьорина. Почему вы грустите?

Я решила сказать правду.

— Это мой первый бал. И я совершенно не знаю, что нужно делать.

— Mamma mia! Первый бал — и вы стоите возле стены? Это надо непременно исправить.

И не успела я опомниться, как он подхватил меня, и мы закружились в кадрили, что было кстати: в кадрили можно было продолжать разговор.

— Я видела вашу сестру с императором, — сказала я.

— Она меня не слушает, — чуть поморщился он. — Разве это хорошо?

— Не мне судить, — ответила я, и процитировала, — «не суди, да не судим будешь»

А Калиостро неожиданно продолжил цитату, и даже сказал, откуда она. Я знала, что это библейское, но не знала откуда именно.

— Вы набожны, сеньорита?

— Всё в меру, граф.

Танец заканчивался, а я так ничего толком не спросила. Решила спровоцировать графа и спросила напрямую.

— А скажите, синьор Калиостро, вы ведь приехали сюда, чтобы со мной поговорить?

Он остановился. Внимательно посмотрел на меня, не обращая внимания на то, что пары продолжают кружиться, огибая нас.

— Вы не только молоды и красивы, но ещё и умны, синьорина.

И меня начал раздражать его ровный и спокойный тон, и постоянные комплименты:

— Полагаю, что с любезностями мы уже закончили, давайте уделим время делу. Что вы хотели у меня узнать?

— Мне было видение, — неожиданно начал граф.

Я уже собиралась закатить глаза, но то, что прозвучало дальше, заставило меня замереть и затаить дыхание.

— Большое озеро. Далеко отсюда. Огромные сопки. Лес. Странные люди с узкими глазами. И там живёт совершенно непохожий на них человек. У него ваши глаза.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила я, отметив про себя, что при слове «глаза» у меня снова мелькнула мысль об императоре.

— Я не знаю, — просто

Я как заворожённая смотрела в глаза Калиостро, и мне казалось, что я вижу сопки и пламя, которое никто не может потушить. Я вспомнила, что показала мне каланча: огнедержец из рода Пожарских, там в Енисейской губернии.

— Спасибо, что поделились, — смогла я наконец выдохнуть.

Калиостро улыбнулся, снова становясь обычным человеком и теряя всякую мистичность.

— Вот ради этого я и хотел вас увидеть, Дарья Николаевна.

Мне снова стало холодно. Я повела плечами. Я знала, что передо мной мистик, шарлатан и авантюрист. Но он только что сказал мне то, что не знал никто, кроме меня.

Танец закончился. Он предложил освежиться лимонадом, и я не стала отказываться.

— Вы же тоже хотели о чём-то поговорить? — спросил Калиостро.

Я обратила внимание, что мы идём, и никто вокруг не обращает на него никакого внимания. Я оглянулась и увидела, что он по-прежнему стоит в другом конце зала.

— Как вы это делаете?

— Позвольте мне сохранить некоторые тайны, — улыбнулся граф. — Так о чём вы хотели поговорить?

Не знаю почему, но я испытала к нему странное доверие, и выложила то, что не собиралась рассказывать, сама не понимая зачем.

— Вы помогли Его Величеству восстановить зрение.

— У меня есть некоторые скромные таланты, — улыбнулся он.

— Но я не узнала его. Он изменился.

— Люди меняются. Сколько лет вы не виделись?

— Много.

— Вероятно тогда он ещё не был императором, — проявил осведомлённость граф и развёл руками. Я понимала, что высказанные таким образом подозрения выглядят глупо, и не стала спорить.

Но именно в этот момент я впервые почувствовала фальшь.

— Я не верю, что он мог измениться настолько.

— Милая синьорина, всё гораздо сложнее, чем вы думаете. Не всегда белое — это белое, а чёрное — чёрное.

Сказав это, он как-то странно повернулся. Я попыталась его остановить, даже протянула руку, чтобы ухватить его за плечо, но неожиданно поняла, что рядом со мной никого нет.

— Даша! — услышала я.

Я повернула голову. Рядом стояли Маша и Анастасия Филипповна.

— Мы тебя зовём-зовём, а ты как будто не слышишь.

— Вы его видели? — спросила я. — Графа Калиостро. Он стоял здесь, рядом со мной.

— Вон он, — показали они на другой конец зала, где граф разговаривал с толпой девиц.

— Нет, здесь он стоял, — мне вдруг показалось, что всё что происходит это не по-настоящему, словно я во сне.

— А то, что я с ним танцевала, вы видели?

Тётушка подошла и тыльной стороной ладони потрогала мне лоб.

— Даша, мне кажется, у тебя температура.

— Да нет же!

Меня это начало раздражать. И вдруг я поняла, что это была мистификация. Мне казалось, что я разговаривала с Калиостро, но никто больше этого не видел.

Я решительно пошла в ту сторону, где он стоял. Раздвинув толпу девиц, и получив пару возмущённых тычков, я подошла к графу.

— Сеньор Алессандро, — обратилась я к нему.

— Простите, с кем имею честь? — ответил он с безупречной вежливостью.

— Вы издеваетесь?!

Он улыбался так, как будто и вправду видел меня впервые.

Сзади уже раздавались смешки. Кто-то произнёс вполголоса:

— Смотрите, глава рода Пожарских одичала на острове.

Я разозлилась. На графа, потому что не могла найти в его чертах, в его глазах, в его поведении ни малейшего намёка на то, что он только что со мной разговаривал. Но и смеяться над собой никому не позволю.

Поэтому я развернулась, посмотрела на этих синьорин и сказала:

— У кого-то есть ко мне вопросы?

В глазах моих сверкнуло пламя. Все вдохнули, смешки сразу стихли, и все расступились, образовав коридор, по которому я, гордо подняв голову и вышла.

— Ну вот, — сказала Маша, когда я подошла и встала рядом, — теперь к нам снова все будут бояться подходить.

— А, по-моему, это даже неплохо, — улыбнулась тётушка.

Ещё через пару танцев произошло кое-что интересное. Двери зала отворились, и лакей объявил имя гостя, которого мы совершенно не ожидали здесь увидеть.

Глава 16

Дверь отворилась, и лакей объявил гостя, которого мы совершенно не ожидали здесь увидеть:

— Лев Алексеевич Алабин!

И в зал вошёл…

— Боже, — воскликнула Маша, — как он стал похож на своего отца!

Я тоже смотрела на Льва и поражалась тому, как за несколько лет нескладный юноша превратился в мощного, хорошо сложенного, красивого мужчину. Маша вздохнула так, что мне стало понятно, что её давняя, ещё детская влюблённость во Льва, о которой она даже мне не говорила, всколыхнулась в ней с новой силой.

А мне скорее было любопытно, остался ли Лев тем же юношей с идеалами, или вместе с переменой во внешности он всё же больше стал ледовеем, с понятными только им приоритетами.

В отличие от Маши, которая продолжала восторженно вздыхать, глядя на красавца, я обратила внимание, как оживились при его появлении остальные незамужние девицы, коих было видно по разноцветным, но неярким платьям и мамашам, стоящим рядом и ревностно оберегающим дочерей от опасностей.

Это было ожидаемо, ведь на любом приёме, насколько я знала об этом из чужих рассказов, появление богатого, родовитого и неженатого аристократа всегда вызывает интерес. Но с родовитостью у Алабина было не очень. Во-первых, сам Лев был бастардом, а во-вторых, за то, что его отец участвовал в заговоре против императора, род Алабиных лишили всего, и только недавно, как сказал мне Игнат Иванович, его дядя, за верную службу им частично что-то восстановили.

Когда же Лев подошёл ближе — а шёл он, не сворачивая, прямо к нам, как будто знал, что мы здесь, и сразу увидел, где мы находимся, я поняла, в чём дело. На груди у молодого ледовея красовался орден, а плечи его украшали, я не очень разбиралась, но похоже, что полковничьи знаки отличия. «Быстро он карьеру сделал», — подумала я и повернулась к тётушке.

Для неё эта похожесть Льва Алабина на отца была скорее минусом. Я понимала, что связано это в большей степени с неприятными воспоминаниями её юности, когда Алексей Алабин, отец Льва, был ближайшим соратником князя Константина Ухтомцева, — некогда сбившего с пути

Между тем Лев подошёл и поздоровался с тётушкой, а потом и с нами.

— Я очень рад видеть вас, Дарья Николаевна, и вас, Мария Викентьевна.

Он поцеловал мне руку, взял за руку Машу, и та вспыхнула, не в силах удержать эмоции. Мне оставалось только улыбнуться и отвлечь Алабина, который, как мне показалось, слишком долго держал её руку.

— Возмужали вы, Лев Алексеевич. Наверное, много девичьих сердец разбили? — спросила я.

Маша возмущённо на меня посмотрела, я же смотрела на Алабина.

— Я, Дарья Николаевна, — сказал Лев, — сердец не разбиваю, потому как сердце моё уже занято.

И после этого установилась тишина, и выглядело всё так, будто Лев Алабин не договорил.

И он после небольшой неловкой паузы продолжил:

— …И я, узнав, что вы будете здесь, намеренно сюда приехал, чтобы просить у вас разрешения ухаживать за Марией Викентьевной, если она не возражает.

Я повернулась к Маше и поняла, что ещё пара секунд, и она грохнется в обморок. «Надо спасать ситуацию», — подумала я и сказала:

— Я даже не знаю, Лев Алексеевич, что и сказать.

Маша тут же вышла из предобморочного состояния и возмущённо на меня уставилась.

— Мы несколько лет не виделись, Лев Алексеевич. Мне надобно узнать, кем вы теперь стали. Тогда уж я смогу принять решение.

Лев понимающе улыбнулся, и стало ясно, что именно этого он от меня и ожидал.

— Приглашаем вас к нам на обед. В выходные сможете? — спросила я.

Маша снова возмущённо на меня посмотрела, потому что выходные — это через неделю. А я подумала, что ничего, спешить нам некуда, по крайней мере из её дома нас пока никто не выгоняет, а за неделю как раз разберёмся, что к чему.

Но Лев Алексеевич заявил, что в выходные у него служба, а вот если бы мы приняли его в среду или в четверг, он был бы рад приехать. Пришлось соглашаться.

Когда со светской частью беседы было покончено, я посмотрела на него и сказала:

— И ещё, Лев Алексеевич, я хотела бы переговорить с вами и о другом. Для такого разговора приезжайте завтра, нам много есть что обсудить.

Кончилось тем, что Лев пригласил Машу на танец, а мы с тётушкой, как взрослые родственницы, я по-прежнему ощущала себя старшей, молча стояли и смотрели на то, как они кружатся в вальсе.

— Сударыня, — раздалось за спиной.

«Вот ведь, — подумала я, — каждый раз вроде спиной стою к стене, чтобы никто не подошёл, и каждый раз ко мне кто-то подкрадывается». Я обернулась. Это был лакей.

— Мария Григорьевна приглашает вас в гостиную отдохнуть.

Я взглянула на тётушку, она кивнула: «Иди, я присмотрю за Машей». Я пошла за лакеем. Мелькнула мысль, что это может быть какая-то ловушка. Да и вообще, после разговора с Калиостро ощущение нереальности происходящего не покидало меня.

«Какой страшный человек», — подумала я.

Но, зайдя в гостиную, я действительно увидела там Марию Григорьевну Разумовскую. Она сидела за столом, на котором стоял кувшин с охлаждённым лимонадом. Присев за стол, я всё же спросила:

— Скажите мне, Мария Григорьевна, а где мы с вами познакомились?

И только после того, как она мне ответила — причём на полном серьёзе, даже не удивившись вопросу, — я выдохнула.

— Я вижу, вы уже познакомились с графом Калиостро, — сказала она, и стало ясно, что она знает, а может даже и сталкивалась с таким же.

— Да. И я до сих пор не понимаю, что он такое.

— Никто не понимает. И никто не хочет меня слушать.

— Расскажите мне, — попросила я, понимая, что именно это и было настоящей целью моего визита сюда.

— Он появился три года назад, — начала Мария Григорьевна, — говорят, бежал из Европы — там его хотели казнить. Сначала это было весело, он показывал разные фокусы. А потом он вылечил дочку графа Воронцова. У девочки было слабоумие.

Я задумчиво посмотрела на Разумовскую. Она восприняла это по-своему.

— Нет, вы не думайте. Воронцовы — люди набожные, они возили её по храмам, ничего лишнего не обнаружили. А девочка стала нормальной. Правда… — Разумовская замолчала.

— Что правда? — спросила я.

— Но это может быть несущественно. Говорят, жена графа Воронцова была в тягости, срок, правда, был небольшой. И скинула, но то ли с лестницы упала, то ли простудилась. Но это вполне могло быть и совпадением. И это было первое чудо, которое потрясло столицу.

— А второе? — спросила я.

Мария Григорьевна вздохнула.

— А второго не было. Был ряд чудес. Он ходил по городу, лечил нищих и калек, и всё это просто так. И его начали приглашать во все дома. И Анатоль тоже к нам его пригласил. И тогда он мне сказал, что мог бы помочь императору.

В глазах Разумовской мелькнула скрытая боль. Мне не хотелось спрашивать у неё про императора, но она рассказала сама. Я даже не знала, что она была замужем.

— Замужем… Муж мой был гадкий человек. Распускал руки, был игрок и пьяница. А потом… — и графиня сделала паузу, словно бы решая, рассказывать мне или нет, но всё же решилась, — он проиграл меня в карты.

Как только она это сказала, подбородок её резко взметнулся вверх, лицо стало надменным, видно такая защитная реакция.

— Меня не хотели принимать в обществе. Я же уехала с тем офицером. Но… между нами ничего не было, он оказался благородным человеком. А потом на одном из балов Александр пригласил меня на танец. И вот так, одним движением в вальсе… — она грустно улыбнулась, наклонилась, зачем-то погладила стол. — он смыл всю эту грязь, которую на меня пытались навесить. И тогда я стала его фавориткой.

Какое-то время Мария Григорьевна молчала, а потом улыбнулась и сказала:

— Ну так вот, это я уговорила Александра попробовать волшебство Калиостро.

Я молча слушала. У меня были вопросы — и, что любопытно, Разумовская отвечала на них, как только они возникали у меня в голове.

—Вы маг разума? — спросила я.

— Я эмпат, — сказала Разумовская, — а у вас очень выразительное лицо.

Я смутилась.

— Не смущайтесь, Дарья Николаевна, — улыбнулась Мария Григорьевна. — Именно поэтому я вам и доверилась. Чувствую, что вы из тех, кто не предаёт

В её голосе снова прозвучала застарелая боль. И, вздохнув, она вернулась к рассказу про Калиостро.

— Собирали консилиум лекарей и магов, проверяли и то, что Калиостро собирается сделать. Ничего страшного не нашли. И он действительно вернул Александру утраченное зрение. Только вот с того самого дня Александр начал меняться. Тем, кто видел его лишь время от времени, это было незаметно. Но мне стало заметно сразу.

— А когда он сошёлся с сестрой Калиостро? — всё-таки спросила я.

— Спустя месяц, примерно. Она начала всюду появляться, там же, где и он — яркая, красивая, весёлая. И, может быть, я сама виновата, — сказала Разумовская. — Он не прогонял меня, но меня начало раздражать, что он смотрел только на неё. И я ушла сама. Я просто не могла больше этого терпеть, — вздохнула она и горько добавила: — Вернуться уже не получилось.

Я пока никак не стала это комментировать и не выразила своих сомнений, что Феличи вообще-то вряд ли сестра Калиостро. Мне казалось, ещё рано для этого. Тем более что для начала надо было разобраться, кто такой вообще этот Калиостро.

— Спасибо, что поделились, — сказала я.

— Я бы очень хотела, чтобы вы достучались до императора, — ответила Разумовская. — Сама я не верю, что он когда-нибудь ко мне вернётся. Это уже в прошлом, и, скорее всего, я выйду замуж. — Я вспомнила, что весь вечер она танцевала с каким-то мужчиной. — Но не будет мне покоя, если я буду знать, что своими руками загубила и императора, и, возможно, будущее нашей империи.

Больше мы к этому тяжёлому разговору не возвращались. Мы разлили из кувшина лимонад, немного посидели, пообсуждали наряды дам, и то, как изменился Лев Алабин. Разумовская, кстати, была о нём хорошего мнения.

— Хороший мальчик, — сказала она. — Правильный. И орден, и полковничьи погоны вполне заслуженные. Он не похож на своего отца. И если вы раздумываете, давать ли ему позволение ухаживать за вашей подругой, то не сомневайтесь, главное, чтобы он ей нравился.

А когда я уже выходила из гостиной, сама Мария Григорьевна сказала, что ещё немного посидит, она вдруг окликнула меня:

— Будьте осторожны, Дарья Николаевна. Я бы не хотела, чтобы с вами что-то случилось.

И, несмотря на то что мне никогда не было холодно, ведь моя магия была пламенем, на какое-то мгновение мне стало зябко.

Глава 17

Мы возвращались из Горенок в разном настроении. Я по большей части размышляла. Размышляла о том, что рассказала Мария Разумовская и о словах Калиостро. Почему-то всё вспоминались мне его глаза, чёрные, но не страшные, скорее притягательные.

Человек, который знает больше, чем остальные. Кто он?

Тётушка, глядя на мою задумчивость, не нарушала её, ни о чём не выспрашивала. Маша молчала и улыбалась, так, что было понятно, что она переживает прекрасные мгновения первого в жизни настоящего бала. А ещё, наверное, встречу со Львом Алабиным — красавчиком, что и говорить.

Утром, проснувшись, я первым делом вспомнила Алессандро Калиостро. Человек, который знал то, чего не знал никто.

Потом на ум пришла первая после нескольких лет разлуки встреча с императором. Что же с Александром? Я ведь видела, что он мне обрадовался. И он не лгал мне, когда обещал вернуться для разговора. Но не вернулся и больше за мной не послал.

Получается, что даже если с ним что-то не так, тот Александр, которого я знала, ещё существует.

Я снова попробовала связаться с Денисом Васильевичем. Активировала переговорный артефакт и долго ждала, но на той стороне никто не торопился подключаться. А когда наконец подключение произошло, то я увидела не графа Давыдова, а слугу в ливрее с графским гербом.

— А где Денис Васильевич? — спросила я.

— Не могу знать, — сухо ответил слуга.

— А когда он будет?

— Не могу знать, — снова ответил слуга.

— А давно он уехал?

— Не могу знать.

— Да что вы заладили, как попугай! — разозлилась я. — Это Дарья Николаевна Пожарская. Выясните и сообщите.

Слуга, видимо, не ожидавший такого взрыва эмоций, моментально испарился.

В видимости переговорного артефакта осталась узнаваемая часть кабинета. Значит, я действительно попала туда, куда надо. Прошло ещё минут пять, прежде чем подошёл седой высокий мужчина, в котором я опознала дворецкого, служившего в петербургском особняке графа Давыдова ещё в те годы, когда я впервые посетила этот дом.

— Добрый день, Дарья Николаевна, — сказал он мне.

— Добрый день, — ещё раз поздоровалась я, тщетно пытаясь вспомнить его имя.

— Денис Васильевич изволили уехать три дня назад, не предупредив никого, куда и насколько. Поехали одни, без охраны, и до сих пор не вернулись.

— Ну как же так, и вы не волнуетесь?

— Нет. Денис Васильевич нынче часто так поступают, особенно в последнее время.

— Хорошо, — выдохнула я. — Тогда передайте графу, как только он приедет, что Дарья Пожарская очень хочет с ним поговорить.

* * *

Раз уж время у меня было, я решила снова съездить в Кремль. В целом я действовала по теории вероятности: если каждый день ездить в Кремль, то вероятность встретить там императора куда выше, чем если туда не ездить. Тем более моё право заходить к императору без приглашения пока никто не отменял.

И сегодня мне повезло! Император был у себя.

Я поздоровалась с адъютантом и сразу спросила:

— Николай, а скажите, он там один?

Адъютант закивал головой, и на лице его появилась улыбка.

— Не могли бы вы доложить, что я пришла?

Адъютант выдохнул, но потом, покосившись на вход в приёмную, и по всей видимости, сообразив, что в любой момент может кто-то прийти и тогда мой приезд в Кремль снова окажется бесполезным, пошёл докладывать. И почти сразу же дверь распахнулась.

— Даша!

У меня отлегло от сердца. Даже без очков это был он, тот самый Александр, который когда-то поверил мне, и когда я была ещё маленькой девочкой, он казался мне тем, кто может решить любые проблемы.

Да что там, в той ситуации, когда случилась беда, и его отец, император лишился магии, а сам он был выставлен ущербным, тем, кто не имеет права стать императором, он нашёл в себе силы преодолеть предвзятость к роду Пожарских, и это в тот раз определило всё.

Я

—Даша! Я рад, что ты приехала!

Сердце моё забилось. Александр относился именно к тому типу мужчин, которые мне нравились. Именно поэтому я так сильно испугалась, увидев его в какой-то непонятной зависимости. И меня даже не смущали все его бравые мужские похождения, не знаю почему, вероятно потому, что я никаких планов на него не строила. Кто я и кто император? А фавориткой я точно становиться не хочу.

— Давно ли ты прибыла? — спросил император, удивив меня сверх меры.

— Давно. Уже пару недель прошло, точно.

Я вкратце рассказала о ситуации, в которой оказалась моя семья. Император взглянул на меня и снова спросил:

— Почему ты сразу не пришла с этим ко мне?

— Я приходила, Александр.

И тут он вдруг закрыл рукой лоб, стал тереть его, прикрыл глаза. Я испугалась.

— Александр, что с вами?

Лицо его исказилось.

— Дарья… Ты шутишь? Ты не приходила, — сказал он, и в голосе его звучала надежда.

Но я не могла и не хотела его обманывать.

— Вы были не одни.

Александр выпрямился. Я почувствовала, как он закрылся.

«О нет, нет, — подумала я, — только не это, не закрывайся, прошу тебя».

И вдруг мне стало понятно, что не надо её упоминать, слова о ней лишь ставят между нами барьер.

— А ещё я хотела вот что спросить, — решила я переменить тему, хотя вовсе не собиралась этого спрашивать. — Я не могу найти Дениса Васильевича, вы не знаете, где он?

— Денис Васильевич? Постой…, да я только недавно его видел.

— Да? — удивилась я. — Когда?

— Да вот на днях.

И у Александра вновь между бровями появилась морщина.

И вдруг дверь распахнулась, и в воздухе запахло туберозой. Густой, пряный аромат быстро распространился по большому кабинету. Мне показалось, что даже стало темнее. Прошло буквально пару секунд, но я взглянула на Александра и не узнала его.

— А что это вы здесь делаете? — прозвучал мягкий, нежный, мелодичный голос, который хотелось слушать и слушать.

Я встряхнула головой, сбрасывая наваждение.

— Госпожа Бальзамо, — сказала я.

Она вздрогнула.

— Вы меня с кем-то путаете, Дарья Николаевна, я даже не расслышала, как вы меня назвали?

Я в этот момент взглянула на Александра, и обнаружила, что император замер, с обожанием глядя на неё.

Она подошла ко мне поближе и наклонилась так, что её глаза оказались наравне с моими. Она была выше меня на полголовы. Но сейчас она что-то пыталась рассмотреть в моих глазах. Улыбка её показалась мне оскалом.

— Я назвала вас госпожой Бальзамо, — повторила я, и вдруг её зубы обнажились, и я увидела, что они некрасивые, тонкие, и, как будто их было больше, чем тридцать два.

И я, вместо того чтобы заворожённо смотреть ей в глаза, уставилась на её зубы. В голове мелькнуло, что любой стоматолог был бы счастлив изучить этот случай.

— Меня зовут сеньора Фелиция Калиостро, — произнесла она.

— Очень рада за вас, — довольно грубо ответила я. — Но это не даёт вам права врываться в кабинет императора во время приватного разговора.

Она понимающе улыбнулась, посмотрела на Александра.

— Милый, ничего же страшного, что я прервала вашу беседу с Дарьей Николаевной?

Император очнулся.

— Даша, вы знакомы? Познакомьтесь, это Фелиция.

Я снова нагрубила:

— А кто она? — спросила я о ней в третьем лице.

— Это сестра знаменитого Калиостро, — не растерявшись, ответил император, продолжая глядеть на неё влюблённо.

Мне так и подмывало спросить: «Ты уверен, что сестра?» — но что-то внутри подсказало: не надо этого делать сейчас, когда ты ещё не понимаешь, что происходит.

— Александр, мы могли бы договорить?

— Да, конечно, ты можешь говорить при Фелиции.

— Но это дело рода. Я бы не хотела обсуждать его при посторонних, — осторожно произнесла я.

— Ах, милый, мы же договорились с тобой поехать, — сказала Фелиция.

И Александр, посмотрев на меня с сожалением, произнёс:

— Даша, приходи завтра. Сегодня я и правда обещал Фелиции свозить её в одно место.

И я поняла, что не стоит сейчас настаивать на своём. Слегка склонила голову, простившись с императором по-свойски, совершенно забыв, что мне положено делать по этикету, я вышла из кабинета.

Там сидел Николаша с виноватым лицом, глядя на меня.

— Дарья Николаевна, я не мог её остановить, — сказал он.

— Я поняла, Николай, ничего страшного. Мы успели обсудить с императором то, что я хотела.

Правда, я не была уверена, что он вспомнит, о чём мы с ним говорили, и сделает то, о чём я его просила.

— Вас проводить? — спросил Николай. — Я могу вызвать кого-нибудь из охраны.

— Нет, спасибо, Николай, я дойду сама.

И я решила пройти по тому коридору, где когда-то висел портрет Ираиды Пожарской, который в прошлый мой визит не было на стене. Сейчас же я с удивлением увидела, что он снова на прежнем месте, и остановилась, засмотревшись.

— Вы очень похожи на неё, — раздалось из-за спины.

Настолько эта ситуация напомнила ту, что произошла много лет назад именно в этом коридоре, когда я познакомилась с Апраксиным, что я даже задержала дыхание и обернулась не сразу. А когда обернулась, то увидела его.

Великого мистификатора.

Глава 18

Он стоял на выходе из коридора, где когда-то был кабинет Апраксина, и смотрел на меня так, будто мы были старыми знакомыми.

— Добрый день, Дарья Николаевна.

— Добрый день, сеньор Калиостро, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, я по-настоящему испугалась, потому что у меня создалось ощущение, будто он появился из ниоткуда. — Вы приехали вместе со своей… — я сделала паузу, — …сестрой?

Он грустно улыбнулся.

— Вы уже видели её.

— Да. Она появилась прямо во время моей беседы с императором.

— Вы не договорили с его величеством?

— Скажем так, я обсудила не всё то, что собиралась.

— Может быть, я могу вам помочь?

Я с удивлением посмотрела на него. «Неужели всё так далеко зашло, — подумала я, — что какой-то итальянский авантюрист может помочь мне решить вопросы, которые решает только император?» Я даже головой встряхнула.

И всё же сказала:

— Если вы можете помочь запустить

— Это ваша просьба? — неожиданно прозвучал вопрос Калиостро.

И прозвучал этот вопрос как-то странно. Словно именно это было условием.

— А есть разница? — поинтересовалась я.

Он вдруг сделал шаг ко мне, и в коридоре стало темно. Я даже оглянулась, с удивлением понимая, что лампы, подпитываемые артефактами, продолжали светить, но мне казалось, что всё потемнело, а воздух сгустился настолько, что у меня закружилась голова от недостатка воздуха. Его лицо приблизилось.

— Вам стоит только пожелать, Дарья Николаевна. — Его глаза стали огромными, казалось, остались только они. — Это просьба? — повторил он свой вопрос.

Я вдруг поняла, что нельзя говорить, будто это просьба.

— Нет, это мысли вслух, — сказала я и всё же, не выдержав, шагнула назад. Моргнула. Я даже не поняла, когда перестала видеть его лицо.

И с удивлением увидела пустой коридор. Что за ерунда?

— Синьор Калиостро? — тихо спросила я, и потом чуть громче, — синьор Калиостро?

В ответ мне была тишина. В горле пересохло, сердце колотилось как сумасшедшее. Два глубоких вдоха немного помогли взять себя в руки. Я прошла туда, откуда он вышел, но коридора там не было, просто небольшая ниша.

«Что за чёрт? Не могли же они заделать целый коридор, в котором был кабинет Апраксина?»

— Госпожа, вы звали? — вдруг раздался голос из-за спины.

Я резко обернулась и с облегчением увидела слугу в ливрее.

— Милейший, а скажи, здесь же был коридор?

Он подошёл ближе, обычный человек и лицо у него простецкое. Это успокоило.

— Я здесь недавно служу, может, с полгода, но не помню, чтобы здесь был коридор.

Я обернулась на портрет Ираиды Пожарской. Но портрета Ираиды там не было.

Я подошла ближе, не доверяя своим глазам, все те же портреты, которые я уже видела, кроме одного. Едва подавила рвущийся наружу крик. Хотелось одновременно бежать обратно к императору, и прочь из Кремля.

«Что здесь происходит?» Я сжала руки в кулаки, сильно, так, что ногти впились в ладони, чтобы хоть немного прийти в себя.

Мне срочно, срочно нужен граф Давыдов — антимаг, он точно разберётся, что здесь творится. Чертовщина какая-то!

Выйдя из Кремля, и уже, садясь в экипаж, я вдруг обнаружила, что у меня в кармане твёрдый квадратик. Это оказалось приглашение, на два лица. На спиритический сеанс. В восточную резиденцию. В ближайшие выходные.

Странно это всё! И я решила, что помимо адвоката надо бы ещё в храм сходить.

Сразу после императора я поехала к адвокату. У меня накопилось несколько вопросов. Первый — по фабрике: я намеревалась снова подать заявление на получение дозволения государя. Второй касался найма розыскников: мне нужен был Денис Васильевич Давыдов или хотя бы сведения о том, куда он мог пропасть.

А вечером к нам приехал Лев Алабин. И приехал он не один.

Глава 19

— Здравствуйте, Дарья Николаевна, — прямо с порога заявил Игнат Алабин.

Я, не сдержавшись, тут же с укором посмотрела на Льва.

— Ну, не убивайте мне племянника взглядом, — усмехнулся ледовей, — у него не было шанса. Во-первых, я старший по званию, а во-вторых, нам действительно надо поговорить всем вместе.

Я скептически взглянула на мужчину.

— Это раньше, признаю, мы с вами были на разных сторонах, а теперь наши с вами интересы очень даже совпадают, — Алабин развёл руками, демонстрируя, что «он без оружия и пришёл с миром».

Я скрестила руки на груди:

— Хорошо, Игнат Иванович, но, к сожалению, веры вам нет, да и откуда вам известно, что мы на одной стороне, вы же мою сторону не знаете, а я в вашей не уверена.

— Говоря, что мы на одной стороне, я имел в виду, что мы оба на стороне Отечества, Дарья Николаевна. И у меня к вам, единственной оставшейся из рода Защитников истинного императора, есть серьёзный разговор.

А я в словах Алабина услышала «единственной», как подтверждение тому, что есть и ещё Пожарские.

— А что же это вы Алексея со счетов сбросили?

— К моему большому сожалению, Алексей не истинный Пожарский, хотя его помощь тоже пригодится Отечеству.

— Хорошо, — согласилась я, с тревогой глядя на побледневшую тётушку, которая весьма болезненно всегда воспринимала любые разговоры про Алексея, — проходите, поговорим.

— Простите, Дарья Николаевна, — вступил в наш диалог Лев Алабин, который теперь стоял рядом с Машей, а она глядела на него влюблёнными глазами.

Я подумала, что с этим надо что-то делать, и решила сразу после того, как господа уедут поговорить с Машей, а, если она меня не услышит, то попросить тётушку.

Подумав про тётушку, стало весело, когда вспомнила, что она учудила в молодости, а ведь с ней, наверное, тоже говорили, а она всё равно сделала по-своему.

Маша распорядилась, чтобы нам принесли чаю и закуски, и мы прошли в кабинет. У отца Маши был отличный кабинет — просторный и светлый, стены в нём были сделаны из особого минерала, который светился, и ещё обладал свойствами рассеивать чужие следящие заклинания.

Идеальное место для приватных разговоров.

Игнат Алабин сразу передал инициативу Льву:

— Лев, давай ты начни, расскажи, а я дополню.

Я удивилась, но не стала спрашивать, и так было ясно, что, если Льву я хоть чуть-чуть доверяю, то Алабину совсем нет, и резонно, чтобы именно Лев всё рассказал.

— Знаю, что вас удивило, что я стал наследником Карамзина, — начал Лев.

Я молчала, Маша и тётушка, глядя на меня тоже помалкивали.

Лев, не дождавшись никакой реакции, легко усмехнулся, но продолжил:

— Эта было сделано намеренно, документы были подтасованы…

Я покачала головой: «Вот даже не удивляюсь, узнаю, стиль Алабиных, жаль только, что Лев пошёл, видно, по стопам папы».

Игнат Алабин сразу считал мою реакцию:

— Дарья Николаевна, прошу вас не спешите делать выводы. Дослушайте.

И кивнул племяннику:

— Лев, продолжай.

— … документы были подтасованы, в интересах следствия, — продолжил Лев, и сразу же добавил, — к сожалению, пока ваши активы мы не можем разморозить, потому что банковские займы совершенно реальные, и банк не станет упускать свои деньги, даже в интересах следствия.

Я вздохнула:

— А Алексей всё-таки занял деньги?

— Конечно! — воскликнул Игнат Алабин, — и весьма печально, что вы до сих пор

Я снова взглянула на Алабина с укором:

— Ай-яй-яй, Игнат Иванович, скажете, что вы не в курсе моих перемещений? У меня пока не было ни одного свободного дня.

— А вот, если бы вы спросили совета, я бы вам сказал, что важнее. Вечер у Разумовской совершенно точно мог подождать.

Меня почему-то этот покровительственный тон ввёл в раздражение, и я, может немного резко, сказала:

— Давайте по порядку. Лев, продолжай, пожалуйста.

— У нас есть возможность вытащить Алексея из тюремной камеры, — начал Лев Алабин.

И я заметила, какой надеждой загорелись глаза тётушки. Но я сама не торопилась радоваться, всегда есть какое-то «но», тем более, что фраза Льва, будто бы повисла в воздухе. Собственно, та и оказалось:

—… но пока он в камере, он в большей безопасности, чем, когда выйдет на свободу.

— Почему? — не удержавшись ахнула Анастасия Филипповна.

— Потому что в венах Алексея течёт императорская кровь.

«Проклятый ледовей» — подумала я, видя, как тётушка побледнела, глаза её закатились, и она обмякла в кресле.

— Игнат Иванович, мы же с вами договаривались, пока не поднимать это в присутствии Анастасии Филипповны и Марии.

Мария вспыхнула, поджала губы, будто бы обидевшись, но промолчала.

После того, как тётушку привели в чувство, я предложила и ей и Маше покинуть наше собрание. Но обе упрямо покачали головами.

«Ну пусть остаются, — подумала я, — они взрослые люди, а нельзя всё решать в одиночку, и в сложное время надо быть вместе, а, если продолжу скрывать от них такие детали, какая же мы тогда семья.»

И вот теперь на мой взгляд настало время главного вопроса, вокруг которого все эти рассказы и велись:

— Господа ледовеи, а теперь прошу вас рассказать нам кто такие «мы» и во что вы нас собираетесь втянуть?

Игнат Алабин сразу почему-то повеселел, взглянул на Льва и сказал:

— А я говорил, что Дарья Николаевна сразу нас раскусит, а ты «надо подготовить, нельзя так сразу».

— Простите, Дарья Николаевна, — потупился Лев, вдруг вместо статного взрослого полковника снова напомнив мне нескладного гимназиста, — я снова вас недооценил.

А я подумала, что это даже хорошо, что меня недооценивают. Особенно враги. Хотя судя по всему Алабиных к врагам можно уже не относить, но и к друзьям приписывать их я бы не торопилась.

— «Мы» — это те, кто точно знает, что империя наша в опасности, и у нас есть план, — сказал Алабин-старший.

— Кто это «мы»? — повторила я, — прошу назвать поимённо.

Алабин поджал тонкие бледные губы:

— Вы должны принести клятву.

А я подумала, что никаких клятв я уже точно произносить не буду.

И встала:

— Никаких клятв я давать никому не буду, и, господа, если вы не готовы мне доверять, то, думаю, что мы зря тратим время друг друга.

И обратилась ко Льву, не обращая внимания ни на изумлённый взгляд Алабина, ни на возмущённый взгляд Маши:

— Ждём вас на ужин в четверг, Лев Алексеевич.

— Сядьте, Дарья Николаевна, — резко сказал Игнат Алабин. — Я всё расскажу.

Глава 20

Я не спешила садиться, застыла, глядя на Алабина. И ему, и Льву пришлось встать. И уже совсем другим тоном Игнат Алабин сказал:

— Прошу простить меня, Дарья Николаевна, за резкость. А только времена нынче не простые, страшно: никому верить нельзя. И уж поверьте, кому, как не вам меня понять, нынче даже глазам своим верить сложно. Только поэтому клятву просим…

— Я дам, — вдруг прозвучало от тётушки. — Она же, я верно понимаю, смертельная?

Алабин поджал тонкие губы.

— Да, Анастасия Филипповна. Клятва на крови: если кто предаст, то сгниёт заживо.

— Я запрещаю тебе, — сказала я тётушке и, повернувшись к Маше, произнесла то же самое: — И тебе, Мария, тоже запрещаю.

После чего повернулась к Алабиным:

— Хотите нашей помощи, говорите. Не хотите — «вот вам бог, а вот и порог». Я не собираюсь впутывать в эту историю ни себя, ни свой род.

Если бы взглядом можно было убивать, Алабин уже порезал бы меня на куски. Но теперь он не был для меня таким уж сильным магом: свою магию я контролировала отменно и была в ней уверена. А Алабин чувствовал, что его лёд против моего пламени ничего не стоит.

