Госпожа Туманова. Коллекция проклятий

Глава 1

Сандра Барро

Госпожа Туманова. Коллекция проклятий

Я проснулась внезапно, словно кто-то невидимый толкнул меня в плечо. Сердце сделало странный, рваный кувырок и затихло, возвращаясь к обычному ритму.

Приоткрыла глаза. Мир привычно расплывался, превращаясь в набор цветных пятен. В щели плотных штор, кажется, это был «блэкаут», за который мы переплатили тысячу рублей при аренде, — нагло пробивался яркий луч. День обещал быть солнечным, несмотря на то, что конец мая в этом году выдался плаксивым, и последнюю неделю небо над Подмосковьем напоминало грязную серую тряпку, из которой бесконечно выжимали воду.

В голове тут же всплыла примета, которую на днях щебетала Светка: «Дождь на свадьбу — к долгой и счастливой жизни, Полька, точно тебе говорю». Если верить народной мудрости, то мы с Димой были обречены на счастье железобетонно. Ведь, по сути, моя роспись состоялась неделю назад в обычном МФЦ под аккомпанемент унылой мороси и шуршание шин по мокрому асфальту за окном. Мы тогда быстро расписались, буднично, как будто ипотеку оформили, а не семью создали.

Но сегодня... Сегодня была «настоящая» свадьба. Та самая, к которой я шла семь долгих лет.

Я, Полина Андреевна Кравец, двадцати девяти лет от роду, наконец-то могла выдохнуть. Я стала женой. Не на бумаге, а перед лицом, так сказать, общественности.

Праздник должен был пройти здесь, в элитном коттеджном посёлке «Лесные Дали», недалеко от нашего микрорайона. Дима расстарался. На огромной, ухоженной территории, огороженной высокими туями, располагались два дома в стиле шале. Один — огромный, с панорамными окнами и террасой, отдали на растерзание молодёжи. Второй, поменьше и потише, предназначался для пожилых родственников, чтобы басы сабвуфера не провоцировали гипертонические кризы.

Димка потратил на это мероприятие кучу денег. По моим скромным подсчётам, вышло около миллиона. Может, даже больше, если учитывать банкетное обслуживание и тот элитный алкоголь, который закупал через знакомых. Он не скупился.

— Всё должно быть идеально, Поль, — говорил он, хмуря брови и сверяясь с таблицей в экселе. — Чтоб никто не сказал, что мы экономим.

Именно сегодня все родственники должны нас поздравить «как положено». Во дворе, на изумрудном газоне, рабочие уже установили кованую арку. Я представляла, как её сейчас увивают белыми розами и плющом (искусственными, конечно, но очень качественными, «премиум-класс», как уверяла флористка). Там весёлая тамада, переодетая в строгого регистратора, с папкой в руках, задаст мне сакраментальный вопрос: «Согласна ли вы, Полина...». А я отвечу «да», глядя в камеру нанятого видеографа.

Всё это — ради бомбических фотографий. Ради того, чтобы выложить их в соцсети с хэштегом #семья и, наконец, заявить всему миру и каждой бывшей однокласснице: я теперь замужем. Я — нормальная. У меня «всё как у людей».

Я посмотрела на циферблат. Через час должны прийти девочки-стилисты. Накрасить, соорудить на голове что-то воздушное и сложное. Приводить в порядок добрую половину гостей они уже начали. Вернее, гостий. Родственников у Димы было много, какой-то бесконечный клан бабушек, тётушек, кузенов и троюродных братьев. С моей же стороны — жидкий строй: две подружки, Светка и Карина, да жена моего отца, Валентина Николаевна.

Назвать её мачехой у меня язык не поворачивался. Она появилась в нашей жизни, когда мне было десять, и тихо, без нажима, заменила мне маму, сгоревшую от онкологии за полгода. Валентина Николаевна была моим тылом. Единственным, который остался.

Папа тоже ушёл внезапно. Тромб. Мгновенно. Просто упал на кухне, пока наливал воду в чайник. Главного мужчины в моей жизни не стало за секунду, и мир тогда опасно пошатнулся, грозясь рухнуть мне на голову. Я выжила только благодаря привычке наблюдать и анализировать, а не истерить. Ну и благодаря Диме. Хотя тогда мы ещё только присматривались друг к другу.

У меня практически не было серьёзных отношений до него. Пару походов в кино с ребятами из архивного отдела, неловкие поцелуи у подъезда — это не в счёт. Я была слишком... сложной. Слишком внимательной. Мужчины не любят, когда на них смотрят так, будто читают мелкий шрифт в договоре.

Вот тогда и появился Димка. Серьёзный, ответственный, немного приземлённый. Ну и пусть он не любил телячьих нежностей и не писал стихов. Моей любви хватало на двоих. Иногда, конечно, его прорывало. Он мог, глядя в сторону, буркнуть что-то о том, как я ему дорога. Но звучало это всегда как констатация факта: «Волга впадает в Каспийское море», «Ты мне нужна».

Когда я начинала заводить разговоры о свадьбе, он обычно раздражался.

— Поль, ну куда спешить? — морщился он, откладывая планшет. — Нужно крепче встать на ноги. Карьеру построить. Ипотеку закрыть. Куда нам сейчас этот балаган?

Но я по гороскопу «вода»: умею точить камень. И после очередного повышения, став начальником отдела логистики — Дима сдался. Даже, кажется, воодушевился, хотя его воодушевление больше напоминало азарт менеджера перед датой сдачи проекта.

Вспоминая это, я улыбнулась сама себе, потянулась к прикроватной тумбочке и привычным движением нащупала очки. Мир мгновенно обрёл резкость. Пятна превратились в предметы: кресло с брошенным платьем, дорожная сумка, бутылка воды. Я повернула голову.

Подушка рядом была смята, муж уже встал. Он был жаворонком, любил посидеть с утра в тишине с чашкой крепкого кофе, просматривая новости. Но сегодня, скорее всего, Димка уже внизу, контролирует процесс. Гоняет рабочих с аркой, проверяет расстановку стульев. Перфекционист.

Я спустила ноги с высокой кровати, сунула ступни в мягкие тапочки. Собрала волосы в небрежный хвост, стянув их резинкой, и накинула белый махровый халат. Полы халата были длинноваты, и я выглядела в нём, наверное, как ребёнок в отцовской рубашке.

Внизу, в просторной гостиной, совмещённой с кухней, пахло вчерашним весельем и свежим кофе. На барной стойке громоздились коробки с пиццей, какие-то пакеты.

Каринка со Светой уже проснулись. Они сидели за столом, поджав ноги. Карина — в шелковой пижаме, Света — в футболке с принтом.

— Доброе утро, страна! — прохрипела я, спускаясь по лестнице.

Димы с его друзьями — шумным Федькой, вечно ржущим Илюхой и молчаливым Вадиком, не было видно. Должно быть, на улице, курят или помогают.

Я зевнула, подошла к девчонкам и выразительно покосилась на пустые бокалы из-под шампанского, стоящие рядом с чашками. На дне одного ещё пузырилась золотистая жидкость.

— Вы что, с утра уже? — я упёрла руки в бока, стараясь говорить строго. — Девочки, не наклюкайтесь раньше времени. Нам ещё фотосессию пережить. Вы же

Кудрявая, темноволосая Карина рассмеялась, откидывая гриву волос назад:

— Ой, не нуди, Кравец! Ну выпили по грамульке, чисто для блеска глаз. Видишь, чай гоняем, реабилитируемся.

Я оглянулась по сторонам. Огромные окна в пол выходили на террасу. Оттуда тянуло прохладой, но дверь была закрыта.

— А где все-то? — спросила я, чувствуя лёгкий укол беспокойства. — Тишина, как в библиотеке.

Светка, не отрывая взгляда от телефона, где она с пулемётной скоростью строчила кому-то сообщение, дунула на свою длинную белобрысую чёлку.

— Парни, кто где, — лениво ответила она. — Федька с Серёгой пошли помогать украшать арку, говорят, там каркас хлипкий. Илья с Вадиком, герои наши, поехали на станцию встречать тамаду. У этой звезды корпоративов, видите ли, машина сломалась на полпути, пришлось ей на электричке пилить. А мы теперь спасательную операцию организуем.

Она, наконец, оторвалась от экрана, прищурилась и хитро улыбнулась:

— А муж твой сказал, что пойдёт по посёлку прогуляться. Волнуется небось. Проветриться захотел перед «казнью». Хотя чего волноваться? Всё уже... Охомутала наша тихоня жеребца, накинула седло, затянула подпругу. Теперь никуда не денется.

— Не завидуй, Свет, — парировала я, наливая себе воды. Стакан в руке слегка дрогнул. — Будет и на твоей улице праздник. Лучше присмотрись к Федьке. Головастый парень, Бауманку закончил, между прочим. Перспективный.

— Ага, перспективный, головастый и ушастый, — фыркнула Света. — Душный, как наша бухгалтерия перед годовым отчётом.

Я подошла к окну. Солнце действительно заливало двор, заставляя мокрую после вчерашнего дождя траву сверкать, как рассыпанные изумруды. Рабочие в синих комбинезонах возились у конструкции, напоминающей скелет кита — будущей арки. Федя и Серёга стояли рядом, размахивая руками и, судя по жестикуляции, давая «ценные указания».

Димы нигде не было.

Глава 2

Странно. Мой теперь уже муж не любил бесцельные прогулки. Он называл их «тратой ресурса». Если куда-то шёл, то у него была цель. Магазин? Нет, всё закуплено. Проверить второй дом? Вряд ли там старики.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Моя интуиция, та самая, что помогала безошибочно определять поддельные печати, вдруг тихонько царапнула изнутри. Еле слышно. Как мышь за плинтусом.

Что-то не так.

— Пойду найду его, — сказала я, ставя стакан на стол. — Может, помощь нужна, а телефон забыл.

— Ой, да оставь ты мужика в покое на пять минут! — крикнула вслед Карина, но я уже накинула на плечи джинсовку поверх халата и сунула ноги в уличные кроссовки, стоявшие у двери. Вид у меня был ещё тот: белый махровый халат, джинсовая куртка оверсайз и грязные «найки». Невеста века.

Я вышла на крыльцо. Воздух был чистым, звонким, пах листвой и немного дымком, кто-то из соседей уже топил баню или жёг прошлогодние ветки.

Я прошла мимо рабочих.

— Бог в помощь! — кивнула я.

— Стараемся, Полина Андреевна! — отозвался Федя. — Арка будет — во! Век простоит!

— Век не надо, достаточно до вечера. Диму не видели?

— Да он туда пошёл, — Федя махнул рукой в сторону небольшой рощицы, которая отделяла участок от декоративного пруда в центре посёлка. — Минут двадцать назад. С телефоном был. Мрачный какой-то. Я ему говорю: «Димон, расслабься!», а он только рукой махнул.

Мрачный. С телефоном.

В груди снова шевельнулось неприятное чувство. Может, по работе? В субботу утром? В день свадьбы? У него был принцип: выходные — это святое.

Вокруг было тихо, только где-то вдалеке лаяла собака. Коттеджный посёлок ещё спал. Богатые люди любят поспать в субботу.

Пройдя по дорожке, выложенной плиткой, я вошла под тень деревьев. Здесь было зябко. Запахнув поплотнее куртку, я поправила очки, которые всё время сползали на кончик носа. Зрение у меня было минус шесть, и без очков этот лес превратился бы в набор импрессионистских мазков. А я любила чёткость.

Мужа нигде не было. Я ещё немного постояла, чувствуя, как начинаю замерзать, и пошла назад к дому. Войдя в освещённый холл, я с разочарованием отметила, ничего не изменилось.

— Ладно, я в душ. Надо голову помыть, — сказала я, направляясь к ванной.

— Давай иди, — кивнула Карина. — А то парикмахерши скоро придут. В соседнем домике, кажется, уже все хорошие. Я сейчас там была. Боже, что творится! Дым коромыслом, танцы, смех. Какого-то соседа с гармошкой нашли. Бабульки — красотки, в платьях дефилируют по двору. Вот умеет же их поколение веселиться, не то что мы, — Карина вздохнула. — Иди уже, соня, а то чуть свадьбу не проспала.

Я улыбнулась. Это было так похоже на мою черноглазую подружку. Всегда немного драматизировать, но при этом излучать неподдельный восторг. Я действительно была соней. И сейчас, когда в животе что-то тревожно сжималось, мне вдруг показалось, что проспать этот длинный, сложный, эмоциональный день было бы идеальным вариантом.

Дальше всё понеслось, как в калейдоскопе. Душ, завтрак, который пришлось проглотить на ходу. Прибежали девчонки, парикмахеры-визажисты. Началась суматоха, смех, разговоры, от которых у меня начала слегка побаливать голова. Они щебетали, красили, завивали, подбирали невидимки.

В скором времени я сидела возле зеркала и смотрела на своё отражение. Передо мной была совершенно незнакомая, потрясающая девушка с изысканным макияжем, который так удачно оттенял мои большие, синие глаза. Тушь удлиняла ресницы, тени добавляли глубины взгляду. Даже очки не портили этот образ, а подчёркивали элегантность. Мои тёмно-русые волосы, слегка растрёпанные утром, были аккуратно уложены в сложную причёску.

Уже наряженные подруги с восхищением поглядывали на меня улыбаясь. Светка даже прослезилась, помахивая рукой перед глазами.

— Господи, Полька, я не верю! — всхлипнула она. — Моя девочка, умница, красавица! Наконец-то!

В этот торжественно-слезливый момент дверь резко распахнулась, и на пороге появился Дима. Он выглядел непривычно собранно.

Каринка тут же замахала на него руками, вставая между ним и мной, как стена.

— Куда, куда? Нельзя пока видеть невесту! Примета плохая!

Но Дима не обратил на её слова никакого внимания. Его взгляд, кажется, прошёл сквозь неё, остановившись на отражении в зеркале. Он шагнул вперёд, минуя подруг, и тихо сказал, не отводя глаз от моего лица:

— Выйдите все. Мне нужно поговорить с Полиной. Наедине.

Его лицо было сосредоточенным, застывшим. Девчонки переглянулись, визажист замерла с кисточкой, Света открыла рот, чтобы что-то сказать, но Карина, более чуткая, потянула её за рукав. Повисла странная, неловкая пауза, и я повернулась к нему, всё ещё улыбаясь.

— Уже почти готова, — сказала я, и голос прозвучал неестественно звонко в этой внезапной тишине. — А ты почему не одеваешься? Галстук не можешь выбрать?

Он просто смотрел на меня,

— Свадьбы не будет, — произнёс он. Слова повисли в воздухе, словно тяжёлые капли дождя. Голос был ровным, без единой эмоции. — Я уезжаю.

Мир снова потерял чёткость. На этот раз — не из-за близорукости.

— Ты шутишь? — мой голос прозвучал глухо, словно через вату. Я даже попыталась улыбнуться, надеясь, что это какой-то идиотский розыгрыш, один из тех, что так любят его друзья. — Это плохая шутка, Дим.

— Я не шучу, — он стоял ко мне вполоборота, уже не глядя на ту самую «потрясающую девушку» в зеркале. — Я принял решение. Это всё ошибка.

— Что ошибка?! — я медленно поднялась со стула. Ноги казались деревянными. — Мы расписались неделю назад. Ты мой муж. Твои родственники приехали сюда… Деньги… — слова вылетали из меня бессвязным потоком, цепляясь за какие-то глупые материальные вещи, потому что разум отказывался принимать главное. — Мои чувства к тебе… Или наша любовь?!

Мне хотелось крикнуть: «Мои семь лет!» Годы ожидания, планирования, подстраивания под него, семь лет моей молодости, положенные на алтарь этого «мы». Но горло перехватило спазмом.

— Брак аннулируем, — отчеканил он, глядя куда-то в сторону окна. Голос был ровным, деловым. Так, он обычно обсуждал поставки на работе. — Родственники переживут. Деньги я заработаю. Мы расстаёмся.

Он резко повернулся, чтобы уйти, как будто сейчас только что отменил рядовую деловую встречу, которая стала неактуальной. Просто вычеркнул пункт из ежедневника.

— Почему? — спросила я. Крик застрял внутри, превратившись в тихий, дрожащий шёпот. — Почему сейчас? А не вчера, не месяц назад? Почему довёл до этого?

Он остановился у самой двери, рука замерла на ручке. Секунда тянулась, как вечность. Я ждала, что он сейчас обернётся, рассмеётся, скажет, что проверял меня. Или хотя бы объяснит, придумает другую женщину, болезнь, кризис среднего возраста… хоть что-то человеческое.

Но он ответил, не оборачиваясь, глядя в пространство перед собой:

— Потому что я только сейчас окончательно понял. Что не хочу. Не буду. Я не люблю тебя. Всё.

Дверь хлопнула. Звук был коротким, как выстрел.

Я осталась стоять посреди комнаты в белом платье, с идеальной причёской и макияжем, который предназначался для фотографий счастливой невесты. В зеркале отразилась женщина с огромными, неестественно расширенными глазами.

— Поль… — робко подала голос Света, приоткрыв дверь.

Но я её не слышала. В ушах нарастал странный гул. Не люблю. Не хочу. Не буду. Словно три гвоздя в крышку гроба моей нормальной жизни. Я чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает разливаться ледяной холод.

Я медленно села обратно. Взгляд упал на бокал с шампанским, который Каринка налила мне «для храбрости» полчаса назад. Пузырьки поднимались вверх, весёлые и беззаботные.

«Ошибка», — эхом отдалось в голове.

Я сняла очки и положила их на столик. Мир снова стал расплывчатым пятном. Так было лучше. Видеть этот праздник, который превратился в фарс, мне больше не хотелось.

Глава 3

1883 год от Рождества Христова. Гатчина. Резиденция Александра III

Обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев, привычно одёрнув свой китель, зашёл в кабинет императора. Александр Третий встретил его приветливо, что вызвало облегчение у политика, знающего не понаслышке не самый простой характер государя.

— Осмелюсь доложить, Ваше Император…

— Доложите, — благодушно перебил Александр. — Присаживайтесь, Константин Петрович. Разговор, как я понимаю, у нас намечается долгим, а в ногах правды нет. Что нового по нашему делу?

— Все факты проверены и перепроверены. Сомнений не остаётся. На вашего отца напали люди, одержимые бесами или какой-то иной нечистью. Изначально члены организации «Народ и воля» не планировали покушения, но, попав в лапы дьявольских сил, всё же решились на подобное злодейство.

— Это я и без вас знаю. Больше интересует, какие меры вы предприняли, чтобы подобная пакость по столице больше не расползалась… Ну, и по другим городам тоже. Что предприняла для этого ваша хвалёная «Священная дружина»? Уж больно много казённых денег мы тратим на её тайное содержание, но, по слухам, в Санкт-Петербурге становится всё больше и больше необъяснимых явлений.

— Так, — попытался оправдаться Победоносцев, — и место Пётр Великий выбрал для столицы не самое простое. Тут и языческие захоронения раньше были, и болота, хранящие в себе…

— Я знаю, на чьих костях стоит град Петров! — резко потерял терпение император. — И что теперь? С землёй его сравнять, раз вы справиться не можете?

— Никак нет, Ваше Величество. Никак уничтожать нельзя. Но с прискорбием могу констатировать тот факт, что «Священная дружина» непригодна для борьбы с бесовскими проявлениями. Почти все, тайно собранные по всей стране и привлечённые к её работе чудодейственные старцы, медиумы и прочие, говорящие с духами, оказались либо невменяемыми дураками, либо первостатейными прохиндеями.

— Одних лечить, а других на каторгу! — прозвучал суровый приговор Александра. — Вас самого куда? К первым или ко вторым?

— Куда определите, туда со всем смирением и направлюсь, — вздохнул обер-прокурор. — Но осмелюсь доложить, что всё же и зёрна в этих плевелах обнаружить удалось. Без малого тридцать человек имеют в себе таланты. Слабенькие, правда. Если же приплюсовать к ним…

— Церковь не трогаем. У них свой пост, а у нас — свой.

— Как скажете, Ваше Величество. Я же считаю, что «Священную дружину» необходимо расформировать, оставив лишь небольшой тайный полицейских отряд. И… Я имел сложнейший разговор с Митрополитом. Специально для этого в Москву ездил. Только вчера вечером вернулся. По всем статьям получается, не будет сильных способностей у тех, кто родился и живёт сейчас. Как бы они проявляются, конечно, но не в полной мере. Вот так бывает.

— Да что вы мнётесь, как красна девица! Константин Петрович! Раз уж откровенно говорим, то не держите камень за пазухой.

— Можно набрать необходимые кадры! — собравшись с духом, выпалил Победоносцев. — По роду своей деятельности я знаю о многих тайнах, которые светскому обществу знать не положено. В карельских лесах имеется несколько странных мест, объединённых в общее Место Силы. Оно соединяет прошлое, настоящее и будущее. И если на время оживить языческое Место Силы, то мы сможем из других времён привлечь души тех, кто справится с нечистью во всех её проявлениях.

— Интересно… — задумался Александр. — Прямо из прошлого чудо-богатырей вызовем? Илью Муромца да Добрыню Никитича?

— Прошлое Митрополит категорически запретил трогать. По его мнению, нельзя людей, когда-то грехов набравших, снова оживлять. Бог дал, Бог взял. Обратно только Сатана из Преисподней всякую нечисть возвращает. Нужно смотреть в будущее. На души, которые в нашем времени нагрешить не успели. Именно такие лучше всех будут

— И кто же к нам придёт? Сколько воинов? И как они найдут дорогу к вашему Месту Силы?

— Того никто не ведает. Но встретим, приветим и к службе подготовим. Монастыри примут избранных. А как найдут дорогу? Избранных путь сам отыщет. Остаётся лишь довериться ему.

— Чудно… Обещаете, что это будут не очередные самозванцы, а хорошие бойцы, чующие нечисть?

— Ваше Величество. Пока в деле не увидим, не узнаем. Но, по мне, такой шанс упускать не стоит. Вы не представляете, насколько Митрополит был раздражён тем фактом, что я предложил на время оживить древнее место, что сущесвовало ещё до волхвов-многобожников. Лучше поторопиться с решением, государь. А то ведь Митрополит и передумать может..

— Действуйте, Константин Петрович! — словно шашкой рубанул ладонью воздух Александр. — И смотрите! На этот раз не подведите меня!

Обер-прокурор вышел из кабинета государя и на мгновение задержался в коридоре Гатчинского дворца. Он выдохнул, провёл рукой по лицу. Разговор с Александром Третьим ещё звенел в голове.

Император не повышал голоса, но в его словах сквозила угроза. Он знал, что смерть отца была делом рук людей, одержимых нечистью. Бесовщина… И требовал не оправданий, а решений. Победоносцев снова и снова перебирал сказанное: о бесполезности «Священной дружины», и растущем числе необъяснимых явлений в столице. Государь ясно дал понять: терпение его на исходе.

Чиновник остановился у окна. За стеклом темнел неподвижный парк.

«Будущее», — подумал он с непривычной для себя горечью. Никогда прежде ему не приходилось иметь с ним дела напрямую.

К вечеру Победоносцев вернулся в свой дом на Литейной. Снял головной убор, аккуратно положил его на консоль у входа. Он не стал переодеваться, а незамедлительно прошёл в кабинет. Константин Петрович сел за письменный стол и уставился в пространство перед собой.

— Позовите ко мне чиновника по особым поручениям, — негромко сказал он, обращаясь к стоявшему у двери камердинеру.

Распоряжения последовали сразу: доступ к архивам особого хранения, тайные фонды Синода. Карельские карты, древние описи, монастырские отчёты и забытые донесения, помеченные грифом «секретно».

Хозяин кабинета понимал: «Священная дружина» доживает последние дни. Старцы, медиумы, провидцы — всё это оказалось пустой оболочкой. Теперь требовалось иное. Люди, не рождённые здесь, пришедшие из другого времени.

«Нерождённые», — снова подумал он. Перекрестился и тихо произнёс:

— Господи, не вмени нам этого во грех.

Через неделю в карельских лесах при полной луне монахи ступали по мху, покрывающему древние гранитные плиты. Они шептали молитвы и втыкали в землю истлевшие дубовые колья с вырезанными рунами — наследием веры, которую давно следовало забыть. Святотатство? Несомненно. Но против сил, поднявшихся из тьмы, иных средств не оставалось.

****

Все дальнейшие события происходили как в замедленной киносъёмке. Я воспринимала суету вокруг меня словно через толщу воды. Дом, который ещё утром казался оазисом счастья, мгновенно наполнился шумом и криками. Кто-то ругался на крыльце, кто-то лихорадочно звонил по телефону, отменяя приезд тех, кто уже был в пути.

Праздничный аромат цветов и дорогого парфюма выветрился, сменившись резким, едким запахом корвалола и спирта. Приехала скорая для старенькой бабушки Димы, которой стало плохо с сердцем. Скандал нарастал с неимоверной силой, вовлекая в свою орбиту всех, кто оказался рядом.

Отец мужа, Николай Петрович, не в силах поверить в происходящее, сорвался с места и поехал на квартиру. Он надеялся, что это какой-то бред, минутное помутнение. Но застал своего сына спокойно пьющим чай на кухне. На все вопросы, крики и мольбы Дима отвечал только одно, глядя в стену пустыми глазами: «Свадьбы не будет. Не люблю».

Не выдержав этого ледяного равнодушия, мужчина ударил сына. Дима упал со стула, разбив губу, но, сплюнув кровавую слюну, лишь повторил то же самое в десятый раз. Об этом Николай Петрович рассказал уже позже, когда вернулся в коттедж. Он утирал скупую слезу, а его руки со сбитыми костяшками мелко дрожали от стыда за сына. Видеть крах собственной семьи было для него невыносимо.

Из коттеджа я уехала с Валентиной. Всю дорогу она ругалась, перемежая проклятия в адрес «этого мерзавца» практическими советами. Предлагала немедленно подать в суд на раздел имущества, требовать выплату половины денег, которые я годами вбухивала в его ипотеку.

Зарабатывала я действительно прилично. Моя работа архивистом и корректировщиком аудиозаписей в Институте судебных экспертиз требовала ювелирной точности. Из-за плохого зрения природа наградила меня слухом не на сто, а на двести процентов. Я слышала шёпот за закрытыми дверями, различала фальшь в интонациях на записях и порой находила такие улики в аудиофайлах, которые пропускали все остальные. Была ещё так называемая «халтура», которая порой приносила больше, чем основная зарплата, но сейчас цифры в голове не складывались и суды не волновали.

Несколько дней я просто молчала и лежала, отвернувшись к стене. Внутри было выжженное поле. Особенно после того, как узнала: мой муж, не теряя времени, оплатил пошлину и подал на развод на следующий же день после несостоявшейся свадьбы. Месяц до суда. Месяц до того, как я официально стану чужим человеком для того, кто был центром моей вселенной семь лет. Я не собиралась устраивать истерики и просить его вернуться. Если человек смог так хладнокровно вырезать меня из своей жизни, значит, этой жизни никогда и не было. Разведусь и вычеркну его так же, как и не бывало.

Чтобы хоть как-то меня подбодрить, в один из вечеров Валентина пришла ко мне в комнату и, не включая яркий свет, который я теперь ненавидела, протянула конверт.

— Хватит хоронить себя заживо, — жёстко сказала она, присаживаясь на край кровати. — На, держи. Ты же давно хотела. Поедешь, успокоишься. Место там сильное, может, и найдёшь ответ, как тебе жить дальше. А жить надо, дорогая. Назло этому подонку.

Я нехотя повернулась, скорее из вежливости к её заботе, и взяла конверт. Это была путёвка в Карелию.

В голове вдруг всплыло воспоминание, такое яркое, что я почти почувствовала запах озёрной воды. Петрозаводск. Мне двенадцать лет. Онежское озеро. Огромные серые камни с загадочными рисунками. Бесы, лебеди, люди, высеченные тысячи лет назад. Папа держит меня за руку, его ладонь тёплая и надёжная.

«Это место силы, Полинка, — шептал он тогда. — Здесь время течёт иначе. Если тебе когда-нибудь будет совсем плохо...»

Я сжала конверт в руках. Кажется, пришло время проверить, насколько иначе там течёт время.

На следующий день я уже сидела в самолёте авиакомпании «Северсталь». Полтора часа полёта — и я приземлилась в Петрозаводске. Заселилась в гостиницу, долго бродила по центру города, пытаясь заполнить дыру в душе хотя бы

Утром в составе группы туристов я уже шла по тропам. Старательно прислушивалась к гиду, который водил нас по плитам, испещрёнными едва заметными рисунками древних людей. Но постепенно его монотонный голос стал убаюкивать. Я стояла с открытыми глазами, а перед ними проносились странные видения: старые мосты, тёмная вода, огромные часы... и туман.

Туман…

Глава 4

Внезапно я осознала, что не вижу дорожек. Туман опустился мгновенно, густой и плотный, как молоко. Голоса группы стали глухими, далёкими, будто они ушли на километры. Я огляделась, не понимая, куда идти, и пошла по наитию, продвигаясь в этой белой пустоте, не видя ничего на расстоянии вытянутой руки. Но какая-то непонятная, мягкая сила вела меня вперёд. Мне вдруг стало удивительно тепло. Слух обострился до предела: я слышала, как жук на листке потирает лапки, как падает капля воды и хрустит ветка под чьими-то ногами. Ветер шептал сотнями голосов — от мягкого шипения до утробного рычания: «Полина... Полина... Иди сюда... Иди...»

А потом прогремел голос отца. Он крикнул так громко, что в голове вспыхнул взрыв:

— Полина! Открой глаза!

Распахнув веки, закашлялась. Сначала не поняла, где нахожусь. Я лежала на жёсткой деревянной лавке, прикрытая какой-то колючей серой дерюгой. Голова шла кругом, глаза застилала пелена. Я попыталась сесть, и в этот момент тряпка соскользнула вниз, обнажив мою совершенно голую грудь. Схватив эту ветошь, я натянула её до самого подбородка, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Что?! Голая?

Набрав в лёгкие воздуха, я осторожно заглянула под неё. Так и есть. На мне не было ничего. Абсолютно. В голове набатом бился один и тот же вопрос, пульсируя в такт сжимающемуся сердцу: «Что происходит? Где я?»

Я сидела, судорожно вцепившись в кусок грубой ткани, который едва прикрывал тело. Где моя одежда и сумка, в которой лежал телефон? Где, в конце концов, моя прошлая жизнь, которая ещё вчера казалась такой понятной, хоть и разбитой вдребезги?

Придерживая одной рукой это подобие простыни, я коснулась лица. Пальцы привычно потянулись к переносице, но не ощутили знакомой тяжести оправы. Там ничего не было.

Паника накрыла с новой силой. Я — одна, без одежды и очков, в каком-то лесу, у чёрта на куличках... или, если вспомнить место экскурсии, вернее будет сказать: у беса. Я была беспомощна. Без линз мир всегда превращался для меня в размытое месиво из пятен. И сейчас это казалось приговором.

Прищурившись, я продолжала одной рукой прикрывать себя, а другой лихорадочно шарить по лавке. В голове теплилась безумная надежда найти хоть что-то из своих вещей. В идеале — очки, чтобы просто увидеть врага или дорогу. А затем телефон, чтобы вызвать помощь, услышать голос туроператора...

И тут случилось то, чего я боялась больше всего. В тишине раздалось негромкое, деликатное покашливание.

Сердце снова зашлось в бешеном ритме, выламывая грудную клетку. Я явственно почувствовала, как на виске забилась жилка. Замерев и боясь пошевелиться, медленно сфокусировала взгляд на источнике звука и застыла от удивления. Я видела, будто на мне были самые лучшие линзы в мире.

У грубо сколоченного, деревянного стола, стоял человек. На нём было странное тёмное одеяние до самого пола, подпоясанное простой верёвкой, а на груди поблёскивал крест. Пожилой мужчина был чрезмерно высоким и худым, отчего казалось, его фигура неестественно вытянута вверх. Узкое лицо с резкими скулами, прямой нос и тонкие губы. Но больше всего поражали глаза — удивительно ясные, прозрачные.

Он смотрел на меня внимательно, но взгляд не давил. Старик просто ждал, когда я решусь заговорить первая.

— Где я? — мой голос прозвучал хрипло и надтреснуто.

Человек вдруг улыбнулся одними глазами, и, не двигаясь с места, произнёс мягким, глубоким басом:

— Не бойся, милая. Это хорошее место. А я — отец Сергий. Ждал я тебя, да вот только не там нашёл... Заплутали мы с тобой. Ну да ладно, Господь милостив.

Он сделал небольшую паузу и добавил:

— Тебя ведь Аполлинарией нарекли?

Я осторожно кивнула, а затем отрицательно помотала головой, не выпуская из пальцев грубую ткань.

— Нет, я Полина... Полина Андреевна, — добавила я, по привычке устанавливая дистанцию, хотя моя нагота, совершенно этому не способствовала. — Где моя одежда? Вещи? И... какой сегодня день?

Отец Сергий чуть склонил голову набок. Я услышала, как зашуршала ткань его рясы.

— Одежда твоя осталась там, откуда пришла ты. Сюда дух нагой является, дабы заново в мир сей облачиться, — он говорил спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — А день сегодня... Август на исходе, двадцать шестое число. Год тысяча восемьсот восемьдесят третий от Рождества Христова.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как за стеной, в траве, копошится какая-то мелкая живность. Восемьсот восемьдесят третий? Мозг, привыкший работать с архивными датами, мгновенно выдал: Александр III уже два года на престоле. После убийства его отца страна замерла в тревожном ожидании.

— Это... это невозможно, — выдохнула я, чувствуя, как реальность начинает трещать по швам. — Вчера я летела «Северсталью»... Аэропорт, экскурсия...

Я замолчала, потому что мой слух уловил нечто странное. Из-под пола поднимался тонкий, едва различимый гул. Это был не механический звук. Всё это было похоже на звучание сотен невидимых струн, настроенных на частоту, которую обычное человеческое ухо не способно воспринять. «Сверхъестественные частоты» — всплыло в голове определение.

Отец Сергий сделал шаг вперёд, двигаясь плавно, почти не касаясь пола. Я смотрела на него, прищурившись. Нет, зрение здесь ни при чём. Я пристально разглядывала его, как фальшивые документы в архиве — в поисках зацепки, неточности, следа клея. Но этот человек был настоящим. От него исходил аромат ладана, восковых свечей и холодной озёрной воды.

— Вы сказали, что ждали меня, — я заставила себя успокоить дыхание. Жилка на виске перестала биться так часто. — Зачем? Кому я нужна?

— Люди серьёзные, делом государственным занятые, — старец подошёл к окну, за которым вился туман. — Времена сейчас смутные, Полина. Зло не только в помыслах людских гнездится, но и в щели между мирами просачивается. Те, кто ушёл, не всегда уходят до конца. Ненавидят, оставляют следы, что жгут живых. Паразиты, пиявки и сущности. А ты их слышишь. Ты — ловец. Я

— Подождите. Мне нужно… во что-то одеться, — я постаралась сменить тему. У меня оставалась слабая надежда, что я просто куда-то не туда забрела. К староверам, например. — Если я действительно... здесь. Не могу же я ходить голая.

Отец Сергий кивнул и указал на сундук в углу.

Глава 5

— Одевайся, — произнёс мужчина, отвернувшись.

— Там что, одежда? Чья она? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал слишком сильно.

— Для тебя приготовлена знахаркой Авдотьей, провидицей, — отозвался он оборачиваясь. — Это её жилище. Она и предрекла, что придёт девка вместо мужчины. Так и сказала: Аполлинария идёт. Я-то тебя здесь и поджидал, да всё срок выходил, а ты не являлась. Старица тебя по запаху нашла на древних плитах, тех, что рисунками испещрены. Там ты и лежала в беспамятстве, нагая, как истина.

Я невольно принюхалась к своему плечу. Кожа пахла чем-то нейтральным, свежим, как бывает после долгого сна на свежем воздухе. Никаких посторонних ароматов я не уловила.

Дед, заметив моё движение, коротко усмехнулся в бороду:

— Подселенец в тебе, раба Божия Полина. Он и смердит на всю округу. Авдотья их за версту чует, да и я тоже. Ишь, затаился, негодник... Но меня-то не проведёшь, я его насквозь вижу.

Я снова повела носом. Какой ещё «подселенец»? Вот же чокнутый дед. В голове зашумело от обилия странных слов: послушники, Авдотья, монастырь, 1883 год... «Спокойно», — скомандовала я себе. — «Он явно не в себе, не надо его злить. Буду со всем соглашаться, делать, что говорит. Но при первой возможности найду выход из этого исторического косплея».

А старик, будто не замечая моего внутреннего протеста, продолжал:

— Нашли мы тебя с братьями и принесли сюда.

Перед глазами моментально возникла картина: группа бородатых мужчин волочит меня, совершенно обнажённую, по лесу, разглядывая все мои «прелести». Щёки обожгло стыдом. Но Сергий, словно прочитав мои мысли, добавил:

— Авдотья тебя укрыла сразу, полотнище подоткнула, и ушла враз, чтобы лишнего из тебя ненароком не вытянуть. Это я уж сам сделаю, как в монастырь придём. С ней ты сегодня ещё свидишься. Не тушуйся, несли тебя укрытую, дабы не смущать послушников. Они-то шли встречать парня-воина, а тут — девка с косой. Сами растерялись. Так что одевайся, девонька, и пойдём, пока дождя нет.

Отец Сергий снова отвернулся к окну и пробормотал себе под нос:

— Однако быть дождю... Колени так и выворачивает. Ох, грехи наши тяжкие.

Я подошла к сундуку. Крышка была тяжёлой и пахла старым деревом. Внутри лежали какие-то свёрнутые полотна, расшитые рушники, а сверху — аккуратная стопка: белая простая рубаха, тёмная юбка и платок. Нательного белья, разумеется, не оказалось, но я была рада и этому — лишь бы срам прикрыть.

Одежда была грубой, но чистой. Я быстро натянула рубаху, юбку. Расчесала пальцами спутанные волосы и заплела их в тугую косу. Поверх повязала платок, закрепив узлом на затылке. Опустив глаза, я уставилась на свои босые ноги. Они уже порядком замёрзли, и мысль о том, чтобы ступать голыми пятками по сырой земле, вводила меня в ступор. Я привыкла к комфорту, мягким тапочкам и чистому паркету...

Рядом с сундуком стояли лапти. Настоящие, из лыка. На них лежали белые полоски ткани — кажется, их называют онучами. Я закатила глаза. Ну нет... это выше моих сил. Я даже не знала, с какой стороны к ним подойти.

— Извините, — произнесла я с просящими нотами в голосе, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, — я не знаю, как надеть эту... чудесную обувь. А нет ли у вас чего-то более простого? Ну, балеток каких-нибудь, или кроксов... тапочек на выброс?

Мужчина тяжело вздохнул.

— Чудно ты изъясняешься, девица, будто птичка заморская чирикаешь.

Вынужденный учитель велел мне взять лапти в руки и кивнул на лавку, где я только что лежала. Присев рядом, он начал обстоятельно объяснять, как правильно наматывать онучи и закреплять всю эту сложную конструкцию из лыка и верёвок. Когда дело было сделано, монах встал, размашисто перекрестился на угол и вышел, не проронив больше ни слова. Дверь за ним глухо закрылась.

Я посидела немного, привыкая к новым ощущениям. Избушка Авдотьи была крошечной, но удивительно уютной в своей суровой простоте: низкий потолок с потемневшими балками, пучки сухих трав, свисающие с потолка, и запах печного дыма.

Направившись к выходу, я заметила на стене небольшое зеркало в потемневшей медной оправе. И снова поразилась: я видела каждый завиток на раме, каждую щербинку на стекле. Зрение было идеальным.

Я подошла ближе. Из зеркала на меня смотрела... я. Тот же чуть вздёрнутый нос, широкие брови и пухлые губы. Но что-то изменилось. Мои глаза, и без того синие, теперь горели невероятно ярким, почти сверхъестественным цветом. Кожа просто сияла здоровьем, без всяких кремов и хайлайтеров. Опустив взгляд на руки, вздрогнула... Маникюра не было. Глубокий порез на пальце исчез: ещё несколько дней назад, когда я резала хлеб, нож сорвался, и кровь заливала всё вокруг, пока я не перетянула рану бинтом. Но главное — лоб. Я лихорадочно коснулась кожи у самой кромки волос. Небольшой белый шрамик — память о падении с качелей в раннем детстве, тоже пропал. Бесследно. Именно после того несчастного случая, моё зрение начало стремительно ухудшаться.

«Неужели это всё правда?» — пульсировало в висках. Каким-то немыслимым образом я оказалась в прошлом, и это место решило меня «починить», убрав все изъяны, заработанные за двадцать девять лет жизни. Капец. Просто полный капец.

Пока я переваривала эти мысли, дверь снова с натужным скрипом отворилась, и в проёме показался этот странный дедок. Отец, — как его там? — Сергий, нахмурил брови, и его тяжёлый, пронзительный взгляд прошёлся по мне, словно ощупывая.

— Негоже девке быть строптивой, — произнёс он, и в его мягком басе послышались стальные нотки. — Что стоишь, как застывшая? Идти надобно. Или мне послушников позвать, чтобы тебя опять на руках несли?

Я испуганно дёрнулась и отрицательно помотала головой. Мысль, что сейчас сюда могут войти ещё несколько мужиков, и, судя по всему, таких же «неадекватных» с точки зрения современного человека, пугала неимоверно. В этом лесу и в этой странной избушке я была абсолютно беззащитна. Единственный шанс — двигаться вперёд. Возможно, там, в монастыре, а я всё-таки надеялась, что он существует на самом деле, есть более вменяемые люди, и мне удастся найти дорогу

— Не надо, — выдохнула я, стараясь придать голосу твёрдости. — Сама пойду.

Я шагнула за ним через порог, и в лицо ударил влажный, густой запах хвойного леса. Воздух был таким плотным, что его хотелось пить. Мы пошли по узкой тропинке, петляющей между исполинскими елями.

«Просто иди, — твердила я себе, глядя на широкую спину в черной рясе. — Иди и смотри по сторонам».

Каждый шаг давался с трудом. Ноги в лаптях казались чужими, тяжёлыми, а подошва чувствовала каждый корень и острый камешек на тропинке. В голове пульсировала одна-единственная мысль, за которую я цеплялась, как утопающий за соломинку: «Это шоу. Просто очень дорогое, невероятно масштабное шоу.»

В памяти всплыл сюжет фильма «Холоп». Ну конечно! Зажравшегося мажора отправляют в «прошлое», чтобы выбить из него дурь. Но я-то не мажорка! Я — обычный архивист. Зачем кому-то тратить миллионы на такую реконструкцию? Может, Валентина решила таким экстравагантным способом «полечить» меня после всех моих потерь? Это было бы невероятно жестоко с её стороны. К тому же, у неё не было таких денег. Хотя... Она ведь любит смотреть в интернете всякие психологические проекты и могла обратиться к организаторам, чтобы помочь мне выбраться из затяжной депрессии.

Я крутила головой по сторонам, пытаясь под вековыми соснами разглядеть объективы камер. Где-то там, в густой зелени, должен сидеть оператор. Вон тот мох на камне, он слишком настоящий. А небо? Такого пронзительно-синего, глубокого неба без единого следа от самолёта я не видела никогда. В моём мире оно всегда «расчерчено» белыми полосами, даже над самой глухой тайгой.

— Где камеры? — буркнула я себе под нос, надеясь, что мой голос услышит скрытый микрофон. — Слышите? Шутка затянулась! Выходите уже! Я оценила масштаб декораций!

Отец Сергий даже не обернулся. Его статная фигура мерно покачивалась впереди.

— Опять бесовщина из тебя лезет, — спокойно отозвался он, не замедляя шага. — «Камеры», «шутки»... Ты, Полина, язык-то попридержи. Тут места такие — эхо далеко разносится. А если не тех кликнешь?

— Да ладно вам, — я прибавила шагу, едва не растянувшись на скользком корне. — Признавайтесь, вы актёр? Малый театр? Или из местных? У вас потрясающий грим, честное слово. И борода как настоящая. В каком кино вы снимались? Сколько вам заплатили за роль этого «отца Сергия»? Эй, мужчина, я с вами говорю…

Старец остановился так внезапно, что я едва не врезалась в него. Он медленно повернулся. В его глазах не было ни капли наигранности, или того лукавства, которое обычно проскальзывает у актёров, довольных своей игрой. Там была бездонная, пугающая серьёзность и... жалость?

— Актёр... — повторил он, как будто пробовал незнакомое слово на вкус. — Не знаю, о чём ты глаголишь, девка. Но вижу, что разум твой затуманен сильно. Это подселенец в тебе мечется, правду принять не даёт. Он тебе в уши шепчет, что мир сей — морок. А ты на руки свои посмотри. На глаза. Разве в твоём «кино» слепым зрение возвращают? Разве шрамы старые бесследно тают по воле лицедеев?

Я замерла, невольно коснувшись лица. Это был главный аргумент, который разбивал теорию о «Холопе» вдребезги. Никакие спецэффекты не могли заставить мои глаза видеть так остро, а тело — чувствовать себя таким невероятно здоровым и сильным. Двадцать девять лет жизни с всеми её болезнями, усталостью и травмами просто испарились.

— Это... это гипноз? — мой голос сорвался на шёпот. — Вы вкололи мне что-то? Галлюциногены?

— Господь с тобой, — он размашисто перекрестился. — Идём. Авдотья ждёт. Учить тебя всему будет. Да и голову быстро на место поставит, если сама не сдюжишь. Ишь, «камеры»...

Он снова пошёл вперёд, а я осталась стоять на тропе. Лес вокруг дышал. Я слышала, как за сотни метров дятел долбит кору и шуршит в траве полёвка. Как стонут старые сосны под порывом ветра. Это было слишком реально. В фильмах не бывает такого запаха. Густого, настоявшегося на хвое, смоле и влажной земле, без малейшей примеси бензина или городского смога.

Я посмотрела на свои лапти. Если это не кино, то я застряла в 1883 году. Без денег, документов, голая (не считая этой одежды) и с каким-то «подселенцем» внутри, который, по словам этого безумного монаха, «смердит на всю округу».

«Успокойся, Полина, — приказала я себе. — Ты архивист. Твоя работа — отличать подделку. Пока что всё, что ты видишь, абсолютный оригинал. Значит, действуем по обстоятельствам. Изучаем среду, не вступаем в конфликты с «аборигенами» и ищем выход».

— Подождите! — крикнула я в спину удаляющемуся Сергию. — Я иду! Только... расскажите подробнее про эту Авдотью. Она что, правда видит людей насквозь?

Я догнала его, стараясь не думать о том, что мои кроссовки остались где-то в другом измерении, а вместо них теперь — лыко и онучи.

— Видит, — коротко бросил старец. — И видит, и слышит то, что другим не дано. Она тебя, Полина, из такого омута вытянула, что и помыслить страшно. Ты ведь когда на плитах лежала, уже не дышала почти. Дух твой застрял между мирами, как муха в паутине. Авдотья его обратно заманила.

Меня передёрнуло. Все эти разговоры о духах и подселенцах казались бредом. Но в этом лесу, где тени ложились на землю странными узорами, а воздух казался вязким, как кисель, верить в рациональное становилось всё труднее.

Глава 6

И тут меня снова озарило.

«Откуда он мог знать, что ко мне вернулось зрение? Ведь я ничего об этом не говорила?»

Ага… Вот я тебя и поймала, отец Сергий! Что там у тебя написано в методичке и описании главной героини? «Плохо видит»? Сейчас я выведу этого актёришку на чистую воду. Он шёл размашистым шагом, и я едва поспевала за ним. Собравшись с духом, я решительно сократила дистанцию, постаравшись попасть с ним в один шаг.

— Слушайте, что-то у нас не сходится, — начала я, стараясь придать голосу уверенности. — Я же не говорила, что плохо вижу. Откуда вы узнали про мои глаза?

Отец Сергий снова посмотрел на меня внимательно, и его взгляд был такой пристальный, что чувствовалось, будто он не просто смотрит, а проникает внутрь.

— Ты, когда пришла в себя, всё по лавке руками шарила, потом по лицу водила. И всё твердила: «Очи, очи…». Да ещё какой-то «тюльфон» искала. Что это — невесть что! Я и подумал

Я задумалась. Мне казалось, что все мысли я держала при себе, когда очнулась. А оно, выходит, вслух говорила. Про очки… И туроператора, наверное. Это было уже не похоже на реалити-шоу. Слишком много деталей.

Мы шли по узкой тропинке, которая вилась меж могучих сосен. Вековые стволы, покрытые лишайником, тянулись к пасмурному небу. В воздухе стоял терпкий аромат хвои. Впереди, сквозь густые заросли, проступили очертания высоких стен из тёсаного камня. Они были мощными, основательными, сложенными, казалось, на века. Над стенами виднелись купола церквей. Не золотые и сверкающие, а скромные, деревянные, покрытые гонтом, потемневшим от времени. Кресты на них были выкованы из простого железа, без изысков. Но каждая линия излучала торжественность. Это был монастырь. Не тот, что я представляла себе по книгам — с резными наличниками и яркими фресками, а скорее суровое, замкнутое в себе убежище от мирской суеты.

Отец Сергий кивнул на неприметную калитку в кустах, увитую диким хмелем.

— Иди туда, милая, — его голос снова стал мягким. — Там Авдотья ждет. Я приду вскорости.

И тут послышались приближающиеся шаги. Нет, я и раньше различала этот звук, отдалённый топот, но не придавала ему значения, принимая за шум леса или своё разыгравшееся воображение. Теперь же шаги были отчётливы, гулки и приближались очень быстро. На поляну, словно из ниоткуда, вышли четверо мужчин. Моё сердце замерло. Матерь Божья, они были как на подбор! Огромные, широкоплечие, с русыми бородищами и спокойными, уверенными взглядами. Точно сошли с картин Васнецова — Ильи Муромцы, Добрыни Никитичи, ну или на худой конец, Поповичи. Мешковатые, но добротные рубахи, подпоясанные широкими кушаками, обрисовывали мощные фигуры. Каждое их движение было наполнено внутренней силой и достоинством.

«Я что, попала в шоу «А ну-ка, богатыри»?» — пронеслось в голове. — «Или «Сведи с ума простушку»?

Я машинально попятилась, не отрывая взгляда от приближающихся исполинов. За спиной оказалась та самая неприметная калитка. Упёрлась в неё задом, пытаясь отодвинуть это незаметное препятствие, чтобы не оказаться между надвигающимся грозным мужским воинством и отцом Сергием. Дверка поддалась с тихим скрипом, и я буквально ввалилась во двор.

Передо мной, словно вышедшая из народной сказки, стояла маленькая сухонькая старушка в белом платочке. Её лицо было испещрено глубокими морщинами, но глаза… Глаза светились такой невероятной любовью и нежностью, что мне сразу захотелось прижаться к этому воплощению покоя и почувствовать, как старческая рука гладит меня по голове. А потом, возможно, бабушка позовёт меня в дом, и там будут блины с малиной. Или пироги с капустой. На этих мыслях у меня предательски забурчал живот. Есть хотелось неимоверно.

— Пришла своими ногами, значит, лучше тебе уже, — негромко проговорила Авдотья, и её голос был похож на шелест сухой травы на ветру. — Пойдём, милая, со мной. Разговор у нас с тобой будет долгий.

Она подошла ближе, и я невольно вздрогнула, ожидая подвоха. Но женщина лишь мягко приобняла меня за плечи и повела к небольшому домику, притаившемуся в глубине двора. От неё пахло дымком, сушёными травами и чем-то неуловимо родным из глубокого детства.

— Чего дрожишь вся? Чай, испугал тебя, отец Сергий? — Авдотья по-доброму усмехнулась. — Да ты не бойся, настоятель наш хоть и строг, да справедлив. Не обижает он никого, кто за помощью явится. А я вот помогаю ему, как могу. Убираю из людей то, что другие не видят, отчего жизнь их вытекает по капле. И тебе поможем.

Внутри домик почти не отличался от той избушки, где я очнулась. Тот же полумрак, тот же дух старины, низкие потолки и тяжёлые лавки. Авдотья усадила меня за стол, а сама проворно подошла к печи. Громыхнул ухват, и по комнате мгновенно разнёсся такой густой запах наваристых щей, что у меня потемнело в глазах. Рот мгновенно наполнился слюной, а желудок выдал предательскую руладу.

Хозяйка поставила предо мной миску, в центр которой с тихим шлепком уронила ложку густой желтоватой сметаны и пододвинула блюдо, полное ржаных калиток с картошкой и рыбой.

— Ешь, девка. Силы тебе понадобятся, — скомандовала она.

Я пробормотала слова благодарности и вцепилась в деревянную ложку, из последних сил заставляя себя не хлебать через край. Щи обжигали, возвращая чувство реальности. Каждая калитка казалась вкуснее самого изысканного деликатеса.

Авдотья сидела напротив, подперев щеку рукой, и молча смотрела, как я справляюсь с едой. А потом она протянула руку и медленно, нежно погладила меня по голове. Это простое, почти забытое движение пробило мою плотину. Я замерла, низко наклонив голову над миской. Как давно ко мне никто не прикасался вот так — просто потому, что мне больно, а не потому, что от меня что-то нужно. Горячие, солёные слёзы начали капать прямо в щи.

— Поплачь, поплачь, девонька, — тихо сказала Авдотья, но тут же добавила строже: — Да особо не старайся. Сущность, что в тебе сидит, слёзы твои любит, это для неё лакомство сладкое. Ты лучше расскажи мне всё по порядку. Прямо с самого детства. Мне понять нужно, как оно в тебя просочилось. Вижу я, что сильная ты, раз до сих пор его сдерживаешь, иначе бы давно тебя не было. Страдания в себе глубоко держишь, одиночество любишь… Трудно тебе с людьми, лишь немногие рядом удержаться могут.

И меня прорвало. Информация лилась бурным, хаотичным потоком. Я рассказывала про счастливое детство, про маму, которую потеряла слишком рано, и про то, как была привязана к отцу. Вспомнила, как начала терять зрение. И как мучительно стеснялась этого в школе, прячась за стёклами очков в пластмассовой некрасивой оправе. Коротко бросила про учёбу в институте, про работу с пыльными документами и акустическими записями, которые понимали меня лучше, чем живые люди. С теплотой упомянула мачеху Валентину, которая стала мне опорой.

А когда дошла до Димы, голос сорвался. Я вывалила всю горечь несостоявшейся свадьбы, все те слова, что выжигали меня изнутри.

— Понимаете, он сказал, что это ошибка. Что я — ошибка. Сказал, что не любит…

Я всхлипывала, размазывая слёзы по лицу. А Авдотья лишь продолжала методично поглаживать мою руку, согревая её своим сухим теплом.

— Не печалься, милая. Не твоё то было, пустое. Забудь, — её голос баюкал, успокаивал. — Вижу я, что счастье твоё впереди, да не в той

Я осеклась. Откуда она узнала про качели? В моём рассказе этого не было. Холодный ветерок коснулся затылка, и я посмотрела в её светлые, лучащиеся странным знанием глаза.

— Откуда… вы знаете про качели? — голос сорвался на шёпот. — Это что, всё правда? Я действительно в прошлом? И отец Сергий настоящий? И сейчас… — я сглотнула тяжёлый ком, — действительно восемьсот восемьдесят третий год?

Авдотья кивнула, и её платок чуть сполз на лоб.

— Всё так. Призвали вас из далёкого будущего ритуалом крепким, на древней силе замешанным. И всё для того, чтобы освободить мир от нечисти, которая распоясалась, почуяв слабину. Скопилось её много в самой столице, душит она людей, а те и не видят, только сохнут да злобятся. Но про это тебе отец Сергий лучше поведает. Да гость тот, что сейчас едет сюда.

Я во все глаза смотрела на неё. Мозг лихорадочно цеплялся за одно-единственное слово.

— «Вас»? — переспросила я, подаваясь вперёд. — Значит, я не одна? Кто они и где?

— Пятеро, — спокойно ответила знахарка, поправляя миску на столе. — Пять душ, и у каждой дар свой имеется, под особые дела заточенный. Увидишь их потом. Раскидало вас по разным местам, как зёрна по полю. Да только скоро в одном месте будете, как науку познаете да силу свою принимать станете. А сейчас, девонька, давай дальше: про качельки рассказывай.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором, вопреки идеальному зрению, которое подарил мне этот переход, всплыла та старая, размытая картинка из детства. Скрип. Запах железа, и то томительное чувство полёта, которое внезапно оборвалось ударом о землю.

Глава 7

Я отставила пустую миску. Тепло от горячих щей и калиток наконец-то добралось до кончиков пальцев, согревая руки. И вместе с ним, пришло какое-то странное спокойствие. Авдотья сидела рядом. Она слегка прищурилась, приготовившись слушать дальше.

— Мне было девять, — начала я. Мой голос звучал ровно и доверительно, словно я зачитывала протокол из старого дела в архиве, но внутри всё равно всё сжималось. — Лето в Москве тогда было душным. Друзья разъехались. Я томилась от одиночества, целыми днями читала или рисовала. И тут пришёл Костик. Он был из Санкт-Петербурга, к бабушке на каникулы приехал. Она в соседнем дворе жила.

Посмотрев на свои чистые, лишённые шрама и маникюра пальцы, продолжила:

— Он позвал на новую площадку. Меня туда одну не пускали — далеко, только со взрослыми. Мне ужасно хотелось посмотреть на неё, я ведь только из окна видела эти яркие конструкции. Крикнула маме, что посижу во дворе, и, хлопнув дверью, побежала за приятелем. Совесть немного царапала: знала, что нарушаю запрет. Но Костик умел убеждать. Обещал, что только разок качнёмся и сразу назад — никто и не заметит.

Авдотья слушала, чуть прикрыв глаза, словно видела ту московскую площадку моими глазами.

— Мы прибежали туда. Там было полно детей, шум, крики. Но одни качели стояли свободными. Они были тяжёлые, сделанные «стульчиком» с высокой спинкой и приступкой внизу для ног. Я села, а Костик встал на эту приступку, лицом ко мне. Мы начали раскачиваться. Вы знаете, это ощущение, когда взлетаешь и внутри всё замирает от восторга? Нет, наверное. Откуда? Мы хохотали, подлетая всё выше, мир вокруг мелькал. А потом он крикнул, что теперь моя очередь качать. Мы решили поменяться местами прямо на ходу, не останавливаясь. Всё шло хорошо, я уже почти перехватила поручни, но вдруг в голове что-то щёлкнуло, закружилось… и я полетела вниз.

Я замолчала на мгновение, чувствуя, как во рту пересохло.

— Помню, как все вокруг ахнули. Чей-то возглас. Я лежала на земле, пытаясь втолкнуть в себя глоток воздуха, но у меня так и не получалось. Небо вертелось перед глазами, как калейдоскоп. Кто-то крикнул: «Не поднимай голову!». Конечно, я её подняла. И в этот момент качели, возвращаясь по инерции, ударили меня в лоб. Темнота наступила мгновенно.

Пришла я в себя уже при врачах скорой. Костик, бледный как полотно, убежал за моими родителями. Мама примчалась первой. Она ругалась, кричала от страха и злости. А я просто молчала, не понимая, где я и кто. А потом появился папа. Выбежал из дома в одной тапке, так торопился… Он просто обнял меня и начал успокаивать. И вот тогда я разрыдалась, прижимаясь к нему. Горько, навзрыд. Мне было бесконечно жалко себя и страшно, что мир вокруг стал каким-то не таким.

Потом был двадцать один день в больнице. Врачи удивлялись — череп остался цел, хотя болт на приступке был огромный, он должен был меня просто убить. Сказали — «сотрясение мозга». Но именно после этого зрение начало стремительно падать. В школу я вернулась в очках. С каждым годом всё хуже и хуже. Иногда оно пропадало полностью, и перед глазами плыли только круги и тени. Зато слышать я стала намного острее. Говорят же, когда одно чувство отнимается, другое обостряется.

Я слабо улыбнулась Авдотье, ожидая какой-то оценки. Но она лишь задумчиво жевала губы.

— Пятна, говоришь… круги… — произнесла она, глядя куда-то сквозь меня. — Ты в щель между мирами заглянула, девонька, пока душа твоя на миг из тела выскочила от удара-то. В ту самую секунду он к тебе и прицепился. Тот, кто свет твой жрать начал. Твоими глазами он на мир смотрел, да силу твою пил. А ежели плакать начинаешь, так из тебя «вкусная вода» льётся. Для него это — самое то.

Я замерла. Здравая логика пыталась сопротивляться, но память услужливо подсовывала факты.

— А ведь знаете, бабушка… — прошептала я. — После того падения я заметила: как только поплачу, мне становится физически плохо. Будто сознание сейчас потеряю, ноги ватные становятся. Я ведь так и научилась давить в себе слёзы. Как только чувствую, что подступают, начинаю дышать часто-часто и считать до десяти. Старалась не ругаться ни с кем, учиться идеально, лишь бы учителя не кричали. И с парнями не связывалась — от них одни неприятности. Только вот Дима был… спокойный. Никогда голоса не повышал. Да и вообще он ко мне относился как к старому табурету. Вроде бы выбросить надо, но вдруг пригодится…

Я посмотрела на Авдотью, и в моей голове, наконец, сложился пазл. Вся моя «правильная» и серая жизнь была не моим выбором. Это была диета для существа, которое сидело внутри.

— Значит, — я с трудом сглотнула, — всё это время

— Да, достать нужно, — Авдотья вздохнула, потирая натруженные суставы. — Ох, как он сопротивлялся, когда тебя сюда призывали, чуть не сгубил. Цеплялся изо всех сил за старое твоё естество. Ты ведь сюда полностью обновлённая явилась, словно родилась заново, чистая, как лист бумаги. Но он, подселенец этот, слишком долго в тебе жил, сроднился практически с каждой жилкой. А как уничтожим, так ты таких, как он, сразу сама чувствовать начнёшь. И убирать научишься. За тем тебя сюда и направили. К отцу Сергию со всей земли едут, чтобы от такой напасти избавиться. Я так-то тоже могу, но он посильнее будет, дух у него крепок. Когда нашла я тебя, так и зачесались рученьки его вытащить. Да слаба ты была сильно, между мирами повисла. Не справилась бы я тогда, утянул бы он тебя за собой в темноту.

Я слушала её, и в голове не укладывалось: моё зрение и вечные страхи — всё это было лишь «кормом» для кого-то другого? От этой мысли затошнило, но Авдотья уже поднималась со скамьи, маня за собой.

— А теперь пойдём, отведу тебя в келью. Там и одежда приготовлена другая. Отдохнёшь, а вечером уже и займёмся делом.

Мы вышли из домика и пересекли небольшой внутренний двор, огороженный крепким частоколом. Келья оказалась крошечной, но удивительно светлой комнатой в каменном корпусе. Узкое окно-бойница пропускало луч солнца, в котором плясали пылинки. У стены стояла простая кровать, накрытая грубым шерстяным одеялом, а на небольшом дубовом столе лежал увесистый томик в кожаном переплёте — молитвенник.

— Вот здесь твоё место пока, — Авдотья указала на стопку вещей, аккуратно сложенных на лавке. — Сбрось эти лохмотья, в другое облачайся.

Я с облегчением быстро переоделась, вдруг осознав, что существенно замёрзла. В каменном помещении было холоднее, чем на улице. Вместо старых тряпок мне приготовили добротную одежду, какую носили в этих краях в конце девятнадцатого века. Сначала штанишки до колена — аналог современных трусиков, затем длинная нательная рубаха из тонкого, выбеленного льна, мягко облегающая тело. Поверх неё — тяжёлый, тёмно-синий сарафан из плотной шерсти, украшенный по подолу скромной вышивкой. Несколько платков на выбор, фартук. Но самым большим счастьем оказалась обувь. Никаких лаптей и обмоток! На полу стояли «коты» — традиционные карельские туфли из мягкой кожи с немного загнутыми вверх носами. Когда я надела их на шерстяной носок, ногам стало так уютно и тепло, что я едва не расплакалась снова, но теперь от радости.

Авдотья подошла к столу и открыла молитвенник на середине. Её палец указал на строки, выведенные церковнославянской вязью.

— Читай вот эту, — строго сказала она. — «Молитву от чародейства и козней диавольских». Читай вдумчиво, сердцем каждое слово пробуй. Она как щит тебе будет, пока мы готовимся.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя Святыми Твоими Ангелы и молитвами Пречистыя Владычицы нашея Богородицы и всех святых Твоих от всякаго зла, колдовства, волшебства, чародейства и от лукавых человек, да не возмогут они причинити ми никоего зла…»

Слова казались тяжёлыми, как камни, но когда я начала шептать их про себя, внутри, где-то за солнечным сплетением, началось странное шевеление. Словно что-то холодное и острое недовольно ворочалось в тепле моего нового тела.

— Отдыхай, Полина. А получится, поспи, — Авдотья тихо прикрыла дверь, оставив меня одну в тишине, нарушаемой только далёким звоном монастырского колокола.

Глава 8

Я прилегла на кровать и сразу провалилась в вязкий сон, несмотря на тревогу, которая ещё час назад грызла меня изнутри. Мне снились расплывчатые образы — мелькающие лица, звуки, похожие на шёпот или скрип. Я чувствовала себя пойманной в паутину, из которой не было выхода. Сквозь эту пелену пробился низкий, глухой голос. Он повторял моё имя, призывая вернуться в реальность.

— Полина... Полюшка, просыпайся, деточка. Время пришло.

Я открыла глаза. Надо мной склонилась Авдотья. Её лицо было серьёзным, в глазах светилась решимость. В полутёмной келье горела лишь одна крошечная лампадка, отбрасывая причудливые тени на стены.

— Пойдём. Отец Сергий уже ждёт, — сказала она, помогая мне подняться.

Ноги были ватными, но я знала, что надо идти. Назад пути нет. Наконец-то эта пытка закончится, и я перестану быть «кормушкой». Пока мы шли по тихим коридорам монастыря, я чувствовала, как внутри меня начинает нарастать напряжение. Нечто дремавшее до этого, пробуждалось, словно почувствовав угрозу. Это было неприятное, колющее ощущение, будто сотни мелких иголок впились в нервные окончания.

Мы вошли в небольшую часовню, скрытую от посторонних глаз и звуков. Здесь царила особая, почти первозданная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием свечей. Воздух был плотным, насыщенным запахами воска, каких-то горьких, едких трав, которые Авдотья жгла в глиняной плошке, стоявшей на невысоком столике.

Отец Сергий уже был там. Он стоял посреди соляного круга, который Авдотья сразу тщательно рассыпала на полу, ограждая нас от всего внешнего мира.

Высокая, жилистая фигура, казалась вырезанной из дерева. Глаза смотрели пристально. И сейчас разглядывая его в тусклом свете, я поразилась той мощи, что исходила от него. Это был не благообразный старец, которого можно было увидеть на картинах, а человек суровой чеканки, привыкший к битвам — не только физическим. Он был воплощением силы и веры.

— Садись, Полина, — его почему-то вдруг охрипший голос пророкотал под сводами часовни. Он указал на простую, отполированную временем деревянную табуретку в центре этого защитного круга. — Сейчас он почует неладное. Начнёт метаться, сопротивляться. Ты не пугайся. Многое увидишь и услышишь… Будет говорить твоим голосом, обещать золотые горы и грозить страшными муками. Не слушай. У него одно желание — загнать тебя в отчаяние, помешать обряду, остаться…

Я села, и, едва коснувшись шершавой поверхности табуретки, ощутила, как по телу прошла сильная дрожь. Словно вся кровеносная система взбунтовалась. Спину свело судорогой, и я почувствовала, как под кожей, где-то между лопатками, что-то начало извиваться. Холодное, склизкое, оно пульсировало, пытаясь забиться поглубже в позвоночник, спрятаться. Это был отвратительный, навязчивый холод.

Авдотья встала прямо за моей спиной, положив мне на плечи ладони. От них пахло полынью и дымом.

— Главное, дочка, когда он начнёт выходить, не жалей его, — прошептала она мне в самое ухо. — Он ведь в тебе долго жил. Ты к нему, как к части самой себя привыкла. Можешь подумать, что тебя отрывают от чего-то родного. Но это не ты. Это ржавчина на твоей душе, грязь, прилипшая к духу.

Настоятель начал читать. Его слова не походили на привычные молитвы или церковные

Внутри меня началась настоящая борьба. Отвратительная сущность, которая только что вяло сопротивлялась, теперь билась в панике. Я чувствовала, как она металась, пытаясь найти лазейку, чтобы ускользнуть от заклинания. Её присутствие проявлялось усилением моих страхов, которые я так старательно подавляла. В голове зазвучали голоса: «Ты слабая... ты ничего не сможешь... ты погибнешь здесь, одна...»

— Выходит, — прошептала Авдотья, её голос звучал напряжённо. — Ох, жирный какой, отожрался на твоих слезах и страхах, Полина.

Меня затрясло крупной дрожью, я чувствовала, как по телу струится холодный пот. Перед глазами поплыли тёмные пятна, а зрение внезапно обострилось до предела, словно мир раскололся на множество слоёв. Я увидела, как от моей собственной тени, лежащей на полу, начинает отделяться нечто бесформенное. Это было похоже на сгусток чёрного, вязкого дёгтя, живого и пульсирующего. Оно тянулось ко мне тонкими, почти невидимыми нитями-присосками, не желая отпускать свою «еду». Каждая такая нить была привязана к какому-то моему страху, обиде, или чувству вины.

Отец Сергий, не прерывая чтения, достал из широких складок своей рясы длинную тонкую иглу. Она выглядела необычно: матовая, без малейшего блеска, с едва заметными магическими насечками по всей длине. Было видно, что она не новая, а очень древняя.

— Гляди, Полина, внимательно гляди! — на этот раз его тон стал резким, почти криком. Он перекрыл внезапно поднявшийся в часовне гул, похожий на шепот тысяч голосов, сливающихся в единый стон. — Сущность всегда за корень держится. Найди его взглядом! Где он в тебя впился крепче всего?

Я заставила себя сосредоточиться, игнорируя тошноту и панику. Мой обострившийся «дар» работал на пределе, словно высвечивая самое тёмное и скрытое. И я увидела. В районе солнечного сплетения, там, где всегда рождалось моё беспричинное волнение, таился маленький, пульсирующий комок. Это была самая крепкая из всех нитей, глубокий корень, из которого питалась эта гадость.

— Там! — вскрикнула я, поднимая руку и указывая на свою тень.

Сергий быстрым, точным движением, пронзил иглой этот чёрный узел. Раздался звук — нет, это был не звук, а скорее визг, который пронзил уши, и саму душу. На самом деле, в часовне стояла оглушительная тишина, но внутри меня этот визг раздавался так громко, что казалось, лопнут барабанные перепонки. Сущность завизжала, как раненое чудовище. Она начала судорожно наматываться на иглу, словно пряжа на веретено. Извиваясь пиявкой, принимала обличья близких людей из моего прошлого — отца, мамы, даже Димы. Шептала знакомыми голосами: «Без меня ты станешь никем... ты умрёшь в этом месте одна... тебя никто не полюбит... ты никогда не вернёшься домой...» Это были мои самые сокровенные страхи, облечённые в слова этой твари. Она показывала мне картины из моего прошлого, где я была маленькой, беззащитной девочкой. Пыталась убедить меня, что она моя единственная защита, что без неё я слаба и беспомощна…

— Лови! — скомандовала Авдотья, подталкивая меня. — Сама бери иглу!

Мои пальцы коснулись холодного металла. В ту же секунду я почувствовала обжигающую боль, переходящую в невероятную лёгкость. Я тянула иглу на себя, выматывая дрянь из своего тела. Это было похоже на то, как вытягивают занозу, которая гноилась годами.

Когда последний лоскут сорвался с тени и запутался на острие, Авдотья подставила небольшую шкатулку, обитую изнутри серебром.

— Запечатывай! — крикнул Сергий.

От этого крика я вздрогнула, вонзила иглу в подушечку внутри шкатулки, выдернула её и захлопнула крышку. Священник тут же капнул на стык воском и прижал свой перстень. Всё это случилось в одну секунду, непроизвольно, как будто я знала, что дальше произойдёт и как нужно делать.

В часовне сразу стало тихо и невероятно светло, хотя свечи уже почти догорели. Я сидела, не в силах пошевелиться, и дышала так глубоко, как никогда в жизни. Грудь больше не сдавливало.

— Теперь знаешь, как это делается, — отец Сергий вытер пот со лба. — Ты — Ловец, Полина. И теперь будешь не кормить их, а жать, как сорную траву.

— Ловец… — эхом повторила я, и это слово отозвалось во мне гулом колокола.

Попыталась подняться, но ноги ощущались чужими, будто я заново училась стоять. Мир вокруг качнулся. Стены часовни, лики святых на иконах, суровое лицо отца Сергия — всё вдруг подёрнулось золотистой дымкой, а потом резко поплыло в сторону.

Я услышала, как Авдотья вскрикнула и бросилась ко мне, но звуки её голоса долетали словно сквозь толщу воды. Воздуха вдруг стало очень много, он был чистым, даже слишком, для моих лёгких, привыкших к спёртому дыханию паразита.

— Чересчур быстро… силы ушли… — услышала я обрывок фразы отца Сергия.

Колени подогнулись сами собой. Я не чувствовала страха, только бесконечную усталость, которая навалилась на меня всей тяжестью. Тьма, пришедшая за мной, была мягкой, как бархат. Она сразу приняла меня в свои объятия, когда я, не успев даже выставить руки, рухнула на холодный пол часовни, окончательно теряя сознание.

Глава 9

Вязкая темнота небытия медленно отступала, сменяясь сумерками сознания. Очнулась внезапно, словно меня вытолкнуло на поверхность воды. Я лежала на узкой кровати в своей келье, и первое, что я ощутила — звенящую чистоту внутри. Должно быть, после того, как я рухнула в часовне, меня перенесли сюда. Сама я не помнила ни пути, ни того, как голова коснулась жёсткой подушки. В комнате было прохладно, пахло ладаном, а сквозь узкое окно сочился бледный свет угасающего дня.

За дверью разговаривали. Слов не разобрать, но я сосредоточилась, и звуки вдруг обрели чёткость. Голоса были приглушёнными, но для моего нового слуха они звучали так отчётливо, будто люди стояли у моего изголовья. Я слышала дыхание этих мужчин, и каждый скрип половиц.

— Вы точно уверены, отец Сергий? — голос был сухим, холодным, привыкшим отдавать приказы. — Уверены, что дар проявился в полной мере и скверна вырвана окончательно? Это действительно она?

— Ошибки в сём деле быть не может. Да, искали мы её долго, однако сомнение ныне неуместно, ваше превосходительство, — ответил наставник. В его интонациях слышалось скрытая тревога. — Сила в ней сейчас затаилась неимоверная. Я, признаться, в некотором замешательстве пребываю... Почуял я в девице этой дар, коего и у меня самого нет. Она — чистый

Тут же раздался другой голос, моложе, хриплый, пропитанный нетерпением и какой-то мужской горячностью:

— Так отчего же она тогда постоянно чувств лишается, раз сильнее вас? — в голосе сквозило недовольство. — Вы и раньше нечисть из людей вынимали, батюшка. Помнится, унтер-офицер после вашего обряда через пять минут уже на ногах стоял и чарку просил. Да и другие тоже. Посидит человек пять минут, перекрестится — и пошёл. А эта барышня... пластом лежит который час. Если всё это не так и мы ошиблись, то времени на исправление нет. Мне уверенность нужна, а не гадания.

— Григорий, подожди, — прервал его первый, холодный голос. — Продолжайте, отец Сергий.

Я затаила дыхание.

— Непросто всё с нею вышло, — продолжал старец. — Я и не чаял, что сдюжим — оторопь взяла. Крепко в ней подселенец сидел, с корнями врос. Но... удивила. Полина сама завершила сей обряд. Когда силы мои на исходе были, она перехватила нить. Вонзила иглу, запечатала шкатулку... без моей указки, будто знала всегда, как должно быть. Не каждому такое дано, Константин Петрович. Сему надобно учиться долго: в затворах, годами молитвы и поста. А она — словно вспомнила то, что в крови записано. Видимо, у каждого свой путь и свои сроки.

— Сроки не ждут, — снова вклинился хриплый Григорий. — У нас есть полгода. К зиме она должна быть готова. Если она не встанет в строй...

— В ней я уверен! — в голосе отца Сергия прорезалась сталь. — Мощь в ней великая. Она этой силой, сама того не ведая, сдерживала в себе тварь там, в ином мире, откуда призвана была. С самого детства сдерживала! А теперь, когда оковы пали, сила начнёт прибавляться с каждым днём. Она изменится. Любому отпор даст — и твари, и человеку. Другая она теперь. За полгода я научу её многому. Всё передам.

За дверью воцарилась тишина. Я почти кожей чувствовала, как они переглядываются.

— Ну, если так, — буркнул Григорий, — то давайте посмотрим на неё. Я всё никак в толк не возьму: как вместо воинов, мы с барышнями будем реверансы разводить. Дело-то кровавое, не для корсетов.

— Нет, Гриша, — отрезал холодный голос. — Я сам с ней поговорю. Не стоит тебе пока ей на глаза показываться. Раздражён ты: боюсь, не выйдет у вас ладного разговора, ежели ты встревать начнёшь. Ступай к экипажам.

Послышались тяжёлые шаги. Григорий уходил, явно раздосадованный. Я поняла: сейчас войдут. Мгновенно зажмурившись, постаралась расслабить лицо и выровнять дыхание, имитируя глубокий сон.

Дверь приоткрылась с едва слышным скрипом. Мягкие, уверенные шаги. Человек вошёл, плотно прикрыв за собой створку. Стул, стоявший у окна, с тихим скрипом переместился на середину кельи. Незнакомец сел. Он молчал и просто ждал. Это молчание давило сильнее любых слов.

Прошло минуты две. Я поняла, что тянуть время бессмысленно — этот человек, кем бы он ни был, не из тех, кого можно обмануть простым притворством. Мой слух улавливал его ровное, почти безэмоциональное дыхание.

Я медленно, словно с трудом, приоткрыла глаза и повернула голову.

На стуле сидел мужчина в круглых очках. Его фигура казалась сухой и подтянутой, в строгом чёрном сюртуке. Я прищурилась, рассматривая его в свете лампадки. Внешность гостя была... никакой. Удивительно непримечательное лицо, из тех, что мгновенно стираются из памяти, стоит человеку выйти из комнаты. Никаких особых примет: средний рост, немолодой. Идеальное лицо для того, кто привык управлять из тени.

Однако одна деталь зацепила мой взгляд. Его уши. Чуть оттопыренные, они странно контрастировали с его сухим, аскетичным образом, словно ловили каждый шорох в этой комнате. Они отвлекали на себя всё внимание, мешая запомнить черты лица.

Мы молчали. Я смотрела на него исподлобья, стараясь не выдать внутренней дрожи, он же — прямо, не мигая. Его взгляд был совершенно лишён тепла; так смотрит либо опытный хирург перед разрезом, либо следователь. Мужчина чуть заметно покачал головой, и в уголках его тонких губ промелькнуло нечто, похожее на мимолётное удовлетворение.

— Здравствуйте, Полина. Как вас величать по батюшке?

— Полина Андреевна Кравец, — произнесла я, разжав пересохшие губы, и постаралась, чтобы голос звучал уверенно. — С кем имею честь говорить?

Мужчина едва заметно приподнял бровь, словно мой вопрос был некоторой дерзостью, но всё же произнёс:

— Однако… Ну что же. Разрешите представиться. Обер-прокурор Святейшего Синода и личный порученец Его Императорского Величества Александра Третьего. Действительный тайный советник Константин Петрович Победоносцев.

Сердце пропустило удар. Я медленно присела на край кровати, опустив ноги на холодный пол, и машинально одёрнула подол юбки, возвращая себе подобие приличия.

— Ну надо же… — вырвалось у меня, прежде чем я успела себя остановить. — И чем я могу служить? Раз сам обер-прокурор, о котором я не пропустила ни одной лекции в университете, почтил присутствием мою скромную персону в этом далёком монастыре… Здесь, в карельских лесах, в 1883 году. Я ведь ничего не путаю? Судя по тому, что со мной произошло за этот день, это действительно правда.

Победоносцев посмотрел на меня с нескрываемым интересом, его глаза за стёклами очков сузились.

— Признаться, я удивлён, — проговорил он медленно. — Вы изъясняетесь на редкость своеобразно для девушки из «будущего», как вы это называете. Судя по моему общению с вашими современницами, вы — исключение, которое ставит меня в тупик. Речь почти не отличается от принятой в этом времени. Вы пытаетесь меня запутать? В чём здесь подвох, Полина Андреевна?

Я посмотрела на него устало, почти сочувственно.

— Помилуйте. Какой подвох, Константин Петрович? В своём времени я получила достойное историческое образование. Работа обязывала меня досконально изучать темы и факты прошлого. К тому же жизнь моя была довольно скучна и однообразна, я много читала. Пока мои сверстницы бегали по дискотекам и барам, я зубрила полный цикл по истории Российской империи. И изучала, как отдельные личности — вроде вас, влияли на ход политических, социальных и культурных процессов в стране.

На этом моменте Победоносцев часто захлопал глазами. А затем тряхнул головой, будто сбрасывая наваждение. Кажется, своим монологом я действительно ввела его в ступор.

— На диско... что? Каких процессов? — переспросил он, запинаясь на незнакомом слове.

Тут я поняла, что меня понесло. Я играла с огнём, жонглируя понятиями, которых ещё не существовало в его лексиконе. Но вместе с тем я отчётливо осознала: моя прежняя застенчивость и зажатость испарились без следа. Раньше я бы мямлила, соглашалась на всё, лишь бы не сердить оппонента, и не расплакаться от давления. А сейчас я была спокойна, сдержанна и, пожалуй, даже капельку надменна.

Надо было

— Пить хочу, сушняк замучил...

Глава 10

Схватив кувшин, припала прямо к горлышку. Пила долго, жадно, громко сглатывая холодную воду. Тайный советник не сводил с меня глаз, в которых застыло то ли изумление, то ли любопытство. Когда я, наконец, оторвалась от сосуда и вытерла рот тыльной стороной ладони, он уже успел взять себя в руки. Но подозрение из его взгляда никуда не делось. Он медленно достал из кармана сюртука небольшой блокнот и карандаш.

— Полина Андреевна, — официально начал он, — расскажите подробно, как именно вы здесь появились. Всё, что помните.

Я вздохнула. На мгновение мне показалось, что мы поменялись ролями: теперь он сомневался, что я из будущего, а я чувствовала себя экзаменатором. От этой мысли стало даже смешно — похоже, доказывать свою вменяемость и «неместное» происхождение теперь придётся именно мне. Немного поразмыслив, я решила отключить «воспитанную барышню» и перешла на привычный сленг, которым обычно общалась с подругами и ровесниками.

— Как появилась? По путёвке, — ответила я, возвращаясь на кровать. — Села в Москве на самолёт авиалинии «Северсталь», приземлилась в Петрозаводске и поехала на экскурсию. Потом туман, голоса и снова туман.

Победоносцев сосредоточенно кивнул и быстро что-то заскрипел карандашом в блокноте.

— Очнулась в избушке, в чём мать родила. И, что самое удивительное, с идеальным зрением, хотя до этого была слепа как крот, без очков и в полуметре ничего не видела. Вы, я вижу, тоже страдаете. Что я вам объясняю? — кивнула я, указывая на его очки, и продолжила. — А к этому всему бонусом — отменный слух. Хотя я и раньше на него не жаловалась, а теперь он просто... сверхъестественный. Потом увидела отца Сергия, закатила истерику, и мы снова пошли куда-то в туман. Пришли сюда, значит. После чего я узнала, что нахожусь в прошлом, у меня внутри сидит какая-то тварь. И начались эти «танцы с бубнами». Теперь я должна ловить ей подобных. Прелестно, не правда ли? Но это, наверно, вам уже поведал настоятель этого монастыря.

Победоносцев молча кивнул. Видимо, мой ответ полностью его удовлетворил.

— Туман, значит… — произнёс он, вновь что-то чиркая в своём блокноте. — Полина Андреевна, должен сообщить вам, что фамилия ваша теперь будет Туманова. Как нельзя кстати, она подойдёт к той легенде вашего появления в Санкт-Петербурге. Но, прежде всего, вам придётся пройти обучение здесь же, в этом монастыре. А потом… потом вы послужите на благо Империи.

Он сказал это так утвердительно, с такой непоколебимой уверенностью, что мне стало ясно: другой дороги отсюда у меня попросту нет.

Я посмотрела этому самоуверенному человеку прямо в глаза, стараясь сохранить хотя бы видимость внутреннего спокойствия.

— А у меня есть выбор?

Обер-прокурор усмехнулся, и это была усмешка человека, привыкшего к абсолютной власти.

— Выбор есть всегда, Полина Андреевна, но не в вашем случае. Неужели вы думаете, что, попав сюда, куда вас призвали особым ритуалом, будучи наделённой такими немыслимыми способностями, вы сможете просто взять и уйти? Госпожа Туманова, судя по всему, вы умная, образованная девушка. И в этом я только что убедился. Посудите сами: вы явились из ниоткуда, без одежды, без документов и прочего. Вы сможете выйти отсюда, только тогда, когда я разрешу вам это сделать. А так как вы прекрасно знаете, что я за человек, то, наверное, представляете, что каждый ваш шаг известен мне с того самого момента, как вы здесь появились. Давайте просто сделаем вид, что у вас даже не возникло и тени сомнения в моей благосклонности. Под моим покровительством вы получите новую жизнь. И не извольте сомневаться, она будет достойной.

— У нас с вами будет о чём поговорить в дальнейшем, — подытожил он, убирая блокнот. — А сейчас разрешите откланяться. Государственные дела, знаете ли, ждать не будут.

Он поднялся со скрипучего стула и направился к выходу. Глядя на его прямую, уверенную спину, мне хотелось закричать ему вслед: «Нет, не согласна! Я не просила об этом! Верните меня домой, в мой понятный и привычный мир!» Но я молчала. Да и смысл? Этот человек не принимал отказов!

У самой двери Победоносцев вдруг остановился, словно что-то вспомнив, и обернулся. Его острый взгляд снова впился в моё лицо.

— Полина Андреевна, а кем вы были там... в той жизни? В чём именно заключалась ваша работа?

Я вздохнула, чувствуя, как наваливается усталость от пережитого дня.

— Я работала в архиве. Институт судебных экспертиз. Была экспертом и специалистом по документам. Занималась подлинностью бумаг. И ещё корректировщиком аудиозаписей... если вам это о чём-то говорит.

Он на мгновение замер, переваривая услышанное, и в его глазах блеснул холодный, расчётливый огонёк. По лицу скользнула едва заметная, почти пугающая улыбка.

— Это просто замечательно, — негромко произнёс обер-прокурор.

Дверь за ним закрылась, оставив меня одну в полумраке кельи.

Через некоторое время ко мне тихо вошла Авдотья. Я сидела на кровати, не шевелясь и бессмысленно уставившись в стену. Знахарка подошла ко мне и мягко, по-матерински погладила по плечу.

— Грозный мужчина, — вздохнула она. В голосе слышалась искренняя тревога. — Я сама, как вижу его, так душа переворачивается. Ох, нелегко тебе придётся, милая... Ты-то как? Здорова?

Я медленно кивнула, чувствуя, как вместе с осознанием реальности возвращается и телесный голод.

— Есть хочу.

Бабушка всплеснула руками, лицо её осветилось привычной заботой.

— Пойдём, дочка, накормлю тебя. Гости-то ещё с настоятелем беседу ведут. Ты им без надобности.

Мы вышли в прохладный коридор и направились к выходу. Миновав тяжёлые двери, вскорости завернули за угол монастырской постройки. Я уже собиралась последовать за Авдотьей дальше, когда вдруг поймала себя на странном ощущении: словно что-то невидимое потянуло меня назад, заставив замедлить шаг. Придержав знахарку за руку, я выглянула из-за угла. Любопытство пересилило осторожность.

Возле богато украшенной кареты стоял настоятель, Победоносцев и ещё один мужчина. Судя по всему, тот самый Григорий. Он выглядел полной противоположностью сухому и строгому обер-прокурору. Высокий, привлекательный шатен. На вид ему было около тридцати пяти лет, может, больше. Именно тот возраст, когда мужская сила сочетается с мудростью. Правильные, благородные черты лица, уверенная осанка и какой-то особый магнетизм, который чувствовался даже на расстоянии.

В какой-то момент он, словно почувствовав мой взгляд, резко повернул голову. Наши глаза встретились. Время замерло: на мгновение исчезли звуки монастырского двора, суета

Он первым отвёл глаза, и они с Константином Петровичем скрылись в недрах экипажа. Отец Сергий размашисто перекрестил лакированный кузов. Раздался резкий свист хлыста, и транспортное средство, поскрипывая рессорами, выехало со двора монастыря, оставляя после себя лишь лёгкое облако пыли.

Глава 11

Обучение началось без раскачки. Утро всегда начиналось в дальней келье отца Сергия. Настоятель не читал мне проповедей. Он просто клал передо мной свои тетради, исписанные мелким, убористым почерком. Это была его «картотека» — систематизированный каталог человеческого горя и потустороннего паразитизма.

Я читала их с жадностью судебного эксперта. Подселенцы, лярвы, пиявки, эфирные жгуты... Оказалось, мир теней был структурирован не менее чётко, чем архив МВД. Были «бродяги» — мелкие сущности, питающиеся случайными вспышками гнева. Были «родовые гнёзда» — те, что передавались в семьях как проклятое наследство. А ещё «кукловоды» — сложные подселенцы, способные годами выстраивать жизнь носителя ради одной единственной цели: окончательного разрушения души. Но самыми опасными были «духовики» — разумные паразиты, способные полностью подменять личность носителя, действуя тонко и расчётливо. Подвиды множились: «пиявочники», «эфирные черви», «тени-двойники». Я изучала их почерк так же, как когда-то запоминала особенности водяных знаков на ценных бумагах. И однажды чётко осознала, что мне самой нужно архивировать каждый подвид и классификацию. Воодушевилась, чувствуя, как мой рациональный ум из будущего превращает этот мистический хаос в ясную систему координат.

Вскоре попросила выдать мне блокнот и начала вести свою личную картотеку тварей. Моя память уже не вмещала всю информацию, и я старательно записывала всё, что видела. Теоретические знания подкреплялись практикой. Когда к наставнику приводили «порченых», я садилась в тени у дальней стены и наблюдала за тем, как он работает.

«Пиявки обыкновенные» — питаются мелкими обидами, пахнут застоявшейся водой. «Голодные тени» — выпивают жизненную силу до дна, их присутствие выдаёт резкий запах озона и меди. Шептала я, тщательно зарисовывая их очертания. Записывала частоту вибраций, которую улавливал мой слух перед их появлением. Это была сухая, беспристрастная работа. Я находила в этом странное удовлетворение, испытывая своеобразный азарт.

Отец Сергий действовал как хирург, показывая мне, как именно нужно «подцепить» сущность, чтобы она не разорвала носителя. Я видела, как из бледных, бьющихся в агонии людей выходят твари, напоминающие сгустки чёрной копоти или скользкие полипы.

Когда к нему приводили «порченых», я садилась в тени, у дальней стены, и наблюдала за тем, как он работает.

Однажды при мне настоятель изгонял лярву. Тётка, которую привезли к нему, казалась совершенно безумной, она рычала от злости, дико вращая глазами. Но я слышала и другое: за её криками шёл тонкий, едва уловимый свист, похожий на звук закипающего чайника где-то в соседней комнате.

— Смотри внимательно, Полина, — шепнул священник.

Он не касался её. Его руки совершали пассы в воздухе, словно он распутывал невидимые нити. Лярва, похожая на пульсирующую медузу, вцепилась в солнечное сплетение одержимой. Сергий сделал резкое движение, будто вырывал сорняк с корнем, и в ту же секунду я услышала оглушительный хлопок, словно лопнула струна. Женщина обмякла, а воздух в келье на мгновение стал горьким, как полынь. Я тут же занесла это в свои записи: «Лярва подтипа «гнев»: при изгнании даёт акустический удар на высоких частотах».

После обеда наступало время Авдотьи. С ней было спокойнее всего. Мы уходили далеко в лес, к её уединённой избушке. А иногда ещё дальше, к древним петроглифам, высеченным на гранитных валунах. Там, среди вековых елей, Авдотья учила меня «расширять» слух.

— Не слушай ушами, Поля. Слушай кожей, — говорила она, прикладывая мою ладонь к холодному камню.

На этих петроглифах я училась различать фон. Камни гудели. Они хранили эхо событий тысячелетней давности. И среди этого гула я должна была научиться выделять «чужеродные вкрапления». Авдотья была моим проводником в мир интуиции. Она помогала мне принять тот факт, что мой дар — это не проклятие, а инструмент, который нужно просто настроить.

Но самыми тяжёлыми были часы, проведённые с человеком по имени Жаргал. Это был мужчина азиатской внешности, то ли бурят, то ли монгол, с лицом, похожим на застывшую маску из жёлтого камня. Он учил меня драться и не делал скидок на то, что я женщина. Говорил мало и только по делу.

— Крепко держи. Дыши животом, — коротко бросал он.

Сначала это были палки. Синяки на руках не проходили. Плечи ныли от постоянного напряжения. Но был неумолим и учил меня использовать инерцию противника, быть текучей и быстрой. Затем пошли ножи и короткие пики. Я тренировалась метать их в старое дерево, пока мои движения не стали автоматическими.

Однажды, после очередной такой тренировки, я спросила у отца Сергия:

— Кто он? Откуда здесь?

Настоятель посмотрел на застывшего Жаргала, который стоял в неподвижной позе, глядя на заходящее солнце.

— Никто не ведает, Поля, из каких краёв его путь начался. Пришёл в обитель зимой, когда бушевала стужа. Раненый, едва живой. Я выходил его. А когда он оправился, сам просил остаться. Есть в нём знание, которое нам, монахам, неведомо. Видит мир без прикрас, таким, каков он есть. Слушай его, милая. Его наука тебе ещё жизнь спасёт, когда молитвы будет мало.

Вечера были посвящены «светской маскировке». Победоносцев готовил меня к переезду, и я должна была быть безупречной. Чтобы я могла влиться в общество Петербурга, ко мне приставили сестру Манефу из женской обители — женщину строгую, с поджатыми губами. Она муштровала меня: как держать спину, как выходить из кареты, как смотреть на мужчину, чтобы не выдать своего интереса.

А французский... это было моим отдыхом. Преподавал его бывший учитель гимназии, ныне принявший постриг. Язык давался мне удивительно легко. Те правила об артиклях и группах глаголов, что я когда-то учила в своей школе, как второй дополнительный, всплывали в памяти сами собой. Монах удивлялся моей хватке, а я просто радовалась возможности слышать что-то, кроме церковнославянского или сухих приказов бурята. Когда мы читали с ним Рабле или Мольера, я переставала думать о лярвах и метательных ножах. Для инока Никодима эти уроки тоже были единственной связью с прошлой жизнью. Порой он забывался, начиная обсуждать со мной тонкости французской философии, словно мы были не в монастырской библиотеке, а в петербургском салоне.

Я училась быть двумя людьми одновременно: экспертом по потусторонним паразитам, способным убить броском ножа, и светской дамой, которая может поддержать беседу о парижских модах или литературных тонкостях. И чем сильнее я становилась, тем яснее

А потом пришла зима. И в конце февраля метель выла так, будто все «сущности» собрались разом под стенами монастыря. В один из таких вечеров в дверь постучали. Это был послушник, бледный и перепуганный.

— Полина Андреевна... отец Сергий кличет.

Я накинула полушубок и поспешила через заснеженный двор. В его келье было непривычно холодно. Лампа коптила, бросая длинные, ломаные тени на стены. Настоятель лежал на своей кровати, укрытый тяжёлым тулупом. Его лицо, обычно суровое и волевое, казалось сейчас прозрачным.

Он тяжело, надсадно закашлялся, и в этом кашле слышался хрип, который мне совсем не понравился. Я подошла ближе, и моё сердце сжалось.

— Пришла... — прохрипел он, не открывая глаз. — Садись. Времени у нас мало, а договорить мы не успели.

Я опустилась на край табурета, чувствуя, как по спине пробежал холод. В комнате пахло самой «тьмой», которую он учил меня распознавать.

Глава 12

Впервые я видела Сергия таким немощным, уязвимым. Лицо было серым, губы посинели, а из грудной клетки вырывались свистящие звуки.

— Вон там, на столе… — прохрипел он, махнув слабой рукой. — Приготовил всё, что тебе надобно. С собой заберёшь.

Поднявшись, я подошла к столу. Там, в строгом порядке, стояло несколько деревянных шкатулок разного цвета и размера. Тетради с записями. Рядом лежал мешок, из которого торчали кончики всевозможных игл. Я вытащила одну — длинная, стальная, холодная. По правде говоря, она выглядела больше как канцелярское шило. Моя память услужливо подсказала: в архивах и канцеляриях такие использовали для прокалывания толстых пачек листов перед сшивкой. Для обывателя — игла. Но я-то знала правду. Это был наш инструмент, превращённый в орудие борьбы с иным миром.

Однако рядом находилось нечто, чего я прежде не видела у настоятеля. Несколько крупных архивных булавок, внешне почти обычных. Я хорошо знала такие. Их использовались для вре́менного крепления бумаг, но эти выглядели иначе: там, где обычно был кругляшок, торчали две острые металлические шпильки. Священник никогда не использовал их при мне во время обрядов.

Я снова посмотрела на отца Сергия. Он дышал тяжело, со свистом.

— Это… мне? — мой голос прозвучал глухо. — Но зачем… Вы же эти знания по крупицам собирали всю жизнь.

Старик приоткрыл глаза. В них уже не было прежнего блеска, только бесконечная усталость.

— Потому что оплошал я, Полюшка, — горько усмехнулся он, и эта усмешка перешла в кашель. — Стар стал. Руки дрожат, хватка не та. Давеча из графского сына «духовика» вытаскивал — тварь сильную, древнюю. Спешил. Тебя звать не стал... Обычной иглой его было не удержать, подцепил булавкой, да не сдюжил. Вырвался он, булавка соскочила и в ладонь вошла.

Он с трудом высвободил руку из-под шубы и протянул мне. Прямо посередине ладони багровели два точечных прокола. Кожа вокруг них была нездорового, сероватого цвета.

— Через эти ранки и вскочил, — голос его стал совсем тихим. — Недолго осталось, дочка. Жрёт он меня изнутри. Злится, что я его из тела молодого да сильного вытащил. Там бы годами пировал, а во мне что? Скоро уйду, и он со мной сгинет. А за тобой завтра прибудут. Тебе нужнее будет. И ещё... Жаргал с тобой поедет. Сам вызвался, и обер-прокурор благословил. Слушайся его, Поля. Он из тех краёв, где умеют не только молиться, но и с тенями биться.

Я вскинула на него взгляд.

— Он же неправославный, — произнесла я невольно. — Бурят. Ни разу не перекрестился. Какие молитвы? Как он будет помогать в таком деле?

Сергий посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Вера другая, а борьба единая, — тихо сказал он. — Не крестом одним изгоняется тьма. Есть люди, которым дано держать её не молитвой, а силой духа и чистотой сердца. Он из таких… Помогать будет и защитит, если понадобится.

Монах перевёл дыхание и продолжил уже слабее:

— Ты думаешь, Господь слышит только тех, кто крестится по-нашему? Нет, дочка. Отец наш небесный видит глубже. А Жаргал… поведал он мне, что внуком шамана является и с детства стоит на границе. Учили его иначе, но суть та же — не дать тьме укорениться в людях. Она одинаково смердит, и бьют её везде по-своему. Может сила его другая, но тоже понадобиться. И поверь старику, когда тебе тяжело будет, он поможет.

Я задумалась. В памяти всплыли занятия с бурятом. Его молчаливое терпение, точность движений, то спокойствие, с каким он перехватывал мою руку, если я допускала ошибку. Ни суеты, ни лишних слов.

Я не стала возражать, напоминать о канонах и правилах, которые батюшка же мне и вдалбливал в голову. Настоятель снова зашёлся в приступе. Гнев и протест вскипели во мне быстрее, чем страх. Вскочив, принялась мерить шагами тесную келью.

— Нет, так нельзя. С этим нужно что-то делать! — я остановилась перед ним. — Давайте я попробую. Я же видела, как вы это делаете. Я всё записывала!

Священник слабо замахал руками, отстраняясь.

— Не спасёшь ты меня, Поля. Только силы свои растратишь зря, а они тебе в Петербурге ох как понадобятся.

— Он вас жрёт заживо, а я смотреть буду? — я уже не говорила, а почти кричала. — Нет. Велю звать Авдотью.

Кинувшись к дверям, я увидела в коридоре того же молодого послушника, что привёл меня.

— Беги, братец, за знахаркой! Живо! — приказала я так, что тот сорвался с места, не задавая вопросов.

Отец Сергий лишь бессильно качнул головой на подушке.

— Вот упрямая девка...

Я вернулась к нему, села рядом и накрыла его ладонь своей. И в этот миг всё изменилось. Настоятель вдруг странно дёрнулся, его глаза закатились так, что остались одни белки, а рот приоткрылся в беззвучном крике. Лицо на глазах стало заостряться, черты сделались хищными, чужими.

— Отче... миленький... — зашептала я, чувствуя, как ко мне пополз ледяной холод. — Только не сейчас. Держись!

Внезапно его пальцы, стальными тисками впились в мою руку. Я вскрикнула от боли. Он резко повернул ко мне голову, и я отпрянула: белков больше не было. На меня смотрели две бездонные, абсолютно чёрные впадины.

Батюшка ухмыльнулся. Лицо его исказилось в гримасе торжествующего зла, а голос, прогрохотавший в тишине кельи, был низким, вибрирующим, чужим:

— Хочешь справиться со мной, девка? Не выйдет! Я уже в крови его, в самом сердце!

Рванула руку, вырываясь из захвата, и, не помня себя, перекрестилась. Я начала шептать молитву от козней дьявольских: ту самую, что Авдотья заставляла меня

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя Святыми Твоими Ангелы…».

В этот момент за дверью послышался быстрый топот. Дверь распахнулась настежь. На пороге стояла Авдотья, тяжело дыша, а за её плечом, словно тень, возник Жаргал. Его лицо было спокойным, но глаза светились опасным, холодным вниманием. Он уже всё понял.

Знахарка с порога оценила обстановку. Она не крестилась и не причитала.

— Держи его, Жаргал! — коротко приказала старушка, вмиг растеряв всю свою доброту и благообразность.

Бурят молниеносно шагнул к кровати. Движения мужчины были лишены суеты, и он сразу навалился на плечи беснующегося старца, прижимая его к матрасу. Отец Сергий, вернее, то, что в нём сидело, — взвыл, и этот звук был нечеловеческим. Словно скрежет железа по стеклу.

— Полина, шкатулки! — крикнула Авдотья, выхватывая из-за кармана пучок сухой травы и поднося к лампе. Комнату наполнил едкий, горький дым. — Неси среднюю, с красной меткой! Булавки бери!

Метнулась к столу. Руки дрожали, но я заставила себя сосредоточиться. Средняя шкатулка. Схватив её, передала знахарке, а затем взяла в обе руки то, что она приказала.

— Куда бить? — крикнула я срывающимся голосом. Взгляд был прикован к руке настоятеля, где чернели те самые два прокола. Кожа вокруг них вздулась, по венам вверх к предплечью поползла отчётливая, пульсирующая чернота.

— В узлы бей! Где пульс черпает! — Авдотья плеснула на ладонь старца какой-то резко пахнущей жидкостью. — Жаргал, шепчи!

И тут я услышала голос бурята. Это не была молитва в привычном понимании. Он заговорил на своём языке — низко, гортанно, словно рокот камней в горах. От этого звука «чернота» под кожей отца Сергия замерла, а потом начала яростно метаться, пытаясь уйти выше, к сердцу.

Перехватив архивную иглу, как стилет, я следила за траекторией движения этой твари. Мой скромный опыт подсказывал: это не просто обряд, а охота на паразита.

— Он уходит к локтю! — крикнула я.

— Коли! — рявкнула Авдотья.

Я прижала иглу к точке над локтевым сгибом, где вена вздулась особенно сильно. Кожа была твёрдой, как подошва сапога. Проколоть было трудно, и я надавила всем весом. Раздался негромкий хруст, и из-под иглы вырвался тонкий, свистящий звук, будто выходит пар из перегретого котла. Тело отца Сергия выгнулось дугой, Жаргал едва удерживал его.

— Вторую! В ладонь, где вход был! — скомандовала старуха.

Теперь, глядя на эту странную булавку с двойным остриём, я сразу поняла, зачем она. Одной иглой паразита не удержать — он скользкий. Его нужно пригвоздить в двух точках, как бабочку к пробковой доске.

Я вогнала булавку прямо в центр ладони, в те самые проколы. Чернота в глазах Сергия начала медленно стекать вниз. Старик захлебнулся криком, и вдруг из его рта повалил густой, сероватый туман, пахнущий озоном и гнилой водой. Жаргал резко выдохнул. Его лицо покрылось испариной, но он не ослабил хватку.

Туман забился в воздухе, пытаясь обрести форму. Но Авдотья накрыла его полотном, пропитанным солью и чем-то ещё.

— В шкатулку его! Живо!

Я подставила шкатулку, обитую изнутри свинцовыми пластинами. Мы буквально затолкали туда эту вибрирующую пустоту. Когда крышка захлопнулась, я схватила свечу и запечатала воском.

Отец Сергий обмяк. Его глаза закрылись, лицо начало приобретать нормальный, хоть и бледный оттенок. Жаргал отстранился, вытирая лоб рукавом. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло одобрение.

— Справилась, — коротко бросил он.

Авдотья тяжело опустилась на табурет.

— Пригвоздили, да не выпололи до конца. Теперь, Полина, твой черёд и тех, кто прибыл с тобой. Завтра в путь.

Глава 13

На следующее утро небо обрушилось на землю. Снежная буря была такой силы, что в двух шагах не было видно даже очертаний колокольни. Ветер ревел, заметая тропы и превращая монастырь в неприступную ледяную крепость. Я не уехала ни в тот день, ни на следующий и провела в обители ещё трое суток. Это было странное время, затишья и сборов. Методично упаковывая свои вещи, я аккуратно укладывала в саквояж тетради наставника. Стихия словно дала мне время осознать всё, что произошло, и вдохнуть этот холодный воздух напоследок.

Лишь на четвёртый день, когда метель утихла, оставив после себя ослепительную белизну и сугробы в рост человека, у ворот послышался звон бубенцов. За мной прибыли два экипажа на широких полозьях. Вещи уже были убраны в сундуки Жаргалом, который всё это время хранил молчание, словно та ночь была обыденным делом. Все шкатулки и иглы, которые настоятель завещал мне, заняли своё место в багаже. Теперь это было моё единственное наследство и оружие.

Я вышла на крыльцо, и морозный воздух тут же обжёг лёгкие, заставляя окончательно очнуться от тяжёлого сна. Снег слепил глаза своей девственной белизной. На мне было дорожное пальто из тёмно-синего сукна, подбитое мехом соболя. Высокий воротник-стойка надёжно укрывал шею от пронизывающего ветра. На руках — кожаные перчатки на меху, а на голове большая меховая шапка. Я выглядела как обычная столичная дама, возвращающаяся из паломничества. И только внимательный взгляд мог заметить в моих движениях ту собранность, которую даёт знание настоящей опасности.

У ступеней ждал молодой послушник. Он низко поклонился, не смея поднять глаз, и молча жестом пригласил следовать за ним. Мы пошли по расчищенной тропинке к келье настоятеля. Снег скрипел под моими сапожками, и этот звук казался неестественно громким в застывшей тишине монастырского двора.

Когда я вошла, отец Сергий сидел в глубоком кресле, почти утопая в складках рясы. Старец казался меньше, чем прежде, словно та борьба с «духовиком» высушила его изнутри. Он был бледен, черты лица исхудавшие, как после долгой болезни, но глаза... глаза снова стали прежними. Ясными, человеческими, полными той мудрости, которую обретаешь только на краю бездны. В них не было больше строгости — лишь глубокая, бесконечная усталость человека, который передаёт свой пост.

— Прощай, Полюшка, — тихо сказал он, когда я подошла и опустилась на колени у его ног. — Моё время ушло. Силы вытекли вместе с той чёрной кровью. В Петербурге тебе будет тяжелее, чем здесь. Там тьма в атласе да в шелках ходит, её сложнее учуять.

Он протянул свою сухую, дрожащую ладонь и на мгновение коснулся моей головы, словно благословляя или передавая последний импульс своей незримой силы. Я замерла, чувствуя тепло его пальцев, пахнущих ладаном и воском. В порыве искренней благодарности я прижалась лбом к ладони, принимая эту ношу и напутствие.

— Я справлюсь, отче. Обещаю.

Старец едва заметно улыбнулся одними уголками губ и перекрестил меня

— Иди, — тихо произнёс он. — И помни… свет в тебе самой. Не дай ему погаснуть.

Поднявшись, я низко поклонилась ставшему близким человеку в пояс. Не сказав больше ни слова, вышла из кельи, чувствуя, как за спиной закрывается целая глава моей новой жизни.

Возле ворот ждала Авдотья. Ветер трепал полы тёмного одеяния, но она стояла неподвижно, как изваяние. Когда подошла ближе, я увидела, что её светлые, пронзительные глаза влажно блестели. Знахарка не стала говорить напутствий. Она вдруг шагнула ко мне и крепко обняла.

— Помни всё, чему училась, девка, — прошептала старушка, отстраняясь и заглядывая мне в лицо. — В столице люди злее лесных духов будут. Шею не сломай. Если почуешь, что ноша не по плечу и не сдюжишь — кличь Жаргала. Он за тобой в самое пекло пройдёт, не побоится.

Она сунула мне в карман небольшой матерчатый свёрток — сушёный корень чего-то острого и пахнущего, от этого запаха в носу засвербело.

— На, сохрани. Если морок разум затуманит, или чуять мир перестанешь — разжуй. Вытянет. Из любой хмари вытянет.

Жаргал стоял у первого экипажа, и его облик в этот раз разительно отличался от привычного монастырского. Теперь на нём было добротное, зимнее пальто и высокая меховая шапка, которые делали его фигуру ещё более внушительной и суровой.

В этом новом одеянии он выглядел не просто помощником, а настоящим телохранителем, человеком, способным затеряться в толпе большого города и в то же время готовым к любому нападению. Он стоял на фоне искрящегося снега, спокойный и невозмутимый, словно скала. Увидев меня, он просто кивнул и молча открыл дверцу.

Полозья пронзительно скрипнули по насту, и монастырь начал медленно отдаляться, превращаясь в маленькую точку среди бесконечного белого безмолвия.

Путь из Петрозаводска тянулся бесконечной белой лентой. Заиндевелый тракт вёл нас через глухие карельские деревни, где дым из труб стоял столбом, замирая в морозном воздухе. Мы останавливались в тесных трактирах, чтобы сменить лошадей и согреться горячим сбитнем. Именно там, в одной из придорожных таверн, Жаргал открыл мне свою тайну.

Тусклая свеча между нами оплывала воском, бросая длинные тени на скулы этого необычного человека. Я смотрела на его широкие, мозолистые руки, уверенно держащие кружку, и внезапно решилась нарушить наше многодневное молчание.

— Жаргал, скажи… как ты оказался там? В монастыре, среди карельских снегов. Это ведь так далеко от твоих родных мест.

Он ответил не сразу. Медленно поднял взгляд от огня, и я увидела в глазах отблеск чего-то очень древнего. Мужчина глубоко вздохнул, и его голос, зазвучал непривычно плавно:

— Предсказание было моему деду. Старик видел дальше многих, он и направил меня в эти леса. Сказал: «Иди на север, найдёшь чёрные ризы. Выйдешь к монахам, там и остаться должен».

Я затаила дыхание. Жаргал никогда не говорил так долго.

— Он сказал, что Стражница придёт, — продолжал бурят, и его взгляд стал серьёзнее. — А ещё поведал, что буду служить ей и вместе против тьмы стоять. Путь был тяжёлым. Долго я шёл, ветры карельские злые. В какой-то миг подумал: всё, не дойду. Ногу сильно поранил, кровь на снегу оставлял. Зверьё вокруг кружило, чуяло поживу…

Он на мгновение замолчал, словно снова проживая ту холодную ночь в лесу.

— И тогда я увидел кресты. Монастырь. Монахи меня уже без чувств подобрали, почти замёрзшего. Когда на ноги встал, много мы с настоятелем говорили обо всём. Но не о тебе. Отец Сергий не знал, а я ждал ровно год, Стражница.

Я смотрела на него, поражённая не только смыслом слов, но и тем, как он говорил. Исчезли обрывочные фразы и маска нелюдимого помощника. Передо мной сидел человек, который осознанно выбрал свою судьбу и ждал меня в той глуши, зная, что я приду.

— Ты ждал меня целый год? — тихо переспросила я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

— Ждал, — просто подтвердил он, снова становясь лаконичным. — Знал, что придёшь.

— Сколько же ты был в пути, Жаргал? — тихо спросила я, пытаясь осознать масштаб его преданности цели, о которой он до нашей встречи знал лишь из туманных слов деда.

Мужчина посмотрел на свои ладони, словно видел на них пыль всех дорог, что оставил за спиной.

— Долго. Две зимы проводил в дороге. Из родных степей вышел с торговым караваном, что вёз чай и пушнину по Сибирскому тракту. С ними было сытно и спокойнее против лихих людей. Но когда небо над головой сменилось и ветер принёс запах другой хвои, я понял — время пришло. Ушёл от них ночью. Свернул с натоптанной тропы и пошёл своей дорогой. Сердце вело, словно всегда знал, за каким холмом спрятаны карельские скалы.

Я смотрела на него, поражённая этой непоколебимой уверенностью.

— Значит, ты такой же, как я? — мой голос дрогнул. — Ты тоже слышишь... их? Видишь то, что скрыто за пеленой?

Бурят медленно покачал головой, и тень от его движения скользнула по бревенчатой стене.

— Могу много, но не так, как ты. Тебе больше дано. Мужской дар редко бывает таким чистым и сильным. Нам учиться долго надо, годами изнурять плоть, чтобы хоть на миг коснуться истины. Да и грехи этого мира, заботы о власти и силе, быстро застят глаза, делают их слепыми к тонкому.

Он чуть подался вперёд, и свет свечи отразился в его тёмных зрачках.

— Женщина другая. Она мягче, глубже… Чувствует саму суть жизни и смерти, потому и призвали вас. Моё дело — быть твоим мечом и щитом, пока ты смотришь в темноту. Чтобы эта темнота не коснулась тебя раньше времени.

Его голос, обычно скупой на звуки, лился ровно и веско. Получается, его дед, старый шаман или провидец, предрёк ему этот путь: идти два года в карельские леса, к православным монахам, и ждать ту, что придёт сражаться с тенями. А затем целый год молитв и боевых тренировок в ожидании женщины, которую он никогда не видел, но чью судьбу разделил заранее. Когда он закончил, я долго смотрела на пламя свечи, понимая: в Петербурге я появлюсь не одна. Со мной едет моя тень, мой щит и брат по оружию.

Столица встретила нас не парадным блеском, а колючим, пронизывающим холодом, который, казалось, выдувал саму душу. Февраль 1884 года выдался злым: это было время «кривых дорог» и серого неба, которое висело над головой так низко, что шпили соборов казались подпорками для этого свинцового брюха туч. Город задыхался в тяжёлом мареве. Копоть из тысяч угольных печей смешивалась с густым, липким туманом, который сползал с закованной

Я смотрела в окно экипажа, на проплывающие мимо доходные дома, чьи тёмные окна-глазницы прятали тысячи тайн. Петербург больше не казался мне просто местом службы. Теперь я видела его иначе: за величественными фасадами Невского проспекта я кожей чувствовала копошение «духовиков». Город был болен. Жадность, похоть, отчаяние — эти эманации буквально вибрировали в воздухе И я, со своим обострившимся слухом, улавливала этот зловещий гул.

Жаргал сидел напротив, меховая шапка почти касалась верха экипажа. Мужчина не сводил глаз с улиц, и я видела, как его ноздри подрагивают. Он тоже чуял эту городскую скверну. Мы проезжали мимо освещённых витрин магазинов, мимо спешащих чиновников в шинелях и дам в красивых шубах, но всё это казалось лишь тонкой театральной декорацией. Под ней пульсировала настоящая жизнь города — тёмная, голодная и полная паразитов.

Повозку в очередной раз подбросило на ледяном надолбе, и мои зубы невольно клацнули. Жаргал, сидевший напротив, лишь крепче сжал кулаки, покоившиеся на коленях. Взгляд оставался невозмутимым, но я видела, как напряжены плечи — городская суета и эта бесконечная тряска были ему в тягость.

Наконец, колёса заскрежетали по обледенелому булыжнику, который в этом месте был расчищен чуть лучше, и экипаж замер.

— Похоже, приехали, — тихо сказала я, скорее самой себе, чем спутнику.

Я протянула руку и кончиками пальцев стёрла изморозь с мутного, дребезжащего окна. За стеклом, в серой кисее февральского утра, проступили очертания массивного дома. На углу, под тусклым фонарём, висела обледеневшая табличка. Прищурившись, вдруг поймала себя на том, что делаю это по привычке. Скользнув глазами по фасаду, я прочитала: «Шпалерная, 22».

Глава 14

Из первого экипажа вышли офицеры, сопровождавшие нас. В утренних сумерках их шинели казались почти чёрными, а движения — механическими. Они споро подошли к массивному подъезду, над входом в который тяжело, словно насупленные брови, нависал козырёк.

Жаргал выбрался первым. Его огромная фигура на мгновение заслонила дверной проём, отсекая от холодного петербургского марева. Он подал мне руку, и я оперлась на неё, чувствуя, как под сапогами противно хрустит ледяная крошка вперемешку с солью и сажей.

