Её монстры. Её корона

ГЛАВА 1

Холли Райан

ПОЛНЫЙ СБОРНИК ВСЕХ КНИГ СЕРИИ

ЕЁ МОНСТРЫ. ЕЁ КОРОНА.

«За ней в бездну»

«Держи её рядом»

«Затяни её вглубь»

«Разожги её пламя»

«Полюби её руины»

Перевод телеграм-канала:

Dark Dream

ϮϮϮ

Минутку внимания, пожалуйста.

Данный перевод выполнен исключительно вознакомительныхцелях, не несёт никакой коммерческой выгоды и предназначен для аудиториистарше 18 лет.

Все права принадлежат законному правообладателю.Мыне претендуемна авторство оригинального произведения ине получаемникакой финансовой выгоды от публикации данного перевода.

Если вы являетесь правообладателем данного произведения и считаете, что этот контент нарушает ваши права — просьба связаться с нами(через сообщения каналу)— и мы удалим файл из доступа.

Большая просьбане распространятьв социальных сетях(Facebook, Instagram, TikTok, Pinterest)русифицированные обложки ине публиковатьфайл без указания ссылки на наш канал.

Это тёмная, необузданная женская ярость в её худшем, лучшем, самом безумном проявлении.

Это история о самосуде, готической одержимости и порочной связи с несколькими мужчинами — жёсткая, грязная и пугающе красивая.

ТРИГГЕРЫ

*перенесены в конец*

Информация о книге

Автор:Holly Ryan / Холли Райан

Серия:Her monsters. Her crown / Её монстры. Её корона

Название:

I. Follow Her Down / За ней в бездну (20.10.2025)

II. Keep Her Close / Держи её рядом (01.12.2025)

III. Drag Her Deeper / Затяни её вглубь (06.02.2026)

IV. Feed Her Fire / Разожги её пламя (09.04.2026)

V. Love Her Ruin / Полюби её руины (15.05.2026)

Дата выхода перевода:17.05.2026

Жанр:паранормальный дарк роман (обратный гарем)

Стиль повествования:мульти POV

Манера повествования:от 1-го лица

Возрастное ограничение:18+

Количество страниц формата а4:406

АННОТАЦИЯ

*книга первая*

Охота началась.

Сера Вэйл выслеживает своего мучителя.

Мужчины выслеживают Серу.

А где-то в темноте ждёт убийца.

Станет ли это окончательным падением Серы Вэйл?

Смотря как посмотреть.

Она не спасается бегством. Она собирает — орудия, оружие, поклонников.

Они склоняются перед ней.

Жаждут её.

Убивают ради неё.

Идут за ней в бездну, даже в сам Ад.

Её монстры — не просто любовники.

Они её трофеи.

Они драгоценности в её окровавленной короне.

А Сера Вэйл?

Она сама назвала себя Королевой.

Так что давай.

Недооцени её.

Она только этого и ждёт.

ПИКАНТНЫЕ ГЛАВЫ

*перенесено в конец книги во избежание спойлеров*

СЕРА

Моё тело — не храм. Это мавзолей. И каждую ночь я что-то в нём хороню.

Иногда я думаю, что нашли бы археологи, если бы раскопали меня? Воспоминания, окаменевшие в костях, ярость, сохранившуюся, как янтарь, горе, утрамбованное в соль? Того, что я проглотила, хватило бы, чтобы заполнить музей.

То, что я собираюсь сделать, сожжёт его дотла.

Я приезжаю в город вместе с бурей, и первые тяжёлые капли дождя бьют по лобовому стеклу, когда проезжаю мимо ржавого знака:Уичито, Канзас.

Молния вспарывает небо. На одну ослепительно-белую секунду я вижу это место таким, какое оно есть на самом деле: кучка выцветающих зданий, сбившихся вместе против темноты, словно зубы в гниющем рту.

Я сбавляю скорость. Теперь, когда я уже здесь, спешить незачем. Дождь усиливается, барабаня по крыше машины, как нетерпеливые пальцы. Сквозь размазанную по стеклу воду я вижу пустые витрины с газетами на окнах. Церковь с покосившимся шпилем. Закусочную, которая выглядит так, будто закрылась ещё в восьмидесятых, хотя мигающая неоновая вывеска всё ещё гласит: «ОТКРЫТО».

Кто-то стоит на затенённой парковке и смотрит, как я проезжаю мимо.

Мой GPS пищит, а механический голос звучит слишком бодро для этого места:

— Через сто пятьдесят метров поверните направо.

Дорога уходит вверх, петляя, и здесь дома становятся реже, старше. Деревья смыкаются по обеим сторонам, ветви тянутся над асфальтом, как хватающие когти. Буря усиливается, словно пытается вытолкнуть меня обратно, туда, откуда я приехала.

Я сворачиваю на выбитую гравийную подъездную дорожку. В её конце высится дом — три этажа старого викторианского особняка, чёрным силуэтом вырезанного на фоне потемневшего от бури неба. Чёрные ставни криво висят на высоких окнах, а мёртвые лозы цепляются за обшивку, как вены на руке старухи.

Он просто идеален.

Глушу двигатель и сижу, слушая, как дождь молотит по крыше машины. Отсюда я вижу, как на окне верхнего этажа шевелится занавеска, хотя ни занавесок, ни кого-то, кто мог бы их шевельнуть, там быть не должно. Дом считается пустым.

Может, это не так.

Эта мысль меня не пугает. Меня больше ничто не пугает. Страх кажется роскошью для тех, кто всё ещё верит, что у мира есть правила.

Хватаю сумочку и выхожу под ливень. Вода мгновенно промачивает одежду насквозь, приглаживая мои чёрные волосы к голове. Я стою под дождём, позволяя ему бить по моему запрокинутому лицу, и изучаю дом.

Табличка «Продаётся» болтается на одной петле, яростно раскачиваясь на ветру.

— Я здесь, — шепчу, сама не зная, к кому обращаюсь.

Может быть, к дому. Или к мужчине на другом конце города, который не знает, что я приехала за ним.

По подъездной дорожке с плеском поднимается машина. Фары выхватывают падающий дождь, превращая его в серебряные иглы. Хлопает дверца автомобиля, каблуки хрустят по гравию.

— Мисс Вэйл? Мне так жаль, что я опоздала, — голос женщины натянут до звона от вынужденной бодрости. — Погода просто ужасная.

Риелтор, миниатюрная женщина средних лет, прижимающая к голове кожаную папку в тщетной попытке хоть как-то укрыться от дождя. Её светлое каре уже прилипло к щекам. Она морщится, когда всматривается в меня, вероятно потому, что сегодня утром я наносила тени для век бритвенным лезвием.

Нет, не буквально. Просто мне нравится, когда стрелки на глазах выведены особенно остро.

— Давайте заведём вас внутрь, — риелтор возится с ключами, один раз роняя их, прежде чем всё-таки суметь удержать в руке. — Я Мередит Байерс. Мы говорили по телефону.

Я киваю, не утруждая себя любезностями. Её улыбка дрогнула, но она быстро берёт себя в руки.

— Идёмте? — спрашивает она, уже двигаясь вверх по растрескавшейся

Ступени крыльца стонут под нашим весом. Каблуки Мередит цокают по деревянным доскам, пока она спешит к входной двери. Снова возня с ключами. Снова нервные взгляды на меня, на небо, на часы.

— Этот дом уже какое-то время пустует. Предыдущие владельцы уехали довольно внезапно, — объясняет она слишком высоким голосом. — Отсюда… ну, состояние внутри. Но само здание крепкое. Инспектор не нашёл никаких серьёзных проблем.

Лгунья. Я слышу это по тому, как её слова слипаются и торопятся.

Ключ поворачивается в замке, и дверь сама распахивается внутрь, словно её потянули невидимые руки. Мередит отступает, позволяя мне войти первой, и я переступаю порог.

Воздух внутри кажется густым и холодным. Пахнет пылью и чем-то ещё, чем-то сладковато-химическим под этой затхлостью. Когда Мередит включает свет, я вижу, что холл огромный, с облезлыми обоями и широкой лестницей, уходящей в тени. С потолка свисает хрустальная люстра, серая от паутины.

Дом дышит вокруг меня — вдох, выдох, звук оседающего дерева.

Мередит топчется у двери, так и не заходя полностью внутрь.

— Как видите, здесь довольно просторно. Наверху четыре спальни, две ванные. Кухню обновили в девяностых.

— А подвал? — спрашиваю я.

Её улыбка застывает.

— О, он есть, да. Но сейчас он… недоступен. Дверь запечатана из соображений безопасности.

Но, Мередит, милая, помнишь, что было пять секунд назад? Когда ты сказала, что здание крепкое? Что инспектор не нашёл никаких серьёзных проблем?

Покачав головой, я иду глубже в дом, оставляя мокрыми туфлями следы на деревянном полу. В гостиной дождь хлещет в высокие окна. Молния вспыхивает, отбрасывая мою тень, длинную, искажённую, на стену. На секунду она совсем не похожа на мою.

— Скажите, почему подвал запечатан, — требую я, не оборачиваясь.

Между нами растягивается тишина. Мне почти слышно, как Мередит прикидывает, сколько правды мне рассказать.

— Наверное, ничего серьёзного, — наконец говорит она. — Протечка, немного плесени. Предыдущие владельцы решили, что чинить это перед отъездом не стоит.

Интересно, сколько ещё лжи она скажет, прежде чем мы закончим.

Я подхожу к лестнице, проводя рукой по перилам. Дерево гладкое под моими пальцами, отполированное годами прикосновений. Скольких? Чьих? Я представляю их всех — семьи, детей, любовников, призраков, — касающихся этого самого места, где теперь лежит моя рука.

— Расскажите мне о предыдущих владельцах, — говорю я.

— Маллиганы? Прелестная пара. Кажется, он работал в финансах. Им пришлось переехать из-за его работы.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Тушь у неё уже начала течь, оставляя бледные чёрные дорожки на щеках.

— А до них?

— Мне нужно будет проверить записи, — переминается Мередит с ноги на ногу.

— Нет, не нужно, — подхожу ближе. — Вы точно знаете, кто здесь жил и когда уехал. И почему.

Она бросает взгляд на входную дверь, будто прикидывает расстояние до неё.

— Мисс Вэйл, если вас на самом деле не интересует эта недвижимость…

— Я беру его, — достаю из сумочки конверт. — Наличные. Как мы и обсуждали.

Мередит смотрит на конверт, и внутренний конфликт ясно отражается у неё на лице. Ответственность против комиссии. Предупредить меня или умыть руки от всего, что произойдёт дальше.

— Вы уверены, что не хотите второго просмотра? — спрашивает она, даже когда тянется за конвертом. — Может быть, когда погода прояснится…

— Мне не нужен второй просмотр, — протягиваю ей конверт. — Я и так уже знаю, что представляет собой этот дом.

— И что же это? — она держит конверт так, словно тот может её укусить.

— Именно то, что мне нужно, — я улыбаюсь — сплошные зубы.

Мередит открывает папку на маленьком столике у двери, её движения дёрганые. Появляются бумаги — контракты, уведомления, вся та бюрократия, которая должна сделать эту сделку нормальной. Мы вместе притворяемся, две женщины, разыгрывающие ритуал подписей и инициалов, пока снаружи ворчит гром.

— Вам нужно подписать здесь. И здесь, — она указывает ухоженным пальцем, который слегка дрожит. — Это уведомление о подвале. Подписывая, вы подтверждаете, что вас предупредили не входить туда, пока не будут завершены надлежащие работы по устранению проблемы.

Я подписываю, не читая. Подвал — именно та причина, по которой я купила это место.

Когда все бумаги подписаны, Мередит с явным облегчением вручает мне связку ключей.

— Поздравляю, мисс Вэйл. Дом ваш.

Она не говорит:— Наслаждайтесь новым домом.

Даже ей не под силу эта ложь.

А потом она уходит, спасаясь бегством сквозь дождь к своей машине и ни разу не обернувшись. Я смотрю из окна, как огни её задних фар исчезают вниз по подъездной дорожке, проглоченные бурей и деревьями.

Теперь одна, я слушаю дом, дождь на крыше, ветер, стонущий в щелях окон, едва уловимое движение старых сочленений. И подо всем этим — что-то ещё. Звук ожидания.

— Теперь здесь только ты и я, — говорю я пустоте.

Я исследую дом медленно, методично, так, как делаю всё. Всё здесь устарело, а на потолках водяные разводы, бурые пятна, расползающиеся, как рак.

Я останавливаюсь перед дверью в подвал рядом с прачечной. Она заколочена, доски крест-накрест закрывают её поверхность, как предупреждение. Или клетка. Дерево вокруг гвоздей расщеплено, будто кто-то пытался их выдрать.

Я прижимаюсь ухом к двери, но сначала ничего не слышу. Потом тихий скребущий звук, словно ногти по дереву. Или когти.

Лампа в коридоре над головой мигает, отбрасывая тени. Я проверяю термостат, закреплённый на стене рядом. Он выставлен на двадцать один градус, но на дисплее температуры — шесть. Для октября холодно, даже с такой бурей.

Что-то касается моего уха. Дуновение воздуха, слишком намеренное, чтобы быть сквозняком. Я резко оборачиваюсь.

Ничего. Никого. Только пустой коридор, тянущийся обратно к холлу.

А потом я слышу это. Шаг снизу, из подвала. Один тяжёлый шаг, за ним другой. Потом тишина.

Я отступаю от двери в подвал, по одному шагу за раз, не сводя с неё глаз. Доски будто выгибаются наружу, хотя это, должно быть, просто игра света. Спиной упираюсь в противоположную стену. Жду, затаив дыхание.

Ничего не движется. Ничто не прорывается наружу.

Медленно мои губы изгибаются в улыбке.

Снаружи темнеет, буря приносит ночь раньше времени. В машине у меня лежит немного вещей первой необходимости: надувной матрас, дорожная сумка, набитая одеждой, немного продуктов. Я не нанимала грузчиков, потому что продала почти всё перед тем, как уехать из Канзас-Сити, так что теперь у меня есть только я сама, этот дом и план.

Делаю одну ходку за другой под дождём, занося вещи внутрь. Буря и не думает стихать, молнии по-прежнему прорезают небо рваными ранами.

К тому времени, как расстилаю надувной матрас в главной спальне и съедаю сэндвич, уже

Я не исцеляюсь. Я не расту. Я охочусь, и мне нужна темнота, чтобы увидеть то, за чем я пришла.

Стою у окна, глядя, как дождь полосует стекло. Вдалеке, сквозь просветы между деревьями, я вижу огни Уичито. Где-то тамонпроводит свой вечер. Может быть, ужинает. Смотрит телевизор. Мирно спит в своей постели.

Но недолго.

Гром грохочет так близко, что дребезжат окна. На миг молния освещает двор и… фигуру, стоящую у края деревьев. Высокую, неподвижную… наблюдающую за домом. Наблюдающую за мной.

Когда вспыхивает следующая молния, там уже ничего нет.

Я снова улыбаюсь, на этот раз шире.

— Заходи, укройся от дождя, — шепчу в стекло. — Я не кусаюсь.

Позже я лежу на надувном матрасе, слушая, как снаружи бушует буря, а дом скрипит вокруг меня. Сон кажется чем-то далёким, и мои мысли уплывают кнему.Каким будет его лицо, когда он снова меня увидит? Узнает ли он меня вообще? Я уже не та женщина, которую он уничтожил. Я эволюционировала во что-то новое. Во что-то, что может причинить ему боль в ответ.

Потолок надо мной темнеет, тень расползается по облупившейся краске, как чернила. Она движется неправильно, не повторяя путь ветвей деревьев за окном, не отбрасываемая ничем, что я могла бы увидеть. Она сгущается прямо надо мной, уплотняясь, пока не начинает казаться твёрдой.

Я не двигаюсь. Не дышу.

— Я знаю, что ты наблюдаешь, — шепчу в темноту.

Дом отвечает скрипом — длинным, протяжным стоном оседающего дерева. Или признанием.

Снизу доносится звук — дверь подвала дребезжит в своей раме. Всего один раз. Достаточно сильно, чтобы с потолка осыпалась пыль. Потом тишина.

Закрываю глаза и улыбаюсь в темноту.

— Дом, милый дом.

Никто не отвечает, но что-то меня слышит. Я чувствую это — оно оседает надо мной, любопытное и голодное.

Моё одеяло вдруг вздрагивает от порыва холодного воздуха. Что-то, чего не должно быть на матрасе вместе со мной, упирается во внутреннюю сторону моего бедра. Что-то твёрдое. Что-то из ледяного стекла. Чуть шевельнувшись, я заставляю это откатиться, но затем оно снова ударяется о моё бедро.

Это…?

Моя пустая бутылка вина. Я тянусь вниз, нащупывая изгиб горлышка, которое слегка прижимается к моему белью и губам моей киски под ним.

Но я не клала туда бутылку. Всего несколько секунд назад она лежала прямо у моей головы на полу.

Провожу пальцами по гладкому стеклу, обводя контуры и прижимая её плотнее к своим складкам. Ощущение электрическое, посылающее искры по моим нервам, побуждающее моё тело откликнуться. Я снова двигаюсь, на этот раз разводя ноги шире.

Жар поднимается внизу живота, ровный пульс, распространяющийся наружу, разжигая мою кровь. Я слегка приподнимаю бёдра, подталкивая бутылку под трусики.

Осознание скользит по моей коже, как физическое прикосновение. Не знаю, откуда я это знаю, но знаю:я не одна в этой комнате.

Оно наблюдает за мной.

Оно подкладывает вещи под моё одеяло.

Ему любопытно, что я собираюсь делать дальше.

Я начинаю двигаться, сначала медленно, покачивая бёдрами о бутылку. Трение о клитор восхитительно посылает волны удовольствия по моему телу. Мышцы в моих бёдрах напрягаются, а пальцы ног поджимаются, когда я позволяю телу взять верх, двигаясь инстинктивно, стремясь к большему.

Бутылка перекатывается по моему клитору, давление и твёрдое стекло создают контраст, от которого меня уносит. Я сжимаю горлышко бутылки, удерживая её на месте, пока трусь о неё, моё дыхание становится коротким, прерывистым. Звуки бури снаружи будто синхронизируются с моими движениями, гром и барабанящий дождь добавляют дикий ритм тому, что я делаю со своим телом.

Но затем ещё один порыв холодного воздуха колышет одеяло. Мои соски напрягаются до болезненных точек под футболкой, и я вздрагиваю.

И вдруг я больше не трахаю пустую бутылку вина.

Я держу заряженный пистолет между бёдер.Свойзаряженный пистолет, из моей дорожной сумки, которая должна быть далеко внизу.

По крайней мере, там я его оставила. Пистолет теперь всегда заряжен, на всякий случай.

Но моё тело всё ещё жаждет разрядки. Осторожно я начинаю вытаскивать пистолет из-под одеяла, чтобы отложить его в сторону и продолжить с бутылкой.

Но прямо над моим лицом раздаётся рык. Пульс резко взлетает.

Сообщение принято. От кого или чего — понятия не имею.

Держа пальцы как можно дальше от предохранителя и спускового крючка, я опускаю пушку под трусики и провожу стволом по клитору. Затем медленно ввожу горлышко винной бутылки в свою киску.

Я громко стону, звук эхом разносится по пустому дому, и я толкаюсь сильнее, быстрее, гоняясь за ощущением, которое нарастает глубоко внутри меня. Сворачивающееся напряжение, обещающее разрядку.

Тени на потолке закручиваются, словно откликаясь на мои движения.

Это пиздец глупо, безрассудно,необходимо.Я не останавливаюсь, не могу остановиться, пока давление нарастает, подталкивая меня к краю. Я могу, блядь, прострелить себе клитор.

Опасность этого только заставляет меня извиваться сильнее. Дом будто дышит вместе со мной, его скрипы и стоны подстраиваются под дикий ритм моих бёдер.

Холодная сталь впивается в мой клитор, пока я трусь о ствол пистолета, выступы прицела цепляют мою набухшую плоть так, что у меня мутнеет в глазах. Всё ещё наполненная винной бутылкой, растянутой её горлышком, я чувствую, как прохладное стекло нагревается от моего жара.

Бутылка внутри меня сама сдвигается и проворачивается, уходя глубже, словно невидимая рука между моими бёдрами вращает её. Я вскрикиваю, спина выгибается над матрасом. Растяжение жжёт. Это и слишком много, и недостаточно.

Я настолько мокрая, что стекаю по горлышку бутылки. Дуло пистолета неумолимо давит на мой клитор. Это уже не я двигаю ни его, ни бутылку. Что-то другое перехватывает контроль, и пистолет движется против меня — резко и быстро. Бутылка почти полностью выходит, а затем врезается обратно. Я громко вскрикиваю.

Холодный металл проникает в мои кости, но моя киска горит. Это противоречие вырывает рыдание из моего горла, и слёзы текут по вискам в волосы.

Бутылка трахает меня короткими, жёсткими толчками. Пистолет скользит по моему клитору, пока он не становится болезненно чувствительным. Снаружи вспыхивает молния, на мгновение выбеливая комнату.

И вот это происходит. Я кричу — не от удовольствия, а от ёбаного экстатического разрушения. Моё тело сковывает, спина выгибается, как натянутая тетива. Каждая мышца сжимается. Бутылка словно срастается со мной, и я изливаюсь вокруг неё, горячая жидкость пропитывает одеяло подо

Пушка падает между моими ногами. Бутылка выскальзывает с влажным, непристойным звуком.

Когда последние судороги стихают, я лежу неподвижно, сердце колотится в груди.

Впервые за долгое время я чувствую себя живой, связанной с собой. С той сырой, несломленной частью меня, что была похоронена под слоями травмы и боли.

— Кто бы мог подумать, что месть так меня возбудит? — шепчу я комнате.

Дом, свидетель и участник моей странной разрядки, отвечает рыком, и я улыбаюсь.

ГЛАВА 2

АЛЫЙ ПАЛАЧ

Она становится настоящей, когда кожа слезает. Когда ужас стирает притворство. Когда крики смолкают, и что-то маленькое и честное выползает из-за её глаз.

Я наблюдаю её становление.

Четыре часа двадцать три минуты подготовки. Слушая её ложь, её торг. Четыре часа двадцать три минуты ожидания, пока она поймёт, что её страх — единственное честное, что она когда-либо создала.

Буря бушует вокруг нас. Ветер гремит разбитыми окнами. Она больше не издаёт звуков.

Ребекка Моррисон.Так написано в её водительском удостоверении. Но два года назад она была Бекки Уильямс. До этого — Ребекка Линн Харрис.

Три имени. Три неудачные попытки стать кем-то другим.

Три слоя, через которые мне пришлось прорезаться.

Её волосы всё ещё мягкие, когда я касаюсь их. Остывают, но не холодные. Тело удерживает тепло, как секрет, неохотно отдавая его даже после того, как душа уходит.

Ей было тридцать два года. Она приехала в Уичито, чтобы сбежать от мужчины, который причинял ей боль в Мичигане. Она сменила имя, цвет волос, построила жизнь, продавая домашнее мыло на фермерском рынке и разливая кофе в одной из закусочных. Слишком широко улыбалась. Слишком громко смеялась. Никому не позволяла заглянуть в свою квартиру.

Я нашёл таблетки, которые она прятала в корзине для белья. Нашёл остатки свадебных фотографий, которые она сожгла в камине. Я нашёл фальшивое имя. Фальшивую жизнь.

— Ребекка, — шепчу, складывая её руки. — Я знаю, что твоё имя было ложью. Но теперь ты настоящая.

Пол мокрый от дождя, который заносит через отсутствующее стекло окна, образуя маленькие лужи, не отражающие ничего. Меня не волнует дождь.

Я аккуратно укладываю её, подогнув колени ей под себя, в позе покорности. Руки у горла, будто она задыхается в поиске правды, с новым слоем лака на ногтях. Это занимает время. Расположение важно. История должна быть ясной для тех, кто придёт после.

Когда заканчиваю, я беру одну прядь её волос. Длинных, окрашенных в блонд поверх тёмных корней. Двойственность видна даже в одной пряди. Я кладу её в маленький стеклянный флакон и запечатываю его.

— Ты была больше, чем ложь, которую рассказывала, — говорю я ей. — Ты была больше, чем маска, которую носила. Теперь все увидят.

После смерти лица становятся ближе к честности. Социальные мышцы расслабляются. Представление заканчивается. В её неподвижности она нашла ту правду, от которой бежала месяцами.

Ничто не тратится впустую. Ни боль. Ни страх. Ни путь к откровению.

Я достаю из сумки ещё красной краски. Цвет имеет значение, и красный — честный. Красный — это цвет под всей нашей кожей.

На облупившихся обоях, рядом с моим ложным отпечатком руки, уже оставленным там, я пишу:

ПРАВДА ГРОМЧЕ ЕЁ ГОЛОСА

Слова слегка стекают, идеально. Когда они её найдут, они поймут, что её молчание говорит яснее, чем её жизнь когда-либо могла.

Из кармана пальто я достаю зеркало. Маленькое, старинное, с серебряной оправой. Я разбиваю его о край гниющего подоконника. Трещина делит отражение на осколки — более правдивые, чем целое когда-либо было. Я ставлю его перед ней, чтобы она по-настоящему увидела себя, поймав остаток своего образа в его разбитой поверхности.

И последнее — роза. Почерневший от огня стебель, лепестки всё ещё красные. Символ чего-то, что вырастает из загубленной почвы. Вкладываю цветок между её пальцами.

— Спи теперь, — говорю я, хотя она уже за пределами сна. — Тебя наконец увидели.

Я методично собираю свои вещи. Ничего не оставляю, кроме того, что должно быть найдено. Проверяю руки, одежду. Буря стала благословением. Дождь смывает следы, ветер разносит улики. Природа сотрудничает в откровении.

Когда выхожу на крыльцо, дождь бьёт мне в лицо. Холодный, чистый, смывающий. Я вдыхаю запах сухой земли, принимающей воду. Возрождение через разрушение. Это самая древняя история в мире.

Я ухожу от дома. Спешить незачем, ведь в этом городе заброшенные здания хранят свои тайны. Может пройти несколько дней, прежде чем кто-нибудь решится войти внутрь. К тому времени превращение завершится.

Сквозь ливень прорезаются фары, проезжая мимо закусочной. Это тёмно-синий или чёрный седан, его окна запотели от холода. Он едет медленно, словно водитель, женщина, что-то ищет.

На одном из стикеров на бампере написано «Tell the voices in your head I said hi»1, а вместо оригинальной наклейки «Made in USA»2 она исправила чёрным маркером на «dead inSIDE»3.

Я улыбаюсь. Не от веселья, а от узнавания. Как будто нахожу первый фрагмент сложной головоломки. Как художник, получающий вдохновение от своей музы.

Решаю проследить за ней, достаточно быстро, но не привлекая внимания, держась в укрытии зданий и теней. Машина медленно поворачивает направо на Лейквью-драйв, где нет никакого озера4, только старые дома, в которых новички часто покупают дешёвую недвижимость.

Водитель паркуется у дома номер семнадцать. Дома, где я уже бывал раньше. Свет на крыльце перегорел. Сад зарос сорняками. Почтовый ящик накренился под неестественным углом.

Когда она выходит из машины, я замечаю, как осторожно она двигается и какое напряжение держится в её плечах. Как настороженно она оглядывает улицу.

Она несёт внутри себя что-то тяжёлое. Я вижу это по её осанке, по лёгкому наклону спины вперёд, словно она бережёт рану. Вскоре после неё приезжает женщина, похожая на риелтора, и они обе исчезают внутри. Чуть позже риелтор спасается бегством.

Я стою под дождём, наблюдая и ожидая. За занавесками мелькает тень, пока женщина проверяет замки, закрепляя свою территорию.

Она из тех, кто верит в замки. В преграды. В то, что можно что-то удержать снаружи.

А может быть, в то, что можно удержать что-то внутри.

Спешить некуда. Правда всё равно рано или поздно выйдет наружу.

На секунду она выглядывает из окна второго этажа, и именно тогда я вижу истинную тяжесть, которую она несёт. Тайну, которую хранит. Прошлое, следующее за ней, как верная собака.

Их называютвыжившими,но все они носят маски.

Если она такая же, как остальные,

ГЛАВА 3

СЕРА

Я просыпаюсь рывком, запутавшись в одеяле, влажном от пота.

Мгновение не могу вспомнить, где нахожусь. Потолок надо мной незнаком — облупившаяся краска и тонкие трещины, расходящиеся, как молнии.

Но есть и кое-что ещё.

Следы. Кровавые следы, поднимающиеся по стене слева от меня. Они продолжаются по потолку по невозможной траектории, будто гравитация здесь ничего не значит. Следы маленькие, как у меня. Каждый чётко отпечатан, видны свод стопы и пальцы в липком алом.

Первая мысль:кто-то, блядь, издевается надо мной.

Я сбрасываю одеяло и осматриваю свои ноги, но они чистые. Ни крови между пальцами, ни засохшей под ногтями. Соскальзываю с матраса и подхожу к стене, разглядывая первый отпечаток. Он ещё слегка влажный, поблёскивает в тусклом утреннем свете.

Встав на носочки и опираясь на подоконник, я прижимаю правую ступню к одному из следов на стене.

Идеальное совпадение, вплоть до чуть кривого мизинца, который я сломала в детстве.

Обычный человек уже собирал бы вещи и уезжал из этого ебанутого дома с его кровавыми рисунками на стенах и потолке. А я лишь киваю, словно подтверждая то, что и так подозревала.

— Конечно, они мои, — бормочу пустой комнате. — А чьи ещё?

Интересно, я окончательно поехала? Может, я лунатик. Может, ночью порезалась и танцевала по стенам, как паук, а к утру всё забыла?

Или, может, у этого дома свои законы физики и реальности.

Как бы то ни было, сегодня у меня собеседование. На заправке рядом с участком шерифа набирают сотрудников, а мне нужно наблюдать за этим зданием. Нужно наблюдать заегоприходами и уходами. Нужно изучить его привычки, прежде чем я их разрушу.

Я принимаю душ в ванной наверху, где из древних труб с перебоями льётся вода ржавого цвета. Ванна на лапах покрыта пятнами, которые невозможно оттереть, — постоянная тень всех, кто мылся здесь до меня. Пока мылюсь, я чувствую, что за мной наблюдают — не камеры и не глазки, а сам дом. У стен есть глаза, а трубы гудят с одобрением.

Должно быть, это то же самое…существо,которое хотело, чтобы я трахала себя предметами, которые оно мне подсовывало прошлой ночью.

Как последняя идиотка, я забыла полотенце, поэтому иду по коридору к узкой двери бельевого шкафа в конце. Открываю его, заглядывая внутрь на почти пустые, покрытые пылью полки, беру одно из полотенец, которое наконец распаковала, и плотно закрываю дверь.

Щёлк.

Она снова открывается, чуть-чуть. Лёгкое движение, почти шёпот.

Я снова её закрываю, убеждаясь, что защёлка сработала.

Щёлк.

На этот раз дверь распахивается полностью, словно её толкнули изнутри.

Я долго смотрю в шкаф, затем смеюсь.

— Мило, — говорю я. — Ты странно флиртуешь.

Завернувшись в полотенце, направляюсь к своей спальне и замечаю глубокие царапины на деревянном полу вокруг вентиляционной решётки. Они образуют неровные узоры, словно кто-то, иличто-то,пытался выбраться наружу. Или пробраться внутрь. Я приседаю, проводя пальцами по бороздам. Они гладкие, истёртые временем.

— Уже в отчаянии, да? — спрашиваю я пустую комнату.

Дом молчит.

Я одеваюсь, пока что игнорируя кровавые следы и царапины. Чёрные джинсы, свободный серый топ, скрывающий многочисленные округлости, которые я набрала, и армейские ботинки. Расчёсываю волосы, но даже не пытаюсь их уложить. Затем густо подвожу глаза, слегка размазывая подводку как надо.

Идеально для работницы заправки. Идеально для женщины с тайнами и убийством на уме.

Перед уходом снова проверяю дверь в подвал. Доски всё ещё её закрывают, но я замечаю то, что упустила раньше, — крошечные щели между планками, где гвозди были чуть поддёрнуты, ровно настолько, чтобы образовалось пространство. Недостаточно, чтобы открыть дверь, но достаточно, чтобы заглянуть внутрь.

Я прижимаюсь глазом к одной из этих щелей, но нихрена не вижу.

— Позже, — обещаю я двери и тому, что ждёт за ней.

Дорога до заправки короткая, но даёт мне время снова вжиться в свою кожу, вспомнить, кем я притворяюсь. Сера Вэйл, новенькая. Сера Вэйл, обычная женщина, начинающая всё сначала. Сера Вэйл, которая совершенно точно не собирается разрушить жизнь одного мужчины кирпичик за осторожным кирпичиком.

Я паркуюсь на стоянке заправки, изучая участок шерифа по соседству. Это приземистое, уродливое старое здание с узкими окнами и флагштоком перед входом. Наверху американский флаг, ниже — флаг штата, оба безвольно висят в сыром воздухе. К главному входу ведут ступени, поднимающиеся к стеклянным дверям.

Он там. Я в этом уверена.

Я сплёвываю на землю и отворачиваюсь, кровь гремит у меня в ушах.

Сама заправка — как тысячи других, что я видела: светящаяся коробка с переработанной едой и товарами первой необходимости по завышенной цене. На яркой неоновой вывеске написано: «Gas N’ Go». На меньшей табличке в окне — «Требуются сотрудники. Обращаться внутри».

Внутри над головой гудят люминесцентные лампы, заливая всё болезненной бледностью. Пахнет кофе, пончиками и чьим-то утренним дерьмом.

Худой парень лет двадцати с чем-то пробивает покупку. Рядом с ним за стойкой стоит мужчина средних лет с редеющими волосами, листая журнал «Seventeen». Когда колокольчик над дверью звякает, объявляя о моём приходе, он поднимает взгляд, и его глаза сразу опускаются к моей груди.

— Вам помочь? — спрашивает он, закрывая журнал, но оставляя палец между страницами, чтобы не потерять место.

— Я пришла на собеседование, — говорю, подходя к стойке. — Я звонила два дня назад.

На его лице мелькает узнавание.

— Точно, точно. Сера, верно? Я Рик, менеджер.

Он протягивает руку через стойку. Ногти у него грязные, но я всё равно её пожимаю, замечая, что он держит чуть дольше, чем нужно.

Рик выходит из-за стойки, жестом приглашая меня в маленький коридорчик сзади.

— Давай поговорим наедине.

Кабинет, куда он меня приводит, едва ли больше кладовки, с металлическим столом, заваленным до верха бумагами и обёртками от еды. Маленькое окно выходит на задний двор, где мусорные баки переполнены отходами.

Рик устраивается в скрипучем кресле и кивает мне на стул напротив.

— Итак, — говорит он, откидываясь назад. — Что привело тебя в наш маленький уголок Канзаса, милая?

Стискиваю зубы, но решаю проигнорировать это прозвище.

Я к этому подготовилась, так что ложь льётся легко.

— Хочу начать с чистого листа после развода. Мне нужно было уехать.

Рик кивает, пытаясь выглядеть сочувствующим, но вместо этого выходит просто мерзко.

— Хреново. Полагаю, что для него потеря — для нас находка.

Я киваю.

— Опыт есть?

— Два года

К тому же, уверена, это всё равно считается.

Он делает вид, будто обдумывает мои слова, хотя я вижу, что он уже решил меня нанять. То, как он всё время косится на мою грудь, ясно говорит о его намерениях.

— Часы будут с четырёх до полуночи, со среды по воскресенье, — говорит он. — Оплата — минималка плюс пятьдесят центов. Без льгот.

— Меня устраивает, — говорю, пожимая плечами.

— У нас тут попадаются разные типы, особенно по ночам. Справишься с трудными людьми?

Смешок поднимается к горлу, но я его проглатываю.

— Трудные — это как раз по моей части.

Рик наклоняется вперёд, кресло под ним протестующе скрипит.

— А с опасными как? Некоторые местные тут… ну, скажем так, не особо дружелюбны к чужакам.

— Я не переживаю, — говорю я и позволяю в улыбке мелькнуть чуть-чуть настоящей себя — вспышке зубов, отблеску чего-то острого.

Рик моргает, на мгновение растерявшись, потом берёт себя в руки.

— Ну, тогда ладно. Когда можешь выйти?

— Сегодня.

— Отлично. Я подготовлю бумаги, — он встаёт. — Добро пожаловать в семью «Gas N’ Go», милая.

— Спасибо. И я Сера, — поднимаюсь и смотрю ему прямо в глаза. — Не «милая».

По его лицу пробегает тень раздражения, но он кивает.

— Сера. Понял.

Снаружи мутное утреннее солнце почти не разгоняет холод в воздухе. Я прислоняюсь к машине и закуриваю сигарету, которую на самом деле не хочу, просто чтобы чем-то занять руки. Дым наполняет лёгкие, резкий и знакомый. Я не имею привычки курить, но иногда сам ритуал помогает думать.

Отсюда у меня идеальный обзор на участок шерифа. Полицейские приходят и уходят, кто-то в форме, кто-то в гражданском.Егопока не видно, но это лишь вопрос времени. Интересно, может, он сейчас там, всего в нескольких метрах от меня, и даже не подозревает, что его прошлое пришло за ним.

Эта мысль вызывает у меня приятную дрожь.