Тишина повисла неприятная, похожая на затишье перед грозой. Мы с Алабиными стояли, словно на ринге, между нами только что не искрило. За мной притихли Маша и тётушка.

Пауза казалась затянувшейся, но на самом деле прошло не больше минуты, прежде чем Игнат Алабин заговорил.

И с первой фразы я вдруг поняла, что никуда они не уйдут, пока всё не расскажут. И мне стало даже как-то жалко, потому что знать про их «заговор» я не хотела. Я была уверена в том, что стоит мне всё узнать, и все мои надежды на спокойную жизнь полетят в тартарары, и снова начнутся погони, перемена мест, а в конце… а в конце придётся сжечь какого-нибудь Апраксина.

— Присядьте, пожалуйста, Дарья Николаевна, — сказал Алабин. — Я всё расскажу.

— Вы знаете, Дарья Николаевна, что империю нашу, победить невозможно. Кто только не пытался! Но древние роды и сильная стихийная магия — пусть и ослабевшая — привели к тому, что баланс сил на нашем континенте навсегда сместился в сторону Российской империи. Нет больше страны, которая могла бы расколоть нас снаружи. А вот изнутри, как оказалось, мы уязвимы. И началось это не тогда, когда вы учились на острове. Началось тогда, когда мы — я сейчас говорю не только про род Алабиных, а про все древние роды, — и в этом месте Игнат Алабин сделал паузу, добавив, — кроме рода Пожарских, впустили в себя тьму.

Я прищурилась, посмотрела внимательно, но никакой тьмы ни на Игнате Алабине, ни тем более на Льве заметно не было.

— Это образное выражение, Дарья Николаевна. Вы же помните, что творилось, когда вы только вышли из приюта.

— Да, я это очень хорошо помню, — сказала я, поёжившись.

— Ну так вот. Мы стали пользоваться артефактами, теми, которые вы потом уничтожили. Но те, кто хоть когда-то ими пользовался или имел к ним отношение, так и остались в этом замешаны.

— Послушайте, Игнат Иванович, вы могли бы выражаться

И Алабин перечислил имена всех древних родов.

— Вот вам фамилии тех, кто входит в нашу организацию. Мы назвали её «Освобождение».

Я поморщилась, думая, что за громкими названиями всегда скрывается какая-нибудь гнилая суть.

— Вы назвали её «Освобождение». И кого же вы собрались освобождать?

— Единственное, кого мы собрались освобождать, — это себя. От последствий неверных решений.

— В чём это выражается, Игнат Иванович?

— Ни у кого, кто пользовался артефактами, больше не рождается детей с магией. Вообще. Это первое. Второе, вы видели, кто сейчас подле трона?

Вопрос явно был риторическим, потому что Алабин, не дождавшись никакой моей реакции, ответил сам:

— Господин Калиостро и его сестра.

И Алабин так произнёс «его сестра», что я поняла: он точно знает, что госпожа Феличе Бальзамо никакая Калиостро не сестра.

— Она ему не сестра, — сказала я.

— Не сестра, — тут же согласился ледовей.

— А почему никто не скажет об этом императору?

— И это второй вопрос, — сказал Алабин. — Мы не можем.

— В смысле — не можете?

— Он нас не слышит, а иногда и не видит.

— Так, Игнат Иванович, что-то ерунда какая-то, у него же теперь глаза без очков. Как он может вас не видеть?

— Видит. И тут же забывает, как будто нас и не существует.

Я задумалась.

— А какая связь, — спросила я, — между теми артефактами и графом Калиостро?

— Вот это мы и хотим выяснить. Мы считаем, что операция по внедрению графа Калиостро в число приближённых к трону началась очень давно. И исключение древних родов из окружения императора было одним из действий тех, кто всё это затеял.

Я задумалась: что же получается — они сами, своими руками, привели врага в самое сердце империи? Я выжидающе посмотрела на Алабина. Он молчал.

— Это всё, Игнат Иванович? — спросила я.

— Если называть вещи своими именами, Дарья Николаевна, выходит, что так, — ответил он.

— А что произошло с графом Давыдовым? Я нигде не могу его найти. После того как государь отослал графа из столицы, он направился к месту службы — и нет никаких предположений, куда он мог деться.

— У меня есть, — неожиданно сказал, всё это время молчавший Лев.

Мы удивлённо на него посмотрели, а особое удивление выразил Игнат Алабин.

— Говори, — медленно произнёс он.

— Когда в последний раз разговаривал с ним, он говорил, что собирается поехать в Сибирь, там поселение, не помню точно. В устье какой-то реки находится. То ли Турусы, то … ещё как.

— Тунгуски? — охрипшим от волнения голосом спросила я.

— Точно, — кивнул Лев. — Поселение в местечке, что в устье реки Тунгуски. Только вот зачем, не знаю.

А я знала. И ещё понимала, что и мне отправляться туда надо как можно скорее, раз уж там я найду и неизвестного Пожарского, и Дениса Васильевича Давыдова.

Я задумалась и не заметила, как Алабин спрашивает меня уже второй раз.

— Так что, Дарья Николаевна, вы с нами?

— А что надо делать, Игнат Иванович? — спросила я почему-то с весельем, хотя ситуация никакого веселья не подразумевала. Подумала, что если скажет «песни петь» — прямо тут его чем-нибудь огрею.

— Для вас есть отдельное задание. Если вы с нами, я готов его озвучить.

— Что за задание?

— Вы готовы его выслушать?

— Нет. Но вы можете сказать.

— Я бы предпочёл именно это сказать вам наедине.

Я оглянулась на тётушку и Машу, кивнула им ободряюще, и они вышли, вместе с ними вышел и Лев, мы остались с Игнатом Алабиным вдвоём, в кабинете Машиного отца, с защитными стенами.

Но Алабин всё равно понизил голос, почти что до шёпота, прежде чем сказать:

— Вам, Дарья Николаевна, будет поручена специальная миссия. Вы должны убить императора.

Глава 21

Я смотрела на Алабина и понимала только одно: вот его я точно готова убить. Но слов у меня не было, поэтому я молчала.

— Что, Дарья Николаевна, даже ничего не скажете?

— Нет, Игнат Иванович, не скажу. Хотя… пожалуй, есть у меня два слова. Готовы ли вы их услышать?

Я всё-таки встала. Алабину тоже пришлось подняться со стула, на котором он сидел.

— Игнат Иванович, пошли вон! И больше я не желаю видеть вас в этом доме.

И что он сделал? Взял и сел на стул обратно. Да ещё ногу на ногу закинул и руки на груди скрестил.

Я направилась к двери.

— Стойте, Дарья Николаевна!

Я не собиралась останавливаться, но дверь неожиданно покрылась льдом. Я повернулась к Алабину.

— Вы ещё смеете применять свою мерзкую магию в моём доме?

— Ну, дом-то нынче не ваш, а Балахниной. Скажите, вы любите своего брата?

— К чему этот вопрос?

— К тому, что, к сожалению, его жизнь зависит от вашего решения.

У меня внутри всё перевернулось. Я поняла, что сейчас не удержу своё пламя и, вероятно, от дома Маши не останется камня на камне, если мы устроим с Алабиным огненно-ледяную дуэль.

— В своём уме, Игнат Иванович?! Вы в своём уме — шантажировать меня жизнью брата?!

— Да вас никто и не шантажирует, Дарья Николаевна. Я просто говорю вам о тех последствиях, к которым может привести ваше необдуманное решение.

Я начала глубоко дышать, пытаясь успокоить разбушевавшийся внутри источник. А ещё я знала точно: если сейчас ударю пламенем по Алабину, вряд ли его защита выдержит. Всё же сила его магии уже не та, что была до того, как их род отлучили от источника.

— Ну что ж, если вы не понимаете… Императора я убивать не стану. А вас, поганых заговорщиков, не пожалею — сдам при первой же возможности, — ничего не могла поделать с тем, что ярость моя прорывалась. И была уверена в том, что и в глазах моих сейчас бушует пламя.

— Мне очень жаль, — грустно сказал Алабин. — Жаль, Дарья Николаевна, и Алексея Константиновича, и вас, и всех нас. Очень жаль. Видите, вот этот камень?

— Что за камень?

— Сейчас наш с вами разговор слушают в нашей ложе те, кого вы собираетесь, как

— Вы блефуете, — я вдруг совершенно чётко поняла, что Алёша в безопасности. — У вас больше никого нет. В нём одном императорская кровь, поэтому Алексея Константиновича вы будете холить и лелеять.

Я увидела, как Алабин вздохнул. Похоже, я попала в точку, потому что он промолчал. А раз промолчал, то скорее всего, так оно и есть. Во всяком случае мне очень хотелось верить, что он блефует.

Не сдержавшись, спросила, рассчитывая чуть позже «прижать» Льва и узнать, что думает он:

— Лев тоже с вами, в этом «богоугодном» деле?

— Вы не понимаете, Дарья Николаевна, — сказал Алабин, не отвечая на мой вопрос. — Это уже не наш император. Очень скоро он начнёт принимать решения, те, которые ему будут нашёптывать наши враги. И империя рухнет. Мы не можем этого допустить.

— Я очень сочувствую и вам, и нашей империи, — сказала я, — но убивать императора я не буду.

— Больше никто не сможет этого сделать, — сказал Алабин.

— Вот и славно. Пусть живёт на радость всем.

— Если вы мне не верите, может быть, вы поверите его отцу.

— Я разговаривала с Николаем Александровичем. Он ничего такого мне не говорил.

— Потому что у нас ещё была надежда.

— Что же случилось за те несколько дней, что прошли между моим разговором с Николаем Александровичем и нашим с вами — сегодняшним?

— Вы, Дарья Николаевна, видимо, послужили катализатором, и наши враги ускорились. Вчера его императорское величество отдал приказ об аресте глав ещё двух верных ему древних родов — Вяземского и Шумского.

Я подумала: что с Шумскими ни разу ещё не пересекалась, и что там с арестованным Шумским, то мне было неведомо. А вот Вяземских я знала. В прошлый раз глава рода, Аристарх Григорьевич, очень активно помог восстановить справедливость, выступив против Константина Ухтомцева.

— Он отдал приказ арестовать патриарха рода Вяземских? — спросила я.

— Нет, наследника рода Вяземских. Вы его знаете — это Аверьян Вяземский.

— Я должна встретиться с графом Давыдовым, — сказала я. — Я не буду принимать никаких решений, пока не соберу достаточно информации и не составлю собственного мнения.

Я не стала пытаться убеждать Алабина, что знаю, что Александра можно спасти, потому что он всё тот же, пусть и не все это видят. У меня вообще после общения с Калиостро создалось впечатление, что все видят что-то своё, то, что им показывают. Надежда оставалась только на графа Давыдова.

— Воля ваша, Дарья Николаевна. Но времени не так уж и много. И если вам нужна какая-то помощь — средства или портальные артефакты, — скажите, я вас обеспечу.

Алабин усмехнулся, будто бы точно зная, что я откажусь, и добавил:

— Всё же у полицейского управления гораздо больше возможностей.

А я подумала: вот не стоит ничего у него брать, а то потом не рассчитаешься. С этими Алабиными надо ухо держать востро.

И я вздохнула, подумав о том, что Маша, влюбившаяся во Льва Алабина, уж точно меня не поймёт. Но для перемещения в Сибирь мне действительно нужны были очень дорогие портальные артефакты, обеспечивающие перенос на дальние расстояния.

А ещё мне нужно было, чтобы меня кто-то сопроводил. Я собиралась обратиться к Шереметевым: Алабины старшие так и не вызывали у меня доверия. Раньше я ещё Льву могла доверять, но теперь сомневалась и в нём. Потому что у меня создалось впечатление, что он знал о том, что мне собираются предложить.

— И ещё, — вдруг сказал Игнат Алабин. — В кабинете императора есть одна вещь.

Я вопросительно взглянула на него.

— Это прибор для измерения положения звёзд. Астролябия. Активировать его может только огнедержец.

— Зачем мне об этом знать? — спросила я.

— Мы точно не знаем. Известно только, что этот прибор может помочь исправить то, что уже произошло. А как именно это происходит, то нам неизвестно.

—Зачем вы мне это сказали?

— Я должен был вам это сказать. Потому что, может быть, когда-нибудь вам это понадобится. Вот теперь всё, Дарья Николаевна, — сказал Алабин. — И всё же надеюсь на ваше благоразумие. И помните: если вы расскажете о нас, может случиться непоправимое.

Глава 22

Алабины ушли. Я сидела за столом, сил ни с кем разговаривать не было. Слышала, как в комнату вошла тётушка, потом заглянула Маша, но никто так и не решился подойти ко мне или окликнуть. Да я и сама этого не хотела. Надежда оставалась лишь на то, что Алабины больше никого из моей семьи в это не втянули.

Артефакт я рассчитывала взять у Шереметева, может он не будет такой мощный как у полицейского управления, зато расплачиваться за него будет не так дорого.

Наконец, когда время уже перевалило за полночь, я встала. Ощущения были странные, в комнате никто не зажёг свет, и весь свет, который проникал в комнату, был из высокого окна. Я подошла к окну, странно, на тёмном небе не было даже луны. Однако свет шёл.

— Это стекло, — раздался Машин голос.

— Что? — я не ожидала, что она здесь, как оказалось Маша не оставила меня, она сидела здесь же.

— Стекло, его делали геосы вместе с огнедержцами. Это стекло закалено в твоём пламени, Даша.

Я слушала и понимала, что это что-то важное. Но мысль, которая мелькнула, тут же потерялась. И я так и не смогла её поймать. Почему это важно?

— Что ты собираешься делать? — спросила Маша.

А я и сама не знала, куда бежать. С одной стороны, все знаки указывали на то, что надо переместиться в Сибирь, на берег загадочной реки Тунгуски. А с другой, здесь был Алёша и его загадочная фабрика артефактов, и император, с которым я никак не могла встретиться. И полная чертовщина с Калиостро.

Я так задумалась, что даже не сообразила, о чём заговорила Маша.

— Помнишь, — голос Маши неожиданно показался мне чужим, — мы именно этого и хотели. Соединить магию и делать артефакты, как когда-то в древности поступали наши предки.

— Ты о чём?

— О стекле, — недоумённо ответила Маша. — А ты так и не получила разрешение от императора.

А я

— Скажи, что тебе сказал Лев? — спросила я, пристально глядя на Машу.

Маша очень старалась не отводить взгляд, и именно поэтому я поняла, что она знает.

Я взяла её за руку:

— Маша, ты веришь мне?

Подруга кивнула.

— Тогда пообещай, что ты не станешь приносить им никакие клятвы, и пока меня не будет никуда не влезешь.

— Почему тебя не будет? — Маша впервые сначала разговора стала той самой Машей, а не влюблённой магиней. Вернулся и взгляд, и живость лица.

— Возьми меня с собой, — попросила она.

— Я не могу, Маша, это очень далеко, и я не знаю, что там меня ждёт. И мне надо, чтобы кто-то остался здесь и в случае чего поддержал тётушку.

Маша ещё что-то собиралась сказать, но я её перебила:

— Всё, Мария, это не обсуждается.

Я обняла её:

— Маша, не обижайся, ты знаешь, я люблю тебя, но как я буду там, зная, что здесь никого не осталось.

— Зря ты, Даша, не веришь в Анастасию Филипповну, она сильнее, чем ты думаешь.

Дверь открылась и вошла тётушка.

— Даша, тебе звонят.

В руках у тётушки был переговорный артефакт.

Он работал только в голосовом режиме.

— Здравствуй Даша, — услышала я голос графа Шереметева.

— Здравствуйте, Пётр Сергеевич.

— Даша, ты можешь подъехать к нам на завтрак?

— Что-то срочное? — мне вдруг стало некомфортно, как будто бы тот, кого я знала, меня подвёл. Уж слишком своевременный звонок был. Сразу после ухода Алабиных.

— Ты знаешь, — подтвердил мои подозрения граф.

***

—Пётр Сергеевич, я уже всё сказала господину Алабину, — отказывать Шереметеву было гораздо сложнее, чем Алабину. Но моя позиция осталась неизменной, и мне было удивительно, что они этого никак не могут понять.

— Дарья Николаевна, это крайний случай, возможно, что до этого не дойдёт, — продолжил Шереметев.

— Да я даже в мыслях такое допустить не могу, Пётр Сергеевич, как вы не понимаете!

— И мне крайне неприятно что я слышу это именно от вас.

Шереметев насупился.

Всё ужу было сказано. И то, что они за себя, а за Отечество, и то, что это может остаться единственным вариантом. И ещё на пожизненный с конфискацией.

— Нет! — я встала, — и, если в ы не хотите со мной окончательно поссориться, то прошу вас, Пётр Сергеевич больше этой темы не касаться.

И тут меня осенило:

— И вообще, как вы можете быть уверены, что все эти мысли вам тоже не внушены кем-то?

И граф Шереметев замолчал.

— Прощайте, Пётр Сергеевич, — я вздохнула, понимая, что не смогу взять артефакт перемещения у него , — надеюсь, что у вас хватило ума, хотя бы Николашу в это не впутывать.

Я вышла из кабинета графа, он не стал меня останавливать.

И вдруг чьи-то сильные руки втянули меня за угол.

— Николаша! Ты меня напугал!

— Да ни в жисть не поверю, Дарья Николаевна.

На душе вдруг полегчало, оттого что я увидела в огромном парне того самого прежнего Николашу, который когда-то пошутил надо мной, рассказывая о местной инквизиции.

Потом вдруг лицо Николаши стало серьёзным:

— Я знаю, что сказал вам отец. Не соглашайтесь.

А мне от этих, казалось бы, обычных слов стало страшно, а в голове вдруг возникла библейская фраза: «Предаст же брат брата на смерть, и отец — сына; и восстанут дети на родителей…».

Глава 23

— Скажи, Николаша, а ты вообще в курсе, что они собираются делать?

Вместо ответа Николай Шереметев потянул меня к выходу.

— Пойдёмте, Дарья Николаевна, прогуляемся, — сказал он, быстро шагая в сторону лестницы. Он спешил, и я еле успевала за ним, на каждый его шаг, делая два своих. Но ничего не говорила, было понятно, что он не просто спешит, он не хочет говорить в доме.

Мы вышли в парк, разбитый перед домом.

И только когда мы дошли до пруда, расположенного в центре парка, по которому мирно плавали лебеди и уточки, как будто бы ничего страшного не происходило, и жизнь была всё та же, что и несколько лет назад, когда всё разрешилось благополучно.

— Здесь у воды можно поговорить спокойно, — и Николаша оглянулся, как будто нас окружали какие-то невидимые шпионы.

— Николаша, да что происходит? — меня начинало нервировать всё это.

— Дарья Николаевна, спросите меня то, что знаем только мы с вами, — попросил меня Николаша.

И только после того, как я это сделала, а он ответил верно, Николаша сказал:

— Вот так начинайте все разговоры.

— Почему? Что за паранойя?

— Это не паранойя, это действительность, в которой мы живём.

Мне стало страшно, я зябко повела плечами, Николаша заметил это, снял свой френч и повесил мне на плечи.

— Кто-то сознательно меняет нашу реальность, Дарья Николаевна, морок стал частью нашей жизни, вы можете думать, что общаетесь со своим близким человеком, а на деле, это уже не он. Но мороки не могут знать прошлого, поэтому всегда спрашивайте.

— Погоди, — перебила я. — Ты хочешь сказать, что любой человек может быть подменён?

Мужчина кивнул.

— А что делать, если я обнаружу, что это морок?

— Ничего не делайте, но и ничего не рассказывайте.

Я кивнула: «Неприятно, но можно справляться»

— А что с тем, что говорил ваш отец? Вы тоже в их «сообществе»?

— Нет, — покачал головой Николаша, — отец не стал посвящать меня, я узнал случайно, и именно это и позволяет мне говорить об этом.

Николаша тяжело вздохнул и продолжил:

— Не соглашайтесь, Дарья Николаевна, они ошибаются. И их ошибка может привести к непредсказуемым последствиям.

— А ты откуда знаешь, Николаша?

Мужчина с удивлением взглянул на меня.

Я поспешила его уверить:

— Николаша, я полностью на твоей стороне, но как ты можешь быть уверенным в том, что верно, а что нет?

— Дарья Николаевна, — голос Николаши снова приобрёл оттенок шуточной снисходительности, — всё же написано в летописи. И процитировал:

«И придёт чужая гнилая магия, и будет она путать, и попадут под неё слабые, и встанут насмерть сильные, и только истинное пламя не погаснет»

— Это что же за летопись?

— А ещё пансион закончили, Дарья Николаевна, — теперь в

Я посмотрела на парня, на лице Николаши отражалась уверенность. А вот у меня возникал вопрос «почему именно мой род?», хотя магии пламени больше ни у каких родов и не было.

— Мне кажется, что нельзя строить всё, что происходит на тексте, который написан тысячу лет назад.

Николаша помолчал, а потом добавил, причём уже серьёзным тоном:

— Я в это я верю.

— А ты говорил отцу?

— Обижаете, Дарья Николаевна.

— И что же он ответил?

— Он сказал, что время сказок кончилось, и надо жить реальностью.

Серьёзный Николаша меня пугал, но зато каждое его слово отпечаталось в моём сознании, особенно, когда он произнёс:

— А я думаю, что в страшное время только в сказках и есть правда.

А потом мы договорились, что Николаша достанет артефакт перемещения, и мы вместе отправимся в Сибирь. Я всё ещё надеялась, что Давыдов объявится раньше, но судя по всему поездки не избежать, поэтому надо быть готовыми.

— Только мне время понадобится, — сообщил Николаша, — Хочу у Татьяны Васильевны сам артефакт позаимствовать, а магией парней из Академии попрошу зарядить, а это не быстро.

— Мне Николаша, всё равно с фабрикой разобраться надо, и с императором ещё раз встретиться, — успокоила я парня, — так что немного времени у нас есть.

Вернулась я домой в лучшем настроении. Всегда становится легче дышать, когда есть союзники.

Надо было теперь поговорить с Машей и с тётушкой и всё им рассказать.

Что я и сделала.

— Даша, — тётушка выдохнула, — я рада, что ты поделилась, а то я уже невесть что подумала. Прости, что на меня нельзя положиться, я и вправду ужасная трусиха, но, какое-то время продержусь.

Слушая тётушку мне казалось, что на самом деле, ей не хотелось, чтобы я всё рассказывала.

А вот Маша, всё ещё обижаясь на меня, из-за того, что я не желала брать её с собой в Сибирь, произнесла:

— Ладно, в Сибирь тогда с Николашей езжай, а ещё Ивана возьми, он хотя и без магии, но всё же военный, поможет вам с Николашей.

Это была отличная идея.

А у меня было ещё одно важное дело.

Я дала себе слово, что съезжу в храм. И не потому, что вдруг сделалась особенно набожной, а потому, что после всего этого «морока», мне отчаянно хотелось поговорить с представителями чудес одобренных, тех, которые испокон веков верят и призывают верить в того, кого никто никогда не видел, но когда становится по-настоящему страшно, все обращаются именно к нему.

А то вдруг и Маша, и тётушка мне кажутся.

И я даже головой встряхнула, настолько дикой показалась мне эта мысль.

Глава 24

Утро в четверг выдалось такое ясное и солнечное, что надежда, которую дал Шереметев младший только ещё больше укрепилась.

Я спустилась к завтраку и застала там картину, от которой у меня ещё немного отлегло от сердца: Маша сидела над нетронутым чаем, подперев щёку рукой, и улыбалась чему-то своему. Так улыбаются только в одном случае.

— Доброе утро, — сказала я, усаживаясь напротив. — И как зовут причину этой улыбки?

Маша вспыхнула, как маков цвет.

— Даша!

— Лев Алексеевич, я полагаю, — невозмутимо продолжила я, намазывая на свежевыпеченную, ещё тёплую булочку масло. — Которого сегодня мы ждём к обеду и которому я, между прочим, ещё не дала позволения за тобой ухаживать.

— Но ты же дашь? — Маша подалась вперёд так, что едва не опрокинула чашку. — Даша, ты же видела, какой он стал. И Мария Григорьевна сказала, что он не похож на отца, что он хороший…

Я отложила нож.

Мне очень не хотелось гасить этот свет в её глазах. Маша всю жизнь перекладывала решения на мою, как она выражалась, «светлую голову», и я давно с этим смирилась, но было одно, чего я переложить на себя не могла, — её сердце.

— Маш, — сказала я как можно мягче, — он мне нравится. Правда. Но он Алабин. И вчера он сидел в этой комнате, пока его дядя предлагал мне то, о чём я не могу тебе рассказать. И Лев об этом знал. И молчал.

Маша опустила глаза.

— Я не говорю «нет», — добавила я. — Я говорю «не торопись». Дай мне посмотреть на него сегодня. Если он сохранил то, что отличало его от его отца в прошлом, то, я первая буду рада видеть его твоим женихом.

Маша вспыхнула:

— Женихом! Что ты сразу про жениха?!

— А ты как думала! Нельзя всем в обществе показать, что вы встречаетесь, и не дать намёк на будущую свадьбу.

— Ладно, — согласилась покрасневшая Маша, а потом тихо спросила, — А если он не тот?

— А если не тот, я всё равно тебя не неволю, — вздохнула я. — Я тебе не маменька и не государь. Просто очень тебя прошу: не отдавай ему сердце до того, как он покажет, чего оно стоит.

Маша помолчала, потом кивнула и мы, дождавшись тётушку спокойно позавтракали. Больше Льва не обсуждали, обсудили только что будет на обед.

А у меня было ещё одно важное дело.

Я дала себе слово, что съезжу в храм. И не потому, что вдруг сделалась особенно набожной, а потому, что после всего этого «морока», мне отчаянно хотелось поговорить с представителями чудес одобренных, тех, которые испокон веков верят и призывают верить в того, кого никто никогда не видел, но когда становится по-настоящему страшно, все обращаются именно к нему.

***

Я выбрала маленькую церковь неподалёку, непохожую на те богатые приходы, куда ездил весь свет, чтобы себя показать, а тихую, скромно расположившуюся в стороне от шумных улиц. Народу в будний день здесь было немного: две старушки у подсвечника, да женщина в тёмном платке, убиравшая накапавший со свечей воск, что-то тихо бормоча себе под нос.

Я вошла, и первое, что меня поразило, — здесь не было ни единого артефакта.

Я уже так привыкла к ровному магическому свечению, что было везде и практически стало частью и моей жизни, что забыла, что может быть светло и без магии. Десятки свечей перед образами горели каждая по-своему, и пламя их дрожало

И я, маг огнедержец, ощутила это пламя как что-то близкое и родное, но при этом совершенно мне неподвластное. Я могла бы загасить вырвавшееся пламя, могла зажечь в ладони шар огня, вызвав своё пламя, а вот эти маленькие свечные огоньки жили сами по себе, и были они сильны сами по себе.

И от этого мне вдруг стало спокойно.

Здесь не могло быть морока. Я не знала это точно, но откуда-то во мне родилась эта уверенность. Тут нельзя было заморочить человека так, чтобы он забыл, что ты вообще приходил. Нельзя было показать коридор, которого нет. Тут всё было ровно тем, чем казалось, и эта простота оказалась тем, что действительно было реальным.

Я поставила свечу за Алёшу, за Александра. Постояла, не умея молиться как следует, — той девочки, Даши, в чьём теле я жила, этому учили, а вот меня нет, и я просто стояла и думала о брате, запертом в Таганской тюрьме, и о том, что обязательно его оттуда вытащу. И о том, что, наверное, в такой же только невидимой тюрьме находится и император, и его тоже надо вытащить и не допустить чтобы свершилось непоправимое.

— Не молится барышня, а думает, — раздался сбоку негромкий старческий голос.

Я обернулась. Рядом стоял священник, старый, сухонький, лицо его было всё в морщинах, но глаза были молодыми, правда цвета у глаз не было, как будто бы они выцвели так, что они казались почти прозрачными. Смотрел он на меня так, как будто бы всё про меня знал. А может так оно и было.

— Простите, батюшка, — сказала я. — Я не умею как следует.

— Бог не считает, складно ли просят, — сказал старик. — Он слушает, о чём.

Я не нашлась, что ответить, и он, помолчав, добавил, глядя на ровный ряд свечей:

— Тревожное у вас лицо, барышня. Будто свет увидели, а на душе темно.

Я насторожилась. Слишком уж в точку священник попал.

— Видела, батюшка, — осторожно сказала я. — Много чудного в последнее время вижу. И всё гадаю, правда это или нет.

Старик пожевал губами.

— Крещёная? Дай погляжу. — И вдруг глаза у священника засияли белым светом, я поспешно опустила глаза, подумала, что так и ослепнуть можно. Как так? Магии в нём не было ни капли, я бы почувствовала, а глаза сияли.

— Крещёная, — довольно заключил батюшка, глядя на меня своими прозрачными глазами, в который никакого свечения уже не было. — Вот только креста твоего не вижу.

А я вспомнила, что и не было у меня никакого креста. Паучок вот был, а крестика нет.

— Из приюта я, батюшка, и не помню, чтобы крестик-то был.

— Пойдём-ка со мной, — и священник быстро, так, что я еле за ним поспевала, пошёл в сторону выхода. Там остановился около прилавка, за которым сидела полная, пожилая женщина.

— Матрёна, дай барышне иконку.

Матрёна вскинулась и с удивлением взглянула на батюшку.

— Ту самую дай.

И вскоре у меня в руках оказалась маленькая иконка, а на ней был изображён святой больше похожий на воина, чем на святого.

—Равноапостольный князь Владимир, покровитель земли русской, — в ответ на мой вопросительный взгляд сказал мне священник. — Сила в ней большая, носи, никому не показывай. Есть между вами связь, барышня.

— А можно я её отдам тому, кому нужнее? — я сразу подумала о том, что можно отдать её императору Александру.

— Это твоя, он сам прийти должен и попросить.

Я вздохнула: «Ну почему всегда так сложно.»

А священник, меж тем, видно, посчитав, что всё уже сказано, перекрестил меня и отошёл к старушкам, будто и не было ничего особенного в его словах и подарке.

А я стояла и смотрела на свечи.

Я вспомнила, как Калиостро вернул государю зрение — и как с тех пор Александр перестал видеть тех, кто рядом с троном двадцать лет. Вспомнила благостно-радостные лица гостей у Разумовской, заворожённо тянувшихся к графу, как мотыльки. Вспомнила то желание угодить в кабинете государя, которое появилось, когда вошла Феличе, — и как государь смотрел только на неё, словно никого больше не видел.

Получается, что ему и остальным не вернули зрение, а ослепили.

Я поёжилась. И впервые с возвращения в столицу подумала, что, может быть, мне в этой войне понадобится защита, которую не делают ни на одной фабрике артефактов.

Из храма я вышла другой. Не то чтобы у меня прибавилось ответов, но в голове наконец-то улеглось, и разрозненные бусины как будто чуть-чуть притянулись друг к другу.

Денис Васильевич — антимаг, он видит сквозь морок, а в святое место морок не входит. И моё пламя, как часть света князя Владимира, а значит единственное, способное противостоять мороку, но вот как? Это мне ещё предстояло выяснить.

А дома меня уже поджидал посыльный с запиской.

Я развернула плотный лист и узнала аккуратный почти каллиграфический почерк графини Марии Разумовской.

«Дарья Николаевна, — писала графиня Разумовская, — простите за поспешность. Мне нужно увидеть вас прежде, чем вы поедете в Восточную резиденцию. Это касается того, что я не решилась сказать при всех. Приезжайте так быстро, как сможете».

Я перечитала записку дважды.

«Ну вот, — подумала я, — а я-то надеялась, что хоть один день обойдётся без новостей».

Я бы и сегодня поехала в Горенки, но был назначен обед со Львом Алабиным, да и Маша моя не простит, если я его визит перенесу. Поэтому решила, что в Горенки поеду утром.

Но лучше бы поехала вместо обеда, потому что Лев пришёл не один.

Глава 25

Лев Алабин приехал ровно за пятнадцать минут до обеда, тот минимум, которого требовал этикет.

Считалось, что это самый малый срок, за который гость успевает поздороваться, справиться о здоровье хозяев, а хозяевам поинтересоваться делами приглашённых.

И приехал Лев Алабин не один.

Вместе со ним в двери дома вошёл ещё один человек. Ледяная магия выбелила его волосы, и глаза его стали цвета покрывшегося льдом озера. Аверьян Вяземский. Ледяная сила была в нём велика, он был сильнее Льва, и даже воздух будто бы сделался на полградуса холоднее.

Увидев старого знакомого, я сначала обрадовалась, но потом настроение моё испортилось.

Несколько лет назад мы вместе спасали Империю. Вместе вытаскивали

Это легло мне на сердце тяжёлым камнем.

А вот Маша тоже расстроилась, но по другому поводу.

Если Лев приехал не один, то значит приехал не женихаться, а по делу.

А я вот, грешным делом, даже обрадовалась.

Нет, мне вовсе не хотелось, чтобы Маша лишилась своей романтики. Просто я считала, что время не то. Не то время, чтобы кружить ей голову. И — если уж совсем честно — я просто не верила Льву Алабину.

— Добрый день, Дарья Николаевна. Счастлив видеть вас в добром здравии. — Аверьян произнёс привычную формулу с таким безупречным поклоном, что хотелось проверить, не примёрзли ли к полу его сапоги.

— Добрый день, Аверьян Аркадьевич. — Я подала руку. — Как здоровье Аристарха Григорьевича?

Про его деда я спрашивала не из вежливости. Аристарх Григорьевич вырастил Аверьяна сам — и, глядя теперь на этого мужчину, я думала, что старик не ошибся, сделав внука наследником силы рода Вяземских.

А вот с отцом Аверьяна у меня была связана история, которую я старалась не вспоминать. Он погиб. И до сих пор где-то внутри я чувствовала вину, хотя, если, по совести, вины моей там не было. Но так уж устроен человек: мы охотно берём на себя не только своё, но и чужое.

— Дед в добром здравии и шлёт вам поклон, — ответил Аверьян, и его ледяные глаза на мгновение потеплели.

А мне на язык так и просился один-единственный вопрос.

Аверьян, неужели и ты тоже с ними?

Но было ещё не время. Я улыбнулась и пригласила гостей к столу.

Обедом распоряжалась тётушка, и вот этого у Анастасии Филипповны было не отнять, хлебосольный этикет, знание старых правил. Неважно, как ты относишься к человеку; если позвал его в дом — накорми, напои, а уж потом говори, что хотел.

Во время обеда мы перебрасывались ничего не значащими фразами, вспоминали общих знакомых. Между блюдами выяснилось, что в пансионе сейчас учится старшая дочь Алексея Алабина — Маргарита. Я её, признаться, не помнила: ей оставалось ещё года три, а на первогодков я внимания не обращала.

И тут же всплыло другое, что между родами Вяземских и Алабиных есть брачная договорённость, и Аверьян ждёт свою невесту.

Это меня немного успокоило. Складывалась удобная, безобидная картинка: Лев привёл будущего родственника, два семейства роднятся, обычный визит, ничего больше.

Но червячок сомнения всё равно копошился. Зачем они пришли вместе, ведь изначально Лев напрашивался, чтобы испросить моего позволения ухаживать за Машей.

Перед десертом я решилась и попробовала отправить Льва с Машей.

— Лев, — сказала я как можно беспечнее, — ты ведь никогда не видел, как выглядит каменный сад. Мария может тебе показать.

Маша вскинула на меня благодарный взгляд.

А Лев качнул головой.

— Простите, Дарья Николаевна. — Голос у него был ровный. — Я с радостью составлю Марии Викентьевне компанию. Но прежде мне бы хотелось поговорить с вами.

Надежда на лице Маши вспыхнула снова.Может, вот оно. Может, он, наконец-то, попросит разрешения ухаживать.

Но Маша тут же сникла, когда Лев произнёс:

— Если вы не возражаете, я бы пригласил к нашему разговору и Аверьяна Аркадьевича.

Возникла неприятная тишина.

Маша поднялась так резко, что качнулся стул.

— Даша, я… вспомнила! Мне срочно нужно отправить письмо. Я обещала, помнишь?

Ни про какое письмо я, конечно, не помнила. Но прекрасно поняла, что письмо тут ни при чём — Маше просто нужно было уйти, спрятаться где-нибудь и поплакать.

— Маша, поможешь мне распорядиться насчёт десерта? — мягко вмешалась тётушка, которая лучше всех на свете разбиралась в девичьих расстройствах. И увела её прежде, чем Маша успела расплакаться при всех.

Я проводила их взглядом и встала.

— Что ж, господа. Пройдёмте в мой кабинет.

***

Кабинет, вообще-то, был не мой. Когда-то он принадлежал Викентию Балахнину, отцу Марии. Но я заняла его сразу после переезда — и теперь это была моя территория.

Я опустилась в кресло у журнального столика. Гости расселись напротив: двойной диванчик и второе кресло. И не удивилась, когда заговорил не Лев.

Аверьян был сильнее. И в какой-то момент стало понятно, что главный здесь не Лев Алабин, и даже не Игнат.

— Дарья Николаевна. — Он сложил пальцы домиком. — Я знаю, что вы отказались давать клятву. И всё же вынужден спросить ещё раз. Может быть, передумаете?

— С чего бы мне передумывать, Аверьян Аркадьевич?

— С того, что вы уже знаете слишком много. — Он смотрел прямо, не отводя ледяных глаз. — А если эти сведения станут известны не тем людям — пусть даже не по вашей вине, — вы можете попасть под устранение. Несмотря на всё, через что мы прошли вместе.

Вот теперь они мне разонравились окончательно.

Я медленно улыбнулась. Так улыбаются, когда внутри уже занимается огонь.