В этот момент на крыльце появился человек в строгом тёмном пальто. Он не произнёс ни слова, лишь коротко махнул рукой, призывая следовать за ним. Мы вошли в подъезд, и тяжёлая дубовая дверь за нашими спинами захлопнулась с глухим стуком, отрезая лязг копыт по булыжнику.

Мужчина уверенно шёл впереди, ведя нас через анфиладу коридоров. Здесь пахло старым деревом и той специфической тишиной, которая бывает только в домах с очень толстыми стенами. Мы свернули в отдельное крыло и поднялись по лестнице во флигель. Сопровождающий остановился перед высокой дверью, провернул ключ в замке и отступил в сторону, пропуская нас вперёд.

— Его превосходительство распорядился подготовить всё к вашему приезду, — негромко произнёс он. — Располагайтесь. Прислуга прибудет через десять минут с горячим завтраком.

Затем он повернулся ко мне и, коротко поклонившись, протянул запечатанный плотный конверт с тиснением Святейшего Синода.

— Письмо от Константина Петровича, — добавил встречающий. — Его Высокопревосходительство просили передать, что экипаж прибудет ровно через два часа. Ваш спутник, — он мельком взглянул на Жаргала, — должен остаться здесь и дожидаться вашего возвращения. Таково распоряжение.

Мужчина ещё раз поклонился и быстро удалился. Его шаги мгновенно поглотила тишина коридора. Жаргал, не говоря ни слова, шагнул внутрь квартиры. Я осталась в прихожей, слушая, как он методично обходит комнаты. Пальцы, все ещё зябнущие после уличного холода, с трудом надломили сургучную печать. Развернув плотную бумагу, я впилась глазами в ровные, острые строки, написанные рукой обер-прокурора.

«Милостивая государыня Полина Андреевна,

Позвольте ещё раз выразить соболезнования вашему вдовству. Петербург — город с долгой памятью и острым слухом, а потому отныне и до особого распоряжения вы — Полина Туманова, вдова статского советника Александра Николаевича Туманова. Последние три года, пока ваш супруг неустанно трудился на благо Империи здесь, в столице, вы пребывали в затворничестве. В вашем родовом имении под Лугой, оправляясь от последствий затяжной лихорадки. Ваша нелюдимость и внезапное появление оправданы лишь необходимостью разобрать наследственные бумаги. А также для урегулирования имущественных и пенсионных дел. Квартира на Шпалерной закреплена за вами как милость ведомства за особые заслуги покойного мужа.

Ваш спутник — преданный слуга, вывезенный Тумановым из Забайкалья в одну из восточных миссий. Прошу строго придерживаться этой легенды: для Петербурга вы — вдова, ищущая покоя.

К назначенному времени, экипаж доставит вас в здание Синода. Я жду вас для принятия присяги. Помните, Полина Андреевна, что отныне ваше слово — это слово государственного служения, а ваш дар — инструмент в руках Провидения.

К. П. Победоносцев»

Я медленно опустила письмо. Присяга. Обер-прокурор не терял времени даром: он хотел закрепить наш союз официально.

Жаргал бесшумно возник в дверном проёме. Он ничего не спрашивал, и я сама протянула ему листок. Мужчина быстро пробежался глазами по строчкам. Его лицо осталось непроницаемым, но в глубине зрачков промелькнуло понимание: правила игры приняты. Он коротко кивнул, возвращая мне письмо, и этот жест означал, что роль «верного нукера» им усвоена.

Я прошла вглубь квартиры, и с каждым шагом тяжесть на душе становилась чуть легче. В гостиной уже вовсю дышала жаром изразцовая печь. Я подошла к ней, чувствуя, как кафель ласкает озябшие ладони, и на мгновение закрыла глаза.

— Ну вот мы и дома, — тихо произнесла я, обращаясь скорее к самой себе. — Если этот холодный каменный мешок можно назвать домом.

В прихожей послышался приглушённый говор и мягкий стук — заносили наши сундуки. Вскоре в дверях гостиной появились двое.

Это была пара средних лет, от которых веяло той особой надёжностью, что ценится в хороших домах превыше всего. Женщина, статная, в опрятном сером платье и тёплом платке на плечах, прижимала к себе объёмистую плетёную корзину, накрытую белоснежным полотенцем. От корзины шёл умопомрачительный аромат свежего хлеба и чего-то мясного. Рядом с ней стоял коренастый мужчина с открытым, честным лицом и внимательными глазами.

— Ваше высокородие, с приездом вас, — женщина чуть склонила голову в почтительном, но лишённом раболепия поклоне. — Я Евдокия, а это муж мой, Степан. Нам велели к вашему приходу всё приготовить, да вот припозднились малость — за горячим заезжали.

Она с заметным облегчением поставила корзину на край стола.

— Мы тут и провизии на первое

Степан молча, но очень вежливо кивнул сначала мне, а затем Жаргалу, признавая в нём хозяина мужской части забот. В его взгляде не было страха перед «инородцем», лишь спокойное любопытство мастерового человека.

— Позвольте, — басовито прогудел он моему спутнику. — Я покажу, где ваша комната, сударь, и куда вещи барыни определять.

Они начали слаженно перетаскивать багаж. Квартира, ещё десять минут назад казавшаяся застывшим музеем, начала наполняться жизнью.

Евдокия, поправив на плечах платок, с тихим почтением двинулась впереди, открывая передо мной двери одну за другой. Шесть комнат — просторных, наполненных мягким сиянием февральского утра, который пробивался сквозь чистые стёкла. Высокие потолки с изящной лепниной не давили, а скорее давали пространство для вдоха.

Сначала мы оказались в просторной передней, где огромное зеркало в тяжёлой раме отразило мой дорожный облик: бледность и решимость в глазах. Отсюда анфилада комнат уходила вглубь квартиры. Мы прошли в залу с проникающим в высокие окна светом.

Следом открылась столовая. Массивный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, выглядел почти торжественно. Евдокия на ходу поправила прибор, и звон тонкого фарфора отозвался в стенах чистой нотой. За столовой обнаружился кабинет — место, которое я сразу определила для своей работы. Стены здесь были заставлены книжными шкафами, а шторы из тёмно-зелёного бархата выглядели очень дорого. Жаргал уже стоял там, молча прислонившись к косяку, и его взгляд сканировал каждый угол, каждую щель в паркете.

Дальше коридор вёл в спальню, где воздух казался более густым и тёплым. Кровать под высоким балдахином манила обещанием долгожданного сна. Напротив моих покоев, за неприметной дверью, скрывалась святая святых городского комфорта — ванная комната. Там уже вовсю хозяйничал Степан: я слышала мерный треск дров в медной колонке и чувствовала, как потянуло влажным, древесным паром. Это тепло было сейчас нужнее всего.

Завершала наш обход небольшая уютная комната, которую Евдокия назвала «чайной», или малой гостиной. Здесь было меньше пафоса, зато стояла мягкая кушетка и небольшой столик у окна.

— Вот и всё ваше царство, Полина Андреевна, — Евдокия обернулась ко мне, прижимая руки к груди. — Мы со Степаном за той дверью, на кухне да в людской обретаемся. Вы только колокольчиком кликните, мы вмиг явимся. А сейчас извольте горячего откушать, пока Степан ванну ладит.

Я кивнула, чувствуя, как стены этого дома начинают принимать нас. Жаргал прошёл мимо меня в сторону чёрного хода. Я знала, что он не успокоится, пока не проверит каждый замок и не убедится, что у этой крепости нет уязвимых мест.

Подойдя к окну, я рассматривала строгие, вытянутые в струнку фасады зданий напротив. Не оборачиваясь, спросила:

— Скажите, Евдокия, а где именно мы находимся? Это доходный дом? Кто наши соседи?

Служанка, собиравшаяся было выйти, замерла. Она замялась, неловко теребя край своего передника, и в её голосе проскользнула запинка, перемешанная с выученным почтением.

— Что вы... Какой же доходный. Это казармы Гвардейской конной артиллерии, здание ведомственное. Квартира-то служебная, к Синоду приписана, да в самом военном квартале. Тут всё строго, под присмотром, случайных людей не водится.

Она сделала шаг ко мне и немного понизила голос, словно сами стены могли обладать слухом:

— Вы уж простите, Полина Андреевна, но нам со Степаном... велено. Нам строго велено докладывать о каждом вашем шаге, о гостях и о том, куда отлучаться изволите. Вы не серчайте, служба такая, — она виновато шмыгнула носом, глядя в пол.

Я медленно повернулась к ней. На моих губах заиграла едва заметная улыбка — спокойная и почти сочувственная. Почему-то я совершенно не была удивлена.

— Ну что вы, Евдокия, — мягко произнесла я, глядя ей прямо в глаза. — Я всё понимаю. Служите честно, докладывайте, что сочтёте нужным. Главное, чтобы в доме был порядок, а в печи — дрова.

Служанка облегчённо выдохнула, и с её плеч словно спала невидимая гора. Она расправила передник и поклонилась, уже с гораздо большей теплотой в глазах:

— Об этом не беспокойтесь, барыня. Всё исполним в лучшем виде, комар носа не подточит. Пойду я, самовар уж поспел.

Глава 15

Ванна была горячей, почти обжигающей, и аромат лаванды от мыла на мгновение заставил меня забыть о февральской сырости за окном. Пальцы уже потянулись к шпилькам, ужасно хотелось смыть с волос дорожную копоть и тяжесть последних дней, но я вовремя остановилась.

До присяги оставалось всего два часа.

«Не хватало ещё свалиться с воспалением в первый же день», — одёрнула я себя. Влажные волосы в феврале, пусть даже я буду в закрытом экипаже, — верный путь в лазарет или, что хуже, в могилу».

Я не собиралась рисковать всем ради ощущения полной чистоты. Быстро собрав тяжёлые пряди в низкий, тугой узел, я закрепила его шпильками. Немного подумав, я всё же вытащила два тонких локона по бокам, позволяя им обрамить лицо — это добавляло образу мягкости.

Вернувшись в спальню, я почувствовала долгожданное облегчение. Тело дышало свежестью. Евдокия уже разложила на широкой кровати мой сегодняшний «доспех»: белоснежную блузу с накрахмаленным воротником, тяжёлую, тёмную юбку, шляпку и тонкие белые перчатки. Сама она почти скрылась в недрах огромного гардероба, и было слышно, как она что-то увлечённо бормочет себе под нос, перебирая вешалки.

Заглянув ей через плечо, буквально обомлела. Гардероб был набит вещами на все случаи жизни: от строгих визитных платьев из плотного шёлка до роскошных пальто на беличьем меху. На полках теснились коробки со шляпками, а в углу, на специальной перекладине, висели несколько горжеток — лисьи и соболиные мордочки хитро поблёскивали бусинками глаз в полумраке шкафа. Были наряды и поскромнее, и те, что кричали о статусе вдовы статского советника.

Я мысленно присвистнула.

— Это всё... моё? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Служанка обернулась, сияя от гордости:

— Конечно, ваше высокородие, а как же иначе! Тут на все случаи припасено. Траур-то ваш к концу подходит, а вы женщина ещё молодая, видная. Негоже в одном чёрном-то чахнуть.

Когда с помощью Евдокии я, наконец, облачилась в приготовленный наряд и взглянула на себя в зеркало, то невольно вздрогнула. Ёлки-палки... На вдову я тянула слабо. Из глубины амальгамы на меня смотрела благородная девица из Смольного, чистая, строгая и пугающе юная.

В голове тут же зазвучал старинный, надрывный романс: «Ведь я институтка, я дочь камергера... Я чёрная моль, я летучая мышь.

Я горько усмехнулась своему отражению. Только не мужчины. Мне с лихвой хватило того, что произошло в моей прошлой жизни. Эта рана затянулась, но иногда всё ещё ныла, как старый перелом на перемену погоды. Понятно, что благовоспитанные дамы в это время не пьют, тем более перед присягой, но так хотелось хоть глотком отметить это пугающее начало новой жизни.

Стук в парадную дверь прозвучал отчётливо, заставив вздрогнуть. Я быстро накинула пальто и, оставив Жаргала присматривать за нашим новым жилищем, вышла навстречу сопровождающему. В холле здания кучковалась группа офицеров. Их разговоры на мгновение стихли — десятки глаз проводили меня внимательными, оценивающими взглядами. Для них я была лишь красивой незнакомкой, чьё появление в этом сугубо мужском ведомственном мире выглядело интригующей загадкой.

Через двадцать минут экипаж доставил нас к масивным дверям Синода. Мой спутник молча шёл на шаг впереди, лишь изредка указывая рукой направление в бесконечных лабиринтах коридоров. Остановившись перед высокими двустворчатыми дверями, он произнёс низким голосом:

— Мы пришли, Полина Андреевна. Вас уже ждут.

Он распахнул двери, и я невольно замедлила шаг. Это была церковь. В полумраке, пронизанном запахом ладана и воска, у алтаря стояли двое: обер-прокурор, который, завидев меня, коротко кивнул, и священник в торжественном облачении.

Но всё моё внимание заняли три женщины, стоявшие чуть поодаль. Сомнений не оставалось — это были мои современницы. Несмотря на исторические наряды, их выдавали лица, мимика, сама манера держать голову. Двадцать первый век просвечивал сквозь корсеты и кружева, как невидимое клеймо. Раньше я бы предпочла остаться в тени колонны, но сейчас во мне проснулось жгучее желание подойти и заговорить.

Первой я приметила очень высокую рыжую девушку. Присмотревшись, увидела, что глаза у неё разного цвета — редкая и притягательная черта. Она была мила, но ей явно было не по себе в этих одеждах: она то и дело поправляла жакет и переступала с ноги на ногу, словно спортсменка перед стартом. Дай ей сейчас волейбольный мяч, и она мгновенно обрела бы ту уверенность, которой сейчас так не хватало.

Вторая, красивая шатенка с янтарными глазами — казалась совершенно одухотворённой. Её взгляд был затуманен, словно она прямо сейчас сочиняла стихи или видела нечто, недоступное остальным. Третья, жгучая брюнетка с точёной фигурой, стояла со скучающим видом, будто зашла сюда на минуту из великого одолжения. По её плотно сжатым губам было ясно: палец в рот не клади, характер стальной.

Тут двери снова скрипнули, и вошла пятая. Яркая, с высокими скулами и тёмными глазами — типичное лицо из рекламы фитнес-центра. Красавица, привыкшая к наушникам и беговой дорожке. Победоносцев тут же подошёл к ней, что-то негромко сказал и указал место чуть впереди меня.

Обер-прокурор завёл длинную, торжественную речь про бремя служения Империи, про защиту Державы и нашу избранность. В какой-то момент мне даже представилось, что он сейчас предложит две таблетки на выбор, как в «Матрице». Синяя — и ты дома, в своём времени. Красная — и остаёшься здесь, Стражницей Невского края. И как я, высоко подняв голову, выбираю красную, а за мной и остальные девчонки. Один за всех, и все за одного...

— И помните, барышни, — закончил свою речь действительный тайный советник, — ваша плоть и дух отныне принадлежат Русской Земле и Православной церкви. Можете представиться друг другу.

Я тряхнула головой, прогоняя нахлынувшие образы. «Ну ты дала, Полина Андреевна, — ехидно шепнул внутренний голос. — Взрослая дама, вдова статского советника, а туда же — в фантазии. Ты бы ещё женщиной-кошкой себя возомнила».

Девушка, стоявшая прямо передо мной — та самая, «с фитнес-плаката», вдруг обернулась и пристально посмотрела. Я по привычке прищурилась, изучая её лицо. Мой взгляд, должно быть, со стороны казался высокомерным и надменным. Друзья не раз говорили, что я хожу, задрав нос, и рассматриваю людей с пренебрежением. Вечно приходилось оправдываться, что я просто плохо вижу, и для меня все вокруг — лишь размытые пятна.

Я тут же спохватилась и искренне, открыто улыбнулась, вкратце объяснив свою прошлую беду со зрением. Лёд мгновенно растаял. Девушка смягчила взгляд и негромко представилась:

— Татьяна Фёдоровна Ведовская.

К нам тут же потянулись остальные, и официозная тишина церкви наполнилась приглушёнными, торопливыми фразами. Знакомство произошло на удивление легко, словно мы были не случайными попутчицами в истории, а родственницами, не видевшимися целую вечность. Нам всем отчаянно хотелось выговориться.

Так, я узнала, что яркая брюнетка с весьма соблазнительной фигурой — Анна Львовна Лиходеева. Как я и почувствовала с первого взгляда, она была острой на язык и за словом в карман не лезла. Утончённая, словно из фарфора, Ксения Дмитриевна Чуева держалась с достоинством. А рыжая «волейболистка» Ирина Петровна Бесова, старательно и немного неуклюже вставляла в речь французские слова. Было видно, как она пыхтит над прононсом, но когда кто-то шепнул про банкет, она расплылась в искренней улыбке. За эти искрящиеся разноцветные глаза ей можно было простить любое произношение.

Наше весёлое щебетание прервал сухой, резкий голос Победоносцева. Он объявил, что время пришло.

Глава 16

Наступила тишина, прерываемая лишь треском свечей. Когда подошла моя очередь, я шагнула к алтарю. Коснувшись рукой прохладной кожи переплёта Писания, я почувствовала странный трепет. Взгляд утонул в дрожащем пламени свечи, и слова присяги, древние и тяжёлые, полились сами собой, резонируя где-то глубоко в груди:

— Клянусь служить верой и правдой, против сил тьмы и врагов Престола...

В этот момент я ощутила, что это не просто формальность. Это был контракт с самой судьбой.

Когда торжественная часть в церкви, наконец, подошла к концу и клятвы были произнесены, всех перевезли в особняк ведомства Победоносцева. Нас усадили за стол, и Константин Петрович, верный своей привычке, затянул длинную, витиеватую речь. Но, видимо, даже до него долетело волнение пятерых молодых женщин, и, осознав, что его слова тонут в звоне приборов, он милостиво замолчал, приступив к трапезе.

Есть совсем не хотелось — плотный завтрак Евдокии всё ещё держал оборону. Вышколенный подтянутый гарсон бесшумно поставил передо мной бокал шампанского. Я заворожённо смотрела на цепочки пузырьков, стремящиеся вверх, и вдруг отчётливо вспомнила, как сидела в свадебном платье и точно так же гипнотизировала вино.

Опрокинув игристое в себя, я закусила шампанское шоколадным трюфелем. Горький вкус и колкие пузырьки — боже, как вкусно! Жизнь-то, оказывается, налаживается. Я кокетливо подмигнула молодому официанту, оценив его безупречную осанку. «И где только таких красавчиков набирают?» — промелькнула шальная мысль. Подняв пустой бокал, я

После третьего, почувствовав приятную лёгкость, подозвала парня поближе, поманив его пальцем. Когда он послушно наклонился, чуть повела плечом. Ну чистая Лара Крофт, расхитительница гробниц, не иначе. Прищурив глаза, я томно прошептала:

— Голубчик, не утруждай себя лишней беготнёй. Неси-ка сюда сразу целую бутылку и оставь на столе.

Бедный юноша заметно смутился, но просьбу исполнил беспрекословно. Я оглядела залу. А хорошо ведь сидим! И компания подобралась на редкость душевная. Даже этот суровый «бука», — Константин Петрович, в золотистом свете люстр уже не казался таким грозным боссом. Я тихонько захихикала, глядя на его серьёзный профиль. Какие же они все, право слово, милые и хорошие...

Иришка поглощала еду со скоростью света — оно и понятно, вон какая атлетичная фигура, ей энергия нужна. Анюта, хитро поглядывая по сторонам, втихаря подливала водку прямо в вино, а потом, пошатываясь, чуть не сбила Ксюху, мотыляясь между стульями. Таня тоже заметно раскраснелась от еды, и винишка.

— Девочки, а давайте споём! — предложила я, чувствуя небывалый подъём. — Виновата ли я, виновата ли я...

Все тут же встрепенулись и начали подпевать. Но тут Татьяна, чей взгляд уже стал слегка затуманенным, произнесла:

— Холодно что-то... зима. Январь прошёл, а Новый год — мимо.

Ксю согласно кивнула и затянула: «Ой, мороз, мороз...». Сначала грянули стройно, в полную силу, но потом слова предательски вылетели из головы, и мы переключились на что-то другое, не менее душевное.

Подняв глаза, я встретилась взглядом с Победоносцевым. Его лицо выражало явное недоумение, словно он увидел привидение средь бела дня. Моргнув, я неожиданно икнула и прижала палец к губам: «Тсс!». В этот момент мой локоть предательски соскользнул с края стола, и я едва не клюкнулась лицом в недоеденный расстегай.

Стало понятно, что пришло время прощаться. Тело требовало горизонтального положения: всё-таки ночь в тесном холодном экипаже и сегодняшний стресс давали о себе знать. Мы долго обнимались, обещая держаться вместе. «Мы — команда!» — летело над залом.

Я отошла к окну и прижалась пылающим лбом к холодному, спасительному стеклу. В этот момент за спиной раздался сухой кашель тайного советника.

— Полина Андреевна, как вы себя чувствуете? — в его голосе слышалось искреннее беспокойство, смешанное с лёгкой оторопью от нашего импровизированного концерта.

Из последних сил я выпрямила спину, стараясь придать лицу выражение аристократического достоинства, и лучезарно улыбнулась:

— Всё хорошо, не беспокойтесь, ваше высоко перр-пре… восходительство

— Ну что же... тогда завтра, ближе к обеду, я нанесу визит. У меня к вам есть серьёзный разговор.

— Буду ждать пре-пре-непременно! — язык заплетался, но я старалась держать марку, чувствуя, как французские фразы сами лезут наружу. — À la guerre comme à la guerre... Константин Петрович. Excusez-moi!

Дорога обратно превратилась в настоящую битву с гравитацией. Я то и дело ловила себя на том, что голова сама собой уютно устраивается на плече сопровождающего. Каждый раз, спохватываясь, я резко выпрямлялась и старалась сидеть ровно, сохраняя остатки достоинства вдовы статского советника.

Когда мы, наконец, добрались до дома и пошли по длинному коридору, я выбрала мундир офицера в качестве единственного верного ориентира. Чеканила, как гвардеец на параде. Шаг в шаг, не сводя глаз с его спины. Главное — не упасть и не потеряться.

Поднявшись на наш этаж, мужчина деликатно постучал. Дверь тут же распахнулась, и на пороге возник Жаргал. Видимо, представшая перед ним картина: моё расстёгнутое пальто, сиротливо торчащие из кармана белые перчатки и шляпка, сползшая набок с наполовину оторванной вуалью, произвела на него неизгладимое впечатление. Я видела, как узкие глаза бурята, округлились в изумлении.

Из последних сил, я сфокусировалась на нём, и, назидательно подняв вверх указательный палец, погрозила:

— Ой, ну вот только не надо этих взглядов... Я пришла? Пришла. На своих ногах! Подумаешь, посидели немножко девочками... Всё. Окончен бал, погасли свечи!

С этими словами я решительно переступила порог, но коварный каблук зацепился за край ковра. Я охнула и неминуемо полетела бы на паркет, если бы Жаргал молниеносно не подхватил меня под локти. Секунду я чувствовала его стальную хватку и невозмутимое спокойствие, но тут же упрямо высвободилась.

— Я сама, Жаргал. Сама... — пробормотала я, стараясь идти ровно.

Добравшись до своей спальни, скинула пальто прямо на кресло. Следом туда же отправилась многострадальная шляпка. Стянув наряд, я тихонечко взвыла. Корсет… Пальцы, никак не хотели справляться с тугими узлами и мелкими крючками. Казалось, эта «броня» из китового уса намеренно впилась в рёбра, напоминая о приличиях, которые в этот вечер были так весело нарушены. Пришлось изрядно помучиться, чертыхаясь про себя, прежде чем шнуровка, наконец, поддалась, и я буквально «вывалилась» из этой клетки.

С тихим стоном блаженства рухнула на кровать и натянула одеяло до самого подбородка.

— Больше никогда... — прошептала я в подушку, чувствуя, как комната начинает медленно вращаться. — Отныне трезвость — норма жизни. Однозначно.

* * *

Утро не принесло ничего хорошего. Оно внезапно ворвалось в спальню: стоило только приоткрыть веки, как свет полоснул по глазам. Я тут же зажмурилась, и перед внутренним взором, как в калейдоскопе, закружились обрывки вчерашнего корпоратива.

Боже, как же невыносимо стыдно! Я застонала и поглубже зарылась в подушки, пытаясь спрятаться от самой себя. В голове обозначилась чёткая мысль: какое счастье, что в 1884 году ещё не изобрели телефоны с камерами. «Люба — звезда Ютуба». Как хорошо, что в этом времени нет интернета и соцсетей. Иначе я проснулась бы сегодня «примой» сомнительных хроник. Представляю заголовки: «Полина — Синодальная Малина» или «Вдова-Оторва — использовала гвардейское плечо как опору». Весь Петербург смаковал бы, как весёлая вдовица разъезжает по Шпалерной и пытается не вывалиться из экипажа.

Воспоминания о том, как я уютно пристраивалась на плече офицера, а потом едва не рухнула в объятия Жаргала, вызвали новый приступ тошноты и стона. Я ведь ещё и пальцем ему грозила! «Окончен бал...» — ну надо же было такое завернуть.

В горле пересохло так, будто я всю ночь жевала сухой песок в каракумской пустыне. Сон алкоголика действительно оказался крепок, но предательски короток. Серый рассвет в окне не оставлял шансов: вставать всё-таки придётся.

Я заставила себя сесть на край кровати, и голова тут же отозвалась тяжёлым, гулким ударом, будто внутри кто-то зазвонил в колокол Исаакиевского собора. Сколько же я проспала? Судя по тому, как ровно и высоко стоял холодный свет в окнах, времени до обеда было ещё предостаточно.

Мне нужно было не просто умыться, а совершить настоящий акт косметической реанимации. В голове вяло проплыла надежда: «Может

Поздно метаться. Видели. Или, по крайней мере, точно знают, в каком виде их «высокоблагородие» изволили прибыть домой. Вместо горы смятой верхней одежды на кресле безукоризненно ровно лежал мой домашний халат — тёмно-бордовый, расшитый кружевом пеньюар. И это молчаливое проявление заботы обожгло меня сильнее любого упрёка. Значит, Евдокия уже была здесь, тихо собрала мой вчерашний «позор» и приготовила вещи, пока я дрыхла без задних ног.

Победоносцев — человек стальной закалки с пронзительным взглядом, не должен увидеть перед собой помятую «гулящую вдову». Учёба в монастыре действительно закончилась. Теперь я в Петербурге, и это значит, что наступают суровые будни. Мой статус до сих пор оставался неоднозначным. Вдова статского советника — это прекрасная ширма. Но что скрывается за ней? Какие у меня полномочия? Имею ли право приказывать полиции, или я лишь «секретный инструмент» в руках Синода? В чём конкретно будет заключаться моя работа в этом мире, где преступления совершают не только люди, но и сущности?

Тайный советник приедет сегодня, чтобы сорвать этот покров тайны. И мне нужно встретить его во всеоружии — со светлой головой и твёрдым взглядом.

* * *

À la guerre comme à la guerre … — На войне как на войне…

Excusez-moi! — Простите меня!

Глава 17

Я встала и, слегка пошатываясь, пересекла коридор. Ванная комната, соединённая с ватерклозетом, встретила меня прохладой кафеля. Я прислушалась: из кухни доносилось уютное бряцание посуды. Евдокия уже вовсю хлопотала над завтраком.

Ледяная вода немного вернула мне ясность мысли. Щедро зачерпнула костяной щёткой зубной порошок и принялась неистово чистить зубы. Наступило невероятное облегчение. До этого казалось, что во рту устроила привал целая кавалерийская дивизия, и ощущения были, прямо скажем, не из приятных. Будто кошки… нагадили.

Выйдя в коридор, я на мгновение растерялась. Стены новой квартиры казались чужими, а затуманенный мозг наотрез отказывался вспоминать, где находится тот самый колокольчик для вызова прислуги. Мне отчаянно нужен был Степан с горячей водой: голову следовало вымыть немедленно, чтобы смыть остатки вчерашнего безумия.

Я пошла на звук приглушённого бормотания, надеясь встретить кого-то из домашних. Толкнула первую попавшуюся дверь и застыла на пороге.

Комната была залита холодным утренним светом, в лучах которого медленно кружились пылинки. Посреди неё на небольшом коврике сидел Жаргал. Его фигура казалась изваянием. Скрестив ноги в позе лотоса, он медленно перебирал пальцами гладкие чётки. Губы бурята едва заметно шевелились, и из самой глубины груди рождался низкий вибрирующий звук, от которого, казалось, мелко дрожали стёкла в рамах.

— Ом-мани-падме-хум... — донеслось до меня.

Мантра текла непрерывным потоком, обволакивая комнату умиротворением, которого мне так не хватало. Я боялась даже вздохнуть, чтобы не разрушить этот момент и проявить неуважение к его молитве. Жаргал сейчас выглядел не просто моим телохранителем или «братом по оружию», а частью чего-то древнего и необъятного.

Наконец, перекатив последнюю бусину, он замолк. Наступила звенящая тишина. Медленно, словно возвращаясь из далёкого путешествия, мужчина открыл глаза. Повернув голову, он посмотрел мне прямо в душу своим всепрощающим взглядом. Легко, почти невесомо поднялся на ноги, а я невольно уставилась на его голые ступни на полу — в этом жесте было столько спокойной уверенности.

— Плохо тебе? — коротко спросил он, глядя на моё бледное лицо.

Слова застряли в пересохшем горле. Я только и смогла, что виновато кивнуть. Он, не дожидаясь ответа, подошёл к стоящему в углу комнаты сундуку. Откинул крышку и достал оттуда небольшой пузырёк из тёмного стекла, плотно закупоренный пробкой.

— Пойдём. Вода нужна, — коротко бросил мой напарник, направляясь к выходу. — Сейчас станет хорошо.

Вздохнув, я покорно поплелась за ним, чувствуя себя нашкодившей школьницей рядом с мудрым наставником. Было в его уверенности что-то такое, что заставляло верить: этот эликсир из сундука кочевника справится с последствиями петербургского банкета лучше любых аптечных порошков.

Два часа пролетели в суете, но результат стоил усилий. Благодаря снадобью Жаргала, отдающему горькими травами, туман в голове рассеялся, а желудок перестал бунтовать.

Сидя за накрытым столом, я наконец-то чувствовала себя в здравом уме и твёрдой памяти. Мои волосы, вымытые до блеска и подсушенные у тёплого бока изразцовой печи, были убраны в тугую аккуратную косу, уложенную на затылке узлом. Выглядела «госпожа Туманова» строго и по-деловому.

Наряд полностью соответствовал статусу вдовы статского советника: закрытое платье из чёрного кашемира с высоким воротником-стойкой, отделанным тонким траурным кружевом. Никаких лишних украшений, кроме простой броши из агата. Я была собранной, серьёзной и абсолютно трезвой.

Евдокия тихо суетилась у стола, расставляя приборы. Она была верхом такта: ни словом или многозначительным взглядом не дала понять, что знает про моё вчерашнее «явление». Только особенно наваристый бульон и идеально заваренный крепкий чай выдавали её молчаливую заботу о моём здоровье.

Внезапный резкий звук заставил вздрогнуть. В передней настойчиво задребезжал колокольчик. Металлический перезвон прокатился по коридору и стих, оставив в воздухе лёгкую дрожь. Оказывается, звонок здесь всё-таки был. Вчера мы его просто не заметили.

Послышались тяжёлые шаги Степана, скрип открываемой двери и приглушённый мужской рокот. Спустя мгновение в столовую стремительно вошёл обер-прокурор Победоносцев. Его сухая фигура в строгом сюртуке сразу заполнила собой пространство, принося с собой запах мороза и государственной важности.

Мы с Жаргалом синхронно встали. Я склонила голову в почтительном, исполненном достоинства поклоне и произнесла:

— Добрый день, Константин Петрович. Благодарю, что почтили мой дом своим визитом. Прошу, отобедайте с нами.

Победоносцев замер. Его пронзительный взгляд из-под очков впился в моё лицо, словно он пытался найти в нём хоть малейший след вчерашнего банкета.

Константин Петрович опустился на предложенный стул. Евдокия, чьё лицо теперь напоминало бесстрастную фарфоровую маску, тут же поставила перед ним приборы. Утром, услышав фамилию гостя, она заметно побледнела, но старая закалка взяла верх: коротко прикрикнув на Степана, она отправила его за свежей провизией, и теперь результат её хлопот впечатлял.

Стол сверкал белизной накрахмаленной скатерти. На нём стояла дымящаяся супница с прозрачным бульоном, блюдо с расстегаями, тонко нарезанный балык, соленья в хрустале и запечённый окорок, источающий аромат гвоздики и можжевельника. Обед начался по всем правилам света: с ничего не значащих замечаний о петербургской изморози и затянувшейся зиме.

Я чувствовала на себе его изучающий взгляд. К моему огромному облегчению, обер-прокурор ни словом не обмолвился о вчерашнем. Видимо, мой безупречный вдовий наряд

Когда Евдокия, совершив последний поклон, бесшумно удалилась, обер-прокурор отложил салфетку. Атмосфера в комнате мгновенно переменилась.

— Полина Андреевна, — начал он, глядя прямо на меня, — я пришёл прояснить ваше положение и задачи. Нам важно, чтобы вы со своим спутником понимали структуру ведомства, в которое вступили.

Он сцепил пальцы в замок, и в этом жесте чувствовалась несокрушимая власть.

— Верховное руководство всеми группами осуществляю лично я. Однако в повседневной службе вы подчиняетесь командиру группы. Как правило, это офицер жандармского управления в чине от ротмистра до полковника. Его задача — координация, постановка задач и, что немаловажно, контроль за вашим состоянием и действиями.

Победоносцев перевёл взгляд на Жаргала, затем снова на меня.

— Госпожа Туманова, вы — наш основной инструмент. Ваша роль — следователь, ищейка. Вы можете работать как по прямому приказу командира, так и самостоятельно, если почувствуете аномалию. Ваша задача: выявить след, определить характер угрозы и решить, как действовать.

— А если моих сил или компетенции окажется недостаточно? — тихо спросила я.

— В таком случае, — сухо ответил Константин Петрович, — вы привлекаете группу силовой поддержки. Это пять-семь нижних чинов жандармерии, обладающих, скажем так, зачатками дара. Их достаточно, чтобы не сойти с ума при виде сущности и обеспечить безопасность. Если же дело окажется не вашего профиля, вы докладываете командиру. Он связывается со мной, и я направляю иную группу Стражниц, чьи способности более уместны в данной ситуации.

Он замолчал, давая мне время осознать масштаб. Я внимательно слушала, стараясь запомнить каждую деталь этой невидимой паутины, в которую теперь была вплетена моя жизнь. Порядок, субординация, контроль — всё в духе Константина Петровича.

— Как я смогу связаться с вами или со своим командиром в экстренном случае? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И где мне искать своё начальство?

Победоносцев едва заметно кивнул, словно одобряя мою практичность.

— Каждая группа, Полина Андреевна, работает автономно. У вас нет и не будет единой штаб-квартиры, которая могла бы привлечь ненужное внимание. Командиры, как правило, наносят визиты ищейкам сами или передают распоряжения через посыльных из вашего отряда.

Он сделал небольшую паузу, помешивая чай, который уже успел немного остыть.

— Общие собрания я провожу исключительно с командирами. Однако, — его взгляд стал тяжелее, — в случаях особой важности или срочности я буду контактировать с вами напрямую, как сегодня.

Я кивнула, понимая груз ответственности. Но один вопрос не давал мне покоя: вчерашний банкет, девушки... Насколько нам позволено быть близкими?

— А другие? — осторожно начала я. — Мы со стражницами можем видеться?

Лицо обер-прокурора стало ещё более бесстрастным, почти суровым.

— Вам настоятельно рекомендовано не общаться между собой без надзора. Люди из... вашего времени, предоставленные сами себе, склонны совершать совместные глупости, которые могут привести к разоблачению всей структуры. К тому же, — он тонко улыбнулся, и от этой улыбки по спине пробежал холодок, — нежелательные союзы и заговоры нам ни к чему. Государство ценит вашу уникальность, но только до тех пор, пока она служит общему благу, а не частным интересам.

Я почувствовала, как Жаргал едва заметно напрягся. Мы здесь — золотые рыбки в аквариуме, за которыми наблюдает самый внимательный кот империи.

Заметив это мимолётное напряжение в плечах моего напарника, Константин Петрович не спеша запустил руку во внутренний карман своего сюртука. Он извлёк плотный конверт, скреплённый сургучной печатью Ведомства православного исповедания.

— Вот ваши документы, — произнёс Победоносцев, протягивая конверт буряту.

— Теперь, — продолжал обер-прокурор, глядя прямо на Жаргала, — вы не просто странник, а официальное лицо под моим покровительством. Это даёт вам право носить оружие и находиться рядом с Полиной Андреевной повсюду — от министерских прихожих до самых злачных трущоб Сенной.

Жаргал не спеша развернул плотные листы. Его взгляд сосредоточенно скользил по каллиграфическим строчкам и гербовым печатям. Он читал медленно, вникая в каждое слово, начертанное чиновниками Синода. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и мерным тиканьем напольных часов.

Убедившись, что каждое слово соответствует действительности, он аккуратно сложил документы и протянул их мне.

— Посмотри, Полина, — негромко произнёс он. — Теперь всё по закону этого города?

Внимательно вчитываясь в сухие казённые буквы, я ощутила странный холодок от того, как легко живой, сложный человек укладывается в несколько строчек на гербовой бумаге.

«Жаргал сын Базара, инородец Забайкальской области, хоринского ведомства...»

Я скользнула взглядом по пунктам: ламаистского исповедания, 32 года, рост средний. Фраза «особых примет не имеет» заставила меня горько усмехнуться про себя: как будто его особенный взгляд и способность видеть то, что скрыто от простых смертных, можно было счесть отсутствием примет. Но для полиции он теперь был лишь «сопровождающим вдовы Тумановой».

— Надеюсь, — сухо добавил обер-прокурор, допивая чай, — что эти бумаги избавят вас от лишних объяснений с городовыми и патрулями. В Петербурге очень не любят людей без определённого статуса. А ваш спутник, Полина Андреевна, — он едва заметно кивнул в сторону Жаргала, — фигура, согласитесь, весьма приметная.

Я сложила листы и протянула назад Жаргалу. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и я почувствовала его спокойную земную силу.

— Теперь ты официально мой помощник, — негромко сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул под ледяным взором обер-прокурора. — Береги эту бумагу.

Жаргал молча принял паспорт. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине тёмных глаз мелькнуло понимание. Он спрятал документ во внутренний карман своего одеяния, словно запечатывая наше соглашение с этим городом и этим человеком. Я почувствовала, как в комнате стало чуть меньше искр. Напряжение сменилось деловой сосредоточенностью.

— Что касается группы, Полина Андреевна, — Победоносцев снова повернулся ко мне, — вашим командиром назначен подполковник жандармерии Соколов. Человек резкий, но исполнительный. Он сам найдёт вас в ближайшие дни. До тех пор обживайтесь.

— О деньгах, прошу, не беспокойтесь, — произнёс он ровно. — Ваш покойный супруг, который был мне другом… — тут он сделал едва заметную паузу, — …в действительности не успел обзавестись семейством. Что, признаться, лишь облегчает обстоятельства нашей легенды.

Он прикрыл глаза, будто вспоминая о чём-то серьёзном.

— Вам назначена пенсия по чину статского советника. Сумма вполне приличная. Кроме того, служба в нашем ведомстве принесёт вам доход более чем ощутимый, — в уголках его губ мелькнула тень усмешки. — Впрочем, недвижимое имущество Александра Николаевича Туманова также переходит к вам. Наследников, помимо вас, не имеется.

Он сделал небольшую паузу, словно взвешивая каждое следующее слово.

— Однако я не желаю, чтобы ваш пытливый ум застаивался в праздности. Помня о вашем весьма... специфическом и полезном образовании, я предлагаю вам заняться тем, что вы умеете делать лучше всего. Сегодня к вечеру

Он поднялся, и мы с Жаргалом встали вслед за ним. В его движениях не было суеты — только холодная, выверенная грация. Степан уже ждал в прихожей, готовый подать важному гостю пальто с бобровым воротником. Высокопоставленный чиновник снова внимательно посмотрел мне в глаза.

— Более того, я ожидаю, что после каждого нового дела вы будете вести собственный подробный архив. Мне нужны не просто сухие рапорты, а ваша личная картотека, классификация сущностей и явлений, с которыми вам придётся столкнуться. Пусть это станет коллекцией, своего рода справочником для ведомства. В кабинете вашего покойного супруга созданы все условия для такой службы. Полагаю, тишина этого дома будет способствовать ясности ваших мыслей. А теперь прощайте. Дела империи не ждут.

Глава 18

Морозный воздух после душной залы и тяжёлого чаепития показался мне чистейшим спасительным нектаром. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как холод обжигает лёгкие, и в который раз за последние дни поймала себя на ощущении восторга от собственной зоркости. Раньше мир для меня был подёрнут мягкой дымкой, контуры домов и лиц расплывались, заставляя вечно щуриться или поправлять привычную тяжесть очков на переносице. Теперь же Петербург предстал передо мной в своей беспощадной, почти хирургической точности.

Мы неспешно пошли по Моховой в сторону Невского. Я видела каждую трещинку на гранитном цоколе особняков. Стежки на дорогой шинели проходящего мимо чиновника и каждую зазубринку на обледенелой мостовой. Мир стал пугающе чётким. Без очков я чувствовала себя беззащитной и одновременно всемогущей, словно с моих глаз сняли не линзы, а плотную завесу.

Жаргал шёл чуть позади. Его фигура в новом сюртуке казалась монолитом. Я видела, как ходят желваки на его скулах и как внимательно, почти по-звериному он следит за каждой тенью в подворотнях. Его присутствие дарило странное спокойствие: среди этого яркого, слишком детального мира он был моей единственной надёжной точкой опоры.

Чем ближе мы подходили к Невскому проспекту, тем гуще становились звуки. К запаху печного дыма примешивался аромат дорогих духов, свежих газет и копоти газовых фонарей. Грохот экипажей по булыжной мостовой отдавался в моих ушах мелкой дрожью. А на границе слуха я уже начинала различать тот самый «фоновый шум» большого города.

И вот, наконец, перед нами распахнулся Невский. Ослепительный, шумный, бурлящий. Поток людей и экипажей казался живым организмом. Я замерла на мгновение, поражённая тем, как много информации теперь обрушивается на меня: я видела блеск пуговиц на мундирах за сотню шагов, замечала мимолётное выражение страха или алчности на лицах прохожих. Город больше не мог спрятаться от меня за туманом.

Мы почти дошли до набережной, где ледяная твердь камней Невского встречается с холодным дыханием воды. Грохот карет и гомон толпы здесь сливались в единый гул. Но вдруг сквозь этот хаос мой слух зацепился за нечто инородное. Это был тонкий противный звук, похожий на то, как кто-то с жадностью допивает остатки напитка через соломинку, втягивая воздух с пустым хлюпаньем.

Звук шёл от одинокой фигурки у самого парапета. Девушка в простеньком пальтишке, из-под которого виднелся подол крестьянского платья, застыла, глядя на тёмные, подёрнутые льдом воды Невы. Благодаря кратковременной оттепели проталины у берега зияли своими тёмными глазницами, образуя чёрные круги на белоснежном полотне. Со спины она казалась совсем юной: тонкая шея, хрупкие плечи, русая коса, выбившаяся из-под платка. Мы уже миновали её, когда я, ведо́мая нехорошим предчувствием, обернулась.

В этот миг она тоже повернула голову. На меня взглянули глаза, полные невыносимой муки, и обрамлены они были сетью глубоких старческих морщин. Кожа, дряблая и землистая, свисала с её скул, а рот был скорбно опущен, как у глубокой старухи. Это несоответствие юного тела и дряхлого лица ударило меня под дых.

— Господи помилуй... — прошептала она, быстро перекрестилась дрожащей рукой и, рванувшись вперёд, начала перебрасывать ногу через холодный чугун перил.

— Жаргал, смотри! — вскрикнула я, указывая назад.

Мой спутник среагировал мгновенно, словно только и ждал команды. Он сорвался с места, в два мощных прыжка преодолел разделявшее их расстояние и, когда девушка уже готова была соскользнуть в ледяную бездну, обхватил её за талию. Его огромные ладони почти сомкнулись на хрупком теле. Он легко, как пушинку, переставил девчушку обратно на тротуар, подальше от края. Я приблизилась.

Девица не сопротивлялась. Она замерла в руках спасителя и закрыла лицо ладонями, заходясь в надрывном плаче, который больше походил на хрип. А тот звук: тошнотворное присасывание — стал громче, прямо здесь, рядом со мной.

Я подошла вплотную, чувствуя, как от Невы тянет могильным холодом, а от самой души — невыносимой пыльной горечью старости. Положив руку на её вздрагивающее плечо, я негромко, но твёрдо начала читать молитву.

«Владыко Господи, милостивый и человеколюбивый, призри на рабу Твою сию, в пучину уныния и отчаяния впадшую. Утиши бурю помышлений её злых, отжени от неё духа-губителя, ищущего поглотить душу её. Огради её светом Твоим, да не коснётся её мрак вечный. Даруй ей силу претерпеть скорбь временную и помилуй её, яко Благ и Человеколюбец. Аминь».

С каждым словом тот мерзкий хлюпающий звук, что я слышала мгновением ранее, начал затихать, превращаясь в едва различимое шипение. Девушка под моими пальцами перестала содрогаться в конвульсиях и как-то разом обмякла, её дыхание стало ровнее.

— Как тебя зовут? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и буднично, возвращая юницу в реальность из того кошмара, в котором та пребывала.

Она медленно отняла руки от лица, и я снова увидела эту жуткую маску: глаза восемнадцатилетней девушки, теряющиеся в нависающих веках и бороздах морщин.

— Маняша я... — прохрипела она, и голос оказался под стать лицу: надтреснутый и слабый. — Барыня... Она сказала, что я из неё всю кровь выпила своей красотой... И теперь я сама иссохну. И вот... Сохну, матушка. С каждым часом всё старше становлюсь. Помогите... Или дайте умереть: мочи нет на себя в зеркало глядеть.

Жаргал, всё ещё придерживая страдалицу за плечи, вопросительно посмотрел на меня. Чутьё явно подсказывало ему, что это не просто болезнь, а нечто «заразное» в духовном плане.

— Тише, милая, тише... — я обняла её за плечи, чувствуя, как под пальцами проступают острые ключицы. От неё пахло чем-то затхлым, пыльным, словно из заброшенного склепа.

Я вскинула руку, ловя взгляд извозчика, проезжавшего мимо на щегольской пролётке.

— Сюда! Живо! — приказала я тоном, не терпящим возражений.

Жаргал почти внёс Маняшу в экипаж. Мы усадили

Пока лошади цокали по мостовой, возвращая нас к дому на Шпалерной, я не сводила с несчастной глаз. И видела, как в такт тому самому звуку — невидимому «посасыванию», который я продолжала слышать, на её лбу пролегает новая складка. Время буквально вытекало из неё, словно вода сквозь пальцы.

— Быстрее, — бросила я извозчику, и Жаргал, поняв меня без слов, рявкнул на кучера так, что тот немедленно стеганул лошадей.

Когда мы затормозили у парадного, я уже знала: медлить нельзя ни минуты. Мы буквально пролетели мимо ошеломлённой Евдокии, которая только и успела всплеснуть руками, увидев «старуху» в объятиях Жаргала.

— В кабинет! — скомандовала я. — И заприте двери. Никого не впускать, пока я не позову.

Зажигая свечу, я лихорадочно листала записи отца Сергия, пока не наткнулась на нужную страницу с пометкой «О крадниках жизни». Почерк старца в этом месте становился рваным и плохо читаемым.

— Жаргал, держи её за плечи крепко, — скомандовала я, выхватывая из саквояжа архивную иглу с пожелтевшей костяной рукоятью. — Чтобы ни звука, ни движения. Маняша, смотри на меня! Не в воду, не в тени — только на меня!

Я поставила перед ней серебряную чашу с водой. В тусклом свете кабинета я отчётливо видела то, чего не заметил бы обычный глаз: от темени Маняши в сторону окна тянулся едва заметный вибрирующий серый жгут. Он пульсировал в такт тому самому хлюпающему звуку, который становился всё громче. Кто-то на другом конце этого жгута с жадностью пил её годы.

Я заговорила, и мой голос, обычно мягкий, обрёл металлическую силу:

— Именем Того, Кто сотворил Свет и Тьму, по праву Стража и властью данной, я взываю к правде! Чьё — вернись к чьему! Живое — останься с живым. Пресекаю нить невидимую, рву связь беззаконную!

Резко замахнулась иглой, но целилась не в плоть, а в пространство над головой девушки, там, где дрожал серый жгут. Остриё с силой рассекло воздух. Раздался резкий, почти физический звук лопнувшей струны, а следом — тихий захлёбывающийся вскрик, донёсшийся будто бы издалека, с другого конца города.

Серый жгут вспыхнул и рассы́пался пеплом, не долетев до пола. Я ткнула иглой в заговорённую шкатулку, запечатала её свечой и тут же плеснула водой из чаши в лицо девчушки.

— Отойди! — крикнула я тьме, которая на мгновение сгустилась в углах кабинета.

Маняша глубоко, со свистом вдохнула, её тело выгнулось дугой в руках Жаргала. Затем она лишившись сил, затихла. Я замерла, вглядываясь в её черты. На моих глазах, теперь я видела это с пугающей чёткостью, глубокие борозды на её лбу начали разглаживаться, словно невидимый утюг прошёлся по мятой ткани. Кожа из пергаментно-жёлтой становилась мертвенно-бледной, но уже гладкой. Старость отступала, возвращая Маняше её годы, хоть и оставляя на лице печать пережитого ужаса.

Хлюпающий звук стих. В кабинете воцарилась тяжёлая ватная тишина. Я не могла оторвать взгляда от этого преображения. Серая, словно припорошённая пеплом кожа наливалась здоровым румянцем, начиная от скул и расползаясь к щекам. А затем, словно кто-то невидимой кистью расставлял крохотные золотые капельки: по переносице и щекам высыпали веснушки. Они появлялись одна за другой, как звёзды на вечернем небе, превращая измождённое старческое лицо в круглое милое личико деревенской девушки.

Маняша моргнула, сначала медленно, растерянно, а потом быстро-быстро, будто проверяя, что глаза её слушаются. Она подняла руки к лицу, ощупала щёки, потом посмотрела на свои ладони — молодые, с гладкой кожей.

— Барыня... — прошептала она, и голос её зазвучал совсем по-другому, звонко и чисто, — Что... что со мной было?

— Всё прошло, милая, — сказала я мягко.

Девушка сделала неуверенный шаг, словно проверяя, не рассыплется ли её новое молодое тело от движения. Убедившись, что силы вернулись, она вдруг всхлипнула. Прежде чем я успела её остановить, она легко, быстро опустилась прямо на колени.

— Барынька, милая, спасительница! — запричитала она, припадая лбом к моим ногам. — Не гоните, молю! Куда мне идти? К той ведьме-то вернусь — загрызёт, до капли выпьет... Уж лучше я вам до самого гроба служить буду: полы мыть, пыль протирать, хоть в ногах спать лягу! Только не отдавайте меня обратно…

Её плечи сотрясались от рыданий, и я видела, как по дорогому ковру расплываются тёмные пятна от её слёз. Я подняла глаза на Жаргала. Он стоял у окна, неподвижный, как изваяние, но во взгляде я прочитала редкое для него одобрение. Бурят едва заметно кивнул, словно подтверждая: «Наш человек, надо брать.».

Тяжело вздохнув, я почувствовала, как внутри разливается тёплое спокойствие.

— Ну, полно, полно тебе, — я мягко положила руку на голову коленопреклонённой, чувствуя мягкость её волос, лишённых теперь старческой сухости. — Встань. В моём доме не стоят на коленях.

— Жаргал, проводи девушку в людскую, — распорядилась я. — Скажи, что она остаётся у нас. Пусть Евдокия её отмоет, накормит и найдёт приличное платье. Нам не помешают лишние руки. А Победоносцеву я сама всё объясню.

Когда дверь за ними закрылась, кабинет погрузился в тишину. Я подошла к окну и взглянула на вечерний Петербург. Почему-то мелькнула мысль, что освобождение Маняши от проклятия связано с чем-то зловещим. Надо записать…

Глава 19

Я села в кресло, ощущая, как дрожат пальцы. Откат после схватки с «крадником» накрыл меня, словно холодная волна, забирая последние капли тепла. Но времени на отдых не оставалось. Пока я помнила все события, нужно было их задокументировать и написать отчёт. Взяв чистый лист, я решительно пододвинула к себе бронзовую чернильницу.

Перо сухо скрипнуло, вгрызаясь в бумагу. «Ваше Высокопревосходительство, довожу до вашего сведения инцидент, произошедший сегодня на Николаевском мосту...». Слова ложились ровно. Я намеренно чеканила сухой канцелярский слог, подавляя в себе дрожь. Подробно, шаг за шагом, я фиксировала структуру «серого жгута» и пугающее физическое преображение девушки. Это был уже не просто рапорт: передо мной лежал протокол вскрытия аномалии, написанный рукой эксперта.

В дверь негромко, но отчётливо постучали.

— Барыня, архивные папки из канцелярии доставили, — Степан внёс две тяжёлые стопки, перевязанные грубой бечевой. От них пахнуло подвальной сыростью и старой кожей. — Куда прикажете?

— На край стола, Степан, — я не поднимала глаз от письма. — Попроси Евдокию приготовить чаю. Сладкого и покрепче.

Не успела за слугой закрыться дверь, как в прихожей раздался требовательный резкий звонок. Я замерла, так и не донеся пера до чернильницы. Слишком много гостей и

— Барыня, подполковник Соколов пожаловали. Говорят, дело срочное, не терпящее отлагательства.

Я медленно выдохнула и прикрыла неоконченный рапорт чистой промокашкой. Соколов. Мой непосредственный начальник.

«Ну что же, видимо, покой нам только снится.», — пробурчала я себе под нос, чувствуя, как усталость сменяется глухим раздражением.

«Обживайтесь, Полина Андреевна, — мысленно передразнила я вкрадчивый голос Победоносцева. — Подполковник навестит вас в ближайшие дни.». Гляди-ка, как оперативно работают: и архив притащили, и начальство уже на пороге.

— Проводи господина в гостиную, — распорядилась я, вставая и поправляя кружевные манжеты. — И позови Жаргала. Мне нужно, чтобы он был рядом.

Мы вошли в гостиную, где в неярком свете керосиновых ламп уже ждал гость. При виде нас он легко поднялся из глубокого кресла, и я невольно зафиксировала взглядом его выправку — безупречную, чисто военную.

Подполковник был из тех мужчин, чьё присутствие мгновенно меняет атмосферу в комнате. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем мундире, он казался воплощением благородства и скрытой силы. Ему было около тридцати пяти. Густые тёмные волосы. Аккуратная бородка и усы не скрывали волевых черт лица. Но особенно притягательными были его глаза — пронзительно-голубые, цвета весеннего невского льда, они смотрели прямо и очень внимательно.

— Подполковник Соколов Арсений Николаевич. К вашим услугам, Полина Андреевна, — он чётко, по-офицерски щёлкнул каблуками и отвесил короткий поклон. Его голос, глубокий и бархатистый баритон заполнил тишину комнаты.

Затем он перевёл взгляд на Жаргала, стоящего чуть позади меня. Его брови едва заметно сошлись у переносицы, а в глазах промелькнуло холодное недоумение.

— Рад знакомству, — произнёс он, вновь обращаясь ко мне, но уже более официально. — Однако дело, с которым я прибыл от Константина Петровича, весьма деликатно. Можем ли мы поговорить наедине? Полагаю, вашему человеку... — он сделал небольшую паузу, — …лучше подождать в коридоре.

Я почувствовала, как внутри закипает спокойное упрямство. Я не собиралась позволять кому-либо, даже такому эффектному мужчине, отодвигать Жаргала на задний план.

— Арсений Николаевич, — я выпрямилась, встречая его взгляд своим, — вынуждена вас поправить. Жаргал не слуга. Он мой помощник. Константин Петрович полностью легализовал его нахождение здесь. У меня нет от него секретов.

Соколов чуть прищурился, в его взгляде мелькнуло любопытство, смешанное со скепсисом. Я же продолжила, решив выложить главный козырь:

— К тому же обер-прокурор упоминал, что у вашей группы есть способности, но выражены они довольно слабо. Так вот, я хочу со всей ответственностью заявить: Жаргал обладает древним даром деда-шамана. Он чувствует нечисть за километры, когда мы с вами ещё только строим догадки.

Соколов медленно подошёл к моему спутнику. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза — два хищника разной породы, признающие силу противника. В гостиной повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивает нагар на свече. Затем подполковник, вопреки всем незыблемым правилам сословного этикета, медленно протянул руку.

— Рад видеть в наших рядах человека с таким... исключительным дарованием, — произнёс он низким серьёзным голосом.

Этот жест был сродни выстрелу. Офицер его ранга, потомственный дворянин, подающий руку тому, кто официально числился лишь безродной тенью при вдове... Арсений Николаевич явно давал понять: здесь, в этой комнате, сословные преграды и табели о рангах отступают перед лицом той силы, которую они оба представляли.

Жаргал ответил на рукопожатие не сразу. Его пальцы, привыкшие к холодной стали ножа и гладкому дереву чёток, медленно сомкнулись на ладони подполковника. Короткий сухой жест — негласный договор был скреплён.

— Госпожа Туманова, — Соколов резко обернулся ко мне. В его глазах я поймала странный блеск — опасную смесь охотничьего азарта и глубокой застарелой усталости. — Простите за столь поздний визит. Но, боюсь, у нас нет времени даже на чашку чая.

Он заговорил отрывисто, отбросив излишнюю светскую мягкость:

— У меня прямое распоряжение от Константина Петровича. Мы должны немедленно выехать к его близкому другу. Григорий Захарович Русаков — человек в Петербурге известный, камергер двора Его Величества. Ситуация в его доме на Мойке... за гранью понимания даже для наших специалистов. Сестра Григория Захаровича больна. Экипаж ждёт у подъезда.

«Григорий...» — эхом отозвалось в моей голове.

Перед глазами мгновенно всплыла та душная монастырская келья и хриплый, пропитанный нетерпением голос за дверью. «Гриша», — так называл его обер-прокурор, когда они шептались обо мне, не подозревая, что мой слух уже обрёл сверхъестественную остроту. Я отчётливо вспомнила раздражение в интонациях собеседника Победоносцева и ту странную фразу: «есть всего полгода».

Значит, целый камергер? Теперь понятно, отчего в его голосе было столько властной уверенности. И вот, спустя столько времени судьба снова сводит нас. Только теперь я уже не та беспомощная «барышня», лежащая пластом.

— Что с его сестрой, Арсений Николаевич? — уточнила я и кивнула Жаргалу. Он сразу всё понял и вернулся в кабинет за вещами, которые могли мне понадобиться.

— Ольга Захаровна... — Соколов на мгновение замялся, подбирая слова. — Это безумие длится почти полгода. Днём она — тень, прикованная к постели: бледная, едва дышащая. Но как только город накрывает полночь, девушка исчезает из запертой комнаты. Бесследно.

Я слушала его, и внутри меня всё сжалось от нехорошего предчувствия.

— За год до этого, — продолжал Соколов, глядя в тёмное окно, — его средняя сестра Елизавета страдала от такого же недуга. Через полгода она почила. Камергер боится, что сценарий повторится, и он не успеет спасти младшую.

Его слова не внесли ясности, и я указала рукой на выход, чувствуя, как внутри разгорается холодное любопытство.

— Идёмте. Остальное расскажете в карете.

Я подошла к вешалке, где висело моё суконное пальто на лисьем меху с высоким воротником, способным укрыть от злого балтийского ветра. Евдокия уже суетилась рядом, подавая мне тёплый капор и меховую муфту.

— Обувь, Полина, — тихо напомнил Жаргал, указывая на мои ботинки на тонкой подошве.

Я послушно переобулась в крепкие сапожки с меховой оторочкой. Мы вышли в подъезд, и Соколов распахнул перед нами дубовую дверь. Февральский воздух Петербурга ударил в лицо миллионом ледяных игл. У подъезда переступали с ноги на ногу две вороные лошади, запряжённые в закрытую карету на высоких рессорах. Пар из их ноздрей густыми облаками поднимался к низкому небу, смешиваясь с холодным воздухом.

— Прошу вас, — Соколов помог мне подняться по ступенькам. — Внутри жаровня, не замёрзнете. Нам ехать недолго, но разговор будет непростой.

Дверца захлопнулась, отсекая шум улицы и колючий ветер. В полумраке кареты пахло кожей и дорогим табаком.

— Григорий Захарович в отчаянии, Полина Андреевна, — заговорил он, когда экипаж тронулся и с грохотом покатился по ухабам. — Ольга — его

Слова Соколова упали в тишину кареты, тяжёлые, как могильные плиты. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. И дело было вовсе не в февральском морозе за окном.

— Елизавета почила, а теперь Ольга? — я посмотрела в окно, где в свете газовых фонарей мелькали заснеженные фасады доходных домов. — Значит, всё повторяется с пугающей точностью. Полгода угасания и... конец. Арсений Николаевич, вы сказали «из запертой комнаты». Это буквально? Замки, засовы, охрана у дверей?

— Именно так, — кивнул Соколов, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. — Григорий Захарович превратил её спальню в крепость. Но каждое утро её находят либо в саду на снегу в одной сорочке, либо в заброшенной части особняка. Она ничего не помнит. А её тело... оно становится всё прозрачнее, будто жизнь из неё выпивают по капле.

Я вспомнила тот хриплый голос Русакова в монастыре: «У нас есть полгода». Теперь его раздражение и спешка обрели леденящий смысл. Он не просто капризничал, а отсчитывал дни до смерти последней сестры. И он знал, что медицина тут бессильна, раз искал помощи у Победоносцева и отца Сергия.

— Жаргал, — я обернулась к своему спутнику, который сидел неподвижно, прикрыв глаза. — Ты что-нибудь чувствуешь? Мы ещё не доехали, но воздух Петербурга... он ведь тоже умеет хранить следы.

Жаргал не открыл глаз, лишь едва заметно шевельнул пальцами, перебирая чётки.

— Город пропах кровью и стоячей водой, Полина, — тихо отозвался он. — Но там, куда мы едем, пахнет... холодной землёй. Той, что не принимает мертвецов.

Глава 20

Колёса кареты глухо постукивали по обледенелой мостовой, и этот звук в ночной тишине Петербурга казался метрономом, отсчитывающим последние часы чьей-то жизни. Я смотрела в окно, где за полосой инея проплывали величественные и мрачные громады дворцов. Город в феврале напоминал затаившегося хищника: холодный, надменный, равнодушный к маленьким человеческим трагедиям.

Слова Соколова о запертых дверях и исчезновениях продолжали звучать в моей голове. Как эксперт я знала: не существует замков, которые нельзя открыть, и стен, через которые нельзя пройти, если знать слабые места. Но здесь... здесь правила диктовала не механика, а нечто пришедшее из тех пустот, которые мой новый дар заставлял меня видеть.

— «Холодной землёй, что не принимает мертвецов.»... — тихо повторила я его слова. — Ты хочешь сказать, что Ольга Захаровна уже не принадлежит миру живых?

Жаргал не ответил. Он лишь сильнее сжал бусины и прикрыл глаза. Из горла мужчины вырвался ровный, почти медитативный звук, словно напарник погрузился в транс. Соколов сидел напротив. Его лицо в неверных отсветах газовых фонарей казалось застывшей маской. Он знал больше, чем говорил, но, как и подобает офицеру тайной службы, выдавал информацию ровно в тех дозах, которые считал необходимыми для выполнения задачи.

Вскоре экипаж замедлил ход. Мы свернули с набережной в глубокую арку, и карета остановилась перед массивным особняком на Мойке. Здание выглядело монументально и зловеще: атланты подпирали балкон второго этажа. Их каменные лица в свете покачивающихся фонарей казались искажёнными от невыносимой ноши. Окна первого этажа были наглухо закрыты ставнями, и лишь в нескольких окнах наверху теплился тусклый болезненно-жёлтый свет.

Дверь кареты распахнулась, и Соколов первым ступил на припорошённый снегом гранит. Я последовала за ним, чувствуя, как ледяной ветер тут же попытался забраться под воротник моего пальто. Жаргал шёл следом.

Нас уже ждали. Дверь особняка открылась прежде, чем Арсений Николаевич коснулся молотка. На пороге стоял пожилой слуга в безукоризненной ливрее. Глаза старика были красными от бессонных ночей, а руки едва заметно дрожали, когда он принимал наши верхние одежды.

— Его превосходительство просили немедленно проводить вас в кабинет, — прошелестел он, избегая смотреть нам в лица.

Внутри особняк поражал своим имперским размахом и какой-то давящей, избыточной роскошью. Бархатные портьеры глубокого винного цвета, позолота на лепнине, огромные зеркала в резных рамах, которые в полумраке казались провалами в иные миры. Но во всём этом великолепии не было жизни. Воздух казался застоявшимся, пропитанным запахом лекарств. Каждый наш шаг по мраморной лестнице отзывался гулким эхом, словно дом был пуст.

Слуга провёл нас по длинному коридору, стены которого были украшены портретами предков Русакова. Суровые лица генералов и вельмож екатерининских времён, казалось, провожали нас осуждающими взглядами. Мы остановились перед высокой двустворчатой дверью из тёмного ореха. Старик трижды коротко постучал и, получив глухое разрешение, распахнул створки.

Кабинет Григория Захаровича был огромным и больше напоминал библиотеку или штаб военачальника. Стены от пола до потолка были заставлены стеллажами с книгами в кожаных переплётах. На массивном письменном столе громоздились стопки документов, карты и тяжёлое бронзовое пресс-папье. В камине бушевало пламя, но оно не давало тепла: лишь отбрасывало причудливые мечущиеся тени.

За столом в высоком кресле сидел человек. Услышав наши шаги, он поднялся — медленно, с той врождённой грацией, которая выдаёт породу и привычку к власти.

Это был он. Тот самый мужчина, которого я видела в монастыре. Григорий Захарович Русаков.

Вблизи он выглядел ещё внушительнее, чем я себе представляла. Высокий, широкоплечий, в безупречном чёрном сюртуке, он казался воплощением силы и воли. Его лицо было бледным, с резкими правильными чертами, а тёмные волосы на висках уже тронула преждевременная седина. Но самым поразительным были его глаза — зелёные, почти изумрудные, в которых сейчас полыхал пожар отчаяния, тщательно скрываемый за маской холодного высокомерия.

Наши взгляды встретились, и я вздрогнула, как от электрического разряда. От него исходила такая мощная, почти физически осязаемая аура, что у меня перехватило дыхание. Энергия человека, который привык ломать обстоятельства через колено, но сейчас столкнулся с чем-то, что неподвластно его приказам.

В ту же секунду я почувствовала, как моё сердце предательски сбилось с ритма и заколотилось, отдаваясь пульсацией в висках. Это был не страх, а нечто иное, странное, пугающее притяжение, которое я никак не ожидала ощутить здесь и сейчас.

Я вспомнила, как там, за дверью кельи, этот мужчина сомневался и раздражённо бросал слова о моей слабости. В его взгляде сейчас тоже читалось неприкрытое изучение. Он словно препарировал меня, пытаясь понять, действительно ли эта хрупкая женщина способна остановить ту тьму, что пожирала его семью.

— Подполковник, —

Он не назвал меня по имени, не поклонился. Просто констатировал факт, продолжая смотреть мне прямо в душу своим невыносимым взглядом. Я почувствовала, как Жаргал за спиной напрягся, словно зверь перед прыжком. Сила Русакова была настолько велика, что даже мой защитник ощутил в нём если не врага, то равного по мощи противника.

— Полина Андреевна Туманова, — официально представил меня Соколов, чувствуя наэлектризованность атмосферы. — Григорий Захарович. У нас мало времени, господин камергер. Скоро полночь.

Русаков, наконец, отвёл взгляд от моего лица и посмотрел на напольные часы в углу кабинета. Их маятник качался с неумолимой чёткостью.

— Вы правы, Арсений Николаевич, — мужчина вышел из-за стола и направился к нам. Каждый его шаг казался мне оглушительным. — У нас осталось меньше часа до того, как моя сестра снова превратится в призрака и уйдёт в ночь. И если вы, сударыня, — он обратился ко мне, и в его голосе проскользнула та самая горчинка пренебрежения, смешанная с последней надеждой, — действительно обладаете тем даром, о котором так вдохновенно говорил отец Сергий... то я прошу вас показать это на деле. Сейчас.

Я выпрямила спину, подавляя странную дрожь в коленях.

— Я здесь не для того, чтобы демонстрировать фокусы, Григорий Захарович, — мой голос прозвучал удивительно твёрдо и холодно, хотя внутри бушевал странный вихрь. — Но я сделаю всё, чтобы спасти вашу сестру. Если это ещё возможно.

Русаков на мгновение замер. Его ноздри хищно раздулись, а в глубине малахитовых глаз промелькнуло нечто, похожее на мимолётное уважение.

— Тогда идёмте, — отрезал он. — Ольга в своей комнате. Она ждёт... или то, что от неё осталось, ждёт.

Глава 21

Русаков уже направился к дверям, но я не двинулась с места. Мой взгляд впился в его прямую, затянутую в дорогое сукно спину.

— Подождите. Прежде чем мы войдём к ней, скажите: кем были ваши родители... они давно покинули этот мир?

Камергер замер. Он медленно обернулся, и его нетерпение стало почти осязаемым.

— Моя мать была фрейлиной императрицы Александры Федоровны, но после замужества полностью посвятила себя дому и детям. Она сгорела от чахотки через два года после рождения Ольги. Отец, Захар Петрович, погиб, исполняя свой воинский долг. Меня и сестёр растила бабушка. К чему эти расспросы о покойниках, когда живая душа на волоске? Идёмте!

Мы вышли в огромную залу, и здесь меня буквально ударило в грудь волной ледяного воздуха. Это был не сквозняк из открытого окна, а холод иного свойства, идущий из самой глубины дома. Я невольно повернула голову и замерла перед массивным золочёным багетом.

От портрета сухой, горделиво сидящей женщины, с колючим, презрительным взглядом исходил едва уловимый, но отчётливый запах разложения. Так пахнет в комнате, где лежит ещё живой человек, но процессы распада уже вовсю хозяйничают в его теле, предвещая неизбежное. Тяжёлый дух гнили смешивался с ароматом старой пудры. Мужчины приостановились. Было видно, что Григорий недоволен моей заминкой, но я не могла отвести глаз от этого лица. Худое, с резко очерченными скулами и тонкими губами, оно было преисполнено такого презрения ко всему живому, что я непроизвольно вздрогнула. Глаза на холсте казались живыми — они следили за нами, словно хищник за добычей.

— Кто это? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал внятно.

Камергер посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я увидела отражение того же холода, что исходил от картины.

— Моя бабушка. Марфа Игнатьевна. Полина Андреевна, я с удовольствием проведу вас по моему дому и покажу все портреты. Но в другой раз.

Я заметила, как Жаргал за моей спиной тоже принюхался, его ноздри хищно затрепетали. Он почувствовал то же самое. Здесь пахло не просто прошлым, а активным голодным злом.

— Гнилое дерево, — негромко произнёс он. — Если корень отравлен ненавистью, плоды обречены на увядание.

— Григорий Захарович, — продолжила я, игнорируя его призывный жест. — Ваша бабушка... Марфа Игнатьевна. Она ведь ещё жива? Где она сейчас?

Высокопоставленный придворный чиновник поморщился. Его маска уверенности на миг дала трещину, обнажив нечто похожее на растерянность.

— В западном крыле, в своих покоях. Она давно не в себе и не встаёт уже три года. Её разум угас. К чему вы спрашиваете о ней?

Он сделал шаг ко мне, преграждая путь к портрету, словно пытаясь закрыть собой страшную правду. Его нетерпение перерастало в глухую вибрирующую ярость.

— Полина Андреевна, я ценю вашу любознательность, но через десять минут Ольга исчезнет. Снова. И если вы здесь для того, чтобы изучать живопись, то вас зря привезли!

Я перевела взгляд с портрета на Григория. В его чертах, таких же волевых и жёстких, как у старухи на картине, сейчас билось не только отчаяние, но и глубоко запрятанный страх ребёнка, который знает, что в шкафу прячется монстр.

— Вы ошибаетесь, господин Русаков, — отчеканила я. — Я не изучаю живопись, а ищу дверь, которую вы сами не видите. Ваша бабушка в западном крыле, говорите? Она ведь была не просто «не в себе». И вы об этом знаете, но молчите. Потому что признать правду страшнее, чем потерять сестру?

Соколов неловко кашлянул, пытаясь разрядить обстановку, но я уже шла дальше, заставляя мужчин следовать за мной. Я чувствовала, как холод портрета липнет к моей спине.

— Ведите к Ольге. Сейчас же. И дайте слово... Что бы ни случилось, вы не будете мне мешать. Если хотите, чтобы она дожила до рассвета.

Мы начали подъём по широкой мраморной лестнице. На втором этаже воздух стал настолько плотным, что казалось, мы входим в воду. И тут до нас донеслось пение. По коридору плыл заунывный звук: тоскливый, лишённый всякой человеческой теплоты. Сперва могло показаться, что это колыбельная матери, баюкающей дитя. Но в этом зове не было любви. Только бесконечное одиночество того, кто застрял между мирами.

— Слышите? — прошептал Соколов, его рука непроизвольно легла на эфес сабли. — Началось.

У дверей спальни Ольги застыли двое дюжих молодцов из личной охраны Русакова. Они были бледны, руки, сжимавшие ружья, заметно дрожали. Взгляды охранников были прикованы к замочной скважине, из которой, вопреки всем законам физики, медленно тянулась тонкая струйка серого холодного тумана.

— Отпирай! — скомандовал Русаков.

Замки щёлкнули — один, второй, третий. Скрежет металла резанул по ушам. Мы вошли. Комната действительно была крепостью: решётки на окнах, засовы, полное отсутствие щелей. И всё же... В центре огромной кровати под балдахином, лежала Ольга. Бледная до синевы, она казалась прозрачной, будто жизнь из неё выкачивали

Подойдя к кровати, я наклонилась к лицу девушки. Её веки едва заметно дрожали, а под ними стремительно двигались глазные яблоки. Ольга слегка приоткрыла рот, и из него вырвался шёпот, напоминающий свист сухого ветра в пустом склепе.

Она не бредила, а пела, едва разжимая мертвенно-бледные губы:

«Ты придёшь ко мне, родная,

Моё имя вспоминая.

Мы в ледяной постели вместе —

Уж не стать тебе невестой...»

Последнее слово затихло, превратившись в едва слышный шелест, похожий на выход воздуха из пробитых мехов. И в тот же миг реальность вокруг нас поплыла.

Я почувствовала, как мои веки внезапно налились свинцом, словно на каждое положили по медной монете. Воздух в спальне стал густым, как патока, и в нём снова проступил тот самый сладковатый, тошнотворный запах гниения, который шёл от портрета Марфы Игнатьевны. Мысли путались, становясь тягучими. Перед глазами поплыли серые пятна.

С трудом я заставила себя обернуться. Соколов тяжело привалился плечом к стене. Его глаза закатывались, он часто моргал, пытаясь стряхнуть наваждение. Григорий стоял посреди комнаты, нелепо мотая головой из стороны в сторону. Даже Жаргал, моя единственная опора, выглядел отрешённым: он прикрыл глаза, и его пальцы, побелевшие от напряжения, быстро и методично перебирали костяные чётки.

Соблазн был велик. Мне до дрожи в коленях захотелось просто сделать шаг вперёд, опуститься на край этой огромной мягкой кровати и прилечь рядом с Ольгой. Закрыть глаза. Позволить холоду забрать усталость, страх и эту бесконечную ответственность. Лечь и не просыпаться.

«Нет!» — эта мысль резанула сознание.

Я сильно прикусила губу, почти до крови. Резкая вспышка боли на мгновение прояснила взор. Это не усталость. Это был самый настоящий морок — древний, родовой, высасывающий волю из каждого, в ком ещё теплилась искра жизни.

Глава 22

Казалось, время застыло. Комната ощущалась призрачной иллюзией, наполненной тяжёлым спёртым воздухом. Эта атмосфера давила на грудь, лишая возможности свободно дышать. Губы саднило. Я сглотнула, и металлический привкус подействовал лучше любого нашатыря. Сознание, на мгновение погрузившееся в серую бездну, резко вернулось.

Морок отступил, но не исчез. Он колыхался у самых границ моего зрения, невесомым покровом застилая углы спальни и превращая очертания мебели в гротескные тени. Я видела, как эта мертвенная дымка, струящаяся, казалось, из самого пространства, тонкими, почти прозрачными щупальцами тянется к кровати, медленно и нежно оплетая запястья Ольги, словно невидимыми кандалами. Она напоминала паутину, которая не давала жертве пошевелиться.

Превозмогая свинцовую тяжесть в руках, я опустила ладонь в карман и нащупала небольшой свёрток. Пальцы коснулись грубой ткани, под которой скрывался сушёный корень, сунутый мне Авдотьей в день отъезда. Не знаю почему, но с самого того дня, как мы приехали в Петербург, я не расставалась с ним. Поддаваясь какой-то необъяснимой интуиции, я перекладывала его из одной одежды в другую, из дорожного костюма в домашнее платье. И даже как-то привыкла к этому резкому запаху, который теперь казался мне единственной защитой в этой действительности.

В памяти всплыли слова знахарки: «На, сохрани. Если морок разум затуманит или чуять мир перестанешь, разжуй. Вытянет. Из любой хмари вытянет.».

Развернув дрожащими руками тряпицу, я откусила кусочек жёсткого корня и начала его разжёвывать. Горький едкий сок мгновенно ошпарил горло, заставляя лёгкие раскрыться. В голове начало проясняться, зрение обрело остроту. И в этот момент я увидела, как реальность окончательно дала трещину.

Каменная стена напротив кровати, украшенная дорогими гобеленами, вдруг забрезжила призрачным светом. Она истончалась на глазах, превращаясь в прозрачную, подёрнутую инеем преграду. С той стороны в пространстве стояла молодая женщина. Её лицо, отмеченное печатью бледности и былой красоты, казалось вырезанным из лунного света. Рыжие волосы, такие же, как у Ольги, рассыпались по плечам эфемерным облаком. В глазах призрака была бесконечная лихорадочная нежность, которая пугала сильнее любого проклятия. Она тянула руки к девушке и тихо шептала:

— Доченька, пойдём со мной. Там хорошо. Там больше нет её взгляда и воли... Лизонька уже ждёт нас. Мы будем вместе, где она нас не достанет.

Это была их мать. Та, что когда-то сгорела от болезни в этом доме, теперь возвращалась, чтобы «спасти» последнюю дочь, утянув её в свою ледяную постель.

— Мама... — выдохнула Ольга, не открывая глаз. Её губ коснулась слабая блаженная улыбка, от которой мне стало по-настоящему жутко. — Мама, я иду...

Я увидела, как тонкая золотистая нить — сама суть жизни Ольги — начала тянуться к прозрачной стене, к этим зовущим рукам. Ещё мгновение, и сердце девушки остановится навсегда.

Забыв о страхе, я кинулась к саквояжу. Пальцы сорвали застёжку, и я выхватила длинную серебряную иглу. Встав между кроватью и стеной, я начала чертить в воздухе защитные знаки, в исступлении шепча молитву, слова которой путались в голове:

«Господи, огради живое от мёртвого, не дай тьме поглотить свет, верни заблудшую душу в лоно её...».

Мне казалось, что я всё делаю неправильно, и мои силы ничтожны перед этой вековой скорбью.

Призрак матери внезапно дёрнулся, черты лица исказились гневом. Она зашипела, и этот звук напомнил треск лопающегося льда:

— Не мешай мне! Отдай... отдай моё дитя!

— Жарга-а-а-л! — не оборачиваясь, закричала я, чувствуя, как холод от стены начинает сковывать мои собственные пальцы.

И в тот же миг комнату наполнил низкий вибрирующий звук, исходящий из глубины груди моего напарника. Это было знаменитое гортанное пение. Шаманский призыв, от которого задрожали стёкла в рамах. Жаргал издавал утробные рокочущие звуки, которые переходили на высокие, почти ультразвуковые тональности, разрезая морок, как острый нож режет ткань.

Соколов и Григорий, наконец, пришли в себя. Русаков замер. Его лицо побелело. Он смотрел на прозрачную стену расширенными глазами.

— Матушка?.. — прошептал он, едва шевеля губами.

Женщина метнула в его сторону непонимающий, блуждающий взгляд.

— Кто ты? Не мешай мне!

Григорий сделал шаг вперёд, его голос дрожал от подавленных слёз:

— Мама, это я... твой сын. Неужели ты совсем не помнишь меня? Зачем убиваешь Ольгу, как до этого убила Лизу? Посмотри на неё, она же живая!

Призрак долго всматривался в мужчину. Её облик то истончался, почти исчезая, то вспыхивал с новой силой.

— Сын... — наконец выдохнула она, словно с трудом вспоминая это слово.

Пока длились эти душещипательные семейные разборки, я снова метнулась к саквояжу, мельком взглянув на Ольгу. Её дыхание было едва заметным, поверхностным, но она всё ещё была здесь. Я схватила шкатулку и архивные булавки для изгнания, но мою

— Она не сущность, Полина, — твёрдо сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Нельзя её так... шкатулкой. Душа уйти должна. Упокоится сама.

— Что же делать? — я чувствовала, как паника подступает к горлу.

Бурят на секунду задумался, а затем принюхался ко мне.

— Корень Авдотьи? — спросил он, и я кивнула. — Отломи кусок, положи Ольге в рот. Это вернёт ей силы, привяжет к телу. А с духом... с духом говорить надо. Обещать защиту ребёнку. Нет ничего сильнее материнского оберега. Только вот всё помутилось у неё от горя. Забыла она, как оберегать живое от зла. Проклятье старухи наложилось на её любовь, и она теперь не понимает, что убивает. Спасти хочет, забрав к себе.

— Григорий Захарович! — мой голос прозвучал резко, разбивая стеклянный звон призрачного наваждения. — Помогите своей матери! Говорите с ней! Она не понимает нас. Только боль свою чувствует...

Русаков вздрогнул и снова сделал шаг вперёд, протягивая руку, но не решаясь коснуться ледяной преграды.

— Мама... — голос мужчины сорвался, превратившись в хрип. — Посмотри на меня. Это я, Гриша. Твой маленький Гриша, которому ты пела про синюю птицу... Помнишь? У старого пруда, где цвели кувшинки... Ты обещала, что мы всегда будем вместе в этом доме. Но ушла... И оставила меня здесь одного.

Призрак женщины замер. Её лихорадочные движения прекратились, она медленно повернула голову к сыну. В её глазах, полных потустороннего тумана, на мгновение промелькнула искра узнавания, смешанная с невыносимым страданием.

— Гришенька?.. — прошелестела она, и этот звук был похож на шуршание сухих листьев. — Мой мальчик... Ты стал таким большим... Но здесь опасно. Марфа... она заберёт вас. Она выпьет ваши души, как выпила мою. Я должна спасти Оленьку. Лиза уже со мной, ей спокойно и больше не страшно...

— Нет, мама, послушай! — Григорий упал на колени перед кроватью сестры, одной рукой сжимая её безжизненную ладонь, а другую протягивая к призраку. — Не забирай её! Умоляю тебя, не лишай меня сестры. Ты думаешь, что спасаешь. Но ты убиваешь дочь прямо сейчас! Мы защитим её. Я клянусь тебе памятью отца и Лизы. Я больше не позволю бабушке властвовать над нами. Я вырос, мама. И смогу уберечь Ольгу здесь, на земле.

Я видела, как по щекам этого сурового, закрытого мужчины покатились слёзы. В этот момент он не был дворянином или хозяином положения. Это был просто осиротевший ребёнок, который так и не выплакал своё горе.

Пока он говорил, я быстро отломила кусочек корня Авдотьи. Его запах теперь казался мне самым живым и правильным ароматом в этом доме. Я осторожно разжала губы Ольги и положила горькую щепу ей на язык.

— Глотай, родная... живи, — шептала я, чувствуя, как от пальцев Жаргала, лежащих на моём плече, исходит ровное, уверенное тепло.

Затем я подняла взгляд на призрачную женщину.

— Посмотрите на меня! — властно произнесла я, вкладывая в слова всю силу православной веры и своего дара Стражницы. — Я — Полина Туманова. Та, кто видит скрытое и исправляет кривое. Даю вам слово: я остановлю проклятье Марфы. Мы найдём способ разорвать эти цепи. Ваша жертва не должна быть напрасной. Оставьте Ольгу нам. Дайте ей шанс прожить ту жизнь, которую отняли у вас. Любовь не должна убивать, она должна давать силы бороться!

Призрак матери задрожал. Её облик начал двоиться, то становясь чётким, почти осязаемым, то рассыпаясь на тысячи серебристых искр. Она переводила взгляд с меня на плачущего сына. И в её чертах проступало осознание того ужаса, который она чуть не совершила.

— Защити её... — выдохнула она, и в этом выдохе уже не было холода могилы, лишь бесконечная материнская мольба. — Обещай...

— Обещаю, — твёрдо ответила я.

Стена завибрировала. Призрачный свет начал меркнуть, медленно втягиваясь обратно в камень. Фигура женщины таяла, становясь прозрачной дымкой, пока окончательно не растворилась в воздухе. В ту же секунду Ольга на кровати судорожно вздохнула, и её ресницы дрогнули. Золотистая нить жизни, едва не оборвавшаяся минуту назад, вспыхнула ярче и надёжно закрепилась на груди девушки.

Морок исчез. В комнате стало пронзительно тихо. Лишь было слышно частое прерывистое дыхание Григория.

Глава 23

Рассвет за окнами спальни ещё не наступил, но удушливая тьма, казавшаяся бесконечной, начала рассеиваться. Морок истаял, оставив после себя лишь лёгкий запах озона. Стены дома Русаковых снова стали просто камнем и деревом, скрыв за собой призрачные видения иного мира.

Мы медленно приходили в себя, словно выныривали с большой глубины. Первым зашевелился Жаргал: он тяжело выдохнул и отнял руки от моих плеч, его лицо было бледным, но взгляд оставался ясным. Соколов, напротив, выглядел совершенно оглушённым и судорожно поправил мундир, стараясь вернуть себе служебную строгость.

В тишине комнаты раздался слабый шорох простыней. Ольга открыла глаза. Взгляд девушки, ещё затуманенный недавним сном, медленно скользил по нашим лицам. Она приподнялась на локтях, и на щеках сестры камергера проступил слабый, едва заметный румянец.

— Гришенька, братец... Что случилось? — её голос был тихим. — Ох, у меня так болит голова... и во рту какая-то невозможная горечь. Откуда здесь все эти люди? У меня снова был приступ?

Она обвела комнату недоумённым взглядом и вдруг, заметив застывшего у изножья кровати подполковника, вскрикнула от неожиданности. Смущение мгновенно окрасило лицо Оленьки, и она порывисто натянула одеяло до самого подбородка, пряча ночную сорочку.

— Арсений Николаевич? Вы... вы здесь? В такой час?

Я мысленно усмехнулась. Реакция Ольги была красноречивее любых слов. Похоже, мой начальник был вхож в этот дом и ранее. Подполковник Соколов внезапно залился густой краской, которая дошла до самых корней волос. Он неловко поклонился, едва не задев эфесом сабли столик с лекарствами.

— Оленька, душа моя, — выдохнул Русаков. Мужчина буквально рухнул на край кровати, осторожно перехватывая тонкие пальцы сестры своими ладонями. Григорий прижал руку Ольги к губам, согревая своим дыханием. Он будто ещё боялся, что она может обратиться в видение.

Камергер обернулся ко мне, и в его глазах я увидела немую безграничную благодарность.

— Познакомься, дорогая, это Полина Андреевна, вдова Александра Николаевича Туманова. Вы не были знакомы ранее. Полина Андреевна долгое время жила в своём имении под Лугой, восстанавливая здоровье после тяжкой болезни. Она привезла с собой то редкое средство, которое поставило её на ноги. Госпожа Туманова с радостью поделилась рецептом с нами и... спасла тебя.

Девушка распахнула глаза, и я в очередной раз невольно залюбовалась чертами Ольги Захаровны Русаковой. В слабом свете газовых ламп её изумрудные глаза в обрамлении огненно-рыжих локонов казались драгоценными камнями на фоне алебастрово-белой кожи.

Ольга медленно протянула мне свободную руку.

— Ваше высокородие... Благодарю вас за помощь, — прошептала она слабым голосом, и в нём зазвучала искренняя теплота. — Но как же так? Неужели действительно нашлось верное лекарство? Мой бедный братец искал его по всему свету, посылал запросы в Париж и Вену. А оно, оказывается, было совсем рядом, в наших краях... Я чувствую, что мне значительно легче. Дышать стало так просто, словно камень сняли с груди. Только вот память... она как в тумане.

Девушка на мгновение замолчала, глядя куда-то сквозь нас, и на губах красавицы появилась лёгкая, удивительно прекрасная улыбка.

— Знаешь, Гриша, пока я спала, мне снились матушка и Лизонька. Они стояли так близко на залитом солнцем лугу и махали мне рукой. Сон был такой чудесный, совсем не похожий на те кошмары, что мучили меня раньше. Мама подошла ко мне, поцеловала в лоб и сказала, что теперь я в надёжных руках. И ты тоже, Гриша. Она так и сказала, что мы теперь под защитой. Чтобы это могло значить, как ты думаешь?

Григорий сжал её ладонь крепче, и я видела, как он сглотнул подступивший к горлу ком. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде был уговор: никогда, ни при каких обстоятельствах не рассказывать Ольге о том, как близко она была к краю.

Я лишь слегка кивнула ему в ответ. Некоторые тайны должны оставаться в тени, особенно если они касаются мира мёртвых.

— Это значит, Ольга Захаровна, — мягко проговорила я, подходя ближе к кровати, — что ваша семья наконец-то обрела покой. И теперь ваша задача: беречь это хрупкое равновесие. Отдыхайте. Завтра мир покажется вам ещё ярче.

Тишина, установившаяся в спальне после пробуждения Ольги, продержалась недолго. Её разбили не радостные возгласы, а быстрый неритмичный топот, доносившийся из глубины коридора. Голоса, сначала приглушённые, становились всё громче, в них звенела паника. Та самая, что охватывает большой дом, когда привычный порядок рушится в одночасье.

Двери спальни распахнулись, и на пороге возник тот самый старик-слуга, что встречал нас у входа. Его ливрея была расстёгнута, а лицо застыло в маске суеверного ужаса.

— Григорий Захарович… батюшка! — выдохнул он, хватаясь за косяк, чтобы не упасть. — Ваша бабушка… скончалась. Только что в своих покоях. Упокой, Господи, её грешную душу…

Он осёкся на полуслове, наткнувшись взглядом на живую, осознанно смотрящую на него Ольгу и на наши спокойные лица. Старик перекрестился, словно не веря своим глазам. Смерть старой хозяйки и внезапное исцеление молодой — для простого люда в этом доме связь была очевидной.

В одно мгновение спальня наполнилась суетой. Григорий Захарович, в котором снова проснулся властный хозяин и камергер, резко выпрямился. Его горе по матери и радость за сестру теперь должны были уступить место протоколу и распоряжениям.

— Степан, неси вести приходскому священнику! — скомандовал он, не оборачиваясь. — И вели немедленно прислать сюда горничную для Ольги Захаровны. Живо!

Ольга, ещё слишком слабая для таких известий, снова взволновалась. Её пальцы судорожно сжали край одеяла, а в глазах заметался испуг. Она только что вернулась с того света, и весть о смерти бабки, державшей её в страхе долгие годы, отозвалась в ней нервной дрожью.

Русаков коротко что-то шепнул Соколову. Я уловила лишь несколько слов о «необходимых бумагах» и «сообщении в управу». Затем, ни на кого не глядя, он стремительно вышел из комнаты, ведя за собой слугу. Камергер исчез, оставив нас в обществе испуганной девушки и нарастающего шума в коридорах.

Подполковник Соколов, всё ещё пребывая в замешательстве, но уже взяв себя в руки, отвесил Ольге Захаровне глубокий почтительный поклон.

— Отдыхайте, сударыня. Вам более ничего не грозит, — тихо произнёс он, и в его голосе было столько непритворной нежности, что мне стало неловко при сём присутствовать.

Повернувшись к нам с Жаргалом, он кивнул в сторону выхода, и его лицо мгновенно приняло служебное выражение:

— Полина Андреевна, Жаргал… Прошу вас пройти в кабинет камергера. Нам надлежит дождаться дальнейших распоряжений и оформить всё должным образом. Идёмте.

Мы вышли, оставив Ольгу на попечение вбежавшей в слезах горничной. Я шла по коридору, чувствуя, как корень Авдотьи жжёт язык. Старуха ушла, и вместе с ней завершилась целая эпоха кошмаров этого дома. Но что-то мне подсказывало, что наше участие в деле Русаковых на этом не закончено.

Глава 24

Дверь кабинета закрылась, но эхо суеты в коридорах всё ещё проникало сквозь щели. Там, за порогом, жизнь забурлила испуганными голосами слуг, звоном посуды и торопливыми шагами. Дом и его обитатели пытались осознать, что эпоха Марфы Игнатьевны закончилась.

Арсений Николаевич подошёл к массивному столу и, сняв фуражку, положил её на зелёное сукно. Он выглядел так, будто только что вышел из затяжного боя. Мундир в пыли, в глазах отражение пережитого кошмара. Он повернулся ко мне, и я увидела, как суровое лицо смягчилось.

— Полина Андреевна, — его голос звучал глухо, но отчётливо: — Я должен повиниться перед вами. До этого дня я читал рапорты о девушках-Стражницах с... признаться, с некоторым недоверием. Командиры других групп рассказывали удивительные вещи. Я слушал эти рассказы с изрядной долей скепсиса. Но то, что я увидел сегодня в спальне Ольги Захаровны... Ваша непоколебимая смелость перед лицом того, что не поддаётся логике — ваша сила... Это потрясло меня. Я никогда не видел ничего подобного.

Прислонившись к спинке кресла, я чувствовала, как мелко дрожат пальцы. Корень Авдотьи отдавал последние остатки энергии моему телу.

— Благодарю, Арсений Николаевич, — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал. — Но победа не будет полной, пока мы не поймём истоков тьмы. Скажите мне, как человек, близкий к этой семье... что вам известно о Марфе Игнатьевне? Откуда в бабушке Григория Захаровича взялось столько яда? Почему она так исступлённо, так методично уничтожала жену своего сына и собственных внучек? Это ведь не просто тяжёлый нрав, это какая-то выжженная пустота на месте души.

Соколов собирался ответить, нахмурившись, но тут дверь резко распахнулась. На пороге появился хозяин дома. Он выглядел лет на десять старше, чем прежде.

— Об этом я расскажу сам, — произнёс Григорий сухим голосом, входя в кабинет.

Я невольно выпрямилась, встретившись с тяжёлым взглядом. Русаков обвёл комнату глазами и коротким жестом указал на широкий кожаный диван у стены.

— Присаживайтесь, — сказал он подполковнику. — Нам предстоит долгий разговор, и, боюсь, правда окажется куда страшнее.

Мужчина прошёл

— Вы спрашиваете о моей бабушке Марфе Игнатьевне, — начал он тихим надтреснутым голосом. — В Петербурге её знали как образец добродетели и строгости. Но этот дом... он всегда был её крепостью. Она была из тех женщин, чья любовь не греет, а выжигает всё вокруг, превращая близких в послушных кукол. Мой отец Захар был её единственным сыном. Гордостью и смыслом существования. И когда он, будучи молодым офицером, без памяти влюбился в Марию, мою матушку, в доме разверзся ад.

Камергер замолчал на мгновение, глядя сквозь нас куда-то вглубь десятилетий.

— Мария была из старого дворянского рода, но обедневшего до крайности. У её отца не осталось ничего, кроме чести и связей в свете. Марфа Игнатьевна, обладавшая огромным состоянием и купеческой хваткой своего покойного мужа, считала этот союз мезальянсом. Она кричала, что не допустит «голодранку» к семейным сундукам. Но отец... — Григорий горько усмехнулся, — …он был истинным Русаковым. Вспыльчивым, гордым и непреклонным. Захар Петрович поставил ей ультиматум: либо благословение, либо он записывается в действующую армию, которая как раз готовилась к походу в Венгрию.

Арсений Николаевич, сидевший рядом со мной, понимающе кивнул. Для единственного наследника богатого рода отправиться на подавление восстания в 1849 году под командованием Паскевича означало почти верную гибель или долгие годы лишений.

— Бабушка испугалась, — продолжал мужчина. — Но решающим фактором стала не её любовь к сыну, а вмешательство свыше. Оказалось, что Мария была какой-то седьмой водой на киселе самому императору. Девушку пристроили фрейлиной к Александре Фёдоровне. Её Величество, узнав о несчастной любви своей подопечной, выразила личное желание видеть этот брак. Против воли двора Марфа Игнатьевна пойти не посмела. Она склонила голову, приняла невестку, но в сердце её поселилась чёрная липкая ненависть.

Затаив дыхание, я внимательно слушала. Я видела таких женщин. Они умеют ждать годами, отравляя жизнь окружающим по капле.

— Когда родился я, — голос камергера стал тише, — в доме наступила оттепель. Я был копией отца: тот же взгляд и улыбка. Бабушка души во мне не чаяла, видя продолжение своего «чистого» рода. Она на время оставила матушку в покое. Но потом... потом отец стал всё чаще пропадать в походах и разъездах. Служба, долг, бесконечные смотры.

Григорий Захарович встал и начал мерить кабинет шагами.

— Через несколько лет одна за другой родились две девочки: Лиза и Оленька. Обе пошли в породу матери: тонкие кости, огромные глаза и эти... рыжие волосы. И вот тут началось. Бабушка к тому времени уже начала страдать от странных припадков. Доктора называли это размягчением мозга, но я видел иное. Она часами могла стоять в тени коридора, наблюдая, как сёстры играют. Марфа шептала, что это «чужая кровь», что рыжина — это знак позора, пришедший из обедневшего рода Марии. Она видела в них угрозу и отражение той самой женщины, которую ей навязали против воли.

Он резко остановился перед нами, лицо исказилось от боли.

— Пока отец был жив, бабушка сдерживалась. Но когда пришла весть о его кончине, в одном из пограничных столкновений, плотину прорвало: она буквально заела безутешную вдову упрёками, лишила права голоса в собственном доме, довела до чахотки. А когда матушки не стало, принялась за внучек. Она верила, что «очищает» род Русаковых от скверны. И называла это «жидкой кровью», «гнилью», которую в дом принесла невестка.

Вернувшись к бюро, граф снова сделал большой глоток и закашлялся. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он поставил стакан и продолжил:

— Когда мама умирала, бабка превратилась в сущее чудовище. Она заперла двери её покоев. Как сейчас помню: приехал священник для соборования. Марфа Игнатьевна сама вышла на крыльцо и, глядя в глаза, сказала, что в доме нет умирающих, а есть лишь «очищающаяся плоть», не впустив его, Полина Андреевна! Матушка умерла в муках, в бреду, так и не причастившись. Говорят, перед самым концом она звала дочерей и шептала: «Идите ко мне. Там, за гранью, вам не будет страшно от злых глаз. Там я вас спрячу.».

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Неупокоенная душа матери, лишённая последнего церковного утешения, и её «призыв»... Вот что стало якорем для того ужаса, что мы видели.

— Но самое страшное началось после похорон, — Григорий Захарович закрыл глаза. — Марфа окончательно повредилась умом. Она считала, что девочки унаследовали «материнскую немочь». И начала действовать. Заказывала в глухих монастырях заупокойные службы... по живым внучкам. Сорокоусты за упокой сестёр. Я считал это сумасшествием, пока не погибла Лиза.

В кабинете установилась гнетущая тишина. Суета в коридоре за дверью теперь казалась чем-то далёким и неважным по сравнению с этой безмолвной трагедией.

— А затем я узнал про Стражниц от обер-прокурора, — Григорий посмотрел прямо на меня. — Я искал возможность защитить Ольгу, когда она стала пропадать по ночам, так же как и старшая. Марфу Игнатьевну разбил паралич, и она перестала говорить. Но сейчас я понимаю одно. Старуха открыла ворота в мир теней своими обрядами.

Арсений Николаевич резко встал, его лицо было бледным от ярости.

— Это... это же духовное детоубийство, Григорий Захарович! Как вы могли это допустить?

Русаков лишь горько усмехнулся:

— Я был ребёнком, Арсений. А понял, когда вырос. Но было уже поздно. И вот сегодня... сегодня она умерла. И я не чувствую скорби.

Григорий замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как в камине треснуло полено. Арсений Николаевич перевёл взгляд с камергера на меня, и я увидела в его глазах немой вопрос.

— Вы понимаете, что это значит? — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Григорий Захарович, ваша бабушка не просто совершала кощунство. Заказывая заупокойные службы по живым детям, она буквально разрывала их связь с миром живых. Марфа вымывала их души из тел, оставляя пустое место.

Я вспомнила тот сладковатый тлетворный запах, что исходил от портрета. Теперь я поняла: это был запах души, которая сгнила задолго до того, как остановилось сердце.

— Она впустила тьму, — продолжила я, чувствуя, как во мне закипает злость. — Но за всё есть цена. Чтобы её собственная плоть не рассыпалась в прах, ей нужен был источник. И она нашла его в Ольге. Ваша бабушка не просто ненавидела внучку... Она превратила её в свой личный алтарь, из которого по капле пила жизнь. Старуха оставалась «живой» только потому, что Ольга угасала.

Подполковник побледнел, его пальцы судорожно сжали эфес

— Так вот почему Ольга Захаровна таяла на глазах... — прошептал он.

— И ваша мать, — я посмотрела на Григория, — та самая Мария, которую здесь презирали, видела это из-за грани. Её приход — это была отчаянная, страшная попытка матери спасти своё дитя. Она не хотела забрать Ольгу в могилу от злости. Она хотела успеть вырвать её из зубов этой живой покойницы, пока та не выпила дочь до дна. Это была битва двух мёртвых за одну живую душу. И мне почему-то кажется, — я на мгновение замерла, вспоминая тяжёлое ощущение, преследовавшее меня в коридорах, — что смерть бренного тела ничего не меняет.

В этот момент Жаргал, до этого безмолвно стоявший в тени портьер, вдруг шагнул в круг света.

— Полина Андреевна истину говорит, — его голос прозвучал низко, с утробной вибрацией. — Старуха и мёртвая не успокоится. Она как клещ: голова отвалилась, а челюсти в плоти остались. Смерть для таких не конец, а просто смена обличия.

Он кивнул в сторону закрытых дверей кабинета, за которыми в глубине тёмного зала висел массивный портрет Марфы Игнатьевны.

— Тот лик, что в зале... Через него она за всеми вами присматривала, когда в покоях обездвиженная лежала. Это её око в мир живых было. Дом чистить надо, до самого основания, каждый угол выжигать. А холст — в огонь. В пепел. Иначе она по этой нити обратно в дом вползёт.

Я видела, как Арсений Николаевич изменился в лице. Григорий Захарович же выглядел так, будто почва снова уходит у него из-под ног.

Глава 25

Внимательно наблюдая за камергером, я замечала каждую тень, пробегающую по его лицу. В его рассказе о покойном муже Марфы Игнатьевны промелькнуло слово «купец», и в моей голове сложилась картина. — Ваше превосходительство, — мой голос прозвучал мягко, — позвольте предположить... Марфа Игнатьевна так яростно оберегала чистоту вашего рода именно потому, что величие было куплено и выслужено? Ведь графский титул, как я понимаю, это заслуга вашего отца, Захара Петровича. Его доблести на поле боя. А до этого... была лишь купеческая хватка её мужа и огромные капиталы, которые не давали ей пропуска в высший свет?

Я видела, как мои слова попали в самую цель. Григорий Захарович медленно поднял на меня глаза, и в них отразилось тягостное признание. Он тяжело опустился в кресло, словно груз прошлого, наконец, придавил его к земле. — Вы удивительно проницательны, Полина Андреевна, — начал он тихим надтреснутым голосом, и в этом признании я почувствовала странное облегчение. — Мой дед Пётр Русаков был купцом первой гильдии. Из тех, кто начинал с лотка, а закончил миллионными оборотами и постройкой церквей. Он был человеком широкой души, но страшным в своём гневе. А бабушка Марфа... была дочерью такого же «железного» заводчика. Они пробили нам дорогу в свет золотом и мозолями, но этого ей было мало. Власть застилала глаза. Марфа Игнатьевна хотела, чтобы наша семья была не просто богата, а «белее снега» в глазах аристократии. Дедушка сделал всё, чтобы дать сыну блестящее образование. Но всего остального мой отец добился сам. Император пожаловал Захару Петровичу дворянское достоинство и высокий титул графа. За истинную воинскую доблесть, успешные кампании и неоценимую помощь государству его наделили правами человека, входящего в элиту, но...

Мужчина тяжело вздохнул, и я заметила, как дрогнули его пальцы, сильнее сжавшие кожаный подлокотник кресла. — С одной стороны, я горжусь своими предками, — начал он тихим надтреснутым голосом. — Эта кровь дала мне силы выстоять при дворе, где за спиной всегда шепчутся о «вчерашних лапотниках». Но с другой... эта же купеческая жадность до превосходства сгубила мою мать. Убила Лизу и чуть не лишила меня младшей сестры. Он замолчал, глядя в пустоту перед собой.

В этой тишине голос Жаргала прозвучал неожиданно весомо. — Портрет нужно сжечь, — напомнил он спокойно. — Пока он висит, дом не будет принадлежать живым. Встретившись взглядом со своим помощником, я медленно кивнула. — Он прав, ваше сиятельство, — твёрдо сказала я, обращаясь к Русакову. — Нам нужно избавиться от портрета как можно скорее. И ещё... По поводу Ольги Захаровны. Будет лучше, если мы оградим её сейчас от этого дома. Здесь всё пропитано злобой и вековой тьмой. Она слишком слаба. Вашу сестру нужно увезти отсюда немедленно. Камергер вскинул на меня растерянный взгляд. В его глазах отразилась мучительная работа мысли. — Она... она выдержит дорогу до «Дубков»? Это наше имение под Сестрорецком. — Сколько туда добираться? — коротко спросила я. — К полудню, думаю, будем на месте. Если заложим быстрых лошадей. Я покачала головой. Хмарь за окном не сулила лёгкой прогулки, а состояние Ольги было критическим. — Ваше сиятельство, за окном февраль. Девушка на грани, она не выдержит долгого пути. У меня есть предложение: перевезём её в мою квартиру на Шпалерной. Места там хватит. Главное, у меня будет возможность защитить её лично, если возникнет опасность. К тому же Жаргал будет рядом. Он разбирается в снадобьях и восточной медицине. Его настойки поднимут на ноги любого... — я на мгновение замялась, вспомнив своё непростое утро и ту ясность, которую вернули мне его капли. — Я испытала их действие на себе. Это верное средство. Жаргал выступил вперёд, сложив руки на груди. В его осанке было достоинство человека, знающего цену своим словам. — Истинная правда, — подтвердил он. — Я смогу помочь. Под присмотром Полины Андреевны вашей сестре станет легче.

Русаков замялся. Я видела, как в нём борются аристократическая чопорность и страх за сестру. Перевезти незамужнюю девушку в частную квартиру к вдове... Свет мог бы счесть это верхом неприличия. Но в этот момент в глубине дома что-то глухо и страшно треснуло. По полу кабинета потянуло ледяным сквозняком, хотя окна были плотно закрыты, а массивная люстра над нашими головами едва заметно качнулась, отозвавшись тонким хрустальным звоном.

Этот звук стал последней каплей. Камергер вздрогнул и посмотрел на меня так, словно я была единственным человеком, способным удержать обломки его мира. — К чёрту приличия! — выдохнул он, и в его голосе снова прозвучало чистое отчаяние. — Полина Андреевна, я доверяю сестру, вам. Я сейчас же... поговорю с ней. Она послушает меня. Он стремительно вышел из кабинета, направляясь в покои Оленьки. Я повернулась к подполковнику Соколову, который всё это время хранил молчание.

— Арсений Николаевич, ваш экипаж? — коротко спросила я. — В карете тепло, — кивнул Соколов, доставая часы. — Я ещё ранее распорядился кучеру не гасить жаровню. Вы с Ольгой Захаровной поместитесь там вдвоём. Барышня не успеет замёрзнуть. Доедем быстро: Шпалерная в паре вёрст. — А вы? — я

Камергер вернулся через четверть часа. Вид у него был измождённый, но решительный.

— Ольгу собирают, — глухо произнёс он. — Я решил, что она отправится к вам одна. Без горничной. Полина Андреевна, у вас есть кому за ней присмотреть? В её состоянии...

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство, — ответила я, стараясь сохранить голос ровным. — Моя Евдокия состоит на службе у обер-прокурора. Она из тех, кого учили не задавать лишних вопросов и действовать быстро. Служанка справится.

— Тогда я спокоен. Мне нужно распорядиться запрягать...

Договорить он не успел. Из парадного зала донёсся оглушительный грохот, от которого зазвенели стёкла в книжных шкафах. Мы вскочили и бросились в коридор. Огромный портрет старухи Марфы сорвался с анкеров и лежал на паркете, выгнувшись, словно живое существо. Прибежавшие на шум слуги замерли в дверях.

— Прочь! Уйдите за двери! — властно скомандовала я, осадив их жестом.

Подойдя ближе, я похолодела: глаза Марфы на холсте в багровых отсветах камина вдруг налились адским фосфоресцирующим огнём. Они двигались, следя за нами. Жаргал замер рядом. Его лицо стало каменным.

— Ты видишь, Полина? Сущность всё-таки проросла в ней, — прошептал он. — Просто сжечь не поможет. Придётся запечатывать.

Коротко кивнув, попросила.

— Принеси саквояж. Быстрее!

Жаргал метнулся в кабинет и через мгновение поставил саквояж на небольшой мраморный столик. Мои пальцы сами нашли нужный инструмент: длинную архивную булавку из тёмной стали и шкатулку с двойным дном, в которую мы недавно запечатали «духовника», терзавшего настоятеля.

Я закрыла глаза. Слова древних клятв поднялись из глубины души, и молитва сама сорвалась с губ:

— Светом незримым, словом несказанным, властью, на крови замешанной, заклинаю тебя, тень бесплодная! Оставь плоть земную, оставь мир суетный, в сталь обратись, в плен вечный затворись!

Раздалось яростное шипение, словно на раскалённую плиту плеснули водой. Свечи в зале стали гаснуть одна за другой, погружая нас в багровый сумрак от всполохов огня в камине.

— Жаргал, помогай! — крикнула я.

Бурят встал напротив, сложив ладони, и завёл низкую вибрирующую мантру. Его гортанные звуки сплетались с моими словами, создавая физически ощутимое давление. Портрет на полу затрясся и пошёл волнами. Не теряя ни секунды, я с силой вонзила булавку в то место, где под краской должно было биться сердце старой хозяйки.

Раздался оглушительный нечеловеческий вой. Из-под острия, пачкая золочёную раму, густо хлынула иссиня-чёрная дурно пахнущая кровь.

— Властью, данной мне. Именем Стражницы, что стоит на границе между тьмой и светом! Приказываю: вернись туда, откуда пришло!

Чернота на глазах стала стягиваться к игле, накручиваясь на неё нитями. Портрет бледнел, скукоживался, превращаясь в безжизненную тряпку. Жаргал уже протягивал мне открытую шкатулку. Я с силой вогнала булавку в бархатную подушечку. Выдернула булавку, оставляя темноту в ткани, и с грохотом захлопнула крышку. Схватив ближайший подсвечник, я щедро залила замок и щели горячим воском.

Шкатулка в руках бурята ещё несколько секунд билась, как пойманная птица, а затем затихла.

Сделав шаг к мужчинам, я покачнулась. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Две схватки с нечистью за одни сутки выжали из меня все соки. Жаргал вовремя подхватил меня под локоть.

— Теперь жгите, — выдохнула я, указывая на жалкий остаток холста.

Русаков и подполковник, подавленные увиденным, подхватили раму. Григорий Захарович самолично разбил дерево в щепки и зашвырнул остатки в камин. Огонь жадно вцепился в добычу. В пламени черты Марфы Игнатьевны в последний раз исказились в жуткой гримасе и рассы́пались искрами. Камергер задвинул тяжёлую заслонку. Внутри всё загудело, а где-то глубоко в вытяжке раздался протяжный затихающий вой.

— Вот теперь можно ехать, — Григорий вытер руки тряпкой и кивнул на выход.

У дверей, в тени колонн уже стояла Оленька. Она была похожа на хрупкую фарфоровую куклу: бледная, укутанная в меха, с абсолютно отрешённым взглядом. Горничная поддерживала её под руку.

Спустившись по ступеням парадной, я с наслаждением вдохнула свежий воздух. Удивительно, но ночью, когда мы ехали сюда, вовсю бушевала зима, и снег лепил в стёкла. А теперь утренний сумрак был наполнен первыми ароматами весны. Арсений Николаевич помог девушке забраться в карету. Прежде чем встать на приступку, я обернулась и в последний раз посмотрела на дом. Где только что окончилась земная история женщины, добровольно впустившей в себя тьму.

Я перекрестилась. И, войдя в экипаж, опустилась на сиденье рядом с графиней.

Глава 26

Следующие пять дней прошли в относительном спокойствии. Но то утро, когда мы вернулись на Шпалерную, осталось в памяти до мельчайших подробностей.

Светало. Морозный туман висел над улицами, когда наша измученная процессия ввалилась в прихожую моей квартиры. Воздух в доме казался непривычно тёплым после ледяного дыхания улицы и могильного холода особняка Русаковых.

Евдокия встретила нас у дверей. Окинув цепким взглядом бледную, едва держащуюся на ногах Ольгу, подполковника Соколова с потемневшим от усталости лицом и осунувшегося камергера, она не проронила ни слова. Никаких ахов, вздохов и лишних вопросов: в этом была вся профессиональная суть служанки.

— Устройте барышню в дальней гостевой, там теплее всего, — тихо распорядилась я, снимая пальто. — И как только закончите, Евдокия, сообразите нам крепкого горячего чая и чего-нибудь перекусить. Подайте всё в мой кабинет.

Я кивком указала Соколову и Его Светлости на двери кабинета, приглашая пройти и немного прийти в себя. Мужчины молча подчинились. Их тяжёлые шаги гулко разносились по утренней тишине квартиры.

— И ещё кое-что, — окликнула я служанку, когда та уже уводила Ольгу, бережно поддерживая под локоть. — Как только освободитесь, жду вас в кабинете. Приведите с собой Маняшу.

Евдокия коротко кивнула и скрылась в коридоре с оцепеневшей девушкой.

Жаргал тем временем собирался уйти к себе. Но у самых дверей он остановился и обернулся ко мне. В его тёмных глазах читалась привычная сосредоточенность.

— Полина, мне нужен корень Авдотьи, — негромко произнёс бурят, протягивая раскрытую ладонь. — Я примерно понимаю, как усилить его свойства. Это лекарство гораздо быстрее поможет графине и поставит её на ноги.

Я без колебаний достала заветный корень и вложила в его руку.

Направляясь в кабинет, чувствовала, как с каждым шагом наваливается усталость. Мужчины уже расположились в креслах. Вид у обоих был помятый, но в глазах Арсения Николаевича читалась та самая служебная цепкость, которая не покидала его даже после бессонной ночи.

Сев за стол, я не стала

— Арсений Николаевич, — я посмотрела ему прямо в глаза, — прошу вас поспособствовать тому, чтобы Маняша осталась у меня. После того, через что эта девчушка прошла, она уже не сможет быть просто служанкой в обычном доме. Несчастная увидела изнанку мира и теперь знает, что потустороннее — не сказки. К тому же нагрузка на Евдокию теперь удвоилась. Лишние руки мне не помешают.

Соколов принял бумаги и спрятал их в папку.

— Сегодня же переговорю с Константином Петровичем и испрошу разрешения у обер-прокурора. Думаю, он не откажет.

Григорий Захарович, до этого сидевший неподвижно, подал голос:

— Я тоже не останусь в стороне. Мне всё равно нужно нанести визит Победоносцеву, и я лично замолвлю слово.

— Благодарю, — я слегка склонила голову и перевела взгляд на камергера. — И ещё одно… Ваше превосходительство. Я так понимаю, о событиях сегодняшней ночи в вашем доме мне не нужно упоминать в официальном рапорте?

Мужчина облегчённо и в то же время горько кивнул:

— Да, Полина Андреевна. Ваша помощь была частным случаем, моей личной просьбой. Не сто́ит предавать это огласке в ведомственных бумагах.

— Хорошо. Но, надеюсь, вы не будете против, если я законспектирую всё произошедшее для своего личного архива. Константин Петрович, — я позволила себе слабую ироничную усмешку, — возложил на меня ещё и эту «почётную» должность — быть архивариусом ведомства.

В этот момент дверь тихо отворилась, и вошла Евдокия. На широком серебряном подносе дымился чай в тонком фарфоре. Аромат мясного пирога и ватрушек мгновенно заполнил комнату, напомнив нам всем, что мы не ели целую вечность. Бесшумно расставив всё на столике у дивана, прислуга низко поклонилась и замерла.

— Простите, ваше высокородие... Когда нам с Маней можно будет войти для разговора?