Выдыхая облако дыма, я чувствую на себе взгляд. Это покалывающее ощущение, когда за тобой наблюдают. Осматриваю парковку, тротуар, окна соседних зданий, но ничего не вижу. А потом замечаю движение — жалюзи шевелятся в окне второго этажа участка шерифа.

Я смотрю прямо туда, даже не пытаясь скрыть свой интерес. Жалюзи опускаются обратно.

— Надеюсь, это ты, ублюдок, — говорю я. — Так или иначе, обещаю: ты увидишь, как я иду за тобой.

Докуриваю сигарету и давлю окурок ботинком. Пора идти. Мне нужно ещё многое подготовить: обжиться в доме, подружиться с призраками, открыть подвал и позже сегодня выйти на свою первую смену.

Когда сворачиваю на свою подъездную дорожку, дом оказывается другим при полном дневном свете. Менее зловещим, но более ветхим. Краска сходит с обшивки, как мёртвая кожа, а заросший двор поглощает каменную дорожку. Он должен выглядеть заброшенным, забытым. Вместо этого он выглядит насторожённым, словно ждал моего возвращения.

Внутри воздух изменился. Теперь он теплее, с потоками, которых не должно быть в запечатанном доме, особенно с учётом того, что я не включала отопление. Я медленно прохожу по комнатам, слушая, как стены оседают вокруг меня.

Наверху проверяю следы. Большинство ещё на месте — идеальные багряные отпечатки, но один, ближе к центру потолка, размазан, будто кто-то провёл по нему пальцем, пока меня не было. Я знаю, что не прикасалась к нему. Я даже не дотянусь так высоко.

— Меняешь декор? — спрашиваю я.

В ответ только тишина, но тишина внимательная, прислушивающаяся.

Я распаковываю ещё несколько вещей из своей дорожной сумки и из потайного кармана достаю фотографию в рамке.Егофотографию, с вырезанными глазами. И ставлю её на пол под таким углом, чтобы это было первое, что я увижу, проснувшись. Напоминание о моём крахе. Обещание моего превращения.

Когда заканчиваю распаковываться, в комнате становится ещё теплее. Вентиляционная решётка посреди пола слегка дребезжит, а затем замирает.

Я подхожу к ней и опускаюсь на колени, разглядывая ржавую металлическую решётку. Воздух оттуда идти не должен, но, когда подношу руку ближе, тёплое дуновение ласкает мою кожу. Тёплый, влажный воздух, как чьё-то дыхание. Пахнет землёй и чем-то металлическим. Чем-то вроде крови.

Я прижимаюсь ухом к вентиляции. Сначала ничего. Потом, очень слабо, я слышу это — ритмичное царапанье. Как ногти или когти по металлу.

— Это ты, — шепчу я. — Привет там, внизу.

Царапанье прекращается. Тёплый воздух продолжает идти, а я жду, совершенно неподвижная, слушая так напряжённо, что слышу собственное сердцебиение.

А затем, так тихо, что я едва не пропускаю это, из темноты всплывает одно-единственное слово:

— Пенни.

Моё настоящее имя. Имя той, кем я была раньше, произнесённое голосом, похожим на скрежет камня о камень.

Откуда оно это знает? Я улыбаюсь, прижимая ладонь к вентиляционной решётке.

— Да. Где ты? — спрашиваю я. — Мне самой тебя искать? Или ты придёшь ко мне, как прошлой ночью?

Тёплое дыхание у моей ладони усиливается, становясь почти горячим. Металлическая решётка вибрирует под моим прикосновением. Затем со скрежещущим звуком начинает ослабевать, винты сами собой проворачиваются против часовой стрелки, металл отходит от дерева.

Я откидываюсь назад, наблюдая, как крышка вентиляции высвобождается и отъезжает по полу. Прямоугольное отверстие зияет в полу, как рана. За ним тьма, но не полная. Что-то движется там, смещающиеся тени намекают на форму, не раскрывая её.

— Скоро, — снова доносится голос, теперь чуть яснее.

Мужской голос. Или что-то, пытающееся звучать как мужской.

— Скоро, — соглашаюсь я, хотя не знаю, с чем именно соглашаюсь.

Тьма в вентиляции словно пульсирует, слегка выползая за пределы отверстия, тянет ко мне щупальца тени. Я не отстраняюсь. Позволяю одному коснуться моей щеки, и оно холодное, но плотное, как дым, которому придали вес.

Потом оно отступает, ускользая обратно в пол. Крышка вентиляции со скрежетом возвращается на место, после чего снова прикрепляется сама собой, винты закручиваются, пока не затягиваются плотно.

Нормально. Всё снова нормально.

Кроме запаха, который остаётся. Земля, кровь и теперь ещё что-то. Что-то, напоминающее мне воск свечей и палёные волосы.

Я встаю, стряхивая пыль с колен.

— Ну и обаяшка же ты, — говорю я. — Но что, если ты напугаешь меня так сильно, что я сбегу?

Я бы не сбежала. Я никуда не уйду, пока не уничтожуего.Даже если этот дом одержим чем-то, что знает моё настоящее имя.

Даже если это что-то хочет меня так же сильно, как я хочу мести.

В конце концов, у всех нас

ГЛАВА 4

СЕРА

Люминесцентные лампы «Gas‘N Go» делают всех похожими на мертвецов.

Я стою за этой стойкой ровно сорок семь минут, и за это время уже успела пересчитать потолочные плитки, запомнить цену каждого шоколадного батончика на витрине и увидеть, как Рик чешет яйца, когда думает, что я не смотрю.

Моя новая форма — полиэстеровая катастрофа: красная футболка-поло с логотипом заправки над левой грудью и брюки цвета хаки, в которых моя задница выглядит как два грустных блинчика. Хорошо хоть армейские ботинки мне оставили. И на том спасибо.

Я раскладываю лотерейные билеты в витрине, когда над дверью звякает колокольчик. Внутрь врывается порыв осеннего воздуха, заставляя трепетать все листовки о пропавших людях на доске объявлений и принося с собой резкий запах. Одеколон.

Я знаю этот запах.

Каждая клетка в моём теле замирает ещё до того, как я поднимаю взгляд. Пальцы немеют на скретч-билетах. На секунду я оказываюсь в другом месте — в другой жизни, другой женщиной, в той жизни, что закончилась болью и тишиной.

А потом я снова здесь и заставляю себя обернуться.

Это он. Винсент Хэрроу. Шериф этого грёбаного города.

Он стоит сразу за порогом, все свои метр восемьдесят, в безупречной светло-коричневой форме. Значок у него на груди ловит этот отвратительный свет и подмигивает мне, будто у нас есть общий секрет. Его тёмные волосы коротко выстрижены по бокам по-военному, но сверху длиннее, и на висках уже начинает пробиваться седина. Он выглядит представительно, внушает доверие, как идеальный служитель закона.

Я знаю лучше.

Из подсобки выходит Рик, вытирая руки о грязное полотенце.

— Привет, шериф! Как дела сегодня?

— Не жалуюсь, — отвечает Винсент.

Его голос точно такой, каким я его помню, — ровный, низкий, с лёгкой хрипотцой, из-за которой люди невольно наклоняются ближе, чтобы лучше расслышать его слова.

Я не двигаюсь. Почти не дышу. Какая-то часть меня ожидала, что он узнает меня мгновенно. Увидит насквозь мои несколько лишних килограмм, крашеные волосы, яркий макияж, мою тщательно выстроенную новую личность. Но его взгляд скользит по мне так, словно я просто ещё одна часть интерьера этого магазина.

Хорошо. Это хорошо. Мне нужен эффект неожиданности.

Но, боже, как же это ранит. Всё, что он делал со мной этими руками, те недели, когда мы сидели друг напротив друга, оба давая показания, когда я снова и снова проговаривала все те ужасные подробности, когда он лгал, когда его друзья лгали за него, тот чудовищный перекрёстный допрос — а он меня даже не узнаёт.

Кажется, меня сейчас вырвет.

Кажется, я сейчас, сука, убью его прямо здесь.

Он подходит к стойке, и Рик суетливо спешит к нему.

— Это Сера, наша новенькая, — говорит Рик, становясь ко мне слишком близко, так что его локоть касается моего. — Сера, это шериф Хэрроу. Лучший служитель закона во всём штате, если хочешь знать моё мнение.

Винсент кивает, едва удостоив меня взглядом, пока достаёт бумажник.

— Добро пожаловать.

Я улыбаюсь, плотно сжав губы, пока у меня в голове по внутренней стороне сознания льётся его кровь.

— Сера только что переехала в старый дом Миллиганов на Лейквью, — добавляет Рик, и мне хочется всадить ему нож в яйца за то, что он выдал эту информацию.

— Ещё та развалина, требующая ремонта, — говорит Винсент, теперь уже скучающим тоном.

Я пожимаю плечами.

— Сломанные вещи кажутся мне куда более красноречивыми.

— М-м. У этого дома есть история, — говорит он.

— Как и у кладбищ. По крайней мере, дом притворяется пригодным для жизни, — отвечаю я.

Что-то мелькает у него на лице — не узнавание, а интерес. Он впервые смотрит на меня как следует, его взгляд скользит от моего лица к рукам, которые я распластала на стойке, чтобы они не дрожали и не выцарапали ему глаза.

— Сегодня только бензин на четвёртую колонку и пончик, — наконец говорит он, отворачиваясь от меня и окидывая взглядом магазин. — Глазированный. И чек.

— Давай. Пробей ему, — толкает меня локтем Рик.

Я подхожу к кассе как женщина во сне, моё тело действует на автопилоте. Рик достаёт пончик из витрины, а потом встаёт слишком близко, давая мне указания, в которых я не нуждаюсь.

— С тебя сорок один доллар семьдесят пять центов, — говорю я.

Винсент протягивает мне кредитку, и наши пальцы соприкасаются на долю секунды. Удивительно, но я ничего не чувствую. Ни отвращения. Ни ужаса. Только кожа о кожу.

Касса пищит, когда я пробиваю покупку. Чек распечатывается, и я отрываю его, протягивая ему вместе с ещё одной улыбкой с плотно сжатыми губами.

— Хорошего дня, — говорю ровным голосом.

Винсент приподнимает шляпу — жест настолько в духе «канзасский шериф», что уже граничит с пародией.

— И вам, мисс Вэйл.

Я замираю. Рик не называл ему мою фальшивую фамилию.

Потом я вспоминаю — она, должно быть, на моём бейджике. Я опускаю взгляд. Точно.СЕРА ВЭЙЛнапечатано крупными печатными буквами.

Он разворачивается и выходит, с пакетом с пончиком в руке, с прямой спиной и расправленными плечами. Сквозь окно я смотрю, как он идёт к своей патрульной машине.

Я снова дышу и этот прерывистый выдох заставляет Рика покоситься на меня.

— Ты в порядке? Вид у тебя такой, будто призрака увидела.

— Просто экскурсия с гидом по моему личному Аду.

— Что? — бросает Рик уже по пути в подсобку.

Колокольчик над дверью снова звякает, и я оборачиваюсь ко входу.

Мужчина, который входит, совсем не похож на Винсента. Там, где Винсент аккуратен и вылизан, этот — грубый. Там, где Винсент собран, этот весь состоит из движения, из него почти видимыми волнами исходит энергия. Он заполняет своим присутствием весь маленький магазин, и, заметив меня, расплывается в ухмылке.

Он высокий и огромный, из тех, чьё жилистое, мускулистое тело сделано уколами химии и часами в спортзале. Его светлые волосы растрёпаны и падают на лоб так, что должны были бы выглядеть неряшливо, но почему-то это работает. Щетина затемняет линию челюсти, а левую бровь пересекает маленький шрам.

Но цепляют меня именно его глаза. Такие голубые, яркие и пронзительные, что у меня перехватывает дыхание. Те самые глаза, которые видят слишком много.

Он направляется прямо к стойке, всё ещё ухмыляясь. Даже не делает вид, что собирается что-то выбрать. Не хватает по пути ни стаканчик кофе, ни шоколадный батончик. Как будто он здесь не за покупками.

Он

— Ох, ну здравствуй, красавица, — говорит он, и я улавливаю густой акцент. Шотландский, наверное. — Какой приятный сюрприз.

Я переключаюсь в режим обслуживания клиентов, хотя что-то в нём заставляет меня насторожиться.

— Чем-то могу помочь?

— Ага, — он опирается на стойку, изучая мой бейджик. — Сера. Чертовски славное имя.

— Ладно… — я понятия не имею, что он несёт.

— Я Джеймс, — он протягивает руку, и после секундного колебания я её пожимаю. Хватка у него крепкая, ладонь мозолистая. — Джеймс Макдональд.

— Ладно… — повторяю, отдёргивая руку, когда он держит её на секунду дольше, чем нужно.

Рик выходит из подсобки с огромной картонной коробкой тампонов, с лёгким раздражением косясь на Джеймса.

— Сегодня что-нибудь покупаешь или просто пристаёшь к моей новой сотруднице?

— А нельзя и то и другое? — улыбка Джеймса даже не дрогнула.

Рик фыркает и снова исчезает в подсобке. Джеймс продолжает смотреть на меня с ничем не прикрытым интересом.

— Ты новенькая в городе, — говорит он скорее утверждая, чем спрашивая. Когда я приподнимаю бровь, он добавляет: — Городишко маленький. Новости быстро расходятся.

— Как… очаровательно.

Джеймс наклоняется ближе, понижая голос:

— Не ожидал, что ты будешь так улыбаться.

Что-то внутри меня замирает, как шестерёнка, резко вставшая на месте.

— Что?

— Будто ты её носишь, а не чувствуешь, — его взгляд слишком пронизывающий, слишком понимающий. — Твои глаза не совпадают с твоим ртом.

Я делаю маленький шаг назад.

— О чём ты вообще?

— Ты и сама знаешь, — легко говорит он. — И это нормально. Мы все иногда носим маски.

Я делаю вид, что поправляю вещи на стойке.

— Я могу для тебя что-то сделать, или ты уже готов уйти?

— Вообще-то да. Я бы хотел знать, работаешь ли ты завтра снова, — говорит он уже чуть мягче.

Я не отвечаю, наблюдая за его лицом в поисках хоть какой-то подсказки насчёт его интереса. Он просто местный стрёмный тип, подкатывающий к новенькой? Или что-то другое?

— Моё расписание тебя не касается, — наконец говорю я.

Его улыбка становится шире.

— Справедливо, пташка. Но если тебе понадобится помощь с тем домом — ремонт, расчистка зарослей,изгнание демонов,— я твой человек. Могу дать свой номер.

Мне приходится продираться через его густой акцент, чтобы хоть как-то понять его, но от этого небрежного упоминания демонов у меня по коже бегут мурашки. Он что-то знает про дом? Про запертую дверь в подвал? Про то, что там происходило?

Прежде чем я успеваю ответить, он снова наклоняется ко мне, так близко, что я чувствую его запах — мыло, опилки и что-то древесное.

— Хочешь мой номер, красавица?

Я бы лучше побрила ноги ржавой тёркой для сыра.

— Хрена с два, — киваю на дверь. — А теперь улови намёк и проваливай.

— Ага, ладно, — Джеймс выпрямляется, подмигивает, а потом неторопливо направляется к выходу.

Прежде чем выйти, он бросает через плечо:

— Увидимся, PrayWhileIMoan5.

Кровь у меня превращается в лёд.

PrayWhileIMoan.Моё имя пользователя. Не здесь, а… раньше. На форумах даркнета, где я искала информацию об убийстве. В чатах, где училась исчезать и создавать себя заново.

Имя, которое мог знать только тот, кто следил за мной в сети.

ГЛАВА 5

СЕРА

Колокольчик звякает, когда Джеймс выходит, оставляя меня застывшей за стойкой, с сердцем, колотящимся где-то в горле.

Через минуту возвращается Рик, хмурясь при виде моего лица.

— Этот тип тебе что-то сказал? Он странный, но вроде безобидный.

— Я в порядке? — качаю головой.

Но я не в порядке. Потому что Джеймс знает, кто я… или, по крайней мере, кем я была в сети. А значит, он может знать, зачем я здесь. Что я задумала.

И то, что Джеймс зашёл в магазин сразу после Винсента… Это не может быть совпадением. Он знает нашу историю, скорее всего, из новостных репортажей, которые гремели по всей стране, хотя это случилось больше пяти лет назад. Он знает всё.

А если он знает всё, то кто ещё знает? И что Джеймс собирается с этим делать?

Остаток смены я действую на автомате — пробиваю покупки, раскладываю товар по полкам, мою полы. Но мысли несутся галопом. Джеймс. Винсент. Дом с его кровавыми следами и шепчущими вентиляциями. Теневая тварь, котораятожезнает моё настоящее имя.

Когда смена заканчивается в полночь, Рик провожает меня до машины, а его беспокойство слишком уж прозрачно и слишком уж выгодно ему самому.

— Ты точно в порядке, чтобы ехать домой одна? Твой дом стоит довольно уединённо.

— В порядке, — заверяю я его, отпирая машину.

— Ладно, милая. То есть, Сера, — он переминается с ноги на ногу. — Слушай, если тот парень снова будет к тебе лезть, дай мне знать.

— Я сама могу за себя постоять, — борюсь с желанием закатить глаза на своего нового босса.

Рик кивает, явно не слишком в этом убеждённый.

— Просто будь осторожна. Этот город не всегда дружелюбен к чужакам. Да и к своим тоже. Чёрт, ты только посмотри на доску с объявлениями о пропавших людях.

— Нет, спасибо, — даже не махнув рукой на прощание, я сажусь в машину и уезжаю.

Пока еду домой, я всё время поглядываю в зеркало заднего вида, наполовину ожидая увидеть фары, следующие за мной, но дорога позади остаётся тёмной и пустой.

Впереди вырастает дом, чёрный силуэт на фоне ночного неба. В окнах нет света, потому что я ничего не оставляла включённым. И всё же, въезжая на подъездную дорожку, я готова поклясться, что вижу фигуру в окне наверху. Всего на секунду. А потом ничего.

Я сижу в машине с работающим двигателем и смотрю на дом.Мойдом. Моё убежище.

PrayWhileIMoan.

Как Джеймс мог знать это имя? Это вообще не имеет смысла.

Разве что Винсент его подослал. Разве что Винсент всё-такипомнитменя. Разве что он послал шпионов следить за мной, дожидаясь, когда я сделаю свой ход.

Эта мысль должна была бы меня пугать, но вместо этого она разжигает во мне что-то тёмное и голодное. Пусть смотрит, как я приближаюсь. Пусть лежит по ночам без сна, гадая, что я сделаю дальше.

И всё же как Джеймс так быстро меня нашёл? Как он узнал, что PrayWhileIMoan — это на самом деле Сера Вэйл, здесь, в Уичито, работающая в «Gas N’ Go»? Что, если он прямо сейчас следит за мной?

Глушу двигатель и поспешно выхожу в прохладную ночную тьму. Ветер шепчет в деревьях,

Я бегу к дому, сжимая ключи в руке. Ступени крыльца скрипят под моим весом — звук, который уже начинает становиться знакомым. Отпираю дверь и врываюсь внутрь, и меня сразу поглощает тьма.

Но я не одна.

Я чувствую это — присутствие, тяжесть в воздухе. Что-то ждёт. Что-то наблюдает.

Пока что я это игнорирую. Я не тянусь к выключателю, позволяя глазам привыкнуть к темноте. Вместо этого запираю дверь и проверяю, чтобы все жалюзи и занавески в доме были задёрнуты, так чтобы никто не мог меня увидеть.

Пока взлетаю по лестнице, в тенях что-то сдвигается — участок тьмы, ещё более тёмный, движущийся, как дым. Он плывёт за мной следом и наблюдает, как я в лихорадке мечусь из комнаты в комнату, проверяя окна.

Наконец, тяжело дыша, я останавливаюсь в своей спальне.

Из открытой вентиляции посреди пола торчит что-то тёмное и фаллическое.Мой огромный чёрный дилдо,— понимаю я. Тот самый, который я ещё не распаковала. Друзья подарили его мне в шутку на девятнадцатилетие. Друзья, с которыми я не разговаривала уже много лет.

— Зачем оно тебе? — требую я. — Убери это.

Дилдо остаётся на месте, пока холодная волна воздуха касается моей спины, цементирует лёгкие и заставляет соски напрячься. Эта штука, живущая со мной, что… только что прошласквозьменя?

Передо мной тень пульсирует, расширяясь и сжимаясь, как сердцебиение.

Я подхожу ближе.

— Сегодня я встретила кое-кого, кто знает то, чего знать не должен. Обо мне. О том, что я здесь делаю, и… Если он знает, я должна его остановить. Никто не встанет у меня на пути. Ты меня слышишь?

Медленно тень формирует что-то похожее на кивок. Затем она вытягивается, удлиняется, пока не становится похожей на человеческую фигуру — высокую, безликую, но несомненно мужскую. Она протягивает ко мне руку, пальцы — как клубы дыма.

Я не колеблюсь. Я тоже тянусь, позволяя своим пальцам пройти сквозь эту бесплотную тьму. Она холодная, как ледяная вода, но при этом каким-то образом и плотная тоже. Парадокс ощущения.

— Кто ты? — шепчу я.

Тень наклоняется ближе, её форма сгибается, пока то, что может быть ртом, не зависает у самого моего уха.

— Освобождение, — шепчет она, и слово плывёт на дыхании холодного воздуха.

Потом она рассеивается, распадаясь на щупальца тьмы, которые ускользают по полу и обратно в открытую вентиляцию, из которой торчит дилдо.

— Освобождение… Ты имеешь в виду своё освобождение? Или… оргазм? Ты хочешь сказать, что хочешь, чтобы я трахнула себя этим дилдо?

— Да,— рык прокатывается вибрацией по всему дому.

— Ага, это так не работает, чувак. Я не могу просто вот так взять и перейти к делу, как мужчины, особенно с дилдо длиной почти в метр.

Теневое щупальце выползает из вентиляции, ползёт по полу, а потом поднимается по моей ноге к внутренней стороне бедра.

Оно замирает, будто ждёт, что я откажусь, и когда я этого не делаю, касается промежности моих рабочих брюк цвета хаки.

Я смотрю на щупальце, сердце колотится от смеси страха и неожиданного возбуждения. Оно холодное, настолько холодное, что это жжёт, но внутри меня отзывается гул, заставляющий нервы звенеть.

— Ч-что… Что ты делаешь? — запинаясь, спрашиваю я, но моё тело уже знает, откликаясь на прикосновение, пока разум всё ещё пытается осмыслить происходящее.

Щупальце движется сильнее, быстрее, лаская меня сквозь одежду и посылая по позвоночнику волны удовольствия и холода. С громким стоном я раздвигаю ноги шире, открывая ему лучший доступ.

Тень шипит, и этот звук подобен шуму ветра в сухой листве.

Этот звук обдаёт меня жаром, резко контрастирующим с ледяным прикосновением щупальца. Оно скользит вверх, очерчивая линию моих брюк, а затем ныряет под пояс. Холод на голой коже шокирует, бьёт током, и я ахаю, резко подаваясь бёдрами вперёд.

— О,ебать.Ещё, — стону, не понимая, прошу я или требую.

В любом случае, тень повинуется.

Из вентиляционного отверстия появляются новые щупальца, обвивая мои ноги, талию, удерживая меня на месте, пока первое щупальце исследует меня, скользя между складок и кружась вокруг клитора. Холод интенсивный, почти болезненный, но удовольствие ещё сильнее, оно нарастает быстро и сокрушительно.

— О…боже,— выдыхаю я.

Мои бёдра движутся в такт движениям щупальца, я трусь о них, преследуя разрядку, которая маячит совсем рядом. Влага стекает по внутренней стороне бёдер, но щупальца быстро слизывают её, словно множество языков.

Тень рывком подтягивает меня ближе к фаллоимитатору в вентиляции. Не приглашение, а приказ.

Быстро избавляюсь от брюк и белья. Поддерживаемая щупальцами, я опускаюсь на пол и, заняв позицию, легко соскальзываю на силиконовый стержень. Я настолько промокла, что слышу, как мои соки всасывают его глубже, пока он заполняет и растягивает меня. Он большой, слишком большой, но щупальце на моём клиторе ни на секунду не прекращает движение, и сочетание боли и удовольствия одурманивает меня.

Тень рычит, и этот звук вибрирует, проходя сквозь вентиляцию, сквозь щупальца, сквозь меня.

Я скачу на фаллоимитаторе, и щупальца помогают мне двигаться. Ощущения ошеломляющие — холод щупалец, полнота фаллоимитатора, неустанная стимуляция клитора. Я так близко, так близко…

— Мне нужно кончить, — говорю я хныча.

В ответ одно из щупалец проскальзывает внутрь меня вдоль игрушки и изгибается.

Я кончаю мощно, с криком, моё тело содрогается, когда волны удовольствия расходятся по мне. Я фонтанирую, извергая внезапный поток жидкости, который пропитывает щупальца и пол подо мной. Щупальца поддерживают меня в этот момент, ни на миг не прекращая движений, растягивая мой оргазм до тех пор, пока я не превращаюсь в дрожащее, тяжело дышащее месиво.

По мере того как я прихожу в себя, щупальца медленно отступают, выскальзывая и разматываясь с моего тела. Я валюсь на пол, фаллоимитатор выскальзывает из меня, а конечности слишком слабы, чтобы удерживать меня дольше. Мои бёдра, будто живя собственной жизнью, продолжают лениво вращаться напротив открытого вентиляционного отверстия.

— Блядь… — выдыхаю я.

Я не кончала так сильно, пожалуй… никогда, и я никогда не сквиртила. Моё тело кажется живым так, как не казалось годами. Но в то же время в голове кружатся вопросы. Что это за теневое существо? Почему он здесь? Чего он от меня хочет?

Но должна признать, что всплеск адреналина после встречи с Винсентом и мои опасения, что Джеймс точно знает, кто я такая, угасли, и разум прояснился.

— Зачем ты это сделал? —

Ответа нет, но я чувствую, что он до сих пор наблюдает за мной как из открытого вентиляционного отверстия, так и из комнаты в целом.

Качаю головой, ошеломлённая, сбитая с толку, но удовлетворённая. Нижняя часть тела и пол представляют собой месиво из моих собственных соков, поэтому я встаю и направляюсь в ванную, где быстро принимаю душ. После этого я вижу, что зеркало покрыто паром. На конденсате выведено одно-единственное слово:

ОСТОРОЖНО

Я пристально смотрю на предупреждение, наблюдая, как капли воды скапливаются в буквах и стекают по стеклу, искажая послание. Осторожно с чем? С Джеймсом? С Винсентом? Или с чем-то совсем иным?

— Эй, эм, Теневой Папочка? — зову я, но он не отвечает.

Вернувшись в спальню, я замечаю, что стекло на фотографии Винсента на полу теперь треснуло. Его самодовольное лицо смотрит на меня своими вырезанными глазами, не подозревая о том, что грядёт. А может, и не так уж не подозревая, если Джеймс теперь стал его глазами и ушами.

В любом случае, игра началась.

Я закрываю глаза, но сон приходит нескоро. Когда он наконец наступает, мне снятся тени с руками, оставляющими синяки, и мужчины с улыбками, которые режут как стекло, и голос, шепчущий все мои имена из глубоких недр под домом:

— Сера… PrayWhileIMoan… Пенни…

ГЛАВА 6

ДЖЕЙМС

Я уже три часа подряд наблюдаю, как она дышит.

Синеватый отсвет монитора делает её кожу такой, будто я выловил её из Северного моря — бледной, светящейся, неуместной в этом дерьмовом люминесцентном гробу заправки. МояМолитва6 за стойкой, загнанная в коробку, где я могу её видеть, но не могу коснуться. Пока ещё не могу.

Я подкручиваю изображение, делаю резче, добавляю контраста. Не кино, конечно, но это она.

— Вот так, — шепчу, когда она заправляет чёрные волосы за ухо — маленькая привычка, да. — Давай ещё раз для меня, красавица.

На втором мониторе у меня идёт подборка записей с ней. Вот она впервые за пять лет выходит из своего дома в Канзас-Сити. Вот идёт от нового дома к машине четыре дня назад. Вот на прошлой неделе роняет ключи и наклоняется — Господи всемогущий, — чтобы поднять их у бензоколонок. Я каталогизировал каждый удар её сердца ещё до того, как она приехала в Уичито, и после. Жёсткий диск почти трещит от неё.

На прямой трансляции она наполовину улыбается какому-то клиенту, какому-то мерзкому мудиле, который покупает сигареты и пару энергетиков. Её рот растягивается в улыбке, глаза остаются мёртвыми. Её безумная улыбка Уэнсдэй Аддамс — если бы Уэнсдэй работала в сфере обслуживания.

— Не дари ему это, Молитва, — говорю я. — Я ж знаю, эта улыбка не твоя.

Мой белый фургончик, похожий на тачку педофила, провонял холодной картошкой фри и хвойным освежителем воздуха. Сзади нет окон, передние затонированы до греха. Стоит за заброшенной бумажной фабрикой, куда ни одна живая душа не суётся. Где я могу спокойно наблюдать.

Когда покупатель уходит и её лицо снова складывается в пустоту, я подаюсь вперёд. Так-то лучше. Честнее.

Я открываю ноутбук, пальцы сами ложатся на клавиши по мышечной памяти. Её призрак в сети всё ещё там, на экране. PrayWhileIMoan. Ну и ник, а? Я нашёл его на сайтах с пошлой эротикой, а потом зарылся глубже — на форуме для выживших, из тех, где девчонки пишут то, чего не могут произнести вслух.

Её слова были не такими, как у остальных. Большинство писали об исцелении, терапии, восстановлении, всей этой болтовне. Моя Молитва писала о мести, как о священном писании.

«Я найду его и разберу на части так же, как он разобрал на части меня».

В ту же секунду, как я это прочитал, я узнал её. Узнал, что она моя.

Отследить IP было проще простого. Люди думают, что интернет — это пустота, в которую ты орёшь, а она просто пожирает шум. Но я слушаю. Я всегда слушаю. Я шёл по её цифровым крошкам так же, как по тем, что она оставляла в реальном мире.

Это не сталкинг. Это —узнать её первым.Понять её раньше, чем она поймёт саму себя. И я точно знаю, что она делает в Уичито.

— Она называла себя разрушенной, — говорю я её застывшему лицу. — А я вижу собор, погребённый под этим.

Обвожу её силуэт по стеклу. Синеватые тени под глазами. Полноту её тела, словно она наращивает броню, делает себя больше, труднее для боли.

В кадр вваливается её босс, ходячий хрен по имени Рик. Или Рэнди. Он нависает за стойкой, слишком близко. Его рука скользит по её пояснице, пока он тянется мимо.

Я замираю.

— Этот клоун даже не понимает, кого он лапает.

Рука Рика-Рэнди задерживается. Тогда Пенни, теперь Сера, моя извечная Молитва, отстраняется — крошечное движение, которое заметит только мужчина, изучающий её как евангелие. Её плечи напрягаются. Подбородок чуть дёргается в сторону двери.

Я не врываюсь туда с наскока, в плаще супергероя. Я просто отмечаю это в журнале, обводя его имя над адресом, который уже раздобыл. Рядом с его расписанием. Его привычками в выпивке. И тем фактом, что он живёт один.

Некоторые проблемы решаются сами собой, если дать им время, но, если придётся, я вмешаюсь.

Я потягиваюсь, затёкший в брюхе фургона. Стена рядом с моим самодельным столом — это святыня: фотографии издалека, скриншоты из соцсетей до того, как она всё подчистила, прядь светлых волос — не чёрной краски — срезанная с её подушки в Канзас-Сити прямо перед тем, как она сбежала.

Мой блокнот лежит открытым, полный её ритмов:

— Я хочу, чтобы в этот момент она была одна, — бормочу, проводя пальцем по свежей записи. — Чтобы, увидев это, она не успела закрыться.

В углу стоит маленькая коробка, завёрнутая в коричневую бумагу. Пока ещё без красивых бантиков. Добыть её стоило мне нескольких часов, и она почти идеальна.

Я поднимаю её, взвешиваю в руке. Внутри — первое послание. Во всяком случае, первое настоящее.

Оно говорит на нашем общем языке:языке ярости и насилия.Я слышал его в её постах. Чувствовал, как он густо висел в воздухе её дома в Канзас-Сити, как гнил и разъедал комнаты изнутри. Пять лет она ни разу не переступала порог. А потом однажды вышла с дорожной сумкой и ключами

Я никогда в жизни не был так заведён.

Отгибаю бумагу, в последний раз проверяю подарок. Всё идеально. Всё на месте.

Снова заворачиваю коробку, перевязывая её бечёвкой.

На прямой трансляции Сера надевает пальто, точно по расписанию.

Я касаюсь пиксельного свечения её лица.

— Я оставлю это там, где ты найдёшь, — шепчу я. — И когда ты это откроешь, ты поймёшь, что тебя никогда не оставляли без любви.

Я поворачиваю ключ. Двигатель урчит. Скоро она увидит, что есть кто-то, кто её видит. Кто-то, кто понимает, что такое справедливость в реальном мире.

Молитве не нужно спасение. Ей нужен тот, кто поможет ей сжечь всё дотла.

А я уже горю.

ГЛАВА 7

ЭДДИ

Кофе. Вот и всё, что мне нужно. Ровно столько кофеина, чтобы доехать домой и не улететь в кювет.

Колокольчик над дверью «Gas N’ Go» звякает, и тогда я её вижу. Не за стойкой, а в проходе со снеками, где она методично раскладывает чипсы. Чёрные волосы падают ниже плеч, как занавес. Формы, которые не вписываются в местное представление о красоте. В её движениях есть что-то странно грациозное, будто она наполовину под водой, существует в ином течении, чем все мы.

Она не замечает, что я за ней наблюдаю. Большинство не замечает. Это единственный навык из моих военных дней, который действительно полезен в этой работе, — умение наблюдать, оставаясь незамеченным.

Но привлекает моё внимание не её внешность, хотя по-своему она эффектная. А то, как она держится — как человек, которого сломали, а потом собрали заново, но не из тех частей. Как человек, который носит своё тело, словно плохо сидящий костюм.

Беру себе кофе из автомата, насыпаю столько сахара, что от него сводило бы зубы, и направляюсь к ней.

Она медленно поворачивает голову, когда я приближаюсь. Голубые глаза оценивают меня, просчитывают, выискивают угрозу, пути отхода, слабые места. Я узнаю̀ этот взгляд, потому что сам ношу его.

— Могу я вам помочь? — голос у неё хрипловатый, непривычный к речи. Словно она бережёт слова для необходимости, а не для того, чтобы заполнять тишину.

— Просто хотел сказать, что оплачу кофе, когда будете готовы, — улыбаюсь, стараясь, чтобы это выглядело вежливо. — Детектив Эдди Кроу. Управление шерифа.

При упоминании управления шерифа что-то мелькает у неё в глазах. Не совсем страх, скорее узнавание. Может, даже цель. Я откладываю это в памяти.

— Сера Вэйл, — она едва заметно переносит вес, перераспределяя себя, делая себя меньше. — Только что переехала.

— А, слышал. Старый дом Миллиганов на Лейквью, да? Тот самый, про который говорят, что он с привидениями? — отпиваю кофе. На вкус он как горячая грязь с нотками пластика и привкусом засохших носков. — Смелый выбор.

— Я не верю в призраков, — говорит она, но её пальцы дёргаются к горлу, а взгляд на мгновение уходит к окну, будто она вспоминает что-то, что противоречит её собственным словам.

Ложь номер один.

— Что привело вас в Уичито? Не так уж много людей выбирают это место по своей воле.

Она дарит мне отрепетированную улыбку, которая так и не доходит до глаз.

— Просто нужен был новый этап. Где потише. Поменьше шума.

Это ложь номер два, а может, и три, если считать улыбку. Плечи у неё слишком напряжены для человека, который ищет тишины. Глаза сканируют магазин каждые одиннадцать секунд — дверь, окна, остальную часть прохода со снеками, слепые зоны. Привычки человека, который ждёт опасности, как тот, кому уже причиняли боль.

— Что ж, добро пожаловать в Уичито, — говорю я, сохраняя лёгкий тон. — Хотя должен предупредить: здесь не так тихо, как обещают брошюры.

Особенно когда на свободе орудует серийный убийца. И после того, что случилось с Дэвидом Фарли буквально вчера.

Я качаю головой, отгоняя эту мысль.

— Здесь кажется достаточно мирно, — отвечает она, возвращаясь к полкам.

— Те, кто ведут себя тихо, всегда что-то скрывают, — делаю паузу. — И города, и люди.

Это заставляет её посмотреть на меня по-настоящему. Кроха подлинного интереса прежде, чем её холодная маска возвращается на место.

В кармане вибрирует телефон, и я ещё до проверки знаю, что новости плохие. В 22:57 ничего хорошего не случается.

Текстовое сообщение от Винсента:

Затем он присылает адрес.

Кофе внезапно становится на вкус ещё хуже.

— Мне пора идти, — говорю ей, убирая телефон в карман.

— Я вас рассчитаю.

Я иду за ней к кассе, поглядывая на её задницу, но стараясь делать это незаметно. Она круглая и полная, и образ того, как я сжимаю её обеими руками, пока она скачет на моём члене, просачивается сквозь мой профессиональный фасад.

У кассы я получше рассматриваю её лицо. В нём есть какая-то пустота, которую не исправит никакой сон. Иногда я вижу такое же выражение в собственном зеркале.