— Есть одно средство, господа, которое позволит нам всем этого избежать.

Оба чуть подались вперёд.

— Не говорите мне ничего. — Я намеренно произнесла это тихо, так, чтобы они прислушались. — Я не хочу знать. Ни о вашей организации, ни о ваших делах.

— По нашим сведениям, вы уже знаете достаточно, — сказал Аверьян.

И вот тут терпение моё кончилось.

— Лев Алексеевич, Аверьян Аркадьевич. — Голос у меня сделался очень спокойным. — Я не убью вас сейчас только потому, что когда-то вы были мне дороги. Но вы оба знаете, что нет силы, способной остановить моё пламя. И если я ещё хоть раз увижу любого из вас рядом с кем-нибудь из моих близких — или узнаю, что вы хотя бы попытались им навредить, — ответ будет беспощадным. Я ясно выражаюсь?

Около десяти мгновений мы просто смотрели друг на друга, никто не отвёл взгляд.

А потом Аверьян вдруг улыбнулся.

— Спасибо, Дарья Николаевна. И простите нас за эту дурацкую проверку.

— Проверку? — переспросила я очень ровно. — Я вас чуть не сожгла. Вы отдаёте себе отчёт, что прошли по самому краю?

— Отдаём, — кивнул он. — Но мы также знаем, как хорошо вы держите своё пламя в руках. Вы не сорвались. Именно это нам и нужно было увидеть.

И Аверьян в этот момент очень сильно

И именно поэтому я всё же решила в очередной раз отказаться.

— Господа, — сказала я, — повторю в последний раз. Я не хочу знать о ваших делах и не хочу в них участвовать. Лев, я тебе уже говорила — как и Игнату. Я намерена разобраться во всём сама. Ваши методы я верными не считаю. Помощи от вас не приму. — Я выпрямилась. — Заставить вас молчать я не могу. Говорите, что хотите, но за собой я оставляю право вам отказать. На таких условиях, если вы готовы, то можете говорить.

Мужчины переглянулись.

— Мы знаем, что вас пригласили в Восточную резиденцию, — сказал Аверьян.

Я кивнула.

— У нас к вам просьба. Передать его императорскому величеству письмо.

— Что в этом письме?

— Попытка раскодировать государя…— на этом месте Аверьян запнулся, но через мгновение продолжил, — через старый наговор.

Я удивилась. К магии я уже привыкла, привыкла и к тому, что здесь многое работает через артефакты. Но наговор? Деревенский шепоток — против неизвестной магии?

И вдруг я поняла. Глядя на растерянное, и как будто смягчившееся лицо Аверьяна Вяземского, я поняла главное.

Они отчаялись, и просто не знают, что делать дальше.

— Вам это дед посоветовал? — спросила я мягче.

— В целом… да. — Аверьян даже не стал отпираться. — Ничего опасного. Но мы думаем, это может приоткрыть путь к государю.

— Покажите.

Он протянул мне сложенный вчетверо лист.

Я развернула. Корявые строчки, явно записанные с чьих-то слов:

Вода-водица, морская царица, мыла-полоскала пену да коренья, луга зелёные, травы шёлковые. Как смываешь-споласкиваешь с бережка песок да тину — так смой-сполощи с раба Божьего уроки да прикосы, переполохи да наговоры…

— Он должен это прочитать? — Я подняла глаза.

— Не он. Вы. — Лев наконец заговорил, и голос у него был глухой. — Вы берёте бокал или чашу с водой. Читаете наговор. И… выплёскиваете воду государю в лицо.

Я представила себе эту картину очень живо. Как плещу водой в лицо Александру Николаевичу — а потом мне заламывают руки и волокут в казематы.

— А больше некому, что ли? — поинтересовалась я почти весело.

— Некому, — серьёзно ответил Аверьян. — Первое: это должна сделать женщина. Второе: в этой женщине должна быть вера. И третье — государь должен подпустить её достаточно близко, чтобы вода омыла лицо. Его собственный отец этого сделать не может. А вас он подпустит.

— Хороши вы, господа заговорщики, — протянула я. — Задачку вы мне задали. Вы ведь понимаете, что после такого меня и под стражу могут забрать?

Вместо ответа Аверьян достал из кармана что-то похожее на гладкий серый камень.

«Портальный артефакт,» — узнала я, вот только не совсем обычный, больше похожий на булыжник.

— Настроен на дальнее перемещение. Координаты уже заложены.

— Куда?

— Дом близ устья реки Тунгуски. — Он положил камень на стол передо мной. —Отследить ваш переход не сможет никто. Ваша задача — выплеснуть воду и сразу уйти.

— И что будет с императором?

— Мы рассчитываем, что на время с него спадёт пелена, — сказал Аверьян. — И этим временем мы воспользуемся.

— То есть убивать вы его не собираетесь.

— Нет. Это крайняя мера.

Крайняя мера.Значит, такая мера у них в запасе всё-таки есть.

Я аккуратно сложила лист обратно.

— Я возьму наговор. — Аверьян едва заметно выдохнул. — Но пока ничего вам не обещаю. Сначала проверю, что это вообще такое. Главным для меня по-прежнему остаётся мой план. Тот, который я считаю верным.

Я поднялась с кресла

— Это всё, что вы хотели мне сказать?

Мужчины поднялись следом и направились к двери, Аверьян взялся за ручку, намереваясь выйти, а вот Лев остановился:

— Дарья Николаевна, можно мне ещё пару слов? Наедине.

А вот и жениховство, — подумала я.

— Аверьян Аркадьевич, подождите нас в гостиной. Десерт уже, верно, подали.

Когда дверь за ледовеем закрылась, Лев вернулся, подойдя ближе ко мне и спросил:

— Дарья Николаевна, я прошу вас как главу рода. Дайте мне разрешение на официальное ухаживание за Марией Викентьевной.

Я смотрела на него и думала, что с каждой новой встречей он всё меньше похож на того Льва Алабина, которого я когда-то знала и могла доверять.

— Нет, Лев Алексеевич.

Он не ожидал отказа, я заметила, как сжались его губы.

— И не потому, что считаю вас недостойным, — продолжила я. — Маше вы нравитесь, но я вам не доверяю, поэтому пока разрешения не будет.

Несколько мгновений он молчал. Потом коротко, по-военному поклонился и вышел, не сказав ни слова.

А я осталась в кабинете. Мне нужно было выдохнуть, прежде чем идти заканчивать этот невозможный обед. И, прежде чем решить, что говорить Маше.

— Даша. Я всё слышала.

Я обернулась так резко, что чуть не упала.

В стене кабинета было скрытое помещение для хранения архива. Как я не почувствовала, что там кто-то есть?

— Зачем ты туда залезла? — выдохнула я.

— Хотела узнать, о чём вы будете говорить. — Она шагнула ближе. — И узнала.

— Маша…

— Я не про дела, — перебила она тихо. — Я знаю, об этом нельзя. Я никому не скажу. — Слёзы покатились по её щекам. — Я про другое. Ты всё-таки ему отказала.

— Что ты думаешь о Льве? — спросила я вместо ответа. — Честно.

Она ответила не сразу. Зато ответила именно так, как я, в глубине души, и ждала, потому что, несмотря на всю её молодость и романтические чаяния, это была моя Маша. Та самая, с которой мы вместе прошли приют и пансион.

— Всё правильно, Дашенька, — прошептала она. — Я ведь тоже… пока не могу ему верить. Подождём.

И вот тут уже слёзы выступили на моих глазах. Я обняла её, и мы стояли так посреди кабинета, словно снова были двумя девчонками из приюта, одни против всех.

А в кармане у меня лежали записка с наговором и серый портальный камень.

Я гладила Машу по волосам и думала уже о завтрашнем дне. Утром

Потому что одно я знала точно.

Прежде чем плеснуть в лицо императору воду я должна была узнать, что именно с этой водой смоется.

И не окажется ли так, что меня хотят использовать в тёмную.

Глава 26

Утро выдалось солнечным. Небо было чистое, ночная прохлада быстро сменялась тёплым воздухом, и несмотря на то, что дома мы позавтракали и выехали рано, чтобы успеть в Горенки до обеда, мне неожиданно захотелось пирожных. Спонтанное решение возникло, когда мы свернули на Владимирскую, и я увидела её.

Небольшая кондитерская пряталась между булочной и аптекой, и я бы проехала мимо, если бы не витрина. Сквозь стекло просматривались крошечные столики, за которыми сидели люди, а по самому стеклу, отражаясь, переливались золотые огоньки, освещая огромный торт, украшенный розочками.

— Маш, — сказала я, не успев толком подумать. — Хочешь эклер?

Глаза подруги загорелись так, что я даже не стала дожидаться ответа. Я и не сомневалась. Эклеры — это ведь лучшее средство от романтических страданий.

— Останови! — крикнула я извозчику. — Вон у той витрины.

Бородатый мужик на козлах оглянулся с таким лицом, будто я попросила его развернуть карету и ехать обратно. Оно и понятно — от дома мы отъехали минут семь, не больше, а я уже велела остановиться.

— Барыня, вы же сказали в Горенки…

— В Горенки успеем. Встань вон на той площади и жди. — Я порылась в кошельке и протянула ему монету сверх уговоренного. — На пирожки, чтоб не скучал.

Бородатое лицо мгновенно смягчилось, и я едва не рассмеялась. Я была готова поспорить, что пирожки у него и так припрятаны где-то под облучком — такие из дома без запаса на обед не выезжают. Но лишняя денежка ещё никому не вредила.

Прилавок кондитерской встретил нас разноцветным, кремово-безешным, ягодно-розовым разнообразием. В зале стоял запах, от которого, кажется, отступила бы любая хандра. Пахло ванилью, шоколадом и кофе. Я взглянула на повеселевшее лицо Маши и подумала, что это было отличной идеей, тем более что мы давно просто так никуда не выходили.

Мы взяли по большой чашке напитка, я взяла кофе, а Маша какао. Эклеры мы взяли разные, чтобы можно было поменяться и попробовать, не объевшись при этом. Я взяла малиновый, а Маша фисташковый. А потом не удержались и прибавили к ним корзиночку с ягодами — одну на двоих.

Сели у окна. Я надкусила эклер — он оказался до неприличия воздушным, таял на языке прежде, чем я успевала распробовать, — и в этот самый блаженный миг услышала за спиной голоса.

Сплетничали две девушки, и всё бы ничего, да вот имена были знакомые.

По тому, как застыло лицо Маши с поднесённой ко рту ложечкой, я поняла, что она тоже всё отлично слышит.

— А я тебе говорю — у него никаких обязательств нет, — говорила одна, немного растягивая гласные, словно ей говорить было лениво.

— А до меня доходили слухи, что на приёме у Разумовской он глаз не сводил с Балахниной. — отвечала другая.

— Ну и что, что не сводил? Официально-то ничего так и нет. В газетах ни о какой помолвке не писали. — Ложечка звякнула о блюдце. — Я отцу так и сказала, чтобы сговаривался. Недаром же он его начальник, а от помощи в карьере ещё никто не отказывался, да и магия у нас с ним куда ближе.

— И тебя не смущает, что он бастард?

— Это сейчас наоборот плюс. Отца его, конечно, сослали, но род-то древний. У нас-то фамилия тоже не уходит в глубину веков, прадед мой ещё коров пас, это же дед за геройство дворянство получил. Поэтому таким, как мы, надо друг друга держаться.

Девушка замолчала, стало слышно, что она отпивает из чашки. Молчали и мы с Машей, интересно же, что ещё скажут.

И дождались:

—Я уверена, что кто-нибудь породовитее на мне не женится. А тут, посмотри: он молод, хорош собой, и не беден. Не за старика же мне идти. Если папенька с ним сговорится, я и думать не стану, сразу соглашусь. Представляешь, как зазвучит: Анастасия Алабина…

Девица мечтательно вздохнула и тут же чавкнула, откусив пирожное, — и я искренне, всем сердцем пожелала ей подавиться.

Я перевела взгляд на Машу. Лицо подруги было застывшим, как будто неживым.

Её половинка ягодной корзиночки так и лежала на тарелке. Маша смотрела на эту ягодную половинку, но видела, кажется, совсем не её. И я уже кляла себя последними словами за то, что затащила её именно сюда, именно сегодня.

— Маш. — Я накрыла её руку своей. — Маша, перестань.

Она подняла на меня глаза, в них стояли слёзы.

— И допивай своё какао, — твёрдо сказала я. — Я точно знаю, что шоколад помогает лучше любого носового платка.

За соседним столиком наконец прекратили обсуждать матримониальные планы и перешли сплетни о каких-то неизвестных нам с Машей знакомых, периодически хихикая.

— Маш, — сказала я тихо, наклонившись через стол. — Ты ведь сама знаешь. Настоящее всегда выдерживает такие вот штормы. Настоящему они не страшны — оно с честью проходит любое испытание.

— А если оно не настоящее, Даш? — Она посмотрела на меня больным, беспомощным взглядом.

— А если не настоящее, — я задумалась всего на секунду, — то зачем оно тебе вообще? Это всё равно что вместо вот этого, — я кивнула на пирожное, — грызть вон то, что в витрине.

Маша удивлённо моргнула:

— Так оно же из папье-маше.

— Вот именно. — Я улыбнулась ей как могла мягко. — Если чувство не настоящее, оно как пирожное из папье-маше. Красивое, а есть невозможно.

Маша помолчала. А потом вздохнула — и в этом вздохе уже было меньше слёз.

— Поехали, — сказала она.

— Поехали.

В карете она вдруг повернулась ко мне.

— Даш… скажи честно. Ты ничего не сделала, чтобы та девица поперхнулась?

— Нет, конечно, — ответила я с самым невинным лицом. — Честное слово. Я просто об этом подумала.

— Ох, ничего себе мысли у тебя какие сильные! — И Маша наконец рассмеялась.

Но я видела, что грусть в её

Горенки встретили нас тишиной.

Мы долго стучали в калитку, прежде чем за ней послышались шаркающие шаги.

Открыла пожилая женщина с серым, осунувшимся лицом.

— Мария Григорьевна дома? — спросила я.

— Дома-то дома… — Женщина запнулась. — Да только не добудиться её.

— Что значит — не добудиться?

— А то и значит. Утром вчерась пришли будить, а барыня спит. Кличем, трясём, а она спит и не просыпается. Дохтур сказал… — она перекрестилась, — магическая кома.

Глава 27

В доме пахло ладаном. В курильницах жгли полынь — я знала, ею отгоняют злых духов, — и запах дыма тянулся по коридорам, вызывая желание почесать нос, и я уже два раза еле сдержалась, чтобы чихнуть. У дверей спальни сидел священник, чуть поодаль стоял доктор с растерянным видом человека, исчерпавшего все свои знания. А у окна с убитым лицом стоял Анатоль Разумовский, и даже его брюнетистые кудри казались выцветшими.

Увидев нас, он вскочил.

— Дарья Николаевна. — Он шагнул навстречу и перевёл взгляд на мою спутницу. — Мария Викентьевна… Здравствуйте. Простите, что встречаю так. Беда у нас.

Анатоль кивнул в сторону дверей, за которыми, видимо и располагалась опочивальня графини Марии Разумовской.

Не дав нам и слова сказать, Анатоль продолжил:

— Вчера к обеду Машу обнаружили, очнуться не может, как царевна из сказки. Доктор клянётся, что все жизненные процессы в порядке, дышит ровно, сердце бьётся, а очнуться не может.

Доктор оживился и подошёл к нам.

— С её сиятельством и вправду всё хорошо, нет никаких причин волноваться, — заявил он. Вот только реакция Анатоля была такой, что я бы на месте доктора, лучше бы промолчала.

— Так идите и приведите её в чувство! — почти что выкрикнул он.

Доктор снова стал растерянным.

— Душа её ушла, а назад дорогу найти не может. — неожиданно густым басом сказал, до этого молчавший, священник. — Ушла далеко, вот и не просыпается она.

Я достала из ридикюля сложенный листок.

— Анатолий Григорьевич, я получила от Марии Григорьевны записку. Она звала меня приехать. Я не могла вырваться раньше — только сегодня. — Я протянула ему письмо. — Вы не знаете, что она хотела мне сказать?

Он покачал головой, пробегая глазами строчки.

— Не знаю. Сам приехал лишь вчера вечером, как известие получил. — Он вернул мне листок, и в глазах его мелькнула надежда. — Значит, она хотела вам что-то сообщить. Теперь и не узнать…

— А может, и узнать, — сказала я. — Скажите, к ней кто-нибудь приезжал в последние дни?

— Да вроде нет. Все говорят, что нет.

Я попросила позволения расспросить прислугу. Анатоль распорядился, чтобы нам отвели комнатку, и я приглашала каждого из слуг по одному. Кучер, горничные, кухарка, садовник — все как один разводили руками. Никто не приезжал. Ничего странного не было. Никого не видели.

И я уже почти отчаялась.

Последней вошла молодая женщина, за неё, держась за юбку, прятался ребёнок, — мальчонка лет пяти.

— Простите, госпожа, — она поклонилась, прижимая к себе сына. — Малыша оставить не с кем, у меня нынче выходной, муж работает, вот и взяла с собой. Вы уж не серчайте.

— Ничего страшного, — улыбнулась я.

И тут Маша, к моему удивлению, откуда-то выудила леденцового петушка на палочке. Присела перед мальчиком на корточки, протянула леденец и спросила — просто, между делом:

— А ты вчера не видел, малыш, не приезжал ли кто к барыне?

Мальчонка ухватил петушка, сунул в рот и важно кивнул:

— Видел.

Я даже дыхание затаила.

— Видел? — переспросила Маша. — А кого же ты видел?

Мальчик надул щёки, выпятил живот и прошёлся по комнате вперевалку — точь-в-точь как пингвин, важный и круглый.

— Дядя, толстый такой, важный.

Я переглянулась с Машей, вот тебе раз, взрослые не видели ничего. А ребёнок — вот он, видел. И описал так, что ошибиться было трудно.

— А он на карте приезжал? — спросила я, опустившись рядом.

Мальчишка кивнул, посасывая петушка.

— На карете было что-нибудь нарисовано?

Мальчишка закивал так усердно, что петушок едва не вылетел изо рта.

Оказалось, что на дверце кареты красовался знак, и если мне удалось правильно всё понять, то знак этот был непростой, герб империи.

Я попросила женщину позвать к нам хозяина.

— Анатолий Григорьевич, скажите, а кто в окружении его императорского величества — круглолицый, круглый, с этакой важной походкой?

Он даже не задумался.

— Так это камергер новый. Бельгард Александр Карлович.

А я задумалась, неужели Николаша был прав. Камергер его императорского величества. Человек, которого не видел никто из взрослых в доме, — а пятилетний мальчишка увидел и описал в точности.

Я посмотрела на Анатоля Разумовского. Любопытно насколько он отчаялся, чтобы позволить мне сделать кое-что.

— Анатолий Григорьевич. Позвольте мне попробовать её разбудить.

Он уставился на меня так, будто я предложила «отколупать» луну с неба. Но по всей видимости отчаяние было не меньше изумления, — и потому, помолчав, он неожиданно кивнул.

Я вошла в спальню, Мария Разумовская и вправду была похожа на спящую царевну. Лицо было спокойное, и как будто бы даже помолодевшее.

Маша вошла вместе со мной, Анатоль тоже пристроился на подоконнике, напряжённо наблюдая за мной. Я подложила под голову Марии Григорьевны сложенную пелёнку, чтобы не намочить подушки. Налила в стакан воды.

И, склонившись над водой, прошептала тот наговор, что дал мне Аверьян Вяземский, — слова получились легко, хотя я специально не заучивала.

А потом плеснула этой водой ей в лицо, и умыла, проведя ладонями по лицу, повторив наговор ещё раз.

И сначала ничего не происходило, а потом у нас с Машей чуть сердце не выскочило из груди.

Разумовская вздрогнула всем телом. Поднялась. Глаза распахнулись, белые, страшные, одни белки, дыхание сорвалось в хриплый вдох, взгляд заметался по комнате. А потом этот слепой взгляд остановился на мне. Она протянула руки, будто хотела что-то сказать, — и без сил рухнула обратно на подушку.

— Что это было? — выдохнула Маша. — Очнулась и опять?..

Я

И тут от постели раздался стон.

Я подошла.

— Дарья Николаевна, — произнесла Разумовская, глядя на меня из-под полуприкрытых век уже нормальными глазами. — Вы приехали…

Она пришла в себя.

Глава 28

В спальню тут же ворвался Анатоль, за ним священник, за священником доктор, — и каждый, разумеется, был совершенно уверен, что это именно его молитвы, его микстуры или его присутствие совершили чудо. Разумовская не помнила ничего: ни того, кто к ней приезжал, ни того, что было с ней, пока душа её блуждала где-то далеко.

Когда все наконец успокоились, уверились, что Марии Григорьевне больше ничего не грозит, и разошлись, она удержала меня за руку.

— Останьтесь, пожалуйста.

Я и сама хотела остаться, надо же было выяснить, что она хотела мне рассказать.

Но когда мы остались вдвоём, и Мария Разумовская заговорила, то оказалось, что она не помнит.

— Дарья Николаевна… Простите, я не помню, зачем я просила вас приехать. — Говорила Мария Григорьевна тихо, будто бы ей было тяжело. — Не помню почти ничего, но одно помню.

Я оживилась:

— Что?

Разумовская сжала мою ладонь. Пальцы её были прохладными, но сжимали мою ладонь с неожиданной силой.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Они сказали, что вас там ждут.

По спине у меня пробежал холодок.

— Кто ждёт? Где?

— Не знаю. — Она качнула головой. — Вы поймёте, когда увидите, Дарья Николаевна.

Мария Григорьевна замолчала на мгновение, попросила подать ей воды. Отпив пару глотков, она сказала:

—Я должна вам кое-что передать. Мне кажется, что именно за этим я просила вас приехать.

Я с интересом ждала, отчего-то именно после этих слов у меня внутри появилось чувство, что да, именно это и поможет.

— Дарья Николаевна, возьмите на столике почтовую шкатулку.

Я посмотрела, на туалетном столике и вправду стояла красивая, вырезанная из тёмного дерева шкатулка с изображением двуглавого орла.

Я принесла Разумовской артефакт.

— К сожалению, он не работает, — грустно улыбнулась графиня, — но это подарок, и он мне дорог.

Я сразу поняла, что вероятно это был его подарок. Его Величества.

— Откройте.

— В шкатулке оказалась карточка с адресом в Твери.

—Адрес? Чей? — судя по городу я начала догадываться, кто это мог быть.

— Я не знаю, также и не знаю, как эта карточка могла появиться в неработающей шкатулке. — Она перевела дыхание. — А ещё, я ведь достала приглашение в восточную резиденцию, хотела туда пойти, там же в масках. Вы знали?

Я задумалась, вспоминая своё приглашение, никакого упоминания о том, что надо прийти в маске там точно не было.

— Вы уверены, Мария Григорьевна, в моём приглашении нет никакого упоминания о маске.

— Вас хотят унизить, Дарья Николаевна, — покачала головой Разумовская.

— Кто? — я искренне удивилась. — Император?

— Я не уверена, что он знает, что вы приглашены, — горько прозвучало от Разумовской.

«А ведь так действительно и есть, — подумала я, — если Александр большую часть времени вообще не помнит обо мне, как это он вдруг решил меня пригласить, да ещё и на спиритический сеанс.»

— Вижу вы и сами уже поняли, — грустно улыбнулась Разумовская. И вдруг добавила, — Как же хорошо, что вы меня спасли!

И обняла меня.

— Мне сейчас так хорошо. Я как будто — он на некоторое время замолчала, словно никак не могла подобрать слово, — я как будто стала чистой.

Потом Мария положила руку на грудь и выдохнула:

— И здесь... легко, и ничего не болит.

Она подняла на меня глаза:

— Наклонитесь, Даша.

Я наклонилась к ней ближе, она обхватила моё лицо руками и поцеловала в лоб:

— Идите и сделайте то, что должно. Я помолюсь за вас.

Уже у двери я оглянулась, графиня Мария Григорьевна Разумовская спала. И я надеялась, что теперь она спит обычным сном и не заблудится больше.

Все дороги вели в Сибирь. И я решила, что не буду дальше тянуть и перемещусь сразу после «маскарада», на котором наговорённую воду на императоре испробую. Ведь если наговор сумел вернуть Марию Григорьевну, значит есть в нём сила.

А потом — Сибирь.

Глава 29

— Давай я поеду с тобой, — в третий раз предложила Маша

— Машенька, нет, — я была непреклонна. Я не стала говорить Маше, что я собираюсь сделать. А, если меня всё-таки арестуют, то и Машу со мной. Нет уж, пусть я буду там одна и сделать, и избежать последствий в этом случае мне будет проще.

Утром я отправила посыльного к Николаше Шереметеву, побоялась звонить через переговорный артефакт, всё же его отец теперь для меня в «другом лагере», и немного нервничала, потому что посыльный вернулся, уверяя меня, что записку мою отдал лично в руки молодому барину, и тот, прочитав, заверил, что всё понял, что сделает в точности, как я попросила. Но в связи с тем, что теперь всё не так как кажется, я не была уверена в том, что именно Николаша получил моё послание.

И поэтому я мучилась, не зная, что лучше, продолжить мучиться от неизвестности или набрать Николашу по артефакту.

В конце концов подозрительность победила. И я решила, что путь будет как будет, звонить не стану. Всё выяснится в нужный момент.

С собой на спиритический сеанс в Восточную резиденцию не стала брать артефакт перемещения, взяла только иконку, которая висела на шее, и помещалась под закрытый ворот платья, и очень надеялась, что не пожалею об этом. Хотя Аверьян Вяземский и говорил, что этот артефакт способен преодолеть даже императорские охранные барьеры, но я не хотела рисковать, размажет и не предъявишь потом.

Маску я всё-таки с собой взяла, нашлась такая в гардеробе. Спасибо тётушке, что такое она тоже предусмотрела. Маска была обычной, наполовину закрывала лицо.

Тётушка с утра отправилась в тюрьму, навестить Алешу, и, вернувшись, сказала, что выглядит он плохо, потом ушла к себе и Маша, сходившая к ней, сообщила, что Анастасия Филипповна плачет.

Я пока никак не могла ей помочь, надо было разобраться с тем, что имелось, а потом уже к Алёше идти. Очень я надеялась, что господа заговорщики не станут ничего предпринимать, пока надеются, что я за

— Даша, ты не передумала? — снова спросила Маша.

— Нет, Маша, ты остаёшься здесь, и ждёшь меня.

— Почему мне кажется, что ты что-то задумала? Неужели ты собираешься сделать то, …

— Молчи, Маша, не надо ничего говорить, — я перебила Машу, — и у стен есть уши, лучше помолись за меня.

Маша удивлённо взглянула на меня. Ну да раньше я бы ни за что не попросила об этом. Но сейчас, особенно после посещения храма, и случая с Разумовской, мне показалось это уместным.

Так и не дождавшись известий от Николаши, и, успокоив себя тем, что он, наверное, всё понял, что надо делать, и поэтому не стал лишний раз со мной связываться, я погрузилась в экипаж и отправилась в Восточную резиденцию. Одна. Без сопровождения.

Я ехала, как глава рода, и ответственность на мне будет, как на главе рода. Другого пути сделать то, что задумано я не видела.

***

Все приглашённые были в масках.

«Вот же гадость какая,» — подумала я, отчего-то представляя себе лицо Феличе. Было у меня большое подозрение, что это её проделки. Вот только зачем я ей понадобилась на спиритическом сеансе. Или может быть я понадобилась не ей?

И перед глазами встало некрасивое, но странным образом привлекательное лицо Калиостро. Я вспомнила то тягучее и тёмное, что возникло в моём теле, когда мы с ним танцевали. Не хотела бы я больше с ним встречаться. Но, наверное, придётся.

Мне помогли выбраться из кареты, откуда вышла я уже в маске. Прошла несколько шагов и застыла у входа.

Вход в резиденцию был украшен статуями, изображавшими обнажённых женщин. Я никак не могла узнать, что это за богини, и даже в опускавшихся сумерках мне показалось, что лица их искажены мукой.

— Какие страшные статуи, — вдруг почти дословно вслух прозвучала моя мысль. Говорила девушка.

Я обернулась, позади меня стояли трое, судя по фигурам маять, отец и молодая девица.

Я немного задержалась, а они выгрузились вслед за мной из другой кареты. Я не знала, кто это, но по баронскому гербу вероятно это был кто-то из приближённых придворных.

Я поспешила пройти внутрь, потому что сразу вслед за семейством подкатила другая карета, из неё тоже выходили люди.

Внутри всех встречал распорядитель, императора не было, как не было видно и Калиостро.

«Вероятно его появление будет обставлено таинственностью» — подумала я.

В холле было уже довольно много людей. Дамы в бальных платьях, правда тон платьев в основном был тёмным, даже у молодых барышень, а кавалеры вообще в чёрном. Я порадовалась, что тоже решила надеть тёмно-зелёное платье.

Оно было компромиссным. Возможно оно не такое тёмное, как у остальных, но по крайней мере и не розовое, какое я рассматривала вначале.

Пахло цветами, и, несмотря на большое количество приглашённых, каким-то хитрым образом обеспечивалась вентиляция. Я покрутилась по залу, без масок никого не увидела, попробовала присоединиться к паре женских и одному мужскому кружку, но так и не придумала как «влезть» в чужую беседу.

Зато почти всех посчитала. Народу собралось меньше, чем мне показалось вначале, всего я насчитала около сорока человек.

В женском кружке обсуждали открытие галантерейного магазина под именем какого-то итальянца, и спорили, станут ли там товары новее, чем появляются в торговых рядах купцов Елисеевых.

В мужском кружке обсуждали более интересные на мой взгляд вещи.

— Никогда Германия не решиться воевать сразу на два фронта, так, что не стоит и беспокоиться. — говорил высокий мужчина в маске фавна.

— Я бы не был столь категоричен, — отвечал ему другой, судя и по фигуре и по голосу, довольно пожилой, он был в маске совы, и тут же спросил —Вы что-нибудь слышали о плане Шлиффена?

— Ой, да бросьте, — отвечал ему другой, который был повыше и судя по голосу и помоложе, — мир сейчас поддерживается балансом военных союзов, поэтому это даже смешно. — и он рассмеялся, повторив, — план Шлиффена — это утопия.

Пожилой собеседник, понизив голос произнёс:

— Тогда почему наш император …

А вот что наш император делает я так и не услышала, потому что в этот момент погас свет, заиграла странная мелодия, которая напомнила мне ««В пещере горного короля» *. Мелодия началась с торжественного вступления, и прямо под неё распахнулись большие двери с другой стороны зала. И, поскольку в зале было темно, а в распахнутых дверях появились огоньки, то создалось впечатление, что оттуда, будто бы с гор спускается вереница, держащих в руках свечи, тёмных фигур.

(* композиция из сюиты «Пер Гюнт» норвежского композитора Эдварда Грига)

За моей спиной кто-то сдавленно ахнул. Действие и вправду впечатляло, а музыка лишь усиливала этот эффект.

А я подумала, что весьма странное занятие для государя такое времяпрепровождение. Никак не могла сопоставить Александра, которого я знала и такое вот представление.

Но буквально через несколько минут, свет в зале снова вспыхнул, и вся таинственность вмиг испарилась, а стало как-то неприятно. Оказалось, что вошла вереница людей в тёмных плащах и капюшонах. И у меня возникла ассоциация с какой-то сектой, а иконка на груди странно потеплела. Или может быть мне показалось.

Когда вся эта процессия прошла на середину они скинули капюшоны и я с удивлением увидела, что все они в масках, но мне показалось, что среди этих «сектантов» находится и Александр.

Один из капюшонщиков вышел на середину зала, и громко произнёс:

— Кто не готов заплатить духам, покиньте зал прямо сейчас. Как только будет сказано СЛОВО, —причём «слово» он выделил, будто это что-то значимое, — никто уже не сможет покинуть чертоги духов.

Снова кто-то ахнул, но все остались на местах.

Мужчина продолжил:

— Духи могут взять жертву, подумайте! Каждый из вас может стать жертвой.

Мне в этот момент стало не смешно, у меня создалось впечатление, что он не шутит, что так оно и есть, но все остальные продолжали спокойно стоять. И я подумала, то это просто они так развлекаются и, видимо, привыкли уже, что им каждый раз говорят одно и тоже.

Лиц за масками видно не было, и сложно было понять, что все чувствуют на самом деле.

— И третье, — продолжил вещать мужчина, — не снимайте маски. Вам скажут, когда будет можно.

И мужчина ударил посохом, который он держал в руках, по полу.

— СЛОВО сказано.

И снова заиграла музыка, а мне вдруг

Глава 30

Я не знаю, что видели остальные, но у меня вдруг что-то случилось со зрением. Я словно видела в двух измерениях. В одном измерении это был бальный зал, в котором стояли разодетые придворные, дамы, обмахивались пушистыми веерами, кавалеры в парадных камзолах, все в масках.

А в другом измерении дамы и кавалеры представлялись мне тёмными тенями, причём одни тени были серыми, другие светлее, а были и те, кто представлял собой силуэт, словно выточенный из самой тьмы. Правда, таких было немного. Масок на тенях не было, как и одежды, а вот лица… Лица производили отвратное впечатление, потому что они не были статичными, они постоянно менялись, будто бы между образами, сменяющими друг друга, шла какая-то борьба.

У меня от этой двойственности восприятия даже заболела голова, но спустя какое-то время я смогла настроить своё зрение, чтобы сфокусироваться на чём-то одном, и пока я предпочла видеть «красивую» картинку.

Всех оставшихся, а насколько я успела заметить, странное мероприятие не покинул никто, пригласили в другой зал. Там стояли столы, расставленные кругом, за ними можно было рассадить от силы человек пятнадцать, а значит не всем повезёт оказаться за ними.

Внезапно раздался голос:

— Прошу всех, у кого золотые карточки занять места, согласно цветку.

Я вздрогнула и вдруг поняла, что моя карточка как раз имела золотое тиснение, и вроде бы на ней был изображён какой-то цветок.

Я достала карточку и стала её рассматривать. Из-за плеча у меня раздался голос, говорила женщина, шёпотом, то и дело срываясь, словно от большого волнения:

— Прошу вас, прошу вас… отдайте мне вашу карточку… я заплачу… сколько скажете.

Я обернулась, с удивлением увидев невысокую брюнетку в маске кошечки, или это была пантера. В общем, кто-то из семейства кошачьих. Она стояла позади меня и увидела, как я достала карточку и начала её рассматривать.

В принципе я могла отдать её и просто так, у меня всё равно не было желания садиться за стол. Но деловая привычка —никогда и ничего не отдавать просто так — заставила меня произнести:

— Денег мне не надобно, но от услуги в будущем не откажусь.

Женщина закивала и прошептала стандартную магическую формулу, которая почти не требовала силы:

— Графиня Воронцова, долг признаю.

Лёгкое шевеление воздуха и моя карточка перекочевала в её руки. Графиня выпрямилась, больше не напоминая ту женщину, что никак не может справиться с волнением, и твёрдой походкой направилась к столу.

«Надо же, — подумала я, — неужели это та самая графиня Воронцова, о которой рассказывала мне Разумовская, что её дочку Калиостро вылечил от слабоумия, а потом она потеряла ребёнка».

Проследив, как графиня села за стол, и, убедившись, что никто не побежал с криками: «Подмена!», я, влившись в толпу зевак, или «неудачников», кому не посчастливилось получить место за столом, встала с той стороны стола, где, как мне показалось, сидел император.

Отметила, что на столе стоят графины с водой и весело подумала, что за водой далеко бежать не придётся.

Оказалось, что обладатели карточек могут «заказать» духа. И Проводник, как назвали того, кто должен был вести это странное действие, и я полагала, что это и есть Калиостро, обязался вызвать этого самого духа.

«Любопытно, и кого же будет вызывать Воронцова и зачем?»

Почему-то мне вспомнился фильм «Привидение» и медиум, которого играла смешная чернокожая актриса, я, к сожалению, так и не смогла вспомнить её имени, и как к ней приходили, чтобы вызвать духов умерших мужей, чтобы вызнать, кто и куда что спрятал.

«Эх, жаль, под стол нельзя заглянуть, — с сожалением подумала я, — вдруг там какие-то артефакты?»

И вдруг спине стало жарко.

— И почему я не удивлён, — раздался тягучий, слегка хрипловатый голос Калиостро.

Я хотела обернуться, но он вдруг дотронулся до моего плеча и произнёс:

— Пожалуйста, не оборачивайтесь, сами же знаете, что меня здесь не должно быть.

Я прошипела, причём совершенно искренне:

— Надоели эти ваши игры!

И обернулась.

За моей спиной никого не было, а вот стоящие рядом напряжённо на меня посмотрели.

Я пожала плечами и сказала:

— Показалось.

Больше никто за моей спиной «не проявлялся». Начался сеанс.

И первым вызывали духа чьего-то то ли деда, то ли отца. Имена не назывались, ведь все же были в масках.

Никаких явлений в виде светящихся фигур не происходило, всё было достаточно прозаично. Помощник Проводника подходил к тому, для кого производился вызов, и потом шёл к Проводнику и что-то шептал ему на ухо. После чего Проводник на некоторое время замирал, а потом загробным голосом произносил:

— Спрашивай!

Мне было забавно и я думала: неужели никто не видит, что дух отвечает, как цыганка на базаре? Всё говорилось общими фразами, ничего конкретного никому отвечено не было. Шарлатан этот Калиостро.

— Дарья Николаевна, очень мне обидно, что вы не верите в меня, — спине снова стало тепло, а прямо в ухо прозвучал голос Калиостро.

«Я и в Деда Мороза с пяти лет не верю», — подумала я, и, не оборачиваясь, двинула локтем назад. И никуда не попала.