— Минут через десять приходите, — ответила я.

Служанка кивнула и также тихо исчезла за дверью. Я поднялась, чтобы пригласить мужчин к столу, но пол под ногами вдруг предательски качнулся. Видимо, напряжение последних часов и очередной откат после изгнания сущности сказались разом.

Русаков мгновенно оказался рядом и подхватил меня под локоть, не давая упасть.

— Полина Андреевна! Послушайте, нам и так всё ясно, — в его голосе звучала искренняя забота. — Нет никакой надобности мучить себя и разговаривать сейчас со служанками. Можете не беспокоиться о формальностях. Девушку официально переведут к вам на службу, жалованье будет выписано из моих личных средств.

Он мягко, но настойчиво усадил меня обратно.

— Выпейте чаю и немедленно идите отдыхать. Мы с подполковником сами отправимся в ведомство и всё устроим. Я оставляю Ольгу вам со спокойным сердцем. Вижу, что здесь ей действительно помогут прийти в себя. А мне... мне нужно заняться бумагами и подготовкой к похоронам.

Григорий Захарович тяжело вздохнул. И я поняла, что его ждёт не менее мрачный день: теперь предстояло предать земле ту, что едва не погубила их род.

Мужчины поднялись разом. Скрип кожаных кресел прозвучал в тишине кабинета как сигнал к окончанию долгого затянувшегося бдения. Арсений Николаевич привычным жестом поправил мундир. Камергер застегнул пуговицы сюртука, но в его движениях всё ещё сквозила нервная дрожь.

Несмотря на слабость, я всё же встала и пошла провожать мужчин к выходу, чувствуя, как под ногами слегка плывёт пол. В этот момент дверь боковой комнаты отворилась, и в коридор бесшумно, словно тень, скользнул Жаргал.

— Разговаривать с Маняшей будете? — спросил он, обращаясь сразу ко всем нам. Голос его был сух. — Девица на кухне сидит, лица на ней нет, того и гляди, чувств лишится.

Я устало прислонилась к дверному косяку и отрицательно покачала головой.

— Нет, Жаргал, сейчас не будем. У господ к ней вопросов нет. Тем более, Арсений Николаевич обещал всё устроить, чтобы девушка осталась у нас официально. Пусть успокоится.

Бурят медленно кивнул, соглашаясь, но взгляд его оставался колючим.

— Это правильно, — произнёс он, переводя взор на подполковника. — Но я всё же расспросил её, где она жила до этого. Что за барыня на неё такую напасть наслала? Проверить бы, кто эта бывшая нанимательница. Узнать надобно: может, Маня не первый случай.

Соколов, уже взявшийся за ручку входной двери, тут же встрепенулся. Его профессиональный интерес вспыхнул мгновенно, вытесняя сонливость.

— А ведь правда, Полина Андреевна! — воскликнул он, оборачиваясь. — Как же я сразу не сопоставил? Был ведь рапорт... Давеча, буквально вчера его читал. В ведомстве поговаривают о странных смертях в доходных домах у Пяти углов. Находят мёртвых старух, но одеты они в девичьи платья, а некоторые и в кружева, словно на выданье собрались. Видимо, всё-таки нужно допросить вашу спасённую, адрес узнать.

Жаргал на мгновение прикрыл глаза, будто вспоминая услышанное.

— Не надо её лишний раз пугать. Адрес она мне назвала. Говорит, особняк у канала... — он на секунду запнулся, подбирая непривычные названия. — Вторая Рождественская, дом тринадцать, кажется. Я сам могу наведаться туда, вроде как работу поспрашивать или дрова предложить. Только вот город не знаю, заплутаю в этих колодцах.

Соколов энергично закивал.

— Если силы имеются, то поехали с нами прямо сейчас! Заодно познакомлю вас с группой жандармов, которые прикреплены к вам с госпожой Тумановой. Лишним не будете, а дело ждать не станет.

Помощник посмотрел на меня, безмолвно спрашивая разрешения. Я одобряюще кивнула. Внутри шевельнулось чувство облегчения: очень важно, чтобы он как можно скорее адаптировался к Петербургу, завёл свои связи. Мужчина, лишённый дела — это пороховая бочка, особенно если он обладает такой силой, как Жаргал. Без цели они начинают чахнуть, а от бездействия в голову лезет дурное.

— Поезжай, Жаргал, — мягко сказала я. — Познакомься с господами жандармами, осмотрись. Глядишь, и друзей среди них обретёшь, нам сейчас любая дружеская помощь не помешает.

Он коротко кивнул и снова принялся облачаться в пальто. В этот момент из кухонного коридора показалась Евдокия. Из-за её спины, как испуганный зверёк, выглядывала Маняша. Служанка уже переодела девушку: теперь на ней было строгое платье горничной с белоснежным накрахмаленным передником. В этом наряде при свете утра я смогла разглядеть Машу получше. Она оказалась действительно прехорошенькой: правильные черты лица, огромные голубые глаза. Её красота была простой и чистой, как полевой цветок. Увидев в дверях господ, обе торопливо и низко поклонились.

Попрощавшись с подполковником и Русаковым, я закрыла за ними дверь и, наконец, позволила себе выдохнуть.

— Евдокия, я спать, — обессиленно пробормотала я, поворачиваясь к женщинам. — Больше сил нет никаких.

— Всё

Я покачала головой, чувствуя, как перед глазами плывут круги.

— Нет. Только чаю принеси мне в спальню. И я в постель — с ног валюсь. Вы только за Ольгой Захаровной смотрите в оба. Маню рядом посади. Если что-то неладное заметите, тень какая или бредить начнёт, сразу будите меня. Не жалейте и не смотрите, что сплю. Я за графиню сейчас головой отвечаю перед Богом и её братом. Поняли меня?

Евдокия серьёзно кивнула, а Маша лишь судорожно сжала пальцами край передника, преданно глядя на меня. В её глазах я видела тихую благодарность.

Зайдя в спальню, я вдохнула запах чистого белья. Окно было зашторено, создавая уютный полумрак.

Евдокия поставила чашку на прикроватный столик. Я не стала ждать, пока чай остынет, взяла графин и плеснула холодной воды прямо в горячий напиток. Выпила всё в несколько жадных глотков. Чувствуя, как тёплая жидкость проникает в желудок, согревая изнутри и окончательно расслабляя натянутые, как струны, нервы.

Из последних сил я сбросила платье и нырнула под тяжёлое одеяло. Натянула его до самого подбородка, прячась от всего мира. От холода петербургских мостов и жутких воспоминаний о бабке Марфе.

Едва веки сомкнулись, тьма перед глазами стала плотной, бездонной и удивительно милосердной. Сознание соскользнуло в глубокий сон, и последним, что я услышала, было мерное, едва уловимое тиканье часов на стене, отсчитывающих первые минуты моего покоя.

Глава 27

Последующие дни стали настоящим тихим оазисом. После бури, которая встретила меня в первые моменты моего пребывания в Петербурге, это спокойствие казалось почти нереальным. Жаргал теперь редко появлялся дома. Он всё время где-то пропадал вместе с подполковником Соколовым и его группой. Оно и понятно: молодому мужчине, привыкшему к просторам и действию, совершенно не хотелось киснуть у моей юбки в квартире, до краёв наполненной женщинами. В первый же день после своего визита в ведомство он заглянул ко мне вечером и протянул небольшой пузырёк из тёмного стекла. На дне в мутной жидкости виднелись нарезанные кусочки корня Авдотьи.

— Я добавил туда настойку Саган-Дайля, — коротко пояснил он. — Это придаст сил, но не затуманит разум. Давай графине ровно по пять капель на стакан воды дважды в день. Поставит на ноги быстрее, чем снадобье любого столичного лекаря.

Бурят не обманул. Ольга Захаровна стремительно пошла на поправку. Уже к вечеру следующего дня она начала проситься вставать, а румянец больше не покидал её щёк. Оля оказалась удивительно начитанной и тонко чувствующей девушкой. Мы проводили прекрасные вечера в гостиной, обсуждая последние литературные новинки и классику, избегая тем, способных разбередить её раны. Григорий Захарович не давал мне чётких инструкций. Но по тому, как он смотрел на сестру, я поняла: он оберегает её от истинной чёрной подоплёки их семейной трагедии. Лишь на третий день, когда послеобеденное солнце едва пробилось сквозь петербургскую хмарь, моя подопечная вдруг замерла с книгой в руках. Она медленно перекрестилась и тихо, почти шёпотом спросила:

— Полина Андреевна... как вы думаете, бабушку уже похоронили? Я всё молюсь, чтобы её душа нашла упокоение после всего, что она сделала. Вздрогнув, я внимательно вгляделась в лицо подопечной.

— Думаю, что да, Ольга Захаровна. Вы терзаетесь, что не смогли быть на похоронах? Не стоит. В свете знают, что вы были тяжело больны. Это более чем уважительная причина, поэтому никто вас не осудит. Девушка покорно склонила голову, и я увидела, как на тонкие пальцы упали крупные капли слёз.

— Я так благодарна вам, дорогая Полина Андреевна. Бедный мой братец... столько бед на одни плечи. Смерть матушки, Лизы, болезнь бабушки. И вот я... я ведь почти покинула его. Если бы не ваше вмешательство, Григорий точно умер бы от горя. А ведь он так молод. Он и не любил ещё никогда по-настоящему. Ах, как я хочу, чтобы всё наладилось! Сердце сжалось. Я подошла и мягко обняла пытающуюся сдержать слёзы Ольгу за плечи, чувствуя, какая она на самом деле хрупкая.

— Не печальтесь, графиня. Теперь всё будет хорошо. Беда прошла стороной. Она вскинула на меня заплаканные глаза. — Нет-нет, прошу вас, не называйте меня графиней! Давайте оставим эти церемонии. Мне так хочется быть вам подругой. В сёстры я не набиваюсь — никто и никогда не заменит мне Лизоньку... Но, пожалуйста, не отказывайте. Давайте перейдём на «ты»? Я улыбнулась и осторожно вытерла большиим пальцем слезинку с её щеки. Между нами было около десяти лет разницы, но в этот миг мне показалось, что мы ровесницы. Горе и потери уравнивают быстрее любых прожитых лет.

— Я согласна, Оля. Тем более мне в этом огромном городе тоже очень одиноко. Скоро весна, а мне даже не с кем прогуляться по набережной или заглянуть в кондитерскую. Я очень рада твоему предложению. Только больше не плачь, договорились? Оля слабо улыбнулась в ответ, совсем неаристократично шмыгнув носом.

— Надеюсь, скоро нас навестит твой брат, — добавила я, стараясь перевести тему в более спокойное русло. — А может быть, и подполковник Соколов. Всё-таки я состою на службе в ведомстве, и мой начальник не имеет права надолго оставлять своего архивиста без дела.

При упоминании Арсения Николаевича сестра камергера вдруг заметно порозовела, а её взгляд на мгновение стал мечтательным. Я лишь утвердилась в своей догадке: эти двое были далеко не так равнодушны друг к другу. И, видит Бог, после всего пережитого они оба заслуживали этого простого земного тепла.

— Как я тебе завидую, — Оля вздохнула, поправляя кружевную манжету. — Ты можешь заниматься настоящим делом, приносить пользу. Многие вдовы после траура проводят дни в праздности, только и помышляя, как бы поскорее отыскать нового мужа.

Невольно хохотнув, я представила себя в роли охотницы за столичными женихами. — Нет, Оленька. Замуж я больше не собираюсь. По крайней мере, в ближайшие годы уж точно. Графиня удивлённо вскинула брови, в её чистых глазах отразилось искреннее непонимание.

— Ты... ты разве не любила своего мужа, Полина? Я тут же спохватилась. Статус вдовы был моей бронью, и давать в ней трещину было нельзя. Я мгновенно надела на лицо привычную маску светлой грусти.

— Конечно, любила, дорогая. Но прежде всего, я глубоко уважала его. И сейчас даже помыслить не могу о том, чтобы связать себя новыми узами. Сердце всё ещё кровоточит, понимаешь? Так что на данный момент для меня существует только работа. Которой Арсений Николаевич загрузил меня с

— Барыня, там господин подполковник Соколов с визитом-с. Краем глаза я успела заметить, как преобразилась Оля. Она мгновенно выхватила платок, промокнула уголки глаз и короткими точными движениями пощипала себя за щёки, вызывая на них живой румянец. Я едва сдержала улыбку: женская натура брала своё даже после перенесённого потрясения. — Степан, ну отчего же ты держишь барина в дверях? — я поднялась навстречу гостю. — Немедленно проси! Арсений Николаевич вошёл в комнату, принося с собой запах морозного марта. Он выглядел подтянутым, хотя тени под глазами выдавали усталость. Поздоровавшись с нами, он на мгновение дольше положенного задержал взгляд на Ольге Захаровне. Его суровое лицо заметно смягчилось. — Вы сегодня прекрасно выглядите, графиня, — негромко произнёс он, слегка склонив голову. — Рад видеть, что недуг окончательно отступил. Олюшка кокетливо взмахнула длинными ресницами, и в этом жесте уже не было тени той измученной жертвы.

— Благодарю вас, Арсений Николаевич. Ваше внимание лечит не хуже капель Жаргала. Надеюсь, вы принесли нам новости? Похороны... они завершились? Как там мой бедный брат? Боюсь, на него свалился слишком тяжкий груз. Соколов прошёл вглубь комнаты, бережно держа под мышкой папку с документами. — Да, Ольга Захаровна, — ответил он, садясь в предложенное кресло. — Сегодня утром предали земле. Всё прошло чинно, без лишней огласки, как того и желал Григорий Захарович. Брат ваш держится молодцом. Хотя, не скрою: вид у него — человека, сбросившего с плеч пудовую гирю. Теперь, когда формальности соблюдены, нам нужно двигаться дальше. Он повернулся ко мне, и его взгляд снова стал деловым, «служебным». — Полина Андреевна, у нас есть новости из того адреса, что дал Жаргал. Боюсь, Маняша была не единственной потерпевшей от той «доброй» барыни.

Я бросила мимолётный взгляд на командира, а затем на Олю. Между ними висело невысказанное, и я, кашлянув, решила взять инициативу в свои руки. — Арсений Николаевич. Право слово… Давайте не будем утомлять Ольгу Захаровну нашими сухими служебными разговорами, — я мягко улыбнулась, поднимаясь с кресла. — Пройдёмте лучше в кабинет. Там вы всё мне расскажете и покажете, а я смогу сразу по горячим следам внести нужные правки в архивные документы. Соколов, казалось, только сейчас осознал свою оплошность. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Да, вы совершенно правы, Полина Андреевна. Прошу прощения за мою недогадливость. Обернувшись к своей новоиспечённой подруге, я ласково коснулась её руки:

— Дорогая Оля, не скучай. Мы удалимся буквально на пятнадцать минут и вернёмся. Надеюсь, Арсений Николаевич не откажет нам в любезности и соизволит отобедать? А мы как раз почаёвничаем.

Посмотрев внимательно на подполковника, я узрела, каким лихорадочным блеском горели его глаза. И была готова поспорить на что угодно: этот человек не только поглощён работой, но и совершенно забыл о существовании еды. Ольга понимающе кивнула, в её взгляде промелькнула искра благодарности: — Да, конечно. Я буду ждать вас здесь за книгой. Когда за нами закрылись двери кабинета, Соколов удивлённо приподнял бровь и посмотрел на меня с нескрываемым интересом.

— «Дорогая»? «Оля»? Полина Андреевна, признаться, я поражён. Вы удивительно быстро находите путь к сердцам людей. Я лишь нетерпеливо махнула рукой, подходя к столу: — Ольга Захаровна сама предложила мне дружбу, Арсений Николаевич. А я не в том положении, чтобы отказываться от искреннего расположения. Но давайте ближе к делу. Что у вас в папке? И кстати, прежде чем мы начнём... Где постоянно пропадает мой помощник? Мне его катастрофически не хватает. Соколов усмехнулся, раскладывая бумаги.

— На все ваши вопросы у меня есть ответы. Как вы верно заметили при нашем знакомстве, люди в моём отделе обладают весьма скромными специфическими талантами. Но ваш «брат по оружию» оказался настоящей находкой. Его чутьё упростило нам задачу в разы. Жаргал буквально по запаху нашёл тот самый дом. И вот что нам удалось выяснить.

Он вытащил несколько листков с показаниями и понизил голос:

— Хозяйка особняка, барыня в летах, имела молодого мужа. Крайне, знаете ли, боялась постареть и потерять его расположение. Служанки в один голос твердят: съездила она куда-то в глухую область к некой знахарке и вернулась оттуда совершенно другим человеком. Стала злой, лицо вечно недовольное. И тут же приказала привозить ей новых девок из деревень. Мол, городские обленились, подавай ей расторопных и свежих. Привезут ей девицу: та неделю не отслужит, как занемогает. Лицо сереет, руки дрожат, силы уходят, будто из неё жилы тянут. Барыня её за порог: ленивая, негодна. А сама цветёт, морщинки разглаживаются. И требования — одно чуднее другого.

Он отошёл к окну и остановился, глядя на петербургское небо.

— Жаргал в особняк под видом соискателя работы пробрался и узнал главное: как раз в тот час, когда вы Маняшу от напасти освобождали, барыня вскрикнула, за сердце схватилась и упала замертво. К третьему дню схоронили. Лицо её мгновенно в морщинистую кожу усохло, старуха старухой. Присев на край кресла, я почувствовала тяжесть в руках. — Значит, ответный удар... — тихо произнесла я. — Если такая «ответка» прилетает человеку, добровольно впустившему в себя тьму, разве это благо? Может, можно было спасти её душу, если бы она отреклась и успела замолить грех? Соколов резко обернулся, и в его взгляде я увидела суровую прямоту военного. — Некого было спасать, Полина Андреевна. Поздно. Когда человек идёт на такую сделку ради плоти, он перестаёт быть человеком. Там, внутри: пустота, которая только потреблять умеет. Оболочка, сосуд для чужой воли. Барынька эта, когда к ведьме ехала, наверняка знала цену. Продала душу за румянец на щеках. А вы своим светом просто разорвали эту паразитную связь. Она ушла туда, где нет ни Бога, ни ада. В забвение. Я промолчала, обдумывая его слова. В криминалистике всё чётко: есть улика, преступник и есть приговор. В моём новом мире приговор приводил в исполнение сам закон равновесия.

Соколов кивнул, и мы, наконец, погрузились в работу. Но я нет-нет да и прислушивалась к тишине за дверью, где Ольга ждала нас, не подозревая, какие бездны разверзаются совсем рядом с её мирным чтением.

— Кстати, Арсений Николаевич, — добавила я, не поднимая глаз от бумаг, — насчёт обеда я серьёзно. Вы осунулись. И Оленьке будет полезно увидеть, что жизнь продолжается, а защитники отечества имеют отменный аппетит. Он едва заметно улыбнулся, и эта улыбка на мгновение разгладила суровую складку у губ подполковника. — Слушаюсь, Полина Андреевна. Против вашей воли и блеска в

Глава 28

На четвёртый день пребывания Ольги в моей квартире на Шпалерной, у парадного подъезда остановилась карета с гербами. Отчего-то моё сердце замерло и сделало кульбит. Я наблюдала в окно, как на тротуар ступил Григорий Захарович. Его движения, обычно исполненные сановного достоинства, в этот раз казались какими-то заторможенными. А плечи, привыкшие нести груз государственных забот, непривычно поникли.

Когда он вошёл в гостиную, Ольга сидела в кресле у окна. На ней было простое домашнее платье, волосы аккуратно убраны под сеточку, а на коленях лежал томик стихов. Солнечный свет мягко золотил её лицо, и в этом свете она выглядела почти здоровой. Лишь лёгкая бледность напоминала о пережитом.

Григорий замер в дверях. Холёное лицо гостя, привыкшее носить маску придворного бесстрастия, дрогнуло. Он быстро подошёл к сестре, склонился и запечатлел долгий, почти благоговейный поцелуй на её лбу.

— Оленька... — голос прозвучал глухо, с надрывом. — Слава Богу. Поверить не могу, что вижу тебя такой… окрепшей.

Ольга улыбнулась и коснулась его руки тонкой изящной ладонью:

— Жаргал и Полина Андреевна совершили чудо, брат. Мне намного лучше.

Русаков выпрямился, и его взгляд, полный невысказанной благодарности, обратился ко мне.

— Полина Андреевна, — официально произнёс он, — я бесконечно вам обязан. Но прежде чем я позволю себе расслабиться, прошу вас уделить мне время. Нам необходимо переговорить в кабинете.

Молча кивнув, я жестом пригласила Григория за собой. Как только дверь кабинета закрылась, отсекая нас от безмятежности гостиной, Григорий Захарович словно потерял опору. Он не сел, а почти рухнул в кресло, прикрыв на мгновение глаза. Я заняла место напротив, за своим письменным столом, сохраняя положенную дистанцию.

— Если бы вы знали, через что мне пришлось пройти, — выдохнул он, наконец, открыв глаза. В них застыла тень пережитого кошмара.

Я внимательно смотрела на осунувшееся лицо собеседника, ожидая подробностей. Понимая, что похороны такой женщины не могли быть обычными.

— Рассказывайте всё по порядку, ваше превосходительство, — произнесла я ровным спокойным голосом, настраивая его на деловой лад. — Что происходило в доме после того, как мы уехали?

— Это было выше всех моих сил, — начал он, глядя в пространство перед собой. — Когда я вернулся, то сделал всё, как вы велели. Мы начали отчитывание в тот же вечер. Три дня и три ночи над телом бабки Марфы непрерывно читали Псалтырь.

Достав платок, граф вытер лоб, хотя в кабинете было прохладно.

— Чтецы менялись каждые два часа. Молодой дьякон на вторую ночь просто выбежал из комнаты с криком. Клялся, что покойница открывает глаза. Старый монах, которого прислали из Свято-Троицкой лавры, держался дольше всех, но и у него голос сорвался. Он сказал мне: «Тут не смерть, ваше превосходительство, тут что-то смерти не подвластное», — на виске камергера запульсировала жилка.

— Старший иеромонах сказал мне прямо: «Тяжёлая душа, Григорий Захарович. Земля такую не ждёт, а небо не принимает.». Я организовал похороны по второму разряду — всё, как подобает нашему роду. Без излишней пышности, но с полным соблюдением чина. Но даже золото и бархат не могли скрыть того, что происходило в церкви.

— Вы говорите про отпевание? — мягко подтолкнула я его к продолжению.

— Да. Лицо... — Григорий запнулся. — Лицо Марфы Игнатьевны пришлось накрыть «воздухом» — кружевным платом. Я приказал сделать это ещё в доме и запретил поднимать его. Прислуга шепталась, что черты покойницы менялись. В церкви, где стоял гроб, лампадки гасли сами собой. Певчие начинали «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…» и сбивались. А когда священник возгласил «Вечную память», в храме сделалось так холодно, что дыхание вырывалось паром.

Он поднял на меня глаза, и в них отразился страх, который не пристало знать камергеру Двора Его Величества.

— Мы похоронили её на Волковском православном кладбище. Подальше от семейного склепа. Я так решил. Когда гроб опускали в могилу, верёвки натянулись так, будто внизу его кто-то тянул с нечеловеческой силой. Гробовщики едва удержали равновесие. И этот звук... Понимаете, когда упали первые комья, мне на мгновение показалось, что из-под земли раздался не то вздох, не то приглушённый смех. Я стоял там до последнего, пока не насыпали высокий холм и не установили крест. И только тогда я почувствовал, что могу дышать.

Я внимательно слушала, фиксируя каждую деталь. Для него это было избавление от семейного проклятия, для меня — важные данные в архиве аномалий.

— Вы поступили правильно, Григорий Захарович, — произнесла я, сохраняя спокойствие. — Скрыть лицо платком и выбрать отдалённое место — это было самым разумным. Теперь эта связь разорвана. Ольга в безопасности, пока она здесь под моим присмотром. Но стены особняка придётся чистить.

Русаков кивнул, его взгляд стал более сосредоточенным.

— Этим сейчас и занимается ваш бурят. Жаргал... странный он человек, Полина Андреевна. Когда я приехал сегодня утром, он распорядился вынести из покоев Марфы всю старую мебель и сжечь во дворе вместе с личными вещами покойной. Он ходит по комнатам с какой-то дымящейся чашей, поёт гортанные песни и бьёт в маленький бубен, обтянутый кожей. Слуги боятся его до икоты, но я приказал им не вмешиваться. Знаете, после его манипуляций в доме стало как-то... светлее. Исчез этот липкий запах тлена. Как только он закончит очищение и даст сигнал, что в доме безопасно, я заберу сестру обратно. А пока, — он посмотрел на дверь, за которой была Ольга, — я бесконечно благодарен вам за её спасение.

Я медленно кивнула, принимая его слова как должное.

— Не стоит благодарности, Григорий Захарович. Это моя прямая работа, — ровным успокаивающим тоном произнесла я. — Жаргал прекрасно знает своё дело. Уверяю вас, вскоре даже сам воздух в особняке очистится. И ничто больше не будет напоминать вам о том ужасе, который довелось испытать вашей семье.

Я позволила повиснуть короткой паузе, давая ему возможность выдохнуть и сбросить с себя напряжение последних дней.

— А теперь давайте вернёмся к вашей сестре, — голос мой потеплел. — Она очень скучала по вам всё это время. Зато эти дни не прошли даром — мы с Ольгой крепко подружились. Оставайтесь на обед, я сейчас же распоряжусь, чтобы накрывали на стол.

Русаков чуть заметно улыбнулся, словно сама мысль о простом домашнем обеде казалась ему чем-то давно забытым. Однако вместо того, чтобы сразу направиться к двери, он вдруг опустил руку во внутренний карман сюртука и извлёк оттуда плотную пачку банковских ассигнаций.

Увидев деньги, я невольно выпрямилась и нахмурилась:

— Это совершенно лишнее, Григорий Захарович. Ведомство платит мне достаточно, к тому же пенсия моего

Но камергер лишь непреклонным жестом опустил ассигнации на зелёное сукно рабочего стола. Его взгляд стал твёрдым, почти приказным.

— Полина Андреевна, это исключительно на расходы по содержанию моей сестры. И прошу вас, не спорьте со мной, — произнёс он тоном, не терпящим возражений. — К тому же я дал слово выдать жалованье вашей новой работнице Марии на первое время, пока она не оправится и не встанет полностью на службу. С этим, я надеюсь, вы спорить не станете?

Я посмотрела на хрустящие купюры, затем на его упрямое уставшее лицо и поняла, что отказ он воспримет как личное оскорбление. Для него это был единственный понятный способ вернуть контроль над ситуацией и выразить свою признательность.

— Хорошо, — коротко согласилась я.

Русаков облегчённо выдохнул, и его плечи наконец-то расслабились.

— Что же касается вашего любезного предложения, Полина Андреевна... Я согласен. Признаться честно, только сейчас, стоя в вашем кабинете, я впервые за эти несколько дней понял, что толком ничего не ел. Мне будет исключительно приятно побыть в вашем обществе и рядом с сестрой. Давайте уже вернёмся к Оленьке.

* * *

Кабинет Юлиана де Вальмонта дышал холодной, выверенной роскошью. Здесь не было ни единой лишней детали: всё подчинялось строгому порядку, как и сам маркиз. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и в отражении стекла видел, как младший брат, вальяжно раскинувшись в кресле, приложился к горлышку бутылки с красным вином.

Юлиан едва заметно поморщился, не оборачиваясь.

— Зачем ты это делаешь, Нуар? Ты ведь знаешь, что не опьянеешь. Зачем имитировать эту человеческую слабость?

Нуар медленно отнял бутылку от губ. Его лицо, белое до прозрачности, как тончайший фарфор, осталось абсолютно бесстрастным. Он потянулся к шкатулке, достал сигару и, чиркнув спичкой, окутался плотным облаком ароматного дыма.

— Прекрати меня воспитывать, Юлиан, — голос младшего брата прозвучал низко и лениво. — Я прекрасно знаю, что пороки людей меня не берут. Моя кровь слишком чиста для их дешёвого зелья. Просто мне стало невыносимо скучно.

Он выпустил в потолок тонкую струйку дыма, проследил за ней и перевёл взгляд на свои бледные тонкие пальцы.

— Да, я благодарен тебе за воскрешение, брат. Ты вернул меня в этот мир. Но те игрушки, что раньше приносили мне радость, теперь только раздражают. Мы живём слишком скучно в этом сером городе. Мне не хватает охоты. Настоящей, а не этой возни в подворотнях.

Нуар посмотрел на брата, и в его фиалковых глазах на мгновение вспыхнул холодный азарт.

— Души простых людишек перестали приносить мне удовлетворение. Они пресные. В них нет вызова. Мне хочется чего-то особенного. Чего-то, что заставит мою застывшую кровь двигаться быстрее.

Юлиан, наконец, повернулся к брату. Его взгляд стал пронизывающим.

— Ты хочешь особенного? Терпение, Нуар. В Петербурге есть души, за которыми сто́ит поохотиться. И одна из них совсем недавно проявила себя.

— Кто она? — младший моментально собрался, отставив бутылку в сторону. Во взгляде, ещё мгновение назад пустом и скучающем, проснулся опасный хищнический интерес. — Qui est cette perle?* Женщина, которой удалось привлечь твоё внимание, Юлиан?

Старший брат медленно покачал своей абсолютно белой головой и снова вернулся к пейзажу в окне, за которым сгущались петербургские сумерки.

— Этого я тебе пока не скажу, — его голос звучал мягко, но в этой мягкости чувствовался холод. — Elle est à moi. И хотя мы с тобой давно заключили уговор: не трогать игрушки друг друга, я всё же опасаюсь, Нуар.

Юлиан обернулся. Его бледное лицо, лишённое малейшего изъяна, казалось нереальным.

— Я опасаюсь, что твоя страсть к охоте возьмёт верх над благоразумием. Ты ведь не умеешь вовремя остановиться, когда чувствуешь запах крови или сильной души. Брат, ты просто сорвёшься и своим нетерпением разрушишь мой замысел. А эта партия требует идеальной тишины.

Нуар усмехнулся, обнажив ровные белые зубы, и выпустил вверх ровное кольцо дыма.

— Ты слишком плохого мнения о моей выдержке, mon frère. Но если она так хороша, как ты намекаешь... То я не настаиваю. Искушение может стать невыносимым.

— Мне нужно, чтобы она пришла сама, — отрезал Юлиан. — Добровольно, шаг за шагом, ведо́мая собственным любопытством и долгом. Женщина должна переступить порог этого дома без принуждения. Так что держи свой азарт в узде. Твоё время ещё придет. Но эта душа... Эта душа требует тонкой игры. Ты меня понял, mon cher?

Нуар де Вальмонт промолчал и лишь сильнее затянулся сигарой. В его прищуренных глазах всё ещё читался недобрый азарт. Он ненавидел ждать, но Юлиан всегда умел находить самую изысканную дичь. И если эта женщина стоила такого сложного сценария, он готов подождать... пока.

* * *

Qui est cette perle? (фр.) — Кто эта жемчужина?

Elle est à moi. (фр.) — Она моя.

mon frère. (фр.) — мой брат.

mon cher (фр.) — мой дорогой.

Глава 29

Последующие несколько дней тянулись в непривычном, почти тягостном спокойствии. В ведомстве про меня словно забыли. Никаких новых поручений не поступало. Даже вечно занятой Арсений Николаевич заглядывал лишь с короткими визитами вежливости. Он справлялся о нашем здоровье, приносил свежие новости и неизменные коробочки с нежнейшим миндальным печеньем и засахаренными фиалками из модной кондитерской «Вольф и Беранже».

В такие моменты Соколов задерживался на добрых полчаса, чтобы пристойно отпить чаю. Я замечала, как светлеет лицо Ольги при его появлении, и всякий раз находила благовидный предлог, чтобы покинуть гостиную. Ссылалась на недописанное письмо или мигрень, я оставляла их наедине. Возвращаясь, неизменно ловила на себе мимолётный, но бесконечно благодарный взгляд Его благородия. Подполковник вскорости откланивался, унося с собой шлейф аромата дорогих сигар и казённой строгости. Дни снова становились пресными, однообразными, похожими один на другой.

Если, конечно, не считать моих вылазок по мебельным лавкам. Обойдя несколько, я пыталась объяснить столярам, какая именно конструкция ящиков мне нужна для систематизации архива. Но натыкалась лишь на непонимающие взгляды. Помогла Оленька. Она посоветовала заглянуть в мебельный магазин Гамбса. Именно там, среди изысканных гарнитуров, я нашла то, что искала: строгие дубовые модули, идеально подходящие для моей будущей картотеки. Заказав доставку на Шпалерную, я почувствовала первое за долгое время удовлетворение.

Был и ещё один примечательный эпизод. Официальное знакомство с группой жандармов, прикреплённых ко мне для охраны и особых поручений. Подполковник представил их мне, когда я в сопровождении Жаргала наведалась в ведомство, чтобы получить разъяснение по одному делу: несколько листов в папке отсутствовало, и я надеялась получить помощь от своего командира.

Пятеро мужчин

— Позвольте представить, Полина Андреевна, — официально произнёс Соколов. — Ваши люди, входящие в группу.

Они представлялись по очереди, чётко называя чины и фамилии, а я, вопреки этикету, дотошно выспрашивала у каждого об их способностях. В моём деле нужно точно знать, на что «годен инструмент».

— Ваше высокородие, — выступил вперёд первый, крепко сбитый детина с кулаками размером с добрую тыкву, — унтер-офицер Сидор Потапов. Обо мне слава простая: пуля не берёт, отскакивает ровно горох от стенки. Коли стрелять начнут, вы за мою спину вставайте, не прогадаете.

Вторым был щуплый, невзрачный ефрейтор с бегающими глазами.

— Алексей Сомов, — представился он, нервно потирая руки. — Я, госпожа Туманова, тайники да схроны кожей чую. Ни одно двойное дно или фальшивая стена от меня не укроются. Если в доме вещь какая с умыслом припрятана, то сразу так ладони гореть начинают, что хоть в снег суй.

Рядом с Сомовым стоял рядовой Илья Кольцов, бледный юноша с лихорадочным блеском в глазах.

— Стоит нечисти или ведьме какой ко мне на версту приблизиться, у меня зубы ныть начинают нестерпимо, — прошептал он. — Чем ближе зло, тем сильнее боль. Живой колокол я, Ваше высокородие.

Четвёртый, фельдфебель Степан Разин — тёзка знаменитого бунтаря, что вызывало иронию — обладал странным даром «тяжёлого слова»: если он приказывал стоять, человек буквально врастал в землю, теряя волю к движению. А пятый, молчаливый ефрейтор Пётр Лукин, умел наводить «морок невнимания». Мог пройти мимо любого часового, и тот бы его в упор не заметил.

Запомнив каждого и выразив своё восхищение их способностями, я попрощалась с ними и вернулась к своим делам. Теперь, когда ящики из магазина доставили, кабинет преобразился. Степан принёс тонкие деревянные дощечки, на которых я собственноручно вывела чёрной краской подвиды: «Родовые проклятия», «Сущности низшего порядка», «Медиумные искажения». Я установила коробы в пазы новых шкафов у стены, и вид этой упорядоченности наполнил меня спокойствием.

Я сидела за столом, пытаясь вникнуть в архивные бумаги. Со всеми этими событиями никак не удавалось полностью погрузиться в процесс, но сегодня я была твёрдо намерена разобрать всё по категориям. В планах было закончить отчёт по делу Русаковых. Я обещала Григорию Захаровичу сохранить подробности в тайне, но зафиксировать всё в личной картотеке была просто обязана.

Дверь скрипнула. Продолжая писать, делала вид, что ничего не замечаю. Это в очередной раз заглянула Маша. Я вздохнула, чувствуя, как внутри шевелится раздражение, но сдержалась. Девушка после своего спасения считала, что обязана по гроб жизни, и буквально ходила за мной по пятам. Мне даже пришлось привлечь Евдокию, чтобы та загрузила подопечную работой. Но Маняша оказалась невероятно расторопной. Она схватывала всё на лету, дело в руках спорилось. И уже через полчаса снова была у моего порога.

— Барыня Полина Андреевна, — шептала она, заглядывая в кабинет, — не надобно ли чего? Может, чернил подлить или перья починить?

— Иди занимайся делом, — не оборачиваясь, отвечала я.

— Так всё переделала уже, — отвечала она с деревенской простотой, прислоняясь к косяку. — Евдокия Петровна вон ворчит, что я больно шустрая. А мне всё за вами присмотреть охота, чтобы не занедужили от бумаг-то этих страшных…

Такая забота вызывала улыбку и раздражение. Давно меня так назойливо не опекали. Единственным моим спасением были вечера с Ольгой. Её Мария ужасно стеснялась, почитая за «настоящую графинюшку». А когда появлялся Жаргал, она и вовсе, потупив взгляд, бочком улепётывала в людскую.

— Маша, что опять? — обернулась я, услышав знакомое топтание.

Девчонка тут же расплылась в озорной улыбке, отчего её вздёрнутый носик в веснушках мило сморщился.

— Барынька Полина Андреевна! Евдокия такую кулебяку испекла с рыбой, аж ум затуманивается. Принести вам кусочек с чайком? Ольга Захаровна уже отведала и в гостиной отдыхают возле камина с книжкой новой. Видать, интересно там... Я спросила, когда постель готовить, так она и не ответила, зачиталась видать. Да и вы всё в бумагах... Вон какая бледная. Покушать вам надобно.

Я прикрыла глаза. Какая непосредственность!

— Маняша, я работаю. Мне некогда. Как закончу, покличу тебя. Пожалуйста, не мешай.

Маша всплеснула руками, искренне удивляясь:

— Да разве ж это работа: в буквы смотреть? Это только мужчинам всё знать надобно. А барышням: вон как графине, книжки любовные читать да глаза мечтательно закатывать...

Глубоко вдохнув, я приготовилась позвать Евдокию и попросить её избавить меня от этой наивной заботы. Но в этот момент в прихожей раздался стук входной двери.

Маняша выглянула в коридор, испуганно пискнула и зашептала:

— Барин Жаргал пришёл! Ой, пойду я... Боюсь я его. Как глянет своими тёмными глазами, так у меня душа в пятки. Оно и понимаю, что добрый человек ваш инородец, но всё одно — страсть как боязно. Сурьёзный он мужчина.

Она исчезла мгновенно. Через минуту в дверях показался Жаргал. Его лицо, как всегда, не выражало лишних эмоций, но в руках он держал запечатанный конверт из плотной бумаги.

— От Григория Захаровича, — коротко произнёс он. — Просил передать лично в руки.

Помощник протянул мне конверт. Бумага была дорогой, плотной, а почерк — размашистым и уверенным, мужским. Я почувствовала, как сердце пропустило удар.

«Милостивая государыня Полина Андреевна, — писал Русаков. — Моя благодарность Вам не знает границ: боюсь, что бумага не передаст и сотой доли того, что я испытываю. Прошу Вас, подготовьте Ольгу Захаровну. Десятого числа я приеду забрать сестру. Ближе к ночи, чтобы не привлекать лишнего любопытства и досужих языков. Надеюсь на Ваше понимание и... на скорую встречу.».

Я перечитала последние строки дважды. «Надеюсь на скорую встречу.». В этих словах, простых на первый взгляд, сквозило нечто большее, чем простая вежливость. Между строк читалось его присутствие: пронзительный взгляд изумрудных глаз, тепло руки, когда он помогал мне выйти из экипажа.

— Его превосходительство просил передать, что всё будет исполнено точно в срок, — добавил Жаргал, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Как ты, Полина? Твои глаза говорят, что ты не отдыхала.

Аккуратно сложив письмо, я почувствовала, как кончики пальцев едва заметно покалывает.

— Я в порядке, Жаргал. Просто... работы много. И, кажется, Маняша права: мне действительно сто́ит выпить чаю. Ужинать будешь? Составишь мне компанию? Я сейчас распоряжусь.

Бурят едва заметно улыбнулся и качнул головой:

— Я сам. Сейчас переоденусь и попрошу Евдокию накрыть в малой столовой.

Через четверть часа мы уже сидели за столом. Жаргал умылся, облачился в домашнюю одежду и выглядел посвежевшим. Я с удовольствием слушала его неторопливый рассказ о нашей группе жандармов. Их совместной

Отставив пустую чашку, Жаргал посмотрел мне прямо в глаза, и его голос стал серьёзным.

— Графине можно ехать, Полина. Я всё сделал. Там даже духу не осталось от той старухи Марфы. Дом чист, как степь после ливня.

Я облегчённо выдохнула, чувствуя, как гора свалилась с плеч.

— Спасибо, брат, — тихо сказала я.

Бурят на мгновение замер, словно это слово — «брат» — коснулось чего-то глубоко внутри него. Затем он медленно выпрямился, сложил ладони в ритуальном буддийском жесте у груди и почтительно поклонился мне. В этом жесте было признание равенства и той неразрывной связи, что закрепилась между нами после прибытия в этот огромный и опасный город на Неве.

Глава 30

Десятого марта, когда весенние сумерки окончательно поглотили петербургские улицы, мы собрали вещи Оленьки. В назначенный час тишину дома нарушила резкая трель механического звонка. Евдокия с достоинством прошествовала в прихожую, и вскоре в дверях гостиной показался Григорий Захарович в сопровождении подполковника Соколова. Мужчины приветствовали нас. Оля, сделав изящный реверанс в сторону Арсения Николаевича, сразу же повернулась к брату: — Гриша, как же я соскучилась по дому! В гостях у Полины Андреевны мне было чудесно, мы искренне подружились, и мне больно расставаться с ней. Но родные стены манят меня. Она повернулась ко мне, её глаза сияли непривычным светом. Протянув руки, девушка сжала мои ладони: — Дорогая, обещай, что навестишь нас в самое ближайшее время. Твой дом стал для меня не просто лечебницей — он стал моей отдушиной. То, что вы сделали для меня с господином Жаргалом, неоценимо. Не в силах сдержать ответного порыва, я тепло обняла девушку:

— Конечно, Оля. Теперь, когда всё позади, я надеюсь, наши встречи станут доброй традицией. Камергер подошёл ближе, запечатлев целомудренный поцелуй на лбу сестры. Его взгляд, обычно холодный и сосредоточенный, я сейчас почувствовала, как неожиданно мягкое прикосновение. — Это прекрасная мысль, — негромко произнёс он. — Мне отрадно видеть тебя в таком расположении духа, сестрица. И хотя траур по Марфе Игнатьевне не позволяет нам устраивать пышных приёмов, тихий ужин в кругу истинных друзей будет вполне уместен. Тем более, что наш долг перед Полиной Андреевной велик. Оля просияла, глядя на брата с нескрываемым обожанием:

— Спасибо, Гриша! Ты у меня чудесный.

Она ещё раз обернулась ко мне, уже стоя в дверях:

— Как только у брата выдастся свободный вечер, я немедленно пришлю посыльного. Надеюсь на твоё согласие. Прощание вышло стремительным. Степан уже выносил немногочисленные саквояжи графини в парадное. Арсений Николаевич, задержавшись на пороге, коротко поклонился:

— Госпожа Туманова, я лишь помогу Ольге Захаровне расположиться в карете и тотчас вернусь. У меня к вам конфиденциальный разговор.

Кивнув, я пошла за ними, намереваясь проводить гостей до дверей, но Григорий Захарович, пропустив их вперёд, внезапно изменил траекторию. Он шагнул мне навстречу, преграждая путь, и пространство между нами мгновенно сократилось до опасного предела. Я уловила тонкий аромат его одеколона, смешанный с дорогим табаком и морозным воздухом. Прежде чем я успела что-либо сказать, он уверенно, но удивительно бережно накрыл мою ладонь своей. По коже пробежал ток, заставив сердце предательски сбиться с ритма. В полумраке глаза мужчины казались почти чёрными, и во взгляде было куда больше признательности, чем позволял строгий светский этикет.

Мы стояли в тишине затихающей гостиной, и в этот миг время словно замедлилось. В голове всплыл образ Димы, моего несостоявшегося мужа из той, другой жизни. С ним всё было понятно, правильно и... пресно. Я никогда не чувствовала рядом с ним этой безоружности. Этого странного лихорадочного жара, от которого перехватывало дыхание. Именно в это мгновение стало кристально ясно, что любовь к тому человеку всегда была лишь слабым огоньком. Реакция на камергера оказалась похожа на лесной пожар. В сторону которого я стремилась, забыв о самоконтроле. Русаков склонился к моей руке, едва коснувшись кожи губами. Его голос звучал приглушённо и мягко: — Полина, я бесконечно рад, что вы стали Ольге подругой. С тех пор, как не стало Лизы, и она сама занедужила, я не видел сестры такой воодушевлённой. Теперь я верю, что она действительно вернулась к жизни. И в этом ваша заслуга. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, оглушённая близостью этого человека. Заметив моё замешательство, Григорий поспешно, будто боясь спугнуть момент, отпустил мою руку и отступил на шаг, возвращаясь к образу безупречного дворянина. — Полина Андреевна, простите мне мою бестактность, — произнёс он, вновь обретая светскую уверенность. — Но не могли бы вы помочь мне ещё в одном деле? В ближайшую среду в Дворянском собрании состоится закрытый благотворительный аукцион. Это строгое мероприятие. Собранные средства будут направлены в пользу сирот. Ваш и мой траур позволяют нам там присутствовать. Однако протокол требует, чтобы я явился в сопровождении дамы, чья репутация и ум не вызывают сомнений. Я был бы счастлив, если бы вы согласились стать моей спутницей в этот вечер. Также хочу заметить: там будут люди, чьи коллекции могут быть крайне интересны для вашей работы.

Я почувствовала, как внутри отозвалось спокойное, взвешенное согласие. Нельзя вечно прятаться в стенах своей квартиры-крепости, превращаясь в затворницу среди архивов и теней прошлого. Чтобы понять этот город и тех, кто им правит, мне нужно стать частью их мира, пусть даже на один вечер. — Благотворительность — дело достойное, Григорий Захарович. Я с удовольствием приму ваше приглашение, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на то, что сердце бешено колотилось. — Тем более, если речь идёт о помощи приютам. Мне кажется, сейчас самое время начать привыкать к ритму Петербурга. Русаков едва заметно улыбнулся одними уголками губ, но в его глазах промелькнуло явное одобрение. Моя готовность принять правила игры явно пришлась ему по душе. — В таком случае я пришлю за вами экипаж и официальное приглашение, — он коротко кивнул, закрепляя нашу договорённость.

Выйдя в холл, мы снова начали прощаться. Его превосходительство ещё раз коснулся губами моей руки. На этот раз жест был формальным, но взгляд графа задержался на мгновение дольше положенного. Затем он помог Оленьке выйти, и тяжёлая входная дверь на минуту впустила в прихожую сырой петербургский холод, который проникал из

Оставшись в прихожей, я слушала, как стучат по мостовой копыта удаляющегося экипажа Русаковых. Вскоре вернулся мой командир. На его лице уже не было и следа той светской мягкости, с которой он обращался к Ольге. Он выглядел сосредоточенным и предельно серьёзным. — Пройдёмте в кабинет, Полина Андреевна, — негромко произнёс он, жестом указывая на дверь.

Мы вошли в комнату. Подполковник дождался, пока я сяду, но сам остался стоять, заложив руки за спину и глядя в окно на пустую улицу.

— Теперь, когда мы остались одни, я могу говорить открыто, — начал он, наконец, оборачиваясь ко мне. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас хранило печать глубокой озабоченности. — Обратиться к вам, Полина Андреевна, меня попросил мой, так сказать, коллега. Командир группы, которая прикреплена к Татьяне Фёдоровне Ведовской.

Услышав это имя, я невольно выпрямилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Татьяна... Моя современница, женщина, наделённая тем же бременем и даром, что и я. Неужели судьба даёт мне шанс увидеть её? В груди шевельнулось невероятное волнение — смесь профессионального любопытства и чисто человеческого желания найти «своего». Но радость тут же омрачилась воспоминанием: Константин Петрович Победоносцев ясно дал мне понять, что личные встречи Стражниц нежелательны. Равновесие — вещь хрупкая, а столкновение двух сил может породить непредсказуемый резонанс.

Глава 31

«Эх, надо было быть всё-таки поскромнее на том банкете после принятия присяги.» — подумала я с мимолётным сожалением.

Подполковник, не замечая моей внутренней борьбы, продолжил:

— Полковник Родин Александр Васильевич по указке Татьяны Фёдоровны просил вас через меня об одной деликатной услуге. Дело в том, что несколько лет назад его жена исчезла при обстоятельствах, которые иначе как странными не назовёшь. Ничто не предвещало беды. Солнечный день, обыденные заботы... Его жена Ирина уехала к портнихе за новым платьем и просто не вернулась. Словно растворилась в лабиринтах петербургских улиц.

Соколов отошёл от окна и сел напротив, подавшись немного вперёд.

— Александр места себе не находил. Были задействованы все связи, лучшие ищейки города прочесали каждый подвал, каждую сточную канаву. Искали везде, но ни живую, ни мёртвую её так и не удалось отыскать. Прошли годы, боль притупилась, превратившись в глухую тоску. И вот, буквально несколько дней назад, служанка из дома Родина, старая женщина, знавшая хозяйку с юности, увидела пропавшую госпожу в Летнем саду. Она клянётся, что это была именно Ирина. Женщина была одета странно, но на груди у неё была примечательная брошь — старинная работа, единственная в своём роде семейная реликвия Родиных. И ещё... — Арсений Николаевич помедлил. — У жены полковника была одна примечательная черта во внешности: на левом виске совершенно седая прядь. Ещё с самого детства.

Я посмотрела на него с возросшим интересом. Белая прядь? В моём сознании мгновенно всплыл медицинский термин «полиоз» — локальное отсутствие пигмента меланина в волосяных луковицах. Вряд ли Арсений Николаевич знал это слово, а вдаваться в подробности, объясняя этиологию этого явления и отсутствие связи с возрастом, мне сейчас совершенно не хотелось. Это была неоспоримая улика.

— Значит, вы говорите, она пропала несколько лет назад, — задумчиво произнесла я, постукивая пальцами по подлокотнику. — Может быть, всё гораздо прозаичнее? Женщина просто не захотела больше жить с ним, а сил на открытое расставание не хватило? Побег — инсценировка... Петербург — город большой, в нём легко затеряться, если иметь средства и желание.

— Нет, что вы! — почти воскликнул Соколов, и в его голосе прорезалась несвойственная ему эмоциональность. — Они очень любили друг друга. Это был один из тех союзов, которые вызывают у окружающих тихую зависть. Да и госпожа Родина не из тех женщин, что поддаются мимолётным страстям или малодушным порывам. Она была цельной натурой.

— Любопытно, — я прикрыла глаза, анализируя услышанное. — Но чем я могу помочь в этом деле? Разве полиция или ваши... коллеги не могут выследить её, если она действительно в городе? Вы знаете, где она сейчас?

— К сожалению, нет, — Соколов вздохнул, и его плечи чуть поникли. — Полковник Родин в отчаянии обратился к госпоже Ведовской. Он передал ей медальон жены, надеясь, что она, как медиум, сможет указать путь. Но результат оказался двусмысленным. Татьяна Фёдоровна определила, что Ирина жива. Среди мёртвых её нет. Только вот... кое-что она всё же почувствовала. Некую тяжесть, тягучую и тёмную. Госпожа Ведовская предположила, что здесь имеет место проклятие, природа которого ей не вполне ясна. Она посоветовала обратиться именно к вам, учитывая ваш... специфический подход.

Я медленно кивнула, чувствуя, как внутри просыпается азарт исследователя.

— Ну что же, — сказала я, поправляя складки платья. — Я постараюсь помочь. Медальон у вас?

— Да, — ответил подполковник и достал из внутреннего кармана плотный конверт.

Он осторожно вскрыл его и вытряхнул на зелёное сукно стола небольшую вещицу. Это был изящный золотой медальон, покрытый тонкой вязью гравировки. А внутри него на двух овалах — миниатюры мужчины и женщины. Я помедлила секунду, настраиваясь, а затем решительно взяла подвеску в руки. Холод металла мгновенно сменился обжигающей пульсацией. Пространство кабинета качнулось, стены раздвинулись, и я провалилась в чужое яркое воспоминание.

Перед моими глазами стали проноситься образы, сменяя друг друга с калейдоскопической быстротой. Вот молодая женщина, удивительно красивая, с той самой ослепительно-белой прядью на виске. Она смеётся, её глаза сияют счастьем. Она убегает от высокого мужчины в мундире, прячась за берёзами, а солнечные блики играют в её волосах. Это был момент абсолютного счастья.

Но в одно мгновение всё изменилось. Смех оборвался, превратившись в беззвучный крик. Радостные лица перекрыла стена яростного рыжего огня. Жар был настолько реальным, что мне показалось, будто мои собственные лёгкие наполняются дымом. Медальон в пальцах дрогнул и налился нестерпимым, почти физическим жаром. Кожу обожгло, и я, не выдержав, выпустила его из рук.

Вещь со звоном упала на стол. Меня накрыла волна тошноты — обычная расплата за резкое применение дара без должной подготовки. Я молча смотрела на золотую безделушку, а перед глазами всё ещё плясали огненные всполохи. В этом пламени я видела лицо Ирины. Она смотрела на меня умоляющими глазами, лишёнными надежды, но полными боли. Её губы шевелились, и я скорее интуитивно разобрала одно-единственное слово: «Помоги».

Встряхнув головой, чтобы прогнать наваждение, я накрыла медальон салфеткой, словно пытаясь заглушить безмолвный крик. Затем подняла взгляд на Соколова. Он смотрел на меня с нескрываемым беспокойством.

— Татьяна Фёдоровна права, — мой голос слегка дрожал. — Здесь всё очень непросто. Но сейчас, в эту минуту, я не могу сказать вам ничего определённого. Мне нужно поработать над этой вещью.

Подполковник ещё несколько минут сидел неподвижно, глядя на пламя свечи, словно пытаясь разглядеть в нём ответы на свои вопросы. Затем он сдержанно кивнул и встал.

— Благодарю вас, Полина Андреевна. Буду ждать известий.

Он попрощался и вышел. Я слышала, как стихли его шаги и закрылась входная дверь.

Оставшись одна, я медленно потянула за край салфетки. Как только металл открылся, на меня снова обрушились образы, шёпот и чужая боль. Я никогда не считала себя медиумом. Но сейчас, когда эта вещь буквально пыталась говорить со мной, я испытала лёгкий приступ паники. Значит, я могу и так? Неужели границы моих способностей гораздо шире, чем я предполагала?

Это был пугающий, но захватывающий новый опыт. Мои руки всё ещё помнили жар призрачного огня. Нужно было как можно скорее позвать Жаргала. В этом деле явно присутствовал след той древней тёмной мистики, в которой он разбирался лучше любого профессора. Ирина Родина была жива, но то, где она находилась, казалось мне сейчас гораздо более страшным местом, чем могила.

Я смотрела на этот прокля́тый кусок металла, и воздух в кабинете казался наэлектризованным, словно перед грозой. Образы, вызванные прикосновением, всё ещё стояли перед глазами: серые стены, запах плесени и бесконечный давящий шёпот. Ирина Родина не просто исчезла — она была заперта где-то, где само время течёт иначе. И эта белая прядь на виске...

Мои пальцы всё ещё покалывало от «призрачного огня». Если мои способности Стражницы растут так стремительно, мне нужен тот, кто не побоится заглянуть в эту бездну вместе со мной.

Я решительно подошла к шнуру звонка, но замерла. Нет, слуг дёргать не стоит.

— Степан! — позвала я, когда верный слуга проходил мимо моего кабинета. — Попроси Жаргала зайти ко мне... немедленно.

Через несколько минут дверь скрипнула, и в комнату вошёл мой помощник.

— Ты выглядишь так, будто увидела саму Смерть, и она забыла тебя забрать, — негромко произнёс он, останавливаясь у края стола. Его узкие глаза внимательно изучали моё бледное лицо, а затем переместились на медальон, прикрытый салфеткой. — Зачем звала, Полина? Воздух в этой комнате стал слишком тяжёлым.

Я указала на золотую вещицу, не решаясь снова к ней прикоснуться. Рассказав всё, что поведал мне Соколов, я попросила:

— Мне нужно, чтобы ты посмотрел на это своими глазами, Жаргал. Я коснулась его и увидела Ирину Родину. Она жива, но её душа словно заперта в клетке. Соколов ищет женщину с седой прядью, а я нашла портал в чей-то кошмар. Скажи мне, что за сила может удерживать человека годами, не давая ему ни жить, ни умереть?

Бурят медленно протянул руку над медальоном, не касаясь его, словно прощупывал невидимое тепло. Его лицо напряглось, а губы беззвучно зашевелились, шепча слова на непонятном мне языке. Он замер, и стало заметно, как в полумраке кабинета зрачки моего брата расширились, заполняя почти всю радужку. Нас ждало погружение в такую тьму, перед которой меркли даже самые жуткие хроники мистического Петербурга.

Глава 32

Тишина сделалась почти осязаемой. Я видела, как напряглись жилы на шее Жаргала. Его ладонь начала мелко дрожать в нескольких сантиметрах от золотой поверхности медальона. Казалось, вещь сопротивлялась его воле, выплёскивая незримый яд. Наконец напарник резко отдёрнул руку, словно обжёгшись. Дыхание было тяжёлым, прерывистым, а взгляд долго не мог сфокусироваться на мне. Он медленно опустился в кресло напротив. На его лбу блестели бисеринки пота, несмотря на прохладу в комнате.

— Полина, это не просто плен, — заговорил он, и его голос звучал глухо, будто доносился из глубокого колодца. — Женщина, которую ты видела... она больше не принадлежит себе. Совсем. То, что я почувствовал — это не оковы на теле, это воровство самой сути. Часть её души, самая яркая, была вырвана и присвоена кем-то другим. Она существует лишь потому, что её «хозяин» позволяет этому телу дышать. Ирина — его тень.

Холодная волна прокатилась по всему телу. Суть сказанного потрясла меня: аналитический ум лихорадочно пытался встроить это в рамки привычной логики.

— Но кто? — выдохнула я, сжимая пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. — Кто мог сотворить подобное кощунство? В архивах я прочитала о десятках дел: сектанты, бесноватые, про́клятые... Какое проклятье может вот так просто забрать часть живой души? Это за гранью любого человеческого понимания.

Жаргал покачал головой, его взгляд снова стал отрешённым, словно он всё ещё видел тени, пляшущие вокруг золотого украшения.

— Я не вижу лица, Полина. Словно передо мной стоит глухой заслон, сотканный из вековой пыли и старой крови. Одно ясно: такими практиками владеют очень тёмные и, что важнее, невероятно древние силы. Это не доморощенное колдовство петербургских притонов. Это высокая магия распада, пришедшая из таких глубин времени, о которых страшно даже помыслить. Тот, кто это сделал, не просто преступник. Он хищник, который охотится на человеческий свет. И он очень близко.

Слова Жаргала повисли в воздухе. Я чувствовала, как силы покидают меня: способность считывать информацию с вещей всегда требовала непомерно высокой платы, выпивая досуха. Голова стала свинцовой, а перед глазами поплыли серые пятна. Мой дар, который я привыкла считать инструментом, сейчас казался пробоиной в плоти, через которую утекала жизнь.

— Тебе нужно отдохнуть, — мягко, но строго произнёс Жаргал, заметив мою бледность. — Иди. Тьма любит уставший разум, не давай ей шанса.

Я послушалась, хотя знала, что сон сегодня не принесёт облегчения. Едва моя голова коснулась подушки, сознание провалилось в вязкую пучину. Но это не было забытьё. Это было продолжение кошмара. Только теперь я была не сторонним наблюдателем, а невидимым свидетелем чужой драмы.

Мне снилось, что я очутилась в огромной, богато убранной комнате. Тяжёлые бархатные портьеры цвета запёкшейся крови поглощали свет редких свечей, а в камине почти догорели угли, рассыпаясь серым пеплом. Воздух был спёртым, он пах дорогим табаком и чем-то тошнотворно-металлическим.

У высокого окна, за которым расстилалась непроглядная петербургская ночь, замерла женская фигура. Ирина. Она стояла неподвижно, как мраморное изваяние, уставившись в пустоту за стеклом. Её плечи были поникшими, а пальцы судорожно сжимали край шторы, словно это была единственная нить, связывающая её с реальностью. Седая прядь в её волосах тускло мерцала в полумраке.

Напротив неё, всего в паре шагов, возвышался мужчина. Он стоял ко мне спиной, и я видела лишь его высокий, пугающе безупречный силуэт.

— Мне не нравится, как ты ведёшь себя последнее время, ma chère, — раздалось в тишине комнаты.

От этого звука у меня во сне перехватило дыхание. Голос был глубоким, бархатистым, почти ласковым, но в его глубине слышался скрежет стали и леденящее равнодушие вечности.

— Ты стала скучной, Ирина. Слишком много скорби, слишком мало блеска. Ты постарела и уже не вызываешь во мне тех чувств, что были раньше. Твоя искра тускнеет, — продолжал незнакомец, и я почувствовала, как от его слов холод расползается по комнате. — А я, как ты знаешь, не люблю держать в своей коллекции вещи, которые перестали радовать глаз.

Человек чуть качнулся вперёд, и я увидела, как Ирина вздрогнула, но не посмела отступить. Она была похожа на птицу, загипнотизированную змеёй.

— Посмотри на меня! — приказал он. И в этом простом требовании было столько сокрушительной силы, что я сама едва не подчинилась ему там, в своём сне. — Твоя душа принадлежит мне по праву владения. И если ты продолжишь в том же духе, я просто заберу остатки.

Женщина медленно, обречённо кивнула и обернулась. В её глазах, отражавших пламя свечи, я увидела такую нечеловеческую муку, что захотелось закричать.

— Да, мой господин, я знаю, — прошептала Ирина тихим голосом.

В этот момент мужчина начал медленно оборачиваться в мою сторону, словно почувствовав присутствие чужого взгляда. Тьма вокруг него взметнулась. Он вскинул руку с тонкими аристократичными пальцами, на одном из которых тускло блеснул перстень. Я отчаянно пыталась разглядеть лицо, но морок был слишком силён. Силуэт начал расплываться, превращаясь в чёрную воронку, которая затягивала в себя и Ирину, и комнату, и мой собственный разум.

Вскрикнув, я проснулась, покрытая холодным потом. За окном моей спальни занимался серый промозглый рассвет, но в ушах всё ещё звучал этот ледяной самоуверенный голос человека, который считал себя вершителем чужих судеб. Из этого сна я вынесла одно — время Ирины Родиной на исходе.

Я попыталась подняться, и голову тут же прошил острый спазм. Вчерашние виде́ния, это соприкосновение с чужой болью через металл медальона, а затем и ночной морок полностью вымотали меня. Подойдя к зеркалу, я на мгновение отшатнулась от собственного отражения. На меня смотрела женщина с восковой кожей и глубокими тёмными тенями под глазами. Да уж, краше в гроб кладут. Мой дар, который я привыкла считать инструментом, всё чаще напоминал паразита, выпивающего жизненные соки ради крупиц истины.

Нужно было прийти в себя. Я накинула домашний стёганый халат, плотнее запахнув его на груди, и вышла в коридор. Шаги, обычно лёгкие, сегодня казались мне чересчур гулкими. Видимо, услышав их, из столовой тут же выглянула Маша, а вслед за ней степенно показалась и Евдокия.

Я провела ладонью по лицу, пытаясь согнать остатки ночного кошмара, и поздоровалась. Мой голос звучал сухо и хрипло. Голова раскалывалась, мне срочно нужны капли.

— Евдокия Петровна, будьте так добры, попросите Степана приготовить горячую воду, — попросила я, прислонившись плечом к дверному косяку. Голову снова пронзила резкая боль. — И скажите Жаргалу, что я жду его в кабинете.

Маняша тут же встрепенулась, в её глазах мелькнуло беспокойство, смешанное с какой-то детской суетливостью.

— А барин Жаргал уехать с утра изволил, барыня! Прям вот с утра ранёхонько. Даже чаю испить не изволил, всё спешил куда-то, сурьёзный такой...

Коротко кивнув, я подавила вздох разочарования. Раз бурят уехал так внезапно, значит, ночной ритуал открыл ему нечто, потребовавшее немедленного действия. Он почуял след, в этом я не сомневалась.

— Хорошо, — отозвалась я, прикрыв на мгновение глаза. — Тогда просто подготовьте ванну. Я буду у себя.

Развернувшись, я медленно пошла обратно, чувствуя, как ватные ноги едва слушаются. Уже уходя, отчётливо услышала негромкий сочувственный голос девушки, обращённый к служанке:

— Совсем барыня себя не бережёт. Всё в ящики эти свои смотрит да буквы строчит, будто и ничего интереснее на свете нету. Лицо-то — одни глаза и остались. И ради чего, спрашивается? Всё бумаги да чужие беды...

Я медленно обернулась. В голове пульсировало, но внезапная мысль, странная и неуместная в это туманное утро, заставила меня задержаться.

— Маняша, — негромко позвала я, и девушка тут же осеклась, испуганно округлив глаза.

— Да, барыня? Простите, я... — Она смущённо затеребила край фартука, опуская глаза. — Неспокойно мне, Полина Андреевна. Уж так боязно, матушка, лица на вас нет. Сердце всё изнылось...

— Скажи мне, — прервала я её причитания. — Маня, а ты... Ты грамоте обучена? Читать умеешь или, может, писать пробовала?

Вопрос застал её врасплох. Она переглянулась с Евдокией, густо покраснела и опустила голову, будто я уличила её в чём-то непристойном.

— Куда мне, барыня... — пробормотала девушка. — Батюшка говаривал, что девке это ни к чему, только ум за разум заходить будет. Я так, по вершкам только... буквы на вывесках лавок узнаю́. А чтоб в книги смотреть или пером водить — Боже упаси. Это ваше, благородное дело.

Я смотрела на неё и видела в этом простом отказе от знаний огромную пропасть. Для Маши мир слов был закрытым сундуком, ключи от которого были только у таких, как я. Покачав головой, я сглотнула, преодолевая очередную волну тошноты.

— Нет, Мария, это никуда не годится, — твёрдо произнесла я, глядя ей прямо в глаза. — Тебе учиться надобно. Подумай сама, как ты видишь свою будущую жизнь? Ты сейчас в Петербурге, в самом сердце империи. Грамотный человек здесь — совсем не то же самое, что бессловесная тень. Ты сможешь не только в услужении быть, но и другую работу найти, своё дело открыть, если захочешь.

Маняша замерла, широко раскрыв глаза. Мысль о том, что у неё может быть «своё дело», явно казалась ей чем-то из области святочных сказок.

— Вот что тебе нравится больше всего? — продолжала я, стараясь говорить мягче. — К чему сердце лежит, когда руки не заняты работой?

Девушка растерянно пожала плечами, замялась, но потом на её лице промелькнула робкая улыбка, осветившая её простое лицо.

— Вышивать люблю... — шепнула она. — И цветочки мне очень нравятся. Красивые они, живые. Я, бывало, пойду в зимний сад и как соберу букетик, так его слажу, что барыня...

Она внезапно осеклась. Слово «барыня» повисло между нами. Маняша побледнела, её пальцы судорожно сжали спинку стула. Я видела, как растревожилась память, и всплыл образ той женщины, которая едва не погубила её.

— Ну вот, — я намеренно сделала вид, что

Я отвернулась, давая ей возможность справиться с чувствами, и медленно пошла к себе. Голова гудела, напоминая о том, что мои собственные «буквы» и «ящики» — это не только власть, но и тягостное бремя. Впереди была горячая ванна, но я знала: ни кипяток, ни ароматные масла не смогут смыть то предчувствие беды, которое принёс мне этот страшный сон.

Глава 33

День тянулся мучительно медленно. Ближе к обеду, когда серое петербургское небо окончательно слилось с фасадами домов, Степан принёс почту. Среди вороха визиток и счетов выделялся плотный конверт из дорогой веленевой бумаги. Почерк Григория Захаровича Русакова был мне хорошо знаком — размашистый, уверенный, с характерными нажимами, выдававшими человека, привыкшего отдавать распоряжения.

«Глубокоуважаемая Полина Андреевна!

Спешу уведомить Вас, что завтрашний благотворительный аукцион в залах Дворянского собрания подтверждён. Начало назначено на два часа пополудни. Учитывая исключительный интерес публики к представленным лотам, полагаю, что там соберётся весь свет. Экипаж прибудет к половине второго. Прошу Вас не обременять себя заботами о выезде. Буду счастлив сопровождать Вас.

Искренне Ваш, Г. З. Русаков».

Аукцион. Место, где страсть к обладанию вещами обнажает самые потаённые человеческие пороки. Для кого-то это лишь способ потратить лишние тысячи, для меня же — возможность коснуться историй, которые не хотят быть рассказанными.

К вечеру лихорадка, терзавшая меня с самого пробуждения, начала отступать. Тяжесть в затылке сменилась тупой, но вполне терпимой болью. Пожаловавшись Евдокии Петровне на мигрень, я распорядилась не зажигать яркого света. Через несколько минут в дверь тихонько поскреблись. Это была Маняша. Она вошла бесшумно, точно тень, неся на подносе чашку и небольшую миску.

— От головы, барыня. Всегда помогает, — прошептала она, ставя на стол крепкий чай, от которого шёл терпкий, чуть горьковатый аромат трав.

Девушка ловко смочила кусок тонкого полотна в холодном уксусном растворе и, дождавшись кивка, осторожно приложила его к моему лбу. Резкий запах ударил в нос, но вместе с ним пришла и странная ясность.

— Спасибо, Маня. Иди отдыхай, — выдохнула я, закрывая глаза.

Она ушла, а я осталась наедине со своими мыслями. Больше всего тяготило отсутствие Жаргала. Он так и не появился, и внутри меня росло глухое раздражение, смешанное со страхом. Я начала всерьёз переживать за напарника. Как бы этот упрямый внук шамана не решил уладить проблему с Родиной без моего участия! Но я всё-таки надеялась на его благоразумие. Он опытный в подобных вопросах человек и прекрасно осознаёт, что нам нужна информация и тщательная подготовка, а не слепой бросок в бездну. Из-за своего состояния я физически не могла сегодня ничего предпринять и решила, что день абсолютного спокойствия — это именно то, что сейчас необходимо перед завтрашним появлением в обществе.

На следующее утро Петербург встретил меня обманчивым весенним солнцем, которое светило ярко, но совершенно не грело. Подготовка к выходу в свет всегда напоминала мне ритуал облачения воина в доспехи. Моим доспехом было платье из искрящегося тёмно-синего шёлка с закрытым воротом и строгими линиями.

В закрытом экипаже Русакова, прибывшем минута в минуту, было тепло и пахло лимонной полиролью. Камергер ждал меня у главного входа в Дворянское собрание. Сегодня на нём не было парадного мундира, но в строгом чёрном сюртуке безупречного кроя с миниатюрной копией ордена в петлице мужчина выглядел не менее внушительно.

— Вы бледны, госпожа Туманова, — заметил он, предлагая мне руку. — Но эта бледность вам к лицу. Она придаёт загадочный вид, что крайне ценится в нашем кругу.

— Благодарю, Григорий Захарович. Надеюсь, этот благотворительный вечер принесёт существенную пользу тем несчастным детям, ради которых мы здесь, — ровным, светским тоном ответила я, опираясь на его локоть. — А нам с вами — скромное удовлетворение от исполненного долга.

Я чувствовала, как под сукном его сюртука едва заметно напряглись мышцы — камергер уловил мой двойной подтекст. Для окружающих мы были лишь старыми знакомыми: влиятельный чиновник и вдова статского советника, соблюдающая все приличия своего положения. Моя служба в ведомстве была тайной, запечатанной семью печатями, и я дорожила этой невидимостью. В мире, где женщине отведена роль украшения гостиных, статус «вдовы» давал редкую привилегию — право на некоторую отстранённость и серьёзность.

Мы вошли в Белый зал собрания. Блеск петербургского бомонда ослеплял. Под огромными хрустальными люстрами, чьи подвески мелодично позвякивали от малейшего сквозняка, колыхалось море перьев, фамильных бриллиантов и шёлка. Воздух, пропитанный ароматами пудры и «Персидской сирени», казался густым.

Здесь были все: титулованные бездельники, амбициозные чиновники и дамы, чьи веера двигались в такт последним сплетням. Я медленно скользила взглядом по лицам. Мой самоконтроль был привычно безупречен. Я отвечала на поклоны ровно настолько глубоко, насколько того требовал табель о рангах их мужей, сохраняя на губах лёгкую, едва уловимую полуулыбку — ту самую, что подобает женщине моего круга.

— Лот номер двенадцать обещает быть любопытным, Полина Андреевна, — вполголоса заметил Русаков, подводя меня к длинным витринам, выставленным вдоль стен. — Старинные табакерки и личные вещи господ, пожелавших остаться неизвестными. Благотворительность часто требует анонимности.

Остановившись у края витрины, я старалась не выказать волнения. Взгляд упал на массивное мужское кольцо. Золотое, потемневшее от времени, и крупный, почти чёрный камень, в глубине которого при определённом угле падения света вспыхивали багровые искры. Гравировка по ободу была странной: переплетённые стебли тёрна, похожие на колючую проволоку.

От кольца исходил тот же едва уловимый тошнотворный «металлический» след — запах старой крови и запертого в тесном пространстве ужаса. Я не касалась его: нас разделяло толстое стекло. Но мне и не нужно было прикосновение. Тот же след, что я считала с медальона Ирины Родиной. Холодная судорога пробежала по моему позвоночнику, отозвавшись резкой болью в висках.

— Какая... характерная вещица, — произнесла я, касаясь кружевным платком губ, чтобы скрыть внезапно подступившую тошноту. — Григорий Захарович, вы не находите, что в этом украшении есть нечто... избыточно мрачное для такого светлого вечера?

К нам тотчас подплыл распорядитель аукциона, изгибаясь в подобострастном поклоне перед моим спутником.

— О, сударыня, у вас исключительный вкус! — затараторил аукционист, поправляя пенсне. — Это кольцо поступило к нам лишь вчера. Его владелец — господин, недавно прибывший из Парижа, весьма состоятельный и, смею заметить, окутанный ореолом некой таинственности. Говорят, его предки

В кончиках пальцев, скрытых тонкими перчатками, закололо. Это не было просто воображением — от кольца веяло чем-то чужеродным.

— И как же имя этого господина? — спросила я, стараясь придать голосу оттенок простого дамского любопытства. — Редко встретишь такие вещи в открытой продаже.

Распорядитель вдруг замялся. Его лицо на миг утратило профессиональную любезность, он бросил быстрый, почти испуганный взгляд в сторону и неловко кашлянул:

— Прошу прощения, сударыня... — пробормотал, отступая на шаг. — Владелец особо настаивал на анонимности. Таковы условия... конфиденциальность превыше всего. Я должен... ах, вон там зовут, прошу меня извинить!

Он поспешно развернулся и буквально скрылся в толпе, оставив мой вопрос без ответа. Григорий Захарович, не заметивший моего внутреннего напряжения, лишь слегка сжал мой локоть.

— Похоже, наш распорядитель слишком серьёзно относится к тайнам своих клиентов, — усмехнулся он. — Но не сто́ит забивать голову этой безделицей, Полина Андреевна. Пойдёмте, скоро начнётся самое интересное.

Камергер осторожно увлёк меня вглубь просторного помещения, где для почётных гостей были приготовлены кресла, обитые малиновым бархатом. Мы заняли места в первых рядах — позиция, позволявшая видеть каждое движение на подиуме и, что важнее, каждого, кто решится вступить в торги.

Я чувствовала, как по залу, подобно кругам на воде, расходится шёпот. Вдова статского советника, недавно прибывшая в Петербург и редко покидавшая свои апартаменты, теперь сидит подле одного из самых влиятельных людей столицы. Граф явно наслаждался моментом: его спутница приковывала взгляды. Завтра сплетни были обеспечены, но это была малая цена за возможность остаться незамеченной в своей истинной роли.

— Вы сегодня необычайно задумчивы, — тихо произнёс Русаков, склонившись к моему уху. Его забота была искренней, и мне на мгновение стало неловко.

— Очарована атмосферой, Григорий Захарович, — ответила я, не меняя выражения лица. — Давно не была в столь многолюдном собрании.

В этот момент я отчётливо ощутила на себе чей-то взгляд. Он не был похож на любопытство светских дам или оценку мужчин. Это было физическое ощущение холода, коснувшегося затылка, — тяжёлое пристальное внимание, которое словно пыталось прощупать меня сквозь шёлк платья. Я медленно обвела взглядом собравшихся, но видела лишь расшитые мундиры, веера и блеск бриллиантов. Источник этой тяжести ускользал.

Торги начались неспешно, почти сонно. Распорядитель, вернувший себе профессиональную маску, монотонно объявлял лоты. Сперва ушла изящная шкатулка карельской березы с инкрустацией. За неё поторговались две пожилые баронессы, скорее от скуки, чем от нужды. Затем выставили драгоценный письменный набор, который приобрёл какой-то чиновник из министерства, боязливо озираясь на жену.

Я сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Внешне — само спокойствие и светская вежливость, но внутри всё дрожало от предчувствия. Каждый удар молотка отдавался в моих висках сухим щелчком. Григорий что-то шептал мне на ухо о качестве представленного серебра, и я машинально кивала, не слыша ни слова.

Наконец атмосфера в зале неуловимо изменилась. Господин, объявлявший лоты, выдержал паузу, вытирая пенсне платком, и его голос зазвучал чуть выше обычного.

— А теперь, господа, лот номер двенадцать. Тот самый предмет из частной парижской коллекции, о котором уже шёл слух в кулуарах. Золотое кольцо старинной работы.

На бархатной подушечке, которую вынес помощник, тускло блеснул металл. Для обычного глаза — просто дорогая безделица. Для меня — эпицентр боли, от которого по залу потянуло холодом, не имеющим отношения к сквознякам.

— Стартовая цена — пятьсот рублей, — провозгласил распорядитель.

В первые секунды повисла тишина. Кто-то из мужчин в задних рядах неуверенно выкрикнул: «Пятьсот пятьдесят!». Его тут же перебили. Цену начали взвинчивать искусственно: я видела, как двое господ у входа азартно переглядываются, явно работая на интерес аукциона. Но стоило сумме перевалить за полторы тысячи, как зал притих. Это было слишком дорого за безымянное украшение.

И тут раздался голос, который заставил меня вздрогнуть.

— Две тысячи, — отчётливо, с лёгким вызовом произнесла молодая женщина, сидевшая справа от нас.

Я осторожно повернула голову. Тонкий профиль, безупречная осанка, дорогие кружева. Она смотрела на кольцо с такой жадностью, будто от него зависела её жизнь.

— Две тысячи сто... — попробовал перебить её один из «подставных», но аристократка даже не обернулась.

— Три тысячи, — отрезала она.

Зал ахнул. Такая сумма за безделицу, пусть и парижскую, была за гранью здравого смысла. Распорядитель, кажется, даже забыл, как дышать.

— Три тысячи рублей... раз. Три тысячи... два. Продано! — молоток оглушительно рухнул на подставку.

Его превосходительство удивлённо приподнял бровь. А я почувствовала, как тот самый взгляд, что прожигал мне спину всё это время, внезапно исчез, словно наблюдатель остался доволен исходом сделки.

Я видела, как эта юная особа победоносно выпрямилась. Теперь мне оставалось только одно — не упустить её из виду и понять: кто же всё-таки не сводил с меня глаз. При этом нельзя было выдать своего профессионального интереса перед Русаковым, который уже потянулся к моей руке, чтобы предложить отправиться к буфету.

Глава 34

Зала наполнилась гулом голосов, шорохом юбок и скрипом отодвигаемых стульев. Григорий Захарович галантно предложил мне руку и уже хотел направиться к выходу, стараясь поскорее увести меня из шумного помещения. Но я медлила. Обернувшись, увидела, как к той самой даме, что приобрела кольцо, поспешно подошёл аукционист. Он что-то шептал ей, подобострастно улыбаясь и жестикулируя.

Мне нужно было во что бы то ни стало задержаться, подойти ближе, услышать хотя бы обрывок их разговора. Кольцо жгло моё сознание своим незримым болезненным холодом даже на расстоянии.

— Ох… — я прижала ладонь ко лбу и слегка покачнулась, позволяя вееру выпасть из пальцев.

Григорий Захарович среагировал мгновенно. Его сильная рука подхватила меня под локоть, не давая осесть на пол. В его взгляде промелькнула острая тревога.

— Полина Андреевна? Вам дурно? — произнёс он отчётливо, перекрывая окружающий шум.

— Да… — ответила я едва слышно, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально естественно и слабо. — Простите, голова… внезапный спазм. Давайте не будем спешить, прошу вас. Мне нужно немного посидеть.

Русаков осторожно усадил меня в ближайшее кресло, которое ещё хранило тепло предыдущего гостя, и встал рядом, заслоняя меня своей широкой фигурой от любопытных взглядов выходящей публики.

— Вам совсем нездоровится? — мой спутник обеспокоенно вглядывался в моё бледное лицо. — Отчего же вы согласились пойти на этот вечер, если чувствовали слабость? Надеюсь, это лишь досадная усталость. В Петербурге сейчас, знаете ли, вовсю свирепствует инфлюэнца, не хотелось бы, чтобы вы стали её жертвой.

— Нет-нет, уверяю вас, — поспешила я успокоить его, не переставая краем глаза следить за дамой у подиума. — Просто здесь стало невыносимо душно. Лишний

В этот момент распорядитель почтительно поклонился своей клиентке и двинулся вместе с ней к боковому выходу. Они уходили.

— Пойдёмте, — решительно поднялась я, подавая руку камергеру. — Свежий воздух — лучшее лекарство.

Мы направились к дверям, стараясь следовать за той парой, но судьба распорядилась иначе. Дорогу нам преградила шумная компания молодых людей: золотая молодёжь Петербурга, разгорячённая торгами и предвкушением ужина. Они громко смеялись, обсуждая чьи-то проигрыши, и буквально заполнили собой проход. Григорий нахмурился и вынужденно остановился, придерживая меня за талию, чтобы нас не задели в этой сутолоке.

Я отчаянно смотрела поверх их голов, пытаясь поймать взглядом светлые локоны той женщины или хотя бы блеск лысины распорядителя, но тщетно. Толпа сомкнулась, и когда мы, наконец, выбрались в просторную бальную залу, я с горьким разочарованием поняла: она исчезла.

Камергер подвёл меня к глубокому оконному проёму, где из приоткрытой фрамуги тянуло спасительной вечерней прохладой. Я досадливо поморщилась, кусая губы. Как же это было глупо! Не могла же я просто выдернуть руку у своего провожатого и броситься в погоню, нарушая все мыслимые приличия и ставя под удар свою легенду.

Я подняла глаза и наткнулась на внимательный, изучающий взгляд Григория Захаровича. В полумраке залы его глаза казались особенно яркими — глубокий изумрудный цвет в густом окружении чёрных ресниц. На мгновение у меня перехватило дыхание. В этом взгляде было столько невысказанного интереса и мужского восхищения, что я почувствовала, как к щекам приливает жар.

— Вам уже лучше? — тихо спросил он, склонив голову так близко, что я ощутила тонкий аромат его парфюма — табак, бергамот и что-то едва уловимо древесное.

— Да, благодарю. Здесь намного больше воздуха, — я кивнула, стараясь вернуть себе самообладание. — Скажите, Григорий Захарович… Та дама, что купила кольцо… Вы знаете её имя?

Его превосходительство прищурился, и я заметила тень досады, пробежавшую по лицу мужчины. Он выпрямился, и дистанция между нами снова стала официально-светской.

— Нет, эта дама мне совершенно незнакома. Вероятно, из приезжих или из тех, кто редко балует наш свет своим присутствием, — Григорий помолчал, а затем добавил с лёгкой ноткой ревности в голосе: — Возможно, вы сами хотели приобрести это кольцо? Отчего же вы молчали, Полина Андреевна? Мне вполне позволяют средства сделать подарок понравившейся женщине, если какая-то безделица привлекла её взор.

Я вспыхнула, чувствуя, как слова «понравившейся женщине» эхом отозвались где-то в груди.

— Нет, что вы! Не стоило. Кольцо мне совсем не по душе, от него исходит слишком тяжёлая энергия, — ответила я, поспешно покачав головой.

Я намеренно сделала вид, что не заметила его прямого признания, хотя сердце предательски пропустило удар. Русаков несколько секунд молча смотрел на меня, словно пытался прочесть мои мысли за этой маской светской скромности.

— Хорошо. Я понимаю, что буфет сегодня отменяется, — он вздохнул, и в этом вздохе было больше смирения, чем обиды.

— Простите… — я опустила глаза. — Да, мне здесь неловко. Эта духота, взгляды… Мне нужно домой.

Граф внезапно придвинулся ближе, так что я кожей почувствовала исходящее от него тепло.

— Могу я в таком случае пригласить вас на ужин? — его голос стал бархатным, вкрадчивым. — Здесь неподалёку есть прекрасная ресторация с отдельными кабинетами. Там нет лишних взглядов, только тишина и хороший повар. Мы сможем поговорить спокойно.

На мгновение мне отчаянно захотелось согласиться. Забыть о тенях, похищенных душах, ведомстве и Жаргале. Просто быть женщиной, которой любуется красивый и влиятельный мужчина. Но образ бедной Ирины Родиной, угасающей где-то в этой серой столице, встал перед глазами, как немой укор. Мой напарник, возможно, уже вернулся с вестями, и каждая минута промедления могла стоить кому-то жизни. Я покачала головой, чувствуя искреннее сожаление.

— Простите, Григорий Захарович, но голова разболелась не на шутку. Боюсь, я буду плохой собеседницей. Давайте отложим наш ужин до следующего раза.

Я видела, как в его глазах вспыхнуло и тут же погасло разочарование. Он был слишком горд, чтобы просить дважды, но слишком благороден, чтобы сердиться на слабость дамы. Его сиятельство тут же взял себя в руки и вежливо склонил голову.

— В таком случае я немедленно провожу вас домой.

— Не стоит, я могу взять извозчика… — начала было я, но он властным жестом пресёк мои возражения.

— Это не обсуждается, Полина Андреевна. Я должен быть уверен, что вы доберётесь до своего порога в целости и сохранности. Пойдёмте, экипаж ждёт.

Он снова взял меня под руку. В этом жесте была такая непоколебимая уверенность, что я не решилась спорить. Мы вышли в прохладный петербургский вечер, где у входа уже выстроилась вереница карет. Я невольно подумала, что эта игра становится всё более опасной. Для моего сердца и для моей тайны.

Глава 35

Карета плавно тронулась с места, и за стеклом начали мелькать тусклые огни весеннего Петербурга. Газовые фонари, словно призраки, выхватывали из ночной темноты то фрагмент гранитной набережной, то фигуру прохожего, кутающегося в шинель. Между нами повисла густая тишина. Григорий сидел напротив, заполнив собой пространство, и в полумраке его лицо казалось высеченным из холодного мрамора. Напряжение, исходившее от графа, заставляло меня нервно перебирать складки платья.

Чтобы хоть как-то развеять эту тягостную неловкость, я решилась заговорить:

— Как поживает Ольга? Ей не стало хуже в последние дни? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

— Состояние сестры не внушает опасений. Благодарю за беспокойство. — последовал сухой отрывистый ответ.

Камергер даже не повернул головы. Эта однозначность больно кольнула. Стало ясно: он недоволен. Возможно, моим внезапным недомоганием, а может, тем, что я слишком явно проявила интерес к вещам, которые светской даме полагается замечать лишь вскользь. Я тоже замолчала, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Внутри закипало раздражение. Несмотря на его внимание и заботу, я неожиданно осознала, что больше не хочу постоянно подстраиваться и подчиняться кому-либо, даже такому сильному и властному мужчине.

Город за окном летел навстречу своей ночной судьбе. Внезапно Григорий шевельнулся, и я почувствовала на себе его изучающий взгляд.

— Полина… — он произнёс моё имя так, словно пробовал его на вкус, и на мгновение задержал дыхание. — Позвольте мне впредь обращаться к вам именно так. К чёрту эти бесконечные титулы и формальности, я прошу вас о взаимности. Называйте меня просто Григорием. По крайней мере, когда мы наедине.

Сердце пропустило удар. В этом простом предложении было больше подлинной близости, чем во всех изысканных комплиментах вечера. Я невольно улыбнулась, чувствуя, как лёд между нами начинает таять.

— Конечно... Григорий, — произнесла я, и это

Он замер, не отрывая от меня взгляда, затем медленно поднял глаза к лакированному потолку кареты. Его губы шевельнулись, и я услышала едва различимый шёпот:

— Mon Dieu, donnez-moi la force...

Я прекрасно поняла его французский. Это было глухое, почти отчаянное «Боже, дай мне сил». Этот порыв, столь несвойственный его обычно сдержанному нраву, заставил сердце снова встрепенуться. Однако уже через секунду Григорий взял себя в руки. Лицо приняло выражение строгой, почти отеческой заботы, хотя в глубине зрачков всё ещё метались искры недавнего волнения.

— Нет. Это ни к чему, — он покачал головой, решительно пресекая мою попытку проявить гостеприимство. — Вы до сих пор бледны как полотно, и мне бы меньше всего хотелось, чтобы сейчас, превозмогая слабость, вы изображали из себя радушную хозяйку.

Его превосходительство подался вперёд, сокращая разделявшее нас расстояние. Его рука, до этого покоившаяся на колене, накрыла мою ладонь. Пальцы, горячие и сухие, быстро сжали мои, даря то самое обманчивое ощущение абсолютной защиты, которого мне так не хватало. В этом жесте не было флирта — лишь благородная мужская забота.

— Моё приглашение на ужин остаётся в силе, но сейчас вам нужен отдых. Однако, позвольте спросить… И я прошу ответить мне честно, потому что я всё равно узна́ю правду.

Замерев, я вскинула на него взгляд, а камергер продолжил:

— Не буду напоминать, что я состою в близкой дружбе с господином Победоносцевым. Когда он бывает на аудиенциях у императора, я порой присутствую при весьма серьёзных разговорах. Я знаю, как выглядит праздный интерес, и знаю, как выглядит охота. Итак… почему вы так вцепились в это кольцо? Зачем вам имя той дамы? Что-то подсказывает мне, что за этим стоит не праздное любопытство.

Я молчала, судорожно взвешивая каждое слово. Как же не хотелось впутывать его в этот опасный водоворот. Но скрывать правду от человека такого калибра было бессмысленно. Он прочтёт ложь по малейшему движению моих ресниц.

— Да, Григорий, вы правы, — ответила я, решившись на частичную откровенность. — Кольцо привлекло меня не своей красотой. От него веет… проклятием. Попытаюсь объяснить понятнее для вашего рационального ума. Существуют вещи, особенно родовые, которые годами впитывают в себя жизнь, страсти и грехи своих владельцев. Если человек был во власти тьмы, драгоценность продолжает его дело, превращаясь в инструмент, который собирает свою жатву снова и снова, попадая к новым хозяевам.

Я видела, как он слушает, не перебивая, впитывая каждое слово.

— Металлы и камни — лучшие проводники для этой мёртвой энергии. Помните, как Жаргал настаивал на том, чтобы сжечь все личные вещи вашей бабушки, Марфы Игнатьевны? Он знал, что делает. Я почувствовала это и сегодня на аукционе. Жизнь той дамы, что купила кольцо, может измениться самым роковым образом. А может… она приобрела его намеренно, зная о его силе. Там, в зале был кто-то ещё. Человек, от которого веяло холодом и недоброй волей. Я не смогла разглядеть его лица в толпе, но этот «металлический след» ударил по мне без подготовки. Вот отчего мне стало дурно. Мой дар — это не всегда благословение. Иногда это лавина виде́ний, к которым невозможно подготовиться.

Григорий Захарович молчал долго, обдумывая услышанное. Его лицо в тени кареты казалось непроницаемым, но я видела, как медленно расслабились его плечи. Мои доводы, подкреплённые авторитетом Жаргала и собственными наблюдениями графа, кажется, наконец, достигли цели.

Карета замедлила ход и плавно остановилась у знакомого парадного на Шпалерной. Григорий первым вышел на мостовую и подал мне руку, помогая сойти. Холодный весенний воздух показался живительным бальзамом после душного салона. Мы поднялись по ступеням в торжественном молчании, нарушаемом лишь шорохом моего платья и нашими шагами, эхом отдававшимися в пустом подъезде.

У дверей квартиры мужчина остановился, не спеша отпускать мою ладонь. Тусклый свет настенного бра золотил его виски и подчёркивал глубокую тень в глазах, делая взгляд пронзительным, почти пугающим.

— Отдыхайте, Полина, — негромко произнёс он, и голос в замкнутом пространстве лестничной клетки прозвучал особенно волнующе.

Камергер медленно поднёс мою руку к губам. Это был не дежурный светский жест. Его поцелуй затянулся, опаляя кожу пальцев. Между нами вновь натянулась та невидимая вибрирующая нить, что возникла ещё в карете. Искра, вспыхнувшая в его зрачках, заставила моё дыхание сбиться, а сердце — предательски ускориться.

Граф не отстранился. Напротив, склонился ниже, почти касаясь своим лицом моего, и я ощутила тепло его дыхания на своих губах. В это мгновение весь мир с его интригами, про́клятыми кольцами и тайными службами перестал существовать. Осталось только это томительное ожидание, этот запретный порог, к которому мы подошли вплотную.

Но внезапно тишину разрезал резкий будничный звук. За дверью отчётливо лязгнул засов, заскрежетал замок, и дубовая дверь начала медленно отворяться. Маняша, верная и слишком расторопная, спешила встретить хозяйку, совершенно не подозревая, какую хрупкую магию она только что разрушила.

Момент рассы́пался в прах. Его превосходительство мгновенно выпрямился, возвращая маску непроницаемой вежливости. Хотя в глубине глаз всё ещё догорало томящее пламя. Он коротко кивнул, прощаясь, и я осталась стоять на пороге, чувствуя, как горят губы от предвкушения так и не случившегося поцелуя. Я вошла в прихожую. Дверь захлопнулась, окончательно отсекая утомительный вечер и тот обжигающий взгляд, которым Григорий одарил меня напоследок. Маняша уже суетилась рядом, принимая накидку. Её ловкие пальцы быстро расстегнули крючки, а я всё ещё чувствовала тепло губ на своих пальцах. Хотелось просто прислониться к стене и закрыть глаза, чтобы удержать это мгновение.

— Позвольте, барыня, шляпку-то... — Маняша внимательно заглянула мне в лицо. — Ох, бледны вы, Полина Андреевна. Уж не застудились ли?

— Пустое, Маня, просто утомилась, — я мягко высвободила руки из пальто, стараясь скрыть лёгкую дрожь. — Скажи мне, Жаргал не появлялся?

Маняша заговорщицки понизила голос, заправляя за ухо свой выбившийся локон:

— Туточки он. Недавно — вот как раз перед вами — и явился. Сидит на кухне, кушать не изволит, всё в окно глядит. Позвать его к вам в спальню?

— Нет, в кабинет, — я выпрямила спину, возвращая себе привычную строгость. — Да, позови туда через пять минут. И вели подать нам горячего чаю. Крепкого.

Я направилась к себе, чувствуя, как с каждым шагом светская маска вдовы статского советника осыпается, обнажая суть Стражницы. Предстоял разговор, который не терпел суеты. Нужно было понять, что за «холод» я почувствовала в

Зайдя в кабинет, я зажгла маленькую лампу на столе. В её слабом круге золотистого сияния старые книги и папки с делами казались молчаливыми свидетелями моих тайн. Я села в кресло, дожидаясь шагов Жаргала. Его присутствие всегда приносило странное успокоение, которое давало мне опору в этом зыбком мире призраков и теней.

Глава 36

Дверь тихо отворилась, и в комнату вошёл бурят. Его движения были бесшумными, а лицо выражало ту сосредоточенную серьёзность, которая всегда предшествовала важным известиям. Следом за ним, едва слышно ступая, появилась Евдокия, поставила на столик серебряный поднос с дымящимся чайником, фарфоровыми чашками и пышными коржиками. Легкий поклон, и она растворилась в полумраке, оставив нас наедине.

Я посмотрела Жаргалу в глаза. В тёмной глубине скрывалось то, что он носил в себе весь день. У него явно было что мне сообщить.

— Тебя долго не было, — произнесла я, чувствуя, как внутри натягивается струна ожидания. — Ты что-то узнал?

Мой напарник, ставший мне за это время почти братом, молча кивнул. Он подошёл к столу и медленно, словно давая мне время подготовиться, разложил на поверхности два портрета.

На одном была изображена женщина, стоящая вполоборота в ажурной беседке с колоннами. Она была без шляпки, вопреки моде и требованиям приличия этого времени. В сложной причёске отчётливо виден широкий белый локон, контрастирующий с тёмными прядями. Второй лист был увеличенной копией её лица — детальный набросок, сделанный рукой мастера.

Всмотревшись в черты, я вздрогнула. Холодная волна узнавания окатила меня с ног до головы. С наброска смотрела Татьяна Ведовская. Моя современница из той, другой жизни. Или женщина, до пугающего на неё похожая.

Но всё же… нет, это была не Таня. Другой разрез глаз, чуть иная линия подбородка. Однако сходство было столь поразительным, что у меня перехватило дыхание. Как такое возможно в этом веке, в этом городе?

Мысли закрутились в голове, сбивая друг друга. Я резко встала и начала ходить по ковру, меряя шагами комнату. Жаргал стоял неподвижно, наблюдая за мной своим мудрым немигающим взглядом. Я молчала, пытаясь усмирить бурю внутри.

«Может быть, это просто совпадение? — твердила я себе. — В мире много людей, похожих друг на друга.».

Память тут же подкинула случай из моей прошлой жизни. Когда училась в университете, ко мне постоянно подходили незнакомцы. Они улыбались и называли меня Лидой. Один раз какой-то парень даже подскочил ко мне в коридоре и чмокнул в щеку, сияя от радости. А потом, рассмотрев меня поближе, отшатнулся, покраснел и произнёс: «Извини, я обознался, ты так похожа на мою девушку...».

Только спустя семестр я увидела ту самую Лиду. У неё были такие же ярко-синие глаза и длинные, абсолютно гладкие каштановые волосы. Но если я свои вечно вьющиеся локоны покорно заплетала в строгую косу и куталась в свободные платья или привычные джинсы, то Лида была воплощением блеска. Она оставляла пряди распущенными, красиво перекидывая их на одну сторону. И носила только брендовые, подчёркнуто дорогие вещи. Вокруг неё всегда вились подруги и поклонники. Разница между нашим внешним видом и образом жизни была колоссальной, но вот внешнее сходство оставалось поразительным.

Вспомнив это, я на мгновение взгрустнула, ощутив укол тоски по той жизни, где всё было проще. Но я быстро переключилась на насущное. Сейчас я была в 1884 году, и передо мной лежали доказательства того, что женщина, нуждающаяся в моей помощи, находится совсем рядом. И, возможно, на грани гибели.

— Жаргал, — я остановилась у стола, касаясь кончиками пальцев рисунка. — Где ты это взял?

Он прищурился, вглядываясь в мою реакцию.

— Это действительно она? Я прав?

— Я думаю, что да. Это Ирина. Но откуда у тебя эти портреты?

Жаргал тяжело вздохнул и сел, так и не притрагиваясь к чаю.

— Ты сказала, что Ирину видели в Летнем саду. Я поехал в ведомство. Попросил Арсения Николаевича показать мне все дела, что касались происшествий в этом месте за последние годы. Мы вместе перечитывали отчёты, искали хоть какую-то нить, зацепку… Ничего. Пустота.

— И тогда я поехал в сам парк, — напарник сделал паузу и продолжил: — Провёл там весь день. Ходил по аллеям, смотрел в лица гуляющих, слушал ветер. И лишь в одном месте, возле беседки я почувствовал ЭТО. Безысходность и тоска. Такая же, какая шла от медальона, который ты мне показала. Тяжёлая энергия, Полина.

Опустившись в кресло напротив него, я внимательно слушала брата по оружию. Чутьё Жаргала было иного рода, чем моё: первобытное, связанное с духами и землёй. Но я доверяла его интуиции больше, чем любым официальным бумагам из ведомства. Он постучал кончиком пальца по портрету, где была изображена беседка.

— Оглядевшись по сторонам, я заметил художников с мольбертами. Некоторые из них предлагали свои работы публике, ища скромную плату за свой труд. И тут я увидел эти два рисунка. Я не стал расспрашивать напрямую. Подошёл, сказал, что ищу госпожу, у которой раньше работал: мол, хорошая барыня, добрая. Только вот уехал, а когда вернулся, не могу найти её дом. Очень уж женщина, что здесь нарисована, похожа на ту.

Жаргал чуть улыбнулся.

Старый художник попался разговорчивый. Поведал, что барыня часто приходит в эту беседку. Постоит немного, да и идёт потом по аллее. Обычно это бывает с утра, около десяти. Но вот пару дней не появлялась. Рассказ его был… печальным. Бледна она очень, говорил художник. «Прозрачная даже, можно сказать.». Говорит, что подумал: больна барынька. Стоит и вроде ни на что не смотрит, будто живёт не здесь, а в каком-то своём мире.

Вновь вглядевшись в портрет, я ощутила, как закололо пальцы. Теперь, зная об этой «безысходности», я видела её и в линиях рисунка. Ирина Родина не просто скрывалась. Она угасала. И кольцо, которое участвовало в торгах на аукционе, определённо было частью этой мрачной картины. Нам нужно было спешить. Пока «тень» окончательно не поглотила ту, что так пугающе напоминала мне мою коллегу из будущего.

— Завтра мы отправимся в парк, — сказала я, вздохнув. — Обойдём каждый закоулок, а если не найдём её там, прикажу кучеру объезжать все близлежащие улицы. Мы должны зацепиться за след.

Жаргал молча кивнул, его взгляд снова был прикован к портрету женщины с белым локоном.

— Есть ещё кое-что, о чём ты должен знать, — добавила я и коснулась пальцами края чашки. — Сегодня на аукционе я видела вещь... Кольцо. От него веяло той же могильной

Мой напарник поднял голову, и в его глазах промелькнул интерес, смешанный с тревогой.

— Я чувствую, что это кольцо и медальон — части одной мозаики, — продолжала я, понизив голос. — Может быть, завтра нам повезёт, и ты сможешь почувствовать дом, в котором скрывают Ирину Родину. Эти вещи связаны одной нитью. Надеюсь, твоё чутьё приведёт нас к ней.

Жаргал едва заметно склонил голову, принимая мои слова. Он понимал без лишних объяснений: охота началась. И зверь, за которым мы идём, куда опаснее обычного преступника.

— А теперь... — я тяжело вздохнула, чувствуя, как усталость последних часов камнем ложится на плечи. — Давай просто выпьем чаю и пойдём спать. Силы нам ох как понадобятся. И ясность ума тоже. Завтрашний день решит многое.

Глава 37

Ночь прошла в тревожном ожидании. Мне снились залы аукциона, превращающиеся в бесконечные анфилады заброшенных особняков, где эхо моих шагов смешивалось с шёпотами призраков. Однако, как только первые робкие лучи мартовского солнца коснулись тяжёлых портьер в моей спальне, я уже была на ногах. Сон слетел мгновенно, оставив после себя лишь холодную решимость.

В столовой нас ждал плотный завтрак. Евдокия, словно чувствуя, что господа уходят надолго, подала горячую кашу со сливками, свежий хлеб и буженину. Мы с Жаргалом ели почти в полном молчании. Впереди была неизвестность — Петербург велик, и поиски одной-единственной женщины могли затянуться до глубоких сумерек, а то и вовсе закончиться ничем. Нужно было подкрепиться: ведь работа с «тонким миром» и городскими тайнами требует от человека не меньше энергии, чем физический труд.

Для выхода выбрала строгий, но элегантный прогулочный ансамбль из сукна глубокого тёмно-изумрудного цвета. Высокий воротник-стойка с изящным кружевом и приталенный жакет с маленькими пуговицами создавали образ уверенной и собранной женщины. Юбка была достаточно удобной для долгих переходов, а тёплый палантин спасал от коварного весеннего ветра. Вздохнув, водрузила на голову небольшую шляпку-токе, украшенную скромным пером, и закрепила густую вуаль. В этом наряде я не привлеку лишнего внимания среди аристократов в Летнем саду, но буду ощущать себя в безопасности.

— Степан, — обратилась я к нашему кучеру, когда мы вышли на крыльцо, — найми надёжный экипаж. Пусть отвезёт в парк и ждёт там столько, сколько потребуется.

В девять утра мы уже переступили черту кованых ворот Летнего сада. Утро выдалось на редкость ясным. Солнце слепило, отражаясь в лужах. Снег во многих местах уже сдал свои позиции, обнажив чёрную влажную землю. Воздух пах талой водой и первой, едва уловимой надеждой на тепло. Горожане, истосковавшиеся по свету, медленно прогуливались по аллеям: няньки с детьми, важные чиновники в шинелях и дамы, подставляющие бледные лица солнцу.

Мы направились прямиком к ротонде, той самой беседке с колоннами, что была на портрете. Время тянулось невыносимо медленно. Стоя неподалёку, делали вид, что любуемся просыпающейся природой. На самом деле я сканировала взглядом каждое женское лицо. Прохожие с нескрываемым любопытством поглядывали на нашу пару. Я понимала их удивление: красивая дама в дорогом облачении и рядом с ней необычный человек с экзотическими чертами лица, в котором угадывалась дикая первобытная сила. Он не был похож ни на обычного лакея, ни на телохранителя. Жаргал стоял, как скала, невозмутимый и пугающе грозный.

Когда время перевалило за десять, я заметила группу студентов художественной Академии. Они устроились неподалёку и начали делать наброски, то и дело бросая многозначительные взгляды в нашу сторону. Видимо, наш тандем показался им отличной натурой для этюда.

— Жаргал, похоже, мы просто теряем время и привлекаем лишнее внимание, — тихо сказала я, поправляя перчатку. — Поехали прокатимся по улицам. Может, удача нам улыбнется, и ты что-то почувствуешь.

Мы медленно пошли по аллее. Решив сократить дорогу, завернули на боковую тропинку, скрытую густыми кустами. И тут время словно замедлилось. Из-за поворота прямо на нас двигалась она. Ирина Родина.

Весенний ветерок на мгновение приподнял вуаль на её изящной шляпке, и я вздрогнула. Вблизи сходство с Татьяной было ещё более пугающим, но теперь я видела детали: тонкую сетку морщин вокруг глаз, которые выдавали не возраст, а глубокое страдание. Она была пугающе бледной, а под глазами залегла синева. Ирина смотрела перед собой отрешённо, словно находилась не в центре Петербурга, а в каком-то ином, призрачном измерении.

Родина прошла мимо нас, не удостоив взглядом, и направилась к той самой беседке, которую мы только что покинули. Мы с бурятом молча переглянулись и бесшумно двинулись за ней. В его глазах я увидела то же предчувствие, что кольнуло и меня: это она.

Женщина вошла в ротонду, положила тонкие руки на холодные перила и, закинув голову, подставила лицо весенним лучам. Она закрыла глаза. На мгновение её лицо тронула лёгкая, почти блаженная улыбка — так улыбаются люди, нашедшие краткий покой среди бесконечной боли.

Оглядевшись, я заметила, что студенты как раз закончили свои занятия и, ведо́мые преподавателем, потянулись к выходу в поисках новой натуры. Мимо прошла пожилая чета с внуком, которого старушка крепко держала за руку. Аллея опустела, оставив нас троих в тишине просыпающегося сада.

Задумавшись на мгновение, я тихо произнесла Жаргалу, чтобы он не двигался. Его внушительная фигура могла бы испугать замершую во временном покое женщину раньше времени. Я осторожно приблизилась, стараясь не издавать ни звука.

— Здравствуйте, Ирина, — произнесла я мягко, но уверенно.

Она резко обернулась. В удивлённо распахнувшихся глазах вспыхнул испуг, и они заметались в поисках пути к отступлению.

— Кто вы? Что вам нужно? — её голос дрожал, как натянутая струна.

Подойдя ближе, я старалась говорить ровным, успокаивающим тоном.

— Пожалуйста, не пугайтесь. Вы нас не знаете, но я ищу вас по просьбе вашего мужа, Александра Васильевича. Служанка видела вас здесь несколько дней назад. Она не решилась подойти. Бедняжка даже посчитала вас призраком, но позже рассказала обо всём господину Родину.

Я на мгновение задержала взгляд на старинной броши, которая едва заметно выглядывала из-под ворота её пальто.

— Она опознала вас по этой броши.

Женщина замерла, её рука непроизвольно потянулась к украшению, закрывая его ладонью. В этот момент между нами словно натянулась невидимая нить, и я кожей почувствовала тот самый «след» холода, о котором говорил Жаргал. Она была здесь, во плоти, но душа явно была прикована к чему-то очень тёмному.

Ирина смотрела на меня широко раскрытыми глазами,

— Александр... — голос госпожи Родиной сорвался на шепот. — Он ищет меня до сих пор?

— Да, Ирина, — медленно кивнула я. — Ищет уже несколько лет... Не было ни дня, чтобы он оставил поиски. Скажите мне, почему вы покинули его? Почему поступили так жестоко, не оставив ни слова, ни следа?

Она вскрикнула: коротко, надрывно, будто я коснулась открытой раны. В следующую секунду, загнанная в угол, несчастная закрыла лицо ладонями. Её плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Глядя на эту хрупкую женщину, я чувствовала, как к горлу подкатывает ком. В ней не было злобы или коварства беглянки, только бездонное отчаяние.

— Ирина, почему вы здесь? — я сделала ещё один шаг, мой голос дрожал от искреннего сострадания. — Почему не возвращаетесь к мужу? Вас кто-то удерживает здесь против воли? Кто этот человек?

Оглянувшись, я с удовлетворением отметила. Сад жил своей жизнью: в отдалении слышался детский смех, скрипели колёса колясок. Но здесь, у старой беседки, время словно загустело. Жаргал стоял всего в паре метров. Его фигура казалась вылитой из камня. Он медленно сканировал периметр, готовый в любую секунду пресечь любую угрозу. Но, словно по велению Господа, в нашу сторону никто не шёл. Мы были одни в этом месте.

Быстро сократив оставшуюся дистанцию, я решительно обняла женщину за плечи. Сквозь тонкую ткань накидки я почувствовала, какая она худая, почти бесплотная, и как сильно её сотрясает крупная дрожь.

— Ну, полноте, будет... — шептала я ей на ухо, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. — Прошу вас, поведайте нам всё. Не бойтесь, мы здесь, чтобы помочь вам. И теперь не оставим вас одну в этой беде.

Ирина медленно, с видимым усилием отняла ледяные руки от лица. Её глаза, покрасневшие от слёз, смотрели на меня с такой невыносимой скорбью и предостережением, что у меня похолодело внутри. В них не было безумия, только мрачное осознание.

— Вы не знаете, что вас ждёт... — произнесла она, и её губы задрожали. — Вы даже не представляете, на что обрекаете себя, если попытаетесь противостоять тому злу, которое находится рядом со мной. Он не отпускает живых и питается ими.

Страдалица схватила меня за предплечье, и я почувствовала, как её пальцы слабо сжались.

— Уходите, пока солнце ещё высоко, — выдохнула она. — Уходите, умоляю вас. Вы не спасёте меня, но погубите себя.

Я посмотрела в её глаза, полные тоски, и почувствовала, как внутри меня поднимается волна решимости. Отпустить её сейчас было бы преступлением.

— Ирина, послушайте меня внимательно, — я крепче сжала ледяную ладонь, стараясь предать несчастной хоть немного своей уверенности. — Пойдёмте с нами. Я сумею вам помочь. Мы найдём способ разорвать те оковы, что держат вас. Вы не одна. Мой спутник Жаргал, он очень сильный и опытный в подобных делах. Мы здесь, чтобы вызволить вас из этого... плена.

Родина покачала головой, и этот жест был полон такой горькой и окончательной правды, что спорить с ней было невозможно. Она смотрела на меня, как на призрака из мира живых, который просто не понимает законов её личного ада.

— Я не могу, — её голос сорвался, став почти неслышным. — Вы не понимаете... У меня лишь одна дорога. Уже несколько лет я хожу только этим путём: от дома до беседки и обратно. Это мой предел.

Она обвела дрожащей рукой пространство вокруг нас, словно указывая на невидимые стены клетки, выстроенной прямо посреди залитого солнцем парка.

— Как только пытаюсь уйти в сторону, — женщина сглотнула, и я увидела, как на её шее забилась жилка, — как только я переступаю запретное и пытаюсь покинуть эти аллеи, жизнь начинает вытекать из меня. В то же мгновение становится так плохо, будто сердце останавливается, а остатки души готовы сорваться из тела и раствориться в пустоте.

Ирина снова судорожно вцепилась в мой рукав, и я почувствовала, как её бьёт мелкая непрекращающаяся дрожь.

— Это не просто страх. Это цепь. Невидимая холодная цепь, которая держит меня здесь. Дальше этой черты для меня — только смерть. И она настигнет меня быстрее, чем я успею добежать до ваших ворот.

Я невольно обернулась к Жаргалу. Он стоял неподвижно, но по его лицу было видно: он чувствует «границу» и эту магическую петлю, затянутую на шее несчастной женщины. Ситуация была куда страшнее, чем просто похищение. Госпожу Родину не просто удерживали, а привязали к этому месту чем-то гораздо более крепким, чем стальные замки.

Глава 38

Нужно было что-то делать! Я не могла оставить Ирину здесь. Теперь, когда мы нашли её, я даже мысли не допускала, что она опять уйдёт в логово тьмы. Мне было предельно ясно, что часть души женщины принадлежит кому-то другому. Но сейчас важнее было забрать её на Шпалерную. И уже там попытаться разорвать эту связь. Я понимала, что, возможно, снова поплачусь своим здоровьем. Та жуткая мигрень, что преследовала меня после прикосновения к медальону и после того, как я увидела кольцо на аукционе... Всё это говорило мне, что я вторгаюсь туда, куда не следовало бы. Но поступить по-другому просто не могла. Вспомнив всё, что читала в тетрадях отца Сергия, я судорожно восстанавливала в памяти ритуалы с «духовиками», которые могли ослабить влияние тьмы. Ведь если тут задействована привязка души, то можно попробовать разорвать связь на время. Заменить её чем-то. Оставить ложный след для того, кто держит невидимый поводок. А сделать это можно было только кровью.

Поддерживая женщину под руку, я кивнула Жаргалу. Он подошёл ближе, и его присутствие ощущалось, как плотная стена. Нащупав в кармане небольшую архивную булавку, я вкратце пересказала ему свой замысел. Он кивнул и снова поразил своей стойкостью. Ни тени сомнения, ни капли страха. Он был готов шагнуть за мной в любую бездну.

— Делай, — коротко бросил он. — Я готов. Ирина ловила каждое наше слово, и на её измождённом лице промелькнула тень удивления, смешанная с робкой надеждой. Видимо, она окончательно поняла: мы — не просто сочувствующие беде, а те люди, кто видят её оковы. Жаргал прикрыл глаза. Из его груди потекла мантра... Сначала тихая, похожая на рокот далёкого грома или урчание зверя, она постепенно набирала силу. Этот звук вибрировал в воздухе, создавая вокруг нас плотный купол, отсекающий холод аллей.

Я повернулась к Родиной и заговорила:

— Доверьтесь нам. И

Она кивнула. Наверное, впервые за долгое время в прекрасных глазах появился проблеск надежды и начала тускнет безнадёжность.

— Я согласна... И верю вам. После того, что со мной случилось, я готова поверить во что угодно. Даже если это будет стоить мне жизни. Я слишком устала так существовать.

Я достала архивную булавку из складок платья и предупредила:

— Ирина, дайте руку. Приготовьтесь, сейчас будет больно.

Она, прикусив губу, протянула мне ладонь. Я не стала медлить. Остриё булавки легко проткнуло нежную кожу, и вскоре из ранки медленно выступила тёмная капля крови. Прижав палец Ирины к старой древесине круговой скамьи, я начала шептать слова, когда-то заученные из старых рукописей, вкладывая в них всю свою волю:

«Раздели, Господи, живое от мёртвого, плоть от тени, путь от кандалов. Сталь острая, возьми на себя след, удержи дух, что здесь томился. Пусть кровь сия останется на древе, пусть ложь за правду сойдёт для глаза недоброго. Свяжи это место, сохрани этот миг, а рабу свою отпусти на волю. Слово моё крепко, как печать. Кровь — замок, сталь — страж. Аминь.».

Воздух вокруг нас окончательно вскипел, сливаясь с гулким рокочущим голосом моего напарника. Я видела, как капля крови на дереве вдруг потемнела, впитываясь в доску, а архивная булавка, которую я вогнала прямо в центр этого кровавого следа, начала мелко вибрировать. В моём восприятии мир на мгновение раздвоился: Ирина была здесь, рядом со мной, и одновременно я видела её призрачный силуэт, оставшийся в беседке, пригвождённый к ней сталью и заклятием.

Металлический холод, ещё секунду назад сковывавший её запястья, вдруг со звоном, слышимым только мне, лопнул. Петля не исчезла, она перекинулась на булавку. Пространство заколыхалось, как отражение в потревоженной воде. На мгновение мне показалось, что стены беседки начали растягиваться, превращаясь в бесконечный серый коридор. Жуткая пульсирующая боль ударила в виски, ослепляя, выжигая сознание изнутри.

— Уходим! — мой крик сорвался на хрип.

Жаргал среагировал мгновенно. Он подхватил внезапно обмякшую, потерявшую волю Ирину и буквально на руках потащил её прочь из ротонды к выходу из сада. Его гортанное первобытное пение не прерывалось ни на секунду. Оно служило нам единственным ориентиром в этом внезапно загустевшем пространстве. Я спешила следом, едва переступая ногами. Воздух стал плотным, как кисель. Каждый шаг давался с трудом, словно незримые руки тянули меня за подол платья: назад, в холодную тень колонн.

