Грешные помыслы

Глава 1

Ана К. Блэклейс

Грешные помыслы

Информация

⸻ ✦ ⸻

УВЕДОМЛЕНИЕ

о любительском переводе

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

Данный перевод книги выполнен участникамиt.me/booook_soulна добровольной основе и носит исключительно ознакомительный характер. Мы не являемся профессиональными переводчиками и не претендуем на коммерческое использование данной работы. Все права на оригинальный текст принадлежат его автору и/ или правообладателям.

Перевод не предназначен для распространения в коммерческих целях. Если вы являетесь правообладателем и считаете, что данная публикация нарушает ваши права, пожалуйста, свяжитесь с нами, и мы немедленно удалим перевод.

Мы не несем ответственности за дальнейшее распространение текста, выполненного третьими лицами.

Если вам не понравился данный перевод, просим воздержаться от его распространения.

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

Благодарим за понимание.

⸻ ✦ ⸻

Картинка кликабельна

Грешные помыслы

Серия: Безжалостные Альфы, книга 5

Ана К. Блэклейс

Тропы:

Он — ее телохранитель

Сталкер / преследование

Одержимый герой

Темная романтика

Морально серый герой

Защитник, который опаснее врагов

Запретное влечение

Психологическое напряжение

Контроль и власть

Опасность и угроза насилия

Он наблюдает за ней

Герой-воин / элитный орден

Секретная организация

Травмированный герой

Девушка в опасности

Собственничество / ревность

Посвящение

Если ты читаешь предупреждения о триггерах как список желаний — добро пожаловать домой, подружка.

Предупреждения о триггерах

Эта книга содержит мрачные темы и контент для взрослых, который может подойти не всем читателям. Пожалуйста, читайте с осторожностью.

Предупреждения о содержании:

Сексуализированное насилие и домогательства

— включают темы принуждения, прошлого насилия и нежелательных заигрываний.

Сталкинг и одержимость

— центральная сюжетная линия вращается вокруг опасного преследователя.

Насилие и жестокость

— графические описания драк, увечий и прочего.

Спорное согласие и дисбаланс власти

— присутствуют вынужденная близость, манипуляции и динамика доминирования.

Детские травмы

— упоминания прошлого пренебрежения, телесных наказаний и неподобающего поведения.

Коррупция и власть

— темы контроля внутри тайного общества.

Психологические манипуляции

— включают эмоциональное принуждение и игры с разумом.

Сексуализированная динамика власти

— присутствует доминантный, контролирующий главный герой.

Проблемы с ментальным здоровьем

— описываются реакции на травму и саморазрушительное поведение.

Злоупотребление алкоголем и веществами

— упоминания чрезмерного употребления алкоголя и безрассудных решений.

Месть и предательство

— исследуются токсичные отношения и семейный обман.

Принудительное ограничение свободы

— главная героиня находится под наблюдением и контролем.

Откровенный сексуальный контент

— графические, грубые и напряженные интимные сцены.

Онлайн-порно и эксплуатация

— темы цифровых манипуляций и нарушения конфиденциальности.

Деградация и унижение

— сцены, включающие унижение и доминирование.

Моральная двусмысленность и мрачные темы

— персонажи действуют в «серых» зонах морали, принимая трудные и спорные решения.

Если любая из этих тем является для вас болезненной или триггерной, пожалуйста, приступайте к чтению с осторожностью. «Грешные помыслы» — это темный роман, предназначенный для читателей, которые любят напряженные, дерзкие и морально сложные истории.

Благодарности

Огромное спасибо моим невероятным читателям, которые расцветают во тьме и принимают истории, раздвигающие границы человеческой психики. Ваша любовь и преданность делают каждое порочное слово достойным того, чтобы быть написанным.

ГЛОССАРИЙ

мира «Безжалостных Альф»

Ана К. Блэклейс

Прим. переводчика

—ОРГАНИЗАЦИИ И МЕСТА—

Орден Хранителей(The Order of Guardians)— тайное общество сверхбогатых и сверхвлиятельных людей, управляющее мировыми процессами из тени.

Дворец Лавлессов(The Loveless Palace)— резиденция семьи Лавлесс, служащая штаб-квартирой Ордена.

Кузница(The Forge)— тайный тренировочный лагерь для будущих Клириков, замаскированный под монастырь (аббатство) в Нормандии. Простые люди знают его лишь как «монастырь», не подозревая, что за его стенами из мальчиков-сирот «выковывают» элитных воинов.

Эбеновый Зал(The Ebony Hall)— главный зал монастыря, где заседает Преподобный Отец.

—ИЕРАРХИЯ ОРДЕНА—

Триумвират(The Triumvirate)— три верховных руководителя Ордена. Высшая инстанция, обладающая правом выносить смертные приговоры. Базируется во Дворце Лавлессов.

Сыновья Ордена(Order sons)— мужчины, рожденные в семьях Ордена. По рангу стоят выше Клириков; Клирик не имеет права убить сына Ордена без санкции Триумвирата.

Хранители(Guardians)— рядовые бойцы и охрана Ордена. Стоят ниже Клириков по рангу.

—ЖЕЛЕЗНЫЙ КЛИРИК—

Железный Клирик(The Iron Cleric)— элитная военная каста Ордена: бойцы, убийцы и телохранители. Набираются в детстве, проходят жестокую подготовку в Кузнице. Соблюдают обет целибата. Носят черную форму с прорезями на ребрах — знаком ранга, напоминающим жабры акулы.

Клирик первого класса(First-Class Cleric)— высший боевой ранг внутри Железного Клирика.

Старший Брат(Brother Superior)— самый высокопоставленный Клирик в своей касте. Подчиняется только Отцам Кузницы и Триумвирату.

Оперативник(Operative)— Клирик на полевом задании.

—РУКОВОДСТВО КУЗНИЦЫ—

Отцы Кузницы(The Forging Fathers)— семь наставников и руководителей Кузницы, также именуемых Понтификами. Воспитывают, тренируют и наказывают будущих Клириков, буквально «выковывая» из них живое оружие. Должность главы добывается в поединке.

Преподобный Отец(Reverend Father)— глава Кузницы, старший среди Понтификов.

Лот + номер(Item + number)— обозначение воспитанников Кузницы до присвоения им имени. Например, Лот Двадцать Семь.

— Клирик Уорд, сэр! — приветствуют меня хранители, когда мои шаги эхом раздаются в коридоре дворца Лавлессов. Я киваю в ответ. Как Старший брат, я не обязан отвечать на приветствие, но всегда это делаю. Нашей касте редко оказывают подобную вежливость — да и сами мы, честно говоря, не слишком к ней склонны. Небольшие знаки уважения со стороны начальства важны для этих людей.

Двери кабинета Лавлесса распахиваются передо мной. Клирика никогда не заставляют ждать — даже тогда, когда вызывают именно нас. Напыщенная формальность, но я никогда не забываю, кем мы на самом деле являемся для Ордена: первыми, кто наносит удар, и последними, кто падает в любой войне, развязанной против них. Нас чтят не из благоговения, а по необходимости.

Когда массивное кресло разворачивается, и вместо лица ее мужа я вижу лицо Келли, я останавливаюсь.

— Ну же, Прист, — говорит она хрипловатым голосом, — хотя бы сделай вид, что рад меня видеть.

— Меня приняли в Клирики не за актерские способности, миссис Лавлесс.

Она поджимает пухлые красные губы.

— Миссис Лавлесс. Вижу, мы вернулись к протоколу. — Она смахивает невидимую ворсинку со своего красного пиджака. — Очень

— При всем уважении, я очень занятой человек, так что переходите к делу. Зачем вы меня вызвали? — мой голос звучит резко. Я не дам ей еще одного шанса усадить меня и запрыгнуть к себе на колени.

— Хорошо, сразу к делу. — Она проводит рукой по волосам, небрежно взъерошивая тяжелые светлые локоны, будто какая-нибудь бедная горничная не умирала сегодня утром над их укладкой. Но в безупречной внешности Келли нет ничего естественного, и в ее манерах нет ничего доброго или непринужденного, и никто не знает этого лучше ее прислуги. Они вечно ходят как на иголках, их улыбки натянуты и перепуганы, но уйти по собственному желанию они не могут. Единственный способ покинуть службу у семьи Лавлесс — это в мешке для трупов.

Она открывает ящик и хлопает бумажной папкой по глянцевой поверхности стола.

— Я знаю, Клирик не любит бумагу, но дело деликатное.

— Все дела Ордена деликатные. И позвольте напомнить: системы Клирика невозможно взломать, и у нас работают лучшие технические умы…

— Да-да, у вас самые большие техноголовы, я знаю, все мы знаем, но это задание… оно особенное. — Она раскрывает папку и разворачивает ее так, чтобы я мог посмотреть.

Мой взгляд падает на фотографию женщины — молодой, возможно, чуть за двадцать. В ее глазах печаль, из-за которой я замедляюсь на середине просмотра. Тихая, призрачная тоска светится в больших ореховых глазах, а ее естественно розовые губы чуть приоткрыты, будто камера застала ее врасплох.

Мой член дергается в штанах, и мне стоит немалых усилий не схватиться за него. Спина мгновенно выпрямляется еще сильнее.

Что это, блядь, было?

— Кто она? — я сохраняю голос ровным, а лицо — беспристрастным, потому что умею это делать, но прошли целые вечности с тех пор, как мой хер реагировал на женщину, не говоря уже о женщине на гребаном фото. Я куда чаще грешил гордыней, чем похотью, особенно гордясь своей стойкостью перед противоположным полом, какой бы искусной ни была соблазнительница. Келли Лавлесс — живое тому доказательство.

— Ее зовут Хейли Сент-Патрик, — сообщает она, — и она ваша новая клиентка. Вернее, ее отец. — Она переворачивает страницу. Еще одна фотография. На этот раз мужчина — массивный, широкоплечий, в дорогом костюме. Густая борода, хмурое выражение лица, перебитый нос. Бывший боксер. На этом снимке он уже далеко не в своей лучшей форме, но все остальное в нем кричит о власти — дизайнерский костюм, раскинувшийся за спиной особняк, известные лица вокруг него.

— Бобби «Робстер» Сент-Патрик. Наверняка слышали о нем.

— Не припомню.

— Для бойца мирового уровня вы поразительно мало знаете о боевых искусствах, — язвит Келли.

— Я много знаю о боевых искусствах. Просто не о тех, которые делают красивых мальчиков знаменитыми.

— Ну, надеюсь, вы согласитесь со мной, что Бобби Сент-Патрик вовсе не красивый мальчик. Зато он один из самых богатых людей на свете.

Я приподнимаю бровь.

— Благодаря карьере бойца?

Она фыркает и разворачивает кресло, закидывая ногу на ногу так, чтобы я мог их видеть.

— Мы оба знаем, что виды спорта, где мужчины избивают друг друга до крови, хорошо оплачиваются, но не настолько хорошо.

— Вы бы удивились.

— Вы сколотили свое состояние не на том, что избивали людей, Прист. Вы сколотили его на том, что убивали их.

Я не спорю, потому что она не так уж неправа. Но и не совсем права.

Являюсь ли я сломленным ублюдком, который теряет голову от запаха крови? Да. Но еще я — мастер контроля. Отцы Кузницы хорошо меня выковали — каждый шрам на моей спине тому доказательство.

Но я редко убиваю. А когда убиваю, это никогда не бывает быстро. Никогда не бывает безболезненно. И, разумеется, никогда не бывает бесплатно.

— Так откуда у него деньги? — не каждый может получить доступ к защите Ордена Хранителей, и уж точно, блядь, не «цирковой пес», коими чемпионы по боям являются для богатых и власть имущих. Обычно выходцы из нищеты и насилия, эти парни начинают с мечтами о славе, уважении и, конечно, деньгах. Лучшие из них получают все это. Вторые по силе теряются в наркотиках и алкоголе и в конце концов погибают.

Но даже для лучших бойцов существует стеклянный потолок. Непробиваемый барьер, охраняющий уровень богатства и влияния, до которого такие люди никогда не доберутся, даже если им продают иллюзию, что это возможно. Этот мир просто не был создан для них. Есть только один способ пробиться туда, пройти сквозь его острые трещины — пережить настолько жестокую подготовку, что ты теряешь всю человечность и превращаешься в полезного монстра.

Такого, как я.

Ордену нужны монстры, потому что только мы можем защищать их троны.

Келли разворачивает папку и перелистывает страницы.

— Судя по всему, Бобби для Ордена на особом счету, особенно для моего дорогого Мариуса. Думаю, он оказался полезнее остальных. — Она хлопает ресницами, глядя на меня снизу вверх. Она надеется, что я обойду стол и загляну в папку через ее плечо, что позволило бы ей снова попытаться провести рукой по моей ноге, но я на десять ходов впереди. Я забираю папку со стола и поворачиваюсь к ней спиной, перелистывая страницы лицом к окну.

Мой взгляд быстро скользит по тексту, выхватывая главное.

— Значит, он влиятельный среди прочих ручных псов. Почему тогда он сам не защищает свою дочь?

— Рада, что вы спросили.

Разумеется, она рада. Это дает ей отличный повод подняться с кресла и грациозно подойти ко мне. Мне даже не нужно видеть ее отражение в стекле, чтобы знать, как она переставляет ноги в красных туфлях-лодочках, словно гадюка, готовая к броску.

— Видите ли, папина девочка вляпалась в неприятности с людьми куда опаснее него. С сыновьями Ордена.

Ситуация дерьмовая, каких поискать.

— Теперь помочь ему может только Клирик. Немного предыстории об этой девчонке: Бобби говорит, что Хейли всегда была милой, послушной девочкой, но с тех пор как он развелся с ее матерью, она слетела с катушек. Она восстала против его защиты. — Келли усмехается. — Оказалось, что она откусила слишком большой кусок реального мира и теперь не может с ним справиться.

— Развод ее родителей. — Я прижимаю нижний угол страницы, чтобы перелистнуть назад и снова взглянуть на ее фотографию. — Когда это произошло?

— Пару лет назад, кажется. Но милая Хейли подождала, пока ей исполнится двадцать один, чтобы начать устраивать хаос, вероятно, потому что раньше она просто не могла делать это законно. И первое, что она сделала? Создала аккаунт

Стоит мне представить эту большеглазую девушку с растрепанными локонами, ласкающую себя на потеху множеству мужчин, как во мне просыпается что-то дикое, но я снова захлопываю крышку над этим.

— И почему Бобби перекрыл денежный кран?

— Она хотела съехать. Не поступить в колледж, разумеется, а поехать на стажировку в какую-то мутную аниме-студию в Азии. Ему это не понравилось, он списал все на ее нездоровый интерес к аниме и хентаю и сказал, что не станет это оплачивать. Она поклялась отомстить, и теперь втаптывает его имя в грязь.

Она проводит пальцем по моей лопатке.

— Эта выходка с «ОФ»2 застала врасплох не только его, но и шокировала всех, кто ее знал. В школе она была до боли застенчивой, ни парня, ни пороков, никаких зависимостей, кроме ее графических романов. — Она усмехается. — Если спросишь меня, думаю, она под них и кончала. Их поколение серьезно ебанутое. Их заводят вымышленные персонажи и Hentai Hellcat3. И все же никто бы не догадался, что назревало за этой маской паиньки.

При мысли о том, как она запускает руку в трусики, поглядывая Hentai Hellcat, по моему члену пробегает разряд.

Я стискиваю челюсти, заставляя этого ублюдка угомониться.

— Суть в том, что Бобби в итоге пришлось ограничить ее свободу, чтобы уберечь. Иначе кто знает, на что бы она пошла, лишь бы добраться до той студии в Азии.

— Кажется, Бобби осведомлен о многих интимных интересах своей дочери. Графические романы, Hentai Hellcat. Но это не похоже на те отношения, где она просто делится подобным. Так откуда он знает?

— Из ее дневника.

Я бросаю на нее взгляд через плечо.

— Он читал ее дневник? Ну и мудак.

— Клирик! — Она игриво шлепает меня по плечу, изображая шок.

Пока что Хейли Сент-Патрик кажется замкнутой молодой особой с проблемами доверия. Девушкой, которая чувствовала себя так неуютно в реальном мире, что искала убежища в вымышленном. Тем, кто, вероятно, никогда не чувствовал себя по-настоящему любимой. Неуклюжей в физических проявлениях привязанности. Нескладной в отношениях с собственным телом.

Интересно, поддерживает ли она связь с матерью, и если да, то как.

— Я хочу видеть этот дневник.

Келли вздыхает.

— Я знала, что вы это скажете, Клирик, но проблема в том...

Я захлопываю папку и разворачиваюсь так быстро, что Келли вынуждена отступить.

— Проблема в том, что ваш клиент лжет. — Я прижимаю папку к ее груди. — Он не говорит нам, чтона самом делезаставило девчонку начать творить всю эту херню, так что мне нужен дневник.

Келли хмурит брови.

— Неважно, почему она это делает. Важно то, что она показывает себя на онлайн-платформе для мужчин и привлекла внимание парней, связанных с Орденом. Один из этих парней пригрозил заявиться к ней домой, перебить охрану и изнасиловать ее. Он утверждает, что следит за ней постоянно. Ее отец был вынужден усилить охрану, а эта дрянь все равно сбегает при любой возможности. — Она морщит нос с мерзким выражением лица. — Такое чувство, будто она сама этого хочет.

Я смотрю на нее с отвращением, и она защитным жестом скрещивает руки на груди, так что папка болтается у нее в пальцах.

— Очевидно, девчонка недостаточно напугана, чтобы прекратить свои выходки, — говорит она, пытаясь не выглядеть куском дерьма. — Может, она просто вредничает, но она доставляет отцу достаточно хлопот, чтобы тот просил Орден о помощи и разбрасывался своими привилегиями. К тому же, если сталкер — сын Ордена, Бобби ничего не может против него предпринять, иначе начнется резня. Вот почему вы должны действовать деликатно, даже когда узнаете, кто это. Сын Ордена будет выше вас по рангу, так что вы не сможете просто сделать то, что умеете лучше всего — убить его. Вы просто доложите об этом во дворец Лавлессов.

Причина не нуждалась в объяснениях. Если сталкером окажется сын Ордена, «Клирик» не сможет прикончить его без последствий, поскольку Клирики — это, по сути, армия Ордена. Сделать это может только «Триумвират», заседающий во «дворце Лавлессов». Вопрос лишь в том — к чему такие хлопоты из-за дочери какой-то знаменитости? В мире сверхмогущественных людей она была меньше чем ничто.

— У нас уже есть круг подозреваемых, — продолжает Келли, возвращаясь к своему столу. — Парни, которые распространяли ее видео, монтировали их. Они даже сделали порнографию с помощью продвинутого ИИ — она никогда не делала ничего, кроме того, что ласкала себя для развлечения своих клиентов, но эти парни настоящие хищники. Они используют высококачественные технологии, чтобы все выглядело очень реалистично. — Она качает головой, будто сочувствуя девчонке, что выглядит нелепо, ведь она никого не обманет. Келли не способна на сострадание.

— Тогда откуда мы знаем, что те видео не настоящие? — моя челюсть напрягается. О чем, черт возьми, думала эта девчонка, выставляя себя так напоказ?

Келли пожимает плечами.

— Потому что мы точно знаем, что она девственница. Бобби привел врача после того, как видео всплыли. Пришлось приложить усилия, чтобы уговорить мерзавку, но в итоге она прошла осмотр.

— Он заставил ее провериться против ее воли?

— А вы его осуждаете?

— Не уверен. Поэтому мне и нужен ее дневник.

Келли одаривает меня улыбкой, которая не очень-то подходила ее лицу.

— Если сможешь вытащить его из сейфа Бобби, он твой. Просто помни: твоя единственная задача — установить личность сталкера. Охраняй девчонку, но не предпринимай ничего против него. И еще, не защищай никого, кроме нее. — Она подняла идеально ухоженный палец, акцентируя внимание на следующем важном моменте. — Твоя защита не должна распространяться даже на других членов семьи. Ее отец не платит за это, так что он получает лишь необходимый минимум.

Я киваю и разворачиваюсь, чтобы уйти. Нет смысла задерживаться здесь ни на секунду дольше, чем необходимо.

— Клирик, — остановила меня Келли. — Папка. На случай, если захочешь изучить ее подробнее. — Она подплывает ко мне и протягивает ее. Я смотрю вниз, не понимая, почему медлю. Я уже знаю, что она мне не нужна. Вся важная информация уже заперта у меня в голове, и есть только одно место, где я могу получить по-настоящему ценную информацию.

Дневник Хейли Сент-Патрик.

И все же я тянусь и беру картонную папку, в которой лежало первое увиденное мною фото этой девушки, прежде чем выйти за дверь, тяжелые створки которой скрежеща захлопнулись за моей спиной.

Квотербек уже десять минут пьяно посасывает

Он большой, мясистый парень, и обычно мне такие нравятся. Есть какое-то чувство уюта в щедром слое жира поверх мышц, даже если я понимаю, что эта мягкость — всего лишь иллюзия. Я-уже-забыла-как-там-его-зовут такой же задира, как и его дружки, которые, скорее всего, прямо сейчас снимают это на видео.

Я знаю это, потому что не в первый раз сбегаю из позолоченной клетки Бобби, чтобы пососаться с каким-нибудь парнем в клубе. Но люди «дорогого папочки» всегда выслеживают меня раньше, чем я успеваю дойти до конца. Сегодня я надеялась, что смогу их опередить.

Если бы Как-Там-Его был трезв, возможно, он бы довел дело до конца. Я бы, черт возьми, позволила ему. В конце концов, я не мечтаю о любовных историях из рождественских фильмов. Нет, я фантазирую о том, как мне заливают сиськи кончой, словно Hentai Hellcat4 рабыне, а глаза слезятся от толщины члена. О чем-то, что никто никогда не должен был узнать — так же, как они не должны были видеть мои рисунки со всем этим дерьмом.

Но Бобби нашел их. Намеренно выследил мои секреты.

Он взял эти тайны и вырвал их из меня, изнасиловав мою душу.

Моей защитной реакцией стало то, что я заварила всю эту кашу.

Нет. Если честно, каша заварилась в тот день, когда Ирма встретила его.

Мне было всего два года, когда мама из фанатки рок-группы превратилась в жену звезды бокса и получила свою собственную американскую мечту. Я до сих пор вижу ее в памяти — как она счастливо кружится среди падающего конфетти, с фужером самого дорогого шампанского в руке.

Жаль, что это продлилось недолго — так же, как и ее интрижки со знаменитыми кокаинщиками. Я до сих пор гадаю, кто из этих эксцентричных ублюдков меня зачал. Наверное, я никогда не перестану жаждать узнать правду, но, полагаю, лучше не будить лихо, пока оно тихо.

Кроме того, пес по имени Бобби вовсе не спит.

Ирме понадобилось десять лет, чтобы понять, каким человеком он на самом деле был. Возможно, она заметила бы это раньше, но все эти годы она была настолько одурманена статусом и славой, что пропустила момент, когда его признания в страсти превратились в оскорбления.

Но я помню, как в десять лет впервые увидела синяки у нее над ключицей. А еще помню, когда он впервые посмотрел на меня «по-другому». Годами я ходила, опустив голову, надеясь, что все пройдет. Я пыталась цепляться за детство гораздо дольше, чем на самом деле была ребенком, в надежде, что он снова станет тем Бобби, которого я знала малышкой.

Я оплакивала того Бобби.

Но он так и не вернулся.

Вместо этого во время семейной фотосессии его рука скользнула ниже, к пояснице, а кончики пальцев коснулись моей задницы.

Улыбка застыла на моем лице, превратившись в оскал маленькой акулы. Я поняла, что должна действовать. Дело принимало серьезный оборот.

И я рассказала маме. Она терпеливо слушала меня с неизменным бокалом шампанского в руке. У нее был этот прямой, непоколебимый взгляд, от которого я чувствовала себя услышанной, поэтому я разрыдалась и выложила все как на духу, говоря, что знаю — он сделает со мной вещи куда хуже, чем просто распускание рук. Я принимала ее молчание за сосредоточенность, поэтому продолжала говорить, словно прорвало плотину, пока она не ударила меня по лицу.

— Лживая маленькая сучка.

Я никогда не забуду эти слова.

Они эхом звучат в моей голове прямо сейчас, вероятно, потому что именно так Как-Там-Его меня и называет.«Маленькая сучка», — бормочет он, продолжая неряшливо посасывать мою мочку.

— Тебе стоит заставить его вылизывать твой клитор, пока он еще хоть на что-то способен,— шепчет в моей голове Hentai Hellcat, мое онлайн-альтер-эго, чье лицо выплывает из теней.

— Как насче... перебраться на заднее сиденье моей тачки? — запинается он.

Я моргаю в свете клубных огней, щурясь, чтобы разглядеть его лицо. У меня не так много времени, пока громилы Бобби не нашли меня, и на следующей неделе я, возможно, уже не смогу выбраться. Это может быть мой последний шанс. Я могла бы раздвинуть ноги на капоте его тачки и позволить ему отыметь меня прямо там, на парковке. Его дружки наверняка будут это снимать, но кому уже какое дело. Одна мысль о том, как это ударит по Бобби, как таблоиды будут полоскать его имя в грязи, вызывает у меня прилив возбуждения.

Я киваю, давая квотербеку зеленый свет.

Он немного отстраняется, чтобы обхватить рукой мою поясницу, и я кладу руку ему на плечо, чтобы сохранить равновесие. Должно быть, я похожа на тряпичную куклу, висящую на пьяном быке, а именно так он и выглядит с этими рогами Тора на голове. Он здоровый парень, а я мелковата, хотя мне говорят, что на фото я кажусь выше, потому что я на грани худобы.

Еще один побочный эффект комментариев Бобби о том, как ему нравились мои округляющиеся формы еще в старшей школе. Это отбило у меня аппетит, но не помешало груди вырасти, а заднице — округлиться, привлекая все больше и больше его внимания. Кульминация наступила несколько месяцев назад. В его кабинете, с моим дневником и его наказанием.

Именно тогда меня осенило — мне нужно больше внимания. Больше глаз на мне означало больше глаз и на нем тоже. Я ненавидела софиты, но чем больше людей смотрело, тем меньше свободы оставалось у Бобби творить все, что ему, блядь, вздумается.

Но он держал меня под замком.

Поэтому я пошла в интернет.

Дальше все закрутилось очень быстро. Но, по крайней мере, теперь Бобби не посмеет поднять на меня руку — не тогда, когда столько людей следят за моим каналом. За нами. За нашей семьей.

Я не ношу маску, когда становлюсь Hentai Hellcat. Она — мое альтер-эго, но все знают, что это я.

— Спасибо, что помогли молодой леди, — произносит мужской голос, достаточно громкий, чтобы прорезать музыку. Глубокий, спокойный и не терпящий возражений. — Дальше я сам.

Я медленно поднимаю голову.

Мой взгляд

Все, что я знаю — от него исходит аура неоспоримой власти. Такой, которая заставляет выпрямить спину еще до того, как ты осознаешь, что сделала это.

— Отвали, отец, — рычит квотербек.

Отец?

Квотербек прет вперед, как бык, но мужчина даже не напрягается. Он просто уводит плечо в сторону, позволяя гравитации сделать все остальное. Этот ублюдок хватает меня за футболку, когда падает, увлекая за собой. Но прежде чем я ударяюсь об пол, сильная рука подхватывает меня за талию, и Как-Там-Его оказывается на земле грудой конечностей в полном одиночестве.

— Какого хера, — кряхтит он, пытаясь подняться на ноги и терпя неудачу, словно пытается встать на льду.

Я разражаюсь смехом, за что получаю злой взгляд — его глаза блестят в клубном свете. Его лицо будто говорит: я тебе это припомню, сучка, но, полагаю, я слишком пьяна, чтобы меня это волновало. Голова все еще идет кругом, но, о чудо, тошнота прошла. Может, дело было в его запахе. В начале ночи от него пахло одеколоном, но потом выступил пот, и вонь лука и влажной одежды взяла верх.

Совсем не то что человек, чья рука сейчас обхватывает меня, прижимая к телу, которое на ощупь кажется скорее стеной из резного камня, чем плотью. Его запах пробуждает что-то внутри. Чувство. Может быть, воспоминание. Осенние листья и пряный аромат тыквы — такие ночи, когда сворачиваешься калачиком с книгой об опасных мужчинах и тайнах, которые они хранят.

Я поднимаю взгляд, наконец-то фокусируясь на его лице, и…

Да вы, должно быть, шутите.

Какого хрена этот Мудозвон назвал этого парня«отцом»?

Нет такой вселенной, в которой подобный мужчина пошел бы по этому пути по собственной воле. Его скулы и челюсть будто высечены из гладкого гранита, а глаза напоминают рысьи. Хитрые, опасные. Тот самый взгляд, который способен пробурить путь к самым грязным секретам девушки, не оставляя ей шанса спрятаться. Затем мои глаза опускаются к его шее, и это поражает меня, словно пощечина — римский воротничок5.

Он священник.

Ну, твою же мать. Бобби умудрился втянуть в это Железного Клирика.

— Послушай, отче, — выплевывает квотербек, наконец-то принимая вертикальное положение и отряхивая свою гордость вместе с рубашкой. — Уверен, вы пытаетесь поступить правильно, но вы создаете неудобства не тому парню.

Священник даже не моргает.

— Как и всегда.

— Ладно, я понял, что тут происходит. Слушайте, ее не нужно спасать, ясно? Эта овечка не заблудилась. Она здесь, потому что сама этого хочет, и она прекрасно знает, что и куда вставляется. — Он бросает на меня похотливый оскал, и внезапно его зубы кажутся мне склизкими. Он тянется ко мне, но священник преграждает ему путь.

Воздух густеет, когда мой кавалер расправляет плечи, принимая боевую стойку.

— Слушайте, я уважаю священнослужителей, окей? Так что отвалите, и никто не пострадает.

Священник не отвечает, что квотербек расценивает как разрешение снова схватить меня.

Резкий щелчок разрезает воздух. В мгновение ока кожаный шнур обвивается вокруг его запястья, стремительно затягиваясь.

Мой рот открывается, но не доносится ни звука.

— Марш! — какой-то парень выкрикивает имя и несется к нам, расталкивая людей, его лицо перекошено от ярости.

Адреналин зашкаливает, остатки опьянения окончательно испаряются.

Я вижу, как он несется на нас, словно разъяренный мелкий гоблин, но священник даже не шевелится. Он просто ждет.

За долю секунды до столкновения ладонь священника резко вылетает вперед, и нос парня с хрустом ломается при контакте. Его голова откидывается назад, ноги разъезжаются, и вся эта туша оседает на пол.

Марш, точно, так зовут квотербека.

Маршалл Морла. Пожалуй, я продолжу его забывать.

Священник дергает хлыст, и квотербек тяжело рушится вниз, ударяясь о пол с тошнотворным глухим звуком. Он проскальзывает мимо наших ног, раскинув конечности, и замирает рядом со своим другом.

Мне кажется, музыка смолкла, хотя я не уверена — в ушах стоит гул. Никто больше не танцует, не пьет и, кажется, даже не дышит. Какой-то парень с голым торсом уставился на нас, разинув рот; пиво в его руке наклонилось и льется на пол, но он этого даже не замечает. Диджей застыл за пультом: одна рука на наушниках, другая зависла над кнопками. Каждый человек в этом клубе затаил дыхание, пока к нам марширует целая армия телохранителей.

Я придвигаюсь ближе к мужчине с хлыстом — по какой-то глупой, инстинктивной причине именно рядом с ним мне кажется безопаснее всего. В конце концов, он только что уложил двоих за считанные секунды — всего лишь хлыстом и ударом ладони.

Мужчины в черном приближаются к нам с угрюмыми лицами, но как только их взгляды падают на его униформу, они замирают в нерешительности. Я прослеживаю за их взглядами, медленно осматривая его: черная рубашка, черные брюки, римский воротничок. И все это облегает фигуру, словно высеченную из камня самим богом. Облизнув губы, я замечаю рельефные полосы по бокам его формы, прямо на ребра, как жабры у акулы. Знак ранга.

— Клирик Уорд. — Телохранитель, возглавляющий четверку, отдает честь, а затем склоняет голову. — Прошу прощения, сэр. Я не осознал, что это вмешательство Клира.

— Все в порядке, — спокойно отвечает священник. — Вы просто выполняли свою работу.

— Какого хера ты творишь, Руиз? — выплевывает Марш, с трудом поднимаясь с пола и в упор глядя на начальника охраны. — Ты выбьешь этому ублюдку зубы прямо сейчас, если хочешь сохранить свою сраную работу.

— Не думаю, мистер Морла, — отвечает Руиз тоном человека, привыкшего к истерикам квотербека и ни капли ими не впечатленного. По крайней мере, когда ему приходится выбирать между ним и мужчиной, стоящим рядом со мной.

— Я тебя, блядь, уволю! — визжит Марш, топая ногой, его щеки заливает краска.

— Мистер Морла, это Прист Уорд, — объясняет Руиз, сохраняя самообладание как истинный профи. — Железный Клирик первого класса и Старший Брат касты воинов.

Титулы поражают меня так же сильно, как и то почтение, с которым Руиз их перечисляет. Но с чего вдруг элитный боец Ордена явился сюда, чтобы спасать меня от моих собственных решений?

Если подумать, это вряд ли заслуга Бобби. Он не член Ордена. Он — слуга, как и многие другие знаменитости, сателлит, лижущий задницы в обмен на влияние и привилегии. Он недостаточно могущественен, чтобы нанять Клирика такого калибра. Тем более что, насколько

Вероятно, именно поэтому Марш внезапно затыкается. Его отец тоже не входит в Орден. Кровь отливает от его лица, когда до него доходит: телохранители не смогут защитить его от человека с хлыстом.

— Боюсь, я ничем не могу вам здесь помочь, мистер Морла, — заключает Руиз, подавая своим людям знак отступить.

Рука священника мягко обхватывает мое предплечье. Она такая огромная, что его пальцы смыкаются вокруг него полностью.

— Ты идешь со мной, — заявляет он с непостижимым спокойствием.

— Отпусти меня, — я выдавливаю эти слова сквозь стиснутые зубы, цепляясь за последние ошметки достоинства. Просто подчиниться — значит дать ему карт-бланш вытирать об меня ноги, и по какой-то причине я не могу допустить, чтобы он был обо мне такого низкого мнения.

Тем более что он, скорее всего, уже и так невысокого.

— Отныне ты под моей защитой, — заявляет он. А затем тише и мрачнее: — А это значит, что ты будешь делать то, что я скажу.

Я снова пытаюсь вырваться, но натыкаюсь на несокрушимое сопротивление.

— Тебе придется вытаскивать меня отсюда силой, — шиплю я, отказываясь облегчать ему задачу.

— Что ж, ладно. — Он уже собирается подхватить меня с пола и, вероятно, закинуть на плечо, как какой-нибудь пещерный человек, но тут вмешивается Роуэн «Монстр» Шеффилд.

Вот так и узнаешь тех, кто принадлежит к Ордену. У них хватает наглости бросить вызов Клирику первого класса.

— Не кажется ли вам это превышением полномочий, Клирик Уорд?

Мои губы дергаются, не в силах скрыть отвращение. Причины этого не были бы очевидны для первого встречного.

Роуэн — не чета Маршу. Он настоящий волк в овечьей шкуре. С его идеальным загаром, подтянутым телом и светлыми, словно выгоревшими на солнце волосами серфера, можно смело сказать, что он избалован женским вниманием. Вздохи и хихиканье сопровождают каждую его фирменную ухмылку, а когда на вечеринках он скидывает рубашку, девчонки просто сходят с ума.

Но есть и другая сторона Роуэна Шеффилда — та самая, за которую его прозвали Монстром. Часть, которую можно увидеть только в закрытых кругах, на его частных вечеринках или в эксклюзивной ложе, которую он держит здесь, в «Параде». Мне «повезло» однажды ночью: я сосалась с парнем из его ближнего круга, и нас допустили «насладиться» зрелищем. Я вылетела оттуда через полчаса, согнувшись пополам, и меня полоскало так, что едва внутренности не вылезли. Роуэн держит лицо перед обществом, но ему там не место. Его место — в тюрьме строгого режима.

Стеклянно-голубые глаза Роуэна сужаются в щелочки, когда он неспешно подходит к нам, скрестив руки на своей мощной груди; он кажется еще более раздутым от стероидов.

— Уйдите с дороги, мистер Шеффилд, — ровно произносит священник.

Роуэн вскидывает бровь.

— Напомню вам, «Клирик»: здесь приказы отдаю я.

Клубные огни скользят по гранитным углам лица священника, выхватывая рысьи золотистые искры в его глазах. Острая дрожь страха пробегает по моему позвоночнику, когда Роуэн бросает на меня взгляд — всего на мгновение — прежде чем снова переключить все внимание на священника.

— Какие бы приказы относительно этой женщины у вас ни были, мои имеют приоритет. Ее отец не входит в Орден. Мой — входит. И я тоже. — Он выпячивает свой квадратный подбородок. — И как сын Ордена, я приказываю вам вернуть эту женщину тому мужчине, который заполучил ее первым.

Внутри у меня все вскипает от негодования. Я не думала, что смогу презирать Роуэна Шеффилда еще сильнее, чем прежде, но вот мы здесь.

— Эта женщина не хочет возвращаться к тому, кто «заполучил ее первым», и знаете что? Она не вернется. — Мой голос звенит в ушах, отдаваясь эхом целую минуту, пока Роуэн пялится на меня так, будто не может поверить, что я вообще посмела обратиться к нему напрямую.

Я перевожу взгляд на священника, адреналин стучит в венах. Является ли этот «святой отец» мудаком из-за того, что тащит меня за собой без моего согласия? О да, черт возьми, еще каким. Но я выберу его, а не этого козла, в любое время дня и ночи.

— Я прошу вас в последний раз, мистер Шеффилд. — Священник не шевелится, его челюсть остра, как лезвие. — Уйдите с моего пути.

Он выглядит абсолютно готовым отшвырнуть Роуэна в сторону, как и остальных, но это же неправильно. Он не может пойти против члена Ордена. Или может?

— Ты, блядь, издеваешься? — Роуэн бросается вперед и тычет пальцем в грудь священника. — Ты. Работаешь. На. Меня. Ты делаешь то, что я скажу. А я говорю, что ты не выйдешь отсюда с этой женщиной, иначе я буду бить тебя по твоей сраной роже, пока твои руки будут связаны за спиной.

— Мои приказы исходят не от ее отца, — отвечает священник, и в его голосе таится опасность, словно акула на мелководье. — Они исходят из дворца Лавлессов.

Что бы это ни значило, Роуэн осекается. Мои глаза мечутся от одного к другому, пока я пытаюсь во всем этом разобраться. Что это за чертов Дворец Лавлессов и какое отношение он имеет ко мне?

Роуэн делает шаг назад, выглядя как шар, готовый вот-вот лопнуть. Его рот этого не произносит, но глаза блестят яростью. Если бы не упоминание дворца Лавлессов, он бы сорвался в ту же секунду.

— На этот раз я это проглочу, Клирик, потому что… — Он осматривает меня так, будто хочет сначала плюнуть мне в лицо, а потом трахнуть его, отчего по моей коже пробегает самый мерзкий холодок. — Потому что ставки не так уж высоки ради этой мелкой пизды. Но это еще не конец. Я проверю твои приказы и добьюсь их отмены. И когда это случится, ты доставишь ее мне на четвереньках, с поводком на шее. — Его голос сочится ядом, и не нужно быть гением, чтобы понять почему: Клирик Уорд выставил его в дурном свете перед всеми.

Роуэн убирает свою тушу с дороги, но его взгляд — это объявление войны.

Теперь дело уже не во мне. Это личное.

Глава 2

Оказывается, Хейли Сент-Патрик — та еще заноза. Мне не пришлось тащить ее из клуба силой после нашей стычки с этим заносчивым куском дерьма из Ордена: она с явным удовольствием вздернула подбородок прямо перед его лицом, пока мы проходили мимо. Но стоило нам оказаться на парковке, как она тут же сбросила мою руку.

— Я вполне способна идти сама,

Я перевожу взгляд на маленькую изящную ладонь, которая только что меня ударила. А затем лишь крепче сжимаю ее предплечье. Она вздрагивает, и ее пальцы впиваются в мое запястье, инстинктивно пытаясь освободиться.

— Послушай меня, и послушай внимательно, — мой голос понижается, проникая ей под кожу, словно лезвие ножа. — У одного мерзкого человека на тебя очень мерзкие планы. Настолько скверные, что Орден задействовал Клирика, чтобы нейтрализовать его. Пока это не будет сделано, ты будешь делать все, что я скажу, и тогда, когда я скажу.

Она моргает, будто каждое мое слово — это пощечина, которая отрезвляет ее удар за ударом. Затем, не разрывая зрительного контакта, она постукивает по моим костяшкам.

— Полегче.

Я выполняю ее просьбу. Едва.

Я не выпускаю ее руку, пока открываю дверь машины. Она садится внутрь — ее движения куда более плавные, чем должны быть у человека, пившего всю ночь. Должно быть, адреналин. Когда я впервые увидел ее, она буквально вяла, опираясь на это жалкое подобие мужчины: голова опущена, глаза налиты кровью.

Но когда она посмотрела на меня, эти глаза ударили прямо в цель, как пуля. Мне пришлось тут же отвернуться, заставив себя скользнуть взглядом по ее фигуре, но я лишь замер на глубоком V-образном вырезе ее топа, который едва прикрывал задорную круглую грудь. Ее наряд не просто сексуален в стиле аниме — он намеренно распутный. Короткая плиссированная юбка позволила бы тому неудачнику с рогами Тора без труда перегнуть ее через капот машины и трахнуть ее все еще девственную киску, прижав одной рукой, а другой снимая все на видео.

Мою челюсть сводит.

Пальцы сжимаются в кулак, когда я захлопываю за ней дверь. Приди я на пару минут позже — было бы уже поздно.

— Ты мог прищемить мне ногу, — протестует она, когда я запрыгиваю на водительское сиденье и завожу мотор. Но затем ее лоб прорезает иная тревога. В конце концов, она одна в машине с опасным незнакомцем.

— Куда мы едем?

— Ты едешь домой.

Я напускаю на себя ледяное выражение лица, то самое, которое всегда обрывает любые разговоры. Хейли ерзает на сиденье в тщетной попытке натянуть подол юбки пониже, и я вижу, как перекатываются нежные мышцы на ее ногах. Все, что мне нужно сделать — это протянуть руку и провести пальцами по ее обнаженному бедру, чтобы узнать, каково оно на ощупь.

Я крепче сжимаю руль, чувствуя, как покалывают шрамы на спине. Уже давно я не пускал плеть в ход. Одна только мысль об этом должна была бы остудить мои мысли, но этого не происходит. Я все равно позволяю себе наблюдать, как эта мелкая дрянь покачивает бедрами, поднимаясь к двери уединенного заднего крыла особняка своего отца. Она достает ключи из лифчика. Странным образом меня успокаивает мысль о том, что они были между ней и тем типом в шлеме Тора еще до того, как появился я.

Я переключаю внимание на окружение, а именно на целый лес из густых, запущенных садов. Похоже, это самая старая часть здания, спрятанная в глубине впечатляющего палаццо Бобби Сент-Патрика. Подходящее место, чтобы держать кого-то в безопасности, и идеальное — чтобы держать под контролем. Место, куда ты отправишься делать что-то незаконное вдали от посторонних глаз, будь ты публичной персоной. Или серийным убийцей.

— Полагаю, ты не хочешь заходить, — говорит Хейли, и в ее голосе уже меньше враждебности.

— Я зайду, — отвечаю я, поднимаясь по ступеням и направляясь внутрь, сразу же проходя в гостиную.

Это просторное помещение с огромными окнами, хотя сквозь них мало что видно из-за диких, разросшихся розовых кустов снаружи. Мой взгляд скользит по потолку, изучая балки, арки и возможные места размещения камер.

— Чувствуй себя как дома, — приглашает Хейли. — Хочешь выпить?

Я бросаю взгляд через плечо, вскинув бровь от ее тона. Я тот самый парень, который вытащил ее из клуба, тот, чью руку она оттолкнула на парковке. С какой стати ей приглашать меня остаться? Румянец ползет по ее щекам, белые зубы впиваются в нижнюю губу. Ей явно неловко, так зачем она это делает?

Но затем она вскидывает на меня ресницы, и до меня доходит.

Я сорвал ее планы перепихнуться сегодня вечером, и она думает, что я могу «завершить работу». Возможно, за время поездки домой она решила, что я достаточно привлекателен, чтобы ее «вишенка»6 не была потрачена совсем уж зря.

Мой взгляд замирает на ее губах, пока я прокручиваю эту мысль, хоть она и невозможна. Представляю, как эти губы приоткрываются, принимая мой большой палец, когда я вжимаю его внутрь, заставляя ее гадать, нарушу ли я ради нее свои обеты. Она знает, что Клирики хранят целибат7. Заставить одного из нас пасть — это был бы серьезный повод для гордости.

Она отводит взгляд и небрежной походкой направляется к старому бару с деревянными панелями. Вытаскивает пробку из наполовину пустой бутылки вина и достает два бокала из пыльного шкафа. Я слежу за каждым ее движением, как ястреб. То, как она неправильно держит бокал — обхватив пальцами чашу, а не ножку. Едва заметное переминание с ноги на ногу. То, что она предпочла остаться в своих ботинках на платформе. Мелочи, но они говорят о многом.

Конечно, гостиная в этом поместье выглядит изысканно, хоть и запущена, да и в том, что женщина не спешит снимать нарядную обувь, нет ничего необычного. Но Хейли наверняка предпочла бы что-то более уютное. Если судить по пушистым розовым тапочкам в холле, она бы с большим удовольствием ходила босиком. Значит, она пытается казаться сексуальной. Для меня.

— Так значит, ты профи по части наблюдения за людьми, — говорит она, пытаясь растопить лед. Я храню молчание. — То, как ты только что меня изучал... — Она опирается предплечьем на барную стойку, и ее естественные локоны рассыпаются по гладким плечам. Она жестом указывает на меня бокалом вина. — Да, я это заметила. — А заметила ли ты, что до сих пор не дала мне выпить?

— Ой, черт.

Она наливает вино так быстро, что бутылка издает булькающий звук, и подходит ко мне с протянутой рукой, держа свой бокал в другой.

— Вот, держи.

— Нет, спасибо.

— Но ты же только что сказал...

— Я никогда не просил выпить. Ты предложила. Затем не довела дело до конца. Я просто указал на этот факт.

Она сужает глаза, опуская бокал с красным вином, которое уже припахивает уксусом. Хейли делает глоток из своего бокала, пытаясь успокоить нервы, но все ее

— Твою мать, — выдавливает она сквозь легкий кашель. — Можно подумать, они могли бы приложить чуть больше усилий, учитывая ценник.

— Любое вино портится, если оставить его открытым на два дня, даже с пробкой. Если откупорил бутылку — пей сразу.

Она смотрит на меня поверх ладони, все еще прижатой ко рту, глаза слезятся от вкуса.

— Откуда ты знаешь, что оно было открыто два дня?

Я киваю подбородком в сторону бара, где она оставила бутылку.

— Слой пыли.

— Вау. Ты и впрямь машина по анализу данных, да? — На ее лице вспыхивает выражение искреннего изумления, и я не могу не заметить: она выглядит точь-в-точь как тот ангел, которого я воображал, когда только прибыл в монастырь. Поразительно красивая. И совершенно не осознающая этого.

— Это часть моей работы, — чеканю я. Мой тон ровный, не выдающий ни единой мысли.

Она откидывает голову назад, глядя на меня чуть смелее.

— И в чем именно заключается твоя работа, Клирик Уорд?

— У тебя должно быть какое-то представление.

— Я слышала о Клириках только мифы и легенды.

— Какие же? — Забрав оба бокала с вином из ее рук, я прохожу мимо нее к стойке.

— Я слышала, что ваша каста справляется с высокопоставленными преступниками эффективнее, чем Пентагон или Моссад. Что вас обучают самым смертоносным боевым искусствам, а новые технологии для вас — просто игрушки. — Я оборачиваюсь, ловя ее взгляд. Ее кадык дергается, но она продолжает: — Что вас вербуют еще детьми, и только самые крепкие проходят первый год обучения.

— Пока все верно.

Ее брови взлетают вверх.

— Хочешь сказать, это правда? — Она подходит ближе, будто хочет схватить эту информацию обеими руками.

Чем ближе она подходит, тем сильнее щурится, изучая мою форму. Ее взгляд замирает на воротничке.

— Значит, тебя всю жизнь учили быть убийцей, а потом посвятили в католические священники? Разве убийство — это не смертный грех или типа того?

— Это пасторский воротничок, и его могут носить священнослужители самых разных религий.

— Так если ты не католик, то кто ты?

Она заглядывает мне в глаза, и время останавливается.

В них скрыт целый мир. Безымянная безбрежность, которая обрушивается мне на грудь, словно волны, омывающие иссохшую землю, касаясь ее впервые за тысячелетия. Чувство настолько новое, настолько масштабное, что я бы пошатнулся, если бы не мой железный самоконтроль.

— Эта информация не имеет значения, — слова звучат резко.

— Нет, не закрывайся сейчас, — настаивает она и хватает меня за руку, когда я пытаюсь пройти мимо. Я опускаю взгляд на ее ладонь, и она тут же ее убирает. — Я имею в виду... — она заправляет непослушную прядь за ухо. — Ты сказал, что будешь рядом, пока тот мерзкий тип не будет нейтрализован. Это может занять время. Будет честно, если я узнаю о тебе побольше.

— Если тебе нужны гарантии, твой отец может за меня поручиться.

Ее губы вздрагивают. Это длится всего секунду, но этого достаточно, чтобы я замер на месте. Это не было реакцией капризной девчонки, злой на «папочку». Это была реакция девочки, которая папочку боится. Не знаю, сколько длится моя пауза, но ее хватает, чтобы она продолжила.

— Но ты сказал Роуэну, что тебя нанял не мой отец.

— Он меня не нанимал. У него нет для этого ни денег, ни статуса. Дворец Лавлессов нанял меня от его имени.

— «Дворец Лавлессов», — она наклоняет голову набок. — Вот об этом я никогда не слышала. Что это?

— Эта информация засекречена.

— «Засекречена», — шепчет она, изучая мое лицо сузившимися глазами. — Само твое существование засекречено, и все же ты заваливаешься в центр клуба, злишь кучку богатеньких деток на глазах у толпы, которая, возможно, уже залила все это в соцсети, а потом уволакиваешь меня. — Теперь ее глаза превратились в узкие щелочки. — Не самый логичный поступок для того, кто хочет оставаться в тени.

— Я здесь, чтобы защитить тебя от сталкера, который к тому же может оказаться убийцей, — холодно чеканю я. — Первое, что я должен был сделать — это гарантировать, что он даже не помыслит о том, чтобы к тебе прикоснуться. Поэтому я обозначил свое присутствие. Теперь ему будет не так просто донимать тебя, как раньше, но это не значит, что он отступит — не пока я его не поймаю. Так что с этого момента ты беспрекословно выполняешь мои приказы.

Она резко отстраняется.

— Боюсь, я не очень-то умею подчиняться приказам, Клирик.

Тогда в наказание ты будешь подчиняться моему члену.

Мышца на моей челюсти напрягается, когда я отгоняю эту мысль.

— Научишься. В конце концов, это ради твоей же безопасности. — Я разворачиваюсь прежде, чем она успеет возразить, но она не отстает.

— Роуэн сказал, что ты Клирикпервого класса,— говорит она, следуя за мной к двери. — Это ставит тебя на самую вершину пищевой цепочки. Ваши — лучшие бойцы, которых когда-либо видел этот мир, так как же ты оказался моим телохранителем? Я даже не дочь Ордена.

Я тоже об этом думал. Копал, выискивал причины, расследовал и нашел ответ. Но я ни за что не смогу ей сказать. Ни сейчас. Никогда.

Когда я резко разворачиваюсь, она оказывается слишком близко и врезается прямо мне в грудь. Она пытается отступить, но я следую за ней, прижимая ее к стене вестибюля. Ее кадык дергается, но эти огромные, широко распахнутые глаза по-прежнему прикованы к моим.

Я никогда не был поклонником лаванды, но, черт возьми, на ее коже она пахнет потрясающе. Я вдыхаю этот аромат, гадая, куда заведет меня это чувство. Когда-то в монастыре нам давали лавандовое масло, чтобы мы могли выдерживать невыносимую боль, поэтому со временем у меня выработалось отвращение к этому запаху. Но на коже Хейли Сент-Патрик я, блядь, готов был его слизывать.

Я изучал умы преступников так же тщательно, как Священное Писание. Я понимаю каждую модель мышления, каждый импульс, каждый обман. Манипуляция для меня — не трюк, а язык, которым я владею в совершенстве. Я знаю, как использовать запахи для воздействия на человеческую психику, превращая их в оружие, но теперь это оружие применили против меня и сделала это девчонка, которая даже не осознает, что творит.

— На некоторые вопросы лучше не искать ответов, — мрачно произношу я.

— Это Бобби дергал за ниточки, чтобы заполучить тебя? — настаивает она. Если бы я не знал ее лучше, я бы сказал, что она отчаянно пытается удержать меня рядом.

— Я никак не взаимодействовал с твоим отцом, — заверяю я ее.

— Тогда его влиятельные друзья?

— Значит, дело в интересах Ордена, а не в моих, — делает она логичный вывод. Я стою так близко, что ее грудь касается моей при каждом вдохе. Я не свожу глаз с ее лица, но это не мешает мне заметить, как твердеют ее соски, проступая сквозь тонкую ткань топа. Она хочет меня трахнуть, даже когда я говорю ей такие вещи, и будь проклят мой член за то, что он стоит по стойке «смирно».

— Скажем так: ты сможешь сполна насладиться преимуществами этой ситуации. Но мне нужно, чтобы ты подчинялась и не усложняла все без необходимости.

— Усложняла для тебя или для Ордена? — Ее спина прогибается, отдаляясь от стены, что выдает ее отчаянное желание сократить и без того ничтожный зазор между нашими телами.

Мне следовало бы оставаться холодным как лед, но вместо этого я упираюсь рукой в стену рядом с ее головой, склоняясь к ней.

— Прежде всего, ты сделала бы это чертовски сложным для самой себя. Тебе нужна защита, Хейли.

— Хейли, — повторяет она приглушенным голосом, ее взгляд мечется между моими глазами, пытаясь пробиться сквозь застывшую в них сталь. — Если ты заставляешь меня называть тебя «мистер Уорд», то я попрошу тебя называть меня «мисс Сент-Патрик», большое спасибо.

Уголок моего рта слегка приподнимается.

— Это тебя заводит, Хейли? Чувствовать себя леди? Потому что все выглядело совсем иначе, когда я нашел тебя готовой упасть на колени и отсосать пьяному придурку с рогами Тора на голове.

Ее рука взлетает вверх, готовая влепить мне пощечину. Я перехватываю ее запястье в воздухе, затем зажимаю обе ее руки и пригвождаю их к стене, вжимаясь своей грудью в ее соски. Она резко втягивает воздух, бессильная в моей хватке.

Мой член каменеет, достигая предела, и мне приходится отодвинуть таз, чтобы она его не почувствовала. Она пытается сопротивляться, но воздух пропитывается запахом ее возбуждения. Все, что мне нужно сделать — это перехватить оба ее запястья одной рукой над головой (мои пальцы легко сомкнутся вокруг них) и скользнуть другой рукой под юбку, чтобы проверить, насколько она промокла, насколько она готова к тому, чтобы ее грубо взяли прямо здесь, у стены.

Это неправильно, чертовски неправильно.

— Я проясню для тебя еще одну вещь, Хейли. — Мой взгляд тяжелеет, пока я удерживаю ее в ловушке своего тела. — Я могу быть твоим телохранителем, но я не в твоем распоряжении. Это ты подчиняешься мне.

Она извивается под моим натиском, и я уже не уверен, бунт это или желание. Я стискиваю зубы, чтобы не раздвинуть ее бедра и не показать, насколько я готов насадить ее на себя — так жестко, чтобы она еще неделю чувствовала боль. Я резко отталкиваюсь от стены, чувствуя, как волна разочарования обжигает пах.

— Ты не выйдешь из этого дома, пока я не дам добро.

— Как бы не так. — Ее дыхание прерывистое, соски вызывающе проступают сквозь почти прозрачную белую ткань топа. Я вспоминаю, как тот ублюдок в рогах терся об нее, когда я их нашел, и моя челюсть превращается в камень.

— Попробуй.

С этими словами я резко разворачиваюсь и выхожу из дома.