«Значит его там нет», — сделала я вывод, и промолчала, не собираясь общаться со всякими там «чревовещателями».

Калиостро предпринял ещё несколько попыток заговорить со мной, пользуясь своей странной морочной магией, но я делала вид, что оглохла, и вскоре попытки прекратились.

А за столом тем временем спиритический сеанс набирал обороты и, наконец, очередь дошла до графини Воронцовой.

Я смотрела не только на неё, я оглядывала всех, кто сидел за столом, и мне показалось, что я определила и Феличе. И пока помощник Проводника ходил и выяснял, какой вопрос хотела задать графиня, я расслабила глаза и передо мной снова предстал странный двойной мир. Было у меня подозрение, что я могу видеть не просто потому, что я особенная, а потому что на мне особенная иконка, и именно она помогает мне преодолеть морок.

И, когда иконка снова потеплела, тогда я и увидела её.

Это точно была Феличе, она как раз была из тех, кто отличался от остальных своим чёрно-смоляным цветом.. И маски на её лице сменялись так быстро, что я не успевала увидеть, но вскоре мне удалось уловить некую закономерность. Когда она смотрела на графиню Воронцову, то на лице у неё

«И чем она ей не угодила,» — подумала я, и вдруг сообразила, что это не графиня «не угодила», а я.

Следом пришла мысль: значит, это всё-таки Феличе меня пригласила и ей зачем-то было нужно, чтобы я оказалась не просто на спиритическом сеансе, а за столом.

А вот император, сидевший рядом со своей фавориткой, был бледно-серого цвета, но в его фигуре можно было разглядеть серебряные всполохи, которые прятались, когда чёрная фигура Феличе наклонялась к императору.

Калиостро был… невидимкой. В теневом спектре я его не видела вообще, видела только человеческую фигуру, но, как только переключалась на теневой спектр, то он исчезал, как будто бы внутри он был пуст.

Вдруг прозвучало:

— Дух не может прийти. Назовите другого.

И снова побежал помощник Проводника к Воронцовой.

И снова дух отказался приходить. И Воронцовой отказали.

И когда Проводник произнёс:

— Сеанс окончен.

Графиня Воронцова не выдержала, вскочила и крикнула:

— Вызовите его! Вызовите! Пусть он расскажет!

И в этот момент произошло сразу несколько событий.

Вскочила Феличе, и лицо у неё стало нечеловеческим, отобразились провалы глаз, проявилась хищная улыбка. Она вскинула руку вверх и сказала:

— Духи требуют жертву.

После чего рука её стала двигаться по кругу вдоль сидевших вокруг стола людей, остановившись словно стрелка часов, чётко указывая на графиню Воронцову.

— Взять её. — Губы Феличе не шевелились, но я чётко услышала, а потом и увидела.

Я увидела, как от неё метнулись тени в сторону графини.

Всё произошло очень быстро, тени ударились в графиню, маска соскочила с её лица, и она изогнулась в немом крике, лицо её исказилось болью, и она стала похожа на те статуи, которые стояли у входа.

Я продолжала смотреть на Феличе, и увидела, что, как только маска с графини упала, лицо Феличе стало удивлённым. Глаза заметались, словно она кого-то искала. Потом она вдохнула и тени, оторвавшись от несчастной Воронцовой, потянулись к ней.

Но она не остановилась, она начала очень глубоко дышать, и, на теневом уровне было видно, как с каждым её вдохом к ней стягивались тени, а люди, находящиеся в зале, начали бледнеть.

И вдруг она меня увидела. Я физически ощутила это и, отведя взгляд от теней, столкнулась с ней глазами.

Это была древняя, и невероятно сильная сущность. И в этот момент я поняла, что либо сейчас, либо никогда. Бывают такие моменты в жизни. Когда ты точно знаешь, что вот он настал тот самый момент и именно сейчас надо делать этот шаг.

Иконка у меня на груди стала горячей, такой горячей, что даже кожа запульсировала под ней, словно отсчитывая какие-то неведомые мне секунды.

И время замедлилось. Мне казалось, что я нахожусь в каком-то вязком киселе, но при этом я самая быстрая среди всех.

Я налила воду из графина в стакан, и быстро, на всякий случай три раза прошептала наговор, и повернулась, чтобы пройти к императору, который тоже застыл, словно муха в янтаре в этом остановившемся мгновении.

Я шла, держа стакан с водой, как, наверное, рыцари, держали меч перед последним боем. И воздух вокруг становился всё плотнее, всё гуще, и вот я уже с трудом различала Александра, и каждый мой шаг, это преодоление, это боль, я словно шла босыми ногами по битому стеклу.

И когда мне осталась всего половина шага, я поняла, что дальше мне не пройти, и я выбросила руку вперёд и выплеснула воду в лицо императора.

Глава 31

Я увидела это за долю секунды до того, как всё случилось.

Человек в маске ворона стоял чуть в стороне от толпы, и в опущенной руке у него что-то тускло блеснуло. Краем глаза я увидела, что это был пистоль и направлен он был прямо в грудь императору.

Размышлять было некогда. Я сделала ещё шаг вперёд, и этот шаг дался мне несоизмеримо легче, чем все остальные, и закинула руки на плечи императора, разворачиваясь спиной к убийце и закрывая Александра собой.

Почувствовала, как сильные руки легли мне на спину. И когда я подняла глаза, я увидела, что Александр смотрит прямо на меня.

— Даша? — тихо спросил он.

Я стащила маску с лица, и он сделал то же самое. И в глазах его я увидела того самого Александра, вместе с которым мы когда-то спорили о судьбе рода Пожарских. Того Александра, кто взвалил на свои плечи всю тяжесть империи в тот день, когда его отец лишился магии. Того, кто, чтобы уберечь, отослал меня учиться на остров, где-то глубоко внутри понимая, что главе рода не выжить, пока она не станет совершеннолетней, а у него не будет времени приглядывать за мной.

Он ведь не знал, что моё совершеннолетие давно наступило. Правда, в другом мире.

И я не знаю, что на меня нашло. Может, всё дело было в этом мгновении — когда его лицо оказалось так близко, а такие знакомые глаза смотрели прямо в мои. Я потянулась к нему.

И, нет. Я не поцеловала его. Я просто коснулась губами его губ.

Невероятно долгую секунду ничего не происходило. А потом я не услышала, я почувствовала, как он выдохнул:

— Даша…

И икона, оказавшаяся в этот миг между нами у самого сердца, вдруг снова нагрелась, став тёплой. Не обжигающе горячей, какой была ещё недавно, а приятно тёплой.

Что творилось вокруг, я даже не видела.

А потом раздался крик. Вскрикнула женщина

Я вздрогнула и обернулась. У стола, схватившись за грудь, оседала на пол Феличе Бальзамо. Её лицо, которое весь вечер меняло обличья, снова стало статичным. Да и вокруг всё снова нормализовалось, теневой мир, издевавшийся над моим зрением с самого начала вечера, исчез.

Феличе оседала, кто-то подхватил её, но смотрела она на императора, и даже протянула руку в его сторону.

— Помогите же ей кто-нибудь, — произнёс Александр.

Голос его был ровным, словно ему не было никакого дела до женщины, которой стало дурно. Так и должен был отреагировать император на ту, кто случайным образом попала в высокое общество, не имея ни титула, ни манер.

Кто-то из дам поспешил, на ходу доставая из маленькой сумочки нюхательную соль. Феличе застонала, и вдруг перестала падать, как будто бы её дурнота странным образом отступила.

— Александр, — пропела она тем мягким, певучим голосом, от которого ещё в прошлый

Император даже не шелохнулся.

— Вам сейчас помогут, госпожа Бальзамо, — произнёс он и снова повернулся ко мне. — Даша, как ты здесь оказалась?

— Меня пригласили, — ответила я.

И тут же вспомнила, что с другой женщиной в этом зале тоже произошло что-то странное, вот только там это не было притворством.

— Ваше Величество, там что-то случилось с графиней Воронцовой. Идёмте.

Мы отошли, а перед этим, я краем глаза успела заметить, как Феличе оттолкнула подскочившего к ней придворного и уже стояла сама безо всякой помощи. Мне казалось, что я чувствую, как она смотрит мне вслед. Так смотрят, когда уже решили, кого убьют первым.

Графиня Воронцова, к моей радости, оказалась жива.

Она сидела в принесённом кем-то кресле, бледная, глаза её были прикрыты. Я встала рядом, взяла её руку. Рука у графини была слабой и холодной, хотя в зале было довольно тепло. А взяв её руку в свою я ощутила, как от моей ладони к ней потекло тепло.

Графиня открыла глаза.

— Я не знаю, кто вы, — тихо, почти что шёпотом сказала она. — Но прошу вас… не отпускайте меня.

Но я не могла долго находиться возле неё, потому что за моей спиной стоял император.

И я боялась и заговорщиков и Феличе. Потому как знала, что стоит Феличе снова в него вцепиться, и всё, что я сделала, рассыплется в прах.

Я только сейчас поняла замысел заговорщиков. Сам наговор безусловно обладал силой, особенно в устах мага. Но он был слаб, против того заклятия, которое наложили на императора. Теперь-то я в этом не сомневалась. Просто сейчас всё сложилось, помимо наговора у меня было благословение и икона, и я была уверена, что если не это, мне бы ни за что не удалось вырвать императора из тех пут, куда он угодил. Даже на эти несколько минут.

Заговорщики меня обманули. Они и сами не верили в то, что их наговор освободит Александра, им нужно было именно это: несколько минут, когда император освободится от чужого колдовства и станет уязвим. Именно поэтому в зале был убийца.

«Остальное всё мы сделаем сами,» — сказал Аверьян Вяземский. И ведь не обманул.

Сволочь.

Но я смешала им все карты.

И теперь я не смела оставить императора одного ни на мгновение.

— С вами всё будет хорошо, — сказала я графине и сжала её пальцы, которые уже не были такими ледяными. — Только обязательно сходите в храм.

Я назвала ей адрес того самого храма, куда ходила сама.

— Исповедайтесь и попросите благословения. Попросите помощи и вам помогут.

По её глазам я видела, что она мне поверила. И, повинуясь какому-то странному наитию, я наклонилась и коснулась губами её лба. Как будто поделилась с ней частицей того благословения, что получила сама.

— Не ищите правду в странных ритуалах, —сказала я. — Её тут нет.

Я прижала ладонь к своей груди в районе сердца, туда, где всё ещё было тепло от маленькой иконки.

— И не отрекайтесь от истинной веры.

Потом я выпрямилась, взяла Александра под руку и стала искать по залу человека в маске ворона.

Но все вокруг уже снимали маски и теперь было не разобрать, кто носил какую маску. Зато в зале теперь было полно охраны, свет сделали ярче, и вообще, вся эта таинственная полумрачная атмосфера растворилась без следа.

Я обратила внимание, что у дальней стороны стола всё ещё стояла Феличе, а рядом с ней Калиостро.

Они не уходили, как будто бы ждали чего-то, или кого-то.

И я поняла, что мне нужно увести Александра. Я не знала, сколько продлится действие заговорённой воды, знала только, что оно временное.

— Александр Николаевич, — позвала я. — Мне очень нужно с вами поговорить.

— Конечно, Даша, ты можешь прийти ко мне в любое время. У тебя же есть это право, — улыбнулся мне император, и сердце моё забилось чаще.

Я вдруг поняла, что он ничего не помнит. И тогда я решила обозначить важное.

—Я несколько раз пыталась с вами встретиться, но почему-то не выходило. А мне нужно получить ваше разрешение на производство артефактов.

Голос его вдруг стал сухим и холодным:

— Это всё?

Я вздохнула: вот же какой обидчивый

— Я бы многое хотела обсудить, но я всё время не успеваю. Вас то нет, то у вас нет времени.

Он смотрел на меня пару мгновений. А потом лицо его смягчилось.

— Даша, у нас с тобой есть всё время мира.

«Эх, бедолага, — подумала я, — он словно живёт в каком-то странном мире, где всё хорошо». Но как ему сказать об этом я не знала.

Он смотрел на меня так, будто мы с ним общаемся каждый день, и нет никаких преград. Он был счастлив, и у меня не хватило духу его разубедить.

Зато я поняла кое-что другое. Как много можно успеть сделать, когда рядом с тобой стоит император, ты держишь его за руку и он раздаёт распоряжения.

Оказалось, что сам Александр не живёт в Восточной резиденции, она отдана Феличе, и здесь она проживает вместе с «братом» графом Калиостро.

И мне удалось уговорить Александра уехать в столицу. И даже уже сидя в карете, увозившей нас из Восточной резиденции, я чувствовала злобный взгляд Феличе.

Пока мы ехали в экипаже, я рассказала ему и про то, как проходила учёба, и про нашу с Машей идею насчёт производства артефактов тоже. Всё это время я продолжала держать его за руку. Он не отнимал, а мне так было спокойнее.

— Александр Николаевич, у вас же во дворце тоже есть такие стёкла, которые сделаны совместной магией? — спросила я и император кивнул, но тут же возразил:

— Так вам для такого обязательно нужна будет магия огнедержца, без этого не сработает.

— А я на что? — притворно возмутилась я.

— Вон оно что, — император всмотрелся в моё лицо, — ты такая сильная стала?

Я загадочно улыбнулась.

К тому моменту мы уже доехали до столичного дворца и поднялись в его кабинет. Александр приказал секретарю подготовить бумагу для приказа. Оказывается, императорские приказы писались на специальной бумаге, чтобы избежать подделки, на любой другой, подпись императора, даже искусно перерисованная исчезала.

А я стояла возле небольшого стола, расположенного около большого окна, с защитным стеклом, созданным с помощью той технологии,

Из императорского дворца я уезжала, держа в руках два приказа, и улыбалась, вспоминая, как Александр взял с меня обещание вернуться вечером.

«Я бы очень хотел, чтобы мы съездили к моему отцу, вместе, — сказал Александр, — мне кажется, что он будет рад тебя увидеть».

Конечно, я согласилась, и мне хотелось верить в то, что Александр ещё немного продержится. Но, уезжая, я видела, что речь его начала прерываться. Как будто бы начав говорить одну фразу, он забывает, о чём хотел сказать. Взгляд поменялся, появилась рассеянность, словно он что-то потерял.

Сердце моё обливалось кровью, я ведь знала, что наговор не будет действовать долго и всё равно надеялась.

Я знала, что уже к вечеру Александр забудет про меня, но сейчас мне всё ещё хотелось верить, что я ошибаюсь.

Глава 32

Два приказа, подписанных лично императором.

Один приказ давал мне высочайшее дозволение на запуск фабрики по производству артефактов, а вторым приказом я могла открыть двери Таганской тюрьмы и забрать оттуда Алексея.

Я сначала хотела подождать до утра, но проезжая по набережной поняла, что тюрьма будет по дороге, и поехала прямо туда.

В Таганской тюрьме очень удивились моему приезду. Кто же является за арестантом посреди ночи? Но приказ, подписанный императором, — это вам не простая бумажка. Начальник тюрьмы нисколько не возражал, как мне казалось, только попросил меня немного подождать.

Я прождала около часа.

А потом дверь в комнату, где я сидела, пытаясь не заснуть, открылась, но вошёл в неё вовсе не Алексей.

Вошёл Игнат Алабин.

— Дарья Николаевна, — протянул он. — Что же вы по тюрьмам бродите вместо того, чтобы спать?

— Так время нынче такое, Игнат Иванович, — ответила я ему в тон, еле сдерживая гнев, на слишком исполнительного начальника тюрьмы. — Всё нестабильно, всё так быстро меняется, что делать надо сразу, как решено что-то. Иначе к следующему восходу солнца всё может перемениться. А вот зачем потревожили вас, я, признаться, не понимаю. Вашего участия вообще не требуется.

— Да, с тем приказом что вы предоставили, моё присутствие и правду не требуется, — мягко согласился он. — Но мы ведь предупреждали вас, что Алексею Константиновичу нельзя находиться вне защитных стен тюремного заведения.

Он говорил… слова, те самые, что уже произносил, пытаясь убедить меня в правильности их подхода, но… я уже убедилась, что этому странному «союзу спасения» верить нельзя. И сейчас всё это казалось делалось для того, чтобы потянуть время.

Ведь после того, когда я на приёме увидела дуло пистоля, направленное в грудь императора, я уже не понимала, что ожидать от этих людей, поэтому больше не собиралась участвовать в их играх.

Что-то во мне лопнуло.

— Значит, так, — сказала я, и по венам моим побежал огонь. — Играть с вами в словесные игры я более не намерена. Приведите моего брата.

Не знаю, что увидел ледяной маг в моих глазах.

Но через пятнадцать минут мы с Алексеем вышли из дверей Таганской тюрьмы.

Кучер задремал на облучке, и мне пришлось его растолкать. Мы поехали домой. Над Москвой поднимался рассвет, обещая погожий день. Алексей молчал, напряжённо глядя перед собой.

— Лёша, — сказала я, вздыхая. — Не молчи, я уже поняла, что ты рассказал мне не всё. Можешь больше не скрывать. Ты ведь с ними, да?

Он не сразу ответил.

— Даша… — Голос его сорвался. — Я был… я просто не знал, что они готовы зайти так далеко.

— Знаешь, Лёш… — Я смотрела на светлеющее небо. — А ведь сегодня ночью они едва не убили его. И меня использовали для этого.

— Прости. — Он схватил меня за руку и зашептал отчаянно. — Прости меня, Даша, просто… без тебя было так тяжело.

— Да, — тихо сказала я, освобождая руку. — Я уже поняла.

Когда мы подъехали к дому, и я, расплатившись, наконец-то отпустила несчастного кучера, перед тем как войти в дом попросила Алексея:

— Сразу зайди к матери.

— Она, наверное, спит. — выразил сомнение Алексей.

— Она не простит нам, если мы её не разбудим. Зайди. А я пойду отдохну. За завтраком решим, что делать дальше, сейчас уже ничего не соображаю, очень устала.

Но не успели мы войти в дом, как наткнулись на Анастасию Филипповну, которая дремала в кресле.

Открыв глаза, она сначала не сообразила, что действительно вилит Алексея, какое-то время просто смотрела на сына. Но, когда осознала, что это не продолжение сна, она бросилась к нему, и глаза её вспыхнули такой радостью, что я мысленно обругала себя. Зря я послушалась этих спасителей империи. Надо было первым делом вытаскивать Алексея из тюрьмы. Ну да ладно. Всему своё время.

Оставив Алексея с матерью, я со спокойной душой поднялась к себе. По дороге заглянула к Маше — прислушалась. Подруга спала, из её комнаты было слышно только спокойно дыхание.

По-быстрому освежившись, я рухнула в постель, рассчитывая проспать, как минимум до обеда.

Но внутренний будильник всё равно не дал мне отоспаться. Проснулась я рано, и посмотрев на часы, поняла, что всего удалось поспать не больше трёх часов. А выйдя из своей комнаты поняла, что меня разбудило.

В доме уже пахло оладушками.

Любимыми оладушками Алексея. Весело подумала, что скоро мы с Машей станет толстыми и пузатыми, потому что Анастасия Филипповна закормит нас любимыми лакомствами своего сына.

Я спустилась в столовую, а через пару минут в дверях появилась Маша.

— Дашенька, привет! — Она кинулась ко мне. — Как ты? Я так волновалась! Ждала-ждала тебя, а ты всё не приходила…

— Маша, — улыбнулась я, — зато у меня сюрприз.

И в тот же миг я услышала в коридоре уверенные шаги. Дверь распахнулась и в проёме появился Алексей.

— Алексей, тебя выпустили! — ахнула Маша. И тут же обернулась ко мне: — Даша, тебе удалось встретиться с императором?

— Удалось. И даже удалось получить разрешение на освобождение Алексея и дозволение на запуск фабрики.

Алексей был уже выбрит, причёсан, лицо его было всё еще немного бледным, но глаза были счастливыми.

Я успела съесть три оладушка, когда раздался звонок в дверь.

Все повернулись ко мне.

— Даша, — Маша нахмурилась, — ты кого-то ждёшь?

А внутри у меня вдруг возникла пустота. Такой верный признак сработавшей интуиции. Когда ты точно знаешь, что сейчас случится что-то плохое. Я опустила руку в карман и нащупала артефакт переноса. Это придало мне уверенности, что я всё ещё управляю ситуацией.

— Я открою, — сказала Анастасия Филипповна, придержав Алексея, который было привстал.

Прошло с полминуты и в дверях столовой появилась тётушка. Лицо у неё было растерянное. Ей пришлось посторониться, потому что вслед за ней в столовую шагнул… граф Калиостро.

Он сразу нашёл меня глазами.

— Дарья Николаевна, я бы хотел с вами поговорить.

Это было так странно видеть Калиостро в своём доме, утром, да ещё и под аромат тётушкиных оладий.

Я невольно положила руку на грудь. Туда, где под платьем находилась иконка. Никакого тепла я не чувствовала. Что это значит? Означает ли это, что морока сейчас нет? Или то, что вчера вся волшебная сила из иконки вышла?

Но стоило об этом подумать, как самой же смешно стало: как же может сила из иконки выйти, сила-то её в вере.

Я встала:

— Анастасия Филипповна, Маша, Алексей, садитесь завтракать, меня не ждите.

И, обратившись к Калиостро, кивнула:

— Пройдёмте в кабинет, граф.

Весь путь до кабинета граф шёл за мной молча, не пытаясь даже догнать или пристроиться рядом. А перед дверью, стоило мне взяться за ручку, он положил свою руку поверх моей, я даже вздрогнула, но почему-то руку не отняла. Его рука была обычная, тёплая, сухая.

—Дарья Николаевна, — зашептал он, обжигая горячим дыханием мою шею, — бегите, прямо сейчас, бегите.

Я повернулась, чтобы потребовать объяснений, но Калиостро за моей спиной не было. А я всё ещё продолжала ощущать тепло его руки.

Я в задумчивости пошла в сторону столовой, я вдруг услышала:

— Господа, — говорил незнакомый мужчина, слегка хриплым, будто простуженным голосом, — нам нужна Дарья Николаевна Пожарская.

Ему ответил Алексей:

— Что вам угодно?

И тут я услышала то, что не ожидала.

Сначала раздалось шуршание, словно разворачивали бумагу, а потом я услышала и слова, просыпавшиеся на меня тяжёлыми камням:

— Приказ Его Императорского Величества. Арестовать Дарью Николаевну Пожарскую за покушение на императора.

— Можно взглянуть? — Голос Алексея прозвучал на удивление спокойно.

Спустя несколько минут Алексей сказал:

— Дарья Николаевна скоро спустится.

Мужчина, а скорее всего это был офицер сказал:

— Могу ли я пройти к покоям госпожи Пожарской?

— Нет, конечно, — твёрдо ответил Алексей, — ждите здесь.

Я вспомнила, как в первый же день после пансиона забрали Алексея. Люди в чёрной форме без знаков отличия.

Надо было что-то делать, Алексей выиграл для меня время. А Калиостро? А был ли он вообще?

Никак не могу понять, на чьей он стороне. Но время поджимало, и я пошла к себе. Вот только я не собиралась спускаться. В комнате я прихватила пальто, подумав, что в устье реки Тунгуски может быть уже прохладно.

И, активировав артефакт переноса, шагнула в открывшийся портал.

Глава 33

Вот и нанесла Феличе ответный удар. Не простила мне, что пусть и на короткое время я освободила Александра от влияния.

Почему я представляла себе, что окажусь на высоком утёсе стоя на ветру над рекой?

Вместо этого я стояла посреди городской площади. По ней сновали люди. Торговки зазывали к лоткам с пирожками, пахло жареной рыбой и хлебом. Вся эта обыденность живого, шумного города, названия которого я не знала, заставила меня растеряться. И, честно говоря, я представления не имела, где очутилась.

А ещё здесь было жарко.

Я стояла в своём тёплом пальто, взятом в расчёте на сибирскую погоду, и смотрелась среди всех тех, кто был одет в летнее, как человек, перепутавший время года.

«Боже мой, — с содроганием подумала я, — а туда ли меня вообще занесло?»

Мысль была неприятной до дурноты. Что, если мне намеренно выдали артефакт с неверной настройкой, и вместо Сибири он забросил меня куда-нибудь на Юг? И здесь нет ни Давыдова, ни неизвестного Пожарского, ни Подкаменной Тунгуски, и теперь сбудутся все мрачные предсказания Калиостро.

Я заставила себя выдохнуть. Паникой делу не поможешь.

Первым делом надо было понять, где я. И понять так, чтобы не привлечь к себе ненужного внимания. Неизвестно, сколько времени понадобится Тайному приказу, чтобы найти меня и выполнить «приказ» императора.

Я задумалась, и поняла, что надо идти на почту. Или почтамт. На почте есть книга адресов, скорее всего там я и узнаю, в каком городе необъятной Родины я оказалась.

Я переложила пальто в другую руку и остановила проходившую мимо женщину.

— Простите, вы не подскажете, где здесь Почтамт?

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Вам, верно, губернскую почтовую контору надобно?

Я мысленно поморщилась: точно, город-то явно губернский.

— Да-да, почтовую контору, конечно.

— Тогда вот, смотрите, видите, третья улица от площади, — она махнула рукой в сторону, и я увидела, что от площади, и правда, будто лучи от солнца, расходятся улицы. — Вот там угловое здание, это и есть почтовая контора.

— Простите ещё раз. — Женщина уже отвернулась, но я окликнула её снова. — А не подскажете, как улица называется?

— Так Благовещенская, — улыбнулась она. — За почтамтом церковь Благовещенская, оттого и улица. А раньше-то Качинской звали.

— Спасибо вам большое.

Женщина кивнула и пошла своей дорогой, а я — через площадь. И только на ходу спохватилась, что зря так быстро её отпустила, женщина, судя по всему, поговорить любила, может и рассказала бы про город, глядишь, я узнала бы что полезное. Но возвращаться и догонять было уже странно. А мне сейчас странности ни к чему.

Впрочем, стоило мне войти в здание почтовой конторы, как я поняла, что расспросы и не понадобятся.

Под потолком просторного зала висел герб. Красный щит, а на нём золотой лев, вставший на задние лапы. В правой он держал лопату, а в левой — серп.

Мне даже стало легче дышать.

Я смотрела на этого льва и

Енисейская губерния. Красноярск, губернская столица. Значит, портал не подвёл и перенёс ровно куда следовало. Только вот здесь расстояния такие, что от Красноярска до места легко может быть километров пятьсот.

Но когда я подошла к карте губернии радость моя увяла. От Красноярска до того места, куда мне нужно было попасть, было не пятьсот километров, а… тысяча.

«Какой идиот настраивал этот артефакт?» — с чувством подумала я.

Осторожно, достав артефакт из кармана и раскрыв ладонь, с удивлением увидела, что заряд в камне ещё оставался — может, его и хватило бы на эту тысячу. Но проверять на себе было страшно, возможно, они поэтому его и настроили на город, потому что в тайге сложно точку найти.

Вспомнила, что есть умельцы, но нужен якорь, либо точное месторасположение, дом, площадь, фонтан, либо человек, на которого настройку сделают. Вариантов у меня немного, если точно всего один, да и тот относительный, потому как, сама я перенастроить не смогу, а где искать здесь того, кто сможет, я себе не представляла.

И вот тут снова пришла мысль. Сколько я смогу здесь находиться, пока меня разыщут.

Как быстро до здешних властей доберётся весть, что княжну Дарью Николаевну Пожарскую велено арестовать?

Размышления эти, разумеется, ни к чему хорошему не вели. Но и сидеть сложа руки, ожидая у моря погоды, было не лучшим выходом. Я решила, что для начала найду ночлег, а дальше буду решать.

И я уже собиралась встать, как в этот самый миг двери почтовой конторы распахнулись. И я выдохнула с облегчением.

На пороге стоял Денис Васильевич Давыдов.

Он обвёл зал глазами, будто искал кого-то. Я вскочила, сердце подпрыгнуло к горлу. Его взгляд наткнулся на меня, и уголки губ едва заметно дрогнули. А потом он сделал едва заметный знак рукой: мол, не подходи.

Откашлялся в кулак, показав глазами, чтобы я шла за ним, и вышел.

Я выждала мгновение, и пошла следом.

На улице он свернул в сторону, противоположную площади, и зашагал не оборачиваясь. Я держалась поодаль, стараясь не потерять его из виду. Вскоре он свернул, я ускорила шаг, но свернув за ним увидела, что это не конечная точка. Мы прошли ещё одну улицу, прежде чем Давыдов остановился у небольшого дома из серого камня.

Я замедлила шаг, не зная, подходить или лучше подождать. Давыдов поднялся по ступеням и скрылся внутри, но дверь за собой оставил приоткрытой.

Я оглядела улицу, никого не увидела, и быстро вбежав по ступенькам, вошла в дом.

Когда дверь за моей спиной закрылась, Давыдов, улыбнувшись, сказал:

— Дарья Николаевна… Ну наконец-то. Я уж и не чаял вас дождаться.

Глава 34

—Денис Васильевич, — я так обрадовалась, что у меня даже слёзы к глазам подступили. — А я-то как рада! Я же мечтала с вами увидеться с того самого дня, как вышла из пансиона, а вас всё не было и не было.

И я всё-таки расплакалась.

— Ну, полноте, Дарья Николаевна, Даша, всё хорошо, — Денис Васильевич, как и многие мужчины не выносил женских слёз, отчего он сразу начинал чувствовать себя виноватым.

— Ничего не хорошо, всё ужасно, — я вообще себя не узнавала, и что это я так расклеилась.

«Наверное, вдруг поняла, что есть кто-то на кого можно хоть немного опереться, и расклеилась»

Заметила, что граф чувствовал себя крайне неловко, и отправила его за водой.

— Денис Васильевич, мне бы водички? — всхлипывая попросила я.

И граф Давыдов радостно убежал.

К тому моменту, как он снова появился, я уже успокоилась. Но вода, конечно, лишней не была.

— Скоро обед, — извиняющимся тоном произнёс граф Давыдов, — поэтому чаю не предлагаю, — и я поняла, что это у меня только что завтрак был, а в Красноярске точно время обеденное.

После того, как мы с Денисом Васильевичем перешли в просторную гостиную, и расторопная служанка накрыла скромный обед, я задала вопрос, тот самый, без ответа на который, даже поесть бы толком не смогла.

— А как вы узнали, что я прибуду сегодня, да ещё и в почтовую контору пойду?

— Артефакт переноса с секретом у вас, Дарья Николаевна, — усмехнулся Давыдов. — Как только вы его активировали, я уже знал об этом.

И Денис Васильевич достал из кармана один в один похожий камень.

— Вот, поглядите, — сказал он и положил артефакт на стол.

Я достала свой и положила рядом. И как только два камня оказались рядом, я услышала звук, как будто у меня в ухе зазвенело, а потом поперечные полосочки на камнях засветились.

— Вот так я и узнал, — улыбнулся граф.

А мне стало нехорошо: неужели граф заодно с Вяземским и остальными «спасителями Отечества»?

Видимо, что-то отразилось у меня на лице, и граф сразу это уловил.

— Дарья Николаевна, даже не смейте думать про меня плохо! — возмущённо воскликнул он, — я этот артефакт самолично выдал Льву Алабину, чтобы он его до вас донёс.

— Льву? — растерянно повторила я.

—Льву, — кивнул граф.

— Вы хотите сказать, что Лев… — я не успела задать вопрос, как граф уже ответил:

— Лев Алабин нисколько не изменил своим идеалам, Дарья Николаевна, и остался таким же верным императору, как и мы с вами.

Я, услышав это, выдохнула. Стало радостно, что Маша не ошиблась, а вот я почувствовала неловкость за то, что не поверила Льву.

И теперь можно было и перекусить, еда: дымящаяся картошечка, и сочные кусочки рыбки в каком-то белом соусе так аппетитно пахли, что невозможно было устоять.

А вот после еды, мы снова вернулись к разговору.

— А почему вы здесь? — спросила я коротко, хотя в голове звучало продолжение вопроса: «а не там, с ним».

Но Давыдов понял.

— Иногда, чтобы остаться рядом и защитить, надо быть как можно дальше.

Я непонимающе смотрела на графа: раньше он не отличался любовью к иносказительству.

— Я не смог защитить его, Дарья Николаевна. — голос графа прозвучал грустно, — а потом было уже поздно, — добавил он мрачно.

— А сейчас? Сейчас не поздно? — и снова у меня закралось сомнение в том, что граф Давыдов вместе со «спасителями».

— Вы

Граф вздохнул:

— Нет, Дарья Николаевна, я не с ними, но… — граф замолчал, ненадолго, всего на несколько секунд, но мне хватило, чтобы понять. Что то, что я сейчас услышу, мне не понравится.

— Я не с ними, — повторил граф, — но, боюсь, что они правы.

Услышав такое от графа Давыдова, я чуть было не уронила бокал, который так и продолжала держать в руках. Хотя воду уже всю выпила.

— Да вы все с ума посходили! — я не верила своим ушам. Чтобы и граф Давыдов такое сказал, что же должно было произойти?

— Поймите, Дарья Николаевна, то, что сотворили с императором необратимо.

Я вся превратилась в слух, такого ещё никто не говорил, но, возможно, что кроме графа Давыдова никто и знал.

— Императору заменили ему глаза. А что такое глаза?

Я смотрела и сначала не понимала, как ответить, а потом вдруг мне стало очевидно:

— Зеркало души.

— Вот! — кивнул Давыдов. — Зеркало души.

И продолжил:

— И душа императора стала изменяться, потому что и видит он, и отражает не то, что есть на самом деле, а то, что надо им.

— Кому им?

— Тем, кто давно хочет забрать нашу землю и магию.

—И кто же это?

— Дарья Николаевна, вы на карту-то взгляните и вам сразу всё станет ясно. В Европах они же свою магию уничтожили почти, так периодически появляются у них маги, но и то, говорят, что магия их тёмная, злая, потому как от ритуалов полученная.

Выходило складно. Перенаселённая Европа, отсутствие достаточного количества пахотных земель и воды, слабая магия.

Но что-то опять меня смущало.

И я поняла. Перспективы Александра.

— А почему другого выхода нет? — я взглянула на Давыдова не как восемнадцатилетняя девица, только что выпустившаяся из пансиона. А как сорокалетняя Дарья Пожарская.

— Я же сказал вам, что то, что сотворили с императором необратимо.

— Кто это сказал? — спросила я.

Давыдов замолчал.

Спустя некоторое время он всё же сказал:

— Я.

— Я вам не верю, Денис Васильевич, я знаю, Александр ещё здесь, и помочь ему можно.

Давыдов обречённо вздохнул:

— Я хотел бы ошибаться.

— Что надо делать?

— Постойте, вот же вы шустрая. Помимо этого, есть и ещё кое-что.

И я поняла, что сейчас услышу про таинственного родственника. И не ошиблась.

— Я нашёл его случайно, Дарья Николаевна, и до сих пор не знаю хорошо это или плохо.

— А как вы его нашли? — спросила я.

— Мне помог Калиостро, — ответил Давыдов и я почувствовала, как на моей шее затянулась петля.

— Только не говорите, Денис Васильевич, что вы ему поверили.

— Не поверил, но потом увидел, и не смог пройти мимо.

«Я боялась спросить, что он увидел, не потому что я Калиостро поверила, в его мотивах ещё предстояло разобраться, а потому что Каланча подтвердила».

Наверное, поэтому вслух я спросила:

— А что я должна сделать?

— То же, что и обычно, — улыбнулся Давыдов.

Я с удивлением на него уставилась: что обычно?

— То, что делают огнедержцы: спасти.

До меня никак не могло дойти, пока граф не произнёс:

— Забрать пламя.

Глава 35

— Сколько ему лет? — спросила я, всё ещё надеясь на то, что нет никакого Пожарского, а, если и есть, то он уже достаточно взрослый.

— Восемь, — ответил Давыдов, одним словом, убивая всякую надежду на спокойную жизнь.

— Так он совсем маленький. И у него уже проявилась магия?

— В том-то и дело, Дарья Николаевна.

Появление магии всегда требовало присутствия старшего родственника или Источника, особенно у огнедержцев.

Я помолчала, попытавшись уложить новость в голове.

— А где он был всё это время? Почему о нём никто не знал?

— Кто-то очень постарался, чтобы его не нашли. — Давыдов потёр переносицу. — И я как раз пытаюсь выяснить кто.

— Но почему нас разделили? Почему я ничего о нём не помню?

Рассказывать Давыдову о том, кто я на самом деле, я не собиралась. За те годы, что я прожила здесь, в теле Даши Пожарской, я и стала Дашей Пожарской.

— Вот это, Дарья Николаевна, и странно. Вы были уже довольно большой, чтобы помнить брата.

— Денис Васильевич, так и Анастасия Филипповна о нём ничего не знает, иначе бы она мне об этом рассказала.

— Может дело в том, что он вам не родной. — Давыдов будто не заметил моей заминки, а может, заметил, но решил не трогать. — Он ваш кузен, сын Фёдора Пожарского, вашего дяди.

— Незаконный, он бастард? — осторожно спросила я. Это объяснило бы и тайну, и то, что его прятали.

— Нет. — Граф качнул головой. — Мальчик рождён в законном браке, — граф замялся, будто было что-то особенное в этом браке, и когда он продолжил выяснилось, что так оно и есть. — И вот тут самое любопытное, его мать — дочь эвенкийского шамана.

Я медленно выдохнула.

— То есть мальчик живёт здесь в Сибири, среди эвенков не потому, что его там спрятали…

— А потому что он часть племени, со стороны матери, — продолжил мою мысль Давыдов. — Да, только, Дарья Николаевна, ситуация сейчас критическая.

— Денис Васильевич, давайте по порядку. — я настолько была поражена такими новостями, что у меня в голове был сумбур.