Я прижимала ладони к голове, чувствуя, как черепную коробку вот-вот разорвёт от давления. Единственное, о чём я молилась — чтобы Ирина не обернулась. Одно движение головы, один взгляд на оставленную позади ловушку: и всё бы рухнуло, цепь затянулась бы на её горле навсегда. Но она, бледная, как сама смерть, висела на руке моего названого брата и смотрела только вперёд, в пустоту перед собой.

Мы вырвались за ворота Летнего сада. Жаргал одним мощным движением распахнул дверцу нашего экипажа, буквально забросив меня внутрь, а следом бережно, но быстро передал мне на руки обессиленную женщину. Сам он ввалился в карету последним. Едва успев захлопнуть дверь, гортанно крикнул кучеру: «Гони! Во весь опор!».

Экипаж рванул с места так, что нас подбросило на сиденьях. Копыта лошадей бешено застучали по брусчатке, унося прочь от про́клятой аллеи. Моя грудь вздымалась от яростных усилий, затраченных на преодоление расстояния до спасительного экипажа. Перед глазами всё ещё стояли удивлённые и испуганные лица случайных прохожих. Картина была достойная скандальной хроники: респектабельная дама в дорогом платье и рослый инородец, влекущий полуживую женщину к карете. Но в тот миг мне было глубоко наплевать на приличия и светские толки.

У нас получилось. Мы оторвали её от поводка.

Я перевела дыхание и всмотрелась в лицо Ирины. Она сидела неподвижно, вцепившись мёртвой хваткой в мою ладонь. Глаза были плотно закрыты, на лбу выступили мелкие бисеринки пота, а губы бесшумно шевелятся, словно она всё ещё повторяет ритм мантры Жаргала. Медленно, очень медленно она открыла глаза. В них больше не было того тусклого, остекленевшего ужаса — только бездонное, граничащее с безумием удивление. Она обвела взглядом тесное пространство кареты, посмотрела на Жаргала, затем на меня.

— Я... я жива? — голос был едва слышным шелестом, в котором сквозило недоверие.

Я сжала ледяные пальцы женщины, чувствуя, как моя собственная боль в голове начинает понемногу отступать, сменяясь опустошающей усталостью.

— Жива, Ирина. И теперь вы в безопасности. Мы едем на Шпалерную. Ко мне. Там я точно смогу вам помочь.

Она всхлипнула: коротко, надрывно. И вдруг привалилась к моему плечу, содрагаясь в беззвучном плаче. Привязь была ослаблена, но я знала: это лишь временная передышка. Настоящая битва за её душу ждёт нас впереди.

— Спасибо... Господи, спасибо вам, — прошептала она, прижимая ладони к лицу.

Её радость быстро рассеялась. Лицо помрачнело, она резко сгорбилась, словно под тяжестью невидимого груза, и в карете вдруг повеяло холодом от нахлынувшего на неё отчаяния. Спасённая посмотрела на свои руки, затем перевела взгляд на нас. Внезапно её лицо исказилось, и это было не выражение боли, а осознание всего ужаса случившегося.

— Как я объясню это Саше? — её плечи сотряслись от рыданий. — Боже, мне так стыдно... Что он подумает? Столько времени... в этой грязи, в неволе... Я не смогу смотреть ему в глаза.

Я видела, как этот стыд, ядовитый и несправедливый, душит её сильнее, чем магические цепи. Придвинувшись, осторожно взяла ледяную руку в свою.

— Поверьте, Ирина, в этом нет вашей вины, — сказала, глядя ей прямо в глаза, стараясь передать ей хоть каплю своей уверенности. — Вы столкнулись с тем, перед чем обычный человек бессилен. И если сможете отыскать в себе силы рассказать мне, как именно всё произошло... Я думаю, что у меня получится вам помочь в непростом разговоре с мужем. Мы вместе найдём способ донести до него правду. А там уж как Господь решит. На всё воля Божья.

В попытке помочь расслабиться, сжала пальцы несчастной и почувствовала, что мои слова достигают цели. Ирина затихла, вслушиваясь в мерный ритм копыт. Она не отнимала руки. Нам предстояло вернуть жене полковника Родина не только свободу, но и саму себя.

И в этой тишине, нарушаемой только

Глава 39

Дубовая дверь квартиры на Шпалерной захлопнулась, отсекая нас от сырого петербургского воздуха и липкого страха, преследовавшего от самого Летнего сада. Из темноты коридора бесшумно появилась Евдокия, будто поджидала нас у самого входа. Её взгляд на мгновение остановился на уставшей Ирине и напряжённом Жаргале, но она не подала виду, что удивлена.

— Барыня, — коротко поклонилась она.

— Евдокия, мы сразу в кабинет. Никого не впускать, — распорядилась я, на ходу сбрасывая пальто в её руки. — Приготовь крепкого чаю, и вели развести огонь в камине. Живее.

Мы почти внесли Ирину в мой кабинет. Здесь, среди стеллажей с архивными папками и знакомого успокаивающего запаха бумаг и книг, я, наконец, почувствовала себя в своей крепости. Жаргал молча отошёл к окну, задёргивая шторы. Усадив Ирину в глубокое кожаное кресло, опустилась на скамью напротив, не выпуская её рук. Моя голова всё ещё раскалывалась от пережитого в ротонде. Но сейчас голос разума требовал ответов.

— Теперь я слушаю вас внимательно, Ирина, — заговорив, заставила её поднять на меня глаза. — Расскажите всё по порядку. Как получилось, что вы, уехав к портнихе, оказались подчинены чужой воле? Почему не смогли вернуться домой?

Ирина судорожно вздохнула, её пальцы в моих ладонях мелко дрожали.

— Я... я вышла от швеи, — начала она надтреснутым голосом. — Помню солнечный свет, шум пролётки на углу. И вдруг — тишина. Словно пелена перед глазами. Я забыла, куда направляюсь и зачем здесь оказалась. Всё потеряло значение. И тут ко мне подошёл мужчина. Его волосы были белыми, как первый снег, а глаза — фиолетовыми, пугающими. Он тихо сказал: «Иди за мной.». И я подчинилась. Не могла поступить иначе. Мои ноги сами понесли меня, а воля растворилась без следа.

Она всхлипнула, словно стараясь удержать внутри остатки себя.

— Позже я узнала, что нахожусь в доме виконта Нуара Вальмонта, — Ирина судорожно сглотнула, её пальцы в моих ладонях стали совсем ледяными. — Я слышала, какие слухи ходят об этих господах, двух братьях, прибывших из Парижа. О них шептались... говорили, что они приспешники самого дьявола. Сыны Тёмного Князя.

— Но как? Чем вы привлекли его внимание? — я подалась вперёд, невольно сжимая ладони женщины крепче. — Почему именно вы?

Ирина бессильно пожала плечами, и по её лицу скользнула тень такой безысходности, что мне стало не по себе.

— Нуар сказал, что просто увидел меня из окна экипажа, и моя внешность показалась ему необычной. Ему захотелось взять меня. Просто так... От скуки. Как берут с полки безделушку, которая на миг блеснула на солнце.

Я нахмурилась, пытаясь сопоставить это с тем, что знала сама. Имя Вальмонта не фигурировало в отчётах ведомства. И в архивах я не встречала упоминаний об этих французах. Сплетни в салонах — это одно. Но то, что я видела сейчас, было пугающим доказательством их тёмной силы. Внутри шевельнулось недоброе предчувствие. Человек, который играет чужими душами просто ради того, чтобы развеять томление вечера, не знает жалости.

— Значит, скука, — повторила я тихим, звенящим от напряжения голосом, не сводя с неё глаз. — Вы понимаете, Ирина, что он не просто увёз вас? Он наложил на вашу волю замок, который мы едва сумели взломать в ротонде. Тот холод, который я чувствовала... Это была тень его присутствия внутри вас.

Я обернулась к своему названому брату. Он стоял неподвижно. Фигура Жаргала в полумраке кабинета казалась высеченной из камня, но я видела, как напряглись его плечи. Он чувствовал это острее меня: первобытную хищную магию, не знающую границ и законов империи.

— Нам нужно действовать быстро, — я снова повернулась к Ирине, стараясь придать голосу твёрдости, которой сама не до конца обладала. — Если он взял вас «от скуки», то виконт не привык, чтобы его игрушки забирали. Теперь, когда вы сегодня не вернётесь домой, Вальмонт отыщет ту каплю крови, которую я оставила в саду. Но как только он поймёт обман...

Замолчав, я не решалась произнести вслух то, что уже видела внутренним взором: разъярённого человека с фиолетовыми глазами, который придёт за своим.

— Чтобы спасти вас окончательно, нам придётся пойти на крайние меры. Вы готовы нам довериться?

Жена полковника подняла на меня глаза, полные слёз и отчаянной решимости.

— Я согласна на всё, — голос её окреп, в нём больше не было дрожи. — Только бы не возвращаться... Но скажите, кому я обязана спасением? Кого мне благодарить? Я ведь даже не знаю ваших имён.

Выпрямившись, я заговорила спокойно. В своей квартире, среди стеллажей, в этой комнате я чувствовала себя уверенно, что давало мне силы говорить ровно и открыто.

— Я Полина Андреевна Туманова, — произнесла я, глядя ей прямо в глаза. — Вдова статского советника. Состою на службе ведомства по борьбе с мистическими аномалиями. Мой командир, подполковник Соколов, по просьбе вашего мужа попросил меня найти вас. И вот вы здесь. Больше я ничего не могу сказать. Вы всё видели сами.

Я сделала короткую паузу, давая ей возможность осознать услышанное, и жестом указала на своего спутника:

— А это Жаргал, мой названый брат и соратник. Он поможет нам в том, что предстоит сделать.

Ирина судорожно вздохнула, услышав об Александре. Само упоминание о том, что её искали, принесло ей долгожданное облегчение. Она поняла, что не брошена.

— Благодарю вас, Полина Андреевна... — прошептала несчастная с безграничным доверием. — Я не знаю, как выразить свою признательность. Делайте то, что должны. Я вверяю свою жизнь в ваши руки.

Тревожный холодок коснулся спины, словно тихое предупреждение. Я поняла: настал момент сказать самое важное.

— Ирина, послушайте внимательно, — мой голос стал тише. — Забрать назад часть души, которую у вас украли, будет нелегко. Нам придётся заплатить цену за разрыв этой связи. И я не знаю, какой она будет. Даже не могу предположить, кто именно её заплатит — вы или я. Такие сильные ритуалы никогда не проходят бесследно. Обычно это отражается на здоровье, чувствах... на чём-то важном. Вы должны это понимать, прежде чем мы начнём.

Ирина замерла, но взгляда не отвела. В кабинете повисла тишина, в которой отчётливо слышалось только тиканье часов и мерное дыхание Жаргала. Мы обе понимали: пути назад уже нет.

— Я согласна, — голос Ирины прозвучал удивительно твёрдо. — Смерть и так зависла надо мной. Если не рискнуть сейчас, финал всё равно наступит слишком скоро. Останусь ли я жить или стану немощной — на то воля Божья. Но если мне суждено уйти, я хочу напоследок посмотреть в глаза

Я молча кивнула, не в силах прервать этот момент пустыми утешениями. Мы обе понимали: цена может быть непомерной.

— Да будет так, Ирина, — тихо произнесла я. — Ваша воля услышана.

Ящик письменного стола поддался с едва слышным шорохом. Среди аккуратных стопок официальных донесений покоились тетради отца Сергия — потёртые, с загнутыми углами, исписанные его мелким почерком. Пальцы привычно скользили по пожелтевшим страницам в поисках тех самых глав, где наставник подробно описывал тонкости привязки и отвязки человеческой души.

На губах сама собой заиграла мимолётная усмешка. Расскажи мне кто-нибудь ещё полгода назад, что я, эксперт по архивам и документам, буду всерьёз готовить магический ритуал в девятнадцатом веке, сочла бы это дурной шуткой. Жизнь умеет менять декорации с пугающей, почти безжалостной быстротой.

Наконец нужные строки нашлись. Вчитываясь в каждое слово и по нескольку раз перепроверяя последовательность действий, я мысленно посылала благодарность наставнику. Хотелось желать ему здоровья на долгие-долгие годы за этот бесценный кладезь знаний, который он собирал буквально по крупицам всю свою жизнь.

Взгляд упал на Жаргала. Он замер у стены, сосредоточенный и неподвижный, готовый вступить в дело по первому знаку. Ирина в своём кресле казалась хрупким фарфоровым изваянием.

— Я готова, — слова сорвались с губ почти шёпотом, и тишина в комнате мгновенно наполнилась весом принятого решения.

Глава 40

Тишина в кабинете на Шпалерной стала густой, как старый архивный клей. Воздух застыл, оберегая тайны, спрятанные в пожелтевших страницах тетрадей отца Сергия.

Я подозвала Жаргала поближе. Мой соратник, чья скуластая физиономия всегда излучала спокойствие древних степей, склонился над столом. Я начала объяснять ему суть предстоящего дела, водя пальцем по строчкам. Иногда я задерживалась на особо сложных схемах привязки душ, показывая ему, где именно наши силы должны пересечься. Жаргал слушал, не перебивая. Его тёмные глаза внимательно следили за каждым моим движением. Он коротко кивнул, давая понять, что план одобрен, и бесшумно покинул кабинет, оставив меня наедине с Ириной.

В дверь коротко и нерешительно постучали. Голос Евдокии прозвучал приглушённо:

— Полина Андреевна, вы чаю просили подать? Можно войти?

Я быстро подошла к двери и приоткрыла одну створку, преграждая путь. На пороге стояла служанка, а из-за её спины с любопытством выглядывала Маняша, так и норовя заглянуть в глубину комнаты.

— Нет, не нужно, Евдокия Петровна, не до этого сейчас, — твёрдо произнесла я, стараясь, чтобы мой взгляд не выдал внутреннего напряжения. — Прошу извинить меня за эту спонтанную просьбу. Не входите в кабинет, пока я сама не позову. И проследите, ради бога, чтобы нас никто не беспокоил. Совсем никто.

Служанка молча кивнула, мгновенно распознав в моём тоне ту самую стальную нотку, которая не допускает возражений. Она подтолкнула Машу, и они скрылись в коридоре, уходя в сторону кухни. Закрыв дверь, я вернулась к Ирине.

Вкратце объяснила Родиной, что нам предстоит. Рассказала, как будем возвращать часть души, что была украдена Вальмонтом. Ирина слушала меня бледная, но удивительно спокойная. Её кулаки были сжаты, но взгляд оставался твёрдым. В этот момент я ощутила к ней неимоверное уважение. Понимать, что в любую секунду всё может пойти прахом, а цена ошибки — безумие или смерть, и при этом сохранять такое достоинство... Это было сильно. Я чувствовала ответственность не только за её судьбу, но и за свою собственную. А также за безопасность Жаргала. Бремя долга давило, как стопка тяжёлых архивных папок, но отступать было некуда.

Дверь за моей спиной снова открылась — вернулся Жаргал. В его руках было небольшое зеркало в серебряной оправе. Я сразу узнала его. Оно стояло на моём туалетном столике в спальне, в него я смотрелась каждое утро, приводя себя в порядок. Теперь же ему предстояло стать окном в бездну. Рядом с зеркалом на стол легли холщовый мешочек с сухими травами, старый костяной нож с рукоятью, потемневшей от времени. Это был личный талисман напарника, хранивший тепло ладоней многих поколений шаманов, и небольшая склянка с тёмной жидкостью.

— Полина, дай несколько капель госпоже Родиной, — негромко произнёс Жаргал, протягивая мне склянку. — Нужно успокоить её и убрать страх.

Я посмотрела на него с благодарностью. Это было как нельзя кстати. В составе настойки угадывался терпкий запах шлемника байкальского, корня валерианы и щепотки сушёной синюхи — никакой дурманящей химии, только сила земли, усмиряющая дрожь в теле. Я достала из недр ящиков двенадцать архивных булавок. Взяла небольшой молоток, забытый Степаном на стеллаже, и начала вбивать их в дубовую поверхность стола вокруг зеркала. Каждая булавка входила с глухим звуком, словно я заколачивала гроб.

— Один — для памяти, — прошептала я.

Вторая булавка вошла с другой стороны.

— Два — для воли.

Когда все двенадцать игл окружили зеркало, создав подобие стального забора, я накапала пять капель в стакан с водой и протянула его нашей подопечной.

— Выпейте. Это поможет вам перенести ритуал без страха. Ведь страх — это то единственное, за что Вальмонт может зацепиться, чтобы утащить вас обратно.

Ирина выпила настойку одним глотком. Почти сразу её плечи немного расслабились, а дыхание стало ровным.

— Начинаем, — шепнула я.

Жаргал поджёг пучок трав в курильнице. Горький густой дым можжевельника и полыни поплыл по кабинету, выедая глаза и скрывая углы комнаты в серой мгле. Я попросила Ирину сесть напротив зеркала, поставив между ними массивную шкатулку.

— Жаргал, держи завесу. Не дай теням переступить порог круга.

Брат кивнул. Он снова чиркнул огнивом, и новый поток дыма осел на стенах плотным маревом, отсекая нас от реальности. Я поднесла архивную иглу к пальцу. Резкий укол — и на кончике выступила густая капля крови. Медленно, с ювелирной точностью я начала чертить на зеркальной глади символ отвязки. Кровь не растекалась, а ложилась четким багровым узором.

В тот же миг тишину кабинета разорвал многоголосый шёпот. Сотни голосов — плачущих, молящих, смеющихся в безумии — наполнили комнату. Это были «экспонаты» коллекции Вальмонта. В глубине зеркала начали проступать искажённые лица, тянущие призрачные руки к свету: «Помоги-и-и-и...», «И мне...», «Спаси...».

Тихо, почти неслышно вступил Жаргал, затем постепенно его голос становился всё громче. Закрыв глаза, он выводил свою древнюю молитву. Это было пение, от которого вибрировал пол под ногами. Оно пронзало воздух, сталкиваясь со стонами из зеркальной глади, создавая какофонию боли и мольбы о спасении. С силой ударив костяным ножом о край дубового стола, помощник издал звук, который, словно удар колокола, заставил тени в зеркале отпрянуть.

— Он идёт, —

В самом центре, за разводами моей крови вспыхнули два ледяных фиолетовых глаза. Нуар почувствовал, что его добычу пытаются забрать. Из зеркальной глади, прямо сквозь символ отвязки, начала медленно прорастать бледная рука виконта, стремясь схватить Ирину за горло. В этот миг мой взгляд выхватил перстень на его пальце — тот самый, что я видела на аукционе. Значит, я не ошиблась. Там был он!

Я взяла архивную иглу. Металл обжёг пальцы мертвенным, высасывающим жизнь холодом. Глядя прямо в зеркало, туда, где за пеленой серебра блестело кольцо на пальце Вальмонта, я начала произносить слова из тетради отца Сергия. Голос мой звучал сухо и размеренно, как у судьи, выносящего окончательный приговор. Слова падали в тишину, словно камни в воду.

«Именем Предвечного, Изначального Целого. Разделяю смешанное, размыкаю скованное. Яко сталь плоть холодную пронзает, тако и воля моя преграду рушит.».

Вспышки вокруг булавок стали ослепительными. Воздух загустел, превращаясь в неподвижное марево. В самом сердце кольца, в багровом камне забилась яростная аритмичная пульсация. Я видела, как в этой кровавой глубине замелькали лица: крошечные, измученные гримасами боли тени тех, кого Вальмонт запер в своей коллекции. Холод в руке стал невыносимым, он поднимался к самому плечу, превращая пальцы в лёд, но я не разжала хватку. Мой голос сорвался на крик, когда я шагнула к зеркалу.

«Не смерти прошу, но возврата части к целому. Из камня — в живое, из тени — в свет. Узы пали. Нить оборвана. Слово запечатано.».

Я нанесла удар. Игла вошла в зеркальную гладь, как в податливый воск, и с коротким сухим хрустом упёрлась прямо в центр про́клятой драгоценности. Затем резко выдернула и, не теряя ни секунды, вонзила её в самый центр приготовленной шкатулки-ловушки. Из прокола в бархатном дне потянулась тонкая, едва заметная струйка сизого дыма. Она не развеялась, а живой лентой устремилась прямо к женщине, втягиваясь в её ноздри. Ирина судорожно выпрямилась, её грудь взметнулась в глубоком вдохе. В этот миг по комнате пронёсся ледяной вихрь, гася свечи. Зеркало взорвалось паутиной трещин, разделяя лицо Вальмонта на десятки осколков. Камень в кольце вспыхнул последний раз и погас, став тусклым.

Ирина, сидевшая за столом, вскрикнула. Это был резкий надрывный звук, полный нечеловеческого облегчения и ужаса одновременно. Но крик оборвался на самой высокой ноте, будто его перерезали ножницами.

Наступила абсолютная тишина. Всполохи исчезли, оставив лишь седые нити дыма над булавками. Родина судорожно прижала ладонь к губам. Её глаза, расширенные от пережитого шока, замерли, уставясь в одну точку. Она попыталась что-то сказать. Горло дёрнулось в судорожном глотке, губы разомкнулись, но из них не вылетело ни единого звука. Она молчала. И в этой тишине… Я поняла, что ритуал забрал больше, чем мы рассчитывали. Часть души вернулась к хозяйке, но голос исчез.

В этой звенящей пустоте ко мне пришло ледяное понимание. Это не было побочным эффектом ритуала или ошибкой в молитве. Нуар Вальмонт слишком дорожил своей безопасностью, чтобы оставить свидетеля, способного на откровения. Он мог успеть наложить безмолвное заклятие в тот самый миг, когда игла коснулась камня.

Но была и другая, более горькая догадка, от которой по спине пробежал холодок. Я посмотрела на дрожащие плечи Ирины и поняла: возможно, она сама, парализованная страхом перед грядущим разговором с мужем, бессознательно распахнула перед Нуаром эту дверь. Внутренний ужас перед правдой оказался сильнее. В тот критический миг, когда игла коснулась камня, Ирина словно сама протянула ему свой голос, выбрав безмолвие как единственное доступное ей убежище. Она позволила монстру забрать свою способность говорить, лишь бы избавиться от необходимости когда-либо произносить вслух то, что теперь, возможно, навсегда останется запертым внутри.

Глава 41

Я в ужасе подняла взгляд на Жаргала. В его взгляде мелькнуло беспокойство, быстрое, как тень от пролетающей птицы. Но он тут же снова стал невозмутимым и собранным. Ничего не говоря, я прошла к окну и резко раздвинула шторы, впуская в комнату дневной свет. Пыль в воздухе вспыхнула золотыми искрами, и всё вокруг вдруг стало слишком реальным и обычным для произошедших только что событий.

Затем я быстро вернулась к Ирине. Та держалась за горло обеими руками и снова силилась выдавить хоть что-то. Губы женщины шевелились, но не вырывалось ни звука: только хриплое дыхание. Она подняла на меня глаза, полные мольбы, недоумения и вопроса.

У меня не было ответа. Я тяжело вздохнула и тихо произнесла:

— Похоже, это то, о чём я предупреждала, — тихо произнесла, касаясь её плеча. — Плата за вырванную у Вальмонта часть вашей души.

Ирина медленно кивнула, прижала ладони к лицу, и её плечи беззвучно затряслись в рыданиях. Я перевела взгляд на Жаргала. Мой помощник уже начал собирать инструменты со стола.

— Надо подумать, как вернуть ей возможность говорить, — произнёс он, обернувшись. — А сейчас нужно избавиться от этого. Бурят указал глазами на разбитое зеркало, в трещинах которого всё ещё чудилось присутствие взгляда виконта. — Не сто́ит хранить это в доме. Выброшу в Неву. Вода смоет следы тьмы, а течение погрузит осколки в ил. Одобрительно кивнув, я наблюдала, как шаман выдёргивает булавки из израненного дерева, складывает их в мешок и убирает в стол. Жаргал провёл ладонью по столешнице, затем взял кусочек тёмного воска и начал тщательно втирать его в проколы. Дерево словно вздохнуло. Следы постепенно исчезали, сглаживаясь под пальцами.

Подойдя к Родиной, я обняла её за хрупкие плечи.

— Ирина, вам нужно отдохнуть. Нам всем это нужно, — мягко произнесла я. — Я распоряжусь, чтобы вас устроили и накормили, а потом мы подумаем, что можно сделать в этой ситуации. Возможно, это временный побочный эффект, и в будущем способность говорить вернётся. Что толку сейчас плакать? Это уже произошло. Хорошо, что вы относительно здоровы и не зависите теперь от чужой воли.

Она отняла ладони от лица, измученно улыбнулась и кивнула. В её глазах светилось осознание, понимание и благодарность. Я ласково похлопала её по руке.

Выйдя в прохладу коридора, я решительно дёрнула за шнур колокольчика. Резкий звук рассы́пался по комнатам, вырывая дом из оцепенения. Вскоре из недр квартиры послышались торопливые шаги, и в полосе света показалась спешащая Евдокия. Вид у женщины был сосредоточенный. — Евдокия Петровна, устройте нашу гостью... — я на секунду запнулась, осознав нелепую деталь: за всей этой борьбой за душу Ирины я так и не успела спросить отчества спасённой. — Устройте госпожу Родину в

Прислушавшись к себе, я с удивлением ощутила не головную боль и тошноту, которых ожидала, а зверский аппетит. Видимо, бег по парку на длинную дистанцию и обряд вытянули все силы, которые теперь нужно было восполнить.

Я обернулась к Жаргалу. Он замер в дверях кабинета, бережно поддерживая Ирину под локоть, и встретил мой взгляд коротким понимающим кивком. — Да, пообедаем, Евдокия, — подтвердил он своим низким голосом. Служанка тут же засуетилась, подплыла к Ирине и по-матерински предложила ей руку.

— Пойдёмте, барыня-голубушка. Проведу вас в комнату, уложу. Отдохнёте, покушаете... Господин Жаргал вылечит ваше горлышко. У него снадобья есть всякие лесные. Всё устроится, — ворковала она, уводя безмолвную гостью прочь. Проходя мимо нас, Евдокия Петровна утвердительно кивнула, словно скрепляя печатью новый распорядок дня: — Сейчас Марии скажу, чтоб на стол накрывала. Степан как раз только из мясной лавки воротился, окорок копчёный принёс. Чудо просто, а не окорок. Объедение! Я позову, как всё готово будет, не придётся долго ждать. Я проводила их взглядом, чувствуя, как запах грядущего обеда и бытовая суета Евдокии начинают медленно вытеснять из меня напряжение.

Вернувшись с Жаргалом в опустевшую комнату, где до сих пор висел застоявшийся дух сожжённых трав и горького дыма, первым делом попросила брата открыть окно. Свежий петербургский воздух ворвался внутрь, пытаясь выветрить этот терпкий след иного мира. Я тяжело опустилась на стул и уставилась на столешницу. Сквозь застывшие мазки воска отчётливо проглядывали мелкие частые проколы от булавок. Только сейчас, когда суета сменилась тишиной, я почувствовала, насколько вымотана. Руки снова мелко задрожали. Началась запоздалая реакция после осознания, что мы всё-таки справились, невзирая на мои сомнения и ледяной ужас. Мы буквально выдернули Ирину из могилы, но цена... Эта «побочка», ударившая по ней, не давала мне покоя. Какую силу мы разбудили этим вмешательством? Я пока не находила ответов. Не сводя взгляда со стола, со вздохом произнесла первое, что сорвалось с языка, лишь бы заглушить навязчивые мысли:

— Стол жалко... Как думаешь, можно будет убрать последствие ритуала или придётся менять целиком? Жаргал, который в это время сосредоточенно заворачивал осколки разбитого зеркала в плотную тёмную тряпицу, хмыкнул: — Отшлифовать можно и заново лаком покрыть. Стол-то дорогой. Да ещё и казённый, Полина. Я уныло кивнула и пробормотала под нос:

— Надо бы мастера найти. Не хочу, чтобы эти следы напоминали о кошмаре. Как вспомню те пустые глаза в зеркале, так вздрогну... Что будем делать дальше, брат? Жаргал расправил плечи и сказал очевидные, но оттого не менее гнетущие вещи:

— Я сейчас избавлюсь от зеркала, а ты садись и пиши письмо подполковнику Соколову. Вместе думать будем, как это ведомству подать. Невольно застонав, я уронила голову на руки.

— Чёрт. Отчёт... Соколов ведь просил меня только найти Ирину, а затем оповестить его и господина Родина. А я умудрилась не только отыскать беглянку, но и наворотить дел. С другой стороны, знала: поступить иначе я не могла. Совесть Стражницы и сердце женщины не позволили бы мне просто наблюдать, как чья-то душа томится в неволе Вальмонта. Предчувствие подсказывало, что эта самодеятельность выйдет нам боком. Но тянуть время не имело смысла. Надо сдаваться властям. Я проводила взглядом Жаргала, который, прижав свёрток с зеркалом к боку, бесшумно направился к выходу. Вздохнув, выдвинула ящик стола, достала лист плотной гербовой бумаги и обмакнула перо в чернильницу. Рука чуть дрогнула, когда я выводила первые строки, адресованные моему командиру.

«Милостивый сударь Арсений Николаевич! Настоящим извещаю Вас, что обстоятельства поисков госпожи Родиной приняли непредвиденный и крайне серьёзный оборот, требующий Вашего личного и незамедлительного вмешательства. В данный момент Ирина Родина находится под моим присмотром в доме на Шпалерной. Состояние её здоровья вызывает опасения мистического толка, о коих я не решаюсь доверить бумаге. Прошу Вас как можно скорее явиться ко мне для обсуждения дальнейших действий и ознакомления с деталями происшествия. С неизменным уважением. П. А. Туманова.».

Запечатав конверт сургучом с личным оттиском моего почившего фиктивного мужа, я вышла в коридор и позвала Степана. Пока стояла в ожидании, поймала себя на мысли, что бегаю туда-сюда, как девчонка на посылках. Определённо нужно распорядиться, чтобы работник наладил звонок и в моём кабинете. Статус вдовы статского советника и архивариуса ведомства плохо сочетался с такими марафонами по паркету. Из столовой, обтирая руки полотенцем, выглянула Маняша.

— Барынька Полина Андреевна! А Степан за дровами вышел. Я сейчас мигом сбегаю, покличу его! Но в этот момент со стороны людской раздались тяжёлые шаги, и показался сам Степан, отряхивая кафтан.

— Тута я, чего изволите?

Протянув ему письмо, я строго произнесла:

— Степан, будьте добры, скорейшим порядком доставьте это Арсению Николаевичу Соколову. Дело чрезвычайной важности: из рук в руки. — Это я мигом, ваше высокородие, не извольте сумлеваться, — он коротко поклонился, бережно спрятал пакет за пазуху и размашисто направился к выходу. Маняша, оставшись со мной, преданно заглянула в глаза, ожидая дальнейших распоряжений.

— Подавать прикажете или обождать ещё? — Обождать, — отрезала я, чувствуя, как зверский аппетит начинает бороться с усталостью. — Жаргал как вернётся, так и отобедаем. Гостью-то устроили? — Устроили, матушка, всё по-людски, — Маняша заговорила тише, почти шёпотом. — Колокольчик рядом с кроватью поставили, чтоб подать знак могла, ежели что. Умылась барынька, бульончику пару ложек пригубила да и уснула, болезная. Я вот недавно заглядывала: почивает да стонет всё во сне, бедняжка, ровно за ней черти гонятся. Я удовлетворённо кивнула, хотя описание сна Ирины мне совсем не понравилось.

— Хорошо. Не беспокой её без надобности. Сон сейчас — лучшее лекарство. Пусть силы восстанавливает.

Вернувшись в кабинет, я плотно притворила дверь, отсекая суету дома, и подошла к распахнутому окну. Ветер с Невы заметно похолодал, принося с собой запах речной сырости и напоминание, что за спасение одной-единственной души мне придётся держать ответ. И ладно бы только перед начальством в лице подполковника — это полбеды. Куда страшнее была та пугающая, тёмная и древняя сила, которую мы потревожили. Все мои прежние задания, личные просьбы окружения избавить их от беды и проклятья по сравнению с этим казались мелкими досадными неприятностями. Они казались детской игрой в прятки

Глава 42

Нуар Вальмонт стоял в полумраке тесной антикварной лавки на Пантелеймоновской, всего в нескольких кварталах от Летнего сада. Он задумчиво вертел в длинных пальцах костяную фигурку древнего божества, вдыхая запах книжной пыли. Воздух здесь был пропитан запахом тлена и старой бумаги — ароматами, которые обычно доставляли ему почти физическое удовольствие. Антиквар что-то подобострастно лепетал за его спиной, но мужчина не слушал. Молча изучал безделушку на просвет, словно решая, стоит ли она его внимания, пока не ощутил это.

В самой глубине его естества что-то беззвучно лопнуло. Это не было болью, скорее коротким неприятным онемением. Тонкая невидимая нить, связывающая его с Ириной, внезапно провисла. Пульсация её жизни, которой он привык подпитываться, как изысканным вином, сменилась внезапной пустотой. Вальмонт замер. Его брови едва заметно дрогнули. На мгновение его охватило чистое, почти детское удивление. Этого просто не могло быть. Кто в этом городе обладал достаточной дерзостью, а главное, силой, чтобы влезть в его личную кладовую? Он, сын Тёмного князя не привык к вмешательствам. Француз небрежно бросил фигурку на прилавок, не заботясь о том, сломается ли она, и вышел на улицу. У входа его ждал лакированный чёрный экипаж.

— На Фонтанку. Живо, — бросил он кучеру.

Путь занял считанные минуты. Особняк на набережной, принадлежащий виконту, встретил его зловещей тишиной. Вальмонт не жил здесь, предпочитая иные чертоги, но этот дом был его собственностью, и каждый из немногих преданных слуг знал: за малейший промах расплата будет страшной. Он вошёл в холл стремительно, не снимая перчаток. Навстречу ему выскочил слуга, чьи глаза были полны неподдельного ужаса. — Ваша милость... госпожа Ирина... она ушла в Летний сад час назад. Мы ждали, но она не вернулась. Нуар не удостоил его ответом. Он замер, закрыв глаза и пытаясь нащупать ту самую нить. Слабая, искажённая, но она всё ещё указывала на дорожку к павильону. След вёл туда, в сад. Ирина была там... Он чувствовал её присутствие, но оно казалось каким-то... застывшим.

Оттолкнув слугу, мужчина пешком направился к кованым воротам сада. Шёл быстро, игнорируя прохожих. Не прошло и пяти минут, как он приблизился к беседке, в которой любила бывать пленница. В этот момент его чутьё взвилось раненым зверем. В воздухе витал не аромат цветов и пробуждающейся природы. Здесь ощущался запах металла и свежей крови. Нуар вошёл под своды ротонды. Скамья была пуста. Но его магическое зрение рисовало иную картину: на дереве, прямо там, где должна была стоять Ирина, дрожал призрачный силуэт. Обманка. Пустая оболочка, пригвождённая к реальности чем-то острым.

Он подошёл ближе, опустил взгляд и увидел её: простую архивную булавку, пробившую деревянную рейку. Под стальным остриём едва заметно темнела капля крови. Сталь мелко вибрировала, удерживая на себе остатки его заклятия, как наживку на крючке. Протянув руку, выдернул якорь, удерживающий фантом. Его пальцы задрожали от ярости. Это была не просто случайность. Кто-то знал, как обмануть его, и использовал древний, почти забытый способ «запечатывания» момента. Вальмонт замер. Помимо слабого следа Ирины, пространство вокруг фонило чем-то совершенно иным. Он почувствовал смутное, чужеродное присутствие. Строгое, холодное и до зубовного скрежета незнакомое. Виконт жадно втянул носом воздух, улавливая тончайшие отголоски чужой воли, и недоверчиво мотнул головой. Женщина? Его лиловые глаза сузились, а тонкие губы дрогнули в хищной полуулыбке. — Кто же ты такая? — едва слышно прошептал в пустоту весеннего сада обманутый.

Он резко развернулся, выходя на тропинку Летнего сада. Воздух здесь всё ещё хранил отголоски ритуала. Виконт снова глубоко и жадно вдохнул, и его лицо исказилось от брезгливости.

Незнакомка была не одна. Сквозь чистый и холодный аромат её воли пробивался другой след: тяжёлый, дикий, отдающий костром и выжженной степью. Мужчина.

Что-то тёмное и вязкое, похожее на забытую человеческую ревность, шевельнулось в его душе. Но это была ревность не к Ирине. Мысль об этой женщине, жившей несколько лет в его доме и дарившей поначалу радость обладания, сейчас вызывала лишь скуку. Она была как та костяная безделушка из лавки антиквара: забавная поначалу, но теперь лишь пыльный хлам, подлежащий уничтожению. Его собственность посмели украсть, и это требовало возмездия. Но сам предмет кражи больше не имел значения.

Его занимала Она.

Молодая. Сильная. Дерзкая настолько, чтобы бросить вызов сыну Тёмного князя прямо в сердце его владений. Она не только спасла жертву, но и одержала верх, действуя на его же территории. Нуар на мгновение закрыл глаза, смакуя остаточное эхо её присутствия. В этой магии не было пафоса, лишь безупречный расчёт и ледяной самоконтроль.

— Qui es-tu, mon petit oiseau?* — прошептал в предвкушении, и в голосе прозвучало нечто похожее на восхищение.

Он представил её: сосредоточенный взгляд, тонкие пальцы, уверенно вгоняющие сталь в дерево. Женщина могла бы стать не просто частью его коллекции: она могла бы стать её венцом, чёрным бриллиантом, ради которого сто́ит разрушить этот город.

Вальмонт быстрым решительным шагом покинул сад и вернулся к дому. Его экипаж замер у парадной, как верный пёс. Нуар не стал заходить в особняк. Судьба Родиной была решена — он найдёт её и уничтожит, просто чтобы поставить точку в этой истории. Но сейчас был другой приоритет.

— К Юлиану, — бросил он кучеру, захлопывая дверцу. — Быстрее.

Экипаж сорвался с места, несясь по набережной. Нуар откинулся на кожаное сиденье, глядя на проплывающие мимо серые воды Фонтанки. Юлиан. Старший брат всегда считал себя более искушённым в делах человеческих и магических. Недавно он упоминал о некой женщине, чей след почуял в Петербурге. О ком-то, кто обладает редким даром.

Если эта та самая незнакомка, то Нуар не намерен был уступать. Право старшинства в их семье значило много... Но право сильного и хитрого — куда больше. В лиловых глазах вспыхнул опасный огонь. Он уже предвкушал эту охоту. Это будет не скучное преследование сломленной жертвы, а шахматная партия с равным противником. И приз в этой игре был слишком заманчив.

Альбинос вытащил из кармана шёлковый платок, осторожно завернул в него архивную булавку и прижал к губам, улавливая едва слышный запах металла и чужой холодной воли.

— Je te trouverai, ma chère... — произнёс он с мягким французским прононсом, и на его губах застыла хищная предвкушающая улыбка. — Et alors

Экипаж ещё не успел замереть у парадного подъезда особняка Юлиана, а Нуар уже рванул дверцу, не дожидаясь лакея. Он взлетел по ступеням, и дубовые двери распахнулись перед ним, прежде чем дежуривший в холле слуга успел коснуться ручки. Старый вышколенный дворецкий лишь на мгновение преградил дорогу, собираясь произнести дежурную фразу, но наткнулся на ледяной взгляд Нуара. Слова застряли у пожилого человека в горле. Виконт даже не замедлил шага, лишь бросил на ходу:

— Не утруждайтесь. Я знаю, где его искать.

Он проследовал прямиком в малую гостиную, где Юлиан обычно проводил послеобеденные часы за перепиской с нужными людьми. Младший Вальмонт распахнул двойные двери без стука. Удар створок о стены прозвучал как выстрел в тишине комнаты.

Юлиан даже не вздрогнул. Он сидел в глубоком кресле у камина, небрежно перелистывая страницы какой-то рукописи. Пламя отбрасывало причудливые тени на лицо хозяина дома, делая его похожим на изваяние.

— Твои манеры, mon frère bien-aimé,* как всегда оставляют желать лучшего, — не поднимая глаз, произнёс старший Вальмонт. Его голос был ровным, как гладь замёрзшего озера. — Что заставило тебя забыть о приличиях на этот раз? Неужели очередная «игрушка» сломалась раньше срока?

Нуар прошёл к столу и с силой бросил на зелёную поверхность сукна ту самую архивную булавку, завёрнутую в платок. Ткань развернулась, и небольшой чужой магический инструмент звякнул о хрустальную чернильницу.

— Она не сломалась, Юлиан. Её у меня забрали, — он опёрся руками о край стола, подаваясь вперёд. — Прямо из-под носа. В Летнем саду. И сделали это с таким изяществом, которого я не встречал последние сто лет.

Маркиз медленно поднял взгляд. В его глазах промелькнул интерес, который он тщетно пытался скрыть за маской безразличия. Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся булавки, мгновенно считывая остаточный фон.

— Запечатывание момента... — негромко проговорил Юлиан, и его губы тронула едва заметная усмешка. — Надо же. Любопытно...

Нуар замер, его ноздри хищно раздулись. Значит, подозрения подтвердились: это именно о ней говорил брат, называя своей жемчужиной в ту последнюю встречу. Ревность и азарт вспыхнули в душе виконта с новой силой.

— Так это правда? — мужчина выпрямился, поправляя свои белые волосы. — Та самая женщина, о которой ты упоминал?

Он сделал паузу, чувствуя, как предвкушение погони приятно будоражит кровь.

— Если это так, — прошептал Нуар скорее самому себе, чем брату. — Я сам найду её, и тогда, Юлиан, не рассчитывай на моё милосердие. Старшинство в этот раз тебе не поможет. Мы начинаем игру, и приз в ней — эта дерзкая душа.

Маркиз наконец отложил исписанные листы и посмотрел на брата в упор. В комнате внезапно стало очень холодно. Юлиан аккуратно подтолкнув булавку обратно к Нуару.

— Ты слишком самоуверен... Здесь нет ничего общего с моей жемчужиной, — старший слегка прищурился, глядя на брата. — Почерк другой. Похоже, Нуар, ты нашёл свою. И, признаться, мне это совсем не нравится.

Нуар выпрямился, его губы плотно сжались. Он ожидал насмешки, но серьёзность брата задела его ещё сильнее.

— Ты хочешь сказать, что их двое? — голос виконта стал низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости.

— Я хочу сказать, что в Петербурге внезапно объявились женщины, имеющие силу, и они множатся с какой-то невероятной, пугающей быстротой, — Юлиан встал и подошёл к окну, за которым сияло весеннее солнце. — Сначала та, что спутала мои карты, теперь эта — использующая методы, о которых не слышали со времён падения старых орденов. Об этом нужно серьёзно подумать, брат. Кто за ними стоит? И почему они решили выйти из тени именно сейчас?

Нуар молча взял булавку со стола. Холод металла жёг кожу через тонкую перчатку. В его голове уже выстраивалась цепочка: Пантелеймоновская, Летний сад, запах строгой чистоты и эта прокля́тая игла. Он не знал, к чему это ведёт, но уже чувствовал вкус предстоящей охоты.

— Я найду её, Юлиан, — тихо пообещал Нуар. — И когда я это сделаю, мы узнаем, чьи это куклы.

Юлиан не обернулся, лишь едва заметно кивнул, продолжая всматриваться в очертания города, который внезапно перестал казаться их личной игровой площадкой. Конкуренция всегда бодрила. Однако неизвестная сила, способная обмануть их кровную магию, внушала не только азарт, но и предчувствие большой беды.

*** Qui es-tu, mon petit oiseau? (Фр) — Кто ты, моя птичка?

***Je te trouverai, ma chère... (Фр) — Я найду тебя, моя дорогая...

*** Et alors, tu comprendras ce que signifie appartenir à un Valmont. (Фр) — И тогда ты поймёшь, что значит принадлежать Вальмонту.

***mon frère bien-aimé, (Фр) — мой горячо любимый брат.

Глава 43

Нуар стремительно покинул дом брата. Стук его шагов по мраморным ступеням отдавался в ушах, как обратный отсчёт до начала большой охоты. Весенний петербургский воздух, обычно свежий, сейчас казался ему липким и душным. Вскочив в экипаж, он приказал гнать к своему особняку. Как только аристократ переступил порог собственного кабинета и запер за собой дверь, пространство вокруг него словно сжалось. Нуар почувствовал странную, ни на что не похожую тревогу, холодным обручем сковавшую грудь. Но самым невыносимым стало кольцо на его пальце. Массивный перстень с тёмным камнем вдруг начал пульсировать. Кожа под золотым ободком вспыхнула от резкой нестерпимой боли, будто в палец впилась раскалённая проволока. Нуар зашипел, срывая кольцо с руки. Он едва успел перехватить его, прежде чем оно упало на паркет. Зажав артефакт в ладони, вгляделся в мерцающий изнутри камень. Кто-то бесцеремонно, со спокойной и филигранной точностью воздействовал на него извне. Связи, которые он выстраивал годами, рвались с тихим, слышимым только ему магическим треском. — Нет, этого не может быть... — выдохнул он, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Неужели это она? Остановившись возле высокого зеркала в позолоченной оправе, он начертил в воздухе защитный знак и с силой дунул в центр сплетения линий. Зеркальная гладь пошла рябью, но вместо привычного повиновения отражение взорвалось какофонией звуков. Тихие, надёжно запертые трофеи вдруг начали кричать. Огромным усилием воли Нуар отсёк эти голоса от стремящейся к свободе пленницы. Это отняло большую часть силы.

Пространство кабинета качнулось. Воздух пропитался запахом жжёной полыни. Прямо на поверхности зеркала, поверх его отражения начали проступать багровые линии. Кровь. Живая пульсирующая кровь вычерчивала символ отвязки. — Дрянь! — прорычал он, понимая, что его защиту ломают прямо сейчас.

Из зеркала на него пахнуло кровью и горькими травами. Тонкая алая линия на стекле вспыхнула, завершая символ, и Нуар почувствовал, как нить, связывающая его с душой Ирины, натянулась до предела...

— Кто ты

Виконт ударил ладонью по зеркальной глади, пытаясь пробиться сквозь преграду, схватить посмевшую сбежать за горло! Но наткнулся на непреодолимую стену. В этот миг он поймал взгляд заступницы. Прямой, лишённый страха. Перстень, который он всё ещё сжимал в руке, раскалился добела. Камень, где была заточена часть души Ирины, вспыхнул красным цветом. Нуар закричал, когда почувствовал, как его собственную ладонь пронзает невидимый штырь. — «Разделяю смешанное...» — донёсся до него громкий размеренный голос. Сын Князя Тьмы смотрел, как кончик её иглы проходит сквозь зеркало, словно сквозь воду. Время замедлилось. Металл с коротким сухим хрустом вонзился в самый центр его перстня. Боль была такой силы, что мир вокруг него подёрнулся серой дымкой. Это не было физической раной — из его сути живьём вырывали часть его власти. — Нет! Моё! — прохрипел он, хватая ртом воздух.

Он видел, как светящаяся дымка — всё, что осталось от души Ирины, послушно тянется вслед за иглой незнакомки, возвращаясь к бывшей рабыне. В ослепляющей ярости Нуар вскинул руку, сплетая пальцы в мёртвую петлю. Если он не может удержать эту душу, то уничтожит её. Разорвёт в клочья, лишь бы она не досталась этой дерзкой воровке. Его магия метнулась в сторону зеркала, пытаясь перехватить уходящий свет. Он целил в само ядро души, желая оборвать её земное существование. Но защита была слишком плотной. Игла уже выдёргивала нить, и удар демона пришёлся вскользь, по самому краю ускользающего сознания Ирины. Раздался резкий леденящий звук, похожий на звон. Нуар почувствовал, как его пальцы сомкнулись на чём-то неосязаемом, но живом. Он не смог убить её, не сумел остановить ритуал, но его ядовитая воля успела «укусить» душу напоследок. Вальмонт буквально вырвал у неё возможность кричать, звать на помощь, говорить. Звук голоса Ирины остался в его кулаке, мгновенно превратившись в холодную серую пыль. Слуга тьмы физически ощутил, как серебристая нить ускользнула, вытянувшись из камня вслед за иглой. А сама душа окончательно скрылась за зеркальной гладью по ту сторону досягаемости. Птица улетела, лишившись песен. Клетка опустела.

Зеркало перед ним взорвалось. Тысячи осколков брызнули в стороны, разрезая воздух. Успев выставить заслон, последнее, что увидел, прежде чем его собственный кабинет погрузился в ледяной мёртвый мрак, — это торжествующий холод в синих глазах в одном из летящих кусков стекла. Камень в кольце мгновенно остыл, становясь мутным и безжизненным, как обычная галька. Нуар разжал пальцы. Пусто. Рухнув на колени, он тяжело дышал, а в тишине кабинета всё ещё витал запах можжевельника и горький привкус его поражения. Тишина, воцарившаяся в комнате, была страшнее любого крика. Он только что проиграл. Проиграл той, чьего имени даже не знал.

Острая боль полыхнула на щеке и шее. Виконт коснулся кожи пальцами и отнял их, глядя на тёмную, почти чёрную кровь. Мелкие стеклянные иглы вонзились в плоть, и в этих ранах он почувствовал чужое присутствие. На осколках остался след алой влаги, которой противница чертила символ на той стороне. Их кровь смешалась прямо сейчас на его лице. Глаза демона вспыхнули потусторонним янтарным огнём. Гортанно, на языке, от которого задрожали тени в углах, он начал произносить слова запретного заклятия, принуждая исчезающую магию подчиниться. Он заставил осколки, застывшие на ковре, на мгновение снова стать единым целым. — Покажи... — прорычал Вальмонт, и пространство перед ним искривилось.

В багровом тумане проступил силуэт массивного здания: суровая кладка, высокие окна, за которыми чувствовалась дисциплина и холод. Никаких мещанских табличек. Вместо синей эмали взгляд Нуара выхватил строгую доску с золочёными буквами, характерную для казённых строений. «Шпалерная...» — прочёл он в плывущем мареве. Ниже шли названия ведомств, но буквы начали двоиться и таять, превращаясь в бессмысленную вязь. Он рванулся вперёд, пытаясь разглядеть номер, но виде́ние внезапно пошло рябью. Картинка запузырилась, словно кипящая смола. В нос ударил резкий запах большой воды, смешанный с миазмами гниющих водорослей и мокрого дерева. Оглушительный первобытный рёв течения заполнил его голову, вытесняя все мысли. Нева приняла свою жертву, обрывая магический след. Нуар отпрянул, когда последний осколок зеркала на полу окончательно помутнел.

— Шпалерная, — повторил он, смакуя это слово, как имя врага. — Что ж, безымянная душа, ты сама открыла мне дверь. Ты думаешь, вода поможет спрятаться тебе, маленькая дрянь? Ошибаешься, моя жемчужина. Альбинос слизнул кровь с пореза на губе. Теперь он знал, в каком районе искать свою «дерзкую душу».

Глава 44

Я сидела за столом, чувствуя, как с каждым глотком горячих густых щей жизнь медленно возвращается в моё тело. После ритуала я чувствовала себя опустошённой, словно из меня выкачали весь воздух. Жаргал расположился напротив. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас хранило печать глубокой усталости.

— Ушло, Полина, — тихо сказал он, отламывая горбушку хлеба. — Зеркало теперь на дне, в самом глубоком месте у моста. Я не просто его выбросил. Прежде чем разжать пальцы, завязал на нём «мёртвый узел», запутал следы духами воды и стали. Если виконт попробует позвать свою магию обратно, он услышит лишь рёв течения.

Благодарно кивнув, я снова заработала ложкой, не в силах прервать трапезу. Мы ели молча и сосредоточенно, будто не видели еды неделю. Отвязка души забрала все силы. Маняша, удивлённо распахнув глаза, подала жаркое. Мясо, пропитанное чесноком и травами, таяло во рту, а печёные яблоки давали ту самую сладость, которая была необходима моим истерзанным нервам. Когда мы перешли к кофе с брусничным пирогом, я, наконец, почувствовала, что мои руки перестали дрожать.

В этот момент в прихожей грохнула дверь. Тяжёлый, решительный шаг Соколова я узнала бы из тысячи.

Он вошёл в столовую в сопровождении Степана. Стремительный, пахнущий мартовским холодом и табаком. Подполковник замер, глядя на наш мирный обед, и я увидела, как на его лбу пролегла глубокая складка.

— Полина Андреевна! — Арсений Николаевич сжал перчатки в руке, его взгляд метался от меня к Жаргалу. — Ваша записка... Я бросил все дела. Что здесь происходит? Вы нашли её?

— Садитесь, Арсений Николаевич. Выпейте кофе, — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно. — Вам нужно согреться и успокоиться.

— Какой кофе?! — он нервно дёрнул

Медленно поднявшись, я кивнула Степану, позволяя ему уйти. В этот момент я ощутила, как сытный обед и тёплая горечь кофе придали мне уверенность и спокойствие.

— Пройдёмте в кабинет. Жаргал, идём с нами.

Когда за нами закрылись двери, и запах ещё до конца не выветрившихся трав окружил своим коконом, я начала говорить. Рассказала всё. О том, как Жаргал наткнулся в Летнем саду на художника, рисовавшего Ирину, и сразу понял: перед ним та самая женщина, которую мы ищем. И о том, как мы увезли её, оставив Нуару «наживку» на скамье в ротонде — архивную булавку с каплей крови, чтобы обмануть его и запечатать момент.

Соколов слушал молча, его лицо каменело. Когда я дошла до описания ритуала возвращения фрагмента души из перстня виконта и призналась, что сейчас Ирина спит за стеной, но голос её пропал, он тяжело опустился в кресло.

— Вы понимаете, что сделали? — тихо спросил он, глядя на свои сцепленные пальцы. — Вы не просто нашли пропавшую. Вы вырвали добычу из рук Вальмонта. И сделали это, не дожидаясь ведомственных распоряжений.

Я кивнула и задала вопрос, который не давал мне покоя с той самой минуты, как только я услышала рассказ Родиной.

— Скажите, подполковник, вы знаете что-то о Вальмонтах? Не из светских хроник, а из тех папок, что хранятся под грифом секретно?

Соколов долго молчал. В кабинете всё ещё стоял едва уловимый запах полыни после нашего с Жаргалом ритуала. Наконец он поднял на меня взгляд.

— О Вальмонтах нет записей в обычных жандармских картотеках, Полина Андреевна. Подобные дела хранятся непосредственно у обер-прокурора Победоносцева в папках, к которым имеют доступ лишь единицы. В тех бумагах их род называют «Предвечными тенями или Сынами Тёмного князя».

Он встал и начал мерить кабинет шагами, заложив руки за спину.

— Когда французы появились в Петербурге, их визит восприняли как обычный светский вояж. Коллекционеры, аристократы, меценаты... Мы полагали, что их пребывание в столице будет недолгим и ограничится балами да покупкой картин. Но Константин Петрович лично предупреждал: за этими господами тянется шлейф событий, которые в Европе предпочитают замалчивать.

Арсений Николаевич остановился напротив меня, его голос стал ещё тише.

— Говорят, они появились задолго до того, как сложились нынешние границы государств. Альбиносы не просто маги, они — хранители пустоты. И если Нуар начал «коллекционировать» фрагменты душ петербургских дам, значит, его истинная цель здесь куда масштабнее, чем просто развлечение скучающего виконта.

— Ваша булавка с кровью Ирины... — он на мгновение зажмурился. — Это была дерзкая попытка запечатать её присутствие в ротонде. Вы обманули его чувства, заставив думать, что она всё ещё там. Но Нуар не из тех, кого можно водить за нос долго. Как только он осознает подмену, его гнев будет направлен на того, чью магическую подпись он узнает в этом деле.

— Вы хотите сказать, что он придёт за мной? — я старалась, чтобы мой голос звучал ровно.

— Он уже ищет след. И теперь, когда вы вмешались, это перестало быть частным делом господина Родина. Это столкновение Ведомства с силой, которую даже Победоносцев предпочитает держать за семью замками.

Соколов подошёл к окну и вгляделся в марево за стеклом.

— Ирине нужно вернуть голос. И сделать это быстро. Без её рассказа мы не поймём, что именно Нуар искал в ней. Ведь такие, как он, никогда не выбирают жертву случайно.

— Командир, вы ошибаетесь, — тихо произнесла я.

Он резко обернулся, вскинув брови, а я продолжила, глядя ему прямо в глаза:

— Ирина поведала мне, что он выбрал её случайно, от скуки. Именно так он ей сказал. И сколько таких душ у него? Он делает это, чтобы просто почувствовать свою власть и развлечься. Иногда мне кажется, что этот город погряз в грехах, и именно это привлекает сюда таких, как Вальмонты и всякая нечисть. Поверьте, Ирина не виновата в том, что случилось с ней. Она жертва обстоятельств и чужой воли. Да, она потеряла голос, но писать не разучилась.

Если вам нужно допросить её, то сделайте это, но только не сегодня, — продолжила я и твёрдо встретила взгляд Соколова, не позволяя себе отступить ни на шаг. — Сейчас она совершенно истощена и спит. Лучше будет, если её муж приедет, когда она будет готова. Но очень надеюсь, что Александр не станет упрекать несчастную, а поддержит её. Иначе она просто закроется, Арсений Николаевич. Тогда госпожа Родина не только говорить не сможет, она и писать откажется.

Я сделала небольшую паузу, давая ему возможность осознать хрупкость момента.

— Мне нужно быть абсолютно уверенной, что женщина пришла в себя. Она и без того измучена и напугана до предела. Спешить в таком деле нельзя, если мы хотим получить правду.

Соколов надолго задумался. Он отошёл от окна, и в полумраке кабинета его лицо казалось высеченным из камня. Тишина затягивалась, прерываемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Наконец он медленно кивнул, признавая мою правоту.

— Вы правы, госпожа Туманова, — глухо произнёс он. — К тому же Александр сейчас находится в Вырице с Татьяной Ведовской на задании. Когда они вернутся, мне не ведомо. Это даже лучше, что Ирина Ивановна останется у вас под присмотром. В этой обстановке вы сможете взаимодействовать как нельзя лучшим образом и подготовить её к тому, что неизбежно последует.

«Ивановна» машинально отметила я про себя. Имя обрело плоть, заполнив ещё одну пустоту в моём внутреннем досье. Ну что же, по крайней мере, теперь я узнала её отчество. В нашем мире имён и званий это уточнение делало несчастную женщину за стеной чуть более осязаемой, чуть менее «объектом» и чуть более живым человеком. Он поправил портупею и бросил на меня многозначительный взгляд.

— По возвращении полковника я немедленно дам вам знать. А сейчас мне нужно отправиться к обер-прокурору и доложить обо всём лично. Будьте готовы, Полина Андреевна, что в ближайшее время вас вызовут на аудиенцию к Константину Петровичу. Сами понимаете, дело не терпит отлагательств.

Я лишь молча склонила голову, принимая это известие. Перспектива визита к Победоносцеву не сулила ничего хорошего, но сейчас меня больше заботило спокойствие в моём доме и та тонкая нить доверия, которую мне предстояло протянуть к израненной душе Ирины.

Соколов ещё раз кивнул, уже сугубо официально, и направился к выходу. Я последовала за ним, чувствуя, как с каждым его шагом груз ответственности на моих плечах становится всё тяжелее.

Когда

Я медленно пошла по коридору, стараясь не шуметь. Возле двери в гостевую спальню замерла. Нужно было проверить, спит ли спасённая... Или тишина в комнате — лишь признак глубокого парализующего ужаса, который не даёт даже вздохнуть. Положив ладонь на холодную дверную ручку, я прикрыла глаза, пытаясь почувствовать магический фон за преградой. Всё было тихо. Слишком тихо для этого неспокойного города.

Глава 45

Прислонившись лбом к прохладному косяку, я закрыла глаза. Кажется, это утро, начавшееся с беготни по парку и закончившееся визитом командира жандармов, выжало меня до капли.

Я медленно прошла в кабинет. Жаргал всё так же сидел в глубоком кресле, неподвижный, словно изваяние из тёмного дерева. Казалось, он спал. Его дыхание было едва заметным, но я чувствовала, какой ценой ему далось противостояние с тенью Вальмонта.

— Иди отдохни, — тихо произнесла я, положив руку ему на плечо. — Сегодняшнее событие вымотало и меня, и тебя. Нам обоим нужно восстановиться. Он открыл глаза. Не проронив ни слова, брат коротко кивнул и бесшумно поднялся. Я знала, что он не пойдёт спать в обычном смысле слова: его капли на горьких травах и особая медитация вернут ясность мысли куда быстрее, чем сон. Глядя в спину соратника, я невольно подумала, что мне тоже сто́ит поучиться у него этой способности собирать себя по частям. В кабинете было зябко. Я опустилась за стол и подпёрла голову руками. Перед глазами всё ещё стояло лицо Ирины — бледное, застывшее в немом крике. Как вернуть ей голос?

— Эх, отец Сергий, Авдотья... — прошептала я в пустоту комнаты. — Были бы вы сейчас здесь. Один ваш взгляд, одно слово — и я бы знала, что делать. Я притянула к себе стопку тетрадей настоятеля в потёртых кожаных переплётах, пропитанные запахом ладана. Перелистывая и перечитывая обряды запечатывания духов и способы снятия порчи, понимала: всё это не то. И тут меня словно током ударило. Память услужливо подкинула картинку: сумерки в келье и сухой, мозолистый палец отца Сергия, стучащий по одной из тетрадок.

«Запомни, Полюшка, — его голос звучал в моей памяти так ясно, будто он стоял за спиной. — Здесь я записал тех, кто силён верой не меньше моего. Я им весточку пошлю, предупрежу о тебе. Коли нужда прижмёт, к любому поезжай, примут.». Лихорадочно перебирая дневники один за другим, я старалась вспомнить, на какой именно указывал старец тогда, в своей тесной келье. Боже, какие же они все одинаковые! Потёртые углы, пятна от чернил, выцветшие завязки... Среди разрозненных записей было так легко запутаться. «Надо всё систематизировать, — мелькнула запоздалая мысль. — Пронумеровать каждую, составить опись на отдельных листках, чтобы не метаться вот так, когда время уходит.».

Перед глазами всё плыло от усталости. «Где же это... Господи, помоги найти.», — шептала я, чувствуя, как сохнут кончики пальцев от бумаги. Спустя час я наткнулась на нужное. Это был не просто список, а скорее указание пути, начертанное размашистым почерком отца Сергия. Там не было привычных городских адресов. Вместо них значилось: «Обитель Живоначальной Троицы, что на берегу залива по Петергофской дороге. Спросить игумена Игнатия». Или: «Свято-Троицкая Сергиева Приморская пустынь — застава за казёнными дачами.». Для отдалённых монастырей отец Сергий пометил: «Новгородская губерния, по реке Волхов, скит старца Варлаама.». Но моё внимание привлекло название, подчёркнутое дважды: Воскресенский Новодевичий монастырь. И рядом приписка: «На Московском тракте. Ищи матушку Феофанию. Она знает, как врачевать то, что от чёрного страха или злой воли приключилось.». Прикрыв глаза, я прижала тетрадь к груди. Московская застава: не так долго ехать от Шпалерной, если взять хорошего извозчика. Это была не просто надежда, это был чёткий план. Надо рассказать Жаргалу. Завтра же, как только рассветёт, я отправлюсь туда. Если, конечно, не случится ничего непредвиденного.

Я вышла из кабинета и постучала к помощнику. Он подал голос, предлагая войти. Комната была залита спокойным дневным светом. С улицы доносился привычный шум: стук копыт по мостовой и окрики извозчиков. Жаргал сидел у подоконника и смотрел вдаль, словно прислушиваясь к чему-то недоступному моему слуху.

— Я нашла то, что нам может помочь, брат. Посмотри, — протянула открытую тетрадь, указав на размашистые строки отца Сергия. Бурят внимательно вчитался в названия обителей и коротко кивнул, возвращая записи. — С тобой поеду, — произнёс он своим негромким глубоким голосом. — Но прежде Арсения Николаевича предупредить надо. Без ведома подполковника нам сейчас из дома лучше не отлучаться. — Да, ты прав, — я вздохнула, понимая, что служба диктует свои правила. — Дождёмся вестей. Возможно, утром и не получится, если вызовут на аудиенцию к Победоносцеву.

Оставив Жаргала, я вернулась в кабинет, захватила чистый блокнот с карандашом и направилась в малую гостиную. Ирина не спала. Женщина просто лежала на кровати, уставившись в потолок. В её глазах застыло то странное оцепенение, которое бывает у людей, побывавших за гранью. Я тихо присела на край постели. — Как вы себя чувствуете, Ирина Ивановна? — негромко спросила я. Она лишь медленно пожала плечами, не в силах выразить то, что творилось у неё на душе. В этом жесте читалось всё: и запредельная усталость, и непонимание того, как жить дальше. Физически она находилась в безопасности, но мысли, казалось, всё ещё блуждали в тех тёмных коридорах, откуда её удалось вырвать. — Завтра я съезжу в одно место, — продолжила я, стараясь говорить уверенно и спокойно. — Нужно разузнать, можно ли помочь вашей беде и как вернуть вам голос. Ирина Ивановна посмотрела на меня с немым вопросом. Но я мягко добавила: — Вас мы пока с собой не берём. Вам нужно прийти в себя. Здесь вы под надёжной охраной, и никто не посмеет вас потревожить. Отдыхайте.

Я протянула ей блокнот и карандаш. Она взяла их и начала писать. Грифель быстро и тревожно скользил по бумаге. Ирина вернула мне написанное, и я прочитала:

«Слышала сквозь сон мужские голоса. Александр уже знает, что я у вас?».

Вздохнув, я отрицательно покачала головой и отдала листы обратно. — Нет. Это заходил Арсений Николаевич, мой начальник. Он сообщил, что ваш муж Александр спешно отбыл в Вырицу по служебным делам. Срок его возвращения пока неизвестен. Тень облегчения, смешанная с глубокой горечью, промелькнула на лице женщины.

— Пожалуй, это сейчас к лучшему, — моя ладонь

— Сейчас позову Евдокию Петровну. Она поможет вам умыться, переодеться и обязательно покормит. Если вам что-то понадобится, пишите ей, она женщина грамотная, всё поймёт. А вот Мария, горничная читать не умеет. Но вы можете передавать через неё записки мне. Маняша девушка расторопная и очень заботливая. И забавная, — я невольно улыбнулась, вспомнив вечную суету девчонки. — Если она покажется вам слишком болтливой, сильно не серчайте, это от доброго сердца. Ирина Ивановна слабо, едва уловимо улыбнулась в ответ и сложила руки в благодарственном жесте, прижимая блокнот к груди. — Ну и замечательно, — заключила я, направляясь к дверям. — Всё наладится, дорогая, вы только верьте. Сейчас придёт Евдокия. Я вышла в коридор и прикрыла за собой дверь, чувствуя, как за стенами квартиры продолжает шуметь Петербург, совершенно не подозревая о том, какая тихая трагедия разворачивается в этой малой гостиной. Теперь мне предстояло подготовить распоряжения для прислуги и всё-таки дождаться вестей от Арсения Николаевича.

От его решения зависело, покину я завтра город или отправлюсь на ковёр к обер-прокурору.

Глава 46

Пройдя на кухню к прислуге, я отдала необходимые распоряжения. Нужно было позаботиться о гостье так, чтобы она не чувствовала себя обузой. Евдокия, женщина мудрая и понимающая всё без лишних слов, тут же принялась за дело. По моему указанию пересмотрела гардероб и отобрала несколько скромных платьев. Те, что не требовали помощи в надевании корсета и не бросались в глаза излишней отделкой.

Обед для Ирины Ивановны приготовили лёгкий, по-домашнему уютный: нежная молочная каша, прохладный брусничный морс и стопка пышных оладушек, аромат которых разнёсся по всему коридору. Евдокия доложила, что гостья поела совсем немного, но охотно, и позволила переодеть себя в одно из выбранных платьев. Оно оказалось ей чуть велико, подчеркнув её болезненную хрупкость.

Время тянулось медленно. Я то и дело поглядывала на дверь, ожидая посыльного от Арсения Николаевича. От этого короткого известия зависело всё: поедем ли мы завтра на рассвете к Московской заставе искать исцеления для Ирины или мне придётся надевать парадное платье и держать ответ перед обер-прокурором Победоносцевым. Однако часы один за другим отбивали время, а вестей всё не было.

Около шести часов вечера в дверях кабинета появилась Маша. Вид у неё был немного растерянный, что для этой бойкой девушки было редкостью.

— Полина Андреевна, — прошептала она, — заходила я к барину Жаргалу спросить, не надобно ли чего к ужину. А он сидит неподвижно, будто и не дышит вовсе. Сказал только: «Не беспокой меня, Маняша, духи тишины просят.». Велел передать, что до утра его не видать будет.

Я лишь кивнула. Своеобразный нрав моего названого брата был мне хорошо знаком. Если Жаргал уходил в свои внутренние миры, мешать ему было не только бесполезно, но и опасно.

Выйдя к ужину, я почти не притронулась к еде, аппетита не было. Лишь выпила чашку крепкого бульона с расстегаем.

Когда сумерки окончательно завладели квартирой, окрасив углы в глубокий серый цвет, я снова заглянула в малую гостиную. Лампу там ещё не зажигали. Ирина Ивановна сидела на убранной кровати, сложив руки на коленях, и неподвижно смотрела в окно на гаснущее небо. В этой её позе было столько покорности судьбе и безмолвного горя, что у меня болезненно кольнуло сердце.

«Нет, это совершенно не годится.», — подумала я. Одиночество в темноте: худшее лекарство для того, кто только что вырвался из лап приспешника дьявола. Когда голова не занята делом, память начинает подсовывать самые жуткие картины, а тишина превращается в питательную среду для безумия.

Я решительно шагнула в комнату и зажгла настольную лампу. Тёплый оранжевый круг света мгновенно разогнал тени.

— Ирина Ивановна, голубушка, — позвала я её, стараясь придать голосу как можно больше бодрости. — Вижу, что вам уже намного лучше, и это несказанно радует. Не могли бы вы мне помочь?

Она медленно повернула голову, в её глазах мелькнуло слабое удивление. Я присела в кресло напротив, подавшись чуть вперёд, как будто мы обсуждали важное государственное поручение.

— Дело в том, что помимо службы, я ещё являюсь архивариусом ведомства Константина Петровича Победоносцева. Работа эта кропотливая, требующая внимания к деталям. Сейчас я разбираю архивные документы дел, во многом схожих с вашей историей. Вы ведь теперь и сами знаете, что магического и потустороннего в Петербурге гораздо больше, чем принято думать. После всего пережитого вы больше не обыватель, пребывающий в неведении. Вы человек, прикоснувшийся к тайне, и поэтому я могу вам доверять.

Заметив, как Ирина выпрямила спину, я продолжила:

— Показать вам государственные архивы я, увы, не имею права. Но у меня есть записки моего наставника, отца Сергия. Там собраны результаты его многолетней борьбы с Тьмой. Рукописи с описанием ритуалов и обрядов. Это бесценный труд, но он пребывает в ужасном беспорядке. Я совершенно не справляюсь одна. А болтовня Маняши, признаться, постоянно сбивает меня с мыслей. Вы согласны помочь мне привести эти записи в порядок?

Ирина вскинула на меня взгляд, и в её глазах впервые зажёгся живой интерес. Она часто и решительно закивала. Было видно, что её саму невыносимо тяготило это пассивное ожидание и бездействие. Труд — лучший целитель для израненного разума.

— Договорились, — я поднялась и протянула руку. — Пойдёмте в мой кабинет. Там у нас будет и свет, и тишина. К тому же, помимо рабочих бумаг, там прекрасная библиотека. Мой покойный муж был человеком весьма начитанным и собрал множество редких фолиантов и прекрасных произведений. Вы сможете выбрать любую книгу на свой вкус.

Мы вышли в коридор, и я добавила вполголоса, чуть улыбнувшись:

— А если захочется чего-то совсем простого, то в столовой в шкафчике припрятаны романтические романы. У меня гостила приятельница и забыла их. Что лучше всего отвлекает от тяжёлых дум на ночь, если не лёгкое наивное чтиво?

Ирина улыбнулась в ответ, на этот раз чуть смелее, и слегка сжала мои пальцы. Я усадила её за небольшой секретер, положив перед ней стопку старых записных тетрадей.

— Поработаем немного, дорогая, а потом почаёвничаем. Евдокия как раз обещала приготовить свой особенный брусничный пирог.

Глядя, как она осторожно открывает первую страницу

Родина углубилась в чтение. Наблюдая за ней, я заметила, как её брови поползли вверх, а пальцы, сжимающие пожелтевшие края бумаги, едва заметно дрогнули. Она наткнулась на что-то, что явно выходило за рамки обычного церковного устава. Однако, к моему удивлению, она не закрыла рукопись в ужасе. Напротив, в глазах женщины вспыхнул тот самый живой аналитический огонёк, который бывает только у людей, привыкших работать с бумагами.

Жестом попросив чистый лист, Ирина Ивановна, чуть нахмурившись, уверенно начертила аккуратную таблицу. Перо заскрипело, выводя название первого обряда. Такой подход мне сразу понравился: чёткость и системность. Это было именно то, что нужно.

Самой мне заниматься архивом решительно не хотелось, но долг звал. Отчёт по делу спасённой висел над душой невидимой гильотиной. Если завтра всё же придётся предстать пред светлы очи. Константина Петровича, я должна иметь на руках безупречный документ. Он не терпит туманных оправданий и экивоков: нужны факты, цифры и ясная картина угроз престолу и вере. Нужно было составить текст так, чтобы обер-прокурор увидел в этом не просто «женскую истерию», а серьёзную брешь в магической защите столицы.

При свете лампы я снова бросила взгляд на свою подопечную и ощутила смятение. Это сходство с Татьяной Ведовской... Оно было просто пугающим. Те же линии скул, тот же наклон головы, когда она сосредотачивается. Лишь один штрих нарушал эту абсолютную идентичность: широкая, белая, как свежий снег, седая прядь на виске Ирины. Неужели нити судьбы переплелись настолько тесно!? Таня — потомок этой несчастной, лишённой голоса женщины?

Интересно, а полковник Родин, который постоянно видит Ведовскую перед собой, замечает ли он это? Учитывая его проницательность, неужели он не находит сходства со своей пропавшей женой?

Я поймала себя на мысли, что мне просто необходимо написать Татьяне. А ещё лучше встретиться лично, когда вся эта круговерть с монастырём и обер-прокурором немного утихнет. Мне нужно было понять: знает ли она сама что-то об этом, или мои догадки станут для неё откровением?

— Вы делаете выписки, Ирина Ивановна? — мягко спросила я, возвращаясь к своему столу. — Отмечайте всё, что покажется общим.

Она кивнула, не поднимая глаз от текста. В комнате воцарилась та особенная уютная тишина, которая бывает только в кабинетах, где два человека заняты общим делом. За окном окончательно стемнело, и только свет лампы очерчивал наш маленький островок спокойствия посреди бушующего интригами Петербурга.

Я принялась за отчёт.

«Секретно. Его Высокопревосходительству Обер-прокурору Святейшего Синода...».

Перо вывело первые слова, и я погрузилась в описание того, как Нуар Вальмонт превратил жизнь этой женщины в кошмар, стараясь при этом сохранить холодный тон официального доклада. Время от времени я прислушивалась: не стучит ли в дверь посыльный? Но в прихожей было тихо. Похоже, Арсений Николаевич решил оставить меня в неведении до самого утра.

Город на Неве затих, и только скрип перьев да сухой треск поленьев в камине нарушали тишину нашего кабинета. Мы обе понимали: завтрашний день принесёт либо ответы, либо новые, ещё более опасные вопросы. И если от Соколова так и не поступит известий, решение придётся принимать мне само́й. И почему-то я уже знала, что монастырские стены влекут меня сейчас гораздо сильнее, чем холодные коридоры ведомства.

Глава 47

Я открыла глаза, разбуженная предчувствием, более настойчивым, чем любой будильник. В комнате стояла мартовская прохлада, та самая, когда весна уже близко, но холод всё ещё живёт в стенах. Сквозь щели в шторах струился бледный жемчужный рассвет.

Резкий, дребезжащий звук механического звонка в прихожей заставил меня вздрогнуть. Накинув халат и наспех перехватив волосы, я вышла в коридор. Степан уже стоял у двери, принимая из рук посыльного конверт. Мельком взглянула в сторону комнаты, которую занимал бурят. Дверь была распахнута настежь.

— Где Жаргал? — спросила я, чувствуя, как холодный воздух из открытой двери лизнул щиколотки.

— Уехал, ваше высокородие, — отозвалась Евдокия, появившаяся из глубины коридора. — Едва солнце показалось, собрался и сказал, что в управление надобно.

Я взяла конверт. Письмо было от командира. «Его Высокопревосходительство ждёт вас в своём доме...». Пальцы похолодели. Соколов в управлении, Жаргал поехал туда же, а меня — к обер-прокурору. Причём не в ведомство, а в его личный дом на Литейном. Это был плохой знак. Победоносцев редко принимал подчинённых дома, если только дело не принимало оборот, который нельзя доверять даже стенам канцелярии. Вчерашний отчёт, который я составила, лежал на моём секретере. Я не собиралась его отправлять, надеялась сначала согласовать детали с подполковником, но, видимо, время дипломатии закончилось.

Вернувшись в спальню, я ощутила, как холод нетопленой комнаты пробирается сквозь шёлк халата. Пора одеваться. Для визита к начальству требовался строгий наряд. Я выбрала тёмное шерстяное платье с высоким воротником и минимум украшений, только небольшая брошь.

Через час я уже сидела в карете. Город просыпался неохотно: дворники скребли мостовые, редкие извозчики лениво окликали прохожих. Когда экипаж остановился у дома Константина Петровича, я на мгновение замерла, поправляя перчатки. Нужно было собрать всю волю в кулак. Кутаясь в меховое манто, поднялась по лестнице и постучала дверным кольцом. Слуга молча принял мою шляпку и повёл по коридору. В кабинете обер-прокурора было душно от натопленного камина. Сам хозяин стоял у окна, заложив руки за спину. Он не обернулся, когда я вошла, лишь глухо произнёс:

— Подойдите, Полина Андреевна.

На столе я заметила папку с гербом нашего ведомства — рапорт Соколова. Значит, Арсений Николаевич уже успел отчитаться. И, судя по виду Его Высокопревосходительства, отчёт этот его не обрадовал.

— Я прочёл рапорт подполковника. И, признаться, в замешательстве, — он, наконец, повернулся, и его близорукий, но пронзительный взгляд впился в меня. — Что это за частный сыск? Что за расследование без моего ведома? То, что вам чудом удалось спасти эту женщину и не погибнуть само́й... Это просто счастливая случайность. Вы поставили под удар всю структуру. Ради… чего?

Он буквально выплюнул последнее слово. Я почувствовала, как внутри закипает чувство противоречия. Подойдя ближе, молча положила поверх папки Соколова свои документы.

— Константин Петрович, если бы была возможность вернуться в то утро, я бы поступила точно так же, — мой голос прозвучал удивительно твёрдо. — Мы спасли Ирину Ивановну. Вы же знаете, она супруга одного из ваших верных офицеров, человека, который служит ведомству. Как мы могли оставить её в руках Вальмонта?

— И это тоже! — он резко развернулся ко мне. — К полковнику

— А я всё равно уверена, что человеческая жизнь сто́ит того, чтобы рисковать, — я выдержала его взгляд, не отводя глаз. — Тем более я поехала не одна. Со мной был мой соратник Жаргал. И я надеюсь, вы наслышаны о его исключительных способностях. Позвольте напомнить, что вы сами прикрепили его к нашей группе и устроили под начало Арсения Николаевича. Значит, вы доверяли его силе тогда. Почему же вы сомневаетесь в нас сейчас?

— Подполковник получит своё за то, что распустил своих людей! — отрезал он. — А вы — девчонка, возомнившая себя спасительницей мира!

Слова про «девчонку» ударили наотмашь. Горло перехватило, глаза обожгло непрошеной влагой, но я лишь крепче сжала пальцы в кулаки. Сделав глубокий вдох, произнесла:

— Можете что угодно со мной делать. Посадить в ваши казематы, отдать под трибунал... Но от своего мнения я не отступлюсь. Я буду спасать людей от Тьмы. Вы сами говорили, что это наше предназначение — служить людям и государству. Я присягала империи, а не только вашим инструкциям.

Победоносцев замолчал. Его проницательный взгляд снова впился в моё лицо. Тишина затянулась, становясь почти осязаемой. Наконец он тяжело вздохнул и отвёл глаза. Его тон стал заметно суше, но уже без прежней ярости.

— Полноте, Полина Андреевна. Оставьте этот пафос. Присядьте... и выпейте воды.

Его Высокопревосходительство медленно подошёл к столу и опустился в кресло. Он указал на графин. Его пальцы коснулись моего отчёта. Обер-прокурор молчал несколько секунд, и в этой тишине было слышно, как качается маятник напольных часов. Наконец он потянул папку к себе.

— Садитесь, госпожа Туманова, — буркнул он, не глядя на меня. — Будем читать о ваших «подвигах».

Я села на край жёсткого стула, чувствуя, как мелко дрожат колени после этой вспышки. — Вы напомнили меня самого в молодости, — неожиданно произнёс он, читая написанное. — Такая же слепая вера в справедливость. Но поймите, в нашем деле справедливость — это роскошь, которую мы не всегда можем себе позволить. Однако... — он на мгновение замолчал, — ваш отчет детален. То, что вы узнали о Вальмонте и его связи с душами... это ценно. Он поднял на меня взгляд.

— Идите. Пока я не передумал относительно трибунала. Но знайте: следующая ваша ошибка может стать фатальной.

Я уже поднялась, собираясь поскорее покинуть этот кабинет, когда дверь распахнулась без малейшего предупреждения. Появился секретарь с подносом в руках, и выглядел мужчина совершенно растерянным. — Константин Петрович, к вам Григорий Захарович Русаков... — начал он, но был прерван самим гостем. Камергер вошёл стремительно, на ходу снимая перчатки. От него веяло той безусловной уверенностью, что присуща людям, входящим в высшие кабинеты империи без стука.

Я замерла. Григорий? Здесь? Только его появления мне не хватало, когда я стою под прицелом критики обер-прокурора в платье, которое в спешке выбрала утром.

— Костя, дело не терпит отлагательств, Его Величество... — он осёкся на полуслове, едва переступив порог, и замер. Его уверенность вдруг дала трещину. Взгляд метнулся от моего напряжённого лица к суровой фигуре Победоносцева и обратно. В кабинете повисла неловкость. — Полина Андреевна? — голос камергера дрогнул, утратив свой привычный придворный лоск. В его зелёных глазах мелькнула откровенная тревога. — Доброе утро. Я... никак не ожидал застать вас здесь в такой ранний час. Я почувствовала, как предательски краснею. Стоять вот так, после жёсткого разговора, под неожиданно тёплым взглядом Русакова было невыносимо. Я судорожно стиснула руки в складках платья, пытаясь сохранить хотя бы видимость невозмутимости, но чувствовала, что моя «броня» дала трещину. — Доброе утро, Григорий Захарович, — попыталась спокойно ответить я, хотя голос выдавал волнение.

Григорий сделал шаг ко мне. Он внимательно посмотрел на бледность моего лица.

— Вы здоровы? — тихо спросил он, и в этом вопросе было столько искреннего тепла, что мне на мгновение стало не по себе. — В последнюю нашу встречу на вас лица не было. Я уже хотел писать вам письмо и справляться...

Смущение мешало собраться с мыслями. Скрыть правду в присутствии главы духовного ведомства было невозможно, а признаться, что я променяла его приглашение в ресторан на расследование дела Вальмонта, было выше моих сил.

— Благодарю за заботу, Григорий Захарович, я в добром здравии, — произнесла я, заставляя себя выдержать пристальный взгляд. Победоносцев сидел за своим столом и наблюдал за нами с холодным интересом. Человек, который сам отправил меня спасать сестру Русакова, сейчас видел всё: и моё замешательство, и то, как Григорий невольно подался вперёд. Константин Петрович не проронил ни слова. Лишь уголки его тонких губ едва заметно дрогнули, а сухие пальцы медленно, со значением легли поверх моего отчёта. — Государственные дела, Гриша, — наконец нарушил тишину обер-прокурор. В скрипучем голосе проскользнула скрытая, понятная только им двоим ирония. — Обсуждали с госпожой Тумановой... пределы самодеятельности на службе. Но мы уже закончили. Он перевёл свой колючий, всё понимающий взгляд на меня.

— Вы свободны, Полина Андреевна. Надеюсь, вы воспользуетесь моим... советом и не будете более испытывать судьбу.

Я коротко присела в реверансе, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Благодарю вас, Константин Петрович. Григорий Захарович.

Когда выходила из кабинета, чувствовала на себе внимание его сиятельства. Он явно не собирался оставлять этот утренний визит без объяснений. И я знала, что как только закроется дверь, Победоносцев обязательно вставит какую-нибудь свою едкую ремарку по поводу его «чрезмерной опеки» над вдовой статского советника.

Глава 48

Едва поклонившись, я почти выбежала из кабинета. Тяжёлые дубовые двери за моей спиной закрылись с глухим стуком, отсекая и ледяной тон обер-прокурора, и растерянный взгляд Григория. Коридоры особняка на Литейном казались бесконечными лабиринтами. Я не шла, а летела, едва касаясь паркета, чувствуя, как внутри всё дрожит от смеси ярости, стыда и того самого неуместного смущения. Выскочив на крыльцо, я едва не сбила с ног дежурного офицера. Шляпка съехала набок, дыхание сбилось. Завидев извозчика, который терпеливо дожидался меня у обочины, я буквально запрыгнула в экипаж.

— На Шпалерную! Живо! — бросила я кучеру, захлопывая дверцу. Экипаж дёрнулся и начал разворот. В этот момент массивные ворота дома Победоносцева вновь распахнулись. Я прильнула к узкому окошку и увидела, как Григорий, даже не накинув пальто, в одном сюртуке выскочил на улицу. Он замер на тротуаре, взгляд лихорадочно шарил по проезжающим экипажам. На мгновение мне показалось, что наши глаза встретились через стекло, и я инстинктивно отпрянула вглубь кабины, вжимаясь в сиденье. Нет, только не сейчас. Только не эти расспросы

Я прошла несколько кварталов к набережной. Нева в середине марта была мрачной: льда уже не было, только тёмная свинцовая вода, которая жадно лизала гранитные стены. Ветер с реки был колючим, пропитанным сыростью и запахом водорослей. Остановившись у парапета, я жадно вдыхала этот холодный воздух, пытаясь унять пожар на щеках. Дыхание понемногу выравнивалось, но в груди всё ещё пекло от пережитого унижения и того странного беззащитного чувства, которое охватило меня под взглядом Григория.

Воздух вокруг внезапно стал тяжелее. По моей шее пробежал знакомый промозглый сквозняк. Я ощутила на себе чей-то взгляд. Тот самый, липкий и ледяной, который я чувствовала на благотворительном аукционе в зале.

Я резко обернулась, вцепившись в холодный чугун. Мимо шли люди: офицеры в серых шинелях, спешащие чиновники, какая-то дама с муфтой... Но среди них не было того, кто мог бы так смотреть. И всё же взгляд не отпускал.

Внезапно виски прошила острая, как раскалённая игла, боль. В глазах потемнело, мир качнулся и закрутился. Я попыталась вдохнуть, но горло словно перетянули невидимой удавкой. Лёгкие горели, я хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, не в силах издать ни звука. Пальцы соскользнули с парапета, колени подогнулись, и когда холодный гранит мостовой готов был принять моё тело, чьи-то сильные руки рывком подхватили, не давая упасть в эту серую бездну.

— Держу, — коротко бросил знакомый голос, и я почувствовала жёсткую ткань под щекой.

С трудом разомкнув веки, я увидела перед собой Жаргала. На его обычно невозмутимом лице сейчас читалась явная тревога. Мир вокруг всё ещё расплывался серыми пятнами, и только его присутствие возвращало меня к действительности.

— Брат, — едва слышно прошептала я и, окончательно теряя силы, уткнулась ему в грудь. Жаргал не произнёс ни слова. Он подхватил меня на руки, словно я ничего не весила, и решительно понёс к пролётке. Мой помощник, по всей видимости, возвращался из ведомства и вовремя заметил меня на набережной.

Путь до дома занял всего несколько минут. Пришла в себя полностью уже в прихожей, когда Жаргал, крепко поддерживая, завёл внутрь. Навстречу нам выскочили перепуганные Евдокия с Машей. Но он лишь коротким жестом велел не загораживать путь. Не выпуская ослабевшее тело, он практически внёс меня в спальню и осторожно уложил на кровать, ловко подложив под голову подушку. Пружины матраса мягко просели, и я закрыла глаза, чувствуя, как голова, наконец, перестаёт кружиться.

Жаргал не ушёл. Он опустился на колено рядом с кроватью, внимательно вглядываясь в моё лицо своими узкими, проницательными глазами. На его скулах гуляли желваки — верный признак того, что он не просто встревожен, а взбешён. — Тень, — коротко выдохнул он. — Рядом с тобой стояла тень, Полина. Я увидел её, прежде чем ты начала падать, а потом она исчезла.

Бурят протянул руку и коснулся моих ледяных пальцев своей обжигающе горячей ладонью. В этом жесте было столько силы, что на мгновение показалось, будто его жар перетекает в меня, согревая своим теплом. В дверях замерли Евдокия с Машей, боясь пошевелиться. Их лица были бледными от испуга, глаза круглыми, полными немого вопроса. Жаргал, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Горячего молока. И занавесьте окна. Плотно. Я попыталась приподняться, опираясь на локти, но слабость в теле была такой изнуряющей, будто из меня выкачали всю кровь до последней капли. — Жаргал... Это был не просто обморок, — прошептала я, чувствуя, как язык едва повинуется. — Я ощутила взгляд... на набережной. Такой же, как на аукционе в Дворянском собрании. Я рассказывала тебе. Это Вальмонт?

Внук шамана на мгновение задумался, его взгляд стал отсутствующим, словно он прислушивался к звукам, недоступным обычному уху.

— Похоже, он успел почувствовать тебя во время ритуала отвязки души Ирины, — медленно произнёс он. — Магия крови оставляет след, Полина, и он потянулся за ним. Я сейчас отправлю записку командиру, раз дело принимает такой оборот. Подполковник Соколов должен знать.

Мой спаситель нахмурился, глядя на закрытые шторы.

— Мне нужно подумать, как запечатать все входы в квартиру, обложить пороги и углы защитой. Но, боюсь, его это не остановит, если он уже зацепился. Я вскинула на него испуганный взгляд, превозмогая ломоту в теле.

— А как же Ирина? Нам нужно ехать в монастырь к матушке Феофании. — Посмотри на себя, — отрезал Жаргал, и в голосе прозвучал металл. — Ты едва дышишь. Поездка сейчас как добровольная сдача в плен. Это не главное. Может быть, завтра... если Небо позволит. Ты должна понимать, насколько сейчас уязвима, когда мы не знаем точно, что нас ждёт и как защитить тебя и госпожу Родину одновременно. Жаргал поднялся во весь рост, его фигура в сумерках комнаты казалась огромной и надёжной.

— Сегодня остаёмся дома. Я буду рядом. Постараюсь договориться с древними духами о скрытии нас от дьявольского глаза. Отдыхай. Скоро вернусь.

Бурят вышел, а я осталась в тишине наедине со своими мыслями. Прав был Победоносцев: я действительно влезла в дело, масштаб которого едва могла осознать. Но теперь отступать было некуда. Гнетущий страх за себя и за Родину, за её хрупкое равновесие, которое пытались пошатнуть такие, как Вальмонт, не отпускал, оседая тяжестью в груди. Дверь тихо скрипнула, вошла Евдокия с чашкой тёплого молока. Я приняла питьё благодарно, чувствуя с каждым глотком, как тепло разливается по телу.

— Ирина Ивановна проснулась? Как она? — спросила я.

— Ожила гостья, Полина Андреевна, — отозвалась Евдокия с доброй улыбкой. — Позавтракала с аппетитом, даже щёчки розоветь стали. И сразу за карандаш. Написала, чтобы ей вязание принесли или вышивку какую. Не может сидеть без дела. Я с удовлетворением отметила, что Ирина на правильном пути. Труд помогает избавиться от душевных страданий. Выслушав служанку, поняла: мне тоже лежать больше не хочется. Головокружение почти отступило, слабость сменилась решимостью. Я медленно встала, умылась прохладной водой, чувствуя, как возвращаются силы. День покатился своим чередом, но в доме сегодня витала особая энергия. Жаргал взялся за дело всерьёз. Он достал из мешка пучок ая-ганги — горного чабреца. Поджёг его, и по комнатам поплыл густой пряный дым. Ирина с Маняшей, застыв в дверях, наблюдали за ним с благоговением. Для них это было странное, дикое, но завораживающее зрелище. Шаман медленно двигался по периметру дома, «по солнцу». У каждой двери или окна задерживался, напевая низким, вибрирующим голосом молитвы-призывания. Он достал чашу с молоком и, обмакивая в него палец, делал едва

*** Сэржэм — один из самых известных и важных ритуалов в бурятском буддизме и шаманизме. Эторитуал подношения напитков божествам, духам-хранителям или хозяевам местности. Само слово «сэржэм» в переводе с тибетского означает «золотой напиток».

Глава 49

После обеда приехал Арсений Николаевич. На нём буквально лица не было. Он выглядел мрачным, осунувшимся и словно постаревшим. Я молча кивнула ему в знак приветствия, подозвала Жаргала, и мы втроём уединились в моём кабинете, плотно притворив двери. Нам о многом нужно было поговорить вдали от чужих ушей.

Коротко, стараясь не вдаваться в излишние эмоции, поведала о том, что мне пришлось пережить утром в кабинете начальства. Соколов слушал, тяжело опершись руками на стол, а когда я закончила, глухо попросил прощения за то, что вообще втянул меня в это опасное предприятие. При этом он тактично промолчал о том, какие громы и молнии метал Победоносцев в его собственный адрес. Хотя по его напряжённой челюсти было ясно: разговор выдался не из лёгких.

— Арсений Николаевич, не печальтесь, — мягко сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Здесь нет ни вашей, ни моей вины. Я уверена, что любой из нас поступил бы точно так же. Главное — спасти человека, а потом уж хоть голова с плеч.

В кабинете повисло многозначительное молчание. Лишь чуть слышно тикали часы, отмеряя секунды. В этот момент наш невозмутимый бурят, до этого безмолвно стоявший у стеллажей, подал голос:

— Если вытащил человека из бурной реки, не плачь о промокших унтах, — произнёс Жаргал своим глубоким ровным голосом. — Гнев большого нойона подобен ветру в степи: сегодня бьёт в лицо, а завтра утихнет. Спасённая душа — это искра, которую всегда видит Вечное Синее Небо. Тэнгри знает, чья правда весомее.

Не сговариваясь, мы втроём переглянулись и тяжело вздохнули. Этот общий вздох стал точкой в затянувшемся разговоре. Мы были разными: женщина из будущего, которая притворялась вдовой статского советника, кадровый офицер и степной шаман. Но в эту секунду нас объединило нечто большее, чем служба или долг.

Немного подумав, я решилась заговорить. Глотая подступивший к горлу ком, подробно, стараясь не упустить ни одной детали, рассказала о том, что случилось на набережной. Описала этот противоестественный холод, сковавший лёгкие, и ощущение чужого хищного взгляда, от которого не спрятаться. Когда я закончила, Жаргал сделал шаг вперёд. Он изложил свою версию.

Соколов слушал очень внимательно, присев напротив меня.

— Родовые духи — это, конечно, хорошо, — произнёс он, наконец, обратившись к моему помощнику. — Я уважаю ваши методы, Жаргал, и признателен за то, что вы спасли Полину Андреевну. Но моя группа и так простаивает без заданий. А ведь они не просто жандармы. Это люди, обученные противостоять не только обычным преступникам. Поэтому я распоряжусь: с этого часа возле дверей вашей квартиры будет дежурить двое моих людей. И ещё пара неподалёку от парадной. Лишним не будет.

Я лишь обречённо кивнула. Спорить не хотелось. Ощущение невидимой петли на шее всё ещё было слишком свежим. Но тут я вспомнила про письмо Татьяны.

— Арсений Николаевич, — посмотрела на подполковника, — могу я вас попросить об одной деликатной услуге? Не говорите пока Александру Васильевичу, что его жена у меня. По крайней мере, до завтрашнего вечера, пока я не съезжу в монастырь.

Я поведала ему о своей находке в записях отца Сергия и о матушке Феофании.

— Я почти уверена, что она сможет помочь Ирине. Или, по крайней мере, укажет верное направление. Нельзя сейчас забирать её от меня, понимаете? Госпожа Родина в ужасном состоянии. И, как я поняла, больше всего страдает от предстоящего разговора с мужем. Она до смерти боится этих объяснений, хоть ни в чём не виновата... Ей нужно время, чтобы обрести хотя бы подобие внутреннего равновесия.

Подполковник понимающе кивнул, его взгляд смягчился.

— Делайте, что должно, Полина Андреевна. Я думаю, Александру не терпится узнать новости. Его нетерпение порой граничит с безумием, и это понятно. Но я буду всячески избегать встречи с ним, пока вы не вернётесь из монастыря. Жду от вас вестей.

С этими словами он начал прощаться, уже взявшись за ручку двери. И тут меня осенило: мне ведь может понадобиться помощь Ведовской, а я понятия не имею, где её искать.

— Подождите, Арсений Николаевич! — воскликнула я. — Не могли бы вы дать мне адрес Татьяны Ведовской? От неё сегодня было письмо, но я, каюсь, в этой суматохе запамятовала уточнить, где именно она сейчас остановилась. На тот случай, если Ирине Ивановне станет хуже или вы будете по каким-то причинам недосягаемы.

Соколов остановился, взгляд его стал чуть задумчивым. Он ничего не сказал, лишь молча подошёл к столу, взял поданный мною чистый листок бумаги и быстрым решительным почерком начертал нужный мне адрес. Положив карандаш, он еще раз коротко поклонился и вышел, оставив нас с Жаргалом в наступившей тишине.

Я взяла в руки лист. Адрес был написан аккуратно и чётко: «Екатерининский канал, набережная...».

Вечер неумолимо подступал к Петербургу, окрашивая небо в серо-фиолетовые тона. Для меня, несмотря на неопределённость и тревожные предчувствия, этот день оказался невероятно насыщенным. Сил не осталось совсем: я буквально валилась с ног, тело ныло, а голова

Заглянув в комнату к Ирине Ивановне, я лишь тихо пожелала ей спокойной ночи. Та ответила мне слабым кивком. В её глазах я увидела ту же изматывающую усталость.

Оказавшись в своей спальне, я первым же делом зажгла лампу. После встречи с Тенью на набережной обычные сумерки по углам казались мне живыми и зловещими, готовыми вот-вот двинуться навстречу. Я быстро укрылась тёплым пуховым одеялом, пытаясь успокоить нервную дрожь и вычеркнуть из памяти всё, что случилось за последние дни. Однако сейчас... сейчас была лишь обволакивающая темнота.

Сон не пришёл. Или мне так показалось. Вместо него навалилась странная вязкая тишина, в которой звук собственного сердца казался ударами молота по наковальне. Воздух в комнате вдруг стал горячим, приторно сладким, с отчётливой нотой амбры. Я хотела пошевелиться, но тело не слушалось. Оно стало чужим, налитым жидким свинцом и... томительным ожиданием.

— Ты ведь ждала меня, Полина… — шёпот прозвучал прямо над ухом, опалив кожу холодом. — Ma perle …*

Я открыла глаза. Комната утопала в густом багровом мареве. Светловолосый мужчина сидел на краю моей постели. Его облик был безупречен. Видимо, это был тот самый Нуар Вальмонт, чей взгляд заставлял светских дам забывать о приличиях. Но сейчас в его зрачках пульсировала сама Бездна.

Виконт медленно, почти невесомо провёл пальцем по моей скуле, спускаясь к шее. Там, где он касался, вспыхивал электрический разряд, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Это не был страх. Это было дикое первобытное влечение. Моя кожа горела, а внизу живота начал закручиваться тугой узел желания, от которого темнело в глазах.

— Зачем тебе эти пыльные папки? Эти людишки, которые дрожат над каждой копейкой и боятся собственной тени? — он наклонился так низко, что я видела каждый изгиб его губ. — Ты ведь из другого теста. Ты — кровь и магия. Мы могли бы держать этот город за горло. Я дам тебе власть, о которой ты не смела и мечтать. Весь мир будет у твоих ног, Полина... только впусти меня.

Его рука скользнула ниже, уверенно и властно сжимая моё колено через ткань ночной сорочки. Не понимая, что происходит, я почувствовала, как воля тает, превращаясь в воск. Я хотела податься ему навстречу, подставиться под его губы, закричать от этой невыносимой запретной близости...

«Впусти...» — билось в висках.

Он впился в мои губы. Его поцелуй был не просьбой, а захватом — властным, жадным. Я ответила на него с каким-то остервенением, чувствуя, как внутри меня рушатся последние плотины самоконтроля. Пальцы, ещё мгновение назад судорожно сжимавшие простыни, теперь запутались в его волосах, притягивая ближе, не желая оставлять между нами ни дюйма пространства.

Нуар издал гортанный звук, похожий на торжествующий рык, и навалился сверху, прижимая меня своим весом к матрасу. Тонкий батист казался лишним, невыносимо грубым препятствием. Его ладонь, горячая, как раскалённое клеймо, скользнула вверх по бедру, сминая ткань, и я задохнулась от вспышки страсти, которая прошила позвоночник током.

— Твоя кровь поёт во мне, Полина... — выдохнул он, и я почувствовала, как кончик его языка проникает глубже. — Ты создана для Тьмы, для величия, для меня. Отдайся этому. Стань моей королевой, и мы сожжём этот город дотла, если он тебе наскучит.

Я выгнулась под ним, чувствуя, как разум окончательно тонет в этом вязком дурманящем мареве. Мои губы сами прошептали его имя. И в этот момент мир вокруг нас начал плавиться: стены спальни растворились, сменяясь бесконечной антрацитовой бездной, где существовали только его руки, наше прерывистое дыхание и это безумное влечение.

Его рука переместилась на мою шею, пальцы слегка сжались, заставляя голову запрокинуться. В его лиловых глазах, теперь совсем близких, я увидела не любовь... Там была вечность, полная абсолютной власти и холодного, как сталь, экстаза. Он был готов забрать меня всю, сломив волю, превратив в часть своей коллекции, в свою самую драгоценную и желанную вещь.

И именно этот холод, на мгновение просочившийся сквозь жар морока, заставил моё подсознание вскрикнуть. Рука, шарящая в беспамятстве под подушкой, наткнулась на жёсткий корявый отросток. Корень Авдотьи. После того, что случилось в доме Русаковых, я приняла решение и распилила его на несколько частей. Одну отдала Жаргалу, вторую неизменно носила с собой, перекладывая из кармана в ридикюль, а третью положила у изголовья.

С невероятным усилием, будто преодолевая сопротивление толщи воды, я поднесла руку к лицу. Нуар, ослеплённый своим торжеством, не заметил этого движения. Я с силой вгрызлась в сухой корень.

В тот же миг рот наполнился невыносимой горечью. Она была такой острой, что казалось, будто я жую раскалённые угли, перемешанные с полынью и желчью.

— Нет! — вытолкнула я из себя, упираясь рукой в его грудь.

Эффект был подобен взрыву. Багровое марево с хрустом треснуло. Облик Нуара дрогнул, пошёл рябью, как отражение в грязной луже. Прекрасные черты исказились, удлинились, превращаясь в жуткую маску. На мгновение я увидела его истинную суть. Бездонную пустоту, которая не умеет любить, а только поглощать. Он отпрянул, издав звук, больше похожий на шипение придавленной гадюки.

— Дрянь... — выплюнул Вальмонт, но его голос уже терял плотность, становясь просто эхом в пустой комнате. Морок исчез.

Я резко села на кровати, задыхаясь и отплёвываясь. Во рту стоял жуткий вкус земли и горечи, язык онемел, а по подбородку текла слюна, перемешанная с соком корня. В спальне было темно и пусто. Только шторы едва колыхались от сквозняка, да на простынях осталась вмятина там, где только что... или мне казалось, что только что… лежал… монстр.

Меня колотило. Настоящий страх, наконец, догнал меня, сменяя недавнее вожделение холодящим душу ужасом.

— Жаргал! — мой крик разорвал вязкую тишину спальни: пронзительный, полный отчаяния. — Жарга-а-а-л!

Выплюнув остатки древесины, я буквально скатилась с кровати на пол, путаясь в простыне. В углах комнаты ещё клубились остатки тумана, не желая отпускать свою добычу. Тень Нуара, ставшая плоской и зловещей, метнулась к окну. А за дверью уже послышались тяжёлые стремительные шаги.

*** ma perle … (фр) — «моя жемчужина».

Нойон — Титул и сословие: Изначально это предводитель рода или общины, князь, господин. В иерархии бурятской империи нойоны были высшей знатью, военачальниками, которые владели землями и людьми.

Тэнгри (или Тэнгэр) — это верховное божество в верованиях бурят, монголов и тюркских народов. Если говорить просто, это самоВечное Синее Небо.

Глава 50

Дверь распахнулась с оглушительным треском, и бурят буквально влетел в спальню. Он не тратил время на осмотр. Сразу метнулся ко мне, подхватил под мышки

Прижавшись лбом к его груди, я слушала громкий стук сердца моего помощника.

— Я... я не знаю, Жаргал, — слова вырывались вместе со всхлипами, я задыхалась. — Сон это был или явь... всё так перемешалось. Но он был здесь. Нуар Вальмонт. Он навёл такой морок, что я едва не... Я осеклась, захлебнувшись стыдом. Поднять глаза на него было выше моих сил. — Он соблазнял меня, — прошептала в его плечо, сжимая пальцы. — Прямо здесь. Если бы не корень Авдотьи, я бы поддалась ему. Жаргал глухо зарычал, и я почувствовала, как напряглись его мышцы. Он не осуждал, нет. Он злился, и эта ярость была осязаемой. В следующую секунду он резко выпустил меня из рук, словно боясь раздавить в порыве гнева, и с силой ударил кулаком в стену. Глухой тяжёлый звук заставил меня вздрогнуть.

— Шакал, — процедил бурят сквозь зубы, глядя на побелку, по которой поползла тонкая трещина. Названый брат повернулся ко мне. В узких глазах всё ещё плясали опасные искры. Кулак был сбит, но он, кажется, даже не заметил боли. Эта вспышка дикой первобытной силы подействовала на меня отрезвляюще. Морок Вальмонта был тонким извращённым плетением, а здесь была правда жизни — плоть, кровь и честная ярость.

— Одна я не справлюсь, — твёрдо сказала я, глядя в окно, где чернело небо. — Мне нужна помощь других Стражниц. Как только рассветёт, нужно срочно отправить письмо Ведовской. Я напишу ей... спрошу совета.

Бурят коротко кивнул, его взгляд немного смягчился, но тревога никуда не делась.

— Ложись, — глухо произнёс он, указывая на постель. — Я побуду здесь. У двери сяду, ни одна тень не проскользнёт. Я покачала головой. Закрыть глаза снова казалось безумием. Медленно, преодолевая дрожь в коленях, я подошла к столу. Взяла графин и наполнила стакан водой. Нужно было избавиться от невыносимой жгучей горечи корня, которая сковывала язык.

Сделав несколько жадных глотков, я вытерла рот рукой и, обернувшись к Жаргалу, произнесла:

— Сон ушёл, теперь точно не усну. Пойду в кабинет. Мне нужно чем-то занять голову и руки, иначе я просто сойду с ума.

Переведя взгляд на кровать, я прикрыла глаза, борясь с отвращением. Смотреть на смятые простыни, где только что меня накрыло это гадкое, болезненное чувство неестественной похоти было выше моих сил. Казалось, сама ткань ещё хранит тепло тех призрачных прикосновений, от которых хотелось содрать с себя кожу. С трудом подавив подступившую тошноту, я с горечью добавила:

— Похоже, твои травы и обряды не действуют на демонов такого уровня, брат. Против сына Князя Тьмы, который входит в разум без спроса, нужно искать что-то другое. Жаргал ничего не ответил, лишь сильнее сжал челюсти, понимая, что я права. Этот раунд остался за Вальмонтом, и нам обоим было ясно: старые методы защиты дали трещину точно так же, как эта стена под его кулаком.

Я вышла в коридор. Пространство освещалось лишь тусклой керосиновой лампой, пламя которой подрагивало от сквозняка, бросая на стены причудливые, ломаные тени. Я посмотрела на напольные часы в углу и мысленно застонала от разочарования. Мне казалось, что борьба с мороком длилась вечность и утро уже близко. Но золочёные стрелки безжалостно замерли на без пятнадцати одиннадцать. Ночь только начиналась.

Что же делать? Будить служанок, заставлять их среди ночи менять постельное бельё, ловя на себе их недоумённые взгляды… Нет, это выше моих сил. Малая гостиная была занята спящей Ириной. Тревожить её покой я не имела права. Оставался только кабинет. Там стоял старый диванчик: узкий и довольно жёсткий. Но сейчас он казался мне самым желанным местом на земле. Я была готова устроиться хоть на голом полу, лишь бы не возвращаться в ту кровать, где всё ещё витал приторный дух чужого присутствия.

Жаргал бесшумной тенью следовал за мной. У двери кабинета он остановился и негромко произнёс:

— До утра ещё далеко, Полина. Иди ложись в мою комнату. Сам посижу рядом, посторожу.

Я устало покачала головой, открывая дверь кабинета.

— Нет, Жаргал. Сна нет ни в одном глазу. Почитаю тетради отца Сергия. Может, в его записях найдётся хоть зацепка, как изгонять таких «гостей». Да и письмо Татьяне нужно написать немедля, пока мысли не испарились.

Брат понимающе кивнул. Его гнев утих, сменившись привычной спокойной заботой.

— Ладно. Давай схожу на кухню, принесу тебе чаю.

— И если найдёшь там что-то съестное, тоже неси, — добавила я, глядя на него с благодарностью.

Только сейчас, оказавшись в безопасности среди моих книжных шкафов, я почувствовала, как морок и отчаянное сопротивление вытянули из меня все соки. Желудок отозвался резкой спазматической болью. Ужасно захотелось есть.

Когда мужчина ушёл, я опустилась в кресло и вытащила из ящика заветные тетради. В первой же обнаружился листок с аккуратной таблицей, которую подготовила Ирина. Я быстро пробежала по ней глазами: способы борьбы с пиявками, классификация лярв, методы изгнания мелких бесов… Всё не то. Это была азбука для начинающих, а я столкнулась с высшей математикой преисподней. Полистав остальные записи, я почувствовала, как мысли начинают путаться, а строчки расплываться.

Тяжело вздохнув, я отложила тетрадь, придвинула чистый лист бумаги и обмакнула перо в чернильницу.

«Дорогая Танюша!

Сегодня случилось то, что до сих пор не укладывается у меня в голове. Расскажу всё по порядку, пока рассудок окончательно не затуманился от усталости.

После того как мы провели ритуал по отвязке души Ирины Родиной, этот приспешник дьявола Нуар Вальмонт каким-то образом сумел выйти на мой след. Возможно, виной тому моя кровь, которую я использовала в обряде. Она стала для него маяком. Итог страшен: теперь я на себе ощутила всю мощь его влияния.

Днём на набережной он едва не задушил меня, не прикасаясь физически. Спас меня Жаргал, помощник, которого я привезла с собой из монастыря. Он бурят, внук шамана и способен видеть то, что недоступно обычному взгляду. Это чудо, что он оказался рядом. Но вечер принёс испытание куда более мерзкое.

Несмотря на все защитные обереги и окуривания Жаргала, Вальмонт проник в мою спальню. Не сам, а его астральное тело. Он навёл такой морок, что реальность рассы́палась прахом. Его про́клятый дух искушал меня, подобно инкубу, вытягивая волю, заставляя желать собственного падения. У меня

Мне удалось вырваться лишь благодаря бесценному подарку старой карельской знахарки. Корень, названия которого я не знаю, помог вернуть ясность сознания в последний момент. Сейчас ночь, и я пишу тебе это письмо в надежде на помощь. Если у тебя есть какая-то информация, как противостоять козням этого существа... а человеком этого демона я назвать не могу, то жду твоего ответа, как единственного спасения.

P.S. Тань, мне страшно. Посылаю письмо с надёжным слугой. Если есть что сказать, ответь сразу.».

Я отложила перо. Последняя фраза выглядела на бумаге жалко, почти по-детски. Но лгать Татьяне не было смысла. Она знала, что такое Вальмонты, и прекрасно понимала, какую цену мы платим за свой дар. В коридоре послышались мерные шаги шамана. Он принёс поднос, и звон посуды на мгновение разогнал густую тишину кабинета. Я быстро сложила лист, стараясь не размазать свежие строки. Теперь оставалось только ждать утра.

На подносе дымился густой чай, пахнущий травами. Я сделала несколько глотков и откусила огромный кусок ватрушки. Тепло начало медленно разливаться по телу, но вместе с ним пришла и усталость. Меня неумолимо разморило. Сопротивляться этому желанию закрыть глаза было почти невозможно, но возвращаться в спальню я не собиралась. Надо было как-то встряхнуться. Я потянулась к стопке архивных дел и наугад вытянула первую попавшуюся папку. — Иди отдыхай, Жаргал, — я постаралась придать голосу твёрдости, хотя веки налились тяжестью. — Мне нужно поработать, а твой сочувствующий вид меня только расслабляет. Брат недовольно нахмурился, его рука непроизвольно сжалась на спинке стула. Он явно не хотел оставлять меня одну, чувствуя, как тонка сейчас преграда между мной и миром теней.

— Дверь в мою комнату открыта, — тихо произнёс он, медленно направляясь к выходу. — Если что-то понадобится, позови. Я сразу же приду. Я искренне поблагодарила его, дождалась, пока он уйдёт, и решительно раскрыла листы дела. Первые полчаса я мужественно боролась со сном. Буквы расплывались, строчки переплетались в причудливые узоры. Я перечитывала один и тот же абзац по пять раз, пытаясь вникнуть в суть, но голова становилась всё тяжелее, пока окончательно не опустилась на сложенные руки. Проснулась от резкой боли. Всё тело затекло, а шея нещадно ныла. Я так и проспала остаток ночи, уткнувшись лбом в жёсткую поверхность стола поверх архивных записей. За окном уже было совсем светло. Серый петербургский рассвет неохотно пробивался сквозь шторы, окрашивая кабинет в холодные тона. Я с трудом разогнулась, чувствуя, как в суставах что-то неприятно щёлкает, и бросила взгляд на часы. Семь утра. В коридоре уже вовсю кипела жизнь. Я слышала шаги Евдокии и её невнятное привычное ворчание. Она наверняка уже принялась за свои утренние хлопоты, даже не подозревая, какая сцена разыгралась в этом доме всего несколько часов назад.

Разминая затёкшие плечи, я встала и подошла к двери. Стоило мне выглянуть в коридор, как Евдокия, собиравшаяся, видимо, заняться пылью на консоли, замерла и удивлённо уставилась на меня. — Ваше высокородие, — всплеснула руками женщина, — вы что же, не ложились вовсе? Уж и рассвет за окном, а вы всё над бумагами... — Евдокия Петровна, — я оборвала её причитания, намеренно проигнорировав вопрос. — Попросите Степана немедленно зайти ко мне в кабинет. Как можно быстрее. Служанка осеклась, моментально почувствовав моё раздражение. Она лишь кивнула и поспешила в людскую, забыв про свою тряпку. А я вернулась к столу, глядя на запечатанный конверт для Татьяны.

Утро началось, и вместе с ним пришла пора действовать.

Глава 51

Через пять минут в дверь коротко постучали.

— Войдите, — велела я, пытаясь придать себе спокойный и собранный вид.

В проёме появилась кудлатая голова Степана. Он втиснулся в кабинет боком, на ходу оглаживая усы и бороду. Похоже, я своим приказом бесцеремонно прервала его завтрак. Евдокия явно погнала мужа бегом, едва завидев моё непроницаемое лицо.

— Чего изволите, барыня? — прогудел он, переминаясь с ноги на ногу.

Я вздохнула, чувствуя укол совести.

— Степан, подойдите. Вы уж не обессудьте, что помешала вам завтракать, но дело крайне срочное.

Мужчина мгновенно преобразился. В его осанке проступила выправка человека, который годами служит ведомству и знает цену секретам. Он был не просто мужем служанки. Этот с виду простой человек был приставлен ко мне. И я прекрасно понимала: каждый визит и каждое письмо обычно фиксируются в незримых отчётах.

Я протянула ему запечатанный конверт, удерживая его чуть дольше, чем нужно.

— Степан, — заговорила я вкрадчиво, глядя ему прямо в глаза. — Это письмо личного свойства. Я прошу вас доставить его незаметно. О нём не должны знать... в канцелярии. Вы меня понимаете?

Степан на секунду замялся. Я видела, как в его голове прокручиваются пункты инструкций. Но я никогда не позволяла себе повышать голос на них с Евдокией и всегда благодарила за работу, что для людей его круга значило порой больше, чем любые награды.

— Понимаю, ваше высокородие, — глухо ответил он, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на заговорщическую солидарность. — Не извольте сомневаться. Проедусь до рынка, воздухом подышу. Никто и не спросит. Мы ведь тоже понимаем... по-людски всё должно быть.

Он аккуратно спрятал письмо во внутренний карман куртки и, коротко поклонившись, вышел.

Не успела я перевести дух, как в кабинете бесшумно возник Жаргал.