Она пробивает товар.

— Один доллар семь центов.

Протягиваю ей сумму без сдачи, наши пальцы на мгновение соприкасаются. Её — холодные, несмотря на тепло в магазине. Она быстро отдёргивает руку.

— Эм, послушайте, — начинаю я. — Небольшое предостережение, раз уж вы здесь новенькая. У нас тут недавно были… инциденты. Осторожность — это не слабость. Будьте бдительны, хорошо?

Чего я не говорю, так это того, что серийный убийца выбирает женщин, подходящих под её типаж. Доска объявлений о пропавших без вести при входе на заправку — тому подтверждение.

Она напрягается от моих слов, будто я задел за живое.

— Я могу за себя постоять, детектив.

— Ни секунды в этом не сомневался, — бросаю пустой стакан в мусорное ведро. — Но что бы вы ни надеялись здесь найти, просто убедитесь, что оно не найдёт вас первым.

Что-то меняется в выражении её лица. Удивление, возможно. Будто я увидел её насквозь так, как она не ожидала.

— Я ничего не ищу, — говорит она слишком ровно. — Только тишины и покоя, помните?

— Верно, — киваю, направляясь к выходу. — Доброй ночи, мисс Вэйл.

— Доброй, детектив.

Я выхожу, занося в память всё, что уже успел о ней подметить.

Её зовут Сера Вэйл. Волосы крашеные. Под люминесцентным светом тёмные, но корни выдают гораздо более светлый оттенок. На номере её побитой «Хонды» — теги округа Уайандотт. Обручального кольца нет, как и следа загара от него. Из-под воротника рабочей рубашки выглядывает татуировка — что-то угловатое и тёмное. Не декоративное, а значимое, будто она заклеймила себя чем-то, что не хочет забывать.

Глаза, видевшие дерьмо, которого

Очень трахабельная задница.

Вернувшись в патрульную машину, я быстро вбиваю её имя в базу данных, но ничего не находится. Ни выданного водительского удостоверения. Ни правонарушений. Ни кредитной истории. Ни трудовой истории. Ни следов в соцсетях. Ни предыдущих адресов.

Либо она только что появилась на свет, либо подчистила всё. Стёрла себя из системы и сменила имя.

Я уже собираюсь вместо этого вбить номер её машины, когда трещит рация.

— Детектив Кроу, вы на связи?

— Говорите.

— Личность жертвы установлена. Женщина, белая, тридцати двух лет. Имя — Марго Эллисон. Шериф хочет видеть тебя на месте преступления как можно скорее.

Мои пальцы замирают на руле. Марго. Имя мгновенно встаёт на место.

Я снова смотрю на заправку, где Сера опять раскладывает чипсы.

Марго Эллисон. Бывшая сотрудница «Gas N’ Go» с яркой улыбкой, которая жила здесь ещё со школы. Завела себе новую квартиру, нового парня. Говорили, что она заново выстраивает себя. Наконец-то собиралась вернуться к учёбе на медсестру.

Та самая Марго, которая примерно месяц назад, сразу после увольнения, подала жалобу на домогательства со стороны Рика, менеджера заправки.

Рик — Алый Палач? Способен ли он на те жуткие, ритуальные убийства, которые мы находим? Его машины нет на парковке, так где же он?

Внезапное, необъяснимое чувство защиты наполняет мои вены, пока я смотрю на Серу сквозь окно магазина. Она совершенно чужая мне, но я узнаю истерзанную душу, когда вижу её. Она также может стать следующей жертвой. Рика, Алого Палача или обоих, если это один и тот же человек.

Она не моя.

Но я сделаю так, чтобы никто другой не вообразил, будто она принадлежит ему.

ГЛАВА 8

ЭДДИ

Казалось бы, я уже должен был привыкнуть к запаху убийства и мухам — их жужжание низким, настойчивым гулом отдаётся у меня в коренных зубах, — но нет.

Марго стоит на коленях на полу, выставленная в центре сцены на потёртом ковре, который когда-то, возможно, был цветастым, прежде чем впитал в себя слишком много красного. Её руки сложены вокруг обожжённой розы, словно в молитве, будто она умоляет Бога, который так и не пришёл.

— Господи, — бормочет рядом со мной заместитель Миллер, голос у него срывается. Он молод, ещё слишком зелёный, чтобы желудок не взбунтовался. Он отворачивается, прижимая тыльную сторону ладони ко рту. — Как к такому вообще привыкают?

— Никак, — отвечаю я, осторожно обходя лужу густеющей крови и осколки разбитого зеркала. — Просто учишься держать это в себе, пока не останешься один.

У Марго светлые волосы, выкрашенные в ярко-рыжий, теперь потемневшие и слипшиеся у корней. Лицо у неё в смерти обмякло, но глаза открыты — широко, голубые и абсолютно пустые. На запястьях следы от пут, глубокие лиловые синяки, говорящие о борьбе. На лодыжках такие же ссадины. Она сопротивлялась. Яростно. Но недостаточно. В этом споре Алый Палач побеждает всегда.

В дверях появляется шериф Винсент, его лицо — маска мрачной властности.

— Кроу. Долго же ты. Опять остановился помочь енотам перейти дорогу?

— Типа того.

У меня уже есть определённая репутация. Мягкотелого по отношению к тем, кто в беде, независимо от вида. Но в мире, где сочувствия становится всё меньше и меньше, меняться я не собираюсь.

Я опускаюсь на колени рядом с телом, стараясь ничего не потревожить.

— Кто её нашёл?

— Анонимный звонок в диспетчерскую тридцать минут назад, — взгляд Винсента скользит по комнате, задерживаясь на забрызганных кровью обоях. — Мужской голос, приглушённый. Сказал, что мы найдём здесь «правду».

Классика Алого Палача. Он любит публику. Хочет, чтобы мы видели его работу, чтобы поняли послание, которое он вырезает в плоти и костях. Его визитная карточка — алый отпечаток ладони — размазана по стене над головой жертвы, резко выделяясь на выцветшем цветочном узоре. Как и его послание:

ПРАВДА ГРОМЧЕ ЕЁ ГОЛОСА

Отпечаток ладони выглядит человеческим, но отследить его невозможно. Алый Палач носит ультратонкие латексные перчатки, отлитые с универсальными завитками отпечатков пальцев. Иными словами, им может быть кто угодно.

Крашеные волосы Марго, новый парень, новая работа в местном продуктовом магазине и недавнее зачисление в школу медсестёр — всё это говорило о новом начале. Она заново создавала себя.

Как и все остальные.

Типаж Алого Палача. Женщины, сбрасывающие старую кожу, примеряющие новые личности, как плохо сидящие пальто. Для него они — фальшивки. Самозванки. А он — судья, присяжный и палач в одном лице, сдирающий с них слой за слоем, пока не останется одна лишь «правда».

Я осматриваю руки Марго и совсем не удивляюсь, обнаружив, что ногти у неё выкрашены в яркий, леденцово-красный. Этот свежий цвет выглядит броско на её бледной коже, нанесён густо и неровно. Кутикула оборвана, кожа вокруг ногтей перепачкана этим цветом.

Этот красный — агрессивный. Кричащий. Заявление.

— Лак нанесли уже после смерти, как и у всех остальных, — замечаю я, поднимая одну из её безвольных рук.

Этот дешёвый, ярко-красный лак, по крайней мере в представлении Алого Палача, разоблачает её, заставляя нас увидеть тот диссонанс, который видел он.Смотрите,— словно беззвучно орёт он.Смотрите, какой фальшивой она была.

Алый Палач не забирает трофеи, как некоторые серийные убийцы. Убийца BTK, орудовавший с середины семидесятых до начала девяностых в Уичито и его окрестностях, забирал самые разные трофеи.

Но Алый Палач оставляет их. Реликвии тех жизней, которые его жертвы пытались оставить позади: иногда фотографии, пузырьки с таблетками или разбитые зеркала из домов жертв, разложенные под ними. Кроме того, он укладывает каждую жертву с обожжённой розой между сложенными руками — символом перерождения.

Мои мысли непрошено возвращаются к заправке. К Сере Вэйл, раскладывающей чипсы с этой отстранённой грацией. Её тёмные волосы — недавно окрашенные, а корни уже выдают её. Голубые глаза, хранящие тайны, как заточки. Она идеально подходит под типаж Алого Палача. Женщина, скрывающаяся на виду, выстраивающая новую личность с нуля.

И она работает на Рика.

Рик Дэвис. Рик с его слишком уж лёгкой улыбкой и вечно блуждающими руками. Рик, которого Марго обвинила в домогательствах перед тем, как уволиться из «Gas N’ Go». Рик, который всегда кажется слишком уж спокойным, когда новости об очередном исчезновении женщины накрывают город, как дурная буря.

В «Gas N’ Go» продаётся лак для ногтей? Я бы не удивился.

Холодок ползёт у меня по спине, холоднее, чем застоявшийся воздух в комнате смерти. Рик

Винсент что-то говорит, его голос гудит низким фоном — про обход соседей, проверку недавних контактов Марго, обычный протокол. Я киваю, а мысли уже бегут вперёд, складывая план.

Во-первых:допросить Рика и посмотреть, вспотеет ли он.

Во-вторых:вытащить Серу с этой работы, не спугнув. Не заставив её почувствовать себя жертвой или мишенью. Я уже вижу, что подачки она не примет. Не поверит в спасение. Мне нужен будет рычаг. Что-то, чего она хочет больше, чем эту работу, больше, чем денег, хотя там она всё равно вряд ли много зарабатывает.

Защитный порыв вспыхивает во мне — жаркий, яростный. Она загадка, завёрнутая в опасность. Лгунья с глазами, в которых живут призраки. И она стоит прямо в зоне поражения.

Я не позволю Рику, или Алому Палачу, прикоснуться к ней.

Миллер снова давится, спотыкаясь по пути к двери. Винсент вздыхает, и в этом звуке тяжёлое презрение к слабости. Я игнорирую их обоих, глядя на молитвенную позу Марго, на её кричащие ногти. Женщина, лишённая голоса, поставленная, раскрашенная. Послание, написанное кровью и дешёвым лаком.

Алый Палач думает, что раскрывает правду. А я вижу лишь ещё одну маску — ту, что носит чудовище, прячущееся за стойкой заправки и похотливыми ухмылками.

Пора её содрать.

ГЛАВА 9

СЕРА

Меня похоронили заживо, и я не чувствовала такого покоя уже много лет.

Земля забивает мне рот, скрипит на зубах. Лёгкие горят, требуя воздуха, которого им не получить. Я упираюсь ладонями в деревянный потолок своего гроба, чувствуя, как занозы входят под ногти, пока я скребу его. Эта боль восхитительна, реальна так, как ничто не было реальным с тех пор, как он отнял у меня всё.

Я должна бы кричать, хотя на глубине двух метров меня всё равно никто не услышит. Но вместо этого мои губы изгибаются в улыбке вокруг земли у меня во рту.

Вот где моё место.

Эта мысль приходит с кристальной ясностью. Здесь, внизу, во тьме, когда земля давит со всех сторон, я именно там, где должна быть. Не охочусь. Не прячусь. Не притворяюсь кем-то, кем не являюсь.

Просто похороненная, ждущая. Просто становлюсь чем-то новым под поверхностью.

Мои ногти отслаиваются, пока я всё яростнее скребу дерево. Кровь смешивается с землёй. Боль всё заостряет — мои мысли, мою цель, мой голод по тому, что будет дальше.

Я просыпаюсь не с судорожным вдохом, а с улыбкой и тонкой плёнкой пота на коже.

В спальне темно, но не так темно, как в моём сне. Простыни влажные, перекрученные вокруг моих ног, как путы. Некоторое время я лежу совершенно неподвижно, позволяя ощущению погребения задержаться в моих мышцах, в моих костях.

А потом я слышу это.

Царапанье, тихое, но настойчивое, как ногти, волочащиеся по старому дереву. Оно доносится снизу, из-за запечатанной двери подвала, которую я до сих пор не открыла.

Я живу в этом доме уже почти неделю, и каждую ночь звуки из подвала становятся всё настойчивее. Иногда это царапанье. Иногда — низкий, ритмичный стук, как сердцебиение. Иногда — шёпот, такой тихий, что я не могу разобрать ни слова.

Теневой Папочка навещает меня почти каждую ночь, его присутствие просачивается сквозь вентиляцию и под двери. Иногда он доводит меня до содрогающихся оргазмов своим холодным прикосновением или очередной винной бутылкой, или моим заряженным пистолетом. В другие разы он просто наблюдает — ещё более тёмное пятно тьмы в углу моей комнаты.

Царапанье становится громче, отчаяннее. А потом внезапно…

СТУК.

Один сильный, намеренный звук, который совершенно точно исходит не из подвала. Он прокатывается эхом по дому, отскакивает от стен и оседает у меня в груди.

Входная дверь. Кто-то стоит у моей входной двери в… я смотрю на часы — 8:17 утра.

Я выскальзываю из кровати и натягиваю свободную футболку, которая едва прикрывает задницу, но трусики найти не могу. Ну и ладно.

Зато я нахожу свой пистолет и беру его с собой.

Царапанье из подвала прекратилось. Весь дом будто затаил дыхание, выжидая.

Я босиком спускаюсь по лестнице, ведя свободной рукой по перилам для равновесия. Стук больше не повторяется.

У входной двери я замираю. В глазок ничего не вижу. Только пустое крыльцо, освещённое восходящим солнцем. Ни одной фигуры, ждущей снаружи.

И всё же я поднимаю пистолет, отпираю дверь и приоткрываю её, напряжённая и готовая в любой момент захлопнуть обратно или начать стрелять, на всякий случай.

Крыльцо и правда пустое.

Хотя нет, не совсем пустое.

На крыльце стоит чёрная бархатная коробка, примерно размером с обувную, перевязанная багровой лентой. Бант идеален, каждая петля симметрична, словно кто-то долго возился, чтобы всё вышло безупречно.

Я оглядываюсь, сканируя линию деревьев, подъездную дорожку, тени под машиной и вдоль улицы. Ничего не шевелится, но кто-то наблюдает. Я в этом уверена.

— Я знаю, что ты всё ещё здесь, — говорю в утреннюю тишину, крепче сжимая пушку.

Ветер усиливается, шурша мёртвыми листьями на крыльце, но не приносит никакого ответа.

Я наклоняюсь и поднимаю коробку. Она легче, чем я ожидала, хотя сама не знаю,чегоожидала. Внутри что-то сдвигается, твёрдый вес перекатывается от одного конца к другому. На мгновение я думаю просто оставить её, закрыть дверь и сделать вид, будто никогда этого не видела.

Но это больше не про меня. Я не бегу от тёмных вещей. Я принимаю их.

Заношу коробку в дом и запираю дверь.

На кухне я кладу пистолет и коробку на столешницу и смотрю на неё. Бархат такой чёрный, что кажется, будто он поглощает солнечный свет, льющийся в окно. Лента — точь-в-точь цвета крови.

Я знаю, что должна быть осторожной. Внутри может быть что угодно — бомба, змея, сибирская язва. Но пальцы зудят развязать этот идеальный бант, поднять крышку и увидеть, что мне доставили так рано утром.

Тяну за один конец ленты, и она легко развязывается, соскальзывая с коробки, как багровый водопад. Крышка поддаётся без усилия, открывая внутри чёрную папиросную бумагу, которая шуршит, пока я отгибаю её.

То, что лежит под ней, крадёт у меня дыхание.

Рука.

Мужская рука, чисто отсечённая по запястье. Бледная, но не восковая, уложенная с какой-то странной

Дрожащими пальцами я вытаскиваю фото из руки. Разворачиваю его, и комната уходит у меня из-под ног.

Я знаю это лицо. Выучила его наизусть, ненавидела его, мечтала стереть его с лица земли.

Дэвид Фарли.Егодруг.Егоалиби. Человек, который в суде заявил, что я «неправильно поняла, что произошло», и что Винсент — «джентльмен, который никогда не причинит женщине вреда».

Рука в коробке, несомненно, принадлежала ему. Пальцы, которые когда-то указывали на меня в суде, отмахиваясь от моей правды, теперь навсегда согнуты, удерживая доказательство его предательства.

Записки нет. Она и не нужна.

Послание ясно: кто-то знает, что Винсент сделал со мной. Кто-то мне верит. И этот кто-то решил что-то с этим сделать.

Значит ли это, что Дэвид мёртв? Или просто лишился одной руки?

Я опускаюсь на пол кухни, прижимая коробку к коленям. Мои мысли вспыхивают и мечутся.

Это был акт справедливости… или попытка привлечь моё внимание?

А затем всплывает более глубокая мысль:а имеет ли это значение?

Кто-то увидел меня.Настоящуюменя. Не ту маску, которую я ношу теперь, не ту фальшивую личность, которую я себе выстроила. Кто-то увидел Пенни под кожей Серы и решил, что она заслуживает мести.

— Ты увидел меня, — шепчу я руке, пустой кухне, тому, кто доставил этот извращённый подарок. — Ты наконец увидел меня.

Аккуратно снова заворачиваю папиросную бумагу вокруг руки, вокруг фотографии. Опускаю крышку обратно на коробку и снова перевязываю ленту, следя за тем, чтобы бант был таким же идеальным, каким я его нашла.

Со стороны подвала доносится лёгкое царапанье, словно палец проводят по вентиляции. Вопрос, может быть.

Я прижимаю ладонь к бархатной крышке и улыбаюсь. Царапанье становится громче, настойчивее.

— Да, я знаю, кто это был, — говорю своему Теневому Папочке. — Тот шотландец с заправки, который знает мой ник. Он, должно быть, знает всё.

Это не страх сворачивается у меня в груди, пока я сижу с мужской рукой в коробке на коленях. Это что-то хуже… или что-то намного, намного лучше.

Мне нравится, когда меня вот так выбирают.

Мне нравится, когда мне верят.

ГЛАВА 10

СЕРА

Смерть должна разлагать. Но рука в своём бархатном гробу? Она остаётся безупречной и насмешливой, как та ложь, которую её владелец говорил обо мне под присягой.

Всё утро я сижу, сгорбившись над ноутбуком, и читаю о «трагическом несчастном случае» с Дэвидом Фарли. По данным местных новостных сайтов, на него напали возле его дома в тот самый день, когда я приехала в Уичито. Он выжил, лишившись одной руки. В статье это описывается как «жестокое, ничем не спровоцированное нападение», и упоминается, что шериф Винсент Хэрроу поручил дело своему лучшему детективу.

Тому самому плохому-мальчику-детективу Эдди, которого я встретила на заправке и который неприятно смотрел не на меня, а сквозь меня? Тому самому, у которого тёмные волосы падают на один голубой глаз и самая точёная челюсть, какую я только видела?

Как бы то ни было, ирония восхитительна. Винсент расследует увечье собственного алиби. Он волнуется? Понимает, что это связано со мной?

Думаю, нет.

Там есть фотография Дэвида с прошлогоднего рождественского парада — он обнимает Винсента за плечи, и оба улыбаются так, будто никогда не ломали женщине жизнь.

Я помню Дэвида на свидетельской трибуне, его лицо — маска фальшивого участия:

— Да, я видел, как они разговаривали в клубе. Она вела себя навязчиво, понимаете? А когда он попытался уйти, ну… некоторые женщины просто не умеют принимать отказ.

Некоторые женщины просто не могут смириться с тем, что им подсыпали что-то в напиток, а потом они очнулись в крови, синяках и почти при смерти. Некоторые женщины не могут смириться с тем, что им говорят, будто они «сами хотели пожёстче», когда они знают — сука,точнознают — что ни на что вообще не соглашались.

В статье говорится, что Дэвиду предстоят месяцы физиотерапии после установки протеза. Отлично. Надеюсь, ему будет больно каждую секунду. Надеюсь, он будет чувствовать фантомную боль в пальцах, которых больше нет. Надеюсь, когда он будет тянуться за чем-то — за кофе, за ключами от машины, за своим членом, — он будет помнить, что с ним сделали. Ипочему.

Я закрываю ноутбук и иду к шкафу в коридоре, где спрятала коробку. Не из стыда и не из страха, а потому что она драгоценна. Доказательство того, что кто-то впервые встал на мою сторону с той самой ночи. С тем же успехом это могло бы быть любовное письмо.

Поднимаю крышку и проверяю, на месте ли рука. На месте, конечно, всё так же указывая прямо на меня, как обвинение.

Усмехаясь, я аккуратно закрываю коробку и задвигаю её глубже в шкаф.

Из груди вырывается смешок. Меня пьянит, что Дэвид не мёртв, а просто изуродован и отмечен, вынужден жить без правой руки. Той самой, которую он поднял в суде, чтобы поклясться на Библии, прежде чем солгать ради Винсента.

— Идеально, — шепчу я.

Один идеальный подарок заставил меня почувствовать себя легче, чем за многие недели.

Позже, когда я выхожу на работу, я задерживаюсь у входной двери. Сегодня дом ощущается иначе, внимательнее. У тишины появилась текстура.

— Пока, Теневой Папочка, — говорю я пустому коридору.

В ответ из-за запертой двери подвала доносится длинное царапанье.

Улыбаясь, я иду на работу, надеясь снова увидеть своего сталкера.

Я хочу, чтобы он знал:я всё получила. И мне это нравится.

Каждыйзвякколокольчика над дверью заставляет меня вскидывать взгляд в поисках мускулистой фигуры Джеймса и его мальчишеской улыбки. Но он не приходит.

Покупатели заходят и выходят. Покупают сигареты, лотерейные билеты и сладкие напитки. Они либо почти не смотрят на меня, либо слишком долго пялятся на мою грудь, бёдра, задницу.

Никто из них не смотрит мне в глаза так, как надо. Никто из них меняне видит.

Каждый мужчина кажется неправильным просто потому, что это не Джеймс, и меня это бесит. Я не просила, чтобы мне хотелось видеть его здесь. Он мне не нужен. Мне никто не нужен.

И всё же у меня каждый раз обрывается внутри, когда дверь открывается и это не он. Его отсутствие кажется намеренным, подчёркнутым, как наказание. Или игра.

Ко второму часу я злюсь. К

— Сегодня ты дёрганая, — говорит Рик, становясь слишком близко.

Его одеколон дешёвый и слишком резкий, словно он пытается перебить что-то гнилое под ним.

— Правда? — бормочу, не поднимая глаз.

— Я за тобой наблюдал, — его голос становится ниже. — Всё время смотришь на дверь. Кого-то ждёшь?

— Просто делаю свою работу, — выпрямляюсь, сжимая грязную тряпку.

Он улыбается так, словно думает, что я с ним флиртую, хотя на самом деле я просто представляю, как он болтается на крюке. Он подходит ещё ближе, так близко, что его дыхание касается моей щеки.

— Ты красишься так, будто хочешь внимания, а потом ведёшь себя так, будто не знаешь, что с ним делать, — говорит он, и в его маленьких глазках поблёскивает что-то мерзкое.

Я улыбаюсь слишком широко, сплошные зубы.

— Может, я просто не хочу внимания оттебя.

Его лицо темнеет. Я пытаюсь пройти мимо, но он смещается, перекрывая мне путь. Его рука ложится мне на талию — низко, мизинец задевает верх бедра.

Я замираю, но не от страха. От расчёта.

Кровь во мне замедляется, густая, как масло. Всё сужается до этого мгновения, до потных пальцев Рика на моём теле, до гудящих у меня в голове вопросов: убил бы Джеймс его, если бы узнал, что делает Рик? Оставил бы мне в следующий раз что-нибудь ещё более мерзкое, например голову Рика? Продолжал бы дарить мне подарки, если бы я сама убила Рика?

Когда женщина травмирована, от неё ждут определённых реакций. Ждут, что она дёрнется, съёжится, застынет в ужасе. Не ждут, что она станет совершенно неподвижной, как хищник, прикидывая точную силу, которой хватит, чтобы устранить угрозу.

— Осторожнее, Рик, — мой голос становится тягуче-медленным, сладким до липкости, скрывающей яд под ним. — Не заставляй меня потом отскребать тебя с пола.

Он смеётся, но в этом смехе уже есть неуверенность. Отступает, и в его взгляде мелькает переоценка.

— Господи, да ты жуткая, — говорит он, но в его похотливой ухмылке уже меньше уверенности. — Я просто по-дружески.

Я смотрю на него так, что он должен был бы увянуть на месте.

Во мне сегодня что-то изменилось. Даже он это чувствует, пусть и не понимает. Подарок Джеймса изменил что-то в моей химии. Я чувствую себя плотнее, реальнее в собственной коже. Опаснее.

— Я здесь не для того, чтобы быть тебе другом, — говорю я и ухожу.

Остаток смены тянется мучительно медленно. Рик держится на другом конце магазина, занимаясь инвентаризацией и настороженно наблюдая за мной. Хорошо. Пусть хоть раз сам попробует страх на вкус.

Когда смена наконец заканчивается, я выхожу наружу в прохладный ночной воздух. Парковка пуста, если не считать моей машины и пикапа Рика. Я осматриваю фонари, тени между зданиями, участок шерифа по соседству.

Джеймса нет.

Сажусь в машину, потом оборачиваюсь и смотрю на окно заправки. Внутри виден Рик. Считает кассу, один, уязвимый.

Вес ножа в моём ботинке вдруг начинает ощущаться значимым, как и пушка в сумочке. Нож я купила для защиты вскоре после нападения на меня, а пистолет у меня уже много лет (хотя в ту единственную ночь я оставила его дома), но ни тем, ни другим я ещё не пользовалась. Пока.

Если Джеймс наблюдал за мной, значит, он должен был видеть всё.

Эта мысль скользит мне в голову, как лезвие между рёбер. Джеймс мог видеть, как Рик меня трогал. Возможно, он уже что-то замышляет. Какое-нибудь наказание, какой-нибудь подарок, завёрнутый в чёрный бархат.

А может, он вовсе и не наблюдает. Может, сегодняшний подарок был не от него, а от кого-то другого.

Я завожу машину и выезжаю с парковки, а в голове у меня водоворот возможностей. Когда я в последний раз проезжаю мимо окон заправки, я встречаюсь взглядом с Риком. Первым взгляд отводит он.

Если Джеймс не наблюдает, я и сама могу показать Рику, что бывает, когда мужчины не умеют себя вести. Я могу оставлять собственные послания, создавать собственные наказания.

В конце концов, этооннаучил меня, что боль можно причинять с улыбкой, а я оказалась отличной ученицей.

ГЛАВА 11

СУЩНОСТЬ

Я помню кровь. Медь и соль, густая и тёплая. Моя? Это не имеет значения. Это уходила жизнь, и я пил её, словно вино для причастия. Даже когда тьма затягивала меня на дно, моей последней мыслью был не страх, а голод. Всегда голод.

И теперь я наблюдаю за ней.

В этой бесконечной тьме, где я живу, она — единственный свет. Сера… Пенни, спящая, дышащая. Медленное вздымание и опускание её груди под этим тонким одеялом. Я знаю каждую заминку в её дыхании, каждый вздох, слетающий с этих идеальных губ. Я знаю точный ритм её сна: когда она погружается глубже, когда дрожит на грани кошмара. Я знаю, где она мягче всего. Где её кровь будет слаще всего.

Если бы она знала, что я всегда наблюдаю… забился бы её пульс чаще? Затрепетала бы эта гладкая линия её горла? Я представляю, как её глаза распахиваются, широкие и тёмные, находя меня в тенях. Я представляю её страх, и он на вкус лучше, чем кровь.

Но она не знает. Пока нет. Поэтому я смотрю и мечтаю.

Я мечтаю о весе. О плоти. О том, чтобы быть достаточно реальным, чтобы оставлять следы на её коже. Я мечтаю, как она стоит на коленях у моих ног в этой сырой, шепчущей тьме. Её голова склонена, но не в покорности, а в подношении. Эти умные голубые глаза смотрят на меня из-под ресниц, полные тайн и острых граней. Я бы обхватил рукой её горло — не чтобы задушить, просто чтобы почувствовать прыжок пульса под моей ладонью.

Пометить.

Моей.

— Вот так, — прошептал бы я, и звук был бы подобен скрежету камня о камень. — Бери всё. Прими весь мой член, как хорошая девочка.

Другой рукой я бы вцепился в её длинные тёмные волосы, потянув ровно настолько, чтобы она выгнула шею, чтобы открыла рот шире. Я бы вошёл внутрь, глубоко, до тех пор, пока она не начала бы задыхаться, пока слёзы не потекли бы по её щекам. Я бы наблюдал, как её губы растягиваются вокруг меня, видел бы отчаянный трепет её век. Её покорность, конечно, была бы ложью. Она бы выжидала, высматривая

Сначала я бы трахал её рот медленно, смакуя тесную влажную теплоту. Затем жёстче, глубже, пока её горло не открылось бы для меня, пока она не приняла бы каждый сантиметр. Пока мой голод не отпечатался бы на ней, как клеймо. Её слёзы были бы солью на моём языке, когда я, наконец, поцеловал бы её.

Затем я бы уложил её на холодный пол. Раздвинул бёдра. Нашёл бы горячий, скользкий центр её существа. Она была бы мокрой — для меня, из-за опасности, из-за обещания краха. Я бы вошёл в эту сладкую, тесную киску, и она бы ахнула, издав надломленный, прекрасный звук. Я бы двигался в ней, глубоко и неумолимо, снова положив руку на её горло, чувствуя, как каждый крик вибрирует под моей ладонью. Я бы оставил след внутри неё, оставил бы синяки, подобные отпечаткам пальцев на её душе.

И когда я, наконец, излился бы в неё, это было бы с зубами на её горле, впивающимися в плоть, снова пробующими кровь. Её кровь. Наше причастие.

— Ты будешь истекать кровью там, где я скажу, — пообещал бы я, прижавшись к её коже. — Ты будешь носить мои метки, пока могила не заберёт нас обоих.

Фантазия настолько яркая, что я почти чувствую запах её кожи, тёплого сна, угасающих духов и чего-то острого и сладкого, похожего на отравленный мёд. Я жажду этого. Жажду её. Эту уязвимую реальность, эти необработанные, зазубренные края, которых она якобы не имеет, те, что она так старательно пытается скрыть, находясь в этом доме.

Но подвал… Темнота здесь внизу не пуста. Она полна шёпота, и сегодня он беспокоен. Голоден. Они чуют твоё тепло, Сера, твою жизнь, твою восхитительную, собирающуюся бурю мести.

Они тоже помнят обещания.

Как то, что ты прошептала в вентиляцию своей спальни в прошлый вторник, когда твоё дыхание затуманило холодный металл:«Помоги мне уничтожить его. Пожалуйста. И я обещаю, что никогда не покину тебя».

Я помню.

Я всегда помню.

А теперь… иди и найди меня. Пусть тьма заберёт тебя. Я сохраню тебя в безопасности или поглощу целиком. В любом случае, ты обещала.

ГЛАВА 12

СЕРА

Стук в мою входную дверь слишком вежливый, чтобы это был Джеймс. Три размеренных удара, с одинаковыми промежутками, — стук человека, который не хочет меня напугать. Совсем не похожий на один-единственный взрывной удар Джеймса, когда он принёс отрубленную руку.

Я открываю дверь, и на моём крыльце стоит детектив — просто загляденье, капли дождя слипаются на его тёмных ресницах и скатываются по кожаной куртке. Его каштановые волосы мокрые и зачёсаны назад, так что я могу как следует разглядеть его сногсшибательное лицо, а плечи напряжены от внутреннего напряжения.

— Мисс Вэйл, — говорит он тихим, ровным голосом.

— Детектив… — прислоняюсь к дверному косяку. — Вы заблудились?

На его лице мелькает тень веселья.

— Нет. Можно мне войти на минуту?

Женщина с таким количеством тайн, как у меня, придумала бы отговорки, но дождь теперь льёт сильнее, а в его голубых глазах есть что-то, что пробуждает во мне любопытство. И, честно говоря, я вряд ли смогла бы удержаться и не пялиться на его эпичную линию челюсти, даже если бы попыталась.

— Конечно, — отступаю в сторону.

Когда он проходит мимо меня, снизу доносится тяжёлый глухой удар — отчётливый и недвусмысленный. Привет от моего Теневого Папочки моему первому официальному гостю.

Если детектив Эдди и слышит это, то никак не реагирует. Он просто стоит в моей прихожей, роняя капли воды на паркет, и окидывает взглядом скудную мебель и пустые стены.

— Милое местечко, — врёт он.

— Это дыра, — поправляю я, — но зато дешёвая.

— Справедливо, — едва заметно улыбается он.

Я веду его в гостиную, указывая на продавленный диван, а сама сажусь в кресло напротив. Дождь ровно барабанит по окнам, а старый радиатор лязгает и шипит, словно что-то умирающее.

— Итак, — начинаю я, — это светский визит или только по делу?

Он садится, упираясь локтями в колени, и изучает меня.

— Произошло ещё одно убийство.

— Ещё одно? — приподнимаю я бровь.

— В заброшенном доме нашли тело, — осторожно говорит он. — Молодая женщина, примерно вашего возраста. Раньше она работала в «Gas N’ Go».

Я киваю, ожидая продолжения. Мне следовало бы задавать вопросы, проявлять беспокойство. Так обычно делают нормальные люди, когда слышат об убийстве. Но вместо этого я просто смотрю на него в ответ, ожидая, когда он перейдёт к сути.

— Я хотел проверить некоторых из новых жителей Уичито, — продолжает он. — Убедиться, что все чувствуют себя в безопасности.

— Как заботливо, — говорю я ровным голосом.

Выражение лица Эдди не меняется, но что-то в его глазах становится острее.

Снизу дом скрипит. Стены будто сдвигаются. Должно быть, Теневой Папочка слушает.

— Что это за звук? — склоняет голову Эдди.

— Старые трубы, — пожимаю плечами и рассеянно чешу шею. — У меня просто злая сантехника.

Он кивает.

— Для такого старого дома удивительно, что здесь вообще хоть что-то работает.

— Некоторые вещи не работают, — говорю я. — Но я уже привыкла к его странностям.

Дождь усиливается, барабаня по крыше. Эдди откидывается назад, расслабляясь, но его взгляд ни на секунду не перестаёт оценивать.

— Итак, — говорит он, — что вы думаете о своём боссе, Рике?

Этот вопрос словно возникает из ниоткуда.

— Бесполезный жуткий ублюдок. А что?

— Просто любопытно, — его тон небрежен, но взгляд сосредоточен. — Он к тебе пристаёт?

Я думаю о руках Рика, о его похотливых взглядах, о том, как он зажимает меня, когда рядом никого нет.

Сжимаю кулаки на коленях, и взгляд Эдди тут же падает на них, поэтому я разжимаю пальцы.

— Ничего такого, с чем я не справлюсь.

— Я спросил не это.

— Он пару раз лапал меня за задницу, но не настолько, чтобы писать заявление, если ты об этом, — пожимаю плечами.

— Он говорил тебе что-нибудь, что тебя задевает? — спрашивает Эдди.

— Ну, он сказал, что я буду получать чуть больше минималки и без медстраховки, так что… да. Это меня задевает. Очень даже.

Его глаза сужаются, словно он начинает уставать от моего сарказма… или словно видит его насквозь. Что-то подсказывает мне, что он копает на Рика не просто так, и то, что он спрашивает о нём сразу после рассказа о новом убийстве, уж точно не совпадение.

Рик — убийца? От него не веет таким, но раньше я уже ошибалась. Может, завтра я буду держать

Буря снаружи усиливается, дождь хлещет по окнам. Всё это почему-то ощущается интимно: мы вдвоём в этой полутёмной комнате, а остальной мир будто смыло прочь.

— Почему Уичито? — спрашивает он. — Почему работа на этой заправке? Ты кажешься… слишком квалифицированной для этого.

— Мне нужно было место, где меня никто не знает, — отвечаю, удивляясь собственной честности. — И мне нужны деньги.

— Но ведь сейчас везде нанимают. Ты буквально могла бы работать где угодно, кем угодно.

— Ты собираешься придираться ко всем моим жизненным решениям? — резко бросаю я.

— Нет. Прости. Просто… — он смотрит на меня так, будто я какая-то сложная головоломка. — Ты когда-нибудь боялась, Сера?

Этот вопрос звучит тихо, почти мягко. То, что он называет меня по имени, кажется намеренным.

— Не так, как ты имеешь в виду, — говорю я.

— И что же я имею в виду?

Я изучаю его: влажный от дождя воротник рубашки, тени под глазами.

— Ты хочешь знать, боюсь ли я оказаться следующим найденным трупом, — говорю я ему. — Нет, не боюсь.

— Тогда чего ты боишься?

— Жить в мире, где плохие парни носят жетоны, а женщинам никто не верит, — выпаливаю, не задумываясь.

Его глаза едва заметно расширяются, но он не давит, не задаёт очевидных вопросов вслед. Вместо этого просто кивает, словно я подтвердила то, о чём он и так уже подозревал.

Я вдруг ловлю себя на том, что чуть подаюсь ближе, притянутая его спокойной напряжённостью. Я уже давно не чувствовала себя в безопасности рядом с мужчинами, но в Эдди есть что-то, что не включает во мне тревогу. Может, потому что он смотрит на меня как на человека, а не как на жертву, не как на добычу. Может, потому что он слушает без осуждения.

Этот момент рушится, когда Теневой Папочка с силой швыряет что-то в подвале. Звук прокатывается по половицам — резкий, яростный, unmistakable грохот.