— Да я бы и рад по порядку, — граф посмотрел на меня, и я впервые за все годы нашего знакомства увидела графа Давыдова по-настоящему взволнованным. — Но всё очень непросто, потому что мальчик маг, огнедержец, и нужен огнедержец, чтобы помочь ему справиться с магией.

Я встала.

— Я готова ехать хоть сейчас. Как его зовут?

— Серёжа. — Граф чуть смягчился. — Имя дал отец.

— А мать? Она жива?

— Мать погибла. — Он опередил вопрос. — Как и почему, мне узнать не удалось. Может, что-то пошло не так с магией.

Давыдов сложил руки в замок, будто простые движения помогали ему сосредоточиться:

— У эвенков магии нет, кроме шаманской. А это совсем другое. Шаманы говорят с ушедшими, иногда прозревают будущее. — Граф помолчал. —

— И что это значит «стало только хуже»?

— А то, — Давыдов посмотрел мне прямо в глаза, — что твой брат, похоже, один из сильнейших магов, и шаманы что-то потревожили, был выход пламени, они вроде как с этим справились, но не до конца, и теперь магия потоком идёт в землю.

Я села обратно.

— Когда едем? — спросила я ещё раз.

Давыдов улыбнулся:

— Нам надо с вами кое-кого дождаться и тогда сразу и поедем.

В голову мне тут же «полезли» Алабины, и лицо у меня, видимо, скисло.

— Неужто Вяземского или Алабиных ждём?

— Нет-нет. — Граф снова улыбнулся. — Этих людей вы будете рады видеть, думаю, если не сегодня, то завтра они уже будут здесь.

— И они прибудут так же, как я? И мы найдём их в почтовой конторе?

— Увы, им так не повезло. — Давыдов развёл руками. — Мощный артефакт переноса у нас был один — ваш. Им предстоит несколько переходов подряд.

Я поёжилась. Несколько переходов, один за другим, без передышки, для человека штука не из приятных.

Граф оказался прав.

Я и вправду обрадовалась, когда на пороге появились Николаша Шереметев и Ваня Балахнин. Правда, Ваня выглядел совсем скверно, он был бледный, как полотно. Ему, без магии, все эти переходы дались тяжелее, чем Николаше.

Похоже, что его немилосердно мутило после каждого перехода. Но морской офицер держался достойно. Глядя на него, никто бы не сказал, что человек только что одолел не одну тысячу вёрст.

— Ну вот, — довольно сказал Давыдов. — Я же обещал, что вы будете рады. Завтра на рассвете выдвигаемся.

Оказалось, попасть на землю эвенков артефактом переноса нельзя. Местные шаманы каким-то образом закрыли пространство, так, что сунешься магией, и либо не сработает, либо забросит так, что вовек не выберешься. Так что последнюю часть пути предстояло пройти по старинке, часть по реке, а часть пешком через тайгу.

— У нас будет проводник, — сказал Давыдов. — не заплутаем. Только прошу вас, господа маги, — и Давыдов строго поглядел сначала на меня, потом на Николашу, — магией не пользоваться.

— А вы там были? — спросила я.

— Я был, меня пустили. И поход не из лёгких, — граф виновато на меня посмотрел, — но не идти нельзя.

Я кивнула: подумаешь, поход не из лёгких, с такой командой справимся.

Меня волновало другое:

— Денис Васильевич, а как вы поняли, что это он — Пожарский?

Граф чуть улыбнулся.

— Он похож на тебя, Даша. Хотя разрез глаз у него, конечно, другой, материнский. Но то, что в них, отсветы пламени, я видел только у тебя. — Он помолчал.

И в этот миг перед глазами у меня встали страшные, притягательные глаза Калиостро — и его голос, обещавший взрыв.

— Он знает, кто он? — почему-то перед глазами стоял Алёша, такой какого я его увидела впервые, когда он сидел на полу комнаты и играл в кубики, не понимая, кто он есть.

— Он знает, что он воплощение Агды.

— Агды? — слово было для меня новым, а вот Давыдов пояснил.

— Это «громовая птица» эвенков, приносит грозы, молнии и гром.

И я вдруг совершенно ясно вспомнила, откуда Пожарские берут свою силу и куда отдают её обратно. В моей теории это была солнечная энергия. Но ни в одной книге, ни в одной академии, где изучали магию древних родов, об этом не было ни слова.

И я об этом тоже так никому и не сказала.

Ночью мы долго не спали, и даже Иван, который не сразу пришёл в себя, отпаиваясь кислым морсом, сидел с нами. Каждый из нас делился тем, что произошло.

С большим интересом все послушали мой рассказ о том, что произошло в Восточной резиденции.

—Так получается, что надо что-то сделать с Феличе? — воскликнул Николаша.

— Я не знаю, — покачала я головой, и, вдруг вспомнив, сказала:

— Денис Васильевич, а вот Калиостро вообще не был виден в теневом зрении, он… будто был пуст. Что это значит?

— Погодите, — встревожился Давыдов. — Я верно понял, что, сняв морок, вы не увидели у Калиостро второго облика?

— Не увидела.

Граф нахмурился:

— Я не знаю, Дарья Николаевна, что это значит, но как бы это ни оказалось хуже, чем если бы он как Феличе выглядел чудовищем.

Все замолчали.

Прервал молчание Давыдов, сказав:

— Слишком глубоко всё разрослось, тут надо осторожно. Одно знаю, что нельзя просто убить императора. Возможно, именно этого наши враги и добиваются.

Когда у меня начали закрываться глаза, а Николаша зевнул так, что чуть не свернул челюсть, Денис Васильевич отправил всех спать.

Наутро мы шагнули в портал, и, выйдя из него, я замерла.

Я уже видела это место.

Мы стояли на высоком утёсе. Куда ни глянь простиралось огромное зелёное море тайги, а далеко внизу, под обрывом, несла свои воды широкая быстрая река.

Енисей.

Именно это я и рисовала себе тогда, в первый раз, шагая в рамку портала, — утёс, ветер, река. Только вынесло меня в тот раз на городскую площадь Красноярска. А теперь картинка сошлась, будто иду я туда, куда и должна.

Надеюсь, что успею.

Глава 36

Одета я была по-походному, на мне были штаны и куртка. Юбку я соорудила себе с запа́хом и натянула поверх штанов. Если потом станет неудобно, сниму. У нас у каждого были рюкзаки, правда они были скорее похожи на мешки с верёвками, но вполне себе вместительные и удобные. На личный рюкзак я право отвоевала.

Что Николаша, что Ваня Балахнин, попытались проявить светские манеры и забрать мой рюкзак себе. Но я посчитала, что раз мы тут все в поход идём одной командой, то и ношу каждый должен нести.

Штаны, конечно, были широкие, из плотной ткани, концы я заправила в сапоги, чтоб не болтались. По меркам местной женской моды — не вполне прилично. Но там, куда мы шли, я полагала, что отношение к моде совсем другое.

Внизу, у воды, нас ждал проводник.

Он напомнил мне сурового индейца из

Я нарочно всматривалась, но трава под его ногами словно не приминалась. Магия это или какая-то особенная сноровка, я так и не поняла и решила расспросить его, если будет такая возможность. Кроме меня, похоже, таким талантам проводника никто больше не удивлялся.

Лодок было две, как объяснил Денис Васильевич: на этом участке Енисей на большой лодке не пройдёшь, слишком много здесь порогов да крутых поворотов.

Расселись по лодкам по двое, а в нашу с графом Давыдовым лодку сел ещё и проводник.

Поскольку гребли и вообще отвечали за движение лодки мужчины, у меня появилась возможность немного посидеть понаблюдать и подумать.

Я смотрела на Николашу и Ивана, сидевших в соседней лодке, особенно меня поразил Иван, который сильными движениями вёсел, словно играючи двигал лодку вперёд, и я вдруг заметила, как он переменился. Может перемена эта произошла не сегодня, но именно здесь, в этом диком и сильном месте это стало так заметно.

Я и в первую нашу встречу после пансиона заметила, что он уже не тот глупый мальчишка, что когда-то по дури едва накинул себе петлю на шею.

Да и Николаша здесь стал совсем другим. Его, вне роскошной гостиной особняка Шереметевых, я не видела ни разу. А здесь, в простой куртке, с волосами, убранными под картуз, он совсем не походил на барина. Даже черты лица его будто заострились. И эта сила в широких плечах, в больших ладонях, что с лёгкостью сжимались в огромные кулаки.

Глядя, как они с Иваном ловко управляются с лодкой, я вдруг поняла, что вижу, как проявляется настоящая родовая способность — брать на себя ответственность. Ту самую, которую не смогли взять их отцы.

Вот и Николаша не пошёл лёгким путём. Легко же было, оставаясь в столице, решить — убьём императора. Нет, Николаша, в отличие от своего отца, взял на себя ответственность найти решение.

И в душе у меня разлилась гордость. Гордость за то, что я принадлежу этой земле — земле, которая рождает вот таких людей.

Вёсла мне, конечно, не доверили. Задача у меня была простая: сидеть на вещах, держать их и — самое главное — не вывалиться из лодки. Немного пройдя по широкой и довольно спокойной глади, мы вскоре узнали за что, реку назвали Енисей*.

(*Название реки происходит от эвенкийского слова Ионэси (Ионесси), что буквально переводится как «большая вода». Это имя трансформировалось из древне-ненецкого Енэсий)

Дальнейший наш путь по реке напоминал катание на американских горках, и я, честно говоря, не думала, что просто сидеть и держать поклажу будет так тяжело. Как сказал проводник:

— Держись, дева, сейчас пойдём сквозь Осиновскую щеку*.

(*Осиновский порог (Осиновские щеки) находится в месте, где река прорезает скалы Нижнетунгусского плато. Здесь Енисей сужается в узкое ущелье, окруженное высокими гранитными скалами («щеками»). Именно здесь возникают мощные водовороты).

И я держалась, хотя каждый раз была уверена, что вот именно сейчас я из лодки и вывалюсь, вместе с нашими мешками.

Но раз мужчины управлялись с вёслами, управилась и я: ни одной сумки, ни одного рюкзака не потеряла.

По реке мы шли почти полдня. Выгрузились уже, когда начало темнеть.

Мужчины развели костёр и жарили рыбу, наловленную тут же, в Енисее, — она клевала, стоило сунуть в воду удочку. Проводник с непроницаемым лицом наблюдал, как Николаша по-детски радуется каждой пойманной рыбине. А потом молча наточил большим ножом острую палку, снял сапоги, закатал штаны, зашёл в воду — и разом вытащил наколотые на палку две здоровенные рыбины.

Разумеется, Николаша с Иваном тут же полезли повторять подвиг. Первым смог Иван, не посрамил Российский флот. А на Николашу было жалко смотреть — я всерьёз думала, что он посинеет, вода-то ледяная. Но и он всё-таки вытащил свою рыбу.

Угадайте, кому досталось чистить всё это великолепие?

Хорошо ещё, у проводника нашлась соль, столько рыбы мы за раз не съели бы. Он достал мешок из специально выделанной кожи, а потом одобрительно похлопал меня по плечу: оказалось, что чищу я по всем правилам таёжной науки. С благодарностью я вспомнила нашего трудовика в приюте — вот уж не думала, что эта наука мне пригодится.

Проводник, которого, как я наконец-то узнала, звали Гирман, пересыпал рыбу солью, плотно перевязал мешок, а одну рыбину унёс, примерно метров на сто от стоянки.

Я, удивившись, спросила:

— Зачем ты это сделал?

— Дар, — коротко ответил мужчина. — Хозяину леса.

И на рассвете, мне показалось, что там, куда он относил рыбу, плескался медведь.

— Теперь он не помешает нам пройти, — сказал проводник, заметив, что я застыла и смотрю в ту сторону.

Я переглянулась с Николашей, он, оказывается, тоже проснулся и тоже смотрел туда же.

— Или придёт просить добавки, — заметил Николаша.

И повесил ножны на пояс. Проводник только неодобрительно покачал головой.

Но я понимала Николашу, нам так было спокойнее. Потому что магией нас попросили не пользоваться, а как нам столичным магам чувствовать себя в безопасности, вот когда у тебя на поясе кинжал, или пистоль, тогда и в лесу не так страшно.

Сложно было магией не пользоваться, особенно Николаше, он как маг земли, наверняка чувствовал здесь силу, но нас об этом ещё в Красноярске попросил Давыдов.

И накануне вечером, когда мы сидели возле костра, он, внимательно взглянув на воодушевлённого удачной рыбалкой Николашу, ещё раз напомнил.

— Понимаете, господа маги, шаманы эвенков договорились с духами, что те берегут их землю. И теперь, не всякая магия здесь сработает. А может и обернётся так, что мы никогда туда не дойдём. Поэтому лучше не рисковать, ведь неизвестно, как их духи это примут.

Я обратила внимание, как быстро оправился Иван, и вообще выглядел он здесь по-другому, как будто бы светился.

Я и спросила его:

— Иван, как ты?

— Знаешь, Даша… — Он вдохнул полной грудью. — Впервые с того дня, как у меня исчезла магия, я чувствую себя полным сил. У меня так бывает только в открытом море, когда земли не видно вовсе. А сейчас удивительно, но будто сила бурлит прямо в жилах. — Он помолчал, глядя на тайгу. — Если бы я знал, что на свете есть такое место,

По реке мы прошли больше сотни вёрст. Теперь предстояло пройти столько же по тайге. Но, судя по всему, духи эвенков были не против нашего прихода. А может дар проводника Хозяину леса сработал.

Шли мы легко, ни разу ничего неприятного не произошло. Вот только юбку мне всё же пришлось снять, и осталась я в своих прекрасных штанах. Мне было удобно, да и проводник одобрительно кивнул. Зато Николаша с Иваном теперь стыдливо отводили от меня глаза, и это, признаться, меня даже забавляло.

А через два дня я вдруг поняла, что мне жарко.

Ещё день назад, остановившись на ночной привал, мы кутались у костра, ведь лето здесь северное, ночами зябко. А сейчас, тоже, когда стемнело и мы готовились к ночлегу, я поймала себя на том, что хочу не надеть запасную куртку, а есть желание снять ту, что на мне.

Я огляделась. Все мужчины тоже сбросили куртки и сидели в рубашках.

— Господа, — спросила я, — а почему так жарко?

Проводник пробормотал что-то неразборчивое, но мне показалось, что имя, то, которое назвал граф Давыдов — «Агды».

Я перевела глаза на графа. А Денис Васильевич посмотрел на меня загадочно и нахмурился.

— Да, Дарья Николаевна, шаманы и сами не понимают. Что поделаешь, если они никогда не видели, как огненная магия способна греть землю. — Он кивнул куда-то вперёд, в глубь темнеющей тайги. — Чем ближе мы к месту, где живёт ваш брат, тем теплее. Подумайте только, сколько силы в нём, ведь он ребёнок, а уже согревает целый край.

Я смотрела в ту сторону, куда он кивнул.

И впервые по-настоящему испугалась, что мы можем не успеть.

Глава 37

Император Александр

Утром его снова тошнило.

Это повторялось уже несколько месяцев. Сначала лекари разводили руками: «Вы полностью здоровы».

Потом выявили проблему с желудком — поправили, стало легче. Но вскоре началось снова. Лекари обнарудили проблему с почками — тоже поправили. Потом с печенью, потом с селезёнкой. Потом… всё пошло по кругу.

И вот его снова тошнит. Он не говорил никому — ни Феличе, ни её брату, графу Калиостро. Пару недель назад его камердинер, Степан Подтягин, тот, что служил ещё его отцу, и прятался, когда появлялась Феличе. А когда Александр спросил его: «Почему?». Тот сказал, что боится, что он ей не понравится и Александр его выгонит.

Александр тогда посмеялся, но глядя на серьёзный вид Степана, больше над мнительностью верного ему человека не потешался.

А месяц назад тот же Степан привёл к нему знахаря.

— Ваше Величество, Христом богом молю, пущай посмотрит. Он мужик правильный, ежели что есть, сразу скажет, юлить не будет.

И Александр согласился.

Знахарь и вправду оказался… мужиком. Одет чисто, опрятно, Александр обратил внимание на руки. Широкие большие ладони, со следами мозолей.

Он только взглянул на императора — коротко, будто мимоходом — и сказал:

— Ты уж прости, батюшка-государь, а только правду тебе скажу. Хошь казни, но только недолго тебе осталось.

Александр смотрел на него и вдруг ему показалось, что всё это не взаправду. Сложно принять, когда тебе едва за тридцать, а тебе говорят, что жить тебе осталось немного.

— Откуда ты такой прозорливый? — спросил он наконец.

Мужик оказался с алтайской деревни, ровно оттуда, откуда и Степан был.

— Мне долго глядеть не надо. — Знахарь пожал плечами. — Я хвори как тени вижу. И твоя большая. Пока будто спит, а уже просыпается, оглянуться не успеешь — сожрёт. — Он помолчал, будто вспомнил что-то очень нехорошее. — Видал я такое, один раз.

— И помочь никак нельзя? — спросил взволнованный Степан.

Мужик, которого звали Ефим, ответил прямо глядя на царя:

— Я, батюшка, магии не обучен, а только по опыту знаю, что коли завелась в человеке этакая тень — не жилец человек.

И тогда Александр созвал лекарей из старой гвардии, тех, кого почему-то не оказалось во дворце, но Степан всех отыскал и привёл.

Собралось трое, долго щупали, осматривали, сканировали магией, совещались — и вынесли вердикт.

— Болезнь есть, ваше величество, и правда опухоль. Но странная, потому как присосалась она не к одним внутренним органам — она каким-то образом проросла и в магические каналы. Оттого удалить её без ущерба для вас пока не представляется возможным.

— Но попытаться можете?

— Можем. — Самый старший из лекарей, дворянин, получивший дворянство за военные заслуги, Михаил Добрынин, ответил осторожно. — Только не поручимся за последствия.

Но Александру решимости было не занимать:

— Под мою ответственность.

Феличе он отослал. Она сопротивлялась, не хотела уезжать — и уступила лишь после того, как он пообещал приехать к ней этим же вечером. Хотя сам уже не знал, сумеет ли сдержать слово.

Прелесть магического врачевания в том, что нет ни разрезов, ни крови. Три лекаря соединили свою силу, и, направив её на опухоль, начали лечить.

Боли не было. Воздействие длилось всего несколько секунд — а потом Добрынин остановился сам и остановил коллег.

— Всё — сказал он, оттирая пот со лба, — Теперь надо ждать.

К вечеру императору стало хуже. Теперь тошнило не только по утрам, но и по ночам. В Восточную резиденцию он, разумеется, не поехал.

Через сутки Феличе приехала сама, но Александр распорядился не пускать, что дворцовые слуги, с подачи Степана с радостью и сделали, хотя, конечно было страшно, когда красавица стала топать ножкой и грозиться всех уничтожить.

Вернулась Феличе на следующий день, и её снова не пустили.

И это дало неожиданный результат.

На третье утро, проснувшись всё от той же дурноты, Александр вдруг вспомнил, что обещал встретиться с Дашей Пожарской.

Он позвал камердинера и попросил:

— Пришли ко мне графа Давыдова.

Камердинер побледнел, сглотнул и, глядя куда-то мимо императора, выговорил:

— Ваше императорское величество… так ведь уже год как вы сами отослали Дениса Васильевича.

Александр посмотрел на него удивлённо. Пьян он, что ли? Да нет, вроде, на пьяного не похож.

И тогда Александр приказал кликнуть секретаря.

Секретарь — молодой, подтянутый офицер с папкой в руках — явился быстро.

— Покажи журнал встреч за последнюю неделю. А лучше за месяц.

И у секретаря лицо тоже стало бледным, но журнал он протянул.

Александр раскрыл журнал… и не поверил глазам. Ни единой встречи по государственным делам там не было.

— С кем

— С госпожой Феличе, графиней Бальзамо, — отрапортовал офицер.

— А ещё?

— Балы, приёмы… — Секретарь торопливо листал страницы. И вдруг радостно воскликнул: — Вот, одна встреча была записана. Дарья Пожарская. И князь Вяземский записывался. Но подтвердить я им не смог и встречи пришлось отменить.

Александр молчал, и внутри у него поднималось понимание, что происходит что-то очень неправильное. Что-то держит его, как муху в паутине, и чем больше он пытается освободиться, тем больше запутывается.

Он стиснул зубы и, пересиливая мутную пелену, что снова наползала на сознание, приказал:

— Собери министров с докладами. Сегодня же.

***

Дарья Пожарская

От Подкаменной Тунгуски нас отделял, по словам Гирмана, всего день пути. Но чем дальше мы шли вглубь тайги, тем жарче становилось.

Даже когда мы проходили мимо лесного озера, и проводник сказал:

— Здесь холодные ключи бьют, далеко не заплывайте.

Мы убедились в том, что здесь жарко и уже очень давно.

Купаться хотелось всем. Сначала окунулись мужчины, потом они отвернулись, и в воду залезла я. Может, когда-то это озеро и было ледяным, но теперь сверху вода прогрелась так, что о холоде и речи не шло

По ощущениям было жаркое лето. А когда на берегу я нашла землянику, стало окончательно ясно: в землях эвенков завелось своё персональное маленькое солнце.

И вскоре у одному ему видимой границы Гирман остановился.

— Отсюда вас должны забрать, — сказал он.

Сел, развёл костёр, вытащил из кармана мешочек с какими-то сушёными листьями и бросил их в огонь. Вверх тут же взметнулся белый дым. В воздухе запахло палёным сеном, потом — жареным хлебом, как бывает, когда зёрна пшеницы попадают в пламя.

Мне сразу отчаянно захотелось булку. Булки, разумеется, не было, потому что вся еда, что мы несли с собой, кончилась ещё пару дней назад, и последние сутки мы питались тем, что Гирман добывал охотой, пользуясь своей нечеловеческой скоростью и сноровкой.

И если в рыбалке Николаша с Иваном его догнали, то сравняться с ним в охоте так и не смогли.

А я наконец улучила момент и спросила проводника про его умение ходить бесшумно, не оставляя следов.

— Никакая не магия, — качнул он головой. — Семейное это, следопыты мы, ещё прадед мой этими тропами хаживал.

После того как Гирман запалил костёр прошло ещё пара часов, прежде чем за нами пришли.

Дело шло к вечеру: солнце ещё не ушло далеко от зенита, но уже клонилось к западу. И вдруг мы услышали птиц. Сначала вскрикнула одна. Ей ответила вторая. Потом третья.

За оружие никто не схватился — но и Давыдов, и Иван, и даже Николаша словно разом подобрались. Я перевела взгляд на Гирмана. Он как сидел на коленях у костра, так и сидел, и поза его ничуть не изменилась, кроме одного, если прежде он будто бы дремал с закрытыми глазами, то теперь глаза его были открыты — и смотрели туда, за невидимую черту, откуда нас должны были забрать.

Я тоже вгляделась. Сперва не увидела ничего, кроме буйной листвы. А потом всё разом перевернулось, будто кто-то встряхнул калейдоскоп. Только что, никого не было, и вдруг из леса бесшумно вышли несколько невысоких черноволосых мужчин. Они были в серых рубахах, подпоясанных кожаными ремнями, у некоторых за спиной были луки, у кого-то на поясе топоры или длинные ножи. Всего из леса вышло семеро.

Они посмотрели в нашу сторону. Потом от группы отделились двое и направились к нам.

Один был старым, и, хотя волосы у него были чёрные, без единого седого волоса, но лицо изрезано морщинами. Второй моложе, лет тридцати пяти, двигался, как легкоатлет, очень похоже на нашего проводника.

«Наверное, такой же стремительный, как наш Гирман,» — подумала я.

Первым заговорил тот, что помоложе.

— Дарья Пожарская?

Я шагнула вперёд:

— Да, это я.

— Мы ждём тебя, — прозвучало почти торжественно, и он сделал приглашающий жест рукой, — Проходи.

И я вдруг поняла, что это означало, что пройти могу только я. Больше никому приглашения высказано не было.

— Со мной мои друзья, — сказала я.

— Ты можешь пройти, — повторил мужчина. — Твои друзья пройти не могут.

Краем глаза я заметила, как Давыдов подался вперёд, явно собираясь что-то сказать. Я подняла руку, останавливая его.

— Я пришла сюда с друзьями. И к брату своему пойду вместе с ними.

Тогда пожилой, что до сих пор лишь молча смотрел на меня тяжёлым взглядом, поднял ладонь.

— Уверена ли ты в своих друзьях, дочь Агды?

Вопрос был хороший.

Ещё недавно я бы, не задумываясь, ответила, что да, уверена. Но после всего, что я увидела в столице — после Аверьяна Вяземского, после Льва Алабина, после Александра, — как вообще можно быть в ком-то уверенной? На все сто я была уверена, пожалуй, только в графе Давыдове. И, может, стоило идти одной.

Вот только я не была уверена в том, что одна я справлюсь.

И вопреки тому, тому чувствовала, я сказала:

— Да, я уверена.

Глава 38

Нас не пропустили сразу. Какое-то время пожилой мужчина молчал. У меня даже создалось впечатление, что он с кем-то советуется, с кем-то невидимым. Наконец, спустя, наверное, две минуты, мужчина сказал:

— Идём.

И отвернувшись, не оборачиваясь, зашагал в сторону леса, туда, где стояли остальные.

Мы немного замешкались, ведь даже не успели обсудить происшедшее. Проводник сказал:

— Идите быстрее, вам без них лес не пройти.

И мы побежали, потому что неожиданным образом, старик и его сопровождающий умудрились уйти от нас почти до самой кромки леса.

Обернулся старик только тогда, когда надо было в лес входить. Окинул взглядом только меня, убедился в том, что я стою прямо за ним, и только тогда шагнул в лес.

Мы вошли в лес, и, как будто оказались в другом мире. Оглянувшись назад я не увидела ни Гирмана, ни поляны, ничего из того, что окружало нас до того, как мы сделали шаг.

Войдя в лес, я ощутила взгляды. Словно кто-то тяжёлым, сверлящим взглядом смотрел на меня. Я невольно поёжилась. Но ощущение чужого взгляда никуда не делось. Наоборот, словно стало ещё тяжелее, я еле удержалась от того, чтобы не продемонстрировать силу. Потому что вместе с взглядом возникло ощущение опасности.

— Не отставай, дочь Агды, — прозвучало прямо у меня

— Николаша, с тобой всё хорошо? — спросила я.

— Как будто кто-то пытается пролезть мне в голову, — выдавил из себя Николаша, — еле держусь, чтобы силу не выпустить.

— У меня так же, — сказала я, — наверное, проверяют, помнишь, нам говорили про духов.

Николаша кивнул и я заметила, что у него на лбу бисеринки пота.

«Неужели ему так тяжко? Может графа Давыдова попросить помочь?»

И я уже намеревалась крикнуть графу, как неожиданно снова в голове прозвучал голос старика: «Проверяют, не мешай, каждому столько достанется, сколько сможет вынести».

Услышав старого эвенка во второй раз, я уже не удивилась. Видно, ещё не раз эта земля преподнесёт сюрпризы.

И, как только я подумала об этом, источник мой вдруг нагрелся, чего давно уже не бывало. И я поняла, что где-то рядом вышло пламя.

Неужели сейчас начнут гореть эти прекрасные леса? А как же люди, живущие здесь? Звери?

Перед глазами встала страшная картина когда-то увиденного лесного пожара: горящие деревья, бегущие звери, пожирающий всё живое на своём пути огонь.

И я посмотрела вперёд, на идущего первым шамана.

«Как бы до него докричаться? Сказать, что я могу помочь, пока не стало слишком поздно?»

«Ну, что ты орёшь, дочь Агды? — вдруг насмешливо прозвучало в голове.

Не удержавшись, я ответила вслух, но меня прекрасно услышали:

— Чувствую выход пламени. Опасно. Я могу помочь.

— Это не солнечный огонь, дочь Агды, не волнуйся.

А я подумала, что он просто не понимает, и попыталась показать ему как выходит пламя, подумала, что, если покажу образами, то будет понятнее.

Шаман снова повторил: «Это не тот огонь, это Агды»

Я промолчала, пытаясь осознать услышанное: что значит Агды, если они меня называют дочь Агды, и он сейчас говорит про моего двоюродного брата, то как он может быть Агды?

Не знаю, как шаману это удавалось, но я прямо увидела, как он укоризненно покачала головой: не спеши, скоро всё увидишь.

И я решила ему довериться.

Между тем по температуре был полное ощущение тропического леса. Один раз тропа вильнула, и мы вышли на открытое пространство и прошли по краю обрыва. Обрыв шёл над ущельем и из него поднимался пар, и пахло сероводородом.

Если подойти к краю обрыва, то можно было увидеть озерки с синей водой, и периодически вылетающие из-под земли гейзеры.

«Земля Санникова» — мрачно усмехнулась я, вспомнив старый фильм о затерянном уголке рая.

Когда тропа вильнула во второй раз, то невдалеке мы увидели остроконечные крыши шатров, и стало понятно, что это есть место, где расположена цель нашего путешествия, потому что мой источник указывал на самую середину поселения, как на место, где вышло или вот-вот выйдет пламя.

***

Император Александр

— Говори! — приказал император министру обороны.

— А я скажу! Я скажу! — фельдмаршал Голицын, герой десятка войн, тряхнул седой, но всё ещё буйной шевелюрой. — Вы, Александр Николаевич, дела все забросили. Денег на оборону в этом году ни копейки выделено не было. Столичные гарнизоны я на свои содержу, а в отдалённых гарнизонах люди сухари грызут, те, что на чрезвычайные случаи предназначены.

Император сжал зубы так, что ему стало больно, видно ещё и щёку прикусил, отчего во рту появился железистый привкус.

Но это разве была боль? Нет! Боль вот она! Его армия грызёт сухари, в то время как он на балах отплясывает, спиритические сеансы проводит, и баб в опочивальне жмёт.

Всё это хоть и не было никем сказано, но читалось между строк. Император уже несколько дней слушал доклады руководителей ведомств, и с каждым докладом всё больше погружался в ужас.

Как он мог за два года довести крупнейшую и сильнейшую в мире империю до развала. На Кавказе то и дело вспыхивали волнения, каким-то чудом были подавлены два бунта, один в Астраханской, а другой в Вологодской губерниях. Теперь вот армия.

А Добрынин ему ещё сказал, что началось всё это, когда ему Калиостро зрение вернул.

Тогда Александр спросил:

— Вы, Михаил Иванович, что-то сделать с этим можете?

Старый целитель покачал головой:

— Нет, на лекарский взгляд, да и для целительской магии ваши глаза совершенно здоровы.

И, виновато пряча взгляд, добавил:

— Да я и с опухолью сделать не смог ничего. Простите, ваше величество.

И Александр, и целители, все трое были объединены тайной.

Император попросил целителей никому пока не сообщать о своей скорой кончине, пока он не определится с преемником, раз уж наследника родить не успел.

Утром, через три дня после первого сеанса, собрались старые целители и проверили, получилось ли опухоль победить, хотя по виду императора, который был бледен и выглядел измождённым, уже можно было сказать, что лечение не помогло.

— К сожалению, Ваше величество, — сказал Михаил Добрынин, — опухоль стала больше, поэтому, посовещавшись, мы решили пока больше на неё не воздействовать.

— Это всё? Конец? — сглотнув, спросил император, вдруг ощутив просто нестерпимое желание жить.

—Ну, иногда бывают случаи исцеления… — протянул Добрынин.

Александр взглянул на целителя и спросил с сарказмом в голосе:

— Это вы про библейские чудеса, Михаил Иванович?

Старый целитель промолчал, а потом сказал:

— В храм никогда не лишним сходить, хоть больным, хоть здоровым.

И Александр вспомнил, что и Степан ему то же самое говорил. Вспомнил и отложил пока, времени и без того почти не было.

А с целителями он договорился, что пока они будут хранить информацию о здоровье императора в тайне.

Сам же император Александр занялся делами. Надо было успеть.

А с Феличе, да и с Калиостро он с той поры не виделся.

Глава 39

Москва, император Александр Николаевич

Император вышел из дворца. Поднял воротник тёмно-серого френча, без нашивок, узоров и прочей ерунды, которую всегда выставляют, чтобы все видели, кто идёт.

Сегодня Александру надо было, чтобы никто не узнал в нём императора, Он хотел неузнанным, тайно добраться до дома в Новой слободе, ему нужно было увидеться с тем, кто возможно в скором времени возьмёт на себя тяготы правления. С тем, в ком было достаточно

Император подозревал, что кто-то из управления тайных дел всё равно будет следить за ним, ведь безопасность императора превыше всего, но верил, что те профессионалы, и неосторожными движениями не выдадут ни себя, ни его.

Дом в Новой слободе император узнал сразу. Живые дома стали редкостью. Но всё ещё встречались. Ещё на подходе император ощутил, что дом грустит. Тогда Александр решил немного повеселить его, и «попросил» стоявшую рядом с домом ель, кинуть в дом несколько шишек.

Вскоре до него донеслось удивление, вскоре сменившееся чувством сожаления, которое Александр воспринял, как: не тот, или не та.

«А кого ты ждёшь?» — спросил Александр, вспомнив нехитрую, но забытую науку общения через эмоции. Его учил дед. Это немного напоминало язык глухонемых, но передавалось с помощью магии на астральном плане.

Он почувствовал, как дом встрепенулся и вдруг ему стало тепло, а на пороге дома показалась… Даша. Она была в синем ученическом платье. Светло улыбалась.

«А где она?» — спросил Александр, которому тоже нестерпимо захотелось увидеть Дашу, и даже стало больно, оттого что он может и не успеть.

Дом не знал. Но с радостью показал ещё несколько картинок: Даша спускается по лестнице, Даша кружится в гостиной, Даша просыпается… Александр с удивлением понял, что Даша, которую он считал маленькой на самом деле очень красивая девушка, и совсем даже не маленькая.

И смутившись прикрыл глаза, вот только перед глазами так и стоял образ Даши, сладко потягивающейся в кровати, освещённой лучами утреннего солнца, нахально заглянувшими в окно девичьей спальни.

И сразу вслед за этим пришло другое воспоминание, Бельгард показал ему приказ, подписанный его же рукой, где чёрным по белому было написано, что Дарья Пожарская должна быть арестована.

Слава Богу, Дарью не нашли, чтобы привести указ в исполнение, но Александр не помнил, как он подписал такой указ, и ещё сотню таких же указов. Успеет ли он во всём разобраться. И самое неприятное, что, и он не смог связаться ни с Дарьей, ни с графом Давыдовым.

Они, как будто сквозь землю провалились.

Зато, читая протоколы допросов, он узнал о существовании тайного общества «Освобождение», и здесь ему бы, конечно, следовало их арестовать.

Александр покачал головой, вспоминая, что в это общество вошли многие из тех, кто ему присягал. И узнал, что они его приговорили. Но Александр был умён, и в этом он увидел возможность.

«Они всё сделали за меня: провели анализ ухудшений, даже разработали план, как быстро убрать причины, и самое главное нашли наследника.

Чтобы узнать подробности император встретился с князем Аристархом Вяземским, патриархом рода Вяземских, дедом Аверьяна Вяземского, который был одним из руководителей «Освобождения».

Старый князь, несмотря на то что продолжал жить в уединении, на вызов императора ответил сразу. Но попросил прийти к нему. Александр тайно побывал у него в имении. Князь давно не ходил, перемещался на инвалидном кресле, но ясный ум сохранил.

— Аристарх Григорьевич, — сказал старому ледовею император, заметив, тревогу в прозрачно-голубых, подсвеченных ледовой магией глазах, — я не собираюсь казнить ни вашего внука, никого из них. Если только кто-то из них не отметился в массовых убийствах. Мне нужны подробности их плана.

И Аристарх Вяземский сразу понял, что хочет император. А Александр ему доверился. И не пожалел.

— Ваше Величество, — сказал князь, — я и сам одной ногой стою за гранью, вижу, что не просто так вы ко мне пришли.

И рассказал и про Алексея Пожарского, и про перестройку системы, в которую пролезли те, кому и проезд-то через пограничные заставы надобно было перекрыть.

— Они думали, что Алексей Пожарский пешка, но я считаю, что человек, за которым стоит род Пожарских, пешкой не будет никогда. Одно только, он теперь огнедержец, а на престоле никогда ещё огнедержцев не было.

Князь Вяземский перевёл дух и слегка прищурившись, добавил:

— Не знаю, значит ли это что или нет. Но совет мой таков – будет возможность узнайте, может где в Кремлёвских архивах сказано.

И сейчас все архивариусы срочно искали информацию.

Дверь дома отворилась, на пороге застыл Алексей Константинович Пожарский. Он мрачно смотрел на императора, как будто бы знал, что разговор, о котором его предупредили заранее, будет не из лёгких.

***

Дарья

Ладони мои стали горячими, и в животе появилась пустота, такое бывало уже, когда я «усмиряла» пламя. На самом деле магия огнедержца направлена на то, чтобы вернуть пламя в источник его рождения.

Как правильно сказал старик-эвенк «солнечный огонь». Огнедержцы – это проводники. В отличие от нас ледовеи пытаются усмирить и уничтожить, и в этом разница.

Невзирая на предупреждающие крики, я ринулась в центр деревни. Я слышала, как за мной пытались побежать остальные, как граф Давыдов крикнул: «Дарья, стой!» Но ничто не могло меня остановить.

Я просто не могла оставаться на месте, пламя пело, пустота внутри меня росла, я должна была его забрать. Слишком сильным был зов.

Пробежав до середины, я в недоумении остановилась. Вокруг стояли шатры, ходили люди, и никаких признаков того, что случилась катастрофа, не было. Я ещё раз прислушалась к источнику. Внутри моего личного солнца уже открылся «канал», через который можно было перенаправить пламя.

Но пламени или его следов не было.

— Ну ты и шустрая, дочь Агды, — я вздрогнула, когда из-за спины раздался голос старика, который, причём, совсем не запыхался.