— Возле дверей жандармы стоят, — глухо сообщил он, скрестив руки на груди. — Соколов прислал.

— Пусть стоят, — равнодушно отозвалась я, глядя в окно на светлеющее небо. — Я отправила Степана к Ведовской. Нужно дождаться её ответа и только потом решать, что делать дальше.

Прикрыв глаза, я обдумывала следующие шаги. Наверняка придётся известить подполковника о том, что произошло сегодня ночью в моей спальне. Да и обер-прокурору нужно будет доложить. Дело принимало слишком опасный оборот. А я лично обещала Константину Петровичу, что больше не буду своевольничать.

Вскоре мы втроём сидели в столовой. Завтрак был простым, но сытным: молочная рисовая каша с тающим островком масла, свежий творог, приправленный густой жёлтой сметаной. Маняша, бегавшая в лавку на углу, принесла ещё тёплый хлеб и свежее молоко. В воздухе плыл аромат какао и сладкого пирога с клубничным вареньем.

Тишину нарушал лишь шелест газет, которые я рассеянно просматривала, и негромкий стук ложек. Жаргал ел сосредоточенно, не поднимая глаз от тарелки. Я же то и дело бросала взгляды на госпожу Родину. В отличие от меня, терзаемой ночными виде́ниями, Ирина Ивановна сегодня выглядела прекрасно. На её щеках проступил едва заметный живой румянец,

— Ирина Ивановна, как вам спалось сегодня? — спросила я, откладывая газету.

Я внимательно наблюдала за ней. Вопрос, терзавший с самого рассвета, не давал покоя: неужели Вальмонт оставил её, и она больше не интересует его как жертва? Я боялась, что, не сумев подчинить меня, он решит просто уничтожить ту, кто была доступна.

Ирина лишь мягко улыбнулась и прижала руку к груди. По лицу женщины было ясно: ночное происшествие в моей спальне её не коснулось.

Прошёл час. Я успела полностью привести себя в порядок, сменив домашнее платье на дорожное. Мы обсудили все детали с Жаргалом: как только Степан приедет, сразу отправимся в монастырь. Время было ранним, и затягивать поездку не следовало. Если полковник Родин узнает, что его жена здесь, он просто приедет и заберёт её по праву мужа. А я хотела дать ей надежду, прежде чем это случится. И если их встреча состоится, я была твёрдо намерена присутствовать при ней. Мне не хотелось давать эту женщину в обиду. Оставалось лишь надеяться, что Александр Васильевич не окажется самодуром: вряд ли такой человек смог бы долго работать с Татьяной.

В прихожей раздался звук отворяемой двери. Мы с шаманом, до этого сидевшие в напряжённом ожидании: я за столом, он на стуле напротив, сложив руки на груди, одновременно выпрямились.

Степан вошёл в кабинет через минуту. По его лицу сразу стало понятно: мужчина вернулся с ответом.

— Вот, Полина Андреевна, — он протянул мне сложенный листок. — Из рук в руки передал. Ответ велено было доставить незамедлительно.

Я взяла письмо, чувствуя пальцами холод плотной бумаги.

— Спасибо, Степан. Никто не видел, как вы выходили?

— Бог миловал, — коротко отозвался он. — Как и договаривались: я вроде как в лавку за табаком, а там дворами... Ни единая душа не заприметила.

Я кивнула, отпуская слугу, сломала сургучную печать и развернула хрусткий лист. Знакомый летящий почерк Татьяны сейчас казался чуть более нервным, чем в прошлый раз.

«Полина, то, что ты мне поведала — ужасно. Прости, что вовремя не известила тебя, я даже и подумать не могла, что такое может случиться. Ты права, назвать этих монстров людьми не поворачивается язык.

Но спешу тебя успокоить. Этой ночью мы с Ириной Бесовой, смею надеяться, избавили мир от нечисти под именем Нуар Вальмонт. Я сама до сих пор нахожусь в приятном шоке оттого, как мы смогли обезвредить этого дьявола в человеческом обличии. Ты бы видела это! У меня до сих пор не укладывается в голове, как остались живы! И в том немалая заслуга Бесовой. Благодаря её силе и отваге, а также стараниям иных приставленных к ней людей, Нуар Вальмонт в самом плачевном состоянии помещён в особую тюрьму, из которой, я очень надеюсь, хода нет даже такой твари. Я сама в неё случайно попала и осталась под большим впечатлением от увиденного.

Извини, что опускаю подробности. Ты сама должна понимать, что личные дела и службу Бесовой я обсуждать не вправе. Твою жизнь с ней тоже не обсуждала. Но могу с полной уверенностью заявить: ты у Ирины в долгу. И одной бутылкой вина здесь не обойдёшься. Кстати, она спрашивала твой адрес, так что готовься к личной встрече. У неё есть какое-то дело по твоему профилю.

Но это потом. А сейчас мысленно поднимаю с тобой бокал "Вдовы Клико". Выпьем за Нуара! Чтоб этой сволочи как можно быстрее сгореть в аду! Его земной путь скоро, уверена, закончится. Ты свободна, дорогая!

Обнимаю тебя. Надеюсь, ты найдёшь успокоение в моих строках. Письмо сожги. Неизвестно, чем нам ещё это аукнется, но я надеюсь на лучшее.

P. S. Напиши, как обстоят дела с женой Родина, если будет возможность.».

Я перечитала письмо дважды, впитывая каждое слово. Вальмонт в тюрьме. В застенках, под охраной. Значит, ночной морок был его последней попыткой дотянуться до меня? Удушливый ком, стоявший в горле с самого утра, внезапно растворился.

Подойдя к камину, я чиркнула спичкой. Бумага занялась быстро и ярко. Я смотрела, как огонь пожирает строчки, превращая тайну в невесомый пепел.

Дело было сделано. Теперь оставалось разобраться с немотой Ирины Ивановны.

В груди всё ещё теснилось странное чувство: облегчение оттого, что Нуар за решёткой, смешивалось с тревогой. Если сын Князя Тьмы в руках Синода, значит, начнётся следствие, допросы... Но куда больше меня пугала реакция старшего Вальмонта. Соколов предупреждал меня, что есть ещё и Юлиан. И если Нуар был игроком и искусителем, то Юлиан, по слухам, обладал совсем иным темпераментом — холодным и беспощадным. Потерять младшего брата и по чьей вине? По вине Стражниц. Такие люди, как он, не принимают поражений и не прощают тех, кто встал на пути у его семьи.

— Жаргал, — я повернулась к помощнику. — Планы остаются прежними. Ирина Ивановна побудет здесь под присмотром Евдокии.

Бурят согласно прикрыл глаза. Он уже начал собираться: проверил свой нож, поправил пояс. Я вышла в коридор, где Степан ожидал дальнейших указаний.

— Степан, — я старалась говорить спокойно, чтобы не выдать лихорадочного возбуждения, — сходите на стоянку и наймите экипаж. Нужен крепкий, закрытый, с надёжным кучером. Скажите, что ехать нужно быстро. Как только вернётесь, сразу доложите.

Степан кивнул и, надвинув на глаза картуз, исчез за дверью.

Я заглянула в столовую к Родиной. Она сидела за столом, грея руки о чашку с какао.

— Мы отлучимся ненадолго, — мягко произнесла я, подойдя. — Евдокия Петровна будет рядом, не беспокойтесь ни о чём. Отдыхайте, читайте, можете снова заняться тетрадями в моём кабинете. Надеюсь, мы скоро вернёмся. И с добрыми новостями.

Ирина посмотрела на меня с лёгкой грустью, но без страха. Казалось, она доверяла мне безоговорочно, и это доверие ложилось на мои плечи тяжёлым грузом ответственности.

Глава 52

Выйдя на крыльцо, я вдохнула прохладный утренний воздух. У парадного уже ждал знакомый экипаж. Присмотревшись к извозчику, я замерла: это был тот самый человек, что возил меня на Литейный, к Победоносцеву. И в Летний сад, когда мы забирали Ирину.

Я обернулась к Степану, который застыл чуть позади в ожидании.

— Степан, — я кивнула в сторону козел. — Извозчик-то надёжный? Он ведь меня не в первый раз везёт, к прокурору с ним ездила.

— Не извольте беспокоиться, барыня! — Степан даже просиял, поправляя картуз. — Брат это мой, Фёдор. Вот извозом занимается, человек верный. Слова лишнего не скажет и не спросит, чего не след. Я хотел его на службу в ведомство пристроить, да всё никак не решусь...

Я даже задохнулась от возмущения, едва не выронив ридикюль.

— Что значит — казённым выездом?

— Да как же?! — удивлению слуги не было предела. — Вы же на ведомство работаете, Полина Андреевна. Здесь и каретные дворы есть, и конюшни. Вам только надобно распорядиться. Да я смотрю, вы их не жалуете и всё нанимать просите.

Значит, пока я трачу «кровные» на разъезды по делам службы, где-то в конюшнях ведомства скучают прикреплённые ко мне лошади? Гнев на мгновение затмил тревогу.

— Значит, мне положено? Почему мне никто об этом не сказал?

Впрочем, стоило ли удивляться? Бюрократия и недомолвки неискоренимы в любом веке.

— Ох, ваше высокородие... — Степан враз сник и опечалился. — Или я чего не то сморозил?

— Вы всё правильно говорите, — поспешила я успокоить его, видя, как слуга расстроился. — Мне только непонятно, почему я сама об этом не знаю.

Степан только пожал плечами, глядя на свои сапоги.

— Вы уж простите, Полина Андреевна, то мне неведомо. Видимо, ваш командир должен был оповестить, да запамятовал... Так что отсылать брата-то? Казённый выезд запрашивать?

Я задумалась. Время поджимало, да и возница, как я вспомнила, был на редкость расторопным.

— Нет, — я сделала предупреждающий жест. — Некогда ждать. Поеду с твоим братом. А при случае поговорю с подполковником, чтобы определил его на довольствие в моё личное распоряжение. Как, говоришь, зовут?

— Фёдор он, матушка. Век благодарны будем! Вы не сумлевайтесь, он и лошадь в исправности держит, и наездник отменный. А уж как его жинка будет рада... Там же деток уже пяток и шестой на подходе.

— Ну, значит, так тому и быть, — подытожила я и решительно направилась к экипажу.

Фёдор, видимо, уловил, что разговор шёл о нём. Тут же соскочил с козел и с почтительным поклоном распахнул передо мной дверцу.

— Присаживайтесь, ваше высокородие! Вмиг домчу куда надобно.

Город уже проснулся: по мостовым грохотали телеги, а в воздухе висела влажная взвесь, от которой уже через пять минут пальто казалось тяжёлым.

Жаргал занял место напротив меня в карете. Его узкие глаза внимательно следили за мелькающими улицами. Вскоре покинули центр, направляясь к окраине, где за высокими стенами располагалась обитель матушки Феофании. Я дождалась, пока грохот колёс по мостовой станет ровнее, и заговорила, глядя в окно на проплывающие мимо доходные дома:

— Жаргал, в письме от Татьяны Ведовской есть хорошие новости. Нуар Вальмонт обезврежен. Другие Стражницы смогли справиться с ним, и теперь он под замком. В застенках Синода.

Бурят медленно кивнул, не выказывая ни тени радости или облегчения. Его веки тяжело опустились, скрывая взгляд, будто он прислушивался к чему-то внутреннему.

— Это не конец, Полина, — голос прозвучал глухо и почти пророчески. — Этим они разбудили только большее зло.

Я промолчала, чувствуя, как внутри всё сжалось от предостережения. Он озвучил то, о чём я и сама думала. Меня не покидали мысли о Юлиане, который был куда более опасным, чем Нуар. Теперь, когда его брат обречён на забвение, он вряд ли оставит это без ответа.

* * *

У монастырских ворот было тихо. Я поправила шляпку, стараясь придать себе вид благочестивой прихожанки, и постучала в калитку. Маленькое окошко скрипнуло, и на меня воззрились настороженные глаза молодой послушницы.

— Мир дому сему, — я склонила голову. — Передайте матушке Феофании, что пришла Полина, ученица отца Сергия. У меня есть к ней весть от него.

Имя отца Сергия подействовало как ключ. Послушница тут же отворила дверь, приглашая нас войти.

Монастырский двор выглядел необычно пустым. Девять утра — время, когда здесь обычно кипит жизнь, люди тянутся к святыням, а послушницы спешат по делам. Подготовить трапезу после утренней службы. Я ожидала увидеть множество паломников. Однако нас не отвели в общую трапезную, а провели к дальним кельям, где проживала старица.

Феофания стояла у окна и даже не обернулась, когда мы вошли. Солнечный луч, пробившийся сквозь облака, упал на её плечи, подсвечивая седые пряди под апостольником.

— Знала, что придёшь, — негромко произнесла она, продолжая смотреть в окно. — Отец Сергий в моих снах всю ночь покоя не давал. Значит, пришло время долги отдавать.

Она медленно повернулась. Взгляд монахини был чистым и пугающе проницательным. Я поняла: о том, что меня волновало, она не знала. Но тень, лежащую на моём лице, увидела сразу. Чувствуя исходящее от провидицы тепло, я начала просить за Ирину, спасённую мной и онемевшую по воле исчадия ада или по какой другой причине.

— Зря надеешься на лёгкое исцеление, Полина. Кровь её отравлена не только ядом, но и волей чужой. Спасти женщину можно, но цена тебе не понравится. Чтобы дух её окреп и морок этот окончательно отступил, должна она здесь остаться. Год. Целый год послушницей, в молитве и затворе, отказавшись от всего, что в миру имела. Иначе не выживет, сгорит свечой на ветру. Рассказывай, как было.

И я рассказала всё. Слова лились одно за другим, словно я выплёскивала из себя отравленную воду. Рассказала, как вызволяла Родину. И про обряд, которым мы вырвали её из лап сына дьявола. Не утаила и то, как сама подверглась козням Нуара. Как задыхалась в собственной спальне под тяжестью его морока, едва не потеряв волю.

— Телесно она жива, — тихо произнесла я, глядя на свои сцепленные руки. — Но душа истерзана. Ирина стыдится того, что с ней было. Полковник Родин столько лет её искал, не отступался. А она теперь в ужасе от мысли, что ей придётся взглянуть мужу в глаза. Она считает себя осквернённой.

Матушка Феофания слушала внимательно, не перебивая, лишь мерно кивала в такт моим словам. Лицо её оставалось спокойным, но в глазах светилось глубокое понимание человеческой боли.

Выслушав всё до конца, она тяжело вздохнула и перекрестилась.

— Не твоя это печаль теперь, — проговорила старица твёрдо. — Привози женщину вместе с мужем. Или пусть по твоей указке сами приезжают. Нельзя ей сейчас в мир. Больна она душой, сломается.

Она замолчала на мгновение, утирая слезящиеся глаза, а затем добавила:

— А раз муж её искал столько лет, то и теперь подождёт. Любовь — она долготерпящая. Если настоящая.

Я хотела было подняться, но Феофания мягко положила свою руку на мою ладонь, удерживая.

— Ты не спрашиваешь, отчего я так рвусь помочь, — тихо начала она, глядя куда-то сквозь стены кельи. — А я ведь отцу Сергию жизнью и душой обязана. Давно это было... Я тогда и не помышляла

Старица поднялась, и я встала за ней следом. Мы встретились взглядами. Мой был вопрошающий, неспокойный. А Феофания делилась со мной своей духовной силой и мудростью.

— Сила большая в тебе, Полина. Никогда не сомневайся в себе, слышишь? Потому как до сих пор в сердце есть недоверие... Ты будто сама себя спрашиваешь: имеешь ли право здесь быть. Имеешь ли право судить и спасать. Имеешь. Не ты себя выбрала, а тебя выбрали.

Она размашисто, с какой-то особенной сердечностью осенила меня крестом.

— Иди с Богом, дочка. А если нужна помощь, ежели почувствуешь, что ноша не по плечам, так первым делом — ко мне. Мои двери для тебя всегда открыты. Молитва и терпение вместе любую беду перешибут.

Я поклонилась духовной наставнице, чувствуя, как внутри разливается долгожданная уверенность. Выходя из кельи, я уже знала: этот визит изменит не только судьбу Ирины, но и что-то очень важное внутри меня самой.

Глава 53

Жаргал ждал у кареты, его фигура казалась неподвижным изваянием на фоне монастырских стен. Как только мы заняли свои места и экипаж тронулся, я обессиленно откинулась на кожаные подушки.

— Я говорила со старицей, Жаргал, — тихо произнесла я, глядя, как за окном проплывают перелески в проталинах. — Она видит спасение Ирины только в одном. Год. Целый год в молитве и полном уединении здесь, под её надзором. Матушка говорит, что душа её изломана, и в миру женщина просто не выстоит.

Жаргал не шелохнулся, его взгляд был устремлён куда-то сквозь пространство, но я видела, как дрогнули пальцы, перебирая чётки.

— Когда горный поток мутнеет от бури, песку нужно время, чтобы лечь на дно, а воде снова стать прозрачной, — проговорил он размеренно. — Год в тишине — это не тюрьма, Полина. Это дар для израненного сердца. В степи мы говорим: чтобы услышать голос неба, нужно сначала заставить замолчать крики земли.

Я тяжело вздохнула, кутаясь в меховую накидку. Слова бурята, как всегда, били точно в цель, но моё сердце разрывалось от жалости к этой паре, которую судьба так жестоко развела.

— Ты прав, — согласилась я. — Но теперь, когда мы знаем, что Вальмонт обезврежен, я не могу прятать Ирину от мужа. Они должны пройти этот путь вдвоём, рука об руку. Только им решать, какая жизнь ждёт впереди.

Я повернулась к буряту, стараясь придать голосу твёрдость, хотя внутри всё дрожало:

— Как только приедем, прошу тебя, отправляйся к подполковнику. Пусть он немедленно оповестит Александра Васильевича о том, что его жена находится у меня. Расскажи всё: и о предупреждении Феофании, и о её предложении. Попроси Соколова подготовить полковника к тому, что он увидит.

Жаргал на мгновение задумался, в его узких глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Не волнуйся. Я видел этого человека. Твои опасения напрасны, Полина. Родин — офицер, в его сердце живёт честь. Он понимает цену плена и возвращения.

Я лишь молча кивнула, надеясь, что интуиция моего соратника и в этот раз окажется безошибочной. Когда карета, наконец, остановилась у моего дома, я почувствовала, что силы окончательно покидают меня. Жаргал помог мне выйти и поехал дальше. Его путь лежал в управление.

Едва переступив порог парадной, я ощутила, как по телу пробежал крупный озноб. Все события последних дней — морок Вальмонта, ночные бдения, тревога за Ирину и разговор в монастыре — слились в непрерывный поток. Зубы начали мелко постукивать, а перед глазами поплыли цветные пятна. Хотелось только одного: стащить с себя это платье, зарыться в пуховое одеяло и провалиться в глубокий беспробудный сон, подобно медведю в зимней берлоге.

Маняша выпорхнула в прихожую мгновенно, словно поджидала меня за дверью. Она ловко приняла ридикюль и замерла в почтительном ожидании, пока я неловкими от холода пальцами пыталась развязать ленты шляпки.

— Где все? — спросила я, передавая ей пальто.

Девушка чуть пожала плечами, помогая мне освободиться от верхней одежды.

— Гостья ваша, Ирина Ивановна у себя в гостиной изволят находиться, книжку читают. Евдокия Петровна на кухне обед справляет, хлопочет. А Степан уехал по её поручению на рынок за провизией.

Я кивнула, едва воспринимая слова. Ноги сами понесли меня в столовую. Там, подойдя к печи, я прижалась ладонями к тёплым изразцам, пытаясь вобрать в себя хоть каплю жара. Озноб не отпускал, он шёл откуда-то изнутри, из самой глубины души.

— Маша, — позвала я, не оборачиваясь. — Сделай чаю, горячего. И попроси Ирину Ивановну зайти ко мне в кабинет через десять минут. Нам нужно поговорить.

— Будет исполнено, барыня, — ответила девушка, приседая в аккуратном реверансе.

Я посмотрела ей вслед и невольно поймала себя на мысли, как сильно она изменилась. Куда делась та суетливая, вечно испуганная девчонка? В её движениях появилась некая степенность, платье горничной сидело на ней как влитое. «Надо будет обязательно заняться её образованием, как только появится возможность.», — мелькнуло в голове. Удивительно, как даже в моменты полного изнеможения я продолжала строить планы на будущее тех, кто от меня зависел.

Собрав остатки воли, я оттолкнулась от тёплой печи и направилась к лестнице. Впереди был самый сложный разговор, и я должна была провести его достойно.

Пройдя в кабинет, я первым делом кинула взгляд на рабочий стол. Возле одной из тетрадей настоятеля лежала свежая таблица, исписанная аккуратным мелким почерком. Видимо, Ирина Ивановна, пытаясь отвлечься от грызущих её мыслей, работала с документами, пока я отсутствовала.

Дверь тихо отворилась. Вошла Маняша с подносом, на котором исходил паром свежезаваренный чай. А следом за ней госпожа Родина. Её вид заставил моё сердце сжаться. Бледная, она в нетерпении кусала губы, а в глубине глаз металась тревога.

Но когда я упомянула, что Жаргал уже на пути к подполковнику Соколову, чтобы тот привёз Александра Васильевича, Ирина вскинула на меня глаза. В этом взгляде была целая буря: безумная, отчаянная жажда увидеть родного человека и неизбежность встречи, которой она боялась и, кажется, уже приняла. Смиренно и мужественно.

Дрожащей рукой придвинула к себе чистый лист бумаги, обмакнула перо и размашисто написала всего два слова: «Я готова.».

Протянув руку через стол, я сжала холодные пальцы подруги. Глядя в полные слёз глаза, я твёрдо решила умолчать о том, что этой ночью Нуар был здесь, в моей спальне. Зачем ей знать, что тень мучителя бродила рядом? Теперь, после письма Татьяны Ведовской, ночные призраки стали лишь пеплом.

— Вы справитесь, — тихо пообещала я. И в этот момент сама поверила в свои слова.

Когда Родина ушла к себе, я ещё посидела в тишине кабинета, прислушиваясь к гулкому биению собственного сердца. Казалось, если я сейчас не закрою глаза, то просто упаду.

Я всё же решилась вернуться в свою комнату. Уезжая в монастырь, строго наказала Евдокии сменить постельное бельё, проветрить спальню и вымыть полы. Мне нужно было физически смыть даже малейший след ночного присутствия монстра. Поручение было исполнено безукоризненно: в комнате пахло свежестью и чистым льном. Скинув туфли, я, не раздеваясь, легла поверх покрывала и натянула на ноги край. Сон пришёл мгновенно. Глубокий и, на удивление, совершенно пустой, без единого виде́ния.

Проснулась от странного ощущения чужого взгляда. Распахнув глаза, я увидела Жаргала. Он сидел на стуле у стены. Мой названый брат, несмотря на все заверения, что опасность миновала, не пожелал оставлять меня одну.

— Который час? — спросила я, приподнимаясь на локте. Голос звучал хрипло.

Жаргал подался вперёд, и старый стул жалобно застонал под его весом.

— Три часа дня, Полина. Хотел уже будить тебя. Я всё рассказал Арсению Николаевичу. И он отправился искать полковника. Только что принесли записку: мужчины будут здесь через час. Поднимайся.

Я встала, прошла в ванную и поспешно умылась ледяной водой, прогоняя остатки сна. Выйдя, позвала Маняшу, которая выглянула из кухни.

— Маша, приготовь платья. Мне — строгое, закрытое. А госпоже Родиной — простое, домашнее, в светлых тонах.

Я хотела, чтобы облик Ирины подчёркивал её аристократическую бледность. Через некоторое время, когда я, переодевшись, зашла в комнату, женщина сидела на диване. Тёмные волосы, с той самой седой прядью, делали её похожей на хрупкую фарфоровую фигурку.

Пытаясь приободрить, присела рядом и приобняла взволнованную Родину за плечи.

— Дорогая, поверьте мне, всё будет хорошо. Что бы ни случилось, я не оставлю вас.

Резкий, требовательный звонок в прихожей заставил нас обеих вздрогнуть.

— Оставайтесь здесь, — твёрдо произнесла я. — Я встречу вашего мужа первой.

Глава 54

В коридоре Степан уже впускал гостей. Арсений Николаевич шагнул в прихожую. За его спиной стоял высокий широкоплечий мужчина. Полковник Родин. Стальной решительный взгляд сразу остановился на мне. Шрам, тянувшийся от виска до подбородка, не портил лица, а лишь придавал ему суровой мужественности человека, не раз смотревшего в лицо смерти.

— Полина Андреевна Туманова, — представил нас Соколов. — Александр Васильевич Родин.

Полковник сделал шаг вперёд, и я почувствовала исходящее от него напряжение.

— Скажите, это правда? — голос мужчины вибрировал от плохо сдерживаемой надежды и боли. — Ирина действительно у вас?

— Да, господин Родин. Ваша жена здесь. Я надеюсь, нет нужды повторять, из чьих лап мы её вырвали?

Я заметила, как его пальцы судорожно сжались в кулаки, но он тут же взял себя в руки.

— Арсений Николаевич, пройдите в гостиную, — распорядилась я. — А я проведу Александра Васильевича к жене.

Мы пошли по длинному коридору. Шаги полковника звучали приглушённо, но по-военному чётко. Перед дверью спальни я остановилась и преградила ему путь, коснувшись рукава мундира. Родин замер, и я почувствовала, как под сукном перекатываются напряжённые, как стальные тросы, мышцы.

— Александр Васильевич, — тихо произнесла, глядя ему прямо в глаза, — ваша жена очень страдает. Обещайте мне, что не обидите её ни словом, ни взглядом, ни даже тенью упрёка. Она жертва, которая едва не погибла по воле злого случая. Сегодня утром я была в Воскресенском Новодевичьем монастыре у матушки Феофании. Она готова принять Ирину Ивановну. Вы, верно, уже знаете, что ваша супруга утратила дар речи. Надежда на исцеление есть, но это потребует времени и вашего бесконечного терпения. Цена велика — год полного затвора. Сейчас ей нужны вы... и ваша сила.

Родин медленно кивнул, и его челюсти сжались так, что шрам на лице побелел.

— Я даю вам слово офицера, Полина Андреевна. — произнёс он глухо. — Клянусь честью, я никогда не упрекну её. Если бы это было возможно, я бы самолично растерзал Вальмонта... Но на это есть высший суд. Для меня она всё та же Ириша, которую я вёл под венец. Остальное... остальное неважно.

Мужчина смотрел поверх моей головы, и в его глазах я увидела такую бездну отчаянной надежды и любви, что все вопросы отпали сами собой. Я приоткрыла дверь, пропуская его вперёд. Ирина стояла у окна, спиной к нам. Бледный свет весеннего дня обволакивал фигуру, просвечивая сквозь тонкую ткань домашнего платья, делая её почти призрачной, неземной.

Скрипнула половица. Ирина вздрогнула и медленно обернулась. Когда её взгляд встретился со взглядом мужа, воздух в комнате будто наэлектризовался. В глазах госпожи Родиной плескалось столько боли, узнавания и невысказанного страдания, что я невольно сглотнула подступивший к горлу ком.

Несчастная открыла рот, её губы задрожали. Она упорно пыталась вытолкнуть хотя бы звук, хотя бы имя того, кого не забывала все эти бесконечные годы. Но из горла вырвался лишь сухой надтреснутый всхлип. Осознав своё бессилие, Ирина закрыла лицо руками, и её плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

Александр в два широких шага преодолел разделявшее их расстояние. Большие руки бережно, но властно отняли ладони от лица любимой. Он жадно, с нежной страстью всматривался в каждую чёрточку исхудавшего лика.

— Ириша... — выдохнул Александр, и в этом единственном слове было всё: и годы поисков, и бессонные ночи, и та ярость,

Мужчина притянул свою потерю к себе, скрывая её хрупкость в мощных объятьях. Его голова склонилась к ней, и он начал осыпать её лицо, виски и волосы быстрыми лихорадочными поцелуями, что-то шепча. Наверное, те самые сокровенные слова, которые мужья говорят жёнам лишь в самые интимные моменты или самой великой радости. Ирина прильнула к груди мужа, вцепившись пальцами в лацканы мундира, будто боялась, что он сейчас растает, окажется очередным мо́роком.

Сцена была невыносимо, до боли в груди, трогательной. Я чувствовала себя лишней в этом храме двоих, где сейчас заново срастались разорванные нити судьбы. Вытерев невольно скатившуюся слезу, я тихонько отступила в коридор и бесшумно прикрыла дверь.

В гостиной меня ждал Соколов. Он стоял у камина, заложив руки за спину, и при моём появлении вопросительно вскинул брови.

— Они вместе, Арсений Николаевич, — я подошла к столу и без сил опустилась в кресло. — Кажется, мир снова обрёл равновесие. Хотя бы в этой отдельно взятой комнате.

— Вы совершили невозможное, Полина Андреевна, — глухо отозвался подполковник. — Найти человека, которого Ведомство считало погибшим несколько лет... это не просто удача. Это чудо.

Я горько усмехнулась, вспоминая ночной визит Вальмонта и цену этой «удачи».

— Иногда мне кажется, что чудо — это лишь хорошо спланированная операция высших сил. Теперь главное: дать им время. Ирине предстоит отъезд в монастырь, и я не знаю, как Александр Васильевич примет это расставание после стольких лет вынужденной разлуки.

— Он примет, — отрезал Соколов. — Родин — офицер. Он понимает, что значит отступать, чтобы перегруппировать силы для решающей битвы. Сейчас его жена находится на поле боя, и он сделает всё, чтобы она победила.

Я кивнула, чувствуя, как с плеч наконец-то сползает панцирь напряжения. Впереди было ещё много дел: нужно подготовить письмо в монастырь, собрать вещи для Ирины, проследить, чтобы Маняша ничего не перепутала... Но сейчас, слушая приглушённый голос подполковника, я впервые за долгое время ощутила, что поступила правильно. Сила, которую я черпала из самых недр своего естества — всё это было не зря, если двое людей смогли снова обрести друг друга.

Арсений Николаевич начал прощаться. В его глазах читалось облегчение. Дело Родиных, грозившее обернуться дипломатическим и мистическим скандалом, разрешилось.

— Чуть не забыл о делах насущных, Полина Андреевна, — Соколов остановился в дверях. — Обер-прокурор повторно изучил наши отчёты. Константин Петрович весьма впечатлён вашим хладнокровием. За спасение супруги полковника Родина вам назначены наградные. Сумма весьма приличная, сверх вашего обычного жалования. Получите её в казначействе ведомства в любой день. И... — он сделал паузу, внимательно глядя на моё бледное лицо, — отпуск на две недели. Распоряжение уже подписано. Отдыхайте, гуляйте по весеннему Петербургу, заприте свои тетради и архивы в стол. Приходите в себя. Вы нам нужны в добром здравии. Если, конечно, не случится чего-то из ряда вон выходящего, я вас не побеспокою.

Я едва заметно улыбнулась. Две недели тишины казались сейчас самым дорогим подарком в мире.

— Благодарю, Арсений Николаевич. Это... очень своевременно.

— Александр Васильевич заберёт Ирину сегодня, — добавил он, уже выходя в прихожую. — Они попрощаются с вашим гостеприимным домом.

Степан, стоявший в дверях с тяжёлым суконным пальто подполковника, вопросительно посмотрел на меня. В его взгляде я прочла немую просьбу. Вспомнив наш утренний разговор о казённом выезде и о том, сколько личных средств я трачу на извозчиков по служебным делам, я окликнула мужчину:

— Арсений Николаевич, позвольте ещё минуту.

Командир обернулся, уже просовывая руку в рукав. Я вкратце пересказала ему наше со Степаном недоразумение по поводу положенного мне экипажа. Соколов на мгновение замер, а потом с силой хлопнул себя по лбу, едва не сбив головной убор.

— Ну конечно! Прошу простить мою рассеянность, Полина Андреевна. За всеми этими аномалиями я совершенно упустил из виду бытовую сторону вопроса. Вам действительно положен транспорт и полное содержание экипажа. Недопустимо, чтобы наш специалист добирался до мест происшествий на перекладных.

Я, не теряя момента, быстро заговорила о Фёдоре:

— Раз уж вопрос решён, я бы хотела просить за брата Степана. Фёдор возил меня все эти дни. Он надёжен, молчалив и прекрасно знает город. Я бы хотела видеть его своим личным возницей на постоянной основе.

Соколов кивнул, перевёл взгляд на Степана, который от волнения вытянулся во фрунт и коротко бросил:

— Приводи брата сегодня в управление. Я похлопочу, чтобы его оформили в штат конюшни ведомства с прикреплением лично к госпоже Тумановой.

Надо было видеть, как в это мгновение расплылось в довольной широкой улыбке лицо моего слуги. Он низко поклонился подполковнику.

— Спасибо, Арсений Николаевич, — искренне поблагодарила я, чувствуя, как одной заботой стало меньше. Порядок должен быть во всём — и в архивах, и в жизни.

Глава 55

Проводив Соколова, я не сразу вернулась к делам. Несколько минут просто стояла в тишине прихожей, прислушиваясь к затихающему гулу в голове. Отпуск... Как сладко звучало это слово. Но расслабляться было рано. Где-то в глубине моей квартиры решалась судьба двух людей.

Я вернулась в гостиную и замерла у окна. Ждать пришлось недолго. Вскоре из коридора донеслись тихие шаги, и супруги Родины вошли в комнату. Александр Васильевич шёл уверенно, но жену придерживал под локоть как-то по-особенному бережно. Ирина же... она словно преобразилась. Хрупкая фигура больше не казалась надломленной, хотя бледность всё ещё пугала. Она ни на мгновение не отпускала руку мужа, то и дело вскидывая на него взгляд, полный безграничной сияющей любви.

— Полина Андреевна, — голос полковника дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Мы бесконечно обязаны вашему дому, но я не смею более стеснять вас. Я забираю Ирину домой. Сейчас же.

Я серьёзно кивнула, глядя в его решительные глаза.

— Понимаю ваше стремление, Александр Васильевич. Сейчас я распоряжусь, чтобы Ирину Ивановну собрали в дорогу. Но прежде... — я сделала паузу, подбирая слова. — Я должна написать письмо в монастырь матушке Феофании. Мой вам совет, как друга: не медлите. Как только супруга немного окрепнет в родных стенах, отправляйтесь туда. Я абсолютно убеждена, что только там она найдёт окончательное исцеление. Матушка — женщина удивительной силы, и я верю, что случится ещё одно чудо. Милость Божия велика, и этот недуг отступит окончательно.

Невольно понизив голос, добавила тише:

— К тому же, тот, кто наслал это проклятие, по моему глубокому убеждению, более не властен над этим миром. Я надеюсь, он канул в небытие навсегда.

Родин сдержанно, по-военному поклонился, и в этом жесте было больше

— Мы отправимся завтра же, — твёрдо произнёс он. — Наша благодарность не знает границ, госпожа Туманова. Знайте же: после всего, что вы сделали для моей семьи, я ваш должник до конца своих дней. Если когда-нибудь вам понадобится помощь, защита или просто верное плечо, не откладывайте. Обращайтесь ко мне напрямую.

Мужчина вытащил из кармана визитную карточку с карандашом и быстро набросал на обороте адрес. Я приняла плотный картон с лёгким трепетом.

— Мне радостно осознавать, что смогла помочь, — ответила искренне. — И ещё радостнее обрести в вашем лице таких замечательных друзей.

Я позвонила в серебряный колокольчик. На звон почти мгновенно явились Евдокия с Машей. Кажется, они только и ждали повода войти. Распорядившись собрать вещи Ирины Ивановны, я пригласила Родиных в свой кабинет. Пока слуги суетились, укладывая нехитрые пожитки гостьи, я ещё раз подробно и без прикрас пересказала Александру Васильевичу свой разговор со старицей. Перо быстро заскрипело по бумаге. Письмо к Феофании должно было стать для Ирины пропуском в новую тихую жизнь.

Когда всё было готово, мы вышли на крыльцо. Весенний воздух Петербурга сегодня казался особенно прозрачным. У экипажа уже ждал Жаргал. Он стоял, скрестив руки на груди, молчаливый и невозмутимый. По глазам напарника было видно, что он тоже рад завершению этой истории.

Подойдя к Ирине, я порывисто обняла нашу спасённую.

— Дорогая, — прошептала я ей на ухо. — Я рада передать вас в надёжные руки. Забудьте всё, что было, как дурной сон. Будьте просто счастливы.

Ирина прижалась ко мне на мгновение. Её плечи дрогнули, и она часто согласно закивала, не в силах сдержать слёз радости.

Полковник Родин обернулся к Жаргалу и, к моему удивлению, протянул ему руку. Мой названый брат ответил крепким рукопожатием. Два воина поняли друг друга без слов. Затем Александр Васильевич поклонился мне, помог жене подняться в карету и захлопнул дверцу.

Мы долго смотрели вслед удаляющемуся экипажу, пока карета не скрылась за поворотом улицы. В этот момент на душе было удивительно тихо и правильно. В голове пульсировало только одно: неужели я окончательно избавилась от груза ответственности за чужую жизнь? Несмотря на все происки тьмы, которая преследует нас, Господь всё-таки милостив. Он даёт шанс даже тем, кто прошёл через ад.

Словно в подтверждение моих мыслей, где-то вдали, со стороны Литейного, поплыл густой бархатный звон. Это начался благовест к вечерней службе в церкви святых праведных Захария и Елизаветы — храме Кавалергардского полка, что стоял совсем рядом, на углу Шпалерной и Захарьевской. Его окрашенные в нежно-голубой цвет стены и золотые купола всегда казались островком спокойствия в этом суетном городе.

Мне вдруг невыносимо, до дрожи захотелось оказаться там. Ощутить умиротворяющий запах ладана, увидеть, как мерцают огоньки свечей в полумраке. И поставить свою — за здравие Родиных, за их исцеление и долгожданный мир.

Повернувшись к Жаргалу, внезапно почувствовала, как по спине пробежал странный озноб. Меня слегка морозило, а под левой лопаткой отозвался резкий короткий укол, будто тонкая игла вошла в плоть. И снова на языке проступила невыносимая горечь корня Авдотьи. Я невольно поморщилась, но желание пойти в храм не исчезло, а лишь стало острее, словно это была единственная защита от подступающей хвори.

— Хочу сходить на службу, — тихо сказала я.

Жаргал кивнул, его лицо оставалось бесстрастным. Он уже сделал шаг в сторону храма, намереваясь, как обычно, следовать за мной. Но я мягко коснулась его рукава.

— Нет нужды идти со мной. Не волнуйся, друг мой, иди домой, отдохни. Мне нужно побыть одной. Я скоро вернусь, тут ведь рукой подать.

Он остановился, замер, вглядываясь в моё лицо своими узкими проницательными глазами, в которых я увидела родственное беспокойство. Потом медленно, почти неохотно кивнул.

— Хорошо, иди, — его голос звучал глухо. — Иногда, чтобы получить успокоение, действительно нужно побыть одному. Наедине со своими мыслями в доме Божьем легче услышать истину.

С этими словами он развернулся и пошёл к нашей парадной, а я двинулась на звук перезвона. Вечерний Петербург дышал прохладой, и я поплотнее запахнула накидку, стараясь слиться с толпой спешащих под своды храма.

Захарьевская церковь в лучах заходящего солнца была неописуемо хороша. Её барочные изгибы, лепнина и кованые ворота, украшенные причудливым орнаментом, казались кадрами из старой сказки. Я подошла к этим воротам, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее обычного. У входа, прямо на холодной земле и ступенях паперти сидели нищие. Я привычным жестом достала кошелёк и раздала несколько мелких монет, стараясь не смотреть в их пустые выцветшие глаза.

Но когда я поднялась на первую ступень входа и вскинула правую руку, чтобы осенить себя крёстным знамением, под лопаткой снова кольнуло. На этот раз боль была такой силы, что у меня потемнело в глазах. Рука стала непослушной, тяжёлой, словно налитой свинцом. С трудом, через силу совершив крест, я с досадой подумала: «Неужели всё-таки простыла? Или потянулась неловко, когда падала с кровати?».

Морщась от тянущей боли, сделала решительный шаг к дверям. Но тут произошло нечто невообразимое. Моё тело словно наткнулось на невидимую, но абсолютно твёрдую преграду. Я подалась вперёд и снова наскочила на препятствие, которое ощущалось как гранитная стена.

— Что за... — прошептала я, и паника накрыла меня волной с головой.

Не могу войти в дом Божий? Я, Полина Туманова, которая ещё несколько минут назад рассуждала о милости Господней?

Глубоко вздохнув и пытаясь унять бешеный стук сердца, я снова стремительно ринулась к дверям, надеясь прорвать это странное оцепенение. Но воздух вокруг вдруг стал плотным, вязким, и неведомая сила с пугающей лёгкостью отбросила меня назад. Ноги подкосились, голова закружилась. Пытаясь удержаться на нижней ступени, я с ужасом осознала, что равновесие потеряно, и я сейчас просто рухну навзничь на глазах у всей почтенной публики.

Уже приготовилась к удару о холодный камень, но в последнее мгновение почувствовала, как меня подхватили крепкие, уверенные руки.

«Жаргал... всё же не ушёл, почуял недоброе.», — с облегчением пронеслось в голове.

Порывисто обернулась, чтобы поблагодарить брата, но слова застряли в горле. Надо мной склонился вовсе не мой верный защитник. Я встретилась взглядом с совершенно незнакомыми, пугающе светлыми глазами, в глубине которых плескалось не сочувствие, а откровенное, почти бесовское веселье.

Глава 56

Незнакомец не спешил выпускать из своих объятий. Напротив, он бережно поставил меня на ноги, продолжая придерживать за талию. Я замерла, невольно разглядывая лицо спасителя. В сумерках петербургского вечера оно казалось невероятно привлекательным: густые тёмные волосы, прямой

Мужчина улыбнулся, и в уголках его губ заиграла ирония.

— Помилуйте, сударыня, — произнёс он бархатным, чуть вибрирующим голосом. — Раз такая прекрасная барышня сама падает мне в руки, да ещё на ступенях храма… Значит, само Провиде́ние велит мне немедленно вести вас под венец! Не правда ли, знак, достойный внимания?

Вместо того чтобы рассмеяться в ответ на дерзкую шутку красавчика, я почувствовала странное беспокойство и страх. Мне показалось, что я стою не перед галантным кавалером, а перед хищником, который забавляется с добычей перед решающим броском. Оцепенение сковало мышцы, я боялась даже шелохнуться.

С трудом качнув головой, я сбросила наваждение. Решительно высвободившись из рук этого опасного типа, я ощутила, как к щекам прилила кровь.

— Благодарю вас, сударь… — пробормотала я и, не оглядываясь, почти бегом ринулась к воротам.

Вслед мне долетел его раскатистый смех и слова, от которых сердце пропустило удар:

— Куда же вы, милая барышня? Я ведь даже не успел представиться! Позвольте хотя бы узнать имя моей будущей супруги!

Я не ответила. Выскочив за ограду, припустила к дому, не разбирая дороги. Под лопаткой больше не кололо — там нестерпимо жгло. С каждым шагом боль нарастала, становясь невыносимой, будто кто-то зачерпнул горсть раскалённых углей и швырнул мне их прямо за шиворот. Дыхание перехватывало, во рту снова появилась горечь.

Влетев в квартиру, не останавливаясь, пронеслась мимо Евдокии и Маши, чьи испуганные лица смазались в светлые пятна. Захлопнув дверь своей комнаты, бросилась к зеркалу. Пальцы дрожали, пуговицы на платье никак не поддавались, но я рвала их с отчаянной поспешностью. Спустив ткань вместе с тонкой сорочкой, обнажила плечи и, превозмогая резкую вспышку боли, повернулась к зеркалу спиной.

Там, чуть ниже лопатки, на бледной коже пульсировал багрово-красный шрам. Он выглядел свежим, налитым кровью и складывался в какой-то сложный символ. Ткань одежды скрывала его нижнюю часть, не давая рассмотреть клеймо целиком. В глазах резко потемнело, пол поплыл под ногами.

— Жар-г-а-а-л! — крикнула я, чувствуя, как силы покидают меня.

Дверь открылась мгновенно, будто он стоял всё время рядом и только ждал, когда позову. Мой защитник в один прыжок оказался рядом. Увидев меня в таком виде, полураздетую, дрожащую, стоя́щую спиной к двери, бурят на мгновение оторопел, застыв как вкопанный. Я повернулась к нему вполоборота, прижимая сорочку к груди.

— Больно… — выдохнула я, и слёзы сами брызнули из глаз. — Горит всё. Жаргал, посмотри… что там?

Мне было невыносимо стыдно, но в этом мире он был единственным, кому я могла доверить свою жизнь и тайну. Жаргал быстро взял себя в руки. Он подошёл ближе, осторожно, лишь кончиками пальцев оттянул край ткани, открывая символ целиком.

— Метка, — глухо прозвучал голос соратника. — Это метка, Полина. Похоже, Вальмонт всё-таки успел… Ты ускользнула от него в последний момент, но он успел заявить на тебя права. Теперь эта печать говорит всем силам нечисти, что ты принадлежишь Злу.

В этот самый момент дверь снова распахнулась. На пороге замерла Маняша. Её глаза округлились, рот смешно приоткрылся, а взгляд заметался между моей обнажённой спиной и смотрящим на неё Жаргалом. Картина и впрямь была двусмысленной: сумерки, полураздетая хозяйка и мужчина, склонившийся к самому телу.

Девушка громко ахнула, во мгновение ока залившись пунцовой краской, и прижала ладони к щекам.

— Ой, барышня… я… я… — пролепетала она, готовая провалиться сквозь землю.

Жаргал, не теряя самообладания, пересёк комнату. Его лицо было суровым и непроницаемым. Он буквально выставил Маняшу, что-то негромко, но внушительно выговаривая ей на ходу.

«Да твою же мать… — в сердцах подумала я. — Не дом, а проходной двор какой-то! Ни минуты покоя!».

Превозмогая обжигающую пульсирующую боль, я поспешно натянула платье и дрожащими пальцами застегнула несколько верхних пуговиц. Тело била мелкая дрожь. Я бессильно опустилась на край кровати, наблюдая, как Жаргал возвращается вглубь комнаты. Он взял стул, развернул его и сел напротив, подавшись вперёд. В его тёмных глазах теперь не было тени смущения — только предельная концентрация.

— Расскажи всё по порядку, — голос его звучал глухо. — Когда ты впервые это почувствовала? Каждое мгновение, Полина.

— Всё началось, когда мы провожали Родиных, — быстро заговорила я, глотая слова. — Вдруг эта резкая боль… и горечь, как от корня Авдотьи. Хотя ещё утром, когда мы только вернулись из монастыря, меня начало знобить, но я списала это на усталость. А у храма… Жаргал, я просто не смогла войти. Меня буквально отбросило от дверей!

Вскочив с кровати, я принялась мерить комнату шагами, не в силах усидеть на месте. Боль под лопаткой превратилась в ровное тягучее пламя.

— Что нам делать, брат? — я остановилась перед ним, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Если Победоносцев или кто-то из Ведомства узнает об этом… меня ведь запрут в те же казематы, куда увезли Вальмонта.

Я судорожно вздохнула, глядя на свои руки.

— Как избавиться от этой печати? И почему она проявилась только сейчас? Жаргал, это ведь значит, что Нуар жив? Если бы его не стало, метка бы исчезла, ведь так? Печать хозяина не может гореть на коже, если сам он канул в бездну…

Вопросы сыпались из меня нескончаемым потоком. Жаргал сидел неподвижно, сложив руки на груди и хмуря брови.

— Горечь, говоришь? Как после корня Авдотьи? — наконец глухо произнёс он, не поднимая глаз. — Значит, в монастырь ты зашла беспрепятственно, а в обычную церковь уже нет.

Я замерла посреди комнаты. Ясная догадка пронзила сознание.

— Ты думаешь… корень помог мне не только сбросить морок Нуара? Но и всё это время он сдерживал влияние печати? А сейчас действие его ослабло, и метка почуяла свободу?

Жаргал медленно кивнул и поднялся со стула. Его спокойствие немного уняло мою внутреннюю бурю, но жжение на спине не прекращалось ни на секунду.

— Есть только один способ проверить это, — помощник направился к выходу. — Сейчас я принесу настойку, которую приготовил ранее. Начнём с нескольких капель. Нам нужно посмотреть, как отреагирует твоё тело, и тогда мы найдём верный рецепт. Сейчас главное — избавить тебя от этой боли. А потом решим, что делать дальше.

Я вскинула на него глаза, полные тревоги. В голове уже зрел новый план.

— Наверное, мне снова придётся ехать в монастырь, — задумчиво произнесла я, обращаясь скорее к своим мыслям, чем к напарнику. — Возможно, матушка Феофания что-то знает об этом. Нет, я даже уверена. Если

Жаргал уже стоял в дверном проёме, когда я, стараясь придать голосу твёрдости, буркнула:

— В кабинете буду. Приноси настойку туда. Заодно пересмотрим тетради настоятеля. Может, там найдутся какие-то подсказки.

Жаргал бесшумно направился к себе, а я пошла в противоположную сторону. Проходя мимо столовой, внезапно уловила странные звуки. Из-за приоткрытых створок доносилось тоненькое жалобное подвывание и приглушённые всхлипы. Я замерла, на мгновение прикрыв глаза. Только этого мне сейчас не хватало для полного комплекта.

Войдя в комнату, сразу заметила Машу. Она втиснулась в узкое пространство между стеной и дубовым буфетом. Девушка стояла там, низко опустив голову и вздрагивая всем телом, словно наказанный ребёнок.

Я подошла ближе, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и строго, несмотря на изматывающую боль под лопаткой.

— Это что ещё такое, Маняша? — произнесла я, останавливаясь в паре шагов.

Девушка замерла, затаив дыхание, но так и не повернулась ко мне, продолжая изучать узор на обоях. Терпение было на исходе. Я решительно взяла её за руку и развернула к себе, заставляя выйти из своего убежища.

Бедная девчонка выглядела жалко: лицо пошло пятнами, нос распух и стал пунцовым, а слёзы, крупные и блестящие, не переставая, катились по округлившимся щекам. Маша упрямо поджала губы, избегая моего взгляда и упорно глядя куда-то в сторону. В её глазах читался такой коктейль из стыда, страха и искреннего отчаяния, что я невольно смягчилась, хоть раздражение всё ещё кипело внутри.

Глава 57

— Т-а-а-к... — я протянула это «так» медленно, почти зловеще. — А ну-ка, любезная, давай-ка рассказывай, по какому поводу рыдания? Жаргал отчитал? Так не сто́ит входить в покои без разрешения, тогда и отчитывать будет не за что.

Я сделала шаг к ней, и девушка невольно вжалась в буфет.

— Смотрю, наука Евдокии Петровны у тебя в голове совсем не задерживается, — продолжала я, и мой голос, обычно мягкий, сейчас звенел, как сталь. — В одно ухо влетает, в другое вылетает. Ты, верно, забыла, Маша, что входить в комнаты к господам дозволено лишь тогда, когда тебя позовут. И уж тем более после отчётливого стука. Или столичная жизнь окончательно выветрила из тебя остатки воспитания?

Маняша часто задышала, грудь служанки под ситцевой кофтой вздымалась рывками. Она знала свою провинность. Понимала, что нарушила одну из негласных, но незыблемых заповедей этого дома. Девушка вскинула на меня глаза, в которых читалась не только вина, но и какая-то нелепая детская обида, но тут же снова уставилась в пол.

— Простите, барынька, Полина Андреевна… — запричитала она, захлёбываясь словами. — Я больше никогда, вот честное слово, истинный крест! Я ж… я ж всё понимаю. Вы женщина молодая, вдова, опять же… Природа-то, она своё завсегда берёт, против неё не пойдёшь. А барин Жаргал — мужчина статный, красивый…

Маша залепетала что-то совсем уж несусветное, путаясь в оправданиях и собственных фантазиях. В её простом мире то, что она увидела, имело лишь одно, вполне земное и греховное объяснение.

— Ах, вот оно что… — я позволила себе короткую сухую усмешку.

На мгновение мне стало почти смешно, если бы не раскалённые угли под кожей.

— Значит, мало того что ты без спроса в комнату ввалилась, так уже и выводы свои сделать успела? — моё лицо застыло неподвижной маской. — Так отчего же ты плачешь, интересно мне знать? Оттого ли, что ума не хватило предположить очевидное: Жаргал медицине своей восточной обучен, и мне в ту минуту помощь его требовалась, причём неотложная? Или оттого, что ты невесть что себе напридумывала, и теперь тебя разочарование охватило? Считала меня безгрешной, святой, а тут вдруг такая «картина»?

Мария окончательно сникла, плечи опустились. Мои слова о «восточной медицине» явно не сразу уложились в её голове, но тон сделал своё дело. Она стояла пунцовая, охваченная жгучим стыдом, не зная, куда деть свои внезапно ставшие лишними руки.

А я, глядя на неё, чувствовала, как внутри нарастает злость. Весь этот маскарад, все эти светские приличия и необходимость оправдываться перед собственной горничной казались сейчас верхом абсурда, когда под лопаткой пульсировала метка Нуара.

— Поди умойся, — бросила я, отворачиваясь. — И чтобы ни одной живой душе ни слова о том, что ты здесь «навоображала». Если хоть какой слух пойдёт, вылетишь со службы в тот же час. Поняла?

— Поняла, Полина Андреевна, — прошептала она, шмыгнув носом.

— Ступай.

Маняша резко перестала всхлипывать. В её глазах, ещё влажных от слёз, промелькнуло запоздалое понимание. Она шумно икнула, испуганно прижав ладонь ко рту, и на мгновение в столовой повисла тишина. Но уже через секунду девушка сделала порывистый шаг вперёд и заголосила с новой силой, упав на колени и схватившись за подол моего платья.

— Полина Андреевна, миленькая, матушка! Не серчайте, ради Бога! — причитала она, захлёбываясь новыми рыданиями. — Ежели обидела вас словами своими глупыми, так велите пороть хоть до крови! Только не гоните, Христа ради, не гоните! Я больше никогда… Ни в жисть… Слово лишнее побоюсь вымолвить!

Было ясно, что сейчас несчастная окончательно лишится чувств, превратив сцену в форменный балаган. В этот момент с нескрываемым облегчением услышала в коридоре приближающиеся шаги. Выглянув из столовой, я увидела Евдокию Петровну. Женщина, явно привлечённая моими строгими нравоучениями и последовавшим за ними воплем, поспешила на помощь, на ходу оправляя фартук.

— Ваше высокородие, что случилось? — встревоженно спросила она, переводя взгляд с меня на распластанную по полу девчонку. — Опять она напроказничала?

— Ничего особенного, Евдокия Петровна, — отозвалась я, стараясь говорить ровно, хотя перед глазами плыли алые круги. — Маняша просто получила очередной урок и, кажется, очень расстроилась из-за того, что правила приличия в этом доме совершенно не задерживаются в её голове.

Бросив холодный взгляд на горничную, которая продолжала мелко дрожать, медленно произнесла:

— Как вы думаете, Евдокия Петровна, может быть, сто́ит попросить господина Жаргала приготовить для Марии каких-нибудь особенных капель? Таких, чтобы память стала крепче, а в голове прибавилось хоть немного здравого ума. Вот, кстати, и он.

Я указала рукой на Жаргала. Бурят как раз выходил из своей комнаты, держа в руках небольшой пузырёк из тёмного стекла, закупоренный притёртой пробкой. В глазах брата затаилась тревога. Он чувствовал мою боль так же остро, как и я сама.

Завидев моего помощника, Маня моментально зарделась. Она вскочила с колен и с поразительной прытью спряталась за широкую спину служанки, не смея поднять глаз на мужчину, которого ещё минуту назад подозревала в любовной связи с хозяйкой.

— Идите, — коротко распорядилась я, давая понять, что разговор

Евдокия Петровна, понимая, что тучи сгущаются, крепко подхватила девчонку под локоть и, бормоча извинения, быстро увела её в сторону кухни.

Как только шаги прислуги затихли, я тяжело вздохнула. Маска спокойной и строгой госпожи давалась мне всё с бо́льшим трудом. Глядя на Жаргала, который провожал служанок немигающим взглядом, коротко бросила:

— Пойдём. Сил нет, как болит… Словно раскалённый гвоздь в спину вбили.

Мы вошли в мой кабинет, и я с трудом опустилась в глубокое кресло, чувствуя, как пульсирует печать Нуара.

— Если мы не найдём в записях настоятеля способа избавиться от этой печати, — произнесла я, глядя на Жаргала, который уже откупоривал пузырёк, — придётся писать в Карелию отцу Сергию и знахарке. Будем просить, чтобы Авдотья прислала посылку с порцией корня. Только боюсь, что в этот раз обычного настоя может не хватить. Тьма проникает в меня. Сейчас, когда отчитывала Маняшу, прямо удовольствие испытывала. Метка ожила, она требует крови… или моей души.

Бурят молча выслушал мою исповедь. Десять янтарных капель упали в воду, моментально окрасив её в густой коричневый цвет. Поднеся стакан к губам дрожащими руками, я ощутила резкий терпкий аромат незнакомых трав.

Я подняла глаза на брата, безмолвно спрашивая о составе.

— Здесь аконит и байкальский шлемник, — негромко ответил он, угадав мой вопрос. — Это успокоит огонь в жилах и притупит боль. Пей, Полина.

Кивнув, выпила настойку одним глотком. Горькая жидкость обожгла горло, но почти сразу за этим пришло странное онемение. Прошла минута, другая... Я замерла, прислушиваясь к ощущениям внутри. По телу медленно, словно густой мёд, разлилась волна блаженного облегчения. Жжение под лопаткой, ещё мгновение назад казавшееся невыносимым, начало утихать, превращаясь в далёкое, едва заметное эхо.

Попыталась встать, но ноги вдруг стали ватными и совершенно меня не слушались.

— Легче… сразу стало легче, — пробормотала я, чувствуя, как наливаются веки тяжестью. — Сейчас... сейчас немного посижу и займусь записями отца Сергия...

Но договорить не успела. Ощущение странного невесомого полёта подхватило меня, увлекая прочь из кабинета. Невольно рассмеялась, когда реальность вокруг вдруг рассы́палась искрами. Я увидела себя на ярких детских каруселях. Мне снова было девять лет, и мир вокруг казался бесконечно огромным и безопасным. Напротив меня на деревянной лошадке сидел Костик, мальчишка из соседнего двора, и весело махал рукой. Вокруг всё вращалось в безумном ослепительном калейдоскопе, а в ушах звенел детский смех.

Приоткрыв глаза лишь на мгновение, остатками угасающего сознания поняла, что это не карусель качает меня, а крепкие руки Жаргала. Брат нёс меня по коридору легко, словно пушинку. Положив на кровать, бережно укрыл покрывалом. Голос мужчины донёсся уже из самой глубины сна. Тихий, мерный, как шум степного ветра:

— Спи, Полина. Завтра будет другой день. На востоке говорят: «Утреннее солнце выжигает тени, которые нашептала ночь, а заря всегда приносит новое лицо миру». Завтра мы найдём путь. А сейчас спи.

Глава 58

Проснулась позже чем обычно. Свет, пробиваясь сквозь щель в занавеске, рассыпа́лся на золотистые искорки, которые плавно кружились в воздухе. Удивительно, но голова оставалась кристально ясной. Ничего не болело. И даже воспоминания о той невыносимой изнуряющей боли под лопаткой исчезли. Я медленно привстала, сладко потянулась и прислушалась к тишине в квартире. Её нарушали лишь едва уловимые приглушённые звуки: где-то звякнула посуда, хлопнула дверь. Дом жил своей привычной жизнью, и каждый был занят делом.

Поднявшись с кровати, я первым делом сняла платье, в котором так и уснула вчера. Подойдя к окну, резким движением раздвинула шторы.

Очередной весенний день ласкал солнечными лучами петербургские крыши. Небо казалось таким голубым и безмятежным, что совершенно не было желания думать о плохом. Ехать куда-либо решительно не хотелось. Сейчас бы просто выпить чашку крепкого кофе, плотно позавтракать и пойти прогуляться по набережной, подставляя лицо тёплому ветру. В отпуске я или как? Имею ли право на обычные женские радости и беззаботное утро?

Но мрачные мысли о метке Вальмонта снова лезли в голову. Праздность была непозволительной роскошью. Нужно было что-то делать, и чем скорее, тем лучше. Это я отчётливо понимала. Оставаться в неведении, надеясь на русское «авось», не входило в мои планы. Дисциплина и порядок. Вот тот девиз, под которым прожила всю прошлую жизнь, и в этой новой я не собиралась отступать от своих принципов.

Подойдя к зеркалу, я замерла. Дрожащими пальцами стянула тонкую сорочку до пояса и, изогнувшись, стала рассматривать печать через плечо. От вчерашней бурой красноты не осталось и следа. На том месте виднелись лишь едва заметные розоватые полоски. Такие остаются, если просто почесать спину. Солнечный свет из окна золотил гладкую кожу, и вчерашний приступ казался сейчас просто вымыслом, игрой переутомлённого разума.

Но я не позволила себе обмануться и прекрасно осознавала: печать не исчезла, она лишь затаилась. Ехать в монастырь придётся, и это решение было окончательным.

Натянув ткань обратно на плечи, я подошла к столику и позвонила в серебряный колокольчик. Через несколько минут дверь тихо отворилась, и на пороге появилась Евдокия. Её лицо, обычно сосредоточенное, при виде меня немного разгладилось.

— Доброе утро, ваше высокородие, — коротко поклонилась женщина. — Слава богу, почивали долго. Господин Жаргал велел не будить вас, пока сами не проснётесь. Какие будут распоряжения?

— Приготовьте ванну, пожалуйста, — отозвалась я ровным голосом. — И подайте свежее бельё.

Немного помедлив, добавила:

— А где сам господин?

— Просил передать, что уехал по делам, но обещал вскорости быть, — Евдокия уже хлопотала у комода. — Воду Степан уже подогрел, так что долго ждать не заставлю. Сейчас всё приготовлю, как есть, в лучшем виде. Завтракать желаете в столовой или здесь прикажете накрыть?

— Да, спасибо, Евдокия Петровна. Позавтракаю в столовой. Пусть будет что-то сытное, силы мне сегодня понадобятся.

Служанка кивнула и молча исчезла за дверью.

Пройдя в ванную комнату, я сбросила одежду и с наслаждением погрузилась в горячую, почти обжигающую воду. Пар густыми облаками поднимался к высокому потолку. Я прикрыла глаза, чувствуя, как тепло проникает в каждую клеточку, расслабляя мышцы. Вода казалась целебной, возвращающей меня к жизни. Тщательно вымыла голову, вдыхая тонкий аромат мыла, и провела в ванной достаточно времени, чтобы полностью привести в порядок себя и свои мысли.

Через полчаса я уже сидела в столовой, залитой утренним светом. Солнечные блики весело играли на серебряных приборах и тонком фарфоре, но общая атмосфера в комнате была далека от безмятежной. Маша, словно бесплотная тень, сновала туда-сюда, накрывая на

Глядя на подрагивающие пальцы горничной, я почувствовала мимолётный укол совести. Мне искренне хотелось подбодрить её, сказать что-то тёплое, чтобы разрушить этот ледяной барьер, возникший между нами. Но, немного подумав, промолчала. Дисциплина требовала дистанции, а моё внутреннее состояние — тишины. Я дождалась, пока она поставит передо мной тарелку с молочной кашей, и только тогда нарушила молчание.

— Спасибо, Мария. Подай мне газету и ступай, — спокойно, но твёрдо сказала я.

Девушка, вздрогнув, протянула мне свежий номер «Петербургского Листка» и, не проронив ни слова, бесшумно выскользнула из столовой, прикрыв за собой дверь.

Я развернула ещё влажные листы, пахнущие свежей типографской краской. Газета была наполнена обыденной городской суетой, далёкой от моих магических тревог. На первой полосе красовался заголовок о затянувшихся работах по мощению Невского проспекта. Обыватели жаловались на грязь и неудобства для экипажей. Чуть ниже сообщалось о благотворительном базаре в пользу сиротских приютов, который должен был состояться в ближайшее воскресенье под покровительством одной из великих княжон.

Мой взгляд скользнул по колонке светской хроники: «Вчера в Мариинском театре с больши́м успехом прошла постановка новой оперы, собравшая весь цвет столичного общества. Критики отмечают необычайную силу сопрано ведущей солистки.». На последней странице пестрели объявления: реклама «чудодейственных» бальзамов для роста волос, предложения от модных портных и краткое сообщение о предстоящем аукционе породистых рысаков в одном из загородных имений.

Мир жил своей привычной, размеренной и совершенно понятной жизнью. Люди спорили о мостовых, восторгались оперой и покупали лошадей. И эта обыденность была сейчас самым лучшим лекарством для моего встревоженного разума.

В коридоре послышалось непривычное шуршание, а следом негромкий, но настойчивый стук в дверь. Я невольно нахмурилась: странно, обычно посетители пользовались звонком. Отложив газету, я поднялась из-за стола и вышла в прихожую. Там уже возвышался Степан. Сложив на груди мощные руки, он с самым грозным видом загораживал невидимого мне гостя.

— Здесь проживает барыня, здесь. Давай мне письмо, я передам в лучшем виде, — басил Степан.

— Нет уж, дяденька! — раздался звонкий, задиристый мальчишечий голос. — В руки велено отдать лично барыне. И ответ тут же ожидать надобно, чтобы на словах передать. Так и приказано!

Я подошла ближе, и Степан нехотя отступил. В дверях, переминаясь с ноги на ногу, стоял конопатый мальчишка в поношенном кафтане. Увидев меня, он мгновенно стянул с головы картуз, и его рыжие вихры весело взметнулись вверх.

— Что за шум, Степан? — спросила я, стараясь придать голосу строгости.

— Да вот, Полина Андреевна, паренёк с посланием. Упрямится, говорит: только в руки велено.

Не сдержав улыбки, я протянула руку.

— Ну, раз велено, то давай.

Мальчишка бережно вложил в мою ладонь сложенную записку. Развернув её, я быстро пробежала глазами по строчкам:

«Полина Андреевна. Предлагаю сегодня встретиться в кафе "Доминик" и отведать чудесных эклеров. Буду ждать Вас в полдень. Приду одна. Сообщите посыльному о своём решении. Ирина Петровна Бесова.».

Ого, вот оно значит как? Внутри всё встрепенулось. Мне не просто хотелось узнать подробности того, как Бесова пленила Нуара, а нестерпимо влекло к ней, как к соотечественнице. В груди разлилось странное нетерпение, даже в носу засвербело от волнения. Я бросила взгляд на настенные часы. До полудня оставалось три с половиной часа... Времени было более чем достаточно, чтобы собраться.

— Дайте парнишке медяк, — распорядилась я и обратилась к маленькому гонцу: — Беги, голубчик. Передай, что приглашение принимается. Буду в срок.

Когда за мальчишкой закрылась дверь, я уточнила у Степана расположение «Доминика». Узнав, что это знаменитое заведение на Невском и ехать туда недолго, я попросила, чтобы Фёдор подал экипаж к парадному ровно к половине двенадцатого.

Вернувшись в кабинет, погрузилась в работу. Разложив перед собой тетради, в которых мне помогала разбираться Родина, я бегло прошлась глазами по таблицам и с отчаяньем поняла. Ничего не нашла, что могло бы пролить свет на мою нынешнюю ситуацию.

Взгляд невольно упал на стеклянный пузырёк, стоящий рядом со стаканом воды. Лекарство Жаргала. Видимо, теперь оно станет моим постоянным спутником. Нужно будет обязательно расспросить его, как долго длятся эти «светлые промежутки», чтобы не оказаться снова беспомощной, как тогда, у дверей церкви...

Воспоминание о серых глазах мужчины, который подхватил на пороге храма, вспыхнуло так ярко, что меня мгновенно обдало жаром. Я до сих пор будто чувствовала силу его рук, удержавших от падения.

Нахмурившись, я тряхнула головой, отгоняя наваждение. Что за глупости? С чего бы вдруг организму так бурно реагировать на случайную встречу? Да, признаться честно, мужчина был чертовски красив в моём понимании. Опасный, с ироничной улыбкой и взглядом, который обещал либо приключение, либо катастрофу. Меня и в «том» времени всегда привлекали именно такие типажи. Но горький опыт в ранней молодости научил обходить их стороной. Интуиция редко подводила: я раз и навсегда усвоила урок. Отношения с подобными красавцами приносят лишь разочарование и душевную боль.

«Да что толку сейчас сидеть и вспоминать? — оборвала я саму себя. — Обычный светский повеса, привыкший волочиться за каждой юбкой. Мне это совершенно ни к чему.».

Вряд ли мы когда-нибудь увидимся снова в этом огромном городе. Сейчас у меня есть задачи поважнее: нужно снова встретиться с матушкой Феофанией, разобраться с меткой и понять, как жить дальше в этом мире, не теряя себя. А серые глаза... Нет, всё, хватит об этом думать.

Глава 59

К назначенному часу мой экипаж уже катил по Невскому проспекту. Окинув взглядом заведение, у которого мы остановились, я испытала лёгкое недоумение. Вывеска подтверждала адрес, но внешний вид…

— Фёдор, ты уверен, что это то самое место? — на всякий случай уточнила я у кучера, когда он помогал мне сойти на мостовую.

— Оно самое, барыня, — утвердительно кивнул он, поправляя козырёк. — Другого «Доминика» на Невском не прописано.

Стоило мне переступить порог, как я испытала настоящий шок. В нос ударил тяжёлый запах дешёвого табака и разогретого масла. Ресторация явно служило местом сбора самой пёстрой и сомнительной публики. За столиками в густом дыму теснились студенты, военные в поношенных шинелях, мелкие чиновники и просто обыватели всех мастей. В углу обосновалась шумная компания: мужчины смеялись, уже заметно опьянев, несмотря на самый разгар дня.

Невольно поёжившись под любопытными взглядами, я нервным жестом поправила манжет на

— Доброе утро, Ирина Петровна, — улыбнулась я, подходя к столику. — Признаться, весьма неожиданное место вы выбрали для встречи.

Она приветливо поздоровалась и жестом предложила мне присесть, заверив, что, несмотря на антураж, здешняя выпечка — лучшая в городе. Мы сделали заказ официанту, и я окинула её взглядом: Ирина практически не изменилась с того памятного дня, когда мы вместе принимали присягу.

Не желая тратить время на лишние церемонии, быстро и по обоюдному согласию перешли на «ты». Я искренне поблагодарила её за то, что она и Татьяна так своевременно избавили меня от присутствия Нуара. О метке на своей спине я предпочла умолчать. Осторожность — прежде всего. Кто знает, как Ирина отреагирует на подобные новости.

Я начала деликатно задавать вопросы. И Бесова в своей привычной залихватской манере поведала главное:

— Младшего Вальмонта больше нет, Поля. Можешь выдохнуть. Он теперь в Преисподней своему папочке шнурки гладит. Информация самая что ни на есть достоверная, от самого Победоносцева.

— Рада слышать, — я действительно выдохнула, чувствуя, как узел в груди немного расслабляется. — А то я, признаться, всё опасалась, что он найдёт лазейку и вырвется на свободу.

Оглядевшись по сторонам, я понизила голос и с улыбкой добавила:

— Ира, к чему такие сложности со встречей? Могла бы просто ко мне прийти. Мы бы в тишине спокойно поговорили за чашкой чая... А может, и чего покрепче нашли бы, — я заговорщицки подмигнула ей, вмиг вспомнив наш весёлый «первый корпоратив».

Бесова, покачав головой, не стала ходить вокруг да около и, понизив голос, поведала мне историю, которая явно не давала ей покоя. Речь шла о муже её хорошей знакомой. Ситуация осложнялась тем, что этот мужчина был отцом её непосредственного командира Саблина, под началом которого Ирина несла службу на благо Отечества.

— Понимаешь, Полина, недуг у него… непростой, — Ирина подалась чуть вперёд. — Есть серьёзное подозрение, что Александр Григорьевич подцепил сущность. По крайней мере, так считает его супруга.

По её словам, отставного генерала Саблина в последнее время терзали резкие, необъяснимые вспышки агрессии. Самое печальное было в том, что после этих приступов мужчина искренне страдал душевно. По натуре своей Александр Григорьевич был человеком благородным и выдержанным, и то безумие, что порой охватывало его, было ему совершенно несвойственно. Супруга давно заметила неладное, но старый вояка категорически отказывался признавать проблему и не желал даже слышать о врачах. Уговорить его было решительно невозможно.

— Все эти шпионские игры и встреча здесь, в «Доминике», лишь потому, что генерал — давний друг обер-прокурора, — добавила Ирина, внимательно следя за моей реакцией. — Константин Петрович знает их семью целую вечность, и я не хочу, чтобы он связал наше общение и болезнь своего старого друга. Иначе может возникнуть конфликт между личными отношениями и службой.

— Поэтому у меня к тебе просьба, — продолжила Бесова. — Можешь ли ты, не афишируя своего истинного интереса, развеять или, наоборот, подтвердить опасения моей знакомой? Ну, и если окажется, что потустороннее вмешательство действительно имеет место… сможешь изгнать эту сущность?

Я тут же, не задумываясь, согласилась. В очередной раз напомнив ей, какую неоценимую услугу оказали мне девчонки, избавив от Нуара, я принялась выспрашивать детали.

— Рассказывай всё по порядку, — попросила я, придвигая к себе чашку. — Какие именно признаки подселения есть у пострадавшего?

— Спасибо, дорогая, — с облегчением выдохнула Ирина. — Тогда слушай конкретику. В обычном состоянии Саблин — образец спокойствия, обходительный и весьма неглупый мужчина. Но приступы гнева… они неконтролируемые. Доходило даже до вызовов на дуэль по пустякам. Приступы кратковременные, но пугающе яростные. Что странно: генерал удивительно быстро приходит в себя и продолжает прерванную беседу так, будто ничего не произошло. И ещё одна деталь... В присутствии жены его гневливость заметно снижается, а вспышки случаются гораздо реже.

Я внимательно слушала, фиксируя каждую деталь в уме.

— И как давно это началось? — уточнила я.

— Все считают, что виной тому ранение, — пояснила Ирина. — На Кавказе он получил серьёзную рану в голову, после чего и вышел в отставку по состоянию здоровья. Но его супруга, Софья Константиновна, утверждает обратное. По её словам, первая серия странных приступов случилась ещё до той злополучной поездки на Кавказ.

— Насколько давно? — я невольно подалась вперёд, чувствуя, как внутри просыпается профессиональный азарт.

— Не знаю, Полина, — вздохнула соратница. — Но лет десять уже точно прошло.

— Плохо. Слишком долго... — я непроизвольно нахмурилась, прикусив губу. — Если это энергетический паразит так долго кормится на человеке, последствия для психики могут стать необратимыми. Десять лет — это огромный срок для подселения.

Однако поразмыслив, я добавила:

— Но есть и хорошее в твоих словах. Каким-то образом жена генерала ослабляет воздействие сущности. Да и травмированный мозг — не самый лучший объект для подпитки подселенца. Так что не всё потеряно. Но мне всё равно надо осмотреть твоего Саблина, чтобы сделать верные выводы, а не предположения.

Ирина покачала головой, и в её глазах мелькнула тень досады:

— Генерал невероятно упрям. А уж когда разговор заходит о его недуге, это упрямство возрастает в разы. Во всяком случае, Софья Константиновна описывала ситуацию именно так. Боюсь, Саблин вряд ли добровольно подпустит тебя к своей голове.

Я отвела взгляд, глядя в глубину шумного зала, и быстро перебрала в памяти всё, что знала о подобных случаях.

— В этом нет ничего удивительного, — твёрдо произнесла я. — Сущность, воздействуя на мозг, пытается таким образом обезопасить себя, выстраивая вокруг носителя стену из агрессии и отрицания. Но если при жене болезнь хотя бы ненадолго отступает, значит, генеральша имеет на мужа сильное влияние. И я сейчас говорю не о бытовом авторитете, а об эмоционально-энергетическом уровне.

Стражница тут же кивнула, подтверждая мои догадки.

— Да, Софья Константиновна действительно умеет на него воздействовать. Дама она весьма своеобразная, так что действовать нам придётся исключительно через неё.

Ирина на мгновение замолчала, словно взвешивая слова, а затем продолжила:

— Я не стала давать ей пустых надежд, пока не поговорю с тобой. Просто намекнула, что у меня есть знакомая с определёнными… способностями. О том, что ты Стражница, я, разумеется, не упоминала. Саблиным вообще лучше не знать, кто ты на самом деле. Давай, ты будешь… скажем, внебрачной дочерью одного известного медицинского светилы? Отсюда и твои глубокие познания в психиатрии. Ульяной Андреевной будешь?

— Как скажешь, Ира. Ульяна — так Ульяна. Но внебрачная дочь… — я на секунду задумалась. — Впрочем, пусть будет

— Согласна, Поль. Так даже лучше: появилась из ниоткуда и исчезла. Хотя я уверена, что Софья Константиновна, зная специфику моей службы и службы сына, уже сделала свои выводы. Эту женщину точно нельзя назвать дурой.

— Она очень сложная в общении? — поинтересовалась я, пытаясь заранее подготовиться к встрече.

— Ну… — Ирина замялась на мгновение. — А кто из нас здесь простой?

Я внимательно посмотрела на девушку. Она искренне мне импонировала своим бесстрашием, спокойной силой. Рядом с ней я чувствовала себя удивительно надёжно. К тому же мне по-настоящему захотелось помочь и ей, и той пожилой чете, оказавшейся в такой беде. Возможно, наши подозрения лишь домыслы, и у генерала обычные проблемы с сосудами, особенно после старых ранений. Или, что ещё хуже, опухоль, давящая на мозг. Всё это требовало тщательной проверки.

Глядя в разномастные глаза Иринки, в которых замерла какая-то необъяснимая грусть, пришло внезапное понимание: она хлопочет об этой семье не только из чувства долга.

— Ир, извини за любопытство, — мягко начала я. — Но ты ведь не только ради своего командира так заморочилась? Тут есть что-то личное?

Ирина не стала юлить, ответила прямо, хоть и с лёгким вздохом:

— Мой командир по совместительству ещё и жених. Пока что фиктивный — нам пришлось притвориться парой ради одного дела. Но я очень надеюсь, что со временем одной службой всё не ограничится.

На душе в этот миг стало удивительно светло и радостно. Несмотря на всё пережитое, мы по-прежнему оставались женщинами, которым было приятно простое мужское внимание. В памяти невольно всплыл образ камергера Русакова. Называть его женихом язык не поворачивался. За последние дни, наполненные бесконечными проблемами, я, кажется, и вовсе его отшила. Но те знаки внимания, что оказывал Григорий, грели сердце. Перед глазами вновь предстало его лицо, когда он, позабыв о своём обычном высокомерии, выскочил за мной на улицу, едва я ретировалась после выволочки у обер-прокурора. Тот растерянный вид до сих пор вызывал невольную улыбку. Короткий смешок сам собой сорвался с губ.

— И ты тоже? Кажется, Константин Петрович с нами скоро сойдёт с ума. Вызвал из будущего суровых борцов с Тьмой, а получил отряд невест. Не знаю, как там остальные наши, но отчего-то есть уверенность, что они тоже не отстают.

Смех на мгновение разогнал тени тревог. Мы весело обсуждали принцев на белых конях, которых, судя по всему, и впрямь можно было встретить только здесь, в далёком прошлом. Насмеявшись вдоволь, перешли к деталям: Ирина обещала в ближайшее время переговорить с Софьей Константиновной и прислать записку. Нужно было выбрать момент, когда генерала не окажется дома, чтобы я могла пообщаться с женщиной без лишних свидетелей.

— Самые настоящие шпионские игры, — со вздохом произнесла я, наконец, добравшись до выпечки. — Слушай, а эклеры здесь и впрямь чудесные! Только зачем ты заказала столько? Третий я уже точно не осилю.

Иринка разулыбалась, и в её разноцветных глазах заискрилось лукавое веселье.

— Слабачка! — махнула она рукой. — Не переживай, добро не пропадёт.

— Совсем забыла про твой аппетит, — пришлось невольно признать очевидное. — Везёт же некоторым: ешь и не толстеешь. А мне приходится себя ограничивать. Хоть здешние кавалеры и ценят дам в теле, в голове всё ещё сидят стандарты нашего... вернее, будущего времени.

Следующий час пролетел в простой болтовне. Обо всём на свете забылось: и о строгом этикете, и о службе Российской империи. В те минуты передо мной сидела просто девчонка, почти ровесница. Пусть мы были разными, нас связывала одна общая нить, за которую мы обе хватались, как за спасительную соломинку. Мы были теми, от кого зависело то самое будущее, из которого нас выдернули в это прошлое.

Расставались, чувствуя себя почти счастливыми. Искренне обняв друг друга, разошлись по своим делам: Ирина отправилась наводить мосты с Софьей Константиновной, своей будущей свекровью, а мой путь лежал домой. Хотелось верить, что Жаргал уже вернулся, тем более что под лопаткой снова возникло знакомое тревожное пощипывание.

Глава 60

Апрельское солнце в этот день было по-настоящему щедрым. Оно заливало Невский ярким светом и заставляло жмуриться. После разговора с Ириной на душе было на редкость легко и спокойно. Кажется, тучи над моей головой, наконец, начали рассеиваться.

Я направилась к краю мостовой, где среди прочих экипажей уже приметила свой. Увидела, как Фёдор соскочил с козел, готовый открыть дверцу, но тут идиллия закончилась.

— Последние новости! Только что из типографии! — пронзительно закричал малец, выныривая из толпы прохожих.

Он летел на всех парах, не глядя по сторонам. Я не успела даже охнуть, как он врезался в меня со всего размаху и наступил своим грязным сапогом прямо мне на ботинок. Боль была резкой, а вид испорченной кожи мгновенно уколол вспышкой досады. — Да чтоб ты перевернулся! — прошипела я, вспыхнув от внезапного раздражения. И в тот же миг мальчишка, словно споткнувшись о невидимый барьер, нелепо взмахнул руками и кувыркнулся вперёд. Газеты разлетелись белым веером, падая прямо в серую жижу под ногами. Я замерла, так и не сделав последний шаг к экипажу. Гнев испарился, оставив после себя лишь недоумение. Слишком уж точно и быстро исполнилось моё случайное проклятие. Это не могло быть просто совпадением.

Под лопаткой, там, где затаился след Нуара, вдруг вспыхнуло. Сначала — тонкая ледяная игла боли, а следом — глубокая мерная пульсация.

Звуки Невского проспекта: вечный гомон толпы, крики зазывал — всё вдруг схлопнулось, оставив после себя звенящую, давящую пустоту. Я видела, как замер в воздухе газетный лист, вылетевший из рук мальчишки. Видела, как Фёдор, застывший в полушаге от подножки экипажа, превратился в неподвижную восковую фигуру. Пыль, подсвеченная ярким весенним солнцем, повисла в воздухе неподвижной взвесью.

Медленно преодолевая сопротивление застывшего, ставшего плотным воздуха, я обернулась. Движение давалось с трудом, словно двигалась в толще воды. Сердце под рёбрами забилось в паническом неровном ритме. Боль под лопаткой из острой превратилась в тягучую. Печать Нуара узнала своего по крови.

Он стоял всего в нескольких шагах от меня. Мне не нужно было гадать. Сходство с младшим братом было поразительным, с той лишь разницей, что мужчина передо мной обладал той зрелостью и весом, которые приходят вместе с абсолютной, никем не

Юлиан Вальмонт.

Передо мной стоял человек, чья внешность могла бы показаться болезненной, если бы не исходящая от него аура хищного превосходства. Белоснежные волосы были безукоризненно уложены и ярко сияли под апрельским солнцем. Лицо, лишённое малейшего намёка на загар, казалось выточенным из тончайшего фарфора. Острые скулы, прямой тонкий нос и губы, тронутые едва заметной, почти сочувственной усмешкой.

Но страшнее всего были глаза. Светлые, водянисто-розовые, они смотрели не на меня, а сквозь меня, прямо в ту точку под кожей, где пульсировала печать его брата. В этих глазах не было ни ярости, ни жажды мести, лишь холодный исследовательский интерес человека, нашедшего потерянную вещь, которую он намерен вернуть. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, которыми только что произнесла проклятие, и я почувствовала, как печать снова отозвалась на это внимание яростным обжигающим толчком. Она узнала хозяина. Она приветствовала своего истинного господина. Юлиан чуть склонил голову набок, и на его тонких губах снова промелькнула слабая, едва уловимая улыбка. В этом жесте не было ни тепла, ни вежливости — только холодное торжество. Он нашёл меня. В самом сердце города, в толпе ничего не подозревающих людей. Сын Князя Тьмы нащупал эту магическую нить и теперь держал её в своих руках.

— Какая досадная неосторожность.

Голос альбиноса был негромким, но в этой искусственной тишине он полоснул по нервам, точно удар хлыста. Звук не достигал слуха, он рождался прямо в моей голове, откликаясь дрожью в каждой клеточке тела. Я видела, как пылинки вокруг него, словно в замедленной съёмке, разлетаются в стороны, избегая соприкосновения с чёрным сюртуком. Каждый его жест был исполнен такой ледяной грацией, что мне на мгновение стало трудно дышать. Это был не человек. Это было нечто древнее и злое, облечённое в форму безупречного аристократа.

— Значит, вот ты какая, — Юлиан вскинул бровь, и в его голосе, звучащем прямо у меня в сознании, послышалась насмешка. — Мой брат всегда был неразборчив в связях. Он растрачивал себя на мелочи, на мимолётные увлечения и ненужных людей. Но я даже рад, что на этот раз он оказался таким расточительным. Мужчина сделал шаг вперёд, и реальность вокруг меня качнулась, словно палуба корабля в шторм. — Ведь ты — это всё, что от него осталось. Ты — сосуд для его силы, живой памятник его глупости и... моей удаче. Тебе не скрыться теперь, как бы далеко ты ни бежала и ни пыталась спрятаться. Его розовый, прозрачный, как разбавленная кровь, взгляд, казалось, прошивал меня насквозь, добираясь до самых потаённых страхов. — Ты ведь и сама это почувствовала, не так ли? — Юлиан чуть склонил голову набок, наблюдая за моей реакцией с любопытством энтомолога, препарирующего редкое насекомое. — Как его тьма медленно проникает в тебя. Как она вплетается в твои вены и пускает корни в душе, становясь частью твоего «я». Ты становишься сильнее, Полина. Можешь повелевать людьми, насылать проклятья и морок. Забирать души и отдавать их обратно лишь по одному щелчку пальцев... Он замолчал на мгновение, его взгляд медленно прошёлся по моему лицу, задерживаясь на губах, на глазах, словно он читал мою подлинную историю. — Полина Туманова... — пробуя имя на вкус, произнёс он. — Тебе пошла бы другая фамилия... Например, Вальмонт. Юлиан изучающе смотрел на меня, а я застыла, боясь даже шелохнуться, чувствуя, как теряю контроль над собой. Но внезапно его лицо исказилось, ледяное спокойствие дало трещину, и на меня обрушилась вспышка чистого, неприкрытого бешенства.

— НО ТЫ И ТАКИЕ, КАК ТЫ, УБИЛИ МОЕГО БРАТА! — прогремело у меня в голове так, что перед глазами на миг всё потемнело. Он снова взял себя в руки, но этот выплеск был подобен удару. Юлиан чуть сузил глаза. Теперь в них не было любопытства — только холодный расчёт кредитора. — Придёт время, и я заберу тебя. По праву крови, что сейчас течёт в тебе. Всему своё время.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось от омерзения. Но где-то в самой глубине души отозвался постыдный горячий импульс. Метка под лопаткой снова запульсировала в ритм моему сердцу. Сила, о которой он говорил — возможность решать судьбы, коснулась моего сознания искушающим шёпотом. И этот отклик пугал меня больше, чем сам Вальмонт. Маркиз прикрыл глаза, и его губы зашевелились, выталкивая слова на древней латыни. Голос изменился, стал глубже, словно вибрируя из самой преисподней:

— Sanguis noster, tenebris iunctus, in venis tuis reviviscit… — его шёпот заполнял всё пространство. — Cruor umbrae, nexus aeternus.* С каждым его словом я чувствовала, как невидимые нити затягиваются вокруг моего горла, связывая с этим человеком, с его погибшим братом и с той бездной, которую они олицетворяли. Юлиан не просто говорил, он закреплял право собственности. Я хотела крикнуть, оттолкнуть его, но тело не слушалось.

Последний звук латыни ещё вибрировал в воздухе, когда Сын Князя Тьмы вдруг подёрнулся дымкой и просто растаял. Искусственный купол тишины рухнул. Мир вокруг взорвался оглушительным грохотом петербургских улиц: стуком копыт, выкриками разносчиков и дребезжанием пролёток. Накрыло мгновенно. Кровь, только что кипевшая от присутствия Вальмонта, превратилась в лёд, а желудок скрутило судорогой. Омерзение, которое я подавляла, вырвалось наружу. Меня вывернуло прямо на грязную мостовую, под ноги прохожим. Голова кружилась так, что небо и камни поменялись местами. Неподалёку мальчишка-газетчик, тот самый, на которого я невольно выплеснула свою тьму, поспешно собирал разлетевшиеся листы. Он озирался по сторонам с таким потерянным видом, будто не понимал, как оказался на земле.

— Барыня! Полина Андреевна, матушка! — голос Фёдора пробился сквозь гул в ушах. Кучер, увидев, что я едва держусь, в два прыжка оказался рядом. Он подхватил меня под локоть, не давая осесть на мостовую, и почти на руках дотащил до экипажа. Я едва понимала, что происходит, чувствуя только, как холодный пот градом катится по спине, а платье неприятно липнет к коже.

— Фёдор, — прохрипела я, вцепившись в обивку сиденья так, что ногти едва не прорвали ткань. — В Новодевичий. К матушке Феофании. Быстрее, голубчик... гони! Экипаж рванул с места. Колёса бешено застучали по брусчатке, и каждый толчок отдавался в голове колокольным звоном. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, но оно не приносило облегчения. Пот заливал глаза, тело била крупная дрожь, а во рту ощущался мерзкий привкус железа. Я чувствовала себя грязной. Не той грязью, что смывается мылом и горячей водой, а чем-то более глубоким. Казалось, эта тьма, про которую он говорил, облепила мои внутренности, как сажа. И самое

*** (Латынь) «Наша кровь, соединённая тьмой, оживает в твоих венах... Кровь тени, вечная связь.».

Глава 61

Всё-таки я не ошиблась в Фёдоре, взяв его в услужение. Он уже всё понял без слов и теперь гнал на всех парах, интуитивно чувствуя, что за спиной в карете происходит нечто пострашнее обычного обморока. Экипаж подбрасывало на стыках брусчатки, и каждый раз, когда колесо проваливалось в весеннюю выбоину, я едва удерживалась на сиденье. Этот ритмичный грохот постепенно стал приводить мои мысли в подобие порядка.

Немного придя в себя, я попыталась рассуждать логически. Нуар мёртв. И Юлиан это подтвердил с той уверенностью, которая не оставляет места для сомнений. Но если источник зла иссяк, почему его печать не исчезла? В сказках и книгах, которые я читала, всё было просто: как только злодей умирает, все нормальные положительные герои оживают, выздоравливают. Заклятье спадает... Люди просыпаются от долгого сна, возвращают себе облик, снова начинают дышать полной грудью. Пляшут и поют в своё удовольствие, играют пышные свадьбы, и финал всегда один: по усам текло, а в рот не попало. Сказка — ложь, да в ней намёк. Счастливый конец, очищение, триумф света...

Так что же со мной не так? Почему смерть Нуара не стала моим освобождением? Вместо того, чтобы растаять вместе с его последним вздохом, печать словно пустила корни глубже. Вальмонт сказал, что придёт время, и он заберёт меня. Заберёт по праву крови, по праву наследия. И самое жуткое — это не его угроза, а моя реакция на его слова.

Я вспомнила те всплески тёмной тягучей радости, которые шевельнулись в груди, когда он упомянул мою новую силу. Возможность управлять людьми... Насылать проклятья... Один лишь взгляд — и воля другого человека сминается, как сухой лист. Что это за «подарок» такой, оставленный Нуаром мне на прощание? Я прислушалась к себе. Печать под лопаткой молчала, притаившись. Но я чувствовала её присутствие, как чувствуют замершего в углу зверя.

А вдруг с этой меткой я всё-таки не смогу войти в монастырь? Вдруг святая земля вытолкнет меня так же бесцеремонно, как невидимая стена у Захарьевской церкви? Тогда я просто не знала, с чем имею дело. А теперь... теперь я сама стала носителем этой тьмы. Может, нужно ехать домой за каплями? Развернуться, запереться в четырёх стенах, обложиться тетрадями настоятеля? Я уже почти открыла рот, чтобы крикнуть Фёдору «назад!», но не смогла, промолчала… Остановиться — значит сдаться. Была ещё одна ниточка, крошечный шанс.

И тут меня осенило. Я открыла ридикюль и начала лихорадочно перебирать вещи. Пальцы не слушались, путались в подкладке. Расчёска, серебряная пудреница, карандаш, блокнот... Да где же он? Сердце колотилось неимоверно. Господи, спасибо тебе...

В маленьком потайном кармашке лежал небольшой сморщенный стручок корня Авдотьи. Я шумно выдохнула и чуть не расплакалась от облегчения. Трясущимися руками поднесла его к губам, откусила кусочек и начала медленно жевать волокнистую массу. Ставшая уже привычной горечь мгновенно заполнила рот, обжигая рецепторы и заставляя горло спазматически сжаться. Превозмогая тошноту, проглотила вязкую едкую слюну.

Прислушалась к себе снова. Тишина. В голове прояснилось, липкий страх отступил, сменившись изнуряющей усталостью. Боже, дай мне сил, надеюсь, я смогу хотя бы переступить порог и поговорить со старицей. Больше мне надеяться не на кого.

Прошло всего минут сорок, а за окном уже потянулись знакомые стены. Карета остановилась на том же месте, у ворот. Я слышала, как прерывисто и тяжело фыркают взмыленные лошади. Видимо, Фёдор действительно не щадил животных, исполняя мой приказ. Послышался приглушённый звук — кучер спрыгнул с козел. Дверь открылась, впуская в душный салон запах весны, талой воды и конского пота. Мужчина подал мне руку. Его взгляд был серьёзным, преданным, без лишнего любопытства.

— Приехали, барыня, — негромко сказал он. — Ждать буду здесь. Помоги вам Бог.

Опершись на его ладонь, чувствовала, как подкашиваются ноги. Я смотрела на монастырь, как на последнюю черту, за которой ещё осталась надежда на спасение. Если матушка Феофания не поможет мне вытравить эту черноту из души, то я превращусь в послушную куклу Вальмонта.

Медленно пошла к воротам, в любую минуту ожидая удара или того, что меня просто отшвырнёт прочь от святой обители. Но этого не произошло. Тьма внутри меня не взбунтовалась, лишь печать недовольно заворочалась под кожей. Она дала о себе знать тупой, слегка тянущей болью. Совсем как при хондрозе или когда слишком долго засидишься за письмом, не разгибая спины. Почти будничное, но оттого не менее гадкое ощущение.

Я постучала в калитку. К моему облегчению, её открыла та же самая послушница, что и в прошлый раз.

— Сестрица, — произнесла я тихо, едва удерживая равновесие. — Помоги... К матушке Феофании мне нужно. Срочно. Совсем худо. Боюсь, не выстою.

Девушка взглянула на меня с сочувствием. Должно быть, вид у меня был такой, что краше в гроб кладут: мертвенная бледность, искусанные губы и лихорадочный блеск в глазах. Она не стала тратить время на расспросы или формальности.

— Проходите, проходите скорее, — негромко, но уверенно произнесла монахиня, отступая в сторону и освобождая проход. — Матушка Феофания уж дважды о вас справлялась, ждёт. Сказала: «Как гостья будет на пороге, ведите сразу.»...

Я замерла на мгновение и в очередной раз поразилась силе провидицы. Как? Откуда она могла знать, что именно в этот час, после встречи на Невском, я примчусь сюда, теряя остатки воли? Эта её способность видеть невидимое пугала и обнадёживала одновременно. Значит, если она ждёт, то, возможно, знает и как мне помочь.

Послушница коротко кивнула, приглашая следовать за ней, и пошла по дорожке так быстро, что мне пришлось приложить усилия, чтобы не отстать. Мы прошли через тихий двор и прохладные переходы, пока не остановились у знакомой двери. Послушница тихо отворила створку, пропустила меня вперёд и, поклонившись, бесшумно исчезла, оставив нас наедине.

В келье было сумрачно, матушка сидела в глубоком кресле у окна, укрыв колени тёплым платом.

— Ну, иди, горемычная, — раздался тихий, но удивительно ясный голос настоятельницы. — Рассказывай.

Я рухнула на скамью у её ног, и слова хлынули из меня неудержимым потоком. Я рассказала ей

Матушка Феофания слушала молча, не перебивая, лишь сухие чётки мерно пощёлкивали в тишине. Когда я закончила, она тяжело вздохнула:

— Дары эти, Полюшка, от лукавого, — тихо, но твёрдо произнесла она. — И ты должна сдерживать себя из последних сил. Метку я убрать не могу. Слышала я о таком, но мне, слава Господу нашему Вседержителю, само́й такого испытать не пришлось. Печать эта говорит о том, что ты теперь под покровительством тьмы. И любая сущность, любая нечисть у тебя в подчинении будет.

Она взглянула на мои руки, которыми я судорожно вцепилась в край платья.

— Ты вот рассказывала, как с помощью булавок архивных да шкатулок с подселенцами боролась, как Сергий тебя учил. Теперь тебе это не надобно. Одним словом изгнать любую тварь можешь. Но помни: чтобы они по свету не гуляли, их уничтожать нужно. Шкатулки твои их в небытие отправляют. Вытащить пиявку или подселенца из человека ты теперь сможешь, просто призвав его к себе. Но только потом обязательно в сосуд поместить нужно. Для погибели их окончательной. Иначе беда будет.

Матушка коснулась моей руки своей сухой ладонью.

— Я могу помочь только ослабить печать и научить, как её сдерживать. Но справляться придётся тебе само́й. Если гордыню свою обуздать сможешь и силу эту на благо и спасение людей направишь, в том, и будет твой путь, твоё предназначение. Сила эта тебе не только на погибель дана, но и на излечение — и тебя, и страждущих. А каким ты пойдёшь путём… то только Господу ведомо да тебе...

Я бережно взяла сухую, почти невесомую руку матушки, прижалась к ней горячим лбом, ища утешения, а затем с благодарностью поцеловала.

— Научи, матушка, — искренне попросила я. — Гордыню я укротить смогу, только непонятно мне, как я с такой тьмой внутри смогу людям помогать.

Феофания посмотрела на меня со смиренной, понимающей улыбкой.

— А вот сейчас прямо и проверим. Пойдём-ка, — негромко произнесла она, опираясь на подлокотники и поднимаясь из кресла.

Мы вышли из сумрачной кельи и пошли по тихим прохладным монастырским коридорам. У одной из закрытых дверей нам навстречу поднялась измученная с виду монахиня.

— Что там, Прасковья? Всё так же? — останавливаясь, спросила старица.

— Да, матушка, — Прасковья сокрушённо покачала головой и перекрестилась. — Девица эта... ведь совсем ребёнок ещё, а такие речи срамные изрыгает, что сил никаких нет слушать. И урчит, прости Господи, ну, чисто кошка мартовская.

— Так то не она это, — спокойно ответила Феофания и повернулась ко мне. — Подселенец в ней сидит. Лярва похоти. Ну что, милая, давай посмотрим, что выйдет из твоего умения теперешнего. Я уже два дня бьюсь над этой юницей. Да только, видать, силы мои уже не те или не то делаю.

Старица тоже осенила себя крестом и продолжила:

— Привезли давеча отроковицу, шестнадцати лет всего. Ариной кличут. — Тихо заговорила Феофания, и её голос эхом отдавался от сводов. — Из простых они, из купцов. Отец привёз и рассказал, что девка до самой Пасхи тише воды, ниже травы ходила. Покорная, ласковая — загляденье, а не дочка. После праздников уж и просватать её должны были, жених хороший присмотрелся. И вдруг, как бес в неё вселился... взбеленилась, сватов поганой метлой погнала, слова такие кричала, что у родителя борода дыбом встала. А дальше — хуже. Стала зятю своему, мужу сестры старшей, глазки строить, да так бесстыдно, что и помыслить грешно. Мать её ночью заприметила, как та в окно сиганула прямо в одной рубахе. Отец с братьями в погоню, а девка прыткая: в подворотнях, как тень скрылась.

Матушка горестно покачала головой.

— Когда нашли её, она уж на улице к мужикам приставала, себя предлагала, срамница… Отец, знамо дело, за волосы да домой. Порол батогами нещадно, чтоб дурь выбить. А той будто и не больно вовсе. Смеётся, Полюшка, в голос хохочет, аж слёзы из глаз градом, и такую хулу на святых изрыгает, что мороз по коже.

Феофания замерла, подняв руку и призывая к тишине. Я послушно застыла рядом, боясь даже вздохнуть, и мы обе прислушались. Урчание на мгновение стихло, сменившись прерывистым сопением.

— Вот и пойми теперь, где там ребёнок, а где гадина эта. Но ты, Полина, не бойся. Тьма тьму чует, она перед силой клонится. Попробуй слово своё сказать.

Глава 62

Тяжёлый засов скрежетнул, и матушка медленно толкнула дверь. Та поддалась, открывая путь в келью, залитую обманчиво ярким солнцем. В нос ударил запах ладана, застоявшегося пота и чего-то острого, кислого. Так пахнет страх вперемежку с безумием.

Я переступила порог и сделала осторожный шаг. В глаза сразу бросилась она. Девушка, совсем ещё ребёнок, тоненькая, как весенний прутик. Несчастная сидела на голом полу в самом углу. Её светлые волосы, когда-то, наверно, бережно расчёсанные матерью, теперь превратились в неопрятный, спутанный колтун. На бледной, почти прозрачной скуле алел огромный, налитый кровью синяк — след отцовского «вразумления». Арина часто дышала, плечи вздрагивали, но взгляд оставался пустым, устремлённым в никуда. Казалось, она не заметила нашего прихода, погруженная в свой собственный, невидимый нам ад.

Метка под лопаткой, до этого тянувшая тупой болью, вдруг встрепенулась, словно живое существо, почуявшее добычу. По руке прошла лёгкая судорога, и в тот же миг девушка вскинула голову.

Наши глаза встретились. В её зрачках, расширенных до самых краёв радужки, на мгновение вспыхнуло осознанное удивление. Она увидела во мне не очередную монахиню с молитвой, а кого-то иного. Своего или врага — лярва, сидящая в ней, ещё не поняла.

— Тише, милая, тише, — прошептала я, подходя совсем близко.

Опустившись перед ней на колени, игнорируя холод камня, я протянула руку. Когда пальцы коснулись растрёпанных волос, мир вокруг внезапно качнулся. Стены кельи растворились в серой дымке, и меня накрыло виде́нием.

Пыльный двор, залитый солнцем. Молодой парень, чернявый, с дерзким взглядом и крепкими плечами, посмотрел прямо на меня, развернулся,

Парень поморщился, резко перехватил её запястья и буквально отодрал от себя. Его губы шевелились, выговаривая что-то жёсткое, окончательное. Он оттолкнул срамницу и пошёл прочь, не оборачиваясь. Женщина застыла, лицо перекосилось от ярости, превращаясь в уродливую маску. Прищурившись, она смотрела ему в спину и шептала проклятия, которые виделись мне чёрными сгустками, падающими в землю. Молодец лишь на мгновение замер, сплюнул себе под ноги и ускорил шаг.

И тут же картинка сменилась. Тёмная комната, освещённая огарком сальной свечи. Та же женщина, уже без повойника, с распущенными, змеящимися по плечам волосами, стояла над миской с мутной водой. В руках одержимая ревностью держала клочок светлой ткани — край ленты или девичьей сорочки.

Её пальцы двигались быстро, сплетая невидимые нити. Она шептала заговор, от которого по стенам ползли длинные неестественные тени. В какой-то момент из угла комнаты отделился бесформенный, копошащийся серый сгусток. Лярва. Ведьма резким движением швырнула клочок в эту мглу, отдавая приказ.

— Иди, — донёсся до меня хриплый шёпот. — Не быть тебе счастливой, коль я в горести. Пей её, жри её, пока не высушишь до дна!

Я отпрянула, разрывая контакт. Виде́ние исчезло так же быстро, как и появилось, оставив после себя лишь горечь и ясное понимание: это не случайная беда. Это осознанная, холодная месть отвергнутой женщины, которая решила ударить по самому дорогому, что было у парня — по его невесте.

Сущность внутри девчушки не просто кормилась — она была живым воплощением чужой нечистой воли. Проклятие, слеплённое из похоти и ярости той женщины, что не желала отпускать своего любовника. Каждая клетка этого серого сгустка была напитана чужим грехом, жадным желанием обладать и уничтожать всё, что стоит на пути. Перед глазами всё ещё стоял тот пыльный двор и хищная улыбка распутницы, сотворившей это зло. Взгляд упал на девчушку. Та забилась в угол, её тело сотрясала мелкая дрожь. Внутри меня что-то окончательно надломилось. Жалость к этой несчастной жертве чужой ревности смешалась с глухой клокочущей яростью.

В келье стало невыносимо душно. Воздух загустел, а печать под лопаткой запульсировала так яростно, что в глазах полыхнуло багровым. Внутри проснулся не страх, а властный, почти звериный азарт. Слова сорвались с губ сами собой.

— Именем Порога и Словом Хранителя, — мой голос прозвучал низко, вибрируя. — Силой, что в крови моей, и волей, что выше запретов... Заклинаю тебя, тварь, измышлённая из чужой боли. Узы разрываю, право твоё на эту плоть отрицаю...

Призыв заполнил всё пространство кельи, отражаясь от стен. Девушку подбросило, словно от удара током. Из её широко раскрытого рта начал медленно сочиться серый копошащийся туман. Он вытекал густыми прядями, постепенно обретая форму сгустка. Лярва, лишившись привычной кормушки, извивалась, издавая звук, похожий на шелест сухой чешуи. Несчастная обмякла, тряпичной куклой упав на половицы. Её дыхание стало ровным и тихим.

Вместо привычной боли по позвоночнику прокатилась горячая сладкая волна облегчения и почти физического удовольствия, кружащего голову сильнее крепкого вина. Хотелось не просто изгнать, а подчинить. Я протянула руку.

— Ко мне! — это был уже не приказ Стражницы, а зов хозяина.

Сгусток коснулся ладони и, словно капля, мгновенно впитался, оставив лишь мимолётный холодок под кожей. По венам разлилось тягучее сладкое довольство. Тьма внутри сыто заурчала, переваривая чужую грязную страсть. На моих губах невольно заиграла едва заметная улыбка.

Монахиня Прасковья, замершая у стены, судорожно прижала ладонь к груди. В её широко распахнутых, влажно блестевших глазах застыл благоговейный ужас. Так взирают на карающую десницу Господню, боясь даже перевести дыхание.

Матушка же Феофания, напротив, лишь облегчённо выдохнула и истово, размашисто перекрестилась.

— Хвала Господу! — её голос дрогнул от волнения. — Избавила дитя Божье от напасти лютой.

Арина медленно открыла глаза. Муть ушла, взгляд стал чистым, недоумённым. Она принялась озираться по сторонам, словно только что очнулась от долгого сна, не понимая, как оказалась на холодном полу кельи.

— Не стой истуканом, — прикрикнула игуменья на замершую Прасковью. — Зови сестёр скорее! Пусть заберут дитя, вымоют, накормят. Сегодня ей молитва показана да покой, а завтра уж родичам отпишусь, что здорова дочь ихняя.

В проём уже осторожно заглядывали любопытные послушницы. Они крестились, перешёптывались, бросая на меня быстрые пугливые взгляды. Старица раздала последние указания. Когда девушку бережно увели, она дождалась, когда закроется дверь, подошла и по-доброму приобняла меня за плечи.

— Много я видела на своём веку, Поля, но то, что узрела сейчас... — она немного помолчала, подбирая слова. — Это не тьма в тебе верх взяла, а милосердие истинное. Не побоялась ты грязь чужую на себя принять. Пойдём, дочка. Настала минута и тебе помочь.

Мы покинули келью и направились вглубь монастырских лабиринтов. Коридоры становились всё уже, потолки ниже, а воздух холоднее. Спуск в подземелье казался бесконечным, пока мы не оказались в небольшой крипте. В нише, освещённой лишь одной неугасимой лампадой, стояла икона «Неопалимая Купина». Образ был древним, почти чёрным от времени, но лик Богородицы в языках пламени казался живым. Именно эта икона считалась защитой от огня: и земного, и того, что выжигал душу изнутри.

— Становись на колени, — властно велела игуменья.

Голос Феофании зазвучал под сводами, обретая пугающую силу. Она начала читать молитву, и каждое слово отзывалось в спине раскалённым гвоздём. Печать Нуара, почуяв угрозу, взбунтовалась. Лопатку прошило такой яростной болью, что из глаз брызнули слёзы, а во рту появился привкус железа.

— Сними платье с плеч, — скомандовала старица.

Дрожащими пальцами я расстегнула пуговицы, позволяя ткани соскользнуть вниз. Холод подземелья коснулся горящей кожи, но тут же сменился обжигающим прикосновением святой воды. Феофания брызнула на метку, и та отозвалась шипением, которое, казалось, слышала только я.

— Повторяй за мной, — голос Феофании сделался сухим и хлёстким. — «Якоже купина гораше и не сгораше, тако и во мне пламень чуждый да угаснет…»

— «Огради от огня неугасимого, от стрел лукавого, в плоть мою вошедших...» — Матушка не давала мне провалиться в забытьё, удерживая своим голосом на самом краю.

И в этот миг, когда силы уже были на исходе, игуменья накинула мне на плечи тяжёлую, пахнущую ладаном плащаницу — старинный покров, расшитый суровыми золотыми нитями. Холод ткани, веками впитывавшей молитвы, прошил меня насквозь. Боль

— Всё, дочка, — тихо сказала Феофания, и я почувствовала, как её сухая рука легла мне на голову. — На сегодня довольно. Сейчас тебе сон нужен, чтобы дух окреп.

Слова возражения так и замерли на губах. Внутри всё отчаянно протестовало: сама мысль о том, чтобы остаться в монастырских стенах с этой «живой» тьмой под кожей, казалась почти кощунственной.

— Матушка, мне нельзя, — выдохнула я хрипло. — Не могу я вот так, без предупреждения. Брат названый с ума сойдёт, если не вернусь. Да и дрянь эта внутри... Не место ей здесь, в святых стенах. Мне бы к своим шкатулкам поскорее... И кучер мой там заждался.

Но игуменья даже не шелохнулась, только взгляд её стал ещё твёрже, пригвождая меня к месту.

— Сегодня у меня побудешь, — отрезала она, и в её тоне не осталось места для споров. — Человеку, что тебя привёз, я сейчас накажу, чтобы завтра после обеда приезжал. За нечисть, что в тебе, не беспокойся. Завтра, как домой возвернёшься, так сразу в шкатулку и поместишь. Она сидеть тихо будет. Ты ей теперь хозяйка. Можно и не одну в себе зараз удерживать, да только скидывать нужно всё равно.

Я замерла, поражённая её будничным тоном, и невольно вымученно улыбнулась.

— Выходит, я теперь ходячая копилка для всякой нечисти? — прошептала я, чувствуя, как абсурдность ситуации перевешивает страх. — Коллекционер, так сказать.

Феофания лишь слегка качнула головой, уже направляясь к выходу и увлекая меня за собой.

— Это уж ты потом сама разберёшься, — бросила она через плечо. — А теперь иди отдыхать. Послушница проводит. Вечером ещё поговорим. Есть о чём.

Глава 63

За поворотом широкого коридора меня уже ждала послушница в тёмном одеянии и простом платке, скрывавшем почти все волосы. Несмотря на юные годы, лицо её было серьёзным и сосредоточенным, а взгляд избегал прямого контакта. Она молча склонила голову, когда матушка кивнула в мою сторону, и также молча, без единого слова, жестом пригласила следовать за ней.

Коридоры монастыря были лабиринтом покоя. Каждый шаг гулко отзывался в тишине, нарушаемой лишь шорохом наших одежд. Изредка, словно тени, мимо проносились другие послушницы, спешащие по своим делам, и каждая, едва заметив меня, поспешно уходила в сторону, слегка склоняя голову. Стены, некогда богато расписанные, местами облупились, обнажая древнюю кладку, но даже в этой ветхости чувствовалась мощь веков, прошедших под этими сводами. Воздух был прохладен, наполнен запахом ладана и свечей. К ним примешивался неуловимый дух старины, словно само время в этих стенах застыло, дыша тихой, неземной благодатью.

Мы поднимались по широким каменным лестницам, где каждая ступень была отполирована тысячами ног, а затем снова шли по коридорам, залитым мягким светом из высоких узких окон. Наконец послушница остановилась у одной из дверей и, приоткрыв её, снова указала мне войти.

Комната была небольшой, с белоснежными стенами и одной-единственной узкой кроватью под образа́ми. Стояли простой стол и стул. Окно, занавешенное простенькой белой тканью, позволяло проникать внутрь рассеянному свету. Казалось, здесь ничто не должно отвлекать от дум о вечном. Усталость, накопившаяся за эти дни — а особенно после сегодняшнего обряда и поглощения лярвы, — навалилась с такой мощью, что казалось, будто кто-то вытянул из меня все силы. Не снимая платья, я рухнула на кровать. Стоило моей голове коснуться жёсткой подушки, как сразу же провалилась в забытье.

Сперва это был не сон, а скорее ощущение безграничной лёгкости. Моё тело словно растворилось, оставив лишь сознание, парящее над бескрайними лугами, яркими полями, усыпанными неведомыми цветами, и могучими лесами, кроны которых шумели в такт невидимому ветру. Чувство безграничного счастья, чистого и всепоглощающего, охватило меня, и на какое-то время я забыла обо всём: о Петербурге, Вальмонтах и о прокля́той печати. Но затем сквозь пелену блаженного небытия послышался скрип. Он был тихий, почти неслышный, но почему-то заставил меня резко проснуться. Я открыла глаза и первое, что увидела — это смутный силуэт возле двери. В ту же секунду раздался вежливый, но настойчивый голос юной послушницы, которая отвела меня сюда.

— Гостья, матушка игуменья велела будить вас к вечерней трапезе.

При слове «трапеза» в животе предательски заурчало. Казалось, что я не ела сутки... Время в монастыре текло как-то иначе, чем в миру. Я с трудом поднялась, чувствуя, как мышцы затекли от непривычного положения.

Послушница подала мне кувшин с водой и медный таз. Я сполоснула лицо и руки. Прохлада воды чуть-чуть привела меня в чувство. Затем, снова без слов, девушка повела меня к трапезной.

Наш путь пролегал по тем же тихим коридорам. Из-за приоткрытых дверей доносились приглушённые голоса и шорохи. Сёстры готовились к вечерней молитве или уже торопились к ужину. Монастырские стены, казалось, хранили в себе эхо всех поколений, что жили и молились здесь. Они подавляли любые звуки извне, создавая свою особую атмосферу.

Наконец мы вышли к большой деревянной двери, украшенной простой резьбой. Послушница слегка толкнула её, и я оказалась в просторном зале, залитом мягким светом от тусклых лампад и свечей, расставленных на длинных столах.

Когда я вошла, несколько пар глаз на мгновение поднялись, но тут же опустились. Ни одна из женщин не показывала удивления или любопытства: казалось, что я всегда была здесь. Вдоль столов уже сидели монахини и послушницы. Все были облачены в одинаковые тёмные одежды, лица сосредоточены, а движения размеренны и бесшумны. Никто не разговаривал, лишь тихий скрип скамьи, когда кто-то вставал, нарушали эту умиротворённую тишину. В дальнем конце стола, за приподнятым местом восседала матушка Феофания.

Вечерняя трапеза была скромной. На ужин полагалась рассыпчатая гречневая каша, сдобренная ароматным конопляным маслом, и несколько солёных рыжиков, аккуратно выложенных на общую деревянную тарелку. К ним — увесистый ломоть свежего ржаного хлеба и кружка густого тёмного взвара из лесной сушеницы и яблок.

Я присела на край скамьи и только тогда заметила, что моей соседкой оказалась Арина. Девушка выглядела бледной, но в её глазах больше не было того безумного блеска, который я видела раньше. Заметив меня, спасённая вся подалась вперёд.

— Спасибо вам, барынечка, — едва слышно прошептала она, и её пальцы на мгновение коснулись моего рукава. — Матушка мне всё поведала, как вы от беды меня лютой спасли. Век буду вам благодарна, в каждой молитве имя ваше упоминать буду.

— Мне поговорить с тобой надобно, — также тихо отозвалась я, стараясь не привлекать лишнего внимания других сестёр. — Но позже. Неловко здесь, за трапезой. Я испрошу разрешение у настоятельницы.

Слышался лишь негромкий стук деревянных ложек о донца мисок и мерное чтение жития кем-то из послушниц в углу. Мы принялись за еду. Прошло около пятнадцати минут, когда игуменья подала знак. Женщины начали подниматься, собирая посуду. Феофания, чья фигура в чёрном одеянии казалась монументальной в полумраке зала, подошла к нашему столу. Она внимательно посмотрела на нас обеих, и в уголках её глаз промелькнуло нечто похожее на понимание.

— Пойдёмте, дети, в келью ко мне, — негромко, но властно произнесла она. — Вижу, что разговор у вас есть. А в келье и стены тише, и Господь ближе к людским заботам.