Глава 3

Я стою у окна на рассвете, грея руки о кружку с кофе. Я не могу перестать прокручивать в голове прошлую ночь снова и снова, особенно тот момент, когда Клирик Уорд прижал мои запястья к стене. Жар приливает к щекам, стоит мне вспомнить тот глупый тихий стон, сорвавшийся с моих губ, и то, как мое тело выгнулось навстречу его телу, желая, чтобы он меня раздавил. Но если он и почувствовал что-то в ту секунду, его хищные глаза этого не выдали. В его лице не было ничего, кроме сосредоточенности акулы.

Я умираю от желания узнать о нем побольше, но информацию о Клириках найти непросто. Поисковики тут бесполезны, а все, что я когда-либо слышала о них от Бобби, — это то, что Железные Клирики являются военной организацией номер один в мире. Разумеется, о Старшем брате в интернете нет ни слова.

Но есть один человек, который мог бы помочь.

Поглаживая кружку, я смотрю на свой телефон, лежащий на кухонном острове; его экран поблескивает в лучах утреннего солнца. Нет, это тупая затея. Она вообще не возьмет трубку, а если и возьмет, то только для того, чтобы проорать мне в лицо: «Пошла! Ты! На хер!», что, честно говоря, я заслужила. Она пыталась быть хорошей подругой, а я от нее отгородилась. Я продолжала отталкивать ее, пока сообщения и звонки не прекратились. В свое оправдание скажу: я просто не хотела утягивать ее за собой на дно. Она бы осталась со мной до конца, но это было бы несправедливо.

И вот я здесь, выбираю ее номер вспотевшими руками, почти надеясь, что она не ответит. Но Белль Фонтейн берет трубку после первого же гудка.

— Как жизнь, незнакомка? — щебечет она.

— Привет, сестренка, — выдавливаю я, мой голос дрожит от нахлынувших чувств. Нет, зря я это сказала. Сейчас она швырнет это «сестренка» мне прямо в лицо.

Но Белль смеется, и что-то внутри меня тает.

Я, черт возьми, ее не заслуживаю — именно поэтому мой смех застревает в горле, перебиваемый слезами. Тем не менее, Белль остается собой: ей хватает пары минут, чтобы вытащить меня из моей раковины, заставив от души хохотать над ее старыми шутками «для своих». Впрочем, чего я ожидала?

Мы дружим с тех пор, как Ирма вышла за

Но мы с Белль стали гораздо больше, чем просто удобными знакомыми. Она всегда давала мне почувствовать, что я — ее любимый человек, что я действительно принадлежу к ее кругу. Она — самый надежный друг, который у меня когда-либо был, и я несказанно рада, что два месяца молчания этого не разрушили. Боже, как же мне этого не хватало. Время летит незаметно, пока мы болтаем, будто между нами ничего и не менялось.

Я развалилась на диване, пока она взахлеб пересказывает свежие сплетни: что-то про Марша, Роуэна и девчонок из кампуса, которые из кожи вон лезут, чтобы привлечь их внимание. Я почти забываю, зачем вообще ей позвонила, до того момента, пока она не приглашает меня к себе, упомянув, что ее отец уезжает в Европу со специальной бригадой Железного Клирика. Она останется дома одна.

Я сажусь, поправляя наушники и поднося микрофон ближе к губам, переходя на шепот:

— Да, кстати об этом. Похоже, у меня тоже появился телохранитель-Клирик. Причем первого класса.

На другом конце линии повисает долгая тишина.

— Это как-то связано с... ну, ты понимаешь, — я почти вижу, как она нерешительно заправляет прядь каштановых волос за ухо. — С той страницей на OnlyFans? С проблемой со сталкером?

— В том-то и дело, что я не уверена. У Бобби нет такого влияния, чтобы нанять даже самого низкорангового Клирика для защиты от моего сталкера, не говоря уже о первом классе. Прошлой ночью мой новыйтелохранитель... — я понизила голос почти до предела, —...сказал, что кто-то влиятельный в Ордене поручил ему это дело, аргументируя это тем, что если мой сталкер — сын Ордена, то он для них «дикая карта». Тот, над кем они потеряли контроль. Но если ему нужно просто обуздать этого парня, зачем при этом защищать меня? Он мог бы просто выследить его или даже использовать меня как приманку. О, и я упоминала, что он почти размазал Роуэна Шеффилда? Кем бы ни был этот Клирик Уорд, яйца у него железные. — Я вспомнила, как он сжимал мои запястья, и по коже пробежала дрожь.

— Погоди, притормози. — Тон Белль стал настолько резким, что дрожь на моей коже буквально заледенела. — Клирик Уорд? В смысле,ПристУорд?

— «Прист»8? Я не знаю, — я запнулась, мысли вернулись к его перепалке с парнями в клубе. — В смысле, кажется, они его так называли, но я думала, ну, раз он священник... — Я подалась вперед, уставившись в одну точку перед собой. — Погоди, ты хочешь сказать, что это его настоящее имя?

— Ну, он занимается этим так долго, что никто уже и не помнит его настоящего имени. Но чтобы ты понимала, с кем имеешь дело: он Старший Брат своей касты. Самый высокопоставленный член Железного Клирика, который не подчиняется никому, кроме Отцов Кузницы и Триумвирата, возглавляющего Орден.

— А как же Папа Римский? — тихо спрашиваю я.

Белль смеется.

— Присту Уорду даже не нужно просить об аудиенции, его впускают без стука. Никто и никогда не заставляет его ждать. Вот о каком уровне власти мы говорим.

— Вау.

— Вот именно. — Белль глубоко вздыхает. — Подруга, ты либо чертовски важна для кого-то из верхушки Ордена, либо у тебя есть что-то, что им нужно. Нет никакой другой причины ставить тебя под защиту Старшего Брата.

В груди становится тяжело от секрета, который я, вообще-то, храню. Но если бы Орден узнал об этом, я почти уверена — Старшего Брата здесь бы не было. Нет, Орден не мог пронюхать. Если бы они узнали, я даже думать не хочу о последствиях.

— А они хранят целибат? Клирики? — Из всех вопросов, которые я могла бы задать, я выбираю именно этот.

— Конечно. Они существуют с единственной целью — служить Ордену. Никаких отвлекающих факторов вроде семьи, чувств или денег. Хотя некоторые из них неприлично богаты. Как Прист Уорд.

Мои брови ползут вверх.

— Орден сделал его богатым?

— Нет, он разбогател ужепослетого, как вошел в их мир. Он оказался настолько хорош в зарабатывании денег, что даже самые крупные шишки у него учатся.

Меня не так-то просто впечатлить богатством. Возможно, дело в жизни среди обеспеченных и злобных людей. Я видела все уродство, скрытое за гламуром, но случай Уорда — особенный. Он — монах-воин со способностями, которые заставили бы Пентагон понервничать,и при этомон миллиардер, сделавший себя сам. Такое не проигнорируешь.

И к такому не стоит подкатывать.

Черт, я полная идиотка. Я заигрывала с монахом. Когда он прижал меня к стене, все мое тело, мои соски... нет, я не могу об этом думать.

— Значит, мы не знаем его настоящего имени, и поэтому все зовут его Пристом? — Я зажмуриваюсь, потирая лоб в попытке вытеснить постыдное воспоминание из головы.

— Думаю, да. Если вспомнить, однажды мы устраивали ужин, и папа рассказывал легенду о Старшем Брате. Похоже, он был сиротой, которого нашел Орден и отправил на воспитание к Отцам Кузницы9 в монастырь из-за проявленных им особых талантов — если это вообще можно так назвать. Но, Хейли... — Она замолкает, словно колеблясь, стоит ли произносить следующую часть вслух. — Будь осторожна. Папа описывал этого человека как оружие массового поражения — это были его точные слова.

Я смотрю на совершенно голую женщину на дисплее, и — ничего. Мое либидо мертво, как и всегда. Со мной все в порядке, просто обычно меня ничто не задевает. Но Хейли Сент-Патрик оказалось достаточно просто дышать рядом, чтобы у меня, черт возьми, мгновенно встал.

Я блокирую экран и поворачиваюсь к оборудованию, которое установил в подвале основного дома Бобби Сент-Патрика. Захожу в защищенную сеть, монитор вспыхивает, но мысли все еще заняты Хейли и тем, как мое тело среагировало на нее.

Я никогда не виню женщин в дьявольских помыслах мужчин, но в ее случае Отцы Кузницы могли быть правы. Если ни одна другая женщина никогда не производила на меня такого впечатления, значит, в ней что-то есть. Что-то

Я ввожу код в строку поиска. Спустя несколько мгновений прохожу через защитные системы и попадаю в нужный портал, одновременно прокручивая в голове данные по этой ситуации.

Хейли нахлебалась дерьма еще в детстве и искала спасения в сети. Сначала в аниме, затем в хентае. Чем масштабнее становились ее реальные проблемы, тем более изощренным становилось порно в ее фантазиях. Несколько месяцев назад она настроила защищенный спутниковый канал и запустила «ОФ»-аккаунт, делая косплей на своих любимых персонажей.

Очевидно, она не ожидала того бешеного успеха, который на нее обрушился. Теперь по ее следу идет сталкер, умеющий заметать следы не хуже призрака. Пиявка, которая не успокоится, пока не выпьет ее досуха.

Мне нужно зайти на ее канал так же, как это сделал он — под личиной очередного извращенца, убедившись, что мой аватар не отследить. Но когда на экране всплывает ее фото, мои руки замирают над клавиатурой.

Hentai Hellcat смотрит прямо в камеру своими карими глазами, а натуральные шоколадно-коричневые локоны каскадом ниспадают на изящные плечи, скрывая верхнюю часть груди. Нижняя часть — там, где должны быть соски — пикселизирована, превращена в размытое розовое пятно. Соблазнительная полуухмылка кривит уголок ее идеального рта, и я мгновенно понимаю, почему у нее больше ста тысяч подписчиков.

Хейли Сент-Патрик могла бы служить музой чувственности для величайших художников. В ней все естественно, за исключением ободка с кошачьими ушками на голове и девичьего румянца на щеках. И особенно — похоть в ее глазах. Это гипнотизирует.

Несколько кликов позволяют мне увидеть, сколько из этих подписчиков являются платными участниками ее канала. Около половины, что по меркам индустрии просто огромный показатель, и это подтверждает мое первоначальное подозрение, что она производит такое же впечатление на большинство мужчин, и сама совершенно этого не осознает. Я понял, насколько она наивна, с того самого момента, как встретил ее: по языку ее тела, по тону голоса и выражению глаз. Она и понятия не имеет, что могла бы предложить свою девственность самым влиятельным и знаменитым мужчинам, что могла бы заполучить практически любого, кого пожелает.

А я? Я был всего лишь интересным дополнением к списку ее вариантов.

Соблазнение священнослужителя манит запретностью. Чего она не знает, так это того, что я еще и психопат. Она понятия не имеет, кого приглашает в свою жизнь, и если бы узнала, то бросилась бы бежать.

Следующий клик подводит меня к кнопке призыва к действию — «ДОСТУП ДЛЯ ИЗВРАЩЕНЦЕВ».

Мой член дергается, и я тихо выругиваюсь, стараясь удержать проклятого ублюдка на месте. Значит, она вполне осознанно нацелена именно на такую аудиторию. И я, черт возьми, явно в нее вхожу.

Еще один клик, и экран заполняют десятки пикселированных фотографий. Видно, что на всех них на ней лишь крошечное кружевное белье, так что она не совсем обнажена. Нужно стать платным участником, чтобы разблокировать этот уровень, и совершенно ясно, почему половина ее подписчиков сделала это. Она доводит до белого каления даже такого холодного гада, как я.

Как Железный Клирик, я насмотрелся на порнографический контент по горло. Я ликвидировал десятки сетей по торговле людьми, и для этого мне не раз приходилось играть роль платежеспособного клиента. Но мой член отреагировал впервые. Впервые женщина, запускающая руку в свои трусики, заставила меня прильнуть к экрану. Я вспоминаю ее затвердевшие соски, проступающие сквозь ткань топа, и мой член пульсирует в штанах. Этот ублюдок вышел из-под контроля.

Мне следовало сорвать с нее топ зубами. А потом всосать ее сосок в рот. Мне следовало попробовать ее на вкус, хотя бы раз. Наверняка она на вкус такая же, как и на запах — лаванда и яблоки. Она была бы запретным кусочком рая, а это больше, чем такой подонок, как я, может когда-либо надеяться получить.

Поводок из моего прошлого резко натягивается, и мои мышцы напрягаются. На моей спине тринадцать шрамов за грех похоти. Первое наказание, которое я когда-либо получил, было за эрекцию. Прошло тринадцать лет с тех пор, как мой член твердел против моей воли, тринадцать лет, в течение которых я был уверен, что мой контроль абсолютен. Был уверен, что Отцы Кузницы убили внутри меня это больное животное. Но оно выбирается из своей могилы, и загнать этого ублюдка обратно невозможно — разве что через разорванную плоть.

Мне следовало бы передать это задание кому-то другому. Болезнь возвращается, и мне стоит разобраться с этой проблемой прежде, чем делать что-либо еще.

Но это означало бы, что Хейли будет защищать другой Клирик, а никто не пойдет на крайние меры. Они не станут идти на необходимые риски.

Нет. Я останусь на задании, пока не поймаю преследователя. Есть способы ускорить процесс.

Следующий клик переводит меня к деталям оплаты. Последний шаг, прежде чем вы по-настоящему вкусите Hentai Hellcat10. Активировав VPN, я ввожу данные, и пиксели исчезают, являя ее во всей красе.

Моя холодная кровь превращается в ракетное топливо.

Я сижу в темноте как последний извращенец, пролистывая обложки ее видео и убеждая себя, что все в порядке, пока я не нажимаю «плей». Нет ничего плохого в том, чтобы водить мышкой по ее приоткрытым губам, пока она кончает на руку, засунутую в кружевные трусики. Нет ничего плохого в возбуждении, раздувающемся в моих штанах до боли.

Усмирение члена требует больше усилий, чем убийство троих мужчин, но сопротивление греху — это и есть боль. Нет никакой добродетели в том, чтобы говорить «нет» тому, чего ты не хочешь. Нет никакой славы в отказе от конфет, если ты никогда не был сладкоежкой. Прямо сейчас я стою перед чертовым пиршеством, внезапно осознав, насколько пуст мой желудок. Но когда я натыкаюсь на видео с обложкой, где она явно доходит до пика по-настоящему, мои яйца сжимаются так сильно, что не расстегнуть ширинку становится невозможно.

Я вскакиваю с места и принимаюсь мерить комнату шагами, сцепив руки за головой и пытаясь заставить кровь течь куда угодно, только не туда, где она сейчас. Когда я оборачиваюсь к экрану, мое кресло все еще вращается от того, с какой силой я его оттолкнул.

Нахуй это. Я не кто иной, как подвальный извращенец, выслеживающий женщину в сети. Нет никакой разницы между мной и озабоченными интернет-неудачниками, натирающими свои

Я расправляю плечи и хрущу шеей, стараясь, чтобы это было больно, просто чтобы прийти в себя. Переходим к следующему шагу, взлому системы наблюдения, которую Бобби установил в крыле Хейли.

Несмотря на то, что я ему якобы нужен, Бобби Сент-Патрик в ярости от мысли, что я буду находиться под его крышей. Он заявил во дворце Лавлессов, что, по его мнению, я буду делать это дистанционно — именно так обычно и работает Клирик. Но это другой случай. Он заявил, что мой доступ к его системе наблюдения заставляет его чувствовать себя так, словно я хватаю его за член. И это обретает смысл, учитывая то, что я нахожу дальше — камеру, установленную в ванной комнате его дочери.

Единственная причина, по которой он мог направить камеру на ванну Хейли, просто, чтобы за ней можно было наблюдать обнаженной. Но какой отец позволит своей охране смотреть, как его дочь мастурбирует в пене? Я прищуриваюсь, глядя на экран, и прихожу к единственному логичному выводу — он наблюдает за ней сам.

Опасное предчувствие ползет по моему позвоночнику, и я снова хрущу шеей, чтобы взять себя в руки.

Может ли сам Бобби быть ее преследователем?

Как бы мне ни хотелось, чтобы это был он, это маловероятно. Он не стал бы натравливать на себя Орден, особенно рискуя тем, что его сексуальный интерес к девушке, которую он вырастил как родную, будет раскрыт. В Ордене служит много долбанутых монстров, но к подобным вещам они относятся не слишком благосклонно.

Или, возможно, он вообще не просил о помощи. Может быть, Мариус Лавлесс решил поручить это задание мне по другой причине и, по сути, навязал меня Бобби. У него в этой игре свой интерес — интерес, о котором он и не подозревает, что я знаю.

Я открываю новую вкладку на экране, просто чтобы убрать Hentai Hellcat с глаз долой. Нравится ему это или нет, но нам с Бобби Сент-Патриком предстоит очень серьезный разговор.

— Видишь, после купания твоя шерстка такая приятная на ощупь, — успокаиваю я Даклинг, заворачивая ее в пушистое полотенце. Она ненавидит мыться и каждый раз, когда я окунаю ее лапы в воду, сражается как валькирия. В этот раз она оставила мне несколько глубоких царапин, но в итоге замурлыкала и принялась разминать мягкую ткань полотенца лапками.

Я улыбаюсь, глядя на нее, и почесываю ей подбородок пальцами.

— Ты такая красавица, — хихикаю я. — Посмотри, какая ты хорошенькая.

Подумать только, когда я нашла ее, она была такой крошечной, что помещалась у меня на ладони. Она голодала и отчаянно мяукала в кустах, борясь за жизнь; такая худая и грязная, что напомнила мне Гадкого утенка. Два месяца спустя она превратилась в роскошный комок белоснежного меха. Она настоящая милашка, когда не сеет террор среди мышиного населения поместья, а еще у нее есть суперспособности. Она наполняет меня радостью, каким бы паршивым ни был мой день, особенно когда ее глаза закрываются, а маленький язычок высовывается между зубами перед тем, как она засыпает.

Я кладу ее на подушку рядом со своей. Нет смысла даже пытаться уложить ее в маленькую корзинку, которую я купила за целое состояние в «Dior». Утром она все равно запутается в моих волосах. Я не покупаю себе дизайнерскую обувь, сумки или одежду, за исключением особых случаев, когда мне приходится появляться на красных дорожках под руку с моим «любящим папочкой», но я никогда не скуплюсь, когда дело касается Даклинг. Затем я надеваю на нее хорошенький жилетик, который приметила в «Boss». В целом мне плевать на деньги, но тратиться на Даклинг — это приятно. И наполнено смыслом.

Я уже собираюсь лечь рядом с ней, как вдруг порыв ветра распахивает окно, заставляя занавески взметнуться.

Я бросаюсь к нему, чтобы закрыть, — но тут замечаю движение в кустах.

Я замираю на полуслове.

Сквозняк проносится по комнате, словно дыхание злого духа. Ледяные пальцы ползут по моему позвоночнику, заставляя меня поскорее захлопнуть окно и отступить к кровати, прижимая Даклинг к себе и не сводя глаз с того места, где я его видела.

Это длилось всего секунду, но я уверена.

Он там, прямо за моим окном. Сталкер, наконец обретающий плоть в моей реальности. Наблюдает, выжидает, готовый сделать шаг.

Так, мне просто нужно подышать, успокоиться. Он ни за что не проберется внутрь, пока снаружи дом патрулируют охранники Бобби. Они профессионалы. Не говоря уже о том, что здесь Прист. Железный Клирик. Может, это он там, снаружи, а я просто сама свожу себя с ума? Мог это быть он? Может, проверял периметр? Кажется, именно его силуэт я видела в темноте и…

Даклинг бьет меня лапкой, заставляя осознать, что я прижимаю ее слишком сильно.

— Как ты можешь быть такой спокойной? — шепчу я в темноте, ослабляя хватку. — Разве ты не должна чувствовать опасность? Ой, подожди, это собаки. А вы, ребята, процветаете на негативной энергии. — Моя грудь немного расслабляется.

Может, я просто все это вообразила. Может…

Что-то мерцает прямо за окном, словно лунный свет, отражающийся в воде. Но этого не может быть. Это крыло особняка спрятано на задворках, словно дурнушка-сестра величественного замка, и здесь нет никаких роскошных поверхностей, способных привлечь внимание. Оно практически окружено дикими зарослями, оберегающими тайну этого места от всего мира.

Снова блеск, теперь уже ближе. Я отбрасываю одеяло, боясь приближаться к окну, но понимая, что обязана закрыть ставни, иначе он может пробраться внутрь, а я не могу так рисковать. Моя рука дрожит, когда я открываю окно, и ночной воздух впивается в кожу. Я медленно тянусь к ставням, словно ожидая, что из кустов выпрыгнет дикий зверь, если я шевельнусь слишком быстро.

Внезапно огромная тень заслоняет свет. Я вскрикиваю, и только в этот момент понимаю, что Даклинг последовала за мной, чувствуя, как она путается у меня под ногами. Я спотыкаюсь о нее, комната кренится, и я ударяюсь головой обо что-то, что с треском раскалывается позади меня. С моим следующим вдохом мир погружается во тьму.

Глава 4

Я ожидала, что тьма не рассеется. Ожидала, что умру. Такое чувство, будто я парю в космосе, запертая в скафандре. Я много раз представляла себе, каково это. Просто дрейфовать в темноте, не зная, где она закончится и закончится ли вообще. Люди думают, что когда заканчивается кислород,

Белль лишь рассмеялась, когда я однажды рассказала ей об этом, сказав, что мне пора вытащить голову из своих мрачных эмо-фантазий и начать жить той гламурной жизнью, которую могут купить деньги Бобби. Но я не хотела такой реальности. В той реальности Бобби нашел мой дневник. Он увидел мои рисунки. Он прокрутил мои фантазии о сексе в раздевалке, словно фильм в своей голове, и его губы скривились в чем-то, что не было похоже на отвращение, когда я застала его с моим дневником в руках и расстегнутым ремнем.

Он был готов дрочить, но в итоге сложил этот ремень вдвое и получил удовольствие куда более приятным способом. Он перегнул меня через стол, задрал юбку формы и порол ремнем до тех пор, пока я не лишилась сил кричать. Я просто лежала и принимала это, пока ягодицы горели огнем, а по лицу текли слезы. В тот день он кончил прямо в штаны, прохрипев: «Вот что ты заслуживаешь, грязная маленькая шлюха».

Я резко принимаю сидячее положение, и в череп вонзается жуткая головная боль. Комната плывет перед глазами, но я узнаю свою спальню. Ощущаю мягкое одеяло и подушки, вижу, как Даклинг прыгает с пуфика на кровать. Она принюхивается к моему лицу, пока я тру затуманенные глаза, и ее влажный розовый нос касается моей кожи.

Значит, я определенно не мертва.

И я больше не валяюсь на полу, а за окном уже не темно. Сталкер, очевидно, не изнасиловал и не убил меня. Я щурюсь на окно, прикладывая руку к пульсирующему месту на затылке. Зрение восстанавливается медленно, но слух улавливает голоса за дверью. По дому кто-то поспешно носится.

Я хватаю халат и плетусь в коридор, резко замирая в главном холле. Мой мозг сначала дает сбой, но он не может долго отрицать реальность, на клетчатом полу виднеются кровавые следы, а мужчины тащат тела в боковую комнату.

Я прижимаю ладонь к губам. Тень за моим окном прошлой ночью. Этобылон.

Сталкер перестал быть плодом воображения.

Вся эта кровь — она могла быть моей. Онадолжнабыла быть моей. Почему это не так?

Мой взгляд переключается на охранников, которые суетятся вокруг того, что кажется зачисткой места преступления.

— Нет, это неправильно, — говорю я, сначала тихо, а затем бросаюсь к ним. К тому моменту, как я хватаю первого мужчину за руку, я уже кричу. — Стой! Вы не должны ничего трогать! Вы испортите место преступления!

Охранник вырывает руку из моей хватки, оставляя меня наедине с моей истерикой; я бросаюсь к другому, затем к третьему, задыхаясь от собственного отчаяния. Это кошмар. Никто меня не слушает, все ведут себя так, будто я пустое место. Обессилев, я смотрю на размазанную по полу кровь, и меня накрывает удушающая волна муки.

Здесь нет заградительных лент, нет обводок мелом на полу. Полиция и ноги не выставит в этом доме. Бобби не позволит ни одной государственной структуре совать нос в его дела, и теперь я вижу, как далеко он готов зайти, чтобы обеспечить это. Мне стоит сбежать и самой заявить на него, но тут я вижу Приста Уорда, идущего со стороны входа в мою сторону, и понимаю, что далеко мне не уйти.

Когда он приближается, я вспоминаю — словно сквозь сон — сильные руки, подхватившие меня с пола. Вспоминаю, как те же руки укрывали меня одеялом — нечеткое, смутное воспоминание. Должно быть, он сделал это после того, как обнаружил бойню.

Интересно, как он отреагировал на эту находку, потому что сейчас он выглядит невозмутимым. Боже, как кто-то настолько пленительный может быть настолько ненормальным?

Но его холодность не должна меня удивлять, учитывая, что смерть и насилие — это его ремесло. Чем ближе он подходит, тем острее я осознаю, в каком я беспорядке. Эти глаза с золотисто-зелеными крапинками, так похожие на рысьи, впиваются в меня, подмечая каждый мой изъян в грубом дневном свете. Меня утешает лишь то, что здесь никогда не бывает слишком светло из-за диких кустарников, окружающих дом, и плюща, ползущего по стенам и затеняющего окна.

Я ожидаю, что он скажет, что мне здесь не место, и уведет подальше от этого сокрытия улик, которым он руководит. Но он этого не делает. Вместо этого он протягивает руку, словно приглашая меня на жуткий танец на испачканном кровью полу. Я принимаю ее — прежде всего потому, что мне нужны ответы.

Мы идем по кровавым следам к двери, ведущей на служебную лестницу. Холл наполняет мертвая тишина, и в моем животе поселяется тревожное спокойствие. Зрелище крови, ее запах — все кажется сюрреалистичным, а может, я просто так пытаюсь справиться с шоком.

— Если хочешь знать правду о том, что здесь произошло, — начинает Прист хриплым голосом, который пробирает до костей, — она прямо за этой дверью, но берегись. То, что ты увидишь, будет преследовать тебя вечно, как болезнь, которая не убивает, но от которой нет лекарства. Помни: ты не обязана этого делать. Я всегда могу скормить тебе милую сказочку, которая тебя успокоит.

Не могу сказать, что у меня нет искушения. Все мое тело кричит о том, чтобы я вернулась в кровать, уснула и проснулась в мире, где этого не случалось. В этот момент мой разум принял бы любое правдоподобное отрицание. Но прошлой ночью из-за меня погибли люди, и это никак не приукрасить. Меньшее, что я могу сделать, — это честно взглянуть в глаза уродливой правде.

Собравшись с духом, я коротко киваю.

Прист все еще колеблется.

— Ты уверена?

Я отрываю взгляд от двери, скрывающей ужас, и смотрю на него.

Священнослужитель, но демонически прекрасен. Интересно, прикован ли взгляд Папы Римского к нему так же сильно, как мой сейчас? То, как он смотрит на меня сверху вниз, заставляет меня чувствовать себя раздетой, будто он может докопаться до моих самых грязных секретов. Словно что бы я ни скрывала от него, он рано или поздно это обнаружит.

Мне не удастся обмануть его так, как я обманывала теперь уже мертвых охранников Бобби, когда сбегала в клубы. Прист Уорд ограничит мою свободу эффективнее, чем кто-либо до него, и все это на благо Бобби. Но что-то подсказывает мне: именно благодаря ему я все еще дышу, в то время как все охранники, дежурившие прошлой ночью, мертвы.

— Я уверена.

Он по-прежнему не реагирует, что сбивает меня с

Моя рука все еще в его руке.

Мы стоим, взявшись за руки, Клирик Уорд и я, и моя ладонь ужасно вспотела.

— Повторяю, — произносит он терпеливо, и его голос буквально вырезает слова в моем мозгу, — эти картины будут преследовать тебя вечно. Они изменят тебя.

На мгновение в его глазах промелькнуло сострадание, но исчезло в мгновение ока.

— Может, мне и нужно измениться, — бормочу я достаточно тихо, чтобы услышал только он. На его лице дергается мускул, но затем он переводит взгляд на дверь.

Он берется за ручку, и петли стонут, когда он ее открывает.

Приступ тошноты бьет мне в живот.

Мертвые охранники свалены в кучу, переплетаясь конечностями. Их челюсти застыли под неестественными углами, а глаза настолько пусты, что у меня стынет кровь. Я узнаю некоторые лица. Я знала этих людей, я разговаривала с ними, когда они еще были там, когда их личности еще оживляли эти туши.

Я сгибаюсь пополам от позывов рвоты, но Прист подхватывает меня, удерживая в вертикальном положении. Его запах кажется странно утешительным, и я утыкаюсь лицом ему в грудь, вдыхая его. Это успокаивает, усмиряя тошноту. Я лишь наполовину осознаю, что делаю, когда обхватываю его руками за талию, цепляясь за него как за спасительную соломинку. Я сдаюсь слезам, мои пальцы впиваются в его черную форму, пока он гладит меня по волосам.

Его прикосновения удивительно нежны. Это унимает мою беспорядочную, уродливую истерику, смягчая ее до тихих всхлипов, пока я прячу лицо у него на груди. Меня окутывает тепло, и я невольно задаюсь вопросом — неужели именно так ощущается «безопасность»? Мне трудно с чем-то сопоставить это чувство, ведь я никогда раньше не чувствовала себя защищенной, даже когда была маленькой и Бобби еще не начал меня лапать, но думаю, это оно и есть.

Шмыгая носом, я поднимаю взгляд на его лицо, пытаясь понять, что именно так на меня действует. Я позволяю своим глазам свободно скользить по его чертам. Вчера в клубе он казался идеальным, но, честно говоря, я списала это на свет, выпивку и на то, что была чертовски возбуждена. Но теперь, на трезвую голову, я вижу это отчетливо, то особенное, что в нем есть, и что выходит далеко за рамки его до смешного красивой внешности. Кажется, эти золотисто-зеленые глаза ведали самые гнилые грехи и прощали таких ужасных людей, как Бобби Сент-Патрик, за секунду до того, как перерезать им глотку. Исповедник, который выслушает без осуждения, и палач, который убьет без пощады, слитые воедино.

Бледный, едва заметный шрам рассекает его бровь, подчеркивая опасную грань его очарования. Мне хочется коснуться его, но, боясь выдать себя, я опускаю взгляд.

На его губы.

Клянусь, у этого мужчины самый располагающий к поцелуям рот, который я когда-либо видела. Мне стоит огромных усилий держать язык за зубами и не спросить, пробовал ли он когда-нибудь женские губы на вкус. Может быть, до того, как стал Клириком? До того, как принес обеты? От этой мысли меня пронзает укол ревности. Если это и было, я бы хотела оказаться той женщиной. Его губы выглядят как чертова конфета, и в моем сознании начинает вырисовываться их контур в стиле аниме. Интересно, знает ли он уже, что мне такое нравится.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как к лицу приливает жар. Не знаю, что ранит сильнее: смущение от того, что он знает о моих предпочтениях, или мысль о том, что он касался другой женщины.

— Все в порядке, — его голос звучит как шелк по обнаженной коже. — У тебя шок. На твоем месте так чувствовал бы себя каждый.

Он подает знак остальным мужчинам закрыть дверь на служебную лестницу.

— Нет, их нужно вынести, — протестую я, и мой голос звучит как призрачное эхо. Прист обнимает меня за плечи, притягивая к своему теплу и уводя прочь. — Пожалуйста, они не могут просто оставить их там, как выброшенные туши.

— Это и есть выброшенные туши, Хейли. Это все, что от них осталось. Тех людей, которых ты знала, там больше нет.

Он заводит меня в спальню и закрывает дверь. Даклинг прыгает с кровати на пуфик, а оттуда — прямо мне на руки. Я прижимаю теплый пушистый комочек к груди, стараясь не сдавливать ее слишком сильно. Уткнувшись лицом в ее белую шерстку, я в миллионный раз благодарю Бога за то, что он послал ее мне.

— Когда ты открыла ту дверь, ты выбрала правду. А правда в том, что тех людей не просто убили. Их вырезали. — Он делает паузу, давая мне осознать сказанное. — У твоего сталкера очень специфический набор навыков. Навыки, которые я видел только у высококвалифицированных членов Ордена.

Холодная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

— Ты хочешь сказать, — шепчу я, — что мой преследователь… боец Ордена?

— Тот, который хотел вчера ночью кое-что доказать.

— И как же так вышло, что хваленый Старший брат этого не предвидел? Как вышло, что ты не смог их спасти?

Его брови сдвигаются, делая выражение лица более угловатым, более жестоким.

— Ты — мое задание. И ты в безопасности, — отчеканивает он.

— Значит, это все моя вина, — вскрикиваю я, чувствуя, что теряю рассудок. — Это я сделала это с ними. Я сделала их жен вдовами, а детей — сиротами. — Тяжесть этой истины раздавливает меня изнутри.

Прист в несколько шагов оказывается рядом, его широкие ладони обхватывают мои плечи.

— Послушай. Человек, который это сделал, — единственный, кто несет ответственность за бойню. Он единственный, кто отвечает за свои поступки. Не те люди, которые их спровоцировали, и даже не те, кому они выгодны.

От его слов тяжесть немного отступает, позволяя мне хотя бы вздохнуть.

— Но я ведь спровоцировала его, и ты это знаешь. Поэтому ты и здесь. — Мой голос переходит на шепот. Должно быть, я звучу как сумасшедшая, делящаяся своими бреднями. — То, что я делала… — Мне так хочется рассказать ему, до смерти хочется, но слова не идут. Мне слишком стыдно.

И он не давит. Он лишь слегка проводит пальцем по моей щеке, и я не могу оторвать взгляд от золотистой бездны в его глазах. У них такой пленительный оттенок. Он обхватывает мое лицо своими широкими ладонями, и мои губы приоткрываются на вздохе. Его ладони мозолистые, и каждая частичка их текстуры напоминает мне, что мое лицо держит убийца мирового уровня, и все же единственное, чего я хочу, — это впитывать его всего без остатка.

— Если бы мы жили, постоянно думая о том, как

Он считает, что я сводяще с ума сексуальна?

Я вздрагиваю, когда он убирает руки и делает шаг назад, увеличивая дистанцию между нами, и не забываю сделать столь необходимый вдох. Он выглядит компетентным, приземленным и невозмутимым из-за случившегося, поэтому мне трудно поверить, что сталкер действительно смог проскользнуть мимо него. Я невольно задаюсь вопросом, непозволилли он этому случиться на самом деле.

— Но он становится агрессивным, и нам нужно еще сильнее усилить твою защиту, — говорит он, — именно поэтому я переезжаю к тебе.

Погодите, что?

— Прошу прощения?

— Я знаю, что это не оставляет тебе много личного пространства, но это жертва, на которую тебе придется пойти, — заявляет он.

— Сталкер до меня не добрался, — спорю я. Как бы он меня ни привлекал, его проживание здесь, под одной крышей со мной, — не вариант. — Со мной все будет в порядке. — Черт, я звучу отчаянно.

— Тебе нужен постоянный, пристальный мониторинг, двадцать четыре на семь.

Моя кожа зудит. Я нервно чешусь, покусывая щеку изнутри. Мне следует удалить аккаунт. Исчезнуть с радаров. В конце концов, что за женщина продолжает развлекаться на «ОнлиФанс», когда из-за нее погибла дюжина мужчин? Хотя бы из уважения к ним, к их скорбящим близким, мне стоит перестать ласкать себя пальцами перед извращенцами в сети.

— Послушай, нам нужно поймать этого парня как можно скорее. Неужели терпеть мое присутствие будет так уж ужасно? — его тон окрашивается в густой черный цвет. Если я закрою глаза, то, кажется, почувствую его кожей.

— Это правда? — шепчу я. — Что Клирики могут гипнотизировать людей одним только голосом?

Впервые он улыбается. Это красиво, но не похоже на то, что он делает часто.

— Это называется разговорный гипноз.

— Ты можешь заставить людей говорить правду таким способом?

— Разговорный гипноз — это психологическая техника, а не эзотерический акт. Навык, а не сверхчеловеческая способность, — мне кажется, или он теперь еще ближе? — Но я Железный Клирик. Мы связаны клятвой сами говорить правду, если заданы правильные вопросы.

— Значит, — выдыхаю я, — ты проделываешь это со мной прямо сейчас? Разговорный гипноз?

— Похоже на то?

— Такое чувство… — по моей коже пробегает покалывание. — Чувство, будто я приняла наркотик, который медленно растекается по моим венам.

— Я здесь, чтобы защищать тебя, Хейли, а не играть с тобой, — он отступает, и его чары начинают рассеиваться. Он просто дал мне попробовать, и теперь я жажду большего.

— К этому вообще можно привыкнуть? — выдыхаю я. — К смерти?

— К зрелищу? Да. К запаху? Никогда.

Мои ноздри раздуваются при воспоминании о запахе, которого я тогда даже не осознала, но теперь понимаю, что он уже навсегда выжжен у меня в памяти.

— Я никогда раньше не видела мертвецов, — я иду к нему, словно притягиваемая магнитом. — Мне говорили, что умершие выглядят так, будто они спят. Будто они могут в любую секунду открыть глаза, встать, пойти, обнять своих близких. Но те люди… они выглядели окончательно, вопиюще мертвыми. — Мой голос срывается.

— Если тебя это утешит, — говорит Прист, — смерть не всегда уродлива. Она не всегда причиняет боль, и она не всегда ужасна.

Я теряюсь в этих золотисто-зеленых глазах.

— Но для тех людей она была ужасной, — шепчу я. — Они умирали в ужасе, который исказил их лица. Это даже не выглядело… естественно.

Каждую секунду, что я смотрю на него, я помню, что он убийца, и все же я тяготею к нему, как безрассудная маленькая планета к черной дыре. После минутного колебания, мне кажется, он собирается сказать мне что-то важное, но дверь распахивается, и в комнату влетает охранник.

— Клирик Уорд, — тяжело дыша, произносит он с безумным видом. — Вы должны это увидеть.

Глава 5

Хейли держит палочками для еды клочок бумаги, который нашли засунутым в рот мертвого охранника. Текст написан кровью, чем-то острым, скорее всего, кончиком ножа. Ее глаза бегают по строчкам туда-сюда, губы обескровлены, а на лбу выступили капельки пота.

Я использовал свои навыки, чтобы успокоить ее в спальне, но эффект рассеялся в то же мгновение, когда она увидела эти слова.

Она думает, что это послание слишком загадочно для всех присутствующих, но я подготовился.

«Ночь безрассудных» — это мероприятие, которое состоится через два дня, и на кону стоят огромные деньги. Исполнители в жанре «контента для взрослых» пускаются во все тяжкие в ролевых играх, запихивая в свои дырки огромные огурцы и вибраторы по первому требованию, исполняя прихоти того, кто предложит самую высокую цену. Это аукцион, где они продают себя в качестве онлайн-секс-рабов. Такая ночь может озолотить девушку, если она правильно разыграет свои карты, так что можно с уверенностью сказать: за внимание участников торгов будет идти нешуточная борьба. Ставки взлетят до стратосферы, а требования будут извращенными.

Аккаунт на «ОнлиФанс» никогда не был для Хейли вопросом денег, и если она и подумывала его закрыть, то теперь он использует эту резню, чтобы дать ей понять: это не вариант. А еще он перебьет ставки всех остальных.

И я не намерен вставать у него на пути. Не планирую мешать Хейли облачаться в ее шлюховатые наряды. Мне нужна «Ночь безрассудных» не меньше, чем тому куску дерьма, что написал эту записку, и позволить ему подобраться ближе по-прежнему остается частью моей стратегии.

Но то, что я почувствовал, наблюдая за реакцией Хейли на этих мертвых охранников, когда ее лицо исказилось от ужаса при виде развернувшейся перед ней кровавой сцены, — этого в моих планах не было. А теперь, когда я вижу ее беспомощной и застывшей в халате, словно потерявшегося ребенка, это что-то задевает черную дыру у меня в груди.

Впервые за много лет я что-то там чувствую.

Это точно не сердце, в этом я уверен. В монастыре его вырывают из тебя, как гангрену, пока не останется лишь пульсирующая черная пустота, изрыгающая насилие, стоит тебе перейти в боевой режим. Нас этому обучали. Они выжгли в нас каждое человеческое чувство, оставив нетронутой лишь психопатическую часть — врожденную свирепость, необходимую для нанесения увечий. Если кто и способен превратить все это в смертоносное оружие, так это Отцы Кузницы.

Они позаботились о том, чтобы мы сохранили несколько базовых

Так что это не мое сердце сейчас реагирует на Хейли. Это черная дыра, оставшаяся после его ампутации, та самая, что толкает меня на кровавую бойню при запахе крови. Она жаждет ее, как вампирический источник питания, и только сейчас я осознаю, насколько она была истощена. Она заставляет меня желать стать призраком в ее комнате по ночам, наблюдать, как ее колени раздвигаются под одеялом, а рука скользит между ними, слушать ее стоны, когда она достигает пика в темноте.

— Мистер Сент-Патрик! — произносит мужчина у входа. Я вскидываю взгляд и наблюдаю, как Бобби Сент-Патрик врывается внутрь, словно бульдозер, а за его спиной следует группа людей.

В жизни он меньше и шире в плечах. А еще он выглядит агрессивнее, его хмурый взгляд призван запугивать. Беглого осмотра достаточно, чтобы я сделал вывод: он — это тяжелый правый хук с взрывной мощью. Человек, который полагается на силу в решении проблем. Принуждение, запугивание, шантаж — наверняка это его любимые инструменты.

— Ни слова о записке, — шепчет Хейли человеку, который нашел клочок бумаги. В ее голосе слышна дрожь, которой он, я знаю, не подчинится, поэтому я крепко хватаю его за руку, стараясь, чтобы ему стало больно.

— Сделаешь, как она сказала, — приказываю я как раз в тот момент, когда Бобби доходит до нас в сопровождении охраны.

Мужчина тяжело сглатывает, его лицо бледнеет.

— Да, сэр.

— Хороший мальчик.

Бобби останавливается, окидывая дочь беглым взглядом, ровно настолько, чтобы убедиться, что она физически не пострадала. Затем его внимание переключается на меня. Он меряет меня взглядом с головы до ног, сморщив свой приплюснутый нос.

— Значит, ты и есть тот самый знаменитый Старший брат.

Я позволяю ему еще раз осмотреть меня тем, что он считает устрашающим взором.

— И как твое настоящее имя? — хмыкает он. — Потому что оно, черт возьми, явно не Прист.

— Не о моем имени тебе стоит беспокоиться. А о дюжине мешков для трупов на твоем заднем дворе. Твои оставшиеся люди доложат обстановку. — Я вскидываю подбородок в сторону парня, нашедшего записку. Тот в ужасе переводит взгляд с меня на Бобби, боясь попасть под перекрестный огонь.

Бобби рычит, и на его темно-карих глазах залегает еще более хмурая тень.

— Не тебе здесь отдавать гребаные приказы, Старший брат. Это я решаю, что в приоритете, а что нет.

Когда я заговариваю, мой голос звучит ровно и по делу:

— Твоя дочь проснулась сегодня утром в доме, усеянном трупами. Она наблюдала, как их уволакивают прочь, оставляя за собой кровавые следы. Я утверждаю, что именно«она»— твой приоритет, ее безопасность и ее психическое здоровье.

Бобби скрипит зубами, вынужденный проглотить свой ответ. Слишком много свидетелей, и все, что он скажет, может быть и будет передано Ордену. Перед ними он разыгрывает любящего отца и встревоженного защитника, но для девушки под его крышей реальность совсем иная. Ее плечи поникли в то же мгновение, как он появился, будто она привыкла, что он заставляет ее чувствовать себя неловко и постыдно.

Мои костяшки зудят. Я застыл неподвижно, как змея на камне, но Отцы Кузницы знатно бы развлеклись, узнав о том, что сейчас творится у меня внутри.

По неохотному сигналу Бобби один из мужчин поспешно начинает докладывать. В течение часа тот выслушивает все, осматривает мешки с телами, говорит с чистильщиками и договаривается о том, кто и как будет разбираться с семьями. На протяжении всего процесса Бобби сохраняет хладнокровие, но когда мы снова встречаемся в главном холле, Хейли срывается, она падает на пол и заходится в неистовых рыданиях.

Я смотрю на нее сверху вниз с пустым лицом, мои плечи напряжены, а руки прижаты к бокам. Ее узкие плечи дрожат вместе с копной шоколадных кудрей, и это бьет по черной дыре в моей груди. Когда она поднимает на меня свои огромные, полные слез глаза, эти удары превращаются в ножевые ранения. Мои челюсти ходят ходуном, а мозг дает сбои, как неисправный двигатель.

Мне хочется помочь ей подняться, но то, что применимо к Бобби, применимо и ко мне: обо всем, что я делаю,будетдоложено Ордену, и Сент-Патрик набросится на меня при первой же возможности. Не то чтобы я боялся последствий. Отцы Кузницы вытравили из меня и это чувство. Страху нет места, когда суть твоей работы — забирать жизни. Но для Хейли это обернулось бы бедой.

И это сняло бы меня с задания — мысль, которая с каждой минутой нравится мне все меньше.

Я все еще борюсь со своим инстинктом спасителя, когда Бобби грубо хватает ее чуть выше локтя, вздергивая на ноги. Ее лицо искажается от боли, и мои пальцы сжимаются в кулаки; костяшки так и чешутся врезать этому ублюдку по лицу, вбив переносицу прямо в череп.

— Возьми себя в руки, — приказывает он сквозь зубы, холодно, как удар плети. — Ты даешь этому засранцу именно то, чего он хочет, и он вернется за добавкой.

Мы с Хейли обмениваемся быстрыми взглядами, а затем смотрим на парня, который нашел записку во рту покойника. Я бросаю на него многозначительный взгляд, напоминая, что это должно остаться между нами тремя до самой его смерти.

Но Бобби замечает этот обмен репликами, что заставляет его давить на Хейли еще сильнее, ведь она единственная, на ком он может сорваться.

— Есть что-то, о чем ты мне не говоришь? — Его хватка заставляет ее извиваться в попытке вырваться.

— Довольно. — Слова вылетают из моего рта прежде, чем я успеваю подумать. Чисто инстинктивная реакция, которую мне следовало бы подавить.

Глаза Бобби медленно поднимаются к моим.

— Никто ничего от тебя не скрывает. А если бы и скрывал, то только по моему приказу. Так что если хочешь на кого-то давить, дави на меня.

Его зубы со скрипом сжались, заставив Хейли вздрогнуть. Она привыкла к этому звуку, и он ее ужасал. Мне следовало бы разбить этому мудаку рожу, прямо здесь и сейчас.

— Я понимаю, что тут возникли проблемы с субординацией, Клирик, но спешу напомнить, что этомойдом, а Хейли —моясемья. Возможно, вы и получили назначение от Ордена, но именно я привел все в движение. К тому же, моя сладкая малышка Хейли сама спровоцировала эту ситуацию, и из-за нее погибли люди.

Его слова сочились жестокостью, и моя

Он дернул Хейли к себе, скаля зубы прямо перед ее лицом. Она отвела взгляд, перепуганная до смерти.

— Мистер Сент-Патрик. — Я встал между ними, заставляя его отпустить ее. Бобби уставился на меня со всей той злобой, что предназначалась ей. — Мне нужно поговорить с вами наедине.

Он в ярости, но выбора у него нет. Бросив на Хейли последний злобный взгляд, он разворачивается и топает к выходу, а его люди спешат за ним. Но я не двигаюсь с места. Не ему здесь указывать дорогу.

— Я также попрошу вас помнить, что ваша дочь прошла через ад. Неудивительно, что она глубоко потрясена. Немного больше сочувствия было бы уместно, — я прибавил голосу громкости, чтобы слышали все. — И профессиональная поддержка.

— Если мы не можем привлечь полицию, то как, по-вашему, мы можем привлечь терапевта? — огрызнулся он через плечо.

— Подойдет и друг. Уверен, Белль Фонтейн будет рада помочь.

Злобная гримаса застыла на его лице. Очевидно, Бобби пытался изолировать Хейли от друзей, и делал это систематически, на протяжении многих лет. Нетрудно догадаться о причинах, но сейчас я предпочитаю об этом не думать. Я бы оторвал ему башку, а она мне пока нужна на его плечах.

Он возобновил свой топот к выходу, словно огр, даря мне последнее мгновение наедине с Хейли. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, ее волосы копной завитков обрамляли маленькое бледное лицо. Невинное создание, одинокое в этом мире и запуганное человеком, который должен был ее защищать. Неудивительно, что она встала на путь саморазрушения. Теперь я тот, кто должен оберегать ее, и моему члену совсем не пристало реагировать на нее с такой извращенной нуждой.

Она беззвучно прошептала «спасибо», на которое я не ответил. Я лишь кивнул, развернулся на каблуках и направился к выходу, не проронив больше ни слова.

Это может показаться жестоким, но так будет правильно. Я последний человек, который заслуживает ее благодарности. И прямо сейчас мне нужно собрать в кулак весь свой самоконтроль, чтобы защитить Хейли Сент-Патрик и не добавить ее в список своих смертных грехов.

Кабинет Бобби Сент-Патрика — это боксерский зал на верхнем этаже его особняка, пространство, которое легко могло бы служить бальным залом. Высокие арочные окна открывают щедрый вид на роскошные сады вплоть до самых ворот. Это настолько величественная комната, что боксерская груша, свисающая с потолка, кажется скорее оскорблением, чем причудой.

Я подмечаю детали, пока иду к нему, и каждая из них говорит чуть больше о бывшем чемпионе, который сейчас снимает пиджак и рубашку. Он бросает их одному из своих людей, пока другой несет боксерские бинты и перчатки. Бобби разминает плечи, подчеркнуто не глядя на меня, пока готовится.

— Ты хотел поговорить, — ворчит он. — Я слушаю.

Я перевожу взгляд с него на грушу.

— Не похоже.

— Это помогает мне думать, — говорит он, бинтуя руки. — Хочешь присесть? — Он указывает своим людям на стулья, выстроенные вдоль стены. Охранник подносит один из них, предлагая мне сесть.

Я остаюсь на ногах, но в голове уже зреет план, связанный с этим стулом.

— Чтобы это сработало, мне понадобится правда, — говорю я, пока Бобби заканчивает бинтовать кулаки и натягивает перчатки. Он делает первые несколько выпадов в сторону груши, просто для разминки.

— Не уверен, что понимаю, о чем ты.

— Данные об этом деле, которые я получил из дворца Лавлессов. Половина из них — полная чушь.

Его следующий удар ложится жестко, заставляя тяжелую грушу раскачиваться. Он что-то бурчит своим людям, и один из них выходит вперед, чтобы придержать ее. В тот момент, когда парень обхватывает грушу руками, Бобби начинает вколачивать в нее серию стремительных ударов.

Я позволяю ему вымотаться, слушая удар за ударом.

Человек, держащий грушу, выглядит так, будто испытал облегчение, когда Бобби наконец замедлился. Бывший чемпион продолжает пружинить на ногах, поглядывая в мою сторону и проверяя, произвело ли это шоу впечатление.

Я явно недооценил масштабы его тупости. Это гребаный позор, что такие люди, как он, становятся настолько неприлично богатыми.

— Ты намекаешь на то, что я лгал дворцу Лавлессов? — тяжело дышит он.

— В ключевых вопросах. — Я сцепляю руки за спиной. — Вы позволили им поверить, что вы биологический отец Хейли. Это не так.

— Я об этом не лгал. — Он пожимает плечами, словно не удивлен моим знанием. Среди людей нашего круга общеизвестно: от Клирика долго секретов не утаишь, если он за них взялся. — Но какое это вообще имеет значение?

— Это имеет значение, потому что вносит вас в список подозреваемых.

Он фыркает.

— Да брось, Клирик. Мы оба знаем, что я не сталкер.

Удар-удар — кожа хлопает о кожу с каждым его попаданием.

— Разве?

Последний удар оказывается настолько сильным, что парень, держащий грушу, кряхтит от натуги.

— Я тот, кто просил Орден о помощи. С какого хера мне делать это?

— Чтобы замести следы, когда все пойдет по пизде. — Я смотрел на него сверху вниз, не моргая. — Чтобы убедиться, что Орден не посмотрит в вашу сторону, когда все неизбежно зайдет слишком далеко. Вы бы не беспокоились об этом, если бы не влиятельные друзья вашей дочери, такие как Белль Фонтейн, которая начала бы расследование, если бы Хейли окончательно исчезла с радаров. Она бы не отступила. — Я впился в него взглядом, словно рентгеном. — Так что давайте допустим вероятность того, что сталкер — это вы. Прошлой ночью погибло много людей. Высококвалифицированных бойцов. Трудно уложить их всех вот так, если только не застать врасплох. А кто справился бы с этим лучше вас? Вы были их боссом. Рядом с вами они чувствовали себя в безопасности.

Его челюсти ходили ходуном, пока он слушал, мышцы так и перекатывались от агрессии. Его терпение висело на волоске.

— Мне кажется, Старший брат, или вы уже решили, что я виновен? — Он развел руки в перчатках, выставляя грудь напоказ; пот лип к пучкам седеющих волос на его пекторальных мышцах. — Побежите во дворец Лавлессов с этой теорией?

— Это зависит.

— От чего.

— От дневника Хейли.

Он вздрогнул, будто получил пощечину. Затем фыркнул, пытаясь это скрыть:

— Вы про эти глупые фантазии школьницы?

В моих глазах вспыхнул огонь.

— Именно про них.

— Послушай, Клирик, думаю, уже всем понятно, что ты мне, блядь, не нравишься, но я знаю, что ты человек рассудительный. Иначе ты бы не занимал свое место. Этот дневник — сплошная тарабарщина, ничего

— Я настаиваю. — Я подошел ближе, расправив плечи и сцепив руки за спиной.

Он нахмурился еще сильнее.

— Там просто Хейли пускает слюни от возбуждения и расписывает все в деталях. Тебе вообще по сану положено такое видеть?

— А у тебя встал, когдатыэто увидел? — Я был уже достаточно близко, чтобы он почувствовал неладное, но этот кусок дерьма был слишком занят попытками отвадить меня от дневника, чтобы что-то заметить.

— Ты намекаешь на то, что я хочу трахнуть девчонку, которую вырастил как родную дочь?

— О, я в этом уверен.

— А ты больной ублюдок. — Его губы растянулись в подобии ухмылки. — Мне это нравится. Но дневник ты не получишь.

На моем лице медленно расплылась улыбка.

— Я настаиваю, чтобы вы передумали. Там могут быть важные зацепки. В отсутствие этих зацепок мне придется остановиться на самом вероятном подозреваемом — на вас. Сомневаюсь, что мне будет трудно убедить дворец Лавлессов в своей правоте.

Мне нужно, чтобы он сорвался, поэтому я даю ему последний толчок:

— Либо ее секреты, либо ваши, Бобби. Так что выбирайте.

— Пошел нахуй, — выплюнул он.

Волна предвкушения прошила меня насквозь. Если раньше я просто хотел этот дневник, то теперь он мне необходим, и я не уйду без него, даже если мне придется разнести этот особняк по кирпичику.

— Ну что ж, ладно. — Я повернулся к нему спиной, делая последнюю ставку, и бинго.

Ублюдок сорвался.

Он схватил меня за плечо рукой в перчатке, пытаясь развернуть, но я выскользнул, блокируя его джеб и перехватывая его руку своей. Он дернулся, чтобы высвободиться, но я заблокировал его руку и переместился ему за спину, таща его назад к стулу.

Он рухнул на сиденье, вскрикнув от боли из-за острого угла, под которым оказалась заломлена рука. Это дало мне возможность схватить скакалку, ту самую, которую я приметил, как только вошел в комнату. Пока я говорил с ним, я уже рассчитал в уме все необходимые расстояния; программа работала в фоновом режиме.

К тому времени, как его охранникам удается выхватить пушки из кобур, я уже обмотал скакалку вокруг его шеи. Кое-кто успевает взвести курки, но вовремя соображает, что целиться в меня не стоит. Только один, помоложе, замирает, уставившись на меня стальными глазами. Я одариваю его отеческой улыбкой.

— Ты уверен, что хочешь это сделать, мальчик?

Он переминается с ноги на ногу, явно сомневаясь, но я не думаю, что он бы дрогнул, если бы не знал, кто я такой, или если бы остальные не были так напуганы. Полагаю, бедолага и правда рискнул бы выстрелить, а это было бы жаль. Такие яйца — редкость, и я не хочу его убивать.