А меня окружили эвенки, мужчины и все они были похожи на воинов. Развернувшись, за спинами окруживших меня эвенков, я видела напряжённые лица Николаши и Ивана. А вот граф Давыдов стоял спокойно.

Я немного резко ответила:

— Что это? Я чувствую пламя, но его нет.

Граф Давыдов подошёл ко мне и к шаману, грустно улыбнулся.

— Денис Васильевич, — начала я, но он меня перебил, обратившись к старику:

— Буга-дан, ты видишь, пламя зовёт её, отведи Дарью к Агды.

А мне вдруг стало неловко, что я не спросила имени старика. Наверное, ему было неприятно, что называла его просто стариком.

— Пойдём, — и шаман, не оглядываясь пошел по направлению к центральному шатру, туда, откуда я и ощущала пламя больше всего.

Возле шатра он остановился и вопросительно посмотрел на меня.

— Не побоишься пойти одна?

Вместо ответа я откинула полог и вошла.

Шатёр был пустым, ну в смысле внутри не было ни ковров, ни какой-то мебели, ни жаровни. Уж не знаю, что там ещё

Но при этом лицо его было спокойным, глаза закрыты создавалось впечатление, что мальчик спит.

Тёмные волосы, скуластое лицо, он был похож на эвенкийского ребёнка, но вот магия в нём была мне родной.

— Что с ним? — спросила я, оглянувшись в сторону входа, туда, где стоял шаман.

— Мы не знаем, — ответил старик. — Я спрашивал у духов, но они мне не ответили. И только «белый глаз» сказал, что нужно привести тебя.

— Белый глаз? — переспросила я.

Шаман кивнул:

— Тот, что привёл тебя сюда.

И я поняла, что так шаман называет графа Давыдова.

— И я вижу, что он не ошибся, — сказал старик, — ты можешь стоять рядом с Агды.

А я обратила внимание, что старик так и не вошёл, но даже стоя за пределами палатки, кожа его покраснела, как будто бы ему было очень жарко.

— Сюда что, не каждый может войти? — спросила я, прислушиваясь к себе и отмечая, что мне хорошо, я не чувствую жара, не ощущаю никакого дискомфорта.

— Никто не может, — покачал головой старик, — даже я, хотя духи дали мне силу построить ограду.

— Подождите меня, я осмотрюсь здесь и выйду к вам, — сказала я, понимая, что шаману тяжело находиться здесь. Старик сразу же задвинул полог, оставшись с другой стороны. А я присела на корточки, рассматривая то, что окружало мальчика. И вдруг поняла, что этот жар исходит от него, и что лава вокруг — это плавящиеся камни и горящая земля.

— Эй, — позвала я, но мальчик не откликался. И тогда я протянула зудевшие ладони и открыла канал.

Глава 40

Канал открылся, и я почти сразу почувствовала, как ему тяжело. Мальчишка держал огромный поток огненной магии, но не потому, что хотел, — он, наверное, и не понимал, что с ним происходит. Он держал, потому что ему пришлось. Его сюда посадили, окружили «защитной» стеной, слой за слоем всем тем, что могло помочь. Но помочь не ему. О нём здесь думали в последнюю очередь.

Так, наверное, и бывает. Шаман прежде всего думал обо всех своих людях, о земле, которая их кормит. А что для целого племени жизнь одного маленького мальчика?

«Как же мы далеко от каланчи», — с сожалением мелькнуло у меня.

Но стоило подумать об источнике, как я ощутила тёплое дыхание. Лёгкий ветерок — здесь, в обжигающем мареве, он показался почти прохладным. Каланча была со мной даже отсюда, за тысячи вёрст.

Я начала тянуть пламя, чтобы освободить Серёжу. Осторожно, по капле забирать на себя то, что переполняло ребёнка.

Сначала было легко. Но с каждым мгновением становилось всё тяжелее — и в какой-то миг я осознала, что не могу. Это невозможно. По роковому стечению обстоятельств Серёжа стал открытым проводником, через который идёт вся энергия Вселенной. А разве можно выпить солнце? Разве можно вобрать в себя энергию звёзд?

Нет.

А значит, ещё немного — и я стану тем же, чем стал он. И будем мы сидеть здесь вдвоём, посреди лужи остывающей лавы. Хотя нет, долго не просидим. Мальчишка уже на грани. Ещё чуть-чуть — и легенда о «тунгусском метеорите» станет легендой и этого мира.

Что же делать?

«Один — в поле не воин», — толкнулась откуда-то с самого края сознания мысль. Может она вспомнилась из прошлой жизни. А может, каланча подсказала.

Мне нужна была помощь.

Я осторожно закрыла канал и вышла из шатра.

Эвенки и мои друзья ждали в отдалении. И мне стало почти смешно — потому что с таким же успехом они могли стоять и возле шатра, если бы пламя вырвалось, тут бы на несколько километров ничего и никого живого бы не осталось.

Но я всё равно была им благодарна. За то, что остались здесь. Со мной.

— Ну что там, Даша? — Денис Васильевич шагнул навстречу. — Рассказывай. Серёже можно помочь?

Эвенки, те, с кем мы шли через тайгу, тоже подтянулись ближе. Буга-дан так и стоял рядом с Давыдовым, и лицо у графа было такое же непроницаемое, как у старого шамана.

— Можно помочь, — сказала я. — Но одна я не справлюсь.

Я обвела их взглядом.

— Он превратился в открытый канал, вся сила пламени идёт через него. — Я подняла глаза к небу. — Приходит оттуда, и уходит в землю. И времени очень мало. Мне нужна помощь всех, в ком есть хоть капля магии. — Я повернулась к шаману. — И духов тоже.

Как могла я объяснила ритуал: все должны замкнуть цепь, сев в круг. По крайней мере, я надеялась, что именно это мне пыталась «показать» Каланча.

Буга-дан медленно кивал. И на лице Давыдова я не увидела возражений. Видимо, мне удалось донести понятно.

— Я переключу канал пламени на себя, — пояснила я, — я смогу держать канал, но не очень долго, ваша задача — «закрыть» Серёжу, чтобы его магический контур стал замкнутым, пусть даже и наполненным до краёв.

Давыдов смотрел на меня и в глазах его читалась тревога:

— Даша, ты точно справишься?

Я кивнула, всем своим видом демонстрируя уверенность:

— Да, у меня есть на это сила и умение. И, когда вы «закроете» Серёжу, и он будет в безопасности, я помогу ему справиться.

Давыдов покосился на меня с подозрением, но я смотрела открыто и честно, сама себя убеждая в том, что справлюсь.

Сколько это займёт времени, я не знала. Хватит ли нам сил — тоже.

Но делать надо было прямо сейчас.

И вдруг раздались крики. К нам бежали двое, похожих на охотников людей.

— Буга-дан! Вода в реке горячая, как похлёбка! — Один вскинул руку, и меня чуть было не вывернуло.

В руках охотника была… варёная рыба.

Я ещё раз оглядела стоящих вокруг. Времени нет.

Мы с Денисом Васильевичем и шаманом начали готовить обряд. Я смотрела, до чего слаженно двигаются граф и Буга-дан, — будто не в первый раз. А может, и правда не в первый. Граф отвечал за внутренний контур, шаман за внешний.

Все, в ком была хоть капля силы, подтягивались в круг.

И только Иван Балахнин стоял в стороне.

— Иван. —

— Да что ж я буду мешаться, Даша. — Он пожал плечами, и в голосе прорезалась старая горечь. — У меня же нет магии.

Шаман взглянул на него, и усмехнулся.

— Если в тебе нет магии, тогда я не шаман этого племени.

Иван замер, и взгляд у него стал больной. Я знала, что он давно похоронил в себе эту потерю, свыкся с ней, — и не хотел получать ещё одну ложную надежду.

— Что вы такое говорите? — глухо начал он.

— Что вижу, то и говорю, — отрезал Буга-дан со свойственной ему прямотой.

И так шевельнул рукой с посохом, будто примеривался огреть Ивана по макушке. Иван, похоже, подумал о том же — потому что сделал полшага назад.

— И что же во мне за магия? — спросил он с вызовом.

Шаман посмотрел на него — и я заметила, что глаза у старика стали невидящими, словно он смотрел куда-то вглубь себя, а не на Ивана, или сквозь него.

— Белый глаз! — вдруг позвал он.

Я уже не удивилась, что на этот зов подошёл граф Давыдов. Я уже успела убедиться, что так эвенки называли антимага.

— Смотри, — велел шаман.

И Давыдов взглянул на Ивана так же — расфокусированным взглядом.

— Кто же он? — не выдержав, спросила я.

Давыдов улыбнулся уголком губ:

— А я-то думал, что так только в легендах бывает.

Он повернулся ко мне.

— Иван сейчас нейтральный маг, Дарья Николаевна.

— Что это значит? — не выдержал Иван.

Мне-то как раз казалось, что я уже понимаю, к чему клонит граф. Но услышать хотелось от него.

— Это значит, что ты можешь стать тем магом, каким ты сам захочешь, — сказал Давыдов.

Иван обвёл нас взглядом, и медленно вдохнул, будто бы боялся, что всё это не по-настоящему и рассыплется от одного неосторожного вдоха.

— То есть… я могу стать геосом? Как отец?

— Можешь, — кивнул граф Давыдов.

— А могу — водным магом, как адмирал Ушаков?

— Можешь, — улыбнулся граф.

Тут на него снова взглянул шаман.

— Но если ты станешь магом огня, — сказал Буга-дан, — тогда мы точно справимся.

Иван застыл.

— Но ведь тогда… — Голос его сорвался. — Тогда море может не принять меня.

И все замолчали.

Глава 41

Пауза тянулась и тянулась. Я знала из его рассказов, что море стало его любовью — единственным местом, где он, лишённый магии, чувствовал себя живым и полным сил. А теперь ему предлагали выбор, после которого моря в его жизни больше могло и не быть.

Иван обвёл глазами по лицам стоящих вокруг. Потом взгляд его упал на рыбу, которая сварилась заживо в реке. Охотники так и оставили её лежать, бросив на землю.

— Я согласен. — Иван поднял голову, и в лице его не осталось ни капли сомнения. Черты лица стали тяжёлыми, обрели чёткость, какая свойственная памятникам. И сразу стало понятно, что он не просто офицер, он представитель древнего рода. — Что надо делать?

С этого момента всё завертелось, закружилось — и вскоре мы начали ритуал.

Когда я перехватила канал на себя, это уже не было приятно. Это было тяжело и… очень больно.

«Боже мой, — только и успела подумать я, — как же этот ребёнок столько держался».

Теперь я держала канал с бесконечным потоком магии, по чуть-чуть передавая её в землю. А остальные закрывали Серёжу. Иван же стал тем, кто забрал у Серёжи излишки магии, наполнив свои пустые каналы, и тем самым выбрал стихию, которая навсегда определит, каким магом он станет.

Сначала я ещё видела, что происходит. Понимала, как идут потоки, кто, что перехватывает. Но потом огонь внутри меня разросся так, что заслонил всё.

Где-то в этом огне были голоса. Они звали меня. Среди них я различила голос Александра. Он что-то тихо говорил мне, как будто бы виновато. Я так и не смогла разобрать ни слова.

Я слышала Каланчу — она уговаривала меня потерпеть ещё немного.

А потом из пламени проступило лицо: некрасивое, с затягивающим взглядом магнетических глаз.

Граф Калиостро.

— У тебя не осталось времени, — сказал он. — Он умирает. Поспеши.

— Кто? Кто умирает? — попыталась крикнуть я. Но, как это часто бывает во сне, из моего рта не вырвалось ни звука. Я даже захотела зарыдать от бессилия, но не успела.

Потому что всё закончилось.

Я открыла глаза.

Мы всё так же сидели в круге. В самой середине, на голой земле, лежал, сжавшись в комок, маленький мальчик.

Лавы больше не было. Не осталось даже пепла.

— Эй, — позвала я, боясь сойти со своего места. Вдруг что-то ещё не кончилось. — Эй!

— Ну что ты кричишь, дочь Агды. — В голове проскрипел укоризненный, ворчливый голос шамана. — Уже можно вставать.

Но подняться я не смогла, голова кружилась, сил не было, и я, кое-как перекатившись на четвереньки, поползла к мальчику.

Серёжа спал, дыхание его было ровное и спокойное.

У нас получилось.

Я огляделась.

Николаша Шереметев осел, привалившись к плечу Ивана. Денис Васильевич, прикрыв глаза, упирался локтями в колени. Все еле дышали, но лица были радостные.

Серёжа проспал ещё два дня.

А через два дня пришли и хорошие новости. Река начала остывать — вода была ещё тёплой, но варёной рыбы больше никто не находил. Погода ещё стояла жаркая, но шаман, который на второй день нашёл в себе силы связаться с духами, сообщил, что всё постепенно наладится.

Как долго духи сказать не могли, вероятно, потому что их долго никак не соразмеримо с нашим.

Я поселилась в шатре шамана, где жил и Серёжа. Старик не возражал против моего присутствия. Так что, когда Серёжа открыл глаза, я была рядом.

Он посмотрел на меня. Взгляд у него был серьёзный, совсем не детский.

— Вы кто? — спросил он, глядя на меня внимательным взглядом. — Я чувствую… родную магию.

— А я и есть твоя родня, — сказала я и улыбнулась. —Твой отец и мой отец были братьями. Магия у нас с тобой одна на двоих, и я приехала за тобой.

— Куда?

— Мы поедем домой, в Москву. У нас там есть ещё один брат, и тётушка.

Мальчик несколько мгновений молчал, а потом спросил:

Он смотрел прямо и спрашивал спокойно, как ребёнок, которому пришлось рано повзрослеть.

— Моих родителей тоже больше нет. — Я грустно улыбнулась. — Как и твоих.

— Мне было бы интересно поехать, — сказал Серёжа. — Если Буга-дан отпустит.

— Куда это вы собрались?

В шатёр как раз вошёл Буга-дан.

— В Москву, — сказала я, поднимаясь ему навстречу.

Мы ведь так и не обсудили, что будет после того, как мы решим проблему с магией.

— Ты хочешь забрать моего внука?

— Да, — я считала, что это верное решение, тем более что Серёжа так и остался магом, а здесь было место силы духов.

— А ты уверена, что ему там ничего не угрожает?

— Смотря что вы понимаете под «ничего». — Мне не понравилось, что старик искал возражения. — Мест, где никому ничего не грозит, не бывает, всегда есть что-то.

— Я услышал тебя, дочь Агды.

А я добавила:

— Там находится источник нашей магии, он его примет. И будет защищать.

Буга-дан долго смотрел на меня.

— Я должен посоветоваться с духами.

А в голове у меня будто затикали часы. И старик словно почувствовал моё нетерпение.

— Ты спешишь, дочь Агды, — сказал шаман.

—Да, Буга-дан, спешу. И очень боюсь опоздать.

Глава 42

Москва, император Александр Николаевич

Сегодня утром он кашлял кровью. Но после того, как целители почти выжали себя досуха, нашёл в себе силы принять фельдмаршала.

Продиктовал и подписал указы, касающиеся армии и флота, и теперь ждал Алексея Пожарского. Александр очень надеялся, что тот, кому удалось объединить в себе кровь Романовых и Пожарских, не откажется принять ношу. Если только окажется у юноши достаточно огня в крови.

«Но ведь, — думал Александр, — не вывел бы Алексей лёд из своей крови — не стал бы огнедержцем вовсе».

И жила в душе умирающего императора надежда. И он ухватился за эту надежду, как утопающий.

Он снова подумал о Дарье. Если бы… было у него время. Хоть немного. Он сумел бы завоевать её сердце, и тогда вернул бы империи то величие и силу, которую кто-то век за веком старательно вымывал из её жил.

Времени не было.

За эти несколько дней архивариусы перевернули хранилища и нашли то, что искали, — две записи и письмо. Расшифровка далась тяжело, заняла несколько дней, но результат оказался невероятным, потому что, то, что за ней открылось, стоило любого труда.

Оказалось, что Пожарские — кровь от крови потомки князя Владимира. То есть кровь их древнее Рюриковичей, коих благословила солнечная кровь князя на царство.

А письмо нашли о царице Ираиде, она и была прямым потомком князя Владимира, но память о ней стёрли, как и о других огнедержцах, превратив некогда сильный род в функцию. А та самая защита, о которой твердили все источники, низведя огнедержцев в роль телохранителей, оказалась защитой крови.

По завещанию князя Владимира не должна была иссякать огненная кровь в императорах. А императоры стали совершать браки с европейскими фамилиями, и в результате появилась ветвь ледовеев. Чуждая престолу, не имеющая права наследовать, но теперь уж от неё никуда и не денешься.

Но разве сподобился бы Александр искать в архивах подтверждение? Ведь все, и он, и отец его, и дед, и даже Вяземский, все забыли правду.

А правда была в том, что разделена была магия — земля, вода, огонь, воздух. И непременно в императорской крови должна была быть земля и огонь. Две стихии, которые обеспечивали сочетание идеальной защиты и благоприятствования для всей империи.

Когда забылось? Теперь сложно было сказать, сколько веков продолжалась эта скрытая война.

— Может, тысячу лет, а может, и меньше, — сказал Воронцов и понизил голос, будто стены могли донести. — По завету князя Владимира огненная кровь в императорах иссякать не должна была. Земля и огонь — две стихии на престоле, обе разом. Земля держит. Огонь хранит. А как начали цари родниться с европейскими домами — так и пролез лёд. Чужая ветвь. Наследовать не вправе, а куда её теперь денешь.

Александр выслушал старого архивариуса.

— И вы это всё из тех двух документов почерпнули?

— Государь, — слегка только склонил голову граф Воронцов, — когда знаешь, что искать, то по-другому ищешь. Пока мы тыкались, как слепые котята, сложно было, а как письмо царице Ираиде нашли, так и увидели.

— А кто ж нас в эту слепоту завёл, Пётр Андреевич?

Старик замялся, пожевал губами, а после сказал так, будто лично в этом виноват был:

— Да, похоже, государь, что мы сами.

— Как это? — Александр приподнял бровь.

— Любовь, — и старый архивариус смутился.

Оказалось, что цари русские тоже люди, даром, что кровь у них непростая, и влюбился царь Иоанн так, что отказался на Ираиде жениться, а в роду Пожарских только одна дочь и была подходящего возраста.

Он-то отказался, но тогда все ещё знали, что нельзя. Может, конечно, забывать начали, почему. Но запрет блюли — должен царь русский через поколение на Пожарских жениться.

А Иоанн решил, подумаешь, через поколение, вон, пусть мой сын женится, а я по любви стану.

Но натолкнулся на бояр, а те встали стеной, да ещё и Священный Синод привлекли — и запретили царю жениться.

Так и родился монстр.

А Ираида стала его первой жертвой.

Александр слушал, и волосы шевелились на голове. А потом ему показали всю цепочку — от той давней любви до сегодняшнего утра с кровью на платке.

А дело такое — зацепив Ивана, европейская нечисть вцепилась в царский род и перетекла в императорский. А вот на Александре забуксовали. Никак император жениться не желал.

Александр и не думал даже о женитьбе — хотя и отец ему втолковывал, что его первейший долг наследника оставить. И портреты европейских принцесс ему присылали. Почему не выбрал?

Почему — почему? Александр тогда бы не ответил, но сейчас, стоя на самом краю, он не мог лгать.

Потому что ждал её.

Дашу.

И отправил специально её на остров, чтобы никому, кроме него, не досталась.

Тогда ему казалось — это лучший способ уберечь её.

Нельзя влюбляться в маленьких девочек. Но ждать было невыносимо. Фаворитки не в счёт, да и не в физиологии дело. А в чём?

Да мало ли в чём. Чтобы рядом была та, с кем хочется просыпаться, а

Он же не знал, что чужими глазами нельзя любить того, кого полюбил своими.

— Ваше императорское величество, — вырвал из мрачных размышлений императора голос его секретаря. — К вам графиня Феличе.

— Я приказал не пускать.

Но было поздно. Александр понимал, что кто-то не устоял — может, деньги, может, страх, а может, и что ещё. Но Феличе прорвалась.

— Алекс! — женский голос растёкся по залу, и Александр заметил, что вздрогнул даже старик граф Воронцов. А вот Александр держался. У него-то перед глазами была Даша. Такая, какой ему её показал дом. Освещённая солнцем, заспанная и слегка взъерошенная.

Феличе сразу почувствовала — что-то не то, и буквально налетела на Александра. И возможно, ей бы удалось, но граф Воронцов не всегда сидел в архивах, когда он так вставал в атаку. И сейчас граф резко поднялся и всем своим грузным телом шагнул, вставая перед красоткой и загораживая собой императора.

Да ещё грозно так произнёс:

— Шаг назад!

В глазах Феличе блеснул нехороший огонь, лицо её будто изменилось, словно сквозь молодую кожу проступили другие черты, и Александр увидел, как что-то тёмное скользнуло из её руки прямо в грудь архивариусу. Император зажмурился, но, когда открыл глаза, всё вроде бы с графом Воронцовым было в порядке. Только побледнел старый архивариус.

— Графиня, — сказал Александр, — я занят.

— Даже для меня? — лицо Феличе снова стало юным.

— — А чем вы отличаетесь от прочих? — Александр вдруг разозлился. Даже отец, прежде чем войти, справлялся, может ли сын его принять. А времени у Александра оставалось всё меньше, и он теперь дорожил каждой секундой. А теперь вот вынужден наглой иностранке объяснять «почём фунт изюма».

— Я же вижу, ты болен, Александр, я могу помочь.

И Феличе снова стала мелкими шажками двигаться к трону. Но здесь уже гвардейцы «ожили», встав стеной.

— Графиня, если у вас нет важных вопросов, я прошу вас покинуть зал. Иначе вас выведут.

И преображенцы, не дожидаясь команды от императора, попёрли нахалку из зала. До Александра донеслось только шипение, и, насколько он знал итальянский, настоящим графиням таких слов произносить не полагалось.

— Тьфу ты, — неожиданно в сердцах практически на пол плюнул граф Воронцов, — гадость какая.

А потом схватился за сердце и начал оседать.

— Простите, ваше величество, что-то худо мне. — и рукой схватился аккурат за то место, куда тёмная стрелка вошла.

Хорошо, что теперь лекари постоянно дежурили у императора за спиной. Император закричал, Михаил с товарищем метнулись к графу, подхватили, не дали упасть, и сразу начали лечить, не дали уйти старому архивариусу.

— Что это было? — спросил Александр. — Было ли это воздействие?

Михаил пожал плечами:

— Инфаркт, воздействия не вижу. Но сказать могу только, что сердце у графа Воронцова здоровое, не должно было быть экстренных ситуаций.

Александр нахмурился.

— Вызови Шувалова, — велел он секретарю.

— Здесь я, государь, — Шувалов прибежал, и пяти минут не прошло.

Александр было хотел съязвить, что бегает глава тайного приказа быстро, а вот Феличе вопреки императорскому повелению в Кремль пропустили.

Но что-то кольнуло внутри, и вспомнил, что нет у него нынче времени на язвительность.

И сказал просто:

— Графа Калиостро и сестру его проверить.

— На что, батюшка государь? — Шувалов предпочитал выяснить всё. А то побежишь вот так выполнять приказ сгоряча, а император возьмёт и передумает, всё ж там был не простой, а амурный интерес.

Никто, кроме императора и лекарей, не знал о том, что дни его сочтены, и только поэтому Александр и не осадил Шувалова за его вопрос.

— На всё, Александр Иванович, а особо на то, что запрещено.

И будто что-то подсказало, и император добавил:

— И священника твои ребята пусть с собой возьмут.

Шувалов с удивлением взглянул на императора.

— Что? — Александр улыбнулся, и Шувалову захотелось перекреститься.

Когда пришёл Алексей Пожарский, сил у Александра уже не было, но Пожарскому он рассказал о том, что умирает, и поэтому принял его, лёжа и окружённый лекарями.

— Садись. Подумал?

— Подумал, государь, — ответил Алексей Пожарский. — Не потяну я.

Александру захотелось кричать.

— А кто потянет? — вместо крика спросил император и голос его был тихим.

— Даша, — коротко ответил Алексей, — Дарья Пожарская.

Александр закрыл глаза.

Он и сам знал. Знал с самого начала, ещё до архивов, до откровения Воронцова. Знал, что потянет только она. Но как же ему не хотелось взваливать на неё эту ношу. Нет! Она не сломается, она возьмёт и понесёт. Но будет ли она счастлива?

Внутренний голос ехидно прозвучал: замуж выйдет, сына родит.

И рядом будет другой мужчина. Не он.

Камень пола под ним треснул. По стенам зала побежали тонкие трещины, и где-то осыпалась куски.

— Ваше величество, ваше величество, — Александр услышал испуганный голос Степана, камердинера.

— Простите, господа, не совладал.

Потом перевёл взгляд на Алексея:

— Ты можешь связаться с Дарьей Николаевной? Времени у меня мало. — И словно в подтверждение закашлялся, и снова на платке была кровь.

— Свяжусь, — сказал Алексей, — сейчас же в Каланчу поеду. Источник поможет.

Глава 43

Тревога, что я куда-то опаздываю, вдруг сменилась другим — ясным и настойчивым ощущением, что меня зовут.

Мы были где-то глубоко в тайге.

Шаман вёл нас к ущелью духов. Я согласилась на этот поход, но не потому, что шаман не отпускал нас с Серёжей, а потому, чтобы, наверное, самой убедиться в том, что поступаю правильно, забирая Серёжу в столицу.

Насколько я понимала намерения Буга-Дана — он хотел показать мальчику другую сторону. Чтобы тот выбрал сам. Этот выбор много менял. Если Серёжа выберет остаться здесь, в земле духов, то с магией ему придётся распрощаться. Здешние духи не дружили с магическими источниками.

И всё же чудес тут и без всякой магии хватало.

Взять хоть Ивана Балахнина. Как бы он ни боялся остаться без моря, приняв огонь, он смог пропустить через себя пламя, но магом огня так и не стал. И всё-таки с ним что-то произошло. Что-то важное. Мне казалось, старый шаман знает что. Но хитрый Буга-дан молчал, и только косился на Ивана из-под тяжёлых век, но ничего не говорил вслух.

Зато взять Ивана с

А вот Николашу не взял, как и графа Давыдова.

Про Николашу сказал:

— Слишком сильная, тяжёлая магия, а вот силы удержать пока нет. А духи станут злиться, и может случиться плохое.

Про Давыдова, впрочем, шаман ничего не сказал, но мне казалось, что местные духи графа побаиваются. Недаром местные прозвали его «белым глазом». А вот из своих шаман тоже не взял никого.

Меня шаман, кстати, поначалу тоже брать не хотел. Но я настояла. Буга-дан долго молчал, сидел у едва дымящегося костра с закрытыми глазами, будто совещался с кем-то невидимым, хмурился, шевелил губами. А потом всё-таки кивнул.

И теперь мы шли по лесу: я, Серёжа, Иван и Буга-дан.

До ущелья оставалось совсем немного, но впереди была ночь, и Буга-дан предложил встать на ночлег. Я была ему за это благодарна. Потому что наш поход не был лёгкой прогулкой по лесу. Каждый шаг давался с большим трудом. Я понимала, что это и есть то испытание, о котором предупреждал Буга-дан, что духи будут проверять мага. И к вечеру я валилась с ног.

Мы сидели у костра. Несмотря на то, что и мне, и Серёже было тепло, внутренний огонь грел нас, сидеть у костра ночью в лесу гораздо приятнее, чем просто в темноте, когда ты начинаешь слышать то, чего нет, и видеть привычные вещи в новых, зачастую пугающих образах.

Буга-дан рассказывал старую легенду. О том, как появилась на свет их земля и их народ.

А я смотрела на Ивана.

Лицо Машиного брата было умиротворённым, светлым, почти блаженным. И я осознала, что с той самой первой встречи, ещё в школе, ни разу не видела его таким. Будто здесь, в земле духов, он наконец оказался на своём месте.

Это мне здесь было тяжело. И хотя я справлялась, но чувствовала себя так, словно весь день тащила на плечах собственный вес, да ещё и марафон бежала в придачу. Сейчас я сидела, ощущая себя «выжатым лимоном». Серёже тоже приходилось нелегко, но такого давления, как я, он не испытывал, возможно, потому что ребёнок, а может Буга-дан что-то сделал.

А вот, в отличие от нас, Иван дышал полной грудью.

«Интересно, — подумала я, глядя на него, — понимает ли он, что его место — здесь?»

Хотя каким он был в море, я не видела ни разу. Может, и там его странная сила, не основанная на магии, расцветала так же.

«В любом случае — решать ему.»

Голос прозвучал прямо у меня в голове.

Я вздрогнула и с изумлением посмотрела на старого шамана, который умудрялся одновременно рассказывать историю своего народа — и бродить у меня в мыслях. Я уже поняла, что закрываться от него бесполезно. Особенно здесь, где духи слушаются только его.

Но что же, раз он сам завёл этот разговор, то почему бы не продолжить.

Я прикрыла глаза.

«Я не откажусь от мысли забрать Серёжу», — сказала я мысленно.

«Он должен решить сам», — откликнулся шаман.

«Он маленький мальчик».

«Он воин. Он победил огонь».

«Это мы помогли ему победить».

«Нет, — в чужом голосе не было и тени сомнения. — Не смог бы он — не помог бы никто».

Я мысленно вздохнула. Этого старика было не переубедить.

«А если он откажется — ты нас отпустишь?»

Я лежала с закрытыми глазами — и всё равно увидела, как он улыбнулся. Улыбка его была немного грустной, но по-отечески тёплой.

«Я вас не держу, дочь Агды. Это ты сама ещё не готова уйти. Потому мы и здесь».

Я хотела возразить — и не смогла.

Потому что он был прав. Может быть, это во мне сидело сомнение — правильно ли я поступаю, вырывая мальчишку из земли, на которой он родился.

«В любом случае, — подумала я, — осталось немного».

И тут это произошло. Я снова увидела пламя, а в пламени проступало чьё-то лицо. Я открыла глаза, испугавшись, что это происходит наяву, и перевела взгляд на Серёжу.

Он светился.

Шаман больше не рассказывал легенду. Он смотрел то на меня, то на Серёжу, на лице его была тревога.

— Что это? — тихо спросил Серёжа, глядя на свои ладони.

И я уже собиралась удивиться, как перед моим внутренним взором проявилось лицо.

Алёша.

Он что-то говорил, глядя в пространство, но я не слышала. Всмотревшись, я попыталась разобрать по губам.

«Даша. Я тебя не вижу».

Я попыталась позвать его, но это было всё равно, что кричать в воду. Звук исчез, ещё не родившись.

Неожиданно я услышала голос Алексея:

«Он умирает, Даша. Он ждёт тебя».

«Кто умирает? — Сердце у меня оборвалось. — Кто ждёт?»

И тут же, эхом, всплыли слова, сказанные Калиостро.

«Он умирает. Поторопись».

«Кто умирает?»

«Александр,» — ответил Алексей, как будто бы в последний момент услышал меня. А затем лицо Алёши растворилось в пламени.

Я открыла глаза, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик.

— Что случилось? — Иван подался ко мне.

— Со мной связался Алексей. — Голос у меня сел.

— Силён ваш источник, — качнул седой головой Буга-дан.

Я с теплом подумала о Каланче — за тысячи вёрст, а всё равно рядом.

— Дарья, так что случилось-то? — переспросил Иван, и в голосе его была неподдельная тревога.

— Император умирает, — голос мой всё-таки дрогнул. — Нам нужно в Москву.

Глава 44

Все смотрели на меня по-разному — Серёжа с тревогой, Иван, уже подобравшись, готовый сорваться с места. И только лицо старого шамана осталось невозмутимым.

— Что скажешь, Буга-дан? — спросила я.

— Прости, дочь Агды. — Он не отвёл взгляда. — Но ты не сможешь уйти отсюда, пока не пройдёшь путь духов до конца.

— Почему?

— Каждый, кто ступил на этот путь, должен пройти его до финала.

— А если я всё-таки прерву его?

— Не знаю, что тогда будет. — Старик развёл руками. — Знаю одно: плата будет высокой.

Ноги перестали меня держать. Я опустилась на землю прямо там, где стояла.

«Как же так? Александр…»

Ко мне шагнул Иван.

— Дарья, я готов заплатить, я вернусь в Москву, пойду вместо тебя.

— Спасибо, Иван, — грустно улыбнулась я, — но не просто так Алексей связался именно со мной, они ждут меня, значит им нужна именно я.

Я смотрела на лица окружавших меня людей и

«Боже мой, — подумала я. — Ведь он предупреждал, и я бы уже могла быть в Москве.»

Невидимые часы тикали, отсчитывая уходящие мгновения.

Только теперь у этих мгновений было имя. И была цена.

Жизнь Александра.

— Буга-дан. — Я подняла голову. — Пусть мы не можем сойти с пути. Но ускориться-то мы можем?

Шаман недовольно поджал губы.

— Огненная кровь… — недовольно произнёс он, — Да, ускориться можем. Вот только хватит ли тебе силы одолеть последние шаги?

Я стиснула зубы.

— Хватит.

— Ты пойдёшь не одна. С тобой пойдёт брат.

— Я справлюсь за двоих, — сказала я.

Откуда во мне взялась эта уверенность — не знаю. Но я знала, что смогу, что справлюсь. Я вспомнила лицо Александра в тот единственный миг, когда с него слетел морок. Его глаза. Взгляд, когда он увидел меня и узнал. Улыбку, появившуюся на лице. Вот секунду назад он был чужим, а сейчас стоял родной и близкий.

Я не понимала, когда он успел стать мне так дорог.

Но я не могла позволить ему умереть, потому что не хотела жить в мире, где его не будет.

И это было удивительно.

Скажи мне кто раньше, что я буду что-то чувствовать к императору…

Нет. Не к императору. К Александру. Сейчас он был для меня просто человеком — со своими болями, слабостями, страхами. Человеком, который умирал. Который стал мне дорог непонятно как, за несколько встреч.

Что это? Наверное, это и есть любовь. Я не знала. Я никогда не любила.

Но я сделаю всё, чтобы он выжил.

Привалов больше не было. Когда мы дошли до ущелья, все, даже сам Буга-дан, который казался мне железным, просто повалились на землю и какое-то время молча лежали, глядя в темнеющее небо. Удивительно, но Серёжа прошёл весь путь сам, на своих ногах. Когда я спросила шамана, откуда в мальчишке столько сил, он ответил коротко:

— Духи поделились.

— Но он ведь принял магию. Ты говорил, духи с ней не в ладу.

— Духи хотят, чтобы он остался. И ведут его. — Старик помолчал.

— Но, если он останется, то потеряет способность быть магом? — спросила я шамана.

— Сложно потерять то, чего толком не имел, — возразил Буга-дан, — то краткое время, что он владеет огнём, ничего для него не значит. А духи будут с ним всю жизнь. И потому он должен выбрать.

— Выбрав духов, он лишится всего остального, — внутри меня росло возмущение, и я не могла молчать.

— То, что ты называешь «всем остальным», дочь Агды, ему не нужно.

— Это не тебе решать, Буга-дан.

— Не мне. — Старик посмотрел на меня в упор. — Потому ты здесь. И не только ты. Духи тоже.

— И что это значит? — я старалась сдерживать возмущение, но сама слышала, что голос звенит, словно натянутая струна.

— Только то, что Серёжа сам решит.

И тут меня будто окатило холодом.

Я поняла, в какую ловушку сама себя загнала. Маленький мальчик должен сам сделать выбор, от которого зависит не только его судьба — а судьба всего рода. Рода, за который отвечаю я.

«Хитрый шаман, — подумала я, глядя в его невозмутимое лицо, в широкие скулы, в раскосые глаза, в морщины, изрезавшие тёмную кожу. — Всё-таки перехитрил меня.»

— Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, дочь Агды, — сказал он вслух. — Я не хотел тебя перехитрить. Я лишь хочу, чтобы ты узнала то, что определит и твой выбор. Ты ведь тоже пойдёшь туда. Задай духам свой вопрос.

Он оглядел нас всех.

— А теперь спать. К духам может пойти каждый. Но не забывайте, что они всегда берут плату. Отдохните. На рассвете спускаемся в ущелье.

Я уснула, едва закрыв глаза.

И в ту же секунду распахнула их. И поняла, что нахожусь… в своём мире.

Глава 45

Я стояла.

Ёлки… это было Садовое кольцо.

Восемь рядов дороги, по которой неслись машины, мимо меня шли люди в казавшейся мне странной одежде.

Я оглядела себя, повернулась к витрине. Там отразилась Даша Пожарская, восемнадцати лет от роду. Для столицы мой наряд не казался чем-то театральным, похоже, что меня просто принимали за оригиналку, предпочитавшую винтажные наряды.

Глядя на себя сейчас, я с грустью подумала о том, что даже если я вернулась в свой мир, в своё время, то той Дарьи, которая была в этой реальности своей, уже нет.

«Это сон», — осознала я. Хотелось бы проспать без сновидений, чтобы, отдохнув, спуститься в ущелье.

Но раз у меня не получилось не видеть сны, значит, буду их смотреть.

Стоило мне сделать шаг, как я оказалась совсем в другом месте. Теперь это был кабинет Александра. В нём никого не было. Я огляделась. За окном был день, но кабинет был пуст. Странно.

Насколько я знала, днём Александр обычно работает. А потом я вспомнила, что он болеет. Но поскольку это был сон, то я подумала о том, что мне бы хотелось его увидеть.

И тут мой взгляд упал на астролябию. Я вспомнила, что её может активировать лишь огнедержец, чтобы исправить то, что произошло. Как это сделать, в голове не было ни одной мало-мальски подходящей идеи. Астролябия была деревянной, не вызывать же пламя, чтобы её активировать, дерево плохо «дружит» с пламенем, или это одноразовая акция?