Мы молча последовали за ней. Ступая по длинным коридорам, я чувствовала, что этот вечер ещё готовит мне немало откровений. Матушка прикрыла тяжёлую дверь кельи, и шум монастыря окончательно стих. Присев на край табурета, я жестом пригласила Арину сесть напротив. Девушка выглядела совсем кроткой, её пальцы нервно перебирали складки простого платья.

— Для начала познакомимся. Меня зовут Полина Андреевна. Я человек светский, приехала в монастырь из Петербурга по делам своим. Но раз уж так вышло, что я тебе помогла, давай разберёмся до конца.

Девчушка кивнула рассеянно и села поровнее, выпрямив спину.

— Расскажи-ка мне про жениха, Арина, — мягко продолжила я. — Как его звать-то? По нраву ли он тебе или только воле батюшки подчиняешься?

Арина пожала плечами, глядя куда-то в угол, где теплилась лампада.

— Иваном кличут, Иван Саввич... Живут они на Васильевском, в аккурат за мостом. Дом у них каменный, в три этажа, окнами на Неву.

Она замолчала, словно прислушиваясь к своим ощущениям, а потом добавила с какой-то детской непосредственностью:

— Он не противный, нет. Видный из себя, плечистый. Хвастливый, правда, так это оно и понятно. Богатые они. Куда богаче нас! Батюшки наши быстро сговорились: его отец, купец первой гильдии Савва Никитич — человек крутой, его пол-Петербурга боится. Иван всё бахвалился, что после свадьбы в Париж меня повезёт, шелка там всякие покупать...

— Значит, ты и дом его видела?

Арина кивнула, в её глазах мелькнуло что-то среднее между гордостью и страхом.

— А как же. Прежде чем свататься идти, Савва Никитич батюшку моего с матушкой на досмотрины позвал. И меня велел с собой взять, чтобы я увидела, в какой дом должна войти. Хоть и не положено так, по старинке-то, но батюшка сказал, что семья их всяким модным веяньям рада. Говорят, в Европах так делают — до сговора в гости зовут, чтоб молодые друг на друга поглядели, а не как коты в мешке венчались.

— Модные веянья, значит... — задумчиво повторила я, постукивая пальцем по столу. — И как тебе дом? Небось, золото на потолках и зеркала в человеческий рост?

— Всё так, Полина Андреевна! — зашептала Арина, подавшись вперёд. — Палаты каменные, ковры мягкие — нога тонет. И прислуги тьма. Только вот... странно мне там стало. Иван Саввич всё вокруг меня соловьём разливался, а я глаз отвести не могла от женщины одной. Она в дверях стояла, всё наблюдала. Мачеха его, Дарья Степановна. Молодая ещё, красивая... Только вот повойник на ней был такой старинный, шёлковый, расшитый чёрным жемчугом, будто она в трауре. И когда встречала нас на крыльце, кланялась низко. Но глаза... — юница запнулась и зябко повела плечами. — Глаза у неё такие, будто она меня насквозь видит. И не радуется совсем.

Я замерла. Чёрный жемчуг. В моём виде́нии та женщина тоже была в таком головном уборе.

— А Дарья Степановна эта, — я постаралась, чтобы мой голос звучал буднично, — она долго в этой семье? Давно ли Савва Никитич обвенчался с ней?

Арина нахмурилась, вспоминая.

— Года три, не больше, — тихо ответила она. — Батюшка говорил, она из обедневших, из каких-то дальних краёв приехала. Но хватка у неё, Полина Андреевна, железная. Дома шептались, что она теперь всем заправляет. Савва Никитич, хоть и человек крутого нрава, а перед ней — как воск. Вертит им, как хочет, а он во всём её слушается. А Иван... — девушка вдруг запнулась. — Иван, кажется, до смерти боится мачеху. Или ненавидит. Я так и не поняла. Он при ней будто дышать забывает, бледнеет весь.

Я задумалась. Из слов девушки уже стало понятно: женщина, которая наслала на Арину лярву, как раз и была мачехой парня. Пока старый муж уезжал, она, видимо, заскучала и совратила пасынка. Молодой человек, вероятно, попал под её влияние. То ли чары, то ли простая неопытность. По какой-то причине он не смог ей отказать и теперь томился этой связью, метался, как в западне. Но почему срамница не боится разоблачения? Вероятно, она слишком быстро прибрала хозяйство к рукам и крутит мужем, возможно, даже с помощью колдовства. Тогда зачем она отомстила именно девушке таким способом? Видимо, всё-таки боится, что правда вскроется, если она открыто будет против свадьбы молодых. А так: девица опозорена, можно даже свалить всё на душевную болезнь. И свадьба расстроится. А прелюбодейка сможет снова развлекаться с молодым парнем в отсутствие мужа.

Я снова обратилась к Арине:

— Эта женщина одаривала тебя чем-то?

— Да, — тихо выдохнула Арина. — Ленту подарила белую, с золотой нитью. Но я потом потеряла её, видно, выронила, когда с Иваном Саввичем в сад выходили.

Так вот в чём дело! Лента… Классический «привязок».

— Скажи, Арина, — произнесла я, стараясь говорить как можно мягче, — а ты всё-таки хочешь за него замуж?

Девушка замялась, её плечи поникли.

— Я не знаю, Полина Андреевна. Мне так-то с маменькой не хочется ещё расставаться. Да и не захочет, наверное, он на мне жениться после того, что случилось. Срам-то какой… — Арина закрыла лицо руками. Её плечи мелко подрагивали. Она отняла их и с мольбой посмотрела на игуменью. — Или здесь, в обители, я бы хотела остаться. Под защитой Господней.

Старица подошла к ней, положила руку на голову и ласково погладила по заплетённым в косу волосам.

— Ну, будет, будет, — пророкотал её глубокий голос. — Не убивайся так. Не всё сразу решается. Иди сейчас к иконам, помолись да ложись почивать. Завтра день будет другой, и мысли станут яснее.

Арина медленно встала, поклонилась Феофании, затем мне и, опустив глаза, вышла за дверь. Я посмотрела на настоятельницу.

— Мачеха жениха это сделала, — уверенно произнесла я. — Мне виде́ние было. Я там её и видела. В жемчугах.

Матушка посмотрела на

— Догадалась я, дочка. Слишком уж сильная порча, не из простых. Не от бабьей глупости она, а от чёрного умысла.

Глава 64

— Нельзя сейчас Арину родным отдавать, — мой голос в тишине кельи прозвучал неожиданно громко. — И замуж за этого Ивана ей идти никак нельзя. Чует моё сердце, там не просто ведьма Савву Никитича к рукам прибрала. Сущность эта иного порядка, высокого. Выходец из таких глубин, куда и заглядывать-то боязно. И парень этот ей теперь не жених. Не удивлюсь, если нечисть его уже «допивает», как паучиха муху. А он, пустой да высушенный изнутри, неосознанно будет себе подпитку искать, за чистую душу цепляться. Тут теперь с любой стороны лихо может прийти. Пока я сама не посмотрю на эту Дарью Степановну и на парня, Арине домой ходу нет.

Матушка Феофания тяжело вздохнула, перебирая янтарные чётки.

— Ох, поторопилась я отписать купцу Брызгалову, что дочь его здорова, — прошептала она. — Видно, придётся взять грех на душу, солгать, что хуже ей стало. Лихоманка, мол, воротилась, забирать нельзя.

Посмотрев на неё, я горько усмехнулась:

— Да какой же это грех, невинную душу из лап ведьмы вырвать? Да и нездорова девушка ещё, сами посудите. Вон какая бледная, вся прозрачная, трепыхается точно свечка на ветру. Плачет беспрестанно. А синяки, батюшкино «вразумление»? По всему телу ведь, точно клейма. Лярва из неё соки тянула. Она же утром ещё себя не помнила, имени своего назвать не могла. Это ли здоровье?

— И то твоя правда, Полюшка, — тихо кивнула игуменья. — Страшно смотреть на дитя. Оставлю её под защитой обители.

Я поднялась и начала мерить келью шагами. Странное чувство владело мной: обычно после таких потрясений я лежала пластом, а сейчас… внутри было тихо.

— Одно меня тревожит, матушка, — я остановилась у окна, глядя на тёмный монастырский сад. — К ночи дело, а печать под лопаткой молчит. Не жжёт, не тянет, точно и нет её вовсе. Значит ли это, что не нужен мне больше корень Авдотьи? Неужели помогла ваша молитва заступная и частица плащаницы древней? Затихла во мне тьма... или просто затаилась?

Обернувшись к Феофании, я надеялась на ответ, который не решалась дать себе сама. И в растерянности присела на скамью.

— А ещё… что это за корень такой чудесный? Мой помощник Жаргал, он в травах да снадобьях поболе столичных аптекарей смыслит. Всю степь исходил, тысячи кореньев перебрал. Да только и он в тупик встал: не смог признать, что это за растение.

Игуменья посмотрела на меня долгим взглядом, в котором читалась не то жалость, не то предостережение.

— Ты такими подарками не раскидывайся, — наконец произнесла она. — Корень тот сохрани. Может, и не один раз тебе ещё поможет, когда тьма к самому горлу подступит. Он может быть от чего угодно. Да только не в древесине дело. Я Авдотью эту знаю давно. Она, как и отец Сергий, силу великую имеет, хоть и путями иными ходит. Ведунья знающая, знахарка — из тех, что землю насквозь слышат. Провидица. Сила её от камней карельских идёт, от самой древней плоти мира. А уж как она тебе эти щепы заговаривала, какими словами помощь тебе сотворила, я того не ведаю. Знаю лишь, что молитва моя тоже сильна, да плащаница святой Марии Египетской, коей я тебя укрывала, свет во тьму приносит. Она, Мария-то, сама из такой бездны вышла, какую нам и представить страшно. Потому и боль твою понимает, и затишье тебе дарует.

Феофания встала, и тяжёлые складки её одеяния зашуршали, нарушая тишину.

— Ты, главное, не забывай, какая мощь неправедная сейчас в тебе сидит, — голос игуменьи снова стал предупреждающим. — А если почувствуешь, что тьма тебя забирать начнёт, что воля твоя слабнет, сразу ко мне беги. Там и корень этот пригодится, как в этот раз, чтобы дух удержать, когда тело сдастся.

Я кивнула, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под рёбрами, что-то едва заметно шевельнулось, напоминая о себе.

— Не забуду, матушка. Как тут забыть, если она теперь во мне... нет-нет, да и ворохнётся, словно ждёт чего-то.

— А ты не пугайся, — Старица положила мне руку на плечо, и я ощутила тепло живого человека, такое простое и надёжное. — Да помни, что я тебе сказала. Есть в тебе воля её удерживать. Сергий отписывал мне, как вытащили они из тебя того подселенца, что годами изнутри жрал. Ты его сдерживала, пока другие бы в безумие впали. Нутро твоё к такой борьбе привычное, справится. И душа сдюжит, если гордыня её не ослепит. А теперь ступай, Полюшка. Устала я, и молитва ночная ждёт.

Поднявшись, я низко поклонилась и, подойдя к дверям, обернулась у самого порога, чувствуя, как вопросы теснятся в голове.

— Матушка, а Ирина Родина?

Но старица лишь устало махнула рукой, гася пальцами одну из свечей. Тень её вздрогнула и вытянулась.

— Ступай, я сказала. Завтра всё. Утро вечера мудренее. А сейчас тишины ищи.

Я снова низко поклонилась и вышла в коридор, плотно прикрыв за собой тяжёлую дверь.

Утро следующего дня прошло как в тумане. Подняла меня та же послушница. Она осторожно коснулась моего плеча, и я сразу распахнула глаза.

— Пора вставать, Полина Андреевна, Господь в помощь на новый день, — тихо проговорила она. — Шесть часов уже. Наши-то сестры все с пяти на ногах, правила справляют. Да матушка велела вам, как гостье, лишний час покоя дать.

В этот раз она казалась более оживлённой, почти разговорчивой и сообщила, что поведёт меня на молитвенное правило — обязательное строгое богослужение.

Время растворилось в монотонном чтении утренних молитв, торжественных акафистах и Божественной литургии. Последовавшая за этим келейная молитва и краткий отдых сменились послушанием. Я сама изъявила желание пойти в монастырскую больницу, чтобы ухаживать за больными. Там, среди запахов лекарственных трав, тихих жалоб и негромких стонов престарелых монахинь, в заботе о чужой немощи я искала если не покоя, то хотя бы отвлечения от собственных мыслей.

В девять утра начался завтрак. После него часы понеслись с невероятной быстротой, заполненные трудом и тихими разговорами в больничных комнатах. Не успела опомниться, как солнце перевалило за полдень. Гулкий торжественный колокольный звон, созывающий сестёр к обеденной трапезе, заставил меня вздрогнуть и выпрямиться. Едва стихло эхо последнего удара, как ко мне подошли и сообщили: время вышло. Настоятельница ждёт меня в своей келье, ибо за стенами обители уже стоит экипаж.

Когда я вошла, матушка Феофания повернулась от окна. Вид у неё

— Всё, дочка, ехать тебе надобно, — произнесла она вместо приветствия.

Я молча кивнула и, подойдя, почтительно поцеловала её сухую руку. Старица накрыла мои пальцы своей ладонью, закрепляя негласный уговор.

— За девицу эту, Арину Брызгалову, не беспокойся. Из обители я её не отпущу. Здесь ей самое место сейчас. Жду от тебя вестей, Полина. Да поспрашивала я её поутру... Фамилия купца, отца жениха — Сыромятников. Где живёт, сама знаешь — найдёшь по архивам да записям. На то в вашем Ведомстве специальные люди есть. Ежели что, жду тебя всегда, двери мои для тебя открыты.

Она медленно и размашисто перекрестила меня, и я почувствовала, как по телу прошла тёплая волна.

— Благословляю тебя, раба Божья Полина, на борьбу со злом и Предвечными тенями. Помни, что я сказала: сила в тебе велика. Ничего не бойся. Господь милостив, он на твоей стороне, и сему подтверждение я видела сама. А теперь пойдём, ждут тебя. Сказали, басурманин стоит возле кареты, коней томит.

Матушка посмотрела на меня внимательно, с той пронзительной прозорливостью, от которой не скроешься.

— Брат, говоришь, названый?

Я почувствовала, как к щекам прилила кровь, и вскинула на неё глаза, стараясь удержать прямой взгляд:

— Брат, матушка. Видит Бог, что так о нём и думаю.

Старица лишь махнула рукой, и в этом жесте было больше житейской мудрости, чем в сотне книг.

— Брат, сват... Главное, чтобы сам инородец так думал. Чувствую я, что ты в сердце его глубоко засела, но не твоя он судьба, Полина. Не твоя.

Я промолчала. Доказывать что-либо в эти минуты казалось неуместным, а оправдываться — и вовсе лишним. Мы молча вышли из кельи и направились по монастырскому двору к калитке, через которую я прошла только вчера. А казалось, что вечность назад. Возле неё я невольно замедлила шаг, оглядываясь по сторонам.

— Матушка... — начала я, но Феофания перебила, взглянув на меня с неожиданной теплотой.

— Не рыскай глазами, нет её здесь. Месяц она будет в дальнем Ильинском скиту, Ирина твоя. Быстро её муж привёз, это хорошо.

— Так может, сейчас, когда мне дано проклятия снимать, у меня получится помочь ей? — вскинулась я, надеясь на чудо.

Игуменья покачала головой, и взгляд её снова стал печальным.

— Нет, дочка. Права ты была: не только Вальмонт накинул на неё безмолвие. Она и сама говорить не хотела: страшилась того, душа маялась. Долгий я разговор вела с ней, а потом с мужем её. На всё время нужно и терпение великое. А там и милость Божья снизойдет.

Старица снова перекрестила меня, поцеловала в лоб, благословляя в дорогу, и коротко махнула рукой:

— Всё, ступай. Жду вестей.

Глава 65

Тяжёлая калитка Новодевичьего монастыря глухо захлопнулась за моей спиной, отсекая тишину святой обители от суетливого шума петербургского утра. Я вдохнула полной грудью влажный воздух и направилась к нашему экипажу.

Возле кареты, заложив руки за спину, неподвижно стоял Жаргал. Рядом суетился Фёдор. Увидев меня, кучер поспешно стянул шапку, почтительно поклонился и, крякнув, живо вскарабкался на козлы, разбирая вожжи. Мой названый брат шагнул навстречу, молча подал руку, и крепкая ладонь помогла мне подняться на подножку.

Уже взявшись за ручку дверцы, я невольно оглянулась на высокую кирпичную стену. В небольшое окошко калитки, тесня друг дружку, попеременно заглядывали молодые послушницы. Их белые платочки мелькали за решёткой, словно стайка пугливых голубок. Вдруг они испуганно отхлынули, и в оконце строго выглянула женщина постарше. Судя по поджатым губам, кто-то из монахинь заметил это столпотворение и разогнал любопытствующих.

Я не сдержала лёгкой улыбки. Всё-таки, какими бы высокими ни были стены обители, женская натура никуда не девается. Мой внезапный приезд, тайные беседы с самой игуменьей и поспешный отъезд стали для молодых насельниц* настоящим событием, будоражащим их однообразные будни.

Раздался резкий свист хлыста, Фёдор зычно прикрикнул на лошадей, и экипаж с лёгким рывком тронулся с места. Колёса застучали по брусчатке, увозя меня из этого оплота мудрости и покоя.

Откинувшись на мягкую обивку сиденья, я прикрыла глаза. В карете повисло напряжённое молчание. Когда я снова подняла веки, то перехватила взгляд верного помощника. В тёмных, чуть раскосых глазах Жаргала открыто плескалась тревога, смешанная с немым вопросом.

Он выждал минуту, позволяя мне прийти в себя, и, наконец, нарушил тишину:

— Что произошло вчера? Почему ты так внезапно приняла решение ехать сюда, да ещё на ночь глядя?

— Многое произошло, Жаргал, — я тяжело вздохнула, чувствуя, как вчерашняя усталость снова наваливается на плечи. — Старший Вальмонт застал меня врасплох.

Я вкратце, стараясь не вдаваться в излишне пугающие детали, рассказала ему о ментальном ударе Юлиана, о его недвусмысленных притязаниях и о том, как взбунтовалась печать Нуара. В красках изложила, как едва добралась до монастыря. О спасительном вмешательстве матушки Феофании и её строгих, но мудрых наставлениях.

Затем, понизив голос, хотя нас никто не мог услышать, я поведала о юной купеческой дочери Арине, которую мне пришлось спасать прямо в келье, пустив в ход свою тёмную силу.

— Лярва сейчас во мне, — будничным тоном, от которого Жаргал заметно напрягся, добавила я. — Сидит тихонько и не подаёт признаков жизни. Признала во мне хозяйку. Но как только приедем домой, мне нужно избавиться от неё и запечатать. Не привыкла я ещё к такому... соседству в собственном теле, тем более, когда знаю о нём. Раздражает неимоверно.

Жаргал нахмурился, его скулы заострились.

— А где ты сам был вчера с утра? — укоризненно спросила я. — Почему не оставил записку?

Брат покачал головой, виновато глядя на свои руки, покоящиеся на коленях.

— В Ведомство ездил. Утром ранним прибыл посыльный. Сказал: работа у нашего отряда появилась. На соседней улице от Шпалерной приказчик всю свою семью порешил... Страшное дело. Я сразу к командиру, а Арсений Николаевич тебя будить строго-настрого запретил. Сказал: «отпуск у Полины Андреевны заслуженный, пусть спит.» Я поехал вместе со всеми смотреть, что там стряслось.

— И что? Сущности? Нечисть? — профессиональный интерес мгновенно вытеснил усталость.

— Нет. Одержимость, — сдержанно произнёс Жаргал. — По нашей части там ничего не нашлось. Бесовщина да злоба. Потому дело быстро свернули и передали твоей знакомой Бесовой и её жандармской группе.

— Кстати о Бесовой, — я встрепенулась, вспомнив наш уговор. — Нужно будет помочь её знакомым.

Я пересказала брату суть разговора, состоявшегося недавно в кафе на Невском.

— Буду действовать под легендой, — объяснила я. — Представлюсь внебрачной дочерью того самого московского врача. Ульяной Андреевной. Но, Жаргал, туда я должна буду пойти одна. Сама всё осмотрю и решу.

— Это почему же? — он чуть приподнял бровь.

— Слишком ты приметный для простых обывателей. Высокий широкоплечий инородец с пронзительным взглядом. Сразу начнутся перешёптывания, лишние вопросы. Мне там нужно доверие вызвать, а не пугать их.

Шаман медленно кивнул, соглашаясь с доводами разума, но упрямство в его голосе никуда не делось:

— Хорошо. Но когда пойдёшь туда, я буду рядом с домом. По улицам ходить мне никто не запретит. Другое меня сейчас больше беспокоит... — он подался вперёд. — Твой рассказ про невесту эту. Просто так ты в купеческий дом к Сыромятниковым не попадёшь. Двери не выбьешь. Нужно всё рассказать командиру. Арсений Николаевич головастый, он быстро повод для визита придумает.

— Согласна, — я сдалась, понимая его правоту. — Напишу ему сегодня же, чтобы навестил нас ближе к вечеру. Нужно всё обсудить.

Я прикрыла рот ладонью, подавляя зевок, и посмотрела в окно на мелькающие столичные вывески.

— Домой хочу... Отдохнуть, в горячую ванну лечь, привести себя в порядок. Сил никаких нет.

— Ждут уже дома, всё готово, — лицо Жаргала внезапно озарилось тёплой снисходительной улыбкой. — Маняша-то наша как убивалась вчера, когда ты не вернулась, а Фёдор приехал один и сказал, что барыня в монастыре ночевать осталась. Что тут началось... Плакала навзрыд! Причитала, что довели мы барыню. Что всё, ушла наша Полина Андреевна от мирской суеты навсегда, власяницу наденет.

Я не выдержала и звонко рассмеялась. Напряжение последних суток начало отпускать.

— Эта девчонка абсолютно неисправима!

И всё же, несмотря на всю мою недавнюю строгость к горничной после её выходки, мне было по-человечески приятно. Отрадно осознавать, что Маша не затаила злобу, не обиделась на мои отповеди, а по-своему искренне переживала за меня.

Внезапная догадка, яркая и очевидная, вдруг пронзила мой разум. Я внимательно посмотрела на брата.

— Жаргал... — я чуть подалась вперёд и легонько тронула его за суконный рукав сюртука. — А ведь девчонка-то влюблена в тебя. По уши.

Соратник замер, поражённый услышанным.

— Она тогда подумала, что ты мне... — я на мгновение замялась, подбирая слова, чтобы не прозвучало пошло, — близок. Ну, как мужчина, понимаешь? Потому и истерику эту дикую закатила, когда увидела нас вместе в комнате. Банальная женская ревность, Жаргал.

Глаза моего помощника медленно расширились, став совершенно круглыми. Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов и тут же закрыл его, напоминая рыбу, выброшенную на берег. Лицо бурята выражало такое недоумение и панику, которых я не видела у него даже в схватке с сущностями. В конце концов, он просто обречённо махнул рукой, отвернулся и уставился на пробегающие за стеклом фасады петербургских домов, словно там был написан ответ на эту неразрешимую задачу.

Мы уже подъезжали к своей улице. Глядя на его застывший профиль, я усмехнулась про себя: Боже, какие же эти мужчины, даже самые умные и сильные из них, порой бесчувственные чурбаны! Читают следы нечисти, чуют магию за версту, а то, что творится прямо у них под носом в девичьем сердце, в упор не видят.

Войдя в квартиру, почувствовала почти счастье. Кто бы мог подумать, что эти казённые стены, выделенные мне Синодом, вдруг станут такими родными? Ещё два месяца назад я смотрела на массивную мебель и строгие анфилады комнат с холодным отчуждением, а теперь каждый скрип паркета и запах из кухни казались мне лучшим лекарством от монастырской строгости и дорожной пыли.

Я замерла в прихожей, прислонившись спиной к стене. Сил не хватало даже на то, чтобы снять пальто. В эту же секунду из глубины квартиры, почуяв мой приход, высыпали домочадцы. Из кухни, вытирая руки о полотенце, вышла Евдокия, за ней степенно следовал Степан. Они замерли в почтительном поклоне, и в их глазах я прочитала не только привычную готовность служить, но и искреннее облегчение — хозяйка вернулась живой и невредимой.

Мария стояла чуть поодаль, не смея подойти ближе. Она вцепилась пальцами в свой передник и смотрела на меня так, будто я только что воскресла из мёртвых. В её широко распахнутых глазах плескалась такая безграничная, почти пугающая преданность, что мне на мгновение стало неловко. Эта девочка жила моими радостями и горестями больше, чем своими собственными.

Сухо кашлянув, постаралась скрыть нахлынувшую сентиментальность и принялась развязывать шелковые ленты шляпки.

— Маша, что стоим? — голос прозвучал чуть более строго, чем мне бы хотелось. — Прими одежду и иди за мной в комнату. Разве я сама должна себе домашнее в гардеробе искать?

Девушка мгновенно преобразилась. Маняша довольно вспыхнула, щёки залились пунцовым румянцем, и она стрелой подлетела ко мне, ловко подхватывая шляпку и помогая освободиться от пальто.

— Не извольте беспокоиться, барыня! Всё готово к вашему приезду, всё в лучшем виде прибрано, — затараторила она, и в её голосе зазвенели нотки радостного возбуждения. — Я сейчас ванну мигом сделаю. Евдокия Петровна сегодня мыло французское купила... Так пахнет, Полина Андреевна, что голова кружится! Вижу, ох, вижу, как устали вы в делах своих праведных, бледны совсем с лица...

Я лишь устало закатила глаза, слушая её привычное щебетание. Мария явно прочувствовала, что я больше не сержусь на неё, и теперь изливала на меня весь запас накопленных за два дня слов. Встретилась взглядом с Евдокией. Та едва заметно улыбнулась, поняв всё без лишних слов. Степан же, оценив мой изнурённый вид, кашлянул и поправил пояс.

— Пойду ещё дров принесу, — пробасил он, направляясь к чёрному ходу. — Надо камин в спальне и в гостиной получше растопить, чтоб тепло по всему дому шло.

*** Насельница — женщина, проживающая при монастыре; монахиня или послушница, принадлежащая к монастырской общине.

Глава 66

Опустившись в горячую благоухающую воду, я закрыла глаза. Тепло мгновенно окутало тело, вытягивая нервное напряжение. На какое-то мгновение я испытала такую глубокую умиротворённость, что выбираться из ванны совершенно не хотелось. Вода убаюкивала, мысли начали путаться, плавно стираясь на границе со сном.

Но спать было нельзя. Чувствуя, что ещё секунда и провалюсь в небытие, я заставила себя открыть глаза. Усилием воли поднялась, расплёскивая воду, и принялась яростно растирать уставшее тело жёстким полотенцем. Грубая ткань разогнала кровь и вернула ясность ума. Я тяжело вздохнула. Ужасно, просто до одури хотелось дойти до кровати и упасть на прохладные простыни, но я помнила о своей приживалке. Внутри меня всё ещё сидела чужая сущность.

Быстро переодевшись в простое и свободное домашнее платье, я направилась в кабинет. Жаргал уже ждал меня там.

В комнате царил полумрак от задёрнутых гардин. На рабочем столе тускло

Названый брат неотрывно следил за каждым моим движением. Выдвинув ящик стола, я достала тонкую восковую церковную свечу. Чиркнула спичкой, поднося к освящённому стержню и позволяя ровному золотистому пламени разгореться. Молча передала в руки Жаргала.

Шаман принял её безмолвно и встал по правую руку от меня. Надёжный и верный, готовый в любую секунду прийти на помощь, если тварь вдруг вздумает сопротивляться.

Глубоко вздохнув, я прикрыла глаза и сосредоточилась на внутреннем ощущении холодка, который затаился где-то между рёбер. Лярва сидела тихо, свернувшись в клубок.

— Открой, — коротко бросила я Жаргалу.

Он щёлкнул замком серебряной шкатулки. В полумраке кабинета её нутро казалось бездонным колодцем.

Я протянула руку над открытым ларцом. Печать под лопаткой вдруг отозвалась коротким уколом жара. Я мысленно позвала сущность, направляя её, указывая путь к кончикам пальцев.

— Именем крови, что течёт во мне, именем печати, что держит твой поводок, призываю тебя! — мой голос изменился, стал ниже. — Скверна ненасытная, тень бесплотная, из плоти моей изыди. Не в мир, не в поднебесье, а в серебро холодное, в темницу уготованную.

Воздух в кабинете ощутимо сгустился. Я почувствовала, как по руке потекла тяжесть.

— Властью моей, волей моей повелеваю — повинуйся! Кровь к серебру, тьма к тени. Пошла!

Последнее слово я почти выкрикнула. Из ладони прямо в шкатулку метнулась серая лента, похожая на сгусток грязного тумана. Лярва не сопротивлялась. Сила Вальмонта подавляла её волю, заставляя подчиниться беспрекословно. Едва коснувшись серебряного дна, она забилась, пытаясь сжаться в точку.

— Закрывай! — выдохнула я.

Жаргал захлопнул крышку. Я тут же взяла из его рук свечу и наклонила её над стыком. Горячий воск потёк на серебро, запечатывая выход.

— Послушная...

Я пошатнулась. Жаргал подхватил меня под локоть. В голове звенело, а ладонь, которой я касалась шкатулки, онемела от холода.

— Всё, — твёрдо произнесла я, чувствуя, как внутри образовалась странная звенящая пустота. — Заперла.

Брат внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде, помимо тревоги, я увидела тень страха. Он видел, КАК я это сделала. И это не было похоже на молитву. Меня бил мелкий озноб: и вовсе не от холода, а от осознания того, с какой пугающей, почти естественной лёгкостью эти слова власти сорвались с моих губ. Я тоже чувствовала страх перед само́й собой, но одновременно с ним в груди разливалось тёмное, упоительное торжество. Это было слишком сладко — осознавать, что тьма, которая должна была меня поглотить, теперь покорно склоняется перед моей волей.

«Нет, — обожгло резкой мыслью, — с этим нужно что-что делать. Это гордыня. Она погубит меня!».

Порывисто обернулась к углу, где над массивным секретером в глубоком деревянном киоте тускло золотились оклады образов. В неверном свете догорающей свечи лики казались строгими, осуждающими мой недавний триумф. Я перекрестилась и зашептала с неистовой, лихорадочной горячностью:

— Господи, Владыко живота моего, — молила я, и голос мой, ещё минуту назад звучавший как металл, теперь едва слышно дрожал. — Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми…

Я замолчала на секунду, глотая навернувшиеся слёзы. «Любоначалие» — вот оно, это страшное желание властвовать, которое только что так сладко отозвалось в груди.

— Боже, очисти сердце моё от прелести бесовской, от восторга гибельного. Не дай тени, что во мне живёт, стать госпожой моей воли. Укрепи руку мою, но смири дух мой. Да не вознесусь я над ближними своими и не возомню себя равной Тебе в суде и расправе. Даруй мне зрети мои прегрешения и не осуждати брата моего...

Я затихла, чувствуя прибывающее успокоение. Жаргал за моей спиной стоял неподвижно. Я чувствовала его защищающее присутствие. Он не перебивал, не пытался утешить, понимая, что сейчас происходит нечто более важное, чем просто молитва после ритуала. Это была битва за мою человечность.

Наконец я глубоко вздохнула. Образа смотрели со стены строго, но спокойно. Звенящая пустота внутри никуда не делась, но теперь она была чистой.

— Теперь всё, — сказала я уже тише, оборачиваясь к соратнику, ставшему опорой в моей битве. — Шкатулку нужно убрать в сейф.

Подойдя к окну, резким движением раздёрнула шторы. В лицо ударил яркий свет апрельского дня. Я распахнула створки, и в затхлый, пропитанный удушливым запахом горячего воска воздух кабинета ворвалась петербургская весна. Пока Жаргал деловито приводил стол в порядок и прятал шкатулки в недра сейфа, я опустилась в кресло.

Перо привычно скрипнуло. На плотной бумаге быстро рождались ровные строки:

«Дорогой Арсений Николаевич! Покорнейше прошу Вас найти время сегодня для визита. Имею сообщить Вам нечто весьма важное, касающееся дел Ведомства, о чём не решаюсь доверить бумаге. Буду ждать Вас. Ваша П. Т.».

Запечатала записку и передала её Жаргалу:

— Вели доставить сейчас же. И пусть ждут ответа.

Усталость навалилась внезапно. Я потёрла лицо ладонями.

— Пойду прилягу, Жаргал. Как будет ответ, сразу зови.

Пройдя в спальню, сняла платье и забралась под покрывало. Сон отключил сознание мгновенно, без видений и полётов. Проснулась сама, когда комната уже начала тонуть в вечерних тенях. Кинула взгляд на часы — без четверти четыре. Я села на постели, чувствуя себя посвежевшей, и потянулась к колокольчику.

В дверях бесшумно появилась Евдокия.

— Барыня, отдохнули? Господин Жаргал велел вас не тревожить. Просил передать, что подполковник Соколов нанесёт визит к шести. Сам же отбыл по делам, но обещал к сроку вернуться.

— Вот и замечательно, — я сладко потянулась. — Как раз к ужину. Кстати, что сегодня подают? Я ужасно голодна, но перебивать аппетит не хочу. Принеси-ка мне в кабинет чаю с чем-нибудь лёгким. Поработаю пока.

Служанка поклонилась и вышла, а я, накинув тёплый халат, прошла в кабинет. Подойдя к высокому шкафу, вытащила несколько объёмных архивных папок. Предстояло самое важное — аналитическая работа.

Вскоре появилась Евдокия с подносом. Аромат крепкого чая и тонкий запах лимона приятно защекотали ноздри. Отхлебнув горячий напиток, я сосредоточилась на бумагах.

Мне нужно было найти закономерность. Я листала отчёты, ища случаи, похожие на историю Сыромятниковых: богатые купеческие дома, где крепкие мужчины, отцы и сыновья угасали один за другим, оставляя молодых вдов с колоссальными капиталами.

«Ну же, Дарья Степановна, — думала я, перебирая пожелтевшие листы, — ты же не первая, кто додумался до такой жатвы?».

Я пыталась понять, как мне подобраться к ней, не спугнув раньше времени. О том, что эта женщина планомерно и жестоко изживает семью, у

Глава 67

Папки захлопнулись одна за другой, поднимая в воздух едва заметные облачка пыли. Ничего. Ни одного дела, которое бы в точности описывало похожую ситуацию. Были вдовы-отравительницы, случаи безумия и бесовщины, но фактов гибели целых купеческих родов в архиве не значилось.

Вздохнув, я почувствовала лёгкое раздражение. Впрочем, время было потрачено не зря: глядя на этот бумажное безобразие, я окончательно решила для себя, что при первой же возможности приведу всё это в порядок. Нужно будет разбить дела по категориям, составить реестр сущностей и способов их проявления.

Кинув взгляд на часы, поняла, что время неумолимо подбирается к шести. Выйдя в коридор, я дёрнула расшитый шнурок звонка и позвала за собой выглянувшую из столовой Машу.

— Маняша, помоги переодеться. Скоро Арсений Николаевич будет. В спальне девушка распахнула створки массивного гардероба. После монастырских стен, сурового устава и серой палитры мне отчаянно хотелось почувствовать себя женщиной. Я выбрала платье из сапфирового бархата с насыщенным отливом. Корсаж плотно облегал фигуру, подчёркивая мою хрупкость. По вороту и манжетам шло тончайшее шантильское чёрное кружево. Горничная ловко затянула шнуровку, и я почувствовала приятную тяжесть подола. — Барыня, вы как царевна из сказки, — прошептала Маша, поправляя мне причёску. Слегка улыбнувшись своему отражению, я прошла в столовую. Ждать пришлось недолго. Ровно в шесть раздались уверенные шаги. Явился Соколов, а вместе с ним вернулся и Жаргал.

— Полина Андреевна, — подполковник коротко поклонился, и в его взгляде на секунду мелькнуло неприкрытое восхищение моим нарядом, — Вы выглядите прекрасно.

— Благодарю, Арсений Николаевич. Проходите, — указала я на стул. — Ужин скоро подадут, но у нас есть дела поважнее. Соколов расположился напротив и внимательно посмотрел на меня, ожидая объяснений. Евдокия подала запечённую стерлядь и разложила по тарелкам ароматный картофель. Когда двери столовой закрылись за прислугой, оставив меня с Арсением Николаевичем и Жаргалом, я, наконец, заговорила. Кратко, без лишних эмоций пересказала историю Арины Брызгаловой и свои подозрения насчёт Дарьи Степановны.

Командир слушал молча, не перебивая. Только его густые брови сдвигались всё ближе к переносице.

— Доказательств у меня нет, Арсений Николаевич, — подытожила я, глядя на Соколова. — Только слова бедной девушки и собственное чутьё. Но если эта женщина действительно тянет жизнь из Саввы Никитича и его сына, то медлить нельзя.

Подполковник задумчиво постучал пальцами по столу. — Купец первой гильдии — это не мелкий лавочник, Полина Андреевна. У Саввы Сыромятникова связи в городской думе, а может и повыше. Просто так с обыском к нему не зайдёшь, тем более на основании «чутья». Нас потом по судам затаскают или, чего доброго, государю пожалуются на произвол Ведомства.

— Впрочем, — Соколов чуть прищурился, — есть один способ. Сейчас время неспокойное. Государь Александр Александрович к вопросам веры относится крайне строго. Если в Ведомство поступит «сигнал» о том, что в доме Сыромятниковых устраиваются тайные радения или, упаси бог, скрывается зачинщик какой-нибудь хлыстовской секты... это развяжет нам руки.

Он погладил усы и уставился в пространство перед собой. — Сделаем так: я подготовлю предписание на проверку «по подозрению в укрывательстве лиц, отпавших от православия». Это даст нам право войти в дом в любое время дня и ночи с жандармами. Вы, Полина Андреевна, пойдёте со мной как эксперт от Синода по... скажем так, душевным помутнениям на почве лжеучений. А там вы уже на месте разберётесь. Как вам такой план?

Я замерла и посмотрела на него с восхищением. Ну конечно… Браво, Арсений Николаевич! Хлысты... или «люди божьи», как они сами себя величали. Более удачного повода в нынешние времена и не придумаешь. В голове моментально пронеслись обрывки моих знаний из будущего. Хлыстовщина сидела костью в горле у Святейшего Синода и лично у Победоносцева. Это была самая таинственная и пугающая ересь: их ночные «радения», неистовое кружение до изнеможения, когда, по их убеждению, на адептов нисходит «дух». А также о свальном грехе под видом «духовного брака», самобичевании и о том, что в каждой их общине есть свой «живой бог» Христос и своя «Богородица».

— Блестяще, — кивнула я, чувствуя, как внутри просыпается воодушевление. — Когда сможем выступить? — Завтра утром, — отрезал Соколов. — Группу я подготовлю. Жаргал пойдёт в составе охраны, переоденем его в жандармскую форму. Согласны?

Бурят, до этого хранивший молчание, медленно кивнул. Узкие глаза шамана блеснули в свете канделябров. — Опасный путь, командир. Если в том доме действительно затаилась сущность, она может почуять наш след ещё на пороге.

Я отозвалась, не задумываясь, подстёгиваемая внезапным азартом:

— Вы ещё спрашиваете! Конечно, согласны.

— А насчёт «чутья», — я повернулась к соратнику, — не почувствует. Ты поставишь заслон. Вечером подумаем, как лучше это исполнить. А теперь давайте, наконец, ужинать, а то всё остыло.

За едой мы почти не говорили о деле. Через час, когда с ужином было покончено, я пошла провожать подполковника к выходу. В прихожей, глядя в его полные решимости глаза, не удержалась. Вопрос сорвался с губ, прежде чем я успела его взвесить: — Арсений Николаевич... а как поживает Ольга Захаровна? Вы видитесь с ней? Соколов на мгновение замер, надевая перчатки, а затем ответил, мягко улыбнувшись:

— С госпожой Русаковой всё прекрасно, Полина Андреевна. Давеча я имел честь быть у них в гостях. Кстати, камергер весьма участливо справлялся о вашем здоровье и даже порывался писать вам. Я вежливо кивнула, хотя внутри шевельнулось досадное чувство: ну зачем я вообще об этом спросила?

— Пока письма не было. Если увидите его раньше, передайте, пожалуйста, что я в добром здравии. Мне совершенно не хотелось развивать эту светскую беседу, хотя сама же на неё и напросилась. Чтобы деликатно завершить разговор, я сделала вид, что едва сдерживаю зевок, и прикрыла рот ладонью. Мужчина тут же всё понял и коротко, по-военному откланялся. — Завтра в девять утра жду вас в управлении. Доброй ночи, Полина Андреевна. Когда дверь за гостем закрылась, я прислонилась к прохладному дереву косяка. Завтра начнётся охота, и нам с Жаргалом нужно быть к ней готовыми.

* * *

Утро выдалось прохладным, с тем самым тягучим петербургским туманом, который, кажется, проникает даже под сукно пальто.

В девять ноль-ноль мы с Жаргалом уже переступили порог кабинета Соколова. Внутри было накурено и непривычно тесно. Парни из группы уже были в сборе. При нашем появлении жандармы разом поднялись, приветствуя нас короткими кивками.

Жаргал,

Соколов, наблюдая за тем, как Жаргал даёт последние наставления, сухо напомнил:

— Пора. Переодевайтесь, время не ждёт. Шаман молча кивнул и вышел вслед за Ильёй и Петром в соседнюю комнату. Я осталась у окна, прислушиваясь к мерному тиканью кабинетных часов и приглушённым голосам за дверью. Через несколько минут они вернулись. На мгновение я лишилась дара речи. На Жаргале был мундир Отдельного корпуса жандармов — светло-синего цвета с красными кантами и серебряным прибором. Эта форма, которая на многих смотрелась слишком вычурно, на моём названом брате сидела безукоризненно. Мундир подчеркнул его прямую спину, широкие плечи и ту самую суровую грацию, которую не всегда удавалось разглядеть под его обычными одеждами. Серебряные пуговицы холодно блестели, и во всём облике мужчины появилось нечто пугающе-властное, словно он всегда носил это служебное одеяние.

Жаргал подошёл к нам и поставил на стол кожаный саквояж, который мы привезли с собой. Щёлкнули замки. Из недр сумки на поверхность была бережно водружена одна из моих шкатулок. Рядом с ней тускло мелькнули несколько архивных булавок, которые я прихватила на всякий случай. Последним был извлечён небольшой холщовый мешочек.

Это была «чёрная соль», смешанная с пеплом сожжённых защитных оберегов и растёртым в пыль корнем можжевельника. Мой названый брат зачерпнул горсть этой серой пахучей пыли и, шепча едва слышное заклинание на своём гортанном наречии, начал обходить нас, сдувая этот порошок нам на плечи.

Воздух в кабинете тут же стал плотным, словно мы оказались внутри тяжёлого грозового облака. Теперь для любого магического чутья мы должны были стать серыми тенями, не вызывающими ни интереса, ни тревоги. Соколов застегнул последнюю пуговицу мундира, коротким привычным жестом поправил портупею и окинул нас суровым оценивающим взглядом. В этот момент в нём не осталось ничего от того мягкого собеседника, с которым мы вчера пили чай. Перед нами стоял офицер. — Команда, экипажи поданы к парадному, — произнёс он своим ровным командирским голосом, в котором лязгнул металл. — Предписание у меня на руках. Помните: официально мы проверяем жалобу на сектантскую ересь. Действуем по уставу, лишнего внимания не привлекаем. В остальном же полагаюсь на чутьё Полины Андреевны и вашу бдительность. — Выступаем, — коротко бросил подполковник.

И мы двинулись к выходу.

Глава 68

Васильевский остров встретил нас пронизывающим ветром с Невы. Экипажи остановились у массивного трёхэтажного дома — серого, солидного, облицованного камнем. Окна, выходящие на реку, смотрели тёмными неживыми провалами, а камень здания казался холодным и каким-то... влажным. Соколов вышел первым, одёрнул мундир и коротким жестом скомандовал жандармам занять посты у входа. Всё выглядело, как обычный рейд по делу о религиозном преступлении. Дверь открыл вышколенный лакей, но за его спиной уже стояли хозяева. Савва Никитич, глава семьи, выглядел старше своих лет. Сутулый, настороженный, он теребил край своего дорогого, но как-то нелепо сидящего на нём кафтана. Рядом стоял его сын Иван — видный молодой человек с тусклым взглядом и пришибленным, отсутствующим выражением лица.

И Дарья Степановна. Она была воплощением купеческого благочестия. На ней было шёлковое платье цвета пожухлой травы, расшитое золотыми нитями. Чёрный повойник, расшитый жемчугом, идеально лежал на волосах. Она улыбнулась вежливо, кротко, как и подобает добродетельной жене. Но стоило мне сделать шаг, как в нос ударил резкий тошнотворный запах застоявшейся воды и гнилой ряски. Запах был настолько отчётливым, что я едва подавила желание прикрыть нос платком. Ботинком коснулась персидского ковра и на мгновение замерла, вспомнив слова Арины про мягкие паласы, в которых тонет нога. Дорогой ворс под весом тела просел неестественно глубоко, будто под паркетом скрывалась зыбкая жадная топь. Сердце пропустило удар.

Арсений Николаевич, не обращая внимания на странную мягкость пола, шагнул вперёд.

— Савва Никитич Сыромятников? — голос подполковника был сух и твёрд. — Я подполковник Соколов, Отдельный корпус жандармов. Со мной консультант от Святейшего Синода Полина Андреевна Туманова. Нам поступил донос о проведении в вашем доме незаконных собраний секты христововеров и совершении еретических радений. Он вынул из-за обшлага сложенный лист с внушительной казённой печатью. — Имею предписание на проведение немедленного обыска и освидетельствование всех проживающих в доме на предмет принадлежности к ереси. Прошу ознакомиться. Купец дрожащими пальцами взял бумагу, его глаза бегали по строчкам, но, кажется, он ничего не видел. А Дарья Степановна медленно подняла голову. В её взгляде не было страха перед жандармами — только холодное, нечеловеческое спокойствие существа, которое чувствует себя в этом доме полноправной хозяйкой.

Жаргал, стоявший за моей спиной, едва слышно качнулся с пятки на носок. Я кожей почувствовала, как он напрягся. Его шаманское чутьё вопило об опасности. Здесь, в этом каменном доме, нечисть уже не просто гостевала. Она здесь правила. — Мы люди богобоязненные, господин подполковник... — пролепетал Савва Никитич, — зачем же так сразу... с обыском?

— Батюшка Савва Никитич, — голос Дарьи Степановны лился мягко, словно густой мёд, — что же мы людей в дверях держим? Ежели господин подполковник считает нужным исполнить долг, так тому и быть. Нам скрывать нечего, совесть наша чиста. Проходите в залу, я велю чаю подать. Разговор в тепле да за самоваром куда складнее пойдёт. Она грациозно повела плечом, приглашая нас следовать за ней. Соколов коротко кивнул своим парням, и те бесшумно разошлись по этажам, а мы двинулись вглубь дома. Я шла, стараясь ставить ноги как можно твёрже, но ковёр под подошвами податливо пружинил. Было полное ощущение, что под узором покрытия не дубовый паркет, а зыбкая, напитанная водой дернина. Осторожно двигаясь за женщиной, я неотрывно смотрела в прямую спину, а перед глазами невольно вставали карельские рассветы. Вспомнила Авдотью и как мы часами бродили с ней по лесам, пробираясь к замшелым валунам и древним петроглифам.

«Помни, Полюшка, — шептала она, перебирая сушёный мох, — болото не только топит. Оно, если учует слабину в человеке, может следом за ним пойти. Обернётся девицей статной, очи ясные, коса до пят... Но внутри только хмарь да гниль. Прицепится к мужику в лесу, и он её в дом приведёт. А она из него и из

Купчиха тем временем разливала чай. Её движения были выверенными, почти механическими. Я мельком взглянула на Жаргала. Лицо соратника было бесстрастным. Наш «заслон» держался, но Дарья Степановна явно что-то чувствовала. Сыромятникова то и дело бросала косые взгляды, словно пыталась пробиться сквозь невидимую пелену, которая мешала ей увидеть истинную суть.

— Угощайтесь, Полина Андреевна, — она протянула мне тонкую фарфоровую чашку. Взяв в руки предложенное, посмотрела на напиток. Чай был тёмным, но на его поверхности, вопреки законам физики, не было пара. А когда я чуть наклонила чашку, увидела на дне не чаинки, а крошечный, едва заметный комок серой ряски.

Я мельком взглянула на Соколова. Он сидел напряжённый, как сжатая пружина. Его рука уже потянулась к чашке. Почти незаметно, одними глазами я подала ему знак, чтобы не пил. Арсений Николаевич замер. Пальцы мужчины лишь слегка коснулись фарфора и тут же отстранились. Командир понял меня без слов. Перевела взгляд на Жаргала. Мой названый брат не смотрел ни на хозяйку, ни на чайник. Его глаза были прикованы к зеркалу в массивной золочёной раме, висевшему прямо за спиной Дарьи Степановны. Проследив за его взором, почувствовала, как закололо под лопаткой. В отражении ясно виделась зала: блеск хрусталя, суровая фигура Соколова, профиль несостоявшегося жениха... Но сама купеческая жена была другой. Там, в зазеркалье, не было шелкового платья и жемчугов. Фигура хозяйки казалась размытой, зыбкой, словно я смотрела на дно глубокого застоявшегося омута через толщу мутной воды. Очертания её плеч плыли, а вместо лица было лишь тёмное пятно, напоминающее скопление ряски и гнилых листьев. Морок, который она так искусно набросила на себя здесь, в реальности, в зеркальном отражении, безнадёжно «тёк».

Савва Никитич сидел неподвижно, его взгляд был прикован к жене с такой покорностью, что стало тошно. Он не просто боялся — он был «пропитан» ею. Я посмотрела на Ивана. Кожа сына купца приобрела странный серовато-зелёный оттенок, а под глазами залегли такие тени, будто он не спал месяцами.

Парень сидел, уставившись в свою тарелку, на которой лежал нетронутый кусок пирога. Его пальцы, лежащие на скатерти, периодически мелко вздрагивали, словно он пытался стряхнуть с себя что-то невидимое и липкое. Иван медленно, с явным усилием поднял голову. Он посмотрел на меня, и в глубине этого отсутствующего взгляда я на секунду поймала вспышку чистейшего первобытного ужаса.

Женщина тут же ласково положила свою белую руку ему на плечо. Юноша вздрогнул.

— Сын у нас занемог в последнее время, — пропела она, не сводя с меня глаз. — Весна нынче тяжёлая, сырая... Я медленно поставила чашку на край столика, нарочно выбрав место, где не было салфетки. Звук фарфора о дерево прозвучал в тишине комнаты неестественно громко. — Что же вы, барышня, не пьёте? — голос болотной нечисти стал чуть ниже, в нём прорезались странные булькающие нотки, которые она тут же скрыла за коротким смешком. — Чай особый, из моих родных краёв. На травах, для успокоения нервов. Вам, городской жительнице, на пользу пойдёт.

— Благодарю, Дарья Степановна, но я предпочитаю горячий напиток, — я пристально посмотрела ей прямо в глаза, стараясь не выдать отвращения. — А ваш чай... вода словно из омута взята. Холодный и пахнет тиной. Соколов чуть заметно напрягся. Он знал, что просто так хамить хозяйке дома я не стану — это был сигнал.

Жаргал за моей спиной едва слышно выдохнул, я почувствовала, как по комнате пошла едва заметная рябь — он начал понемногу «снимать» наш заслон, чтобы спровоцировать её на ответную реакцию. Дарья Степановна замерла. Её пальцы, всё ещё сжимавшие серебряное ситечко, побелели. Вернее, они стали почти прозрачными, и стало видно, что под кожей нет ни мышц, ни костей — только спутанные волокна, похожие на корни прибрежных кустов. — Из омута, говорите? — женщина медленно, неестественно плавно повернула голову в мою сторону.

Глава 69

В этот момент тень за её спиной на стене сделала то, что окончательно сорвало маску мирного чаепития. Пока сама Дарья оставалась сидеть на месте, сохраняя каменную неподвижность, тень внезапно ожила. Она стремительно поднялась, ломаясь на стыке стены и потолка, неестественно удлиняясь и разрастаясь вширь.

Из этой плотной черноты вытянулись когтистые лапы — длинные, многосуставчатые, похожие на обломки коряг. Они рванулись через разделяющее нас пространство, нацеливаясь прямо к моей шее. Я почувствовала, как по комнате прошёл ледяной сквозняк. В ту же секунду на светлых дорогих обоях, прямо поверх изящных цветочных узоров, проступили тёмные пятна. Сначала они казались просто сыростью, но через мгновение по стенам потекли настоящие потоки чёрной маслянистой воды. Она сочилась из-под потолка, из-за рам картин, вырывалась из-под плинтусов, неся с собой нестерпимый смрад застоялого торфа и разложения.

— Глупцы... — пророкотала сущность, и этот звук, казалось, шёл не из горла сидящей перед нами женщины, а из самых глубин земли под домом. — Вы пришли в мой дом со своими человеческими законами и молитвами? Хотите тягаться со мной?

Дверь в залу с грохотом распахнулась. На пороге застыла наша группа. Впереди всех стоял Илья Кольцов. Лицо рядового было искажено гримасой невыносимого страдания. Он держался за щеку. Его «чуйка» на нечисть, всегда проявлявшаяся зубной болью, сейчас, видимо, выжигала ему челюсть. За спиной жандармов в панике топтались слуги — горничные в белых чепчиках и старый лакей.

Отец и сын Сыромятниковы даже не обернулись на шум. Савва Никитич и Иван застыли на своих местах, словно изваяния. Их глаза окончательно остекленели, превратившись в два мутных бельма. Подполковник резко отодвинул стул, его рука инстинктивно дёрнулась к скрытому под сюртуком оружию, но я едва заметным жестом остановила его. Рано. Нужно, чтобы она проявила себя полностью.

— Назад, Арсений Николаевич! — мой голос прозвучал на удивление ровно и холодно. — Пули её не возьмут. Только разозлите.

Вода прибывала пугающе быстро. Она уже скрыла щиколотки,

— Уводите людей! — крикнула я своей группе, кивнув на прислугу. — Кольцова под руки и на улицу, он сейчас бесполезен! Выводите всех, это приказ!

— Слышали?! — рявкнул подполковник, и его голос, привыкший перекрывать шум плаца, заставил жандармов вздрогнуть. — Исполнять! Живо! Слуг в сад, оцепить дом и никого не впускать, пока я лично не дам команду! Вон отсюда, черти, бегом!

Парни, до этого момента пребывавшие в ступоре, зашевелились. Подхватив стонущего Илью под мышки, они буквально вынесли его в коридор, выталкивая перед собой обезумевшую от ужаса прислугу. Створки дверей снова сошлись, отсекая нас от остального мира, и в этот же миг Жаргал сделал шаг вперёд, встав по левую руку от меня. Его чётки в пальцах задвигались быстрее. Из горла раздался низкий вибрирующий звук защитного заговора.

Я чувствовала, как тварь внутри женщины напряглась. Она почуяла перемену. Моя печать под лопаткой больше не просто грела — она требовала крови и подчинения.

— Теперь мы одни, — произнесла я, обращаясь к существу. — И сейчас правила буду диктовать я.

Болотная нечисть в теле Дарьи оскалилась, и от образа статной красавицы-хозяйки не осталось ничего. Её лицо пошло глубокими складками, кожа приобрела землистый, почти оливковый оттенок, покрываясь слизью. Челюсть разошлась неестественно широко, с сухим хрустом выходя из суставов, обнажая два ряда мелких острых зубов. Точь-в-точь щучья пасть, созданная лишь для того, чтобы хватать добычу и утягивать её на дно.

Дорогой повойник, расшитый речным жемчугом, вдруг заходил ходуном. С резким треском шёлк лопнул, и наружу, пробивая чепец и черепную коробку, вырвался костяной зазубренный гребень. Тёмный, обтянутый тонкой, почти прозрачной кожей, он прошёл ото лба до самого затылка, пульсируя в такт её хриплому дыханию. Это уже была не ведьма, наславшая на Арину лярву... Перед нами стояло нечто среднее между утопленницей и древним озёрным хищником.

— Ты думаешь, твои слова имеют здесь силу? — пророкотала она, и гребень на голове мелко задрожал, издавая противный перестук. — Здесь нет бога, нет закона. Здесь только голод и тина.

Вода вокруг неё вскипела, превращаясь в густую вонючую кашу из ряски и донного ила. Я чувствовала, как мои ботинки всё глубже уходят в паркет, который под воздействием скверны гадины превращался в податливую зыбь.

Но она совершила главную ошибку. Нежить решила, что страх сильнее моей силы. Под лопаткой жгло. Печать Нуара внутри меня уже проснулась, и её властная магия требовала признания.

Я медленно подняла руку, и по моим пальцам пробежали холодные искры.

— Ты права, — негромко отозвалась я, глядя прямо в её остекленевшие рыбьи глаза. — Здесь только голод. И я сейчас очень голодна.

Метка отозвалась на призыв. Я почувствовала, как по залу прошла мощная волна, заставившая воду на мгновение замереть, а затем попятиться от меня. Сущность в теле Дарьи осеклась, её торжествующий клёкот сменился недоумённым шипением. Она наконец-то почуяла, КТО стоит перед ней на самом деле.

Не до конца осознавая, что делаю, я начертила в воздухе знак и сорвала «заслон», который Жаргал так бережно удерживал. Моя аура ударила по комнате, как таран. Тень, тянувшаяся к моему горлу, судорожно дёрнулась и начала сжиматься, скукоживаясь, как лист пергамента в пламени.

— К ноге, — негромко, но властно, так, что задрожали стёкла в рамах, приказала я. — Я здесь хозяйка. Ты — лишь падаль, которую случайно занесло в город. И сейчас ты склонишься перед той, кто повелевает тенями.

Водная гладь у моих ног успокоилась, послушно растянувшись зеркальной поверхностью и отражая мой силуэт. Соколов замер, я видела краем глаза, как он медленно опустил револьвер, потрясённо глядя в мою сторону. Он никогда не видел меня такой.

А я ощущала, как сила Вальмонта пульсирует в моих венах, требуя, чтобы я окончательно раздавила это болотное недоразумение. Тварь замерла. Костяной гребень на голове, ещё секунду назад гордо вставший дыбом, вдруг поник, жалко прижавшись к черепу. Весь её облик начал стремительно меняться: агрессивная мощь хищника испарилась, оставив лишь жалкое перепуганное существо, осознавшее, что оно минуту назад пыталось укусить руку своего бога.

Дарья Степановна — или то, во что она превратилась — осела прямо в чёрную жижу, заливавшую паркет. Её глаза, ещё недавно полные злобы, теперь расширились от подобострастия. Она почувствовала печать. Клеймо Нуара под моей лопаткой сейчас сияло для неё ярче любого солнца, выжигая саму возможность сопротивления.

С тихим всплеском трясинное отродье повалилось и, встав на четвереньки, поползло ко мне, волоча по воде ставшее вдруг неуклюжим тело. Тварь замерла у ног, уткнувшись изуродованным лицом в мокрую ткань моего платья. Она задрожала всем телом. Из её щучьей пасти вырвался тонкий жалобный скулёж, подобострастный и жалкий, какой бывает у побитой дворовой собаки.

Я смотрела сверху вниз на это дрожащее, скулящее нечто, и во мне не было ни капли жалости. Только брезгливость.

— Твоё время в этом мире вышло, — произнесла я. — Ты засиделась в этом доме, сожрала чужую жизнь. Возвращайся в бездну.

Медленно опустила ладонь на зазубренный костяной гребень. Закрыв глаза, я позволила тьме, живущей во мне, выплеснуться через пальцы. Это не было убийством. Я просто аннулировала право нечисти находиться здесь. Исчадие в последний раз дёрнулось, издав звук, похожий на лопающийся пузырь болотного газа, и замерло. Через минуту от сущности остался лишь мокрый след.

В ту же секунду всё изменилось.

Вода, заполнявшая залу, вдруг утратила плотность, превращаясь в едкий пар, который мгновенно рассеивался. Иллюзия, державшаяся на воле выходца из трясины, рассыпа́лась прахом. Роскошные обои оказались облезлыми полотнами, покрытыми плесенью, а изящная мебель — гнилыми остовами.

Громкий сухой стук костей о паркет заставил меня вздрогнуть. Савва Никитич, который секунду назад казался изваянием, буквально развалился на части. Его дорогой сюртук опал пустой тряпкой, а из рукавов и воротника на пол высыпались жёлтые иссохшие кости. Купец был мёртв уже многие месяцы. Болотная дрянь использовала его останки, как марионетку, натянув на них морок плоти.

— Боже... — выдохнул Арсений Николаевич. Его лицо было бледным, он смотрел на меня так, словно видел впервые. — Полина Андреевна, что же это?..

Не отвечая, я смотрела на Ивана. Сын купца, всё это время сидевший без движения, вдруг глубоко вздохнул, словно вынырнул из глубины. Его глаза обрели ясность, но в них тут же поселился такой запредельный ужас, от которого не каждый может оправиться. Он

— Ваня, — тихо позвала я, чувствуя, как печать под лопаткой медленно остывает.

Юноша поднялся, шатаясь, посмотрел на свои руки, которыми ещё утром обнимал отца, и его передёрнуло от отвращения.

— Я не могу здесь оставаться, — его голос звучал надломлено. — Каждое слово, каждый вздох в этом доме был ложью. Я... я уйду. В Валаамский монастырь, в пустынь — куда угодно, где можно отмолить этот кошмар. Я видел ад... И больше не хочу иметь ничего общего с миром, где такое возможно.

Он развернулся и, не оглядываясь, побрёл к выходу, переступая через прах тех, кто когда-то было его семьёй. Соколов хотел его остановить, но я коснулась его рукава.

— Оставьте его, Арсений Николаевич. Это единственный путь для него не сойти с ума.

Глава 70

Когда я вышла на крыльцо, меня ослепило весеннее яркое, равнодушное солнце. После удушливого, пропитанного болотными испарениями полумрака дома свежий воздух казался почти колючим. Я жадно вдохнула, чувствуя, как под лопаткой пульсирует, постепенно остывая, печать. Она выполнила свою работу, но цена... Цена всё ещё стояла у меня перед глазами в виде костей, бывшими когда-то Саввой Никитичем.

Ваня прислонился к старой липе, его плечи мелко подрагивали. Рядом с ним, засунув руки за пояс, стоял ефрейтор Сомов. Его худощавое лицо выражало смесь сочувствия и чисто крестьянской практичности.

— Погодь ты бежать куда-то, — долетел до меня его приглушённый голос. — Тебе вообще идти куда можно? Ты теперь сам остался. Батюшку похоронить надо по-человечески, да и с наследством решить. А а там уж куда хошь: али в монастырь, али жисть новую начинай. Так что, паря, есть куда податься? Что у тебя с деньгами-то? Ежели не знаешь где, так я помогу найти: умение у меня...

Я невольно покачала головой. Сомов, наш «нюхач» на золото и клады, в своём репертуаре. Он не был злым или алчным, просто в его мире всё имело материальную опору. Но сейчас его простые земные слова могли сбить Ивана с того единственного пути, который отделял его от безумия. Парень только что видел, как его семья превратилась в прах, и предлагать сейчас искать спрятанные покойным отцом ассигнации было всё равно что лечить открытую рану грязным подорожником.

Я коротко кивнула Жаргалу. Тот понял без слов. Он мягко, но настойчиво взял Ивана под локоть и увёл в сторону экипажей, подальше от практических советов Сомова.

Теперь оставалось самое сложное. Я чувствовала на себе взгляд Арсения Николаевича — тяжёлый, испытующий, полный вопросов, на которые у меня само́й не было безопасных ответов. Он стоял чуть поодаль, наблюдая, как жандармы выводят из флигеля прислугу. Люди щурились от света, жались друг к другу, в их глазах плескался суеверный ужас. Они жили в этом доме, служили «трясинному отродью», не осознавая, в какую бездну заглядывают каждый день.

«Что я ему скажу?» — эта мысль настойчиво стучала в голове, вторя уже выровнявшемуся пульсу. Сказать правду — значит признать себя причастной к силам, которые в представлении обер-прокурора и самого Соколова ничем не лучше тех, что мы только что уничтожили. Назвать это «внезапным озарением»? Слишком неубедительно для человека с его аналитическим умом.

Медленно пошла к командиру, поправляя перчатки. Нужно было действовать осторожно. В глазах мужчины я видела не просто любопытство, а ту самую границу, за которой заканчивается служебное партнёрство и начинается подозрительность закона.

— Арсений Николаевич, — я остановилась в паре шагов, глядя на то, как жандармы оцепляют дом. — Слуг нужно допросить отдельно. И, полагаю, им лучше не возвращаться сюда. Никогда.

Соколов повернулся ко мне. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— С ними разберутся, Полина Андреевна, — голос подполковника был сух. — А вот как быть с тем, что я видел в зале... и с тем, что вы только что сделали... Это в протокол «о хлыстах» не запишешь.

Он сделал шаг ко мне, понизив голос, и в этом движении я уловила не страх, а пугающую сосредоточенность.

— Вы ведь понимаете, что это не было молитвой? И уж точно не было «женской интуицией». То, что вышло из ваших пальцев... Полина, кто вы на самом деле?

Я посмотрела на дом Сыромятниковых. Мокрые стены в лучах утреннего солнца казались декорацией к бездарному спектаклю. Мне нужно было решить: довериться командиру или сплести ещё одну нить лжи, которая рано или поздно затянется петлёй на моей собственной шее.

— Поедемте к нам, Арсений Николаевич, — я, наконец, повернулась к Соколову, чей взгляд буквально прожигал во мне дыру. — Надеюсь, жандармы позаботятся об этих людях. Да и попросите их... не писать доносы и протоколы. Пока мы не поговорим с вами обо всём.

Подполковник молчал долго. В его взгляде читалась тяжёлая внутренняя борьба: долг офицера ещё удерживал привычную твёрдость, но под ней уже шевелилось любопытство человека, которому довелось заглянуть туда, куда заглядывать не следовало.

Наконец он резко перевёл взгляд на Жаргала, неподвижно застывшего неподалёку. Тот всё это время хранил молчание, оставаясь за моей спиной братом и защитником, готовым в любую минуту встать между мной и опасностью.

— Сомов! — рявкнул Соколов, и ефрейтор тут же вытянулся во фрунт. — Остаёшься за старшего. Людей в дом не пускать. Дворне молчать под страхом каторги. Все бумаги — лично мне на стол, никаких копий. Понял?

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — козырнул Алексей, бросив на меня быстрый, понимающий взгляд.

Арсений Николаевич жестом указал на дожидавшийся экипаж.

— Прошу вас, Полина Андреевна.

Мы ехали в молчании. Город вокруг просыпался: громыхали по мостовой телеги водовозов, где-то зазывно кричал сбитенщик, звенели колокола к заутрене. Обычный мир, чистый и понятный. Соколов сидел напротив, не снимая перчаток, сцепив пальцы в замок. Когда экипаж остановился у нашего дома, он первым вышел и подал мне руку. Его ладонь была твёрдой, но я почувствовала лёгкую дрожь, которую он не смог скрыть.

В гостиной было прохладно: видимо, Степан по какой-то причине отсутствовал. Я не стала снимать шляпку, просто опустилась в кресло у камина, который Жаргал мгновенно принялся разжигать.

— Жаргал, оставь нас, — попросила я. Мой верный защитник лишь на секунду предупреждающе задержал взгляд на Соколове и бесшумно исчез за дверью.

— Итак, — Арсений Николаевич остался стоять, положив руку на эфес сабли. — Мы одни. Доносов нет. Протоколы пусты. Говорите, Полина. Что это было? Как вы… — он запнулся, подбирая слова, — как вы заставили это существо скулить у ваших ног? И чьи кости мы только

Я посмотрела на свои ладони. Они были чисты, но я всё ещё видела на них отсвет той чёрной тьмы, что ликвидировала монстра. Немного помолчав, я рассказала всё о печати Вальмонта, как её приобрела и о том, как буквально вчера получила помощь от её жара и благословение настоятельницы Феофании в монастыре.

— Это не магия в том понимании, к которому привыкли в сказках, Арсений Николаевич, — начала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно в тишине комнаты. — И это не сверхспособности, как бы странно это ни звучало. Это клеймо. Договор, который я не подписывала, но он теперь является частью моей крови. Вы видели Печать Нуара в действии. Теперь в моих руках она не убивает. Она просто напоминает тем, кто пришёл «оттуда», что у них нет здесь прав. И, клянусь!.. Я научилась с этим справляться. Жаргал тому свидетель.

Я подняла на него глаза. В них, должно быть, ещё тлел тот холодный нечеловеческий блеск.

— Савва Никитич умер давно, подполковник. То, что вы видели, была лишь искусная оболочка, поддерживаемая волей той твари. Печать просто… отменила иллюзию. А теперь спросите себя: готовы ли вы вписать это в свой рапорт? Или мы признаем, что в этом деле есть нечто стоя́щее выше законов Российской Империи?

Я поднялась и сделала шаг к нему, понизив голос до шёпота, который в тишине комнаты прозвучал громче крика:

— Служение Короне — это не чины и не медали. Это работа санитара в чумном бараке, о котором никто не должен знать. Моя безопасность — это залог того, что завтра вы проснётесь в мире, где солнце всё ещё светит и купцы просто торгуют, а не превращаются в гниль. Если вы напишете правду, вы уничтожите мой инструмент влияния. Вы сделаете меня мишенью. А без меня… кто встанет между этим городом и бездной, когда в следующий раз где-нибудь в подвале заскребётся нечто подобное?

Соколов молчал. Я видела, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерни. Он был умным человеком — слишком умным, чтобы отрицать очевидное, и слишком ответственным, чтобы просто закрыть на это глаза.

— Служение Короне, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Вы предлагаете мне скрыть преступление… нет, не так. Вы предлагаете мне классифицировать это как государственную тайну особой важности, к которой нет доступа даже у моего начальства?

— Я предлагаю вам признать, что в этом доме произошло массовое помешательство на почве религиозного фанатизма хлыстов, — холодно парировала я. — Купец и его жена погибли в суматохе или вовсе скрылись в неизвестном направлении. А я… я просто была рядом и помогала следствию своей «интуицией».

Подполковник горько усмехнулся.

— Ваша интуиция, Полина Андреевна, бьёт наповал сильнее любого гвардейского полка.

Он встал, подошёл к столу и плеснул в чашку воды из графина. Его движения снова стали чёткими военными. Шок проходил, уступая место холодному расчёту человека, который только что вступил в сговор с самой Тьмой.

— Я не напишу ни слова о том, что видел на самом деле. Не из симпатии к вам, хотя вы мне глубоко симпатичны. А из страха за этот город. Но знайте: теперь вы под моим личным надзором. И если эта ваша «печать» решит, что законы Империи ей больше не указ в более широком смысле… я буду тем, кто исполнит приговор. Без рапортов и следствия.

Я склонила голову в лёгком, почти светском поклоне.

— Справедливая цена, Арсений Николаевич. Другого я от вас и не ждала. А теперь… не откажите в любезности: распорядитесь, чтобы нам подали что-то покрепче чая. Кажется, этот день мы оба запомним надолго.

Глава 71

Арсений Николаевич сидел в глубоком кресле, и только мелкая дрожь пальцев, сжимающих хрустальную рюмку, выдавала его внутреннюю бурю. Первая порция коньяка исчезла мгновенно, вторая — следом. Лишь после третьей его плечи чуть опустились, а во взгляде появилось некое подобие успокоения. Он слушал мой рассказ о Феофании, о горькой настойке из корня и о том, как печать Нуара пульсировала под кожей, не пуская меня в церковь.

— Вот, значит, как... — пробормотал он, разглядывая дно рюмки. — Выходит, вы сами себе и тюремщик, и палач, Полина Андреевна.

Он задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.

— Если эта ваша печать — след Вальмонтов, то логика здесь проста. Коли нет причины, не станет и следствия. Вполне возможно, что клеймо исчезнет само собой, когда в живых не останется ни одного представителя этого про́клятого рода. И судя по тому, как ведомство взялось за разработку французов, это лишь вопрос времени. Но мой вам совет: держитесь от этого монстра как можно дальше. Игры с бездной до добра не доводят.

Я лишь молча наклонила голову. Мы оба знали, что «держаться подальше» в нашем деле — непозволительная роскошь. Когда подполковник уходил, в его взгляде уже не было холодного подозрения, скорее тяжёлое сочувствие соратника, который знает, что завтра снова в бой.

Проводив Соколова, я первым делом заглянула в комнату Жаргала. В воздухе едва уловимо пахло можжевельником. Мой верный спутник неподвижно сидел на полу. Его веки были плотно сомкнуты, а дыхание — почти неразличимо. Брат медитировал. Я осторожно прикрыла дверь. Жаргал восстанавливался, собирая по крупицам энергию, которую так щедро выплеснул в доме купца, поддерживая меня.

«Отдых, — подумала я, чувствуя, как сладостно ноют мышцы. — Просто горячая ванна, лёгкий любовный роман и тишина.».

Проходя по коридору, я уже представляла себя под одеялом, но взгляд зацепился за белый конверт на столике. Без печати и надписи.

— Маняша! — позвала я, и из столовой тут же выпорхнула горничная.

— Барыня, что-то желаете? — она преданно заглянула мне в глаза.

— Маша, что это за письмо? Кто принёс и когда?

Девушка на мгновение замерла, глядя на конверт, а потом округлила глаза и звонко хлопнула себя по лбу.

— Ой, батюшки! Так это... вчерась в аккурат и принесли. Сразу, как его благородие подполковник-то ушли. Да только вы с господином Жаргалом снова в кабинете заперлись и строго-настрого беспокоить не велели. Я думала: подсуну потом, да и забыла совсем! Меня Евдокия Петровна гречку перебирать посадила, а я как её перебираю, меня в сон клонит, вот из головы и вылетело!

Я укоризненно посмотрела на распустёху, чувствуя, как предчувствие кольнуло где-то в груди.

— Маша, ну как же так? Мы же договаривались: не беспокоить по пустякам. Но письма — это не пустяки! А если там вопрос жизни и смерти?

Девчонка

— Простите, Полина Андреевна! Вот вам крест, больше ни в жисть не забуду! Как только что принесут, я сразу к вам. Или Петровну буду просить, она-то точно не забудет, у неё память, как у приказчика.

— Да, Евдокия ответственная, — вздохнула я, смягчаясь. — А у тебя, Маняша, ветер в голове. Всё мечтаешь о чём-то. Или о ком? Признавайся, неужто парни на такую красавицу не заглядываются?

Наша скромница моментально стала пунцовой, как спелая вишня.

— Не о ком мне мечтать, глупости всё это... Да и круго́м одни пустомели, честное слово! Им только одно и надо — как бы приличную девушку облапать да за углом зажать. Нет уж, я блюсти себя буду. Для того, кого сердце выберет, для любимого...

Улыбнувшись её горячности, я извлекла из конверта письмо и быстро скользнула взглядом по строчкам. Записка от Бесовой была краткой:

«Полина, как мы и договаривались, пишу тебе сразу. Софья Константиновна очень заинтересовалась и ждёт тебя завтра в два часа пополудни в кафе «Аман» в Пассаже.».

— Завтра... — прошептала я и вдруг вскрикнула, взглянув на напольные часы. — Начало второго!

Письмо-то принесли вчера! Значит, «завтра» — это уже сегодня. И до встречи осталось меньше часа.

— Мария! — мой голос прозвучал резко, как удар ямщицкого кнута. — Быстро Степана в конюшни! Пусть скажет Фёдору готовить выезд, живо! А сама назад, бегом! Мне переодеться нужно, срочно.

Горничную сдуло во мгновение ока. На мой крик в коридор бесшумно вышел Жаргал. Следом из кухни высунулась встревоженная Евдокия, на ходу вытирая руки полотенцем.

— Что случилось, Полина Андреевна? Пожар? — в голосе кухарки послышалась искренняя тревога.

— Почти, — бросила я Жаргалу, на ходу расстёгивая тугие пуговицы на манжетах. — Покой нам только снится. Мне нужно быть в Пассаже через сорок минут. Бесова устроила встречу с Софьей Константиновной.

— Я еду с тобой, — спокойно сказал он. В этих словах не было ни вопроса, ни просьбы — только решение.

— Нет, Жаргал. Мы же с тобой договаривались: ты не будешь себя показывать без крайней нужды. Ты слишком приметен для таких прогулок. Мне сейчас нужно доверие Саблиной, а не конвой за спиной.

Помощник нахмурился, но я была непреклонна. На секунду коснулась его руки, призывая к пониманию.

— Я просто поговорю с ней в кафе и, скорее всего, сразу вернусь домой. Мне нужно узнать всё, что может помочь определить, какая именно нечисть терзает её мужа, прежде чем я встречусь с ним лично. А когда вернусь, мы обсудим план, чтобы он не заподозрил ничего лишнего. Ты мне понадобишься, чтобы подготовить всё необходимое для ритуала или… для боя.

Жаргал медленно кивнул, уступая. Взгляд оставался тревожным, но он понимал логику моих слов.

— Возвращайся быстрее, — только и сказал он.

Я кивнула и поспешила в свою комнату через гостиную. Мария уже вовсю шуршала, готовя выходной туалет. Корсет привычно стягивал рёбра, заставляя выпрямить спину и забыть об усталости. Лихорадочный блеск в глазах и безупречно уложенные волосы: сейчас я должна выглядеть как учёная дама.

— Ульяна Андреевна... — повторила я про себя новое имя, пробуя его на вкус.

Для Саблиной я была дочерью московского профессора, унаследовавшая от отца острый аналитический ум. Это давало мне право на некоторую эксцентричность и глубокие познания в том, что в обществе стыдливо называли «расстройством нервических сил».

— Мария, достань то платье из плотного шёлка, — распорядилась я.

Через десять минут я рассматривала своё отражение. Насыщенный тёмно-синий цвет выгодно подчёркивал бледность кожи. А высокий закрытый воротничок с тонкой полоской вологодского кружева придавал облику нужную долю серьёзности. Это был наряд женщины, которая читает умные книги и понимает в устройстве человеческой души.

Надев изящную шляпку-боннет с короткой вуалью, удовлетворённо вздохнула. Она не только завершала образ, но и слегка скрывала глаза.

— Перчатки, барыня, — горничная подала мне пару из тончайшей лайки.

Я натянула их, стараясь скрыть лёгкую дрожь в пальцах. Теперь я была полностью готова.

Выйдя из квартиры, дождалась, пока Фёдор распахнёт дверцу экипажа.

— В Пассаж, Фёдор. И поторапливайся, голубчик. Нас ждут великие дела, — прошептала я уже сама себе, устраиваясь на мягком сиденье.

Экипаж плавно покачивался на петербургской мостовой. Я сидела, глядя на свои руки, и мысленно примеряла на себя новое амплуа. Дочь профессора, выросшая среди анатомических атласов и рассказов о том, как хрупка человеческая психика.

В этой роли была своя прелесть. Как бастардке, мне прощалась некоторая холодность и отсутствие светской манерности. В качестве «ученицы профессора» позволялось смотреть на людей не как на партнёров по мазурке, а как на интересные клинические случаи.

Предстоял разговор, от которого зависело многое. Удастся ли понять, с чем мы имеем дело: с обычным безумием или с чем-то, что пришло за душой Саблина из самых тёмных углов этого города.

Пассаж встретил меня привычным шумом: перестуком колёс экипажей у входа, шелестом подолов и гулом голосов под великолепными стеклянными сводами. Это место было символом нового времени — роскошного, открытого напоказ. Идеального для того, чтобы за чашкой кофе обсуждать самые тёмные секреты.

Кофейня «Аман» располагалась на верхней галерее. В самом заведении народу было немного: будний день и неурочный час играли мне на руку. Я обвела взглядом зал с круглыми мраморными столиками и сразу увидела женщину, которую описывала Ирина.

Софья Константиновна Саблина сидела в глубине, у самого окна, выходящего на внутреннюю галерею. Она была высокой, статной, на вид лет пятидесяти и, как говорят в свете, «в приятной полноте».

Стоило сделать шаг в её сторону, как она моментально окинула меня взглядом. Буквально просканировала от кончиков туфель до вуали на шляпке. Цепко, властно, оценивающе. Да, сомнений не оставалось: именно так и должна выглядеть настоящая генеральская жена.

Я мягко улыбнулась, стараясь, чтобы взгляд был открытым и доброжелательным. Подойдя ближе, слегка склонила голову.

— Добрый день! Простите моё любопытство, но не вы ли та самая дама, о которой мне столько рассказывала моя подруга Ирина? — мой голос звучал тепло и немного певуче. — Я в Петербурге совсем недавно, и эти ваши знаменитые туманы после московского солнца кажутся мне сущим испытанием. Решила, что чашка крепкого кофе в приятной компании — лучшее средство от хандры.

Генеральша на мгновение замерла, её испытующий взгляд чуть смягчился. Она явно оценила мой манёвр: мы говорили о погоде и кофе, но обе прекрасно знали, что речь идёт совсем о другом.

— Вы совершенно правы, Ульяна Андреевна, — она едва заметно улыбнулась уголками губ и грациозным жестом указала на кресло напротив. — Наш климат требует привычки. Но поверьте, здесь, в «Амане»

Глава 72

Я опустилась в кресло, поправляя юбки своего платья.

— Благодарю вас. Ирина Петровна так тепло отзывалась о вас, что я просто не могла не заглянуть, — я аккуратно положила перчатки на край стола. — Она упоминала, что в вашей семье сейчас непростой период, и, возможно, мой скромный опыт и те знания, которые передал мне батюшка, могли бы быть вам полезны. Но сначала... Давайте всё же закажем этот чудесный шоколад, о котором вы говорили. Нам обеим не помешает немного подкрепить силы перед серьёзным разговором.

Саблина кивнула, и я увидела в её глазах проблеск облегчения. Моя доброжелательность сработала: лёд официоза подтаял. Женщина подала знак, и к нам тут же подскочил вышколенный официант в белоснежном фартуке.

— Два горячих шоколада по-венски и тарталетки с миндальным кремом, — распорядилась генеральша голосом человека, привыкшего командовать.

Пока ждали заказ, беседа текла плавно и ни о чём. Мы обсудили столичные театры, последние московские сплетни и, конечно, капризы петербургской весны. Как только перед нами расставили изящные фарфоровые чашки, от которых поднимался густой сладковато-пряный аромат, я мягко пошла в наступление.

Говорила тихо, вкрадчиво — так, чтобы мой голос обволакивал и успокаивал.

— Знаете, Софья Константиновна, мой батюшка часто повторяет, что человеческая душа — это само хрупкое творение Господа… во Вселенной, — начала я, глядя ей прямо в глаза. — Когда тело страдает, мы видим рану. Но когда болеет душа, человек оказывается заперт в невидимой клетке. В такие моменты разум становится уязвимым, словно тонкое стекло, готовое пойти трещинами от малейшего удара. И самое страшное для больного — чувствовать, что его не понимают, что его боятся. Именно поэтому так бесконечно важно, чтобы рядом был преданный человек. Тот, кто не осудит за слабость, кто станет якорем в этом бушующем море. Любовь и безграничное терпение близких — это основа любого исцеления.

Сделав крошечный глоток шоколада и не меняя доверительного тона, перешла к главному:

— Ирина Петровна в общих чертах обрисовала мне вашу беду. И, опираясь на отцовскую практику, я могу сказать, что картина довольно классическая для глубокого душевного расстройства. Эти внезапные, пугающие вспышки ярости, когда Александр Григорьевич словно перестаёт быть собой, теряет контроль... А затем тяжёлое, почти мучительное раскаяние, когда приступ отступает. Это ведь не его вина, это проявление недуга. Разум пытается бороться, но силы пока неравны.

Моя тактика сработала безукоризненно. Саблина расслабилась полностью. Вся её светская броня и надменность исчезли, плечи чуть поникли, и передо мной сидела просто уставшая, напуганная за мужа женщина. Она начала кивать в такт моим словам.

— Да, да, Ульяна Андреевна, — выдохнула она, нервно комкая в руках батистовый платочек. — Вы всё совершенно правильно говорите...

Я слегка подалась вперёд, почти касаясь края мраморного столика, и понизила голос до шёпота.

— Но я также слышала от своей подруги, что вы не исключаете и мистическую природу происходящего, — я сделала многозначительную паузу, ловя её взгляд. — И хочу вас уверить: вы совершенно правы. Тонкие материи и эманации зачастую кружат возле больной, измученной души, притягиваясь к ней, как к магниту. Да, и такой дар у меня есть… — я чуть заметно замялась, изображая лёгкое смущение. — Но я очень стараюсь не распространяться об этом. Надеюсь, вы меня понимаете? Мне бы совсем не хотелось, чтобы в свете пошли ненужные толки. Только вам я могу открыться так же искренне, как госпоже Бесовой.

Софья Константиновна затаила дыхание, боясь спугнуть момент откровения.

— Смогу ли я помочь Александру Григорьевичу? Это я скажу только после того, как увижу его лично, — продолжала я, мягко ведя свою линию. — Ирина говорила, что вы удивительно правильно влияете на своего мужа. Возможно, само ваше присутствие нейтрализует вспышки и подавляет присутствие сущности, если она там действительно имеется. Знаете, я уже сейчас вижу, что вы тоже наделены силой. Не колдовской, нет… но глубокой, сдерживающей силой любящей женщины. Нам это подвластно более, чем мужчинам, ведь это наше предназначение испокон веков. Мы ведаем то, что другим недоступно. Называйте это интуицией или предчувствием. Оберегать, защищать и направлять — не в этом ли истинная суть, дорогая Софья Константиновна? Вы согласны со мной?

Генеральша продолжала кивать часто и истово, словно китайский болванчик. На её щеках проступил лихорадочный румянец. Мои комплименты и признание её «особой роли» попали в самую цель. Теперь она была не просто женой больного генерала, а стала избранной, соратницей в таинственном деле.

— Согласна, Ульяна Андреевна! — горячо прошептала она, тоже подавшись ко мне. — Вы слово в слово повторяете мои мысли! Я всегда чувствовала, что дело не только в медицине... Только вот как же нам подступиться к моему мужу, чтобы он ничего не заподозрил? — Софья Константиновна нервно сцепила пальцы, и в её голосе прорезалась горькая нотка. — Надо действовать очень тонко. В противном случае он просто выставит вас за дверь, как давеча выгнал служанку, которая служила нам верой и правдой. А сам закроется в кабинете и снова станет обвинять меня в том, что я хочу сжить его со свету...

— Служанка, говорите вы? — я на мгновение замолчала, задумчиво прикусив губу. — А что, если нам разыграть сцену, будто я нанялась к вам на место той самой, предыдущей?

Саблина замерла. Она медленно подняла на меня взгляд, и я увидела в нём неприкрытое сомнение.

— Ну, не знаю... — протянула собеседница, качая головой. — Боюсь, что вы совершенно не похожи на женщину, работающую в услужении. У вас и походка, и взгляд... Саша моментально раскусит этот маскарад. Ведь не забывайте, он человек военный, генерал. Был на Кавказе и «засланного казачка» определит мгновенно.

Я позволила себе уверенную улыбку, которая должна была развеять её страхи.

— По поводу того, что я притворюсь служанкой, не беспокойтесь, с этим справлюсь. У меня есть свои секреты перевоплощения. Мне главное — зайти в комнату, увидеть его и понаблюдать. Остальное — это дело практики.

Загадочно помолчав, я решила сменить тему на более важную для анализа ситуации и продолжила:

— Кстати, подруга упоминала, ваши слова, будто все эти вспышки начались ещё до его отправки на Кавказ. Расскажите мне, когда в первый раз произошло то, что заставило вас беспокоиться? Может быть, был какой-то особый случай, который запомнился вам больше всего?

Женщина отвела взгляд и глубоко задумалась, погружаясь в воспоминания о днях, когда их жизнь ещё казалась безоблачной.

— Нет, ничего такого... из ряда вон выходящего я припомнить не могу, — Софья Константиновна

Я внимательно слушала, не перебивая, давая ей возможность выудить из памяти ту самую первую зацепку.

— Самый первый раз? — она нахмурилась. — Пожалуй, это случилось на большом приёме у военного министра, незадолго до того, как Александра Григорьевича должны были официально представить Государю перед отъездом на Кавказ. Вечером назначили торжественный ужин, гремела музыка, мужу предстояло получить очередную награду… Всё шло чинно и по заведённому порядку, пока не случилась та странная сцена с молодым поручиком...

— Мой супруг никогда не страдал снобизмом, — тихо продолжила она. — Да, он бывал крут в своих суждениях, требовал железной дисциплины и от себя, и от окружающих, но в этом не было злобы. И вдруг эти вспышки... они начались как-то сразу, без предупреждения. К нему подошёл его адъютант, совсем ещё мальчик, чтобы передать какую-то бумагу. И, кажется, он случайно задел краем мундира бокал на столике.

Софья Константиновна вздрогнула, словно до сих пор слышала звон того разбитого стекла.

— Александр вдруг побагровел. Он закричал на него так страшно и яростно, что оркестр смолк. Муж осыпал бедного юношу такими проклятиями, какими обычно награждают на поле боя злейших врагов. Все замерли, я сама готова была сквозь землю провалиться от стыда и страха... Но не прошло и минуты, как супруг вдруг замолчал, снова повернулся к адъютанту и совершенно спокойным, обычным голосом спросил: «Ну что же ты стоишь, голубчик? Распорядись подать вина.». Гнев исчез так же внезапно, как и появился. Как будто и не было этого крика, понимаете? Он смотрел на молодого офицера с искренним недоумением. Тот стоял бледный, опустив взгляд и до белизны сжимая пальцы.

Женщина посмотрела на меня, и в её глазах застыло отчаяние.

— Вот тогда мне впервые стало страшно. Не из-за крика, а из-за этой его пугающей нормальности сразу после вспышки гнева.

Слушая Саблину, я всё отчётливее понимала: жена отставного генерала ходила кругами, пересказывая то, что я уже слышала от Бесовой, ни на шаг не приближая к разгадке. Но одно не давало мне покоя: почему Ирина так уверенно говорила, что именно Софья усмиряет эти вспышки? Этот вопрос сидел во мне занозой. Сейчас, пока эта взволнованная женщина была так беззащитно открыта и искренна, я должна была найти ключ.

Прикрыв глаза, я мысленно дотронулась до печати на спине. Она тут же отозвалась, лениво и довольно заворочавшись под кожей, словно почуяла работу. Осторожно, почти невесомо накрыла ладонь дамы своей рукой, заключая нас в невидимый купол силы.

Мир вокруг кафе Аман поплыл, звуки Пассажа стихли, и перед моими глазами, прямо из марева чужой памяти, проступила сцена десятилетней давности.

Блестящая зала утопала в свете тысяч свечей, отражавшихся в натёртом до блеска паркете. Музыка, шорох юбок, приглушённый смех — всё это сливалось в единый праздничный гул. Я видела их: Александр, тогда ещё пятидесятилетний, статный, с прямой офицерской осанкой и сединой на висках. Рядом с ним Софья, сорокалетняя красавица в самом соку, сияющая тем особым светом, который даёт женщине только искренняя любовь.

Они смотрели друг на друга так, словно во всём огромном мире их только двое. Было ясно: это не просто брак, это союз любви, пронесённый через десятилетия.

Но идиллия дала трещину, когда к ним приблизилась дама. Она была их ровесницей, тоже немолода, но всё ещё по-своему хороша собой, если бы не хищное выражение лица. Крупная родинка на правой щеке сразу бросалась в глаза. Но куда сильнее пугал её взгляд — ледяной, полный застарелой желчи. Она рассыпа́лась в светских любезностях, растягивая губы в фальшивой улыбке, но глаза оставались холодными.

Я почувствовала, как в моём виде́нии напряглась Софья, а Александр неловко кашлянул, явно мечтая поскорее закончить этот разговор. Когда они, вежливо раскланявшись, стали удаляться вглубь залы, эта женщина ещё долго смотрела им в спины. Её губы шевельнулись, выплёвывая горькое, как яд, пожелание:

— Ты забрала его у меня... Так пусть он больше не видит в тебе любви. Ты сама отвернёшь его от себя!

Слова вспыхнули в воздухе призрачным огнём, сплелись в чёрную ленту и, обернувшись стремительной змеёй, метнулись вслед Софье. И в этот роковой миг, уже у самых дверей, генерал галантно шагнул в сторону, пропуская жену вперёд и полностью закрывая её собой. Проклятье с размаху вонзилась ему в спину. Александр резко выдохнул, прижал руку к груди, словно от внезапного приступа боли, но через секунду тряхнул головой и пошёл вслед за любимой женщиной.

Я похлопала Саблину по руке в знак сочувствия. Медленно убрала ладонь, а вместе с ней и купол силы.

Бинго! Так вот что произошло на самом деле. Чужая злоба и зависть... Роковая ноша предназначалась не генералу. Целью была его супруга! А он, сам того не зная, принял этот удар на себя, став её живым щитом... И именно поэтому в её присутствии мужчину «отпускало». Проклятие мучило Александра Григорьевича, но оно не было его собственным.

Глава 73

Я всё ещё видела отголоски виде́ния, глядя на Софью Константиновну. Она сидела передо мной всё такая же прямая и статная. Но теперь я видела не просто волевую светскую даму. Перед моими глазами была женщина, которую любили так преданно и сильно, что даже самая чёрная ненависть не смогла её коснуться, разбившись о верность мужа. Для неё моё прикосновение было лишь мимолётным жестом поддержки, длившимся едва ли секунду, в то время как для меня оно стало целым откровением, перевернувшим всё дело.

— Голубушка, что с вами? — встревоженно спросила Саблина. — Вам нехорошо? Вы побледнели.

— Нет-нет, всё в порядке, — я мягко улыбнулась, заставляя печать на спине окончательно утихомириться. — Просто на мгновение задумалась. Скажите мне, дорогая Софья Константиновна, была ли в вашем окружении... или, может, есть и сейчас... темноволосая дама с крупной родинкой на правой щеке? Вот здесь. Коснувшись своей скулы, я указала место. Серебряная ложечка в пальцах генеральши резко звякнула о край фарфоровой чашки, нарушив благостную атмосферу кафе. Лицо женщины вмиг утратило краски. — Откуда… — едва слышно прошептала она, и в её глазах мелькнул суеверный страх. — Откуда вы можете это знать?

— Пожалуйста, ответьте мне, — я не сводила с неё взгляда, стараясь говорить максимально спокойно. — Это очень важно. Для благополучия вашего мужа. Софья Константиновна сглотнула, пытаясь унять дрожь в

— Её звали Екатерина Воронцова… Дочь полковника. Мы дружили в юности, наши семьи были близки. А потом... на одном из приёмов Катю представили Александру Григорьевичу. Она осеклась, словно горькое воспоминание перехватило горло.

— Она любила его, — не спрашивая, а утверждая, закончила я.

— Любила? Нет. Любовь так не действует. Она имела на него виды, считала своей собственностью. А когда он выбрал меня… не простила. Потом жизнь нас развела: мы с Сашей поженились, родился сын. Но вы... — Софья вскинула на меня полные смятения глаза. — Вы не могли об этом знать. В нашей семье никогда не вспоминали это имя. Вам никто не мог рассказать!

— Позвольте спросить, — я проигнорировала её изумление, — как раз в то время, перед поездкой на Кавказ, вы ведь встречали эту женщину? Впервые после долгой разлуки?

— Да... был такой эпизод на балу. Но каким боком он относится к недугу моего мужа? Сохраняя многозначительное молчание, я наблюдала, как в её голове выстраиваются логические связи. В глазах Саблиной промелькнула тень догадки. Софья поставила локоть на стол и ладонью прикрыла рот, глядя на меня искоса, словно боясь собственной мысли. — Вы предполагаете, что Екатерина столько лет лелеяла свою обиду? — прошептала она. — И что именно она причастна ко всему этому? О боже! Я не могу в это поверить. Это же... безумие. — Не только обида, — тихо поправила я. — Злость, зависть, чёрная тоска. Всё то, что сжирает человека изнутри, если он не находит в себе сил простить. Знаете, Софья Константиновна, не обязательно госпоже Воронцовой было использовать тёмные обряды. Обида и слово, брошенное в недобрый час вслед счастливому человеку, могут отравить жизнь сильнее любого яда. Осознанное это проклятие или просто выплеск накопленной ненависти — мне ещё предстоит разобраться. Генеральша не сводила с меня потрясённого взгляда. Сейчас в её глазах не осталось и тени сомнения.

— Что же... Теперь я вижу, что Ирина была абсолютно права, когда так настойчиво советовала мне обратиться к вам. Скажите, Ульяна Андреевна, вы согласны помочь нам? И... сколько будут стоить ваши услуги?

Я едва не выпалила, что деньги неважны и это моя работа, но вовремя прикусила язык. Нельзя выдавать принадлежность к ведомству Победоносцева.

— Послушайте... Давайте поступим так: я осмотрю вашего мужа. И, — я предупреждающе подняла руку, видя, что она хочет что-то возразить, — не беспокойтесь о том, как я это сделаю. Я найду способ. Только после этого я решу, как ему помочь. Что касается средств... Я не хочу назначать цену, но деньги мне, конечно, нужны. Я планирую поездку в Европу для продолжения научного обучения. Любая сумма, которую вы сочтёте приемлемой, будет принята мною с благодарностью, но только после результата. Договорились? Довольное лицо генеральши сказало мне всё лучше слов.

— И ещё одна просьба, — добавила я. — Не затягивайте с решением. Буквально на днях мне нужно будет вернуться в Москву по делам батюшки.

— Зачем же затягивать? — живо отозвалась Софья, и в её голосе впервые за всё время нашей беседы промелькнула нотка надежды. — Я готова полностью довериться вам. Но в горничные вы не годитесь, это сразу видно по вашим рукам, речи и осанке.

Саблина чуть сузила глаза, прикидывая детали. — Скажем мужу, что я взяла вас по рекомендации из университета. Дочь почтенного профессора, оставшаяся без средств, но сохранившая достоинство и страсть к наукам. Александр Григорьевич ценит образованность. Вы будете читать нам свежую французскую прессу или мемуары, которые он так любит. Это позволит вам находиться в его кабинете часами, и никто, поверьте, никто не посмеет задать лишних вопросов. Она открыла свой шёлковый ридикюль и достала оттуда крошечную записную книжку в оправе из пожелтевшей слоновой кости. К ней на тонкой цепочке был прикреплён изящный серебряный карандаш. Софья Константиновна быстрыми уверенными движениями набросала несколько строк на листке, вырвала его и протянула мне. — Завтра ровно в десять утра я буду ждать вас по этому адресу. Вы придёте, как соискательница на место чтицы. Слуг я предупрежу, чтобы вас немедленно проводили ко мне. Женщина на мгновение замерла, сжимая в пальцах блокнот. — Вы ведь понимаете, Ульяна Андреевна... Александр Григорьевич не должен ни о чём догадываться. Его гордость... она пострадает сильнее, чем тело, если он узнает, что я ищу помощи у подобных вам специалистов. — Не беспокойтесь, — ответила я, пряча адрес. — Мой визит будет выглядеть самым естественным образом. А теперь мне пора. Нужно подготовиться к завтрашнему дню, да и личные дела в вашем прекрасном городе не ждут. Видя, как разгладились морщинки на лбу высокородной дамы, я поняла: мой ответ её полностью устроил. Легенда об «учёной девице», которой нужны деньги на Европу, сработала безупречно.

* * *

Следующим утром, я стояла у монументального фасада большого дома. Петербургское утро выдалось серым, и здание казалось ещё более неприступным в этом тумане. Меня встретил швейцар и, едва я назвала имя, без лишних расспросов с поклоном пригласил пройти на второй этаж. Лестница была застелена тяжёлой ковровой дорожкой, скрадывающей звуки, а в воздухе витал едва уловимый аромат полироля и дорогого табака. Слуга в ливрее распахнул передо мной двери и проводил в малую гостиную к Софье Константиновне. Она оглядела меня с ног до головы — медленно, придирчиво, как опытный ювелир оценивает сомнительный камень. Сегодня я надела платье из плотной шерсти цвета тёмного графита. Фасон был строгим и слегка старомодным: высокий воротник-стойка, узкие рукава с простыми белыми манжетами, лишёнными дорогого кружева. Единственным украшением служила маленькая серебряная брошь с тусклым агатом, приколотая у самого горла. Платье было идеально вычищено и отглажено, но знающий глаз мог заметить, что ткань на локтях уже начала лосниться от долгой носки. Образ завершала простая чёрная шаль, наброшенная на плечи, и гладко зачёсанные волосы, уложенные в тугой узел. Софья Константиновна удовлетворённо кивнула, и на её лице, наконец, появилось подобие улыбки, но в глазах таилась тревога.

— Голубушка. Это именно то, что надо. Скромно, но с достоинством. Она сделала приглашающий жест.

— Александр Григорьевич сегодня с утра опять не в духе. Читал утренние газеты и ругал министерских за их нерешительность в восточном вопросе так, что кухарка побоялась входить. Я сколько раз говорила ему: нельзя читать перед принятием пищи!

Посмотрев на неё задумчиво, я процитировала старую истину: «Не читайте до обеда советских газет. Но ведь других и нет. Вот никаких и не читайте.»*.

* цитата из произведения Михаила Булгакова “Собачье сердце”

Глава 74

Саблина с искренним восхищением, смешанным с лёгким недоумением, посмотрела на меня:

— Вы

— Писатель? Ну чего только не встретишь среди этих учёных мужей, — Софья Константиновна мягко улыбнулась, и в её глазах затеплилась тень облегчения. — Идёмте же. Я с самого утра только и говорю ему о вас, так что Александр Григорьевич уже, право, потерял остатки терпения. Он даже обрадовался, что я, наконец, наняла чтицу, ведь зрение подводит его уже давно. А признавать слабость — сущая пытка для мужчин. Хозяйка дома повела меня по длинному коридору, украшенному портретами предков в тяжёлых рамах. У самой двери в кабинет она остановилась и, чуть понизив голос, предупредила:

— Муж будет ворчать на новости, Ульяна Андреевна. Не принимайте на свой счёт. Ему просто нужно чувствовать, что он всё ещё в строю. Она деликатно постучала и, не дожидаясь ответа, приоткрыла массивную дубовую дверь. В кабинете было душно. Несмотря на утро, окна были занавешены, а на столе горела лампа под зелёным абажуром, бросая болезненный свет на кипы газет. Генерал Саблин сидел в кресле, низко склонившись над листом «Северной пчелы». Он почти касался бумаги носом, и я увидела, как дрожат его пальцы от напряжения. Но хуже всего было другое. Над его шеей, прямо в том месте, где позвоночник переходит в затылок, пульсировал тёмный сгусток. Та самая «чёрная змея» проклятия, о которой я догадывалась. Она не просто душила его — она медленно «выпивала» его зрение, застилая глаза мутной пеленой. — Наконец-то! — пробасил он, не поднимая головы. — Софья, это она? Пусть садится и читает. С самого начала, с передовицы! Эти писаки опять чего-то напутали с назначением в штабе, а я не могу разобрать ни черта в этом бисере!

Я подошла к столу, стараясь держаться в тени, но стоило мне оказаться в круге света от лампы, как Печать под лопаткой запульсировала невыносимым жаром. «Змея» на шее генерала будто почуяла угрозу: она зашевелилась, плотнее впиваясь в его плоть. Саблин шумно, с присвистом выдохнул, лицо мужчины покраснело. — Ну же, барышня, чего вы стоите? Читайте! — прикрикнул он и тут же схватился за горло, заходясь в сухом кашле. — Виновата, — тихо отозвалась я и сделала шаг вперёд. Возле самого кресла я притворно споткнулась о край ковра. Короткий вскрик, и я, якобы теряя равновесие, оперлась ладонью о его руку, лежащую на подлокотнике. Контакт был мгновенным. Через пальцы в меня хлынул липкий холод проклятия. Печать Нуара жадно впитала его, как сухая земля впитывает воду. Тень, обвивавшая шею генерала, на мгновение вспыхнула и бесследно растворилась в моём теле.

Саблин замер и медленно втянул воздух полной грудью. Вдох вышел глубоким, чистым — словно впервые за долгое время ему стало легче дышать. — Ох… — только и выдохнул он. — Простите, барышня. Не сто́ит беспокоиться, я в порядке. Мужчина поднял голову, и я увидела, как его глаза, ещё минуту назад мутные и воспалённые, проясняются. Он поморгал, посмотрел на свои руки, на газету и вдруг возмущённо обернулся к жене: — Софья! Почему у нас в кабинете так темно? Настоящий склеп! Живо откройте окна! Испуганная Софья Константиновна бросилась к шторам. Стоило солнечному свету ворваться в комнату, как генерал буквально расцвёл. Он схватил газету и, отодвинув её на расстояние вытянутой руки, радостно воскликнул: — Ну вот же! Я сам прекрасно всё вижу! Каждая буква как на ладони. И дышать… дышать-то как стало легко, Софочка! — Саша, это Ульяна Андреевна, — растерянно пролепетала Саблина, указывая на меня. — Чтица. Ты ведь сам последнее время жаловался на зрение, вот я и наняла её для помощи тебе.

Генерал хмыкнул, с облегчением ослабив тугой ворот мундира. — Глупости, родная. Глаза просто притомились, бывает. Если тебе самой нужны её услуги, то я не против, а я справляюсь сам. Видишь? Читаю! — Нет, что ты, Сашенька. Мне не нужно, — пробормотала Софья, переводя на меня виноватый взгляд. — Тогда поблагодари барышню и дай ей недельный расчёт за беспокойство, — генерал уже уткнулся в чтение, чёркая что-то карандашом прямо на полях. — А сейчас, пожалуйста, не мешайте мне. У меня дел по горло.

Генерал остался в кабинете и попросил подать ему нормальный завтрак, а не «эту овсяную жижу». Мы с Софьей Константиновной вышли в коридор, и она плотно прикрыла за собой дверь.

Её руки заметно дрожали, а на глазах блестели слёзы. Генеральша порывисто взяла меня за ладони: — Ульяна Андреевна… Я не знаю, как вас благодарить. Я же видела… Видела, как это проклятье ушло, едва вы коснулись Сашеньки. Вы вернули мне мужа.

Она быстро оглянулась и вложила мне в руку увесистый конверт из плотной бумаги.

— Пожалуйста, не отказывайтесь. Здесь пятьсот рублей серебром. Примите это как знак моей бесконечной признательности.

— Софья Константиновна, это лишнее, — тихо ответила я, примерив на себя манеру скромной профессорской дочки. — Я лишь сделала то, что должна была. — Нет-нет, — горячо перебила она. — Для Александра Григорьевича вы остаётесь «случайной чтицей». Но для меня вы — спасительница. Если вам что-то понадобится в Петербурге: любое содействие, связи, помощь — только скажите. Я кивнула, пряча деньги в складках платья. Пятьсот рублей. Сумма была более чем щедрой. Эти деньги могли бы обеспечить человеку несколько беспечных месяцев или даже год спокойной жизни. Для многих такая сумма оставалась недостижимой роскошью. Но сейчас перечить генеральше было нельзя: она была на грани нервного потрясения от радости.

Чтобы окончательно закрепить за собой образ серьёзного медика, я придержала Софью Константиновну за руку, когда она уже готова была бежать обратно к мужу в кабинет.

— Софья Константиновна, постойте. Раз уж я здесь... Помимо этого многолетнего помрачения, которое мы устранили, я бы хотела дать вам некоторые врачебные назначения. Мой опыт подсказывает, что у генерала выраженные проблемы с сосудами. Это уже не шутки. Саблина замерла, ловя каждое моё слово. — Я советую вам подготовить для него особый сбор, — продолжила я уверенно. — Батюшка всегда говорил, что при «засорении жил» нет ничего лучше красного клевера. Пусть аптекарь приготовит настой из его соцветий. Он очищает кровь и делает сосуды эластичными, как у юноши. Я сделала паузу, вспоминая состав известных мне снадобий. — Также добавьте туда плоды боярышника:

Но вдруг улыбка сошла с её лица, уступив место прежней тревоге. Она судорожно сцепила пальцы:

— Ульяна Андреевна! А как же… Катя Воронцова? Что с ней теперь будет? Неужели она так и продолжит нам пакостить? Вдруг она нашлёт что-то похуже, раз мы разрушили её чары? Я спокойно посмотрела в её испуганные глаза. — Не волнуйтесь, Софья Константиновна, — мой голос звучал ровно и уверенно. — В таких материях есть непреложный закон. Подобные неумелые действия, заряженные слепой злобой, всегда возвращаются к своим создателям. Особенно, если их прервали извне. Это как бросить камень против ураганного ветра. Она уже сама себя наказала. Я поправила перчатки, давая понять, что мой визит подошёл к концу. — Я в это твёрдо верю. Советую вам выкинуть Екатерину из головы. Забудьте об этой истории навсегда. Ваш супруг теперь здоров, а это — единственное, что имеет значение.

Глава 75

После визита к Саблиным на душе была та спокойная ясность, которая всегда сопровождает хорошо проделанную работу. Я оставила Софью Константиновну наедине с её облегчением и покинула особняк.

Экипаж мягко затормозил на Шпалерной. Когда я вышла, город встретил меня типичным петербургским капризом: из-за хмурых туч внезапно проглянуло солнце, заставив мокрую мостовую и позолоту на оградах ослепительно сверкать. На крыльце парадного невольно захотелось остановиться и подставить лицо неожиданному свету. Я замерла, улыбаясь тёплым лучам. И тут произошло это.

Липкое, почти осязаемое чувство чьего-то взгляда коснулось затылка, и будто холодная влага тягуче стекла по спине. Это не был обычный мужской интерес или случайное любопытство прохожего. Взгляд давил, проникал под одежду, вызывая инстинктивное желание обернуться и защитить горло. Медленно, сохраняя внешнее спокойствие, я огляделась. По Шпалерной, мимо казарм Кавалергардского полка, чеканя шаг, проходил отряд солдат. Мерный ритм их движения обычно успокаивает, но сейчас он казался фоном для чего-то чужеродного. Вдоль обочины выстроились несколько карет. Кучеры лениво бранились между собой, коротая время. Однако воздух вокруг вдруг стал тяжёлым, словно перед грозой, но с отчётливым привкусом застарелой пыли и чего-то сладковато-приторного. Моя Печать отозвалась едва уловимым жжением. За всем этим скрывалось нечто большее, чем простая слежка. Я ощутила всплеск тёмной энергии. Она была древняя, концентрированная и слишком мощная для обычного человека. Кто-то из тех, кто веками оттачивал искусство охоты, сейчас препарировал меня взглядом, скрываясь в тени закрытой кареты.

Рука взметнулась почти неосознанно, ведо́мая лишь инстинктом и жаждой обрушить удар в недра экипажа, выжигая саму наглость этого взгляда.

Видимо, наблюдатель понял, что обнаружен. Резкий окрик вспорол воздух, лошади тревожно всхрапнули и сорвались с места. Грохот колёс быстро растаял за поворотом. Тягостное ощущение чужого присутствия исчезло также внезапно, оставив после себя лишь звенящую пустоту.

Вальмонт? Нет, отбросила я эту мысль. Юлиан не из тех, кто прячется за занавесками наёмных карет. Маркиз предпочитает подавлять своим присутствием открыто, наслаждаясь каждым мгновением осознания жертвой превосходства над ней. Прятки — это удел тех, кто боится или просто исполняет приказ. Значит, кто-то из окружения. Неужели его приспешники теперь будут таскаться за мной тенью по всему Петербургу?

Глядя вслед уже скрывшемуся в петербургской дымке экипажу, я поймала себя на мысли: моя нынешняя уверенность — лишь опасная иллюзия. Сила, бурлящая внутри, вкрадчиво шептала о неуязвимости, но холодный рассудок напоминал, что мощное оружие в руках новичка — кратчайший путь к катастрофе. В данный момент я походила на человека, который нашёл заряженный пистолет, но понятия не имеет, где у него предохранитель.

Ещё минуту назад, чувствуя, как под кожей шевелится метка, а внутри вскипает мощная сила, я пребывала в опасном заблуждении, что справлюсь со злом. С любым, кроме того, которое принадлежит изначальному хозяину. Это осознание мгновенно остудило. Мне нужно быть втрое осторожнее. Пока я не научусь пользоваться этим даром полностью, он остаётся не защитой, а моей главной слабостью.

Теперь я искренне жалела, что не взяла с собой Жаргала к Саблиным. Его чутьё никогда не давало осечек. Он бы распознал эту слежку за несколько кварталов до того, как липкий взгляд коснулся моей спины. Само присутствие названого брата всегда вселяло в меня ту непоколебимую уверенность, которой иногда мне так не хватало. Я глубоко вздохнула, стараясь унять внутреннюю дрожь и загнать энергию обратно вглубь печати. — Не сейчас, — прошептала я само́й себе.

* * *

Графиня Монтини медленно обернулась на звук отворяемой двери. В проёме возник мужчина с мертвенно-бледным, породистым лицом. Тонкий, чуть изогнутый нос и резко очерченные скулы выдавали в нём истинного французского аристократа, а неестественно алые полные губы казались ярким, почти пугающим пятном на фоне прозрачной кожи. — Ты видел её? Как она выглядит? — голос Амелии прозвучал требовательно, с затаённым раздражением. Барон фон Ребсток усмехнулся. Его улыбка была обманчиво мягкой, такую обычно дарят юным мадемуазелям на их первом балу. — Как милая французская барышня, не более, — отозвался он, проходя вглубь комнаты. — Встреть я её на прогулке на улице Парижа, решил бы, что это дочь богатого шевалье. Ничего примечательного, моя дорогая. Кристиан подошёл вплотную. Его взгляд, исполненный голодного, почти болезненного восхищения, замер на обнажённых плечах. Барон прикрыл глаза. В памяти тотчас вспыхнула ночь, когда Амелия обратила его из молодого аристократа-алхимика в своего вечного любовника.

— Да, её, пожалуй, можно назвать красивой… Но это скромная прелесть одинокого ландыша в саду пышных хризантем. Её миловидность меркнет и просто исчезает, стоит лишь сравнить её с изысканной белой розой. А ведь именно такой розой являешься ты, любовь моя. Ты — мой самый удачный эксперимент, Амелия, — негромко произнёс он, касаясь губами её плеча. — И единственное золото, которое стоило того, чтобы за него умереть.

Амелия расслабленно улыбнулась и небрежно протянула ему руку для поцелуя. — Довольно лести, Кристиан. Мы оба прекрасно знаем, зачем мы здесь. «Ландыш», говоришь? — Она прищурилась, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. — Я искренне не понимаю, что такие высшие существа, как Вальмонты, находят в этих смертных. Филипп обмолвился, что Нуар совершенно потерял рассудок из-за этой

— Но мне всё же любопытно, что ты почувствовал, когда увидел её? Как там зовут этот «ландыш»? Полина… — Монтини прищёлкнула пальцами, вспоминая фамилию.

— Туманова, — негромко вставил барон.

— Да, Туманова. Так что ты в ней ощутил? Кристиан на мгновение замешкался, отводя взгляд к темнеющему окну.

— Сперва ничего особенного. Я наблюдал издалека, как она выходила из экипажа. Но потом… вдруг меня обдало силой. Той самой, что исходит от Мессира. Сперва я не поверил себе, но это было оно. Древнее пламя. — Вот как? — Амелия медленно облизала губы, и её лицо исказилось в хищном оскале, обнажая острые клыки. — Неужели Нуар успел оставить ей такой «подарок»? Занятно. Я столько веков служу этим сыновьям Тёмного Князя, делю с ними постель по первому зову. Но меня почему-то такой мощью не вознаградили…

Вампир тихо подошёл со спины, и графиня почувствовала прерывистое дыхание на затылке, прежде чем его губы коснулись кожи. Он принялся осыпать поцелуями её шею. От этих влажных настойчивых прикосновений по телу Амелии прошла знакомая дрожь. Монтини инстинктивно подалась назад, опираясь всем телом на его широкую грудь.

— Да, ты, как всегда, права, моя дорогая, — зашептал он. Голос был глухим, сладострастным, с лёгкой хрипотцой, от которой по коже пробегали мурашки. — Но я надеюсь, что после того как мы поможем Вальмонтам, они наделят нас такой властью, что мы сможем стать во главе ковена. И никто, поверь мне, никто не сможет нам противостоять.

Губы любовника двигались по её коже вверх, к мочке уха, и она ощутила лёгкий острый укус, а затем влажный извиняющийся поцелуй. Женщина с мёртвым сердцем резко повернулась, обвивая шею мужчины. Их взгляды встретились. В его глазах горело то же тёмное пламя амбиций и желания, что и в её собственных.

— Ты всегда можешь найти правильные слова, мой ненасытный Кристиан, — промурлыкала она, прижимаясь к жёсткому телу. — Именно за это я и люблю тебя.

Она впилась поцелуем в его пухлый красный рот. Это был поцелуй-вызов, поцелуй-обещание. Кристиан ответил, с утроенной силой прижимая прекрасное тело к себе, так, что она почувствовала каждый его мускул. Через минуту, когда вампир-алхимик без видимого усилия подхватил красавицу на руки, с губ Амелии сорвался заливистый смех. Он зазвенел в тишине комнаты, полный голодного предвкушения.

— Обожаю тебя! — воскликнула она, запрокидывая голову и глядя в его потемневшие глаза. — Только ты можешь доставить мне истинное наслаждение! Неси в кровать, мой милый барон.