Он переглядывается с остальными. Кое-кто качает головой, в их глазах читается явное предупреждение. Он понимает. Медленно опускает оружие и кладет его на пол.

Бобби сопротивляется, наваливаясь всем весом на стул в попытке сбить меня с ног; его шея раздувается, пока он отчаянно пытается ухватиться за скакалку, врезающуюся в горло. Перчатки на руках ему только мешают. Я затягиваю сильнее, прижимая его голову к своей щеке и склоняясь к самому уху.

— Осторожнее, мы же не хотим, чтобы этот стул под тобой развалился. Ножка может влететь тебе прямо в задницу.

Мой ровный тон больше нужен для моего собственного спокойствия, чем для него. Я не могу сорваться в режим зверя и все испортить.

Я быстро перехватил его руки и зафиксировал их за спинкой стула одной рукой, а другой обмотал остатки скакалки вокруг его туловища. Спустя секунды он уже был привязан к стулу, чувствуя себя таким же беспомощным, какой, должно быть, не раз чувствовала себя рядом с ним Хейли. Ему везет, что я еще не знаю всех подробностей.

— Посмотри на себя, великий чемпион мира Бобби «Робстер» Сент-Патрик, дрыгаешься и хрюкаешь, как поросенок, которого тащат на убой, — протянул я. — Ты слабак, Бобби-бой. А Орден не любит слабаков, верно?

Закрепив веревку на затылке, я разгладил форму и поправил воротник, обходя стул, чтобы встать перед ним лицом к лицу. Его люди не посмеют сделать ничего, кроме как послужить благодарной публикой. Я достал телефон и включил камеру.

— Представь, какой будет скандал, если они увидят тебя в таком виде. Какое разочарование. Какие последствия.

Бобби рванулся всем телом, отчаянно хватая ртом воздух, слишком сильно наклонил стул вбок и рухнул на пол. Некоторые из его людей сделали шаг вперед, но передумали помогать, так что он остался дрыгаться и задыхаться на полу.

— Все, что тебе нужно сделать, чтобы спасти свою жизнь, — это отдать дневник Хейли.

Он закашлялся, его шея стала опасно багрово-фиолетовой.

— О, ты хочешь что-то сказать?

Я выключаю камеру и жестом приказываю двоим охранникам подойти и помочь ему подняться. Как только петля на шее ослабевает, Бобби жадно хватает ртом воздух, а затем заходится в уродливом, надрывном кашле. Я обхватываю его лицо ладонью, впиваясь пальцами в заросшие щетиной щеки.

— Где он? — требую я.

— Развяжи гребаную веревку, — хрипит он, морщась так, будто каждое слово причиняет ему боль, — и я покажу.

— Ладно. Но если ты выкинешь какой-нибудь фокус, клянусь богом, я вывезу тебя в лес и скормлю волкам. — То, что сначала я порублю его на куски, подразумевается само собой.

Спустя несколько минут он, прихрамывая, идет по коридору к комнате, которая оказывается хранилищем. Стена из бронированного стекла, за которой выставлены пистолеты и винтовки, приковывает взгляд, но для меня настоящее сокровище спрятано за ней. Я испытываю редкий трепет при мысли о том, что наконец-то заполучу ее дневник. Бобби прикладывает палец к панели сбоку, и стена расходится в стороны с тяжелым, скрежещущим звуком, словно древнюю гробницу вскрывают впервые в истории.

— Полагаю, банкам ты не доверяешь.

Он сглатывает, прижимая руку к шее, словно девица в беде. Он начинает осознавать свое место.

Я подхожу ближе к пяти встроенным в стену треугольным сейфам — один в центре и четыре вокруг него.

— Почему ты хранишь ее дневник в титановом сейфе? — я вопросительно вскинул бровь.

Он фыркнул, но тут же снова поморщился от боли в горле.

Мне потребовалось немало самообладания, чтобы сохранить беспристрастный вид, пока он открывал сейф в верхнем левом углу, также используя отпечаток пальца. Сейф издал шипящий звук, когда тяжелый титан освободил замки. Но то, что Бобби достал оттуда, не было похоже на дневник.

Это выглядело как рукопись.

Целый том бумаги. Теперь я понимаю, почему он держит его здесь, в месте, к которому есть доступ

— Надеюсь, вам разрешено читать пошлые графические романы, Старший брат, — съязвил он, протягивая мне дневник. Мой взгляд скользнул по багровым отметинам на его шее, оставшимся после того, как я душил его скакалкой. Они выглядели чертовски утешительно. — В любом случае, после такого тебе, возможно, придется исповедаться. Ты не поверишь, какая дрянь творится в голове у подростка.

Блядь, как же мне хотелось впечатать его нос в череп. Звук хруста костей стал бы музыкой для моих ушей. Стоило огромных усилий оставаться холодным как змея, забирая фолиант и направляясь к выходу.

Глава 6

В подвале особняка Бобби тихо, если не считать тихого гудения оборудования, которое я установил несколько дней назад. Я сажусь с дневником Хейли, прослеживая взглядом по обложке. По пути сюда я даже не взглянул на него, дожидаясь момента, когда смогу уделить ему все свое внимание.

Похоже, Хейли потратила немало времени на оформление. Сердечки, звезды и мотивирующие цитаты заполняют нежно-розовый фон, а девочка с маленьким личиком и большими карими глазами прижимает книгу к груди, аниме-версия ее самой, держащая аниме-версию этого дневника. Но на обложке красуется надпись «Посторонним вход воспрещен», выполненная шрифтом в стиле хоррор, с которого стекает кровь.

Тот же самый шрифт, который сталкер использовал в своем послании.

Это еще больше изобличало бы Бобби. Но, по правде говоря, я никогда не верил, что сталкер — это он. Я просто использовал эту угрозу, чтобы получить от него желаемое, и заставить его страдать, что, как я теперь жалею, не записал для развлечения Хейли. Причина проста: у него не было причин преследовать ее. Хейли и так под его крышей, беспомощно предоставленная в его распоряжение. Ему не нужны были обходные пути, совсем наоборот. Кроме того, я наблюдал за ним рядом с мертвыми охранниками, видел, как он смотрел на мешки с трупами. Их смерть его выбила из колеи.

Следующие несколько страниц представляют собой собрание заметок и набросков на клочках бумаги, намек на то, что этот дневник начинался с каракулей во время уроков. Затем, судя по всему, мрачные мысли автора начали просачиваться наружу, ища выход. По мере того как я листаю дальше, рисунки наполняются смыслом, ее рука становится более опытной, а штрихи — уверенными. Талант перерастает в мастерство, вдыхая жизнь в каждую сцену.

В основном они черно-белые и изображают парней-подростков с колючими прическами и злыми взглядами, заправляющих в школьных коридорах; в облачках над персонажами раскрываются их коварные замыслы. За сюжетом легко следить, и по мере его развития становится ясен интерес героини к одному конкретному парню.

Я вспоминаю, что это дневник, и мои зубы сжимаются.

Ей нравился этот парень.

В этом дневнике-комиксе он жесток с ней и планирует унизить ее перед всей школой.

В итоге он получает желаемое.

Примерно через три главы она уже стоит на коленях, прижавшись спиной к шкафчику и лицом к нему, все еще прижимая книги к груди, пока он заталкивает свой член ей в глотку на глазах у толпы студентов. Его голова запрокинута, на лице застыл злой смех. Одна рука упирается в шкафчик за ее спиной, пальцы вплелись в ее каштановые кудри.

Мое нутро сжимается. От невозможности понять, была ли это ее фантазия или суровая реальность, голова идет кругом. Я мог бы выяснить, но хочу ли я этого на самом деле? Я бы обрушился на этого парня как гребаная кувалда.

К счастью, ответ находится через несколько страниц, когда главная героиня возвращается в свою нежно-розовую комнату и пишет о том, как бы ей хотелось, чтобы сцена в коридоре не была всего лишь сном. В реальной жизни он никогда ее не трахал, но она этого желала, и узел в моем животе превращается в огонь. Металлический привкус разливается на моих вкусовых рецепторах.

Я не был так опасно близок к жажде крови уже много лет.

Тревога пронзает мое тело, черная дыра в груди зияет, требуя насилия. Я выругался, из последних сил пытаясь вернуть контроль.

— Контроля не существует, мальчик, — звучат в моей голове голоса Отцов Кузницы. — Есть только боль. Только плеть загонит козла обратно в яму.

Кожа должна лопнуть под ударами хлыста. Слюна наполняет рот при одной мысли об этом.

Она бы позволила ему трахнуть себя в рот.

Рычание застревает в глубине горла, а зубы сжимаются так сильно, что болит челюсть. Мой член твердеет, становясь подобным граниту. Теперь я зашел слишком далеко. Пути назад нет. Мне следовало бы выпороть ублюдка, и я в ярости расстегиваю ширинку, чтобы сделать именно это, но рукав смахивает страницу со стопки, и мой взгляд падает на новую сцену.

Действие этой происходит в школьной кладовке. На Хейли полосатые гольфы до середины бедра и форменная юбка, настолько короткая, что половина ее задницы выставлена напоказ.

Я больше не в силах сдерживать свой монструозный член. Я залезаю в боксеры и сжимаю его, на кончике скапливается смазка. Блядь, я, должно быть, выгляжу как какой-то задрот-девственник в подвале. И уж точно чувствую себя так же. Прошла вечность с тех пор, как я прикасался к своему члену — достижение, которого большинство Клириков добиваются годами тренировок. Мне же потребовалось всего несколько месяцев, чтобы стать исключительно стойким, и я оставался таким, даже когда женщины вешались на меня.

Многих из них возбуждают парни с железным самоконтролем. Это особый вид понта — завести мужчину, давшего обет безбрачия. Келли Лавлесс стала одержимой именно потому, что ей не удалось пробудить во мне похоть. А теперь оказывается, что все, что потребовалось, чтобы сорвать мне крышу — это девчонка, рисующая Hentai Hellcat в своем дневнике. Она изобразила себя цепляющейся за полки, пока парень с каштановыми колючими волосами проталкивает головку своего члена между истекающими губками ее киски.

Я сжимаю член в кулаке, пытаясь сдержать бушующую в нем ярость. Я рычу, не желая ничего сильнее, чем разорвать этого парня на куски и трахнуть ее, пока я еще перепачкан его кровью. Но все, что я могу сейчас — это поставить себя на его место. Представить, что это я зажал ее в подсобке. Представить, как мой покрытый шрамами член силой прокладывает себе путь в ее розовую, влажную узкую щелку.

Сомневаюсь, что ей бы

Я бы разорвал эту ее жадную крошечную дырочку. На картинке ее брови приподняты, щеки пылают, а рот приоткрыт: она оглядывается через плечо на член, который вот-вот ее изнасилует, пока вошедший лишь головкой. Она выглядит по-настоящему напуганной.

Это заставляет меня дрочить быстрее и жестче.

Черты лица на рисунке переданы настолько реалистично, что я знаю: именно так она бы и выглядела в жизни. Еще больше смазки выступает на набухшей головке моего члена, когда я представляю, как лишаю ее девственности. На картинке ее рубашка разорвана, груди вываливаются из чашечек лифчика. Я бы прижал ее к полкам, задрав ее клочок юбки до самого верха, чтобы обнажить ее идеально круглую задницу.

Я бы отшлепал ее, и она бы вскрикнула, когда ее кожа начала бы краснеть. С каждым шлепком я бы продвигался еще на дюйм в ее крошечную дырочку. Румянец залил бы ее щеки, ее пухлые губы приоткрылись бы в чистом шоке от того, каково это — быть оскверненной огромным, покрытым шрамами членом.

Ее киска ощущалась бы восхитительно тесной, ее стенки сжимали бы меня, пока я проталкивался внутрь. Я бы схватил ее за один из хвостиков, прижимая щекой к полкам, пока вколачивался бы в нее. Весь стеллаж громыхал бы от силы ударов, даже притом что мой член не вошел бы до конца, его жилистое основание виднелось бы снаружи. Она бы закричала, но я бы заткнул ей рот пальцами, заставляя давиться, в то время как пузырек с текстом велел бы ей заткнуться нахер и принимать мой член, пока ее девственность не зальет его кровью.

В ее глазах блеснула бы влага, слезы покатились бы по щекам. Я бы наклонился и лизнул ее лицо. Мой кулак сжимается вокруг члена, имитируя ее девственную киску. Мои бедра дергаются вверх, я вколачиваюсь в собственный захват, и стул подо мной скрипит. Если бы в этом подвале были зеркала, я бы, наверное, увидел, как трахаю собственную руку, словно пес.

Я немногим лучше него.

Я — извращенец в подвале, дрочу на рисунок девушки, которую трахают в школьной подсобке. Извращенец, представляющий себя в одежде священника, с членом, измазанным кровью ее девственности. Когда я представляю, как шантажирую ее, чтобы она молчала об этом, струи спермы падают мне в кулак, я рычу и ругаюсь одновременно. Мои глаза горят, пока я не отрываюсь от рисунка, глядя на ее лицо, пока кончаю, кончаю и кончаю, пока все мое тело не развалится на части. Она будет плакать и задыхаться от моих пальцев, а я буду слизывать ее соленые слезы с щеки.

Она бы кашляла, когда я вынул бы пальцы из ее рта, а член — из ее влагалища; капли спермы шлепались бы на пол, прежде чем я поцеловал бы ее в макушку и назвал хорошей девочкой. Последнее, что я сказал бы ей перед тем, как оставить ее оседать на полках школьной кладовой в полном беспорядке, — это то, что я буду ждать ее в исповедальне. Ей понадобится отпущение грехов, в то время как я отправлюсь в ад за свои.

Мои пальцы дрожат, когда я застегиваю кожаные ремни поверх и под грудью. Соски затвердели и покрылись мурашками, хоть в моей комнате и тепло. Я всегда нервничаю перед выходом в онлайн, потому что ловлю кайф от самого ощущения запретности всего этого, но сейчас я не просто волнуюсь — я на грани.

Сегодня вечером я готовлюсь устроить порношоу для человека, который убивал людей в моем доме. Я до сих пор задаюсь вопросом: он самрешилне трогать меня в ту ночь или действительно не смог пройти мимо Приста?

Каким бы ни был ответ, он был близко, слишком близко, прямо за моим окном. Он мог изнасиловать и убить меня. Это было бы так просто. С мертвой охраной я была беззащитна. И все же Прист каким-то образом уберег меня. Тот факт, что я до сих пор не знаю как, выбивает из колеи, но за этот месяц, что он провел здесь, я кое-что о нем поняла. И главное — его ничто не выводит из равновесия и ничто не может удивить.

Боже. Целый месяц мы с Пристом Уордом живем под одной крышей.

Достаточно времени, чтобы сбить его со следа настоящей «Ночи безрассудства». Через два дня после резни было мероприятие с таким же названием — вероятно, поэтому убийца его и выбрал, — но он имел в виду не его. Настоящей зацепкой была фраза «лишиться девственности». Она относилась к событию «потеря девственности онлайн», и это происходит сегодня. Все пройдет приватно, эксклюзивно между автором и его платными подписчиками. Это не пиршество создателей контента, как оригинальное мероприятие, что еще больше усложняет Присту задачу по отслеживанию. Поскольку весь этот месяц я вообще не заходила в сеть, у него нет причин следить за моим аккаунтом сейчас. В этом бизнесе месяц — долгий срок. До сегодняшнего дня аккаунт казался мертвым.

Но это не значит, что он не изучал его в прошлом, и от этой мысли меня бросает в дрожь.

Так же, как меня трясет каждый раз, когда я вспоминаю ту проклятую ночь.

Боже, как же я зла на Приста за это!

Он мог спасти всех тех людей, но не сделал этого. Он не заинтересован в защите кого-либо, кроме меня, потому что таковы его приказы. Так что помешает убийце перерезать горло Белль, чтобы проучить меня, если я откажусь делать то, что он хочет? Если он «сын Ордена», ему это сойдет с рук. Сколько времени пройдет, прежде чем я проснусь и увижу мертвое тело Даклинг рядом со своей подушкой?

Хотя это, пожалуй, единственное, чего Прист, скорее всего, не допустит.

Я знаю, что она пробралась ему под кожу, пусть он этого и не показывает. Первые несколько дней, что он был здесь, она опасалась, но теперь мчится к нему, задрав хвост, будто папочка вернулся домой. Спустя несколько дней она уже терлась головой о его ботинки, мурлыча так, словно от этого зависела ее жизнь. Он ни разу не присел, чтобы погладить ее, но всегда притормаживает, совсем чуть-чуть, позволяя

Иногда я гадаю, был бы он так же осторожен со мной, если бы я запуталась в его руках. Говорят, что у большинства мужчин возникает хотя бы одна сексуальная мысль о каждой женщине, которую они встречают, и я каждый день задаюсь вопросом, была ли такая у него обо мне. Но эти рысьи глаза невозможно прочесть, этого человека невозможно разгадать. Я чувствую, как он выслеживает меня каждый раз, когда мы в одной комнате, даже если он не смотрит. Но это его работа, так что это ничего не значит.

Интересно, наблюдает ли он за мной через камеры наблюдения, когда я не нахожусь в пределах его досягаемости.

Однажды я спросила его, есть ли камеры в моей комнате. Я не смогла их найти, но технологии ушли далеко вперед. Они могли быть невидимыми. Он ответил, что была одна, в моей ванной, направленная на ванну, но он снял ее в тот день, когда я ходила на обед в главный дом с Бобби и двумя его спонсорами, где мне пришлось играть роль любящей и благодарной дочери. Он пообещал, что в моей комнате у меня будет полная приватность, и я ему поверила. В конце концов, Клирик поклялся всегда говорить правду.

И все же я едва привыкла к тому, что он живет здесь, не говоря уже о том, чтобы чувствовать себя уютно. Даже когда его нет рядом, он каким-то образом присутствует, таится, словно призрак. Он следит за тем, чтобы я никогда не смогла взломать его систему безопасности и ускользнуть так, как я это делала с охранниками Бобби. Весь этот месяц он не позволял мне выходить из дома, за исключением того обеда у Бобби, а Белль — единственная из посторонних, кому Прист разрешил находиться рядом со мной, — тоже не смогла приехать из-за череды мероприятий на красных дорожках. Мне они никогда не нравились, но я бы предпочла их этой тюрьме в любое время.

Прист продолжает утверждать, что это ради моей защиты, но мне становится трудно дышать, и иногда разочарование достигает такого накала, что я готова выцарапать ему глаза. В другие дни я до боли жажду его внимания, и не думаю, что дело только в нехватке общения.

Особенно учитывая, что от того рода «общения», которое мне предстоит сейчас, я бы с радостью отказалась.

Я смотрю на свое альтер-эго в зеркале как на гостью из параллельной вселенной. Лучший способ смириться с ее существованием — это напоминать себе, что у большинства людей есть второе «я». Разница лишь в том, что на мое слишком сильно давили, и оно вырвалось наружу. Но на Приста тоже давили, так что я не могу не задаваться вопросом, насколько сильна его теневая сторона и как сильно она отличается от того, что я вижу.

Его оболочка — чистая сталь, но в то же время в нем есть глубина, которая окутывает тебя бархатным коконом. Если расслабить зрение, его радужки кажутся туманностями во вселенной, далекими галактиками. Целые миры, ждущие своего исследователя. Некоторые из них могут быть полны руин и скорби, иные — опустошены и истерзаны войной, но в каких-то, на самых дальних горизонтах, наверняка есть нетронутые пляжи и пологие горы, чьи пещеры полны тайн, а густые леса шепчут о магии. Интересно, осознает ли Прист все эти миры? Чувствует ли он, как под его кожей текут их реки, когда закрывает глаза?

В этом мужчине скрыт целый космос, затерянный в череде поколений, которые привели к его рождению. Я почувствовала это в его тепле и услышала в глубоком тембре голоса, когда он вошел в мою комнату той ночью. За этот месяц поиск информации о нем стал зависимостью, и Белль помогала мне в моих изысканиях. Мне повезло, что она у меня есть. Она прирожденный детектив.

Но до сих пор моим самым надежным инструментом оставалось наблюдение.

Когда клирики закончили обустраивать первый этаж для Старшего брата, они поклонились ему — я наблюдала за этим из-за колонны. В этой картине было что-то почти сатанинское. Он стоял там, словно вневременной жрец, слишком молодой для своего положения и того страха, который внушал.

Молодая королевская кровь. Неприкосновенный. Несокрушимый.

Я не перестаю думать о том, каково было бы развратить этого человека. Стать первой женщиной, которой удалось бы пробить брешь в его стенах.

Поправляя кошачьи ушки на голове, я представляю, как Прист получает сексуальное удовольствие — со мной. Как эти золотисто-зеленые глаза сосредоточены на моем лице, точно так же, как я сейчас смотрю на него в зеркале. Я кладу бледную ладонь на свою шею, воображая, что это его рука.

Его рука обхватила бы мою шею и слегка сжала, удерживая меня на месте, пока он медленно входил бы в меня. Он сделал бы это прямо здесь, на моем туалетном столике, и издал бы низкий бархатистый стон, когда наконец прорвал бы мою девственность. Он бы нахмурил брови, его прекрасные губы приоткрылись бы. На его лице удовольствие смешалось бы с чувством вины. Он бы вколачивался в меня все сильнее, сжимая мою шею, чтобы наказать за то, что я заставляю его чувствовать, но все равно осторожничая, чтобы не пережать дыхательное горло, а ведь он мог бы сделать это так легко. Он бы двигался быстрее, жестче, теряя контроль, пока в конце концов не прижал бы меня спиной к зеркалу. Стекло за моей спиной треснуло бы. Это бы завело его еще больше, и он бы кончил.

Я опускаю руку под крошечные кружевные стринги с маленьким красным бантиком — символом моей девственности, подарком, который сегодня будет выставлен на аукцион для того, кто предложит самую высокую цену. Возможно, этот ублюдок-убийца заставит меня истечь кровью на слишком большой вибратор, о который я терлась во время онлайн-сессий, так и не решившись ввести его внутрь.

Если мне придется сделать это сегодня, я буду думать о Присте.

Мой палец скользит между гладко выбритыми складочками моей киски и замирает там. Я смотрю прямо себе в глаза в зеркале — глаза, которые я накрасила так, как научилась по корейским туториалам. Они кажутся огромными и детскими, щеки — невинно-розового оттенка, локоны тщательно уложены, чтобы казаться естественными. Объем волос заставляет плечи выглядеть совсем крошечными, почти как у куклы. Бледная, сияющая кожа, которой я добилась, втирая хайлайтер после ванны, дополняет образ фарфоровой статуэтки. Мне

За последние несколько месяцев я отточила навыки макияжа до совершенства, и теперь посмотрите на меня, идеальная секс-игрушка из хентая. Еще больше влаги стекает на мои трусики, когда я представляю, как Прист Уорд трахает эту фарфоровую куклу, пока она не разлетится вдребезги. Новая фантазия пробирается в мое тело: фантазия об оргазмах, затопляющих меня, пока моя идеально накрашенная кожа трескается вместе с зеркалом за спиной, обнажая проблески моего истинного «я». Она темнее, чем кажется сейчас, потная и скользкая. Женщина, пахнущая сексом, тяжело дышащая и выгибающаяся, как сука во время течки. Вот кто я на самом деле под всем этим слоем грима.

Раздается сигнал будильника, напоминая, что время пришло. Я трясу головой, заставляя себя остановиться. Сделать то, что должно быть сделано.

Я принимаюсь за работу, настраивая оборудование, но никак не могу выкинуть Приста из головы. Я цепляюсь за мысли о нем, как за способ хоть немного облегчить то, что мне предстоит.

Блядь, какая же я идиотка.

Даже если бы в какой-то параллельной вселенной я была ему интересна, Hentai Hellcat, оттолкнула бы его навсегда.

Меня пробирает дрожь при одной мысли о том, что он может увидеть мои видео в сети. Весь смысл того, что я полезла под софиты, заключался в том, чтобы держать Бобби на расстоянии и заставить его чувствовать себя таким же опозоренным и грязным, какой он заставлял чувствовать меня. Теперь, из-за Приста, это чувство усилилось в десять раз.

Я запираю Даклинг в ванной вместе с ее пушистой корзинкой, розовым одеялом и любимыми игрушками, а затем задергиваю шторы. Просто на всякий случай, хотя ставни закрыты уже несколько часов.

Затем я делаю глубокий вдох, мысленно готовясь тереться о стул перед камерой на потеху кучке извращенцев, прячущихся в маминых подвалах, и нескольким мерзким богачам, которые отвалят целое состояние, чтобы поглазеть, как я ублажаю себя на глазах у всех. До этого момента они были для меня лишь никнеймами и аватарами. Но не теперь. Теперь я слишком отчетливо осознаю, что один из них оставил гору трупов в моем доме.

Я сажусь, принимаю позу и провожу по экрану. Монитор загорается, как и кнопка записи на камере, установленной на штативе сбоку. Проходят считанные секунды, и появляются первые приветствия, «мяу» и «мррр». Скоро к ним добавятся эмодзи баклажанов и капель пота. Я прячу ладони между бедрами, застенчиво сводя колени, опускаю подбородок и пожимаю плечами, глядя в камеру огромными невинными глазами.

Словно девочка-кошечка.

Посыпались строки комментариев, поначалу безобидные: «малышка», «сладкая» и даже «жена мечты». При ближайшем рассмотрении это выглядит тошнотворно. Я тщательно накрашена, чтобы казаться намного моложе своих лет. Желание жениться на ком-то подобном, такое же извращение, как и желание трахнуть.

Волна чего-то вязкого и неправильного захлестывает чат, когда я наклоняюсь вперед и вытягиваю губы для поцелуя в камеру, выставляя грудь. Она наливается, черные крестики из скотча натягиваются на сосках, а кожаные ремешки впиваются в кожу.

Комментаторы сходят с ума. Они хотят большего. Кто-то просит показать язык.

Я высовываю его, и грудь вздымается еще сильнее, когда я глубже запускаю руки между бедер, хотя я еще не касаюсь себя. Они этого не видят, потому что все происходит вне кадра. Им кажется, что я слегка подпрыгиваю, будто уже начала ласкать себя, и тут прилетает первый по-настоящему грязный комментарий.

«Вот она, маленькая грязная потаскушка».

После этого плотину прорывает: токены и подарки сыплются градом.

— Готовьтесь к шоу, — шепчу я одними губами, а затем улыбаюсь, подмигиваю и складываю «сердечко» обеими руками.

Я встаю и разворачиваю стул спинкой к «публике». Деревянная перекладина отмечает верхний край стула, и между ней и следующей достаточно места, чтобы я могла просунуть туда грудь. Я сажусь на стул верхом; мои крошечные кружевные трусики с бантиком видны прямо над сиденьем. Ноги широко расставлены, а гольфы до середины бедра добавляют той самой остроты, от которой мои зрители теряют голову.

«Хентай в моем вкусе»,— пишет RogerThat. Я видела этого пользователя раньше и почти уверена, что это женщина. Ее комментарии куда менее грубые, чем у остальных, и в том, как она выражает свое вожделение, есть нечто такое, что свело бы с ума любую девушку. Ни один мужчина на такое не способен.

«Для кого приберегли эту невинную маленькую щелку?»— вклинивается Cling2MeNicely.«О, какое предвкушение!»Он тоже из завсегдатаев, и его ник вполне его характеризует. Он мало просит, ведет себя вежливо и часто присылает токены.

Большинство пользователей уже смирились с тем, что им не попасть в число финалистов, но я время от времени балую некоторых из них, чтобы подстегнуть ставки. Пока токены звенят, а имена пользователей проносятся быстрым потоком данных, за которым трудно уследить, комментарии становятся все гнуснее — зрители прячутся за тем, что считают анонимностью.

Чего они не знают, так это того, что мой глаз достаточно наметан, чтобы выхватывать имена. Особенно теперь, когда я полна решимости выяснить, кто из них тот кусок дерьма, что прикончил дюжину человек в моем доме.

Конфетти и праздничные аплодисменты взрывают экран после жирного пожертвования от ForkingPathdog24. Я подаюсь вперед, чтобы запечатлеть поцелуй на объективе камеры, подмигиваю и складываю свой фирменный знак сердечка, а затем медленно ввожу в кадр первую игрушку.

При виде огромного вибратора токены зазвенели с неконтролируемой скоростью, бешеное предвкушение пользователей отозвалось дрожью во всем моем теле.

Это — их кибер-стояки и их похоть — заводит меня так, что я больше не могу этого отрицать. Я порочно улыбаюсь, представляя, как говорю это клирику Уорду на исповеди. Признаюсь ему, насколько я на самом деле испорчена и как мне начало нравиться это — порабощать извращенцев.

Я провожу пальцем по искусственному члену, сверху вниз, прослеживая толстую вену на его нижней стороне. Вещь выглядит поразительно реалистично; я купила ее в хентай-интернет-магазине, о котором много говорили в сети. Другие любители хентая были в восторге от их товаров, а их соцсети выглядели убедительно.

Я заказала самый большой размер, так как была уверена, что буду использовать его только для того, чтобы дразнить кучку извращенцев онлайн. Я все еще планировала отдать свою невинность реальному парню, желательно «сыну Ордена» — это бы серьезно подорвало репутацию Бобби, даже если бы меня стали считать потаскухой. Это был единственный выход, иначе я рисковала стать подстилкой собственного отчима.

HornyDogg666 хочет, чтобы я смазала этот огромный член кремом, и я использую

Не нужно быть гением, чтобы понять: рано или поздно они заставят меня его облизать, так что для смазки я использую взбитые сливки. Как и ожидалось, именно об этом следующим просит HornyDogg666, но его ставку перебивает IronScissors. После того как поздравительное конфетти осыпает экран, он требует, чтобы я потерла эту штуку между грудей. Он хочет видеть эту «большую плохую игрушку» на моем маленьком теле.

Я подчиняюсь, прижимаясь своей перевязанной красным бантиком киской к стулу и имитируя поиск удовольствия; я отклоняюсь назад и просовываю фаллос между грудей. Две перекладины на спинке стула частично перекрывают обзор, что только подливает масла в огонь их предвкушения. Поразительно, какой опыт в привлечении и удержании внимания нарабатываешь, занимаясь подобными вещами.

Но IronScissors, похоже, недоволен. Он вбрасывает еще больше токенов и требует, чтобы я приподнялась над стулом, так им будет лучше видно. Я уже собираюсь подчиниться, как вдруг звенит еще один токен. Я замираю, мои глаза широко распахиваются.

Это огромная сумма, втрое превышающая ставку IronScissors. Любезность от HornyDogg666.

«Как насчет того, чтобы ты оставалась на месте и залила этот стул своими сливками?»— пишет он.

Я медленно опускаюсь обратно, одной рукой прижимая искусственный член к груди, сводя локти у туловища, чтобы сжать их как можно плотнее. Медленно я опускаю свободную руку к своей киске и оставляю ее там, надув губы перед камерой. Я никогда не разговариваю в онлайне. Мое общение — это мимика и иногда эмодзи, и до сих пор этого всегда хватало, чтобы донести посыл. Даже такой сложный, как:«Мне нравится дарить вам ваши грязные маленькие удовольствия, но просто так это не прокатит». Сейчас, касаясь красного бантика, я говорю:«Это главный приз ночи, и потребуется нечто большее, чтобы вы получили полное зрелище».

Снова звенят токены, и все — от IronScissors. Мужчина, как выясняется из его следующего комментария.

«Покажи нам ее. Заставь наши члены дергаться».

В обычных обстоятельствах на моих губах заиграла бы лукавая улыбка. Но это может быть тот самый человек, который убил моих охранников и оставил их детей сиротами. Колеблясь, я отодвигаю край трусиков в сторону, при этом бантик все еще крепко держится на кружеве. Комментарии льются рекой, и летит конфетти при виде моей киски.

Картинка на экране выглядит значительно грубее, чем я планировала. Я сижу верхом на стуле, губки раздвинуты, обнажая розовые складки плоти. Я смотрю на себя на дисплее: кошачьи ушки, черные кресты, натянутые на сосках, блестящий фаллоимитатор, зажатый между грудей. Добавьте к этому высокие гольфы, и получится образ, тщательно выверенный, чтобы зацепить определенный сорт подонков, что и подтверждается в чате. Понимая, что им не перебить ставки IronScissors или HornyDogg, остальные комментаторы обращаются к лидерам, засыпая их указаниями.

«Заставь ее отсосать у этого хрена. Ставлю на то, сколько этой дуры влезет в ее рот».

Смеющийся эмодзи, смеющийся эмодзи, смеющийся эмодзи — почему-то кажется, что пользователь буквально лает от возбуждения.

«Пусть кончит на стул и оттянет соски».

«Сними кресты».

«Скажи ей вытащить больше игрушек в кадр, чтобы мы могли выбрать».

«Пусть отшлепает свою киску, пока та не распухнет».

Последнее требование пришлось по душе IronScissors, который тут же перебивает ставку своего конкурента. На мгновение я замираю в оцепенении. Ставка достигла астрономического уровня. До меня доходит, что я могу иметь дело не с одним, а с двумя представителями Ордена — оба настолько чертовски богаты, что могут заставлять меня заниматься этим годами на глазу у многотысячной толпы и при этом не исчерпать свои ресурсы.

«Шлепай ее»,— командует IronScissors.— «И разверни стул, чтобы мы видели тебя четко и ясно».

У меня все внутри обрывается от необходимости лишиться того крошечного прикрытия, которое давала спинка стула. Отказаться от той капли таинственности и игры, которую она создавала. Но в тот момент, когда я сажусь нормально и снова раздвигаю ноги, открывая им полный обзор, на меня обрушивается лавина комментариев. Запросов так много, что за ними невозможно уследить, но IronScissors твердо стоит на своем.

Прижимая локти к туловищу, чтобы грудь плотнее обхватила член и удерживала его на месте, я наношу первый шлепок. Логотип «NightOfTheReckless» в верхнем правом углу видео служит постоянным напоминанием: я не могу просто оборвать связь, если все выйдет из-под контроля. Сталкер продолжит убивать людей, он дал это ясно понять, а Прист не намерен защищать никого, кроме меня. Кто знает, может, он вообще использует дорогих мне людей как наживку.

«Сильнее», — командует он перед следующим шлепком, а затем перед следующим. Каждый удар по чувствительной плоти обжигает сильнее предыдущего, но звучит и ощущается все более влажно. Мой клитор пульсирует, и, как ни странно, не в знак протеста. Он жаждет этой мазохистской стимуляции. Он ноет, когда моя ладонь ударяет по нему и тут же исчезает, разгоняя огонь по всему телу и заставляя меня ускорять удары в поисках боли и удовольствия одновременно.

Проходит несколько секунд, прежде чем я осознаю, что стону.

Я никогда не лгала себе, даже когда начинала все это. Я знала, что найду в этом хоть какое-то удовольствие, но это? Раздвигать ноги и подставляться под взгляды толпы мужчин, зная, что каждый из них жаждет войти в меня, но ни один не может — это заводит меня самым греховным образом.

Жар ползет по груди к щекам, ягодицы сжимаются, и я приподнимаюсь со стула навстречу каждому шлепку. Я отклоняюсь назад, чтобы им было лучше видно. Мои стоны становятся гуще, первобытнее и менее «кукольными», пока бедра напрягаются, стараясь держать ноги как можно шире, подставляя мою влажную, пульсирующую, жаждущую плоть под руку и прицел камеры. Я извиваюсь на стуле, как бесстыжая потаскуха, и наслаждаюсь каждой секундой. Глаза закатываются, плотина удовольствия внутри готова прорваться, умоляя о следующем ударе, когда устройство снова звенит — еще больше конфетти и колокольчиков.

Для меня это сигнал остановиться и посмотреть, чего хочет тот, кто предложил самую высокую ставку.

Разочарование и гнев взрываются в моих конечностях, заставляя издать шипение, когда мои глаза находят ник участника.

Это HornyDogg, и точки под его именем пульсируют, пока он пишет комментарий. Ублюдок тоже не торопится. Он довел ситуацию до этого момента только для того, чтобы помучить

Довести меня до края.

Может, в этом его кинк. Не давать женщинам разрядки.

«Не забывай про этот большой злой член», — пишет он.— «Высуни свой маленький язычок, лакай его, как кошка».

Я повинуюсь, мои бедра двигаются медленно, сами по себе, преследуя остатки удовольствия. Моя влага покрывает стул подо мной, отчего все это кажется настолько сексуальным, что даже тошно. Твердость стула и теплая влага, которую я на него пролила, стимулируют мой клитор, медленно возвращая наслаждение.

«Вот так, поклоняйся этому члену, пока трешься о кусок дерева»,— говорит HornyDogg.

«Это все, чего она заслуживает»,— комментирует другой пользователь.

Некоторые из них уже совсем слетели с катушек, кайфуя от своих больных фантазий, которым они никогда не предались бы с реальным человеком. Это сразу понятно, когда они выдают что-то вроде: «Я хочу видеть огурец, торчащий из ее задницы».

Это настолько нелепо, что я хихикаю прямо над головкой фальшивого члена. Они сходят с ума, когда я так делаю.

В реальной жизни это было бы чертовски больно. Я бы чувствовала, что меня превращают в мусор, но когда я перевоплощаюсь в Hentai Hellcat, для них я становлюсь киборгом, а для самой себя — совершенно другим человеком. Дело не только в том, что я могу потакать своим грязным кинкам. Дело в том, что я получаю порочное удовольствие, заманивая этих извращенцев к себе, словно пчел к хищному цветку. Они прилипают к нектару в самой моей сердцевине, не в силах сбежать, пока мои лепестки смыкаются, поглощая их тела. Вот чем я занимаюсь: я пирую на их извращенности, на их душах, пока они думают, что пируют на моем теле.

Лучшее во всем этом, осознание того, что они могут пускать слюни, но не могут прикоснуться. Я полностью вне их досягаемости.

«Что ты об этом думаешь, киска?»— комментирует HornyDogg. — Хочешь, чтобы в твою маленькую задницу что-нибудь вставили?

Я слышу звон, и разлетается конфетти. Это IronScissors перебивает ставку HornyDogg. Теперь его очередь, и мое сердце делает легкий кувырок. Моя киска горит при воспоминании о тех шлепках, но я также не хочу, чтобы это трение о мокрый стул прекращалось. Разврат затягивает меня, и я хочу еще.

Я теряю себя в этом. Может, Бобби прав, и я всегда была такой грязной девчонкой внутри. Может, неправильно винить его во всем этом. Это правда, что я искала убежища в своих фантазияхпослетого, как его внимание переключилось с мамы на меня, но виноват ли он в том, что я там нашла?

«Смажь этот член»,— пишет IronScissors. —«Смажь его хорошенько, обеими руками, и проведи им между сисек».

Я улыбаюсь, потянувшись за новой порцией сладкого крема, прекрасно зная, что улыбка — это совсем не то, что они хотят видеть. Им нужно мое покрасневшее от страха лицо и полный обзор того, как этот жилистый вибратор-разрушитель входит в меня. Но я не тороплюсь, позволяя ставкам расти и падать, пока медленно вожу руками вверх-вниз по всей его длине, скользя ладонями в креме. Я смотрю на эту штуку так, будто мне страшно, поднося руку к рту, словно говоря:«О боже, как же я смогу это в себя принять?»

Это именно то, чего хотят эти извращенцы. Торги становятся бешеными, IronScissors и HornyDogg выкидывают неприлично крупные суммы. Мы говорим о таких деньгах, на которые я легко могла бы купить себе свободу от Бобби, если бы тень его влияния не была настолько огромной, что он найдет меня где угодно. Для кого-то настолько загнанного в ловушку, как я, деньги бесполезны, и это бесит меня до смерти.

Требования двух участников торгов какое-то время идут примерно в одном направлении: они заставляют меня смазывать член и водить им по телу, но ставки становятся все выше. HornyDogg блокировал IronScissors всякий раз, когда тот хотел перейти к делу, но его стратегия теряет эффективность. IronScissors хочет, чтобы я насадила свою киску на вибратор, и заставляет меня включить его для подготовки, но HornyDogg хочет действовать медленнее. И сделать все более болезненным. Например, насадить мою задницу на член, одновременно шлепая меня по киске.

Я ерзаю от этой мысли, ошеломленная тем, насколько сильно она меня заводит. Член в моей руке, я полностью контролирую, насколько глубоко и сильно он войдет. Оказывается, HornyDogg тоже не законченный монстр, он заставляет меня сначала использовать смазанные пальцы для моей задницы. Но удивляет меня не это.

Я откидываюсь еще дальше на спинку стула, подавая зад вперед и раздвигая ноги шире, чтобы открыть им вид, пока готовлюсь ласкать себя пальцами. Стыд затапливает меня вместе с этим восхитительным, ядовитым предвкушением, когда я позволяю своим пальцам зависнуть прямо над ложбинкой, как можно дольше скрывая полный обзор.

Я никогда не заходила так далеко. Я использовала все возможные уловки, чтобы дурачить платных извращенцев, и никогда не доходила до откровенности. Моего костюма и имитации игры с собой было достаточно, чтобы они кончали, но сталкер сегодня вознамерился полностью меня уничтожить.

Я действую медленно, но тянуть время бесконечно нельзя, и вот мне приходится подготовиться и ввести первый палец. Сердце бьется так сильно, что я впадаю в панику.

Черт, я такнехочу этого делать.

И все же в висках пульсирует от осознания неизбежности происходящего, а понимание того, что я наконец достигла точки невозврата, затягивается на моем горле, словно чокер. Это официально — на мне ставят клеймо шлюхи. Может, если я закрою глаза, станет легче, но как раз в тот момент, когда я собираюсь это сделать, раздается звон. HornyDogg только что вбросил умопомрачительную сумму. И вместе с ней, самое неожиданное требование.

«Стоп».

Мой рот приоткрывается от шока.

Он платит мне ВВП небольшой страны просто за то, чтобы я остановилась?

Весь экран замирает, или мне так кажется, потому что поток комментариев резко обрывается. Обычно они бесконечным потоком катятся по дисплею несмотря ни на что, а когда шоу замедляется, начинается безумие и ярость. А это? Полная тишина? Такого никогда не случалось раньше. На мгновение я думаю, что система дала сбой, но — вот сюрприз — нет, потому что один комментарий все же прорывается.

«Не здесь и не сейчас, киска»,— комментирует HornyDogg. —«Эта задница только для меня, и я иду за ней».

— Какого, блядь, хера, — вырывается у меня.

Я резко свожу ноги и прикрываю грудь руками. Не совсем то, чего ждешь от той, кто раздевается онлайн, особенно когда зрителей больше нет, но, по крайней мере, при включенном дисплее я знаю, с чем имею дело. А это? Черный экран, внезапная тишина? Это пугает. Мой телефон полностью отключен, а значит, у сталкера есть к нему доступ. Он был у него все это время.

Значит, это HornyDogg.

Он — тот человек, который убил охранников, а я только что играла с собой ради его удовольствия. Сегодня двое мужчин заставили меня подойти так опасно близко к порнухе, что меня тянет блевать.

В спешке я натыкаюсь на вещи, распахиваю дверь в свою ванную и падаю на колени перед унитазом. Меня тошнит, все тело бьется в судорогах и извивается, но ничего не выходит.

Ну же, Хейли, все могло быть хуже, гораздо хуже. Тебя спасли в последний момент.

Я цепляюсь за эту мысль, чтобы не сойти с ума.

Я опускаюсь на пол рядом с унитазом, прислоняясь к нему спиной, измученная бесплодными позывами к рвоте. По телу все еще пробегают мелкие судороги, и я гадаю, не это ли мое самое дно. Это определенно тот момент, когда я наконец признаю: все вышло из-под контроля. Мне никогда не следовало начинать с Hentai Hellcat. Я лишь пробовала на вкус занятие с высоким потенциалом зависимости, пока оно не затянуло меня целиком.

Я безрассудно играла с этим, как люди играют с наркотиками, думая, что смогут все контролировать. Это никогда не удается. У таких вещей есть только одно направление — полное саморазрушение. Ты подсаживаешься на азарт, на опасность и продолжаешь увеличивать дозу. И не успеваешь опомниться, как от тебя остается лишь оболочка, живущая и дышащая тем самым ядом, который тебя погубил.

Я хватаюсь за край раковины и поднимаюсь с пола. В зеркале медленно появляется моя голова, а затем и вся я: голая грудь с черными крестиками, заклеивающими соски, в обрамлении кожаных ремней.

— Ты, блядь, жалка, — шиплю я сквозь зубы, прежде чем сорвать кошачьи ушки с головы. Я рывком открываю кран и плещу водой в лицо, а затем начинаю яростно смывать макияж со щек мылом. Больше и больше мыла. Но кажется, ничто не может стереть маску Hentai Hellcat с моего лица, и поэтому я продолжаю тереть, пока кожа не краснеет так, что начинает гореть.

Отчаяние подступает к горлу, удушая меня. Что, если я больше не смогу от нее избавиться? Что, если я достигла точки невозврата и теперьсталаею?

В приступе ярости я сметаю все туалетные принадлежности с белой столешницы.

В зеркале все выглядит истерзанным — мое лицо, мои волосы, — но я все еще вижу, как она насмешливо смотрит на меня. Порочное альтер-эго. Мои кулаки сжимаются на краях раковины, я жажду врезать по зеркалу, просто чтобы выгнать ее из своей головы, но шум и осколки привлекут внимание Клириков, затаившихся снаружи, не говоря уже о том, что я жуткая трусиха, когда дело касается крови.

Но ничто не пугает меня больше, чем мысль о том, что Прист увидит меня в таком виде, разодетой в Hentai Hellcat. Я должна привести в порядок себя и свою комнату, прежде чем окажусь рядом с ним.

Я замираю, оглядывая беспорядок в своей комнате: кольцевая лампа и штатив спиной к окну, единственный деревянный стул напротив этой конструкции. Мой взгляд останавливается на месте, где я извивалась, как озабоченная девка без всяких моральных принципов, ведя себя как секс-киборг, которого все хотели, и наслаждаясь каждой секундой. Мой клитор все еще пульсирует от недавних шлепков, а боль лишь умоляет повторить все снова.

— Ты совсем больная, Хейли, — бормочу я себе под нос.

Я еще раз осматриваю свою большую кровать и барочный туалетный столик в углу. С оборудованием для съемок это место выглядит как сцена преступления. Я набрасываю рубашку на тело и осторожно направляюсь к телефону, чувствуя себя так, словно иду по осколкам стекла. Экран все еще черный, возможно, телефон полностью сдох, но на всякий случай я нажимаю боковую кнопку. Я вздрагиваю, когда экран загорается, но облегчение длится недолго. Секунду спустя, когда мое лицо разблокирует устройство, я вижу его.

Текстовое сообщение в уведомлении.

Отправитель — «Spam».

Мой большой палец дрожит над экраном, и я не нахожу в себе сил смахнуть уведомление. В этом и нет нужды. То, как начинается текст в баннере, говорит само за себя.

Привет, маленькая кошечка.

Эти три слова жестоко напоминают мне, в какой крепкой хватке он все еще держит меня. Они бьют в грудь, словно кувалда, и мой взгляд намертво прикован к уведомлению.

Я плюхаюсь прямо на задницу, плотнее запахивая края рубашки и не отрывая взгляда от экрана. Озноб заглушает возбуждение, которое я не должна испытывать — не после того, как меня унизили в сети за деньги. Но даже если я в ужасе от того, что он мне написал, я не должна удивляться. Он сказал, что не хочет, чтобы я продолжала на глазах у других, но он, конечно же, захочет получить то, за что заплатил.

Лицом к лицу. Один на один.

Я делаю глубокий вдох и смахиваю уведомление. Лучше узнать сейчас, чего он хочет, и покончить с этим, чем истязать себя часами.

Тебе нравится, когда тебя так называют, не так ли? Я видел, как ты ерзала каждый раз, когда он это делал — «HornyDogg666». Я видел, как тебе нравилось, когда два мужчины использовали тебя онлайн, и почти уверен, что в реальной жизни тебе это понравится тоже. Так что давай перенесем это в реальность. Встретимся через три недели в том клубе, где ты познакомилась с «Присти-Боем». Мы все еще собираемся вместе сорвать эту вишенку. И на тот случай, если ты подумываешь не прийти: ты ведь не хочешь, чтобы твою подругу Белль Фонтейн нашли мертвой в канаве? Если понимаешь, что для нее лучше, позаботься о том, чтобы твой большой и злой телохранитель не увязался за тобой. ЭТО СООБЩЕНИЕ САМОУНИЧТОЖИТСЯ ЧЕРЕЗ 3, 2, 1…

Жар ползет вверх по моей шее. Голый, раскаленный добела ужас. Совсем не тот эффект, который производили команды этого ублюдка в сети. Или это былиихприказы? Может, меня возбуждало именно их двойное внимание — двое извращенных, безумно богатых мужчин, перебивающих ставки друг друга ради меня?

Черт побери, я больна.

Я поднимаюсь

Теперь этот ублюдок нацелился на Белль, и Бог знает на кого еще. Мой круг общения не всегда был таким тесным. Раньше в нем было гораздо больше людей — тех, кто мне нравился, кем я восхищалась и кого до сих пор люблю. Людей, с которыми я тусовалась до того, как с Бобби все стало странно. До того, какятоже стала более странной, замкнутой, живущей больше в своем дневнике, чем в реальном мире.

До того, как я начала терять друзей.

Единственной, кто цеплялся за дружбу со мной, была Белль, пусть даже я и была для нее сплошной бедой во всех смыслах. Я не только мост в тот грязный мир, которого ей никогда не стоило бы знать, — сама привязанность ко мне могла закончиться для нее смертью в сточной канаве. Я быстро вытираю слезы со щек тыльной стороной ладони, злясь на этого большого, злого Клирика. Он и пальцем ради нее не пошевелит. Он просто позволит ей умереть, точно так же, как позволил умереть тем охранникам, и…

Я замираю на полуслове, складывая штатив.

Нет, с Белль все будет иначе.

Он хочет, чтобы она была в моей жизни, он даже потребовал, чтобы Бобби разрешил ей приходить в гости.

Но Прист — хитрый злодей. Он может как-то использовать ее, возможно, даже в качестве приманки для сталкера. Я знаю, что он способен на это и на вещи похуже.

Я видела это в его глазах, когда он смотрел на те трупы. В них была почти нечеловеческая отстраненность — холодность, которая находилась всего в шаге от жестокости или даже психопатического удовольствия. Я чувствовала это так отчетливо, что по коже пробегал мороз. Но там было и что-то еще, нетронутое и первозданное: потенциал для чего-то доброго, сосланный в далекие галактики его глаз.

В моей голове начинает складываться план. Он рискованный, особенно потому, что включает в себя манипуляцию Пристом и попытку спрятать Белль под его защитой, не давая ему особого выбора. Если все сорвется, то мне конец. Но если сработает…

Я готовлю горячую ванну и прокручиваю в голове свой план, лежа в воде, но по мере того, как мои мышцы расслабляются, мысли тоже начинают меняться. Я представляю его, стоящего передо мной в своем облачении клирика, и мои руки соскальзывают с краев ванны, погружаясь в ароматную пену. Я могла бы воспользоваться вибратором, но после того, как я едва избежала необходимости засовывать его в задницу, старые добрые пальцы кажутся достаточно утешительными. Вздох срывается с моих губ, когда я представляю, как выражение его глаз меняется на то самое, которым он смотрел на меня в ночь убийств, а его голос проникает в мое сознание, словно приворотное зелье.

Это не занимает много времени.

Я прикусываю нижнюю губу, когда наслаждение из глубины моих бедер разливается в горячей воде, и все мое тело тает в блаженном изнеможении.

Глава 7

— Расслабься уже, а? — шепчет Белль, пододвигаясь ко мне ближе на диване. — Ты каждый раз напрягаешься так, будто сейчас, блядь, взорвешься, когда он смотрит в нашу сторону.

Я сильнее сжимаю кружку, и Белль осторожно выхватывает ее из моих рук, словно обезвреживает бомбу.

— Я бы хотела, чтобы он просто ушел и дал нам поговорить, — шепчу я в ответ, наконец отдавая кружку и поджимая ноги под себя на диване. Диван — новинка в гостиной, как и огромный телевизор и немыслимое количество мягких игрушек в стиле аниме. И все это — любезность Приста. Само собой, сначала он изучил мою медицинскую карту, убедившись, что у меня нет аллергии на пыль или чего-то подобного, прежде чем все это купить.

Это было бы мило, не будь это столь расчетливым шагом, призванным очистить это место от воспоминаний об убийствах. От прежней гнетущей помпезности мало что осталось, кроме высоких окон и шахматного пола. Для такого жесткого человека мистер Уорд на удивление хорошо понимает, что такое «мило и уютно». Атмосфера в этом крыле особняка, когда-то выполненном в стиле необарокко, теперь наполнена радостью и пушистыми пледами, от которых Даклинг в полном восторге. Все здание теперь больше напоминает шато из рождественских романтических комедий, чем поместье с привидениями на Хэллоуин, каким оно было раньше. И все благодаря человеку, который считается самым опасным на свете.

Я бросаю взгляд на него — он стоит у входа, ведущего в вестибюль, и разговаривает с другим Клириком.

— Он слышит нас не больше, чем мы его, — возражает Белль Фонтейн. — Остынь, ладно?

Я хватаю подушку, нервно теребя ее растрепанные края.

— Ты не можешь быть уверена. Он словно какой-то вездесущий, всезнающий дух. Иногда я боюсь даже пукнуть, думая, что он может быть где-то рядом.

Белль заливается смехом, и рысьи глаза Приста Уорда мгновенно впиваются в нас.

— Великолепно, — цежу я сквозь зубы. — Теперь он просто не спустит с нас глаз.

— Слушай, девочка, — мягко говорит Белль, беря меня за руку и заставляя заглянуть в ее хорошенькое личико с потрясающими скулами и кожей, похожей на тончайший фарфор. С ее блестящими черными волосами она — самое близкое к Белоснежке, что я когда-либо видела, а пухлый алый рот и глаза сказочной героини идеально завершают образ. — Вообще-то, это он помог мне сюда попасть, ясно? Если бы не он, мой отец, ну... сама понимаешь.

Да, я понимаю. Ее отец узнал об «ОФ» — как и большинство в Ордене — и не хотел, чтобы его дочь имела со мной хоть что-то общее. Я его не виню. Я и сама с собой в последнее время не хочу иметь ничего общего. И то, что Белль не приукрашивает действительность, заставляет меня любить ее еще сильнее, особенно учитывая, что она по-прежнему относится ко мне как к самому замечательному человеку на свете, даже зная, что я натворила.

— Если бы не Прист Уорд, я бы до сих пор пыталась выбраться из этого тупика, чтобы добраться до тебя. — Она наклоняется ближе, понижая голос. —

Так, Хейли, не накручивай себя.

— Похоже, он серьезно относится к своей работе, — говорю я. — Защищает не только мою физическую неприкосновенность, но и мою незаслуженную репутацию.

В которой виновата только я сама, и он не обязан затыкать людям рты из-за меня. Но то, что он это сделал, все равно вызывает у меня порочный восторг.

— Еще бы, — соглашается Белль, едва заметно кивая в его сторону. — Я имею в виду, посмотри, какую крепость он воздвиг вокруг тебя. Он никому даже дышать рядом с тобой не позволяет.

Я оглядываюсь на него через плечо, разговаривающего с охранником, и с внезапным уколом удовлетворения осознаю, что это правда. Охранники, которых привел Прист, редко заходят в дом, в то время как сам он, кажется, всегда где-то поблизости, даже когда его не видно. Он стал постоянным присутствием, которое должно было бы меня душить. И все же этого не происходит. Напротив, это успокаивает, словно невидимое теплое одеяло, в которое я укутана круглые сутки.

Улыбка трогает уголок моего рта, пока я наблюдаю за ним.

— Это чертовски приятное чувство, понимаешь? Я чувствую себя...

Я даже не знаю, как назвать это ощущение, но это слово ближе всего:

—...защищенной?

— Он определенно чересчур опекает тебя, — говорит она.

— Тебе нужен был кто-то такой в жизни. Я имею в виду, за двадцать с лишним лет я ни разу не видела, чтобы ты...

Ее голос затихает, но я снова перевожу взгляд на нее.

— Ты знаешь, что можешь говорить мне все прямо в лицо. Всегда.

Я сжимаю ее руку.

— Ты для меня больше семья, чем родная мать. У тебя есть привилегия говорить мне правду в глаза.

— Я никогда не видела, чтобы кто-то относился к тебе с таким… не знаю… уважением? И он, кажется, балует тебя до безумия, а ты именно этого и заслуживаешь. Помнишь, когда мы были маленькими, я устраивала маме с папой настоящий ад, а они все равно клали к моим ногам весь мир, а ты…

Она улыбается, и я уверена, что в ее голове прокручиваются те же воспоминания, что и в моей.