— Это были не трубы, — замирает Эдди.

— Может, у меня крысы, — заставляю себя рассмеяться.

— Большие крысы, — сухо замечает он.

— Это старый дом, — напоминаю я ему. — Он шумит, но это безобидно.

— Я мог бы сам проверить, — предлагает детектив, уже наполовину поднимаясь. — Быстро взгляну, что там внизу.

— Нет, — слишком поспешно отвечаю я. — Всё в порядке. Правда.

Он снова опускается на место.

— Если ты уверена, что это нормально.

Это определённоненормально, но ему не нужно об этом знать. Обычно мой Теневой Папочка не бывает таким шумным. Неужели он ревнует из-за того, что здесь детектив?

Неужели?

— Уверена, — я встаю. — Хочешь выпить? У меня есть виски и вино.

— Я при исполнении, — он смотрит на часы, а потом едва заметно улыбается. — О, надо же. А я уже не при исполнении.

Я улыбаюсь. Этот парень нравится мне всё больше и больше.

Пока иду на кухню, я чувствую на себе его взгляд, когда наливаю по два пальца дешёвого виски в разномастные стаканы, которые купила в «Dollar General». Тяжесть его внимания должна была бы заставить меня нервничать, но вместо этого от него у меня покалывает кожу. Когда оборачиваюсь, он смотрит на меня с напряжением, не имеющим ничего общего с его работой.

Я протягиваю ему стакан, и наши пальцы соприкасаются. От этого прикосновения по мне пробегает разряд, и я вижу отклик в его глазах — этот неожиданный, нежеланный жар.

Эдди делает глоток, позволяя тишине растянуться между нами.

— Здесь небезопасно, Сера, — тихо говорит он. — И я имею в виду не только серийного убийцу.

— Думаешь, я этого не знаю? — встречаюсь с ним взглядом.

— Я думаю, тебе всё равно, — его голос становится ещё ниже.

— Может, и всё равно.

Кажется, буря затаивает дыхание. Дом вокруг нас замирает в ожидании.

— Ты веришь в призраков? — спрашиваю я, вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю его остановить.

Эдди не смеётся надо мной и не отмахивается от вопроса. Напротив, он обдумывает его, не сводя с меня глаз.

— Я верю в то, что не желает оставаться погребённым, — наконец отвечает он.

Наши взгляды задерживаются друг на друге чуть дольше, чем нужно. Воздух между нами кажется наэлектризованным, опасным. Не только из-за притяжения, но и из-за чего-то более тёмного — словно взаимного узнавания монстров, которых мы видели.

Теневой Папочка снова стучит, сильно, где-то под нами, словно предупреждая. Что бы он сделал, если бы я насадилась на член детектива и скакала на нём с криками до полного изнеможения? Разнёс бы весь дом вокруг нас? Присоединился бы к веселью, перебирая своими теневыми пальцами мой клитор? От этой мысли мои бёдра сжимаются, а соски твердеют.

Эдди допивает виски и ставит стакан на журнальный столик.

— Мне пора.

Часть меня обмякает от разочарования.

У двери он останавливается, за крыльцом всё ещё льёт дождь.

— Запрись за мной.

— Эта дверь никогда не бываетнезаперта, — говорю ему.

— Позвони, если что-нибудь понадобится, — он протягивает мне свою визитку, достав из кармана куртки. — Что угодно. В любое время.

Когда он уходит, я стою в прихожей и слушаю дождь, всё ещё сжимая в руке визитку, тёплую от его тела. Наверху дверь моей спальни со скрипом приоткрывается на пару сантиметров, и в коридор втекает полоска дышащей темноты.

— Собираешься наказать меня за мои грехи? — спрашиваю с улыбкой.

Теневой Папочка рычит сладкое, сладкое обещание, от которого мои трусики промокают за считаные секунды.

Один мужчина видит меня насквозь. Другой хочет оказаться внутри меня.

Я ещё не уверена, кто из них опаснее.

ГЛАВА 13

СЕРА

Рик наблюдает за мной всю смену.

Не своими обычными ленивыми, похотливыми взглядами. Этот — острее, голоднее. Хотя он якобы «работает», от него пахнет виски, и этот запах липнет к нему, как вторая кожа. В подсобке у него припрятана бутылка, и янтарная жидкость светится под настольной лампой всякий раз, когда он приоткрывает дверь.

Я засекла промежутки, с которыми он туда уходит, — каждые сорок пять минут. Жидкая храбрость для того, что бы он там ни задумал.

Он заходит в подсобку, где я сидя раскладываю газировку. Я чувствую его раньше, чем вижу, — по тому, как меняется воздух, по внезапной, давящей тяжести его взгляда. Я не поворачиваюсь, делая вид, что переставляю банки. Мои пальцы касаются холодного металла банки колы, и я представляю, как вгоняю её ему в висок.

— Если мы оба будем торчать здесь, покупатели могут обнести магазин, — говорю, бросая взгляд через плечо, чтобы оценить расстояние

— Ты говоришь не как другие девчонки, — он прислоняется к дверному косяку, загораживая мне путь, его улыбка расползается по лицу жирным пятном. — И мне становится интересно, чем ещё ты отличаешься.

Я медленно поворачиваюсь, сохраняя лицо неподвижным.

— Ты правда хочешь это выяснить?

— Ага. Думаю, хочу, — тихо усмехается он.

Он двигается так, будто уже делал это раньше, — заманивал кого-то в ловушку. Его голос становится ниже, мягче, вкрадчивее, словно исходящая от него угроза должна ощущаться как утешение.

Хищники учатся прятать зубы. Учатся подражать звукам безопасности.

— Расслабься, милая, — бормочет он, подходя ближе. Тошнотворный запах от него становится сильнее. — Я просто хочу поговорить.

Его пальцы ложатся мне на талию. Большой ведёт по краю футболки, ныряет под ткань и царапает кожу на бедре.

У меня внутри всё сжимается — не от страха, а от ярости.

Я не замираю. Я каменею. Мышцы деревенеют. Сердце не колотится в груди, оно поднимается к горлу, густое и горячее, будто пытается вырваться наружу через рот.

Оглядываю комнату: слева от меня дверь холодильной камеры из тяжёлой стали. Справа металлические стеллажи, заваленные картонными коробками, а за спиной — только стена. Чистого пути к отступлению нет.

Я медленно веду пальцами к голенищу ботинка, где спрятан нож. Пистолет слишком заметно выпирал в кармане штанов, поэтому он в моём шкафчике, но всё, что мне нужно, — это нацелить нож в мягкие места, например в горло, живот или внутреннюю сторону бедра. Если ударить в последнее, можно попытаться перерезать бедренную артерию и дать ему быстро истечь кровью.

Доставай. Сейчас же.

Но рука дрожит. Не от страха, а от такой раскалённой добела ярости, что она вибрирует в моих костях. Ярости от того, что моё тело помнит слишком похожую сцену. Ярости от того, что мышцы помнят, как складываться, как вздрагивать, как подчиняться, когда мне хочется рвать и кромсать. Ярости от того, что этооннаучил моё тело этому языку.

Языку жертвы.

Рука Рика скользит выше под мою футболку, задевая рёбра, а его прикосновение — больная пародия на ласку. Его дыхание касается моего уха.

— Спорим, за этой красной помадой у тебя скрывается очень грязный ротик, — шепчет он.

Его вторая рука взмывает вверх, неожиданно быстро для пьяного. Он хватает меня за затылок, пальцы путаются в волосах, и с силой толкает моё лицо вниз, к бугру на передней части его джинсов.

Из моего горла вырывается глухой звук, но не крик. Я больше не кричу. Этот урок я усвоила слишком хорошо. Крики — это приглашение. Они делают всё только хуже.

Его хватка крепнет, заставляя меня опустить голову ещё ниже. Я чувствую запах денима, кислого пота, затхлой вони под ним. По краям зрения всё расплывается. Я вижу грязный пол, его потускневшую пряжку ремня.

Свободной рукой он дёргает молнию, резко тянет её вниз, и от этого движения я невольно вздрагиваю. Он вытаскивает своё полутвёрдое, жалкое подобие члена. Грубо сжимая мои волосы, он силой тянет моё лицо к себе.

— Открой, — приказывает он, и это слово густо пропитано похотью.

В таком согнутом положении мне проще добраться до ножа в ботинке. Вместо того чтобы подчиниться, я тянусь к нему.

— Я сказал, открой, шлюха, — он сжимает член в кулаке и вталкивает головку мне в губы, но я только сильнее стискиваю рот. — Открой, мать твою!

Смыкаю пальцы на рукояти ножа, и ясность прорезает туман моей ярости. Я собираюсь вспороть его. Я покажу ему, на что способна девушка, когда с неё довольно. Я размажу его внутренности по полу.

Но Рик замечает лезвие, взметнувшееся к нему, хватает меня за запястье и выкручивает. Мир кренится, и я вскрикиваю от боли. Нож выскальзывает из моих пальцев и с лязгом падает на бетонный пол.

— И что ты думала сделать, а? — он с силой бьёт меня по лицу, сбивая на пол, и у меня в глазах вспыхивают слёзы. — Ты на меняработаешь, сука. Будешь делать то, что я тебе скажу. Ты меня слышишь? Блядь!

Он подхватывает нож, и мои плечи опускаются. Шаг за шагом он отнимает у меня всё больше власти, но полного контроля я ему не отдам. Не отдам. Если доберусь до пистолета в шкафчике, я с этим покончу.

Я начинаю подниматься, когда он кулаком дёргает меня за волосы на затылке.

— Ну что, попробуем ещё раз? — он подносит лезвие к моей шее и прижимает к коже. — Открой свой грёбаный рот, или я выпущу из тебя всю кровь, сука.

Если я этого не сделаю, он убьёт меня. Если сделаю — он убьёт меня. Это он делает со всеми остальными женщинами, которые здесь работали? Приводит их в подсобку «Gas N’ Go»?

Мой пульс ровно бьётся тревогой между ушами. Мне нужен пистолет, да, но у меня всё ещё есть зубы. Пусть режет меня, если я буду ухмыляться вокруг его откушенного члена.

Я широко открываю рот, кровь стекает из уголков губ после удара. Он тут же толкается внутрь, теперь его член твёрдый и налитый. Этот больной, извращённый ублюдок заводится от физического насилия.

С громким стоном он выходит, а потом снова начинает толкаться внутрь, но движения у него неловкие, дёрганые. Член скользит по моей щеке и тычется мне в ухо.

Я открываю рот ещё шире и замираю совершенно неподвижно, чтобы в следующий раз он уж точно попал как надо — прежде чем я пущу в ход зубы.

И тут звенит колокольчик над входной дверью.

Этот звук режет напряжённую тишину подсобки своей внезапной громкостью. Рик замирает. Его хватка на моём затылке слабеет, и он смеётся.

— Сейчас вернусь, милая, — он похлопывает меня по голове, как собаку.

Как будто всё это шутка.

Как будто я останусь тут, на своих ёбаных коленях, и буду ждать.

Он засовывает мой нож в карман, прячет член обратно в джинсы и уходит.

Уже в следующую секунду я на ногах, бросаюсь к двери и к пушке в своём шкафчике в дальнем конце магазина. Мне, блядь, похуй, если какой-нибудь покупатель увидит, что я собираюсь сделать.

Раздаются шаги — не нерешительное шарканье позднего покупателя, заглянувшего за чипсами. Эти шаги быстрые, уверенные, тяжёлые ботинки грохочут по линолеуму.

Потянувшись к двери комнаты отдыха, я поворачиваю голову в сторону торгового зала.

— Что?.. — в третьем проходе улыбка исчезает с лица Рика, когда он сталкивается с бурей этих шагов.

Он шарит в кармане как раз в тот момент, когда на него бросается Джеймс.

Мой Джеймс.

Мой сталкер.

— Эту голову, блядь, не тебе трогать, — рычит Джеймс.

Его голос низкий, гортанный, и акцент в нём становится рваным от ярости.

Он движется как молния. Его рука взмывает вперёд, хватает Рика за воротник его заляпанной рабочей рубашки, и он отрывает его от пола так, будто тот ничего не весит. Рик взвизгивает, беспомощно дёргаясь, но Джеймс не медлит. Он тащит его, спотыкающегося и захлёбывающегося, прочь из торгового зала, к коридору с туалетами.

— Эй! Стой! Какого хрена! — протестует Рик.

Джеймс пинком распахивает дверь мужского туалета.

Дверь захлопывается за ними.

А потом начинаются звуки.

Тошнотворныйхруст,словно кулак встречается с костью. Приглушённый крик, резко оборвавшийся. Ещё один удар, на этот раз более влажный. Захлёбывающийся стон. Звук чего-то тяжёлого, рухнувшего на кафельный пол.

Я стою, застыв у комнаты отдыха, и слушаю. Дышу короткими, поверхностными вдохами, а кожа головы саднит там, где Рик дёргал меня за волосы.

Холодная, чистая волна облегчения растекается по моим венам, как ледяная вода. Кто-то делает то, чего не смогла сделать я. То, на что у меня не хватило времени. Кто-то заставляет его расплачиваться. Кто-то переводит мою безмолвную, вопящую ярость в действие.

Я словно плыву к двери туалета и толкаю её.

Картина внутри: жестокий натюрморт под резким флуоресцентным светом. Рик обмяк у стены под раковиной. Его лицо — сплошное месиво из крови и опухоли. Один глаз уже заплыл, а второй смотрит ошалело и расфокусировано. Кровь хлещет из сломанного носа и разбитых губ, пропитывая перед рубашки. Его дыхание влажно клокочет в груди. Одна рука висит под неестественным углом.

И всё это — за секунды, может, за минуты. И всё это — ради меня.

Джеймс стоит над ним, тяжело дыша. Костяшки у него сбиты в кровь. Алые брызги размазаны по его белой футболке, по шее, по челюсти. Он смотрит на Рика с полнейшим презрением, потом сплёвывает, и плевок шлёпается на изуродованную щёку Рика.

Потом он оборачивается и видит меня в дверях. Выражение его лица не смягчается, но дикость в его глазах чуть оседает. Он перешагивает через распростёртое тело Рика, не обращая внимания на слабый стон мужчины.

— Он тебя больше не тронет, — говорит Джеймс, голос у него всё ещё грубый, но уже спокойнее. Он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, его взгляд скользит по моему лицу, по позе, выискивая повреждения с напряжённой внимательностью того, кто считает, что я ему принадлежу. — Обещаю.

Я улыбаюсь крови на его руках, яростному чувству собственничества в его глазах, той небрежной жестокости, что только что развернулась, потому что Рик посмел тронуть то, что Джеймс считает своим.

Он пришёл не спасать меня.

Он пришёл, потому что я для него что-то значу. Потому что что-то внутри него распознало это посягательство и ответило на него дикой яростью. Потому что он увидел, как комнеприкасаются, и в нём вспыхнуло насилие, отразившее то насилие, что чувствовала я.

Вместо того чтобы поблагодарить его, я делаю шаг в мужской туалет, и что-то внутри меня довольно мурлычет.

ГЛАВА 14

ДЖЕЙМС

Вся эта славная мягкость плывёт по миру, который её не заслуживает. Голубоватое свечение от моих маленьких экранов наблюдения серебрит её кожу, будто она впитывает в себя лунный свет. Прямо сейчас она улыбается какому-то бестолковому малолетнему недоумку, который шарит по карманам в поисках мелочи, но улыбка эта ненастоящая.

— Полегче, Молитва, — бормочу я, мягко постукивая костяшкой пальца по экрану, и её лицо расплывается под моим прикосновением. — Не трать такую улыбку на идиотов.

Мой фургон заныкан в дальнем конце стоянки, подальше от фонарей. У меня отличный обзор на двери этой маленькой заправки и на боковую стену, плюс три экрана, кое-как закреплённые сзади: один на прямой трансляции с камеры, к которой я подключился от кассы, другой прокручивает старые записи, и ноутбук, забитый её фотографиями. Ещё один монитор стоит на пассажирском сиденье, показывает мою новую камеру в подсобке. Поставил её сегодня рано утром, потому что прошлая накрылась.

Внутри фургон мерцает, как святилище, как моя собственная церковь.

Большинство моих камер показывают её, мою Молитву, но кое-какие в задней части следят за совсем дурной публикой. Я тоже слежу за ними для многих правоохранительных органов, в которых работаю фрилансером.

Я торчу здесь уже, сколько…? Добрых четыре часа, и от этой ночи веет чем-то дурным — тяжёлым, притихшим, будто где-то наверху прячется молния и ждёт своего часа. Босс Серы пялится на неё всю смену. Рик, конченый придурок. Я слежу за тем, как он на неё смотрит, и это начинает действовать мне на нервы.

То, как его мелкий взгляд задерживается на ней слишком надолго. Как он крадётся к себе в кабинет, чтобы снова приложиться к бутылке. В том, как он теперь двигается, есть что-то не то.

Я знаю эти признаки. Хищник скалит зубы.

И тут —тук-тук— в окно рядом со мной.

Я резко дёргаюсь, и рука взлетает, чтобы как раз вовремя отвернуть экран монитора. Сердце с размаху бьёт меня в грудь. Должен был бы знать лучше, чем настолько терять бдительность.

Это чёртов шериф Винсент Хэрроу, свет его фонаря бьёт мне прямо в лицо. Я почти ничего не вижу — только значок, шляпу и тень человека, нависшего, как клиент у окошка букмекера.

Того самого ублюдка, который причинил боль моей Молитве.

У меня внутри всё скручивается, жар поднимается к горлу, ярость звенит в черепе. Мне хочется содрать с него эту уродливую рожу зубами. Хочется отплатить ему за каждый синяк и каждую бессонную ночь, которую он подарил моей Молитве.

Но я не могу. Пока нет. Не здесь.

Только если она сама этого захочет. В этом ведь и был весь грёбаный смысл её пребывания в Уичито.

Я опускаю стекло легко, будто так и надо, и натягиваю улыбку, которую отрабатывал, — наполовину безобидную, наполовину нахальную, с полным набором шотландского обаяния.

— Шериф, — говорю я. — Рад видеть дружелюбное лицо в такой час.

Луч фонаря опускается, и его лицо становится различимее. Резкие холодные глаза и челюсть человека, у которого на лбу будто навечно написано «уёбок». Я представляю, как эти глаза смотрят на Молитву, как он делает ей больно, и мне

И всё же я продолжаю улыбаться. Держу кулаки сжатыми и вне поля зрения.

— Не припомню, чтобы раньше вас видел, — говорит он, смерив меня фирменным взглядом сыщика. — Что привело вас в Уичито? И именно на эту стоянку в… — он смотрит на часы, — в половине двенадцатого ночи?

Моя улыбка остаётся лёгкой, но пульс колотится, как барабан на кейли7. Этоон.Тот, кто её сломал. Архитектор всех её шрамов. Он на волосок от меня, а я ничего не могу сделать.

Пока что.

— Просто проездом, — говорю я. — Подхватываю шабашки в дороге, понимаете? Ехал в мотель неподалёку, решил сначала захватить еды, — небрежно киваю подбородком в сторону заправки. — Они ещё обслуживают?

Я чуть двигаюсь на сиденье, перекрывая ему обзор на весь тот хаос и провода, раскиданные позади меня. Ни за что не дам ему заметить мою коллекцию, посвящённую его жертве. Хотя он бы всё равно не узнал девушку, которую сломал, — ту светловолосую, фигуристую библиотекаршу из Канзас-Сити, которая и была моей Молитвой.

Он пытается быть хитрым, заглядывая мимо меня.

— Они работают допоздна, — он опирается локтем на моё окно, будто всё здесь принадлежит ему, но глаза у него чисто коповские — настороженные, жадные, взвешивающие риски. — Один путешествуете?

Он достаточно близко, чтобы я мог сломать ему запястье, как сухую ветку, и впечатать его в стекло раньше, чем он успеет дотянуться до кобуры. Я мог бы заставить его извиниться — по-настоящему, вслух.

Я думаю о лице Молитвы, если бы я это сделал. О том, как бы она на меня посмотрела. Но это ведь не моя месть, верно? Это её.

— Только я и дорога, — одариваю его ухмылкой.

Он кивает на потрёпанный ноутбук на сиденье.

— Смотрите что-то стоящее?

Я сохраняю ту же дурашливую улыбку, хотя желание размозжить его челюсть о приборную панель орёт у меня в голове.

— Просто присматриваю, не объявятся ли бандиты. Меня в этом году уже дважды пырнули, — постукиваю сбитыми костяшками по рулю. — Сами понимаете, лишняя осторожность не помешает, да?

Он оглядывает меня так, будто видит, как у меня в голове всё крутится. Я крепко сжимаю пальцы, так что костяшки белеют, и думаю о том, что именно он с ней сделал. Какие слова, какие угрозы, какую грязь. Единственным по-настоящему честным доказательством были её боль и ярость, такие сильные, что просочились в даркнет и нашли меня там.

— В Уичито в последнее время неспокойно, — наконец говорит он. — Убийства. И другие мерзкие дела тоже.

— Вот как? — мой голос остаётся бодрым, но у себя в голове я думаю:Подожди, ты ещё увидишь, что идёт за тобой.

— Да. Поэтому мы присматриваемся к чужакам, — он чуть наклоняется ближе, с холодной улыбкой на лице. — Особенно к тем, кто часами сидит на тёмных парковках.

Значит, он следил за мной, умный мальчик. Думает, что он тут волк. Понятия не имеет, что овца здесь именно он.

Я смеюсь так, будто я просто паренёк в отпуске.

— Ну, шериф, я всего лишь ищу работу и тёплую постель. Никаких хлопот от меня не будет.

Всё это дерьмо. Я здесь ради неё и пошёл бы за ней куда угодно. Спалил бы полштата, лишь бы она снова улыбнулась.

Винсент выпрямляется — то ли ему наскучило, то ли он просто делает вид.

— Ну что ж. После закрытия мы очищаем эту парковку, так что вам скоро лучше уехать.

— Айе8, без проблем, сэр, — послушно киваю.

Сэр.Это слово на вкус как битое стекло.

Он отворачивается, а потом бросает через плечо:

— Было бы жаль, если бы в городе произошло ещё одно убийство, пока вы здесь. С такими вещами чужакам бывает непросто.

Я едва удерживаю настоящего себя от того, чтобы не прорваться наружу. О, всё станет непросто, это уж точно.

— Берегите себя, шериф, — говорю я.

Я не двигаюсь, пока он не скрывается за углом. Только тогда выпускаю воздух из лёгких — тяжёлый, напряжённый выдох, пропитанный насилием.

Схватив ноутбук, я резко разворачиваюсь и впиваюсь взглядом в единственное, что имеет значение, — в неё.

И у меня стынет кровь. Я замираю.

На экране Рик прижал Серу в подсобке. По её лицу ничего не понять, но тело у неё напряжено, натянуто, пока она склоняется возле него, слишком близко. Я знаю эту позу. Это не покорность, это расчёт.

Я перестаю дышать. Перестаю моргать.

Она двигается — быстро, как ласка, тянется к ботинку. Её нож взмывает вверх. Умница. Но Рик отшвыривает его, а потом просто с размаху бьёт по щеке, и она отлетает на пол.

Весь мир сужается до одного: этого экрана, этого мгновения.

Он её касается. Лапает. Делает ей больно.

И зверь в моей голове срывается с цепи, ревя.

Я вылетаю из фургона раньше, чем дверь успевает захлопнуться. Ничего больше не имеет значения, кроме как добраться до неё.

Несусь через темноту, ботинки хрустят гравием. Ночь резкая, холодная, но я горю изнутри.

Она — моя, и я должен её защитить.

А Рик только что сделал себя моим, чтобы я его сломал.

ГЛАВА 15

СЕРА

Я вцепляюсь пальцами в пропитанную кровью ткань некогда белой хлопковой футболки Джеймса и притягиваю его к себе с жестокостью, созвучной его собственной. Мои ногти впиваются в твёрдые мышцы его груди.

Его глаза, дикие, первобытные, со зрачками, расширенными на весь глаз, впиваются в мои.

Между нами пульсирует необузданная потребность. Потребность заявить свои права, стереть осквернение от рук и члена Рика чем-то гораздо более разрушительным.

Наши рты сталкиваются в сокрушительном поцелуе — сплошные зубы, языки и медный привкус крови. Он стонет мне в рот, низкий, гортанный звук, который вибрирует в моём позвоночнике и оседает глубоко в моей киске, уже мокрой и ноющей.

Моя спина ударяется о холодную кафельную стену рядом с писсуаром. Этот шок резко контрастирует с обжигающим жаром, исходящим от тела Джеймса. Его руки везде: грубые, требовательные, они очерчивают изгибы моей задницы, бёдер, выпуклость груди, всё ещё зажатой под тонкой рабочей рубашкой. Он задирает подол вверх, обнажая живот и рёбра, его мозолистый большой палец задевает синяк, уже расцветающий там, где Рик швырнул меня на пол.

— Моя,— рычит Джеймс мне в губы, и этот собственнический рокот заставляет мои колени подогнуться. — Вся, блядь, моя.

Он не спрашивает. Он берёт, и я с готовностью позволяю ему это. Только ему.

Он

— Бл-ля-я-ядь! — слово вырывается из моего горла, хриплое и отчаянное.

Мои бёдра дёргаются навстречу его руке, требуя большего, сильнее, глубже. Осквернение, страх, беспомощная ярость, которые я чувствовала мгновения назад под грязными руками Рика, сгорают, сменяясь этой брутальной, всепоглощающей нуждой.

Джеймс с одержимостью пожирает глазами выражения, сменяющиеся на моём лице: то, как мои губы приоткрываются в судорожном вдохе, как трепещут веки, пока он неутомимо работает пальцами. Он наблюдает за тем, как я распадаюсь на части, с яростной сосредоточенностью хищника, заявляющего права на добычу.

— Вот так, Молитва, — бормочет Джеймс, его шотландский акцент становится грубым, почти неразличимым. — Дай мне увидеть, как ты кончаешь на моих пальцах. Покажи мне то, что принадлежит мне.

Этот приказ, неприкрытое право собственности в его хриплом голосе, толкают меня через край. Моя киска судорожно сжимается вокруг его пальцев, когда оргазм разрывает меня на части; немой крик застревает в горле. Перед глазами всё белеет, тело неуправляемо содрогается против его тела, удерживаемое лишь его рукой, упёртой мне за спину, и неумолимым давлением его ладони между моих ног.

Этот оргазм — клеймо, уничтожение. Пятна пляшут перед глазами, пока он продолжает сотрясать меня волнами, оставляя дрожащей и тяжело дышащей. Мои пальцы впиваются в его плечи так сильно, что наверняка останутся синяки.

Он не останавливается. Он трахает меня пальцами сквозь отголоски оргазма, продлевая интенсивность до тех пор, пока я не начинаю хныкать от чрезмерной чувствительности. Только тогда он вынимает руку.

Подносит свои пальцы, блестящие от крови и смазки, ко рту и вылизывает их начисто с низким стоном удовлетворения, ни на миг не сводя с меня глаз.

— Охренеть, девочка.

Вид Джеймса, звук, который он издаёт, сама плотская суть происходящего посылает новую вспышку отчаянного жара прямо в мою киску.

— Снимай, — внезапно командует он густым голосом. Он шлёпает меня по бедру — резкий, жалящий удар заставляет меня подпрыгнуть. — Живо снимай эти чёртовы штаны. Сейчас же.

Я вожусь пальцами с пуговицей и ширинкой, неуклюжая из-за не прошедшей дрожи. Он не ждёт: хватает за пояс и одним резким движением сдёргивает штаны и трусики до самых бёдер. Прохладный воздух уборной ударяет по обнажённой коже, заставляя соски мучительно затвердеть под бюстгальтером и рубашкой.

Он разворачивает меня кругом, прижимая мою голую задницу вплотную к твёрдому выступу своего члена, натягивающего джинсы. У него вырывается хриплый стон, когда он трётся об меня. Грубая ткань — изысканная пытка для моей чувствительной плоти. Его руки вцепляются в мои бока, пальцы впиваются глубоко, удерживая меня неподвижно, пока он вколачивается в ложбинку моих ягодиц, а его дыхание, горячее и резкое, обжигает затылок.

— Чувствуешь? — хрипит он. — Вот что ты со мной делаешь, Молитва. Своими сетевыми историями. Своими мыслями об убийстве. Ты превращаешь меня в животное.

Он толкает меня вперёд, нагибая над окровавленной раковиной. Мои ладони шлёпают по мокрой, перепачканной кровью поверхности, пока он пинком раздвигает мои ноги шире. Я слышу скрежет молнии, шорох ткани, а затем толстая, тупая головка его члена подталкивает мой промокший вход. Прежде чем войти, он проводит рукой по окровавленной стене и смазывает свой член. Затем одним мощным толчком он по самую рукоять засаживает в меня.

Воздух вылетает из лёгких.

— Да! — хриплю я.

Он огромный, растягивает меня до невозможного, заполняя целиком. Внезапное брутальное вторжение граничит с болью — восхитительное, желанное жжение, вторящее насилию последних нескольких минут. Он замирает в глубине на мгновение, давая прочувствовать каждый плотный сантиметр, прежде чем выйти почти полностью и снова погрузиться до упора.

Сила его толчков сотрясает всё тело, вбивая мои бёдра в безжалостный край раковины. Звуки, которые мы издаём, кажутся почти непристойными в этой маленькой кафельной комнате: влажный шлепок плоти о плоть, его гортанные стоны, мои собственные сдавленные всхлипы, смешивающиеся со слабым влажным бульканьем из изувеченного тела Рика на полу неподалеку.

Руки Джеймса зажимают мои бёдра, как тиски, направляя этот карающий ритм, удерживая меня открытой для его члена, пока он трахает меня неумолимыми, вбивающими движениями. Кажется, каждый глубокий выпад задевает шейку матки — резкая, яркая вспышка ощущений, стирающая грань между удовольствием и болью.

— Тесная сучка, — кряхтит он натужным голосом. — Так, блядь, промокла для меня. Я знал, что тебе это нужно. Знал, что тебе нужно, чтобы я вытрахал из тебя всю эту боль.

Он прав. Каждый брутальный толчок стирает её. Заменяя беспомощный ужас пятилетней давности и сегодняшней ночи этой первобытной силой, этой общей дикостью.

Я подаюсь назад ему навстречу, отвечая на толчки с такой же яростью, жаждая этой восхитительной ломоты, чувства абсолютной наполненности, абсолютной принадлежности ему. Моя киска крепко сжимает его, выдаивая его толстую, длинную плоть, Трение посылает волны наслаждения, исходящие из самых глубин.

Одна из его рук скользит по моему бедру, пальцы находят мой распухший клитор. Он трёт жёсткими круговыми движениями, это давление кажется почти невыносимым в сочетании с глубоким неумолимым вдалбливанием его члена.

— Кончи ещё раз, — требует он, голос — резкий шёпот у самого уха. Его зубы прикусывают мою мочку. — Кончи на моём члене, Молитва. Покажи мне, что ты моя.

Эта двойная атака — уже слишком. Грубая подушечка его пальца на моём клиторе, густая полнота, растягивающая меня, собственнический рык над ухом. Всё это разбивает меня вдребезги. Мой оргазм взрывается, словно сверхновая звезда, детонирующая внизу живота.

Моя киска зажимает его вторгшуюся плоть в яростных ритмичных спазмах, вырывая хриплый вскрик из горла Джеймса. Я кричу — необузданный, надломленный звук отражается от кафеля, пока моё тело содрогается, прижатое к раковине, а волна за волной интенсивного, почти болезненного наслаждения накрывают меня с головой. За веками взрываются звёзды.

Он продолжает трахать меня сквозь это, его толчки становятся ещё более беспорядочными, более отчаянными. Его хватка на моих бёдрах усиливается до появления синяков, пока он преследует свою собственную разрядку, вонзаясь в мою спазмирующую плоть.

— Ебать! — выдыхает он, голос густой от нужды. — Моя, Молитва. Вся моя.

С последним брутальным толчком, который с силой вжимает меня в окровавленную раковину, Джеймс уходит в меня до самого корня, вынимает

Мы остаёмся так, сцепленные вместе, дрожащие. Единственные звуки — наше тяжёлое дыхание и медленный влажный стук капель из крана в окровавленную раковину.

Сперма Джеймса медленно стекает по ложбинке моих ягодиц и внутренней стороне бёдер. Его руки, всё ещё сжимающие мои бёдра, расслабляются, большие пальцы почти рассеянно поглаживают свежие синяки, которые он оставил. Насилие нашего траха размазало кровь Рика по моим рёбрам, животу и спине там, где футболка Джеймса тёрлась о мою кожу. Медный запах смешивается с мускусным ароматом секса и пота, создавая тёмный и опасный парфюм.

Медленно Джеймс разворачивает меня, его ярко-голубые глаза сканируют моё лицо, тело, впитывая этот беспорядок, отметины и ошеломлённое удовлетворение, которое наверняка написано на мне крупными буквами.

Он выглядит… умиротворённым. Словно шторм, который наконец нашёл свой центр. Он наклоняется, накрывая мои губы поцелуем, который кажется удивительно нежным — контраст с брутальностью мгновений назад. Его язык проникает в мой рот, на этот раз заявляя на меня права мягко, со вкусом крови, меня и его самого.

— В порядке? — шепчет он мне в губы, его голос хриплый, но мягкий.

Я киваю, ещё не в силах облечь мысли в слова. «В порядке» — не те слова. Я чувствую себя разрушенной и воссозданной заново. Обнажённой. Мощной.

Я соскальзываю вниз по нему, ноги дрожат, киска приятно пульсирует, чувствуя себя ноюще пустой. Он подхватывает меня, удерживая в вертикальном положении своим крепким телом, и мы оба опускаемся на кафельный пол.

Мои штаны наполовину сняты и запутались у щиколоток. Его джинсы всё ещё расстёгнуты, член, теперь размякший и блестящий от наших общих соков, обнажён. Синяки уже расцветают на моих бёдрах и рёбрах под мазками крови. Его костяшки пальцев превратились в содранное кровавое месиво. Мы — смесь насилия и разрядки, сидящая среди обломков.

Я перебираюсь к нему на колени, прижимаясь голой кожей к его влажным джинсам и свободно обвивая руками его шею. Адреналин угасает, оставляя после себя странное, пустое спокойствие, прерываемое лишь тупой пульсацией между ног.

Рука Джеймса собственнически покоится на моём бедре, его большой палец описывает ленивые круги на моей коже. Его глаза, больше не дикие, а предельно сосредоточенные, ищут мой взгляд в ярком свете люминесцентных ламп.

Тишина затягивается, пропитанная невысказанным, и её нарушают лишь неглубокие, предсмертные хрипы Рика, доносящиеся с пола неподалеку. Этот звук — напоминание о насилии, которое привело нас к этой точке, — кажется теперь далёким, неважным по сравнению со связью, вибрирующей между нами в этот момент затишья.

Я наклоняю голову, изучая резкие черты лица Джеймса, засыхающую на его челюсти кровь, линию губ. Вопрос, который жёг мне затылок с того самого момента, как на моём крыльце появилась бархатная коробка, наконец всплывает на поверхность.

— Это был ты, верно? — мой голос охрипший, сорванный, но твёрдый. — Рука. Рука Дэвида Фарли.

Его взгляд прикован к моему — непоколебимый, почти вызывающий. Медленно, осознанно он кивает.

— Да.

Этот единственный слог повисает в воздухе между нами, тяжёлый от скрытого смысла. Он не предлагает оправданий. Не пытается смягчить правду. Он просто подтверждает её. Он был тем, кто доставил этот гротескный, прекрасный подарок. Он был тем, кто увидел Дэвида Фарли — лживое, ухмыляющееся алиби Винсента — и решил, что тот заслужил лишиться части себя, в буквальном смысле, за то, что он сделал со мной. За то, что стоял рядом с человеком, который меня сломал.

— Как? — это слово звучит едва слышным шёпотом. — Как ты узнал? О нём? О… обо мне?

Опасная улыбка трогает его губы, и её напряжение передаётся его великолепным глазам.

— Я наблюдал за тобой, Молитва.

Это прозвище посылает неожиданную дрожь по моему позвоночнику.

— Дольше, чем ты думаешь. Я нашёл твои маленькие уголки в даркнете. Прочитал каждое слово, которое ты когда-либо писала о мести, о боли, о том виде правосудия, которое не вершится в судах, — его большой палец перестаёт описывать круги и с силой вдавливается в мою тазовую кость. — Я читал твои порно-рассказы, те самые, на которых ты сейчас делаешь все свои деньги. Вся эта ярость, боль и голод, истекающие на экран под тем же именем пользователя.

У меня перехватывает дыхание. Он читал мои истории? Ту сырую, жестокую эротику, в которую я вкладывала свои самые тёмные фантазии? Те, где правосудие вершится ножами и зубами? Где боль и удовольствие неотличимы? Те, что были забанены на определённых сайтах?

Это чувство сродни тому, как если бы с меня заживо содрали кожу, выставляя напоказ так, как я никогда не ожидала. Он не просто следил за моими физическими перемещениями. Он выслеживал ландшафт моего разума, наносил на карту выжженную землю моей души через мои слова.