Что за манера — изобретать артефакты и не оставлять никакой инструкции?

Я решительно распахнула дверь, вышла из кабинета и пошла в знакомый коридор с портретами. Портрет Ираиды Пожарской висел на стене.

— Давно не виделись, Дарья, — раздался мужской голос, и, обернувшись, я увидела графа Апраксина.

— Вы мертвы, — сказала я ему.

— Что значит смерть? — сказал он мне. — Смерти не существует.

— Вы часть моего сна.

— Ты уверена, Дарья?

Он был настолько реальный, что в какой-то момент мне показалось, что он действительно каким-то образом выжил. И в этот момент граф Апраксин превратился в графа Калиостро.

— Дай мне руку, Дарья, я покажу тебе.

—

— Ты же хотела инструкцию? Я готов тебе её предоставить. Пойдём.

«Это сон», — подумала я и вложила руку в холодную, но ощущавшуюся живой руку графа. Этот холод не вызывал отвращения, такого, которое бывает, когда берёшь чью-то ладонь, а она безвольная, холодная и влажная. Нет. Просто его рука была сухая, твёрдая и прохладная.

— Я не нравлюсь тебе, — сказал граф.

— Не нравитесь, — сказала я.

— Я не это имел в виду. Я не нравлюсь тебе как мужчина.

Я вздрогнула и попыталась вырвать у него руку, но он держал крепко.

— Что вы хотели мне показать, граф?

Граф сделал шаг, потянув меня за собой, и мы оказались… нигде.

Мы реально повисли в пространстве. Вокруг нас светились какие-то звёзды, летали планеты.

«Ничего себе у меня сон, — подумала я. — Наверное, из ущелья поднимаются какие-то испарения. Теперь бы ещё проснуться, надышавшись всей этой ерунды».

А граф Калиостро смотрел на меня, и лицо его застыло в странной усмешке. Как будто бы он знал, о чём я думаю.

— Смотрите, Дарья.

И вдруг перед моим взором, в этом «нигде», в пространстве, выстроились слоями изображения.

Калиостро сказал:

— Это время — прошлое, настоящее и будущее.

И вдруг сверху на эти изображения упала какая-то сетка, которая тоже невообразимое количество раз повторялась, но словно тень, словно отражение.

— А это варианты реальности, — сказал граф Калиостро. — Их миллионы. А вы знаете, откуда произошла жизнь, Дарья?

— Господи, нет, конечно! — вырвалось у меня, потому что перед глазами рябило и мне казалось, что я схожу с ума. Я хотела проснуться, но у меня не получалось.

— Жизнь произошла от Большого взрыва. А что является материей для Большого взрыва, вы знаете?

Я сглотнула, почувствовав внутри себя нагревающийся источник. Пламя.

— Сначала было пламя, — произнёс Калиостро, — или то, что вы называете пламенем. Ведь вы знаете, Дарья: в самом начале материя и антиматерия почти уничтожили друг друга. Но что-то нарушило равновесие. Осталась материя — и из неё родились звёзды, планеты, жизнь. А что есть ваше пламя, как не частица той первозданной силы, из которой рождаются Вселенные? Значит, применив его, вы можете совместить тот пласт реальности, который вам нужен, с тем временем, которое должно являться точкой отсчёта.

И вдруг он развернул меня к себе. Я увидела его глаза — совсем рядом со своими, так что почувствовала его дыхание. Я, словно заворожённая, смотрела в его лицо. Черты его постоянно менялись. Это было невероятно сложно — смотреть в такое меняющееся лицо, но в то же время это не было страшно, неприятно или противно.

— Для этого и сделан прибор. Именно поэтому активировать его может только огнедержец, Дарья.

— Зачем? Зачем вы мне это говорите? Зачем мне активировать этот прибор?

— Потому что вы опоздали.

***

Я вздохнула, открыла глаза и увидела вокруг себя горы. Вокруг был плотный туман. Внезапно я услышала голос Серёжи:

— Даша! Даша, ты где?

Я крикнула:

— Серёжа! — и поразилась тому, что слышу свой голос. Ведь обычно во сне голос не слышен. Голос был чужим, словно я заболела, голос звучал простуженно. Крик мне давался с трудом, но я кричала: — Серёжа! Серёжа, где ты?

Его нигде не было видно, а туман становился всё гуще.

«Так, надо успокоиться, — решила я. — Это сон. Это мой сон. Я могу им управлять».

Меня всегда успокаивали воспоминания о Каланче. Я представила себе небольшую комнату, золотую пожарную каску, умиротворяющий запах старых бумаг, вид на сквер с небольшого балкона. И вдруг я увидела маленькую фигурку, которая металась из одной стороны в другую.

Фигурка светилась золотистым огоньком.

И я осознала, не знаю, откуда это осознание пришло, но я поняла, что если я его не найду, та сторона, которая создаёт этот туман, заберёт всё.

Я ринулась на свет.

— Серёжа! Серёжа! — кричала я.

Я видела его. Я видела! Я не могла различить черты лица, но я видела его в тепловом спектре. Родной мой. Братик.

Мне казалось, прошла вечность, прежде чем я приблизилась к нему хотя бы на шаг.

— Ты можешь спросить, — прозвучал голос внутри головы. Я этот голос не знала. Он не был похож ни на какой другой. Не человеческий. Жуткое трёхголосье.

— Я не хочу спрашивать, — сказала я, мне казалось, что стоит согласиться и долг, который с меня спросят, я не смогу погасить. Может поэтому я добавила: — Я сама знаю все ответы.

Голос пропал. А я снова пошла вперёд. Идти становилось всё сложнее. У меня было ощущение, что сначала я пробиралась через какую-то вязкую толщу, как через холодец. А потом вдруг грани этого стали жёсткими, стали резать мне лицо, руки. Это было больно. Но я почему-то знала, что останавливаться нельзя.

— Задай вопрос! — снова прозвучал голос.

Я даже не стала отвечать. Да у меня, честно, не было сил тратить время на ответы. И вскоре я вышла на берег реки. Горы исчезли, остался только берег реки. На берегу горел костёр, рядом с костром сидел мальчик. Он всё ещё светился. В нём всё ещё теплился огонь.

Я села рядом.

— Серёжа, — позвала я и он открыл глаза. В его глазах был туман и пламя.

— Серёжа, я пришла за тобой, — сказала я. — Пойдём со мной.

И мальчик протянул мне руку.

Что-то вокруг завыло, заверещало, загремело. Раздалась целая какофония звуков, света, шума, пыли. Но я уже крепко держала тоненькую фигурку, прижимая к себе.

— Не отдам. Никому не отдам.

Я открыла глаза. Было прохладно. Костёр, который мы зажгли поздно вечером, когда прибыли сюда, к ущелью, погас. Возле костра спали мои товарищи. Только Буга-дан сидел и курил свою трубку.

— Мы пойдём в ущелье? — спросила я.

Старик улыбнулся:

— Ты прошла путь.

— А где Серёжа? — мой голос испуганно сорвался и я вскочила.

— Даша, я здесь.

Мальчишка вышел из-за дерева. Я поняла, что он просто отходил по нужде. Я обняла его.

— Поехали домой.

— Поехали, — сказал Серёжа, и больше не надо было слов.

Но всё было не так просто. Иван спал почти до вечера. И когда он открыл глаза, он ещё не сказал ни слова, но

— Я остаюсь здесь, — сказал он.

— Ваня, ты уверен?

— Я никогда не был так уверен, Даша. Это мой дом. Моя земля.

— Вот теперь всё, — сказал Буга-дан.

Обратно мы вернулись быстрее, чем дошли сюда.

— Почему? — спросила я Буга-дана.

Когда спустя несколько часов мы выходили из леса к месту расположения племени, он ответил:

— Духи открыли нам путь. Иван силён. Он будет следующим шаманом.

— А ты?

— А мне скоро пора уходить.

— Ты умрёшь? — вдруг спросил Серёжа, и в глазах его блеснули слёзы.

— Я присоединюсь к духам и буду ждать, что когда-нибудь ты вернёшься ко мне.

Старик обнял мальчика.

Когда мы вышли к племени, первым, кого я увидела, было встревоженное лицо графа Давыдова и напряжённое лицо Николаши.

— Даша! Даша, Серёжа, я рад, что вы вернулись, — воскликнул граф Давыдов.

А я вдруг поняла, что его встревоженность была обоснована. Древние духи сибирской земли были гораздо сильнее нас, магов.

Я рассказала графу про послание Алексея.

— Я могу достать ещё один артефакт переноса, — сказал граф Давыдов, — но сделать это смогу только в Красноярске.

И мы пошли обратно. Проводник ждал нас на том же месте, где мы расстались. Он прищурился, посмотрел на нашу компанию и спросил:

— Вас было больше.

— Он решил остаться, — сказала я.

Проводник помолчал, но потом сказал, что духи берут свою плату.

— Нет, — сказала я, потому что у меня почему-то защемило сердце. — Он не потому остался. Ему… ему просто здесь хорошо.

И проводник улыбнулся так, что мне стало не по себе. Неужели? Неужели Ивану поставили условие? Я оглянулась на лес, мне захотелось вернуться. Но там, в Москве, умирал Александр.

И я снова сделала свой выбор.

Глава 46

Москва. Императорский дворец

Александр Николаевич Романов доживал свои последние часы.

Он уже второй день не мог встать. Просто лежал. Хорошо, что голова его ещё соображала и даже рука какое-то время могла держать перо, чтобы поставить нужные подписи в нужном месте.

Отец почти не оставлял его, постоянно был с ним.

Алексей Пожарский готовился стать кесарем в ожидании той, что должна вернуться, но никак не возвращалась.

«Как же всё странно и нелепо, — думал Александр. —Столько всего хотел сделать и не смог, не успел. Когда всё пошло не так?»

И вдруг раздался голос, который он не хотел слышать.

Это был голос графа Калиостро.

Александр медленно открыл глаза. В кресле дремал отец.

Нет, не отец.

Император всмотрелся.

На кресле сидел граф Калиостро.

— Вы мне кажетесь.

— Что есть реальность? — своими обычными загадками начал говорить этот мошенник.

— Исчезните. Не тратьте моё время, его и так не осталось.

— Вам нужно лишь немного подождать, — вдруг сказал Калиостро.

В голосе его больше не звучало загадочности. Голос внезапно стал похож на голос отца.

— Она уже в пути.

Александр закрыл глаза.

Ему так хочется увидеть Дашу, что уже мерещится Калиостро, который гарантирует ему это. Смешно.

И, сам не отдавая себе отчёта, зачем он это делает, Александр сказал:

— Я вам верю. На этот раз верю.

— Не расстраивайтесь так, Александр. Вы, люди, живёте желаниями, эмоциями. Вы так хотели посмотреть на неё своими глазами, что пошли на поводу у собственного желания. Жаль, что это привело вас к такой ситуации.

Александр хотел крикнуть: «Ведь это же вы сделали мне эти глаза!» — но у него не было сил.

Но Калиостро, видимо, всё-таки был порождением его больного мозга, в котором лекари тоже обнаружили метастазы, потому что он вдруг усмехнулся и сказал:

— Конечно, это был не я. Это были такие же, как и вы, люди, управляемые своими желаниями и эмоциями. Никому не нужна была ваша сильная империя. А молодой, умный император, который ещё сам не признался себе, что вознамерился жениться на женщине из рода Огнедержцев, — это был для них огромный риск. И они сделали всё, чтобы этого не случилось.

В ухе зазвенело, не в силах больше смотреть на постоянно меняющее лицо графа, Александр закрыл глаза.

— Может, она ещё успеет… Пока я жив.

***

Дарья Пожарская

Я снова сделала выбор.

Иван сам принял решение. Мне же надо было в Москву.

Теперь перед моим внутренним взором постоянно висели песочные часы. Песчинки сыпались и сыпались.

Александр, прошу, умоляю… Александр, дождись меня.

До Красноярска мы добрались быстро, но всё же недостаточно быстро. Не в один миг. Да, мы шли четыре дня, устали, как собаки, потому что почти не останавливались на ночлег.

Я поражалась силе Давыдова, который взял на себя Серёжу. Хотя Серёже я тоже поражалась. Мальчишка был настоящим героем. Шёл наравне со взрослыми. И поэтому мы с Николашей, когда нам становилось особенно сложно, смотрели на него. Брали с него пример, и продолжали идти дальше.

В Красноярске я не стала ни отдыхать, ни расслабляться. Потратила время только на то, чтобы вымыться, высушить волосы — и то не до конца — и переодеться.

— Денис Васильевич, давайте артефакт переноса.

— Дарья… — Давыдов будто колебался, во всяком случае в его голосе сквозила неуверенность. — Там заряда осталось ровно на одного человека.

Он кинул взгляд на напряжённо замершего Николашу, волосы у Николаши тоже были влажные, гладко зачёсанные назад. Он стоял в дверях, держа тарелку, на которой лежала котлета, а вставленная в неё вилка, смешно покачивалась.

— Николаша, прости, — наконец, произнёс Давыдов, — мы с тобой не сможем поддержать Дарью Николаевну. Нам придётся придумать что-то другое.

После чего граф обратился ко мне:

— Даша, ты пойдёшь одна. Я пытался связаться с Бельгардом. Он ничего не знает, говорит, что его отстранили.

Денис Васильевич осёкся:

— Говорит у императора новый камергер, но фамилии мне не назвал. В общем, никто ничего не говорит. Я не смог связаться с отцом императора. Не понимаю, что происходит. Такое ощущение, что в Москву не проходит сигнал.

— Есть риск, что и портал не сработает? — спросила я.

— Этот должен сработать. Обычный мог бы не сработать. Из старых запасов.

— Тогда прощайте, господа, — я улыбнулась. — Буду ждать вас в столице, надеюсь, что император ещё жив и я успею.

— Куда ты направишься?

— Я хочу

— Даша, это опасно.

— Зато я окажусь прямо там, внутри.

— Это возможно лишь для тех, у кого есть допуск, — в голосе антимага звучала искренняя тревога.

— У меня есть допуск, Денис Васильевич.

Граф Давыдов сложил руки, стиснул их так, что побелели костяшки пальцев.

— А если его отменили? Тебя же размажет...

Давыдов не договорил, из-за Николаши протиснулся Серёжа.

— Даша! Не уходи! — раздался звонкий мальчишеский голос.

Я резко повернулась.

Серёжа смотрел на меня, а его глазах блестели слёзы.

— А как же я, Даша?

Я подошла к нему, хотела присесть на корточки, а потом вдруг поняла, что с ним нельзя, как с маленьким. Он вместе с нами прошёл путь, как взрослый.

— Понимаешь, Серёжа, я счастлива, что ты есть. Скоро ты познакомишься со всей нашей маленькой семьёй, с тётушкой, с братом Алексеем. И если со мной что-то случится, ты подхватишь наш род. А сейчас мне надо спасти одного очень дорогого мне человека. Поэтому я должна идти.

А перед глазами вновь возникли часы. На них оставалось так мало песчинок, что их уже почти не было видно.

Я сжала в кулаке артефакт и, не сомневаясь ни в чём, шагнула в появившийся в пространстве туннель.

Я держала наготове магию. Если меня действительно расплющит о защиту Кремля, я использую чёрное пламя, способное уберечь меня от прямого столкновения с чем-то твёрдым просто потому, что для пламени нет преград, и даже защищённые стены Кремля не смогут устоять, я это знала.

Но оно мне не пригодилось.

Я очутилась в портальном зале Кремля. На мгновение на душе стало тепло: он не отменил допуск.

Хорошо, что я бывала здесь до этого несколько раз: я сразу его узнала. И даже не упала, хотя голова кружилась, и, как и обычно, после такого большого прыжка, меня немного подташнивало.

Сейчас бы немного постоять, восстановить дыхание. Но времени не было.

Я побежала, на ходу пытаясь выровнять дыхание и справиться с тошнотой, хватая воздух ртом.

Коридоры Кремля были подозрительно пусты.

Меня никто нигде не остановил.

Четверо гвардейцев стояли перед дверями в императорские покои. Они преградили мне путь.

Мне некогда было объяснять, последняя песчинка уже летела ко всем остальным. Чёрное пламя сорвалось с рук, пожирая пространство.

— В сторону! — крикнула я.

Они не стали рисковать.

Или рисковать им уже было незачем.

Я вошла в дверь.

Глава 47

Первым я увидела отца Александра, Николая Алексеевича.

Он сидел у кровати, сгорбившись так, словно за эти несколько дней постарел на двадцать лет. И если в прошлый раз мне казалось, что он постарел, то сейчас передо мной сидел сгорбленный старик.

— Даша.

В глазах его светился разум, хотя казалось, что одной ногой он уже в могиле.

«Горе никого не молодит», — подумала я.

— Где он?

Бывший император перевёл взгляд в сторону открытой двери, которая, как я поняла, вела в спальню.

— Он ждал тебя.

— Я могу к нему зайти, Николай Алексеевич?

— Да, Даша. А я пока брата твоего позову.

— Алексея? — удивилась я.

— Да. Алексея Пожарского. Он всё объяснит.

Я прошла в спальню.

Там, помимо Александра, находились ещё трое мужчин. Я привычно посмотрела на них в магическом спектре.

Двое были лекари, а у одного магии не было, седой, но крепкий мужчина, и его я как-то раз видела. Степан. Камердинер Александра. С лекарями я не была знакома лично, но оба меня узнали и поклонились.

— Дарья Николаевна, мы не были представлены, — сказал один из них. — Меня зовут Михаил Добрынин. Его Императорское Величество ждал вас, но я прошу не надо долго… Он очень слаб.

— Не слушай их, — раздался неожиданно громкий голос Александра. — Оставьте нас.

В полумраке ниши, где стояла кровать, я поначалу не могла разглядеть его лица. А когда подошла ближе, поразилась метаморфозе, произошедшей с ним.

Он выглядел старше собственного отца.

Передо мной лежал старик.

Волосы совершенно седые. Лицо… Нет, это были даже не морщины. Это был практически скелет, обтянутый кожей.

— Александр…— я не смогла сдержать изумлённого восклицания.

Он посмотрел на меня.

— Изменился?

Я схватила его за руку. Ладонь была сухой, но тёплой.

— Что случилось с вами, Александр Николаевич? — спросила я. — Что я могу для вас сделать?

— Об этом я и хотел попросить тебя, Даша.

Он сжал мои пальцы.

— Я бы хотел передать тебе империю.

Первым моим желанием было отпрянуть и выскочить из этой спальни. Во-первых, потому что я не хотела и не могла смотреть на него такого. Я хотела запомнить его сильным, молодым.

А, во-вторых, я не хотела никакой империи.

Слёзы помимо воли наполняли глаза, но я знала, что плакать нельзя.

Видимо, это я сказала вслух, потому что Александр неожиданно сильно сжал мою руку, не давая отстраниться, и произнёс:

—Не плачь. Поплачешь потом, когда я уйду.

И вдруг иконка на моей груди стала нагреваться.

Я вспомнила, что сказал мне старец в церкви:

«Он сам должен прийти и попросить».

— Александр, скажи, ты в церковь ходил? Исповедовался?

Император грустно на меня посмотрел.

И я вдруг поняла, что когда он понял, что времени ему осталось мало, то он всё пытался что-то сделать, что-то изменить, а до главного так и не дошёл.

— Погоди, — я окончательно перешла на ты, — подожди, я сейчас.

Я высвободила руку и выскочила из спальни.

Там сидели лекари, император и секретарь императора и его камердинер.

— Срочно в церковь, что на Гончарной улице! Попросите старца прийти. Император исповедоваться хочет.

— Какого старца, Даша? — спросил Николай Алексеевич.

— Да любого! Кто там из священников первый встретится, того и просить надобно.

Встал секретарь императора:

— Так мы сейчас Патриарха привезём.

Мне захотелось треснуть парня чем-нибудь по голове:

— Здесь другое, быстрее!

Вскочил камердинер императора:

— Я поеду, барышня, привезу.

Я с благодарностью посмотрела на мужчину с военной выправкой, наверняка бывший солдат. И возникла уверенность: этот точно привезёт.

Я вернулась к Александру. Мне невообразимо не хватало действия, хотелось что-то предпринять, чтобы всё изменить. Ну почему? Почему магия не всесильна?

— Александр, почему так всё быстро произошло? Меня же не было всего несколько недель.

— Я, Даша, думаю, что это колдовство. Не наше, тёмное. Страшное. И шаг в эту

Он помолчал, собираясь с силами.

— Ты, Даша, прости меня, что я последней волей своей уже даже не прошу — назначаю тебя ответственной за империю. Некому мне больше доверить. Я знаю, ты не будешь слушать сладких речей. Я знаю, что твоё пламя не допустит, чтобы враги стали сильнее, да и ты в отличие от меня удержишься от соблазнов и ошибок.

Я хотела возразить, но император продолжил, не дав мне сказать:

— И я знаю, что за тобой пойдут и те, кто был верен мне, и те, кто считал, что меня надо убить.

Я непроизвольно сильнее сжала его руку.

— Я знаю про них, и не могу их осуждать. Я встречался с ними. За тобой они пойдут.

— Александр, — почти провыла я, не в силах смириться с тем, что я не могу повлиять на то, что случилось, — я не хочу, чтобы ты умирал, неужели ничего нельзя сделать?

— Из того, что принесёт пользу, ничего, Даша. Посиди со мной.

Но я не могла просто сидеть. Внутри меня горел огонь, и душа требовала действия.

Но Александр не отпустил меня, и мы просто говорили. Вспоминали, как победили заговорщиков вместе, Александр рассказал, на какие законы надо обратить внимание, кто из людей верен. Лекари несколько раз пытались меня выгнать, но Александр так крепко держал меня за руку, что ничего у них не получилось.

Вскоре дверь спальни отворилась. И когда я увидела того самого священника, с которым встречалась в храме, у меня почему-то полегчало на душе.

Император открыл глаза. Было заметно, что даже это даётся ему с трудом.

Я вышла, оставив Александра наедине со старцем.

Конечно, я не верила, что исповедь вернёт всё обратно и Александр вылечится. Но всё же где-то глубоко внутри меня жила надежда.

Боже мой, именно в такие моменты понимаешь, что надежда — это единственное, что остаётся человеку, когда ему больше не во что верить.

Как удивительно устроена человеческая психика. Пока жива надежда — живы и мы.

Старец довольно долго пробыл у Александра. За это время приехал Алексей, и рассказал о том, что здесь происходило.

— Почему ты не согласился стать наследником? — спросила я его.

Алексей усмехнулся:

— Даша, зачем ты задаёшь вопросы, ответ на которые ты знаешь лучше других?

Я знала.

Но мне так хотелось, чтобы кто-то большой, добрый, смелый и сильный взял на себя то, что на самом деле могла сделать только я.

— Да погоди, — сказала я Алексею. — Может, ещё обойдётся.

И именно в этот момент из спальни императора вышел старец.

Лекари тут же подскочили к нему, но он поднял руку, останавливая их, посмотрел на меня и сказал:

— Иди. Попрощайся с ним.

И у меня подкосились ноги.

Мне показалось, что до этих слов старца надежда ещё жила.

Я не готова была с ним прощаться.

Но все смотрели на меня, и я знала: когда он уйдёт, все тоже будут смотреть на меня. И мне нельзя быть слабой.

Я вошла в спальню.

На миг мне показалось, что в постели лежит всё тот же прежний, полный жизни Александр. Но это была лишь игра воображения.

Я подошла, схватила его за руку. Она была холодной.

Он показал, что хочет, чтобы я наклонилась ближе.

Я взяла его холодеющую руку обеими руками, опустилась на колени и стала целовать пальцы.

— К сожалению, я понял это только в самом конце, — едва слышно произнёс он.

Я наклонилась ещё ниже, чтобы разобрать слова.

— Я люблю тебя, Даша.

Я рассмеялась сквозь слёзы:

— Да когда же ты успел меня полюбить?

— Помнишь, ты приходила ко мне в астральном теле? Взрослая, не такая, какой была. Красивая. Так и не смог тебя забыть.

Я вспомнила, что тогда из Каланчи я искала, как мне подобраться к Александру, чтобы он помог мне разобраться с Алабиными, а потом вышло, что мы с ним вместе империю спасали. И в астральном теле я действительно была взрослой, в том возрасте, в котором моя душа пришла в этот мир.

— Знаешь, я понял слишком поздно… Всё думал, что впереди ещё целая жизнь. Прости, что не сказал тебе об этом раньше…

И вдруг я почувствовала, что его больше нет.

Передо мной лежала пустая оболочка, странным образом ещё мгновение назад бывшая дорогим мне человеком.

Последняя песчинка упала в часах. Какое-то время я стояла, замерев, зажмурившись, чтобы высушить непрекращающиеся слёзы. И вдруг увидела, как песок, горкой скопившийся внизу, начал гореть и в пламени проступило лицо Калиостро.

«Пора!»

Я поднялась. Перед глазами было темно и я, пошатываясь, потому что ноги плохо держали, вышла из спальни.

Наверное, по моему лицу сразу стало понятно, что произошло.

Мой взгляд упал на секретаря.

— Василий, мне срочно нужно в кабинет императора. И сделай так, чтобы меня там никто не беспокоил.

Глава 48

Василий, не задавая лишних вопросов, проводил меня к кабинету императора. Коридоры заполнялись гвардейцами, но никто не осмеливался задержать нас или преградить нам дорогу.

По коридору с портретами я намеренно прошла, не глядя по сторонам. Сейчас было не время для сомнений. Я не могла позволить себе отвлекаться.

И я так и не узнала, как использовать астролябию. Подсказка о том, что запустить её может только огнедержец, дело не облегчала. Почему именно огнедержец?

Но, с другой стороны, Калиостро показал, что потоки времени и событий существуют в пространстве Вселенной. А пламя огнедержцев, если верить ему, было частью той самой первичной силы, из которой когда-то возникли миры.

Может быть, именно поэтому?

— Дарья Николаевна!

Голос секретаря ворвался в мои мысли так неожиданно, что я даже вздрогнула. Видимо, спрашивал он не первый раз, поэтому сейчас сделал это громче, чем в предыдущий.

— Да, Василий?

— Мы пришли, — сказал он.

И я обратила внимание, что, видимо, уже какое-то время стою перед дверями кабинета императора.

— Вам что-то нужно, Дарья Николаевна?

— Пока нет, спасибо, Василий, но будь неподалёку.

Лицо секретаря исказилось.

— Я должен пойти туда. — В его голосе появилась мука.

— Василий. Ты пойдёшь туда. Но не сразу. Прошу тебя, будь здесь, ничему

— Я поставлю гвардейцев.

— Поставь, лишним не будет. Но, прикажи, чтобы не произошло, даже если случится что-то очень странное, — не входить.

И я решительно прошла в кабинет.

Я вдохнула знакомый запах, и мне показалось, что он был тем же самым. Я не могу сказать каким именно. Просто, дыша этим воздухом, я понимала, что Александр живой. Глаза против воли снова наполнились слезами.

Я огляделась, и сначала мне показалось, что прибор исчез.

Меня накрыла ледяная волна ужаса.

Но потом я заметила: его просто переставили. Раньше он стоял на столе, а теперь — на тумбе.

«Господи, надеюсь, они там ничего не сломали».

Я уже боялась любой случайности.

Встав перед прибором, я почему-то вдруг представила, как это может смотреться со стороны: Дарья Пожарская стоит с сумасшедшим лицом и пялится в угол.

Я понимала, что мой мозг пытается защититься и подбрасывает мне забавные образы, чтобы не возникло перегрузки.

Глядя на прибор, я попыталась вспомнить то, что мне показывал Калиостро.

Вот интересный он человек. А может, и не человек вовсе. Появляется в те моменты, когда нужен, но в те моменты, когда нужен особенно, его нет.

Какое-то время я даже пыталась мысленно его призвать. Но вскоре стало понятно, что никакой Калиостро не появится.

Значит, это дело должна сделать только я.

Но как сделать то, что ты вообще не знаешь, как делать?

Внезапно раздался звук, напоминающий брошенные игральные кости.

Я замерла. Звук был настолько реальным, что мне показалось, что это не может быть игрой воображения.

Я огляделась.

Конечно, в кабинете я по-прежнему была одна. Никого не было, никаких костей — но явственно слышался звук прыгающих по столу игральных костей. Или звон монеты, крутящейся на поверхности, которую подбросили, чтобы проверить благосклонность судьбы.

Благосклонность судьбы.

То есть не надо думать. Надо довериться… Довериться чему? Себе? Судьбе? Удаче?

Как можно поставить жизнь человека на кон?

И я постаралась не думать. Просто держать перед глазами картину той реальности, куда я должна попасть, чтобы всё изменить.

Где-то на грани сознания я помнила слова Калиостро о том, что за всё надо будет платить. Что чем дальше я уйду вглубь, чем сильнее будут изменения, тем выше будет цена.

Почему-то вспомнился Мефистофель. Слова, которые он сказал Фаусту.

«Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо!»

Вот и я сейчас ощущала себя тем самым Фаустом.

Но мне неважно было, чем я заплачу. Если это, конечно, касается только меня.

А вдруг это может коснуться тех, кого я люблю? И остальных, кого я даже не знаю? Вдруг я изменю какое-то событие в прошлом — и тогда не будет будущего?

Как избавиться от мыслей, если мысли — это всё, что у меня осталось?

Меня начало накрывать отчаяние.

Я вдруг поняла, что есть большая вероятность того, что я не смогу ничего изменить, потому что боюсь.

Стали появляться странные мысли: он уже умер. Это он сам выбрал этот путь. При чём здесь остальные?

— Как это при чём?! — вскричала я.

И закричала так, как не кричала никогда.

Наверное, так кричит младенец, когда делает свой первый вдох. Наверное, с таким криком человек бросается под танк или закрывает собой амбразуру. Кричит так, когда точно знает, что назад дороги нет.

Крик ширился, звук от моего крика заполнил всё и в какой-то момент пространство отозвалось. Возник резонанс.

И это произошло.

Глава 49

Вокруг меня как будто появилось несколько кабинетов.

То есть я понимала, что всё ещё нахожусь в определённой точке пространства. Но из этой точки я теперь видела разные временные слои этого же места.

Вот Александр сидит за столом. На нём ещё очки. Значит, это до того, как ему исправили зрение.

Следующий слой: Александр ещё в очках, а рядом с ним графиня Мария Григорьевна Разумовская. Она очень красива, в лице нет той обречённости, которую я увидела, когда впервые с ней познакомилась. Она смотрит на Александра влюблёнными глазами, а он несколько отстранён. Как будто принимает её обожание как должное.

Мне даже стало стыдно за него и обидно за графиню.

Следующий слой — Александр сидит за столом, всё ещё в очках, но рядом с ним уже Феличе. Причём выражение лица Александра было совершенно бесстрастным. Он вежливо разговаривает с ней о чём-то, звуков я не слышу. Феличе не одна, рядом с ней Калиостро, который неожиданно развернулся и посмотрел прямо мне в глаза.

Он что, действительно меня видит?

Но мне некогда было останавливаться в этой точке реальности.

Пульс ускорялся, создавалось впечатление, что заканчивается кислород. Голову начало сжимать, словно железными тисками. Мне нужно было делать выбор.

И вот следующая точка: Феличе и Александр. На императоре больше нет очков, он уже смотрит на мир чужими глазами.

Я вдруг вспомнила тот день, когда это было!

Я ждала снаружи, в приёмной, а император с Феличе были внутри.

Но теперь я видела, что ничего интимного между ними не происходило. Александр что-то писал, а Феличе… Она словно заполняла собой пространство. Такое впечатление, что она выкачивала из него что-то, видимое только ей. Потому что выражение лица у неё было… удовлетворённое, что ли. Так выглядит человек, который получил именно то, чего хотел.

А вот Александр выглядел старше.

Причём я точно знала, что разница между первой точкой и этой — всего четыре года. И в то же время создавалось впечатление, что прошло не четыре года, а не меньше пятнадцати лет.

Странно, что я не заметила этого в тот день, когда впервые увидела его, вернувшись из пансиона. Но сейчас я явственно видела усталость, истощённость, даже какую-то измождённость в его лице.

Что он пишет?

И вдруг я поняла, что время моё на исходе. Мне нужно принять решение.

Но как выбрать?

Снова и снова я повторяла про себя: если я выберу тот момент, когда он ещё в очках, что из уже произошедшего исчезнет? Исчезнет ли Серёжа? Произойдёт ли взрыв на реке Тунгуске, о котором я не узнаю до тех пор, пока всё не полыхнёт? Что будет с Иваном, с Машей? Что будет со мной?

Я всё больше и больше смотрела на ту точку, где Александр ещё в очках, но рядом с графиней Разумовской.

Может быть, это верное решение?

По крайней мере, он будет рядом с той, кто его любит.

Сердце

И я сделала шаг.

Лицо Александра стало удивлённым. Он увидел меня.

— Даша?

Потом я заметила, как его глаза за стёклами очков метнулись к графине Разумовской, и Александр смутился.

— Даша, ты откуда? Что-то случилось в пансионе? Позволь представить тебе графиню Разумовскую.

— Я знаю Марию Григорьевну.

Стоило это сказать, как лица Разумовской и Александра стали ещё более удивлёнными. Конечно, в их реальности пансионерка Дарья Пожарская никак не могла знать скандально известную фаворитку императора.

— Александр, у меня очень мало времени. Я сейчас всё ещё в пансионе. А сюда я пришла оттуда, где ещё могу что-то изменить. Послушай меня внимательно. Очень внимательно. И пообещай… Даже нет. Поклянись мне, что ты не сделаешь того, что приведёт к краху и тебя, и империю.

— Даша…

Я почувствовала, как Александр пытается меня просканировать.

Он что, не верит, что это я?

— Я знаю, это звучит абсурдно. Слушай внимательно, у меня очень мало времени. Через месяц, может быть, раньше, а может быть, это уже произошло, при дворе появится некий граф Калиостро со своей женой Фелицией Бальзамо.

Тут меня перебила графиня Разумовская:

— Она его сестра.

«Значит они уже здесь», — подумала я.

— Графиня, если вы их видели, присмотритесь, уж вы-то, как женщина, должны были это заметить. У графа нет сестры. Он выдаёт Феличе за свою сестру. И здесь они с определённой целью — уничтожить империю.

Я спешила, говорить мне становилось всё сложнее, воздуха не хватало, голова кружилась:

— Кто такая Феличе, я не знаю. На чьей стороне играет граф, мне тоже непонятно. Знаю одно: они предложат вам исполнить самое сокровенное желание. Откажитесь. Откажитесь! Умоляю! От них нельзя принимать ничего. Идеальным вариантом будет удалить их от двора и выслать из страны как можно скорее. Пообещай мне, Александр. А лучше поклянись.

— Я не понимаю…

Мне снова стало тяжело дышать.

Я понимала, что моё время заканчивается. Сейчас меня вернёт обратно в ту реальность, где он мёртв.

Я не знала, что с ней теперь будет. Буду ли я вообще жива? Будет ли жив Александр? Будет ли та реальность вообще существовать?

Я протянула к нему руки в полном отчаянии.

— Прошу тебя, Александр. Ради меня. Прошу, сделай это. Не соглашайся! Не соглашайся, что бы они тебе ни посулили.

Я перевела взгляд на графиню:

— И не уговаривайте его. И сами с ними не связывайтесь. Потери будут несоизмеримы с тем…

Я не договорила.

… что вы получите, — повисло в воздухе.

Я почувствовала, как меня утягивает обратно.

Какое-то время я не дышала, не видела, не осязала. Не существовала.

Но я ещё мыслила, и это успокаивало.

Ведь кто-то когда-то сказал: я мыслю — значит, я существую.

Существую.

Перед моими глазами вставало солнце. Огромное, оно постепенно заслоняло всё вокруг.

Я знала: если подняться слишком высоко к солнцу или упасть в него, можно сгореть.

И последней моей мыслью было:

«А может ли сгореть огнедержец?..»

Глава 50

Луч солнца пробился сквозь занавески и разбудил меня.

Я открыла глаза.

Комната была мне знакома, но я никак не могла вспомнить, где нахожусь. Пахло знакомо, лёгкая горчинка полыни и лаванда. Я вспомнила, что тётушка обожала развешивать в шкафах мешочки с полынью и лавандой.

Было какое-то лёгкое ощущение утра, счастья, начинающегося лета.

Я была в своей комнате. Это точно, совершенно точно была моя комната, но я её почему-то почти не помнила.

И вдруг пришло тепло. Живой дом. Я вспомнила.

Пока мы были в пансионе, Алексей купил этот прекрасный дом. И стоило мне об этом подумать, как пришла ещё одна тёплая волна, меня обмыло радостью.

Дом жил. Дом радовался.

Скрипнула дверь.

Я прищурилась и сделала вид, что сплю.

На меня обрушился ураган по имени Маша Балахнина.

— Даша! Даша, я так рада!

— Почему? — с подозрением спросила я.

— Сегодня такой прекрасный день! Ты что, забыла?

«Сложно забыть то, чего не помнишь», — подумала я, но на всякий случай с напускной виноватостью сказала:

— Конечно, забыла. У меня же память девичья.

Маша расхохоталась.

— Ну конечно! Из нас двоих ты одна никогда ничего не забываешь. Смотри!

Она подбежала к шкафу, распахнула его.

На створке висело платье.

Какое же оно было красивое!

Если бы меня когда-нибудь спросили про платье моей мечты, я бы описала именно такое: пудрово-розового цвета, с высокой талией, воздушное, но непрозрачное, с небольшим декольте и рукавами-фонариками. Нежное, летящее, очень похожее на июньское утро.

— Очень красивое платье, — сказала я.

— Конечно, красивое. Оно же твоё!

— И какой был повод для создания такой красоты?

— Даша, ты меня пугаешь!