—...ты была самым милым ребенком, о котором только можно мечтать. Всегда тихая, всегда послушная. Умела слушать и никогда особо не болтала, если честно, именно этим ты меня изначально и покорила.

Она мягко ведет плечом.

— Конечно, я была избалованной богатой девчонкой, перед которой все лебезили, но ты удерживала меня на земле и всегда была доброй.

Она нежно гладит меня по щеке, и любовь в ее глазах переполняет меня. Мне стоит огромных усилий не расплакаться.

— Все, что я получала — игрушки, одежда, сумки, экстравагантные вечеринки на дни рождения — все это было нужно лишь для того, чтобы меня приручить. Оглушить, чтобы родители могли заниматься своими делами и забыть обо мне подольше. Ты была единственной, кто на самом деле хотел быть со мной. Ты стала моим счастливым местом.

Слезы щиплют глаза.

— Ты вернула мне все это вдвойне, и даже больше.

— Нет.

Она качает головой.

— Я никогда не давала тебе достаточно. Если бы дала, ты бы никогда не ввязалась в этот «ОнлиФанс» и не пустила бы свою жизнь под откос.

— О, Белль.

Я заправляю прядь ее волос за ухо, тронутая ее наивностью.

— Ты ничего не могла сделать. Никто не смог бы спасти меня от самой себя.

— Что-то должно было послужить толчком, — мягко настаивает она. — Я думала, если дам тебе достаточно времени, ты откроешься. Но все становится только хуже. Так что случилось, Хейли? И как я могу помочь тебе это исправить?

Я ни за что не смогу рассказать ей о том, что произошло с Бобби. Ни за что и никогда. От одной мысли об этом к горлу подступает тошнота. Я лучше сама вырою себе могилу, чем когда-либо посмотрю в глаза человеку, который знает правду.

И все же, сейчас может быть идеальный момент, чтобы сказать, что мне нужна ее помощь. Лучшего шанса или подходящего случая у меня не будет.

— Вообще-то, есть кое-что, что ты можешь сделать, чтобы мне стало легче.

Она выпрямляется, и я продолжаю:

— Насчет той вечеринки, которую ты планировала, когда твои предки уедут... — тихо говорю я.

Ее брови взлетают вверх, приглашая меня договорить.

Прежде чем продолжить, я оглядываюсь через плечо на Приста. Он не должен этого слышать. Меньше всего мне нужно, чтобы он загубил этот план еще до того, как тот начнет воплощаться.

К первому Клирику присоединился второй, и оба теперь что-то докладывают Присту. Тот слушает с абсолютно холодным лицом, лишь сосредоточенно сдвинув брови. Должно быть, это что-то важное, потому что он даже не смотрит в мою сторону. Это мой шанс.

— Мне нужно, чтобы ты убедила Приста отпустить меня.

Ее брови взлетают еще выше.

— С тем же успехом ты могла бы попросить луну с неба. Он ни за что не согласится.

— Пожалуйста, Белль, я тут с ума схожу. Было достаточно плохо, когда Бобби держал меня под замком. Но он хотя бы забивал на меня. Его парни легко отвлекались, дом был заброшенным хламом, и я могла иногда ускользать. Но это? — я обвожу все вокруг жестом. — Это клетка, из которой не сбежать.

— Золотая клетка, — замечает она, а затем добавляет, бросив быстрый взгляд на Приста: — С охренительно горячим стражем, который выглядит так, будто готов сжечь весь мир ради тебя каждый раз, когда смотрит в твою сторону.

От ее слов кружится голова, но я подавляю желание обернуться и проверить, правда ли это. Действительно ли он так на меня смотрит.

— Да ладно тебе.

— Честно говоря, я вообще не понимаю, почему ты хочешь выбраться. Я же знаю, что тебе нравится его внимание. С ним ты чувствуешь себя в безопасности. Защищенной. И, насколько мне известно, это все, чего ты когда-либо хотела, — ее глаза подозрительно сужаются. — Так почему бы тебе не выложить мне всю правду?

Ладно, была не была. Я внутренне собираюсь и просто выпаливаю:

— Мне нужно встретиться со сталкером в «Параде» через три недели, и к тому времени мне нужно, чтобы надзор Клирика ослаб. Я хочу, чтобы он больше мне доверял, дал немного личного пространства, и ты можешь мне с этим помочь.

Белль замолкает. Каждая секунда отдается в груди тяжелым ударом гонга, потому что на волоске висит не только моя жизнь — ее тоже, даже если я никогда

— Если ты думаешь, — медленно произносит Белль, четко выделяя каждое слово, — что я помогу тебе подставиться прямо под удар, то ты, блядь, совсем с катушек съехала.

— Ты не понимаешь, у меня нет выбора, — я оглядываюсь на Приста, но его больше нет в вестибюле, как и двух охранников. Должно быть, ушел проверять системы безопасности — он делает это минимум дважды в день. Он скоро вернется, так что мне нужно высказаться быстро. — Послушай, мне нужно, чтобы ты мне доверилась, хорошо? Я точно знаю, что должна сделать, чтобы покончить с этим.

— Хейли, какого хера?

— Послушай, он обещал, что все прекратится, если я встречусь с ним в «Параде», и я не справлюсь без тебя. Кто знает, сколько времени уйдет у Приста, чтобы поймать его? Могут пострадать другие люди. Мне нужно напоминать тебе, что случилось с теми охранниками?

Можно было ожидать, что такая ожившая Белоснежка, как Белль, содрогнется от этих слов, но нет. На ее лице не дрогнул ни один мускул, потому что именно это значит быть дочерью Ордена. Она видела так много, что это закалило ее каким-то извращенным, сверхъестественным образом. Она ментально сильнее любого, кого я когда-либо встречала, хотя даже не проходила через те тренировки, которые приходится выносить сыновьям Ордена.

— При одном условии. Я пойду в «Параду» с тобой.

Я яростно качаю головой.

— Черта с два.

— Если ты думаешь, что я боюсь...

— Дело не в этом. Просто... Это привлечет слишком много внимания. Прист будет ждать, что я все время буду с тобой или где-то рядом. Мне нужно, чтобы ты удерживала его взгляд на себе.

Она снова бросает взгляд мне за спину, будто ожидая, что Прист появится в любую секунду, но я вижу, что она раздумывает.

— Ты ведь понимаешь, что он, возможно, уже в курсе?

— Не может быть. Сообщение самоуничтожилось.

— К черту сообщение, я говорю о твоих намерениях. Хейли, этот человек защищал самых могущественных людей мира — президентов, шейхов, гребаного Папу Римского. Ты не сможешь его одурачить. То, как ты выглядишь, как двигаешься, как ты, блядь, дышишь — все говорит ему о том, о чем ты думаешь. Он чует твои намерения. А учитывая то, как он на тебя смотрит? — она дергает подбородком в сторону вестибюля. Должно быть, он вернулся. — Он весь город дотла сожжет, чтобы найти тебя.

Я перевожу взгляд на вестибюль, и точно — он там, прислонился к стене, не сводя с меня глаз. Кровь отливает от лица.

Повернувшись к Белль, я беззвучно шепчу одними губами, пока пульс колотит в висках: «Помоги мне, пожалуйста. Мне нужно это сделать».

Я слежу за каждым мимолетным изменением в ее лице, пока она тяжело вздыхает и, наконец, кивает. Облегчение затапливает меня, и я бессильно опускаюсь на диван. Но это длится недолго. Едва вспыхнувший в конце тоннеля огонек надежды начинает гаснуть почти мгновенно.

С Пристом будет чертовски трудно справиться, а его доверие не дается легко. Трех недель может не хватить, чтобы заслужить достаточно свободы и незаметно улизнуть, особенно если правда, что он так хорошо меня читает.

До конца визита Белль я сижу к нему спиной, но кожей чувствую тяжесть его взгляда, от которого нервы натягиваются до предела. Тем более что, если верить Белль, он, возможно, уже в курсе, что я кончала, думая о нем.

Но, полагаю, решение простое — я больше никогда в жизни на него не посмотрю. Как только сталкер исчезнет, Прист тоже уйдет, и тогда, может быть, я смогу двигаться дальше, скрываясь и залечивая раны. Возможно, я даже найду способ окончательно сбежать от Бобби. Попрошу Белль о последней услуге: помочь мне исчезнуть навсегда. Наверное, это и стоило сделать с самого начала, если бы я не поддалась эгоистичному порыву причинить Бобби ответную боль, наказать его за то, что он со мной сделал. За каждое чувство стыда и никчемности, которое он впрыскивал в мою кровь каждым похотливым взглядом, каждым неуместным прикосновением, и за то, как он закрепил это, перегнув меня через стол и избивая по заднице кожаным ремнем, пока не кончил в штаны.

После того момента уже нельзя было отрицать, чего он хотел. Я выбрала единственный путь к отступлению, который видела, но мне следовало подумать о последствиях.

Странно, что я не сломалась под грузом вины за то, что случилось с теми охранниками. Может, дело в неустанной опеке Приста. В том, как он каждый божий день находит способ напомнить мне, что это не моя вина.

Но мне не стоит об этом раздумывать. Я только делаю себе хуже. Это затягивает в воронку мыслей о других женщинах, которых он защищал. О женщинах, которых он знал близко. Были ли они гораздо красивее, достойнее меня? Это напоминает мне о том, что даже в мире, где он не был бы недосягаемым священнослужителем, у меня была бы жесткая конкуренция.

Наверное, поэтому каждый раз, когда его взгляд находит меня, я не знаю, куда деться. В образе Hentai Hellcat у меня всегда была маска. Тщательно выверенный персонаж, скрытый за отредактированными видео. Но когда он изучает меня настоящую, я чувствую себя голой и беззащитной, особенно зная, что он наверняка видел каждый ролик, который я когда-либо выкладывала.

О боже, пусть земля разверзнется и поглотит меня целиком. Даже если это значит утащить меня в самые глубины ада.

Нет смысла это отрицать — я, блядь, не мог дождаться, когда снова останусь с Хейли наедине.

Правда в том, что единственное существо, которое я могу терпеть рядом с ней, — это Даклинг, и то лишь потому, что кот мне не конкурент.

Я ненавижу, когда Хейли изливает душу кому-то другому, хоть в этом и нет никакого логического смысла. Я не могу ждать, что она доверится мне, и все же меня бесит, что она этого не делает. Мне все труднее отводить от нее взгляд, я ловлю малейшие ее реакции и слишком многое в них вычитываю. Я думал, что со временем смогу взять себя в руки, но все стало только хуже.

И я честно пытался, но так и не смог подавить в памяти то, как Hentai Hellcat шлепала себя по киске на камеру, ерзая на стуле. Я не могу перестать думать о том,

Но кровь, которую я пролил в ту ночь, была моей собственной.

Я наказал свой член сразу после шоу. Следы от плетки уже превращаются в розовые и белые шрамы — моя плоть заживает быстро, это адаптивная функция человеческого тела, когда оно приучено ожидать ран, — но теперь этот ублюдок снова встает по стойке «смирно» каждый раз, когда я улавливаю ее запах.

Так что, полагаю, я продолжу дрочить на ее фото, видео и дневник, а потом за это попаду в ад. Я не против. Меня беспокоит другое: с каждым днем я становлюсь все опаснее для Хейли, и именно поэтому я должен покончить с этим как можно быстрее, а затем проложить между нами целую пропасть.

Я замираю в дверном проеме, не сводя взгляда с ее спины. Она напрягается на диване, чувствуя мое присутствие, как и всегда.

— Белль Фонтейн попросила своего отца позвонить мне и заступиться за тебя, — произношу я деловитым тоном. — Он предположил, что для твоего ментального здоровья было бы полезно иметь какую-то социальную жизнь за пределами этих стен. Должен признать, это весьма любопытный поворот событий.

Особенно учитывая то, как он отзывался о ней — я был в шаге от того, чтобы разбить ему рожу, плевать на правила.

Она на мгновение колеблется, затем пожимает одним плечом, так и не оборачиваясь ко мне.

— Любопытный, да. И правдивый. Здесь может стать чертовски одиноко.

Мои кулаки сжимаются по бокам, мышцы на руках перекатываются от напоминания о том, что моей защиты и убежища, которое я построил вокруг нее, ей недостаточно.

Она пролистывает список сериалов в стриминговом сервисе, иконки так и мелькают на огромном экране телевизора. Странно видеть ее ленту, забитую ромкомами и шоу вроде «Виргин Ривер». Неужели это то, что ей нравилось до того, как аниме и хентай захватили ее мир?

— Я просто подумала, понимаешь, — продолжает она, пока я храню молчание, — раз уж ты привез сюда Белль и все такое, значит, тебя на самом деле может волновать мое ментальное здоровье. Девушка может выносить одиночное заключение лишь до определенного предела.

— Твоя жизнь далека от одиночества.

— Черт возьми, Прист, хватит вести себя так, будто ты не понимаешь, о чем я, — огрызается она, бросая пульт на кофейный столик и оборачиваясь ко мне.

Наши взгляды сталкиваются, и мой мир взрывается. Она этого не видит, потому что внешне я остаюсь неизменным, но моя кровь превращается в ракетное топливо, когда я впиваюсь глазами в ее мягкие ореховые глаза. Было бы так легко подавить ее, прижать к этому дивану, сорвать трусики и вылизывать ее до тех пор, пока она не закричит мое имя, кончая мне прямо на лицо.

Мой напор обрушивается на нее, и она съеживается, карамельные локоны рассыпаются по плечам, закрывая лицо от моего пристального взгляда. Она глубже вдавливается в диван, полностью отворачиваясь от меня спиной.

— Моя жизнь превратилась в бесконечную петлю, — говорит она тихим голосом. — Мне одиноко, Прист, но в то же время у меня нет ни капли приватности. Я схожу с ума.

Я чувствую, как меняется выражение моего лица. Я бросаю взгляд на зеркало, вмонтированное в арочный узор на боковой стене, из-за чего оно кажется фальшивым проходом. После более чем двух десятилетий оттачивания контроля над мимикой, я выгляжу по-настоящему уязвленным.

Я отвожу взгляд, заставляя себя восстановить самообладание.

— Моя работа — обеспечивать твою безопасность, Хейли. Безопасность и приватность несовместимы.

— Тогда я бы предпочла поменьше безопасности, — шепчет она. Я даже не уверен, обращается ли она ко мне или к самой себе, но я знаю, что она говорит серьезно, и это бьет меня под дых, словно кулаком.

А почему? Потому что я не хочу, чтобы она просто чувствовала себя со мной в безопасности. Я хочу, чтобы она хотела моего присутствия. Я знаю ее лучше, чем кто-либо другой, хоть она этого и не осознает. Лучше, чем она знает саму себя.

Я дошел до той точки, когда понимаю Бобби, желавшего оставить ее только себе, и сталкера, который не в силах отступиться, однажды вкусив ее. Хейли Сент-Патрик не осознает, как она влияет на мужчин, потому что потеряла чувство собственного достоинства еще в детстве, но я знаю людей — плохих людей, — которые пошли бы на убийство, лишь бы заполучить ее, если бы увидели то же, что вижу я.

Те тупые пацаны из «Парады» подсели бы на нее так же крепко, если бы зашли с ней до конца. Это было божественное вмешательство, что у них ничего не вышло. И не только потому, что девственность Хейли осталась нетронутой, а потому, что я бы убил их за то, что они погрузили свои члены в ее теплую, влажную киску. За то, что прикоснулись к моей маленькой сломленной кошечке, воспользовавшись ее ранами.

Я медленно подхожу к ней. Как наемник, я ступаю легко, по-кошачьи, но Хейли чует мое приближение, словно улавливая тепло моего тела; ее плечи так напряжены, что я вижу, как мышцы перекатываются под шелковой блузкой. Я кладу руки на спинку дивана прямо за ней, мои кончики пальцев замирают всего в дюйме от ее тела. Ее аромат лаванды проникает в мое естество, пробуждая воспоминания, которым лучше бы никогда не просыпаться.

— Допустим, я соглашусь ослабить хватку, — произношу я, и мой голос ничем не выдает клубок змей, терзающих грудь. — Что ты готова дать взамен?

Она замирает еще на мгновение.

— Это переговоры?

— Это попытка понять, могу ли я тебе доверять.

Она бросает на меня взгляд через плечо, но тут же отворачивается, не давая мне ни шанса понять, о чем она думает.

Проклятье.

Мне следовало подслушать, о чем она говорила с Белль несколько дней назад, чтобы знать причину этого внезапного рвения к свободе. Я хотел дать ей хоть какое-то чувство приватности здесь, где ей ничего не угрожает, а теперь я как рыба без воды, умираю от желания узнать ее мысли. Того, что говорит мне ее тело, уже недостаточно. Мне нужно больше. Я жажду большего.

Но если она снова начнет выходить в свет с Белль Фонтейн, она будет встречать самых разных людей. И не пройдет

А что, если она снова столкнется с Рогатым? Или с Роуэном Шеффилдом? Это лишь вопрос времени, и я не знаю, смогу ли сдержаться, если эти ублюдки снова что-то попробуют с ней провернуть. Я могу перерезать горло Рогатому прямо там, на месте, предъявив на нее свои извращенные права перед всеми — что, без сомнения, дойдет до Ордена и вызовет катастрофу среди Клириков.

— И что же это повлечет за собой? — спрашивает она прерывистым голосом.

Мои пальцы замерли так близко к ее плечам, что я нахожусь в волоске от прикосновения. Желание сделать это, запустить пальцы в ее кудри и оттянуть голову назад, склонившись к самому уху, накатывает на меня волной, но мне удается лишь наклониться и приблизить лицо к ее щеке. Я вижу ее отражение в экране телевизора — ее взгляд застыл от ужаса. Мои ноздри трепещут, впитывая ее аромат: лаванда и едва уловимый запах страха, от которого мой член дергается. Интересно, сколько пыток потребуется, чтобы заставить этого ублюдка угомониться.

— Если у тебя будет социальная жизнь, то я стану ее частью, — говорю я.

Ее губы приоткрываются, грудь вздымается, когда она судорожно втягивает воздух. Мои слова напугали ее, и она это ненавидит. Мне действительно следовало бы прижать ее к этому дивану и заставить кончить от моего языка, даже если это будет против ее воли. Дать ей понять, что теперь я часть ее реальности и я никуда не уйду. Я прочел достаточно страниц ее дневника, чтобы точно знать, что ей нравится и как именно.

Что касается Бобби, теперь я знаю, почему он его прятал — там есть главы, где Хейли описывает их общение. Темные, зловещие, тяжелые главы, и все они, судя по всему, ведут к одной конкретной сцене, которую она так и не закончила рисовать. Что он с ней сделал, до сих пор неясно, но я выясню это, даже если мне придется вырвать правду из Бобби средневековыми пытками.

— Но какой тогда смысл в свободе, если ты будешь там постоянно, как вечная тень? — бросает она мне вызов.

Один угол моего рта приподнимается, и я знаю, что она видит это в отражении на экране.

— Либо так, либо никак, кошечка.

Она сцепляет руки, ее костяшки белеют. В сети она может быть соблазнительницей, но в реальной жизни она почти что напуганный ребенок. Глубоко внутри она все еще невинна, и мне следовало бы высечь себя за то, что я хочу эту невинность, хочу осквернить ее своим покрытым шрамами членом.

«Желание может быть прощено, если оно не превращается в намерение».

Слова Отцов Кузницы эхом отдаются в моей голове. И у меня нет намерения забирать Хейли себе. Но я все еще токсичный ублюдок, и если она не достанется мне, то не достанется никому.

Глава 8

Эта вечеринка — именно тот хаос, которого я и ожидал. Любое подобие порядка исчезло уже после первого часа, и теперь люди роятся в особняке Фонтейнов, словно в гребаном пчелином улье.

Хейли думает, что потеряла меня в толпе, но я ни на секунду не выпускал ее из виду. Клирики процветают в людных местах. Здесь легче держаться в тени, оставаясь незамеченным. Но на этот раз я не намерен оставаться невидимкой.

Я хочу, чтобы каждый похотливый ублюдок, пялящийся на ее задницу, пока она идет мимо, видел меня. Я хочу, чтобы они ловили убийственное обещание в моем взгляде каждый раз, когда сталкиваются со мной глазами.

— О, вау, осторожнее, — выпаливает один из них своим дружкам. — Он не моргает уже гребаных две минуты. Я видел фильмы с такими, как он.

Кое-кто из парней смеется, но смех замирает на их губах, когда я просто жду, пока они освободят мне дорогу, чтобы я мог продолжать следовать за Хейли. Я также забочусь о том, чтобы они видели траекторию моего взгляда, когда они в конце концов отступают, как овцы с пути волка. Теперь они знают, что она неприкосновенна, и скоро разнесут это остальным.

Хейли застыла у камина в одном из парадных залов. Особняк Фонтейнов гораздо больше дома Бобби, поскольку ее отец — действительный член Ордена, один из самых влиятельных. Некоторые Клирики, работавшие на него, сравнивали это место с «Дворцом Лавлессов». Резиденция, достойная королей. По сравнению с этим Бобби Сент-Патрик живет в облагороженном загородном доме.

Я подхожу ближе, вжимаясь в тень колонны, и наблюдаю за ней. Уголки ее губ опущены, она опирается на мраморную каминную полку со стаканом скотча со льдом в руке.

Она выглядит сногсшибательно.

Я едва не запретил ей выходить из дома в этом платье, но у меня не было веских аргументов. На ней нет ничего вызывающего, почти никакого макияжа. Синее платье с открытыми плечами доходит до колен — скромно по любым меркам, и все же оно так облегает изгибы ее тела, что я балансирую на грани ревнивой ярости.

Вид этой стаи похотливых ублюдков, кружащих вокруг нее со стояками, заставляет жажду крови реветь в моих венах. В своей голове я выстраиваю их в ряд и прибиваю к крестам. Я бы привязал Хейли и заставил ее смотреть. Заставил бы ее осознать участь каждого мужчины, чьим интересом она посмеет упиваться.

Один из парней подходит слишком близко, с напитком в руке, задерживается рядом, ожидая, когда она обратит на него внимание. Она замечает, одаривая его застенчивой улыбкой, и мышцы на моей спине каменеют в знакомом спазме.

Она сделала это из вежливости, а не из интереса — к этому моменту я читаю язык ее тела безупречно.

Мой контроль становится скользким, как извивающаяся в руках рептилия. Края зрения размываются, застилаемые темно-красной пеленой.

Не вмешивайся. Пока нет.

Мы договорились, что я буду сопровождать ее, но позволю ей насладиться глотком свободы. Только вот язык ее тела кричит о том, что ей нужна анонимность, и я прекрасно понимаю почему.

На этой вечеринке полно богатых и знаменитых деток, среди которых есть сыновья и дочери Ордена, способные ее узнать. Когда я проверял в последний раз, Рогатый и Шеффилд были заняты алкогольной игрой у бассейна, но если они узнают, что она здесь, то мигом распустят языки.

Ради их же блага, в этот раз им лучше держаться от нее, блядь, подальше.

Парень

Я замечаю ее на террасе в окружении свиты; она играет роль дивы, совершенно не смущаясь избытка внимания. Она из тех женщин, на которых большинство мужчин мечтают когда-нибудь жениться, — классическая красавица из пятидесятых. И она не просто знает об этом, она пользуется этим как оружием.

Они с Хейли — разные стороны одной медали. Хейли пробуждает в мужчинах нечто первобытное, инстинкты, о которых они и не подозревали. Она — запретное желание, та, кого они не могут приручить. Они думают, что могут использовать ее для удовольствия и просто уйти, но если они хоть раз попробуют ее на вкус, им конец — они попадутся, как рыба на крючок.

— Твою мать, если это не судьба.

Слова прорезают шум вечеринки. А может, я слышу их только потому, что каждое мое чувство настроено на Хейли.

Я мгновенно перевожу взгляд с дивы на террасе на нее и вижу, как в ее сторону направляется Роуэн Шеффилд с пивом в руке и целой свитой подпевал за спиной.

Она выпрямляется, поджимая губы. Это почти не скрывает их глянцевую полноту — именно туда и впивается взглядом Шеффилд.

Я сжимаю кулак, чтобы не потянуться за плеткой.

Он вклинивается рядом с ней, втискиваясь в ее личное пространство и заставляя другого парня отступить. Он предстает во всем своем отвратительном блеске — рубашка расстегнута, подбородок и грудь все еще блестят от алкоголя, который он заливал в глотку, темно-русые волосы взъерошены и похожи на солому. Нахальное лицо серфера с уродливым загаром кривится в издевательской ухмылке.

— Я знал, что мы снова столкнемся, — заплетающимся языком произносит он. Он пьян, но контролирует себя.

В его досье в Ордене он значится как один из лучших стажеров. Он даже убрал пару картельных боссов в Колумбии — прежде чем набросился на приставленных к нему Клириков и едва не убил двоих из них. Почти. Ни один новичок не смог бы уложить моих людей, но однажды он, возможно, сумеет.

Я навел на него справки после той ночи, когда мы с Хейли познакомились, и теперь решаю официально признать его угрозой для Ордена.

Убрать его будет непросто, потому что его отец задействовал все связи, чтобы восстановить его после того, что случилось в Колумбии. Но он — гребаная опухоль, которую нужно вырезать, пока она не дала метастазы.

Является ли он также сталкером Хейли — это еще предстоит выяснить.

Если я смогу сдерживаться достаточно долго, чтобы это узнать.

— Отлично выглядишь, Хейли, — вставляет Рогатый из-за спины Шеффилда, не такой пьяный, но и не такой смелый. Его лицо краснеет в тот миг, когда широко распахнутые, слишком трезвые глаза Хейли переводятся с Шеффилда на него, и я уже вижу, как мой кулак проламывает ему череп.

Ублюдок в нее влюблен.

— Вижу, у тебя все хорошо, — робко говорит он, заправляя прядь волос за ухо, словно смущенная девчонка.

Я прокладываю путь через группы людей к ним, не сводя с них глаз; рука чешется схватиться за плетку, а зубы готовы впиться в их глотки. Я знаю, что Хейли нравятся такие, как он — мускулистые, но слегка массивные, — и я не хочу видеть его даже в сраной миле от нее.

— И где этот твой крутой телохранитель? — насмехается Шеффил, вытягивая шею, будто высматривая меня. — Я прямо-таки ждал, когда он доставит тебя ко мне на четвереньках, как мы и обсуждали.

К тому времени, как он наконец замечает меня, я уже слишком близко.

Его голова дергается назад, глаза с трудом пытаются сфокусироваться на моем лице.

Я наклоняю голову вбок, словно хищная птица.

— Слышал, ты меня искал.

Медленно по его лицу расползается ухмылка, будто в моем присутствии он видит какую-то возможность.

— Конечно, ты не мог быть слишком далеко.

— Разумеется. Особенно учитывая, что ты так и не выполнил тот приказ.

Напоминание об обещании, которое он дал при нашей первой встрече, стирает ухмылку с его лица. Несколько парней за его спиной хихикают, но одного его свирепого взгляда хватает, чтобы они заткнулись.

— Полагаю, я могу разобраться с этим прямо сейчас, — говорит он, впихивая свой напиток в руки Рогатому; тот пытается удержать стакан, так как все еще сжимает свой собственный.

Я спокойно наблюдаю, как Шеффилд достает телефон, набирает номер и прижимает трубку к уху. Тень улыбки мелькает на моих губах, и в груди вспыхивает искра злого удовольствия. Я выставляю его в дурном свете и собираюсь сделать только хуже.

— Тебе стоит оставить это, мистер Шеффилд. Папочка не сможет тебе помочь, поверь мне.

Я лезу под пиджак, касаюсь пальцами холодной стали и вынимаю охотничий нож. Медленно, расчетливо. Это действие идет вразрез с моим спокойным тоном.

Глаза Шеффилда темнеют, бледно-голубой цвет становится холодным и жестким, словно щит.

Не отрывая от меня взгляда, он обращается к Хейли:

— Не обольщайся на свой счет, кусок мусора. Он делает это не ради тебя.

Кончик моего охотничьего ножа вспыхивает у него под подбородком. Он застывает, но не отступает. Судя по сузившимся зрачкам, алкогольный хмель выветрился, но это лишь сделало его еще более дерзким.

— Назови ее так еще раз, и я вскрою тебя как свинью.

Воцаряется тишина. Боковым зрением я вижу, как с террасы к нам подходит Белль.

— Не смей, — отрезаю я в ее сторону.

Она останавливается.

— Ты не можешь этого сделать, и сам об этом знаешь, — шепчет Шеффилд, а затем начинает давить горлом на мой нож, пока кожа не лопается.

— Клирик, отступи, — выкрикивает кто-то из толпы, вероятно, один из моих агентов.

— Да, Прист, просто брось это, — говорит Хейли, подходя ближе и глядя на меня своими оленьими глазами. Я ненавижу то, что она вступается за него. — Он сын Ордена.

— О, вы только посмотрите, — глумится Шеффилд сквозь зубы. — Если бы я не знал правды, я бы решил, что она за тебя волнуется.

Он медленно наклоняет голову, еще сильнее прижимаясь к лезвию. Тонкая линия крови выступает на его коже. Мои ноздри трепещут, улавливая этот запах.

— И у тебя есть на то все причины, дорогуша, — говорит он, вперив в меня безумный взгляд. Ублюдок в ярости. Он безрассуден. Испытывает судьбу. — Он режет сына Ордена на глазах у десятков людей. Если я правильно помню, это может закончиться казнью, не так

— Прист, пожалуйста, остановись, — умоляет Хейли, и ее голос прорезает жажду крови, бушующую в моей голове.

Запах железа, исходящий от крови Шеффилда, дразнит зверя внутри меня — того, кому плевать на правила и последствия.

Но он прав. Последствия будут. Тяжкие. Не только для меня, но и для Хейли.

И я не могу этого допустить.

Я чувствую мольбу в ее глазах, даже когда мой собственный взгляд прикован к Шеффилду. Его раздутое эго толкает его лезть на рожон. Сейчас ему плевать на собственную жизнь. Все, что его заботит, — это нанести удар, и он точно знает, как это сделать.

Я вижу это за секунду до того, как это происходит: мимолетный взгляд в сторону Хейли, резкий выпад, он хватает ее за запястье, намереваясь дернуть ее на себя и прикрыться ею как щитом, пока сам делает шаг назад.

Прежде чем он успевает втиснуть ее между нами, мое лезвие срывается вниз, прорезая его льняную рубашку и впиваясь в кожу. Пуговицы отлетают, с грохотом рассыпаясь по полу.

— А-а, Иисусе, блядь, — рычит он, отшатываясь.

Все случается в мгновение ока: моя рука обхватывает Хейли за талию, я разворачиваю ее и прячу за свою спину.

Сначала она ругается, потеряв равновесие. Но в тот момент, когда ее пальцы цепляются за мою клирикскую куртку, когда ее тело прижимается к моей спине, мир замирает.

Она чувствует себя со мной в безопасности. Она ищет тепла моего тела, и у меня достаточно опыта в человеческой психике, чтобы знать, что это значит — рядом со мной она чувствует себя как дома.

На мгновение моя хватка ослабевает. Совсем чуть-чуть.

В глазах Шеффилда мелькает узнавание, и он пользуется заминкой: извернувшись всем телом, он с силой бьет меня локтем в ребра.

Я глухо выдыхаю, на мгновение потеряв равновесие. Быстрый взгляд назад — Белль Фонтейн со своими телохранителями пробирается сквозь толпу. Когда они оказываются достаточно близко, я толкаю Хейли к ним и разворачиваюсь к Шеффилду.

Его кулаки обрушиваются на мой корпус, и я смеюсь.

Боль — мой старый друг.

Боль — это то, что пробуждает зверя.

Люди пятятся, освобождая место для драки. Я даю Шеффилду вымотаться, принимая каждый удар, но ему не требуется много времени, чтобы понять: никакая боль, которую он причиняет, не заставит меня дрогнуть. Его удары замедляются, дыхание становится рваным, и он бросает взгляд в сторону Хейли.

Я с силой толкаю его ладонями в грудь, отшвыривая в толпу. Он слишком устал, чтобы продолжать махать кулаками, но все еще выпячивает свою квадратную челюсть с ямочкой — ту самую, которую я бы с радостью раздробил ударом.

— Я ведь могу просто заявить на нее свои права, ты же знаешь, — произносит он достаточно громко, чтобы слышали все вокруг.

Я останавливаюсь в дюйме от него.

— Я тебя, блядь, на куски разорву, по частям.

Я готов откусить ему лицо, и я забочусь о том, чтобы он это видел.

Его лицо расслабляется. Не от страха, а потому что он чует возможность. Струйка крови, стекающая по его загорелой груди, заставляет мои нейроны бешено пульсировать.

— Ты ведь хочешь ее, правда? — шепчет он, на этот раз только для меня.

Его глаза изучают мои, словно он не может поверить собственному открытию, а затем он разражается хохотом.

— А-а, кажется, у нас тут наклевывается крупная дичь. Слушайте все! — он поворачивается ко мне спиной, вскидывая руки, чтобы привлечь внимание. — Есть кое-что, чем я хотел поделиться с вами всеми сегодня вечером. Это, блядь, унизительно, но к черту все, я больше не могу с этим жить.

Драматично ударив себя в грудь, он объявляет:

— Я влюблен. Я влюблен в Хейли Сент-Патрик и умру, если она не станет моей девушкой.

Его лицо искажается в жалкой пародии на разбитое сердце, практически умоляя меня проломить ему череп. И я бы сделал это, смеясь как маньяк. Я бы продолжал, пока он, блядь, не перестал дышать.

— Моему отцу это не понравится, учитывая, кто она такая и что натворила, но, полагаю, любовь слепа. Настоящему роману плевать на такие вещи, я прав, Старший брат?

Он шагает мимо меня, задевая плечом, и тянется к Хейли.

Я разворачиваюсь, наблюдая, ожидая и молясь ради всех нас, чтобы он не был настолько туп, чтобы действительно коснуться ее.

Она вцепилась в Белль как в спасательный круг; обе стоят с широко распахнутыми глазами, застыв и не понимая, что, черт возьми, из этого выйдет.

Я до последней секунды надеюсь, что этот ублюдок не сделает того единственного, что сделает ее недосягаемой для меня. Если она станет его девушкой, мои полномочия на ее защиту аннулируются, и любая попытка оставаться в ее жизни без его согласия будет означать посягательство на его собственность.

— Оставь меня, блядь, в покое! — кричит она, вырываясь из его рук. Белль тянет ее назад, пытаясь защитить. Я делаю шаг к ним, я в секунде от того, чтобы схватить Шеффилда за плечо. Сдерживаться — самое трудное из всего, что я, блядь, когда-либо делал.

— Отойди от нее, — говорю я ему, сохраняя беспристрастное лицо.

Он бросает на меня взгляд через плечо, приподняв бровь.

— Ты бросаешь мне вызов в этом вопросе, Клирик? — громко спрашивает он.

— Моя клиентка явно не заинтересована.

— Твоя клиентка, — говорит он, полностью разворачиваясь ко мне, и уголок его рта самодовольно приподнимается, будто он поймал меня именно там, где хотел. — Она действительно для тебя всего лишь клиентка? Или ты ее потрахиваешь, Клирик? — Он вплотную приближается к моему лицу, бросая открытый вызов. — Скажи нам правду, Старший брат. Ты совал свой член в бабу, которую хочу я?

По толпе проносится приглушенный гул. Предположение о том, что Клирик может вступить в физическую близость с женщиной, — это не просто неуместность, это, блядь, взрыв бомбы.

Мои брови сдвигаются, в радужке глаз проступает жажда насилия. Рука крепче сжимает охотничий нож, но тон остается ровным.

— Клирик соблюдает целибат.

— Да, я в курсе. Все в курсе, — я начинаю думать, что у этого ублюдка суицидальные наклонности. — Но ты ведешь себя странно, и все здесь это видят, верно? — Он поворачивается к толпе за поддержкой, разводя руками и призывая к подтверждению. Кое-кто согласно шепчется, но одного моего взгляда достаточно, чтобы они заткнулись. Пока что. Рано или поздно это дойдет до Ордена.

Моя подготовка велит уладить конфликт, но инстинкты толкают на убийство.

— Я никогда раньше не видел, чтобы Клирик с таким упрямством удерживал клиента, — продолжает давить Шеффилд, и его голос сочится

Его лицо теперь почти прижато к моему, подталкивая нас обоих к точке невозврата.

— Давай же, скажи мне, или я побегу в Орден со своими собственными теориями.

Он вскидывает бровь, теперь уже совершенно трезвый, наслаждаясь каждой секундой. Наше маленькое противостояние, кажется, одновременно ужасает и возбуждает его.

— Разве тебя это не беспокоит?

— А тебя не беспокоит, что я могу вогнать нож тебе в шею? — шиплю я. Его взгляд падает на мою руку, и до него доходит. Осознание того, что я готов нарушить правила прямо, блядь, сейчас.

— Это было бы самоубийством, — спорит этот кусок дерьма, понимая, что достаточно одного движения моей кисти. Сами боги войны не спасли бы его, реши я пролить его кровь. Он тяжело сглатывает, мышцы на его шее напрягаются.

— Даже если ты уберешь меня с дороги, придут другие. Вспомни «Ночь безрассудных» и всех тех парней, что смотрели, как она ублажает себя. Все они хотят кусочек этой задницы. Некоторые из них даже более прожорливы, чем я.

А этот ублюдок хорош. Я знал, что он наблюдал за ней в ту ночь, как и по меньшей мере дюжина парней здесь, но я предпочел об этом не думать, чтобы пережить ночь и не перерезать им, блядь, глотки. Хейли действительно раздвинула свои границы в «Ночь безрассудных», и я помог ей в этом. Я был рядом на каждом этапе, фиксировал каждый комментарий, каждую просьбу, каждый токен, терпеливо дожидаясь окончания всего этого конфетти, выгадывая время и выслеживая сталкера.

Пока сам не встал у себя на пути.

Я запорол всю миссию, потому что не смог довести начатое до конца. Потому что не смог следовать собственному гребаному плану.

И теперь я стою на краю пропасти, готовый сжечь к чертям весь этот мир.

Яремная вена бешено пульсирует, мой римский воротник давит на нее. Кровь стекает по груди ублюдка, и мои ноздри слишком отчетливо ее чуют. Напряжение бьет в виски, края зрения багровеют, сужаясь до дорожки красной жидкости.

Я беглым взглядом оцениваю приближающихся телохранителей, просчитывая кратчайший путь, чтобы вскрыть его как свинью, прежде чем перекинуть Хейли через плечо и унести отсюда. Это будет катастрофа во всех смыслах, но с этим я разберусь позже. Сейчас важно лишь вытащить ее из этого змеиного гнезда и найти место, где она будет в безопасности.

Место, где Бобби никогда до нее не доберется, где ни один из этих хищников не сможет ее коснуться и где она будет вне досягаемости Ордена. Место, где я привяжу ее к стулу, сковав руки за спиной и разведя ноги, и буду шлепать эту киску за то, как она предлагала ее другим мужикам в сети. Шлепать до тех пор, пока она не кончит мне на руку, пульсируя и пылая. А потом я буду пировать на ней, словно наступил, блядь, Судный день, заставляя ее кончить снова, прежде чем вогнать два, а потом и три пальца, и…

Только этому не бывать. Я — Старший брат, и я чудовище. Если я спасу Хейли только для того, чтобы оставить себе, значит, я вовсе ее не спас, не говоря уже о том, что разверзнется ад с Отцами Кузницы, Орденом, Папой и всем, блядь, миром.

— Ты никак не сможешь ее спасти, Прист, — говорит Шеффилд. — Если подумать, уступить ее мне — лучшее, что ты можешь для нее сделать. Ты не будешь в ее жизни вечно, это и так ясно. — Он обходит меня кругом, пока говорит, выверяя каждый шаг. — Кто о ней позаботится?

— У нее есть собственная воля, ты, гребаный заносчивый ублюдок! — выкрикивает Хейли, вырываясь от Белль.

Она стоит перед Шеффилдом, расправив плечи, и ее обычно мечтательные глаза полыхают. Мои брови ползут вверх, пока я разглядываю эту потрясающую сторону ее натуры — сторону, которую я видел только в ее рисунках, в дневнике, который мне не следовало читать, и в видео, которые мне не следовало смотреть.

Он ухмыляется ей, и по его лицу разливается жестокость. Я стискиваю зубы.

— Вы только посмотрите, она думает, что ей дали слово.

— Ты что, имбецил? — она бросает это ему прямо в лицо. — Мы не в сраном Средневековье живем. Каким бы влиянием ты ни обладал, ты не можешь помыкать людьми как рабами. — Ненависть пылает в ее глазах. — У нас есть выбор. И я бы никогда не выбрала тебя.

— О, еще как выбрала бы, — произносит он подозрительно спокойно, и в его тоне звучит угроза. — Если понимаешь, что для тебя лучше.

Я делаю шаг к ним, но Хейли стреляет в меня взглядом, который заставляет меня замереть на месте. Гнев пятнами проступает на ее щеках, руки и ноги дрожат.

Она хочет разобраться с этим сама.

— Ты не можешь заставить меня что-либо делать, Роуэн. Ты жестокий ублюдок, и все здесь это знают, даже если мы все притворялись, что это не так.

Он смотрит на нее волком, но она продолжает, скорее разъяренная, чем запуганная. А может, она просто сломалась под давлением.

Мои пальцы сжимаются на рукояти охотничьего ножа, и Шеффилд резко вскидывает голову, глядя на меня.

— Осторожнее, Клирик. Один шаг, и начнется война.

Проходит секунда, затем вторая и третья. Его слышали все, включая Хейли. Мои непроизнесенные слова нависают над залом дамокловым мечом, и именно поэтому все замерли. Глаза Хейли дикие, будто она потеряла управление автомобилем и теперь несется в пропасть. Саморазрушение неизбежно и неминуемо. Мне следовало бы нажать на тормоза вместо нее, но если мы все отправимся в ад, Шеффилд пойдет первым.

— Значит, будет война, — равнодушно отвечаю я.

Толпа зашевелилась и зашуршала, пока Шеффилд пялился на меня в недоумении. Его рот искривился в косой ухмылке, будто мои слова лишены всякого смысла.

— Твою мать, это даже хуже, чем я думал.

Глава 9

— То, что он делает, — это защищает интересы вашего руководства.

Я оборачиваюсь, и точно — это он. Зейн Торнгрен шествует к нам, ведя под руку свою жену, Сиренну.

По толпе, по мере их приближения, пробегает шепот.

Никакие наркотики или выпивка не вштырили бы сегодняшних гостей так, как хаос последних тридцати минут: война, едва не вспыхнувшая у них на глазах, и теперь — «крупный калибр» Ордена, явившийся, чтобы обезвредить ядерные заряды.

— Старший брат так непреклонен в защите мисс Сент-Патрик потому, что я ему это приказал.

— Но почему?

Рука Сиренны сжимает мощный бицепс мужа, ее красные ногти впиваются в его белую рубашку.

— Потому что меня заинтриговало присутствие Hentai Hellcat в сети, — отвечает Зейн так, будто это самая естественная вещь в мире.

Мне следовало бы замереть, но вместо этого я расправляю плечи и хрущу шеей.

— Вообще-то, ее обнаружила моя жена, Сиренна. Она предположила, что девушка может стать находкой для телевидения, — говорит он, глядя на Сиренну. В тот миг, когда его глаза останавливаются на ее лице, вся жестокость исчезает из них, словно разогнанные по небу тучи. Очевидно, страсть между ними все еще кипит, как расплавленная магма. Я видел это и раньше, но на этот раз смотрю на них другими глазами.

— Я попросил нашего лучшего бойца позаботиться о ней, пока мы не закрепим ее как актив для «HQ Entertainment» — у моей жены там есть акции.

С этими словами он переводит взгляд на меня.

Шеффилд подозрительно хмурится, а Сиренна смотрит на него с уничтожающим презрением.

— При всем уважении, я не понимаю, — протестует Шеффилд, но под взглядом Зейна слова замирают на его губах.

Внутренне я улыбаюсь. Предоставьте Зейну Торнгрену душить любые веские аргументы еще до того, как они увидят свет. Шеффилд не может подвергать сомнению или оспаривать его авторитет, поэтому он вынужден заткнуться.

Хейли, вероятно, стала бы спорить и задавать вопросы, но она считывает мои безмолвные знаки этого не делать. Я молча говорю ей доверять мне, и по выражению ее лица видно, что она понимает.

У Шеффилда нет иного выбора, кроме как отступить, просто потому, что фармацевтический магнат Зейн Торнгрен стоит выше него по рангу.

— Вам и не нужно понимать, мистер Шеффилд, — произносит Зейн, фиксируя этот факт. — Все, что вам нужно сделать, это выбросить Hentai Hellcat из головы. Она в любом случае вам не по зубам.

Как по команде, Сиренна протягивает руку. Похоже, безмолвная связь между мной и Хейли работает даже лучше, чем я думал, потому что она без колебаний обходит Шеффилда и подходит к ней, хотя на самом деле не берет Сиренну за руку. Вместо этого она встает рядом с женщиной и изучает ее с ног до головы, словно инопланетянку.

— А если я откажусь? — настаивает Шеффилд. Вызов горит на его лице и на открытой части груди, пот выступает на волосках на его загорелой коже.

— Тогда я сделаю вывод, что твоя ненависть к Клирику Уорду ослепляет тебя, и подниму этот вопрос перед Орденом. Я добьюсь того, чтобы тебя признали непригодным для службы в наших элитных подразделениях, когда придет время, и твоя полезность для нас будет... скажем так, поставлена под сомнение.

Последнее слово он заряжает ядовитым спокойствием гадюки.

Мы все знаем, что это значит. Шеффилда сочтут обузой и ликвидируют.

Его глаза мечутся от Зейна ко мне, полные ярости. Ему потребуется вечность, чтобы пережить то, что случилось сегодня. К сожалению, он не настолько глуп, чтобы рисковать жизнью ради спасения своего эго, поэтому в итоге он это проглатывает.

Но жажда мести буквально исходит от него. Уже во второй раз он вынужден отойти в сторону и позволить другому мужчине уйти вместе с Хейли Сент-Патрик, и он далеко не готов с этим смириться.

Как и в первый раз, Хейли проходит мимо него с высоко поднятым подбородком.

— Шлюха, — выплевывает он ей в спину.

Моя рука движется быстрее, чем я успеваю подумать, смыкаясь на его шее. Он начинает задыхаться.

— Клирик, — предостерегает Зейн.

Я должен был бы отпустить его, но тут Хейли встает рядом со мной и не спеша осматривает этот кусок дерьма с ног до головы. Ей это нравится, и я не стану лишать ее этого удовольствия.

— Может, я и шлюха, Роуэн, — говорит она, и ее голос звучит почти как песня. — Но никогда не буду твоей.

Так рождается новый кинк — быть оружием Хейли Сент-Патрик. Ее машиной для убийства. Я отпускаю горло Шеффилда только тогда, когда она кивает мне, оставляя его кашлять и изрыгать проклятия под нос, а затем наблюдаю, как она уходит отсюда с высоко поднятой головой, покачивая бедрами. На ходу она берет свою подругу Белль за руку и целует ее, прежде чем беззвучно шепнуть: «Поговорим позже».

Белль кивает, провожая нас взглядом.

Я задерживаю взгляд на Рогатом, проходя мимо него, окончательно закрепляя для него сообщение — Хейли никогда не будет его. Пока я жив и дышу, она не будет принадлежать никому.

Я не спеша любуюсь ею, пока мы идем. Боже, она выглядит потрясающе. Она источает вызов, и люди тоже смотрят на нее иначе. Они сутулятся и поднимают глаза так, как смотрят снизу вверх на королеву.

Тем не менее к тому времени, как парковщик подает машину Зейна, большая часть адреналина покидает ее тело. Она снова переминается с ноги на ногу, неуверенно переводя взгляд с Зейна на Сиренну. Она подыграла этому спектаклю, потому что доверяет мне, и, конечно, она знает Сиренну по стриминговым каналам, но они с Зейном для нее все еще совершенно чужие люди.

Когда парковщик придерживает заднюю дверь открытой, она колеблется. И только когда я сменяю его, она наконец садится в салон, но полностью расслабляется лишь тогда, когда я присоединяюсь к ней на заднем сиденье. Блядь, мне слишком нравится, что она мне доверяет, что ищет у меня ответы, что верит в правильность моих решений.

Если бы она только знала, что я всего этого не заслуживаю. Конечно, я бы убил ради нее, но в этом-то и проблема. Участь Шеффилда? Она окончательно предрешена. Прежде чем он покинет этот мир, я поставлю его на колени, заставлю молить Хейли о прощении, а затем медленно и жестоко полосну лезвием по его горлу, чтобы она могла хорошенько рассмотреть его раскаяние перед смертью. А потом я позволю ему истечь кровью у ее ног, и она получит от этого удовольствие.

Она то скрещивает, то разводит ноги рядом со мной, натягивая подол платья, чтобы прикрыть бедра, но внутри нее сидит чертовски крутая доминантка, и теперь, когда я увидел ее мельком, я никогда этого не забуду.

Я не удивлен, когда мы подкатываем к одному из отелей Сиренны.

Это часть уютной сети бутик-отелей, получивших пять звезд за безупречную интимную атмосферу в сочетании с роскошью. В гостиной трещит огонь, отбрасывая пляшущие тени на мягкие бархатные кресла. Это то самое место, где

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю я в лоб.

— Очевидно, присматриваю за вами, — отвечает Зейн, придерживая дверь, чтобы его жена вошла в залитый мягким светом вестибюль, где мы скрыты от глаз персонала. Хейли идет следом, затем он и я. — Мистер Фонтейн попросил меня приглядеть за молодежью, раз уж сам он в Париже по делам.

Я прищуриваюсь, мне хватает доли секунды, чтобы распознать ложь.

— Черта с два. Это Мариус Лавлесс послал тебя следить за мной.

Его глаза встречаются с моими, когда он идет разливать напитки — пронзительная синева сталкивается с убийственным золотом. Краем глаза я замечаю, как Сиренна приглашает Хейли присесть у огня. Хейли напряжена, она потирает плечи, все еще дрожа от адреналина.

— И почему тебя это удивляет? Они заставляли тебя следить замнойгодами.

Он наливает две порции и идет мимо меня к девушкам с хрустальными бокалами в руках. От меня не укрывается тот факт, что он знает, что предпочитаеткаждаяиз них.

— Я здесь потому, что беспокоюсь о тебе, Прист, — говорит он, задевая своим плечом мое, когда возвращается, раздав напитки.

— Как все изменилось, — парирую я, бросив взгляд на Сиренну.

— Орден всегда следит за тобой, — произносит он. — И сегодня они делали это глазами детей Ордена, телохранителей, официантов и парковщиков. Они практически в прямом эфире наблюдали, как ты готовился прикончить сына Ордена.

— Это не объясняет, почему ты там был.

Зейн переходит к приготовлению наших напитков, выкладывая все напрямую.

— Бобби Сент-Патрик ищет способы тебя убить. Он собирает союзников внутри Ордена, людей, которым ты перешел дорогу, и мы оба знаем, что их немало. — Он подходит и протягивает мне бокал. Я беру его. — Я прикрываю твою спину с тех пор, как услышал об этом. — Он косится на Хейли. — Увидел тебя с девчонкой. Начал понимать, что происходит.

Я хрущу шеей. Я, блядь, ненавижу, когда мужчина хотя бы просто смотрит на нее.

— Если бы ты избил этого мальчишку Шеффилда, ты бы попал под трибунал, — говорит он, благоразумно переводя внимание обратно на меня. — Но тебе было плевать, верно?

Гнев искажает его лицо, и во мне шевелится укол вины. Зейн — единственный живой человек, которого я мог бы назвать другом, и я знаю, что он чувствует то же самое.

Нас завербовали вместе много лет назад, и потребовалось почти два десятилетия, чтобы добраться туда, где мы сейчас. Орден оставил его себе, а меня отправили на обучение к Отцам Кузницы, но нас ставили в пару на каждую аттестационную миссию. Если со мной что-то случится, это станет и его потерей тоже.

— Что ж, если ты не дорожишь собой достаточно, чтобы контролировать свои импульсы, то сделай это ради нее. Если ты облажаешься, они в итоге убьют ее просто для того, чтобы преподать тебе урок.

И чтобы подать пример. Чтобы показать миру, что происходит, когда Клирик вступает в эмоциональную связь с клиентом.

Я перевожу взгляд на Хейли, сидящую рядом с Сиренной. Она опустила защитный барьер — больше не обнимает себя руками — и теперь греет ладони у огня. Пламя пляшет на ее лице, из-за чего щеки кажутся впалыми и изможденными. Это всего лишь игра света, на самом деле она выглядит иначе, и все же это отражает то, что она, я знаю, чувствует: она в ловушке, истощена, напугана, загнана в угол. Мое сердце затапливает нечто, похожее на печаль. Хейли Сент-Патрик поселилась внутри моего тела, как вирус, вызывая симптомы, которых я никогда раньше не испытывал.

— Даже статус Старшего брата ее не спасет, — продолжает Зейн, пока я не свожу с нее глаз. — Фигуры пришли в движение, Прист, твои враги объединяют силы, и каждый, кому ты когда-либо перешел дорогу, теперь ищет возможность нанести удар. — Он останавливается рядом со мной, прослеживая направление моего взгляда. — Каждым своим шагом с ней на публике ты подставляешь свое единственное уязвимое место. Они это видят.

— И что ты предлагаешь мне делать? — спрашиваю я вполголоса. Зейн глубоко вздыхает и потирает лоб, принимая тот факт, что это максимум, на что я готов в плане признания своих чувств к Хейли.

— Работай на опережение, — говорит он, опускаясь в ближайшее кресло с бокалом в руке. — Я понимаю, почему ей нужно выходить в свет. Теперь вы вне того дома. Можете оставаться здесь, в отеле, сколько захотите, пока все будут думать, что мы готовим ее для шоу на «HQ». Я подниму шум внутри Ордена, буду вовсю трубить о том, что ты защищал мой актив.

Я выгибаю бровь.

— И это должно обмануть Орден? Ты, из всех людей, проталкиваешь модель из «ОнлиФанс» в мейнстримные медиа как звезду? Только потому, что твоя жена — акционер этого канала?

— О, для Ордена это будет иметь идеальный смысл. Они знают толк в хорошем бизнесе, — с ухмылкой произносит Зейн.

— Возможно, для таких игр уже слишком поздно, — говорю я, наблюдая за тем, как Хейли вежливо слушает Сиренну. Ее плечи немного расслабились — знак того, что ей становится комфортнее, что не должно меня удивлять, учитывая умение Сиренны ладить с людьми. — Если они что-то заподозрят, то она уже под прицелом.

Он ставит бокал на столик.

— На данный момент они не знают наверняка, что у тебя нездоровая фиксация на ней. Что бы они ни услышали дальше, мое сегодняшнее вмешательство все равно даст тебе право на презумпцию невиновности.

— У меня нет никакой фиксации...

— Ты не можешь перестать на нее смотреть, — обрывает он меня, и я резко перевожу на него взгляд. — Даже сейчас ты пялился на нее, как голодный волк.

Я сажусь — это единственный знак того, что я обдумываю его идеи, но мой взгляд остается прикованным к Хейли, притягиваемый к ней словно магнитом. Я чувствую на себе взгляд Зейна, но к черту все. Я помог ему, когда Келли пыталась убить Сиренну, так что вполне могу позволить ему ответить услугой на услугу.

— Шеффилд довольно скоро побежит с докладом во Дворец Лавлессов, — говорю я. — Возможно, он уже в пути, пока мы тут разговариваем. Что же касается твоего вмешательства, Келли поймет, что в нем есть какой-то подвох.

— Это правда, я не успел продумать план «Б», когда влез, — говорит он с самодовольной ухмылкой. — Но сейчас у меня есть пара идей.

— Я слушаю.

Зейн переводит взгляд на жену, будто это помогает

— Когда Шеффилд попытался заявить на нее права, полностью выведя ее из-под твоего контроля, он поставил под удар твою миссию. Окажись она в его распоряжении... — Он осторожно подбирает это слово рядом со мной, словно размахивает красной тряпкой перед быком. — Все твои зацепки по сталкеру, а это сейчас главная угроза для Ордена, были бы обрублены. Так что тебе пришлось противостоять Шеффилду и помешать ему по собственной тупости просрать дела Ордена. Потому что этот придурок слишком туп для своего же блага и чуть не устроил кровавую баню, пока я не вмешался и не разрядил обстановку.

— Значит, они подумают, что я чуть не пришил этого ублюдка исключительно ради блага Ордена, — заключаю я.