— Я видел настоящую тебя, — продолжает он, его голос звучит низко и гулко в этом тесном пространстве. — Девочку, кричащую под маской. Ту, что не была сломлена, а просто… перекована во что-то более острое. Ты выглядела голодной, Молитва. Изголодавшейся по тому, чтобы кто-то увидел тебя. Не жертву. Не ту ложь, которую ты носишь сейчас. А чертовски яростное, прекрасное существо под ней, — его рука скользит вверх по моей спине, пальцы запутываются в волосах на затылке, слегка запрокидывая мою голову, чтобы он мог держать мой взгляд в плену. — И я увиделтебя.По-настоящему увидел. И понял, что должен найти тебя. Должен быть рядом с этим огнём, прежде чем он сожжёт к херам весь мир, чтобы он сначала сжёг меня.

Его слова отзываются в пустотах внутри меня, заполняя их пугающим чувством… узнавания. Он пришёл не для того, чтобы спасти меня. Он пришёл, потому что узнал во мне монстра и захотел встать рядом с ним. Возможно, даже накормить его. Это осознание не пугает, оно освобождает. Тёмная, извращённая форма признания.

Я подаюсь вперёд, сокращая ничтожное расстояние между нами. Мои губы встречаются с его, пробуя на вкус кровь, соль и затянувшуюся горечь насилия. Этот поцелуй — подтверждение, словно печать, принятие тьмы, которую мы оба несём в себе, и опасного причастия, которое мы в ней обрели.

— Ты меня видел, — шепчу ему в губы.

Он кивает, прижимаясь лбом к моему.

— Всегда.

Влажный, захлёбывающийся звук с пола разбивает этот момент. Рик. Мы

Он лежит точно там, где Джеймс его оставил, — обмякший у стены рядом с дверью. Его лицо превратилось в распухшее багрово-синее месиво: один глаз полностью заплыл, второй — лишь узкая щёлка тусклой белизны. Кровь, тёмная и уже густеющая, покрывает его подбородок, шею, перед грязной рабочей рубашки и растекается по полу вокруг нас.

Его грудь… Его грудь больше не движется.

Тихий влажный хрип, который мы слышали ещё мгновение назад, стих. Тишина, пришедшая ему на смену, абсолютна.

Давящая.

Рука Джеймса крепче сжимает моё бедро. Он отстраняется от меня, двигаясь с внезапной, сосредоточенной энергией. Опускается на колени рядом с распростёртым телом Рика, совершенно не заботясь о том, что его член всё ещё наружу.

Он прижимает два пальца к шее Рика сбоку и держит их там долгое мгновение, лицо у него остаётся непроницаемым. Потом поднимает безвольное запястье Рика, нащупывая пульс. Отпускает руку, и та с тошнотворно безжизненным шлепком падает на мокрый кафель.

Он поднимает на меня взгляд, и его голубые глаза широко распахнуты от восторга.

— Пульса нет.

Эти слова повисают в воздухе.

Я смотрю вниз, на изуродованное лицо Рика, на вялый рот, на невидящие глаза. Во мне оседает странное спокойствие — холоднее и яснее, чем то, что остаётся после секса.

— Он мёртв, — слова слетают с губ легко, почти беспечно. В груди поднимается маленький, отстранённый пузырёк веселья. — Упс.

Джеймс поднимается на ноги, не сводя с меня взгляда. Проводит рукой по влажным от пота волосам, оставляя на них разводы разбавленной крови.

— Бля, — бормочет он, и под этим словом чувствуется низкое напряжение. — Надо от него избавиться. Быстро. Пока никто не начал искать.

Реальность убийства, даже оправданного, требует практического ответа. Он смотрит на меня, ждёт, возможно, ожидая паники или хотя бы спешки.

Вместо этого я поднимаюсь и прислоняюсь к залитой кровью раковине. Ноги у меня всё ещё обнажены, между бёдер начинает холодить и зудеть остывающий след Джеймса. Мой взгляд падает на большую чугунную сливную решётку в центре пола. Старая, с ржавчиной по краям. Обычная деталь водостока, рассчитанная на то, чтобы справляться с проливами, протечками… и другими жидкостями.

Я указываю на слив, палец у меня не дрожит.

— Мы просто разберёмся с ним здесь, — говорю спокойно, почти буднично, словно предлагаю, откуда заказать еду навынос. — Разделаем его по кускам и спустим в слив. Легко.

И когда Джеймс улыбается мне как безбожнице, я улыбаюсь в ответ как та, которой никогда не требовалось спасение.

ГЛАВА 16

ДЖЕЙМС

Она хочет первым делом отрезать ему хер.

Эта мысль ударяет по мне, словно искра по старому бензину. Моя Молитва, с голыми ногами и перепачканная кровью, смотрит сверху вниз на Рика, и в ней нет ни страха, ни отвращения. Только холодный расчёт, будто она приценивается к куску мяса в мясной лавке.

— Он трогал меня им, — её голос плоский, как мёртвая дорога. — Он не имеет права оставить его себе.

Айе. Это моя девочка. Мой член дёргается, ноя и снова наполовину вставая, натягивая ширинку даже после всего этого секса, крови и насилия. Господи, она идеальна. Моё сердце стучит — яростно и гордо. Вот это и есть поклонение.

— Инструменты в моём фургоне, — бормочу я, грубо, как наждачка. — Мне понадобится пила для костей.

— Я запру входную дверь магазина, переверну табличку на «Закрыто» и достану отбеливатель из шкафа, — кивает она, без лишней суеты, уже собираясь за тем, что ей нужно.

Спокойная, как ни в чём не бывало, будто мы просто затеяли генеральную уборку, а не собираемся разделать её дерьмового босса.

Она уходит, и я ловлю взглядом покачивание её бёдер, сексуальную задницу, её истинное совершенство. Затем остаюсь только я и труп Рика. Ярость, что горела во мне белым пламенем, теперь остывает, превращаясь в нечто более холодное и острое. Это называется «цель».

Это не просто избавление от тела. Это ритуал. Послание. Наше причастие, да.

Когда я выхожу в прохладную ночь, а запах крови всё ещё цепляется за мои ноздри, мой фургон кажется тенью на краю стоянки. Распахиваю задние двери, мои инструменты висят ровными рядами между компьютерными мониторами: ключи, ломы, наборы головок. Но под фальшполом лежит мой особый набор. Мешки для мусора, брезент, перчатки и пила для костей.

Я достаю её — цельная сталь, лезвие острое, как «глазговская улыбка»9. Провожу большим пальцем по рукоятке, чувствую вес, скрытое в ней обещание. Да, это ключ от тёмных дверей. Кажется правильным, словно талисман. У меня и этой пилы богатая общая история.

Внутри Молитва запирает за мной дверь, она уже вытащила ведро и отбеливатель. Эта крошечная, острая улыбка украшает её губы — такая улыбка говорит, что в этом беспорядке она чувствует себя как дома. От этой улыбки моя кровь закипает.

— Так, — мой голос эхом отражается от кафеля в ванной, — давай его расчленим и сделаем так, чтобы остатки пролезли в тот слив.

Мы расстилаем брезент —хрусть, хрусть— затем перекатываем на него тело. Руки Рика болтаются, как лопнувшая сосиска, лицо сплющено, но Молитва и глазом не ведёт. Её взгляд застывший, сосредоточенный. Да, она уже была здесь раньше — если не руками, то в своих мыслях.

Перчатки надеты — плотные, чёрные, до самых локтей. Я бросаю пару ей, и она натягивает их, утопая в них. Что-то в этих крошечных ручках, в снаряжении для убийства, заводит меня ещё сильнее. Моя маленькая кровавая Королева.

— Молитва, — рокочу я, — ты уверена, что хочешь видеть эту часть? Это… грязно. Я могу сделать всё сам, если ты…

— Если ты попытаешься отослать меня, — говорит она мягко, но опасно, — я сама возьму пилу и начну с тебя.

Я не могу сдержаться и смех вырывается наружу, низкий и грубый. Это не угроза. Это клятва. Моя девочка, равная мне, пропитанная кровью и дерзостью. Она — тёмное зеркало, отражающее каждый извращённый порыв, которым я обладаю. Богом клянусь, я бы женился на ней в этом сортире прямо сейчас.

— Айе. Принято.

Я опускаюсь на колени у бёдер Рика, Молитва — напротив, её руки в перчатках наготове. Я стягиваю его джинсы, и его хуй вываливается наружу, бледный и жалкий, в нём не осталось никакой силы.

— Чистый срез, — говорю я. — Потом яйца. Клади их в отдельный мешок, запомни.

Она кивает, без проблем. Её дыхание

Я приставляю зубья пилы к корню его хера — холодная сталь к мёртвой плоти, отвожу назад, толкаю вперёд. Звук непристойный, влажный, скрежещущий, кожа о металл. Кровь бьёт ключом, густая и тёмная, быстро скапливаясь в лужу. Вонь стоит дикая: медь, пот и что-то кислое под этим.

Молитва не вздрагивает. Мелкая капля крови брызгает ей на щеку, прямо под глазом. Она просто моргает, и всё.

Я работаю пилой, туда-сюда, вибрация отдаётся в мои руки. С лёгким хрустом и рывком его жалкий член отделяется. Я поднимаю этот кусок — до сих пор тёплый, обмякший в моей перчатке, и бросаю в мешок, который держит раскрытым Сера.

— Теперь яйца, — хриплю я, пристраивая пилу под мошонку.

Снова хруст, снова кровь, снова вонь. Яйца выходят легко, как маленькие яички. В мешок. Готово.

Я вскидываю взгляд. Щёки Серы раскраснелись, глаза расширены, зрачки огромные, как блюдца. Её штырит, и да, меня тоже — от кайфа контроля, от этого драйва, когда кромсаешь угрозу на куски, видя её рядом с собой.

— Дальше руки, — говорю, меняя положение.

Пила вгрызается глубоко, с визгом проходя сквозь мышцы и сухожилия, а затем —хрусть— сквозь плечо. Кровь брызжет, пропитывая брезент. Сера держит мешки, помогает мне перекатывать тяжёлого ублюдка, ни разу не дрогнув.

Затем ноги, через бедро. Скрежет стали о кость заставляет мои зубы ныть. Нога отделяется с влажным разрывом. Конечности упакованы, запечатаны. Мы работаем быстро, эффективно, словно проделывали это дюжину раз.

Я-то проделывал, но никогда — с напарницей.

Теперь остались только торс и голова. Кровь густо застаивается, воздух тяжёл от смерти.

— Голова напоследок, — бормочу, тяжело дыша.

Пила впивается в шею, продираясь сквозь кожу, мышцы, затем позвоночник. Я наваливаюсь всем весом, пот щиплет глаза, пока с финальным, раздробляющим хрустом голова не отделяется.

Я поднимаю её за сальные волосы Рика. Молитва широко держит мешок, и я бросаю башку внутрь. Готово.

Выпрямившись, мы смотрим на мешки — конечности, член, голова — всё аккуратно и прибрано, затем упаковываем и торс.

Грудь Серы вздымается, всё её лицо и одежда спереди забрызганы кровью, глаза дикие и живые. Она то и дело бросает на меня взгляды, голодные и жаждущие.

Я не думаю, я просто действую. Всё ещё сжимая пилу, я хватаю её за затылок, притягиваю к себе и обрушиваюсь своим ртом на её губы.

Поцелуй дикий, сплошные зубы, языки и кровь, со вкусом железа и спермы. Она вцепляется в мою рубашку, притягивая вплотную, её язык яростный и горячий. Пила с грохотом падает, забытая.

Я прижимаю её к залитому кровью кафелю стены, моё колено между её бёдер. Мой член ноет, натянутый до предела.

Прерываю поцелуй, дыхание сорвано. Её губы распухли, измазаны в крови. Я бы хотел, чтобы это была её кровь, но сейчас это не важно.

— Нужна мне, — рычу я. — Сейчас.

— Да, — ахает она, потираясь о моё бедро. — Выеби меня основательно.

Я вожусь с джинсами, мои перчатки слишком скользкие от крови. Наконец я срываю их и стягиваю джинсы ровно настолько, насколько нужно. Член вырывается на свободу — толстый, подтекающий и снова отчаянно жаждущий.

Она хватает мой хер своей окровавленной рукой в перчатке, и от трения грубой резины я стону.

— Господи, девочка.

Она проводит по мне раз, другой, смазывая мой член кровью мертвеца. Она закидывает ногу вверх, и я хватаю её за задницу, вздёргиваю на себя, и её ноги обхватывают мою талию. Я вхожу в неё, резко и мощно.

Она вскрикивает, её голова закидывается назад, а киска крепко сжимает меня. Она кончает мгновенно, содрогаясь, выдаивая меня. Её жар, запах крови и секса… Ебать, это сводит с ума.

Я держу её прижатой, засадив до самого конца, наблюдая, как её лицо искажается от удовольствия, как кровь заливает её щёки и подбородок, а рот застыл в беззвучном крике. Самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Затем я начинаю двигаться — жёстко, быстро и неумолимо, трахая её у стены. Шлепки кожи о кожу разлетаются эхом. Я сжимаю её ягодицы, она обвивает руками мою шею, впиваясь ногтями мне в кожу головы.

— Сильнее! — требует она. — Не останавливайся!

Я отдаю ей всё, каждый толчок — как обещание, как проклятие, как молитву. Её крики становятся всё выше, пизда сжимает меня так сильно, что я почти вижу Бога.

— Вот так, Молитва, — хриплю я. — Принимай. Всё до капли. Ты этого хотела. Ты это заслужила.

Она снова кончает, крик вырывается на волю. Её киска зажимает меня, затягивая на дно. Я не могу сдержаться. Я рычу, вбиваюсь глубоко, быстро выхожу и изливаюсь волна за волной, мои колени дрожат.

Мы остаёмся так, сцепленные вместе, тяжело дыша; кровь, пот и сперма — всё перемешалось. Мешки с частями тела лежат рядом, пила блестит на кафеле.

Медленно я опускаю её на ноги. Она проседает, затем выпрямляется, голубые глаза встречаются с моими. Дикая улыбка кривит её губы. Я смеюсь, не могу сдержаться. Смех вырывается наружу, безумный и свободный. Она тоже смеётся — резко и звонко, как бьющееся стекло.

Мы стоим там, покрытые кровью, в руинах, прижавшись друг к другу, и смеёмся как маньяки посреди нашей собственной бойни.

Такая вот любовная песня, а?

ГЛАВА 17

СЕРА

Утренний свет просачивается в окно спальни, окрашивая внутреннюю сторону моих век тёплым оранжевым. Я просыпаюсь медленно, смакуя сладкую ломоту между ног и болезненность в мышцах, которыми редко пользуюсь. Моё тело ощущается использованным, отмеченным, присвоенным — самым правильным из возможных способов.

Я потягиваюсь, морщась от тянущей боли в пояснице, и улыбаюсь потолку.

Потолку, по которому теперь тянется дорожка новых кровавых следов.

Я замираю на середине потягивания, дыхание у меня перехватывает. Следы начинаются у дальней стены, поднимаются с пола и, вопреки гравитации, уверенно шагают по белой штукатурке над головой. Идеальные ржаво-бурые отпечатки ступней. Маленькие, женские — совсем как мои.

Что бы ни ходило по этим стенам по ночам, что бы ни оставляло эти багровые послания, оно пытается мне что-то сказать. Но что?

— Теперь я слушаю, — шепчу в пустую комнату.

В ванной вода течёт уже чистая, я приняла душ сразу, как вернулась домой ранним утром. Кровь из волос, из-под ногтей, из складок кожи стекала в слив. Но даже сейчас, во время моего второго душа, под ногтем большого пальца правой

Если меня и должно воротить от того, что я трахалась в чьей-то крови, то этого не происходит. Это было горячо, грешно и стало ещё одним «пошёл ты» в адрес Рика, пока он там умирал. К тому же многие болезни, передающиеся через кровь, погибают при соприкосновении с воздухом почти мгновенно. А те, что не погибли… Что ж, мне всё равно нужно было обновить рецепт на противозачаточные, так что заодно можно и сдать анализы.

Пар окутывает меня, пока я вытираюсь полотенцем и стираю конденсат с зеркала, чтобы разглядеть своё отражение. На бедре темнеет синяк идеальной формы — отпечаток большого пальца Джеймса. Ещё один — на плече. Губы до сих пор слегка припухшие. Я выгляжу… иначе. Дело не только в следах. Что-то изменилось в моих глазах. Что-то успокоившееся. Сосредоточенное.

Джеймс забрал с собой в фургоне мусорные мешки, чтобы избавиться от них — не в «мерзотном контейнере», или мусорном баке, как я в конце концов перевела это выражение, а в больших водоёмах. Поскольку в Уичито, штат Канзас, с такими не особенно густо, он предложил съездить подальше. Я не спрашивала куда. Некоторые вещи лучше не знать.

Мерзотные контейнеры, по его словам, теперь отпадают из-за недавнего всплеска контента от любителей рыться в мусоре.

Если бы я знала, что могла бы зарабатывать на жизнь, снимая, как роюсь в мусорных баках, и при этом рубить бешеные деньги на YouTube и TikTok, я бы серьёзно пересмотрела решение получать степень магистра по библиотечному делу.

Много пользы от этой степени мне сейчас.

После суда, после вердикта «невиновен», директор библиотеки, где я работала, — тоже мужчина, — видимо, решил, что однажды я так же «ложно» обвиню и его, поэтому быстро нашёл предлог, чтобы меня уволить.

— Сокращение бюджета,— сказал он, и это была такая несусветная хрень, потому что я собственными глазами видела бюджетные отчёты.

Так чтоонне только уничтожил моё тело, моё сердце, моё доверие, мою душу — он ещё и разрушил мой заработок, мою страсть, мою репутацию и саму мою способность жить.

Всё…исчезло.

Вот почему я ушла в написание и публикацию порно — чтобы выжить и планировать свою месть в тёмных стенах собственного дома.

Я натягиваю свежую форменную рубашку с заправки, и уродливая полиэстеровая ткань неприятно трётся о кожу. У туалетного столика я наношу помаду. Кроваво-красную, разумеется, как боевую раскраску.

В голове у меня снова проигрывается звук, с которым череп Рика отделился от позвоночника, — влажный, окончательный хруст, который должен был бы меня тревожить, но не тревожит. Вместо этого в груди поднимается тёмная радость. Больше никакого Рика. Больше никаких блуждающих рук, никаких похотливых взглядов, никаких «случайных» касаний до моей задницы, когда я раскладываю товар по полкам.

Теперь заправка моя.

И всё же я прячу нож в ботинок.На всякий случай.

Смена проходит так тихо. Обычно к этому времени Рик уже был бы здесь, тявкал бы и действовал мне на нервы. Отсутствие его дешёвого одеколона — как свежий воздух после бури. Я тихо мурлычу себе под нос, расставляя стаканчики у кофейной стойки, и время от времени поглядываю на дверь туалета.

Чисто и безупречно, ни пятнышка крови, ни осколка кости. Мы с Джеймсом поработали основательно. Возбуждённые и ещё сильнее заводящиеся от того, что играли и трахались в крови Рика, но тщательно.

Джеймс трахал меня с кровью Рика на члене, и все тёмные части меня вспыхнули, как рождественская ёлка. Я должна была догадаться, что убийство меня заведёт. Я совсем как персонажи из моих книг.

Поздно днём в магазине звонит телефон, и я поднимаю трубку, придавая голосу профессионально-любезное звучание.

— «Gas N’ Go». С вами Сера.

— Где, блядь, Рик? — голос на другом конце жёсткий, раздражённый.

Мистер Демпси, региональный менеджер. До этого я разговаривала с ним всего один раз, и впечатления он на меня не произвёл.

— Я всё утро звоню ему на мобильный, — продолжает он. — У нас должны быть готовы отчёты по инвентаризации, и дистрибьютор пива ждёт подписи.

— Я сегодня его не видела, сэр, — говорю, впуская в голос ровно столько растерянности, сколько нужно. — Подумала, что он просто опаздывает.

— Бесполезный кусок дерьма, — выплёвывает Демпси. — Это уже третий раз за месяц, когда он просто пропадает. Клянусь Богом, я уволю его бесполезную задницу.

Я издаю сочувственный звук, пряча улыбку, хотя он всё равно меня не видит.

— Очень жаль. Уверена, он объявится.

— Ну, пока он не соизволит показать свою рожу, за главную остаёшься ты. Поняла? Мне нужны эти цифры по инвентаризации к семи вечера, и кто-то должен разобраться с поставщиком, когда он придёт.

Я колеблюсь для драматического эффекта.

— Я? Но у меня нет никакой управленческой подготовки…

— Ты работаешь там уже сколько, две недели? Ты знаешь, где лежат эти грёбаные бумаги. Просто сделай это, ладно? Считай, это пробный запуск. Рик в последнее время и так сдаёт, а у тебя, похоже, голова на плечах есть.

Я сдерживаю смешок, даже когда эта возможность свисает передо мной, как спелый плод.

Я тянусь за ней, тщательно вымеряя голос.

— Что ж, если вы уверены… я попробую.

— Хорошо. Ключи от кабинета в ящике кассы. Позвони мне, когда будут эти цифры.

Связь обрывается. Я медленно кладу трубку на место, смакуя этот момент. Из пепла расчленённого трупа Рика восстаёт повышение. Поэтическая справедливость в лучшем виде.

Остаток дня проходит в тумане обыденных дел, возвышенных моей новой властью. Я помогаю покупателям, раскладываю товар по полкам и провожу час в крошечном кабинете Рика, разбирая завалы бумаг, которые он после себя оставил. Поставщик пива приходит и уходит, явно с облегчением оттого, что ему приходится иметь дело с кем-то, кто не пребывает в вечном хаосе. Я расписываюсь за поставку лёгким росчерком, наслаждаясь тяжестью ручки в своей руке.

Власть, даже такая маленькая и замызганная, сладка на вкус.

Во время вечернего затишья я достаю телефон и ищу поблизости площадки для выгула собак. Сохраняю адреса в телефоне, и по мне пробегает лёгкое возбуждение. Пора немного поддатьемужару маленьким подарком, только не в духе отрубленной руки. Может, позже. И уж точно не отрезанной собачьей частью, фу. Я люблю собак — настолько, что когда-то даже подумывала о ветеринарной школе, — но в итоге запах книг решил моё будущее

И всё же собачьи мордашки в результатах поиска Google заставляют меня улыбнуться.

Колокольчик над дверью звякает, и я поднимаю взгляд, убирая телефон. Покупателю-мужчине нужна помощь — он ищет туалет. Я указываю ему нужное направление, и моя улыбка становится зубастой. Разумеется, я не упоминаю, что меньше суток назад на этом самом полу расчленяли мудилу.

Ближе к полуночи я начинаю закрывать магазин, выполняя каждое действие с тщательной аккуратностью. Теперь это моя территория. Моя идеальная маленькая сцена для следующего акта моей мести.

Запираю входную дверь и переворачиваю табличку на «Закрыто». Ключи приятно звенят у меня в руке, пока я совершаю последний обход. Мои ключи, моя ответственность. Я провожу пальцами вдоль полок, поправляя товары, которые и без того стоят ровно, как Королева, обозревающая своё новое королевство.

Не сказать, что это великое королевство — с его флуоресцентными лампами, линолеумными полами и вечным запахом хот-догов, крутящихся на подогреве. Но оно моё. Опора. Ещё один шаг ближе кнему.

Я в последний раз проверяю туалет. Ни намёка на насилие, которое здесь произошло. Ни следа последних минут Рика. Только резкий запах промышленного чистящего средства и блеск свежевымытого кафеля.

Выключаю свет и иду к выходу, запирая дверь за собой. Ночной воздух холодит кожу, пока я иду к машине, сжимая ключи в кулаке. Теперь, помимо моего заколоченного подвала, у меня есть ключи ещё от одного места преступления.

Прогресс.

ГЛАВА 18

СЕРА

Потолок снова кровоточит.

Следов стало больше, и на этот раз они гуще. Злее. Они не просто пересекают штукатурку над моей кроватью — они размазаны, словно тот, кто их оставил, споткнулся. Теперь след начинается у окна, проходит через середину потолка, по диагонали спускается по стене рядом с дверью моей спальни и тянется в коридор.

Куда-то меня ведёт?

Я лежу неподвижно и смотрю, как ранний серый свет просачивается сквозь грязь на окне и цепляет ржаво-бурые следы. Они похожи на старые грехи, на пятна, которыеоноставил внутри меня.

Я вдыхаю пыль и неподвижность старого дома. Он вместе со мной затаивает дыхание, выжидая.

«Не надо».

Слова не произнесены вслух. Это перепад давления в комнате, внезапный холодок на затылке, от которого мелкие волоски встают дыбом. Теневой Папочка. Его неодобрение — вещь физическая, холодная и сырая, как прижатый к коже камень из подвала. Оно обвивается вокруг моих лодыжек, как туман.

— И тебе доброго утра, — бормочу я.

Я чуть подтягиваю ноги, и он нехотя их отпускает.

Половицы стонут под босыми ступнями, как старые кости. Я игнорирую холод, липнущий к ногам, и иду в коридор. Здесь следы видны лучше. Смазанные, да, но целенаправленные. Они ведут прямо вниз по лестнице на первый этаж.

Я иду за ними и останавливаюсь там, где заканчиваются следы, — перед побитой дверью в подвал. Той самой, которую я избегала с самого переезда. Той самой, что заколочена досками, перекошенными от времени и сырости.

Опускаюсь на колени и провожу пальцем по одному размазанному отпечатку. На ощупь он шершавый, зернистый, как засохшая глина, смешанная с… чем-то ещё. Железо. Я подношу палец к носу. Запах слабый, погребённый под десятилетиями пыли и плесени, но он есть. Старые монеты. Старая кровь. Кто бы ни бродил по моему дому по ночам, он оставляет послания, написанные красными чернилами.

«Спустись в подвал»,— гласит это послание.Спустись поиграть со мной во тьме.

Присутствие Теневого Папочки усиливается, заполняя коридор и сгущая в нём тьму. Воздух тяжелеет, отдавая мокрой землёй и резкой ноткой древесного дыма, которая всегда к нему липнет.

«Осторожно. Сера».Невысказанные слова вибрируют в тишине.

Я прислоняюсь лбом к холодному шершавому дереву двери в подвал. Доски ощущаются как тюремные решётки. За ними тишина не пуста. Это затаённое дыхание. Ждущая пасть.

— Кто там внизу? — шепчу я, и моё дыхание белёсым призраком проступает во вдруг ставшем ледяным воздухе. — Мне нужно знать.

Я поворачиваю ручку. Она тугая, годами не тронутая, и протестующе скрипит. Гвозди, удерживающие доски, визжат, когда я тяну, налегая всем весом на неподатливое дерево. Одна доска трескается у верхней петли и проседает внутрь.

Из щели вырывается струя воздуха — густая, влажная, сладковато-гнилостная, пахнущая грибами, разложением и чем-то глубоко неправильным. Она сворачивается у меня в лёгких, на вкус как испорченный фрукт, забытый в склепе.

«Сера»,— голос Теневого Папочки теперь царапает мне разум, настойчивый, окрашенный чем-то похожим на панику.«Осторожно».

Тени корчатся на краю моего зрения, щупальца тьмы тянутся к моим рукам, пытаясь обвиться и оттащить меня от двери. На коже они ощущаются как холодный шёлк, настойчивый, когда скользят вверх по моим шортам, лаская и дразня мою киску.

Он может трогать меня сколько угодно, но удержать не может. Отвлечь тоже не может, не тогда, когда я настроилась.

— Любопытство убило не кошку, — бормочу я, сильнее наваливаясь на дверь. Ещё одна доска поддаётся с сухим треском. — А раздражение. Оставь меня ненадолго в покое, Папочка. Через минуту я тебя трахну.

Я распахиваю дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Тьма за ней абсолютная, густая, как бархат. Запах усиливается, обволакивает меня — приторный, гнилостный. Он липнет к задней стенке горла.

Я бегом возвращаюсь наверх за телефоном, включаю фонарик и снова спускаюсь к подвалу. Луч режет черноту, освещая крутые узкие деревянные ступени, уходящие в небытие. В жёстком свете кружатся пылинки. Следы ступней и здесь тоже есть — резкие, явные на потёртом, некрашеном дереве.

Они ведут вниз, вниз, вниз.

Я ставлю ботинок на первую ступеньку, и она стонет, как умирающее существо. Вторая отвечает более высоким скрипом. С каждым шагом вниз воздух становится холоднее, сырость просачивается сквозь тонкую ночную рубашку.

Тишина больше не тишина. Это низкий гул, звук огромной пустоты, прорезаемый только бешеным стуком моего собственного сердца о рёбра.

Холодное присутствие Теневого Папочки давит мне в грудь, ледяной стеной ужаса пытаясь вытолкнуть меня обратно вверх по лестнице. Будто я бреду сквозь ледяную смолу.

— Отстань, — шиплю, вцепившись в занозистые перила. — Я иду.

«ОСТОРОЖНО»,— кричит он, и вся сила его голоса отдаётся внутри моего черепа.

Голос у него звучит натянуто, будто по краям уже рвётся.

Луч фонарика слегка дрожит, когда я делаю ещё один шаг вниз. Следы будто слабо светятся в бликах телефона, уводя меня всё глубже в чрево дома. Туда, где хоронят вещи.

На середине лестницы запах железа и глины становится сильнее. Под ним густеет та сладковатая,

Подвал оказывается больше, чем я ожидала. Просторный, с низким потолком, кирпичные стены сочатся тёмными подтёками. Паутина ветхим кружевом свисает с открытых балок. По углам громоздится старая мебель, укрытая пыльными простынями. Пол земляной, неровный и сырой. Следы здесь исчезают, проглоченные грязью.

Но луч выхватывает что-то ещё. Тени? Движение?

Нет. Цвет.

В дальнем углу, дальше всего от лестницы, наполовину скрытое за ржавым железным котлом, нависшим, как спящее чудовище… я различаю что-то бледное, что-то болезненно-восковое, жёлтое в резком свете.

Руки,— понимаю я, сложенные в молитве.

И тогда меня накрывает запах — теперь это уже не просто гниль. Это вонь испорченного мяса, оставленного в тепле, смешанная с приторной сладостью испортившихся духов. Она обволакивает язык, густая и тошнотворная. Желчь обжигает заднюю стенку горла. Я с трудом сглатываю, и этот звук кажется неестественно громким в удушающей тишине.

Холодное присутствие моего Теневого Папочки взмывает новой волной. Теперь это уже не просто давление. Это объятие, смыкающееся вокруг меня со спины и спереди. Тени вскипают прямо из пола — густые, маслянистые — и обвиваются вокруг моих ног, талии, груди, пытаясь прижать мне руки, буквально утащить меня назад. Они холоднее льда, плотные и упорные. Его тревога теперь как оголённый провод, искрящий по моим нервам.

Тени сжимаются крепче, отдёргивая меня на шаг назад. Мои босые ступни скребут по земле, но я упираюсь, подаваясь навстречу сопротивлению.

Тени извиваются, протестуя, но я всё равно иду вперёд. Тяжёлый шаг за тяжёлым шагом, волоча за собой цепляющуюся тьму Папочки. Запах теперь словно живой, он заползает мне в ноздри, в поры. Глаза слезятся, размывая резкий луч фонарика.

За руками в полумраке проступает силуэт женщины. Она стоит на коленях, аккуратно поджав под себя ноги, у сырой кирпичной стены, на куче заплесневелых мешков. На ней простое хлопковое платье, когда-то бледно-голубое, теперь почти почерневшее от земли и крови. Волосы, возможно, когда-то были светлыми, но теперь свисают тусклыми спутанными прядями, наполовину закрывая лицо.

Но взгляд у меня удерживают именно руки — сцепленные вокруг чего-то похожего на мёртвую, обгоревшую розу. Руки у неё маленькие, тонкие. А ногти…

Каждый накрашен яростно-красным, кричащим лаком. Леденцово-красным, таким, какой продаётся в дешёвых аптеках или на заправках. Он наложен густо, затёк в кутикулы, и выглядит резко, непристойно на фоне восковой, мёртвой плоти. На большом и указательном пальцах правой руки лак чуть сколот, будто она пыталась что-то царапать.

Или кого-то.

Я заставляю луч подняться выше, веду им по линии её руки, по испачканной ткани платья, к шее. Горло кольцом опоясывают бледные тёмные синяки, словно гротескное ожерелье. Ещё более слабые следы обхватывают тонкие запястья. Никаких зияющих ран. Никакого открытого насилия, выплеснутого прямо в эту сцену. Только синяки, поза и непристойно-красный лак на ногтях.

Она здесь не так давно. Недели, может быть, но не месяцы. Разложение уже зашло далеко, кожа сходит, вздутие искажает черты, но сырой прохладный воздух подвала, должно быть, замедлил его.

А над её головой — красный отпечаток ладони, слишком большой, чтобы принадлежать ей.

Алый Палач.Это должен быть он.

Однажды по дороге на работу это имя прогремело из радио. Сообщили, что нашли ещё одну жертву. И вот теперь ещё одну жертву нашла я.

Это осознание не похоже на шок. Это словно ледоруб, вогнанный прямо в основание моего черепа. Я слишком зациклилась нанём.У каждой тени был его силуэт. Каждая угроза проходила через призму той мести, которую мне нужно вырезать из его костей.

Алый Палач был просто фоновым шумом. Местной страшилкой. Проблемой детектива Эдди Кроу и его прекрасных, измученных глаз.

Неправда. Чудовищная неправда.

Алый Палач — не фоновый шум. Он главное представление, разыгрывающееся прямо в моём грёбаном подвале. Он не просто кружил вокруг Уичито. Он был внутри моих стен ещё до того, как они по-настоящему стали моими, а значит, он знает планировку этого дома. Он принёс сюда свой арт-проект. Осквернил это место. Сделал его частью своей сцены.

А призрак? Тот, что оставлял следы? Жертва Алого Палача? Она хотела, чтобы я нашла её и помогла ей обрести покой?

Я смотрю на мёртвую девушку и на её кричаще-яркие ногти. На слабое, почти безмятежное выражение, застывшее на её разлагающемся лице.

Холодный, жёсткий узел ярости в моём животе, обычно предназначенный только длянего,смещается. Расширяется. Появляется новая цель, выкрашенная в кричащий красный лак. Угроза теперь — не толькоегонедосягаемая власть. Это ещё и вот это. Это сокровенное осквернение моего дома ещё до того, как он стал моим, и вместе с тем — необходимость отомстить за эту незнакомку в моём подвале. Она этого не заслужила. Никто не заслуживает.

Я делаю шаг ближе, игнорируя теневые путы Папочки, игнорируя вонь, грозящую меня захлестнуть. Направляю луч на её лицо, на грязные волосы, на синяки. Она выглядит молодой. Слишком молодой. Должно быть, ей было так страшно.

Я приседаю на корточки, и мои колени вдавливаются в холодную, сырую землю рядом с ней. Тени Папочки извиваются вокруг меня плащом холодного ужаса. Я протягиваю руку, чтобы убрать прядь волос, прилипшую к её щеке. Мои пальцы замирают в нескольких сантиметрах от её восковой кожи, пока она смотрит в пустоту.

— Похоже, мне придётся вызвать копов, — мой голос звучит ровно, глухо, слегка отдаваясь эхом в сыром подвале.

Эти слова повисают в гнилостном воздухе. Вызвать копов. Впустить закон. Впуститьего.

Недосягаемого шерифа Винсента Хэрроу. Архитектора моего краха.

Если Винсент придёт, он выиграет уже тем, что войдёт в мою входную дверь, увидит меня уязвимой, получит власть решать, что будет дальше. Он будет контролировать весь рассказ. Вывернет всё по-своему.

Он начнёт задавать вопросы.

Но если не вызвать полицию? Оставить её здесь? Позволить гнили ещё глубже впитаться в фундамент этого и без того проклятого дома?

Нет.

Тени Папочки судорожно сжимаются вокруг меня, холоднее могилы.

Я поднимаюсь на ноги, и тени сопротивляются, а потом спадают, как холодная вода. Экран телефона ярко светится в давящей мгле, и мой большой палец зависает над клавиатурой.Девять… один…

Каждая цифра ощущается как удар молота по крышке гроба, в котором покоится моя безопасность. Но безопасность никогда не была целью. Целью были власть. Контроль. Месть.

Пусть увидит меня стоящей над трупом в собственном подвале, холодной, как мрамор. Пусть увидит, что я больше не вздрагиваю. Уже нет. Даже из-за этого. Даже не зная меня

Она одичала.

Она ждёт.

Я нажимаю последнюю цифру. Гудки эхом расходятся в сырой, гнилой тишине — маленький электронный похоронный звон. Игра только что изменилась. Игровое поле только что стало ещё кровавее.

Но на этот раз я буду Королевой, а не пешкой.

ГЛАВА 19

ЭДДИ

Алый Палач превратил отдел в кормёжку в зоопарке.

Всем хочется урвать себе кусок. Детективам, которые обычно занимаются кражами имущества. Лаборантам, что обычно обрабатывают образцы крови по делам о вождении в нетрезвом виде. Даже дежурному сержанту, который уже пятнадцать лет не вставал со своего стула. Все они кучкуются вокруг доски.

Я держусь в стороне, потягивая кофе, который на вкус как моторное масло. Серьёзно, неужели теперь так трудно раздобыть нормальную чашку кофе?

Жертва из подвала Серы Вэйл — Мелисса Холлоуэй, двадцать шесть лет, числится пропавшей уже три недели — улыбается с фотографии. Её рука чуть приподнята, словно она машет привет тому мужчине, который в итоге её убьёт и накрасит ей ногти кроваво-красным.