Глава 76

Хлопнувшая за спиной дверь парадного сразу отсекла шум улицы, оставив снаружи чувство тревоги и горьковатое амбре старой пыли, тянувшийся от таинственного экипажа. Поднявшись в квартиру, я впервые за весь день смогла по-настоящему выдохнуть. Здесь воздух был совсем другим — тёплым, домашним, пропитанным запахом свежеиспечённого хлеба, сухих трав и едва уловимым ароматом яблочного пирога. У самого порога меня встретила Евдокия. Её привычные движения, ловко расстёгивающие тугие пуговицы и помогающие избавиться от верхнего платья, действовали успокаивающе. Но стоило мне немного расслабится, как из гостиной донеслись странные монотонные звуки. Это было невнятное натужное мычание, перемежающееся короткими паузами и тяжёлыми вздохами. Я замерла, вопросительно вскинув бровь. В голове промелькнула дурацкая мысль: неужели Жаргал впал в какой-то особо шумный транс? Или у нас в доме завёлся домовой с дефектом речи?

— Маша всё ждала, когда вы её учить вздумаете, — шепнула Евдокия мне на ухо, едва сдерживая добрую усмешку. — Каждый божий день меня донимала, всё спрашивала: «Когда да когда?». Я ей на днях показала буквы, как их в слоги-то складывать... Вот она и взялась за ум сама. Решила, видать, что когда вы сподобитесь её спросить, она вам прямо с листа и зачитает что-нибудь великое. А сегодня господин Жаргал застал её за этим делом.

Служанка лукаво прищурилась и приложила палец к губам. Поманив меня коротким жестом, она бесшумно двинулась к гостиной. Через мгновение мы уже стояли у полуоткрытых дверей, стараясь не выдать своего присутствия. Я осторожно заглянула в щель между створками, и представшая картина заставила моё сердце пропустить удар. Маняша сидела за столом, буквально вцепившись в края раскрытой книги. Перед ней горела лампа, хотя за окном ещё было светло. Видимо, для пущей важности момента. А рядом, возвышаясь над ней, подобно незыблемой скале, стоял бурят. Мой суровый соратник, человек, чьи руки привыкли к рукояти ножа и чёткам, сейчас с невероятной, удивительной сосредоточенностью указывал карандашом в печатные строки.

— Ну же, Мария... Что здесь сложного? — его голос, обычно напоминающий рокот далёкого грома, звучал на удивление мягко. — Мы уже десять раз повторили это. Попытайся вспомнить, о чём я говорил. Не мычи. Просто произнеси слово целиком, как будто течёт река. Без запинок, плавно. Это же так просто, если не бояться бумаги. Девушка пыхтела, краснела, её губы беззвучно шевелились, повторяя буквы, пока она снова не выдала своё старательное, полное муки «м-м-м-а...». Меня охватило странное, колючее чувство вины вперемежку с нежностью. Я ведь столько раз обещала себе заняться её образованием. Но жизнь в Петербурге, эта бесконечная игра в прятки с нечистью, обязанности архивариуса в Ведомстве, Вальмонты, преследующие меня по пятам, постоянно отодвигали Маняшу на второй план. То кони бегут, то дом горит — вечное оправдание для тех, кто слишком занят спасением мира, чтобы заметить нужды ближнего. Глядя на то, как старательно горничная выводит слоги и как безгранично терпелив мой помощник, я почувствовала, как в носу предательски защипало. Жаргал, который за секунду мог сломать человеку шею или лишить воли, сейчас бережно охранял хрупкое старание молодой девушки. В этом маленьком круге света от лампы не было ни тайн Синода, ни проклятий, ни опасных карет. Был только процесс познания. Какие же они все всё-таки прекрасные, мои близкие, которые меня окружают. Мы — странное сборище: такие разные, скрывающиеся, меченые силой и прошлым. Пусть все эти люди далеко не идеальны,

— Пусть занимаются, — тихо сказала я Евдокии. — Принесите, пожалуйста, чай в мой кабинет. На душе стало удивительно тихо и легко, несмотря на то, что где-то там, за поворотом, древняя сила всё ещё ждала своего часа.

Пройдя потихоньку в кабинет, я расположилась за столом и уставилась в окно. День был в самом разгаре. Солнце, сменившее тучи, безжалостно высвечивало каждую пылинку в воздухе. Кто же это мог быть? То, что это не человек, я уже понимала с такой же ясностью, с какой знала, что день неизменно сменяется ночью.

Меня пугала мёртвая природа существа, которой буквально воняло от кареты. Если Юлиан был порождением Сатаны, чья мощь казалась естественным продолжением его сути, то сила наблюдателя была приобретённой, вырванной у самой жизни. Я снова вызвала в памяти тот сладковатый, удушающий запах, который фонил на всю Шпалерную. Он напоминал... Кровь. Застоявшуюся, приправленную тленом и старыми благовониями.

О боже... Меня преследует кровосос? Вампир в Петербурге? Это было что-то новенькое, выходящее за рамки привычных проклятий, мелких бесов и сущностей. Но Печать Нуара не могла ошибаться. Её создал тот, кто сам был рождён хищником — виконт, столетиями оттачивавший искусство охоты на людей и их души.

Тихо вошла Евдокия Петровна. Она с мягким стуком поставила на край стола поднос с дымящимся чаем и огромным куском шарлотки. — Может, пообедаете здесь, ваше высокородие? — заботливо спросила она. — У меня уха сегодня знатная, и жаркое томится. — Нет, спасибо, Евдокия. Подожду окончания уроков, — я искренне улыбнулась ей.

Пирог пах так замечательно, что на миг вампиры и проклятия отступили на второй план.

Служанка уже собралась уходить, но вдруг спохватилась и достала из глубокого кармана передника белый конверт. Увидев его, я невольно напряглась. Последнее время корреспонденция не приносила мне ничего хорошего. Неужели мой короткий отдых закончился, так и не начавшись? А я ведь только хотела немного «покутить» — пройтись по магазинам, обновить гардероб. Благо, пятьсот рублей, заработанные честным трудом у Саблиных, этому очень способствовали. — Барыня, письмо принесли от господина Русакова, — Евдокия протянула мне конверт. — Посыльный был настойчив, просил ответ сразу. Я сказала, что как только появитесь, так и пришлют. Я вертела в руках конверт, чувствуя пальцами безупречную гладкость бумаги. Григорий Захарович не изменял себе: даже в мелочах он транслировал статус и ту непоколебимую уверенность, которая бывает только у людей, способных открыть любые двери одним лишь лёгким кивком головы. В мире, где всё решали связи и чины, Русаков был из тех, перед кем расступались не только швейцары, но и обстоятельства.

Сургуч поддался с сухим коротким звуком. Внутри обнаружились ровные, чуть наклонные строки, выведенные с каллиграфической точностью: «Дорогая Полина Андреевна. Памятуя о вашем нездоровье, я не решался нарушить ваш покой. Тем более я сам был неотложно занят. Теперь, когда я на недолгое время вернулся из Гатчины, мне нестерпимо хочется увидеть вас. Оленька постоянно спрашивает о вас, а я так и не найду для неё ответа. Благо, ваш командир Арсений Николаевич, посещая нас, уверил, что у вас всё хорошо. Посему прошу вас не отказать мне в приглашении посетить ресторацию Дюмона завтра вечером. Чтобы избавить вас от лишних хлопот, в половине седьмого я пришлю за вами свой экипаж.».

Лист бумаги плавно опустился на колени. Ресторация Дюмона на Невском — это не про десерты и изысканные вина. Такой выход в свет сам по себе служил своего рода знаком качества. Появиться там под руку с Русаковым означало сразу занять особое место в глазах столичного общества: после этого никто не посмеет смотреть свысока или задавать лишние вопросы. Упоминание Оленьки отозвалось в груди знакомым теплом. Спасение девушки из ледяного плена «болезни, насланной Марфой Игнатьевной», навсегда сделало меня для камергера своим человеком.

— Евдокия, — голос прозвучал спокойно, разрезая тишину кабинета. — Отошлите посыльного на Мойку. Пусть он передаст такие слова: я буду готова к назначенному времени.

Письмо легло на край стола. Статус вдовы статского советника обязывал к гардеробу, который сам по себе был заявлением о правах на почётное место в «Дюмоне». Я попросила служанку прервать урок и позвать горничную.

Через пару минут двери платяных шкафов были распахнуты. Воздух наполнился ароматом лаванды, которой перекладывали ткани, и едва уловимым шорохом дорогого шёлка. На кровать, кресла и столики начали перекочёвывать наряды, каждый из которых стоил небольшого состояния. — Нужно что-то, что заставит Петербург замолчать, когда я войду, — произнесла я, медленно проходя мимо выставленного великолепия. — Никакой излишней скромности, но и без купеческой пестроты. Евдокия Петровна понимающе кивнула, выуживая из глубин шкафа платье из темно-изумрудного бархата. Глубокий, почти чёрный в тенях и вспыхивающий благородной зеленью на свету, этот цвет идеально подчёркивал бледность кожи и блеск глаз. — Вот это, барыня, — Евдокия любовно расправила кружевные манжеты. — Брюссельское кружево по вороту, строгий силуэт. К нему — те самые изумруды в золотой оправе. Вы в нём будете как королева, которой не нужна корона, чтобы все склонили головы. Маняша, затаив дыхание, проводила рукой по ткани. Она видела этот наряд лишь однажды и знала: завтра в ресторации будут смотреть не на меню, а на женщину, которая приедет в экипаже камергера Русакова. Это была не просто одежда. В этом платье хотелось чувствовать себя спокойной и неуязвимой перед всем, что мог принести завтрашний вечер. — Подготовь всё, Евдокия. Швы, манжеты, обувь — всё должно быть безукоризненно.

Завтра в «Дюмоне» появится вдова статского советника, чьё присутствие само по себе будет событием. Этот образ станет моей бронёй, защищающей от лишних вопросов и назойливого любопытства петербургской знати.

Глава 77

Камергер приехал лично. Его экипаж с лакированными боками и родовым гербом на дверцах остановился у моего дома минута в минуту. Когда я вышла, Русаков уже ожидал меня у подъезда. Подав руку, он на миг задержал взгляд на изумрудах, мерцающих у меня на шее в свете фонарей. В его глазах я увидела не дежурное восхищение светского поклонника, а тихую радость человека, чьи самые

— Полина Андреевна, — его голос слегка дрогнул, — я полагал, что готов к этой встрече, но ошибался. Вы сегодня... головокружительно великолепны и заставляете меня сомневаться, достоин ли я чести быть вашим спутником.

Я слегка улыбнулась, чувствуя, как от этих слов предательски теплеет на душе.

— Тогда мы в равном положении, Григорий Захарович. Признаться, я тоже весь день, готовясь к нашей встрече, тревожилась, что смогу не оправдать ожиданий своего кавалера, — я выдержала короткую паузу и добавила: — Как видите, и мои, и ваши опасения оказались напрасны.

Пока экипаж под ровный перестук копыт катил по вечерним улицам к Большой Морской, в уютном полумраке я почти физически ощущала обращённый ко мне взгляд Русакова — внимательный, долгий и удивительно мягкий. В нём не было ни навязчивости, ни нетерпения, лишь какая-то трогательная, бережная нежность. Решив, что молчание слишком затянулось, я заговорила первой, стараясь придать голосу лёгкость и непринуждённость.

— Григорий Захарович, в своём письме вы упомянули Ольгу Захаровну. Как она? Признаться, я чувствую некоторую неловкость: мы ведь уговаривались встретиться. Но суета последних дней так и не позволила мне найти время, чтобы черкнуть вашей сестре хотя бы пару строк. Искренне надеюсь, что она в добром здравии. Будем верить, что петербургская погода скоро смилостивится и подарит нам по-настоящему тёплые дни. Тогда мы непременно могли бы вместе прогуляться по парку или набережной.

Мужчина улыбнулся, и в его взгляде мелькнула искренняя благодарность.

— Сестра будет в восторге, когда я передам, что вы о ней помните, Полина, — ответил он, и свет газового фонаря, промелькнувший в окне, на мгновение высветил лицо моего спутника. — Она здорова, но, признаться, изрядно скучает. Ольга часто вспоминает ваши беседы и, уверяю вас, с огромным удовольствием примет ваше предложение о прогулке.

Когда карета остановилась у ярко освещённого входа в «Дюмон», швейцар в ливрее с золотыми галунами распахнул дверцу с таким почтением, будто встречал особ императорской фамилии. Григорий вышел первым и подал мне руку. Едва мы переступили порог, к нам тут же поспешил метрдотель, чья выправка могла бы поспорить с гвардейской. Он отвесил камергеру глубокий поклон, который предназначался лишь самым почётным гостям. — Ваш столик готов, ваше превосходительство. Прошу вас, — почтительно произнёс он, с полупоклоном указывая дорогу. Русаков слегка коснулся моего локтя, направляя меня вслед за распорядителем. Мы шли через зал, и я чувствовала, как шум оживлённого зала начал понемногу стихать. Нас сопровождала не тишина, а странное затишье: разговоры обрывались, голоса понижались, и по залу вслед за нами расходилась волна приглушённого шёпота. Я чувствовала на себе десятки взглядов: оценивающих, завистливых, любопытных. Мужчины замирали с поднятыми бокалами, женщины за столиками едва заметно склоняли головы, пытаясь рассмотреть в деталях мой сапфировый бархат и изумруды.

Наш столик располагался в небольшом алькове. Идеальное место: с одной стороны нас прикрывала бархатная портьера и высокая пальма в кадке, создавая иллюзию уединения, с другой открывался прекрасный вид на весь зал. Официант, возникший словно из ниоткуда, почтительно помог мне сесть. Я расправила складки платья, чувствуя себя так, словно заняла стратегически важную высоту. Скользнув взглядом по залу, я убедилась: появление не осталось незамеченным. Дамы украдкой, а порой и вовсе без стеснения рассматривали нас через лорнеты. А несколько господ за соседним столом утратили всякий интерес к содержимому своих тарелок.

— Ну вот мы и здесь, — Григорий Захарович опустился в кресло напротив. На мгновение он задержал на мне взгляд, в котором читалось нескрываемое, почти благоговейное восхищение. — Полагаю, сегодня вечером меню ресторана будет пользоваться куда меньшим вниманием, чем наше присутствие. Вы произвели настоящий фурор, Полина Андреевна. Позвольте мне самому выбрать шампанское, достойное этого случая? И, пожалуй, я бы заказал что-то изысканное из дичи. Доверитесь моему вкусу или предпочтёте изучить карту сами? Нам непременно сто́ит отметить этот... ваш выход в свет. Я позволила себе лёгкую улыбку, чувствуя, как роль безупречной вдовы статского советника окончательно срастается со мной, становясь второй кожей. — Пожалуй, Григорий Захарович, я полностью положусь на ваш вкус. Вечер и впрямь обещает быть интересным, не так ли?

Камергер едва заметно усмехнулся, и в глубине его глаз вспыхнули тёплые искорки. Официант бесшумно, словно тень, с подобающей торжественностью наполнил бокалы. Когда он удалился, оставив нас в уютном круге свечного сияния, Русаков чуть подался вперёд.

— Полина, — произнёс он мягко, и в его голосе зазвучали совершенно иные, лишённые официальности ноты, — хочу напомнить, что мы договорились в уединении обходиться без титулов и званий. Только по именам. И ещё... Мне бы очень хотелось, чтобы наши отношения обрели иную глубину и определённость. Позвольте мне официально ухаживать за вами.

Мужчина смотрел мне прямо в глаза — открыто и решительно. Хотя я предвидела этот вопрос и внутренне готовилась к нему, но всё равно почувствовала, как к щекам подступил жар.

Отведя взгляд, я позволила молчанию задержаться между нами чуть дольше, чем того требовали приличия. Григорий был невероятно хорош — в нём сочетались спокойная уверенность человека, привыкшего к власти, и обезоруживающее мужское обаяние, которое невозможно было игнорировать. Глупо было бы отрицать: мне льстило его внимание. Но готова ли я дать ему ту надежду, на которую он, кажется, рассчитывал?

В памяти невольно всплыл образ Димы. Там, в той моей жизни, всё с самого начала было «не так». Мы жили ровно, предсказуемо, без той всепоглощающей страсти, от которой перехватывает дыхание и мир летит в тартарары. Это была лишь имитация близости. Повторять этот сценарий сейчас, в декорациях девятнадцатого века, казалось мне почти кощунством.

К тому же моя новая жизнь Стражницы диктовала свои правила. Печать Нуара под лопаткой была куда более реальной, чем это шампанское в хрустале. Всё моё существование теперь принадлежало теням Петербурга, а не прогулкам под луной и светским вздохам. У меня попросту не оставалось ни времени, ни внутреннего ресурса на классический роман. И всё же... сидеть под прицелом его восхищённого взгляда было до дрожи приятно. Он был защитой, силой, напоминанием о том, что я всё же женщина, а не только инструмент в руках Синода. Но как ответить мужчине «да», если твоё сердце уже занято войной с нечистью, а разум — памятью о былых разочарованиях? Мой прошлый брак научил меня, что за красивыми жестами часто скрывается клетка. И пусть Русаков казался воплощением надёжности, я слишком дорожила своей нынешней свободой.

Наконец я вновь посмотрела на него. В мягком полумраке алькова взгляд Григория казался ещё глубже и искреннее. Не оставалось сомнений: для человека его положения подобное

— Вы умеете застать человека врасплох, — ответила я с лёгкой улыбкой, понизив голос почти до шёпота. Впрочем, окружающий шум и без того надёжно оберегал нашу беседу от чужого любопытства. — Ваши слова делают мне честь, и я была бы неискренна, если бы сказала, что ваше внимание мне безразлично. Но я хочу быть с вами честна. Я не готова давать обещания, которых пока не уверена, что смогу сдержать. Позвольте всему идти своим чередом. Дайте мне понять собственное сердце и время привыкнуть к мысли о нас... с вами. Не торопите меня, прошу.

Григорий внимательно выслушал меня, не перебивая. В его взгляде промелькнула тень разочарования, которую он тут же скрыл за понимающей полуулыбкой. Он слегка склонил голову, принимая мои условия. Чувствуя, что мне жизненно необходима короткая передышка, чтобы унять затянувшееся волнение и остудить горящие щёки, я потянулась за своей сумочкой. — Прошу меня извинить, — произнесла я, чуть приподнимаясь. — Мне нужно на несколько минут оставить вас и привести себя в порядок.

Мой спутник тут же поднялся со своего места. Он слегка отодвинул стул, помогая мне встать, и замер в полупоклоне.

— Разумеется, Полина. Я буду ждать вашего возвращения, — голос прозвучал мягко, но в нём чувствовалась уверенность человека, привыкшего получать желаемое, пусть и не силой, а терпением.

Я кивнула ему и, стараясь сохранять ту безупречную осанку, к которой обязывал корсет и изумруды, направилась к выходу из алькова. Стремительно шагая по коридору, я старалась унять дрожь в руках. Разговор с Григорием оставил странное послевкусие. В этом блестящем мире Петербурга, среди хрусталя и шёпотов, я всё ещё чувствовала себя птицей, которая уже коснулась жердочки внутри клетки, но вовремя вспомнила, как дорого ей небо.

Внезапно что-то изменилось. Воздух словно налился тяжестью, напомнив затишье перед грозовым раскатом. Из-за поворота, ведущего к парадной лестнице, появился мужчина. Он шёл расслабленно, почти небрежно, однако в каждом его движении чувствовалась привычка брать от жизни всё, что она могла предложить.

Я замерла, не в силах сделать и шага. Это был тот самый молодой человек, который подхватил меня на ступенях Захарьевской церкви, когда я чуть не упала, отвергнутая святым местом.

Глава 78

В его серых глазах вспыхнуло узнавание, удивление и всё то же лукавое, опасное веселье. Повеса тут же преградил мне дорогу, не оставив ни единого шанса проскользнуть мимо. — Сударыня, это вы? — его низкий бархатный голос обволакивал, заставляя замереть. — Признаться, я часто вспоминал наше первое объятие. Даже прогулки в окрестностях той церкви стали для меня своего рода ритуалом в надежде на новую встречу. Но увидеть вас в столь пафосном месте — это выше всяких ожиданий. Мужчина сделал полшага вперёд, нарушая все мыслимые границы личного пространства. На губах насмешника заиграла дерзкая полуулыбка, лишённая всяческого почтения к светским приличиям.

— Видимо, это сама судьба распорядилась нашей встречей. И теперь бежать бесполезно — я не сдвинусь с места, пока не услышу вашего имени. Не удостоив его ответом, я шагнула в сторону, намереваясь пройти мимо. Ещё один воздыхатель на мою голову! С меня на сегодня хватило и Русакова с его серьёзными намерениями. Дрожь, вызванная негодованием, заставила выпрямить спину. Попытка обойти этого наглеца не увенчалась успехом: он двигался с пугающей скоростью, вновь и вновь преграждая путь.

— Сударь, потрудитесь дать мне дорогу, — ледяной тон должен был охладить пыл нахала. — Веселье по поводу этой случайной встречи кажется совершенно неуместным. Знакомства в ресторанных коридорах не входят в число моих привычек. Мужчина замер, превратившись в гранитную скалу, и впился взглядом в лицо, словно пытаясь прочитать мысли. И в этот момент спину прошил отчётливый болезненный укол. Метка запульсировала вибрирующим жаром, заставив невольно охнуть от неожиданности.

Разум отчаянно сопротивлялся очевидному. Неужели этот безупречный светский красавец, словно сошедший со страниц романа о праздной аристократии — порождение Тьмы? Это казалось невозможным. От незнакомца не веяло ни могильным холодом, ни запахом разложения, который я привыкла связывать с её слугами. Напротив, в нём ощущалась сила — живая, первозданная, древняя настолько, что рядом с ней само время казалось лишь мимолётным мгновением.

Мужчина, видимо, тоже ощутил этот невидимый разряд. Искры веселья в его глазах моментально погасли, сменившись стальным блеском. Ладонь крепко сомкнулась на моём запястье, и это прикосновение обожгло кожу сквозь тонкую ткань перчатки. — Кто вы? — его голос изменился, утратив светскую лёгкость и став опасно тихим. — Как ваше имя? И что вы такое... на самом деле? На миг показалось, что весь остальной мир перестал существовать. Не было больше ни «Дюмона», ни музыки, ни публики. Лишь двое противников, случайно сбросивших маски и впервые увидевших друг друга такими, какими они были в действительности.

— Сударь, извольте немедленно отпустить руку моей спутницы!

Тягучее ощущение нереальности исчезло так же внезапно, как и возникло. Резкий властный оклик гулким эхом ударил в стены коридора. Знакомая фигура камергера решительно выступила из полумрака. В голосе Григория Захаровича не осталось и следа той тёплой обволакивающей интонации, с которой он совсем недавно говорил о своих чувствах. Сейчас это был ледяной тон сановника, привыкшего требовать и не терпящего неповиновения. Хватка на запястье ослабла не сразу. Незнакомец медленно, словно нехотя, оторвал цепкий взгляд от моего лица и повернул голову к Русакову. Стальной блеск в серых глазах на долю секунды сменился откровенным раздражением хищника, у которого отнимают добычу. Но уже в следующее мгновение он виртуозно взял себя в руки. Опасная тень сошла с его лица, уступая место привычной маске светской невозмутимости. Длинные пальцы разжались. Кожа под тканью перчатки всё ещё пульсировала ожогом, когда камергер быстро преодолел разделявшее нас расстояние. Григорий встал так, чтобы наполовину заслонить меня собой, создавая надёжный щит между мной и этим пугающим человеком.

На губах наглеца заиграла ленивая, почти презрительная улыбка, не имеющая ничего общего с дружелюбием. — Граф Русаков... — голос оппонента прозвучал с едва уловимым акцентом, который сразу выдавал в нём человека, долго жившего за границей. — Всё так же на страже государственных устоев? Признаться, не ожидал увидеть главного цензора и любимца Победоносцева в столь... неофициальной обстановке.

Мой защитник сделал шаг. От него исходила такая волна ледяного гнева, что воздух в коридоре, казалось, начал кристаллизоваться. — Александр Северский, — процедил Григорий, и это имя прозвучало как выплюнутое проклятие. — Донесения из Европы утверждали, что вы окончательно обосновались в парижских притонах, шпионя

Пальцы противников впились в дорогие сукна сюртуков. Воздух в коридоре, казалось, вот-вот вспыхнет от ненависти, которую они больше не считали нужным скрывать. Звук рвущейся ткани и тяжёлое прерывистое дыхание заполнили пространство, стирая последние остатки светского лоска. — Господа, прекратите этот балаган! Сюда уже идут! — крик сорвался с моих губ, прежде чем рассудок успел оценить последствия. В конце коридора действительно показались фигуры. В сопровождении растерянного метрдотеля к нам величественно приближалась высокая статная брюнетка. — Что здесь происходит, господа? Потрудитесь объясниться! — её глубокий властный голос заставил мужчин отпрянуть друг от друга. В облике незнакомки было что-то от строгой Немезиды*. Фарфоровая кожа, безупречные черты лица и царственная уверенность каждого жеста создавали образ женщины, привыкшей быть центром любого общества. На вид ей можно было дать и пятьдесят. Но в этом праведном гневе, озарившем её лицо, она выглядела едва ли не сверстницей Григория Захаровича.

Русаков, едва переведя дух, порывисто обернулся и замер, словно поражённый громом. Машинальным жестом поправил воротник. И хотя выражение лица почти не изменилось, в глазах вспыхнуло смятение, заставившее меня впервые усомниться в непоколебимости этого человека. — Элеонора Констанция? Графиня... вы тоже вернулись в Петербург? — Григорий судорожно сглотнул, пытаясь вернуть лицу выражение пристойности. — Простите мою грубость, она была абсолютно непозволительна. От одного взгляда на эту троицу становилось не по себе. Женщина стояла между ними непоколебимой стеной, сдерживая ту бурю, с которой я не смогла совладать ещё пять минут назад. В голове настойчиво билась мысль: если этот инцидент выйдет за пределы коридора, завтрашние газеты не оставят камня на камне от репутации присутствующих. — Матушка, произошло досадное недоразумение, — Александр первым взял себя в руки. Однако взгляд, брошенный на графа, не оставлял сомнений: примирение было лишь вре́менным. — Обознался в полумраке, а господин камергер всего лишь напомнил мне о приличиях.

Его внимание вновь обратилось ко мне, и на мгновение я снова почувствовала, как почва уходит из-под ног, затягивая в омут этих невозможных серых глаз. — Покорнейше прошу меня извинить за столь неподобающее поведение, сударыня. Мне жаль, — проговорил он, и в голосе задиры послышалась искренняя нота.

— Извинения принимаются, сударь, — ответила я, гордо вскинув подбородок. Необъяснимое чувство подсказывало: уступать этому человеку нельзя даже в мелочах. Несколько секунд графиня молча разглядывала сначала сына, потом меня, после чего перевела внимание на Русакова. Тот смотрел на неё с нескрываемой болью, в которой странным образом смешивалось благоговение и застарелая обида. Она милостиво протянула моему кавалеру руку для поцелуя.

— Григорий Захарович, рада видеть вас. Вы очень изменились с нашей последней встречи. Да, мы с сыном вернулись. Родные просторы зовут, а тоска по дому преследовала меня все эти годы. Надеюсь, на этот раз — навсегда.

Лёгкое прикосновение её пальцев к ладони камергера заставило того судорожно выдохнуть. — Представьте же мне вашу спутницу, — продолжала дама, не сводя с меня глаз. — Эту невероятную красавицу, из-за которой мой сын, очевидно, окончательно потерял голову и позволил себе лишнее.

Рука камергера коснулась моего локтя с непривычной для него поспешностью. Будто в этом прикосновении он пытался обрести утраченное равновесие.

— Полина Андреевна Туманова. Вдова статского советника, — голос Григория вновь зазвучал твёрдо и уверенно, хотя лёгкая хрипотца всё ещё выдавала пережитое волнение. — Недавно прибыла из имения под Лугой. Я имею честь оказывать ей покровительство по личной просьбе Константина Петровича Победоносцева.

При упоминании обер-прокурора Александр удивлённо вскинул брови и прищурился, словно заново оценивая масштаб фигуры, стоя́щей перед ним. Моя связь с «серым кардиналом» империи явно стала для него сюрпризом. — Позвольте представить вам, Полина Андреевна, — официально закончил чиновник, — графиню Элеонору Констанцию Северскую и её сына Александра Александровича Северского. — Для меня это великая честь, — ответила я, приседая в надлежащей глубины реверансе.

Северская ещё раз окинула меня внимательным взглядом, после чего едва заметно улыбнулась сыну, словно одобряя его вкус, пусть и в такой скандальной форме. — Ну, вот и прекрасно, что всё разрешилось. Повода для ссоры более нет. А теперь прошу нас извинить. Александр, пойдём, — она грациозно развернулась и направилась к залу, шурша тяжёлыми юбками.

Молодой граф, мрачнее грозовой тучи, уже шагнул вслед за матерью, но в последний момент остановился. Обернувшись, он приблизился к Русакову почти вплотную и склонился к его уху:

— Держись подальше от моей матери, Григорий...

После этих слов он бросил на камергера последний предупреждающий взгляд и стремительно удалился. В коридоре повисла напряжённая тишина. Казалось, воздух всё ещё дрожал от недавней угрозы.

* Немезида — крылатая богиня возмездия в древнегреческой мифологии.

Глава 79

«Держись подальше от матери?» — эта фраза всё ещё стояла у меня в ушах. Взгляд невольно остановился на фигуре Григория Захаровича. Он словно забыл о моём присутствии и смотрел вслед Александру с выражением человека, которого потревожили старые воспоминания, давно считавшиеся забытыми.

Так, стоп. Если собрать этот пазл, картинка получается более чем интересная. Камергер, вхожий во все кабинеты власти, знает этого наглеца как облупленного. «Шпионить в Европе», значит? Догадка прошила мозг моментально, заставляя по-новому взглянуть на всю ситуацию.

Александр Северский — это же, по сути, Джеймс Бонд Российской империи. Идеальное прикрытие: молодой породисто-красивый аристократ, прожигающий жизнь в заграничных поездках и сопровождающий мать в длительном путешествии. Кто заподозрит в таком повесе человека «особых поручений»? Пока тайный агент танцует в Париже или пьёт кофе в Женеве, он легко может вычислять радикалов и зачищать хвосты революционных кружков. Никакой он

Но тогда возникал другой вопрос. Почему Русаков, человек, которого я привыкла считать воплощением хладнокровия и самоконтроля, вдруг сорвался на банальную драку? И отчего этот загадочный «007» так агрессивен? Причина явно не во мне. Точнее, во мне, но не совсем. Моё присутствие лишь послужило поводом для конфликта, тогда как его истинные причины уходили гораздо глубже. Между этими двумя явно существовала давняя неприязнь, возникшая задолго до нашего знакомства. Слишком уж быстро они перешли от светских колкостей к откровенной вражде, словно продолжали старый спор, начатый много лет назад.

И если Александр Северский действительно был сыном графини, а Григорий Захарович смотрел на Элеонору так, как мне довелось увидеть сегодня, то объяснение напрашивалось само собой. Стоило посмотреть на Григория ещё раз, и всё стало ясно без слов. Весь его лоск, вся эта напускная официальность осыпались, как сухая штукатурка. Он смотрел на эту аристократку с такой смесью боли, отчаяния и… боже, да он же её любит! Это был взгляд мужчины, который встретил свою «ту самую» единственную, потерянную когда-то. Но которую так и не смог вычеркнуть её из памяти.

Теперь мне всё стало ясно. Это бешеное раздражение молодого мужчины... Его откровенно враждебный тон и брошенная напоследок фраза: «Держись подальше от моей матери.». Это же просто сыновья ревность. Григорий ведь ненамного старше Александра... и это навязчивое внимание к матери кажется сыну совершенно неуместным и оскорбительным. Граф видит в Русакове не важного чиновника, а назойливого поклонника, которого нужно вовремя поставить на место. Один охраняет свою территорию и покой матери, а второй всё ещё мучительно и безнадёжно влюблён.

«Вот это я зашла на ужин, — горько подумала я. — Хотела отвлечься от своих мистических проблем, а в итоге влипла в эпицентр чужой личной катастрофы, которая, судя по всему, длится годами.». И глядя на реакцию этого «сына-шпиона», я понимала: прощать Григория за что-то старое и наболевшее там никто не собирается. Я осторожно тронула камергера за плечо, возвращая его в реальность.

— Григорий, мне кажется, что дальнейшее наше пребывание здесь неуместно. Пожалуйста, распорядитесь отвезти меня домой. У меня разболелась голова.

Русаков вздрогнул, будто его вырвали из далёких воспоминаний, и с явной неловкостью посмотрел на меня.

— Полина, простите, что вам пришлось наблюдать это непотребство. Вы совершенно правы. Я сейчас велю подать экипаж, и мы уедем.

— Не стоит меня провожать, — мягко сказала я. — Мне кажется, сейчас вам нужно побыть одному.

— Нет, — отрезал мой покровитель, и в его голосе снова прорезалась привычная твёрдость. — Я доставлю вас туда, откуда взял, мне так будет спокойнее.

Я не стала сопротивляться. Сейчас ему явно нужно было опереться на привычные правила этикета, чтобы не рассыпаться окончательно. Он взял меня под руку, и мы прошли в вестибюль. Там уже замер метрдотель, готовый к любому повороту событий. Русаков что-то негромко сказал ему на ухо, протянул ассигнации, и мужчина почтительно закивал в ответ. Нам тут же принесли верхнюю одежду, и через минуту мы уже сидели в карете, уносясь прочь от этого неудавшегося вечера.

В экипаже повисла тишина, нарушаемая лишь мерным стуком копыт по мостовой и редкими отсветами уличных фонарей, пробегавшими по лицу моего спутника. Я молчала, не решаясь задавать вопросы — слишком хрупким казалось сейчас его самообладание. Григорий тяжело вздохнул и первым начал разговор.

— Вероятно, я должен объясниться...

— Совсем необязательно, — произнесла я тихо, глядя в окно на мелькающие тени. — Ваша жизнь до нашего знакомства принадлежит только вам. Я бы не хотела обсуждать отношения с женщинами, которые были в вашем прошлом. Тем более, я просто не имею на это право. Мы не настолько близки. Камергер виновато посмотрел на меня и медленно покачал головой.

— Отчего-то я чувствую, что обязан это сделать. Мне казалось, что в вас я обрёл друга, хотя… чего лукавить: я действительно думал, что влюблён. Но теперь вижу, что все мои домыслы были лишь призраками. И вы не питаете ко мне ответных чувств. По ошибке принял вашу доброжелательность за нечто большее. И вот теперь сам стою на распутье. Наклонившись, я осторожно тронула его за руку, стараясь вложить в этот жест всю свою поддержку.

— Так может, и не надо, Григорий Захарович? — я сознательно вернулась к официальному обращению, выстраивая между нами чёткую дистанцию. — Вы полностью устраиваете меня в качестве друга. И ваша сестрица мне очень близка. Давайте не будем усложнять и останемся добрыми приятелями, которые ничем друг другу не обязаны. Мужчина едва заметно кивнул, соглашаясь с моими доводами, но взгляд его оставался серьёзным.

— Вы удивительно проницательны, Полина Андреевна. И, видит бог, я бы хотел видеть рядом с собой такую женщину. Именно поэтому не хочу оставлять между нами недомолвок. Я просто обязан рассказать вам всё до конца.

В карете было душно, несмотря на прохладу петербургской ночи. Тусклый свет газовых фонарей, прорывающийся сквозь зашторенные окна, ритмично выхватывал из полумрака бледное лицо Григория. Он долго молчал, собираясь с духом. А когда заговорил, его голос, обычно уверенный и властный, едва заметно дрогнул. — Элеонора была моей первой и, как я самонадеянно полагал, давно забытой страстью, — начал он, глядя куда-то сквозь меня. — Нас развели обстоятельства, которые в нашем кругу принято называть «государственной необходимостью». Но разве можно приказом сверху остановить то, что выжигает сердце дотла? Придворный сановник горько усмехнулся вспоминая.

— Мы познакомились на балу у княгини Озерцовой. Элеонора Северская блистала в свете, была загадочной, великолепной… В ней чувствовалась та зрелость и невероятная мудрость, рядом с которой все прочие женщины просто меркли. Одни раздражали своей вопиющей глупостью, другие — прозрачным желанием составить выгодную партию. Я отчётливо понимал, что отношения с такой женщиной мне, по совести говоря, не сулили ничего доброго. Ведь она была матерью двоих взрослых сыновей.

— Двоих? — невольно переспросила я, удивлённая этим фактом. — Да, двоих, — подтвердил камергер. — У Александра Северского есть брат Дмитрий. Личность не менее неоднозначная: тайный советник, прикреплённый к Третьему отделению. Но если старший — человек сдержанный и состоявшийся — смотрел на мои ухаживания сквозь пальцы, храня лишь молчаливое уважение к матери, то младший… Александр возненавидел меня сразу. Со всей яростью и непримиримостью юношеского нетерпения. Я понимающе кивнула.

— Так часто бывает. Старшие дети быстрее взрослеют, а младшие — всегда любимчики, им прощается любая строптивость. — В этом я полностью с вами согласен, — Григорий тяжело вздохнул. — Мне самому пришлось повзрослеть слишком рано, когда на мои плечи лёг груз ответственности за Лизу и Оленьку. Возможно,

— Боже… что я говорю. Вы взрослая женщина, а я веду себя как безумец. Возможно, всё же просто ревную. И сегодня, увидев вас рядом с ним, вдруг понял, что ускользаете. Я ведь искал в вас спасения, Полина. Искал чистоты и покоя, надеясь, что ваша светлая душа вытеснит этот застарелый яд, что копился во мне годами. Но это было эгоистично с моей стороны.

Высокопоставленный чиновник, всегда такой безупречный и подтянутый, сейчас выглядел совершенно разбитым. Я ощутила, как внутри поднимается волна глубокого сострадания к этому бесконечно одинокому человеку, годами носившему незаживающие раны души. — Теперь, когда Элеонора вернулась, я не могу лгать ни себе, ни вам, — тихо закончил камергер. — Но я хочу, чтобы вы знали: моё восхищение и желание защитить вас — это самое искреннее, что осталось в моей душе.

Карета плавно остановилась у моего дома…

Глава 80

Мы попрощались сдержанно, как и подобало добрым друзьям, установившим незримые границы. Поднимаясь к себе, я надеялась застать Жаргала дома. Шамана не было с самого утра, и это отсутствие тяготило меня. Вчерашняя суета совершенно вытеснила из головы то важное, чем я обязана была поделиться. О подозрении, которое с каждой минутой крепло всё сильнее: среди моих преследователей был тот, кого нельзя было назвать человеком в привычном смысле этого слова. Его занятия с Машей, письмо, поспешные сборы, обсуждение моего туалета для ресторана сбили с толку.

— Жаргал ещё не возвращался? — спросила я у Евдокии, едва переступив порог.

— Нет, барыня, — покачала головой служанка, принимая мою накидку. — Не изволили быть.

В доме стояла непривычная тишина. Переодевшись в домашнее платье, я велела подать ужин в кабинет. Насладиться кухней «Дюмона» мне так и не довелось: вечер оказался слишком богат на события. В надежде привести мысли в порядок я села за работу, хотя тревога по-прежнему не желала отпускать. Перед глазами то и дело всплывало лицо графа Северского. То, что он шпион, не вызывало удивления: в нашем мире маски носят все. Но вот его сила... Она была странной. Совсем не похожей на ту первобытную разрушительную мощь, которой владели Вальмонты. В Александре чувствовалась неукротимая сила, заключённая в рамки воли, словно он долгие годы безжалостной дисциплиной учился подчинять свою сущность. Но он почуял меня. Мгновенно. В его взгляде я прочитала узнавание... он увидел во мне Тьму так же ясно, как я увидела её в нём. Вспоминая же царственную грацию Элеоноры, я всё больше убеждалась: графиня тоже наделена силой. Однако разобраться в её природе я не успела — всё произошло слишком быстро.

Глаза слипались, вопреки всем тревожным мыслям о Северских и Русакове. Усталость после тяжёлого вечера брала своё, а Жаргал всё не появлялся. «Где же носит моего «брата» по ночам?» — лениво промелькнуло в голове, прежде чем я окончательно сдалась и признала поражение в этой битве с дремотой. Пройдя в спальню, разделась и с облегчением скользнула под одеяло. Уже проваливаясь в вязкую темноту, я уловила едва слышный звук — знакомую поступь. Шаман вернулся. Он тихо, словно тень, шёл по коридору, стараясь не нарушить покой погруженного в сон дома. Я порывалась встать, стряхнуть с себя это оцепенение и выйти к припозднившемуся другу, чтобы, наконец, выговориться и спросить, где он пропадал, но тело словно налилось чугуном. Сон медленно, но неотвратимо утягивал меня за собой, гася последние проблески бодрствования. «Ладно, — подумала я, окончательно теряя связь с реальностью, — завтра. Завтра я его точно не упущу».

Но то, что произошло утром, выбило меня из колеи настолько, что я долго не могла поверить в реальность происходящего. Я ещё сладко потягивалась в кровати, когда тишину дома бесцеремонно нарушил шум и резкие гортанные звуки, доносившиеся из прихожей. Встрепенувшись, я вскочила, на ходу накинула бархатный халат и выбежала в коридор. Картина была более чем странная. Степан застыл в дверях, вцепившись в косяк, а перед ним, прямо на пороге стояли трое мужчин. Скуластые лица, узкий разрез тёмных глаз и непривычные для столичного взгляда одежды. Сомнений не оставалось — это были соплеменники Жаргала. Они говорили наперебой на своём языке быстро и резко, а бедный Степан лишь растерянно чесал затылок, совершенно не понимая, как поступить с этими «инородцами», которые не выглядели ни как просители, ни как обычные слуги. Вдруг один из них, самый старший, с седой бородой, сделал шаг вперёд. Его взгляд был прямым и исполненным достоинства. Он заговорил по-русски уверенно и почти без ошибок, но в его речи слышался мягкий степной акцент, придававший словам непривычную певучесть.

— Госпожа, — произнёс мужчина, слегка склонив голову, — мы ищем Жаргала, сына Базара. У нас есть весть для него. Весть, которая не может ждать.

Застыв на месте, я растерянно переводила взгляд со встревоженного Степана на незваных гостей. В голове вихрем проносились мысли: уместно ли пригласить их в гостиную, предложив чай в фарфоре, или стоит немедленно само́й бежать звать соратника? Посылать слугу и оставаться наедине с неожиданными посетителями мне совершенно не хотелось. К счастью, выбирать не пришлось — помощник избавил меня от этой необходимости.

Дверь в конце коридора резко распахнулась, и появился шаман. Жаргал приближался со стремительной грацией крупного зверя. Он в одно мгновение преодолел расстояние, отделявшее его от порога, и замер, молча уставившись на вошедших. Затем невозмутимо произнёс лишь одно резкое короткое слово на своём языке.

Реакция пришедших была ошеломляющей. Едва завидев его, мужчины, только что переговаривавшиеся между собой, разом смолкли и синхронно склонились в глубоком почтительном

Тот же мужчина, что говорил со мной, поднял голову. Его лицо отражало смесь почтения и тревоги. Он заговорил быстро-быстро, захлёбываясь словами, и в этом гортанном потоке я то и дело отчётливо слышала одно и то же слово: «Зайсан... Зайсан...». По тому, как напряглись плечи Жаргала и побелело лицо, я поняла — вести прилетели тревожные. И, судя по всему, они сулили не радость, а серьёзные перемены и потрясения.

До сих пор пребывая в ступоре, боковым зрением заметила, что в дверях столовой замерли Евдокия с Маняшей. Последняя во все глаза смотрела на происходящее, забыв даже дышать — сцена и правда была не для слабонервных. В голове никак не укладывалось: почему соплеменники Жаргала ведут себя так подобострастно? Ведь я знала, что на Востоке седина — это закон, а старейшины — высшая власть. Но здесь всё было наоборот: пожилой человек едва ли не дрожал перед моим напарником. Сама ситуация казалась абсурдной: седовласый старец, вопреки всем законам уважения к возрасту, едва не падал ниц перед молодым мужчиной. И что вообще значило это бесконечное «Зайсан» в монологе пожилого бурята? Жаргал снова коротко рыкнул, и посетители, не разгибая спин, начали пятиться к выходу. Дверь за ними закрылась. В прихожей повисла гулкая тишина.

Я ошеломлённо посмотрела на нашего «властного властелина», который в эту минуту казался мне совершенно незнакомым.

— Что это было? — тихо спросила я, изо всех сил сохраняя внешнее спокойствие. — Может, ты мне всё же пояснишь, что сейчас произошло? Бурят молча покачал головой. Его взгляд был направлен куда-то сквозь меня, в неведомые дали.

— Пойдём, Полина, нужно поговорить, — сказал он и посмотрел на меня уже не как мой помощник, а как человек, внезапно вспомнивший, кто он есть на самом деле.

Пройдя в кабинет, я молча села за стол. Жаргал остановился напротив. В его позе появилась непривычная надменность. Лицо словно окаменело, выражая такую суровость, будто он за секунду отгородился от меня невидимым барьером.

— Мне нужно ехать домой. Времени осталось мало, — бросил он. Вскинув на него взгляд, я поймала себя на мысли, что ощущаю, как внутри начинает закипать раздражение. Эта его манера отделываться короткими фразами просто взбесила. Я ждала объяснений, надеялась, что он хотя бы сейчас будет со мной откровенен. Но он вёл себя так, будто между нами никогда не было той родственной связи и близости, которая помогала нам выживать в схватках с нечистью. Словно вспомнив о чём-то, бурят резко развернулся и вышел из комнаты, оставив меня в звенящей тишине. Сидела молча, сцепив пальцы, и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Ну почему? Я никак не ожидала такой жестокости от своего названого брата после всего, что нам довелось пережить вместе. В голове один за другим всплывали моменты нашего пути: первая встреча в монастыре, где он учил меня драться, долгая дорога из карельских лесов в Петербург... Вспомнилось, как он открылся мне в таверне, что ждал моего появления в этом мире два года, проделав огромный путь до монастыря пешком. Как мы стояли спина к спине, спасая Оленьку Русакову, и как он тащил на себе из парка Ирину Родину. В памяти снова и снова всплывали его руки, сбитые в кровь после того, как он узнал о визите Нуара в мою комнату.

Неужели всё это теперь ничего не значило? Хуже всего было внезапное пугающее осознание: я ведь совсем не знаю этого человека. По сути, он был мне посторонним — опасным, как дикий зверь, наделённым сокрушительной силой. Я закрыла лицо руками и горько заплакала. Тот, кому я доверяла больше, чем себе, просто ушёл, не сказав ни слова.

Дверь негромко скрипнула, и Жаргал появился в кабинете так же внезапно, как и вышел. Заметив мои слёзы, он весь как-то напрягся, поморщился, словно от физической боли, шумно выдохнул и протянул мне несколько исписанных листов.

— Почему ты плачешь, сестра? Я сделал что-то не так? — спросил он уже совсем другим тоном. — Прочти письмо. Я хотел отдать его тебе ещё ночью, но почувствовал, что ты слишком устала. Поэтому не стал будить.

Дрожащими руками я развернула бумаги. Это была официальная депеша на имя обер-прокурора Победоносцева, скреплённая многочисленными печатями. Глаза побежали по ровным строчкам:

«Ваше Высокопревосходительство! Настоящим довожу до Вашего сведения, что согласно экстренному донесению из Читы, состояние здоровья Базара, занимающего наследственный пост Зайсана Хоринских родов, признано безнадёжным. Лекари потеряли надежду на выздоровление. Посему, ввиду необходимости сохранения спокойствия среди кочевого населения и согласно вековому праву, присутствие его сына и законного преемника, состоящего под Вашим особым покровительством, Жаргала Базарова, признаётся делом государственной важности. Промедление может повлечь за собой смуту в управлении родами. По сообщениям доверенных лиц, времени осталось крайне мало. Местное управление всепокорнейше ходатайствует о незамедлительном отпуске означенного Жаргала из Вашего распоряжения. Род требует возвращения наследника для принятия титула Зайсана и исполнения священных обрядов. Промедление может быть истолковано соплеменниками как знак неуважения к воле умирающего вождя, что нежелательно для спокойствия границ.

Подпись: «Военный губернатор Забайкальской области генерал-майор Барабаш. Скреплено печатью Забайкальского областного правления».

Глава 81

Слово «Зайсан» бросалось в глаза, выделяясь на фоне сухих строк официального текста. Я вертела в руках злополучную депешу, и плотная бумага казалась мне раскалённой.

— Жаргал, объясни мне... — я подняла на него взгляд, надеясь, что это какая-то чиновничья путаница. — Что это значит? В письме написано «принятие титула Зайсана». Кто это такой?

Названый брат стоял у окна, заложив руки за спину. В его осанке сейчас было что-то такое, чего я раньше не замечала или просто не хотела замечать. Непоколебимое спокойствие скалы.

— Зайсан — это глава рода, — ответил он, оборачиваясь. Каждое слово звучало размеренно, но мне чудилось, что это спокойствие даётся ему нелегко. — Мой отец — Зайсан. Это значит, что он судья, защитник и голос своего рода перед законом и небом. И теперь, когда Базар слаб, мой народ требует, чтобы я занял его место.

Я почувствовала, как в груди что-то оборвалось.

Мой помощник, мой верный Жаргал, которого я считала просто внуком шамана, решившим связать свою жизнь с Ведомством... он был наследным вождём.

— Значит, ты... правитель? Глава целого народа? — мой голос предательски дрогнул. — Господи, Жаргал, почему ты

— Потому что для меня это никогда не было важным, — .сказал он так спокойно и естественно, словно речь шла о чём-то совершенно очевидном. — Защищать тебя, идти по этому пути плечом к плечу — вот что было предначертано. Моё место здесь, пока Тьма не отступила. Титулы не имеют значения, когда решается судьба мира. — Я не понимаю, почему это происходит именно сейчас, — глухо продолжил бурят. — Борьба ещё не закончена. Мой путь с тобой не должен был прерваться вот так. Он резко обернулся к окну, будто пытаясь разглядеть что-то за горизонтом, там, в далёких степях. — Отец был крепок, — его голос стал едва слышным. — Что за силы вмешались в его судьбу? Почему он внезапно оказался при смерти: именно тогда, когда я нужнее всего здесь, в Петербурге? Это не может быть простым совпадением, Полина. Я чувствую… кто-то или что-то очень хочет, чтобы я уехал. Чтобы ты осталась одна. Я замерла. Мысль, что болезнь его отца может быть частью чужой тёмной игры, казалась безумной, но в нашем мире «безумное» слишком часто оказывалось правдой. Только сейчас, прокручивая в голове всё, что знала о своём помощнике, я остро осознала: передо мной действительно стоит правитель своего народа. Боже, я была слепа, считая, что рядом со мной — обычный степной человек.

В памяти всплывали детали: его грамотность, степенность и то необъяснимое превосходство во взгляде, когда он общался с Соколовым, Русаковым и даже с самим обер-прокурором. Вспомнились его глубокие познания в восточной медицине. Сейчас у окна стоял не просто сильный мужчина, а человек превосходно образованный. Наверняка, он долго учился... наследник должен быть просвещённым. Я вспомнила слова отца Сергия, когда он сообщил, что бурят поедет со мной: «Жаргал с тобой поедет. Сам вызвался, и обер-прокурор благословил. Слушайся его, Поля. Он из тех краёв, где умеют не только молиться, но и с тенями биться.».

Разрозненные воспоминания вдруг соединились в одну ясную мысль. Ну, конечно же... Победоносцев всё знал с самого начала! — Значит, Константин Петрович всё знал о тебе? — тихо произнесла я, глядя ему в спину. — И те документы, что он привёз на следующий день после нашего появления... они ведь были заготовлены заранее?

Поднявшись из-за стола, я подошла к окну и остановилась рядом с напарником. Кончики пальцев осторожно коснулись его руки. Только тогда Жаргал отвёл взгляд от стекла и посмотрел на меня.

— Да, — спокойно ответил он. В его тоне не было ни смущения, ни желания оправдываться. — Я рассказал ему правду ещё в монастыре, когда он впервые приехал к тебе. В Петербурге мне требовалось не просто находиться рядом, а иметь положение, которое никто не смог бы поставить под сомнение. Константин Петрович — человек государственного ума, он сразу понял, что мой титул и моё присутствие здесь послужат общему делу.

На несколько секунд его ладонь бережно накрыла мою.

— Всё это время я поддерживал связь с отцом. Он знал, где меня искать и почему я остался здесь. Поверь, Полина, отец не стал бы тревожить меня по пустякам. Если род требует моего возвращения, значит, произошло нечто серьёзное. Нечто такое, что не может ждать. И сейчас долг перед моим народом зовёт меня в степь с той же силой, с какой долг перед тобой удерживает здесь.

— Кто эти люди, Жаргал? Тот старец... он говорил со мной на русском. Он приехал за тобой? Жаргал медленно кивнул, и в его взгляде я прочитала глубокое почтение к тем, кто проделал этот путь.

— Да. Это люди моего отца. Они скакали из самой степи, чтобы передать весть и сопроводить меня домой. А старец — это Намжил-багша, наставник и правая рука Зайсана. Он долгие годы был послом нашего рода, вёл дела с Петербургом, поэтому твой язык для него не тайна. Если отец прислал его, значит, время не ждёт.

— Ты должен ехать, Жаргал, — я заставила себя улыбнуться, хотя в глазах снова защипало от подступивших слёз. — Твой отец, народ... Ты не можешь иначе. И не беспокойся за меня, я ведь здесь не одна. Есть командир Соколов, группа, другие Стражницы. Мы справимся.

Жаргал, не выдержав, шагнул ко мне. Он крепко обнял меня, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что я исчезну, стоит ему ослабить хватку. — Сестра, я вернусь, как только всё улажу, — его голос вибрировал у моего уха. — Пока отец жив, я должен принять от него печать рода. Мой младший брат ещё слишком юн, старейшины не склонят перед ним головы, пока я не наделю его правом голоса. Я должен быть там, чтобы назначить при нём совет из верных людей. Они станут его опорой и будут вести дела, пока я не завершу всё здесь. Мужчина ненадолго замолчал. — Потом я снова буду рядом. Мне ещё предстоит закончить начатое. И только тогда я смогу по-настоящему править своим народом, зная, что тьма отступила и ты в безопасности.

— Когда ты уезжаешь? — спросила я, удивившись тому, насколько глухо прозвучали мои слова.

— Прямо сейчас, — ответил он, и я почувствовала, как внутри всё на миг заледенело. — Документы и подорожная от Константина Петровича уже на руках. Нас ждёт ближайший поезд до Москвы, а там, за Нижним — почтовые тракты и сменные экипажи. Путь будет долгим, Полина, но я постараюсь обернуться быстрее, чем опадут первые листья в Летнем саду.

Я молча кивнула, пытаясь справиться с обуревающими меня эмоциями. Осень казалась бесконечно далёкой. Впереди лежали долгие месяцы, которые предстояло прожить без человека, ставшего для меня опорой. — Буду ждать тебя, Жаргал. И обещаю быть осторожной.

Соратник слегка склонил голову, принимая мои заверения, и в ту же секунду по спине пробежал неприятный озноб. Печать Нуара словно откликнулась на мысль о его отъезде, злорадно напоминая: теперь ты остаёшься один на один с Тьмой. Полагаться можно только на себя. В этот момент в коридоре что-то звонко упало и разбилось. Я вздохнула и закатила глаза. Разумеется, любопытство Марии вновь взяло верх над осторожностью.

— Маняша! — прошипела я, уже собираясь рвануть к двери. — Ну, сейчас я задам этой девчонке трёпку, ничему жизнь не учит! Я уже сделала шаг,

Изумление заставило замереть на месте. Неужели «братец» тогда в карете услышал мои слова о чувствах Маши и решился признать ответное влечение? Я поспешно захлопнула рот, глядя в его грустные глаза, и медленно, с понимающей улыбкой кивнула: — Обещаю.

Мы вышли в коридор и увидели, как горничная, стоя на коленях, торопливо собирает в передник осколки кувшина. Она сидела прямо в луже воды, отчего юбка моментально промокла насквозь. Девушка всхлипывала, не решаясь поднять глаз. Со стороны людской к ней уже спешила Евдокия с совком и щёткой. Жаргал усмехнулся и решительно подхватил Маняшу под локоть, заставляя подняться. Осколки со звоном снова посыпались на пол. Бурят отвёл её в сторону, к дверям своей комнаты. Я видела, как он наклонился к Маше и начал что-то негромко говорить. Она подняла на него заплаканное лицо и часто-часто закивала. Мужчина осторожно коснулся пальцами её щеки и молча, неотрывно, долго смотрел ей в глаза. И в этот момент, глядя на них, я поняла, что, возможно, совершила ошибку, однажды указав ему на влюблённость этой девочки. Теперь, зная о его истинном статусе, я отчётливо понимала, какой тяжёлый путь им предстоит к своему счастью. Правитель степей и деревенская девчонка были далеки друг от друга, как гранитные набережные Невы и бескрайние просторы Забайкалья.

Глава 82

Утро на Смоленской набережной выдалось промозглым. Густой туман полз со стороны кладбища, окутывая старинную городскую усадьбу Северских серой влажной пеленой. В просторной гостиной, где портьеры ещё не были полностью раздвинуты, царил прохладный полумрак. Лишь тусклый свет с трудом пробивался сквозь щели между тяжёлыми фалдами штор, выхватывая из теней массивную мебель красного дерева.

Элеонора Северская неслышно переступила порог гостиной. На ней был изысканный утренний пеньюар из тёмного шёлка, струящийся по плавным линиям фигуры. Графиня замерла, заметив у камина мужской силуэт. Александр сидел в глубоком кресле, вытянув длинные ноги. Его сюртук был небрежно брошен на спинку, ворот рубашки расстёгнут. В руке сын держал наполовину пустой бокал с темно-рубиновым вином. Взгляд молодого человека был устремлён на остывшую золу камина.

— Сын, что с тобой происходит? — голос Элеоноры прозвучал мягко, но в утренней тишине он раздался отчётливо, заставив Александра вздрогнуть. — Мне кажется, ты ещё не ложился.

Александр сделал медленный глоток, словно пытался смыть вином горечь собственных мыслей, и лишь затем повернул голову.

— Да, маман. Вы правы, — его голос был хриплым после бессонной ночи. — Мне не даёт покоя вчерашняя встреча в «Дюмоне».

Графиня тихо вздохнула. Она с грацией, неподвластной времени, подошла к креслу и, встав позади сына, ласково положила руки ему на плечи, слегка обнимая.

— Сашенька, не стоит так драматизировать, — с лёгкой снисходительной улыбкой произнесла она, зарываясь тонкими пальцами в его тёмные волосы. — Мне казалось, что ты уже вырос и стал рассудительным мужчиной, как твой старший брат.

Молодой граф усмехнулся, и в этой усмешке скользнула горечь.

— Как причудлива судьба, — он накрыл изящную ладонь матери своей рукой. — Всего-то пять минут разницы появления на свет, и к тебе всю жизнь относятся как к неразумному ребёнку, который вечно не дотягивает до идеала.

Он поднялся с кресла, поставил бокал на каминную полку и, нежно взяв мать за руку, усадил её на небольшой диванчик, обитый зелёным бархатом, а сам опустился в кресло напротив.

— Матушка, посмотрите на меня, — его тон стал серьёзным, почти требовательным. — Я давно уже вырос. Да, признаю́сь, мне была крайне неприятна мысль, что граф Русаков после стольких лет не оставил мыслей о вас. Эта его наглость... Но этой ночью я много думал. О вас, о себе... И о том, что я, кажется, завидую брату.

Александр снова усмехнулся, но теперь его улыбка была открытой и немного печальной.

— Завидую не тому, что он старше меня на эти пять минут. А тому, что он нашёл ту единственную, которая предначертана ему судьбой. И это закономерно. Только такая женщина, как Татьяна, с её светом и стойкостью, должна быть рядом с ним. А что остаётся мне?

Элеонора внимательно посмотрела в глаза сыну. В её взгляде появилась мягкая материнская нежность. Она подалась вперёд и ласково погладила Александра по щеке.

— Мой бедный мальчик... Теперь я вижу, что ты действительно вырос, — тихо произнесла графиня. — Ты задаёшься теми вопросами, которые терзают взрослых мужчин, когда приходит их время заводить семью и строить собственную судьбу. И ты не исключение, Саша. Так что же терзает тебя больше всего? Дай угадаю... Уж не та ли барышня, из-за которой и случилась та перепалка в ресторане?

Александр поморщился, словно от зубной боли, и отвёл взгляд к окну, за которым виднелись кованая ограда кладбища.

— Я не знаю... — честно признался он, проведя рукой по лицу. — Эту особу я вижу всего второй раз в жизни. Первый раз это произошло на ступенях церкви. Полина Андреевна тогда буквально упала мне в руки. И с тех пор эта женщина не идёт у меня из головы. Мне не даёт покоя, что она вдова в таком возрасте. И то, что госпожа Туманова странным образом связана с обер-прокурором Победоносцевым. Здесь что-то отчаянно не сходится. Но главное не это.

— Когда я держал её в руках, то почувствовал внутри неё звенящую чистоту... и непроглядную тьму одновременно. Это невозможно, матушка. Но это так. И это та загадка, которую я просто обязан разгадать, иначе я потеряю рассудок.

Графиня понимающе улыбнулась.

— Но ведь это не единственное, что тебя волнует, сын? Эта загадочная девушка с тьмой внутри... она понравилась тебе?

Александр резко отвернулся, пряча смущённую усмешку, которая удивительным образом разрушала старательно создаваемый им образ человека, безупречно владеющего собой.

— Вы, как всегда, пугающе проницательны, матушка. От вас ничего не скрыть. Да, Полина Андреевна недурна собой. И будь это любой другой случай, я бы обязательно приударил за ней, закрутил бы красивый роман. Но сейчас... сейчас я понимаю, что лёгким увлечением это не останется. Это исключено. Её чистый, ясный взгляд, в котором скользит такая глубина... Боже, я, кажется, действительно схожу с ума.

Граф резко поднялся и принялся мерить шагами гостиную.

— Как вы думаете, маман, может, мне сто́ит наведаться к своему духовнику? Кстати, именно

Элеонора грациозно поднялась с бархатного диванчика и подошла к сыну, замершему посреди комнаты. Взяла его за плечи, заставив наклониться, и поцеловала в высокий бледный лоб. В её глазах зажёгся опасный, но бесконечно любящий огонь.

— Я помогу тебе, мой дорогой, — голос матери прозвучал с мягкой, но непоколебимой уверенностью. — Признаться, теперь мне и само́й не терпится ещё раз пообщаться с этой удивительной вдовой. И не смей отчаиваться, Саша. Никогда не забывай: Северские всегда добиваются того, чего хотят.

* * *

Окна особняка были наглухо закрыты, и отрезанный от улицы дом жил будто по собственным законам. Свет нескольких свечей дробился на гранях хрусталя и скользил по полированному дереву мебели. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием фитилей.

Барон Кристиан фон Ребсток, удобно устроившись в кресле, обитом тёмно-бордовой кожей, медленно провернул на пальце перстень. Его бледное лицо оставалось бесстрастным, но в выцветших глазах мелькал хищнический интерес.

— У тебя всё готово? — его голос прозвучал тихо и вкрадчиво.

Графиня Амелия Монтини, стоявшая у камина, грациозно повернулась к любовнику. На её губах заиграла леденящая, жестокая улыбка. Она откинула голову назад и тихо, переливчато рассмеялась, обнажив острые клыки.

— О да, Кристиан. Всё просто идеально, — жеманно мурлыкнула она, подходя ближе к свету, который выхватил из полутьмы её умопомрачительную красоту. — Тринадцать детей. Чистых, невинных душ. Они уже собраны и ждут своей участи в глубоком подземелье, там, где камни не пропускают ни звука наружу. Бедняжки... Они так плачут. Мечутся в темноте, зовут маму, сбивают крошечные кулачки о железные двери. Ах, если бы ты только слышал их неподдельный страх и этот липкий ужас... Для меня это звучит как самая прекрасная, самая возвышенная музыка. Каждая слеза, каждый крик делает их кровь лишь слаще. Я с таким нетерпением жду, когда начнётся жатва.

Она провела изящным длинным пальчиком по краю хрустального бокала, вызвав мелодичный звенящий звук. А затем слизнула капельку шампанского с острого ногтя.

— Сегодня, мой дорогой Кристиан, я встречаюсь с Мессиром. Он должен указать точное время, ту самую минуту, когда в Гатчине прогремит первый выстрел и начнётся переворот. Как только это случится, мы погрузим этот чопорный город в первобытную Тьму и зальём кровью по самые шпили.

Барон фон Ребсток не разделил её восторженного порыва. Он чуть прищурился, и его тонкие кисти обхватили подлокотники кресла.

— Твой энтузиазм похвален, Амелия, но нам не сто́ит недооценивать Стражниц, — холодно осадил он графиню. — Они могут нарушить наши планы. Их долг — защищать этот город, и они владеют силой, которая способна доставить нам массу неприятностей. Да и Ведомство не дремлет. Мне кажется, что за нас уже взялись всерьёз. Сегодня я заметил слежку. Заманил двух шпиков в подворотню... Признаться, это было даже скучно. Но вот их кровь...

Ребсток брезгливо поморщился, словно вспомнил вкус испорченного вина.

— Она была безобразна. Горькая. Вкус служебного рвения и праведности перебивал всё остальное. Ничего общего с наполненной изысканной порочностью, французской кровью, к которой я привык. Но тревожит меня другое. Почему-то мне кажется, что это были вовсе не обычные жандармы Управления.

Амелия пренебрежительно скривилась, изящным жестом отмахнувшись от его слов.

— Ах, да, Стражницы, — процедила она, и в её голосе сквозило нескрываемое раздражение. — Вечно путаются под ногами. О графине Северской можешь не беспокоиться. За ней внимательно присматривают в Гатчине, и пока причин для тревоги нет. Но вот со второй... с Полиной Тумановой...

Монтини на мгновение замолчала. В её голубых глазах вспыхнул недобрый огонь.

— Ею придётся заняться. Я слишком долго готовила жатву, чтобы позволить одной смертной всё испортить, — Амелия плавно подошла к большому антикварному зеркалу и поправила идеальную причёску, хищно улыбаясь своему отражению. — Я желаю увидеть её собственными глазами. Тогда и станет ясно, как следует поступить.

Глава 83

Сборы заняли не больше получаса. Жаргал действовал стремительно и чётко, словно воин, привыкший подниматься по тревоге. Вскоре мы уже стояли на улице у заложенного экипажа. Те трое мужчин, что прибыли за ним, отвесили мне глубокий почтительный поклон и молча заняли места в наёмной карете. Фёдор, распахнув дверцу основного экипажа, понуро замер рядом. Я изо всех сил держала лицо, стараясь не выдать бури внутри, и лишь строго взглянула на Евдокию. Та молча приобнимала Маняшу, которая, уткнувшись в плечо экономки, уже не скрываясь, всхлипывала. Бурят обернулся ко мне. В дорожном костюме, собранный и сосредоточенный, он казался сейчас чужим и далёким, словно его дух уже был там, за тысячи вёрст от Петербурга.

— Счастливого пути, Жаргал, — я кивнула ему, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Пусть отец поправится. И возвращайся, как сможешь, мне будет не хватать твоего плеча. Он ответил мне таким же коротким, скупым кивком — как равный равному.

— Береги себя, Полина. И не лезь в пекло без нужды, — в его голосе прозвучала привычная сдержанная забота. Напарник забрался в экипаж, дверца захлопнулась с глухим стуком. Фёдор лихо вскочил на козлы, гикнул на лошадей, и кони рванули с места, высекая искры из мостовой. Я стояла на тротуаре, глядя вслед уносящимся каретам, пока грохот колёс не затих вдали, сменившись привычным шумом Петербурга. На душе вдруг стало невыносимо тоскливо. Город жил своей жизнью, люди спешили по делам, но я никак не могла отделаться от мысли, что вместе с Жаргалом исчезла какая-то важная, неотъемлемая часть моего мира.

Я вздохнула и повернулась к своим. Степан всё ещё стоял на краю тротуара, задумчиво качая головой. Маняша смотрела вдаль совершенно отсутствующим взглядом, её глаза покраснели и опухли. — Ну, полно, — сказала я, стараясь придать голосу бодрости, которой само́й сейчас не хватало. — Слёзы лить — делу не поможешь. Все живы и здоровы. Не на войну же человек уехал. — Так далеко же... — едва слышно прошептала горничная, и её плечи снова дрогнули. — И надолго. — Ну не навсегда же, — мягко ответила я, подталкивая её к дверям. — Пойдёмте в дом. Завтрак никто не отменял, а на пустой

Первые два дня после отъезда Жаргала я ходила по квартире, как в воду опущенная. Шестикомнатная квартира вдруг стала невыносимо гулкой. Я то и дело ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам на лестнице, жду привычного скрипа половиц в коридоре или сдержанного голоса напарника. Но слышала лишь мерное тиканье больших напольных часов да приглушённый шум петербургской улицы за окном. У меня продолжался официальный отпуск. Из ведомства не беспокоили: ни срочных вызовов, ни новых дел, требующих вмешательства Стражницы. С одной стороны, я должна была радоваться передышке, но на деле это бездействие лишь усугубляло тоску. Я слонялась из угла в угол, не зная, куда приткнуть руки. Маняша тоже бродила по дому бледной тенью, то и дело украдкой смахивая слёзы и вздыхая так горестно, что сжималось сердце. Наблюдать за её страданиями было невыносимо. И чтобы хоть как-то развеять эту гнетущую атмосферу скорби по уехавшему бурятскому наследнику, я решила занять её делом.

— Хватит вздыхать, Маша, — сказала я решительно утром второго дня, усаживая её за стол в малой гостиной. — Давай-ка лучше продолжим твоё обучение. Девушка послушно опустилась на стул, сложив руки на коленях, как прилежная ученица. Я достала азбуку и приготовилась к долгому процессу повторения азов. Но каково же было моё удивление, когда выяснилось, что Маняша времени даром не теряла и каждую свободную минуту занималась самостоятельно! С нескрываемой радостью я поняла, что она уже твёрдо выучила все буквы и даже весьма сносно, хоть и с забавными запинками, читает по слогам простые слова. — Да ты просто умница! — искренне похвалила я, видя, как вспыхнули румянцем её щёки. — Раз так, переходим к следующему этапу. Будем ставить почерк. Я вручила ей остро отточенный карандаш, стопку чистой бумаги, и мы занялись чистописанием. Это занятие оказалось удивительно успокаивающим. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь старательным скрипом грифеля. Я сидела напротив и наблюдала, как служанка, смешно высунув кончик языка от усердия, выводит пузатые буквы. В эти минуты я испытывала за неё настоящую гордость. Моя горничная на глазах превращалась в грамотную барышню. Потом, чтобы дать её уставшим пальцам отдых, я нашла в библиотеке толстую книгу со сказками и немного почитала ей вслух. Маша слушала, затаив дыхание, подперев щёки ладонями, и на какое-то время наш дом снова наполнился теплом. Но к вечеру третьего дня идиллия дала трещину. Тишина, даже скрашенная сказками и скрипом карандаша, начала давить на виски. Мне стало невыносимо, зубодробительно скучно. Моя деятельная натура бунтовала против роли примерной домоседки. Я подошла к окну. Там, за стеклом, кипел вечерний Петербург: цокали копыта, шуршали колёса пролёток, спешили куда-то люди. Город манил. «Хватит киснуть!» — скомандовала я себе. Отвернувшись от окна, я решила, что поеду в «Пассаж». Мне просто жизненно необходимо было окунуться в столичную толпу, пройтись по залитым светом галереям, прогуляться по магазинам, посмотреть на блестящие витрины и купить какую-нибудь прелестную ерунду. Нужно было срочно вытащить себя из этого оцепенения. Тишина пустой квартиры давила на уши, заставляя прислушиваться к каждому шороху, и я решительно позвала горничную.

— Мария, скажи Степану, чтобы велел Фёдору закладывать. Нечего дома сидеть. Поеду, развеюсь.

Нарядившись в одно из своих лучших платьев, через полчаса я уже ехала в пролётке, с интересом рассматривая вечерний город. За окном мелькали фасады домов, зажигались первые фонари, бросая желтоватые дрожащие блики на брусчатку. Было немного непривычно и даже боязно осознавать, что я осталась совсем одна в этом огромном городе. Но тут же мысленно одёрнула себя. Стражница я или кисейная барышня? Да, мой напарник уехал. Да, мне его не хватает: я привыкла к его незримому присутствию. Но я взрослая женщина, а не ребёнок, которому требуется круглосуточная нянька. Справлюсь.

Экипаж остановился у Пассажа. Едва переступив порог знаменитой галереи, я окунулась в совершенно иной, праздничный мир. Под грандиозным стеклянным сводом кипела жизнь: шуршали шелковые и бархатные юбки модных дам, стучали трости солидных господ, звенел смех. В воздухе витала причудливая смесь ароматов свежей выпечки и парижских духов. Этот гул голосов сливался в приятную симфонию светской суеты, отвлекая от грустных мыслей.

Прогулявшись вдоль сверкающих витрин, я заглянула в кофейню «Аман» и с удовольствием выпила чашку отличного кофе. Мысленно поблагодарив генеральшу Саблину, открывшую для меня это замечательное место. Я уже собиралась ехать домой, когда мой взгляд зацепился за элегантную вывеску небольшого магазинчика.

За витринными стёклами поблёскивали вычурные и строгие хрустальные флаконы. Парфюмерная лавка! Я решительно толкнула дверь, над которой мелодично звякнул колокольчик. Мне до одури захотелось купить себе какой-нибудь неоправданно дорогой аромат. В моей прошлой жизни это всегда работало безотказно: когда наваливалась грусть или апатия, я просто шла в «Л'Этуаль», долго бродила между сияющих стендов, разглядывала красивую косметику, вдыхала концентрированный запах роскоши и чувствовала, как настроение поднималось. Здесь, в девятнадцатом веке, принцип остался тем же. Красивые баночки лечат женскую хандру в любую эпоху.

В лавке было полупусто. За прилавком миловидная женщина бережно упаковывала пудру для единственной покупательницы. Заметив меня, продавщица одобряюще улыбнулась, давая понять, что уделит мне внимание с минуты на минуту.

Улыбнувшись в ответ, я повернулась к ближайшей витрине, рассматривая изящные пузырьки с привязанными к горлышкам шелковыми ленточками. И в этот самый момент печать Нуара под лопаткой вдруг дёрнулась. Не просто кольнула, а обожгла коротким ледяным импульсом.

Мгновенно насторожившись, я бросила быстрый взгляд по сторонам. Слух, обострённый до предела, улавливал шорох обёрточной бумаги у кассы и размеренное дыхание продавщицы. Шагнув назад, я едва не налетела на женщину, появившуюся за моей спиной. Ещё мгновение назад там было пусто. В этом я была совершенно уверена. Незнакомка возникла будто из ниоткуда, подойдя совершенно бесшумно, что казалось невозможным для человека в тяжёлом платье на паркетном полу.

На меня смотрела умопомрачительная красавица. Её светлые, изысканно уложенные в сложную причёску волосы сияли в ярком свете лавки. Весь облик, от идеального кроя платья до небрежной грации, выдавал истинно европейский шик. Дама дружелюбно приподняла краешки безупречно очерченных губ, и мне на долю секунды показалось, что за этой светской улыбкой хищно блеснули неестественно острые клыки.

Внутри всё сжалось в тугую пружину. От блондинки пахнуло не цветочным парфюмом. От неё исходил тот самый тошнотворный флёр застоявшейся пыли и сладковатого тлена, который я почувствовала от кареты, следившей за мной несколько дней назад.

Посетительница плавно подалась вперёд, словно для доверительной беседы, и слегка повела носом у моего плеча, жадно втягивая воздух.

— Ах, как от вас пахнет, сударыня... —

Меня словно ударили наотмашь: она знает. Знает о Жаргале, знает, что я осталась одна, и откровенно насмехается.

Резко вскинув голову, я сжала кулаки. Внутри вскипела ярость, я приготовилась ответить этой твари, высвобождая силу печати, но... передо мной уже никого не было. Пустота.

Только тихо качнулся дверной колокольчик. Я осталась стоять посреди парфюмерного магазина, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Липкий ужас от осознания могущества нечисти, что помогает Юлиану, стремительно смешивался с нарастающим гневом.

Глава 84

Дорога домой слилась для меня в одно серое пятно. Я ехала в экипаже с туго сжатыми челюстями, чувствуя, как метка Нуара под лопаткой буквально клокочет, отзываясь на недавнюю встречу. Внутри всё горело. Тёмная сила, спровоцированная наглостью этих тварей, хлестала через край, заставляя руки мелко дрожать. Я до боли впивалась ногтями в ладони, стараясь успокоиться, чтобы в слепой ярости ненароком не выплеснуть эту энергию на случайных прохожих за окном. Вдох, выдох. И снова медленный глубокий вдох.

Жаргала рядом нет. Моего напарника нет в Петербурге, а значит, я должна сама найти выход из ситуации. Враг подступил непозволительно близко, пересёк черту, но нельзя дать им запугать меня. Мне была жизненно необходима передышка. Нужно было как можно скорее очутиться в своём кабинете, чтобы выдохнуть и собрать разлетающиеся от гнева мысли в одну кучу.

Подъехав к дому на Шпалерной, я велела Фёдору ждать дальнейших распоряжений и пока не уезжать в конюшни. Миновав коридоры, я заперлась в кабинете и устало опустилась в кресло. Тишина комнаты немного остудила пыл. Резко выдвинув ящик стола, достала дневники отца Сергия. Страница за страницей я лихорадочно пролистывала их в надежде зацепиться хоть за что-нибудь, что напоминало бы методы борьбы с кровососами. Но тщетно. Все записи пестрели ритуалами от проклятий, описаниями изгнания сущностей да мелких энергетических пиявок.

Откинувшись на спинку, я задумалась, перебирая в уме способности моих соотечественниц. Кто мог бы помочь? Бесова? Нет, вряд ли. Вампиры — это не бесноватые. Таня? Она сильный медиум, говорит с мёртвыми, но здесь иное. Ксения Чуева, та девушка с ореховыми глазами? Её дар как-то связан с прикосновениями... Стоп. А может, Лиходеева? Я нахмурилась, поняв, что совсем ничего о ней не знаю. Впрочем, это было неудивительно — она с самого начала держалась особняком.

Я тихо чертыхнулась. Ну почему? Почему Константин Петрович так недальновидно запретил нам контактировать друг с другом? Ведь из-за этой бесконечной борьбы с нечистью у нас и так совсем не остаётся времени на обычную жизнь и тем более на простые женские посиделки. А ведь именно сейчас поддержка подруг, обладающих реальными знаниями и силой, могла бы мне очень помочь.

В голове мелькнула шальная мысль: может, поехать к Соколову и попросить срочной аудиенции у Победоносцева? Я даже сперва вскочила воодушевлённо. Но идея тут же вильнула хвостом и исчезла, оставив после себя лишь горькую усмешку.

Представляю глаза командира, когда я заявлюсь к нему на ночь глядя без предупреждения и начну требовать Его высокопревосходительство. И что я скажу? По идее, ничего криминального не случилось. Ну, подошла ко мне дамочка, ну, сказала что-то там про одинокого всадника. Если бы ко мне явились с такой формулировкой, я бы сама только плечами пожала. Ведомство требует фактов, а не догадок. Там решат: мало ли что взбредёт этим женщинам с их непостоянной логикой.

Осознав всю безысходность ситуации, я снова ссутулилась над столом, крепко обхватив голову руками, и осталась один на один со своими мыслями. Взгляд сам собой устремился к потолку. Можно сколько угодно сидеть, прокручивать в голове встречу и страдать, но делу это никак не поможет. «Соберись, тряпка!» — мысленно одёрнула себя. Что реально предпринять в такой ситуации?

В памяти всплыли недавние размышления о метке, что это настоящий заряженный пистолет. Похоже, пришло время методом проб и ошибок учиться из него стрелять. Внутри затаилась тишина — Тьма молчала. Выходит, ту недавнюю вспышку гнева удалось усмирить. Логично предположить, что и вызвать силу по собственному желанию тоже окажется по плечу. Вечерние пустеющие улицы — идеальное время для тестирования такого оружия. Или хотя бы для первой попытки.

Я решительно вышла в прихожую. Навстречу из полумрака коридора тут же вынырнула обеспокоенная Евдокия.

— Куда это вы на ночь глядя, барыня? — запричитала служанка, всплеснув руками.

— Забыла ридикюль в парфюмерной лавке, — на ходу сочиняла я, накидывая мантилью. — Мне нужно срочно вернуться в Пассаж, там остались важные бумаги.

Служанка недовольно поохала.

— Негоже барыне по ночам одной по городу ездить! Лихих людей полно... Как стемнеет, так и выползают из всех щелей...

— Я туда и обратно, не волнуйтесь, — заверила я её и выскользнула за дверь.

Фёдор, мирно дремавший на козлах, мгновенно встрепенулся.

— Куда изволите?

— Назад, голубчик. Растеряша я, забыла документы в магазине. Надеюсь, найдут люди добрые и вернут.

Экипаж плавно покатился по брусчатке. До закрытия галерей оставалось минут тридцать. Но сами магазины меня, конечно, совершенно не интересовали. Мой план был куда безумнее: я надеялась с помощью внутренней силы взять след той вампирши и выяснить, где находится её логово. Если она свободно разгуливала в часы, когда кровососы должны спать мёртвым сном, значит, тварь была очень древней. Беда в том, что все мои познания об этих существах ограничивались книгами и фильмами из прошлой жизни. И кто знает, как всё обстоит в реальности?

Пассаж встретил меня редеющей толпой и зажигающимися вечерними огнями. Я подошла к дверям парфюмерной лавки, встала в тени арки и мысленно приказала метке откликнуться. Печать тут же заворочалась, обжигая кожу горячим клеймом. Я жёстко приказала ей утихнуть. И она, к моему удивлению, послушно свернулась, словно приручённый зверь.

Ну что же, отлично. Начинаем.

Прикрыв глаза, заставила себя настроиться на тот приторный, тошнотворный запах, который, казалось, всё ещё витал здесь, в воздухе. Вдох. Ещё вдох.

И вдруг реальность дрогнула. Прямо в моей голове, перед мысленным взором развернулась чёткая, пульсирующая тонкими линиями карта города. Я сосредоточилась на зловонном следе и мысленно потянула карту на себя, приближая масштаб. Ощущение было таким, словно мой дух вырвался из тела и понёсся над крышами вечернего Петербурга.

Виде́ние резко остановилось возле мрачного особняка. Адрес расплывался перед глазами. Буквы на уличных табличках вели себя словно

Я резко распахнула глаза, судорожно глотая воздух. Есть. Перед внутренним взором ещё мелькали очертания улиц и набережных, но понимание уже пришло: это всё-таки Галерная. Старый престижный район, лепные монстры на фасаде — где же ещё вить гнездо древним кровопийцам, как не в такой роскоши?

Быстро вернувшись к экипажу, велела Фёдору править по адресу. Главное условие — остановиться поодаль, не подъезжая к парадному. Возница, не моргнув глазом, кивнул. Брат Степана оказался настоящей находкой: никаких лишних вопросов, только абсолютная собранность.

Экипаж мягко затормозил в густой тени соседних зданий.

— Ваше высокородие, это тут. Что прикажете делать? — тихо спросил кучер, спрыгивая на влажные камни мостовой и открывая дверцу.

— Ничего. Стой тихо и... Это... Есть у тебя чем оборониться, если вдруг опасность нагрянет?

— За это не беспокойтесь, барыня, — невозмутимо отозвался возница и извлёк на свет внушительную тяжёлую дубинку.

Уважительный взгляд сам собой задержался на его широкой фигуре. Серьёзный мужик, надёжный.

Выскользнув из экипажа, пришлось осторожно приблизиться к мрачному особняку. Шаг, другой — и печать тревожно заворочалась. Тьма внутри заворчала, реагируя на чужеродную энергию. Угадала. Это точно их логово.

И в этот самый момент из глубокой арки внутреннего двора донёсся цокот копыт. Мёртвый вороной скакун летел над землёй, его копыта едва касались поверхности. Глаза жеребца были мутны и неподвижны, как у давно павшего трупа, однако в их глубине тлели багровые искры. Казалось, ничто в этом мире не способно прервать этот жуткий стремительный полёт. От животного веяло замогильным холодом и прахом, а в седле возвышалась фигура альбиноса. Вальмонт.

Инстинкты сработали быстрее разума. Сила Нуара вскипела, требуя выхода. Рука резко взмыла вверх, пальцы сжались, и сгусток концентрированной тьмы сорвался с ладони. Мощный невидимый удар обрушился прямо в широкую грудь адского животного.

От резкого неестественного удара скакун остановился как вкопанный, а Юлиана просто вынесло из седла. Он пролетел несколько метров по инерции и с глухим стуком рухнул на грязную мокрую обочину. Жеребец же остался стоять неподвижно, словно сломанная кукла, потерявшая нити управления.

Спрятавшись в спасительной тени колонн, оставалось лишь наблюдать. Вальмонт замер на мгновение, а затем его пальцы с хрустом впились в землю. Превозмогая боль, он медленно поднялся на колени.

— Полина... — хрипло выдохнул он, сплёвывая кровь. Раны на его бледном лице уже начали на глазах стягиваться. В воздухе повисла такая плотная ярость, что стало тяжело дышать. Сын Князя Тьмы безошибочно понял, чья сила прервала его путь.

Он выпрямился, небрежно стирая грязь с разбитой губы.

— Ну что же… Ты выиграла для них минуты, Полина. Но за каждую эту минуту ты заплатишь годами мучений. Скоро я вернусь в Петербург... и тогда ты так горько пожалеешь о своём милосердии, что будешь молить меня о забвении. Я вырву твой дар вместе с душой.

Раздался короткий резкий свист. Мёртвый конь неуклюже подошёл к хозяину. Юлиан одним текучим движением вскочил в седло, бросил последний, полный ненависти взгляд в темноту, где я пряталась, и растворился в ночном тумане.

Глава 85

Стук копыт ещё некоторое время отдавался в ушах, пока не затих где-то в глубине Галерной улицы. Угроза ушла, но печать Нуара почему-то не желала успокаиваться. Вместо того, чтобы остыть после столкновения, метка продолжала глухо ворочаться, обжигая жаром. Втянув носом влажный ночной воздух, стало понятно: почему. Сквозь запах сырой земли и угасающего присутствия Юлиана отчётливо пробивался другой аромат. Дурманящий приторный аккорд дорогих французских духов с нотами мускуса. Тот самый запах.

Со стороны сада темнела широкая каменная терраса. Одна из высоких застеклённых дверей была неплотно прикрыта. Стараясь не издать ни звука, я скользнула вдоль стены. Узкая полоса лунного света пересекала пол просторной гостиной, выхватывая из темноты очертания мебели. Пальцы сами сжались в кулаки. Ещё шаг — и я окажусь внутри.

Густые ковры мгновенно скрадывали звуки проникновения. В закрытом помещении аромат духов стал почти невыносимым. В дальнем углу комнаты, на роскошной кровати, обитой бархатом, полулежала она. Та самая женщина. Грудь незнакомки едва заметно вздымалась, бледное лицо казалось фарфоровой маской в неверном свете луны. Спит. Расслабленная, абсолютно уверенная в своей безопасности тварь.

Ярость захлестнула меня с головой. Печать пульсировала в такт ударам крови в висках, настойчиво нашёптывая одно-единственное слово: «Уничтожь». Рука сама нырнула в потайной карман платья. Пальцы сомкнулись на холодной стали длинной серебряной архивной иглы, которую я предусмотрительно прихватила с собой из дома. Идеальное оружие, прочное и тонкое, как стилет, способное пробить нечистое сердце насквозь, не оставив шанса на спасение.

Шаг. Ещё один. Остриё иглы поймало слабый отблеск света. Мгновение — и удар достигнет цели, пронзив грудь насквозь.

Но краем глаза взгляд внезапно зацепился за белое пятно на тумбе рядом. Оружие замерло в воздухе. Что-то в этих разбросанных бумагах притягивало взгляд, заставляя на секунду забыть о всепоглощающем желании расправы. Моё внимание привлекли чертежи — знакомые очертания строящегося Исаакиевского собора, но с какими-то странными пометками в районе подвалов и фундамента.

Рядом лежал список. Игла так и застыла в воздухе, а свободная рука сама потянулась к ближайшему листу. Зрение Стражницы, легко привыкшее к темноте, выхватило ровный каллиграфический почерк.

«Тимофей 7 лет, найден у Сенного рынка, беспризорник.»

«Дуня и Прохор, 5 и 4 года, брат и сестра, сироты из приюта при Обуховской больнице.»

Пальцы, сжимавшие холодное серебро, побелели. Один выпад, точное движение — и эта тварь рассыплется прахом. Но перед глазами продолжали плясать выведенные на плотной бумаге строчки. «Тимофей». «Дуня и Прохор». Напротив некоторых имён уже стояли пугающие кресты. Убить кровопийцу прямо сейчас — значит поддаться эмоциям. Я утолю свой гнев, отомщу за насмешку, но навсегда потеряю ниточку к тому месту, где держат эти невинные души. И так и не узна́ю, зачем нечисти понадобились подземелья собора.

Внезапно блондинка неспокойно заворочалась. Её тонкие пальцы сжались, комкая шёлковое покрывало, а голова резко повернулась в мою сторону. Даже во сне хищница почувствовала чужую силу. Её ноздри едва заметно дрогнули, втягивая воздух. Метка обожгла кожу дикой болью, предупреждая об опасности. Аккуратно свернув листы, спрятала их за плотный корсаж. С предельной осторожностью

Темнота сада поглотила меня. Сердце неистово колотилось, когда я пробиралась сквозь заросли, путаясь юбками в цепких ветвях. Возле ворот мелькнула знакомая крупная фигура. Услышав треск, Фёдор мгновенно вскинул свою увесистую дубинку, готовый проломить череп любому, кто посмеет приблизиться. Но, разглядев моё лицо в тусклом свете уличного фонаря, кучер шумно, с невероятным облегчением выдохнул.

— Слава тебе, Господи, это вы! — прошептал он, поспешно опуская оружие. — Я уж хотел вслед за вами идти, барыня. Душа не на месте была. Какие будут указания?

— Гони, миленький, — дрожащим от спавшего напряжения голосом бросила я. — К дому пока давай. Скорее!

Экипаж рванул с места. Колёса выбивали частую дробь, а в голове в такт этому ритму метались лихорадочные мысли. Бумаги жгли грудь даже сквозь плотную ткань платья. Масштаб бедствия только сейчас начал доходить до моего сознания. Надо как можно скорее связаться с Соколовым. Ясно, как белый день: то, что задумал Вальмонт со своей свитой, угрожает не только этим несчастным похищенным детям, но и всей империи. Они готовят какую-то невообразимую мерзость прямо в сердце столицы, в грандиозных подземельях строящегося Исаакия.

Дорога до Шпалерной пролетела как в тумане. Когда лошади, наконец, остановились у знакомого подъезда, дверца тихо скрипнула, и в проёме показалось обеспокоенное лицо Фёдора. Я сидела, уставившись в одну точку на противоположной стенке кареты, судорожно прижимая к груди заветные листы.

— Приехали, ваше высокородие, — осторожно позвал кучер, переминаясь с ноги на ногу. — Помочь вам? Вы бледная вся, краше в гроб кладут. Давайте до квартиры-то провожу. Или брата позвать?

— Нет, Фёдор, — я с трудом разжала побелевшие губы и мотнула головой, возвращаясь в реальность. — Я сама дойду. Спасибо большое за службу. Утром зайди ко мне, хочу отблагодарить тебя.

— Благодарствую, барыня, непременно приду. Так лошадей в конюшню? Али куда ещё в ночь поедем?

— Нет, не поедем, — задумчиво ответила я, опираясь на его крепкую руку и спускаясь на тротуар. — Отдых лошадям дай. И ты тоже отдохни. Жена-то твоя довольна, что ты у меня работаешь?

Возница вдруг широко разулыбался, смахнув с лица тревогу, и в глазах его блеснула искренняя теплота.

— Ещё как! Каждый день свечку в церкви за ваше здравие ставит. Жалование в Управлении достойное, дети сыты, одеты. Что ещё в жизни надо-то?

Я медленно кивнула. Вот они — простые радости обыкновенных людей. Самое важное, что только есть на свете. Для этого я и призвана стоять на защите Петербурга. Ради этих потерянных детей, ради жены Фёдора, которая ставит за меня свечки, и семей, мечтающих лишь спокойно встретить завтрашний день. Значит, я костьми лягу, но не допущу того, что задумал Сын Князя Тьмы.

— Ну и славно, — на губах появилась слабая, но искренняя улыбка. — А я тебе, как хорошему работнику, выпишу наградные. Порадуешь жену обновой.

— Так какая обнова-то, барыня, — Фёдор добродушно усмехнулся и почесал затылок, сбив шапку набекрень. — На сносях она. Со дня на день ждём. Куда ей сейчас наряжаться.

— Ну так купишь вкусного чего. Пирогов да конфет хороших, — я поправила мантилью на плечах, чувствуя, как наваливается чудовищная усталость после этой бесконечной ночи. — Пойду я, голубчик. Устала безмерно.

В прихожей горел приглушённый свет. Евдокия, несмотря на поздний час, не спала, ждала моего возвращения. Увидев меня, она тут же засуетилась, аккуратно снимая с моих плеч пропитанную холодным туманом мантилью.

Её цепкий хозяйский взгляд пробежался по моей фигуре и тут же остановился на плотно прижатых к груди свёрнутых листах.

— Смотрю, нашли вы бумаги? — с явным облегчением выдохнула она, принимая тяжёлую ткань. — А ридикюль-то что, украли лиходеи?

— Украли, — устало кивнула я, расправляя затёкшие плечи.

— Ох, незадача какая! — вскрикнула Евдокия, сокрушённо качая головой. — Много ли денег было там? Жандармов-то вызывали, барыня?

Я вымученно улыбнулась. Искренняя забота этой женщины о таких простых, понятных вещах, как пропавший кошелёк, возвращала меня к обычной жизни.

— Сущие пустяки, Евдокия, ни к чему там жандармы, — я провела ладонью по лицу, пытаясь стереть следы пережитого напряжения. — У них поважнее дела есть. Главное — бумаги целы, бросили их там, возле магазина, за ненадобностью. Я поработаю ещё. Принеси чаю горячего и поесть чего-нибудь.

Проводив взглядом поспешившую на кухню Евдокию, я направилась в кабинет. С каждым шагом накатывало осознание того, насколько сильно я проголодалась. Это была моя давняя особенность организма: стоило мне сильно понервничать, как внутри просыпался поистине зверский аппетит. Сейчас я чувствовала себя прямо как Робин Бобин Барабек из забавного английского стишка — готова была съесть всё, что не приколочено. Энергия, ушедшая на борьбу с собственным гневом и страхом, требовала немедленного восполнения.

Осторожно положив драгоценные листы на поверхность письменного стола, я устало опустилась в кресло. Теперь предстояло самое сложное — вчитаться в этот страшный список и понять, с чего начинать поиски.

Глава 86

Серое предрассветное утро едва начало просачиваться сквозь портьеры, когда пустота обрушилась на Амелию, словно ледяная глыба. Она распахнула глаза, вырванная из сна не шумом, а оглушающей неправильной тишиной. Воздух в особняке на Галерной, всегда плотный, пропитанный демонической силой Юлиана, внезапно стал мёртвым. Та нечеловеческая мощь, тёмная вибрация, что питала её и давала чувство абсолютного превосходства, исчезла без следа.

Вместо неё в спальне висел чужой запах. Тонкий едкий шлейф озона и чего-то неумолимо-гневного. Запах силы Нуара. След Стражницы.

Вампирша резко села, скинув шёлковый плед, её взгляд метнулся к тумбе. Пусто. Чертежи подземелий Исаакиевского собора, списки невинных душ — всё исчезло.

Такого потрясения она не испытывала уже многие десятилетия. На идеальной мраморной коже выступил холодный пот. Юлиан не вернулся. И этот запах...

Амелия вцепилась пальцами в обивку, оставляя на ткани глубокие разрезы от удлинившихся ногтей. Вопросы вихрем проносились в голове, заставляя мёртвую кровь буквально застыть в жилах. Вопросы вихрем проносились в голове, заставляя её цепенеть от ужаса.

«Не может быть... эта девчонка, эта смертная выскочка смогла уничтожить демона? Убить самого сына Вельзевула?! Или не она?.. Неужели кто-то другой, более могущественный, расправился с мессиром? Но Туманова точно была здесь — её след не спутать. Тогда почему она не убила меня? Почему ограничилась только кражей бумаг? Побоялась? Или она сама ещё не осознаёт свою мощь и сомневается в силах? Как же я была слепа и самоуверенна, насмехаясь над Стражницей в

— Клод! — голос Монтини сорвался на истеричный визг, эхом ударившись о лепнину потолка. — Клод, сюда! Дверь бесшумно отворилась. На пороге возник камердинер. Абсолютно лысый череп, желтоватая кожа, обтягивающая кости, и жуткие бельма на обоих глазах, застилающие зрачки сплошной молочной пеленой. — Слушаю, госпожа, — произнёс слуга. Голос существа напоминал скрип старой телеги. — Мессир мёртв, — слова дались ей с трудом, словно оцарапав горло. Клод даже не вздрогнул, лишь чуть склонил голову, и его бельма зловеще мелькнули в утренних сумерках.

— Собирай всех, кто был предан хозяину. Немедленно. Затаитесь на дне, залягте в заброшенных склепах, растворитесь в тенях Петербурга. Пока не подам знак — не высовываться. Как только настанет время, я вас призову.

Графиня бросила взгляд в сторону кухни, откуда доносились звуки просыпающейся прислуги: слышался звон посуды, шаги. Обычные люди, которые верой и правдой служили «таинственному иностранцу», не подозревая, кто он на самом деле.

— А с этими... — она пренебрежительно махнула рукой. — Они больше не нужны. Избавься от них.

Слуга ада молча поклонился. Он понял. Живых свидетелей не останется.

— Исполнять! Не дожидаясь выполнения своих указаний, Амелия стремительно покинула особняк. Карета несла её по пробуждающемуся Петербургу к дому, где ждал Ребсток. Кристиан встретил в гостиной, стоя спиной к огню и задумчиво покачивая в руке бокал с густой бордовой жидкостью. Но, увидев растрёпанную, встревоженную любовницу, напрягся и отставил сосуд в сторону. — Вальмонт уничтожен, — с порога бросила она, нервно сбрасывая плащ на руки испуганной прислуге. — А чертежи подземелий украла Туманова. Барон замер, его лицо окаменело. — Кристиан, мы должны ускорить открытие врат! — вампирша заметалась по комнате, словно загнанная в клетку пантера. — Ждать больше нельзя. — Ускорить? — Ребсток нахмурился, в его голосе зазвучало сомнение. — Это безумие, Амелия. Ритуал требует тщательной подготовки, точного расчёта лунных фаз. Мы рискуем всем. Без поддержки Мессира... — Мы уже рискуем всем! — она резко остановилась напротив сообщника, её глаза вспыхнули алым светом. — Ты не понимаешь? Возможно, эта девчонка убила демона высшего порядка, или кто-то помог ей! Ведомство Победоносцева уже дышит нам в затылок. Если мы будем медлить, Стражница придёт за нами, а следом цепные псы Империи перевернут весь город. Мы остались без покровительства маркиза. Кристиан поджал губы. На его лбу залегла глубокая складка. — Но если мы нарушим сроки, последствия могут быть непредсказуемыми.

— Послушай меня, — Амелия шагнула вплотную к барону, понизив голос до вкрадчивого ядовитого шёпота. — Юлиана больше нет. Если мы сами откроем врата сейчас, мы станем во главе всего. Вся власть, вся магия изнанки будет нашей. Никаких подачек от сына Князя Тьмы. Никакого страха перед смертными. Мы будем править. Фон Ребсток долго смотрел в её горящие глаза. В гостиной было слышно лишь торопливое дыхание вампирши и сухой треск поленьев в камине. Наконец жажда абсолютной власти победила осторожность. Он медленно кивнул.

* * *

Я разложила листы на столе, придвинув масляную лампу поближе. Желтоватый свет выхватил из полумрака кабинета плотную бумагу, испещрённую строгими безупречными линиями. Это были копии архитектурных планов Исаакиевского собора. Чертежи Огюста Монферрана, запечатлевшие величественную громаду, которая уже четверть века росла в самом сердце Петербурга. Толщина стен, устройство массивных колонн, лабиринт подземных коридоров и хитросплетения воздуховодов знаменитых печей Амосова.

Поначалу это казалось лишь набором строительных схем. Но чем дольше я вглядывалась в бумаги, тем явственнее проступал чужой зловещий замысел. Поверх аккуратных линий чертежа были нанесены пометки, оставленные, несомненно, рукой Вальмонта. Выполненные бурыми чернилами, они напоминали кровавые разводы.

Символы. Руны, от которых у меня заныла печать. Они опоясывали собор, искажая его священную суть. Я водила дрожащим пальцем по бумаге, и леденящий ужас постепенно сковывал сердце. Маркиз замыслил превратить величайший храм империи в ловушку или открыть врата для нечисти.

Золотой купол, который сейчас как раз доделывали мастера, задыхаясь в ядовитых парах ртути, в схеме демона служил гигантским резонатором. А огромная масса камня и глубоко заложенный фундамент на тысячах свай должны были удержать ту колоссальную энергию, что хлынет из Бездны. Но чтобы ритуал свершился, грань между мирами истончилась и порвалась, требовалась жертва. Топливо для тёмного пламени.

Я придвинула к себе второй лист с именами. Просто имена, а рядом крестики, соответствующие отметкам на чертежах.

«Тимофей — северный придел. Дуня — центральное подкупольное пространство...»

Сообщники собирались расставить детей по ключевым узлам собора. Вплести их чистые души в эту дьявольскую геометрию.

«Прохор — нулевой уровень, у основания главного алтаря...»

«Ваня — восточный портик, между колоннами...»

«Пелагея — западная галерея...»

«Анна — внизу, у главной отопительной печи подземелья...»

«Марфа — основание колокольни...»

Тринадцать имён. Тринадцать точек на чертеже, образующих сложную, вывернутую наизнанку звезду. Дети-беспризорники, сироты, которых никто не станет искать в огромном равнодушном городе. Для Вальмонта и его приспешников они были лишь живыми батареями, чья агония в момент активации врат должна была разорвать ткань реальности. Ритуал напитается их болью, усиленной священными стенами храма. Это было кощунство немыслимых масштабов.

От осознания надвигающейся катастрофы у меня закружилась голова. Воздух в кабинете внезапно показался спёртым, пахнущим тленом с Галерной улицы. Я откинулась на спинку кресла, потирая горящие от напряжения глаза. Надо было думать, действовать! Но тело, измученное вылазкой в логово, столкновением со смертью и леденящим душу открытием, отказывалось подчиняться.

Поднялась, тяжело переставляя ноги, дошла до узкой кушетки у стены и рухнула на неё. Мне казалось, что я лишь на секунду прикрыла веки, намереваясь собраться с мыслями. Проваливаясь в вязкое забытьё, я видела во сне искажённые ужасом детские лица и чёрные тени, скользящие по золотому куполу…

Проснулась рывком, судорожно втянув воздух. В окно робко пробивался сероватый свет. Первый луч холодного солнца скользнул по разбросанным на столе чертежам, напомнив о страшной реальности.

Сколько времени я потеряла? Бросила взгляд на циферблат. Пять утра.

Сон как рукой сняло. Я бросилась к письменному столу, схватила перо и, даже не потрудившись расчистить место от планов Исаакия, придвинула к себе чистый лист бумаги. Рука дрожала, пальцы с силой сжимали древко, так что капли чернил сорвались с кончика пера, оставив кляксы.

«Арсений Николаевич! — быстро, с нажимом вывела я. — Бросайте все дела и немедленно приезжайте ко мне на Шпалерную. Речь идёт о жизнях. Я нашла планы Вальмонта. Он собирается использовать строящийся Исаакиевский собор и тринадцать детей для проведения

Я посы́пала письмо песком, небрежно стряхнула его и сложила лист. Нужно срочно будить Степана, чтобы отправить послание.

Глава 87

Оставив бумаги на столе, я быстрым шагом направилась в ванную. Ледяная вода из фаянсового кувшина, щедро плёснутая в лицо, немного прояснила мысли, но не убрала тревогу из глаз, смотревших из зеркала.

Кухня встретила сонным безмолвием в предрассветном полумраке. Только половицы тихо скрипели под моими шагами. Услышав, что кто-то бродит по дому в такой час, из людской выглянула Евдокия. Служанка щурилась от света огарка свечи, зябко кутаясь в пуховый платок.

Мне вдруг стало невыносимо стыдно, что я лишаю этих людей покоя. Ведь она и так ждала меня вчера допоздна, а потом заботливо несла ужин в кабинет. — Барыня, это вы? — хрипловато спросила экономка, вглядываясь. — Так и не ложились?

— Нет, Евдокия, — я виновато покачала головой. — Вы простите меня, ради бога, но, пожалуйста, разбудите Степана. Мне нужно, чтобы он отвёз срочное донесение подполковнику Соколову. Евдокия, ни слова не говоря, тут же подобралась и кивнула. Вся её сонливость моментально исчезла.

— Сейчас, сейчас, ваше высокородие. Разбужу. Служба — дело такое, что раз надо, так надо. Не извольте беспокоиться.

Через десять минут Степан, на ходу застёгивая сюртук, забрал у меня сложенный лист бумаги и быстро покинул квартиру.

Оставшись одна, я вернулась в кабинет и, словно надеясь, что мне всё это привиделось, ещё раз пересмотрела чертежи. Нет. Никаких сомнений не оставалось. Бурые пометки на планах Исаакия никуда не исчезли. Тринадцать имён. Если сейчас же ничего не предпринять, случится непоправимая беда. Дверь тихонько скрипнула, и в щель заглянула растрёпанная Маняша.

— Полина Андреевна, надобно вам чего? — робко спросила горничная. — Может, кофею изволите? Евдокия Петровна уж сварила.

Я, не отрываясь от разложенных на столе бумаг, тихо пробормотала:

— Да, Маша... Будь любезна, принеси сюда. Тягучие сорок минут ожидания сводили с ума. Я мерила шагами кабинет, прислушиваясь к каждому шороху за окном, пока тишину дома не нарушил резкий хлопок входной двери. Через несколько секунд в коридоре послышалась торопливая поступь, и в кабинете появился Соколов. Арсений Николаевич был бледен, мундир застёгнут кое-как, а во взгляде застыло беспокойство.

— Полина Андреевна! Что стряслось? — с порога бросил он, окинув взглядом моё измученное лицо и заваленный бумагами стол.

— Сядьте, Арсений Николаевич, — я указала на кресло напротив. — И выслушайте меня. Только не перебивайте.

Набрав побольше воздуха в грудь, я начала свой рассказ. Слова лились сплошным потоком. Я поведала ему всё с самого начала. О липком, удушливом ощущении чужого взгляда, которое не отпускало меня последние дни. Как после отъезда Жаргала я направилась в Пассаж и столкнулась с невероятно мощной нечистью — женщиной с французским акцентом, от которой веяло могильным холодом.

— Это не просто упыриха, Арсений Николаевич, — мой голос дрогнул, но я заставила себя говорить твёрдо. — Это древний вампир. Сила от неё исходила такая, что печать горела огнём.

Соколов слушал, не шевелясь. Его лицо каменело с каждой фразой.

Вскоре я перешла к самому главному: как, ведо́мая виде́нием, нашла особняк на Галерной. И как, столкнувшись с Вальмонтом, сбила его с мёртвого коня, воспользовавшись моментом.

— Я проникла в дом и выкрала вот это, — я хлопнула ладонью по чертежам. — Списки детей. Планы собора. Юлиан Вальмонт готовит ритуал. А эта француженка, несомненно, с ним связана не только плотскими утехами. Они хотят использовать Исаакий!

Соколов перевёл потяжелевший взгляд с моего лица на бумаги. Он мрачнел на глазах, желваки на скулах ходили ходуном.

— Почему... Почему вы сразу не написали мне? — глухо, с затаённым гневом в голосе спросил он. — Рисковать собой в одиночку, лезть в логово к этим тварям... Вы понимаете, что могли не вернуться?

— Да когда же я успела бы писать, ждать? Всё происходило так стремительно… — пробормотала я.

Подполковник поднялся и подался вперёд, опираясь руками о стол.

— Вы уверены, Полина Андреевна, что те, кто следил за вами, действительно... — он запнулся, словно слова давались ему с трудом, — кровопийцы? Вурдалаки? С таким мы ещё не сталкивались в столице.

Я посмотрела ему прямо в глаза и утвердительно качнула головой.

— Абсолютно уверена.

В кабинете повисла звенящая тишина. Соколов резко выпрямился. Передо мной снова был жёсткий, собранный офицер.

— Забираю это, — отчеканил мужчина, ловко сгребая со стола чертежи и списки. — Сейчас еду в Ведомство докладывать обо всём Константину Петровичу. А вы пока собирайтесь. Наверняка обер-прокурор захочет получить личный отчёт о проделанном. Как только выясню, где именно он нас примет, немедленно пришлю за вами экипаж с надёжной охраной.

Командир на мгновение смягчился, окинув мою фигуру долгим внимательным взглядом.

— И ради всего святого, постарайтесь успокоиться. Вы встревожены до предела. Лицо бледное, глаза совсем запали. Приведите себя в порядок, примите горячую ванну. Полагаю, для этого у вас есть ещё добрых два часа, а то и три.

Накопившееся напряжение прорвалось наружу. Я вскочила, сжимая кулаки:

— Какая ванна, Арсений Николаевич?! Детей нужно спасать, счёт идёт на часы!

Подполковник лишь тяжело вздохнул. В его голосе слышалось утомление человека, который слишком хорошо понимал, как устроена государственная машина.

— Сейчас этим детям вы ничем не поможете. Ведёте себя, словно маленькая, ей-богу. Неужто забыли про нашу систему? На часах шесть утра. Вряд ли ваши кровопийцы побегут творить свои тёмные дела при свете солнца. А без прямого указания обер-прокурора мы и шагу не смеем ступить под своды Исаакия. Так что отдохните, позавтракайте и ждите вестей. Сделаю всё, чтобы обернуться быстрее.

Глухой стук закрывшейся двери прозвучал как приговор. В груди клокотал настоящий раздрай. Невыносимо было осознавать собственное бессилие, но холодный рассудок упрямо твердил: подполковник абсолютно прав. Существующий порядок невозможно переломить одной лишь горячностью и желанием немедленно броситься в бой. Без санкции Победоносцева любая попытка сунуться в строящийся собор обернётся скандалом и погубит всё расследование. Оставалось лишь полагаться на пробивную силу Соколова. Сможет ли он достаточно быстро раскрутить неповоротливое колесо бюрократической машины?

Опустившись обратно в кресло, постаралась усмирить своё нетерпение и признать временное поражение. Руки мелко подрагивали то ли от пережитого напряжения, то ли от дикого голода, который наконец-то прорвался сквозь адреналин. Взор рассеянно скользнул по опустевшей столешнице, где ещё недавно лежали зловещие планы Вальмонта. В голове, словно назойливый маятник, отстукивали ритм имена беспризорников и сирот.

Где-то в коридоре тихо звякнула посуда. Нужно было заставить себя подняться, помыться и хоть что-то проглотить. Тогда я ещё не догадывалась, что экипаж не прибудет ни

Горячая вода медленно возвращала к жизни. Просторная ванна, наполненная почти до краёв, помогла смыть не только ощущение грязи на коже от прошедшей ночи, но и часть напряжения. Тщательные сборы заняли не меньше часа: строгое платье, безупречно заколотые волосы, ни одной лишней детали. Внешний вид должен был полностью соответствовать предстоящему тяжёлому разговору в кабинете обер-прокурора.

Ожидание началось в малой гостиной. Стоило присесть на мягкую тахту, как накопившаяся усталость взяла своё, погрузив меня в короткую тревожную дремоту. Время превратилось в густую, невыносимо тягучую патоку. Тишина квартиры начала давить на нервы, заставляя прислушиваться к каждому звуку на лестнице и без конца мерить шагами комнаты.

Развязка наступила лишь ближе к четырём часам дня, когда в прихожей, наконец, раздался уверенный стук. На пороге, едва не задевая головой притолоку, топтался унтер-офицер Сидор Потапов. Глядя на эту глыбу в мундире, невольно вспомнились его же слова, сказанные когда-то с полной уверенностью: «Обо мне слава простая: пуля не берёт, отскакивает ровно горох от стенки. Коли стрелять начнут, вы за мою спину вставайте, не прогадаете.».

В огромной ладони Потапов держал запечатанную записку от командира. Послание Арсения Николаевича оказалось кратким и категоричным: Его высокопревосходительство отбыл по делам в Гатчину. Ниже следовал строгий приказ: не покидать пределы дома без особого распоряжения в ближайшее время.

— На словах подполковник велел ещё передать, — пробасил Сидор, отчего в буфете, казалось, тихонько звякнул хрусталь. — Арсений Николаевич сейчас по всем своим связям французов ищет. Особенно ту даму, что недавно в столицу прибыла и под ваше описание подходит. Как только что-то прояснится, немедленно известит.

Великан неловко переступил с ноги на ногу, заполняя собой половину прихожей, и добавил:

— А ещё мне приказано у вас в квартире пока остаться, ваше высокородие. Для надёжности. Велено глаз с вас не спускать и двери стеречь. Я вам не помешаю. Устроюсь где-нибудь в уголке.

В этот момент из глубины коридора показалась Маняша. Увидев на пороге рослого незнакомца, девчонка испуганно ойкнула и тут же юркнула обратно к кухне. Горькая усмешка сама собой тронула губы. «У нас и уголков-то таких нет под твой рост.» — пронеслась тоскливая мысль. Разместить его в комнате Жаргала не позволяла совесть; там хранились личные вещи названого брата: пустить туда чужого человека казалось почти предательством. Да и тахта в гостиной явно не была рассчитана на человека его комплекции.

Видимо, сомнения и растерянность слишком явно отразились на моём лице, потому что детина добродушно улыбнулся и пророкотал:

— Не беспокойтесь, Полина Андреевна. На посту всё равно не до сна. Мне много не нужно. Тюфяк в коридоре будет в самый раз.

Глава 88

В тягостном ожидании прошёл вечер и весь следующий день. Стены квартиры, обычно дарившие покой, теперь казались границами золотой клетки. К обеду третьего дня мои нервы сдали окончательно. Потапов вёл себя сдержанно, но ел так, что впору было беспокоиться о запасах в кладовой. Ночами же дом содрогался: унтер-офицер спал, сидя на коврике у дверей, и храпел так, что подрагивали стёкла в окнах. Я позвала его в кабинет. Сидор вошёл, его огромная фигура мгновенно сделала комнату тесной. — Сидор, будьте добры, ответьте мне прямо, — я посмотрела ему в глаза. — Я под арестом?

— Никак нет, Полина Андреевна, — он вытянулся, чуть сдвинув брови. — С чего вы это взяли? Вы не под арестом.

— А с того, что я третьи сутки не выхожу из дома.

— Так ведь Арсений Николаевич приказал вас оберегать, — твёрдо, но без вызова ответил Потапов.

— Вот именно — оберегать. Но не запирать. Собирайтесь, мы едем на прогулку.

Унтер-офицер замялся, почесал затылок: — Но как же… Ведь велено не выходить. — Сидор, я под арестом или нет? — Никак нет, — повторил он. — Тогда что же вы стоите? Я хочу на воздух. Вы должны меня охранять? Вот и охраняйте. — А куда изволите ехать? — вздохнул он, сдаваясь. — Для начала хочу посмотреть, как строится Исаакиевский собор.

— Так там делать нечего, — Сидор махнул рукой с искренним непониманием. — Он же в лесах весь стоит. Шум, пыль… И смотреть толком не на что. По его тону я сразу поняла: унтер-офицер ничего не знает о чертежах и ритуале. Его задача — только охрана и, возможно, защита от нападения вампирши. — Ничего, посмотрим на леса. А потом мне нужно к подруге на Галерную.

— Ну хорошо. Давайте проедемся, — согласился Потапов, принимая неизбежное.

Я вызвала Евдокию Петровну и велела передать, чтобы Фёдор готовил выезд.

Через час мы уже стояли у Исаакиевского собора. Основной объём здания был возведён, и огромный золочёный купол уже доминировал над городом, отражая солнечные лучи. Вокруг по-прежнему громоздились строительные леса и подъёмные конструкции, а на площади постоянно сновали рабочие и подводы с камнем. Внутреннее убранство было ещё далеко от завершения. Подойти близко не получалось из-за оцепления и грязи, но мне это было и не нужно. Я сосредоточилась и силой Нуара проникла сознанием внутрь, прощупывая подземелья. Ничего. Там было пусто. Никаких детей там находиться просто не могло. Меня настигло горькое разочарование. Днём никакая нечисть сюда не проберётся, это было бы слишком рискованно и странно. Так где же тогда прячут малышей? Нужно было срочно что-то предпринимать. Придётся возвращаться на Галерную и попытаться прощупать ауру дома Вальмонта. Главное, сделать это предельно осторожно. Чтобы он, если вдруг вернулся, не засёк меня, нужно будет как-то притушить свою силу перед тем, как подъедем. Сидор ходил за мной по пятам. Его мощная фигура возвышалась за моей спиной, как скала. Он напряжённо сопел. Установилась тёплая погода, и в форменном мундире ему, несомненно, было жарко. Я вздохнула и приказала вознице править по известному адресу — на Галерную. Кучер, не говоря ни слова, кивнул, и через десять минут наш экипаж остановился ровно на том же самом месте, что и в прошлый раз.

Сквозь стекло дверцы на меня смотрел особняк Вальмонта, но узнать его было почти невозможно. Куда делась та фундаментальная давящая роскошь, поразившая меня в прошлый раз? Здание словно в одночасье состарилось и сгорбилось. Лепнина на фасаде казалась осыпающейся трухой, а окна смотрели на улицу мутными мёртвыми глазницами.