— Именно. Все ради миссии. Я могу попросить аудиенцию завтра первым же делом и изложить им эту версию. Меня примут незамедлительно. — Конечно, примут. Он же Зейн Торнгрен. — Я скажу, что я единственный, кто понимает твои истинные планы, потому что я единственный человек, которому ты доверяешь, и... — его губы кривятся в ухмылке, —...потому что я твой лучший друг. Или, скорее, единственный.

Я смотрю прямо перед собой, планируя следующие шаги.

— Ты не собираешься это оспаривать? — спрашивает он, склонив голову набок.

— Какой смысл? Ты все равно будешь держаться за это до последнего.

— Что есть чистая правда, брат, — он хлопает меня по спине. — В смысле, Старший брат.

Эти слова призваны вернуть нас к очевидному факту, о котором все молчат: я — Железный Клирик высшего ранга. Я обязан соблюдать целибат и выбивать из себя похоть плетью, когда она задирает свою уродливую голову. Резать кожу на своем члене, если он хоть раз затвердеет из-за женщины.

Я расправляю плечи, чувствуя, как они затекли под тяжестью моих обетов. Целибат. Дисциплина. Преданность делу. Я выжег эти обеты на своей плоти, словно священное писание, а теперь Хейли Сент-Патрик угрожает пошатнуть сам их фундамент.

Зейн пристально наблюдает за мной, читая тишину так, как он делал это всегда. Затем он откидывается в кресле с видом умудренного опытом человека.

— Ты планируешь полностью оборвать с ней связь, когда все закончится, и переждать собственные чувства. Но я был на твоем месте, брат, и мне жаль разрушать твои иллюзии, но это не сработает. Жар не утихнет. Станет только хуже. Это отравит твою кровь до такой степени, что одна лишь мысль о ней с другим мужчиной будет вызывать у тебя тошноту. И самое паршивое?

Он поднимает бокал и салютует им в мою сторону.

— Она пойдет дальше. — Затем он делает глоток.

Желвак на моей челюсти дергается.

— Хватит.

Но ублюдок, конечно же, не затыкается.

— Она исцелится, — продолжает он своим вкрадчивым и смертоносным голосом. — А ты будешь притворяться, что это тебя не уничтожает. Будешь твердить себе, что у тебя и прав-то на нее никогда не было, но... — он взбалтывает напиток, и эта короткая пауза так же мучительна, как и его слова. — Не успеешь оглянуться, как твоим любимым занятием станут фантазии о том, как бы прикончить каждого бедолагу, которому доведется ее коснуться. И сколько бы ты ни порол себя, сколько бы ни кромсал собственную плоть, в итоге ты станешь серийным убийцей. Тем, кто проводит ночи, наблюдая за женщиной через скрытые камеры, которые он расставил по всему ее дому, не спит и не ест из-за всепоглощающего голода.

Змея в моей груди извивается.Я уже это чувствую.

Я вскидываю взгляд на Зейна, резкий и смертоносный.

— К чему ты клонишь?

Он подается вперед, упираясь локтями в колени.

— К тому, что на отрицание времени нет. Нравится тебе это или нет, Прист, но тебе нужно запустить процесс и сложить полномочия Старшего брата.

Я смотрю на него как на сумасшедшего, а затем разражаюсь смехом — достаточно тихим, чтобы он не долетел до девушек.

— Клирик не может просто так уйти в отставку, Зейн, ты сам это знаешь. Нас посвящают на всю жизнь. Мы живем, чтобы служить Отцам Кузницы и их самым эксклюзивным клиентам — в данном случае Ордену. — Я бросаю взгляд на Хейли. — И даже если бы это было возможно, это лишь поставило бы ее под удар. Как моя женщина, она никогда не будет в безопасности. Кто-то всегда будет наблюдать, выжидая подходящего момента, чтобы... — Я проглатываю конец фразы. Я даже произнести это, блядь, не могу. Я качаю головой, чувствуя, как все, что стоит между нами, тяжелым грузом ложится на плечи. — Это невозможно. Гребаный тупик. — Я ослабляю воротничок, словно пытаюсь освободиться от оков.

Зейн проводит рукой по волосам, озираясь по сторонам, будто у стен могут быть уши.

— На самом деле, способ есть.

Он говорит это так тихо, что я не уверен, правильно ли расслышал.

— Триумвират Ордена, — поясняет он. — Трое высших руководителей имеют власть освобождать Клириков, если они запрашивают их для службы внутри самого Ордена.

Я готов врезать этому ублюдку по лицу.

— Думаешь, я этого не знаю? Таков закон, но на практике это никогда не применялось. К тому же, соответствующий Клирик должен совершить нечто грандиозное, а мы совершаем великие дела ежедневно. Выделиться невозможно. Я мог бы принести им головы самых могущественных мировых лидеров, и этого было бы недостаточно.

— Или, — произносит Зейн, и в его ярко-голубых глазах вспыхивает хитрость, — мы могли бы шантажировать одного из них.

Ладно, эту идею я готов рассмотреть.

Шантажировать члена Триумвирата — Клайва Фаррана, Джулиано Санпьетро или Мариуса Лавлесса. Безопаснее было бы прогуляться по зоне боевых действий голым и без оружия, и все же это мой единственный шанс на... на что?

Не то чтобы Хейливыбралабы быть со мной, представься ей такая возможность. Хочет ли она трахнуться со мной? Конечно, она бы швырнула мне свою девственность, как фейерверк на Четвертое июля. Она бы позволила моему огромному члену истерзать ее узкую киску, но строить со мной настоящие отношения? Да она скорее сбежит с этой гребаной планеты, особенно если узнает, что я натворил.

Если она узнает ту единственную тайну, которую я никогда не смогу ей открыть.

Кроме того, даже если бы я смог сделать свои извращения приемлемыми для нее, это значило бы превратить ее в нечто столь же гнусное, как я сам. Но еще до того, как это случится, я буду токсичным до мозга костей. Я замучаю ее расспросами о парнях, которых она рисовала в своем дневнике, о членах, которые она видела, о том, не списан ли вибратор, которым она пользовалась в «Ночь безрассудных», с достоинства ее любимого

И даже если бы она по какой-то абсурдной случайности влюбилась в меня, стать моей было бы для нее пожизненным приговором. Хейли с ее мечтательными глазами просто чахла бы рядом со сломленным ублюдком, чье тело покрыто шрамами и который держал бы ее под замком точно так же, как Бобби.

Я бы поглотил ее. Погубил.

Нет, Хейли не место в моем извращенном мире на цепи. Она должна быть там, снаружи, наслаждаясь тем, чего жаждет больше всего — свободой. И все же мысль о том, что она покинет мою орбиту, кажется хуже, чем быть запоротым до смерти.

Зейн наблюдает за мной, видя мою тишину насквозь. Он знает, что гниет у меня внутри, потому что когда-то это гнило и в нем самом. По крайней мере, ему удалось превратить это в нечто полезное и для него, и для Сиренны.

— Ты думаешь, что ей будет лучше без тебя. — Конечно, этот подонок прочитал мои мысли.

Я ничего не отвечаю.

Зейн качает головой.

— Ты так и не врубился, да? Ты уже увяз по уши. — Он подается вперед, понижая голос еще сильнее. — Она уже твоя, Прист. Знает она об этом или нет. Шеффилд это понял. Именно поэтому он попытался заявить на нее свои права. Но даже если тебе удастся спасти ее от всего этого и ты ее отпустишь, когда-нибудь она будет принадлежать кому-то другому. И ты не вынесешь, если это будет кто-то, кроме тебя.

Я потираю ладони, пытаясь сдержать бушующую во мне жажду насилия.

— Давай сделаем это, — настаивает Зейн. — Ты же знаешь, я прикрою тебя на каждом шагу. Что ты теряешь?

— Ее.

И не только ее тело. Не только мечту сломить ее так, чтобы только я мог собрать ее заново.

Я потеряю ее доверие. То самое доверие, что светилось в ее глазах, когда она садилась сегодня в твою машину; доверие, с которым она встречает меня каждый раз, когда я вхожу в гостиную в доме. И, возможно, я потеряю тот крошечный шанс, что она когда-нибудь меня полюбит, даже если из этого ничего и не могло бы выйти.

Зейн лениво постукивает пальцами по бокалу, прежде чем снова заговорить.

— Ты думаешь, что предопределил бы ее судьбу, но ты уже сделал это. В тот самый миг, когда вошел в ее жизнь.

Я свирепо смотрю на него:

— Мне не нужно, чтобы ты указывал на это, Зейн. Я прекрасно это осознаю.

— Нет, но тебе нужен гребаный план.

Я запускаю пятерню в волосы. В моей голове — зона боевых действий, мысли сталкиваются друг с другом, как танки.

Шантажировать Триумвират? Безумие. Оборвать связь с Хейли и уйти? Смертный приговор. Заставить ее навсегда принять меня в своей жизни?

Я наблюдаю, как отблески огня пляшут на ее коже, как двигаются ее руки, пока она разговаривает с Сиренной.

Как я вообще мог подумать, что смогу ей противостоять?

— Нет такого сценария, в котором ты ее отпускаешь, Прист, смирись с этим, — говорит Зейн, и я ненавижу его за то, что он прав.

Я ее не отпущу. Никогда бы не смог.

Глава 10

— Ты, должно быть, шутишь! — вскрикиваю я, как только дверь гостиничного номера за нами захлопывается.

— Мы остаемся здесь, пока проблема с Шеффилдом не будет решена, — ровным тоном заявляет Прист.

— И сколько, по-твоему, это займет? — хриплю я, задыхаясь от отчаяния. У меня осталось чуть больше недели до встречи со сталкером в «Параде». План состоял в том, чтобы заставить Приста доверять мне достаточно, чтобы я могла спокойно вести социальную жизнь до этого момента, а не в том, чтобы он еще сильнее затянул удавку охраны вокруг меня. Из своего тщательно охраняемого дома я, возможно, еще нашла бы способ выбраться, но отсюда? Из этой пятизвездочной тюрьмы, принадлежащей жене его лучшего друга?

Конечно, Сиренна — профи в том, как заставить девушку чувствовать себя непринужденно. Ее обаяние окутало меня мягче и теплее, чем огонь в уютном холле, соблазняя довериться ей. Даже открыться. Всего за несколько часов она дала мне почувствовать, что я могу рассказать ей что угодно, но я достаточно видела мир Ордена, чтобы опасаться таких людей, как она. Если в Сиренне Торнгрен что-то и очевидно, так это то, что она чертовски крутая бизнес-леди. Она была такой еще до встречи с Зейном, а на ее место не попадают, не умея перерезать глотку, когда того требует ситуация.

— А как же Даклинг? — в панике протестую я. — Я не могу оставить ее одну на несколько дней. Сталкер... если он подумает, что я пытаюсь его кинуть, он убьет ее.

Прист резко разворачивается, и его золотистые глаза впиваются в мое лицо. Мне стоит огромных усилий не зажать себе рот рукой. Черт.

— Что ты только что сказала? — спрашивает он размеренно, и его голос звучит как шелковая ловушка.

В горле пересыхает. Я плотно сжимаю губы, но уже слишком поздно.

Его золотистые глаза вспыхивают чем-то более темным, чем просто подозрение. Прист не просто слушает — он препарирует. И я только что сама вручила ему нож.

— Ты не знаешь, какой становится Даклинг, если меня нет рядом дольше нескольких часов, — быстро говорю я. — Она раздерет тот новенький красивый диван, который ты купил, перевернет миску с едой, как капризная дива в истерике, и назло нассыт мне на подушку.

Это почти правда. Даклинг — та еще маленькая зараза, но мое паническое объяснение не вводит Приста в заблуждение.

Он молчит. Просто продолжает сверлить меня своим убийственным взглядом.

— Тебе ведь не хочетсясноваменять этот симпатичный диван, верно? — Моя щека дергается, отчего улыбка на лице становится дрожащей. Черт, если и был момент, когда мне стоило выпустить наружу свою «крутую» сторону, то это сейчас, но я не могу. В нынешнем спокойствии Приста есть что-то от крадущегося хищника, и жизни тех, кого я люблю, зависят от того, как я сейчас разыграю свои карты.

Я заставляю себя небрежно вздохнуть:

— Пожалуйста, давай просто поедем домой.

— Нет. — Он делает шаг ближе, и я инстинктивно пячусь, пока не упираюсь подколеньями в кровать.

— Ты не можешь снова это провернуть, — настаиваю я, не в силах скрыть нотки отчаяния в голосе. — Ты не можешь меня запереть. Ты знаешь, как сильно мне нужно…

— Я тебя не запираю.

Он замирает, нависая надо мной, словно окончательный приговор. Я смотрю на него снизу вверх, в эти уникальные золотые глаза

— Поспи, — приказывает он, и его взгляд скользит по моей фигуре; веки полуприкрыты, будто он устал или пытается что-то скрыть. — День был долгим, тебе нужен отдых. Завтра важный день.

С этими словами он разворачивается, но я хватаю его за руку, не давая увеличиться дистанции между нами.

— Почему? Что завтра?

Он останавливается, но не поворачивается ко мне лицом.

— Это сюрприз.

— Сюрприз? С каких это пор мой телохранитель готовит мне сюрпризы?

Между нами повисает тишина, но затем его ладонь ложится на мою, и мое сердце совершает прыжок. Проклятье, это происходит каждый раз, когда он хотя бы задевает меня.

— Завтра, — в его голосе звучит стальной контроль. Его большой палец проводит по моим костяшкам, затем слегка надавливает — знак, чтобы я его отпустила. Перехватывает дыхание, и я просто не могу этого сделать.

— Ты не можешь сейчас уйти, — спорю я. — Нам столько всего нужно обсудить. Вечеринка Белль, то, что ты сделал с Шеффилдом, почему Зейнна самом делевмешался.

Он глубоко вздыхает, и его спина кажется еще шире. Боже, этот мужчина огромен. Внутри меня пробуждается нечто — болезненная жажда быть истерзанной и захваченной им. Я плотно зажмуриваюсь, чтобы перекрыть поток своей энергии, направленный на него. Может, он не уходит, потому что чувствует каждую мою грязную мыслишку и ему любопытно, как далеко они зайдут?

Клянусь, разжать пальцы и отступить — самое трудное, что я когда-либо делала. Фрустрация ощущается почти физически, и я с силой впиваюсь зубами в нижнюю губу — достаточно больно, чтобы перестать цепляться. С меня хватит и того, что он видел мои видео и рисунки. Не нужно становиться еще более жалкой.

Он наполовину оборачивается, его глаза находят мои, и в них проскальзывает то, чего я никогда раньше не видела — мягкость. Мой взгляд замирает на нем. Я забываю о сталкере, об Ордене, обо всем, что я от него скрываю.

— Хейли? — Даже в звуке моего имени чувствуется мед, но когда он произносит следующую фразу, жестокая реальность возвращается, подобно пощечине. — Постарайся не придавать этому слишком большого значения. Всему этому.

С тем же успехом он мог бы вылить мне на голову ведро ледяной воды. Но самой пугающей мыслью после того, как за ним закрылась дверь моего гостиничного номера, стало осознание: он в точности знал, что происходило в моей голове, в моем теле. Именно поэтому он решил меня отрезвить.

Я собираюсь с духом и иду в душ, бормоча под нос проклятия. Остановившись перед зеркалом, я пристально вглядываюсь в свое отражение.

— Он Старший брат Железных Клириков. Он соблюдает целибат, он машина для убийства и психопат. — Я повторяю эти слова несколько раз бледной версии себя, смотрящей из зеркала усталым лицом. Эта ночь была запредельно изматывающей, и, вероятно, поэтому боль унижения ощущается не так остро. Никогда еще я не была так благодарна за эмоциональное истощение, как сейчас, когда я погружаюсь в горячую ванну и закрываю глаза, а за моими веками начинает обретать форму новая сцена для моего дневника.

Я стараюсь выглядеть максимально эффектно, когда Прист стучит в дверь моей спальни около полудня. Вскинув подбородок, я расправляю плечи, надеясь, что выгляжу такой же собранной, как выглядела бы Сиренна в этом кремово-белом костюме-двойке, который я одолжила из ее гардероба.

Она уступила мне люкс, предназначенный для нее и Зейна. Лишь ограниченному числу сотрудников было дозволено обслуживать нас, но я не сомневаюсь, что шепчущиеся горничные, которых я встретила утром, разнесли сплетни далеко за пределы своего узкого круга. К этому моменту весь отель, должно быть, гудит от историй о телохранителе-Клирике и его клиентке.

Его глаза сканируют мою фигуру.

— Ты готова. — Это констатация факта, а не вопрос.

Я задираю подбородок еще выше, вспоминая, как касалась его прошлой ночью — и как мне нужно сохранить лицо сегодня.

Несмотря ни на что, я должна скрывать свои чувства.

Прист Уорд никогда не должен узнать, что он во мне пробуждает. Каково это было — наблюдать за ним, когда он был готов разорвать Шеффилда ради меня. Видеть, как он оценивает рыскающих вокруг телохранителей, словно машина для убийства, до белизны в костяшках сжимая рукоять охотничьего ножа. Смотреть, как его лицо, красивое, будто у звезды блокбастера, каменеет с той решимостью, которая означает перерезанные глотки.

Это не должно было возбуждать меня так сильно, но, видит бог, я не могла с собой совладать.

Он выглядел так, будто готов начать войну ради меня, и этот образ не давал мне покоя. Из-за него я ворочалась всю ночь. Как сумасшедшая, я перерыла все ящики в поисках ручки и бумаги, а когда наконец нашла то, что нужно, я перенесла его лицо на лист... а потом довела себя до оргазма, глядя на этот рисунок.

Прямо сейчас он спрятан под матрасом.

Я прочищаю горло, запирая эту мысль там, где она не заставит мои щеки вспыхнуть. Если это случится, он прочтет все по моему лицу, и я просто захочу умереть.

— Итак, — начинаю я снова, стараясь не вытирать вспотевшие ладони о юбку-карандаш, — я наконец узнаю что-нибудь об этом сюрпризе?

— Могу сказать лишь то, что ты почувствуешь себя слишком нарядной, — он переводит взгляд на тугой пучок, который я закрепила на макушке, чтобы волосы выглядели гладкими и безупречными. — И слишком причесанной.

— Ну, раз ты отказываешься мне говорить...

Он отступает от дверного проема прежде, чем я успеваю закончить фразу, пропуская одну из утренних горничных. Она семенит мимо, неся в руках стопку сложенной одежды и едва смея взглянуть на Приста, когда торопливо проходит мимо него.

Да, Прист действительно так действует на людей.

И дело не только в его внешности, хотя, видит бог, она играет огромную роль. В том, как он стоит, есть нечто свирепо контролируемое. Прист не просто присутствует в комнате — он доминирует в ней.

Горничная кладет одежду на кровать; ее движения мелкие, осторожные, избегающие, будто она боится занимать слишком много места в его присутствии.

Не могу сказать, что я ее не понимаю.

Я перевожу взгляд на одежду, которую она раскладывает на кровати: стильно порванные черные легинсы, безразмерный свитер с

— Я не понимаю, — говорю я, глядя на одежду, а не на него. — Зачем здесь...

— Просто надень это. Поверь, там, куда мы направляемся, тебе будет гораздо удобнее.

Дорога проходит в тишине.

Я украдкой смотрю на Приста, на то, как утренний свет очерчивает его точеную челюсть, подсвечивая холодную брутальность лица. Весь он состоит из острых углов и сдержанности, отчего этот чувственный, греховный рот кажется еще более недосягаемым. Какая нелепость, что эти губы никогда никого не целуют, и все же для меня это — божественная милость. Пусть это эгоистично, но одна мысль о Присте с кем-то другим ввергает меня в ярость ревности. Если я не могу его коснуться, то пусть не сможет никто.

Да, я эгоистичная девчонка.

Я тереблю край свитера, думая о том, как он подбирал его для меня. После того как он вышел из номера, я распустила пучок и сделала два свободных хвоста; мои обычные кудряшки разгладились после тугой прически и теперь лежат мягкими морскими волнами. Мне понравилось отражение в зеркале, но нравится ли Присту этот стиль переросшей школьницы-эмо?

— Ты молчишь, — бормочу я, не в силах больше выносить тишину.

Он не сводит глаз с дороги.

— Тебе очень идет такая прическа, — заявляет он, будто просто отвечая на вопрос.

Я резко поворачиваюсь к нему. Откуда он мог знать, что я только что думала о волосах?

— Это суперсила Клириков? Чтение мыслей?

— Я не читаю твои мысли. — Его золотистые глаза на миг косятся на меня. — Я просто тебя знаю.

Дрожь пробегает по позвоночнику.

— Это совсем не жутко, ага, — я скрещиваю ноги и отворачиваюсь к окну.

— Возможно, я не меньший псих, чем твой сталкер.

Он произносит это достаточно тихо, чтобы слова пробрались под кожу, но прежде чем я успеваю что-то ответить, машина притормаживает перед сверкающей башней из стекла и стали, отражающей солнечный свет. Над входом, словно гигантские иероглифы из полированного хрома, красуется надпись: Gekko Animation Studio. Под ними — логотип в виде стилизованной ящерицы, чей хвост обвивает слово «studio».

Пока Прист направляет машину в подземный паркинг, я ловлю взглядом наше искаженное и множащееся отражение на зеркальных поверхностях.

Я медленно поворачиваю к нему голову, пульс бьет в висках.

Мой дневник.

Господи, он знает о моем дневнике.

— Как? — это все, что мне удается выдавить, голос срывается. Голова идет кругом, и перед глазами начинают плыть звезды.

Прист переводит рычаг коробки передач в режим парковки. Он отстегивает ремень безопасности и только теперь поворачивается ко мне. Внезапно под его пристальным взглядом я чувствую себя абсолютно раздетой. Но вместо ответа он просто открывает свою дверь, обходит машину и распахивает мою, замирая в ожидании.

— Идем. Нас ждут.

Он смотрит на меня сверху вниз всем грузом своего знания, протягивая руку, чтобы помочь мне выйти.

Это не случайность. Не совпадение. Это он — знающий меня так, как никто не должен знать.

— Какие еще люди? — ляпаю я первое, что приходит в голову, лишь бы не выглядеть ошарашенной идиоткой, вкладывая ладонь в его руку.

— Перестань задавать вопросы, Хейли, иначе в итоге испортишь весь сюрприз.

— Прист... — мой голос едва слышен. — Откуда тыузнал? — Я все еще надеюсь вопреки всему, что это не из моего дневника.

Проходит несколько секунд, прежде чем он заговаривает.

— Я знаю, что ты начала рисовать, когда больше не могла говорить с людьми. Твои рисунки были твоим убежищем, в них ты чувствовала себя в безопасности, пока Бобби не отнял это у тебя. К счастью, его подлость и идиотизм не смогли окончательно погасить твою искру. Ты до сих пор зарисовываешь вещи, которые тебя преследуют, вещи, которые ты хочешь, а потом ненавидишь себя за это — точно так же, как ты делаешь это с Hentai Hellcat.

Мое тело каменеет, кожу жжет изнутри. Прист наблюдает за моим внутренним крахом в реальном времени и, поскольку он — худший человек на свете, он делает то, что умеет лучше всего. Он наклоняется чуть ближе.

— И я знаю, что прямо сейчас, — его голос, словно медленное, порочное лезвие, вонзается в меня, — ты гадаешь,виделли я твой дневник.

Я перестаю дышать.

Мой взгляд лихорадочно мечется по его лицу в поисках признаков того, что он просто издевается надо мной, но не нахожу ничего, кроме власти и тьмы. Унижение подкатывает к горлу, пока не становится невыносимым и не начинает превращаться в гнев, дающий силы сопротивляться, бороться. Мое подсознание понимает: либо так, либо умереть от стыда.

— Знаешь что? Мне все равно, — выпаливаю я.

Прист улыбается грешной улыбкой, от которой дышать становится еще труднее.

— Правда?

Я расправляю плечи — не без усилий — и прохожу мимо него к выходу с парковки.

— Давай уже посмотрим на этот твой дурацкий сюрприз, чтобы я могла вернуться в свою пятизвездочную тюрьму, — бросаю я через плечо.

Прист негромко смеется, заставляя меня остановиться и обернуться с сердитой гримасой.

— Что-то смешное?

— Ничего. Просто забавно наблюдать, как ты притворяешься, будто не сходишь с ума от любопытства.

Я свирепо смотрю на него.

— Знаешь, однажды я убью тебя во сне.

Он выпрямляется во весь свой смертоносный рост и проходит мимо, так близко, что его дыхание едва касается моего уха.

— Даже с закрытыми глазами я все равно слежу за тобой.

Двери лифта разъезжаются, и увиденное перехватывает дыхание. Я замираю с открытым ртом, когда мы ступаем в нелепо огромный холл, стены которого увешаны массивными экранами с рабочими черновиками анимации. Зал наполнен хаосом творчества и смеха; художники толпятся у высокотехнологичных рабочих станций — все одеты примерно так же, как я, и сжимают в руках кружки с изображениями любимых персонажей аниме, а иногда и хентая.

Прист держится всего в шаге позади. Те, кто оказывается рядом, просто не могут его не заметить: они оборачиваются, разговоры стихают, а улыбки гаснут на их лицах. Снова этот «эффект Приста». Красота, угроза, римский воротник. Вся эта мощь, охраняющая девчонку с хвостиками.

Вокруг нарастает шепот на английском, японском и, кажется, корейском. Я пытаюсь различать

Рука Приста мягко ложится мне на предплечье, подавая знак остановиться и подождать, пока они подойдут.

— Клирик Уорд, сэр, какая честь принимать вас здесь, — говорит мужчина с широченной улыбкой, протягивая руку Присту. Клирик ее не принимает, ограничиваясь лишь сдержанным «благодарю». Мужчина неловко переминается с ноги на ногу, переводит внимание на меня и снова натягивает улыбку.

— Мисс Сент-Патрик, добро пожаловать в студию «Gekko», — говорит он, склоняя голову с копной взъерошенных волос и обесцвеченными кончиками. Он выглядит как типичный босс из сферы высоких технологий: нарочито небрежный в своей футболке с принтами из аниме и кроссовках (слава богу, не в тапочках), с тем налетом непринужденности, который почему-то неизменно кажется высокомерным.

Я пожимаю ему руку, когда он ее протягивает, просто чтобы избавить его от того же приема, который применил Прист. Похоже, Клирику доставляет удовольствие заставлять даже слегка заносчивых людей чувствовать себя дерьмом.

— Я Никлас Шоу, исполнительный директор студии, а это Кира Вонг, наш ведущий аниматор. — Он отпускает мою руку и указывает на женщину, подтянутую худощавую брюнетку с фарфоровым лицом и высокими скулами. За стеклами очков в толстой оправе, уголки которых приподняты вверх, придавая ей сходство с кошкой, мелькает недюжинный интеллект.

— Рада познакомиться, — говорит она, прижимая планшет к груди одной рукой и протягивая мне другую. — Я так много слышала о вашем таланте. — Ее взгляд на мгновение перескакивает на Приста, но быстро возвращается ко мне.

— Неужели? — выдавливаю я с натянутой улыбкой и легким изгибом бровей. Желание поставить ее на место вызвано не тем, что она явно сомневается в моих способностях, а тем,какона посмотрела на Приста.

Она продолжает улыбаться, но видно, что это стоит ей усилий.

— Следуйте за мной, — говорит она, разворачиваясь, чтобы вести нас. — Клирик Уорд рассказал нам о вашей страсти к аниме, и хотя он отказал нам в возможности взглянуть на ваши «изысканные работы» — его слова, не мои, — она бросает взгляд через плечо, — я доверяю его оценке.

— Почему? — возражаю я с притворным спокойствием. Это заставляет ее замедлить шаг и посмотреть на меня с большим интересом. — Дайте угадаю. Потому что он высокий, мрачный и красавчик? — Я заканчиваю фразу смешком, но и она, и я знаем, что это не шутка.

Никлас останавливается у рабочего места; аниматоры расступаются, освобождая ему пространство.

— Работали на таком раньше? — спрашивает он, и я качаю головой, полностью поглощенная оборудованием. Я упорно трудилась, чтобы получить стажировку в одной из студий в Азии, прежде чем все полетело к чертям из-за Бобби, но это было самое близкое, насколько я когда-либо подбиралась к подобному месту.

Я провожу рукой по глянцевому краю планшета, пока Никлас объясняет принципы работы, а некоторые аниматоры подходят, чтобы продемонстрировать процесс. Вскоре один из них протягивает мне стилус и встает за спиной, пытаясь направить мою руку.

— Она справится сама, — рычит Прист, и рука парня тут же отлетает от моей.

— Конечно, — бормочет тот.

Да уж. Нам определенно нужно будет поговорить о том, как он запугивает людей.

Нам вообще нужно обсудить многое, включая то, что он читал мой дневник без разрешения, хотя он наверняка заявит, что делал это в поисках информации о сталкере и моей сомнительной онлайн-активности. Он всегда может просто назвать это «расследованием». И, возможно, так оно и было, учитывая, как он в итоге распорядился полученными знаниями: он привез меня сюда, чтобы я исполнила свою мечту. По сути, мои секреты научили его тому, что я люблю и в чем нуждаюсь, и посмотрите, что он делает с этим уроком.

Все, что происходит сейчас, происходит благодаря Присту Уорду.

Я вожу стилусом по экрану, и хотя ощущения отличаются от карандаша и бумаги, мне требуется совсем немного практики, чтобы привыкнуть. Сначала я подражаю движениям других аниматоров, разминая кисть, и копирую некоторые эскизы с экранов, но когда замечаю рядом Киру, приковавшую свой экспертный взгляд к моей работе, я воспринимаю это как вызов. Первым штрихом я набрасываю ее челюсть — впечатляющую, хоть я и сомневаюсь в ее природном происхождении, — затем ее такой же хорошенький, но сделанный нос, глаза и волосы. Вместо ее ботанского наряда я «одеваю» ее в украшения от Tiffany, туфли Jimmy Choo и сумку Dior.

— Так больше подходит твоему вайбу, — говорю я ей, не отрываясь от работы.

— Должна признать, — шепчет она, подавшись ближе, — ты действительно талантлива.

Восторг, который я испытываю от ее слов, выдает, что я жаждала ее одобрения с самого начала. В следующую минуту она предлагает сцену, и я делаю набросок.

Когда приходит время перерыва, я обнаруживаю, что иду в кофейную зону с неожиданно разговорившейся Кирой. К тому моменту, как она делится со мной своим фитнес-боксом, выясняется, что у нас общая страсть к хентаю — вот так просто, будто это самая естественная вещь в мире, которой не стоит стыдиться. Мы громко смеемся над особенно кринжовой сценой в одном из новых сериалов, когда я замечаю Приста: он разговаривает с группой строго одетых мужчин и женщин за стеклянными стенами лаунджа.

— Это совет директоров, — говорит Кира, ковыряя деревянной вилкой в контейнере. — Полагаю, твой мужчина уже ведет переговоры о твоем контракте на стажировку.

Его глаза встречаются с моими через стекло, и я быстро отвожу взгляд.

— Он не мой мужчина, — отрезаю я.

— А жаль. Он явно хотел бы им быть.

Я резко поднимаю глаза на нее и вижу, что она наблюдает за Пристом. Я кошусь в сторону и вижу, что он снова переключил внимание на членов правления, что приносит облегчение. Меньше всего мне сейчас нужно снова брызгать на Киру ядом из ревности. Она, пожалуй, единственный человек из всех, кого я встречала, у кого так много общего со мной, и я бы не хотела это испортить.

— Напомнить тебе, что он мой телохранитель, и он соблюдает целибат, потому что принял сан? — говорю я, нервно тыкая вилкой в еду. — Сложная история, но на этом все.

— Он может быть кем угодно из этого списка, но это не меняет того факта, что он... — она прищуривается, — зациклен на тебе.

— Какую часть фразы «он мой телохранитель» ты не поняла? Он обязан

— О, милая. — Кира сочувственно кладет руку мне на плечо, словно утешает ребенка, живущего в мире иллюзий. — Ты так поглощена собственной влюбленностью в него, что действительно этого не видишь.

— Не вижу чего?

Она наклоняется ко мне и подмигивает:

— Того, как он смотрит на тебя, когда ты этого не видишь.

— И как же он смотрит? — спрашиваю я как можно более небрежно перед тем, как отправить кусок в рот, но на самом деле я просто заглатываю наживку.

— Так, будто пытается запомнить каждый чертов дюйм твоего тела. Пока ты рисовала, он впитывал тебя взглядом, как какой-то псих. А когда тот парень взял тебя за руку, чтобы показать, как рисовать? Прист проделал взглядом дыры в его черепе, словно уже прикидывал, где закопать труп. — Затем, наколов на вилку брокколи, она вздыхает: — Что бы я только ни отдала, чтобы мужчина так по мне сох. Это же мечта любой девушки, а ты живешь в ней и даже не осознаешь этого.

— Кстати, о мечтах, — произношу я, уводя тему в сторону, пока не начала строить надежды из-за слов женщины с явно гиперактивным воображением. — Моя стажировка здесь. Как ведущий аниматор, ты бы дала на нее согласие?

— Девочка, — говорит она, бросая деревянную вилку в контейнер и вытирая уголки рта пальцами, — я могу сказать тебе только одно: твое место здесь. Я бы сама приплатила, чтобы ты была в моей команде. Наберешься немного опыта, и ты дашь нам чертовское преимущество перед любыми конкурентами.

Мои губы растягиваются в такой широкой улыбке, что щекам становится больно. Это лучший комплимент, который я когда-либо получала, и меня переполняет благодарность к человеку, который сделал это возможным.

Этой энергии нужен выход, поэтому я с радостью соглашаюсь, когда Кира предлагает мне воспользоваться ее отдельным кабинетом, чтобы провести вечер за рисованием. Я все еще здесь, хотя все остальные уже разошлись, а Прист все еще обсуждает дела с советом директоров в кабинете исполнительного директора — единственной комнате, отделенной настоящими стенами и дверями для полной приватности. Сомневаюсь, что это имеет хоть какое-то отношение к моей стажировке. Зная Приста и его влияние, я уверена, что он уладил этот вопрос за считанные минуты. Значит, это что-то другое, вероятно, связанное с его собственными интересами, но я не жалуюсь. Я одна за рабочей станцией в одной из самых известных анимационных студий мира.

Время отступает на задний план, когда на город опускается ночь; мой стилус плавно скользит по экрану. Я двигаюсь легко, почти не концентрируясь на технических деталях, пребывая в смеси блаженства и восторга. Штрихи рождаются где-то в глубине, в темном месте, которое я обычно посещаю только в своем дневнике, но на этот раз мне хорошо. Это кажется правильным.

Я рисую сцену, которая начинается с его рук. Эти смертоносные руки, сомкнутые на горле девушки — моем горле — властные и жестокие. Затем я набрасываю его мощную фигуру, загоняющую хрупкое тело девушки в ловушку, доминирующую над ней. Я продолжаю, рисуя римский воротник на его шее — суровое напоминание о каждом грехе, который олицетворяет этот образ. И самое лучшее я оставляю напоследок: его лицо, эти золотисто-зеленые глаза с тяжелыми веками, опасные от вожделения.

Я убираю руку и склоняю голову, рассматривая то, что успела создать. Мой собственный набросок состоит всего из нескольких общих линий, но он передает мое сходство достаточно точно, чтобы чувствовалось: именно я — объект его вожделения в этой сцене. Наверное, стоило бы на этом остановиться, но маленький дьяволенок на моем плече шепчет:«Иди дальше. Мы можем получить гораздо больше». Я нахожусь в настоящей анимационной студии посреди ночи — лучшей возможности просто не придумать. В следующий раз здесь снова будет полно людей, так что это мой единственный шанс прочувствовать, каково это — быть поцелованной им. Пристом Уордом.

Я снова опускаю стилус на гладкую поверхность и начинаю прорисовывать следующий этап, когда тьма за моей спиной обретает голос.

— Немного отличается от твоих обычных работ, не так ли?

Я замираю со стилусом в руке.

— Как... — я осекаюсь и прочищаю горло. — Как долго ты там стоишь?

— Достаточно долго, — отвечает он тем самым обволакивающим бархатным голосом со стальными нотками, от которого по моему позвоночнику неизменно пробегает дрожь.

Он уже прямо за мной, смотрит на рисунок через мое плечо. Я чувствую, как его присутствие сгущается вокруг, словно надвигающийся шторм.

— Так ты видишь нас? — спрашивает он, и его голос напоминает медленное скольжение окровавленного лезвия по шелку. В студии внезапно становится тесно, а стены кажутся слишком близкими.

Я закусываю нижнюю губу, глядя на набросок перед собой — мои обнаженные мысли, мою погибель. Сердце колотится о ребра. Я тянусь к экрану, намереваясь стереть все к чертям, но его ладонь накрывает мою. Ее тепло разливается по мне, как яд.

Я медленно поднимаю на него взгляд, прямо в его глаза, и— боже, помоги мне!В полумраке его взор полон такой интенсивности, а челюсть так напряжена, будто он сдерживает нечто первобытное — вспышку насилия или безудержное желание. С ним это всегда тонкая грань. Дыхание перехватывает, но я не могу перестать смотреть, вспоминая слова Киры и гадая, может ли это быть хоть каплей правды.

— Тебе не стоит так на меня смотреть, — вкрадчиво произносит он, и я клянусь, это звук чистого греха.

— Как? — едва выдыхаю я.

— Так, будто ты хочешь, чтобы я тебя погубил.

— Ты уже это сделал.

Его губы приоткрываются, в глазах вспыхивает искра удивления. Это длится всего секунду, и я жду, что сейчас контроль снова покроет все слоем расплавленного железа, но какая бы эмоция ни захлестнула его сейчас — он больше не борется. Он отдается ей.

Его вторая рука движется — медленно, намеренно, пока мягко не смыкается на моем горле. Его прикосновение легкое, как шепот; кончики пальцев скользят по чувствительной коже прямо под челюстью.

— Ты искушаешь дьявола, кошечка.

От этих слов воздух покидает мои легкие, они обвивают ребра, увлекая меня на дно.

Его большой палец проводит по линии челюсти, приподнимая мой подбородок. Он медленно опускает лицо, пока его губы не оказываются в волоске от моих. В то, что это происходит наяву, верится так слабо, что перед глазами плывут звезды.

— Прист, — шепчу я, пока его взгляд мечется по моему лицу.

— Да?

Он ждет. Хочу ли я, чтобы он остановился? Хочу ли, чтобы продолжал? И если второе — сделает ли он это?

Я

Я задираю подбородок выше, приглашая его взять больше, пока его пальцы на моем горле сжимаются крепче. Я чувствую это в жаре его тела, в его прикосновении.

Желание. Сдержанность. Борьба.

Битва, которую он проигрывает. И я собираюсь дать ему последний толчок. Я осторожно прижимаюсь своими губами к его, полностью вверяя себя его хватке на моем горле, а он просто позволяет этому случиться. Когда я снова смотрю ему в лицо, борьбы больше нет. Ее сменило абсолютное, беспощадное намерение.

— Это ошибка, — хрипит он.

— Разве? — Должно быть, я совсем потеряла голову, потому что мой голос звучит вызывающе, соблазнительно.

Я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы снова коснуться его губ, на этот раз смелее. Он позволяет этому длиться секунду, вторую, а затем мир кренится.

Его хватка на моем горле становится опасно крепкой, фиксируя меня на месте, когда его рот полностью накрывает мой. Он не спеша смакует каждую мою губу, посасывая их, а из его груди вырывается восхитительный бархатистый звук.

Первое касание его языка подобно мягкому накату волны на берег. Медленное, но опьяняющее. Мои глаза закатываются, я отдаюсь его теплу, широте его груди, когда его рука обхватывает меня и притягивает вплотную.

Звезды пляшут перед глазами: его поцелуй крадет мой кислород, мое тело прижато к его невероятно твердой фигуре.

— Скажи мне остановиться, — рокочет он в мои губы.

Я вдыхаю его аромат — смесь осенней листвы и сексуального злодея, — и вцепляюсь кулаками в его клирикальный пиджак.

— Не скажу.

— Тогда ты обрекаешь нас обоих.

— Но ты хочешь продолжать, — шепчу я.

— Я также хочу разнести этот мир в щепки, лишь бы оставаться на этом задании дольше, чем положено, — гремит он, его огромная ладонь накрывает мою спину, вжимая меня в свою грудь. — Но как ты думаешь, хорошая ли это затея?

То, как это прозвучало — с явным намеком на то, что по пути он определенно причинит вред другим людям, — заставляет меня уклониться от ответа.

Медленно его рука разжимается, он отворачивается, вцепляясь в стол так, будто ему нужна опора. Я касаюсь своего горла; все мое тело ощущает утрату его близости. Я делаю шаг, чтобы сократить созданную им дистанцию, но он вскидывает руку.

— Нет. — Его голос хриплый, в этом единственном слове сочится мука.

Он выглядит так, будто только что совершил нечто необратимое, непростительное, и теперь отчаянно борется с собой, чтобы не повторить это снова. Видит бог, я хочу, чтобы он проиграл эту битву — хочу так сильно, что это причиняет боль.

— Это больше никогда не должно повториться, — выносит он вердикт. Контроль с боем возвращается в его голос. Рано или поздно он победит в этой схватке, и мне следовало бы позволить ему это.

Но я слишком эгоистична.

Теперь, когда я вкусила возможность нашего «мы», я не могу не цепляться за нее. Этот человек понятия не имеет, что он со мной сделал. Насколько это притягательно и пьяняще — знать, что я способна ввергнуть его в плотский грех. Я хочу, чтобы это было не просто призрачной возможностью где-то в облаках. Я хочу воплотить это в реальность.

Но когда он выпрямляет спину и снова смотрит на меня, его прекрасное лицо заковано в железную решимость. Это броня, которая в зародыше подавляет мою робкую уязвимость.

Я издаю прерывистый вздох, понимая: это та самая точка, где мне стоит остановиться. От этого зависит мое достоинство. А если и есть что-то, что я больше не готова терять, так это оно.

— Пошли, — приказывает он, и его голос теперь так пропитан контролем, будто он ни на мгновение его не терял. — День был долгим. Надеюсь, захватывающим.

— Потрясающим, — выдавливаю я, с трудом скрывая разочарование.

— Хорошо. Я рад, что тебе понравилось, — произносит он, ведя меня через ряды пустующих рабочих мест к лифтам. — Потому что впереди нас ждет еще много таких дней.

Если бы не его ранящее безразличие после нашего первого поцелуя, мое сердце подпрыгнуло бы от восторга. Но сейчас мой тон бесцветен:

— Неужели?

Он заходит в лифт, я следую за ним. Он нажимает кнопку подземной парковки.

— Именно так. Теперь у тебя есть стажировка в «Gekko». Оплачиваемая.

Я резко вскидываю голову, и при этих словах у моего сердца вырастают маленькие трепещущие крылья. Кира говорила, что так и будет, но услышать об этом как о свершившемся факте — совсем другое дело.

— Оплачиваемая?

Дело не в том, что мне нужны деньги. Hentai Hellcat позаботилась об этом, даже если Бобби и держит мертвой хваткой все мои счета. Но сама мысль о том, чтобы зарабатывать ихтак, занимаясь любимым делом в одной из самых известных анимационных студий мира? Это ощущается совершенно иначе.

— Спасибо. — Эти слова — самые искренние из всех, что когда-либо слетали с моих губ.

Остаток пути в лифте мы проводим в молчании, но когда двери открываются на подземной парковке, я больше не могу сдерживать вопрос.

— Почему ты сделал это для меня? — Осознает он это или нет, но это самый масштабный поступок, который кто-либо совершал ради меня. К тому моменту, когда он открывает дверь машины, чтобы я села, я чувствую себя самой ценной женщиной на свете. Это чувство настолько новое, что пугает. Я не знаю, как с ним справляться.

— В этом не было ничего особенного, — говорит он своим обычным ровным тоном. — Тебе нужно было новое направление в жизни. Ты не сможешь вечно мастурбировать на камеру для богатых парней.

С этими словами он захлопывает дверь, и весь мой мир с грохотом рушится обратно на меня.

Глава 11

Лучше, когда надежда умирает в зародыше, не успев разрастись в опухоль.

Прошло уже несколько дней, но мое сердце все еще болезненно отзывается на каждое движение Приста. Однако я усвоила: имитировать уверенность гораздо проще, когда я на него не смотрю. Не придавать значения тому, как он наблюдает за мной в студии, та еще задачка. Каждый раз, когда я бросаю взгляд в его сторону, он уже смотрит на меня. Но нет. Это ничего не значит.

Он просто выполняет свою работу — следит за мной, защищает меня. Именно это я твержу и Кире, когда она в очередной раз принимается указывать на его неусыпное внимание.

Другие стажеры хихикают,

— Тебе стоит попробовать поговорить с ними, — подбадривает меня Кира. — Они твои ровесники, студенты. Могли бы, знаешь, затусить где-нибудь. Мы, аниматоры, люди неловкие. Единственный способ для нас по-настоящему выпустить пар — это быть среди своих.

Неловкие люди. Аминь. Аминь и на неуклюжие попытки Киры спровоцировать ревность Приста, чтобы доказать свою правоту.

— Они и на пушечный выстрел ко мне не подойдут, — возражаю я. — Помнишь, там было что-то про моего телохранителя, который прожигает взглядом дыры в черепах?

Она косится на Приста через стеклянные двери. Он стоит с парой руководителей между стеклянной лестницей и голограммой строящегося анимированного орка. Мужчины то и дело подсовывают ему под нос свои планшеты, а их ассистенты суетятся вокруг, отвечая на звонки. Я прищуриваюсь, глядя на эту сцену и гадая, почему они ведут себя так, будто идет крупная сделка или важное слияние, и все зависит от Приста. Но тут его взгляд перелетает на меня, и он снова ловит меня на том, что я пялюсь.

Я резко отворачиваюсь, подставляя ему спину. Вот так. Пусть любуется — в конце концов, это все, что ему положено видеть. Я перебрасываю волосы через плечо и выше задираю подбородок.

Нет никаких причин, по которым он мог бы хоть на секунду заподозрить, что каждый раз, когда я ложусь спать, устроив Даклинг на подушке рядом с собой, я касаюсь своих губ. Я засыпаю, вспоминая наш поцелуй и то, как на следующий день он привез Даклинг в отель — его способ извиниться за то, что он натворил. Но с каждым днем его вкус тускнеет, оставляя после себя жажду, которая только растет, ненасытная, как черная дыра.

— Так, этот новый раскадровщик, о котором ты говорила, — обращаюсь я к Кире, пытаясь переключить внимание на наши планшеты.

— Успеем еще наболтаться об этом чертовом раскадровщике после обеда. — Она снова кивает в его сторону с заговорщицким видом. — Я наблюдала за тем, как он наблюдает за тобой.

— Можешь быть уверена, твое внимание не осталось им незамеченным, — парирую я, и мои пальцы так и летают по планшету, пролистывая новые эскизы раскадровки. Я отказываюсь в это втягиваться. Не дам заманить себя даже малейшему проблеску надежды. Что бы Кира там ни увидела, он хотел, чтобы она это увидела.

— Он уже убедился, что я не представляю для тебя опасности, так что вряд ли он тратит на меня хоть одну лишнюю мысль. Но все эти мужчины здесь... каждый раз, когда какой-нибудь парень смотрит на тебя так, будто может что-то предпринять, все его тело меняет положение. Это едва заметно, но это есть. Словно хищник, просчитывающий траекторию.

Я притворяюсь, что полностью поглощена панелями раскадровки.

— Я уже говорила и скажу еще раз: это буквально прописано в его должностной инструкции.

— Угу, полагаю, именно поэтому он каждый раз дергается так, будто из него выпускают кишки, когда ты от него отворачиваешься.

Прежде чем я успеваю ответить, со стороны руководства доносится какой-то шум. Громкие голоса, резкие и тревожные. Поза Приста изменилась — в его фигуре появилось такое натяжение, что у меня внутри все сжалось. Один из ассистентов лихорадочно что-то печатает в телефоне, его лицо смертельно бледно.

Кира прослеживает за моим взглядом.

— Что там происходит?

— Я не...

Взгляд Приста находит мой через всю комнату. В его глазах есть нечто такое, от чего у меня холодеет кровь. Он направляется к нам решительным шагом, уже что-то говоря в свою гарнитуру.

И в этот момент все экраны в студии гаснут.

Тьма длится всего несколько секунд, прежде чем вспыхивают огни аварийного освещения, заливая все вокруг жутким синим сиянием. Голограмма орка застывает на полуслове, его пиксели рассыпаются и мерцают.

Сердце колотится в груди, когда Прист добирается до нас и хватает меня за локоть.

— Нужно уходить. Живо.

Его голос звучит тихо, но в нем появилась резкость, которой я никогда раньше не слышала.

— Что происходит? — Я пытаюсь схватить свой планшет, но он тянет меня вверх, заставляя оставить его на столе.

— Здание заблокировано. — Он встает между мной и панорамными окнами, сканируя комнату, пока среди сотрудников ползут панические шепотки. — Система безопасности взломана.

Кира тоже вскакивает, ее глаза полны тревоги.

— Но это невозможно. Наши файерволы...

— Были именно тем, по чему они ударили в первую очередь. — Хватка Приста усиливается, он прослеживает движение у лестницы. Группа людей в костюмах спешит мимо с мрачными лицами. — Но не волнуйся, студия — не их конечная цель. — Его взгляд скользит по моему лицу, и слова больше не нужны.

— Сталкер? — шепчу я, но Прист едва заметно качает головой. Учитывая наш уговор, это не мог быть он. Это не имело бы смысла.

Где-то в темноте звонит телефон — обычный рингтон, заставляющий сразу несколько человек полезть в карманы. Вскоре комнату наполняет какофония звонков и вибраций.

— Боже правый... — чей-то голос дрожит в другом конце лаунджа.

Тут мой телефон вибрирует, и я, не раздумывая, лезу в задний карман узких джинсов и хватаю его. Провожу пальцем по экрану, и мое лицо бледнеет. На дисплее — фотография того самого окна, у которого я стою прямо сейчас.

— Все на пол! — командует Прист.

Люди бросаются на землю, но я мало что успеваю увидеть: Прист хватает меня за запястья и резко разворачивает, так что я врезаюсь спиной в его грудь.

В окно за нашими спинами впиваются бесчисленные глухие удары — звук напоминает падение тяжелых капель дождя.

Но этот дождь может убить.

С приглушенным звуком стекло за нами трескается. Я вижу это в отражении стеклянной стены перед нами: трещины медленно расползаются, словно паутина. К счастью, стекло пуленепробиваемое, но это не значит, что оно выдержит вечно.

Будучи прижатой к его телу, я чувствую каждое его движение за секунду до того, как он его совершает, и мое собственное тело послушно следует за ним. Но это ощущение длится лишь до тех пор, пока мы не достигаем двери. Там он снова разворачивает меня, и в следующий миг мы уже стремительно несемся вниз по лестнице. Его рука крепко обхватывает мои плечи, прикрывая меня собой сбоку.

Мы спускаемся всего на несколько пролетов, когда навстречу нам с нижних уровней вылетает целая армия Клириков. Мне и раньше доводилось слышать, как начальники охраны выкрикивают приказы, но слышать, как это делает Прист — совсем другой опыт. Его голос звучит так же эффективно и смертоносно, как и он сам; под

Вокруг одновременно происходит уйма головокружительных вещей, и мне остается только бежать в этом потоке, прокручивая в голове случившееся: Прист Уорд, не колеблясь ни секунды, защитил меня своим телом. Он никак не мог знать наверняка, что стекло выдержит. Он предпочел мою жизнь своей собственной, и теперь чертовски трудно «не придаватьэтомузначения».

Мы влетаем на подземную парковку и мчимся к машине, на которой приехали. Часть людей рассредоточивается к своим автомобилям; слышится шуршание кожи, они достают оружие, чтобы зачистить периметр. Прист тоже выхватывает пистолет, с летальной точностью меняя точки прицела, пока осматривает окружение. К тому моменту, как я запрыгиваю на пассажирское сиденье, сердце колотится как безумное.

Если это не дело рук сталкера, значит, кто-то другой пытается меня убить. Но кто? Может, один из тех извращенцев, что смотрят Hentai Hellcat? Должно быть, я озвучила этот вопрос вслух, потому что Прист отвечает на него, пока мы на полной скорости вылетаем из-под земли на ослепительный дневной свет.

— Исключено, — говорит он.

— Откуда такая уверенность?! — вскрикиваю я.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять: он знает, о чем говорит.

— Потому что я держу всех твоих обожателей на поводке, — произносит он, буквально выплевывая последнее слово. — Я знаю, что они едят, где они срут, где они, блядь, дрочат, и у каждого из них пушка нацелена прямо на яйца в режиме двадцать четыре на семь.

Кровь отхлынула от моей головы; меня вжимает в сиденье, когда он еще сильнее давит на газ.

— Это невозможно, — выдыхаю я. — Речь о тысячах людей.

— Потенциально опасны лишь сто из них. — Он одаряет меня оскалом, который больше похож на предупреждение, чем на улыбку. — А это легко решаемая задача для Клирика. Но для верности я проверил биографию каждого из них.

— Тогда кто это делает? — Я оглядываюсь через заднее стекло. Никто не пытается в нас стрелять — или, возможно, люди Приста их остановили.

— Кто бы это ни был, дело не в тебе. Это было предупреждение мне. И они использовали тебя, чтобы я его точно услышал.

Прошло уже несколько часов с тех пор, как мы вернулись в отель, но я никак не могу прийти в себя. Честно говоря, я ожидала от себя большей стойкости после всего, через что прошла за последние месяцы.

С тех пор как Бобби набрался наглости перегнуть меня через свой стол и пороть ремнем, пока не кончил в штаны, моя жизнь превратилась в свободное падение. Где-то между этим, моим «уходом в самоволку» с Hentai Hellcat и обнаружением мертвых охранников в моем доме, я должна была потерять душу. Видимо, не потеряла. Я все еще вижу кровавые следы на клетчатом полу и все еще гадаю, как, черт возьми, я смогу это пережить.

И вот я здесь, дрожу под одеялом, и только тихое мурлыканье Даклинг на соседней подушке служит мне утешением. Только в этот раз оно плохо помогает, ведь я влипла в самое глубокое дерьмо в своей жизни.

Прист решил, что нам нужно остаться здесь еще дольше, чем планировалось, теперь, когда в городе объявился новый злодей. Это делает встречу со сталкером в «Параде» невыполнимой задачей. Отель Сиренны — это крепость, пустая, если не считать Приста, меня и нескольких сотрудников, которым Прист разрешил остаться. В остальном же его люди патрулируют коридоры, превращая отель в настоящую тюрьму. Один вход. И никакого выхода.

Но в глухой ночи, когда персонал спит, а Клирики незаметно рассредоточены по постам, отель кажется чертовски жутким. Тишина неестественна, а скрип резных столбиков кровати заставляет меня содрогаться.

Мне стоит попытаться погрузиться в медитацию, чтобы уснуть. Или посчитать овец. Сделать что угодно, лишь бы получить необходимый отдых, но адреналин — та еще сука.

Я закрываю глаза, но стоит мне это сделать, как я снова слышу глухие удары пуль о толстое стекло, и веки сами распахиваются. Я ворочаюсь в постели, рычу и бормочу под нос, становясь все более раздраженной и чересчур чувствительной к звукам. Я цепляюсь за все: от почти храпа Даклинг до свиста сквозняка из неплотно закрытого окна. Звук то нарастает, то затихает, и какое-то время я могу думать только об этом, пока до меня не доходит.

Я резко сажусь в кровати.

В пятизвездочном бутик-отеле Сиренны нет окон, через которые мог бы проникать сквозняк.

Но звук есть — пусть и далекий, — и от него по коже ползут мурашки. Разум говорит, что мне стоит оставаться на месте, что именно такими вещами должны заниматься охранники. Но я ни за что не собираюсь проснуться и узнать о еще одной резне. Больше никто не потеряет жизнь из-за меня.

Борясь с каждым испуганным инстинктом, который делает меня человеком, я отбрасываю одеяло и ставлю босые ноги на пол. Я заворачиваю одеяло вокруг Даклинг так, чтобы она была скрыта от глаз, и медленно направляюсь к двери.

Я приоткрываю ее, заглядывая в тускло освещенный коридор вдоль деревянной балюстрады, оплетенной барочными резными узорами. Я напряженно прислушиваюсь к звуку, который, кажется, доносится с другого конца коридора, и недоумеваю, почему охрана его не проверяет. Если я его слышу, значит, и они должны были услышать.