Я никак не могу перестать думать о том, как Сера выглядела, стоя над трупом в своём подвале. Не шокированной. Не в ужасе. Даже не потрясённой. Просто… может быть, слегка раздражённой. Словно обнаружить мёртвую женщину было неудобством, а не травмой.

Я видел, как взрослые мужчины — закалённые копы с двадцатью годами службы — плакали над телами незнакомцев. А она даже глазом не моргнула. И это о чём-то говорит.

Это значит, что либо она видела кое-что похуже, либо делала кое-что похуже.

— Кроу!

Голос шерифа Винсента прорезает гул участка. Он стоит в коридоре у своего кабинета, и лицо у него мрачнее грозовой тучи. Когда наши взгляды встречаются, он дёргает головой — ясный приказ, означающий:К ноге, мальчик.

Я иду за ним в кабинет. Он закрывает дверь с большей силой, чем нужно, жалюзи дребезжат о стекло, потом он наклоняется за стол и достаёт пластиковый пакет из магазина. Сует его мне в руки.

— Проверь это, — приказывает он. — Прямо, блядь, сейчас. Мне снова нужно идти говорить с прессой об этом бреде с Алым Палачом.

Я заглядываю в пакет, и… господи Иисусе… там дерьмо. Буквально куча свернувшихся в кольца какашек.

— Шериф…?

— Кто-то оставляет это у меня на крыльце. На подъездной дорожке. Поджигает, чтобы мне приходилось это тушить, — его лицо искажается от ярости. — Мне нужно имя.

Я с трудом удерживаю лицо неподвижным. Какой-то бедолага в буквальном смысле подкидывает шерифу горящие пакеты с дерьмом, чтобы тот их затаптывал. Это по-детски, мелочно и абсолютно уморительно.

— Э-э… ладно, — выдавливаю я.

— Они думают, что могут надо мной насмехаться, — голос Винсента понижается, и его ярость становится ледяной. — Я хочу знать, чьи руки это трогали. Вплоть до клеточки. Вплоть до дыхания. Мне нужно их имя, чтобы я показал, чего стоит плевок в сторону Винсента Хэрроу.

Его накал несоразмерен. Это дерьмо, а не бомба. Но я уже видел такое раньше. Винсент не выносит неуважения. Его гордость не просто задета, она истекает кровью.

— Отнесу это в лабораторию, — говорю я, уже мысленно составляя неловкий разговор, который мне предстоит с нашей многострадальной лаборанткой Марлой.

— В приоритете, — добавляет Винсент. — Выше дела Алого Палача.

С каких это пор дерьмо важнее серийного убийцы?

Я выхожу со своим ароматным пакетом, размышляя, что за человек осмелился дразнить шерифа Винсента Хэрроу чем-то настолько по-детски вызывающим. Кто-то, кому нечего терять, возможно. Или кто-то, кто ведёт очень опасную игру.

— Ты хочешь, чтобы я что сделала? — Марла смотрит на меня поверх очков, и на её лице попеременно отражаются отвращение и недоверие.

— Анализ ДНК. Дерьма. Приказ шерифа.

— И это важнее дела о серийном убийце потому что…?

— Потому что у Винсента приоритеты отличаются от приоритетов всех остальных, — я понижаю голос. — Слушай, просто прогони это, ладно? Посмотри, сможешь ли вытащить хоть какую-нибудь человеческую ДНК — клетки кожи, что угодно, что поможет установить, кто это трогал.

Марла театрально вздыхает.

— Ладно. Но ты будешь мне должен. И я говорю о дорогом кофе и настоящей выпечке из того места в центре, а не о дерьме из автомата.

— Договорились.

Остаток утра я провожу, опрашивая соседку Мелиссы Холлоуэй, и та настаивает, что Мелисса никогда не говорила, будто ей кто-то угрожает или её преследует. Она просто исчезла после своей смены в «Daisy Chain Café». Без предупреждения. Без следов борьбы в квартире. Просто пропала, пока снова не появилась в подвале Серы.

После этого я заезжаю в «Gas N’ Go», чтобы допросить Рика, но его там нет. Его вообще нигде нет, а это, мягко говоря, не помогает ему выглядеть невиновным.

Когда возвращаюсь в участок, Марла машет мне, подзывая к себе в лабораторию.

— Твои результаты по какашкам, — говорит она с притворной торжественностью, протягивая мне папку. — В основном там собачья ДНК, и она соответствует нескольким разным типам собак. В основном дворнягам. Но… — она указывает на выделенный фрагмент в отчёте, — мне всё же удалось выделить следовые количества человеческих эпителиальных клеток. Клетки кожи, оставшиеся при контакте с… уликой.

— У нас есть совпадение?

— Вообще-то да, — она выглядит почти удивлённой. — Профиль дал попадание по базе. Пенелопа Сескени.

Это имя мне ни о чём не говорит.

— Кто это?

Марла пожимает плечами.

— Не знаю. Судя по всему, у неё где-то были приводы, раз она есть в базе. Дальше сам разбирайся. Я и так уже потратила слишком много времени на дерьмо.

Я забираю папку к себе за стол и вбиваю имя в нашу систему. Экран мерцает, и появляется фото из полицейского досье.

Сердце с размаху ударяет мне в рёбра.

Женщина на снимке моложе, худее, со светлыми волосами и более острым подбородком, но глаза — эти грустные голубые глаза, которые словно смотрят тебе прямо сквозь душу, — невозможно не узнать.

Пенелопа Сескени — это Сера Вэйл.

Я щёлкаю дальше по её делу. Арестована в шестнадцать лет в Канзас-Сити, штат Канзас, за кражу со взломом в торговом центре. Больше в деле почти ничего нет, кроме пары штрафов за парковку.

Я снова смотрю на её фотографию. Лицо у неё теперь полнее, она набрала вес, волосы окрашены в чёрный вместо светлого, макияж стал тяжелее, но, если прищуриться, это она.

Мысли у меня несутся вскачь, прокручивая заново наши разговоры, её ровное лицо на месте преступления, её

Я копаю глубже, дёргая за ниточки через знакомых в Канзас-Сити, чтобы получить доступ к более полным записям. И тогда я нахожу это: полицейский рапорт, поданный Пенелопой Сескени против…

Я моргаю. Снова и снова перечитываю имя.Винсент Хэрроу.Сам шериф Винсент Хэрроу.

Этот случай произошёл больше пяти лет назад. Изнасилование и побои.

У меня сводит желудок, пока я читаю подробности. Она работала библиотекарем в Публичной библиотеке Канзас-Сити. Он был в городе на свадьбе друга. Они случайно оказались в одном баре.

То, что последовало дальше, похоже на ночь из Ада.

На фотографиях, приложенных к рапорту, изображены жуткие синяки в форме отпечатков пальцев на её бёдрах, горле, запястьях. Ожоги от сигарет на спине. Рваные следы от ремня. Следы сексуального насилия настолько тяжёлые, что ей потребовалась операция.

Она подала заявление, и дело дошло до суда, где итоговым вердиктом стало «невиновен» из-за недостатка доказательств.

Это было ещё до моего появления здесь, в Уичито, но всё равно — как я мог не слышать об этом раньше?

Лёд в моих венах превращается в огонь, и меня внезапно начинает мутить. Вот почему она здесь. Вот почему она оставляет горящие пакеты с собачьим дерьмом на крыльце Винсента. Речь не о том, чтобы обрести покой в маленьком городе, как она мне говорила.

Речь о мести.

Сообщение от Винсента приходит в 7:30 следующего утра, и всё это время я его избегал. Весь день он в отвратительном настроении: срывается на помощниках, доводит до слёз девушку, которая разносит кофе, пинает стул через всю комнату отдыха, когда кто-то использует последние сливки.

Потому что люди обвиняют его в том, что он делает недостаточно, чтобы поймать Алого Палача? Или потому, что собачье дерьмо разбило вдребезги его эго?

Пока я смотрю на его сообщение, я сижу совершенно неподвижно, слушая, как сердце предаёт меня каждым ударом. Я должен ему сказать. Это моя работа. Он мой начальник. Он и есть закон в этом городе.

Но он ещё и чудовище, которое пытало и насиловало женщину и вышло сухим из воды. Чудовище, которое теперь охотится на женщину, чью жизнь искалечило только потому, что она осмелилась оставить горящее дерьмо у него на пороге.

У меня нет ни одной причины думать, что это был не он. Не существует никакого оправданного объяснения тому, почему Сера — Пенелопа — раз за разом заново переживала свою травму до самого конца суда, если не была абсолютно, на сто процентов уверена, кто это сделал.

В таких делах я верю женщинам. Сомневаться в них, в чём-то подобном… для меня это немыслимо.

Вместо того чтобы ответить ему сообщением, я нахожу номер, с которого Сера вчера звонила в участок насчёт тела в своём подвале, и печатаю:

Потом отвечаю шерифу:

Я тут же удаляю вторую часть, а потом навожу большой палец на кнопку отправки.

Если я помогу Сере, если солгу шерифу Хэрроу, я предам свой значок, свою карьеру, всё, ради чего работал. Если не помогу — предам нечто куда более важное: ту самую причину, по которой вообще стал копом. Чтобы защищать людей от таких хищников, как Винсент Хэрроу.

Я нажимаю «Отправить».

ГЛАВА 20

СЕРА

Онбыл в моём доме, трогал то, что принадлежало мне, и ушёл с той же небрежностью, с какой застёгивают ширинку.

Он касался моей кухонной стойки теми самыми руками, что оставили на моём горле синяки в форме отпечатков пальцев. Он дышал моим воздухом и осквернил его своим отвратительным пряным одеколоном, от которого у меня до сих пор ползёт кожа.

Всё время, что он был здесь, он почти не смотрел на меня. Для него я была просто телом. Взаимозаменяемым куском мяса, который послужил своей цели и был выброшен.

Остальные офицеры наводнили мой дом, их ботинки разносили грязь по моим и без того запачканным полам, их голоса звучали громко и давяще. Они забрали тело, но ни один из них по-настоящему не осмотрелся вокруг. Ни один не заметил багровых следов, ведущих прямо к двери подвала. А если и заметили, то списали их на причудливые пятна старого, ветшающего дома.

А они вообще настоящие? Эти следы? Или этот дом — со своим сырым дыханием, стонущими костями и извивающимися тенями, что трахали меня каждую ночь, — всего лишь зеркало гнили, разрастающейся в глубине моего собственного черепа?

Только Теневой Папочка знает. Я и сейчас чувствую его, свернувшегося в тишине, — холодное, настороженное присутствие в стенах.

Тук. Тук. Тук.

Три чётких, нарочитых удара во входную дверь. Не Джеймс. Его стук был одним громким ударом. Этот — размеренный. Официальный.

Теневой Папочка взрывается движением. Внутри стен вспыхивает скрежет — лихорадочный, яростный, словно запертое животное пытается продрать себе путь наружу. Низкий, гортанный шёпот скользит по моему уху, холоднее зимнего дыхания:

— Осторожно.

Я игнорирую его, пересекаю гостиную и, быстро глянув в глазок, распахиваю дверь.

На моём крыльце стоит детектив Эдди Кроу. Дождь блестит на его тёмных волосах, приглаживая выбившиеся пряди ко лбу и слепляя длинные ресницы. Кожаная куртка у него влажная, воротник поднят от холода. Его глаза — острые, голубые — скользят по мне, потом мимо меня, в сумрак коридора за моей спиной, и снова возвращаются ко мне. Он выглядит так, словно ему здесь самое место — стоять у меня в дверях, такой же цельный и непреклонный, как гранит.

— Детектив Кроу, — говорю, натягивая улыбку, хотя на лице она ощущается хрупкой. — Я получила ваше сообщение, что вам нужно…

— Пенелопа Сескени.

Это имя бьёт в меня, как пуля в грудь. Пенелопа, Пенни, Сескени — та девушка, которой я была до того, как мир содрал с меня кожу. Имя, похороненное под слоями пепла и ярости. Моё дыхание сбивается, всего на долю секунды, но этого хватает. Его взгляд ловит эту заминку.

Он видит меня.

Детектив входит внутрь, не дожидаясь приглашения, проходя мимо меня. Его плечо задевает моё — намеренное вторжение в личное пространство. Он медленно проходит по гостиной, взглядом скользя по покрытым пятнами обоям, запылённому

— Скажи мне, зачем ты на самом деле здесь, Пенелопа Сескени, — продолжает он, и его низкий голос скребёт, как гравий. — Зачем менять имя? Зачем лгать?

Стены стонут. Ярость Теневого Папочки дрожью проходит по половицам. Вентиляционная решётка над головой гремит, выплёвывая в слабый лунный свет, просачивающийся сквозь грязные окна, пылинки.

Голова Эдди резко вскидывается, взгляд становится острее.

— Что, блядь, это было?

— Как я уже говорила в прошлый раз, когда ты был здесь, старый дом, — отвечаю, небрежно махнув рукой. — Наверное, оседает. Или грызуны необычного размера.

Сердце колотится о рёбра, как птица в клетке. Обаяние на него не подействует. Уже нет. Он содрал ещё один слой. Значит ли это, что мне придётся убить красивого детектива?

— Зачем люди лгут, детектив? Почему вообще кто-то лжёт? Ради безопасности. Ради новой версии себя. Ради удовольствия начать заново, когда старая кожа больше не впору, — я подхожу ближе, склоняю голову набок, позволяя голосу стать мягче, интимнее. Опаснее. — Может, мне просто больше понравилось, как звучит Сера. В этом имени есть что-то более… окончательное.

Его глаза — кусочки льда, впиваются в мои. Он снова подходит ближе, опять вторгаясь в моё пространство. Воздух между нами потрескивает, густой от напряжения и растущей ярости Теневого Папочки, от ощутимого давления, скапливающегося в комнате.

— Хватит нести чушь, Пенелопа. Ты здесь из-за него, да? Из-за Винсента, — его голос звучит низко и хрипло. — Но этот город жрёт месть на завтрак. Он пережуёт тебя и выплюнет, прежде чем ты хотя бы приблизишься к нему, — он указывает на дверь в подвал. — Ты уже собственными глазами увидела, как выглядит здешняя тёмная изнанка.

Скрежет усиливается, лихорадочное царапанье рвёт внутренности стен у коридора. По воздуху ползут шёпоты, неразборчивые, но пропитанные ядом:

«Моя. МОЯ».

Взгляд Эдди мечется на звук, челюсть напрягается.

— А что насчёт Рика? — спрашивает он, и его взгляд снова впивается в меня, следит, всё время следит. — Рика Уокера. Твоего босса. Уже три часа как он официально числится пропавшим. Его семья в панике.

Эдди всматривается в моё лицо, выискивая вину, страх, хоть малейшую вспышку узнавания.

Я не чувствую ничего, кроме всплеска восторга, яркого и острого, как лезвие ножа, потому что онвидитменя. Видит трещины, гниль, тщательно выстроенный фасад. Видит ярость, кипящую под поверхностью, и я хочу, чтобы он увидел всё. Хочу распахнуть себя до конца и показать ему всё это кровавое месиво внутри.

Сам факт, что он здесь, что он точно знает, кто я такая, и при этом не бросает меня в тюрьму за сговор с целью убийства, говорит о многом.

Решётка над нами визжит. Металлический вопль заставляет Эдди вздрогнуть. Сверху сыплется пыль. Теневой Папочка теряет контроль. Его ревность теперь — физическая сила, давящая со всех сторон, холодная и удушающая.

Во мне вспыхивает раздражение. У меня нет времени на теневые истерики.

Прежде чем Эдди успевает среагировать, прежде чем снова спросит о шуме, я хватаю его за запястье. Его кожа тёплая, пульс под ней сильный и ровный. Я дёргаю его на себя, тащу к входной двери.

— На улицу, — резко бросаю я. — Здесь слишком много пыли.

Мы выходим на крыльцо, в сырые, прохладные объятия ночи. Я захлопываю за нами дверь, приглушая яростный шёпот Папочки. Дождь покрывает доски крыльца скользкой плёнкой, в воздухе густо стоит запах мокрой земли и гниющих листьев. В высокой траве стрекочут сверчки, их неумолчный хор звучит под вздохами ветра в деревьях и мягким постукиванием дождя. Темнота кажется живой, надвигающейся вплотную.

Эдди высвобождает запястье из моей хватки, но не отступает. Мы стоим в нескольких сантиметрах друг от друга, а дождливая морось оседает на наших лицах.

— Ты оставлял горящие пакеты с собачьим дерьмом на участке Винсента, — заявляет он плоским голосом. — Неоднократно. Это поджог. Нарушение границ частных владений. Я должен тебя арестовать.

— Так почему не арестуешь? — бросаю вызов, делая шаг вперёд и тесня его к перилам крыльца. Мой голос звучит низко, опасно. — Что тебя останавливает, детектив? Долг? Или что-то другое?

Его взгляд прикован к моему, напряжённый и испытующий.

— Потому что я знаю, что он сделал с тобой в Канзас-Сити, — говорит он тихо, но эти слова звучат жестоко в ночном воздухе. — Я читал отчёт. Видел фотографии, — по его телу проходит едва заметная дрожь. — Я должен тебя сдать, но… я не хочу возвращать тебя ему. Я хочу… — его челюсть сжимается. — Не знаю, чего я хочу. Может, помешать тебе убить себя. Спасти тебя от того дерьма, которым ты занимаешься.

Спасти меня?Эти слова разжигают холодную ярость. Мне не нужно спасение. Мне нужен сообщник. Нужен кто-то, кто готов замараться. Или мне нужно, чтобы он оставил меня, сука, в покое.

Дикая ухмылка кривит мои губы.

—Спастименя? — эхом отзываюсь я, мой голос так и сочится ядом.

Я сокращаю расстояние между нами, прижимаясь всем телом к нему и ещё сильнее втискивая его в перила крыльца. От него исходит жар, и я чувствую твёрдые мускулы под его влажной одеждой.

Я запускаю руку вверх, запутывая пальцы в волосах на его затылке, скребу ногтями по коже головы.

— Думаешь, мне нужен рыцарь, детектив Эдди? Мне нужен ёбаный волкодав, — я прижимаю другую ладонь к его груди, чувствуя, как его сердце колотится под моей рукой. — Он забрал у меня то, что нельзя вернуть. Хочешь спасти меня? Докажи, что ты не в его власти. Докажи, что видишь, какой он монстр. Поверьмне.

Последние слова я выдыхаю почти шипением прямо ему в ухо.

Он замирает. Его дыхание перехватывает. Затем его руки вцепляются в мои бёдра, пальцы больно впиваются в кожу — как клеймо, как вызов.

— Я верю тебе, — рычит он охрипшим голосом. — Но веры недостаточно, верно? Тебе нужна кровь.

— Я хочувсего,— огрызаюсь в ответ, и мои зубы находят напряжённую жилу на его шее.

Я кусаю его, сильно, чувствуя вкус соли, дождя и металлический привкус его кожи.

Он кряхтит — этот звук вырывается из самой глубины его груди: наполовину боль, наполовину ярость. Его руки сжимаются сильнее, он притягивает меня ещё ближе, буквально вжимая в себя. Затем он отшвыривает меня назад, к грубому деревянному сайдингу дома. От удара у меня перехватывает дыхание. Дождевая вода стекает мне за шиворот сквозь дыры в крыше крыльца.

Затем он целует меня так, словно пытается выжечь клеймо на моих губах. Его рот горячий и требовательный, зубы скрежещут.

Он прижимает мои запястья над головой, вминая моё тело в безжалостное дерево. Его колено заставляет мои ноги разойтись. Трение грубое, электрическое, пока я дёргаюсь навстречу ему.

Его свободная рука зарывается в мои волосы, запрокидывая мою голову и обнажая горло. Он впивается зубами в нежную плоть чуть ниже челюсти. Вспыхивает боль — резкая и яркая, в унисон бешеному жару, закручивающемуся внизу живота. Я выгибаюсь навстречу, из моего горла вырывается беззвучный рык.

Он отпускает мои запястья. Мои руки падают вниз, я хватаюсь за его рубашку, джинсы, срывая пуговицы и сжимая его набухшую плоть, рвущуюся сквозь ткань. Я провожу пальцами по твёрдым мышцам его груди и вонзаю в них ногти.

Он стонет, звук получается надрывным, и его рука скользит вниз по моему телу, а затем под рубашку. Его пальцы грубо задевают мои рёбра, прежде чем находят изгиб груди. Большой палец очерчивает сосок сквозь тонкую ткань бюстгальтера — это грубое, намеренное трение заставляет меня ахнуть.

Я просовываю руку между нами, возясь с пряжкой его ремня, холодный металл скользкий от дождя. Он помогает мне, спуская штаны и боксеры ровно настолько, чтобы его член вырвался на свободу — твёрдый, толстый, пульсирующий в моей ладони. Я провожу по нему один раз, по-хозяйски, чувствуя его дрожь и биение.

Затем я направляю его к своему входу. Я мокрая, изнывающая, влажная ткань моих леггинсов уже спущена. Сделал это он или я сама? Он входит в меня одним грубым толчком, погружаясь до самого основания.

Растяжение происходит внезапно, и я вскрикиваю, этот звук поглощается дождём и ветром. Он замирает на мгновение, находясь глубоко внутри, его дыхание сбитое и резкое у моего горла.

Затем он отстраняется и снова вбивается в меня. И ещё раз. Чисто первобытно и по-животному — наказание и обладание, слитые в каждом яростном движении. Грубое дерево царапает мне спину, когда он задирает мою рубашку ещё выше и сжимает сосок.

Дождь жалит мне лицо, а молнии в вышине вспыхивают в его напряжённом взгляде. Его бёдра работают как поршни, вбиваясь в меня с силой, от которой перехватывает дыхание и которая подбрасывает меня вверх по стене с каждым толчком.

Я обхватываю его талию ногами, впиваясь пятками ему в спину, притягивая его ещё глубже, ещё сильнее.

Он кусает меня за плечо. Я провожу ногтями по его позвоночнику, чувствуя, как под кончиками пальцев проступает кровь. Он рычит, и эта вибрация гулом проходит через всё моё тело. Его рука снова вцепляется в мои волосы, контролируя мою голову и заставляя встретиться с ним взглядом. Его глаза дикие, первобытные, лишённые всякого притворства.

Сейчас там нет никакого детектива. Только человек, поглощённый тем же тёмным пламенем, что горит во мне. Он видит руины. Он видит ярость. И он не бежит.

Я тоже это вижу — понимание, готовность шагнуть в бездну. Это не просто трах. Это пакт, скреплённый плотью, громом и общей яростью на несправедливость монстров.

Он выбирает сторону.Моюсторону.

Оргазм вырывает из горла хриплый крик — яростная волна достигает пика и разбивается. Детонация напряжения, копившегося внутри с тех пор, как он произнёс «Пенелопа Сескени».

— Кончи в меня, — настаиваю я шёпотом. — Я не забеременею.

Не с моим свежим запасом противозачаточных и отрицательными тестами на заболевания, передающиеся через кровь.

Его толчки становятся беспорядочными, теряя свой брутальный ритм. Гортанный стон вырывается у него, когда он в последний раз вбивается в меня до упора, содрогаясь и сильно прижавшись лбом к моей ключице.

Мы оседаем у стены, дрожа от напряжения и адреналина, а дождь делает нашу кожу скользкой, прилепляя волосы к лицам.

Его дыхание хрипит у моего уха, неровное и прерывистое. Он шевелится, его рука всё ещё крепко обхватывает мою талию, его тело кажется тяжёлым, тёплым грузом рядом с моим в этой прохладе.

— Я ещё не закончил с тобой, — шепчет он, и эти слова звучат грубо и обнажённо.

Смех пузырится глубоко в моей груди — дикий, жестокий смех, вторящий первобытной силе, до сих пор гудящей в моих венах. Я откидываю голову назад, подставляя лицо дождю.

— Хорошо, — выдыхаю я.

Он очерчивает мою влажную челюсть, а затем крепко сжимает её своей сильной хваткой.

— Никаких больше пакетов с дерьмом. Ты слышишь меня? Если он узнает… а он всё ещё может, он придёт за тобой сам. Неизвестно, что он тогда сделает.

Я киваю, но не из-за детектива. Пылающее дерьмо было лишь началом этой психологической войны, но эта стадия уже пройдена.

Эдди запечатлевает ещё один грубый поцелуй на моих губах.

Изнутри дома, приглушённый закрытой дверью, но всё же пугающе отчётливый, просачивается шёпот: холодный, собственнический, пропитанный ревностью и голодом:

— Моя.

ГЛАВА 21

СЕРА

Флуоресцентные лампы над кассой на заправке жужжат, как мысли насекомых. Постоянно, раздражающе, но настолько привычно, что это жужжание почти успокаивает.

Я работаю здесь уже три недели. Достаточно, чтобы узнать, как заедает касса, как кофеварка в углу сначала фыркает и сипит, прежде чем выдать что-то потрясающее на вкус (спасибо моей тщательной чистке, сколько времени прошло с тех пор, как её нормально мыли?), и как местные избегают встречаться взглядом, когда покупают своё пиво и лотерейные билеты.

Мои мысли блуждают между мужчинами, которые каким-то образом обвились вокруг моей жизни.

Джеймс, мой сталкер, который сегодня проехал мимо моего дома, когда я уходила на работу, не оставив мне никаких подарков, кроме своей улыбки. Его улыбка вспыхивает слишком ярко, когда он видит меня. Словно я — солнце, а он всю жизнь прожил под землёй. Опасный. Красивый. Преданный. Совершенно безумный.

Он не сказал ни слова и даже не остановился, но из динамиков его фургона гремела «Tear You Apart» группы She Wants Revenge, и я поняла, что он только что вернулся после того, как избавился от частей тела Рика.

Я ухмыльнулась в ответ и послала ему воздушный поцелуй.

А ещё есть Эдди, с его детективными глазами, сдирающими все мои тщательно выстроенные маски. Каждая моя ложь оседает между нами камнем, возводя стену, которую он с лёгкостью сносит, но лгать мне больше нечем. Он знает обо мне всё, все мои острые, теневые углы, и всё равно приходит в «Gas N’ Go» по несколько раз в

И мой Теневой Папочка, мой шёпот во тьме, возможное порождение моего воображения или нечто тёмное и плотное, проскользнувшее сквозь трещины между жизнью и смертью. Его ревность просачивается сквозь половицы моих мыслей и моей реальности, но это ничего. Нам и место во тьме — вместе.

Я так долго была одна. Только я и моя светящаяся ненависть, согревающие друг друга по ночам. А теперь вокруг меня люди, меня видят, мне верят, меня поддерживают.

Я к этому не привыкла, но теперь уже не уверена, что смогла бы от этого отказаться.

Колокольчик над дверью звякает, возвращая меня в реальность. Входит женщина, солнечные очки закрывают половину её лица, хотя снаружи уже сумерки. Она двигается осторожно, выверенно, как человек, идущий по комнате, полной битого стекла.

Когда она поворачивается к небольшому стеллажу с лекарствами, я замечаю лёгкую припухлость вдоль челюсти, оранжеватый макияж, нанесённый неровно, и то, как бережно она держит своё тело.

Я знаю эти признаки так же хорошо, как собственное отражение.

После того, что случилось пять лет назад, после того как я очнулась в грязном переулке, избитая и истекающая кровью, мой разум пошёл вразнос. Я точно знала, что произошло, и жёстко отключилась от самой себя. Я даже не могу точно сказать, как добралась домой, а когда наконец добралась, мне нужен был только душ. Я не думала об уликах. Мне просто хотелось, чтобы воспоминания, боль и страдание исчезли.

Принять душ было худшим, что я могла сделать, но попробуй объясни это моему перекрученному тогда мозгу. Почему вообще женщины должны доказывать, кто их изнасиловал? Это мужчина должен доказывать, что никогоненасиловал.

Потом я двигалась так же, как эта женщина: скованно, нерешительно, с тонной макияжа, скрывающего моё несчастье.

Жар вспыхивает у меня за глазами — знакомая ярость, отдающая медью на языке. Я занимаю руки тем, что поправляю витрину с сигаретами, наблюдая за ней краем глаза. Она берёт аспирин повышенной дозировки, марлевые бинты, дешёвый консилер и пакет со льдом.

Арсенал раненой.

Она подходит к кассе, её руки слегка дрожат, когда она кладёт покупки передо мной.

— Это всё? — спрашиваю я.

— Да, — шепчет она.

В её голосе та бумажная тонкость, какая бывает у человека, который слишком много кричал.

Я медленно, нарочито пробиваю товары, не сводя с неё глаз.

— Кто это с тобой сделал?

Она замирает, резко вскидывая голову. По той части её лица, которую я вижу, пробегает страх.

— Я… я упала. С лестницы.

— Лестницы не оставляют синяков в форме пальцев, — говорю я. — Здесь больше никого нет, никто тебя не услышит. Просто назови мне его имя.

У неё сбивается дыхание. На мгновение в её осанке что-то меняется, спина выпрямляется, мелькает что-то обнажённое, честное. Её губы приоткрываются.

Касса с громким треском выплёвывает чек, и момент ломается.

— Двадцать семь пятьдесят, — говорю я, больше не давя.

Она роется в сумке, руки у неё всё ещё дрожат. Я аккуратно складываю её покупки в пакет, и она берёт его.

— Спасибо, — шепчет она, а потом разворачивается и торопливо выходит.

Я смотрю через только что вымытые окна, как она садится в машину. Когда она уезжает, я думаю об именах — о том, какой вес они несут, как становятся мишенями, как много власти даёт знание чьего-то имени.

Интересно, вернётся ли она?

А если вернётся, интересно, чьё имя я добавлю в свой список.

ГЛАВА 22

АЛЫЙ ПАЛАЧ

Замок её машины не сопротивляется мне, и я легко скольжу на заднее сиденье, глубоко вдыхая.

Воздух хранит частицы её самой — клетки кожи, выдохнутый воздух, едва уловимый аромат духов, осевший на ткани. Запах земной и искренний.

Я опускаюсь ниже линии окон, располагая свои конечности так, чтобы стать частью теней. Терпение всегда было моим таинством. Время ничего не значит, когда ждёшь чего-то святого.

Отсюда я могу наблюдать за её домом. Окна светятся янтарным светом в лучах полуденного солнца. Она движется за ними, хотя я пока не вижу её саму. Сера Вэйл. Имя, которое она выбрала, а не то, что было дано ей при рождении. Маскировка, надетая поверх костей.

Я знаю её распорядок лучше, чем она сама, лучше, чем человек в белом фургоне, который часто рыщет у её дома. Примерно через семь минут она выйдет, чтобы отправиться на работу в «Gas N’ Go». Она задержится на крыльце на три секунды, пока поправляет сумку, ещё на четыре, пока разбирает ключи. Затем двадцать два шага, чтобы дойти до этой машины на гравийной дорожке.

Я сжимаю и разжимаю руки на коленях. Эти руки обнажили столько женщин. Освободили их от лживой кожи. Кончики моих пальцев покалывает от воспоминаний о тёплой крови — о том, какова она на ощупь, когда только появляется, многообещающая и яркая, прежде чем осознает, что покидает дом навсегда.

Вскрою ли я ей горло? Возможно. Шея — это священная география: голос, дыхание и пульс, собранные в одном уязвимом проходе. Но Сера может потребовать чего-то более изысканного. Чего-то достойного её сложности.

В тишине её машины я представляю, как её тело обмякает, когда седатив начинает действовать. Как её глаза сначала расширятся от узнавания, а затем сузятся из-за предательства сознания. Будет ли она бороться? Другие боролись. Но борьба лишь ускоряет откровение.

Моё сердцебиение остаётся ровным и контролируемым, в отличие от неистовой дроби моих предыдущих объектов. Это то, что разделяет нас, потому что я — нож, а не плоть.

Дверь открывается.

Она выходит, ключи уже отделены от остальных на кольце. Сумка висит на плече, отягощенная какими бы то ни было секретами, что она носит с собой. Её чёрные волосы падают на лицо, и она небрежно убирает их назад.

Она не знает, что я здесь. Не чувствует, как мой взгляд ласкает её затылок. Не ощущает, как близко ждёт трансформация.

Одна нога опускается на первую ступеньку. Затем на вторую. Она не идёт как добыча, хотя ею и является.

Я не шевелюсь. Не дышу. Моё тело становится тишиной между ударами сердца.

Она идёт к машине. Ко мне. Каждый шаг приближает её к её настоящему «я» — тому, что прячется под кожей, ожидая освобождения.

И с каждым шагом она уже принадлежит мне.

Перевод телеграм-канала:

Dark Dream

*листайте далее — это не конец*

*книга первая*

Глава 20

ВЕРНУТЬСЯ В НАЧАЛО

АННОТАЦИЯ

*книга вторая*

Фигуры расставлены.

Хищники кружат.

И Сера Вэйл больше не собирается играть.

Её мучитель ждёт в тишине.

Её мужчины погружаются всё глубже — в одержимость, в насилие, в неё.

А в темноте затаился ещё один зверь. Тот, кто не хочет заявить на неё права.

Тот, кто хочет стереть её.

Но Сера Вэйл не ломается.

Она ломает других.

Её когти затачиваются.

Её поклонники становятся всё порочнее.

Её корона становится всё тяжелее… и всё кровавее.

Какие-то фигуры падут.

Какие-то возлюбленные сгорят.

Какие-то монстры не переживут того, что грядёт.

Потому что Сера Вэйл — не добыча.

На неё не охотятся.

Она сама начинает охоту.

Её корона может соскользнуть.

Но она никогда не упадёт — Сера скорее сама прибьёт её к собственному черепу.

ПИКАНТНЫЕ ГЛАВЫ

*перенесено в конец книги во избежание спойлеров*

ГЛАВА 1

СУЩНОСТЬ

Сначала я ощущаю это как трещину в собственной душе — рваный разлом, сквозь который просачивается нечто мерзкое. Не моя тьма. Чужая.

Того, кто ждёт её.

Моя Сера выходит за пределы этих стен, пересекает границу, за которую я не могу последовать. Она идёт, ничего не зная, не чувствуя хищника снаружи. Я вжимаю своё сознание в пределы этого дома, этой тюрьмы, но стены, как всегда, сопротивляются мне.

Но онамоя.

Голод, поднимающийся во мне сейчас, отличается от моей обычной жажды по ней. Это не медленная боль желания притянуть её ближе, глубже, растворить в своей сущности. Это ярость и страх — такие, что разрывают то, что от меня осталось, изнутри наружу.

Он — я знаю, что это мужчина, — ждёт в металлической оболочке её машины, этот человек… с руками, запятнанными красным, и своей коллекцией последних вздохов. Я вижу его сквозь завесу между мирами. Его мысли остры, как ножи, и сочатся дикостью. Его пальцы сгибаются в предвкушении её плоти.

— Сера! — предупреждаю я, но мой голос, заржавевший от долгого молчания, подводит меня.

Она делает ещё один шаг прочь от дома. Ещё один. Ключи в её руке ловят скудный солнечный свет. Ещё семнадцать шагов — и она дойдёт до машины. Ещё семнадцать шагов — и он получит её.

Я не могу уйти. Не могу последовать. Не могу вцепиться зубами ему в горло так, как хочу.

Но я не бессилен.

Я собираю тьму, что живёт в земле под этим домом, в промежутках между половицами, в пустотах за стенами, где гнездятся и умирают крысы. Я тяну её вверх через фундамент, через трубы, провода и сгнившее дерево.

«СЕРА»,— пытаюсь я снова, на этот раз не голосом, а самим домом.

Окна дрожат. Свет мигает. Но она не оборачивается.

Осталось тринадцать шагов.

Я давлю сильнее. Во мне нарастает энергия, расходясь ледяными волнами. Я больше не отделён от этого дома. Я иестьдом.

Входная дверь с треском распахивается так резко, что рама раскалывается. Её с силой отбрасывает назад, она бьётся о стену, затем снова летит вперёд. Лампочка над крыльцом взрывается в патроне.

Десять шагов. Сера оглядывается и замедляется, но она уже слишком близко к машине. И кнему.

Я вырываю силу из более глубоких источников, из пустоты под подвалом, из той части внутри себя, у которой нет имени. Из того места, где я впервые стал этим существом — ни живым, ни мёртвым.

Весь дом содрогается. Дверь бьётся на петлях, как перепуганное сердце. Половицы крыльца стонут и выворачиваются под натиском.

Сера наконец останавливается. В семи шагах от машины.

Она полностью поворачивается к дому. Ко мне.

Понимает ли она теперь? Чувствует ли наконец опасность, свернувшуюся на заднем сиденье её машины и скрытую под человеческой кожей?

Я не могу переступить порог, не могу коснуться её, не могу спасти, если она просто решит закрыть входную дверь и всё равно сесть в машину.

Но я могу напугать её настолько, чтобы она замешкалась, чтобы спросила себя, почему я так реагирую.

Пожалуйста, моя Сера. Пожалуйста, пойми.

«Не садись в машину».

ГЛАВА 2

СЕРА

«Мой дом пытается убить себя» сегодня в моей бинго-карточке не было.

Когда взрывается лампа на крыльце, стекло дождём осыпается на мёртвые цветы по обе стороны. Земля дрожит. Да, в Канзасе бывают землетрясения, но это локально, яростно, и эпицентр — дом. Старый викторианский особняк содрогается. Оконные стёкла дребезжат, как стучащие зубы. Старые качели на крыльце дёргаются в сторону, их цепи визжат.