Вот теперь Маша действительно испугалась. Улыбка исчезла с её лица, брови сошлись на переносице.

— Маш, ну прости, — сказала я, скорчив виноватую рожицу, — не удержалась.

— Ох, какая ты сегодня вредина! — пожурила меня подруга, улыбнувшись. Маша вообще была отходчивой.

Почти всё, что я делала, она принимала на веру, редко спорила, когда-то давно признав моё старшинство.

— Сегодня же свадьба императора! — напомнила она. — Мы приглашены. Мы будем сидеть в первом ряду! Это так здорово!

И как только Маша это сказала, меня словно накрыло волной, которая смыла пелену забвения.

Серёжа.

Тунгуска.

Иван.

Александр.

Его смерть.

Астролябия.

Сквозь эту пелену я слышала, как Маша встревоженно зовёт меня:

— Даша? Даша!

А солнечный день вдруг сменился грозовым полднем.

Грохотал гром.

Сверкали молнии.

Я открыла глаза.

На самом деле ничего этого не было.

Ни грозы, ни грома, ни молний.

Всё это происходило у меня внутри.

— Даша, да что случилось?

В глазах Маши стояли слёзы.

— Прости, — сказала я. — Просто что-то голова заболела.

— Что же делать? Ты не сможешь пойти?

А я подумала:

«Ну уж нет. На свадьбу Александра я обязательно пойду. Должна же я порадоваться тому, что он жив».

***

Александр Николаевич Романов

— Докладывай.

Александр устало потёр переносицу. Почему-то раньше очки-артефакт, исправлявшие ему зрение, никогда не мешали. А сейчас было как-то странно. То ли они стали ему малы, то ли он отвык их носить.

Но как он мог отвыкнуть их носить, если никогда не снимал?

— Есть ли новости о Дарье Пожарской? Что говорят врачи?

— Вот отчёт Михаила Добрынина, прошу вас, — доложил

— Ерунда какая-то, — сказал Александр, прочитав отчёт. — Вызови ко мне Михаила.

Лекарь появился во дворце быстро.

— Михаил Степанович, расскажи мне. Ни черта не понял из твоего отчёта. Что с Дарьей Пожарской?

— Всё хорошо.

— В смысле — хорошо?

— Ну, то есть все процессы в организме идут нормально. Никаких внешних повреждений нет. Внутренних тоже.

— Тогда почему она не приходит в себя?

— У меня нет этому объяснения.

— Михаил Степанович, ты вообще понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, Александр Николаевич, но ничего другого сказать не могу.

— Ерунда какая-то. Значит, с ней всё в порядке, но при этом она не приходит в себя?

— Да. Более того, мозг у неё тоже в порядке. Мы проверили. Он активно работает. Такое впечатление, что она что-то делает, о чём-то размышляет, куда-то идёт, принимает какие-то решения.

Александр нахмурился и произнёс, как будто продолжая свою мысль:

— То есть она живёт. Живёт, но не здесь.

— Вы удивительно точно выразились, ваше императорское величество. Она живёт, но не здесь.

Александр вздохнул, и, взглянув на целителя, спросил:

— Какие будут рекомендации? Как мы можем её вернуть?

— Я бы попробовал поговорить с её роднёй. Возможно, через источник можно до неё дозваться. В медицине описаны случаи, когда, обращаясь к источнику, находили заблудившуюся душу.

— Мы сейчас о живом человеке говорим?

— У нас особый случай. То, о чём я говорю, — вы правы, — касается вызова духов рода. Но в целом, думаю, ритуал будет похож.

— Чертовщина какая-то, — Александр покачал головой. — Ладно, идите. Я подумаю.

Когда лекарь ушёл, Александр вызвал секретаря.

— Василий, вызови Алексея Пожарского.

Секретарь записал, а император, вдруг остановил его жестом:

— Нет, не надо вызывать, я сам к ним поеду.

Перед тем как уехать из дворца, Александр зашёл в покои, предназначавшиеся императрице. Когда-то в них жила его мать.

Посреди покоев стоял саркофаг.

«Как в сказке, — подумал Александр. — Стеклянный гроб».

Он был полностью прозрачным, и в нём лежала Даша.

Саркофаг изготовили специально, по рекомендации лекарей. Он обеспечивал поступление воздуха, не позволял мышцам ослабнуть от неподвижности и защищал от возможных магических воздействий и болезней.

Никто не знал, что именно случилось с Дарьей Пожарской.

Её нашли в его кабинете. Она лежала на полу. Лицо было напряжено. Она была жива, но ни на что не реагировала, не отзывалась и вот уже месяц не просыпалась.

Александр подошёл ближе и посмотрел на её лицо.

И подумал, что хорошо, что саркофаг прозрачный.

Так он хотя бы мог на неё смотреть.

Глава 51

Дарья

Свадьба императора.

Больше всего мне хотелось спросить, на ком он женится. Но, наверное, это выглядело бы совсем уж странно — на фоне того, что я и сама не помнила, зачем проснулась этим утром.

Сердце вдруг тревожно заныло. Но я знала, что это не само сердце, а мои ощущения от всей этой ситуации.

Император женится.

Почему-то за то короткое время — от того мгновения, когда я плеснула Александру в лицо заговорённой водой, и до того, как запустила астролябию, — я привыкла считать его своим.

Не знаю почему.

Умывшись, но так и не решившись надеть красивое платье, которое я всё ещё отказывалась признавать своим, спустилась вниз.

Пока шла, чувствовала тепло, идущее от стен дома, с каждым шагом мне становилось легче. А спустившись в гостиную, ощутила себя почт счастливой.

Боже, как там пахло яблочным пирогом.

Если бы меня спросили, какой завтрак на свете самый лучший, теперь я бы, наверное, так и ответила: тёплый яблочный пирог и чашка ароматного чая. Как же поменялись мои вкусы. Когда-то давно, в другой жизни, лучшим завтраком для меня была просто чашка крепкого кофе. А теперь вот — яблочный пирог.

В гостиной, где мы всегда собирались к завтраку, сидели тётушка и Маша. И на столе, посреди всего этого утра, стояло блюдо с румяной шарлоткой, волнистой из-за яблочных долек, пытавшихся вылезти наверх во время запекания, да так и застывших причудливым рисунком.

— Ох, как же я по нему скучала! — вырвалось у меня.

Тётушка улыбнулась.

— Так я его только вчера пекла, а ты попросила и вот сегодня утром свежий.

— Но ведь прошли целые сутки, — сказала я и тут же спохватилась: — А где Алексей?

— К свадьбе готовится, где ж ещё.

— А, ну ладно, — не стала я выспрашивать дальше, хотя что-то меня в ответе тётушки царапнуло. — Значит, позавтракаем в женской компании. Рассказывайте, у кого что произошло новенького.

Я старалась держать разговор в мирном русле — и всё это время не могла отделаться от чувства, что упускаю что-то. Что-то очень важное. Оно вертелось на самом краю, и стоило потянуться — ускользало.

— Какая-то ты сегодня странная, — заметила тётушка.

— Вот и я ей утром то же сказала, — подхватила Маша. — Проснулась и делает вид, будто ничего не помнит.

И тут, наверное, стоило признаться, что я и правда ничего не помню. Но я посмотрела на два родных искренне встревоженных лица — и промолчала.

— Да что вы ко мне привязались? Просто сон видела. Очень уж живой. Теперь вот путаю, где сон, а где явь.

Я откусила кусочек и поняла: даже если это сон — он мне ужасно нравится.

Это была тётушкина фирменная шарлотка. Блестящая сахарная корочка, внутри антоновка с той самой кислинкой, и совсем чуть-чуть — пышного, ноздреватого бисквита. Ох, до чего вкусно.

Долго наслаждаться мне не дали. Маша вскочила первой.

— Всё, идёмте одеваться! Скоро экипаж, опоздаем же.

Новое шикарное платье, в отличие от всех прочих в моём гардеробе, застёгивалось на спине, так что без Маши я бы не справилась. Но как же оно село. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала, там отражалась сказочная принцесса. Никогда ещё у меня не было такого платья.

— Ой, какая ты красавица, — выдохнула Маша.

Сама она была в наряде, от которого сделалась похожей на редкий самоцвет. Бледно лиловое, фасон примерно такой же, как и у меня, но пояс чуть пошире, и рукава длиннее в три четверти. Ей очень шло.

— Маш, я бы сказала иначе: какие мы красавицы.

Мы улыбнулись друг другу в зеркале и пошли вниз. Тётушка тоже выглядела

Мы вышли. Экипаж уже подали, и, поскольку погода стояла ясная, верх у коляски был откинут.

— Мы поедем в открытом экипаже? — удивилась я.

— Тут недалеко, — сказала тётушка.

— А император венчается не в кремлёвской церкви?

— Нет. Это открытое венчание в храме на Страстной площади.

И снова что-то царапнуло меня изнутри.

Доехали мы и вправду быстро. Наш экипаж пропустили довольно близко к храму, потому что у нас был особый пропуск. От начала улицы, которая вела к храмовой площади, уже скапливался народ, но солдаты в форме императорской гвардии обеспечивали свободную полосу на дороге, пропуская экипажи.

Ближе к площади тоже стояла охрана, и они разворачивали коляски, и пускали лишь тех, у кого было с собой приглашение. Пешком можно было пройти дальше, до второго круга охраны, а нам позволили туда доехать.

И уже оттуда мы пошли к храму пешком. Я смотрела на высоченный белокаменный храм и не узнавала. Он не был похож ни на один московский храм. Я не помнила, чтобы такое строение вообще существовало в Москве. Я принялась считать купола. Раз, два, три, четыре, пять…

— Не считай! — неожиданно одёрнула меня тётушка. — Их тридцать три.

Внутри храма был огромный зал, понемногу заполнявшийся людьми. И — что удивительно — повсюду стояли лавки, и люди рассаживались. Тётушка уверенно двинулась вперёд, ещё раз показала карточку, и нас усадили в первый ряд.

Я обратила внимание, что карточка была чёрная, буквы — золотыми, а по краям карточки тянулся серебряный орнамент. И вообще, карточка больше напоминала украшение, чем кусок картона, расписанный дорогой краской.

— Вон он, вон он! — зашептала Маша.

Я посмотрела туда, куда она показывала. Неподалёку от возвышения, где, как я поняла, должно было идти венчание, стоял мужчина.

— Кто? — спросила я, и под лопаткой снова заныло.

Потому что мужчина был блондином.

— Ну как кто, Даша, ну хватит уже, — Маша даже надулась. — Император, Алексей Константинович.

Я вдохнула — и не смогла выдохнуть.

— Какой Алексей Константинович?!

— Даша…

— Маша. Это что, наш Алексей? Мой брат?

— Ну да. Только он всё время занят, потому и бывает у нас редко. А Анастасия Филипповна расстраивается.

Дальше я почти не слышала.

Вот почему его не было за завтраком.

Алексей — император.

Я резко повернулась к подруге.

— Маша, а Александр Николаевич где?

Она нахмурилась.

— Какой Александр Николаевич?

В горле пересохло.

— Романов, Маша. Александр Николаевич Романов. Император.

— А-а… не было такого никогда, ты что не помнишь, что род Романовых прервался, когда Николай Алексеевич потерял магию и от престола отрёкся.

Маша снова с подозрением посмотрела на меня:

— Уж несколько лет как.

Я не стала спрашивать, где его сын, лицо у Маши и так было подозрительно бледное. Спросила другое:

— Маш, прости, но ещё раз спрошу: на ком женится Алексей Константинович?

— На Полине Алабиной. Мне она, если честно, не очень нравится, похожа на Ледяную деву — холодная какая-то. Но Анастасия Филипповна говорит, партия хорошая.

И тут я почувствовала на себе чужой взгляд. Повернула голову налево.

Алабин-старший. Живой и невредимый, одет богато, рядом две дочери и супруга. Вот уж кто точно похож на Ледяную деву.

Он смотрел прямо на меня — и, поймав мой взгляд, растянул тонкие губы в улыбке и чуть склонил голову.

И я поняла.

Мне надо в Каланчу. Срочно. Сейчас же, не дожидаясь конца церемонии.

— Маша, мне надо выйти.

— Что такое?

— Нехорошо мне.

— Я с тобой.

— Нет, ты сиди. Я скоро вернусь.

Я поднялась и пошла к выходу. Мне казалось, что все на меня смотрят. Все знают, куда я иду.

Это была другая реальность. Потому что такого в моей реальности не могло быть. Никогда.

Где Александр? Он должен быть здесь. Не может быть, чтобы всё вот так исчезло, поменялось до основания. Я же старалась не вмешиваться. Я же так старалась.

Дышать становилось трудно. Понимание непростительной, страшной ошибки наваливалось на плечи всё тяжелее — но смириться с тем, что ничего уже не исправить, я не могла.

У дверей попросили пропуск. И вдруг я поняла, что не хочу возвращаться. Не хочу смотреть, как Алексей, у которого стало чужое, ледяное, застывшее в беспристрастной гримасе лицо.

Алексей, у которого не нашлось времени на родную мать, — венчается с дочерью Алабина.

Нет. Не буду.

Я пошла прочь. Кто-то окликнул меня, но голос был незнакомым, и я только мотнула головой и ускорила шаг.

Почему я не вижу графа Давыдова? И где-то в голове сам собой всплыл ответ: потому что его здесь и быть не может. Он антимаг. Он живёт в одной-единственной реальности. Больше его нет нигде.

За вторым кольцом охраны идти стало почти невозможно — люди толпились так, что яблоку негде упасть. Пришлось использовать магию. Я не стала вызывать пламя, лишь немного усилила ауру и люди расступались сами, безотчётно чувствуя исходящую от меня угрозу.

Я пробилась в переулок. Оттуда собиралась выйти на соседнюю улицу, ту, что не ведёт к площади, — и дальше, в Новую слободу, к Каланче.

Она должна быть здесь. Она не может не быть. Она есть везде. Каланча была даже в той, прежней реальности — там, откуда родом настоящая Дарья Пожарская, когда-то попавшая в тело бедной сироты.

Я перешла на бег. Мне казалось, каждая лишняя секунда в этом мире уводит меня всё дальше от возможности всё исправить. Я ведь всего лишь хотела, чтобы он жил.

А вышло вот что: тогда, когда мы раскрыли заговор Ухтомского, с Александром что-то случилось — и императором стал Алексей. Причём Алексей-ледовей, а не огнедержец Пожарский. Хотя я своими глазами видела, как Вяземский забрал у него лёд. Значит, здесь всё пошло иначе. Совсем иначе.

И тут я увидела маленькую церковь. И узнала её. Ту самую, где мне когда-то подарили иконку князя Владимира.

Повинуясь странному наитию, я вошла.

Ко мне тут же подошла женщина.

— Вам свечей?

— Я бы хотела поговорить с батюшкой.

Через минуту вышел священник. Тот самый, или мне показалось, что тот же самый, он, как и в прошлый раз, был почти бесцветный, с кожей, больше похожей на сухой пергамент. Живыми были только глаза.

— Вы меня помните?

Он покачал головой. И в глазах его была какая-то вселенская печаль.

«Да как он может меня помнить, — тут же сообразила я. — Меня здесь ещё не было».

— Вы мне подарили иконку князя Владимира. Она мне очень помогла.

— А где же она сейчас? — спросил он.

Я машинально дотронулась до груди. И замерла. На мне было нарядное платье с небольшим овальным вырезом. Никакой иконки, конечно, не было.

— Не знаю.

Он посмотрел на меня и тихо произнёс:

— Такие иконы носят не снимая.

Глаза мои наполнились слезами, и всё передо мной поплыло. И сквозь эту пелену я вдруг увидела, что передо мной уже не старец.

Александр.

Я протянула руку, коснулась его лица. Под ладонью была щетина.

— Александр?

— Тебе надо проснуться, — сказал он.

Глава 52

И у меня от его слов вдруг скрутило желудок, как будто бы я выпила кислоту.

— Но как?!

— Надо проснуться, — повторил он, и взгляд его шёл сквозь меня, как будто бы на самом деле он меня не видел, или смотрел куда-то или на что-то, что не видела я.

Запахло каким-то лекарством, очень знакомым, резкий травяной запах, а я никак не могла вспомнить что это. И вообще, память словно становилась дырявая, я попыталась вспомнить как я сюда попала и не смогла, почему я вдруг очутилась в церкви, она же совсем в другой стороне от Каланчи.

Я моргнула и вот уже нет никакого Александра. Я стою посреди Красной площади, под ногами брусчатка, передо мной ворота Кремля. Вокруг ни души.

Он сказал: «Надо проснуться».

Как проснуться, если ты никогда и не засыпал? Или я заснула так, что и не помню об этом.

Потом пришло понимание, что, если я сплю, значит я могу оказаться где угодно. И я пожелала оказаться у Каланчи. И оказалась.

Только в этом сне Каланча была другой. Не было того родного запаха, того странного уюта, что охватывал меня всякий раз на пороге. Будто и не моя.

— Почему?

Ответ возник сам собой.

«Ты выполнила своё предназначение. Ты умерла».

— Нет. Я живу.

И вдруг пришло другое.

Астролябия ни при чём. Астролябия не открывала дорогу между реальностями. Она лишь помогала огнедержцу найти её.

И я поняла, почему Ираида Пожарская всё время то появлялась на портрете, то исчезала. Магия огнедержца. Нам не нужны артефакты, чтобы ходить между реальностями.

Я вдохнула, и представила себя там, куда приводил меня Калиостро.

«А Калиостро ли это был?» — мелькнуло где-то на самом краю. Я увидела ухмылку на его некрасивом лице.

«Я его выдумала?»

Перед глазами стали мелькать картинки слоёв реальности, всё, что мне показывал Калиостро. Представила кабинет Александра. Представила астролябию. И увидела себя.

Вот она я. Неумело сдвигаю пласты реальности, приводя в движение время и обстоятельства, совмещая прошлое с будущим. Очень осторожно, боясь потревожить реальность. И совсем не осторожно — для себя.

Я растратила слишком много сил. И теперь их надо было вернуть.

Вот почему каланча оказалась пустой. Я не могла дотянуться до пламени. Мне действительно не хватало сил.

Мне должен кто-то помочь.

Анастасия Филипповна? Нет. Сгорит.

Алексей? Может быть. Если он всё ещё огнедержец. Но как его позвать, если я не могу войти в Каланчу?

И тут я увидела маленькую светящуюся фигурку.

Я пошла за ней. И это оказалось самым трудным. Я брела, почти не разбирая дороги. Оступалась, падала, поднималась, шла дальше. А фигурка всё двигалась впереди.

В какой-то миг нога провалилась.

Я замерла. Фигурка уходила всё дальше, а я посмотрела вниз.

Я ещё висела в воздухе, но я понимала, что это были мои последние мгновения.

Потому что подо мной была пропасть. Я всё ещё пыталась за что-то ухватиться, но, похоже, что всё было не тем, что могло бы меня удержать.

И, безуспешно истратив последние силы, я рухнула в пропасть.

***

Александр Николаевич Романов, император

— Теперь вы знаете всё, — закончил граф Давыдов.

Император, его отец и ближайшие соратники, среди которых был и молодой Вяземский, молчали.

Та информация, которую граф Давыдов поведал императору, произвела эффект не хуже разорвавшейся бомбы.

Император почти развалил империю. А те, кого он считал своими соратниками, чуть было не организовали смену власти.

— Вы умерли, — сказал Давыдов, — но она отменила вашу смерть, и теперь умирает сама.

И Александр ему поверил и распорядился перевезти саркофаг с Дашей в Каланчу.

Алексей Пожарский вместе с матерью вошёл в Каланчу с чётким намерением через источник достучаться до Дарьи и попытаться провести ритуал, о котором говорили лекари.

Через сутки Алексей почти что на руках вынес мать, она была бледная и плакала.

— Ничего не получается, я слишком слаба, — расстроенно произнесла она.

Лекари действительно зафиксировали сильное истощение.

А ещё через три дня вышел и Алексей. Лицо у него было белое. На немой вопрос императора он покачал головой.

— Простите, Александр Николаевич. Мне не удалось. В какие-то моменты казалось, что она меня слышит, но это, знаете, как будто на мизинце держать падающий в пропасть поезд, ты понимаешь, что даже если ухватиться покрепче, то всё равно не удержишь, скорее он утянет тебя вниз. Так и с Дашей. И я думаю, что пока она сама не найдёт «за что ухватиться» нам её не вытянуть.

Сказав это, Алексей хотел ещё что-то добавить, но, взглянув в лицо императора, замолчал.

— Кто ещё может?

Алексей вздохнул:

— Давайте попробуем с Серёжей. Он ещё мал, но сила в нём невероятная.

Александр посмотрел на мальчишку, стоявшего у стен Каланчи. Скуластое лицо, узкие щёлочки глаз. Совсем не похож ни на Алексея, ни на Дарью, но ведь каким-то непостижимым образом он тоже оказался Пожарским.

— Сергей, попробуешь разбудить сестру?

— Да, — сказал он.

И без дальнейших рассуждений вошёл в Каланчу. Двери Каланчи тут же закрылись, отрезав его от всех остальных. Оставалось только ждать.

Не прошло и суток, как императору доложили, что Сергей вышел. И уже по одному тому, как это прозвучало, император понял, что вышел он один, что ничего не получилось.

Александр поехал к каланче, там, возле источника огнедержцев был разбит полевой лагерь, стояла лекарская палатка, об этом Александр распорядился ещё раньше. И теперь понял, что не зря. Мальчик был измучен до предела.

— Что произошло?

— Я нашёл её, —

С помощью Алексея саркофаг вынесли наружу, чтобы лекари проверили, войти в Каланчу могли не все. Лекари сразу склонились над Дашей. И когда Михаил Степанович повернулся к императору, то всем стало ясно, что ничего хорошего он не скажет.

— Ваше Императорское Величество, простите за дурную весть. Но теперь я могу сказать определённо, что тело угасает.

Он замолчал, как будто бы подбирая слова:

— Остались считаные часы. У вас будет возможность проститься. Мы пытались её удержать, но, боюсь, нашего воздействия хватит ненадолго. Стоит открыть саркофаг, и она умрёт.

— А если не открывать? Сколько это может длиться?

— Три дня. Может, пять. В любом случае процесс не остановить.

— Значит, оставляем закрытым.

И император остался ночевать в каланче.

Первые часы император ощущал себя некомфортно, хотя магия земли и была родственной огню, но всё же Александр принадлежал совсем к другому роду.

В конце концов ощущение дискомфорта стало невыносимым, и император понял, что его проверяют. Он встал и пошёл прямо в сердце источника. Последний шаг он сделать не смог. Стоял и смотрел на пожарную каску. Он понял, что никогда не спрашивал у Даши как выглядит сердце источника огнедержцев и вот теперь, глядя на каску, Александр оценил иронию духа рода.

— Я буду с ней до конца! Ты слышишь? — крикнул он. — Я люблю её, и если ты можешь мне помочь, скажи, что надо сделать, чтобы вытащить её.

Под ногами у императора загорелась огненная дорожка, даже не дорожка, а тропинка. И, не отдавая себе отчёта, что он делает и зачем, император пошёл по ней.

Он шёл, а она не заканчивалась.

Теперь он не просто видел происходящее. Он вспоминал.

Графиня Разумовская, которую муж проиграл в карты. Но общество отвернулось не от него, а от неё. И тогда Александр пригласил её на танец. Она сама предложила стать фавориткой. Между ними ничего не было, только официальный статус его фаворитки.

Он помнил руку Марии Григорьевны на своём плече. Запах её духов. И собственное раздражение на перешёптывания за спиной.

Этого с ним никогда не происходило. И всё-таки теперь он это помнил.

А потом появился граф Калиостро. Александр запретил приглашать его во дворец, ему сразу не понравился ни граф с сомнительной репутацией, ни его сестра, больше похожая на танцовщицу из Сарагосы. Слишком смуглая, слишком вертлявая, бросающая на всех слишком горячие взгляды.

Но Мария Григорьевна, увлекшись модным гаданием, познакомила Александра с Калиостро, и император сам не понял, как в один прекрасный день с него сняли очки. Дальше был только туман. Как будто, когда Калиостро снял с него очки, тогда он перестал видеть.

Зрение вернулось на странном балу, лицо его было мокрое, напротив него стояла Даша, а в руках у неё был бокал. Она улыбалась.

Огонь дрогнул, и Александр увидел собственный кабинет.

Рядом с ним находилась графиня Разумовская, она часто просто тихо сидела в его кабинете, наблюдая за тем, как он работал.

Но сейчас там была и Даша.

Она стояла перед ними бледная, почти прозрачная и совершенно невозможная. Та самая девочка, которая в это время должна была находиться в пансионе.

— Не соглашайся, Александр! Не соглашайся, что бы они тебе ни посулили.

Александр остановился.

Он вспомнил.

Именно поэтому Калиостро не переступил порога дворца. Именно поэтому Александр отказался от предложения вернуть ему зрение.

Тогда он не понял, о чём она говорила, и откуда она вдруг появилась в его кабинете.

Теперь многое стало прозрачным. Она пришла из реальности, в которой он умер.

Следующая картина ударила сильнее остальных.

Даша смеялась, а ещё он слышал детский смех.

Сердце на мгновение остановилось. Александр даже не сразу понял, где они находятся.

Кажется, они сидели на пледе на берегу пруда. Но важнее было другое, он теперь знал, что так она смеётся, когда играет с их детьми, он знал, как она морщит нос, когда сердится. Какими холодными становятся её глаза, перед тем как она собирается спорить. Он знал, как она шепчет его имя, когда они вдвоём.

Он знал всё это. Но точно понимал, что этого ещё не было, а вот будет ли зависит от того, как он пройдёт до конца.

Он сжал зубы так, что стало трудно дышать, настолько он хотел, чтобы так было.

Александр осознал себя в храме, перед ним был священник с ликом святого, нарисованного углём на белой стене.

— Благослови, отче, — прошептал император, склоняя голову. И пришёл в себя, глядя на маленькую иконку в руках. Князь Владимир. Солнце, сила и любовь.

— Верую, — выдохнул Александр.

И память вернулась.

Он стоял на краю пропасти. Над ним ярко светило солнце, пахло сиренью и землёй, внизу клубился туман.

Теперь он знал, что делать.

Когда за окнами забрезжил серый рассвет, император задремал. Он не видел, как вокруг него один за другим вспыхнули языки пламени. Они кружили вокруг него странным хороводом, постепенно смыкаясь всё теснее.

Но Александр так и не проснулся.

Глава 53

Даша

Я вынырнула.

Не проснулась, а именно вынырнула, как из-под воды, из той чёрной пропасти, в которую рухнула. Вдох дался с болью, будто лёгкие вспомнили, что умеют дышать, только в последний миг.

Меня рвануло вверх так сильно, что заболело плечо.

Кто-то держал меня за запястье.

— Попалась, — сказал знакомый голос.

Над краем пропасти лежал Александр и крепко держал меня за руку.

— Держись.

— Ты же умер.

— Уже нет, — и улыбнулся так, что у меня защемило где-то глубоко внутри.

Я открыла глаза. Надо мной было стекло, я легонько коснулась его рукой, и крышка распахнулась. Меня что? Похоронили?!

Я присела, осознав, что и впрямь нахожусь внутри странного ящика, действительно похожего на гроб — хрустальный. Усмехнулась… И увидела его.

Он сидел, привалившись к стене, и спал, устало и неловко свесив голову. Осунувшийся, заросший щетиной, с тёмными кругами под глазами. Сколько же он тут просидел?

Я смотрела на него и боялась пошевелиться. Боялась, что стоит моргнуть, и он растает, окажется очередным мороком, как тот старец, что обернулся Александром, как та свадьба, которой не было. Я так устала от подделок, что теперь не доверяла даже собственным глазам.

Осмотревшись, я поняла, что нахожусь в Каланче и на сей раз Каланча вокруг была тёплой. Родной. И вот этому

И тут, видимо, Александр всё-таки почувствовал мой взгляд.

— Кто здесь? — Он потёр глаза, прищурился, достал из кармана очки и надел их.

А потом посмотрел прямо на меня.

— Даша?!

— Александр?!

— Даша! — он вскочил, покачнулся, но удержал равновесие и в два шага оказался рядом со мной.

— Александр! — я протянула руки ему навстречу.

Он подхватил меня на руки, закружил так, что стены качнулись перед глазами. И я вдруг поняла, до чего же соскучилась по… всему. По тёплым стенам Каланчи. По запаху её старых оштукатуренных стен, смешанному с запахом дерева, краски и свежевыпеченного хлеба. Такая вот невообразимая смесь.

По сильным рукам Александра.

И хотя он никогда не поднимал меня, я почему-то знала, как ощущаются его объятия.

— Даша, это правда ты?

— Наверное, я, — выдохнула я так, словно и сама не была до конца уверена.

Я взяла его лицо в ладони и провела по щекам. Под пальцами была колкая жёсткая щетина.

— Щетина.

— Да, прости, я не захватил с собой цирюльника.

Я улыбнулась. Он шутил, значит это точно не морок.

— Давно ты… мы здесь? И что вообще мы тут делаем? И почему я лежала в хрустальном гробу?

И Александр мне всё рассказал. Как меня нашли в его кабинете. Как появился граф Давыдов и рассказал такое, что никто вообще не помнил, но Александр ему поверил.

Что меня пытались вытащить и Алексей, и тётушка, и даже Серёжа, который теперь тоже Пожарский.

— Постой, а если никто ничего не помнит, откуда Алексей узнал про Серёжу?

— Его привез граф Давыдов и со словами «вот принимайте нового члена рода» передал Анастасии Филипповне.

У меня неожиданно защипали глаза.

Серёжа, Иван, оставшийся в тайге. Смерть Александра.

Слёзы полились сплошным потоком.

Мы живы. И вдруг меня словно накрыло ледяной волной.

— Скажи, Александр, а ты император?

— Да, — Александр удивлённо взглянул на меня, и прищурившись спросил:

— А что были варианты?

Я покачала головой, не стала рассказывать всякие… дурные сны.

— А ты женат?

— Нет, — Александр улыбнулся так широко, что стало понятно, вопрос ему понравился. Но, если он думал, что это был последний вопрос, то он очень ошибался.

— А собираешься жениться? — с подозрением в голосе спросила я. А то мало ли вдруг уже назначен день свадьбы.

— Да, — улыбнулся он.

Я прищурилась, не хватало ещё, чтобы после всего произошедшего он собрался жениться на какой-нибудь Полине Алабиной.

— На ком? — с вызовом спросила я.

И тут он опустился на одно колено, не выпуская моих рук.

— Дарья Николаевна, составьте моё счастье. Станьте моей женой.

Я смотрела ему прямо в глаза, а он — в мои, и я знала, что в них сейчас плещется пламя. И вдруг мне почудилось, будто мы остались одни во всём мире. Внутри огромного огня, что греет землю изнутри.

Только страшно не было. Ему — оттого, что творилось с землёй. Мне — оттого, что творилось с огнём.

Огонь и Земля. Две стихии, которые невозможно разлучить, потому что вместе они составляют основу жизни и смерти.

А когда мы оба вынырнули из этого странного забытья, то с изумлением увидели на руках кольца. На его кольце был изображён лепесток пламени, а на моём знак императорского дома.

Но не кольцо привлекло мой внимание, больше меня удивило другое. Я смотрела в глаза Александра.

Очков не было.

Куда они исчезли, я не знала. Да это сейчас было и неважно. У него были очень красивые глаза. Карие, с маленьким янтарным ободком вокруг зрачка.

— Ты меня видишь? — спросила я.

— Конечно, а почему ты спрашиваешь?

— Твои глаза…

Александр замер. Потом машинально коснулся рукой переносицы, и провел ей по лицу, словно стирая что-то.

Прищурился. Посмотрел на меня. На стену за моей спиной. Снова на меня.

— Я вижу.

Я улыбнулась.

— Я вижу без артефакта, — повторил он уже совсем другим голосом.

И я обняла его.

А потом снова посмотрела на свою руку.

— Погоди-ка, мы что, только что женились? — спросила я.

— Нет, вы обручились, — неожиданно прозвучал женский голос. Мы оба вздрогнули и посмотрели, причём в разные стороны.

Ни Александр, ни я так и не поняли, с какой стороны она подошла.

Я сглотнула, ставшую вдруг вязкой слюну. Это была Ираида Пожарская. Такая, какой я её помнила на портрете.

— Здравствуй, потомок, — улыбнулась она мне, потом посуровела и взглянула на Александра, — и ты здравствуй, потомок моего врага.

Мы смотрели на казавшуюся такой реальной женщину, которая жила тысячу лет назад, но в то же время стояла сейчас и разговаривала с нами.

— Вам нельзя жениться, пока не соблюдены условия возрождения рода Пожарских. Иначе не будет счастья и жизни ни вам, ни вашим детям.

— Да что вы такое говорите! — возмущённо воскликнул Александр.

Но она не смотрела больше на него. Она смотрела на меня.

— Слушай, дочь рода Пожарских.

Взгляд её стал рассеянным, словно обращённый внутрь себя, и она произнесла:

— Вы можете прервать длившуюся годами вражду магии и возродить то, что делает землю русскую сильной. Гниль идёт с Запада. Они уничтожили свои святыни, и магия ушла. Теперь они получают её из тёмных ритуалов, потому что стихии им больше не отзываются.

Мне показалось, что она стала мерцать, но голос звучал отчётливо:

— Чтобы выжить магии здесь, нужен род огнедержцев. Сильный и полный с будущим. Если ты станешь Романовой, кто возродит род Пожарских?

Я смотрела на так похожую внешне на меня Ираиду и не решалась спросить.

Спросил Александр:

— Значит мы вообще не можем быть вместе?

Она мрачно качнула головой:

— Вы не поняли. Только вы и можете быть вместе, но только тогда, когда вопрос выживания рода будет решён.

Внезапно у меня всё поплыло перед глазами, и я почувствовала дикую слабость.

Меня качнуло, но я схватилась за Александра и устояла.

Ираида нахмурилась:

— Мне пора, иначе я заберу у тебя все силы. Прощайте. Поторопитесь, времени у вас меньше, чем вы думаете. И помните, от вас зависит жизнь…

И с этими словами она растаяла.

Силы у меня кончились, ноги покосились, и Александр подхватил меня.

Ворчливо, совсем на него не похожим голосом, сказал:

— Совсем призраки обнаглели.

Я слабо улыбнулась.

Александр поджал губы, лицо его стало серьёзным:

— Будем думать, как возродить род Пожарских. — И взглянув на меня лукаво, добавил: — Княжеский.

И понёс меня к выходу.

Дверь распахнулась сама, стоило нам только к ней приблизиться. На улицу я так и выехала на руках у императора.

А там были и палатки, и люди. Но первым к императору подошёл человек, которого я когда-то видела в видении – Бельгард Александр Карлович, камергер.

Лицо его было мрачным.

— Говори, — сказал император.

Камергер поклонился.

— Война, Ваше Величество.

Александр медленно опустил меня на землю.

— С кем?

— С Германией.

Эпилог

Далеко от Москвы, там, где реки текут в другую сторону, а колокола звонят иначе, в высокой зале с наглухо закрытыми ставнями горела одна свеча.

Тот, кого иногда называли граф Калиостро, не любил ни электрический свет, ни магический. Свеча честнее, потому что она показывает ровно столько, сколько нужно, и ни каплей больше. А ему не нужен был свет, чтобы видеть.

Перед ним лежала карта. Совершенно особенная.

Не та, что висит в кабинетах министров, с аккуратными границами и цветными губерниями. На его карте не было стран, были только светящиеся линии, тонкие и толстые, по которым текло то, что люди в разных землях звали по-разному: благодатью, стихией, магией, кровью. Он помнил каждую. Он помнил их полноводными, наполненными светом и тьмой, потому что сам когда-то провёл их по этой земле, когда мир ещё только просыпался после сотворения.

Теперь на части земли линии были совсем тонкими, а где-то их не было вовсе. Вместо них он видел чужеродные, словно язвы или болячки, пятна гнили.

Он смотрел на них и, хотя он давно не испытывал чувств, ему было жаль, что так недолго просуществовало его самое любимое творение. Но он никого не винил. Дети всегда сначала ломают, а потом плачут.

Но роль отца не в том, чтобы оградить ребёнка от каждой ошибки. Роль отца — дать шанс её исправить.

Он свой дал. А уж как им воспользуются, это право выбора, которым кто-то более сильный, чем он наделил их. Теперь всё зависело от них.

Сильная душа из другого времени и реальности, выжившая здесь, стала для него неожиданным подарком. И он посеял зерно. Теперь её очередь.

Калиостро задул свечу. Но тьму продолжала разгонять та половина карты, где полноводной рекой текла магия.

«Может и получится вернуть миру солнце,» — подумал он, и вскоре в комнате снова задувал ветер, ворвавшийся из распахнутых ставней, но ни мужчины, ни карты там больше не было.

А на Западе уже грохотали залпы орудий.

Дорогие мои!

На этом заканчивается вторая книга, но не история Даши и Александра.

Я решила продолжить её в следующем томе, потому что здесь завершилась одна большая история, а впереди начинается новая — и уместить её в несколько финальных глав у меня точно не получится.

Казалось бы, самое страшное позади: они оба живы, нашли друг друга и даже получили благословение стихий. Вот только вместе с ним — условие, без выполнения которого свадьбы не будет. А за дверями Каланчи их уже ждёт совсем другой мир. Мир, в котором началась война.

Они уже спасли друг друга от смерти. Осталось выяснить, хватит ли этого, чтобы получить право быть вместе.

Об этом в третьей книге.

Скорее всего я смогу начать книгу 3 только к концу сентября. Мне надо завершить несколько других историй. У меня не получится писать так много сюжетов одновременно.

Буду вас ждать в продолжении.

С любовью,

ваша Адель