Медленно я выскальзываю из комнаты и иду на равномерный хриплый звук, пока он не превращается в свистящий удар, рассекающий воздух. Чем ближе я подхожу, тем отчетливее слышатся хлесткие удары, но теперь я различаю и низкое мужское рычание.

Половицы скрипят под моими ногами при следующем шаге, и я замираю на месте. Хлесткие звуки тоже прекращаются, и на несколько секунд воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим гудением настенных ламп, стилизованных под канделябры и закрепленных на деревянных стойках. Я сжимаю подол ночной сорочки потными ладонями, проклиная себя за то, что надела это длинное белое полотно, которое превращает меня в идеальную мишень. Почему я выбрала ее, а не свою пушистую розовую пижаму с Сейлор Мун? Нет смысла обманывать саму себя — чтобы выглядеть сексуально, если Прист заглянет в мою комнату, и чтобы он пожалел о том, что оттолкнул меня в ночь нашего поцелуя. Именно поэтому я распустила кудри и нанесла ночной крем, придающий

Удары возобновляются, а вместе с ними — мужские стоны. Мои глаза расширяются: я начинаю понимать, что происходит, и почему охранники практически сбежали с поста.

Я иду на звук, осторожно ступая по предательским половицам, пока не дохожу до угла. Огибаю его, и мой взгляд падает на единственную дверь в конце короткого коридора. Коридоры здесь выстроены квадратом вокруг патио, которое служит главным вестибюлем внизу; все это окружает огромную барочную люстру, свисающую с потолка здания и не работающую с тех пор, как отель закрыли для гостей. Но эта комната спрятана в стороне. Я продолжаю идти к ней и осторожно поворачиваю ручку; сердце бьется так сильно, что я боюсь инфаркта. И все же я не могу остановиться, какими бы ни были последствия. С каждым дюймом, на который поддается дверь, тошнотворный свист плети становится все громче. Все мои инстинкты велят мне развернуться и уйти, но я просто не могу. Не стану.

Когда щель становится достаточно широкой, я заглядываю внутрь.

И перестаю дышать.

Свет уличных фонарей падает на фигуру мужчины, стоящего на коленях посреди комнаты перед кроватью размера кинг-сайз. Над ней на стене висит большой крест.

Его торс обнажен, и тусклый свет рисует линии и впадины его выточенных мышц золотом и густыми тенями. Он опускает плеть на собственную спину так, будто ненавидит себя — кожа уже разорвана, и ремень впивается в кровоточащую плоть. Кровь стынет в моих жилах, парализуя меня на долгие секунды.

Он успевает ударить еще раз, потом второй, третий — прежде чем я прихожу в себя и резко втягиваю воздух, прижимая ладонь ко рту. Он слышит это, и его глаза мгновенно поворачиваются в мою сторону.

В любой другой ситуации меня бы арестовали за то, что я это увидела.

Но не сегодня.

На этот раз мой взгляд скользит ниже по его телу.

Его тело испещрено шрамами, пересекающими самые суровые мышцы, какие я когда-либо видела. Я знаю мужчин, которые годами истязают себя тренировками и диетами, чтобы выглядеть так, но тело Приста — результат целой жизни дисциплины, войны, которую он ведет не только против мира, но и против самого себя.

Каждая линия его тела — история.

Каждая струйка крови — грех.

Его тело не просто выточено — оно выковано, и каждое волокно мышц — доказательство выносливости.

Есть и чернила. Черные строки писания тянутся по его ребрам, завиваются по предплечьям и обвивают запястья, словно кандалы. Все его тело — холст священного текста, так же как его руки — орудие святого наказания.

Но самый тревожный рисунок — крест, вытатуированный на груди прямо над сердцем.

Искаженная форма преданности.

Я должна двигаться. Должна что-то сделать.

Но я просто стою и смотрю.

Картина жестокая, и в то же время красивая.

Пугающая той особой, страшной красотой, которой может обладать только такой человек, как он: человек, живущий насилием, но почему-то защищающий меня от него любой ценой.

Все мое тело напрягается, ожидая, что он зарычит: «Уходи».

Но он этого не делает.

— Хейли.

Мое имя звучит на его губах как мучительная мольба — и, Господи, это действует на меня.

Меня заводит вид окровавленного мужчины на коленях.

Он продолжает смотреть на меня, будто напоминая себе, ради чего наказывает свое тело.

Затем снова поднимает плеть.

— Нет! — вскрикиваю я и бросаюсь к нему, падая на колени прямо перед ним.

Я хватаю его лицо руками и заставляю смотреть на меня.

И тогда его глаза находят мои. Темные. Измученные. Сокрушительные. Его кожа под моими пальцами горячая, лихорадочная. Он не отстраняется, но и не сдается.

— Ты не можешь так с собой поступать, — мой голос срывается от слез.

Он одаряет меня усталой улыбкой человека, смирившегося со своей судьбой.

— Могу. И должен.

— Ради чего?! — в отчаянии вскрикиваю я, пытаясь встряхнуть его. Его улыбка становится теплее, такой человечной, что это пробивает брешь в самом центре моего существа. Окно в его глубины только что распахнулось, и я хочу, чтобы меня туда затянуло, даже с риском никогда не вернуться.

— Ты сама знаешь, — выдыхает он.

— Что? Тот поцелуй? Это безумие!

— Дело не только в поцелуе, — размышляет он, и боль в его голосе кромсает мое сердце. — Дело в сегодняшнем дне. Пули. Если бы в тебя попали... — он зажмуривается, словно пытаясь прогнать эту мысль. — Я не предвидел этого. — А затем тише: — А должен был.

— Это абсурд. Ты не можешь требовать от себя невозможного.

— То, что могло случиться... — бормочет он.

Я сжимаю его лицо в ладонях; его мощная челюсть отчетливо ощущается под моими руками, щетина царапает кожу. — Ты человек, Прист.

— Рядом с тобой я не должен им быть. Я должен быть твоим защитником, неподкупным, как святой. И все же только рядом с тобой я всегда вспоминаю... — что-то меняется в воздухе между нами, —...что я мужчина.

Дрожащий всхлип срывается с моих губ. Мне стоит отпустить его. Стоит отодвинуться, но я этого не делаю.

— Ты зависела от меня, — говорит он, медленно обхватывая мое лицо своей огромной ладонью. Мое дыхание перехватывает, когда он проводит большим пальцем по моей нижней губе — нежно, будто касается святого грааля. — Но я отвлекся, и это могло стоить тебе жизни.

— Отвлекся? — выдыхаю я. — На что?

— На вещи, которых я не имею права желать, — шепчет он, и по моей коже пробегают мурашки.

— Кто решает, чего тебе позволено желать? — шепчу я, едва сохраняя остатки рассудка. В глазах скапливается влага. Я моргаю, сбрасывая слезы, и пытаюсь разобрать слова на его коже. Я осознаю, что прижала ладонь к его груди, только когда его большая теплая рука полностью накрывает мою, убирая ее от своего тела.

— Железный Клирик тратит больше десяти лет адских ежедневных тренировок на то, чтобы все плотские инстинкты были мертвы и похоронены. — Его взгляд снова опускается к моим губам, и сердце сбивается с ритма. — И все же я здесь, сражаюсь с легионом демонов похоти.

И-и-и... это официально — я превратилась в монстра. Все, через что я прошла, в конце концов изменило меня, подкрутило настройки моей личности, и теперь меня заводит этот измученный взгляд, эта борьба в его голосе. Эти шрамы и чернила, покрывающие его греховно прекрасное тело, которое пробудило бы вожделение даже в самой холодной монахине.

— Ты побеждаешь? — выдыхаю я.

— О, я определенно проигрываю.

— Тогда, если битва проиграна, может, тебе стоит просто сдаться? — Я кладу

Я готова к тому, что он прикажет мне остановиться, но он этого не делает. Может быть, у него больше нет сил, хотя в такое трудно поверить, когда речь идет о Присте Уорде. В то же время, его капитуляция вряд ли похожа на осознанный выбор. Будь у него выбор, он бы не сжимал мое лицо рукой, настолько огромной, что она могла бы раздавить мой череп. Его прикосновение — разительный контраст с тем, как брутально он обращается с оружием или плетью; его большой палец медленно и благоговейно ведет по контуру моих губ, пока все остальное его тело напряжено до предела.

Его дыхание теперь прерывистое, контроль ускользает, как песок сквозь пальцы, и я знаю — язнаю, — что это опасно.Онопасен. Но я не отстраняюсь. Напротив, моя рука продолжает свой спуск, очерчивая жесткие линии его пресса, впитывая жар его кожи.

На его челюсти дергается мускул, хватка едва заметно усиливается, но он все еще не останавливает меня. Вместо этого его голова опускается ниже, его дыхание опаляет мои губы, и в этот миг я осознаю: он не сдается. Онпокоряется.

Его сдержанность — это нечто умирающее между нами, истекающее кровью в том пространстве, которое мы отказываемся сократить. Его глаза, темные и грозовые, мечутся между моими глазами и губами, и на мгновение кажется, будто мы оба ждем, кто из нас сломается первым. Кто поддастся. Кто уничтожит то, что осталось от черты, которую мы никогда не должны были пересекать.

Глава 12

Ее губы замерли в миллиметре от моих; одна ее рука дрожит в моей хватке, а другая опустилась к моему прессу под действием адреналина, бушующего в ее теле. Она даже не осознает этого. Она думает, что хозяйничает здесь, совершенно не понимая, какой уязвимой выглядит в этой тонкой белой сорочке, с затвердевшими сосками, просвечивающими сквозь ткань, с распущенными кудрями и этими мечтательными огромными глазами, устремленными на меня. Как эта хрупкость заводит меня, какие темные стороны моей души она пробуждает.

Эта женщина открыла во мне ту часть, которая должна была сгореть в аду. Мои чувства к ней — нужда, пропитанная желанием и чем-то, что я боюсь называть, — лишь доказывают, что я монстр. Она здесь, растворяется в моей боли, в то время как все, о чем я могу думать, — это как осквернить ее невинность и посягнуть на ее девственность.

Все мое тело напрягается, когда я решаюсь на последнее усилие, на которое еще способен.

— Мы должны остановиться, Хейли.

Она иронично вскидывает бровь.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась?

— То, чего хочу я, не имеет значения. Важно лишь то, чтобы ты спаслась. — Я закрываю глаза, надеясь, что если я не буду ее видеть, мне будет легче оттолкнуть ее. Но ее аромат лавандового масла воскрешает воспоминания об исцелении, об угасающей боли и растущей тоске. В тот миг, когда она прижимается всем телом ко мне, мы оба потеряны.

— Если ты боишься проклятия, тогда пусть это будет моим грехом.

С этими словами ее пальцы скользят под пояс моих спортивных штанов, и мои глаза распахиваются.

— Хейли, — ее имя звучит как мольба, мой голос сорван, но это лишь вызывает порочную улыбку на ее губах. Ее рука ныряет глубже, пальцы касаются набухшей головки моего члена.

Это ощущение — чистый огонь. Я едва сдерживаю стон наслаждения, стиснув зубы. Но когда она опускается ниже, обхватывая рукой основание, одного выражения ее лица почти достаточно, чтобы я кончил.

— Господи Иисусе, — шепчет она, пока я, как псих, смотрю на нее, не мигая.

Она ведет рукой вверх по всей длине — слишком порывисто, слишком сухо, исследуя мои размеры, но это она, и ничто в мире не ощущалось лучше. Тот факт, что это, очевидно, первый настоящий член, к которому она прикоснулась в жизни, добавляет остроты этому интимному опыту. То, что он оказался огромным, меня не удивляет. Меня и раньше называли «уродством». Мой член считали той частью тела, которая идеально соответствует моей чудовищной личности.

Медленно взгляд Хейли скользит вниз, туда, где ее маленькая ладонь обхватывает меня сквозь ткань. Она цепляет свободную руку за пояс и толкает штаны вниз, обнажая мою испещренную шрамами эрекцию. Ее рот приоткрывается от изумления.

Если другие части моего тела можно назвать красивыми, то мой член — нет. Даже в своем первозданном виде он никогда не был гладким; он был жилистым, толстым и диким на вид. Тонкие, едва заметные шрамы пересекают ствол — напоминание о наказании Отцов Кузницы за желание, которое я никогда не должен был испытывать. С каждым надрезом на коже дисциплина вплавлялась в мою сексуальную природу, не зная колебаний до того самого дня, пока мои глаза не упали на снимок Хейли Сент-Патрик.

— Боже мой, что они с тобой сделали? — ее голос надламывается, но боль, сочащаяся из этого надлома, становится бальзамом для всех моих израненных мест.

Я откидываюсь на пятки, позволяя ей спустить штаны до самых яичек, не отвечая на вопрос, а позволяя шрамам самим рассказать свою историю. Ее реакция — смесь негодования и страха — удовлетворяет окончательно пробудившегося во мне монстра. Я сжимаю плеть в руке, повинуясь другому вбитому в меня импульсу: наказать тело прежде, чем наслаждение возьмет верх. Сохранить контроль любой ценой.

Но контроль потерян окончательно, когда Хейли наклоняется — быстро, словно боясь упустить шанс, — и обхватывает своим горячим маленьким ртом головку, плотно смыкая губы на рельефе под венцом.

— Хейли. — Я судорожно втягиваю воздух, ошеломленный ощущениями. Мой взгляд метнулся к деревянному кресту над кроватью, но то, что я вижу, — это не Господь. Это Отцы Кузницы, взирающие на нас с осуждающим хмурым выражением лиц.

В этот раз они не производят прежнего эффекта. Ради этой женщины я бы самого Люцифера прибили к кресту. Я смотрю вниз на эту копну густых карамельных кудрей; она начинает ритмично двигаться вверх-вниз, преодолевая небольшие расстояния и едва заглатывая половину, прежде чем начинает задыхаться.

Хейли бесконечно далека от мастерства в минете, но она делает это с чистейшим восторгом. Одной маленькой ладонью она обхватывает мои яйца, другой крепко держит основание ствола, а ее язык медленно водит вокруг венца. На разных заданиях я позволял другим женщинам делать это — некоторые из них были

Видя, что она не может вобрать его целиком и смочить всю длину ртом, она выпускает его и одним долгим движением облизывает основание. На втором лизке она поднимает на меня взгляд, и мне — конец.

Очевидно, что она не сможет полностью проглотить мой член в ближайшее время, но я уже знаю, что не стану сопротивляться. Я загоню его до самого ее горла и залью все своей спермой.

Но не прямо сейчас.

Сначала я смакую момент, наблюдая, как она неумело забавляется с ним, вспоминая тот огромный вибратор, с которым она играла в «Ночь безрассудства». Я такой же крупный, и вскоре она тоже начинает замечать это сходство. После того как она заканчивает вылизывать каждый мой шрам, будто пытаясь их исцелить, она обхватывает ладонью основание ствола и начинает работать над ним так, как делала бы это для публики, используя влагу, оставленную языком.

Эффект для моего тела сокрушителен. Все мои мышцы напрягаются, и я даже не пытаюсь бороться. Мои яйца сжимаются, пока я смотрю сверху вниз на то, как Хейли ублажает меня своим маленьким ртом. Она перебрасывает волосы через плечо, подставляя мне лицо так, чтобы я видел, как головка моего члена упирается в ее щеку изнутри.

У нее нулевая техника, но это женщина, которой я был одержим с первого дня, и ничто не сравнится с тем, чтобы видеть, как она сосет мой член. Порочные мысли начинают сгущаться в моей голове, подобно грозовым тучам, и я еще раз бросаю взгляд на крест.

На этот раз я хочу, чтобы они видели. Я представляю их, Отцов Кузницы, смотрящих, как я беру эту женщину в рот, пока кровь из моих ран от плети стекает по телу, заливая священные тексты, вытатуированные на коже.

Я хватаю горсть кудрей Хейли, наматывая их на кулак, пока она не вскрикивает и не выпускает мой член. Я приподнимаю ее лицо, заставляя ее внимательно смотреть на меня, и приближаю свои губы к ее губам на расстояние вдоха.

— Прости меня за это.

С этими словами я накрываю ее рот своим, вдыхая собственный вкус в ее дыхании. Ее губы такие мягкие, что мне хочется их поглотить. Я втягиваю их, но мне нужно глубже. Она стонет в поцелуй — знак того, что я слишком сильно сжал ее волосы, но мне нужно зафиксировать ее на месте, пока мой язык вторгается в ее рот. Ее тело сдается моему, она полностью теряет волю, и это становится самым дурманящим переживанием в моей жизни.

Когда я отстраняюсь от этих розовых, манящих, непреодолимых губ, я почти теряю сознание от усилий.

— Прости меня, — повторяю я, не сводя глаз с этого рта, который будто создан для того, чтобы задыхаться от меня. Желание сделать эту женщину своей граничит с безумием. Ничто, кроме полного обладания, меня не устроит.

Я поднимаюсь на ноги, продолжая удерживать ее за волосы на коленях. Прежде чем она успевает осознать происходящее, я перехватываю себя у основания и вонзаю член ей в рот, проталкиваясь прямиком к задней стенке горла, не давая ей времени приспособиться.

Слезы наворачиваются на ее глаза; она смотрит на меня снизу вверх, словно умоляя, вцепляясь в мои напряженные бедра так, будто от этого зависит ее жизнь — и это только сильнее сводит меня с ума. Я отстраняюсь на длину, которая ей привычна, лишь для того, чтобы снова толкнуться до упора, вбивая его до конца. Она давится моим членом, и мне это, черт возьми, нравится. Я слышу, как Отцы Кузницы вопят: «Мерзость!», и эти слова эхом отскакивают от стен, пока наслаждение затапливает мой член так, как не случалось... никогда.

— Я сейчас кончу тебе в рот, Хейли, — рычу я, словно извращенец, оскверняющий весталку11.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, но не останавливает. Она молча бросает мне вызов — сделать с ней самое худшее.

Мои яйца сжимаются, и я больше не могу сдерживаться. Наслаждение взрывается в моем члене — настолько яростное и обильное, что сперма стекает по уголкам рта Хейли, пока я все еще забиваю его до отказа. Ее глаза закатываются, а руки на моих бедрах обмякают — признак того, что для нее это было слишком: слишком глубоко, слишком неистово.

Но то плотское блаженство, которое она мне подарила, — это безумие, это наркотик, это высшая точка моего существования. Я ни за что не откажусь от новой дозы.

Отцы Кузницы еще ничего не видели. То, что я хочу сделать с этой женщиной теперь, — вот истинная мерзость. Но, похоже, силы покидают ее, и я не собираюсь рисковать ее самочувствием, как бы сильно ни бесновались мои инстинкты. Видимо, десятилетия воздержания творят с телом жуткие вещи, и те ручные ласки, которыми я баловал себя, думая о ней, мало помогли сбросить это давление.

Я выхожу из ее рта, морщась от боли, которую причиняет необходимость отделиться от нее. Она оседает на пол, упираясь в него руками, задыхаясь и кашляя; моя сперма капает на деревянные половицы. Она тяжело дышит, стоя на четвереньках, и это зрелище бьет меня под дых.

Я сделал это с ней. Ради одного лишь собственного удовольствия.

Натянув штаны, я подхватываю ее с пола и несу к кровати. Опустившись коленом на матрас, я укладываю ее, сканируя взглядом на наличие признаков того, что мог причинить ей вред, сам того не заметив. Если это так, я заставлю себя истечь кровью на церковном алтаре.

К счастью, ей требуется всего пара минут, чтобы прийти в себя. Когда она открывает глаза, я уже лежу рядом, убирая кудри с ее лба и пытаясь по ее лицу понять, что она чувствует.

— Ты жалеешь об этом? — Я произношу эти слова, но не уверен, что хочу слышать ответ.

Однако Хейли не смотрит на меня с тем отвращением, которого я ожидал. Напротив, она улыбается, и ее глаза изучают мое лицо с теплотой человека, который влюблен. Когтистый кулак сжимает тьму в моей груди.

Я этого не заслуживаю. Не тот, кто я есть. Не после всего, что я совершил. И уж точно не с тем ужасным секретом, который я от нее скрываю.

— Не надо, — говорю я надломленным голосом.

Ее улыбка гаснет, взгляд становится испытующим.

— Чего не надо?

— Не смотри на меня так, будто знаешь, что у меня на сердце. — Мой тон сочится

— Разве нет?

— Знать слишком много о таких людях, как я — опасно, — бормочу я.

Она поднимает руку и проводит пальцами по резким контурам моего лица. Это прикосновение настолько нежное, что я физически ощущаю исходящие от нее доверие и привязанность. — Мне плевать. Нет ничего, от чего ты не смог бы меня защитить.

Я усмехаюсь.

— Сегодняшний день доказал обратное.

— Как это он доказал? Я ведь здесь, верно? Живая и невредимая, дышу и... счастлива.

«Счастлива»... это слово из ее уст вызывает во мне ответный разряд того же чувства, но оно не задерживается. Мой взгляд падает на ее горло, над которым я надругался мгновения назад ради своего извращенного удовольствия. Это причинило ей боль, а мне, черт возьми, это понравилось.

— Хейли, — начинаю я, но она не дает мне договорить. Она приподнимается на локте, глядя мне прямо в лицо так пристально, как только может.

— Сегодня ты рисковал жизнью ради меня, Прист, — спорит она. — Ты буквально использовал свое тело как щит. Даже моя мать никогда не делала для меня ничего подобного.

В последней фразе звучит скорбь. Скорбь по женщине, которая не мертва, но оставила в груди Хейли такую же огромную дыру, когда та была еще ребенком. Тьма в моем сердце дает трещину.

— Почему ты это сделал? — Она склоняет голову набок, прищурившись, словно пытаясь прочитать меня. — И не неси мне эту чушь про телохранителей, потому что такие инстинкты тут ни при чем. Никто не подставляет себя под пули, предназначенные другому, как бы хорошо он ни был обучен или натренирован.

— На что ты намекаешь, Хейли? Что я в тебя влюблен? — Насмешливый тон в моем голосе призван увести нас обоих от истины, но производит противоположный эффект. Хейли Сент-Патрик в душе тоже хищная птица, и теперь, когда она вонзила когти глубоко в мою плоть, она не отпустит.

— Знаешь, что еще ты сделал, Клирик Уорд? — эти хорошенькие глаза сужаются, не отрываясь от меня. — Ты исполнил мою самую заветную мечту. Ты привез меня в анимационную студию и договорился о моей стажировке. Опять же, то, чего никогда не сделала бы моя мать, не говоря уже об отчиме. — Затем, уже более игриво: — Что скажешь в свое оправдание?

Но мне сейчас не до шуток.

— Я не договаривался о твоей стажировке.

— Нет? Тогда чем же ты занимался, обсуждая что-то с советом директоров целыми днями? — Она вскидывает брови, будто поймала меня на лжи.

Я выдерживаю ее взгляд. Она все равно рано или поздно узнает, так что я могу сказать ей прямо сейчас.

— Я покупал тебе эту студию.

Глава 13

Хейли смотрит на меня так, будто я только что объявил ей, что она — тайная королева Англии, хотя всю жизнь она провела в трущобах.

— Что ты сделал? — выдыхает она.

Я медленно веду пальцем от ее горла к вырезу ночной сорочки. Там я останавливаюсь, но мои предательские глаза опускаются на едва заметные очертания сосков под полупрозрачной тканью.

— Ты так прекрасна, — шепчу я.

У Хейли отвисает челюсть, вероятно, она ожидала услышать это так же мало, как я ожидал это произнести. В сочетании с новостью о студии, для нее это, должно быть, чересчур.

— Это правда. — Я снова поднимаю взгляд на ее лицо, на этот раз даже не пытаясь обуздать свой голод. Тихий вздох срывается с ее губ, она сглатывает, словно пытаясь справиться с весом моих слов.

Я провожу большим пальцем по ее ключице. Эта женщина, все то, чего я не должен желать, и красть эти мгновения — ошибка. Они будут преследовать меня вечно, вымащивая мне дорогу в ад. Настанет день, когда я просто брошу оружие и позволю врагу прикончить меня, лишь бы избавиться от сердца, бьющегося в груди, — оказывается, с черной дырой внутри мне было куда уютнее. Однажды мне придется отпустить ее, хотя бы для того, чтобы она не оказалась в клетке, и это сломает меня. Но если я буду упорствовать и удерживать ее рядом, я стану ничем не лучше Бобби.

Я начинаю понимать, как этот старый ублюдок потерял голову — не то чтобы я испытывал к нему хоть каплю сочувствия.

Я зажимаю между пальцами прядь ее непослушных волос и наклоняюсь, вдыхая их аромат.

— Я купил студию, потому что мог себе это позволить.

— Это не причина, и ты сам это знаешь.

Я погружаюсь в каждый вдох между нами, впитывая ее, запечатлевая в памяти каждую черту. Все: от крошечной родинки над верхней губой до изгиба шеи и завитков ее ресниц.

— Это был единственный способ гарантировать, что ты получишь все, чего хотела, даже когда эта миссия закончится. — И меня больше не будет в твоей жизни. — Чтобы не было преград. Чтобы тебе не пришлось просить об одолжениях. Чтобы никто не стоял у тебя на пути. Ты думаешь, я бы доверил нечто подобное случаю?

— Почему тебя заботит мое будущее за пределами твоего присутствия в нем? — Ее голос срывается на шепот, он интимен, ее тело открывается моим прикосновениям.

Это вопрос, на который у меня нет готового ответа.

Ее взгляд перемещается с моего лица на мои руки; в ее глазах проскальзывает жажда с каждой татуировкой, которую она пытается прочесть, с каждой струйкой крови, по которой она проводит пальцем. Она делает это нежно, ее прикосновение легче перышка, но с осторожностью медсестры, прощупывающей раны. Очевидно, что, несмотря на то очарование, которое мое тело оказывает на нее, она не стремится меня завести. Она хочет изучить мою боль, исследовать мое прошлое.

Но моя предательская плоть оживает от возбуждения. Я резко вдыхаю, почти вскрикиваю, задаваясь вопросом: не это ли чувствует мертвец, если воздух снова наполняет его легкие после долгих лет в земле?

— Пожалуйста, Хейли, прекрати, — молю я, но голос звучит гортанно. — Ты слишком близко к огню.

Ее соски торчат сквозь белую сорочку. Потребность овладеть ею накрывает меня с головой, разжигая инстинкты, словно запах крови. Я хочу причинить ей боль, но лишь настолько, чтобы она подчинилась моей власти.

Чтобы почувствовать уверенность, что она никогда тебя не покинет.

Мои челюсти сжимаются, заглушая эти голоса. Если бы Отцы Кузницы знали, что я чувствую к этой женщине, они бы заставили меня убить ее собственными руками.

— Я уже давновогне, Прист, — размышляет она. — Ты просто отказываешься признать, что

— Отказываюсь? — повторяю я, растягивая слово в тоне, который заставляет ее осечься.

Медленно, намеренно я обхватываю ее горло, поддевая большим пальцем подбородок, чтобы заставить ее поднять лицо. До этого момента она стояла на коленях на кровати, пока я лежал на боку, подставив окровавленную спину окну, но теперь я сажусь. Она смотрит на меня так, будто не может поверить, что я способен так быстро двигаться при такой боли, но она не видела и половины того, что я творил с собой, и тем более того, что я способен вынести.

— То, что мы делали раньше, — выдавливаю я сквозь зубы, — разве это было похоже на отказ?

Моя рука сжимается на ее горле ровно настолько, чтобы она не могла отвести взгляд, пока я приближаю свое лицо к ее. Ее глаза расширяются, и я оскаливаюсь. Мне говорили, что мои черты меняются, когда хищник под моей кожей прорывается наружу. Когда поводок, на котором я держу свои инстинкты, перетирается.

Она подается вперед, навстречу моей хватке; ее пульс под моими пальцами бьется ровно.

— Нет, — шепчет она. — Ты не отказывался.

Ее голос звучит уверенно, но горло под моей рукой вздрагивает — она сглатывает остатки колебаний. Ее пальцы приходят в движение, такие легкие и дразнящие, они скользят вверх по моему предплечью, по сухожилиям, натянутым под кожей.

— Но сейчас ты это делаешь, — продолжает она. — Хотя мы оба знаем, что ты этого не хочешь.

— Остановись, Хейли, — хриплю я. — Пока еще есть шанс, что мир вернется в прежнее русло.

Если я возьму ее сегодня ночью, завтра все станет иным, таким, как она даже не в силах себе представить.

— А что, если я не хочу, чтобы мир возвращался в прежнее русло? — говорит она, эта безрассудная девчонка. — Что, если я хочу, чтобы он сгорел?

— Ты сама не понимаешь, о чем просишь, — мрачно бормочу я.

— Похоже, это у тебя проблемы с пониманием, так что я скажу по буквам. Я прошу тебя забрать мою девственность, Прист Уорд, потому что у меня нет сомнений: ты — тот самый.

Гортанный звук вырывается из моего горла; ее слова сотрясают сами основы, на которых Отцы Кузницы выстроили мою личность. Я уже не спасусь, и теперь, когда я удерживаю ее на месте, приближая свои губы к ее губам, она тоже обречена. Есть множество способов, которыми секс со мной сломал бы ее, дай я себе полную волю, и именно поэтому я замираю в волоске от ее рта.

— Хейли, — предупреждаю я. — Я не умею быть нежным. Я на это не способен. И как бы я ни гордился своим умением сохранять самообладание, с тобой контроля нет.

— Я и не хочу, чтобы ты был мягким. Это мой первый раз, и я хочу почувствовать тебя таким, какой ты есть — настоящим.

— В моем мире это смертный грех, — бормочу я ей в губы; мой контроль висит на волоске.

— Тогда давай разделим его и расплатимся за него вместе. — Ее яремная вена пульсирует в моей ладони. Она следит за своими пальцами, которые скользят вниз по моей щеке, оставляя за собой кровавые дорожки. Ее глаза вспыхивают, будто это зрелище ее заводит, и на этом все.

Последние остатки моей решимости рассыпаются в прах.

С тихим рыком я накрываю ее губы своими.

Она издает звук — полувздох, полустон — и я проглатываю его, углубляя поцелуй до тех пор, пока не чувствую вкус ее капитуляции. Моя свободная рука запутывается в ее волосах, удерживая ее на месте, пока годы отрицания и сдержанности рассыпаются в прах. Я знаю с костным чувством уверенности: пути назад нет. Отцы Кузницы были правы, когда боялись такого желания — оно пылает жарче любого пламени, которое они когда-либо надеялись обуздать.

Только голод по остальным частям ее тела позволяет мне оторваться от ее губ и перейти к челюсти, к шее, все еще удерживая этот хрупкий изгиб в своей руке. Мне требуется титаническое усилие, чтобы поцелуи оставались мягкими, пытаясь дать ей всю ту «ваниль», на которую я способен, хотя этого будет немного.

— Ах, Прист, — бормочет она, ее руки скользят под моими подмышками к спине, пальцы ложатся на кровавые дорожки, ухитряясь не касаться самих ран от плети. Будто шестое чувство ведет ее, хотя, возможно, это то самое, существование чего я боялся признать уже какое-то время — подсознательная нить между нами, связь, которую больше невозможно разорвать.

Я рычу от ощущения ее рук на себе, желая, чтобы она просто сделала это — просто провела пальцами по ранам. Я хочу, чтобы она причинила мне боль в обмен на то наслаждение, которое я собираюсь забрать у нее. Это было бы все равно что вкушать сладчайший грех и одновременно нести за него кару.

Что касается ситуации в моих штанах, она становится невыносимой. На мне нет белья — я был фактически одет ко сну, когда она вошла, — поэтому ничто не сдерживает мой член, вновь раздувающийся до полных размеров. Она ахает, когда чувствует его между нами; это неизбежно, учитывая, как она выгибается навстречу мне, отчаянно жаждая контакта.

— Пожалуйста, не двигайся, — шепчу я ей на ухо, прежде чем слегка прикусить мочку. — Если ты продолжишь, я не смогу долго оставаться нежным и обходительным.

— Я же сказала тебе, Прист, мне не нужна нежность, — ее голос прерывается на дрожащем выдохе. — Я хочу, чтобы ты обрушился на меня, как мучение.

— Ах, кошечка, — шепчу я, покрывая медленными поцелуями ее ключицы и спускаясь к груди, укладывая ее на кровать прямо под деревянным крестом, господствующим на стене. Это комната, которую Сиренна годами держала для меня в этом отеле, отсюда и спартанский декор, и крест — символ Железного Клирика. На нем нет распятого Иисуса, потому что для Клирика Он где-то там, воин, как и мы, но кажется, будто сами Отцы Кузницы сочатся из этого дерева.

И все же, даже воспоминания об их ножах, кромсающих кожу на моем эрегированном члене, пока я был прикован к стене, на этот раз не в силах усмирить мою яростную эрекцию. Хейли сильнее любого воспоминания. Ее аромат лаванды действует на меня опьяняюще.

Моя рука соскальзывает с ее горла, змеей спускаясь по груди, пока я прокладываю поцелуями путь ниже, подбородком оттягивая ворот ее свободной сорочки. Когда ткань перестает поддаваться, я просовываю другую руку внутрь, обхватывая ее грудь и обнажая ее, чтобы воздух поцеловал ее за мгновение до того, как это сделаю я.

— Господи Иисусе, — вскрикивает она,

Она мечется под моими ласками, жаждая еще больше того наслаждения, что дарит ей мой рот, и я забочусь о том, чтобы она его получила. Мой язык кружит вокруг соска, мой голод растет, пока я не разрываю ее сорочку — треск ткани прорезает тишину комнаты. Она судорожно втягивает воздух, вздрагивая и инстинктивно пытаясь сжаться, но я не позволяю. Животное внутри меня поднимает голову. Началось. Зверь выходит на поверхность, и она вот-вот встретится с ним лицом к лицу.

— Зачем ты пытаешься прикрыться? — говорю я низким голосом охотящегося хищника, и мои губы растягиваются в созвучном оскале. — Ты сама об этом просила. Ты передумала?

Розовый румянец заливает ее грудь и шею, дыхание становится поверхностным.

— А ты бы остановился, если бы я передумала? — В ее тоне сквозит соблазн, который лишь подстегивает меня, и она это знает.

— Твой шанс был раньше, — рычу я. — Это точка невозврата.

Она облизывает губы, ее щеки пылают, а в глазах к желанию примешивается порочность. Это глаза Hentai Hellcat, смотрящие на меня из-под тени этих изогнутых темных ресниц. Ее кинки просыпаются, и я готов этому потворствовать.

— Ну, если ты хочешь, чтобы это случилось, — дразнит она соблазнительным голосом, — тебе придется меня заставить.

Это все, что мне нужно было услышать.

Я снова сжимаю ее горло, сбивая ее с толку на несколько секунд, пока тянусь в сторону. Моя плеть лежит на полу, там, где я только что яростно брал ее рот, но я достаю новую — из зазора между матрасом и каркасом кровати. Комната может казаться пустой, но она до отказа набита смертоносными инструментами в самых неожиданных местах.

— Только Клирик способен доставать оружие прямо из воздуха, — замечает Хейли с томным видом.

— Слишком дерзко для девственницы, — бросаю я опасно, принимая ее правила игры. — Кое-кто может почувствовать искушение применить исправительные меры.

— Почему бы тебе не сделать этого...Отче? — Она чуть заносчиво вскидывает подбородок, как сущая дерзкая девчонка, в то время как ее руки все еще прикрывают грудь, а ноги под моим весом беспокойно сжимаются. Я упираюсь коленями по обе стороны от ее бедер, но уже через мгновение я буду прямо между ними.

Я убираю руку с ее горла лишь для того, чтобы перехватить ее запястья там, где они скрещены на груди, и рывком вскидываю ее руки вверх. Она ахает, становясь совершенно беспомощной, пока я обнажаю ее грудь. Я притягиваю ее руки к изголовью кровати кожаными ремешками плети и умело затягиваю узлы вокруг ее запястий.

— Похоже, ты делал это раньше, — в ее голосе звучит ревность, и мне, черт возьми, это нравится.

— Не в таком контексте, уверяю тебя.

— О. — На ее лице снова появляется эта хитрая, самодовольная улыбка. — Тогда для тебя это тоже впервые.

— В каком-то смысле — да. Но не в тех, которые имеют значение.

Я решаю не уточнять, что она в руках опытного человека. Я спал с женщинами раньше, но исключительно ради миссии и полностью контролируя себя. Никогда — из желания, и уж тем более не с лавиной эмоций, извергающейся из черной дыры, которая давным-давно заменила мне сердце. Так давно, что я совсем забыл, каково это — чувствовать, пока она не ворвалась в мою жизнь и не разнесла в щепки все, что выстроили Отцы Кузницы.

Или, может быть, не все.

Мой хищный взгляд опускается к ее груди; я провожу языком по губе, считая секунды до того момента, когда она будет содрогаться подо мной, пока я буду входить в ее девственную щелочку. Я спускаюсь с кровати, и матрас пружинит вверх, освободившись от моего веса.

— Что ты делаешь? — протестует Хейли. Я усмехаюсь, слыша легкое отчаяние в ее голосе, но продолжаю стоять к ней спиной, моей окровавленной спиной, которая, я уверен, ее заводит.

Я позволяю действиям говорить за себя: поднимаю плеть с того места, где она застала меня за самобичеванием, и возвращаюсь, не сводя глаз с ее лица. Очертания ее идеального тела, словно сошедшего со страниц хентая, сейчас слишком невыносимы для меня, поэтому я пока избегаю смотреть на него в упор — просто чтобы продлить эту сладкую пытку, которой станет ее прелюдия. Я снова забираюсь на кровать, на этот раз устраиваясь между ее ног и раздвигая их коленями.

— На твоих руках моя кровь, — тяну я. — Как насчет того, чтобы я окропил ею все твое тело?

Я поднимаю плеть; кожаные ремни зажаты в моем кулаке у самой рукояти. Любая другая женщина была бы смертельно напугана, но на ее лице я вижу лишь любопытство и ожидание. Доверие.

Я касаюсь плетью ее груди, прямо под горлом, а затем позволяю окровавленным ремням упасть, ворохом ложась на ее кожу. Она резко вдыхает от холода кожи и влажной жидкости, прилипшей к ремням, пока я медленно веду ими вниз по ее телу, наблюдая, как они оставляют на ней бледные следы. Она выглядит как подношение вечно голодному богу войны, перед которым преклоняются Отцы Кузницы, — прямо здесь, под их крестом.

Она дрожит под кожаными ремнями, извивается, пытаясь свести свои молочно-белые бедра, но мои ноги не дают ей этого сделать. Ее тонкие руки напрягаются, она тянет путы, но все безрезультатно. Хотя я позаботился о том, чтобы не причинить ей боли, она могла бы биться так всю ночь, ей не развязать мои узлы.

Единственное, что стоит между мной и ее сладкой щелочкой — это крошечный лоскуток ткани, ее трусики. Мой член настолько тверд, что головка упирается в пояс штанов, готовая вот-вот вырваться наружу, но я заставляю себя сдерживать зверя, хотя каждая секунда ожидания хуже удара плетью.

Я веду плетью ниже, наблюдая, как кожа впитывает жар ее тела, прокладывая путь по животу. Ее дыхание перехватывает, когда я замираю чуть выше этой жалкой пародии на белье — последнего барьера между мной и ее влажной, нетронутой киской. Я увожу плеть в сторону, размазывая свою кровь по внутренней стороне ее бедра, помечая ее так, что она не сможет отмыться — по крайней мере, какое-то время.

— Скажи мне, кошечка, — хрипло произношу я, голос низкий и напряженный, — тебе нравилось ласкать себя на глазах у всех этих мужчин?

Ее дыхание сбивается. Я смотрю на нее из-под бровей и вижу, как ее щеки пылают, словно спелый персик, а в глазах появляется страх. Уголок

— Давай же, Хейли, — рычу я. — Ты должна была знать, что я смотрел. Я всегда смотрю. Нет ничего, что бы ты сделала, ни единого твоего движения, которое бы укрылось от моего взора.

— Но как... — она качает головой, словно пытаясь перекроить реальность. — Ты видел все?

О, если бы она только знала. Мои секреты начинают закипать внутри, но я с силой захлопываю крышку. Ей нельзя знать. Ни сейчас, ни когда-либо. И сейчас речь не об этом.

— Ты бы довела себя до оргазма на глазах у всех, если бы они тебе позволили? — спрашиваю я, снова поднимая плеть, чтобы начать новый ласкающий путь по ее великолепному телу. На этот раз ничто не может отвлечь меня от того, насколько она прекрасна, и мой член чертовски болит.

— Я... я не могу...

— Не можешь сказать мне? — произношу я с опасным спокойствием, наблюдая, как она извивается в попытке снова прикрыться. Теперь она чувствует себя еще более беззащитной, и это чувство становится угрожающим. Она учится бояться меня.

Хорошо.

— Не волнуйся, — продолжаю я обманчиво спокойно. — Я заставлю тебя.

Я складываю ремни вдвое, образуя петли, и крепко прижимаю концы к рукояти. Это смягчает удар, когда я опускаю их на самую развилку ее бедер, прямо поверх трусиков.

Она вскрикивает, ее мышцы напрягаются в попытке сомкнуть ноги, но мои колени блокируют их. Я расставил их широко, так что она почти полностью открыта передо мной. Все, что мне нужно сделать, — это зацепить пальцами клочок ткани и сорвать его, но я не спешу, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Я опускаю плеть еще несколько раз; сложенные ремни и ткань белья гасят силу удара. Каждый раз она пытается закрыться, но в последний раз она лишь выгибает спину над кроватью, пока ее руки остаются крепко привязанными к изголовью.

Именно в таком положении я и хотел ее видеть.

— Вот моя хорошая девочка, — бормочу я, прежде чем окончательно сорвать с нее остатки белья.

Она вздрагивает. Я крепче сжимаю плеть в одной руке и обрывки ее трусиков в другой, глядя сверху вниз на ее нежную розовую щелочку. Она влажная и припухшая; аккуратный треугольник волос прямо над этим восхитительным разрезом лишь подчеркивает ее девственный, сводящий с ума вид. Запах ее возбуждения наполняет воздух, и она, должно быть, тоже его чувствует, потому что начинает беспокойно ерзать.

Но все, чего я хочу — это попробовать ее на вкус. Низкий рокот в груди выдает меня. Я отбрасываю ее разорванное белье, чтобы перехватить свой налившийся член сквозь спортивные штаны. Головка уже наполовину высунулась из-за пояса, и она это видит.

Мой взгляд скользит вверх по ее обнаженному телу, задерживаясь на мазках моей крови, оставленных на коже, на ее связанных руках, которые натягивают путы, удерживающие запястья у изголовья.

Я смотрю ей прямо в лицо, когда освобождаю член и с силой вхожу одним пальцем в ее влажное, пульсирующее лоно. Она ахает, ее глаза расширяются, а стенки внутри судорожно сжимаются.

— Ох, черт, — шиплю я и резко отстраняюсь.

— Нет, пожалуйста, — протестует она, в отчаянии откидывая голову на подушку. — Проклятье, Прист!

— Не произноси имя Господа всуе. — Я опускаю плеть на ее киску.

— О Боже! — вскрикивает она, когда кожа наказывает ее розовые, жаждущие складки. Ее тело корчится, она будто хочет сбежать и одновременно жаждет большего, хотя в ее глазах промелькнула тень тревоги.

Ей, конечно же, не о чем беспокоиться. Я бы никогда не причинил ей настоящего вреда, и не только потому, что было бы кощунством испортить ее идеальное тело, созданное для того, чтобы сводить любого мужчину с ума неконтролируемой жаждой, но и потому, что монстр, который, как я ожидал, потребует ее боли, внезапно отступает. Да, вид крови на ее коже возбуждает меня, но только потому, что этомоякровь. Страдание моего тела как плата за то наслаждение, которое я получу от ее плоти.

Я снова позволяю кожаным ремням коснуться ее киски, наблюдая, как она пульсирует и становится еще влажнее.

— Прист, ради всего святого... — я бью ее снова, и она всхлипывает. Когда жгучее ощущение затихает, она вонзает зубы в нижнюю губу, чтобы не сказать больше ничего, что могло бы спровоцировать новый удар.

— Хорошо, — рычу я. — Ты учишься.

Ее веки трепещут, руки напрягаются.

— А теперь скажи мне, — продолжаю я низким, опасным тоном. — О чем ты думала, пока делала это? Пока ласкала себя на глазах у всех этих извращенцев в сети? — Я сжимаю плеть крепче, кожа скрипит от силы моего хвата. — И даже не вздумай лгать.

— Ч-что ты хочешь, чтобы я сказала?

Я приподнимаю плеть лишь для того, чтобы плавно провести ею по ее щелочке. Ее

бедра приподнимаются, брови сдвигаются.

— Скажи правду.

— Я просто делала то, что от меня требовали.

Шлепок.

— О, Госпо… — она осекается прежде, чем святое имя снова слетит с ее губ, и проглатывает проклятие.

— Правду... — я медлю, сомневаясь в своем решении, но все же иду до конца, —...кошечка.

Она вскидывает голову, глядя на меня так, будто я только что сбросил на нее бомбу. Она не могла забыть, кто называл ее так раньше, поэтому ей не требуется больше секунды, чтобы все осознать.

— Ты, — шепчет она. — Этотызаставлял меня делать все это перед теми людьми?

— Я.

Она пытается снова закрыться, но я опускаю плеть, пресекая ее движение.

— Даже не смей, — приказываю я. — Я выиграл тот аукцион. Я заставил тебя прекратить делать это на глазах у всех, но я все равно заслужил право обладать тобой единолично.

—Купилэто право, — огрызается она.

Зловещая усмешка кривит уголок моего рта.

— Купил твою девственность. — Я позволяю своему взгляду бесстыдно скользить вверх и вниз по ее телу, даже не пытаясь сдерживать голод. — И все же я бы не взял ее, если бы ты сама не предложила. Но когда ты дала согласие, я предупредил: теперь дозволено все. — Мои глаза встречаются с ее глазами. — Вопрос в другом: доверяешь ли ты мне в этом? — Я погружаю два пальца свободной руки в ее лоно, влажное от возбуждения и горячее от ударов плети. — Доверяешь ли ты мне свою боль?

Ее дыхание сбивается; ей явно трудно сосредоточиться на главной проблеме — сталкере. Она открывает рот, чтобы спросить — я вижу это по глазам, — но вместо этого срывается на стон, когда я погружаю пальцы глубже, но все же недостаточно глубоко.

— Я доверяю тебе, — бормочет

— Но если ты — HornyDog, тогда тот другой парень, IronScissors... Он и есть... — она проглатывает последнее слово, и ее затуманенные глаза резко распахиваются.

— Сталкер, — заканчиваю я за нее.

— Так ты все-таки выследил его?

Я качаю головой.

— Я остановил тебя прежде, чем мы успели выследить его до конца. Но мы доберемся до него, не волнуйся, — заверяю я ее, и в моем голосе звучит тень угрозы. Моя ревность иррациональна, ведь она невыбиралапривлекать его внимание, и ее нельзя винить в том, что натворил этот кусок дерьма. Но сама мысль об этом ублюдке приводит меня в бешенство. Мне нужно выкинуть его из головы, вместе с Шеффилдом, Тор-Хорнсом и всеми остальными, кто пускал слюни на нее на мероприятии Белль Фонтейн, если я хочу удержать зверя внутри под контролем.

Я не смог выследить его дальше Манхэттена только потому, что больше не мог выносить, как другие мужчины видят ее обнаженной. Я совершил самое немыслимое в моей профессии, прикрыл все дело до того, как достиг цели. Но сейчас я близок к тому, чтобы найти его. Мне нужно лишь немного времени. Я принесу ей его голову на золотом блюде. Преданный рыцарь, мстящий за свою оскорбленную королеву.

— Если бы ты продолжал следить за ним той ночью, — говорит она, — ты бы выследил его окончательно. — Она хмурится, осознавая вывод. — Но это значило бы позволить мне пойти до конца в «Ночь Безрассудства». Делать все это для него онлайн. —

Затем тише:

— Отдать ему мою девственность.

Мой взгляд блуждает по ее телу, впитывая ее наготу; я осознаю, что моя кровь на ней — это форма обладания. Эмоции хлещут из черной дыры в моей груди. Потребность сделать это обладанием не только тела, но и души. Я хочу пробраться под эту кожу, почувствовать, каково это — течь в ее жилах.

— Ты саботировал собственную миссию, — она погружается все глубже. — Перебил ставку собственной цели за мою девственность. А... — она замолкает, начиная понимать, что это влечет за собой. — Орден знает об этом? — выдыхает она. — Твое начальство в Железном Клирике?

— У меня нет начальников внутри Железного Клирика, — отвечаю я, и мой голос звучит натянуто и грубо. — Я не отчитываюсь перед ними, и лишь в исключительных случаях — перед Отцами Кузницы. Но я держу ответ перед Орденом.

— Значит, они не знают, — заключает она. Медленно ее глаза опускаются по моему телу, словно пытаясь извлечь больше ответов из священных текстов, вытатуированных на мне.

Я осторожно массирую пальцами скользкую влагу ее лона; мой член пульсирует от нужды.

— Тогда давай сделаем твою жертву не напрасной. — Томность возвращается в ее голос, когда она слегка приподнимает бедра, приглашая меня войти глубже. Я стискиваю зубы. — Обрушь на меня эту плеть, Прист. Наказывай меня за то, что я сделала, пока я не кончу.

— О, у меня на тебя планы получше, кошечка.

С этими словами кожаные ремни хлещут прямо по ее обнаженному клитору, заставляя ее зашипеть, дернуться всем телом и откинуть голову на подушку.

За все те годы, что я владею плетью, я довел искусство удара до уровней, доступных лишь профессиональным палачам. Существуют способы привнести наслаждение в боль еще до того, как мозг успеет адаптироваться, и размыть грань между этими двумя ощущениями так, чтобы субъект не лишился рассудка.

Так что я точно знаю, как истязать капризную маленькую жемчужинку Хейли, удар за ударом наблюдая, как ее розовая щелочка краснеет, становясь на вид еще более невинной и манящей. Мысль о том, что этот огромный фальшивый член мог первым войти в нее, доводит меня до грани безумия; мой налившийся ствол требует пронзить ее. Он жаждет всех ее отверстий, приближая меня к мысли, что я могу полностью овладеть ею, подчинить и заставить ее прелестную задницу готовиться к этому.

Я вынимаю пальцы из ее лона и перевожу их к ее аппетитной попке.

Темный смешок рокочет в моей груди, когда я обвожу пальцем тугое кольцо, чувствуя, как все ее тело напрягается от этого прикосновения. Ожидание. Смесь трепета и желания. Она знает, что за этим последует, и все же ее спина едва заметно выгибается, подставляя ее моей жестокости, той порочности, которой она так жаждет.

— Какая грязная девчонка, — шепчу я, надавливая ровно настолько, чтобы она ахнула. — Ты даже не представляешь, сколькими способами я тебя испорчу.

— Я умираю от желания это выяснить, Прист, — шепчет она дрожащим голосом. — Возьми меня. Используй меня.

Низкий рык вырывается у меня, когда я погружаю палец в ее тесный анус, одновременно обрушивая плеть на ее киску снова и снова. Она извивается и выгибается, издавая восхитительные звуки, которые, я знаю, абсолютно искренни. Просмотрев столько ее контента в сети, я научился отличать фальшь от подлинности, и это — определенно второе.

Эти пылающие щеки, эта упругая грудь с порочно возбужденными сосками сводят меня с ума с каждым ударом плети; ее клитор раздулся и пульсирует.

Лихорадка туманит мой разум, и последние крохи рациональных мыслей покидают меня. Я бросаю плеть и наклоняюсь, накрывая ртом этот восхитительный бугорок. Она подбрасывает бедра на кровати, но путы мгновенно возвращают ее на место.

— Блядь, — ругается она, и мне безумно нравится слышать это из ее невинного на вид рта. Одно воспоминание о том, как я осквернил его, заставляет мой член исходить предтопом. Я вожу языком вокруг ее клитора, все более настойчиво надавливая на вход в ее анус. Когда я проникаю слишком глубоко, она вздрагивает.

— Ты примешь его, кошечка, — обещаю я, проталкивая палец сквозь тугое сопротивление и стон от того, как она сжимается. — Каждый дюйм. Любым способом, каким я захочу.

Ее тело дрожит, пока я растягиваю ее, медленно, методично, готовя ее именно так, как я и говорил. Ее подчинение — мой наркотик, ее боль — симфония, а ее наслаждение — дар, который я намерен вырывать из нее снова и снова.

Она неистово содрогается подо мной, зажатая между укусами боли и всепоглощающей тягой удовольствия. Я чувствую момент, когда она сдается окончательно — когда последние остатки сопротивления растворяются в простынях, и ее мышцы больше не борются с моими пальцами, а приветствуют их.

— Вот так, — хвалю я, и мой голос, похожий на низкий рык, проникает ей в самую душу. — Отпусти себя. Позволь мне забрать

Всхлип вырывается из ее груди; она отчаянно выгибается, словно тянется к чему-то, что находится за пределами ее досягаемости. К чему-то, что я не позволю ей получить так просто.

Я снова провожу языком по ее припухшему клитору, дразня медленными, точными мазками, пока мои пальцы продолжают свою неумолимую работу, заставляя ее раскрыться. Она вдребезги, ее дыхание прерывистое, а бедра неистово дрожат, прижатые к моим плечам.

— Ч-черт, Прист... — ее голос обрывается задушенным криком, когда я выскальзываю, беру еще больше смазки из ее возбуждения, а затем дразню ее дырочку двумя пальцами, подталкивая ее дальше.

— Чувствуешь это, кошечка? — шепчу я в ее жар, касаясь губами мокрой киски, отчего тепло моего дыхания заставляет ее дрожать еще сильнее. — То, как ты ломаешься ради меня?

Она неистово кивает, но этого недостаточно.

— Словами.

Ее стон беспомощен, голос настолько сорван, что превращается в едва различимый шепот. — Да.Да.Я не могу... это слишком...

— Нет, — рычу я, слегка прикусывая ее мягкую плоть, отчего она вздрагивает. — Это не слишком. Ты можешь это вынести. Ты это вынесешь.

И затем я толкаю ее через край.

Я работаю над ней с безжалостной точностью, лижу, сосу — затягивая ее все глубже туда, где наслаждение беспощадно. Ее крики становятся рваными, отчаянными, пока каждая мышца не каменеет, а спина не выгибается дугой, когда оргазм обрушивается на нее так яростно, что я чувствую эту ударную волну всем своим телом.

Она разлетается на части.

Разрушительно.

Звук, который она издает, — грешный, надломленный и такой чертовски прекрасный, что он почти разрывает меня на части. Ее тело содрогается под моим, бедра дрожат, дыхание неровное, пока волна за волной утягивают ее на дно.

Я не останавливаюсь, еще нет. Я упиваюсь видом ее — совершенно изнуренной, основательно использованной, полностью моей. Только когда ее тело обмякает, становясь безвольным, я, наконец, ослабляю хватку. Я слизываю каждую последнюю каплю ее оргазма с ее хорошенькой киски, а затем прижимаюсь ртом к ее дрожащей внутренней стороне бедра, оставляя там медленный поцелуй. Когда я поднимаю голову, мой взгляд встречается с ее взглядом.

Я вижу, что она смотрит на меня: глаза затуманены, губы приоткрыты, грудь вздымается. И затем, сквозь последствия этого разрушения, она требует:

— Еще, — шепчет она.

Темный смешок рокочет в моей груди. Она действительно не представляет, что ее ждет.

— О, кошечка. Я еще даже не начинал.

Глава 14

Долгое мгновение я не могу пошевелиться. В голове все плывет, я не в силах осознать произошедшее. Мы с Пристом лежим обнаженные в постели, над нами висит деревянный крест, источающий осуждение, в то время как его, кажется, заботит лишь то, что я привязана к его изголовью.

Я извиваюсь под его блуждающим по мне взглядом и всхлипываю от удовлетворения, видя, как он на меня смотрит. Эти рысьи глаза, всегда под контролем, чья глубина всегда непостижима, наконец-то жадно изучают меня. Это ощущается почти так же хорошо, как его прикосновения.

Мы голы друг перед другом— это единственная рациональная мысль, которая умудряется сформироваться в моей голове. Ну, почти — он не полностью раздет. Эти греховные, заставляющие киску мокнуть серые спортивные штаны все еще между нами, мужской эквивалент кружевного белья. И все же, он так тверд, так мучительно возбужден, что толстая головка его члена высунулась из-за пояса, бросая откровенный вызов всему, за что стоят его священные обеты.

Я облизываю губы, в мыслях прокручивая то, как этот массивный член сегодня входил в мою глотку. И теперь он, наконец, лишит меня девственности. Мое дыхание прерывается, когда он движется, медленно и намеренно, спуская штаны дюйм за дюймом, обнажая шедевр, который вот-вот меня погубит.