Парадная дверь распахивается с силой, от которой сотрясается коробка. Она ударяется о внутреннюю стену, на секунду остаётся открытой, показывая тёмную пасть коридора, а потом —бац.Открывается. Закрывается. Снова и снова, как чудовищный, задыхающийся рот. Каждый удар отдаётся через подошвы моих ботинок и заставляет мои коренные зубы с треском смыкаться.Бам. Бам. Бам.

— Папочка! — мой голос звучит слишком тонко, и следующий яростный удар тут же заглушает его. — Прекрати, блядь, валять дурака!

Ответа нет. Только неумолимое, ритмичное насилие двери. С каждым ударом из дверной коробки вырываются облачка пыли. Внутри тёмного прямоугольника открытого проёма тени клубятся гуще обычного, собираясь и натягиваясь.

Что-то не так. Это не обычная мрачная призрачная хандра Теневого Папочки. Это материализовавшаяся агония.

Я делаю шаг назад, к ступеням крыльца, пока инстинкт борется с тошнотворной тягой. Дверь снова замирает открытой. В этом срезе тьмы коридора тени сгущаются и пульсируют. Проступает смутный силуэт руки. Тянущаяся рука Папочки. Тянущаяся ко мне. Она пересекает порог.

Сине-белые молнии пробегают по его теневой плоти. Его дёргает, беззвучный крик искажает наполовину оформившиеся черты его лица. Тянущаяся рука судорожно дёргается. Тёмная жидкость, похожая на загустевшие чернила, выступает из кончиков его пальцев, шипя там, где падает на доски крыльца. Вся его теневая форма яростно мерцает, грозя рассыпаться.

Я уже бегу к нему раньше, чем поспевает мой разум.

— Папочка, что ты делаешь? Прекрати!

И тогда

Его форма дрожит, едва удерживая цельность. Его голова поднимается. Кровоточащие теневые провалы, где должны быть глаза, устремляются на меня. Безысходность, мольба, предупреждение вспыхивают в их глубине.

Дом стонет — глубоким, несущим протест звуком. Дверь брыкается о его теневую руку, пытаясь захлопнуться прямо на нём.

— Идиот, — выдыхаю, бросаясь к нему.

Он убивает себя, пытаясь добраться до меня. Пытаясь остановить? Или просто ещё раз трахнуть перед работой? Нет, это нечто большее. Это боль, ставшая реальностью, и то, что я опаздываю на работу, — незначительный шум рядом с видом, как он истекает тенями на моё крыльцо и распадается у моего порога.

Два быстрых шага обратно вверх по ступеням, через осколки разбитой лампы на крыльце, и я переступаю порог.

Дверь захлопывается за мной с окончательностью запечатывающейся гробницы. Два замка на ней щёлкают один за другим.

Тьма, густая и бархатистая, окутывает меня и крепко держит, словно броня. Если не считать его лица и смутных очертаний огромных плеч, он снова почти полностью состоит из теней. Кровотечение прекратилось, но пятна на деревянном полу остались — скользкие тёмные лужи, которые, кажется, поглощают слабый свет, пробивающийся сквозь запылённое окно в двери.

— Эй… — я тянусь вверх, чтобы коснуться его щеки, его призрачное лицо шокирующе прохладное и пугающе красивое.

Даже в своём огненном, обугленном обличье у него несправедливо пухлые губы и невероятные скулы, которые вполовину урезают мою силу воли.

— Что это было? Ты в порядке? — спрашиваю я.

Он поднимает голову. Его глаза теперь не просто тени. Они горят настоящими углями, светясь в сумраке сдержанным, адским жаром. Они прикованы ко мне, полные ярости, собственничества и гнева. Воздух трещит от самой сокрушительной, удушающей тяжести его присутствия.

— Моя, — хрипит он.

Это единственное слово пропитано страхом и болью, которая выворачивает мою душу.

Его тени вырываются наружу. Холодные, невозможные путы защёлкиваются на моих запястьях, вздёргивая мои руки высоко над головой. Моя спина с такой силой ударяется о захлопнутую дверь, что петли дребезжат, а с дверной коробки сыплется пыль. От удара воздух вылетает из моих лёгких.

Он издаёт низкий рык, который зарождается глубоко в его груди и вибрирует в моей. Затем его рот обрушивается на мой, такой же реальный, твёрдый и осязаемый, как и дом вокруг меня.

Его зубы задевают мою нижнюю губу. Резкий, яркий вкус моей собственной крови расцветает на языке. Он слизывает её грубым, собственническим движением, которое больше похоже не на ласку, а на хищника, пробующего на вкус свою следующую добычу.

Я стону, чувствуя, как подкашиваются колени. Тени удерживают меня за запястья, одна из них запутывается в моих волосах, запрокидывая голову назад и обнажая горло. Ещё больше теней скользят под мою рубашку, забираются под бюстгальтер и холодно, карающе выкручивают соски, напоминая, кому принадлежит плоть под моей дешёвой хлопковой одеждой.

Я вскрикиваю, но звук поглощается его пожирающим ртом. Он разрывает на мне одежду, оставляя только лифчик и трусики, и прохладный воздух мгновенно касается кожи. Его взгляд скользит вниз — оценка, высеченная в буквальном пламени. Гортанный рык вырывается у него, вибрируя напротив моей груди. Собственническая ярость оттачивается до остроты бритвы.

— Моя, — этот хриплый рокот обжигает моё горло.

Его зубы находят там бьющийся пульс, и от этого контакта по телу проходит дрожь, обещающая насилие.

Что-то первобытное и тёмное во мне отвечает. Этот пугающий, соблазнительный зов к забвению, которое предлагает только его тьма.

Но у меня, блин, нет на это времени.

— Отпусти. Я опоздаю на работу, — я вырываюсь, пытаясь высвободиться, но это всё равно что толкать гору.

Он не двигается с места. Угли в его глазах вспыхивают ярче, и мой вызов, кажется, только сильнее его разжигает. Он запускает холодные щупальца теней под пояс моих трусиков.

— Нет, — шиплю сквозь сбитое дыхание. — У меня нет времени. Мне нужно идти…

Нити теней задирают мой лифчик вверх и обвиваются вокруг груди, сжимая соски до ноющей боли. Я ахаю в его заявляющий на меня права рот.

Два толстых ледяных щупальца вонзаются в мою киску — брутальное растяжение, лишающее звуков, мыслей и равновесия. Я выгибаюсь от двери, и у меня вырывается сдавленный вздох. Они извиваются внутри меня, сворачиваясь кольцами, находя ту самую точку —о еба, прямо там— и втираясь в неё.

Я дёргаюсь навстречу ему — отчаянное, бесполезное движение.

— Перестань! Я опаздываю на…

Его тени густеют, растягивая меня ещё шире. Третье щупальце настойчиво прижимается к моему анусу. Его глаза, так похожие на горящие угли, впитывают каждый спазм, каждую дрожь.

Я прикусываю стон, превращая его в рык.

— Блядь, отпусти меня, Папочка.

Третье щупальце проталкивается внутрь, заполняя мой зад ледяной, невозможной плотностью. Теперь его тени заявляют права на оба отверстия, и это двойное вторжение ошеломляет. Тени извиваются внутри, спереди и сзади — холодные и знающие, находя каждый скрытый триггер. Вспышки удовольствия и боли такие резкие и ослепляющие. Перед глазами всё белеет, бёдра дёргаются.

— Сера, моя, — его голос звучит тёмной лаской внутри и снаружи моей головы.

Его тени проникают глубже, изгибаясь именно так, как нужно.

Огонь сворачивается кольцами всё туже и горячее. Его тени работают надо мной безжалостно, точно зная, куда нажать, как повернуться. Это наказание за то, что я его оставила. За шаги навстречу осеннему солнечному свету, который причиняет ему боль и заставляет кровоточить. За отметины Джеймса и Эдди, которые он наверняка видит на всём моём теле.

Он переписывает всё это, вытравливая следы чужих прикосновений. Помечая меня изнутри.

Мои бёдра дёргаются против него. Их меня вырывается низкий, первобытный звук.

Искры вспыхивают вдоль нервов. Скрученный жар обрывается. Моё тело застывает, а затем рассыпается. Оргазм разрывает меня — яростный и судорожный, вырывая из горла необузданный крик.

Он медленно выводит свои тени, и я гадаю, отпустит ли он меня теперь. Он подносит тени к своему прекрасному рту, и его длинный, заострённый язык мелькает, пробуя мою влагу на вкус. Его глаза ни на миг не отрываются от моих, их напряжение выжигает душу. Он издаёт удовлетворённый звук, низкий и утробный, в самой глубине горла.

Папочка прижимается ко мне, и я клянусь, что чувствую его член у своего живота. Я смотрю вниз и, конечно же, это член.

Он без усилий поднимает меня, моя спина скребёт по грубому дереву двери. Мои ноги обхватывают его талию — инстинктивный якорь, потому что, ладно, полагаю, у меня всё же найдётся время для траха.

Я не стану с ним сражаться, раз уж он так жаждет угодить.

Он направляет эту пылающую корону к моему скользкому, растянутому входу. Жар шокирует мою чувствительную плоть, всё ещё холодную после его теней. Он входит в меня, наполняет, овладевает мной одним глубоким, неумолимым толчком. Растягивает мою нежную киску за пределы всяких мыслей.

Я кричу, и этот звук поглощается его ртом. Он повсюду — внутри меня, вокруг меня. Холодные тени связывают мои запястья, его обжигающая плоть раскалывает меня надвое. Я прижата к стене, полностью в его власти.

Папочка замирает в глубине, засадив по самые яйца, прижавшись своим лбом к моему. Его дыхание, пахнущее землёй и железом, призраком скользит по моим губам. Угли полыхают в его глазах, голодные и готовые пожирать.

Он отстраняется, почти полностью выходя, а затем снова вбивается в меня, протаскивая это огненное трение по моим сверхчувствительным стенкам. Вдавливаясь своим обожжённым членом, чьи обугленные части ощущаются как чешуйки, стимулирующие мой клитор снова и снова. Сильнее и глубже, и о мой ёбаный Бог…

Ритм, который он задаёт, — это действительно наказание. Каждый толчок впечатывает меня в неподатливую дверь, перековывая меня, вбивая его права собственности в плоть, кости и душу. Его тени вцепляются в мои бёдра и впиваются достаточно сильно, чтобы оставить новые синяки поверх заживающих следов Джеймса и Эдди. Его рот снова находит моё горло, зубы скребут кожу, высасывая свежие отметины и клеймя меня заново.

Ещё одно щупальце тени обвивается вокруг, ощупывая мою ягодицу, сжимая её сильно и жадно. Затем оно скользит вниз, находя мой клитор, и ледяное давление начинает вращаться вокруг набухшего бугорка, дразня и мучая, в то время как его обожжённый, чешуйчатый член также скребёт по нему. Его огонь и лёд превращаются в шок от противоречивых ощущений.

Это сводит меня с ума. Я вжимаюсь в него бёдрами, встречая каждый толчок, ища трения и полноты. Тень на моём клиторе давит сильнее, быстрее, подстраиваясь под его брутальный темп. Другие тени раздвигают мои нижние губы, чтобы он мог своими пылающими глазами наблюдать, как его член заполняет меня до последнего сантиметра.

— Моя, — рычит он, прижавшись к моей коже, его бёдра работают как поршни. — Моя!

Тени у моего клитора исчезают и вцепляются в мои ягодицы, раздвигая меня шире, заставляя принимать его невозможно глубоко, пока он вколачивается в мою киску. Он заходит в меня до самого корня.

Теневой Папочка впивается зубами в изгиб моего плеча. Вспыхивает боль, резкая и яркая, смешиваясь с удовольствием, спиралью закручивающимся к точке невозврата.

— Твоя! — кричу я, отчаянно жаждая разрядки. — Твоя, будь ты проклят!

Надрывный звук вырывается у него, и его темп становится неистовым, будто он пытается трахнуть меня с силой, которая грозит вышибить дверь или сломать меня саму.

Белый свет взрывается перед моими глазами. Спираль лопается. Детонирует второй оргазм, и я содрогаюсь вокруг него, выдаивая его огненную плоть. На волю вырывается хриплый крик.

Я откидываю голову назад, теряясь в тёмном шторме, который бушует внутри меня. Мир сужается до столкновения наших тел, до влажного ритмичного звука того, как он уничтожает меня.

Его тело застывает, когда он вбивается до самого основания. Гортанный рёв вырывается у него, пока он пульсирует внутри меня, наполняя меня своей тьмой ещё больше.

Он выходит, и огонь в его глазах снова затухает до тлеющих углей. Его тени убирают прядь влажных от пота волос с моего лба и очерчивают свежий след от укуса на плече.

— Сера, — шепчет он.

Медленно чувства возвращаются. Глубокая, сильная ломота пульсирует между ногами, кожа содрана и покрыта отметинами. Моя одежда валяется на полу в лохмотьях.

Снаружи, приглушённый толстой дверью и дымкой секса, раздаётся автомобильный гудок. Реальный мир врывается обратно, холодный и резкий.

Теневой Папочка вздрагивает от этого звука, его глаза мгновенно снова превращаются в осколки обсидиана. Хрупкий момент рассыпается. Он осторожно опускает меня на пол, и мои ноги дрожат, едва удерживая меня.

Он отступает и сливается с тенями дома. Даже его лицо скрыто. Между нами воцаряется дистанция, наполненная невысказанными вопросами о том, что на него нашло, и приторным запахом крови и секса.

— Не хочешь объяснить, что это вообще было? — требую я.

Ярость, которая вела его, иссякла, оставив после себя странную, тяжёлую неподвижность.

Видя его молчание, я наклоняюсь, чтобы подобрать свою испорченную одежду. Укус ноет. Внутри я чувствую себя выскобленной до пустоты и присвоенной, бесповоротно помеченной. Его тьма задерживается под моей кожей — тяжёлое, собственническое пятно.

Яего.И в то же время я на него зла. И то, и другое может быть правдой одновременно.

Гудок раздаётся снова, на этот раз ближе и громче. Скрип шин и тормозов, хлопает дверь, и спустя секунды единственный тяжёлый удар в дверь эхом разносится по тихому дому.

Джеймс. И я практически чувствую его беспокойство, доносящееся с той стороны.

ГЛАВА 3

СЕРА

Я натягиваю на себя то, что осталось от моей одежды, и тянусь к дверной ручке. Позади меня Теневой Папочка материализуется ближе, удушающим присутствием у меня за спиной. Его тени призрачно скользят по моему бедру, защищая, словно предупреждение.

«Не надо».

Это слово эхом отдаётся у меня в черепе, но я всё равно поворачиваю ручку.

Джеймс заполняет дверной проём, как грозовой фронт. Его улыбка исчезла. Осталось что-то, высеченное из гранита и ярости, сплошные острые грани и стиснутые до белых костяшек кулаки.

Его глаза — эти обычно яркие, безумные, смеющиеся глаза — ледяные. Они скользят по мне одним сокрушительным взглядом, проводя инвентаризацию разорванной рубашки, едва держащейся на моих плечах. Свежего следа укуса, лиловеющего на шее. Моих припухших губ. Запаха секса, приставшего к моей коже, как парфюм.

Его челюсть сжимается так сильно, что я слышу, как скрипят зубы.

— Молитва, — голос звучит так, будто у него в горле гравий. Будто он глотает стекло, чтобы не сказать что-то хуже. — Христос, птичка.

Холод

— Что?

— Я кое-что увидел в твоей машине, — говорит Джеймс.

Позади меня температура падает ещё на пару градусов. Присутствие Теневого Папочки уплотняется, превращаясь в ревнивую, территориальную тяжесть, которая давит мне на позвоночник. Я скорее чувствую, чем слышу его низкое рычание, вибрацию, дребезжащую у меня в костях.

— В моей машине… — качаю головой. — О чём ты говоришь?

Джеймс суёт мне в руки планшет.

— Смотри.

Я опускаю взгляд. На экране зернистая чёрно-белая запись моей подъездной дорожки и машины. На временной метке — тринадцать минут назад.

У меня падает желудок, потому что я уже знаю: ничего хорошего там быть не может.

— Включай, — говорит Джеймс ровным и мёртвым голосом.

Я нажимаю на воспроизведение.

Запись искажена эффектом рыбьего глаза, камера закреплена где-то высоко — может, на дубе через дорогу? Но с этого ракурса мою машину видно ясно. Фигура, одетая во всё чёрное, подходит ближе и едва заметным поворотом запястья открывает заднюю дверь моей совершенно запертой машины так, словно замки — это просто слухи, а затем скользит внутрь. Чётко и отработанно, словно проделывала это сотни раз. Фигура устраивается на заднем сиденье, исчезая ниже линии окна.

Ждёт.

Ждёт меня.

Моя кровь превращается в лёд.

Временная метка тикает дальше. Секунды. Минута. Две. Затем входная дверь моего дома открывается, и я выхожу на крыльцо с ключами в руке, с сумкой на плече. Совершенно ничего не подозреваю.

После нескольких шагов к машине мой дом начинает трястись.

На записи я вздрагиваю и оглядываюсь. Дверь хлопает, распахиваясь и захлопываясь, яростно и ритмично. Лампа на крыльце взрывается. Я отступаю к крыльцу, и по языку моего тела ясно видно замешательство. Входная дверь распахнута. Я замираю, затем шагаю обратно в дом.

Дверь захлопывается за мной.

Три секунды ничего не происходит. Затем дверь машины распахивается. Фигура в чёрном вываливается наружу, слегка спотыкается и бежит. Исчезает за пределами экрана.

Запись заканчивается.

Я смотрю на застывший финальный кадр, где дверь моей машины распахнута. Если не считать капающей руки, тянущейся ко мне изнутри дома, которую перекрывает моя толстая башка, всё почти так, как я это помню, только…

— Кто-то был в моей машине, — мой голос звучит слишком далеко, будто принадлежит кому-то другому.

— Ага, — голос Джеймса теперь ближе. Он входит внутрь, заставляя меня отступить на шаг. Входная дверь распахивается шире. — Ждал тебя. Но когда стало ясно, что ты не вернёшься сразу, он свалил.

Я поднимаю взгляд. Джеймс смотрит мимо меня, в тени, где за моей спиной маячит Теневой Папочка.

Воздух между ними трещит от жестокого намерения. Два свирепых хищника оценивают друг друга.

— Он меня спас, — слышу я собственный голос. — Мой Теневой Папочка.

Я резко разворачиваюсь к нему, хотя и не вижу.

— Ты вернул меня обратно в дом и отвлекал, пока тот мужчина, кем бы он ни был, не ушёл.

— Вопрос в том, кто это был? — спрашивает Джеймс напряжённым голосом. — И что именно он сделал бы с тобой, если бы ты села в машину?

— Это не Винсент, — говорю я на случай, если он намекает именно на это. — Винсент не сидит в засаде.

Онидёт следом и нападает там, где никто не услышит твой крик.

Температура падает ещё ниже, и по внутренней стороне окон гостиной расползается иней. Низкий, гортанный звук рокочет из коридора, и свет начинает мерцать.

Снаружи снова визжат шины. Хлопает дверь машины. Шаги грохочут по ступеням крыльца. Эдди появляется в открытом дверном проёме, слегка запыхавшийся, а его детективский взгляд уже каталогизирует сцену. Я в изодранной рубашке, с планшетом в руках, Джеймс стоит слишком близко, неестественный холод и мерцающий свет.

— Кто-то позвонил в участок и сообщил о попытке похищения по этому адресу, — говорит Эдди. — Анонимная наводка. Сера, что происходит?

— Айе, анонимом был я, — говорит Джеймс, кивая детективу. — Нашу девчонку чуть не утащили.

Нашу девчонку…Значит, Джеймс знает обо мне и детективе. Хотя подождите, конечно знает. У него стоят камеры снаружи моего дома, и он наблюдает, как меня чуть не похищают или не убивают, так что, очевидно, он видел, как мы с Эдди трахаемся на крыльце, ведь внутри дома мы не можем делать это из-за Теневого Папочки.

Но Джеймса это, похоже, ничуть не задевает, когда он забирает у меня свой планшет и передаёт его Эдди.

А вот Теневого Папочку задевает. Коридор стонет. Тени густеют, сливаются воедино, его ревнивая ярость питает его силой. Я чувствую его властную ярость как живое существо, обвивающееся вокруг моего горла.

«Моя. МОЯ»,— эхом отдаётся у меня в черепе.

— Папочка, прекрати, — приказываю ему, ловя расширенные взгляды двухживыхмужчин.

Джеймс переносит вес тела, мышцы под его чёрной футболкой напрягаются.

— Папочка?

— Только не говори, что ты назвала своих крыс «Папочка», — рука Эдди ложится на бедро, тянется к пистолету.

Пороховая бочка вот-вот взорвётся.

— Наружу, — слово срывается у меня из горла. — Сейчас же. Вы оба, наружу.

Я хватаю Эдди за руку одной рукой, Джеймса — другой, и тащу их к двери. Они сопротивляются один удар сердца — два альфа-хищника, не желающие отступать перед угрозой. Я выталкиваю их обоих на крыльцо и выхожу следом, оставляя входную дверь открытой как уступку, чтобы Теневой Папочка мог слышать. Чтобы он знал, что я его не бросаю.

Осенний холод бьёт стеной после неестественной зимы внутри. За нашими спинами, за открытой дверью, тени корчатся, наблюдая и слушая.

— Теперь кто-нибудь может объяснить мне, что, блядь, происходит? — спрашивает детектив Эдди.

Джеймс указывает на планшет в руках Эдди, застывшая запись обвиняет меня в моей собственной тупости.

— Нажми воспроизведение.

— Кто ты вообще такой и что здесь делаешь? — требует детектив.

— Джеймс, приятель Серы ещё со времён Канзас-Сити, — гладко говорит Джеймс со своим шотландским акцентом.

Мой приятель, мой сталкер, а теперь мой любовник, сообщник и соубийца.

Джеймс кивает подбородком на планшет.

— Нажми воспроизведение.

Эдди так и делает и молча смотрит в планшет, его челюсть напрягается с каждой проходящей секундой. Когда запись заканчивается, он перематывает её назад и смотрит снова.

Затем он поворачивается ко мне, его детективский мозг явно обрабатывает информацию, но паника в его голубых глазах прокатывается дрожью по моей спине.

— Сера.

— Что?

— Это мог быть Алый Палач, — сразу бьёт в самое уязвимое место. — Почерк совпадает. Слежка. Терпение. Ожидание подходящего момента. Если бы ты села в эту машину, прямо сейчас ты была бы у него, одна,

Его следующая жертва.Жертва снова.Ещё одного мужчины. У меня сводит желудок, и я чувствую вкус желчи.

— Я не хотела это рассматривать, — говорю я, — но в глубине сознания, пока я смотрела эту запись…

Джеймс мрачно кивает, словно он тоже об этом думал.

— Но лица мы не видим, — продолжает Эдди, приближая фигуру. — Разрешение слишком плохое, и это просто чёрное пятно. Мы не можем установить личность наверняка. Откуда у тебя эта запись?

Тон Эдди меняется и становится резче. Он смотрит на Джеймса.

— Камеры, — Джеймс встречает его взгляд, не дрогнув.

— Какие камеры?

— Мои камеры.

— Ты поставил камеры на участке Серы? — выражение лица Эдди каменеет.

— Айе, — губы Джеймса приподнимаются, но это не улыбка, просто оскал.

— Ты это разрешала? — поворачивается ко мне Эдди.

Я смотрю на перила крыльца, где шляпки гвоздей похожи на ржавые улыбки.

— Я не знала.

Детектив резко разворачивается обратно к Джеймсу.

— Это незаконная слежка. Какое ты имеешь право…

— Мне похуй на права, — голос Джеймса превращается в низкое рычание. — Мне не похуй на то, чтобы Молитва была в безопасности и жива. Без человека, который следит за ней, мы бы вообще не узнали, что кто-то был в её машине.

— То есть ты её сталкеришь? Вот что это такое? — Эдди моргает, глядя на него.

Свет в глазах Джеймса потрескивает, когда он сжимает кулаки.

— Я присматриваю за тем, что принадлежитмне.

Это слово падает, как граната. И хотя дом за моей спиной напрягается, моя кожа гудит. Мне нравится принадлежать ему. И мне нравится принадлежать моему Теневому Папочке тоже.

Эдди замирает.

—Тебе?

— Айе.

— Она не собственность, — огрызается Эдди, каждый слог словно лезвие.

— Я и не говорил, что она собственность, — Джеймс делает шаг ближе к Эдди. Они почти одного роста, но Джеймс шире, весь — скрученная пружина мышц и едва сдерживаемое насилие. — Но она под моей защитой. Нравится ей это или нет.

— Защитой? — смех Эдди горький. — Так ты это называешь, когда смотришь на неё через скрытые камеры? Когда ты…

Он обрывается, его взгляд скользит к планшету в руках. Я вижу, как осознание расцветает, а затем прожигает его лицо, и уже знаю, куда всё идёт.

— Ты за ней наблюдал.Всёвремя, — выплёвывает детектив.

— Каждую. Грёбаную. Секунду, — улыбка Джеймса возвращается, острая и злобная.

— Ладно, хватит, — встаю между ними, подняв ладони к их грудям. — Это никуда нас не приведёт.

Эдди тычет пальцем в сторону Джеймса.

— Ты больной ублюдок, ты в курсе?

— Что я могу сказать? Мне нравится смотреть. Включая моменты с тобой, детектив, — голос Джеймса сочится ядом. — Прямо на этом крыльце каждую ночь. Ты всегда устраиваешь для нашей девчонки вполне себе маленькое представление. С душой.

Лицо Эдди белеет, затем краснеет.

— Ты тоже её трахаешь?

— Прекратите,— мой голос щёлкает, как кнут.

Они оба поворачиваются ко мне.

Я начинаю дрожать, внутри тлеет расплавленное ядро ярости, грозящее испепелить всё на своём пути.

— Вы оба.Прекратите.

Внутри дома что-то грохочет. Стекло разбивается. Ревнивая ярость Теневого Папочки обретает форму, потому что да, именно этого нам сейчас и не хватало.

Я смотрю на Джеймса.

— Ты поставил камеры снаружи моего дома.

— Айе.

— Внутри моего дома?

Пауза, затем:

— Не могу же я пробраться мимо твоего Папочки, верно?

Я шумно выдыхаю.

— В Канзас-Сити тоже?

— Айе, но не внутри, потому что после суда ты вообще не выходила из дома… пока не вышла и не приехала сюда.

— Ты вообще не выходила из дома? — мягко спрашивает меня Эдди.

Я качаю головой, и челюсть ноет от того, сколько истории я в неё вцепила. Детектив знает о Пенелопе «Пенни» Сескени, о прошлом, но он не знает меня в то время. Единственная причина, по которой Джеймс знает, — он наблюдал за мной, преследовал меня пять лет, пока я наконец не была готова приехать в Уичито за местью.

Эдди понимает намёк, что я не хочу говорить о Канзас-Сити, и продолжает допрашивать Джеймса.

— Значит, ты следовал за ней, как грёбаный псих-сталкер?

— Суть, — начинает Джеймс, делая шаг ближе ко мне, и его голос опускается до чего-то опасного и мягкого, — в том, что сегодня кто-то попытался тебя забрать, Молитва. И если бы я не следил… если бы твой монстр-папочка не слетел с катушек и не спугнул их, ты была бы уже мертва. Или хуже.

Он прав. И я не могу найти в себе злость на него из-за этого, потому что он спас меня. Он и Теневой Папочка спасли меня.

Я киваю.

— Я на тебя не злюсь.

— Что? — челюсть Эдди напрягается, пока он переводит взгляд с меня на него и обратно. — Он нарушил твою приватность, Сера. Твою автономию. Он преследовал тебя в Канзас-Сити, а теперь преследует здесь. То, что он считает, будто имеет право…

— Но ты ещё и злишься, что он смотрел, — давлю я. — Что он видел нас. Что он виделтебя.

Эдди не отвечает. Его молчание — уже ответ.

Я смотрю на них обоих. Джеймс, вибрирующий от жестокой ярости и территориальной ревности. Эдди, застывший в профессиональном возмущении, за которым скрывается что-то более первобытное. И за моей спиной, через открытую дверь, Теневой Папочка — удушающее, ревнивое присутствие, потому что двое других мужчин стоят слишком близко к тому, что он уже присвоил.

Они словно моя свита и моя пороховая бочка одновременно. МойКулак, мойРазуми мояТень.

Я забираю планшет у Эдди, перематываю запись и смотрю снова. Фигура в чёрном скользит в мою машину, и я ставлю кадр на паузу, пытаясь разобрать хоть что-нибудь — рост, телосложение, походку. Но всё слишком зернистое.

— Этомог бытьАлый Палач, — тихо говорю я. — А мог быть кто-то другой. Мы не знаем, кто. Мы не знаем, чего он хочет. Мы не знаем, вернётся ли он.

Внутри снова что-то грохочет. Тени пульсируют, агрессивные и требовательные.

— И чтобы во всём этом разобраться, мы даже не можем работать как команда, — продолжаю я, — потому что вы все слишком заняты тем, что метите территорию, вместо того чтобы реальнодумать.

Я снова опускаю взгляд на планшет и перематываю вперёд, к изображению убегающей фигуры.

Он вернётся. Кто бы это ни был, если я теперь попала в его поле зрения, он вернётся.

— Если вы правда хотите меня защитить, нам нужны правила, — говорю я.

— Правила? — бровь Джеймса выгибается, и я почти смеюсь от того, как он это произносит, будто никогда не слышал о таком понятии и не собирается его одобрять.

— Границы, —

— Называйте как хотите, — я по очереди встречаюсь взглядом с каждым из них. — Но прямо сейчас вы представляете угрозу друг для друга. И для меня. А я не могу себе этого позволить. Не с тем, кто это был, — я указываю на планшет, — всё ещё на свободе. И не с Винсентом.

Внутри грохот прекращается. Тени замирают, словно Теневой Папочка наконец снова слушает.

— Так что будет вот как, — мой голос выравнивается, находит холодное, твёрдое ядро контроля, которое мне нужно. — Ты расскажешь мне, где находится каждая камера, Джеймс. Все до одной. А потом мы решим, какие останутся, а какие уберём, и те, что останутся, нужно будет обновить, чтобы мы действительно могли что-то увидеть, а не смотреть на картинку так, будто её пропустили через картофельное пюре.

Джеймс кивает.

— А ты, — я поворачиваюсь к Эдди, — прогонишь эту запись через все базы данных, к которым у тебя есть доступ. Посмотришь, совпадает ли походка с кем-нибудь из известных подозреваемых. Посмотришь, сможем ли мы получить хоть что-то полезное.

— Я не могу использовать незаконно полученную…

— Тогда не вноси это в отчёт, — огрызаюсь я, затем стараюсь взять тон под контроль. — Просто проверь. Ради меня.

Кивнув, он опускает голову, чтобы посмотреть мне в глаза, чтобы я поняла: он правда имеет в виду то, что сейчас скажет.

— Сделаю. Я сделаю что угодно. Ещё сниму отпечатки с твоей машины и обыщу салон на волосы и волокна.

Я киваю.

— А Папочка… — поворачиваюсь к открытой двери и корчащимся теням внутри. — Хватит разрушать мой дом каждый раз, когда на меня смотрит мужчина с добрыми намерениями. Ты хочешь меня? Ты меня получил. Но ты не имеешь права запирать меня в клетке, если только кто-то не пытается прямо сейчас причинить мне вред. Как сегодня. Ты хорошо справился. Спасибо.

Тени пульсируют один раз, будто сопротивляясь.

— Я серьёзно, — говорю я. — Ты сегодня спугнул того, кто бы это ни был. Ты спас меня. Но если ты не сможешь контролировать себя рядом с этими двумя, у нас с тобой будут проблемы.

Корчащиеся тени вздрагивают, что на самом деле не ответ. Полагаю, придётся купить ему поводок или что-то вроде того, чтобы помогать его сдерживать.

Я снова смотрю на Джеймса и Эдди.

— Мы сможем это сделать? Сможем понять, как существовать в одном пространстве и не поубивать друг друга?

— Пока трахаем друг друга? — спрашивает Джеймс, глаза искрятся улыбкой.

Эдди бросает на него убийственный взгляд.

— И то и другое, — ровно говорю я. — Нам нужно разобраться и с тем и с другим.

Абсурдность всего этого почти заставляет меня рассмеяться. Почти. Призрак, сталкер и детектив, все кружат вокруг одной сломанной женщины, будто она — последний свет в умирающем мире.

Моя свита.

Моя прекрасная, долбанутая, опасно нестабильная свита.

— Правила, конечно. Ладно, — Джеймс проводит руками по волосам, из-за чего они встают дыбом во все стороны, и кивает.

Эдди вздыхает.

— Я прогоню запись. Тихо. Но если это ударит по мне профессионально…

— Не ударит, — ровно говорит ему Джеймс.

— Мне вообще-то следует арестовать тебя, ходячее уголовное преступление, — говорит детектив.

— Можешь попробовать. Посмотрим, чем это для тебя закончится, айе? — ухмыляется Джеймс.

Эдди закатывает глаза.

— Я отвезу тебя на работу, Молитва, пока твой детектив будет лапать твою машину, — предлагает Джеймс. — Припаркуюсь на стоянке и буду за тобой присматривать.

Я начинаю кивать, но тут меня осеняет кое-что ещё.

— У тебя и в «Gas N’ Go» стоят камеры, да? Так ты увидел…

Я захлопываю рот. Так он увидел Рика, моего бывшего босса, и меня в подсобке прямо перед тем, как ворвался туда и убил его.

Эдди прищуривается, глядя на Джеймса.

— А чем именно ты вообще занимаешься? Кроме как играешь в Большого Брата со стояком?

— Фриланс, — пожимает плечами Джеймс.

— Для кого?

— Для людей с кучей денег и кучей проблем. Людей, которые не любят вопросов.

— Но денег всё же не настолько много, чтобы ты мог позволить себе качественные камеры для наблюдения за Серой? — парирует Эдди.

Джеймс улыбается и покровительственно похлопывает Эдди по щеке, но тот зло отмахивается.

— Попробуй купить качественные оптом для внеклассных занятий за счёт департамента шерифа. Посмотрим, кто тогда окажется тупицей.

—В общем,— я расправляю свою испорченную рубашку как могу. — У меня работа. Как и у вас обоих. Мне нужно принять душ и переодеться во что-то, что не выглядит как конфетти.

Я прогоняю их с крыльца, но ни один из них не двигается.

Взгляд Джеймса задерживается на следе укуса у меня на плече. Что-то дикое и голодное вспыхивает в его глазах, но он отступает.

— Я буду в фургоне, когда ты будешь готова.

Эдди протягивает руку и сжимает мою ладонь.

— Мы во всём разберёмся. Ты никогда не одна. Ты в безопасности.

Я почти смеюсь. В безопасности. Какое милое старомодное понятие, но прямо сейчас я всё же в большей безопасности, чем была бы в своей машине двадцать минут назад.

Эдди и Джеймс вместе сходят с крыльца, между ними устанавливается непрочное перемирие, пока они спускаются по ступеням. Джеймс направляется к своему фургону, припаркованному наполовину на бордюре, наполовину у бордюра, а седан Эдди стоит рядом с моей машиной на подъездной дорожке. Они обмениваются последним многозначительным взглядом, прежде чем забраться в свои машины.

Я возвращаюсь в дом, закрываю дверь и дважды запираю её.

Дом выдыхает.

Тени тянутся ко мне и обхватывают мою челюсть — нежно и собственнически.

— Моя, — шепчет Папочка.

— Твоя, — соглашаюсь я.

Потому что это правда. Потому что отрицать бессмысленно.

Но когда его тьма оборачивается вокруг меня, как саван, я не могу отделаться от образа, выжженного у меня в мозгу.

Фигура в чёрном, притаившаяся на заднем сиденье моей машины, как вечеринка-сюрприз с ножами.

Он вернётся.

И в следующий раз это может случиться не у моего дома, где Теневой Папочка сможет меня спасти.

После всего, какая же я, блядь, идиотка, раз не ожидаланеожиданного.

ГЛАВА 4

СЕРА

Каждая машина, подъезжающая к «Gas N’ Go», заставляет мой позвоночник напрягаться. Каждая тень, проходящая мимо окна, пускает моё сердце вскачь.

Воспоминание о той зернистой записи снова и снова прокручивается перед глазами — фигура скользит на заднее сиденье моей машины и ждёт. Это отвлекает, а мне это не нужно. Моя цель зафиксирована на Винсенте, и, если я правда хочу его уничтожить, мне

Колокольчик над дверью звякает, и она входит — та сломленная женщина, что была раньше. Те же пустые глаза, та же осторожная манера двигаться, будто её тело — треснувшая ваза, которая держится только на чистой силе воли.

Но сегодня есть отличия. Свежие повязки выглядывают из-под её рукавов. Чуть неправильного оттенка косметика лежит плотным слоем вокруг свежего синяка, лилово-чёрного на её челюсти.

Она не смотрит на меня, пока бродит между рядами, берёт шоколадные батончики и кладёт их обратно, рассматривает пакеты с чипсами.

Я понимаю ритуалы избегания.

Наконец она подходит к стойке и кладёт между нами пачку жвачки и зажигалку.

— Четыре пятьдесят три, — говорю после того, как пробиваю товары.