Выйдя из экипажа, я замерла, оглядываясь по сторонам. Кованые ворота стояли чуть приоткрытыми, словно их забыли закрыть много лет назад. Из сада тянуло сыростью и затхлой тишиной, какая бывает на

На всякий случай следовало действовать предельно осторожно. Сосредоточившись, мысленно набросила на свою силу невидимое покрывало, приглушив внутреннее пламя печати до состояния едва тлеющего уголька.

— Фёдор, жди здесь, — велела я кучеру.

Кивнув Потапову, шагнула к воротам. Жандарм неотступно следовал за мной. Путь лежал через террасу. Застеклённые двери, через которые мне удалось проникнуть в особняк во время прошлого визита, теперь стояли распахнутыми настежь, слегка покачиваясь от гулявшего по дому сквозняка. Мы вошли в гостиную, и меня поразил этот контраст. Комната, ещё недавно утопавшая в показном великолепии, теперь казалась выцветшей, запылённой декорацией. Позолота поблёкла, а по углам, под самым потолком уже свисали серые клочья паутины. Время здесь текло иначе, стремительно пожирая остатки чужого величия.

Сзади послышалось шумное прерывистое дыхание. Сидор озирался по сторонам, крепко сжимая в огромных руках оружие. Его простоватое лицо напряглось от страха перед нарушением устава.

— К подруге заехать, говорите, Полина Андреевна? — пробасил он сдавленным шёпотом. — Ну и провели же вы меня... Давайте-ка сейчас же убираться отсюда! Иначе командир меня под арест отдаст, на гауптвахте сгноит за такое своеволие.

Пришлось властно поднять руку, прерывая его панику.

— Тише, голубчик. Перед командиром я сама ответ держать буду. Просто будь у меня за спиной.

Закрыв глаза, замерла посреди пыльной гостиной и тихонько, на самую малость, приоткрыла печать. Сила скользнула вниз, сквозь перекрытия, прощупывая подвалы и цокольный этаж особняка. Пусто. Ни единого живого отклика.

Хотя... стоп. Среди этого застывшего безмолвия едва заметно теплилась крошечная пульсирующая искра жизни.

— Сидор, давай за мной! — крикнула я и стремительно пошла вглубь особняка.

Мы миновали парадные залы и свернули к лестнице, ведущей в хозяйственные помещения. Свет сюда почти не проникал. Потапов снял с крюка на стене керосиновую лампу, чиркнул спичкой и зажёг фитиль. Дрожащий свет выхватил из темноты длинный коридор с облупленными стенами. Унтер-офицер шагнул вперёд, освещая дорогу, его громадная тень зловеще плясала по потолку.

Чем ниже спускались, тем тяжелее становился воздух. В нос ударил сладковатый тошнотворный запах. Остановились перед приоткрытой дверью людской. Сидор толкнул её плечом, и мы шагнули внутрь.

В ту же секунду горло свело спазмом. Воздух в просторной комнате был настолько плотным от запаха крови, распоротых внутренностей и смерти, что им невозможно было дышать. Желудок мгновенно скрутило безжалостным узлом, я перегнулась пополам, и меня вырвало прямо на дощатый пол.

Сквозь выступившие слёзы картина бойни предстала во всех ужасающих подробностях. На полу, среди опрокинутой мебели, возле кроватей и разбросанного тряпья в неестественных позах лежали три женщины и несколько мужчин. Те, кого нечисть, вероятно, сочла бесполезным мусором. Смерть их была дикой, звериной. Разорванные в клочья грудные клетки, выломанные рёбра, потемневшие лужи запёкшейся крови. У многих горло было прокушено и вырвано с такой свирепостью, что обнажались белые шейные позвонки.

В самом центре этого кошмара лежал бездыханный подросток в изорванной одежде. А у его ног... дрожа всем тельцем и тихо, надрывно поскуливая, сидела крошечная белоснежная болонка. Шерсть собачки местами была перепачкана в хозяйской крови. Это и была та самая искра жизни.

Стоявший рядом жандарм не сдержался и витиевато выругался. В следующее мгновение до нас донёсся звук шагов.

Твёрдая размеренная поступь приближалась по коридору. Кто-то шёл прямо сюда. Потапов мгновенно среагировал: огромной рукой он сдвинул меня себе за спину, заслоняя широким телом, и вскинул револьвер, направляя точно на дверной проём.

Шаги стихли. Человек остановился с той стороны. Дверь медленно, с протяжным скрипом отворилась.

Я осторожно выглянула из-за плеча унтер-офицера и застыла от полнейшей неожиданности. Из полумрака коридора выступил Александр Северский. В его руках тускло блеснуло оружие, ствол которого смотрел прямо на нас.

Время словно остановилось. В звенящей тишине было слышно лишь тонкое поскуливание болонки. Рука моего защитника мелко дрожала, сжимая револьвер. Напряжение достигло предела, готовое вылиться в случайный выстрел.

Граф цепким взглядом оглядел залитую кровью комнату, оценивая обстановку, и плавно опустил оружие.

— Госпожа Туманова, — его голос прозвучал обманчиво ровно, — потрудитесь объяснить, что вы здесь делаете?

Глава 89

Его внезапное появление стало полнейшей, выбивающей из колеи неожиданностью. Сердце выпрыгивало из груди, но внешне я старалась сохранить абсолютное самообладание. Тронув своего напряжённого до предела защитника за плечо, тихо произнесла:

— Потапов, опустите оружие.

Призвав на помощь всю свою решимость, я вздохнула и вскинула подбородок. За моей спиной лежали мертвецы, но я не имела права ни единым движением выдать свой страх. Глаза Северского оставались непроницаемыми. Я ответила ему таким же прямым взглядом, и в голосе упрямо зазвенел вызов:

— У меня к вам ровно тот же вопрос, Ваше Сиятельство. Что здесь делаете вы? Следите за мной? Ну конечно, как же сразу не пришло в голову, чем ещё может заниматься секретный сотрудник Третьего отделения в свободное время.

В его глазах мелькнуло искреннее удивление, тут же сменившееся быстрым расчётом.

— Неужели камергер настолько близок вам, что выболтал даже эту тайну? — Александр сделал неспешный шаг вперёд, обходя кровавые разводы на паркете. — Так кто же вы на самом деле, Полина Андреевна? Признаться, я даже немного затрудняюсь дать вам точное определение, хотя, поверьте, повидал немало весьма изощрённых представительниц прекрасного пола...

Он явно собирался добавить какую-то язвительную колкость, но вовремя прикусил язык, лишь хищно сощурившись.

— Сударь, я не собираюсь обсуждать с вами мои отношения с графом Русаковым, — слова срывались с губ обжигающе хлёстко. — Тем более после того, как воочию убедилась, что у вас с ним старые личные счёты. И уж точно не имею привычки говорить плохо или хорошо за спинами своих друзей.

— Друзей, значит... — презрительно усмехнулся Александр.

— Да, именно друзей, — процедила сквозь зубы в ответ.

Только в этот момент пришло осознание того, что мы стоим непозволительно близко друг к другу. Как-то незаметно, шаг за шагом, в пылу этой словесной дуэли дистанция сократилась до минимума. Воздух между нами буквально искрил от невысказанных подозрений, взаимного раздражения и чего-то ещё — опасного, магнетического и совершенно неуместного в особняке, полном мертвецов.

— Прошу прощения, Ваше сиятельство.

Раскатистый кашель Потапова разорвал повисшее между нами напряжение. Унтер-офицер вытянулся и коротко представился графу по всей форме, возвращая нас к мрачной реальности. Щенок у его ног заскулил чуть громче.

— Нужно что-то предпринять со всем этим, — жандарм

Северский бросил последний взгляд, словно пытаясь вскрыть мои мысли, а затем резко отвернулся и шагнул к ближайшему телу. Его движения неуловимо изменились. Ушла светская вальяжность, уступив место цепкой сосредоточенности охотника за тайнами.

Он склонился над одним из погибших слуг. С моего места было прекрасно видно, как напряглась его спина под добротной тканью сюртука. Вдруг ноздри графа едва заметно дрогнули, словно он принюхивался не к запаху пролитой крови, а к самой ткани мироздания вокруг убитого. Мужчина без тени брезгливости коснулся разорванной шеи жертвы, и его профиль, освещённый тусклым светом из разбитого окна, вдруг показался чужим, нечеловеческим.

В этот миг стало абсолютно ясно. Он узнал этот почерк. Каким-то непостижимым образом блестящий аристократ безошибочно почуял тёмную природу этого преступления.

Александр медленно выпрямился, повернулся в мою сторону и бросил коротко, как отрубил:

— Думаю, нам есть о чём поговорить.

В следующее мгновение граф оказался рядом, стальной хваткой взял меня под локоть и буквально выволок из разгромленной людской. От неожиданности и грубости манёвра перехватило дыхание. Оказавшись в коридоре, я привалилась лопатками к холодной стене и машинально потёрла саднящее плечо. До чёртиков пугало то, насколько этот человек сейчас был зол. Его ярость ощущалась почти физически, как исходящий от раскалённой печи жар.

Но сдавать с трудом отвоёванные позиции не входило в мои планы. Я продолжала смотреть на него в упор, не опуская глаз.

Лишь спустя несколько секунд рискнула покоситься на сопровождающего. Потапов, вопреки всем инструкциям, не бросился на защиту. Вместо этого гигант невозмутимо поднял перепачканную болонку на руки, смочил край какого-то полотенца в тазу и принялся методично оттирать повизгивающее животное от чужой крови. Поразительно! Его подопечную только что бесцеремонно таскали за руки, а этот великан даже бровью не повёл.

Хотя, если признаться честно, внезапное появление Северского принесло странное облегчение. Своей жёсткой уверенностью он незримо взял на себя ответственность и организацию, снимая с моих плеч тяжесть нахождения в этом особняке.

Однако наглец не оставил времени опомниться. Он шагнул вплотную и упёрся ладонями по обе стороны от моего лица, отрезая любые пути к отступлению. Наклонившись так близко, что стали видны золотистые крапинки в его глазах, профессиональный лжец вкрадчиво произнёс:

— Итак. Судя по тому, что вы находитесь здесь в сопровождении жандарма Отдельного корпуса, смею предположить наличие соответствующих полномочий. И всё же я настаиваю на приватной беседе. Прямо сейчас. Прежде чем сюда явятся полицейские чиновники и жандармское начальство.

Его подавляющая близость будоражила, заставляя сердце пропускать удары. Хотелось вжать голову в плечи, зажмуриться и как можно быстрее закончить этот импровизированный допрос. Впрочем, здравый смысл подсказывал, что упрямиться нет ни малейшего смысла. Александр всё равно докопается до истины. Как только обер-прокурор вернётся из Гатчины, граф получит ответы напрямую.

Память услужливо подкинула детали из рассказа Русакова: ведь именно Константин Петрович в своё время поспособствовал тому, чтобы молодой Северский отправился в Европу выполнять особые поручения в интересах государства. Их связывало слишком многое.

Собрав остатки решимости, я выставила ладони между нами и оттолкнула его, восстанавливая столь необходимую дистанцию.

— Александр Александрович, прекратите на меня напирать, — голос зазвучал с должным достоинством и строгостью. — Это просто немыслимая наглость. Я не собираюсь ничего от вас скрывать. Будь вы хоть немного любезнее, я бы уже давно поведала вам всю правду. Тем более, у меня тоже накопились к вам вопросы, ответы на которые я намерена получить во что бы то ни стало.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Граф выпрямился, одёргивая полы сюртука.

— Что же, прекрасно. Ваше решение более чем благоразумно, — его тон стал суше, деловитее. — В таком случае, давайте отправим унтер-офицера за начальством. А сами дождёмся их на улице.

— Давайте так и поступим, — с готовностью согласилась я, отрываясь от стены. — Тем более здесь, совсем неподалёку стоит мой экипаж.

— Сидор, — я постаралась придать голосу максимум твёрдости. — Отправляйтесь вместе с Фёдором в управление. Доложите о том, что мы здесь обнаружили, и немедленно известите командира. Пусть как можно скорее прибудет сюда вместе с группой.

При упоминании слова «командир» граф заметно нахмурился, в его взгляде промелькнуло подозрение. Жандарм сурово сдвинул густые брови, явно не одобряя подобное решение, но спорить с прямым приказом не посмел. Бережно опустив отмытую болонку на уцелевшее кресло, он козырнул и грузно зашагал к выходу, сотрясая половицы сапогами.

Как только шаги великана стихли, Северский молча указал на дверь. Воздух в особняке, насквозь пропитанный сладковатой гнилью и смертью, вызывал тошноту, поэтому приглашения повторять не пришлось. Вырвавшись на улицу, я жадно вдохнула влажный петербургский ветер. После затхлого склепа, в который превратился дом Вальмонта, он показался настоящим спасением.

Мы вышли за ворота, к которым в ту же минуту мягко подкатил экипаж мастера интриг. Молодой кучер проворно спрыгнул на мостовую. Достаточно было лишь короткого кивка хозяина, чтобы парень услужливо распахнул дверцу.

С Невы дохнуло сыростью. Плечи зябко передёрнулись — шаль где-то безнадёжно потерялась в суматохе. Александр помог мне забраться внутрь и сел напротив.

В тесном полумраке кареты его физическое присутствие ощущалось ещё острее. От сукна сюртука исходил тонкий аромат дорогого парфюма. Мужчина устроился на сиденье обманчиво расслабленно, закинув ногу на ногу, но эта вальяжность напоминала повадки крупного хищника, выжидающего момент для броска. Тень скрывала выражение его глаз, оставляя на виду лишь упрямую жёсткую линию подбородка.

Тишина затягивалась. Снаружи тревожно фыркали лошади, по булыжной мостовой прогромыхала одинокая телега, но внутри экипажа нарастало напряжение.

— Итак, Полина Андреевна, — наконец нарушил молчание граф. Низкий баритон заполнил, казалось, всё пространство. — Ваш грозный сопровождающий удалился. Жду обещанную правду. Каким образом скромная вдова статского советника оказалась в эпицентре бойни, носящей явные следы... совсем не человеческого вмешательства?

Слова прозвучали взвешенно, словно он осторожно прощупывал почву.

— Вы весьма проницательны, Александр Александрович, — сцепив ледяные пальцы на коленях, я заставила себя расслабить напряжённые плечи. — Но давайте проясним одну деталь. Я нахожусь под прямой протекцией Константина Петровича. И то, что привело меня сюда, напрямую касается безопасности Империи. А вот вы… Вы появились здесь слишком вовремя, — продолжила я наступление. — Изучали раны убитых со знанием дела, без малейшего страха или удивления. Ищейки Третьего отделения, несомненно, талантливы, но вы искали не политический заговор. Вы моментально поняли, кто способен разорвать человеку горло голыми руками, не так ли?

Северский не шелохнулся. Очевидно, мужчина совершенно не ожидал прямого нападения в ответ на свой допрос.

— Допустим, — медленно произнёс он, наклонившись. Расстояние между нами сократилось до непозволительного минимума. — Допустим, я

Это сравнение больно укололо самолюбие.

— Я не наживка, граф, — отчеканила я, выдерживая его давящий взгляд. — Этот дом принадлежал Юлиану Вальмонту. И сейчас француз исчез. А то, что вы видели внутри — дело рук нежити. Вампирша, что следила за мной — сообщница маркиза. К сожалению, я пока не знаю её имени, но она тоже пропала. И я здесь только потому, что действительно имею полномочия расправляться с Тьмой. Для вас это может звучать безумно, но таковы факты. Если понимаете, с чем столкнулись в особняке, то должны понимать и другое: снисходительность мне ни к чему.

Глава 90

В тесном пространстве кареты повисла пауза. Вечер неумолимо вступал в свои права. Слова о полномочиях и нежити всё ещё вибрировали в воздухе, и мне казалось, что каждое моё признание ложится на весы, где судьба решалась одним движением. Александр не спешил с ответом. Его взгляд медленно скользил по моему лицу.

Печать под лопаткой слабо кольнула, безошибочно реагируя на опасную, чуждую природу собеседника. Здравый смысл кричал об осторожности, но вопреки логике, по венам разливалось странное, почти забытое спокойствие. Рядом с Северским вдруг почудилось, что вернулось то ощущение абсолютной защиты, которое исчезло из жизни после отъезда Жаргала. Инстинкты, обострённые близостью Тьмы, упрямо подсказывали: этот загадочный аристократ может стать союзником. Понимание того, что нам, возможно, предстоит бороться со злом вместе, будоражило и пугало одновременно. Развить эту мысль не удалось. С улицы донёсся резкий перестук копыт. Экипаж жандармерии с шумом остановился у ворот особняка, и почти сразу по мокрой мостовой зазвучали быстрые уверенные шаги. Дверца распахнулась, впуская в салон сырой, пробирающий до костей весенний ветер. На фоне тусклого света уличного фонаря возник силуэт Арсения Николаевича. Подполковник безупречно держал себя в руках: ни воспитание, ни офицерская выучка не позволили бы ему сорваться на скандал. Лишь закаменевшая осанка да плотно сжатые губы выдавали истинные чувства. Соколов молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. — Полина Андреевна, — наконец произнёс командир. Голос прозвучал подчёркнуто сухо и жёстко. — Ваша самодеятельность переходит все допустимые границы. Вы проигнорировали мои указания, проявили ничем не оправданную инициативу и оказались в центре событий, куда вам категорически не следовало вмешиваться.

Мужчина выдержал короткую паузу, сверля меня немигающим взглядом. — Завтра ровно в восемь извольте быть в управлении. Нам предстоит крайне неприятный разговор о субординации и последствиях ваших поступков.

Возмущение захлестнуло с головой. Удобно, конечно, отчитывать меня теперь. Сам держал в неведении, словно капризную барышню, которую следует ограждать от серьёзных дел. А между тем, почти всё, что удалось сегодня узнать, оказалось у них лишь потому, что я сунула нос туда, куда мне, по мнению командира, соваться не следовало.

И самое обидное — я искренне не понимала, как это произошло. Когда мой командир, друг и соратник, человек, который не раз прикрывал мне спину и которому я безоговорочно доверяла, превратился в этого сухого непреклонного солдафона, разговаривающего со мной, как с провинившейся гимназисткой.

К глазам предательски подступили слёзы. Я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы ответить. Но из глубокой тени салона плавно, с небрежной кошачьей грацией подался вперёд Северский.

— Полагаю, на сегодня с госпожи Тумановой достаточно потрясений, Арсений Николаевич, — произнёс он. В его тоне сквозила та самая едва уловимая светская ленца, которая способна мгновенно вывести из равновесия. — Я лично отвезу её домой. Скулы Соколова дрогнули. Он бросил на графа острый недобрый взгляд. Я прекрасно понимала причину этой неприязни. Между Северским и Русаковым давно пролегла глубокая трещина, и подполковник, преданный своему другу, вряд ли мог относиться к графу иначе. Однако открыто конфликтовать с влиятельным аристократом при подчинённых не стал. Просто коротко и сухо кивнул, признавая поражение в этой крошечной стычке. Александр же, окончательно перехватывая инициативу и завершая негласный поединок, легко спустился на мостовую. Подойдя к моему кучеру Фёдору, переминающемуся возле лошадей, граф негромко, но властно распорядился: — Останетесь в распоряжении подполковника. Если понадобитесь здесь, поможете жандармам. Если нет — отправляйтесь прямиком в конюшни.

Внутри всё заледенело. Разум требовал распахнуть дверцу и встать рядом с командиром, но прокля́тая гордость намертво пригвоздила меня к бархатному сиденью кареты. Меня нахально отодвинули от участия в расследовании. Оглушённая этой внезапной несправедливостью, я понимала, что сил спорить или выходить к группе просто не осталось. — Едем? — спокойно поинтересовался Александр. — Или у вас есть ещё какие-то вопросы к вашему руководству? Я лишь отрицательно покачала головой, глядя в окно.

— На сегодня всё. Никаких вопросов. Граф едва слышно выдохнул. Неожиданно он достал откуда-то из полумрака шерстяной плед и бережно укрыл мои ноги. Короткая команда вознице, и экипаж плавно покатился по мостовой. Мы ехали достаточно долго. Мерный стук копыт по брусчатке сначала убаюкивал, но вскоре пришло осознание, что путь явно затянулся. Встревоженно прильнув к стеклу, я попыталась рассмотреть улицу.

— Куда мы едем? — я постаралась, чтобы голос звучал твёрдо. — Домой, — невозмутимо отозвался Александр из своего угла. — Мне кажется, мой дом находится совсем в другой стороне, — я нахмурилась, пытаясь рассмотреть названия улиц сквозь петербургскую морось. — Ко мне домой, — спокойно уточнил граф.

Сердце предательски ухнуло вниз.

— Немедленно остановите карету! Я дёрнулась было к двери, но Александр невозмутимо подался вперёд и поправил сползший плед, снова укутывая мои колени. — Не беспокойтесь, Полина, — моё имя без отчества прозвучало из его уст неожиданно тепло и обволакивающе. — Сейчас вам не сто́ит оставаться одной. Я везу вас на Смоленскую набережную. Там нас ждёт моя матушка. Вы ведь уже знакомы с графиней, поэтому не должны испытывать неудобства. Поверьте, сейчас это самое разумное. И это никак не повлияет на вашу репутацию.

Мысли в голове заметались загнанными птицами. Да с чего это вдруг? Вечер, практически уже ночь, я нахожусь в экипаже с мужчиной и еду в его особняк!

— Какая матушка в такой час? Может, графини там и в помине нет. И всё это лишь хитрая уловка? — вырвалось у меня. Прочитав панику в моих глазах, Александр усмехнулся.

— Отчего же нет? Есть. И сейчас я вас точно никуда не отпущу. Знаете, мне эта ситуация даже на руку. Я как раз намереваюсь сделать вам предложение, а маменька будет несказанно рада и благословит нас прямо с порога. В полумраке кареты, освещаемом лишь редкими уличными фонарями, было прекрасно видно, как

Экипаж замедлил ход и плавно остановился. В приоткрытое окно пахнуло холодной речной сыростью с набережной, а сквозь петербургский туман проступили очертания внушительного здания. Графский особняк словно вырастал из темноты. Но пугала вовсе не его архитектура. Взгляд зацепился за детали: дом примыкал вплотную к высокой кованой ограде кладбища. За чугунными прутьями, растворяясь в ночном мраке, безмолвно возвышались силуэты крестов и старых надгробий.

«Вот это я попала, — пронеслась в голове паническая мысль. — Нельзя быть такой доверчивой.». Добровольно приехать посреди ночи к мужчине, чья аура заставляет печать пульсировать от напряжения, да ещё и к самым воротам погоста... Инстинкты вопили о том, что совершена огромная ошибка. Дверца мягко открылась. Александр учтиво подал руку, помогая спуститься на мостовую. Не успели наши шаги стихнуть на каменных ступенях крыльца, как массивные дубовые двери распахнулись, окатив полосой мягкого золотистого света. На пороге стояла графиня Элеонора Констанция собственной персоной. Вопреки ожиданиям, в ней не было ни капли надменности или удивления от столь позднего и странного визита. Вместо положенного по статусу чопорного кивка, мать Северского порывисто шагнула навстречу. Опередив любые попытки соблюсти светский этикет, она совершенно по-домашнему приобняла меня за плечи и тепло поцеловала в щеку. От неё исходил тонкий аромат дорогих французских духов — лёгкий, едва уловимый и удивительно приятный.

— Какая радость, — её голос прозвучал искренне и ласково, окончательно сбивая с толку. — Наконец-то вы приехали. Проходите скорее в дом, моя дорогая гостья, вы наверняка совсем замёрзли. Паника, ещё секунду назад ледяной хваткой сжимавшая горло, начала отступать перед этим удивительным гостеприимством.

Глава 91

Элеонора, не дав опомниться, уверенно взяла меня за руку. Шаг через порог — и стылый мрак Смоленской набережной остался снаружи.

Просторный холл встретил благородными изумрудными тонами. Глубокий насыщенный цвет стен потрясающе гармонировал с тёмным деревом панелей и мягким светом хрустальных бра. Никакой гнетущей помпезности — только изысканный вкус и спокойствие, совершенно не вязавшиеся с близостью погоста за окнами.

— Ах, дорогая, вы вся дрожите, — графиня участливо заглянула в глаза. — Полина, вы не будете против, если стану называть вас по имени

Приложив руку к груди, искренне ответила:

— Для меня это честь.

Взгляд скользнул по фигуре хозяйки дома. Даже в домашнем платье простого кроя она оставалась верхом элегантности. Мягкие линии, безупречная осанка... Зрелая красота Северской завораживала. На мгновение я даже зажмурилась, пряча улыбку от промелькнувшей мысли: именно так хотелось бы выглядеть много лет спустя. С таким же достоинством и внутренним светом.

Словно прочитав невысказанное, графиня легонько сжала мои пальцы:

— Боже, да вы совершенно замёрзли, душа моя! Даже не думайте о возвращении домой в такой час. Петербург ночью небезопасен, а здесь вы под надёжной защитой. Я велела приготовить гостевую комнату. Отказ не принимается: нам предстоит долгий разговор.

С губ тут же сорвалось возражение о слугах, которые наверняка уже места себе не находят от беспокойства. Но Элеонора лишь отмахнулась с лёгкой полуулыбкой:

— Не тревожьтесь, я немедленно отправлю записку вашим людям. Они будут спокойны.

Затем она обернулась к сыну.

— Александр! Ну что ты за несносный мальчишка? Привёз бедную девочку с ночных улиц практически в одном платье. Посмотри, она же бледная, как мрамор. Наверное, совсем запугал своими тайнами.

Северский как раз передавал плащ подошедшему лакею. В его светском элегантном облике безошибочно угадывалась привычная маска: весёлый разгильдяй, острый на язык повеса, который за словом в карман не лезет. Но под этой легкомысленностью таился человек, способный в долю секунды стать предельно жёстким. Сейчас он лишь коротко усмехнулся, и в уголках губ промелькнуло нечто непривычно тёплое.

— Эта «бедная девочка», матушка, сама кого хочешь напугает, — отозвался он, расстёгивая верхнюю пуговицу сюртука. — Поверь, её самообладанию позавидуют иные офицеры.

— Всё равно, — Элеонора шутливо погрозила ему пальцем. — Марш переодеваться к ужину. А я пока покажу нашей гостье её комнату, да и согреться не мешает. И знаешь что, сын, не спеши. Ужин через тридцать минут, я ждала вас позже. Мы с Полиной пока приведём себя в порядок.

Графиня лукаво подмигнула. Внутри вдруг разлилось такое умиротворение, будто оказалась дома. И это несмотря на то, что особняк стоял практически на кладбище.

Хозяйка уверенно повела вверх по лестнице в отведённые покои. Гостевая спальня оказалась светлой, выдержанной в пастельных тонах, а главное, к ней примыкала собственная ванная комната, где в вычурной купальне уже поднимался пар над горячей водой. Оставшись одна, скинула пропылённое платье и с наслаждением погрузилась в ароматную пену. Вода мгновенно начала возвращать силы, вымывая из мышц напряжение безумного дня.

Расслабившись, невольно усмехнулась. Настоящая сказка про Золушку. Только вместо феи-крёстной — элегантная графиня, а вместо принца — язвительный шпион с повадками хищника. Да и бал выдался специфический: заброшенный особняк Вальмонта и убитые слуги.

Спустя четверть часа, разрумянившаяся и согретая, вышла в спальню. Две расторопные горничные уже приготовили свежее домашнее платье из гардероба хозяйки, идеально подогнав его по фигуре. Мою одежду девушки забрали, деликатно пообещав к утру привести в полный порядок. Оставалось лишь взглянуть в зеркало и спуститься к ужину.

Ступени лестницы неслышно пружинили под ногами. Едва стоило появиться в дверях столовой, как Александр тотчас поднялся навстречу. В несколько быстрых шагов он пересёк комнату и галантно подал руку, помогая опуститься в кресло рядом с Элеонорой, а сам устроился напротив.

В этот момент, при ярком, заливающем комнату свете ламп, взгляд невольно остановился на лице мужчины. Синие пронзительно-яркие глаза смотрели прямо и внимательно. Мысли на секунду споткнулись. Странно… Разве раньше они не были абсолютно серыми? На память или зрение жаловаться не приходилось — этот холодный стальной оттенок врезался в память ещё при первой встрече.

Медленно повернув голову к графине, я едва сдержала растерянный вздох. Её радужки искрились в точности таким же глубоким сапфировым цветом, хотя можно было поклясться чем угодно, что раньше там, в ресторане, они были тёмными.

Брови сами собой сошлись на переносице.

— Что с вашими глазами? — вопрос прозвучал прямолинейно. — Раньше они были совсем другого оттенка. Я чего-то не понимаю. Это иллюзия? Обман зрения?

Мать с сыном неуловимо переглянулись. Элеонора успокаивающе накрыла мои пальцы своей ладонью и едва заметно кивнула Александру.

Он невозмутимо поднял бокал, сделал неспешный глоток вина и отставил хрусталь в сторону. Вся напускная легкомысленность разом слетела с него, уступив место той самой жёсткой собранности.

— Вы предельно

Северский подался чуть вперёд, опираясь локтями о стол:

— Итак, как вы оказались у особняка Вальмонта? Теперь мне совершенно ясно, что вы несёте некую службу на благо Империи. Поверьте, наша семья делает то же самое. Мы вам не враги.

Повисла тишина, нарушаемая лишь негромким потрескиванием поленьев в камине. Слова Александра всё ещё ждали ответа. Доверие в моём случае — непозволительная роскошь. Правила нашего ведомства гласили: ни слова посторонним, ни малейшего намёка на истинное положение дел. Разум лихорадочно просчитывал риски. Если подполковник Соколов узнает, что я вот так просто сижу в чужой столовой и готовлюсь выложить государственную тайну, трибунал покажется лёгкой неприятностью. Арсений Николаевич не терпит самоуправства. Что, если эта уютная обстановка и внезапная открытость хозяев — лишь изящно расставленный капкан?

Но интуиция, обострённая до предела, упрямо твердила обратное. Чутьё молчало. Печать не жгла кожу, не предупреждала об опасности. В синих глазах напротив не было ни капли лукавства или насмешки. Только искреннее ожидание. Каким-то глубинным инстинктом пришло осознание: эти люди говорят правду.

Шумно выдохнув, я решила сдаться этому внутреннему голосу.

— Да, — произнесла я твёрдо. — Я служу ведомству Константина Петровича Победоносцева. Я и мои соратницы стоим на страже Петербурга. Боремся с нечистью. Не имею права разглашать чужие имена, но каждая из нас наделена своей особенной силой.

Северские обменялись быстрыми взглядами, исполненными того редкого взаимопонимания, которое бывает лишь между очень близкими людьми. И тогда Александр улыбнулся. Без обычной колкости и привычной маски невозмутимого аристократа.

— Совсем как наша Татьяна.

— Татьяна? — брови сами собой взлетели вверх от неожиданности. — Ведовская?

Элеонора подалась ближе и ласково, по-матерински приобняла меня за плечи. От неё исходило мягкое, умиротворяющее тепло.

— Уже Северская, Полина. Она жена моего старшего сына.

Воздух застрял в лёгких. Изумление оказалось настолько сильным, что на пару секунд лишило дара речи.

— Таня? — наконец удалось выдавить из себя, глядя то на графиню, то на Александра. — Но как? Когда? Мы давно не виделись воочию, только переписывались…

Графиня мягко погладила меня по руке, успокаивая эту бурю эмоций.

— Уже несколько недель, дорогая. Венчание прошло скромно. Татьяна сейчас находится в Гатчине. Дмитрий рядом с женой. А мы с сыном совсем недавно явились из Рождествено. Поверьте, там происходило нечто совершенно невообразимое.

В голове лихорадочно складывался новый узор реальности. Татьяна — жена брата Александра. Значит, эти люди действительно свои. Они знают изнанку этого мира не понаслышке. Впервые за этот вечер я почувствовала, как отпускает настороженность.

— Но, дорогая, — голос Элеоноры вернул в настоящее, — вы так и не ответили на вопрос. Что именно вы делали в особняке Вальмонта?

Слова снова застряли в горле. Как объяснить ту бойню на Галерной, чертежи и украденные списки?

— Ну… я даже не знаю, как это объяснить… — пальцы нервно скомкали край салфетки.

Александр, внимательно наблюдавший за этой заминкой, плавно покрутил ножку хрустального бокала и произнёс ровным, почти обыденным тоном:

— Кстати, маркиз мёртв. И мы с матушкой тому прямые свидетели.

Мир вокруг на мгновение замер.

— Мёртв? — потрясённо проговорила я, во все глаза глядя на младшего Северского.

И тут меня прорвало. Плотина, сдерживающая страх, сомнения и усталость последних дней, рухнула в одночасье. Рассказывала всё, почти не переводя дыхания. О том липком взгляде из кареты, который преследовал на улице. Про Жаргала, моего верного напарника, оказавшегося наследным бурятским Зайсаном, и о том, как его внезапный отъезд оставил меня без привычной надёжной защиты.

Слова лились потоком. Призналась, как проникла в дом Юлиана и выкрала бумаги прямо с прикроватной тумбы, пока буквально в двух шагах спала вампирша. И о том, как перед этим на полном скаку сбила маркиза с коня, и в ушах до сих пор звенел его полный ярости голос: «Я вырву твою душу вместе с даром, когда вернусь!».

Но самое страшное я приберегла напоследок — свои подозрения насчёт пропавших сирот и ритуала, который должен был состояться под сводами Исаакиевского собора.

Лишь об одном я умолчала. Метка Нуара никак себя не проявляла, и потому язык не поворачивался заводить о ней разговор. Одного воспоминания о той ночи хватало, чтобы щёки вспыхивали от стыда. Я просто не могла рассказать им о том, как получила это клеймо. Когда дух виконта проник в спальню. О той унизительной животной похоти, которая захлестнула разум… Нет. Это должно остаться только моей тайной.

Северские слушали очень внимательно, не перебивая. Когда поток слов иссяк, в гостиной снова повисла тишина.

Элеонора вздохнула и задумчиво произнесла:

— Я думала, что со смертью Вальмонта этот кошмар закончился. Но мне кажется, что Господь оставил вам испытание, дети. И это испытание вы должны пройти до конца. Вместе.

Глава 92

Мы ещё долго разговаривали, не покидая уютных кресел. Пламя камина отбрасывало причудливые тени, стирая границы между гостиной и той мистической изнанкой мира, в которой мы все оказались заперты. Теперь настала их очередь говорить.

Северские в подробностях поведали о том, как боролись с маркизом. Как балансировали на грани гибели и как Дмитрий, старший брат Александра, фактически шагнул за эту грань. Он вернулся с того света, но не с пустыми руками. Ему была дарована награда от самого Господа. И не просто награда, а высочайшее предназначение.

Голос графини звучал тихо, но каждое слово отпечатывалось в сознании:

— Ему было сказано: «Теперь же ты станешь Великим Уравнителем. Весами в руках справедливости. Мечом, который не знает пощады к тем, кто преступил законы человеческие и божественные. С этих пор ты наделён силой карать зло, судить без суда… Тебе не нужны присяжные и палачи — ты сам станешь и приговором, и исполнителем. Это великое служение Свету. Ты станешь Судьёй на грани миров, чьё имя заставит содрогаться даже самых самонадеянных демонов. Карающая Десница.».

Судья на грани миров... От этих слов по спине пробежал табун мурашек. Но это было лишь началом откровений.

Не отводя взгляда, Александр и его мать открыли мне правду о своём происхождении. Правду, за которую в былые века Инквизиция стирала с лица земли целые города. Братья Северские оказались сыновьями самого Сатаны.

Мой разум отказывался это принимать. Как? Эти утончённые аристократы, защищающие империю? Но чем дольше они говорили, тем яснее становилась картина. Если про́клятый род Вальмонтов наслаждался своей тьмой, черпая

Оказалось, у каждого из мужчин в их семье всегда был свой духовник, помогающий обуздывать дьявольскую мощь, рвущуюся наружу. Любой поход в церковь, пребывание под храмовыми сводами приносили им невыносимые физические страдания. И всё же они шли туда. Раз за разом. Графиня тоже несла этот крест. Именно её нежность, её непоколебимая вера и свет направляли сыновей на истинный путь, не давая им сорваться в бездну.

Казалось, удивить меня сильнее уже невозможно, но следующий удар выбил почву из-под ног окончательно. Их семья была бессмертной. И моя подруга Таня Ведовская, став женой Дмитрия, тоже обрела этот дар.

Элеонора процитировала пророчество от самого Создателя, которое пересказал ей сын, что связало судьбу моей соотечественницы с вечностью:

— «Она разделит и твою вечность, и великую службу, став опорой в сумерках миров. И семья твоя останется с тобой... Но слушай внимательно о тех, кто продолжит твой род. Дар бессмертия отныне — не случайное наследство, а венец подвига. Дети твои и потомки их будут рождаться смертными в теле людей. Бессмертие не придёт к ним с первым вдохом. Оно должно быть заслужено и выстрадано. Лишь тот из твоей крови, кто совершит истинный поступок самопожертвования, кто положит душу свою за ближнего или проявит великую доблесть во имя Света, пробудит свою истинную природу. Так твой род не станет армией гордецов, но станет династией героев.».

Династия героев... Звучало торжественно и пугающе одновременно.

Я сидела в кресле, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Одно дело — гонять привычную нечисть по петербургским подворотням, и совсем другое — сидеть за одним столом с бессмертными наследниками Владыки Преисподней, которые служат Свету преданнее иных праведников.

Осторожно бросила взгляд на Александра. За привычной маской светского разгильдяя всегда скрывался демон, и теперь я знала его истинную природу. Странное дело — страха перед ним не было. Лишь глубокое, пробирающее до костей осознание того, в какую немыслимую игру меня втянула судьба.

Насколько нужно быть сильными людьми, чтобы веками тянуться к свету, когда вокруг столько соблазнов. И самый страшный из них — абсолютная власть.

Когда время перевалило за полночь, поймала себя на том, что предательски слипаются глаза. Элеонора, заметив моё состояние, мягко улыбнулась и предложила всем расходиться. А для бесед у нас впереди ещё много времени.

Подавляя зевок, я виновато произнесла:

— Мне завтра в восемь нужно быть на ковре у командира.

Александр тут же отозвался:

— Сам отвезу и поеду с тобой.

То, как естественно и быстро он перешёл на «ты», не оставляло сомнений: эти люди действительно доверились мне полностью. Приняли в свой закрытый круг. От этого внезапно стало неловко. Утаив правду о печати, я словно предала это доверие. Я дала себе мысленную клятву, что расскажу обо всём при первой же возможности. Никаких недомолвок между нами быть не должно.

Поднялась к себе в комнату. Услужливые горничные помогли раздеться, оставили на прикроватной тумбочке зажжённую лампу и бесшумно удалились. Только протянула руку, чтобы погасить фитиль, как дверь негромко скрипнула. На пороге возник Александр.

Моментально вспыхнула, натягивая одеяло до самого подбородка.

— Александр Александрович… Вы ставите меня в крайне неловкое положение, — прошептала, чувствуя, как горят щёки. — Даже не знаю, кричать мне или нет. Совестно будет перед вашей матушкой.

Он лишь мягко усмехнулся и выставил ладонь в успокаивающем жесте.

— Не беспокойся. Я не собираюсь делать ничего дурного. Просто показалось, что ты не всё сказала там, внизу.

Согласно кивнув, чуть сдвинулась к краю, позволяя мужчине присесть на постель. Одеяло всё так же служило мне надёжным щитом.

— Всё происходит слишком стремительно, — призналась я честно. — Ещё вчера думала, что всесильна, а сейчас понимаю, насколько была самонадеянна. И мы как-то незаметно перешли на «ты»… Меня это немного пугает.

Саша посмотрел так пристально, что дыхание перехватило.

— Да, моя жизнь бесконечна. Но именно сейчас я понял, что не хочу проживать её без тебя. Уверен, само Божье провиде́ние толкнуло нас навстречу друг другу. Иначе почему, существуя столько веков в одиночестве, только сегодня я осознал, что нашёл свою настоящую жизнь? Именно рядом с тобой.

Он чуть подался вперёд.

— Поэтому мне так легко обращаться к тебе без лишних условностей. Ты смущена? Мне снова стать официальным?

— Нет-нет, — торопливо смущённо пробормотала в ответ. — Просто… непривычно.

— Но мне бы очень хотелось, чтобы ты тоже обращалась ко мне по-простому. Это приятно. Попробуй, — его голос обволакивал. — Представь, что мы знаем друг друга целую вечность и доверяем беспрекословно. Так что же ты утаила в гостиной? Я ведь не ошибся?

Набрав в грудь побольше воздуха, решилась, и слова полились сами собой.

Рассказала о печати Нуара. О том, как мы с Жаргалом пытались побороть последствия её появления с помощью знахарского корня, и как потом меня спасала матушка Феофания.

Александр слушал молча, но я видела, как прищурились его синие глаза, а пальцы сжались в кулаки.

— Но теперь, когда Вальмонтов больше нет, — голос дрогнул и упал до шёпота, — почему печать не исчезает? Эта тьма внутри… Иногда она говорит мне, что я венец творения. Тогда я просыпаюсь в страхе и долго молюсь на образа, как учил отец Сергий. Душу в себе эту гордыню.

Саша бережно взял мою руку.

— Бедная моя хрупкая девочка. Сколько же всего тебе пришлось вынести и пережить. Кому как не мне, знать, как изматывает это бремя. Но выход есть.

Он перевёл дух, собираясь с мыслями.

— Брат говорил мне, что у Татьяны была такая же метка. Она называется Печать Чёрной Луны. Появление этого знака говорит о том, что человек принадлежит Высшему Злу, и наложить её способно лишь существо истинно демонической природы. Это клеймо собственности, заставляющее низшую нечисть подчиняться обладателю. Подобный дар даётся не каждому, лишь в самом крайнем случае. Видимо, Нуар был абсолютно уверен, что ты в его власти. Надеялся на взаимность.

— Но взаимности никакой не было! — воскликнула я. — Вальмонты мертвы! Почему же метка всё ещё на мне, и я чувствую её каждый раз? Даже научилась ею управлять…

— Думаю, всё гораздо сложнее, — задумчиво произнёс Александр. — Она проросла в тебе. Сплелась с твоим даром и в итоге стала больше твоей, чем своего первоначального источника.

— Но всё равно носить её опасно, — продолжил он мягко после паузы. — Знаю способ, который поможет снять эту дрянь.

— Какой? — я подскочила, напрочь забыв про спасительное одеяло.

Мужчина улыбнулся своей самой блестящей, ослепительной улыбкой:

Саша вдруг посерьёзнел. Взял мою ладонь в свои тёплые пальцы и проникновенно произнёс:

— Понимаю, что мы ещё совсем мало знаем друг друга. Но чувствую своей израненной одинокой душой, что именно ты — моя избранница, подаренная самим Богом и судьбой. Ты выйдешь за меня замуж?

Воздух в спальне мгновенно раскалился. Внутри всё сжалось от паники и сладкого предвкушения одновременно. Разум отчаянно вопил, что это чистое безумие. Но этот мужчина притягивал неимоверно, разрушая любые логические доводы одним лишь взглядом. Вспыхнувшие чувства оказались настолько всепоглощающими, что не шли ни в какое сравнение с прошлым. Даже в прежней жизни, будучи невестой, а потом законной женой, не испытывала ничего подобного. Там была лишь спокойная, ровная привязанность. Здесь же бушевало неистовое пламя, готовое сжечь дотла.

Посмотрев в его синие глаза предельно пристально, я выдохнула в звенящую от напряжения тишину:

— Я согласна.

«Боже, я, наверное, окончательно сошла с ума!», — пронеслась в голове паническая мысль.

Но додумать её не успела. Саша рывком привлёк меня к себе, жадно накрывая губы поцелуем. От этого прикосновения по венам словно пустили электрический ток. В животе запорхали те самые сумасшедшие бабочки, заставляя судорожно вцепиться пальцами в его плечи. Поцелуй выжигал мысли, подчинял своей воле, заставляя отвечать с такой искренней отдачей, о которой раньше и не подозревала. Я растворялась в нём без остатка.

И тут по всему огромному дому пронёсся глубокий вибрирующий вздох облегчения. Даже стёкла в окнах едва заметно дрогнули.

Встрепенувшись, я испуганно оторвалась от мужских губ:

— Что это?!

Саша тихо рассмеялся, не спеша выпускать меня из объятий:

— Это матушка. Чувствует, как я сейчас безгранично счастлив.

Я закрыла лицо руками, пытаясь спрятать вспыхнувшие от смущения щёки. Только этого не хватало! Если моя будущая свекровь собирается каждый раз так чутко реагировать на счастье младшенького, то что же сотрясёт эти стены после нашей первой брачной ночи?

От этой мысли глаза сами собой округлились от ужаса. Ведь только сейчас до меня дошёл весь масштаб трагедии. Если в этот мир я пришла полностью обновлённой, без единого шрама и с идеально восстановившимся зрением... значит теперь снова... того. Абсолютно невинная дева.

«Наша песня хороша, начинай сначала.», — мысленно простонала я, чувствуя, как краска стыда заливает кожу до самой шеи.

Глава 93

Солнечные лучи играли на гранях хрусталя в малахитовой столовой. Вчерашние события — сумасшедший поцелуй, внезапное предложение и собственное безрассудное «согласна» — всё ещё будоражили кровь.

Саша сидел рядом, непринуждённо попивая кофе. Внешне он казался воплощением безмятежности, но его пальцы, накрывшие мою кисть, тоже выдавали волнение. Дождавшись паузы в разговоре, он чуть подался вперёд и произнёс своим фирменным ироничным тоном: — Матушка, спешу сообщить, что Полина приняла моё предложение. Полагаю, нам сто́ит заняться подготовкой к венчанию, как только мы уладим текущие дела.

Графиня замерла, на её губах заиграла полуулыбка. Поднявшись из-за стола, Элеонора подошла ко мне. Тонкие, унизанные перстнями пальцы легли на мои плечи.

— Теперь ты под полной защитой рода Северских, девочка моя, — прошептала она, и в её голосе звучала не просто радость будущей свекрови, а спокойная уверенность сильной одарённой. — Ни одна тень больше не посмеет коснуться тебя безнаказанно.

Эта поддержка оказалась как нельзя кстати. Она влила в кровь порцию решимости, столь нужную час спустя, когда мы переступили порог кабинета Арсения Николаевича. Подполковник встретил нас колючим, не предвещающим ничего хорошего взглядом. Не успели поздороваться, как Соколов пошёл в наступление.

— Вчера вечером, после того, как мои люди закончили вывозить тела из особняка Вальмонта, я лично прибыл к вам домой для разговора, — сухо начал он. — И что же? Прислуга предъявляет мне записку от графини Северской о том, что вы ночуете у неё. Ваше самовольство, Полина Андреевна, переходит всякие границы, — процедил он, нервно перекладывая листы на столе. — Ведомство выделяет охрану, рискует людьми, а вы позволяете себе исчезать в компании графа, словно речь идёт о воскресном променаде!

Саша даже не подумал оправдываться. Вальяжно опустившись в кресло для посетителей и закинув ногу на ногу, он смерил подполковника донельзя скучающим взглядом.

— Вынужден вас прервать, Арсений Николаевич. Отныне любые претензии к Полине Андреевне вам придётся согласовывать со мной. Она моя официальная невеста, и, смею заметить, статус будущей графини Северской предполагает несколько иной тон общения.

Соколов поперхнулся заготовленной отповедью. В кабинете повисла тишина. На его лице отразилась сложная гамма эмоций: от возмущения до лихорадочного просчёта новых политических раскладов. Ссориться с кланом Северских из-за отчитанной Стражницы явно не входило в его планы.

— Вот как, — наконец выдохнул подполковник, беря себя в руки. Лицо его разгладилось, приобретая привычное непроницаемое выражение. — Ну, раз так... Поздравляю. В таком случае, смею полагать, безопасность Полины Андреевны отныне всецело ложится на плечи Третьего отдела?

— Именно так, — коротко подтвердил Саша. — Моя невеста ничего от меня не скрывает. Я осведомлён обо всём, включая дело Вальмонта. Поэтому её дальнейшая безопасность всецело находится под моей ответственностью.

— Прекрасно. Перейдём к делу, — Соколов резко сменил тему, пододвигая к себе пухлую папку. — Моим людям удалось установить личности тех французов, что крутились возле маркиза. Это графиня Амелия Монтини и барон Кристиан фон Ребсток. Проблема в том, что по адресу в доходном доме, к которому они прикреплены, эта парочка не появлялась уже несколько недель. Словно сквозь землю провалились.

— А что с чертежами? — вмешался Александр.

Командир досадливо поморщился.

— Специалисты подтвердили худшие опасения. Схема расстановки детей на этих бумагах однозначно указывает на тёмный обряд. Это бесспорно. Архитектура линий привязана к Исаакиевскому собору.

Слова подполковника заставили нахмуриться. Дар ранее чётко показал: детей в соборе нет. Пространство храма было абсолютно чистым от их энергетики. Значит, либо схема служит обманкой, либо ритуал использует геометрию Исаакия дистанционно, проецируя силу в совершенно другое место.

Саша, заметив моё смятение, безошибочно считал причину.

— Разрешите взглянуть на чертежи, Арсений Николаевич, — попросил он. — Полина уверена, что детей в Исаакии нет. Возможно, мы упускаем какую-то важную деталь.

Мой начальник лишь развёл руками.

— Смотрите сколько угодно. Но пока Победоносцев в Гатчине, мы связаны по рукам и ногам. Я отправил курьера с докладом, но ответа до сих пор нет. Без личной подписи Константина Петровича я не имею права вводить гвардейцев в главный собор империи и вскрывать там полы. Вы хоть понимаете, что это значит? Если мы ошибёмся, разразится грандиозный скандал. Это

Пока он продолжал распинаться о невыносимой бюрократии, задержках правительственной почты из Гатчины и собственной колоссальной ответственности, Саша неспешно подошёл к столу и принялся внимательно изучать разложенный ватман. Я тоже приблизилась и склонилась над бумагами плечом к плечу с женихом.

Рука Александра замерла над изогнутыми линиями фундамента Исаакия. Я подняла голову и увидела, как резко изменилось его лицо. Северский медленно перевёл взор куда-то в сторону.

Осторожно проследила за его взглядом. В дальнем углу кабинета, за неприметным конторским столиком ссутулился писарь. Невзрачный человек в потёртом вицмундире тихо перекладывал папки, стараясь слиться с мебелью. Ничего необычного, но стоя́щий рядом мужчина внезапно подобрался, словно гончая перед прыжком.

Мужская ладонь легла мне на талию, пальцы предостерегающе сжались, приказывая молчать.

— Впрочем, Арсений Николаевич, оставим эти скучные архитектурные изыскания вашим умникам, — нарочито скучающим тоном протянул Саша, резко отворачиваясь от стола. — Мы с невестой планировали сегодня посетить модистку на Невском, а матушка ждёт нас к обеду. Уверен, когда прибудет ответ от господина Победоносцева, вы блестяще справитесь с осмотром собора и без нашего скромного участия.

Соколов поперхнулся воздухом от столь возмутительной смены темы, но Северский учтиво, однако абсолютно непреклонно уже вёл меня к выходу.

Только оказавшись в закрытом экипаже, когда колёса застучали по мостовой, отдаляясь от здания управления, я дала волю возмущению.

— Почему ты ничего не сказал Соколову? — набросилась на него, едва дверца захлопнулась. — Ты ведь что-то увидел в тех бумагах, я же заметила!

Северский откинулся на бархатную спинку сиденья, потирая переносицу. Привычная маска светского разгильдяя исчезла без следа, уступив место мрачной сосредоточенности.

— Увидел, — глухо отозвался он. — Для непосвящённого это просто линии фундамента. Но я знаю, как возводили собор. На чертеже видна старая кладка времён Монферрана. Там обозначены технические помещения и проходы, которые позже заложили кирпичом и вычеркнули из новых планов. Обширные пространства, скрытые от посторонних глаз. Твоё чутьё не обмануло тебя, когда не уловило похищенных детей в самом Исаакии. Искать нужно глубоко под ним, в давно забытых каменных мешках.

— Но почему тогда мы ушли? Нужно было немедленно требовать...

— В Ведомстве крыса, Полина, — резко оборвал меня Саша. — Тот самый неприметный писарь в углу. От него за версту несло животным страхом и сладковатым ароматом мертвечины. Едва уловимый магический след вампиров. Низший упырь на службе. Они почти не обладают силой и могут неделями изображать обычных людей, если получают свою долю крови. Идеальные шпионы. Любое слово, сказанное в том кабинете, было бы передано врагу. Если бы мы указали на подвалы сейчас, к вечеру детей бы перепрятали или... избавились от них.

Внутри всё похолодело от этих слов. Экипаж свернул на проспект, плавно покачиваясь на рессорах.

— Сейчас отвезу тебя домой, — безапелляционно заявил Северский, глядя мне прямо в глаза. — Сам постараюсь по своим каналам вычислить, где до начала обряда могут укрываться Монтини и барон Ребсток. Мне нужно, не привлекая внимания, допросить этого писаря. К вечеру приеду за тобой.

— Мы пойдём туда вдвоём?

— Да. Пойдём сами, — подтвердил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Но только тогда, когда я буду уверен, что нас не ждут с обнажёнными клинками на каждом повороте этих тоннелей. Сначала нужно понять, как попасть в эти подземелья, минуя главные входы. Соколов будет ждать приказа из Гатчины до самой смерти детей. У нас нет этого времени.

Глава 94

Остановка на Шпалерной принесла лишь кратковременную передышку. Саша поднялся на этаж вместе со мной, решительно отодвинув в сторону открывшего дверь Степана. Мужчина по-хозяйски прошёл в прихожую, совершенно игнорируя застывшую со щёткой в руках Маняшу. Быстрым цепким взглядом он осмотрел гостиную, заглянул в спальню и проверил надёжность оконных задвижек. Только убедившись, что в комнатах нет посторонних и мне ничего не угрожает, граф позволил себе остановиться.

Оказавшись снова рядом, Александр не стал тратить время на светские прощания. Сильные руки уверенно легли на талию, притягивая вплотную к крепкому телу. Губы накрыли мои в жадном собственническом поцелуе, от которого мгновенно сбилось дыхание.

— Запрись и никого не впускай, — выдохнул он, отстраняясь. — Скоро вернусь.

Хлопнула входная дверь, оставив после себя шлейф дорогого терпкого парфюма.

— Барышня Полина Андреевна! — горничная, наконец, отмерла, во все глаза глядя на меня. — Кто же это такой грозный?

С трудом восстанавливая дыхание, начала стягивать перчатки.

— Это мой жених, Маняша. Граф Северский.

Девушка так и замерла с приоткрытым ртом, а потом на её веснушчатом лице расплылась восхищённая улыбка.

— Так это в его доме вы сегодня ночевали! Евдокия Петровна мне записку показывала, что от самой графини прислали. Ах, как я рада за вас, барыня! Только как быстро всё завертелось у вас с этим господином... А свекровь ваша будущая, не ругачая? Добрая у него матушка? Наверное, добрая, раз сама для слуг посланием обеспокоилась. А свадьба-то скоро? Это что же деется... я теперь у самой графини служить буду?

Мне пришлось строго сдвинуть брови, останавливая эту восторженную тараторку и пряча невольную улыбку.

— Пока что ты служишь мне, Мария. Поэтому бери щётку и иди занимайся делами.

Горничная понятливо фыркнула и умчалась в коридор, довольно шурша юбками. Едва успела снять шляпку, как в гостиной появилась Евдокия. Экономка молча положила на столик стопку утренней почты. Внимание сразу привлёк плотный конверт, прибывший из Гатчины. Распечатав послание от Татьяны, быстро пробежалась взглядом по ровным строчкам.

«Дорогая Полина. Приветствую тебя и надеюсь, что в твоей жизни всё хорошо. У меня радостная новость: старший Вальмонт уничтожен. Но из источника, в верности которого у меня нет сомнений, я узнала имена тех, кто стоял за спиной маркиза: графиня Монтини и барон фон Ребсток. Эти люди не просто пособники, а продолжатели его кровавого дела. Полина, их замыслы чудовищны! Речь идёт о ритуале, для которого им нужна кровь невинных детей! Нечисть готова на всё ради открытия неких Врат! Умоляю тебя, проведи расследование, узнай, где они скрываются и как далеко зашли в своих изысканиях. Обязательно дай мне знать о каждом своём шаге. Мы не имеем права на ошибку, когда на кону жизни тех, кто не может себя защитить. Твоя Татьяна.».

Бумага мелко дрогнула в пальцах. Догадки обрели страшное подтверждение. Горькое чувство досады обожгло изнутри. Татьяна называла именно те имена, которые только что озвучил Соколов в управлении — Монтини и Ребсток. Но как же безнадёжно поздно пришло это письмо! Появись оно в моих руках на пару дней раньше, мы бы наверняка

Сейчас же осознание упущенных возможностей давило на плечи сильнее любого груза. Пока мы гадали и ждали вестей, нечисть продолжала свою подготовку, и цена нашего невольного промедления была слишком высока. Каждая минута теперь казалась украденной у тех, кто томился в неволе.

Пройдя в кабинет, я опустилась в кресло и потянулась за чистым листом бумаги. Строки ложились на поверхность быстро, едва поспевая за бегом мыслей.

«Танюша! Благодарю тебя за послание, хотя и пришло оно слишком поздно. С этими личностями мне уже пришлось столкнуться. Теперь не сомневаюсь: за мной следили, и делал это именно барон. А с Монтини я успела познакомиться лично. О детях и грядущем ритуале догадалась сама, когда сумела выкрасть бумаги у этой богомерзкой графини. Поверь, сделаю всё, чтобы их кровавые замыслы не свершились. Танечка, мне столько нужно тебе поведать! Ты будешь невероятно удивлена, когда мы, наконец, увидимся. Искренне надеюсь на скорую встречу. Береги себя, дорогая.

P.S. От души поздравляю тебя с замужеством. Будь бесконечно счастлива! Твоя Полина.».

Запечатав конверт, твёрдой рукой вывела на нём адрес и передала письмо вошедшей Евдокии. Наказала отправить его сию же минуту, не теряя драгоценного времени. Когда за экономкой закрылась дверь, оставалось только ждать возвращения Александра и надеяться, что его поиски приведут к успеху.

* * *

Александр вернулся к особняку маркиза и постарался почувствовать след Амелии. Нет, не получается. Слишком много людей было сегодня ночью здесь. Их запахи перемешивались с запахом погибших, полностью стерев отголоски мёртвой энергии. Воздух полнился густым амбре суеты. Тонкие эфирные нити, которые могла бы оставить графиня, оказались растоптаны грубыми сапогами жандармов. Северский глухо выругался, чувствуя, как внутри закипает злость. Раз след здесь оборван, оставалось только одно звено, способное привести к цели — писарь из управления. Та самая крыса, что сливала информацию Монтини.

Сумерки медленно и неотвратимо накрывали Петербург. Майский вечер, обычно приносящий свежесть, сейчас казался душным. Длинные искажённые тени поползли по мостовой у здания управления. Александр слился с этими тенями. Он застыл в глубокой нише между домами, полностью скрыв свою истинную ауру, убрав биение сердца и тепло тела. Сейчас он был не человеком, а самим первородным мраком, терпеливым и безжалостным.

Невзрачная фигура писаря появилась на крыльце, когда на улицах уже зажглись первые газовые рожки. Вампир воровато огляделся, поднял воротник потёртого мундира и, ссутулившись, торопливо зашагал прочь. Он петлял, выбирая самые неосвещённые маршруты, пока не свернул в глухой узкий переулок, пахнущий сыростью и гниющими досками.

Именно здесь пространство вокруг него внезапно заледенело и схлопнулось.

— Затвор ночи, — хлёсткий вибрирующий шёпот ударил по ушам, запечатывая выход из переулка невидимой пульсирующей стеной тьмы. Ни один звук теперь не мог покинуть эту ловушку.

Вампир резко обернулся, инстинктивно обнажая клыки, но не успел даже зашипеть. Неведомая колоссальная сила оторвала его от земли и швырнула назад. Тело писаря с тошнотворным хрустом впечаталось в кирпичную кладку, по которой тут же зазмеилась трещина.

Александр плавно выступил из вечернего полумрака. Ни единого лишнего движения, ни тени театральности. На кровососа обрушилась древняя подавляющая воля сына Сатаны. Воздух затрещал, наполнившись густым запахом озона и серы. Глаза графа потемнели, превратившись в два провала холодной бесконечности, в которых клубилась сама Смерть.

— Истязание костей, — низким, резонирующим голосом произнёс Северский, едва заметно шевельнув пальцами.

Писарь дико закричал. Это был животный вой существа, чью суть разрывают на части. Внутри него кости начали стонать под невыносимым давлением чужой мощи. Они плавились, размягчались и крошились, словно весенний лёд, стремительно теряющий прочность.

— Где Монтини? — голос наследника древней силы прозвучал обманчиво тихо, но от этого зловещего спокойствия вампир забился в ещё большей агонии, суча ногами в воздухе.

— Не знаю! Клянусь, не знаю! — истошно захрипел писарь, пытаясь схватиться за невидимые тиски, сдавливающие горло. Из его глаз брызнули кровавые слёзы. — Они сами нас находили! Слишком осторожны! Никто не знает логова!

Граф чуть склонил голову набок, и его губы тронула жестокая усмешка.

— Огонь изнутри, — прошептал он.

Заклинание ударило прямо в гнилую кровь нежити. Упырь задёргался, его кожа пошла буграми и начала стремительно чернеть, обугливаясь от жара, сжигающего тело изнутри.

— Мне нужны ответы, а не твои оправдания, — безразлично процедил Александр. — Что они задумали?

— Сегодня! В полночь! — взвизгнул вампир, окончательно теряя рассудок от первобытного ужаса. Больше всего на свете он сейчас хотел просто умереть. — Амелия призвала всех верных! Всех, кто подчиняется ей! Сбор сегодня ночью... рывок! Ритуал!

— Где будет ритуал? — давление силы возросло настолько, что камни мостовой под ногами графа начали трескаться.

— Там... где их никто не ищет... — прохрипела тварь. Его тело уже начало рассыпаться, не выдерживая чудовищной концентрации тёмной ауры Северского. — Подземелья... под Исаакием! Древние ходы... они ведут к самому основанию собора. Сегодня... сегодня в полночь! Кровь невинных... всё уже готово... Сбор всех верных! Умоляю, пощади!

Александр получил то, что хотел. Милосердие никогда не было его добродетелью.

— In cinerem revertatur*, — произнёс он как окончательный приговор.*

Короткий, безжалостный импульс силы, ослепительная вспышка бездымного пламени — и крик в одно мгновение оборвался. От вампира не осталось даже обугленных костей. На влажные булыжники переулка осыпалась лишь горстка серого праха, которую тут же подхватил и унёс прохладный майский ветер.

Граф Северский брезгливо отряхнул безупречно чистые манжеты и развернулся. Невидимый купол, запирающий переулок, беззвучно растаял. До полуночи оставалось не так много времени.

*** In cinerem revertatur — «Да обратится в пепел».

Глава 95

Я распахнула входную дверь сама, не дожидаясь, пока прозвенит звонок или раздастся стук. Ожидание вымотало мне все нервы, и, услышав знакомые шаги на лестнице, я уже знала, кто стоит за порогом.

Александр шагнул в прихожую вместе с запахом ночной сырости и ещё чего-то неуловимого, тревожного. Выглянувшая было из коридора Маняша охнула, прижала руки к переднику и, столкнувшись с потемневшим взглядом графа, буквально растворилась в воздухе, бесшумно юркнув в людскую. За ней поспешно ретировалась и Евдокия. Слуги нутром чуяли силу, которая сейчас клубилась вокруг сиятельного аристократа, словно невидимый грозовой фронт.

— Сегодня. В полночь, — без предисловий произнёс мой жених. — Упырь оказался на редкость разговорчив… под конец. Я узнал, что весь костяк культа соберётся в подземельях Исаакиевского собора. У нас мало времени.

Я не стала спрашивать, каким образом Северский заставил нежить заговорить. По его тону и неподвижному взгляду было ясно одно: писарь больше никому ничего не расскажет. Вместо лишних слов я молча

— Дай мне десять минут, — сказала я, разворачиваясь к спальне.

Предаваться размышлениям было некогда. Я заперлась в комнате и начала действовать быстро, по-солдатски. Времени до полуночи оставалось в обрез, но у меня всё было продумано. Знала, что этот момент настанет, и подготовилась к нему заранее. Сбросила платье и с каким-то мстительным удовольствием отшвырнула в сторону корсет. Сегодня ночью мне нужно будет не держать осанку, а выживать, дышать и, если потребуется, убивать.

Поспешно натянула чёрную амазонку — практичную юбку-брюки из плотной ткани, в которой было одинаково удобно как сидеть в седле, так и передвигаться короткими перебежками в темноте. На ноги — мягкие кожаные сапоги без каблука с тонкой бесшумной подошвой. В подземельях каждый звук разносится эхом, и мои шаги должны стать тише шёпота. Сверху накинула суконный колет, плотно сидящий по фигуре. Волосы заплела и уложила тугим узлом на затылке, намертво закрепив шпильками, чтобы ни одна прядь не выбилась наружу.

Когда я вошла в прихожую, Александр обернулся, и в его синих глазах, ещё секунду назад холодных и отстранённых, вспыхнуло совершенно новое выражение. В этом взгляде не было снисходительности сильного мужчины к слабой женщине. Он смотрел на меня с восхищением. Сейчас перед ним стояла не просто девушка, которую нужно прятать за спиной. Перед ним стояла Стражница. Его истинная напарница.

— Едем на моём экипаже, — коротко бросила я.

На улице нас уже ждала неприметная карета без гербов. Фёдор сидел на козлах, кутаясь в тёмный армяк. За всё время службы у меня верный кучер успел повидать достаточно, чтобы не задаваться вопросами, отчего хозяйка среди ночи отправляется куда-то в обществе графа. Он лишь встретил нас понимающим взглядом и, едва услышав адрес, подобрал вожжи.

Экипаж помчался по пустынным улицам Петербурга. Город за окном казался вымершим, окутанным густым майским туманом. В полумраке раскачивающейся кареты Александр взял меня за руку. Его ладонь была горячей, и я почувствовала, как под кожей мужчины пульсирует та самая древняя сила, которую он больше не считал нужным скрывать. Это была пугающая мощь, способная стирать города в пыль, но сейчас я ощущала спокойствие. Страха не было, только абсолютная непоколебимая уверенность. Рядом с ним я была в безопасности. И горе тем, кто сегодня встанет на нашем пути.

Остановились за пару кварталов до Исаакиевской площади. Фёдор, поняв всё, без лишних указаний натянул поводья и направил карету в глухую тень деревьев. Дальше мы пошли пешком. Громада собора вынырнула из белёсой дымки внезапно, словно дожидавшийся нас каменный исполин.

Парадные бронзовые двери были наглухо заперты.

— У западного портика дозорные, — едва слышно шепнула я, заметив две тёмные фигуры в форменных шинелях. Огоньки их папирос тускло мерцали в сыром воздухе.

— Не останавливайся, — также тихо ответил Александр. — Для них нас здесь нет.

Я почти физически ощутила, как от него метнулась невидимая волна. Она прокатилась по площади, мягко обволакивая сторожей. Мужчины вдруг замерли, их головы безвольно опустились на грудь, а папиросы выпали из ослабевших пальцев. Морок и глубокий сон. Александр расчищал нам путь, даже не замедляя шага.

Мы обогнули собор, пробираясь вдоль холодных гранитных стен, пока не оказались у южного фасада. Здесь, скрытая за неприметной чугунной решёткой, находилась старая железная дверь. Служебный спуск в строительные катакомбы, оставшиеся ещё со времён закладки фундамента. Дверь поддалась удивительно легко, без единого скрипа: кто-то недавно щедро смазал петли.

Стоило перешагнуть порог, как на нас обрушилась кромешная тьма. Воздух был спёртым, тяжёлым. Мы начали спускаться по узким каменным ступеням всё ниже и ниже. С каждым витком лестницы могильный холод пробирал всё сильнее, а запахи становились отчётливее. Сырость подвалов смешивалась со сладковатым ароматом растопленного воска. И ещё чем-то…

Мои ноздри непроизвольно дёрнулись. Густой медный привкус. Запах свежей крови. Печать Нуара под лопаткой тут же отозвалась обжигающей болью, предупреждая о близком присутствии нечисти.

Замерев, я закрыла глаза, сосредотачиваясь. Слух проник сквозь толщу камня и уловил ритмичный вибрирующий звук. Два голоса, мужской и женский, сплетались в жутком монотонном речитативе.

— Латынь? — шёпотом спросила я, стараясь разобрать слова.

— Искажённая, — процедил Александр, чьи глаза во мраке теперь мерцали холодной синевой. — Извращённые псалмы призыва. Вывернутые наизнанку молитвы.

Звуки доносились из глубины, где извилистые коридоры переходили в центральный сводчатый зал — самое сердце крестообразного фундамента. Оттуда, из-под массивных каменных арок на мокрые стены ложился пульсирующий багровый отсвет. Мы переглянулись и, не сговариваясь, потянулись к оружию. Время на исходе.

Саша с едва слышным сухим щелчком извлёк из трости узкий клинок. Я потянулась ладонью к предплечью и нащупала под плотным сукном жакета в потайном наруче длинную архивную иглу. На поясе, скрытые складками амазонки, надёжно сидели два метательных ножа. Жаргал всегда учил: «Если тебя услышали раньше, чем ты ударила, ты уже проиграла.». Сегодня проигрывать я не собиралась.

Ступая абсолютно бесшумно, мы двинулись вперёд, почти растворяясь в тени колонн. Слух, обострённый до предела, улавливал каждый шорох.

—...et in umbra mortis, portae aperiuntur…* — донеслось из глубины.

Ритмичное монотонное чтение на латыни с лёгким французским прононсом. Амелия. Замерев за выступом стены, отделяющим нас от центрального сводчатого зала, почувствовала, как печать под лопаткой жжёт огнём. Верный знак запредельной концентрации нечисти. Александр сжал рукоять клинка сильнее, его профиль в полумраке оставался пугающе сосредоточенным и непроницаемым.

Осторожно выглянув из-за укрытия, осмотрела зал. В неровном трепещущем свете десятков толстых свечей, расставленных прямо на каменном полу, я, наконец, увидела их.

Писарь не врал: это был настоящий костяк культа, а не просто кучка фанатиков. Несколько фигур в тёмных одеждах замерли по периметру огромного, начерченного мелом и чем-то бурым сложного геометрического узора. Они стояли неподвижно, словно безликие тени, и лишь глухо, на выдохе вторили латыни Амелии, создавая этот сводящий с ума звуковой ритм.

Сама француженка возвышалась в центре, запрокинув голову. Её красивое лицо исказила хищная маска. Рядом с вампиршей, поигрывая ритуальным лезвием, стоял мужчина с бледным породистым лицом. Чуть изогнутый нос и резко очерченные скулы выдавали в нём истинного аристократа, а неестественно алые полные губы казались пятном на фоне прозрачной кожи. Он смотрел на происходящее с ленивым сытым превосходством. Ребсток.

Метка обожгла так резко, что я невольно стиснула зубы. На ключевых узлах, прямо на холодном камне лежали дети. Мальчик лет семи, бледный до синевы, с закрытыми глазами, то ли спал, то ли был без сознания. И

Северский чуть повернул голову, и наши взгляды встретились. В его глазах я прочитала весь план без единого слова. Он берёт на себя центр — Амелию, мужчину и основной удар. Моя задача — внешний периметр.

Холодная сталь архивной иглы легла в ладонь, как влитая. Вторая кисть привычно сжала рукоять метательного ножа на поясе.

— Сейчас, — одними губами произнёс Александр.

В ту же секунду реальность словно треснула. Саша шагнул первым, и пространство вокруг него исказилось от колоссального выброса силы. Ближайших к нему прислужников просто отбросило к колоннам невидимой волной. А я, используя это мгновение замешательства, метнулась вправо.

Первой в цель ушла игла, почти без замаха, коротким выверенным движением кисти. Приспешник вампиров, стоявший над мальчиком, даже не успел вскрикнуть — сталь вошла точно в основание черепа. Он повалился мешком, а я уже заносила руку для второго броска ножом, целясь в того, кто тянулся к девочке.

— Qui est-ce?! — взвизгнула Амелия, прерывая ритуал.*

Мужчина с алыми губами среагировал мгновенно. Его фигура смазалась в движении. Он не бежал, а практически летел навстречу Александру, выставив вперёд тонкое лезвие. Гул в зале сменился на яростный крик десятка глоток, и тени по периметру пришли в движение, выхватывая оружие.

Бой начался.

* * *

...et in umbra mortis, portae aperiuntur... — «И во тьме смерти отверзаются врата.»

— Qui est-ce?! — (фр.) Кто это?!

Глава 96

Короткий замах, выверенный, отточенный месяцами тренировок бросок. Освящённый в карельском монастыре метательный нож со свистом рассёк спёртый воздух и вошёл второму приспешнику вампиров прямо под ключицу. Тот хрипнул, оседая на грязный каменный пол.

Только теперь, вырвавшись из тени колонн в неровный свет свечей, я смогла охватить взглядом весь масштаб творящегося безумия. Двое малышей в центре были лишь вершиной. Вдоль стен, в глубоких нишах старой кирпичной кладки, словно сломанные, брошенные куклы, замерли остальные. Одиннадцать крошечных фигурок в белых рубашонках. Они сидели с закрытыми глазами, а от их груди по полу тянулась пульсирующая багровая вязь, сплетаясь в единый узор у ног Амелии. Тринадцать невинных жизней, превращённых в зарядную батарею для прокля́того ритуала. Краем глаза я уловила смазанное движение слева и похолодела. Там кипел совсем другой бой. Я считала Александра неуязвимым, смертоносным, но сейчас его безжалостно теснили. Бледный французский аристократ оказался вампиром высшего порядка. Он и ещё три его прихвостня двигались так быстро, что сливались в тёмные вихри. Звон скрещивающихся клинков бил по обострённым нервам. Северскому просто не давали ни секунды передышки. Нечисть атаковала со всех сторон, не позволяя ему сконцентрироваться и высвободить демоническую силу. Они гасили его мощь своей невероятной скоростью. Очередной смазанный выпад Ребстока — и на плече Александра расцвело тёмное пятно. Ткань лопнула, брызнула кровь. Граф глухо, страшно зарычал, отбивая следующий удар своим узким клинком, но я видела правду: он увяз в этой кровавой карусели. Голос Амелии сорвался на пронзительный торжествующий крик.

— Ad portas inferni! Venite, legiones! *

Багровая вязь на полу вспыхнула ослепительно ярко, вытягивая из детей в нишах жизнь. Их маленькие тела медленно оторвались от камня и безвольно повисли в воздухе. Мальчик на алтаре судорожно выгнулся и закричал. Саша не успеет. Он физически не прорвётся к Монтини сквозь этот заслон. Печать Нуара взвыла, выжигая плоть до костей. Выбора больше не было.

Рванула вперёд. Воздух над центром зала уже дрожал, закручиваясь плотной спиралью, от которой невыносимо несло грозой и озоном. Амелия окончательно сбросила человеческую маску: с хрустом разорвав платье на спине, она распахнула огромные кожистые крылья и с клёкотом взмыла под своды. В ту же секунду каменный пол подо мной потерял плотность. Твердь стала абсолютно прозрачной, как стекло, и сквозь неё на меня дохнуло жаром бесконечной бездны. Там, в пульсирующем кровавом свете сиял перевёрнутый купол Исаакиевского собора — распахнутые врата преисподней.

Я бросилась прямо в центр воронки, накрывая собой скрещение багровых линий. Удар чужой магии обрушился мгновенно. Печать приняла его в себя, и тёмная энергия хлынула сквозь всё моё существо. Тяжесть казалась невыносимой. Стеклянный пол под ногами исчез, и я почувствовала, как стремительно проваливаюсь.

— Полина-а-а! Крик любимого долетел, словно из другого мира. В нём было столько неприкрытого ужаса, что на одно бесконечное мгновение мне показалось: мы теряем друг друга навсегда.

Бездна уже начала смыкаться над головой, когда сквозь гул ритуала пробился совершенно чужеродный звук. Глухой мерный ритм. Бум... Бум... Бум... Звук шаманского бубна. Он нарастал, вибрируя прямо внутри моего черепа, вытесняя все другие мысли. «Сестра, — знакомый, невероятно спокойный голос Жаргала прозвучал так чётко, словно он находился рядом. — Вспомни, для чего пришла в этот мир.». «Ты — та, кто стоит на грани миров. Твоё предназначение — быть защитой и оружием в этой битве. Пробуди свою силу и исполни то, ради чего была призвана.».

Слова вонзились в голову, срывая пелену страха. Паника отступила. Вместо неё по венам разлилась горячая сила. Это была не только моя мощь. Я инстинктивно потянулась навстречу зову, намертво сцепившись с древним потоком, который шаман гнал ко мне сквозь расстояние. Если брат смог пробиться сквозь пространство прямо в моё сознание, значит, вытянет и сейчас. Усилием воли я заставила себя замереть в пустоте. Падение прекратилось. Вырывая себя из бездны по этой невидимой путеводной нити, я начала медленно подниматься к полыхающему сейчас свету зала. А снизу, из багрового купола уже накатывал многоголосый гул. Тысячи шёпотов, отчаянные вопли и утробное рычание сливались в единый густой звук. Легион почуял открытую дверь.

* * *

За три тысячи вёрст от Петербурга, в глухой уральской тайге, ночь была черна и неподвижна. У костра, бросавшего рваные отсветы на стволы вековых кедров, сидел наследный Зайсан. Жаргал почувствовал это за мгновение до того, как связь едва не оборвалась. Резкая, выкручивающая внутренности боль ударила под рёбра, заставив его судорожно выдохнуть. Полина. Его названая сестра и соратница прямо сейчас скользила за грань, туда, откуда нет возврата. Бурят не стал тратить ни секунды. Отбросив походную кружку, Жаргал рванулся к своим вещам и выхватил дэнгур — старый шаманский бубен, обтянутый кожей марала. Едва пальцы коснулись колотушки, мир вокруг сузился до размеров кострища. — Хуры-хуры-хуры! — низкий рокочущий звук горлового пения вырвался из его груди, мгновенно растворяясь в студёном

* * *

Я стояла в центре прозрачного алтарного круга, но багровое пламя больше не жгло. За моей спиной, сплетаясь из сизого дыма, поднимался исполинский полупрозрачный силуэт. Золотисто-синий призрачный волк. Он накрыл меня своим телом, упёршись лапами в края энергетической воронки. Тьма ритуала с яростным шипением ударилась в этот щит, брызнула яркими искрами, но пробить стену духа Зайсана не смогла. Меня больше не разрывало на части.

Сквозь марево брызг я видела, как Александр стоял напротив барона Ребстока. Трое приспешников уже были мертвы — их тела замерли в неестественных позах, отброшенные его сокрушительным ударом. Барон оскалился, готовясь к последнему прыжку, но граф был быстрее. Одним молниеносным движением он буквально вырвал сердце врага, даже не взглянув на падающее тело. Сверху, под самыми сводами, уже заходила на вираж Амелия. Она была похожа на гигантское химерическое насекомое: кожистые крылья, искажённое жаждой крови лицо и когти, нацеленные на меня. Тварь уже поняла, что её мир рушится, и именно поэтому бросалась в последнюю атаку: отчаянную, самоубийственную, с единственным желанием — утащить за собой.

И тут произошло то, чего я никак не ожидала. Наследник Преисподней не стал призывать Тьму и выпускать на волю свою суть, что жила в его крови с рождения. Мужчина вскинул руки, словно принимая на себя удар, и его голос, многократно усиленный акустикой собора, разорвал подземелье:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его! Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога…

Слова молитвы обрушились на меня, словно колокольный набат. От увиденного захватывало дух — Сын Сатаны взывал ко Кресту! Но Александр не останавливался. С каждым произнесённым словом его голос креп, наливался силой и всё явственнее входил в резонанс с куполом над нами. —...и знаменующихся крёстным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа!*

В этот миг всё изменилось. Воздух взорвался ослепительным, невыносимо белым сиянием. Оно хлынуло от призывающего мощной волной, сметая тени. Амелия не успела закричать — луч света прошил её насквозь в полёте, и графиня просто осыпалась вниз серым невесомым пеплом. Свет накрыл и меня. Я инстинктивно сжалась, ожидая, что Печать Нуара ответит агонией, но сияние оказалось невероятно тёплым. Поток божественной силы смывал остатки багровой вязи с камней. Краем угасающего сознания я увидела, как невидимые путы лопнули, и тринадцать детских фигурок мягко, словно пушинки, опустились на пол. Они были живы.

Золотистый волк за моей спиной довольно рыкнул и растаял, оставив после себя запах горькой полыни. Мои силы иссякли в ту же секунду. Мир накренился, звуки стали глухими, и я начала падать. Но удара о камень не последовало. Меня подхватили сильные дрожащие руки Саши.

— Я держу тебя...

Свет медленно гас, оставляя лишь тишину и покой.

— Полина... Полина, дыши... — услышала я его отчаянный срывающийся шёпот, прежде чем окончательно провалиться в благословенную темноту.

* Ad portas inferni! Venite, legiones! — «К вратам ада! Придите, легионы!»

* Псалом 67, молитва «Да воскреснет Бог» (Молитва Честному Кресту).

Глава 97

Сначала вернулись запахи. И ощущение абсолютной кристальной чистоты. Так пахнет воздух высоко в горах или свежевыстиранное полотно, которое только что внесли с мороза.

Я лежала на чём-то невообразимо мягком, укрытая лёгким одеялом. Глаза открывать не хотелось — тело казалось невесомым, словно я плыла по тёплой воде. Привычка ждать удара въелась в меня намертво, поэтому я замерла, мысленно готовясь к знакомому жжению под лопаткой. К тому пульсирующему присутствию, которое отзывалось на любую Тьму и тянуло из меня жилы. Прислушалась к себе. Там было тихо.

Медленно, боясь спугнуть это невероятное предчувствие освобождения, я повела плечами. Кожа спины скользила по шелковой простыне — обычная, горячая, чувствительная кожа. Я судорожно втянула воздух и потянулась сознанием туда, где привыкла нащупывать Печать Нуара... и не нашла ничего, кроме собственного ровного сердцебиения.

Метки больше не было.

Чужое притязание на мою душу исчезло, будто его никогда и не существовало. Впервые за очень долгое время дышала полной грудью. Я была свободна.

Повернув голову, встретилась взглядом с Сашей. Его синие глаза, в которых теперь жил ровный глубокий свет, смотрели на меня с непередаваемым облегчением и любовью. Я огляделась по сторонам. То, что это не моя квартира, стало ясно сразу. Просторная спальня, изысканная обстановка — значит, я в особняке Северских на Смоленской набережной, и ритуал остался позади.

— Саша… Я… — голос прозвучал слабо и хрипло.

Мужчина мгновенно поднялся с кресла и пересел на край кровати.

— Тише, тише, родная, — он бережно коснулся моего лица. — Боже, я думал, ты не вернёшься ко мне. Эти три дня были самыми ужасными. Даже битва с вампирами показалась мне лёгкой прогулкой по сравнению с этим ожиданием.

Я чуть приподнялась на локте и кинула взгляд на стакан воды, стоящий на столике. Жених, не говоря ни слова, понял всё без просьб и поднёс прохладное стекло к моим губам. Я сделала несколько живительных глотков.

— Три дня? — переспросила я.

— Да, любимая. Матушка с ума сходила от волнения. Твой командир приходил навестить. И даже этот...

Мой синеглазый интриган на мгновение усмехнулся, и я увидела в его глазах знакомые искры ревности.

— Твой друг Русаков, — смешно передразнил он меня, явно вспоминая нашу стычку в особняке маркиза. — Матушка поспособствовала его визиту.

Я слегка улыбнулась.

— Сашенька, ты ревнуешь к Григорию Захаровичу. Только непонятно: меня или всё-таки свою мать? Так нельзя, милый.

Саша горько улыбнулся и опустил взгляд на наши руки.

— Я хотел сперва выставить его. Но потом вспомнил,

Тепло его искренности окутало уютом, но внезапная мысль острым осколком пронзила сознание. Перед внутренним взором вспыхнули своды Исаакия и маленькие фигурки на каменном полу. Пальцы судорожно сжались, впиваясь в ладонь жениха.

— Что с детьми?! — голос дрогнул, выдавая проснувшуюся панику.

— Не волнуйся, — Александр перехватил мои руки, успокаивающе целуя ладони. — К счастью, когда я вынес тебя из подземелья, твой кучер уже стоял возле собора. Фёдор почуял неладное и подъехал ближе. Достаточно было пары слов о детях, чтобы он тут же помчался на ближайшую стоянку экипажей. Вернулся быстро и уже с помощью.

— Их доставили в ближайшую больницу, а после распределили по приютам, — продолжил Северский, мягко отводя упавшую на моё лицо прядь. — Я убрал им память о пребывании в лапах вампиров. Они вырастут и никогда не вспомнят тот ужас, что им пришлось пережить.

Сбросив сапоги, Саша осторожно лёг рядом на широкую кровать и бережно увлёк меня к себе на грудь. Слушать его ровное, сильное сердцебиение оказалось лучшим лекарством на свете.

— Душа моя, я так тебя люблю, — его голос надломился, когда он уткнулся лицом в мою макушку. — Если бы случилось непоправимое... я бы не простил себе никогда. Жизнь без тебя не имеет смысла. Моё бессмертие навсегда стало бы проклятием. Но как только ты станешь моей женой, неуязвимость передастся тебе, и тогда я буду полностью спокоен.

Слова о вечности больше не пугали. Я чуть приподнялась, чтобы заглянуть в его невероятные, полные света глаза, и прошептала:

— Саша… метки больше нет. Она исчезла.

На его лице не промелькнуло и тени удивления — лишь безграничная нежность.

— Я знаю, любовь моя. Ты сама избавилась от неё, когда пожертвовала собой и ринулась в бездну. Помнишь, что говорила моя мать?

Мужчина ласково провёл широкой ладонью по моей спине, прямо там, где раньше горела клеймом печать.

— Тот, кто совершит истинный поступок самопожертвования, кто положит душу свою за ближнего или проявит великую доблесть во имя Света, пробудит свою истинную природу, — процитировал Александр. — Это предречение Создателя нашей семье, нам и нашим детям. Теперь ты тоже войдёшь в род, и это должно случится как можно быстрее.

Крепкие руки прижали сильнее, губы коснулись волос, жадно вдыхая их аромат.

— Я не могу дождаться, когда поведу тебя к алтарю. А сейчас отдыхай. Слышу, как томится под дверями твоя горничная.

— Маняша? Она здесь?! — изумлённый вздох вырвался сам собой.

Грудь Саши содрогнулась от тихого бархатного смеха.

— Да. Эта девчонка подстерегла, когда я выходил из вашего Ведомства. Признаться, думал, она меня побьёт. Сжала кулачки и требует: «Отдавайте барыню! Где вы её держите? Негоже честную сударыню умыкать, не женившись!». Еле-еле вдвоём с твоим командиром угомонили. Плачет в три ручья, причитает, что приедет господин Жаргал, а его названая сестра опозорена. Пришлось везти заступницу сюда и доказывать, что работодательница просто занемогла.

При упоминании имени напарника улыбка померкла. В памяти ярко вспыхнул золотисто-синий призрачный волк, заслонивший меня от Тьмы.

— Сашенька, а ведь там, в бездне, мне помог именно дух Жаргала. Переживаю, вдруг он отдал свою жизнь тогда, в соборе?

Лицо жениха мгновенно посерьёзнело. Взгляд стал глубоким и проницательным.

— Я видел, — твёрдо произнёс он. — Соколов мне всё рассказал. Как твой соратник не раз стоял с тобой плечом к плечу и оберегал. Не волнуйся за него, надеюсь, с ним всё хорошо. Такие, как он, не погибают по чужой воле. Древняя сила не даст ему уйти раньше времени. Потому что он не только твой защитник, но и опора целого народа.

Оставив долгий поцелуй на моём лбу, Александр лукаво прищурился.

— Поправляйся быстрее, душа моя. Кстати, нам вскорости ехать к императору.

— К императору?! — слабость как рукой сняло.

— Конечно. Константин Петрович ходатайствовал о твоём награждении. Ну и о моём тоже, — скромно потупив взор, добавил жених, но тут же не выдержал и разулыбался. — Этот старый сухарь долго пенял мне, что мы с братом увели из его ведомства двух сильных специалистов. Возмущался: с кем теперь ему защищать Империю от нечисти, если Стражницы разбираются замуж как горячие пирожки?

Череда лёгких невесомых поцелуев осыпала лицо. От этой ласки дыхание сбилось, а по телу разлилось горячее живое тепло, заставив голову приятно закружиться.

— Так что... — с трудом переведя дух, выдохнула я. — Я теперь уволена из управления?

— Не совсем так, любовь моя. Но об этом тебе расскажет Татьяна. Они приедут на днях.

Увидев, как расцветает безмятежная улыбка, синеглазый искуситель неохотно поднялся с кровати.

— Всё! Тебе надо окрепнуть. Я настроен на плодотворный медовый месяц. Нет, на три месяца! А сейчас придёт эта невозможная горничная и будет тебя кормить.

Проводив взглядом его высокую фигуру, я счастливо улыбнулась. При упоминании о еде пустота в желудке дала о себе знать. Я действительно хотела есть. А значит, полное выздоровление было не за горами.

Дверь робко приоткрылась, и в спальню просочилась Мария. Глаза на мокром месте, подбородок дрожит. Горничная пыталась не расплакаться, зная, что я не люблю слёз без повода. В руках она бережно несла поднос с дымящейся чашкой.

— Доброго утра, Полина Андреевна, — чинно поздоровалась девушка и тут же шмыгнула носом.

Поставив поднос на прикроватный столик, она без лишних церемоний уселась на край кровати, зачерпнула серебряной ложечкой ароматный бульон и поднесла его к моим губам.

— Напугали нас всех до смерти... — сокрушённо пробормотала Маша, то и дело утирая глаза. — Жених ваш сказал, что вы упали. Что ж так неосторожно, барыня?

Я вымученно улыбнулась и проглотила предложенное, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу.

— Ох, барынечка, как же я извелась вся, — затараторила она, ловко отправляя очередную порцию мне в рот. — Как увидела вас тут бездыханную, белую как полотно, так чуть сама за вами на тот свет не перекинулась! Вы кушайте, кушайте... А за Степана с Евдокией Петровной не переживайте, у них там всё своим чередом идёт. Я им записку передавала.

— Записку? — переспросила с искренним удивлением. — Маша, ты уже научилась писать?

Девушка гордо выпрямила спину, вздёрнув носик.

— Конечно, что ж я — дурная совсем? Всю вашу науку помню. И господина Жаргала, как он меня просвещал да буковкам учил, тоже не забыла.

Искренняя улыбка сама собой коснулась губ. Забыв о слабости, я мягко притянула горничную к себе, обнимая.

— Машенька, как же я рада! Представь, приедет Жаргал, а ты его встречаешь,

Щёки девушки мгновенно вспыхнули густым румянцем. Она смущённо засуетилась, поправляя съехавший передник.

— Скажете тоже: “сударыня”... — пробормотала она. — Куда уж мне.

Я ласково похлопала её по тёплой руке:

— Никто не знает, что ему уготовано. Господь каждому своё счастье отмеряет.

Глава 98

Недели на подготовку к свадьбе по меркам высшего света было катастрофически мало. Но тянуть мы не собирались. Хватит с нас ожиданий, страхов и преград. На следующий же день слабость отступила окончательно, сменившись кипучей энергией. Тело буквально рвалось в бой, требуя немедленных действий.

Элеонора Констанция не отходила ни на шаг, взяв на себя руководство этим приятным стихийным бедствием. Именно с её подачи за два дня до визита в самый дорогой свадебный салон Петербурга было отправлено письмо Оленьке Русаковой. Просьба помочь с выбором наряда стала отличным поводом намекнуть на уютный девичник в узком кругу.

К тому же в этой затее у меня крылся свой особый интерес. Выступить неким связующим звеном в хитросплетениях чужих чувств оказалось удивительно приятно. Оленька давно вздыхала по Арсению Николаевичу. И хотя для строгой аристократической семьи брак сестры графа с подполковником жандармерии мог восприниматься по-разному, происхождение, достаток и безупречная репутация Соколова делали этот союз совершенно реалистичным.

А уж про то, что брат Ольги, Григорий Захарович неровно дышит к самой Элеоноре, не догадывался только слепой. Ну и что ж, что графиня старше? Настоящим чувствам это никогда не мешало. Уверена, моя будущая свекровь всё прекрасно понимала и сама.

В назначенное время Григорий Захарович лично привёз сестру к дверям модного заведения. Несколько минут он тихо о чём-то переговаривался с Элеонорой. Затем галантный поцелуй женских ручек, обжигающий, полный невысказанных эмоций взгляд, брошенный напоследок на графиню, — и он отступил на шаг.

— Заберу Ольгу Захаровну вечером из особняка Северских, — сообщил камергер и отбыл восвояси, оставив нас в предвкушении.

Салон встретил запахом французских духов и почтительной суетой модисток. Встреча проходила просто великолепно. Одно за другим я примеряла шедевры портновского искусства, а мои подруги выступали в роли придирчивых критиков. Элеонора и Оля безжалостно отметали вариант за вариантом: слишком пышно, чересчур скромно, обилие рюшей, недостаточно изящный крой...

Пока из святая святых не вынесли его.

Когда шнуровка корсета была затянута, а подол расправлен, в зеркале отразилось нечто невероятное. Платье нежного серебристо-голубого оттенка, сшитое из плотного матового шёлка, село как влитое, подчёркивая каждый изгиб. Тончайшее брюссельское кружево, расшитое мелким речным жемчугом, спускалось по лифу к линии талии и деликатно обрамляло плечи, придавая образу одновременно хрупкость и царственную торжественность. Никакой лишней мишуры — только благородный блеск ткани, безупречный силуэт и длинный шлейф, мягко струящийся по ковру.

За спиной раздался дружный «ах». Графиня с Олей потрясённо переглянулись. В их глазах читался абсолютный восторг. Мы сразу решили, что берём его, даже не взглянув на цену. А стоило это великолепие, несомненно, целое состояние.

И вот теперь, когда приготовления остались позади, под высокими сводами Захарьевской церкви густо пахло ладаном и плавящимся воском. Золотистый свет сотен свечей мягко ложился на старинные иконы. Именно здесь всё когда-то началось, на этих самых каменных ступенях. В тот день я оказалась в надёжных мужских руках. Кто бы мог тогда подумать, что круг замкнётся именно так?

Когда я подошла к алтарю, в глазах жениха вспыхнул такой восхищённый, обжигающий огонь, что всё волнение разом отступило. Он смотрел на меня, будто в целом мире больше никого не существовало.

А храм был полон. В первом ряду, то и дело всхлипывая от счастья, стояла верная Маняша. Рядом с ней торжественно и чинно вытянулись Евдокия, Степан и Фёдор. Чуть поодаль ловили каждое мгновение Татьяна с мужем Дмитрием.

В то мгновение, когда я впервые увидела старшего Северского, испытала шок. Насколько мужчины были похожи! Конечно, ведь они близнецы. Но такое сходство у меня всё равно не укладывалось в голове. Казалось невозможным, что передо мной стоит не тот человек, которого я знала, а его брат. Уже позже, после венчания, рассмотрев получше, поняла, что никогда их не перепутаю. Мой Саша имел обольстительную харизму и лукавый взгляд, а Дмитрий был всегда сосредоточен и серьёзен, как и положено Уравнителю, Карающей Деснице. Лишь когда мужчина обращал свой взгляд на Танечку, глаза его тут же теплели, выдавая всепоглощающую любовь. И черты лица сразу становились мягче.

Они успели приехать буквально накануне вечером, прямо к ужину. Моя подруга держала за руку девочку с белоснежными волосами, которая с порога непосредственно заявила, что я очень красивая и она рада, что теперь у неё будет тётя. Приглядевшись, я потрясённо уловила в малышке черты Вальмонтов. На мой вопросительный взгляд Татьяна лишь кивнула. А позже, когда все разошлись отдыхать перед торжественным событием, подруга поведала мне происхождение Серафимы. Рассказала, кто именно был её матерью и отцом, и как они с мужем делают всё, чтобы стать ей настоящей семьёй, помочь необычной девочке научиться сдерживать свой дар. Глядя, как малышка с обожанием смотрит на своих родителей, у меня язык бы не повернулся назвать её чужим ребёнком.

Мы многое рассказали друг другу в тот вечер. Немного поплакали — ну как же без этого, обнялись и разошлись по комнатам. А сейчас Танюшка ободряюще подмигнула мне, лучась радостью, и я сделала то же самое в ответ. Разве могли подумать обыкновенные девчонки из двадцать первого века, стоя когда-то в церкви Священного синода и давая клятву защищать Империю, что мы с моей современницей и подругой станем родственницами и войдём в семью Северских?

Рядом с ними перешёптывались Арсений Соколов и Оленька. Мой командир смотрел на девушку с такой нежностью, что сомнений не оставалось: скоро нас ждёт ещё одно торжество. А позади них Григорий Захарович, не скрываясь, держал под руку Элеонору Констанцию, всем своим видом демонстрируя непоколебимую уверенность в будущем.

И уж чего я совсем не ожидала, так это увидеть свою группу жандармов. Они тихо вошли в церковь и встали у стены, стараясь не привлекать к себе внимания. Заметив мой взгляд, ребята принялись украдкой показывать мне одобрительные знаки. Я едва заметно помахала им в ответ. На душе вдруг стало необыкновенно тепло. Мне было невероятно приятно, что они пришли разделить со мной этот день и поздравить со счастливыми переменами.

Чуть поодаль, у самой колонны, я заметила Константина Петровича Победоносцева. В своём строгом, застёгнутом на все пуговицы мундире, с тонким профилем и проницательным взглядом из-под

Но в эту минуту мне до щемящей тоски не хватало одного человека. Моего названого брата. Сейчас Жаргал, должно быть, принимал свой законный титул, становясь во главе своего могучего степного народа. Как же сильно мне хотелось, чтобы он стоял здесь, в храме, рядом с нами! Его непоколебимое спокойствие всегда поддерживало меня в самые трудные минуты. Но оставалось лишь греть себя надеждой на нашу скорую встречу.

Я мельком взглянула на Машу. Она тоже как-то притихла, призадумалась — очевидно, её посещали те же мысли. Глядя на простую деревенскую девчушку, мою верную, преданную Маняшу, которую мы с бурятом когда-то вырвали из лап неминуемой смерти, от всей души желала лишь одного: пусть её жизнь сложится достойно и счастливо. Заслужила.

— Полина, — хрипловатый от волнения голос Александра заставил меня вздрогнуть и вернуться в реальность.

Началось таинство. Густой бархатистый бас отца Макария поплыл под купола, сплетаясь с хрустальными голосами певчих. Мир вокруг словно сузился до нас двоих. Тёплые, сильные пальцы Саши уверенно сжали мою ладонь. В этом прикосновении было столько защиты и обещания вечности, что последние отголоски былых тревог растаяли без следа.

Священник надел нам на пальцы золотые кольца — знак вечного союза и неразрывной связи. Над головами вознесли венцы. Их сияние казалось благословением свыше… Затем подали общую чашу с вином, из которой мы отпили поочерёдно. А после был троекратный обход вокруг аналоя. Каждое действие отзывалось в сердце глубоким умиротворяющим резонансом. Всё свершилось. Мы стали единым целым.

* * *

Шум поздравлений, радостные объятия друзей и слёзы растроганной родни остались позади, за дверями спальни. В этой тихой, тонущей в полумраке комнате, где мягко дрожало пламя свечей, мы, наконец, оказались в абсолютном уединении. Весь остальной мир с его суетой просто перестал существовать для нас.

Муж бережно привлёк меня к себе, заставляя забыть о тяжести свадебного платья. Его дыхание коснулось виска, а губы медленно прошлись по щеке.

— Знаешь, о чём я думал, когда смотрел, как ты идёшь ко мне по венчальной дорожке? — голос любимого звучал хрипловато, дрожа от сдерживаемых эмоций.

— И о чём же? — выдохнула я едва слышно, окончательно утопая в синеве его глаз.

— О том, что даже если бы мир рухнул в Бездну, я бы отстроил его заново. Только ради того, чтобы снова увидеть твой взгляд, — он бережно, едва касаясь, очертил пальцами контур моего лица. — Ты — моя истина, Полина. Свет, разогнавший самую непроглядную тьму. Без тебя моя Вечность не имела бы смысла.

— А ты — моя гавань, — слова лились легко, забирая с собой все прошлые страхи. — Рядом с тобой я наконец-то дома. И что бы ни ждало нас впереди, я знаю: за твоей спиной мне совершенно нечего бояться. Я люблю тебя, мой муж. Больше жизни.

Шорох платья, соскальзывающего на пол, прозвучал в тишине спальни, как выдох. Александр легко подхватил меня на руки, и через секунду прохлада постели приняла в свои объятия, тут же согреваясь жаром наших тел.

В его движениях не было спешки, только томительное, долго сдерживаемое нетерпение, смешанное с бесконечной нежностью. Каждое касание горячих рук заставляло кожу трепетать, стирая последние границы между нами. Мой долгожданный мужчина целовал медленно, забирая каждый вздох, согревая дыханием шею, ключицы, заставляя забыть обо всём на свете.

Когда наши пальцы переплелись, крепко прижимая ладонь к ладони, мир вокруг окончательно растворился. Не осталось ни сомнений, ни прошлого. Только эта комната, лихорадочный стук сердец в такт и медленное, невероятно глубокое слияние, в котором мы растворились друг в друге, обретая долгожданный покой и принадлежа друг другу без остатка.

Глава 99

Зимний дворец подавлял своим великолепием. Мы шли рука об руку, ещё не до конца осознав, что отныне мы Северские. Муж и жена.

В Малахитовой гостиной, перед самыми дверями в личные покои государя, нас ожидали. Победоносцев и Григорий Русаков стояли чуть в стороне от дворцовой суеты. При нашем появлении они шагнули навстречу. Лицо камергера светилось сдержанной гордостью, а обер-прокурор, как всегда застёгнутый на все пуговицы, лишь скупо кивнул.

— Империя держится именно на таких людях, как вы, — тихо, но веско произнёс Его превосходительство, пожимая руку Александру. — С богом, дети мои.

Когда резные двери начали медленно открываться, впуская нас в кабинет императора, я не удержалась и бросила быстрый взгляд через плечо. Два самых суровых и прагматичных человека в государстве, не сговариваясь, смотрели нам вслед и мелко, торопливо крестили нам спины. Глядя на это благословение, слегка напряглась.

Император Александр Александрович стоял у огромного стола. Его высокая статная фигура и пронизывающий насквозь взгляд заставляли трепетать самых прожжённых царедворцев. Но сегодня в глазах монарха не было льда.

— Ваша служба, граф, и борьба с Тьмой, скрытая от глаз обывателей, заслуживают высочайшего признания, — густой баритон императора заполнил кабинет.

Он шагнул к моему мужу. Вскоре на мундире Александра, тускло блеснув в свете канделябров, лёг Орден Святого Владимира с мечами на красно-чёрной ленте — безоговорочное свидетельство боевой доблести. Затем государь повернулся ко мне.

— Россия в неоплатном долгу перед вашим мужеством, сударыня, — произнёс он, и в его руках сверкнул бриллиантами Малый крест Ордена Святой Екатерины. Награда, которую женщины удостаивались в исключительнейших случаях. Знак того, что корона признаёт во мне не просто одарённую Стражницу, но спасительницу Отечества.

Когда официальная часть завершилась, лицо императора неуловимо изменилось. Монарх уступил место стратегу.

— Недавняя миссия в Европе, Александр, принесла весьма ценные сведения для Империи, — государь чуть понизил голос. — Но теперь я жду от вас новых подвигов. Ваша матушка Элеонора Констанция остаётся в Петербурге, что вполне закономерно и успокоит определённые умы. Вы же с супругой через три месяца отбываете в Варшаву, а затем в Париж. Под новыми именами, разумеется.

Император позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку:

— Путешествие молодожёнов никак не должно привлечь внимание иностранных служб. Совместите приятное с полезным, Ваше Сиятельство.

Позже, когда мы покинули кабинет и оказались в узком кругу «своих», Константина Петровича, наконец, прорвало. Напряжение последних дней спало, и старый сухарь дал волю своему фирменному ворчанию.

— Развалили ведомство! — бушевал он, нервно протирая очки батистовым платком. — Одну выдал замуж, вторую выдал... Все Стражницы теперь пристроены! А с семейными разве кашу сваришь? Начнутся дети, пелёнки, мужья, вечно недовольные ночными вызовами...

Он возмущённо всплеснул руками:

— С кем мне теперь нечисть ловить, я вас спрашиваю?! Скоро сам лично пойду с кадилом наперевес по подворотням! Нет, всё. Уйду на покой. Надеюсь, отпустит меня государь. Куплю имение... — Победоносцев вдруг запнулся, отвёл взгляд и совершенно неожиданно смущённо добавил: — Может, дитя возьму на воспитание какое. Сироту. Буду из него нового стража растить, раз уж вы разбежались.

Мы с Александром переглянулись и рассмеялись, не в силах скрыть абсолютного безграничного счастья. Обер-прокурор подошёл ближе и вдруг совершенно неожиданно крепко обнял меня, по-отцовски похлопав по спине.

— Береги себя, Полина. И мужа тоже береги.

Саша деликатно кашлянул, пряча улыбку, но Победоносцев только отмахнулся.

Обещание сорвалось с губ само собой. Мы вышли из дворца на залитую солнцем площадь, и свежий ветер тут же принялся играть с лентами шляпки. Впереди нас ждали Варшава, Париж, новые роли и чужие тайны. Суета, интриги, опасности и целая жизнь на двоих. Но сейчас это не имело ровным счётом никакого значения. За широкой спиной супруга мне совершенно нечего было бояться.

После этого события время понеслось вскачь. Июльский зной сменился первыми прохладными ветрами, а наша жизнь наполнилась приятной суетой сборов. К середине августа Петербург начал стремительно остывать, словно напоминая, что лето в этом городе — лишь короткая передышка перед осенними дождями и туманами.

Тот день начался как обычно. Мы с Александром заканчивали завтрак в малой столовой.

— Билеты на Варшавский экспресс у меня, — муж отпил кофе, глядя на меня со спокойной нежностью. — Послезавтра утром мы покидаем столицу. Точно ничего не забыла?

Ответить я не успела. В дверях возник лакей с растерянным выражением лица.

— Полина Андреевна, там к вам посетитель... — замялся он. — Назвался вашим братом.

Сердце дрогнуло, и стул едва не перевернулся, когда я резко вскочила из-за стола.

— Проси! Немедленно проси сюда!

В столовую уверенным шагом вошёл мужчина, и на секунду в комнате стало тесно от его внутренней силы. Я едва узнала его. Вместо привычных одеяний на Жаргале сидел безупречно скроенный европейский сюртук, который только подчёркивал его мощные плечи и идеальную осанку. Смоляные волосы были гладко уложены. Скуластое лицо, опалённое солнцем, казалось лишённым всяких эмоций. Он выглядел невероятно красивым — настоящий восточный принц, решивший инкогнито посетить Северную столицу.

— Жаргал! — я бросилась к нему, и он подхватил меня, крепко прижав к себе. От него пахло волей, ветром и чем-то неуловимо родным.

— Здравствуй, сестра, — голос напарника прозвучал низко и тепло. — Я обещал успеть до холодов.

Я отстранилась и, чуть смущаясь, представила мужу своего верного друга и помощника. Александр поднялся, и двое сильных мужчин замерли друг напротив друга. В воздухе едва ощутимо заискрило от столкновения их аур, но через секунду мой супруг первым протянул руку.

— Рад знакомству. Полина много о вас рассказывала. Я никогда не забуду, как вы помогли моей жене и оберегали её. Знайте, мой дом открыт, вы всегда будете для нас самым желанным гостем.

Жаргал ответил крепким рукопожатием, внимательно изучая мужа. Кажется, они признали друг в друге равных.

— Благодарю, граф. Ваши слова имеют вес, я это чувствую, — бурят чуть склонил голову.

В этот момент дверь снова открылась. Маняша вошла в столовую с подносом, на котором стояли чистые чашки. Увидев Жаргала, она замерла, и её лицо мгновенно стало белее крахмального фартука. Хрупкий фарфор с жалобным звоном разлетелся по полу, но девушка даже не шелохнулась. Она смотрела на мужчину широко открытыми глазами, в которых плескалось такое обожание и такая боль, что у меня перехватило горло.

Шаман не стал ждать. Он подошёл к ней вплотную, игнорируя осколки под ногами.

— Мария... — тихо позвал он, беря её за холодные подрагивающие пальцы. — Помнишь, я обещал вернуться?

Девушка только всхлипнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Послушай меня, — Жаргал заговорил серьёзно, и в его голосе зазвучал металл правителя. — В моих краях земля пахнет полынью и свободой. Там не будет каменных дворцов и набережных, там только небо и степь… И венчания в твоей церкви не будет — я не могу предать своих богов. Будет обряд в храме. Поедешь ли ты со мной в мои земли, Маша? Станешь ли ты моей женой там, где дует вольный ветер?

По щекам Маняши хлынули слёзы. Она судорожно кивнула, не смея отвести взгляд:

— Куда угодно поеду. На всё готова.

В повисшей тишине раздался спокойный голос Александра:

— Что ж, раз невеста согласна, формальности беру на себя. Жаргал, едем к Победоносцеву прямо сейчас. У Константина Петровича найдутся рычаги, чтобы сделать Марии надёжные документы.

Через день на перроне Варшавского вокзала было шумно и дымно. Паровоз тяжело вздыхал, выпуская клубы пара. Мой соратник, всё такой же статный, бережно придерживал под локоть Маняшу. В добротном дорожном платье, с аккуратно уложенными волосами она совершенно не походила ни на затравленную страдалицу на набережной, выпитую почти до дна, ни на робкую горничную. Её глаза светились абсолютным тихим счастьем.

— Пишите нам, — я обняла названого брата, чувствуя, как предательски щиплет в носу. Понимала ведь, что увидимся мы теперь очень нескоро.

— Ветер передаст весточку, сестра, — улыбнулся он, коснувшись моего лба своим. — Доброй дороги.

Поезд вздрогнул, и перрон медленно поплыл прочь. Мы с Сашей стояли у окна, пока две фигуры на платформе не исчезли в серой дымке вокзала. Впереди была Европа, но я знала: теперь мой мир не заканчивается горизонтом. Где-то там, за тысячи вёрст, в ковыльных степях будет биться пульс, созвучный моему — верный, дикий и бесконечно родной.

Эпилог

Пять лет спустя…

Пять лет пролетели по европейским столицам вихрем увлекательных событий, тайных встреч и стремительных погонь, где острый ум Саши и моё чутьё составляли поистине убийственный дуэт против тех, кто пытался вершить зло. Париж шумел своими бульварами, Вена шепталась интригами, а Лондон прятал за туманами самые мрачные секреты. Саша, используя свои связи и блестящий аналитический ум, раскрывал хитросплетения международных заговоров, а я, словно тончайший инструмент, чувствовала фальшь, ложь, отголоски чужой воли и наступающую опасность, которая никуда не делась. Она просто изменила свои маски.

Мой дар никуда не исчез, напротив, он отточился. Пока муж вёл светские беседы, я сканировала пространство, вычисляя тех, в ком не осталось ничего человеческого. Мы были тенью и светом, работая на благо Империи вдали от её границ. Но когда родилась Юленька, мне пришлось отойти от

Малышка родилась точной копией отца: непослушные тёмные кудри и невероятно яркие, как весеннее небо, голубые глазёнки. Сейчас ей уже исполнилось три года. Я сидела в кресле и бережно расчёсывала мягкие завитки, вдыхая неповторимый запах детских волос — смесь тепла и счастья. Юленька восторженно лопотала, рассказывая мне про цирковых акробатов, забавно смешивая русские слова с французскими:

— Мама, а там клоун делал вот так, c'est magnifique! А потом лошадки...

В комнату вошёл Александр. Его глаза просто лучились радостью, которую он даже не пытался скрыть. Дочка тут же соскочила с моих колен и с восторженным криком: «Папа!» бросилась ему на шею. Он подхватил её, подбросил несколько раз к потолку, и комната наполнилась счастливым визгом.

— Любимая, у меня новости, — взгляд мужа задержался на мне, и в нём мелькнуло что-то, отчего моё сердце забилось чаще. — Мы возвращаемся в Петербург. И теперь уже насовсем. Брат уговорил императора, что я нужен ему там.

— В Петербург?! — я ахнула, не веря своим ушам.

Господи, как же мне хотелось вернуться! Все эти пять лет я буквально бредила Россией, видела её во снах. Я так скучала по родным лицам, по нашему суровому небу. Все новости доходили до меня лишь обрывками в письмах, которые шли бесконечно долго, особенно из Забайкалья.

Мария писала исправно, превращая свои послания в настоящие поэмы. К ним она прикладывала строгие, но полные скрытой гордости приписки от Жаргала. Мой названый брат теперь настоящий Зайсан, и эта должность затянула его с головой. Из этих писем я узнала, что у них подрастает старший сын Батор и две дочки — Сарана и Арюна. Маняша в конце каждого письма добавляла, что молится духам и Богу о нашей встрече.

У Тани с Дмитрием тоже жизнь била ключом — двое сорванцов, Петя и Павлуша. Близнецы превращали дом в поле боя, а Серафима выросла в их предводительницу. Она умело манипулировала братьями, и те слушались её, беспрекословно признавая авторитет старшей сестры.

Новости о моём бывшем командире Соколове приходили от Элеоноры и Григория Захаровича. Арсений Николаевич, получивший чин полковника после того дела с вампирами, совершенно остепенился. У них с Ольгой одна за другой родились две рыженькие девчушки — Елена и Варенька.

Кстати, супруги Русаковы, только недавно уехали от нас. Матушка Северских и Григорий венчались тихо, спустя полгода после нашей свадьбы. Сейчас свекровь со своим «молодым» мужем путешествовали. Из Парижа направились в Италию и к концу лета планировали поехать в Крым. Камергер, упоминая своих племянниц, просто сиял глазами, он был без ума от этих проказниц и доверительно шепнул, что семья Соколовых ждёт пополнения, на этот раз все надеются, что будет наследник.

О судьбе остальных соотечественниц я знала мало, лишь иногда Танюша писала мне редкую информацию о них. Ведь Стражниц как таковых сейчас не существовало, но Константин Петрович делился с моей подругой, что иногда он обращается к ним, как к специалистам. Таня всегда неизменно заканчивала послание словами: как ей меня не хватает. Работы много на родине, только теперь мы по праву называемся кланом Хранителей. И она с нетерпением ждёт, когда вся семья воссоединится.

— Великолепно! А ещё я так счастлива, что наш второй ребёнок родится на родине! — вырвалось у меня. Я сама удивилась, как просто и естественно прозвучали эти слова, хотя до этого момента я не успела мужу сообщить об этом.

Саша замер, распахнув глаза, а потом его лицо озарилось такой безмерной радостью, что даже малышка перестала хихикать, наблюдая за ним.

— Неужели? — прошептал он, опуская дочку на пол. — Это... это самая лучшая новость! Как только устроим дела в Петербурге, сразу же отправимся к брату в Крым. Морской воздух полезен для молодых матерей и детей, а Дмитрий всегда рад нас видеть.

Он снова подхватил Юленьку, притянул меня к себе, и я оказалась зажатой между двумя самыми важными людьми в моей жизни. Мы смотрели друг другу в глаза. В каждом взгляде читалась целая история, которую мы прожили вместе, и обещание новых страниц.

На мгновение мне показалось, что в комнате стало неестественно холодно. Я невольно взглянула в окно, на залитую закатным солнцем парижскую улицу. Там, среди прохожих, на долю секунды мелькнул чей-то неподвижный силуэт в чёрном, пристально глядящий на наши окна.

Я моргнула, и виде́ние исчезло. Только обычные люди, спешащие по своим делам.

«Просто устала, — успокоила я себя, покрепче сжимая руку мужа. — Переволновалась из-за отъезда. В Петербурге всё будет по-другому.».

Но где-то на самой границе сознания едва слышно, словно эхо, прошелестел холодный смех. Или это был просто шум ветра в каминной трубе? Я тряхнула головой, отгоняя мимолётное наваждение, и перевела взгляд на мужа, держащего на руках нашу дочь.

— Моя прекрасная жена, моя любовь, мой смысл, — прошептал Саша, нежно целуя меня в макушку. — Знаешь, я порой думаю, что весь этот мир существует только для того, чтобы ты улыбалась. Я люблю тебя больше жизни.

— И я тебя, — ответила я, прижимаясь к его плечу. — Всё будет хорошо. Мы едем домой.

Теперь, глядя на них, я знала наверняка: мою жизнь ничто не сможет омрачить. По истечении этих лет я поняла главное. Истинная любовь могла случиться со мной только здесь, в этом времени. Сейчас прошлое и двадцать первый век, откуда меня когда-то призвали, казались лишь далёким выцветшим сном. Моё настоящее будущее было здесь, с любимым мужчиной. Я обрела свою силу, семью и дом. И я не променяла бы эту судьбу ни на какую другую во всех возможных мирах.

Да, я навсегда осталась Стражницей, готовой защищать тех, кто мне дорог. Но книга прошлого закрыта. Отныне госпожа Северская собирается пополнять свою коллекцию исключительно нашим тихим счастьем и безграничной любовью.

КОНЕЦ.