Мое тело — дрожащее месиво, разум парит где-то между реальностью и головокружительным послевкусием удовольствия. Его жар все еще задерживается на моей коже, каждое нервное окончание сверхчувствительно, пульсируя отголосками того, что он только что со мной сделал.

Я едва фиксирую перемену в воздухе, прежде чем его руки снова оказываются на мне. Его ладони скользят по моим бедрам, очерчивая следы его крови. Властность в его прикосновении посылает новую волну нужды, сворачивающуюся внизу живота. Голова идет кругом от того, насколько неумолимы и остатки удовольствия, и эта нужда, переплетаясь так, что я не знаю, где заканчивается одно и начинается другое.

— Ты дрожишь, — шепчет Прист, его голос низкий и бархатистый, окутывает мои чувства подобно дыму. Он касается губами внутренней стороны моего бедра, и эта нежность резко контрастирует с тем порочным мучением, которому он меня уже подверг. — У тебя есть возможность остановить меня, если ты не готова, маленькая кошечка. Твой самый последний шанс сказать мне «нет». — Его большой палец скользит по чувствительной коже.

— Я хочу тебя внутри себя, Прист, — заявляю я, мой голос охрип от желания. — Я хочу, чтобы ты был первым мужчиной, завладевшим мной. — Затем, с надеждой на провокационную улыбку, я добавляю: — К тому же, ты заслужил это право. Ты выиграл мою девственность на аукционе. Ты заплатил за нее умопомрачительную сумму, так что она твоя, хочу я того или нет.

Но моя попытка соблазнительного искушения дает обратный эффект. Его челюсть сжимается, выражение лица меняется.

— Я бы отказался от этого права, если бы ты меня попросила.

Улыбка исчезает с моих губ.

— Что ж, я прошу тебя взять меня именно так, как ты этого хочешь.

Его хватка мгновенно ужесточается.

— Я зверь, Хейли, — густо произносит он.

— Хватит предупреждений. — Я дергаю бедрами вверх; моя киска пульсирует от кожаных плетей, а задница жаждет принудительного проникновения его пальцев. Я снова взмокла от нужды, настолько всепоглощающей, что готова на все, лишь бы почувствовать, как его член врезается в меня. — Я шлюха, искушающая тебя нарушить обеты. Накажи меня за это.

Дрожь проходит по моему телу, когда его рука обхватывает мое горло — не сдавливая, но заявляя права. Дыхание перехватывает, когда его большой палец прижимается к пульсу, чувствуя, как он частит под его прикосновением.

Без лишних слов он устраивается между моих ног, обхватывает свой член у основания и просовывает толстую головку между складок моей киски. Я пытаюсь вдохнуть, но его хватка усиливается. Из-за этого дышать становится трудно, мои глаза широко распахиваются, а чувства обостряются, когда он водит членом по моей стремительно намокающей щели, используя влагу как естественную смазку. Он смотрит мне в лицо

Он пытает меня, проталкивая головку внутрь лишь для того, чтобы вытащить ее и дразнить меня своей длиной дальше, давая в полной мере осознать, как он может превратить ее в оружие.

— Тебе будет непросто принять меня целиком, маленькая кошечка, — хрипит он. Я открываю рот, но мне нужна вся свобода, которую он оставляет для вдоха, поэтому я не могу вымолвить ни слова. Когда он заговаривает снова, я понимаю, что он этого и не хочет.

— Но грязные маленькие шлюхи, которые искушают священнослужителей, не получают нежного обращения. — На этот раз его голос превращается в рык, катящийся по моей коже. — Их грубо берут и беспощадно используют. — Он толкается внутрь, по дюйму на каждое слово. Он делает это медленно, но это чистая пытка из-за его невероятной толщины. Из-за его покрытой шрамами толщины, от которой мои глаза лезут на лоб, чем глубже он проходит.

Обжигающее давление разрывает меня изнутри, но я настолько порочно возбуждена, что мое тело вырабатывает греховное количество смазки, обволакивающей его член, словно мое тело было создано специально для него. Мое возбуждение, кажется, удивляет и Приста. Несмотря на то что я потребовала от него включить режим зверя, он сдерживался. До этого момента. Пока не понял, как сильно мое тело жаждет его.

Он отстраняется, а затем его член снова пронзает меня, заставляя вцепиться в кожаные путы. Он ускоряется, рыча, когда мои стенки сжимают его, и я готова к этому. Я готова к этой невыносимой полноте, которая растягивает меня за пределы того, что, как мне казалось, я способна выдержать. Мои стенки спазмируют вокруг него в отчаянной попытке подстроиться, что, кажется, только сильнее сводит его с ума. Удерживая одну руку на моем горле, другую он просовывает между моим телом и матрасом, скользя к моей заднице через оставленную им влагу.

Затем, как раз когда его член наполняет меня до такой степени, что кажется, я сейчас лопну, он вгоняет палец в мой анус, а нижняя часть его твердого как бетон живота скользит по смазке, покрывающей мой клитор. Это сводит меня с ума. Удовольствие нарастает, смешиваясь с восхитительным давлением, пока он заполняет оба моих отверстия. Очередной неминуемый оргазм скапливается в моем теле, и я поднимаю на него глаза, жаждая увидеть выражение его лица, когда он берет меня.

Ощущение того, как он заполняет меня, кажется порочным и абсолютным. Горло все еще саднит от его безжалостных толчков, пока он берет мои другие отверстия, а наслаждение неумолимо нарастает в теле. Я хочу закричать, но из-за его хватки на моем горле это невозможно. Не имея выхода, я осознаю каждое прикосновение еще острее, доходя до бреда, пока он рычит и истекает кровью прямо на меня, словно первобытный человек, только что вернувшийся с войны.

Дикарь с глазами, светящимися золотом и зеленью в темноте; изголовье кровати с грохотом бьется о стену. Сквозь застилающий разум туман я чувствую, как кровь скользит из меня на его член. Я не вижу этого, но знаю, что она там, и это до того доводит его до исступления, что его мышцы вздрагивают и напрягаются. Это бередит раны от плети, и тонкие струйки ползут по его нечестивому телу. Кажется, они заполняют вытатуированные на его коже узоры, активируя своего рода магические руны. Я понимаю, что это лишь плод моего выходящего из-под контроля разума, когда пузырь наслаждения лопается, растекаясь по всему телу, словно неудержимая лихорадка.

— Вот так, кончи для меня, маленькая кошка, — рычит он. — Дай мне то, за что я заплатил.

Боже, эти слова, этот дьявольски соблазнительный голос. Я выгибаюсь навстречу его руке на моем горле, мое тело распадается на части, признавая его власть.

— Посмотри на себя, — хрипит он. — Разваливаешься на моем члене, истекаешь кровью ради меня, ломаешься ради меня. — Он отпускает руку, чтобы я могла вдохнуть, жадно глотая воздух, и его большой палец касается пульса, бьющегося в моем горле. — Ты чувствуешь это, маленькая кошка? То, как твое тело изучает меня — подстраивается под меня?

Я не могу ответить. Мой рот приоткрыт, но слова не идут. Только судорожные, отчаянные вдохи; мое тело спазмирует под ним, беспомощное перед заданным им ритмом. Его бедра снова резко толкаются вперед, и я клянусь, что вижу звезды.

— Ты никогда этого не забудешь, — рычит он, наблюдая за выражением моего лица. — Никто и никогда не будет так трахать тебя, так разрушать тебя. И знаешь почему? Потому что ты моя. Полностью и навеки моя, даже если весь мир ополчится против нас.

Его темп становится жестоким, каждый толчок — беспощадным, будто он клеймит меня изнутри. И, возможно, так оно и есть. Потому что я знаю без тени сомнения: даже если я уйду отсюда, я вечно буду нести на себе его метку.

— Скажи это, — требует он, и его голос опускается до порочного, смертоносного тона. — Скажи мне, кто владеет тобой, маленькая кошка.

— Ты, Прист, — удается мне выдохнуть, пока мои глаза закатываются от прилива кислорода к голове.

— Ах, Хейли, — рычит он, толкаясь сильнее, а затем, войдя почти полностью, замирает. Эйфория разливается по мне, как удар тяжелого наркотика. Видеть, как он теряет голову из-за меня — это чистое блаженство.

Он содрогается с моим именем на губах; первобытный звук вырывается из его груди, когда он изливается внутрь меня. Его внушительные размеры позволяют мне чувствовать каждую пульсацию и то, как его горячее семя бьет мне в матку — яростный выброс, посылающий финальную ударную волну через все мое тело. Тихая, непроизнесенная клятва. Он прижимается лбом к моему лбу, наши тела скованы воедино, содрогаясь вместе.

Дыша друг для друга. Истекая кровью друг для друга.

Я даже не помню, в какой момент уснула, настолько глубоким было мое истощение, но помню, что Прист все еще ласкал мое тело, размазывая по мне свою кровь, каким-то извращенным способом заявляя на меня права. Я была полностью за, ощущая пугающую безопасность в этой темной близости.

Я моргаю, прогоняя туман из глаз, и морщусь от боли в руках. Массирую их под простыней, затем поднимаю взгляд и вижу кожаные ремни плети Приста, все еще свисающие с изголовья, и вспоминаю, как извивалась в них, пока он истязал мое тело удовольствием.

Медленно события прошлой ночи возвращаются ко мне,

Прежде чем мои мысли успевают пойти по кругу, перечисляя все причины, по которым наши отношения никогда не сложатся, густой аромат моего любимого капучино на овсяном молоке вырывает меня из раздумий. Мышцы протестуют, когда я приподнимаюсь на дрожащих руках; все тело ломит от боли, особенно мою истерзанную киску.

Но тут я вижу его.

Прист стоит у небольшого деревянного столика у окна, ставя поднос с капучино, свежевыжатым апельсиновым соком и тарелкой чего-то золотистого и дымящегося. Он стоит ко мне спиной, по следам от плети тянутся струйки засохшей крови. Той самой, что текла ради меня, что впитывалась в мою кожу, когда он держал меня в объятиях.

В груди болезненно покалывает.

— Прист, — шепчу я, мой голос все еще хриплый. Он не оборачивается сразу, лишь наливает себе чашку черного кофе, его движения точны. Слишком точны. Потому что ему больно.

— Ты проснулась. — Его голос звучит грубо, намеренно отгораживая меня от того потаенного места в его душе, которого, я знаю, коснулась прошлой ночью.

Я отбрасываю простыни, морщась от саднящей боли между бедер, когда перекидываю ноги через край кровати. Но мне плевать на это. Все мое внимание сосредоточено на нем — на глубоких, воспаленных ранах, пересекающих его спину, на том, как кровь подсохла, но все еще грозит проступить снова при каждом движении.

— Твои раны, их нужно обработать, — говорю я, потянувшись к нему, но он отстраняется прежде, чем я успеваю коснуться его.

— Бывало и хуже.

Это звучит пренебрежительно, но я не позволяю ему закрыться.

— Сядь, — требую я, удивляя саму себя резкостью тона. Его глаза наконец встречаются с моими, в них мелькает настороженность.

— Хейли...

— Тебе нужен уход, и я собираюсь тебе его обеспечить.

Что-то в моем голосе заставляет его замереть на месте; его челюсть напрягается, прежде чем он выдыхает через нос, направляется к кровати и опускается на край. Он наблюдает за тем, как я перемещаюсь по комнате в поисках чего-нибудь подходящего. Мои бедра дрожат, когда я приседаю, чтобы порыться в небольшом шкафчике, и нахожу чистые белые полотенца, которые обязательно должны быть в пятизвездочном бутик-отеле. Я встаю слишком быстро и вздрагиваю, когда боль пронзает все тело. Мышцы ноют, горло и задница чувствуют, что их использовали, а киска припухла. Я снова становлюсь влажной, лишь подумав о том, почему я чувствую себя именно так.

— И как ты собирался обрабатывать эти раны? — спрашиваю я, замечая, как он смотрит на меня, изучая каждое мое движение и выглядя так, будто готов снова высечь себя за это.

Борясь со скованностью в теле, я беру вазу с искусственными цветами с комода у двери в ванную, вымываю ее и наполняю теплой водой из-под крана.

Прист ждет меня, его глаза сканируют меня, словно какая-то неумолимая машина. Я стискиваю зубы, борясь с дискомфортом в теле, и опускаюсь на колени позади него с вазой и полотенцем. Смачиваю ткань водой и осторожно прикладываю к одному из следов от плети, начиная сверху, прямо у лопатки. Я шиплю, когда влажное полотенце касается покрасневшей кожи вокруг пореза, ожидая, что он отреагирует на прикосновение, но он даже не вздрагивает.

— Не притворяйся крутым, — шепчу я. — Это должно быть больно.

— Так и есть, — отвечает он. — Но не настолько, как смотреть, как ты морщишься при ходьбе.

— Я не морщилась. — Я не могу позволить ему беспокоиться обо мне, когда его спина выглядит как сетка из жестоких наказаний, как карта самого зла. Белые и серебристые шрамы переплетаются с новыми ранами; следы крови и писания начинают казаться скорее меткой ада, чем чем-то отдаленно священным. — К тому же, дело не во мне, — выдавливаю я.

— Никогда не в тебе, верно? — Рокот его голоса вибрирует под моей рукой. Я держу влажную ткань прямо посреди его широкой мускулистой спины, к глазам подступают слезы. Я быстро смахиваю их тыльной стороной ладони. Все его тело рассказывает трагическую историю, и я хочу лишь погрузиться в нее, но сейчас не время киснуть.

— Когда ты впервые сказал мне, что купил студию, — начинаю я, осторожно проводя полотенцем вниз по его спине. — У меня слов не было. Потом, ну, случилось другое, и это отошло на задний план, но все равно осталось в мыслях. — Я делаю паузу, чтобы голос не дрожал, пока провожу пальцами по одному из заживших старых шрамов. — Как столько зла могло обрушиться на кого-то настолько доброго? Ты был так добр ко мне, Прист.

Последовавшая тишина заставляет меня подумать, что, возможно, он согласен и тоже обдумывает эту мысль, но затем он разражается сухим смехом.

— Добрый, — повторяет он. — Это слово еще никто не использовал, чтобы описать меня.

И это нелепо. Я тяжело сглатываю и прижимаюсь поцелуем к одному из его шрамов. Это медленный поцелуй, в который я вкладываю столько души, сколько могу из себя излить.

— Их нужно обработать антисептиком, — шепчу я, прильнув к его коже. Я не знаю, сколько шрамов на его спине нанесены им самим, но очевидно, что он занимается этим уже давно. Но шрамы на его члене — я уверена, что это он сделал не сам.

— Я предпочитаю, чтобы они заживали на открытом воздухе.

— Но так ты подвергаешь себя...

Он оборачивается, поддевая пальцем мой подбородок, чтобы приподнять мое лицо и заставить посмотреть на него.

— Как ты заметила, я делал это и раньше. К тому же, все должно быть иначе.

Я хмурюсь, пытаясь понять. — О чем ты?

— Это о тебе нужно позаботиться, маленькая кошечка.

Тяжесть его взгляда давит на мою кожу, как негласный приказ. Его палец под моим подбородком тверд, но не груб — не так, как прошлой ночью, когда он сжимал меня с неумолимым собственничеством, выталкивая за все пределы. Теперь его прикосновение — нечто совсем иное.

— Со мной все в порядке, — шепчу я.

Челюсть Приста сжимается.

— Нет, не в порядке. — Его голос тих, но в нем слышится резкость, граничащая с разочарованием. Не во мне, а в самом себе.

Я тянусь к его запястью, чувствуя силу, скрытую прямо под кожей.

— Ты так много для меня сделал. Ты купил студию, ты спас меня своим собственным телом, ты...

— Я позволил тебе раздеваться перед незнакомцами перед сраной камерой, — прерывает он. — Давай не

Я качаю головой.

— Это был мой выбор.

Его смех звучит резко, горько.

— Твой? Я видел то послание, которое сталкер оставил тебе, написанное кровью, и использовал его в своих интересах. Чтобы добраться до него.

— В моих интересах. Ты выслеживал его ради меня.

— Я выслеживал его для Ордена. И позволил тебе унижаться перед кучкой дрочеров ради этой цели. — Он прижимается своим лбом к моему, словно ища облегчения от боли. — Все эти ублюдки видели то, чего они никогда не заслуживали видеть, и мне следовало бы выследить их по одному и убить за это.

Мое горло сжимается.

— Прист...

— Я не хороший человек, Хейли. — Его голос становится тише и хриплее. — Я не герой. Я совершал поступки, которые ты даже представить себе не можешь. И прошлая ночь... — Его свободная рука скользит по внутренней стороне моего бедра, затем выше, туда, где все еще саднит и ноет после всего, что он у меня забрал. Он медленно выдыхает — признак сдержанности. — Прошлая ночь должна была стать тому доказательством.

Я кладу свою ладонь поверх его, сильнее прижимая его ладонь к себе.

— Прошлая ночь была идеальной.

Я поднимаюсь на колени, игнорируя резкий протест мышц, и обхватываю его лицо руками. Жесткая щетина на его челюсти царапает мне ладонь, а его взгляд впивается в мой. Противоречивый. Раздираемый сомнениями.

— Ты единственный человек, с которым я когда-либо чувствовала себя в безопасности, — говорю я ему, и мой голос звенит от этой правды. — Даже когда ты пугаешь меня до смерти.

Его кадык дергается, будто он ведет битву, которую обречен проиграть. Мои руки обхватывают его талию, позволяя пальцам касаться его шрамов, чувствуя остатки боли, покаяния и самоистязания.

— Я не боюсь тебя.

Его рука запускается в мои волосы, мягко сжимая их в кулак.

— С тобой невозможно, — шепчет он, — держаться в стороне. Отпустить тебя.

— Тогда не отпускай.

— Я не пара тебе, Хейли. — Но я чувствую, что это его последний рубеж, последняя попытка.

— Неужели ты не видишь, Прист? Ты — единственное светлое пятно в моей жизни.

На мгновение его тело застывает в тисках самообладания. Затем, наконец, он выдыхает, и напряжение в его плечах чуть спадает. Он прижимается лбом к моему.

— Пей свой капучино, пока не остыл.

Тихий смех вырывается у меня.

— И это то, что тебя сейчас беспокоит?

Его пальцы крепче сжимают мои волосы.

— Нет. Меня беспокоит то, что я с тобой сделаю, если мы прямо сейчас не установим хоть какую-то дистанцию.

И именно так я понимаю, что победила. Я вижу это в каждой линии его тела, в каждом нежном прикосновении, которому он, кажется, не в силах сопротивляться.

Он мой.

Так же, как я — его.

Прист Уорд оттрахал меня во все дыры с несокрушимым доминированием, не оставив места для сопротивления. Только для подчинения. И все же мужчина, которым он стал после этого, кажется чуть более податливым, чем тот ледяной Старший брат, которого научились бояться и уважать самые могущественные лидеры мира.

Удивительно, но мне не потребовалось много усилий, чтобы убедить его вернуть меня в анимационную студию. Если бы я не знала его так хорошо, я бы подумала, что он жаждет мне потакать; все, о чем он попросил — это несколько дней, чтобы обезопасить периметр. Как и следовало ожидать, он удвоил охрану, отсекая любую мыслимую угрозу, прежде чем позволить мне снова переступить порог здания. Его внимание к моей персоне по-прежнему неусыпно, но его люди теперь позволяют мне перемещаться свободнее, чем раньше, а не встают передо мной подобно боевым машинам, перекрывая проход с одного этажа на другой. Раньше они были как Королевская гвардия. Что бы я ни говорила, их невозможно было заставить сдвинуться с места.

Теперь же то, что происходит между мной и Пристом, похоже, дает мне некий особый статус. Они относятся ко мне с тем почтением, которое оказали бы его девушке, и мне страшно признаться, насколько это приятно.

— Иногда мне кажется, что они знают, — говорю я Сиренне, когда встречаюсь с ней в кафетерии студии на первом этаже.

Мы с ней переписываемся с того самого дня. В ней есть что-то такое, благодаря чему я чувствую себя понятой так, как не понимала даже Белль — вероятно, потому, что наши жизни привязаны к мужчинам одного типа. Это опыт, который доступен не каждому, и как бы Белль ни хотела, она бы не поняла. А Сиренна? У нее каждый раз находятся для меня нужные слова, и сегодня она нужна мне как никогда.

— О тебе и Присте? Конечно, знают. — Она удобно откидывается на спинку стула, обхватив ладонями чашку с капучино. Она оглядывается, оценивая, кто может подслушивать — и чтобы припугнуть любого, кто рискнет это сделать; ее прямые, идеально светлые волосы ловят блики света. Она из тех женщин, которых все принимают всерьез, даже ее сверхвлиятельный муж Зейн, так что люди, навострившие уши в нашу сторону, тут же поспешно опускают головы. — Не думаю, что кто-то из вас особо заботился о звуках, которые вы издавали той ночью.

Я вспоминаю его рык в момент разрядки, его яростное рычание, когда он изливался в меня; одно лишь это воспоминание вызывает у меня мурашки — в самом лучшем смысле. Я облизываю губы, теряясь в этих мыслях, и прихожу в себя только тогда, когда Сиренна понимающе усмехается. Но следом на ее лице появляется обеспокоенная гримаса.

— Кстати об этом, я полагаю, ты не подумала о защите?

— Конечно, нет. — Я вздыхаю. — Но Прист предусмотрительно купил таблетку экстренной контрацепции. И проследил, чтобы я ее выпила. Видимо, не доверял мне — думал, я попытаюсь навязать ему ребенка или что-то в этом роде.

— Думаю, он не доверял самому себе, — говорит Сиренна, ее взгляд становится проницательным, пока она анализирует ситуацию.

— Не представляю, как он мог бы «навязать» ребенка мне, — я отшучиваюсь, но от мысли о том, что Прист, возможно, хочет владеть мной таким образом, чтобы закрепить нашу связь, у меня по коже бегут мурашки. И все же, несмотря на все, что он вытворял в последующие ночи, когда мы голыми путались в простынях, а он вылизывал мою киску и ласкал пальцами задницу, пока я не содрогалась от сокрушительных оргазмов, он больше не входил в меня своим огромным членом. И Боже, как же я этого жаждала. Даже сейчас, при мысли об этом, моя киска намокает, а во рту пересыхает от желания.

— Я

— Он на самом деле не... — я замолкаю, чтобы не стать слишком откровенной.

Сиренна отпивает капучино, приподняв брови над краем чашки, тем особым девичьим жестом, который означает, что она ждет подробностей.

— Просто скажи это, девочка: он не трахал тебя своим членом. Но это потому, что он сдерживается. Он не доверяет себе, боится причинить тебе боль. Хейли, ты заставила самого неподкупного мужчину в мире нарушить свои обеты, но он по своей природе опасен, и для него это тоже новая территория.

Боясь, что моя реакция может оказаться неловкой, я меняю тему.

— Ты знаешь других женщин, которые встречаются с такими мужчинами, как Прист и Зейн? Ну, в смысле, существует какой-то клуб? — я смеюсь.

— Я знаю двоих. Адалия Вон и леди Мия Сантори.

У меня отвисает челюсть, и если бы это было физически возможно, она наверняка ударилась бы о стол.

— Ты имеешь в виду жену дьявола Манхэттена и телезвезду, которая вышла замуж за самого завидного холостяка Америки? — О них знают все. Это истории любви, которые будут волновать воображение веками, но я не ожидала, что они... такие же, как мы.

— Именно их.

— Я и не представляла, что Джекс Вон и Деклан Сантори имеют отношение к Ордену, — шепчу я, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает.

— Они не имеют. Только Зейн состоит в Ордене. Он дружит с Пристом с детства, их вербовали вместе. С остальными двумя они познакомились через нас, девчонок, но поверь мне, они такие же крутые парни.

— О, я слышала.

Она оглядывается.

— Все слышали. И скоро все узнают о твоих отношениях с Пристом, так что готовься к настоящей буре.

Что возвращает нас к теме.

— Он сумасшедший, раз позволяет этому проявляться вот так. Он подставляется. Делает себя уязвимым.

Сиренна смотрит мне прямо в глаза, выделяя каждое слово, будто именно к этому она вела все это время.

— Его единственная уязвимость — это ты, Хейли. Именно об этом я пришла тебя предупредить. Очевидно, что Прист отбросил осторожность. Возможно, он не кричит во все горло о том, что ты его, но он делает так, чтобы каждый это видел и ни один мужчина не посмел к тебе приблизиться. Я думаю, он даже освоился в этой миссии и хочет продолжать ее вечно, просто чтобы быть с тобой, чувствовать твою кожу каждую ночь, доставлять тебе удовольствие всеми способами, какие только может придумать.

Она наклоняется ближе, ее раскосые темные глаза полны новой решимости.

— Но рано или поздно ему придется столкнуться с последствиями того, что он сделал. Нарушения обетов. Того, что он взял то, что никогда не должен был брать — женщину. Не говоря уже о том, что для монастыря и его Отцов Кузницы ты будешь дьяволом во плоти, и они не остановятся ни перед чем, чтобы уничтожить тебя.

Затем, тише:

— Чтобы убить тебя.

— Это предупреждение или у тебя есть предложение? — Мой ответ звучит резче, чем я планировала, но она говорит так, будто это пролог к фильму ужасов.

— Я говорю тебе это, потому что есть выход и для тебя, и для Приста. Способ для вас двоих быть вместе.

Что ж, теперь она полностью завладела моим вниманием. Она наклоняется еще ближе.

— Член Триумвирата — тройки высших чинов Ордена — может освободить Приста от его обетов. Это единственный способ для него выйти из своей касты. В таком случае у них не будет причин преследовать тебя... или пороть его до смерти, а именно такое наказание полагается за то, что он совершил.

Я вскрикиваю так громко, что люди оборачиваются в нашу сторону. Сиренна сжимает мою руку и понижает голос еще сильнее.

— Обычно добиться такого от кого-то из Триумвирата почти невозможно, но тымогла быэто устроить.

— Как? Я сделаю что угодно, — вскрикиваю я. Мысль о том, что Приста забьют плетьми до смерти только за то, что он нарушил обеты ради меня, разрывает мне сердце. Я уже вижу его, висящего на столбе со связанными над головой руками, когда эти куски дерьма сдирают плоть с его тела. С его тела воина, которое они сами же и выковали, чтобы он сражался в их битвах.

— Впечатлить Триумвират настолько, чтобы они пошли на такое — трудно, но ты могла бы выдать им сталкера.

Погодите... что?

— Выйди в сеть, свяжись с ним. Замани его в ловушку. Затем составь план с Пристом, поймай его и преподнеси Ордену на золотом блюдечке.

— И этого будет достаточно, чтобы впечатлить Триумвират?

Она качает головой.

— Нет. Но я говорила с Зейном, и вот что мы придумали.

Я позволяю ей говорить, излагать план, пока в моей голове крутятся шестеренки. Конечно, она и понятия не имеет, что половина этого плана бесполезна. У меня уже назначена встреча со сталкером.

Но по правде говоря, я подумывала о том, чтобы рассказать Присту о «Параде». В последние несколько дней я много говорила с Белль по телефону, и она заверила меня — зашифрованно, потому что Прист наверняка прослушивает мой телефон, — что с ней все будет в порядке, что ее охрану тоже удвоили и сталкер до нее не доберется. К тому же, если Прист купил для меня целую анимационную студию, велика вероятность, что он согласится защитить и Белль, если только у него уже втайне не приставлен к ней отряд. Даклинг в такой же безопасности, как и я. Я не могу придумать других людей, которым сталкер мог бы захотеть причинить вред только для того, чтобы добраться до меня.

Так что, полагаю, следующий шаг — рассказать все Присту; по крайней мере, именно об этом я думаю к тому моменту, когда Сиренна заканчивает говорить. Согласно ей и плану, который она составила с Зейном, все дело в «подаче». Зейн и Прист будут работать вместе, чтобы использовать этого подонка с максимальной выгодой. Мне просто нужно сыграть свою роль.

Но это означает признание в том, что я все это время скрывала это от него, и даже то, что я планировала сбежать. Что я настояла на возвращении в студию только ради того, чтобы иметь шанс улизнуть завтра вечером. В студии всегда полно проектов с горящими дедлайнами, так что мне не составило бы труда убедить его, что мне нужно быть здесь

— Я волнуюсь, — говорю я Сиренне. — Насчет его людей. Я имею в виду, как скоро они доложат начальству Приста о том, что он меня трахает?

— Клирики могут отвечать перед Отцами Кузницы и Орденом, но на задании они подчиняются только лидеру миссии, особенно если этот лидер — Старший брат.

— Да, но ты говоришь о лояльных.

— Нелояльных очень мало, и даже они не помыслят о предательстве. Они слишком боятся Приста, потому что он убьет их, и это не будет быстро или безболезненно. — Ее глаза вспыхивают, будто она точно знает, о чем говорит. — Это будет долго и кроваво. Известно, что Старший брат превратил пытки в искусство.

Я содрогаюсь от этих слов, потому что, почувствовав его внутри себя, в каждом уголке своего существа, я знаю, что она права. За этими золотыми глазами может скрываться мир чувств и сопереживания, но прежде чем туда попасть, нужно пересечь чистилище насилия. Я почти уверена, что клирик, перешедший ему дорогу, запутается мертвым в колючей проволоке еще до того, как доберется до горизонта, где добро встречается со злом в лице Старшего брата.

Я ухожу со встречи с Сиренной, полная решимости рассказать Присту правду. Но, судя по всему, не только он прослушивает все мои разговоры.

Я нахожусь в лифте, когда экран моего телефона загорается от нового сообщения.

Кровь застывает в моих жилах.

Это от него.

Глава 15

Сталкер.

IronScissors.

Человек, которого Прист перебил по цене во время «Ночи безрассудства», спасая мою девственность от него и его извращенных требований; тот самый, с которым я должна встретиться завтра вечером в «Параде».

Текст короткий.

«Даже не думай об этом».

Следом идет видео.

Мой палец зависает над кнопкой воспроизведения, пульс колотит по наковальне. Миниатюра размыта, но я могу разобрать очертания человека — женщины, привязанной к стулу, с кляпом во рту.

Дыхание перехватывает.

Это она. Моя мать.

Видео проигрывается как в замедленной съемке, или, может, это просто мое тело цепенеет, разум буксует, а конечности сводит судорогой. Ее глаза широко распахнуты — дикие, отчаянные. Ее припухлые губы — вероятно, от филлеров — растянуты вокруг кляпа. Она борется.

Она умоляет.

Тысяча эмоций детонирует в моей груди, сталкиваясь в войне, в которой я не знаю, как сражаться.

Боль — острая и безжалостная.

Ярость — ядовитая и обжигающая из-за того, как она бросила меня на произвол судьбы, оставив один на один с безумным хищником. Хищником, от чьего насилия мне удалось ускользнуть, лишь бросившись на гибельный путь, превратившись в игрушку для извращенцев в сети, потому что они, по крайней мере, не могли до меня дотронуться. Я использовала свою дурную славу как щит. Прожектор, направленный на меня, означал прожектор, направленный на него и его бесчинства.

Но затем просыпается инстинкт спасителя.

Она бросила меня. Она оставила меня ему — человеку, который превратил меня в нечто изломанное и порочное, и она не заслуживает моей помощи. Но она моя мать.

Те же слова, что и в прошлый раз, всплывают поверх кадров, мигая, словно отсчет до конца света: «Это сообщение самоликвидируется через три... два... один...» И пуф. Экран очищается. Текст исчезает. Все улики стерты.

В этот момент двери лифта разъезжаются.

Я резко вскидываю голову, сердце колотится о ребра, и встречаю светлую, ничего не подозревающую улыбку Киры.

— А вот и ты, — говорит она, стоя прямо перед недавно замененным окном — тем самым, в котором еще неделю назад зияли пулевые отверстия.

Контраст между ее искренним теплом и ледяными когтями, сжимающими мое горло, вызывает головокружение. Сталкер вонзил зубы в мою жизнь.

Не так, как Прист — его контроль абсолютен, от него не скрыться. Контроль сталкера более коварен, более призрачен. Он знает мои перемещения. Он слышит мои разговоры. Вероятно, не через мой собственный телефон, а через устройства вокруг меня, например, принадлежащие людям в кафетерии, или через чужие глаза и уши.

Лифт был единственным безопасным местом, чтобы отправить этот текст. Единственным местом, где то, что появляется на экране моего телефона, не отображается одновременно и у Приста. К тому моменту, как двери открылись, сообщение сталкера уже исчезло, став, вероятно, единственной вещью, которую я могу скрыть от Приста.

— Хочешь спуститься с нами в кафетерий за тыквенным латте со специями? — спрашивает Кира.

Парень-стажер рядом с ней морщится.

— Не знаю, Кира, с этим ее сверхревнивым парнем...

Я не могу винить его за такую реакцию. В прошлый раз, когда он только осмелился на меня посмотреть, Прист к концу дня перевел его в другой отдел; его стол был пуст еще до того, как он вернулся с обеда.

Без объяснений. Без предупреждений.

И когда я заговорила с ним об этом, спросив, что произошло, Присту было достаточно обхватить ладонью мою шею сзади, заставить встретиться с ним взглядом и произнести тем низким, размеренным тоном, от которого по спине бегут мурашки:

— Это то, чего ты хочешь, малышка? Увидеть, как далеко я зайду?

Я едва успела выдохнуть ответ, как он притянул меня к себе, сжав пальцы ровно настолько, чтобы напомнить мне, кому именно я принадлежу.

Я даже представлять не хочу, что он сделает, если узнает, что я все это время планировала завтрашнюю встречу со сталкером.

Я вообще не знаю, что делать.

Знаю только, что мои руки заметно дрожат. Я сжимаю их в кулаки и прячу в карманы пальто.

— Извините, ребята, не сегодня. Я уже отдохнула, а мне еще нужно закончить ту раскадровку, которую сдавать в понедельник.

Кира кивает, потому что прекрасно понимает, о чем я. Я специально напросилась на один из срочных проектов, чтобы иметь повод быть здесь в выходные и иметь возможность ускользнуть в «Параду».

Я направляюсь к своему рабочему месту, но когда сажусь, мои пальцы дрожат над экраном. Каждый штрих получается неуверенным, зазубренным. В голове то и дело всплывает образ матери — связанной и умоляющей. Я даже не замечаю, как летит время, пока не слышу приближающиеся шаги и низкий, властный голос, разрезающий воздух.

— Хейли. В мой кабинет. Живо.

Я поворачиваю голову, сердце пропускает удар.

Прист стоит в дверном проеме, излучая темное превосходство, которое высасывает кислород из комнаты. Я тяжело сглатываю, гадая, знает ли он. Но если бы знал, уверена, он бы вел себя иначе, поэтому я призываю

— Да, конечно, я… сейчас. Я просто… — Я заправляю прядь волос за ухо. — Мне просто нужно закончить это, ну, ты понимаешь, дедлайн. Понедельник, и мы не сможем продлить... — Боже, я просто разваливаюсь на части.

Прист кладет свою большую ладонь на мою — ту, в которой я держу стилус.

— Сейчас, — повторяет он низким, не терпящим возражений голосом.

Я встаю, и он отступает, пропуская меня вперед, как джентльмен. К тому моменту, как я переступаю порог тяжелых двойных дверей его кабинета в конце коридора, пульс молотит у меня в ушах.

— Твой кабинет... впечатляет. — Хоть мы и приходим, и уходим вместе каждый день, я впервые вижу это место. Именно здесь он вел переговоры с советом директоров ради меня, и, судя по голографическим схемам, парящим над гладким черным столом, он все еще занимается процедурой поглощения. Схемы сменяются финансовыми отчетами в реальном времени, оценками акций и архитектурой проприетарного программного обеспечения — если я правильно интерпретирую увиденное.

Это не просто впечатляет. Это пугает.

— Это не мой кабинет. Это твой. Я лишь забочусь о том, чтобы все было настроено и работало, когда ты будешь готова взять управление на себя.

Он проходит мимо меня с непринужденной и опасной грацией, будто он уже переписал правила этого мира под себя. Я осознаю, насколько огромен его опыт не только в боевых искусствах, но и в корпоративном и высокотехнологичном мирах; осознание того, что этот человек — гений, бьет по мне еще сильнее. Сердце замирает, когда я в очередной раз задаюсь вопросом: что я сделала, чтобы заслужить его непоколебимое внимание? Он расстегивает пиджак и опускается в кожаное кресло за столом со стеклянной поверхностью, вводя несколько команд в голографический интерфейс.

Оживает 3D-модель системы безопасности компании: светящиеся линии очерчивают точки доступа, биометрическое сканирование, зоны ограниченного входа. Его имя. Мое имя. Единственные двое, авторизованные на высшем уровне.

Я тяжело сглатываю.

Он не просто покупает компании. Он перепрошивает их, перековывает, подчиняет своей воле. Он не просто занимается поглощением. Он интегрирует себя в каждую систему. И он останется там еще долго после того, как компания полностью перейдет ко мне — будет незримо присутствовать, защищать.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, но его взгляд ловит мой.

— Что случилось, Хейли?

— О чем ты?

Его глаза сужаются.

— Ты просидела за тем столом полчаса и почти не прикоснулась стилусом к экрану. Твои руки дрожали. А теперь дрожит и твой голос. Так в чем дело? — Затем мягче: — Ты же знаешь, ты можешь сказать мне все что угодно.

И при обычных обстоятельствах я бы так и сделала, особенно когда он говорит со мной этим тоном, в котором я чувствую себя так пугающе защищенной.

Но теперь мне нужно найти какое-то безумное решение, чтобы увести его от истины. Судя по запредельным технологиям, которые у него здесь есть, это просто чудо, что сталкеру вообще удалось переслать мне это сообщение. И слава богу, что он это сделал, иначе я бы все рассказала Присту, и этот ублюдок убил бы мою мать, когда мы завтра вместе появились бы в «Параде» или он попал бы в засаду как-то иначе.

Впрочем, мне, наверное, не стоит удивляться тому, что он нашел способ связаться со мной. В конце концов, он тоже связан с Орденом. Мы уже выяснили, что он один из их обученных бойцов, так что у него тоже сумасшедший уровень власти и влияния. Вероятно, он не так могущественен, как Прист, но для моей матери он — смертный приговор.

Отчаяние сдавливает горло. Не в силах его сглотнуть, я нервно почесываюсь, что вызывает еще одну порцию бритвенно-острого анализа со стороны Приста.

— Я должна быть очень зла на тебя, — говорю я ему, следуя первому же инстинкту, переключить его внимание.

Он вскидывает бровь, и я проклинаю себя за то, каким сексуальным нахожу этот рассекающий ее шрам. Сердце сжимается, когда я вспоминаю историю его появления. О том, как, когда ему было пятнадцать, Отцы Кузницы решили, что он слишком великолепен, и ему нужно стать менее красивым, чтобы остаться неподкупным и не возгордиться. Я? Я просто думаю, что эти злобные ублюдки завидовали; они хотели уничтожить и искалечить его — за его красоту, за его несокрушимый характер, за его мозги, за все то, чем он был и чем они никогда не смогут стать.

— Зла? — повторяет он.

— Ты следишь за всем, что я делаю, за каждым моим шагом. Это слишком. Ты повсюду. Ты знаешь каждое мое действие, каждый мой вдох. От тебя ничто не ускользает.

Он теперь так близко, что возвышается надо мной; его глаза прикованы к моему лицу, он даже не моргает, будто не хочет упустить ни единого дрожания моей щеки.

Он поднимает руку, едва касаясь меня кончиками пальцев. Мои губы приоткрываются, и я теряю себя в ощущениях, когда эти пальцы скользят вниз по моей щеке.

— Я же говорил тебе, Хейли, мы достигли точки невозврата. Эта потребность быть рядом с тобой постоянно, быть частью твоей крови, это... — он тяжело сглатывает, и, кажется, я вижу это впервые. — Это единственный способ сделать жизнь сносной. Единственный способ, которым я могу функционировать. Если я не знаю, где ты и с кем, я не могу сосредоточиться, а для Клирика это серьезная и опасная вещь.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то, что угодно, но не могу. Я не в силах скрыть, как сильно мне нравится это слышать, особенно когда к щекам подливает жар. Это не то «я люблю тебя», которое услышишь в сказке, а то, что отдает на языке дымом и металлом, сырое и жесткое — именно то, что каждая хорошая девочка жаждет услышать от плохого парня.

— Мне пришлось, блядь, напрячь всю свою волю, — говорит он, тесня меня к своему столу, — чтобы позволить тебе обедать с Сиренной среди других людей. — Он бросает взгляд на голограммы, парящие над столом. — Ты не представляешь, какой выдержки мне стоило видеть, как все эти мужики пялятся на тебя, будто ты конфетка, и не ворваться туда с чертовым мачете.

— Прист, — шепчу я, но осекаюсь, когда он подхватывает меня под мышки и закидывает на стол. Прежде чем я успеваю сообразить, его рука оказывается на моем горле.

— Я прекрасно понимаю, что тебе нужна жизнь за пределами... — его взгляд падает на мои губы, —...чего бы то ни было, что между нами есть. Но я не способен дать

— Полагаю, ты всегда будешь держать меня на поводке, — шепчу я, потянувшись вверх и накрывая своей ладонью его руку, заставляя его крепче сжать мое горло, совсем как в ту первую ночь, что мы провели вместе. Теперь дело уже не только в том, чтобы отвлечь его. Я отчаянно хочу его внутри себя, и из-за обжигающего жара его взгляда каждая секунда ожидания становится мучительной.

Но в этот раз его рука не остается на горле. Его глаза следят за тем, как она скользит к моей груди, задерживается там на мгновение, а затем опускается ниже, и он цепляет двумя пальцами край моего выреза.

Я наряжалась для него несколько дней, но не хотела быть слишком навязчивой, поэтому сегодня выбрала типичный аниме-образ с белой рубашкой — расстегнутой на груди и достаточно тонкой, чтобы намекать на изгиб ключиц. Юбка плиссированная, с завышенной талией, облегает мою фигуру, а затем расходится структурированными складками. Подол дразняще заканчивается на середине бедра парой перекрещивающихся кожаных ремешков. При каждом движении складки смещаются, открывая ровно столько, сколько нужно для поддержания интереса; и все это предназначалось ему, вплоть до моих черных чулок выше колена и массивных «Мэри Джейн», придающих всему наряду вид порочной аниме-девочки.

Пальцы, которыми Прист зацепил мой вырез, тянут ткань вниз, пока пуговица за пуговицей не вылетают из петель, падая на пол, словно жертвы обстрела. Я втягиваю воздух сквозь приоткрытые губы, когда его большой палец очерчивает обнажившуюся кожу вплоть до моего крошечного кружевного лифчика.

— Ты хоть представляешь, что ты со мной вытворяла, Хейли? — Боже, я готова застонать от этой хрипотцы в его голосе.

— Догадываюсь... что-то бесящее? — Я вцепляюсь в глянцевый край его стола, чтобы удержать равновесие.

— Бесящее? Нет. Мучительное. — Вылетают следующие пуговицы, вплоть до того места, где рубашка исчезает в тугом поясе юбки. Я открыта перед ним, чувствуя себя девчонкой в кабинете директора — директора, в которого она влюблена с первого дня в школе. Я хочу, чтобы он наказал меня. Заставил стыдиться. Использовал. И все, что сейчас отделяет его прожигающий взгляд от моей обнаженной груди — тонкий слой кружева.

— Тогда почему бы тебе не наказать меня за это? — провоцирую я, удерживая его взгляд. Одну руку я подношу к лицу и просовываю два пальца в рот, а другая скользит вниз и приподнимает юбку — ровно настолько, чтобы показать ему кожаные ремешки на моих бедрах.

Его челюсть напрягается, свободная рука мгновенно впивается в пах. Он обхватывает свой член через брюки — этот огромный шедевр, который я до смерти хочу снова почувствовать внутри себя.

— Ты дрожала раньше не из-за этого, — говорит он, но судя по тому, как его глаза блуждают по всему моему телу, ему нелегко сохранять контроль, и я не остановлюсь, пока он не сорвется.

— Ты подарил мне много оргазмов, Прист, но не так, как я хотела, не так, как в тот первый раз. — Мой взгляд падает на его налившийся член, который обтягивают брюки. — Я знаю, что ты хочешь этого.

— Ты также знаешь, что я не могу.

— В первый раз ты смог.

— В первый раз я покрыл тебя своей кровью, Хейли. — Его голос мрачнеет, и это посылает дрожь по всему моему телу.

Я посасываю пальцы, медленно вытаскивая их изо рта и не мигая глядя ему в глаза. Моя киска намокает от воспоминания о том, как его руки размазывали по мне его кровь, словно мантию владения, и я думаю, он это понимает, потому что в его глазах сгущается тень.

— Ты играешь с огнем, Хейли. Ты намеренно испытываешь мой самоконтроль и до сих пор не понимаешь, насколько это опасно.

Я облизываю кончики пальцев так, словно это головка его члена.

— И все же ты этого хочешь, — произношу я, вкладывая в голос все искушение, на которое способна. — Твои вены пульсируют от нужды, совсем как мои.

Желание в его глазах мерцает, гранича с безумием, и я издаю стон от прилива сил, который проносится сквозь меня.

— Маленькая кошка, ты разбудила зверя. — Медленно он запускает руку в мой лифчик и обхватывает грудь. Осторожно, и все же я чувствую мощь, на которую способна эта рука. — То, что я хочу с тобой сделать... — Его большой палец задевает сосок, дразня, издеваясь.

Я вцепляюсь в край стола, пытаясь сохранить опору, и подаюсь грудью вперед, вжимаясь в его руку.

— А ты не знаешь, какие желания пробуждаешь во мне, Прист. — Затем тише, не сводя с него глаз: — Я хочу, чтобы ты сделал мне больно.

Его челюсть сжимается, и я иду еще дальше. Требую того, чего на самом деле хочу.

— Я хочу, чтобы ты нагнул меня и выпорол своим ремнем... отец мой.

И вот она — последняя капля. Он освобождает обе мои груди из лифчика и отпускает. Делает шаг назад и смотрит на меня. Я вцепляюсь в стол, пока его взгляд становится все более порочным, все более извращенным.

— Какая же ты грязная девчонка, Хейли.

— Так накажи меня за это.

— Наказать, да. — Он выдыхает последнее слово, и я судорожно втягиваю воздух. Медленно, расчетливо, но не терпеливо. — Повернись и прижмись голой грудью к столу.

Я отпускаю край стола, чтобы исполнить приказ, но он начинает расстегивать ремень, и я замираю, во все глаза глядя на то, что он делает.

— Живо, — командует он.

— Да, — шепчу я.

— «Да, сэр», — поправляет он.

Боже, этот голос, когда он помыкает мной...

Мои трусики настолько промокли, что я чувствую запах собственного возбуждения в воздухе, и Прист тоже его чувствует, судя по тому, как раздуваются его ноздри.

Я с трудом отрываю от него взгляд, поворачиваюсь и медленно опускаю грудь на холодную глянцевую поверхность. Одним взмахом руки он заставляет парящие голограммы раствориться в воздухе, оставляя меня лицом к панорамным окнам его кабинета в небоскребе.

Отсюда он следит за моей безопасностью и моими интересами. Сама эта мысль — уже афродизиак, а вид размытого отражения Приста в стекле, крупного и сильного, когда он приближается и натягивает ремень между рук, вырывает стон предвкушения из моих губ.

— Ох уж эти звуки, которые ты издаешь, котенок, — произносит он и снова щелкает ремнем, заставляя меня вздрогнуть.

Положив огромную ладонь мне на спину, он сильнее прижимает меня к холодной черной поверхности, одновременно приподнимая мою юбку — должно быть, петлей ремня. Его дыхание меняется, когда открываются кожаные ремешки, впивающиеся в мои бедра. Он оголяет мою задницу, закидывая юбку мне на поясницу. Теперь, когда

— Я оставлю злые красные отметины на этой молочно-белой заднице, — шепчет он мне на ухо, прижимаясь всем своим теплым телом к моему. — А потом я оттрахаю ее своим большим, скверным членом.

Я ахаю, понимая: именно к этому он готовил меня своими пальцами каждую ночь, и именно это он собирается сделать сейчас. Он цепляет пальцами мои трусики, спускает их по бедрам мимо ремешков и позволяет им упасть к лодыжкам. Затем, удерживая меня прижатой к столу рукой на спине, он выпрямляется и одобрительно мычит.

— Вытяни руки и крепко держись за другой край стола, — командует он. — Тебе понадобится опора.

О, это будет великолепно. Я повинуюсь; пульс колотит, я жду, когда нежное поглаживание его пальцев по моей заднице сменится холодным прикосновением кожи. Но вместо этого он вонзает один палец прямо в мою промокшую щелку, входя глубоко.

— Ох, ты истекаешь влагой ради меня, — густо произносит он. Мои глаза закатываются от наслаждения, зубы впиваются в нижнюю губу. Он приучил меня к этому за последние ночи, и потому я стону, когда он отстраняется лишь для того, чтобы добавить второй палец. Но третий присоединяется слишком быстро, заставляя меня приподняться на цыпочки, а мои бедра — напрячься.

— Я всегда буду мокрой для тебя, — выдыхаю я. — Я наряжалась так, чтобы быть сексуальной для тебя. Чтобы заставить тебя трахнуть меня. Чтобы совратить тебя.

— Это очень нехороший поступок, котенок. Тебе не стоит разгуливать повсюду, пытаясь совратить священнослужителей.

Он подыгрывает моей игре. Я улыбаюсь про себя, подаваясь назад, на него; мои стенки жадно сжимаются вокруг его трех пальцев, несмотря на легкую боль. Задняя поверхность моих бедер дрожит, пока я принимаю его пальцы так, словно это его член, запрокинув голову и приоткрыв рот, полностью отдаваясь жидкому наслаждению, копившемуся внутри. Но затем он вынимает их, сильнее надавливая рукой, удерживающей меня, так что я не могу пошевелиться, и его пальцы оказываются между моих ягодиц.

— Значит, ты хочешь, чтобы я наказал эту хорошенькую задницу, но за что? — Затем тише, заставляя все мои нервы вибрировать: — За то, что заставляешь меня хотеть оттрахать ее? Всадить в нее мой член?

Я ерзаю, натыкаясь на его пальцы, страстно желая проникновения. Он играл с моей задницей последние несколько ночей, доводя меня до безумного возбуждения, растягивая меня, подготавливая. Но теперь я хочу большего. Теперь я хочу его.

Я отпускаю край стола и тянусь назад, чтобы обхватить его член, и в этот момент все и случается.

Ремень впивается в мою задницу, и обжигающая боль хлещет по коже.

— Я не говорил, что ты можешь отпустить стол.

Я тут же снова вытягиваю руки по поверхности, вцепляясь пальцами в край.

— Хорошая девочка, — мурлычет он, и в следующее мгновение его губы касаются красной, горящей полосы. Следом идет его язык, успокаивающе слизывая боль. Все мои чувства откликаются, я поднимаюсь на носки, ища продолжения его поцелуя, но это совсем не то, к чему все должно идти.

— Ударь меня снова, — говорю я ему.

Это заставляет его помедлить.

— Почему? — требует он, и его тон серьезен, хотя голос и густ от желания.

— Потому что мне нужно, чтобы ты меня исцелил.

— Исцелил?

Слезы стыда сдавливают мне горло. — Пожалуйста, не заставляй меня говорить больше этого.

— Хейли. — Он поглаживает мою ягодицу, медленно, с любовью, его голос успокаивает. — Мне понадобится нечто большее.

— Просто... включи режим карающего священника. Это то, чего я хочу от тебя. То, что мне нужно, чтобы ты сделал.

— Мне нужна причина, — настаивает он, звуча спокойно; его голос заползает мне под кожу. Это тот самый голос, который заставил меня расслабиться и стать покорной в ночь убийств. И вот я здесь, таю, прижатая к твердому столу, и говорю ему правду, каким бы тихим ни оставался мой голос.

— Бобби, — выдавливаю я, и первая слеза скатывается по моей щеке и губам. Я слизываю ее, шмыгая носом. — Он... он однажды сделал это со мной. Когда нашел мой дневник. Я вошла и увидела его с тетрадкой в одной руке, а другой он возился с ремнем. Он был... — Я зажмуриваюсь. Это одна из самых тяжелых вещей, с которыми мне приходится мириться в воспоминаниях. — Он был возбужден.

Я замолкаю, но слезы продолжают течь, и я шмыгаю носом, вытирая его тыльной стороной ладони, хотя он и велел мне держаться.

— И что было потом? — Внешне Прист сохраняет хладнокровие, но я слышу, как в его голосе нарастает гнев, подобно грому над океаном. Тот самый гнев, который заставляет тебя говорить, хочешь ты того или нет.

— Потом он нагнул меня над своим столом и задрал мне юбку. Сказал, что я грязная маленькая сучка, которая заслуживает порки, чтобы выбить из нее всю эту извращенность. — Я почти давлюсь следующими словами. — Он спросил меня, хочу ли я, чтобы он кончил мне на задницу, пока будет пороть.

— Я убью его, — гремит Прист. — Я, блядь, убью его.

— Он этого не сделал, — торопливо добавляю я, не ради спасения Бобби, а чтобы защитить собственное достоинство. Свой образ в его глазах. — У него не вышло, потому что он кончил в штаны. Думаю, в тот день он сорвался, а потом как-то пожалел об этом, потому что больше так не делал. Но, конечно, я не могу знать наверняка. Я завела «ОнлиФанс», чтобы оказаться в центре внимания, чтобы гарантировать, что он больше ко мне не прикоснется. Вскоре появился сталкер, и Бобби знал, что за мной постоянно следят. — На этом я останавливаюсь. Прист подбирается слишком близко к тому, о чем ему нельзя знать ни сейчас, ни когда-либо еще, иначе я его потеряю. Фантазии из хентай-аниме, издевательства Бобби, онлайн-разврат — все это ничто по сравнению с моей истинной, самой мрачной тайной.

— Пожалуйста, Прист, — воркую я, полная решимости отвлечь его от тех глубин, которых он достиг. — Сделай это для меня. Пожалуйста, пойми, мне это нужно.

Я не вижу его лица, но его колебание тяжелым грузом повисло в воздухе. Он поглаживает мою задницу и снова наклоняется, чтобы поцеловать ягодицы — медленно и чувственно, заставляя меня извиваться, перегнувшись через стол и тяжело дыша.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Будь со мной жесток. Это единственный способ наполнить то воспоминание... — Я замолкаю, не в силах произнести это слово,

— Любовью. — Его хриплый голос воспламеняет все мои чувства.

Это слово, сорвавшееся с его губ — само по себе целое событие; от него по коже бегут мурашки, а на затылке покалывает. По его тону я слышу, что он понимает — понимает на уровне еще более глубоком, чем я смела надеяться.

Мгновение спустя он отстраняется. А затем наносит удар, и ремень рассекает воздух.

Я тихо ругаюсь, крепче вцепляясь в стол. Когда он ударяет снова, перед глазами летят искры, а дыхание сбивается. Он замирает, замечая, что мне нужна передышка, но тут же его пальцы погружаются в мою густую влагу.

— Такая хорошая девочка, — рычит он. — Так сильно мокнешь для меня.

Он вынимает пальцы, и мои стенки сжимаются, желая всосать его обратно, но когда я подаюсь назад, один палец вонзается в мой анус.

— То, чего я хочу от тебя, котенок, — произносит он, и в его голосе слышится нечто большее, чем просто чувственность. В его глубоких тонах жажда смешивается с насилием. — То, как я хочу заполнить все твои дыры и владеть тобой.

Он вытаскивает палец из моей задницы лишь для того, чтобы вернуться уже с двумя.

Я продыхиваю это ощущение; чем больше он трахает мой зад пальцами, тем привычнее это становится. Я сосредоточена на ощущениях, жаждая новых слов, но тут чувствую головку его члена между губ своей киски.

— Тебя следует наказать за то, что ты так пудришь мозги Клирику, — рокочет он. — За то, что раздвигаешь перед ним ноги и приглашаешь всадить в тебя член. Кое-кто скажет, что это может стоить ему души.

Боже, это наконец-то происходит...

Он медленно проталкивает член внутрь, пока его пальцы продолжают трахать мой анус, используя влагу из моей киски.

Я прикусываю нижнюю губу, пытаясь контролировать дыхание. Полнота, которую он втискивает в меня, нарастает, давление медленно переходит в боль. И тут его ремень снова щелкает по моей заднице. Я дергаюсь вперед, но он удерживает меня своей огромной ладонью на спине.

— Нет, сегодня ты примешь все, что я тебе дам, котенок, — мрачно мурлычет он. Он убирает пальцы, чтобы вогнать свой член еще глубже в мою киску, заполняя меня именно так, как я жаждала все эти ночи.

— Ты хоть представляешь, как тяжело это было, — произношу я между рваными вдохами, — все эти ночи путаться в твоих руках, чувствовать твой жар и при этом не ощущать тебя внутри?

— Сегодня ты получишь меня целиком, — рычит он, заполняя меня до такой степени, что дыхание перехватывает, а мои пальцы до белизны в костяшках вцепляются в стол. Его ремень снова щелкает по моей коже, заставляя обжигающую боль смешаться с давлением его плоти. — Ты прочувствуешь меня во всех своих дырках.

Он выходит, и вот уже широкая головка его члена оказывается между моих ягодиц. Он толкается внутрь, наваливаясь всем весом, чтобы удержать меня на месте.

— О-о, блядь, ты такой огромный, — вскрикиваю я, задыхаясь.

Ремень снова хлещет меня по заднице; мои бедра напрягаются, пока остальное тело остается неподвижным под его ладонью.

— Проси прощения, котенок. Прощения за то, что искушала меня, иначе я сделаю так, что будет больно.

Я сильно прикусываю губу и качаю головой, поднимая глаза на его размытое отражение в окне. Бросаю ему вызов. Он толкается глубже, растягивая меня до предела. Кажется, он точно знает, сколько я способна принять, потому что ощущение остается лишь давлением, не переходя в боль. Он натягивает ремень между рук.

— Открой рот, — командует он.

Я повинуюсь, дрожа от предвкушения.

Он пропускает ремень между моих зубов, а затем перехватывает оба конца одной рукой, используя его как сбрую. Взмахом другой руки он заставляет панорамное окно передо мной превратиться в подобие экрана. Я вижу саму себя — девочку в стиле аниме, которую нагнули над столом и трахают в задницу чертовски горячий священник. Одно лишь зрелище того, как он подвергает меня грязному извращению с этим порочным блеском в глазах, заставляет меня стонать, зажав ремень в зубах, и пускать слюни. Но когда он просовывает вторую руку между моих ног под юбку и вгоняет два пальца между намокших складочек моей киски, я теряю контроль.

— А теперь, маленькая кошечка, — рокочет он, и его голос сам по себе становится инструментом наслаждения. — Кричи для меня. — Он вонзает три пальца в мою киску, одновременно вгоняя член еще на дюйм в мою задницу, отчего мои глаза едва не лезут на лоб.

Блядь, само созерцание своего лица в оконном дисплее — потного, истерзанного его невозможным размером, пока он управляет мной с помощью сбруи, словно я рабыня для его развлечений — заставляет меня вибрировать от подступающего оргазма. Выражение его лица, эти точеные черты, каменеющие, пока он использует меня, эти зелено-золотые глаза, впившиеся в мои... это пробуждает глубинный источник наслаждения, о существовании которого я и не подозревала.

Он — прекрасный демон, творящий со мной все, что пожелает, и я больше не могу сдерживать этот напор. Плотину прорывает. Я кончаю на его пальцы, и Боже упаси, волны экстаза захлестывают меня, как цунами. Они катятся сквозь меня, сотрясая тело так, будто я нахожусь за пределами этого мира.

Оргазм тянется и тянется, разливаясь по венам и застилая зрение темнотой, пока все мое тело не оказывается на грани распада. Когда я бессильно обмякаю, полностью отдаваясь на его милость, он наклоняется, обжигая мое ухо горячим дыханием; его голос звучит низко, как чистый грех, вымоченный в меду.

— Посмотри на себя, разваливаешься на части как послушная маленькая шлюшка, и все только для меня. Ты была создана для того, чтобы я тебя использовал, котенок. И я еще, блядь, не закончил с тобой. Я только начал. — Его слова окончательно меня добивают. Судороги наслаждения прошивают тело.

— Ты мой грех, Хейли, — мурлычет он, и его голос просачивается в само мое естество. — Я пытался остановиться после нашего первого раза, но теперь вижу, что лишь обманывал себя. Ты принадлежишь мне так, как ни один бог никогда не простит. И я никогда не раскаюсь.

Я чувствую, как он пульсирует и изливается внутри моей задницы, а его взгляд дичает от наслаждения, хотя я еще далека от того, чтобы принять его целиком. Кажется, само обладание мной доводит его до исступления. Ремень натягивается, впиваясь в мои щеки. Я закусываю его, подаваясь назад, чтобы принять в себя еще больше, но не могу сдвинуться ни на дюйм. Я в его власти, пока он берет от меня

Я завороженно наблюдаю, как напрягается его тело в черном облачении клирика. Проходят минуты, прежде чем он медленно выходит из меня, и все мое тело дрожит от перенапряжения. Ремень падает на стол, и руки Приста обхватывают меня, разворачивая уже не просто осторожно — это нежность, явная и неоспоримая, когда он прижимает меня к себе и долго смотрит в глаза, прежде чем накрыть мои губы своими.

Поцелуй медленный, глубокий и всепоглощающий. Его язык не спеша исследует мой рот, будто он хочет насладиться вкусом, запечатлеть его в самой памяти своего тела.

— Нет, — протестую я, когда он прерывает поцелуй; я хватаюсь за его пиджак, не давая ему отстраниться. — Ты обещал, что еще не закончил со мной.

Он поднимает руку, чтобы убрать прилипшую от пота прядь с моего лба.

— И я не закончил, маленькая кошечка. Никогда не закончу. — Он ведет пальцами вниз по моему лицу, и глубина в его глазах мерцает. Все внутри меня переворачивается, когда я вглядываюсь в созвездия в его взгляде. Я вижу новые, сложные эмоции, которые он раньше никогда не проявлял.

— Это больше не тот выбор, который я властен сделать, — говорит он тише, почти задумчиво. — Возможно, я мог бы отпустить тебя когда-то. Может быть, после нашего первого поцелуя. — Мучительная улыбка кривит уголок его рта. — Хотя никакая порка не заставила бы меня забыть тебя. — Его пальцы скользят ниже, касаются горла и задерживаются на пульсе, который бешено бьется ради него.

— Ты теперь высечена во мне, Хейли. Если я когда-нибудь попробую вырвать тебя из себя, я просто истеку кровью досуха.

Глава 16

Я все еще нахожусь под впечатлением от вчерашнего признания Приста, расхаживая по полупустой студии как пьяная. Сегодня мне нужно сосредоточиться на том, чтобы выбраться отсюда, но я не могу перестать думать о прошлой ночи.

— Я никогда раньше не чувствовала, что меня так «видят», — сказала я ему, лежа обнаженной в его объятиях в отеле и обводя пальцами строки Писания, бегущие от его пресса к ребрам. — Что я настолько важна для кого-то.

В тот момент его глаза потемнели, завеса опустилась на эти созвездия неизведанных эмоций. Я приподняла голову с его бицепса, всматриваясь в его взгляд, не желая лишаться этой близости.

— Что не так?

— Есть вещи, которые определенно заставили бы «тебя» отвернуться от меня.

— Нет, Прист. — Я покачала головой, отчаянно желая, чтобы он мне поверил. — Ничто и никогда...

— Ты на самом деле не знаешь меня, Хейли, — перебил он. — То, что я совершал...

— Мне плевать, что ты совершал. — Я обхватила его челюсть ладонью. — Я вижу тебя. Так же, как ты видишь меня.

— Хейли. — Его голос прозвучал так болезненно, что мне перекрыло кислород. — Я много раз спускался в ад, и каждый раз, возвращаясь, я забирал частичку его с собой. Нельзя совершать то, что совершал я, и не стать частью этого. — Тьма в его глазах сгустилась. — Зло в моей крови, и все мои инстинкты взывают к нему.

— Не сейчас, — тихо возразила я. — Не тогда, когда ты держишь меня в своих объятиях.

Его руки опасно обвились вокруг меня, прижимая так сильно, что я едва могла дышать. От выражения его глаз по спине пробежал холодок.

— Хейли, ты даже не представляешь, на что я способен. Вещи, которые я... — он замолчал, и как бы я ни настаивала, он не закончил фразу. На самом деле, после этого он почти не разговаривал, но тень в его глазах осталась, словно занавес между моментами, которые мы делили, и адом, который он запер внутри себя.

Я всем своим существом хотела стать частью этого ада, если это означало быть с ним, но он закрылся. Тем не менее, то, как его руки ласкали мое тело, говорило о многом. Мы растворялись друг в друге, кожа к коже, и когда я проснулась сегодня утром, мне стало почти неловко от того, как хорошо я спала. Лучше, чем за последние годы, а может, и за всю жизнь. И в нем тоже что-то изменилось, пока я наблюдала за ним во время завтрака. Но одну вещь я заметила особо — «римский воротник».

— Я впервые вижу тебя без него, — заметила я, размешивая сахар в кофе. Завтрак был роскошным — золотистая выпечка, свежие ягоды, яйца пашот и тонкие ломтики прошутто, но я не могла ни к чему прикоснуться. Не тогда, когда мой разум был занят планами побега, а чувство вины за обман грызло меня изнутри.

Его рукава были закатаны ровно настолько, чтобы открыть замысловатые письмена, вытатуированные на предплечьях; смертоносные жилы перекатывались под кожей, когда он поднял графин со свежевыжатым апельсиновым соком и начал наливать мне.

— Я больше не достоин его носить. — Он произнес это так, будто это ничего не значило, но это не могло быть правдой.

— Но ты ведь не можешь покинуть Клириков, когда тебе вздумается, — сказала я. — Верно?

Я затаила дыхание в ожидании ответа, когда тихий стук нарушил тишину. Даклинг запрыгнула на пустой стул рядом со мной, деликатно прижимая маленькие белые лапки к подушке. Она издала протяжное, выжидающее мяуканье, переводя взгляд своих зеленых глаз с меня на Приста, словно считывая напряжение в воздухе.

Я отщипнула кусочек круассана и положила его на край тарелки. Даклинг понюхала его и изящно взяла, шевеля усами, пока жевала.

Прист так и не ответил, потому что хорошего ответа не существовало. Я не сводила глаз с Даклинг, почесывая ее за пушистыми ушками и борясь с тяжелым чувством вины, давящим на грудь. Он никогда не простит мне того, что я собираюсь сделать.

— Если ты связан с Клириками пожизненно, что это значит для нас? Мы ведь не можем так вечно.

— Мы будем делать это до тех пор, пока я дышу.

— Это пугает меня, потому что звучит так, будто ты не планируешь жить долго.

— Я же говорил тебе, Хейли, — мрачно произнес он, — ты и понятия не имеешь, на что я способен ради тебя. — Он потянулся через стол, взял приборы и начал накладывать порезанные фрукты мне в тарелку.

От всего этого по коже бежали мурашки, и если бы не Даклинг, которая выгнула спинку и ткнулась в мою руку, будто чувствуя мое беспокойство, я бы окончательно провалилась

Но сейчас ее здесь нет, и мои ноги дрожат, пока я иду по студии к лифтам. Я не сбегаю через прореху в системе безопасности Приста, потому что их нет. Вместо этого мне придется использовать нечто более мощное.

Его доверие.

Под его контролем анимационная студия стала одним из самых безопасных мест в городе. Охранники на выходах — его люди. Здесь нет слепых зон, нет права на ошибку. Если я попытаюсь совершить безрассудный рывок, я не пройду даже дальше второго этажа.

Поэтому я этого не делаю.

Вместо этого я опираюсь на иллюзию покорности, играю роль, в которую, по его мнению, я вжилась. Я направляюсь к лифтам; все мое существо излучает спокойную решимость, скрывая войну в голове — поразительно, как хорошо я научилась этому всего за несколько месяцев.

В студии несколько уровней, частные конференц-залы и просторная крыша, которую иногда используют для деловых встреч. Это экосистема, которой управляет Прист, но она также требует функционирования. Перемещений. Графиков. Предсказуемости. Даже по субботам и воскресеньям, и я изучила все это.

Я захожу в лифт с двумя другими сотрудниками, сохраняя ровное дыхание, пока двери закрываются. Моя цель — зона погрузки, куда я войду так, будто мне там и место. Безопасность Приста безупречна, но так же безупречна и его способность заставлять людей верить, что его мир неизбежен. И эта вера распространяется и на меня.

Поэтому я ею воспользуюсь.

Я двигаюсь решительно, расправив плечи и выпрямив спину. Лифт везет меня вниз, на этаж приемки грузов, где аниматоры часто забирают новое оборудование и реквизит. Здесь всегда кипит жизнь — тщательно контролируемый хаос, но это не то место, которое вызывает подозрения, по крайней мере, в отношении тех, кто «покидает» здание. Только тех, кто входит. В той крайне маловероятной ситуации, если бы враг смог прорвать оборону Приста, у него не было бы ни единого шанса выбраться живым, так что об этом можно не беспокоиться.

Я держу голову ровно настолько опущенной, чтобы избежать нежелательных разговоров, но не настолько, чтобы выглядеть подозрительно. Охранники видят то, что ожидают увидеть — женщину Приста, которая вольна перемещаться как ей угодно, пока она находится под постоянной защитой.

Я пробираюсь по заднему коридору к погрузочной платформе, где выстроились фургоны службы доставки студии. Мимо проходит один из руководителей отдела логистики с планшетом в руках, проверяя поступивший инвентарь. Я подгадываю момент и пристраиваюсь рядом с ним, будто тоже иду по поручению, радуясь, что он полностью поглощен списками в своем устройстве. Он служит мне идеальным прикрытием ровно столько времени, сколько мне нужно.

Доли секунды достаточно, чтобы проскользнуть мимо него в открытый отсек, где один из фургонов заканчивает разгрузку. Водитель болтает с рабочим дока; задние двери все еще открыты после того, как большая часть товара была выгружена, а остальной груз сложен по бокам и в глубине, ожидая доставки в другое место.

Тревога сжимает сердце, но места для колебаний нет. Я забираюсь внутрь.

Всего лишь глубокий вдох и секунда неподвижности перед тем, как я забиваюсь в угол, прижимаясь к сложенным коробкам. Не в силах сдержать гипервентиляцию, я вжимаю ладонь в рот, чтобы не выдать себя, когда из горла готов вырваться стон, и двери фургона с грохотом закрываются.

Затем рокочет двигатель, и фургон трогается, вливаясь в поток машин. Моя тревога растет по мере того, как ко мне приходит осознание: я вне досягаемости Приста. И вдали от его защиты.

Я прислоняюсь головой к стенке фургона и пытаюсь успокоиться, медленно вдыхая и выдыхая воздух.

«Ты справишься, Хейли. Ты уже делала это раньше, сможешь и сейчас».

Чем медленнее я дышу, закрыв глаза, тем больше сил нахожу в себе. Все те годы с Бобби, с того самого момента, как его рука опустилась на мою задницу во время съемки того чертова семейного фото, я была сама по себе. Я могу о себе позаботиться. Облажалась ли я по-крупному со всем этим дерьмом в сети? Да. Особенно с тем единственным поступком, о котором Прист никогда не должен узнать…

Нет, мне нельзя об этом думать, иначе я не справлюсь. Это конец для нас с Пристом, но у нас все равно нет будущего. Рано или поздно он бы меня отпустил. Он первоклассный Клирик, Старший брат. Что бы он ни чувствовал ко мне сейчас, это, блядь, точно не продлится вечно. Уж лучше я покончу с этим сейчас, чем потом буду жить с кровью собственной матери на руках.

Капля влаги скатывается по моей щеке. Я вытираю ее, сглатывая ком в горле. Я не могу поддаться разъедающей вине. Если все то время, что я защищалась от Бобби и всевозможных извращенцев в сети, уничтожило ту счастливую девочку, которой я когда-то была, оно также породило монстра. Возможно, мне предстоит столкнуться с жирной акулой, которая, скорее всего, испоганила жизни многим девушкам вроде меня, но я не безоружна. И мне не занимать беспощадности. Я уничтожу его или, клянусь богом, умру, пытаясь это сделать.

Когда фургон тормозит на следующей остановке, я уже наготове. Я выглядываю из-за коробок в задней части; к водителю присоединяется парень из персонала в футболке с надписью «Форнекс Интертеймент». Они хватают пару тяжелых коробок, и, поскольку им требуется время, чтобы развернуться и поставить их на платформу, я выскальзываю наружу. Слава богу за мышечную память или что там еще помогает моему телу помнить, как я сбегала от охранников Бобби — будто это было только вчера.

Их смерть тоже кажется вчерашней.

Я стискиваю зубы и ускоряюсь, лавируя между припаркованными фургонами и снующими рабочими в месте, которое кажется студией, расположенной в промышленной зоне города. Я расстегиваю свой тренч, рывком снимаю его и выворачиваю наизнанку: ткань меняет цвет с классического черного на приглушенный грифельно-серый. Маленькая, но важная деталь.

Снова набросив его на плечи, я туго затягиваю пояс на талии, расправляю плечи и сворачиваю за угол. Теперь никто и не подумает обо мне дважды. Женщина в черном тренче исчезла. Под пальто на мне наряд — просчитанный риск, который сегодня едва прошел проверку Приста. Облегающее черное боди с прозрачными сетчатыми вставками по бокам в сочетании с плиссированной микро-юбкой, которая облегает бедра ровно настолько, чтобы выглядеть опасно. Тот тип одежды, который днем кричит «главная героиня аниме», а ночью — «Барби из подземелья "Парады"».

Несмотря на то что я должна скрываться, с каждым шагом по разбитому асфальту в сторону высоких блестящих зданий, возвышающихся вдали за

Кучка других парней принимается шарить по карманам в поисках телефонов, и в животе оседает странное чувство. Я в промзоне, окружена озабоченными курьерами и одета как звезда аниме. Все могло бы принять скверный оборот, и случись это всего месяц назад, я бы, наверное, обосралась от страха. Сейчас же я одариваю их ленивой улыбкой, чувствуя себя так же уверенно, как в сети в образе Hentai Hellcat. Наряд не меняет человека, но он пробуждает в нем другую сторону. Или вовсе иную личность. В детстве я была веселой и игривой. Как Hentai Hellcat — дерзкой, смелой, а порой и стервозной. Но какая я сама по себе? Особенно в подростковые годы? Я была застенчивой и тихой, вечно прижимала к груди свои наброски или дневник и всегда сидела, косолапя носками внутрь. В своих скетчах я мечтала о том, чтобы мои школьные возлюбленные использовали меня и подчиняли себе. Но теперь, одетая как один из персонажей, которых я создаю для проекта «Фантастические охотники», я чувствую силу. Несокрушимость.

Или, может, я просто чувствую себя крутой в грифельно-сером и черном.

— «Lyft»12 уже в пути, — говорит один из молодых парней, расталкивая остальных и пробираясь ко мне. — Придется немного подождать, но мы с радостью составим тебе компанию. Так что такая красавица делает одна в этой части города в такое время?

Я посмеиваюсь над его попыткой звучать опасно. Оказывается, во всем том дерьме, через которое я прошла, был серьезный плюс — меня стало чертовски трудно запугать.

— Ищу кровь девственников, — отвечаю я, включая своего «внутреннего Приста». — У меня сегодня еженедельная ночь кормления. Так скажи мне — у тебя уже была девушка? — Я в упор смотрю на парня, отчего тот делает шаг назад с округлившимися глазами.

Ухмылка на моем лице и твердый взгляд говорят ему, что со мной лучше не связываться, и что моя шутка про кровь девственника может закончиться тем, что прольется его собственная.

Мой взгляд падает на карман его комбинезона, куда он сунул телефон после того, как сделал вид, что звонит.

— Так что там с «Lyft»?

— Я вызвал, — подает голос парень позади него, вполне приличный на вид. — Скоро будет.

Остальные ворчат, но открытого протеста не выражают. Я благодарю второго парня кивком и медленно отхожу, не сводя с них глаз; они делают вид, что заняты делом, хотя явно следят за мной.

Через несколько минут «Lyft» притормаживает рядом. Я сажусь, с облегчением откидываясь на заднее сиденье, но это чувство длится лишь до тех пор, пока в поле зрения не появляется «Парада».

Я наблюдаю, как вывеска над входом надвигается на нас, пока машина причаливает к обочине, и мой пульс учащается. Облегчение и легкое самодовольство после стычки с курьерами-докерами полностью испаряются, сменяясь растущим ужасом.

К тому моменту, как я выхожу из машины и за мной захлопывается дверь, я дрожу как цыпленок перед забоем. Еще рано, но это самый эксклюзивный клуб в городе, место для сверхбогатых и супермогущественных, так что здесь никогда не бывает затишья. Люди уже понемногу просачиваются внутрь, но их немного, и вышибала может меня узнать. Единственный способ избежать этого — отвлечь его от моего лица моим телом, поэтому я распахиваю тренч, демонстрируя наряд, и пристраиваюсь к паре хихикающих девиц. Вышибала облизывает губы, пялясь на то, как боди обтягивает мою грудь, делая ее высокой и упругой. Я выпячиваю ее еще сильнее, чтобы его глаза точно не поднялись к моему лицу. За последние месяцы я усвоила одно: лучше всего прятаться на самом виду.

И сейчас именно такой момент.

Оказавшись внутри клуба, я выдыхаю с облегчением, но тут же вспоминаю о Присте и о том, как мы здесь встретились.

Прист.

Одна мысль о нем отзывается уколом в сердце. Он наверняка уже заметил мое исчезновение и, должно быть, в ярости. Рано или поздно он выследит меня здесь, я только надеюсь, что к тому времени мне хватит времени спасти мать.

Он наверняка уже просмотрел записи с камер наблюдения, и совсем скоро вычислит точки разгрузки фургона, восстановит сцену с курьерами, отследит «Lyft». Прист действует быстро, так что мне нужно быть еще быстрее, чтобы найти IronScissors — или надеяться, что он найдет меня первым.

Он должен понимать, что связаться со мной по телефону невозможно. Я вытащила аккумулятор и швырнула устройство в унитаз перед тем, как спуститься на лифте к платформе, чтобы Прист не добрался до данных. По крайней мере, не в ближайшее время.

Ночь еще только начинается, но заведение уже вибрирует от приглушенных басов электронной музыки. Пространство огромное, но погружено в полумрак, а неоновые огни лишь создают гипнотическую смесь таинственных цветов. Под их обманчивым руководством можно видеть только то, что находится в непосредственной близости, и лишь догадываться, что происходит дальше на танцполе или в глубине клуба, где расположены зоны со столиками и VIP-залы.

Я сажусь на один из барных стульев, поднимая руку, чтобы привлечь внимание бармена. В этот раз я возьму моктейль13, никакого алкоголя. Мне нужно, чтобы все мои чувства были предельно обострены, и это включает в себя отказ от мыслей о той ночи, когда Прист нашел меня пьяной, виснущей на каком-то парне в рогах Тора. Ночь нашего знакомства. Его первое впечатление обо мне.

Прогнав унизительное воспоминание, я зажимаю соломинку губами и оглядываюсь по сторонам, сканируя пространство. IronScissors может быть кем угодно и где угодно: от темных кабинок в глубине до прилегающих подсобных помещений.

Тусовщиков становится все больше, пока они не превращаются в сплошной поток. Скоро клуб будет забит до отказа. Здесь уже шумно, а воздух тяжелеет от парфюма и тепла тел. Бархатные драпировки на стенах разбавляют строгий индустриальный дизайн чем-то более роскошным, под стать эксцентричным посетителям. Я узнаю некоторые лица — все те же завсегдатаи. Я держу соломинку во рту, даже когда не пью, стараясь скрыть лицо, но с каждой минутой тревога растет. Что если IronScissors решил, что встреча здесь — слишком большой риск? Что если он решил просто казнить мою мать и покончить со всем этим?

Я даже не уверена, чего боюсь больше

Но тут мое внимание привлекает движение справа. Обычно я бы не заметила фигуру в длинном черном кожаном плаще с капюшоном, проскользнувшую мимо официантки и сунувшую ей что-то в руку, но, похоже, я переняла от Приста больше, чем думала. Кивнув ему, девушка целенаправленно направляется в мою сторону, держа поднос в одной руке, а предмет, который он ей дал — в другой.

Она кладет сложенную салфетку на барную стойку прямо у меня под носом. Спокойно, неприметно. Будто она либо привыкла к подобным вещам, либо она его человек. Одного взгляда в ее глаза достаточно, чтобы понять — второе. Она смотрит на меня тем же застывшим, хищным взглядом, который я видела у торговцев таблетками, скрывающихся в темных переулках вокруг таких клубов. Я все еще удерживаю ее взгляд, когда беру салфетку и с притворным спокойствием разворачиваю ее. Затем медленно опускаю глаза. Слово внутри напечатано и выглядит скорее как анонимная угроза, чем как личная записка.

«Кабинка 6».

Вот и все. Именно там меня будет ждать человек в длинном кожаном плаще с черным капюшоном. Тревога сжимает горло, заставляя мысли идти по спирали, но я отказываюсь давать повод для радости девице, которая все еще наблюдает за мной, как жаждущий крови вампир. Она ищет признаки ужаса. Я знаю, что у Адской Кошечки Хентая есть зрительницы, и все они подписываются по причинам, в которые большинство людей не поверило бы; возможно, она одна из них. Может, именно поэтому она здесь — посмотреть, как меня будут использовать и унижать в прямом эфире. В этом-то и штука с просмотром порно или полупорно в интернете — твои желания становятся все более и более больными.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Спасибо, — сладко говорю я, прежде чем обхватить соломинку губами и допить остатки напитка. Затем я ставлю бокал, спрыгиваю с барного стула и подмигиваю ей.

Удовлетворение от того, как у нее отвисла челюсть перед тем, как я развернулась, делает мою улыбку искренней. Но триумф угасает с каждым шагом в сторону темных закоулков клуба. Шаги замедляются, когда я осознаю, что шестая кабинка, последняя в конце длинного коридора. Воздух здесь прохладнее, с привкусом застоявшегося дыма. В пульсирующих неоновых лампах трещит электричество, грозя в любую секунду погрузить все это место в полную тьму.

В разгар ночи немногие отваживаются заходить в эту зону, потому что она зарезервирована для мерзких закрытых кружков вроде того, что у Роуэна Шеффилда, где он заставляет девушек стоять на коленях и обслуживать столько членов, сколько возможно за десять минут, пока десятки парней делают ставки. Обычно это всего две или три девушки и больше двадцати парней. Я однажды была свидетельницей такого зрелища, и меня потом стошнило. Мне довелось увидеть, как эти парни кончали, и кончали они быстро, обрекая тех девушек принимать до пяти членов одновременно. Наблюдать за тем, как они давились, пока куча мужиков наматывала их волосы на кулаки и дрочила им на лица, было чистым блаженством для этих ублюдков.

Не такой ли план подготовил для меня IronScissors?

Я замираю перед шестой кабинкой, и к черту все. Мне следовало выпить еще один бокал. Я вся дрожу, и одна-единственная мысль доминирует в голове — убираться отсюда, просто бежать, просто уходить, даже не оглядываясь.

Но воспоминание о губах матери, растянутых вокруг кляпа, о размазанном макияже вокруг ее усталых, полных ужаса глаз, заставляет мое сердце болезненно сжиматься. Это чистая пытка. Я не могу заставить себя открыть дверь, но и уйти не могу.

И вот я стою здесь, глядя на нее. Черная краска облупилась, и, возможно, изнутри дверь тоже исцарапана. Прямо как в кабинке Роуэна в ту ночь — исцарапана когтями девушек, отчаянно пытавшихся выбраться из кошмарной ситуации. Те подонки вытрахали из них всю выпивку и наркотики, и к тому моменту, когда они закончили, девушки вернулись в ужасающую реальность.

Реальность, с которой мне предстоит столкнуться сейчас.

Пара хихикающих девчонок, спотыкающихся друг о друга и явно заблудившихся в поисках туалета, напоминают мне о том, как мало у меня на самом деле времени. Прист наверняка уже висит у меня на хвосте, и если это не сработает, IronScissors не сдержит свою часть сделки, и моя мама будет...

Я хватаюсь за дверную ручку, поворачиваю, толкаю и вхожу внутрь.

Густой воздух бьет в ноздри. Ощущение, будто входишь в очень натопленную комнату, вот только в ней не жарко. Это все то, что происходило здесь в прошлом. Эта кабинка — практически обитая бархатом камера, где бесчисленные девушки встретили свой конец, и я собираюсь стать следующей.

Я различаю его силуэт на фоне задней стены — человека в черном кожаном плаще. В этой одежде он кажется ниже, чем, вероятно, есть на самом деле, а на лицо нахлобучен капюшон, хотя в тусклом свете я бы все равно его не разглядела. Я уверена, что он принял все меры предосторожности, чтобы его личность нельзя было раскрыть.

— Закрой дверь, — командует он глубоким голосом, который трещит, как электричество.

Он использует голосовой модулятор.

— Не заставляй меня повторять.

Я делаю так, как сказано, потому что по его тону чувствуется: он только и ждет повода меня заставить.

Дверь захлопывается.

Я наедине с ним. Наедине с человеком, который убил охранников Бобби. Который оставил их детей сиротами, а жен — вдовами. Наедине с ним в тесном пространстве, где между нами нет ничего, кроме матраса, лежащего у его ног.

— Садись, — приказывает он.

Холодный пот выступает на ладонях. Я смотрю вниз, на это убожество. Красный свет падает на матрас, высвечивая пятна, похожие на засохшую сперму.

Мои губы кривятся, будто я съела что-то кислое, и этот ублюдок замечает это, потому что издает смешок.

— Они были изрядно потрепаны, когда выползали отсюда, — говорит он. — На четвереньках. Было довольно грязно. — Я слышу удовольствие в его голосе даже через модулятор. — Но не трать жалость на тех девчонок. Она тебе самой скоро очень понадобится.

Даже не видя его лица, я кожей чувствую его ухмылку и злорадство. Странное чувство поднимается из желудка — какая-то узнаваемость, от которой меня подташнивает. Постепенно до меня начинает доходить, кто он такой, и от этого становится только хуже.

— Если мне придется еще раз просить тебя сесть, я прикажу своим ребятам отрезать ей мизинец.

Я заметно вздрагиваю и начинаю двигаться; ноги кажутся свинцовыми.

— Должен признаться, я обижен, Кошечка, — говорит он, пока я обхожу мат, чтобы встать

— Я... — я сглатываю ком в горле, остановившись в нескольких футах от него. — Я тебя знаю?

Он смеется, и из-за модулятора это звучит особенно жутко.

— Разве сталкеры не всегда оказываются кем-то из ближайшего окружения своих жертв?

— Часто. Но не всегда.

— И то верно. — Он делает резкий шаг вперед, и я отступаю. Мои пятки упираются в матрас, и я плюхаюсь на него, приземляясь на задницу.

Он садится на корточки передо мной, приближая свое темное лицо, уверенный, что, как бы близко он ни подошел, его маскировка отточена до совершенства и я не смогу разглядеть черты.

— Мне потребовалось много времени, но я узнал твой секрет, Кошечка. — Он выдерживает паузу, давая мне прочувствовать этот тяжелый взгляд, и я клянусь, что сейчас покроюсь крапивницей от нервов. — Ты умна, это я признаю. Ты обвела вокруг пальца больших и опасных парней, даже своего любовника Приста. Но не волнуйся, сегодня ты узнаешь свое место. Я заткну твой рот так, что ты лишишься голоса, а твою щелку сурово накажу за то, что позволила красавчику помыкать тобой. Я буду смотреть, как ты принимаешь этот монструозный вибратор, одновременно посасывая член и яйца. Я продам тебя с аукциона тем извращенцам, которых ты любишь дразнить в сети, и заставлю их покрыть тебя своей спермой прямо здесь, на этом грязном матрасе.

Я тихо ругаюсь, отчего этот ублюдок лишь посмеивается.

— Но это не единственный способ, которым я уничтожу тебя сегодня, Адская Кошечка. К концу ночи ты будешь ползать на четвереньках, умоляя меня остановиться. — Он лезет в карман, достает телефон, открывает приложение и заносит большой палец в перчатке над символом микрофона.

— Ты отправишь своему ненаглядному голосовое сообщение и раскроешь свой секрет. Тот самый, который ты надеялась никогда ему не рассказывать. — Он наклоняется ближе, плащ шуршит, запах кожи становится резким. — Ты скажешь ему, кто был «самым первым» сталкером.

Я тяжело сглатываю, страх сковывает горло. Если Прист узнает, он никогда меня не простит, и этот ублюдок это знает.

— Я не буду. — Мой голос звучит сдавленно.

— Ты до сих пор не поняла, да, Хейли? Ты не в том положении, чтобы торговаться. Жизнь твоей матери-суки все еще в моих руках, — и затем, со злобным восторгом: — как и целостность всех ее пальцев.

Он хватает меня за затылок, удерживая на месте, и прижимает телефон к моим губам. Его зубы издают резкий звук, будто он сдерживается, чтобы не применить еще больше силы.

— У меня там человек, который одной рукой держит ее палец, а другой — ножницы. Так что говори ему. Говори, кто был тем самым первым сталкером, до того как у меня начали появляться идеи.

— Хорошо, — выдавливаю я, и тьма под его капюшоном, кажется, разделяется ухмылкой. Его большой палец проводит вверх по значку микрофона — запись пошла.

Я не отрываю взгляда от темноты, пока говорю, чувствуя, как жизнь вытекает из меня. Это конец. Я не только потеряю его, он будет ненавидеть меня до конца своих дней.

— Прист, прости меня. — Мой голос дрожит от слез, подступающих к горлу. — За все. Прости, что я не была с тобой честна. Должна была быть. — Я закрываю глаза и облизываю губы, борясь за то, чтобы не развалиться на части. — Я...

— Ближе к делу, черт возьми, — нетерпеливо понукает IronScissors, встряхивая меня.

— Помнишь, ты говорил, что против нас два врага? Это правда. Потому что сталкер, тот самый, первый... он... — Я зажмуриваюсь, слезы грозят хлынуть лавиной. В груди бушует смесь стыда, потери и страха. — Он был моим творением. На самом деле его не существовало. Я выдумала его, создала видимость, будто он преследует меня повсюду, чтобы Бобби отвязался. — Я опускаю голову под грузом невыносимой вины и позора, и IronScissors позволяет мне это, смакуя зрелище. — Похоже, все, что я делала, вдохновило этого парня, и все стало реальностью.

Я качаю головой, пытаясь хоть как-то совладать с этим. Все это похоже на извращенную, губительную исповедь.

— Это по моей вине те люди погибли. По моей вине...

— На этом я тебя остановлю, — произносит IronScissors, прерывая голосовое сообщение и нажимая «отправить». Нет смысла надеяться, что след от сообщения приведет Приста к нам. Несомненно, этот ублюдок принял все возможные меры, и если бы они не были надежными, он не вел бы себя так расслабленно.

— Но ты убил тех людей из-за меня! — вырываюсь я, брызгая слюной; ненависть сочится из каждой моей поры.

То, как он выдерживает паузу, пугает еще больше, чем все, что было до этого. Будто он наслаждается мгновениями перед тем, как нанести последний удар.

— Я не убивал тех людей, Хейли, — произносит он мучительно медленно.

Я не уверена, что расслышала правильно.

— Прости?

Он качает головой.

— Это был не я.

Я моргаю, словно пытаясь прояснить зрение, чтобы прояснилось и в голове. Это не имеет никакого смысла.

— Но тогда, — выдавливаю я остатками голоса, — кто же их убил?

— Я.

Глава 17

На мгновение мне кажется, что в комнате только что ударила молния. Эта заминка заставляет и IronScissors отпрянуть — он вскакивает на ноги. Слишком ошеломленная, чтобы даже подняться с матраса, я оборачиваюсь в поисках источника этого голоса. И когда я вижу Приста, выходящего из складок малинового бархата, драпирующего стены, у меня отвисает челюсть.

Он кажется таким спокойным, будто этот сценарий ничуть его не удивляет. Будто все произошедшее было планом, просчитанным им до мельчайших деталей. Мой взгляд скользит вверх по его фигуре, пока он приближается — плавно, уверенный в своей добыче. Его руки даже заведены за спину. Тусклый красноватый свет окрашивает его лицо смесью теней и кровавых оттенков, отчего резкие линии скул кажутся еще суровее, а челюсть — шедевром брутальной элегантности. В его шагах нет колебаний, только жуткая грация того, кто делал это уже слишком много раз, чтобы сосчитать. Мастерство этого человека безумно, и IronScissors не следовало его недооценивать.

Мне не следовало переоценивать себя. Я должна была знать, что он на десять шагов впереди меня. У меня никогда не было шанса.

— Ты был здесь? — шепчу я. — Все это время?

— Поверь мне, Хейли, — говорит он, не сводя глаз с IronScissors, будто может пригвоздить его к стене взглядом. — Наблюдать за тем, что происходило в этой

Я хочу закричать ему, что мне не нужно, чтобы он крошил кого-то на куски ради моего блага, но ничего не выходит. Шок ударил по мне слишком сильно, и, кажется, я потеряла голос.

— Ты, гребаный ублюдок. — При любых других обстоятельствах мне было бы приятно услышать, как этот подонок звучит словно напуганная девчонка, даже через модулятор. Но теперь, зная, что человек, в которого я безумно влюбилась, — это тот самый, кто хладнокровно убил моих охранников, это невозможно.

— Как ты мог? — Даже мой шепот едва ли громче призрака. — Все эти невинные люди.

Он резко поворачивает голову ко мне.

— Они не были невинными, Хейли. — Лампы отбрасывают красноватый отсвет на его глаза, и на секунду он кажется самим дьяволом. Обманчиво красивым. Коварным. Оставившим всех в дураках.

— Они делали ставки на то, кто и как трахнет тебя первым, — настойчиво произносит он, вбивая это знание мне в голову. — И на то, изобьют ли тебя после того, как оттрахают. Ты думаешь, ты ускользала от них все те ночи? Думаешь, ты действительно сбегала тайком? Нет, Хейли. Они позволяли тебе уйти. Они знали, что твой жалкий папаша презирает тебя и всех женщин слишком сильно, чтобы устроить им взбучку за то, что они тебя не уберегли. А когда Клирик выбыл из игры, они планировали похитить тебя и продать в проституцию, потому что считали, что ты этого заслуживаешь. А что касается того клочка бумаги, который мы нашли во рту мертвого охранника? — Он снова смотрит на IronScissors. — Этот ублюдок подложил его туда, когда дело уже было сделано. Именно тогда он и стал настоящим сталкером.

Я дрожу так сильно, что боюсь — плоть просто сползет с моих костей.

— Как ты, несомненно, понимаешь, с такими мыслями о тебе я не мог просто оставить этих людей в живых, — заключает он. Его голос подобен горькому шоколаду с ядом, он сеет сомнения в моей голове.

Он совершил нечто злое, нечто мерзкое — это точно. Но он сделал это, чтобы защитить меня. Чтобы отомстить за меня. Разве это не делает его поступок... правильным?

Похоже, я не окончательно потеряла свой моральный компас, потому что вся вселенная кричит внутри моего черепа:«Да черта с два это что-то оправдывает!»Но эта заминка дала IronScissors время прийти в себя. Теперь говорит он, и в этот раз его голос звучит увереннее.

— Ладно, влюбленный мальчик, ты высказался. Но подумай вот о чем. Я работаю не один. Если ты хоть пальцем меня тронешь, другие займут мое место, а нас теперь много. Ты можешь быть самым беспощадным убийцей из когда-либо живших, но даже тебе не выстоять против такого натиска. Даже если ты притащишь сюда своих солдат и выберешься отсюда живым, ты нажил слишком много врагов, пытаясь защитить эту маленькую шлюху. Могущественных врагов.

Он кладет руку в перчатке на свою бочкообразную грудь.

— Не я стрелял по окнам твоей студии, подумай об этом. В Ордене уже обсуждают, как странно ты ведешь эту миссию. Они знают, что что-то не так, и рано или поздно выяснят, в чем дело. — Я почти уверена, что он смотрит на меня, когда произносит это. — Стены вокруг тебя сжимаются, Старший брат. — Он медленно опускает руку. — Подумай. Стоит ли она всей этой возни? Не лучше ли нам договориться? Может, даже попользоваться ею вместе?

— Даже если бы я не поклялся защищать Хейли Сент-Патрик до самой смерти, — выдавливает Прист сквозь зубы, — ты думаешь, я бы объединился с тобой... — он указывает на него тем, что я теперь узнаю: своей плеткой, ремни которой сложены у рукояти в его руке, —...против беззащитной девушки? — Он цокает языком. — Боюсь, это не в моем вкусе. Это даже не в стиле мужчин. Это путь личинок, грязи, низших существ, которым нужно уничтожать тех, кто лучше них, просто чтобы почувствовать себя хоть чем-то значимым.

— Я не значим? — модулированный голос IronScissors срывается от возмущения. — Мальчик, я один из богатейших людей в этой стране!

— И то, как ты им стал, лишь подтверждает мои слова. А теперь, как насчет того, чтобы извиниться перед Хейли за все, через что ты ее провел? За то, что ты заставлял ее делать в прямом эфире перед камерой, за угрозы ее матери, за то, что ты вообще, блядь, дышишь в ее присутствии?

Моя мать. Отчаяние за ее безопасность сдавливает горло еще сильнее, и так как говорить невозможно, я тянусь вперед, словно пытаясь схватить IronScissors. Кажется, Присту не нужно, чтобы я произносила это вслух — он и так точно знает, чего я хочу.

— Первое, что ты сделаешь — возьмешь этот телефон и прикажешь своим людям отпустить Ирму Сент-Патрик.

IronScissors колеблется, пытаясь выторговать преимущество. — А что мне с этого будет?

Прист улыбается с пугающим терпением. — Твоя жизнь.

IronScissors разражается принужденным смехом, но тут же свистит плеть Приста. Она движется так быстро, что я не успеваю заметить сам удар. Я осознаю, что он достиг цели, только когда вижу, как маска, рубашка и часть штанины IronScissors опадают на пол. Плеть срезала их с него чисто, как бритва.

— Следующий удар будет болезненным.

Мужчина качается, будто не понимая, что его поразило, но когда Прист отводит плеть в сторону, словно палач, готовый нанести новый удар, тот начинает лихорадочно шарить по карманам в поисках телефона.

— Ее освобождение должно транслироваться в прямом эфире, — требует Прист, отчего IronScissors снова переминается с ноги на ногу, явно не желая этого делать. Но он все равно проводит пальцем по экрану, и его руки дрожат, когда он открывает прямую трансляцию.

В тот момент, когда изображение становится четким, у меня подкатывает к горлу. Моя мать сидит в центре тускло освещенного склада, привязанная к стулу; ее запястья покраснели от пут, дизайнерское платье измято, но цело. Позади нее высится мужчина, и верхний свет бликует на сверкающей стали ножниц в его руке. Он наклоняет их, лезвия со щелчком смыкаются и размыкаются, замирая прямо над ее ухоженными пальцами, будто он смакует момент.

— Как раз вовремя, — приветствует он, и его голос сочится издевкой. — Какой выберем, босс?

— Отпусти ее, — выдавливает IronScissors.

Следует пауза, затем неохотный кивок мужчины на экране. Ножницы опускаются, и появляется другая фигура, перерезая веревки на запястьях и лодыжках моей матери. Как только она оказывается на

— Дальше мои люди позаботятся о ней, — говорит Прист, и между нами воцаряется молчаливая уверенность. — Твоя мать в безопасности. А люди, которые ее похитили — нет.

— Но ты сказал...

— Ты сделал то, что нужно, — обрывает его Прист, — но мы еще не закончили. У нас все еще не решен вопрос с извинениями.

Спина IronScissors резко выпрямляется, будто он твердо решил больше не идти на уступки. — Я сделал достаточно из того, что ты просил. Как насчет того, чтобы ты...

Плеть Приста щелкает снова, и еще одна полоса его одежды разлетается в клочья, но на этот раз она оставляет за собой багровую полосу на коже, будто от хлесткой пощечины. IronScissors издает странный звук — не то вскрик, не то скулящий стон, искаженный модулятором. Его руки в перчатках бросаются к обожженным местам, и он съеживается.

— Ты не в том положении, чтобы вести переговоры, — напоминает ему Прист.

— Ты, блядь, сумасшедший! — визжит ублюдок. — Я же сказал, я не один. И это не только мои люди. У тебя есть враги. Ты не выйдешь отсюда живым, а уж тем более со своей шлюхой, если не отпустишь меня.

Но его слова ничуть не смущают Приста.

— Просто послушай, — говорит он, склонив голову набок. — Слышишь, как тихо стало снаружи?

Когда реальность начинает доходить до IronScissors, он бессильно прислоняется к стене.

— Мои люди уже перехватили твоих, — объявляет Прист. — Они очистили клуб и оцепили здание. И если ты рассчитывал на Роуэна Шеффилда, он тоже не придет тебе на помощь. Он решил, что ты ему бесполезен. Ты не можешь помочь ему устранить меня, поэтому он отправился искать союзников подороже, пока не растратил все ресурсы и не нанес удар слишком рано.

— А теперь, как насчет того, чтобы дать Хейли увидеть лицо, стоящее за всеми ее бедами? — продолжает Прист, снова читая мои мысли. Он взмахивает плетью с изящнейшим изгибом руки, срезая еще больше ткани с кожи. IronScissors кричит, потому что на этот раз удар рассекает плоть.

Уровень мастерства Приста просто запредельный, он меняет само представление о реальности.

— Проси у нее прощения.

— Твою мать, ты, извращенный ублюдок, просто прекрати, блядь!

Но Прист лишь наносит новый удар, срезая с него одежду и оставляя все более глубокие раны, с каждым взмахом сдирая с него маскировку. Я вижу это в тот миг, когда капюшон спадает, пока он пытается защититься от атак Приста, которые в клочья разрывают маску на его лице.

Бобби.

Тот самый, кого все считали вне подозрений, ведь именно он первым призвал Клирика на помощь. Или, по крайней мере, просил о вмешательстве Ордена. Он не мог навлечь это на себя, но, с другой стороны, он ведь и не был «первым» сталкером. Тот был моим творением. Бобби решил провернуть это уже после убийств, которые числятся в списке грехов Приста, но я создала видимость, будто настоящий преследователь появился в моей жизни гораздо раньше.

Бобби падает на колени, одежда висит на нем лохмотьями, кожа покраснела и покрыта порезами. В этот момент я слышу щелчок. Я резко поворачиваю голову к Присту и вижу, что в свободной руке он держит пистолет, направленный на Бобби.

— Если останешься на коленях — моли ее о прощении. Если нет — вставай, или я вышибу тебе мозги, — угрожает он голосом настолько спокойным, что это звучит безумно.

Сжав челюсти, Бобби смотрит на меня со всей ненавистью, которую еще способен собрать, используя ее как топливо, чтобы подняться на ноги.

Прист атакует еще яростнее. Удары дождем сыплются на него, кожаные ремни свистят в воздухе, хлопая по телу, пока кожа не лопается. Бобби вскрикивает.

— Пожалуйста, ради всего святого, остановись!

— Это не то, что я хочу услышать. — Спокойно. Холодно. Будто в происходящем нет ничего необычного, даже когда удар приходится Бобби по горлу, рассекая кожу так широко, что наружу выплескивается пугающее количество крови. Руки Бобби взлетают вверх, пытаясь остановить поток; его глаза расширены, в них плещется отчаяние — он явно уверен, что сейчас умрет. Он снова валится на колени, и на этот раз я уверена: даже страх перед пулей не заставит его подняться.

— Не волнуйся, — произносит Прист почти ласковым голосом. — Это тебя не убьет. Но следующий удар убьет, если ты не покаешься перед ней. Сейчас же.

Его удары настолько точны, и Бобби, кажется, наконец это понимает.

Он ползет ко мне на одной руке, другой зажимая рану на горле.

— Хейли, — хрипит он; модулятор слетел, потерянный в ходе жестокой порки. — Прости меня, Хейли. Клянусь богом, мне так жаль. Так жаль. — Он опускает голову, пытаясь подтянуться ближе.

— Достаточно, — предостерегает Прист, и это первый раз, когда в его тоне проскальзывает эмоция. Тревога. Напряжение.

Бобби замирает, но он уже достаточно близко, чтобы, когда он поднимает взгляд, мы оказались глаза в глаза. И когда он говорит, он почти кажется искренним.

— Прости за то, что я сделал с тобой в своем кабинете. Но поверь мне, я был сам не свой. Твое присутствие, оно просто... — Он всматривается в мое лицо, словно пытаясь что-то понять. — Оно творит с мужчинами странные вещи. Посмотри, что оно сделало с этим бедолагой. — Он едва заметно кивает в сторону Приста. — О его неподкупности ходят легенды. Посмотри на него сейчас. — Затем тяжелее, смертельно серьезно: — И попомни мои слова, Хейли. Ты еще не видела его самой уродливой стороны. Будет. Только. Хуже.

Я знала Бобби Сент-Патрика достаточно долго, чтобы читать его лицо лучше, чем кто-либо другой. Даже мать не знала его так, как я, — вероятно, потому что мне нужно было защищаться от него, и я рано научилась распознавать знаки.

Вот почему я знаю: он сказал бы больше, если бы мог. Он знает о Присте что-то, чего не знаю я, и он унесет это с собой в могилу, если Прист прикончит его сегодня. Поэтому, когда тот снова заносит плеть, я хватаю его за ногу.

— Пожалуйста, — шепчу я, поднимая глаза к его прекрасному, беспощадному лицу и встречаясь с ним взглядом. Дыхание перехватывает. Его зрачки поглощают свет, как черные дыры, жаждущие заполнить бездонную пустоту. — Я сделаю все, что захочешь. Только оставь его в

Я не спасала Бобби по доброте душевной. В тот момент мне было плевать на его судьбу, особенно после того, как он приставил двух громил к пальцам моей матери. Моей матери — женщины, на которой он когда-то был женат.

Но я не хотела, чтобы его кровь была на моих руках. Не после того, как Прист убил ради меня дюжину охранников, и не теперь, когда я начинаю понимать, что на самом деле означает это скопление Клириков в саду, за живой изгородью, подобно армии наемников в рясах — еще больше смерти, еще больше жестокости.

Я наблюдаю из самого высокого окна в роскошном поместье Бобби; мраморный подоконник холодит мои ладони. Внизу фигуры в черном движутся с пугающей точностью, меняя построение и стягивая кольцо охраны вокруг того, что теперь стало моим особняком и тюрьмой Бобби.

Прист объявил Ордену, что, основываясь на его последних открытиях, след, ведущий к «изменнику», оказался длиннее и запутаннее, чем предполагалось изначально, а затем заставил Бобби подтвердить это, прежде чем запереть его в собственном подвале. Таким образом он укрепил свои позиции и приковал меня к себе без малейшего шанса на побег. Всего за несколько дней я увидела не только то, каким хладнокровным может быть Прист Уорд, но и то, насколько он дьявольски хитер. Он обвел вокруг пальца весь Орден, выигрывая время для наращивания власти вне своей касты.

Причина? Я. Желание держать меня под контролем. И теперь, когда его доверие ко мне разбито вдребезги, побег перестал быть вариантом. Проблема в том, что и воли к нему почти не осталось. Мне стоит огромных усилий сохранять холодную голову, напоминать себе, что он — лживый убийца, в то время как ему не составляет труда помнить, что я его предала.

Воздух позади меня меняется, наполняясь его присутствием. Со времен «Парады» он был спокоен и молчалив, но я знаю его лучше. Он ждет. Готовится. Его месть близка, и когда она обрушится на меня, это будет больно.

Я медленно выдыхаю, заставляя свой голос звучать ровно.

— Когда ты наблюдал за Бобби и мной в «Параде», — произношу я сдавленно. — Ты позволил ему зайти очень далеко. Ты почти позволил ему... — я сглатываю слова. — Почему?

Он теперь совсем близко, его тепло окутывает мою спину. Рука скользит по моему горлу сзади.

— Потому что мне нужно было страдать. Мне была необходима эта агония.

— Ты испытывал меня, — бросаю я вызов.

— Нет. Я наказывал себя чем-то похуже порки. Мне нужно очиститься от своих грехов, прежде чем отправить человека к его создателю.

Я поворачиваю голову, ровно настолько, чтобы поймать его взгляд краем глаза.

— То, что я видела в твоих глазах в ту ночь... — Мое горло сжимается под его ладонью. — Ты не хотел его отпускать. Ты действительно хотел...

— Я хотел, чтобы он истек кровью у твоих ног. — Его голос — это бархат и насилие. — Это то, что он заслужил.

Дрожь прошивает мой позвоночник. Его хватка слегка ослабевает, большой палец медленным, дразнящим движением прижимается к моему пульсу.

— Я прикажу переделать его поместье в твоем вкусе, — шепчет он, и его тон соблазнителен, как обещание Люцифера. — Его состояние, его влияние, его власть — теперь они принадлежат тебе, как и та анимационная студия, и я осыплю тебя гораздо большим. Но ты? — Его губы едва касаются линии моей челюсти — медленная, расчетливая пытка. — Ты принадлежишьмне.

Все внутри меня кричит:«Сопротивляйся, спорь!»,но я молчу. И когда его губы накрывают мои, забирая их в порочном, глубоком поцелуе, я теряю себя. К тому моменту, как наши губы размыкаются, мой взгляд затуманен, а дыхание становится тяжелым от нужды. Он мучает меня этим уже несколько дней, и я знаю, что дальше будет только хуже. Дьявол заставит меня корчиться в собственных желаниях, презирая себя за это, но все равно умоляя о его прикосновении.

— Нет, Прист, — шепчу я остатками воли. — Я никогда не смогу простить тебя. Я никогда не оправдаю того, что ты сделал. Ты хладнокровный убийца.

— Я никогда этого не отрицал. Я даже напоминал тебе об этом, когда ты настаивала, что в глубине души я хороший. — Он смеется, будто это была всего лишь глупая маленькая игра, в которую мы оба заигрались. — Ты моя. — Его слова обвиваются вокруг меня, как цепи. — Я мог бы сказать тебе, что тебе следовало держаться от меня подальше. Что тебе не стоило сосать мне в ту ночь, когда ты нашла меня на коленях и в крови. Но это было бы несправедливо, потому что правда в том, что ты никогда и не была свободна, Хейли. И никогда не будешь.

Его рука соскальзывает с меня, он отступает назад, и его глаза — это темное обещание.

Обещание, в котором, я знаю, таится ужасная тайна.

Потому что, что бы я ни воображала, что узнала о Присте Уорде, это ничто по сравнению с тем, что я увидела в глазах Бобби. С тем, что он хотел мне сказать, но теперь никогда не осмелится. Я знаю Приста достаточно хорошо, чтобы понимать: его истинное «я» не просто сломает меня.

Оно превратит меня в нечто, чем ни одна женщина никогда не должна становиться.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

✦ ✦ ✦

Перевод выполнен командой

✨@booook_soul✨

кликай по никнейму

Понравился перевод?

Подпишись на наш канал@booook_soulи оставь отзыв — нам будет очень приятно!

Каждый ваш отклик вдохновляет нас переводить для вас еще больше крутых историй

· · · · · · · · · · · · · · · · · ·

✦ ✦ ✦

Картинка кликабельна

Notes

[←1]

OnlyFans — название платформы, где пользователи публикуют платный контент для подписчиков, часто откровенного характера.

[←2]

«ОФ» — OnlyFans

[←3]

Hentai Hellcat — Адская Хентай-Кошка

[←4]

Hentai Hellcat — Адская Хентай-Кошка

[←5]

Римский воротничок — характерный элемент одежды католического духовенства: узкий белый воротник-стойка (или вставка), видимый на шее и символизирующий принадлежность к священническому сану.

[←6]

Вишенка — разговорное эвфемистическое обозначение девственности (девственной плевы); используется в шутливом или слегка грубоватом контексте.

[←7]

Целибат — обет безбрачия и воздержания от сексуальных отношений; в католической традиции обязателен для священнослужителей.

[←8]

Priest (Прист) — англ. слово, означающее «священник». В данном случае это также собственное имя персонажа — Прист Уорд, поэтому

[←9]

Отцы Кузницы (англ. The Forging Fathers) — наставники тайного тренировочного лагеря Ордена, известного как Кузница (англ. The Forge), замаскированного под монастырь в Нормандии. Именно здесь из мальчиков-сирот «выковывают» элитных воинов-Клириков.

[←10]

Hentai Hellcat — Адская Хентай-Кошка

[←11]

Весталки — жрицы богини Весты, богини домашнего очага и священного огня. Их главная обязанность — поддерживать вечный огонь в храме Весты, который считался символом благополучия Рима.

[←12]

Lyft — это сервис заказа такси через приложение, аналог Uber.

[←13]

Моктейль — безалкогольный коктейль, приготовленный по тем же принципам, что и обычные коктейли, но без содержания спирта.