Она возится с кошельком, и чек выпархивает наружу. Я ловлю его прежде, чем он падает на пол, и протягиваю ей обратно.

— Простите, — шепчет она.

— Не надо, — я складываю её покупки в пакет и сдвигаю его по стойке. — Вам не за что извиняться.

Тогда её глаза поднимаются и встречаются с моими. Между нами что-то проходит — узнавание ран.

— Майкл, — говорит она, имя едва слышно. — Его зовут Майкл Девлин.

Майкл Девлин. Коротко. Обычно. Из тех имён, за которыми прячутся монстры.

Я ненавижу его уже.

— Спасибо, — просто отвечаю я.

Она кивает один раз, резким маленьким движением подбородка. Затем уходит, и колокольчик звякает ей вслед.

Я тянусь под стойку за спичечным коробком «Gas N’ Go» и пишу имя на внутренней стороне клапана, чтобы не забыть.

Майкл Девлин.

Кладу его в карман. Весь день я чувствую это имя — живой уголёк, жгущий мне бедро. Обещание… и ещё одно отвлечение.

Но, может, ему необязательно им быть.

План начинает складываться, и я хочу, чтобы моя свита о нём знала.

— Майкл Девлин, — я бросаю спичечный коробок на середину кухонной столешницы, словно он радиоактивный.

Мы с Джеймсом и Эдди стоим на кухне свободным треугольником. Теневой Папочка тоже здесь, слушает и наблюдает, и впервые за всё время он ведёт себя хорошо. Молчит и стоит неподвижно, даже когда двое мужчин маячат рядом со мной.

Может, поводок мне всё-таки не понадобится.

Я уже объяснила им про женщину с заправки, и про её первый визит, когда она хотела назвать мне имя, но не назвала, и про этот раз.

— Это имя её мужа или парня, — говорю я. — Того, кто её избивает.

Голубой взгляд Эдди становится жёстким, он уже готовится к тому, что будет дальше.

— И ты хочешь… что именно?

— Хочу, чтобы он остановился, — мой голос холодный и чистый, как стекло. — Навсегда.

— Ты имеешь в виду убить его, — переводит Эдди, и неодобрение в его голосе очевидно.

— Не обязательно, — встречаюсь я с ним взглядом.

Джеймс тихо выдыхает, что-то среднее между смешком и фырканьем.

Эдди приподнимает бровь.

— Я думала, — начинаю я, выводя узор на исцарапанном дереве шкафчиков, — о том, как сделать это, не навлекая на нас Винсента. Не создавая больше проблем, чем мы можем решить.

— Я… слушаю, — осторожно говорит Эдди, хотя я вижу: любые разговоры о нарушении или обходе закона режут ему слух.

— Расследование по Фарли всё ещё открыто, — продолжаю я. — Отрубленная кисть и никаких зацепок о том, кто это сделал. Но что, если зацепки появятся? Что, если улики начнут указывать на этого Майкла Девлина?

— Улики? — Эдди качает головой.

— Да, — я смотрю на Джеймса. — У меня есть идеальный предмет, который можно подбросить.

Улыбка Джеймса расползается по лицу — совершенно волчья и восхищённая, хотя он не произносит ни слова.

— Кисть Фарли, — говорю я. — Мне жаль с ней расставаться, но…

— Хорошо, что у него есть ещё одна, — заканчивает Джеймс, его глаза блестят мрачным юмором.

— Подожди, у тебя кисть Фарли? Это ты с ним сделала? — требует Эдди.

— Я? Нет, — говорю с полной невинностью.

Эдди впивается в Джеймса многозначительным взглядом, а под улыбкой Джеймса, как акула, плавает безумное веселье.

— Мы вплетём имя Майкла Девлина в расследование Фарли, — продолжаю я. — Подбросим кисть куда-нибудь, где она свяжет с этим Девлином, уберём его с доски и вытащим из жизни этой женщины, чтобы он больше никогда не смог причинить ей боль.

Эдди смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Сера. Нет. Ты говоришь о фабрикации улик. О том, чтобы подставить человека.

Его голос напряжён от неверия.

— Айе, точечный план, — Джеймс наклоняется вперёд и упирается локтями в край столешницы. — Или, — говорит он голосом, похожим на бархат, обёрнутый вокруг ножа, — мы просто заставим его исчезнуть.

— Христос, — выдыхает Эдди, проводя рукой по лицу. Он смотрит на Джеймса, потом на меня. — Вы не можете говорить серьёзно.

— Фарли ведь недостаёт кисти, так? — спрашивает Джеймс, его безумная ухмылка притворяется добродетелью. — Но разве он этого не заслужил? Ты хоть знаешь, что этот ублюдок творил на суде? Что он говорил о Сере?

— Я точно знаю, что он сделал, — огрызается Эдди, его профессиональное спокойствие трещит. — Он лгал под присягой, чтобы защитить Винсента, но это… подставлять кого-то, подбрасывать улики… Это не правосудие. Это яд. Нельзя лечить гниль ещё большей гнилью.

Он смотрит прямо на меня, его взгляд умоляет, отчаянно хочет, чтобы я увидела черту, которую собираюсь переступить.

Он не знает про Рика. Не знает, что мы с Джеймсом уже сожгли эту черту дотла. Не знает, насколько далеко зашла гниль, которая уже растёт внутри меня, пуская усики по моим венам.

Джеймс пренебрежительно машет рукой.

— Зачем возиться с подбрасыванием кистей, если мы можем просто заставить этого придурка Девлина исчезнуть? Просто, зато громко. Пусть каждый тупица в этом дерьмовом городишке знает, что бывает, когда поднимаешь руку на девушку.

В этом есть смысл, но я не хочу рисковать, бегая по городу и убивая всех, кто этого заслуживает. Мне нужно действовать стратегически.

Эдди переводит взгляд с весёлой жестокости Джеймса на мой холодный фокус. Я вижу, как спор теряет опору в его сознании. Он окружён. В меньшинстве среди монстров.

— Но тела шумят, — говорю я. — А шум приводит Винсента.

Имя убивает спор на месте. Это главный козырь, тот, с которым мы все согласны: Винсент не должен быть втянут ни во что, что имеет отношение ко мне.

— Сделаем по-моему, — говорю я. — Подбросим улику.

Я один раз постукиваю по спичечному коробку, и в груди вспыхивает маленькая искра триумфа. Впервые я чувствую себя Королевой, делающей ход, а не просто пешкой, пытающейся выжить. К тому же не все мои планы должны заканчиваться новой кровью на моих руках.

Словно одобряя, Теневой

Эдди качает головой, будто пытается прояснить мысли.

— А если твой способ провалится?

— Тогда я зажгу спичку, — просто говорю, кивая на спичечный коробок.

В конце концов, каждому плану нужен запасной вариант.

А иногда единственный ответ — огонь.

ГЛАВА 5

ДЖЕЙМС

Я планирую эту ночь, как взлом замка, который проделывал тысячу раз, — тихо, терпеливо и уверенно. Без геройства, без размахивания кулаками. Сера хочет чисто, значит, я оставляю монстра внутри себя спать в клетке и надеваю человека, который пробирается внутрь, прибирается и выбирается обратно.

Мой набор для взлома проверен дважды. Перчатки, маска, чёрные бахилы поверх ботинок, чтобы не оставлять следов, и мой маленький кейс с хорошими отмычками, которые никогда не болтают лишнего. Отмычки мне не понадобятся, но никогда не знаешь. И самое главное — запечатанный в пластиковый пакет свёрток: кисть Фарли, аккуратная, как по заказу.

Я держу его на ладони ещё мгновение, и его вес что-то осаживает у меня в груди. Вот как выглядит любовь, когда она моя и я могу её отдать. Не цветы. Не сладкие слова. А тихое устранение препятствий, переписывание чужой истории, чтобыеёистория могла дышать.

— Для тебя, Молитва, — бормочу я, и слова затуманивают холодный воздух в задней части фургона. — Сегодня по-твоему.

Она, правда, ненавидела расставаться со своим подарком, но я пообещал ей ещё отрубленных частей, по одной на каждый день недели, если это сделает её счастливой.

— Айе,— сказала она с маленькой улыбкой, и моё сердце почувствовало это куда сильнее, чем если бы она сказала «да».

Одно слово от моей Молитвы почти поставило меня на колени.

Я глушу двигатель за три улицы и остаток пути иду пешком, руки в карманах, плечи расслаблены, несмотря на вес набора в рюкзаке. Просто ещё один парень вышел прогуляться ночью, смотреть не на что. Луна — тонкая усмешка в небе, такая же, как моя.

Эта часть Уичито — сплошная безликая американская бежевость: одинаковые домики с крыльцами, флагами и мусорными баками, вытащенными к бордюру. Район из тех, где люди не лезут не в своё дело, пока не завоют сирены, а потом вдруг каждый становится свидетелем.

Вот он.Девлин.Короткое, ничем не примечательное имя на почтовом ящике. То самое имя, которое избитая девушка с пластырями, спрятанными в рукавах, прошептала Сере. Скучное имя, опасный мужчина. Так всегда и бывает, разве нет? Монстры не заявляют о себе рогами и вилами. Они улыбаются тебе и включают обаяние, прежде чем пройтись кувалдой по твоей душе.

Я растворяюсь в темноте и позволяю дому рассказать мне свою историю. Какие комнаты дышат, какие окна потеют, на каких полах больше всего теней, интервалы между проезжающими машинами. Бродячий кот патрулирует живую изгородь рядом с домом и ссыт на неё так, будто владеет всем миром.

Когда он сваливает, я подбираюсь ближе. Из открытого окна наверху бормочет телевизор — какой-то ситком с закадровым смехом. Я считаю паузы между консервированными смешками, ритм аудитории, которой там нет.

Когда я двигаюсь к задней части дома, всё проходит призрачно-гладко: через забор мягко, как шёлк, через сад — ни хруста. Трава пятнистая и полумёртвая. Упавшее дерево прижимается к ржавому барбекю у двери. Задний фонарь не горит, значит, этот тип Девлин небрежен. Они всегда такие, пока не грянет выстрел.

Покачать тут, покачать там — и задняя дверь издаёт тихий вздох, когда открывается.

Внутри пахнет застарелым дымом и чем-то, что слишком старается притвориться лимонным ароматом. Почта сложена на столе рядом с листовкой церковной лотереи «Мы спасём вас!». Я останавливаюсь, чтобы запомнить дату, время и место, потому что не могу отрицать свою любовь к лотереям. Может, загляну, брошу десятку, посмотрю, что за люди считают, будто этого ублюдка стоит спасать.

Я медленно вдыхаю воздух, измеряю его. Затем раскладываю ложь, которую нам нужно заставить мир проглотить.

Мы не обсуждали, куда положить кисть Фарли, так что я немного осматриваюсь. Не в морозилку — слишком очевидно. Куда-нибудь, что споёт нужный нам гимн ровно на том куплете, который мы выберем.

Наконец я нахожу идеальное место. В гараже стоит почти пустой ящик для инструментов, задвинутый под верстак, покрытый пылью. Место из тех, которое торопящийся мужчина мог бы счесть хитрым. Место из тех, которое детективы обожают «обнаруживать», когда уже что-то подозревают, а подозревать они начнут достаточно скоро.

Я работаю быстро и чисто, закрепляя запечатанный свёрток именно так, как нужно. Сцена оседает, словно всегда была здесь, словно сама гравитация притянула её на место.

Дальше — шёпот истории, другие призраки, которых не увидишь, если не знаешь, как смотреть. Чек, засунутый под другой чек на столе, из места, где Фарли раньше пил. Это мой чек, оплаченный наличными, но никому не обязательно это знать. Кровь Фарли по всей рубашке, в которой я был, когда забирал у него кисть, теперь в корзине для стирки Девлина.

Она у меня только благодаря какому-то безумному везению — нашёл в пакете для сожжения, который забыл сжечь.

Теперь полиция увидит ровно то, что мы хотим, чтобы она увидела. Мужчину, который запаниковал. Мужчину, который пытался что-то спрятать. Мужчину с секретами.

Наверху телевизор продолжает смеяться. Я представляю его без единой заботы на свете: носки на ногах, пульт в руке, другая рука в штанах, жена или девушка в отключке рядом, со шрамами на сердце глубже, чем те, что на теле.

Монстр гремит в своей клетке, хочет подняться наверх, хочет заставить его понять, каково это — быть маленьким и напуганным.

Не сегодня.

У меня ноет челюсть. Я проглатываю шум внутри себя и заставляю комнату снова научить меня спокойствию.

На каминной полке в гостиной я нахожу семейное фото. Пара в воскресных нарядах, его улыбка слишком широкая, а рука на плече выглядит как знак собственности. Фотография из тех, что раньше висели на холодильниках в моём прошлом — прямо перед тем, как начинались крики. У моего папаши была такая же улыбка. Такая же хватка.

Что-то внутри меня скалит зубы.

— Думаешь, ты тут вроде как святой, айе? — бормочу я стеклу. — А ты всего лишь святой мудозвон.

Мне хочется разбить его. Хочется втолочь стекло ему в дёсны и спросить, насколько святым он себя чувствует. Но это старый гимн. Я лишь едва касаюсь

Я делаю последний круг по дому, как человек хлопает себя по карманам перед выходом из паба. Телефон, ключи, бумажник. Улики, история, выход.

Затем дом без лишнего шума отдаёт меня обратно ночи.

Тьма складывается вокруг меня, будто ждала, но нормально вдохнуть я позволяю себе только через улицу, когда где-то неподалёку по рельсам стонет поздний поезд. Монстр внутри меня бьётся головой о кость, скучая и голодая по удару, убийству или траху.

Не сегодня, приятель. Сегодня вечером мы джентльмены.

Я скольжу в фургон, отрезаю мир дверью, и перчатки, маска и бахилы отправляются в пакет для сожжения. Всё на своих местах, всё учтено. Я пользуюсь антисептиком для рук, хотя на руках ничего нет, тру их друг о друга, пока кожа не начинает скрипеть. Суеверие — это ведь просто оценка рисков, айе? Просто здравый смысл, переодетый в ритуал.

Затем я открываю ноутбук, и мои маленькие незаконные окошки в «Gas N’ Go» оживают. Всего три трансляции по заправке. Одна широкая — на парковку, где в машине сидит незнакомец, парень, нанятый детективом, чтобы присматривать за нашей Молитвой. Я заметил его раньше, отметил его перекуры, то, как он наклоняет голову, когда ему скучно. Он не угроза. Просто ещё одна пара глаз, чтобы защитить её.

Одна трансляция — в глубине подсобки, и ещё одна — сбоку здания, под ленивым низким углом, который захватывает местечко, где Молитва прислоняется, когда у неё болит спина.

Вот она, руки упёрты за спиной в стойку, на губах маленькая улыбка, которая обманывает людей, заставляя думать, будто она мягкая. Мой взгляд скользит к синяку, распускающемуся у неё на шее там, где её достали теневые зубы. Метки, которые оставил не я, и это прекрасно, и это меня корёжит.

Часть меня хочет заменить их своими. Часть меня хочет добавить свои рядом, чтобы она была покрыта притязаниями, любовью, которая оставляет доказательства, чтобы она никогда не забывала, что ей поклоняются.

Наверное, я буду её делить, пока она остаётся моей Молитвой.

— Ох, только посмотри на себя, — говорю я, и идиотская улыбка тянет мне рот. — Ты богиня разрушения.

Она тянется за ручкой, не глядя, и прокручивает её в пальцах, и, клянусь, что-то святое вспыхивает у меня в рёбрах. Пара придурков забредает за чипсами, и она надевает то лицо для обслуживания клиентов, которое я ненавижу. Я смотрю, пока они платят и сваливают, пока её рот не отстёгивается от притворной вежливости и не возвращается к настоящему.

Вот тогда она прекраснее всего.

Я прижимаю большой палец к стеклу поверх её изображения — благословение, которого она не может почувствовать.

— Сделано, Молитва, — шепчу я. — Ты никогда не узнаешь, какую цену я заплатил за чистые руки.

И я не про кровь. Я про сдержанность. Я про мужчину со скучным именем, который спокойно дышит в своей постели наверху, потому что Молитва сказала:«тела шумят».Потому что она попросила точность вместо насилия. Потому что сегодня ночью я позволил плохой вещи сохранить своё лицо и всё равно согнул мир под её волю.

Это труднее, чем убить, понимаешь. Любой ублюдок может махнуть кулаком. Нужна любовь, чтобы его удержать.

— Спи, пока можешь, придурок, — говорю я ночи, имея в виду мужчину в доме, который только что покинул. — Завтра будет жарко.

ГЛАВА 6

СЕРА

Едва проходит пять секунд после того, как я возвращаюсь домой с работы, как кто-то стучит в мою входную дверь. Три резких удара прорезают низкое гудение холодильника и далёкий шёпот присутствия Теневого Папочки в вентиляции, потом в трубах, потом в стенах.

Это точно не Джеймс, который стучит всего один раз, зато громко. Алый Палач решил дерзко вернуться, даже с частным детективом, которого Эдди нанял присматривать за мной, припаркованным прямо перед домом?

Сомнительно.

Затаив дыхание, я иду к двери. Лампа на крыльце не горит, потому что всё ещё сломана. Через глазок я вижу Эдди: он стоит в слабом лунном свете, его мрачное лицо плохого парня вырезано резкими плоскостями тени. Осанка жёсткая, плечи скованы, эмоции сдержаны, как скороварка, готовая сорвать крышку одной лишь зажатой до предела волей.

Я отпираю дверь и открываю её.

— Нам нужно поговорить.

Он заходит внутрь, запах свежих листьев и холодного ночного воздуха цепляется за его чёрную кожаную куртку.

Он осматривает тусклый коридор в поисках Теневого Папочки или кого угодно ещё, кого сочтёт угрозой, а потом переводит на меня напряжённый взгляд. Пряди его тёмных волос падают на один голубой глаз, пока он смотрит на меня.

Я закрываю за ним дверь с контролируемым щелчком.

— Уже за полночь. Я как раз собиралась ложиться.

— Ну, ты не спишь, — его взгляд скользит по мне и цепляется за метку на моей шее. — Это не подождёт.

Я прислоняюсь к двери, скрещивая руки. Движение натягивает тонкую хлопковую рабочую рубашку у меня на груди.

Его глаза на долю секунды отслеживают это, прежде чем резко вернуться к моему лицу.

— Тогда говори, — велю я.

Он делает вдох.

— Вся эта история с Джеймсом.

— Какая именно вся история с Джеймсом, Эдди? — приподнимаю я бровь.

— Ты играешь с огнём. Позволяешь ему втягивать тебя в его…хаос,— он выплёвывает это слово. — Камеры? Тебя это не беспокоит? Взлом дома этого типа Девлина сегодня ночью? Подбрасывание улик? Господи, Сера. Я детектив. Я не должен знать, что это дерьмо происходит.

— Мужчинам постоянно сходит с рук, когда они избивают своих жён и девушек. Мы просто проследим, чтобы этот заплатил.

— Став судьёй, присяжными и… кем? Палачом? — его челюсть напрягается. — Ты думаешь, Джеймс остановится на подброшенных уликах? Потому что, мать твою, очень похоже, что он подарил тебе отрубленную кисть Фарли как какой-то извращённый подарок.

Я думаю о мёртвом теле Рика в уборной «Gas N’ Go». О руках Джеймса, скользких от крови, сжимающих мои бёдра. О сыром, первобытном заявлении прав. О том, как насилие перетекло в секс, став неотличимым от него.

— Джеймс добивается результата, — говорю я. — Он сделает то, что я скажу. Он уже доказал свою преданность.

—Преданность?— Эдди делает шаг ближе и убирает волосы с глаз. Сдержанная ярость исходит от него почти физическим жаром. — Он хищник, Сера. Он заворачивает это в преданность, в защиту, но он тебя поглотит. Утащит вниз, во тьму, вместе с собой. Я кое-что раскопал, и «Джеймса»

Теперь он близко. Достаточно близко, чтобы я видела золотые искры в его голубых глазах, напряжённые морщинки у рта. Достаточно близко, чтобы чувствовать, как в нём вибрирует злость. Его слова жалят. Не потому, что они полностью ошибочны. А потому, что они скребут по той части меня, которая жаждет тьмы, предлагаемой Джеймсом, по той части, которая уже запятнана.

— Ты правда думаешь, что используешь его? — давит Эдди, его голос низкий и настойчивый. — Думаешь, ты всё контролируешь? Он играет тобой, Сера. Использует твою боль, твою ярость, чтобы оправдывать собственное насилие. А ты ему позволяешь. Ты становишься…

— Становлюсь кем, детектив? — мой голос — шёпот, острый как бритва. — Одной изних? Одним из плохих парней?

Слова повисают в воздухе, обвинение и подтверждение одновременно.

Что-то мелькает у него в глазах. Страх? За меня? Или за себя?

— Да, — отвечает он.

Я отталкиваюсь от двери, и один шаг прижимает меня вплотную к нему. Его тело напряжено, собрано в пружину и излучает жар.

— Ты всё повторяешь себе, что пытаешься меня спасти, — моё дыхание шёпотом касается его губ. — Благородный детектив, ведущий праведную борьбу. Защищающий невинных, — поднимаю руку, почти касаясь его груди. — Но ты лжёшь.

Его дыхание сбивается. Его глаза прикованы к моим, голубые омуты отражают тусклый свет коридора и что-то более глубокое, голодное.

— Ты здесь не для того, чтобы спасти меня, Эдди, — мой голос опускается ниже, становится холоднее. — Ты здесь, чтобы смотреть. Увидеть, как далеко я зайду. Как глубоко я буду гореть, — провожу кончиком пальца по центру его груди. — Ты ждёшь разрешения, ждёшь, позволю ли я тебе коснуться пламени.

Его контроль истончается. Я вижу это по пульсу, бьющемуся у него в горле, по тому, как его руки сжимаются по бокам. Он не отступает. Он подаётся ближе, притянутый к инферно, которого, как он утверждает, боится.

— Это то, чего ты хочешь? — спрашиваю я, склоняя голову. — Гореть вместе со мной?

Его ответ — в рваном вдохе, в жаре, льющемся от него. Его взгляд падает на мой рот.

Испытание задано.

Я преодолеваю последний сантиметр.

Я врезаюсь ртом в его рот, требованием грубым, голодным, подпитанным напряжением, гудящим между нами. Эдди низко стонет в горло, звук капитуляции и нужды. Его руки сжимают мои бёдра, притягивая плотнее к себе.

Поцелуй углубляется, становится жестоким. Наши зубы сталкиваются. Наши языки сражаются. Это меньше похоже на близость, чем на бой — борьбу за доминирование, которую ведут губами, дыханием и грубой силой, оставляющей синяки.

Я первой разрываю поцелуй, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть ошеломлённый голод в его глазах. Его зрачки расширены, поглощают золотые искры. Губы припухли, влажные от моих. Я провожу большим пальцем по нижней.

— Наружу, — приказываю я, голос хриплый от намерения.

Мой Теневой Папочка ведёт себя хорошо, собравшаяся темнота в коридоре, которая всегда наблюдает, но улица — наше с детективом место. Место, где я могу доказать ему, как далеко во тьму он способен зайти.

И я знаю, что он жаждет этой тьмы, потому что именно он ведёт меня через входную дверь. Шершавое дерево перил впивается мне в поясницу, когда Эдди прижимает меня к ним. Его тело запирает меня в клетке, жар исходит из-под его одежды.

— Не волнуйся, — рычит он. — Я отправил частного детектива домой.

— Как будто мне не плевать, — смеюсь я.

Его рот снова находит мой, теперь уже отчаянный. Его руки везде: путаются в моих волосах, скользят по бокам, сжимают мою задницу, чтобы прижать меня к твёрдому бугру его эрекции, натянутой под джинсами.

Трение электрическое, разряд прямо в самую сердцевину. Я выгибаюсь к нему в безмолвном требовании.

Он понимает. Его пальцы тянутся к пуговице на моих рабочих брюках. Молния с шорохом ползёт вниз, и холодный ночной воздух касается моей кожи. Его рука скользит под тонкую ткань моих трусиков, находит меня мокрой и жаждущей. Он снова стонет, звук сырой, а его пальцы гладят, кружат, вдавливаются глубже — всё, что мне нужно от него, и именно так, как надо.

Удовольствие сворачивается внутри, острое и срочное.

Я задыхаюсь у его рта, хватаюсь за его широкие плечи и обвиваю ногами его бёдра, сцепляя лодыжки у него за спиной.

— Трахни меня.

Он рвёт собственные джинсы, стаскивая их ровно настолько, насколько нужно. Член выскакивает на свободу, толстый и готовый в его руке. Он пристраивается. Его глаза встречаются с моими — яркие, спрашивающие, всё ещё ищущие разрешения, даже теперь, после того как мы трахались каждую ночь с той самой первой ночи.

Мой ответ — резкий укус за его нижнюю губу.

Он входит.

Глубоко, жёстко, заполняя меня одним толчком. Растяжение восхитительное, трение идеальное, потому что он сдвинул мои трусики в сторону, и сбившаяся ткань трётся о мой клитор.

Эдди сразу задаёт безжалостный ритм, его бёдра врезаются в мои, он вбивается глубоко и отстраняется только затем, чтобы снова с силой вернуться внутрь. Каждый толчок встряхивает меня о неподатливые деревянные перила, их укус удерживает меня на земле, даже когда он грозит расплести меня на части. Его руки сжимают мою задницу, пальцы впиваются, чуть приподнимая меня, чтобы принять его глубже, чтобы подогнать под тот жестокий угол, который ему нужен.

Его имя срывается у меня из горла. Он зарывается лицом мне в шею, дыхание горячее и рваное на моей коже.

Он трахает меня с сосредоточенной яростью, будто пытается изгнать собственных демонов, вгоняя их в меня. Его руки сжимают мою задницу, приподнимают, меняют угол, вбиваются глубже и жёстче. Каждый толчок, каждое последующее скольжение трусиков по моему клитору вырывает из меня сдавленный звук. Удовольствие нарастает, неумолимое давление сворачивается всё туже и туже.

Я запускаю руки под его куртку, мои ногти впиваются ему в спину.

— Сера… — рычит Эдди в ответ, проклятие на губах. Его бёдра врезаются в мои, грубо и идеально. — Блядь…

Он уже звучит уничтоженным.

Одна его рука скользит вверх по моему позвоночнику, зарывается в волосы, сжимая их в кулаке. Он запрокидывает мне голову, обнажая горло. Его рот опускается, и губы, зубы и язык присваивают точку пульса, изгиб моей шеи. Он сосёт жёстко, оставляя клеймо, которое, я знаю, к утру расцветёт лиловым рядом с меткой Теневого Папочки. Заявленное право на помятой синяками плоти.

Острая боль смешивается с глубокой ломотой от него внутри меня, с неумолимым давлением, нарастающим низко в животе. Удовольствие сворачивается туго и срочно. Я близко, так близко. Темнота, шершавое дерево,

Его толчки становятся всё более рваными, жёстче, глубже, попадая в ту точку внутри с безошибочной точностью, от которой я вскрикиваю. Звук проглатывает ночь, проглатывает его рот, снова врезающийся в мой. Поцелуй грязный, отчаянный, со вкусом общего дыхания и медным привкусом крови — там, где я его укусила.

Эдди разрывает поцелуй, тяжело дыша, прижавшись лбом к моему лбу. Его глаза — дикие голубые омуты, отражающие слабый лунный свет и что-то сорвавшееся с цепи.

— Смотри на меня, — хрипит он.

Я заставляю себя открыть глаза и встречаю его горящий взгляд. Я вижу войну внутри него — долг, порядочность, закон, которому он служит, всё рушится под тяжестью сырой, яростной нужды, которую я вытащила из самой его сердцевины. Нужды вомне.В этой тьме.

Видеть это — значит разбить мой собственный контроль. Спираль рвётся. Удовольствие взрывается, проносится сквозь меня неумолимыми волнами. Моё тело содрогается вокруг него, выжимая, затягивая глубже в воронку. Моя спина выгибается от перил, беззвучный крик застревает в горле, пока мир растворяется в чистом, сокрушительном ощущении.

Разумв моей свите определённо умеет трахаться.

Он следует за мной мгновением позже. Его тело застывает, гортанный стон рвётся из горла, когда он погружается глубоко и пульсирует, наполняя меня не только своей спермой, но и своей капитуляцией.

Эдди обрушивается на меня и грубо целует, его вес прижимает меня к перилам. Мы остаёмся так, всё ещё соединённые и спутанные, и единственные звуки — наше тяжёлое дыхание, бешеный стук сердец и далёкий шорох мёртвых листьев.

Медленно мир возвращается, просачиваясь обратно. Прохладный ночной воздух поднимает мурашки на моей перегретой коже. Шершавое дерево глухой болью давит в спину.

Детектив отстраняется, и его глаза затуманены, расфокусированы, золото почти поглощено чёрным. Он смотрит на меня так, будто я откровение и проклятие в одном. Нечто, чего он одновременно боится и чему поклоняется.

Он медленно выходит из меня, и потеря оборачивается внезапной пустотой, затем отступает, заправляя себя обратно в джинсы.

Когда мы заканчиваем одеваться, ошеломлённый голод исчезает, сменяясь мрачным, пустым пониманием — внутри Эдди разверзлась пропасть, и он не знает, как через неё перебраться.

— Ты его уничтожишь, — наконец говорит он.

Его голос низкий, хриплый, содранный до живого насилием нашего траха.

Я склоняю голову.

— Которого?

Его челюсть сжимается, когда он отводит взгляд в тёмный двор. Молчание растягивается, густое от тяжести того, что только что произошло. Того, чему он только что сдался. Того, кем он только что стал. Того, кем я его сделала.

Я поворачиваюсь и ловлю своё отражение в тёмном оконном стекле, и лунный свет цепляет размазанные остатки моей помады. Мои глаза — тёмные, бездонные омуты, совершенно демонические и пугающие.

Я улыбаюсь своему отражению, женщине, которая смотрит в ответ. Лгунье. Манипуляторше. Оружию, заточенному о точильный камень человеческой гнили.

Королеве, правящей своей свитой Монстров.

ГЛАВА 7

ЭДДИ

Я просыпаюсь от звука дыхания, которое не моё.

В комнате темно, она незнакомая, и теней в ней слишком много. На дезориентирующую секунду я не помню, где нахожусь. Затем Сера шевелится рядом, её обнажённое плечо бледнеет на фоне одеяла, и всё возвращается разом.

Её дом. Её кровать. Это первый раз, когда я остался на ночь, потому что, кажется, не могу держаться от неё подальше. Моё тело слишком разгорячено, чтобы сопротивляться ей, а разум слишком ею затронут, настолько, что она занимает бо̀льшую часть моих мыслей. Всё, чего я хочу, — быть внутри неё, оставаться рядом с ней и обеспечить её безопасность.

Я медленно выдыхаю, заставляя сердце успокоиться. По глубине темноты за окном понимаю, что просыпаться ещё слишком рано, поэтому закрываю глаза и пытаюсь снова провалиться в сон.

Некоторое время спустя я бегу по стенам. Мои босые ступни оставляют кровавые следы на вертикальных поверхностях, которые не должны выдерживать вес. Я преследую что-то — или меня преследуют. Разница стирается.

Коридор вытягивается невозможно далеко, по полу и потолку тянутся многочисленные двери, каждая — точная копия другой. Хоть я и не хочу, я тянусь к одной, и она открывается.

На другой стороне стоит шериф Винсент Хэрроу, держа в руках манильскую папку с моим именем.

— Ты знаешь правила, — говорит он. — Нарушаешь их — платишь.

Я захлопываю дверь и бегу, но коридор складывается, как оригами, и внезапно я снова оказываюсь там, где начал. И снова я не хочу этого делать, но открываю другую дверь.

Сера сидит за столом в комнате для допросов, её руки в наручниках. Она смотрит на меня своими страдающими, бездонными глазами.

— Ты мог меня спасти, — тихо говорит она. — Почему не спас?

— Это не… — начинаю я, но дверь захлопывается передо мной.

Я оборачиваюсь, и стены теперь покрыты, от пола до потолка, фотографиями улик с мест преступлений, над которыми я работал.

Потолок опускается. Стены сдвигаются. Я не могу дышать. Не могу двигаться. Фотографии отслаиваются, а под ними всего одно слово, повторяющееся снова и снова кровью:

МОНСТР. МОНСТР. МОНСТР.

Я резко просыпаюсь, хватая ртом воздух. Сердце грохочет о рёбра. Грудь скользкая от пота.

Сера приподнялась на локте и смотрит на меня, её рука сжимает моё плечо.

— Кошмар? — мягко спрашивает она.

— Да, — тяжело выдыхаю я.

— Ты говорил во сне, — она проводит пальцем вниз по моей грудине.

— Что я сказал?

— Что-то о монстрах, снова и снова, — в тусклом раннем утреннем свете её глаза ищут мои. — Что о монстрах?

Я сажусь, проводя обеими руками по влажным волосам.

— Понятия не имею. Просто сонный бред.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, а потом решает не говорить, словно архивирует этот момент для дальнейшего использования.

— Мне пора, — говорю я. — Нужно на работу.

Пока я одеваюсь, натягивая вчерашнюю одежду, пахнущую её домом — землёй, старым деревом и чем-то неопределимоеё,— я чувствую, как паутина затягивается ещё на один узел.

Затем Сера целует меня на прощание, и мне приходится физически и мысленно подавить автоматическую реакцию на неё, чтобы суметь уйти.

В коридоре слишком темно, ни черта не видно, поэтому я скребу рукой по стене, пока не нахожу выключатель. Когда свет резко вспыхивает, я замираю.

На стене рядом с дверью, взбираясь к потолку вопреки самой гравитации, оставлены следы. Тёмно-красно-коричневые на выцветших обоях. Пока мой разум пытается это обработать,

Они идут вверх по стене, через потолок и исчезают в затенённых углах, где потолок сходится с дальней стеной.

Точно как в моём сне.

Я делаю шаг назад, потом ещё, мои глаза отказываются принимать то, что видят.

— Какого хрена… — открываю дверь её спальни, не отрывая взгляда от коридора. — Какого, мать его, хрена, Сера.

— Что? — сонно спрашивает она.

— Следы, — указываю я. — На грёбаном потолке следы?

— Ты тоже их видишь?

Не удивление. Не шок. А«ты тоже их видишь?».

— Что? — резко разворачиваюсь, дикий, отчаянный. — Скажи, что я схожу с ума. Скажи, что мне мерещится. Скажи…

— Ты не сумасшедший, — тихо говорит она.

— Тогда что… — рука инстинктивно тянется к пистолету, а потом опускается, потому что во что, блядь, я буду стрелять? — Кто это сделал? Как они это сделали? Это свежая кровь, Сера. Она ещё влажная.

Дом оседает вокруг нас со стоном. Температура падает на пять градусов за один вдох.

Осознание ползёт по моей коже, как иней. Я детектив. Я видел места преступлений, вскрытия, худшее, что может предложить человечество. Но это? Это ломает правила. Это другое. Это не вписывается в повествование реальности, в которое я верил с первого дня.

На записи, которую показал мне Джеймс, дом трясся, а входная дверь распахивалась, я списал это на ветер, но…

— Эта штука в твоём доме, — медленно говорю я, каждое слово вытаскивается из какого-то глубокого и тёмного места. — Холод. Дверь. Тени. Ты сказала… Ты называла его…

— Папочка, — говорит она ровным голосом. — Я называю его «Теневой Папочка» или просто «Папочка».

Я снова смотрю на следы, на размер и форму. Мой размер.

— Что он со мной сделал?

Сера долго и тяжело вздыхает, поднимая взгляд к потолку своей спальни и застывая там. Должно быть, она видит что-то, чего не вижу я, потому что смотрит туда несколько мгновений, хотя это просто обычный потолок.

Наконец она говорит:

— Я не знаю.

Меня всё ещё потряхивает, когда я подъезжаю к дому Майкла Девлина как раз в тот момент, когда патрульные натягивают жёлтую ленту через перила крыльца.

Я глушу двигатель и несколько мгновений сижу, наблюдая за сценой через лобовое стекло. Двое патрульных стоят возле своих машин и тихо разговаривают. Один из них смеётся слишком громко, выдавливая смех из нервного напряжения. Они увидели что-то, что их выбило из колеи.

Я тоже.

Я открываю дверь и выхожу в свежий утренний воздух.

— Детектив Кроу, — офицер Палмер подходит ко мне. — Мы получили вызов в пять утра. Анонимная наводка: этот Майкл Девлин сцепился с Дэвидом Фарли в баре, и всё довольно сильно накалилось. Нашли это в гараже.

— Это? — спрашиваю я, потому что должен, а не потому, что ещё не знаю.

Её лицо становится на оттенок бледнее.

— Вам лучше самому посмотреть, детектив.

Я иду за ней по ступеням крыльца, мои ботинки гулко стучат по дереву, оставляя следы в грязи. Меня передёргивает.

Внутри дом тусклый, шторы задёрнуты от утреннего света. Резкий запах дешёвых лимонов вызывает желание блевануть.

Палмер ведёт меня в гараж, и там, внутри ржавого ящика для инструментов, лежит отрубленная кисть Фарли.

Этот мерзавец Джеймс и правда безумен.

Я подхожу ближе, натягивая латексные перчатки. Кисть выглядит восковой и отсечена чисто по запястью, пальцы слегка согнуты. Кожа сероватого оттенка, как у чего-то мёртвого уже несколько дней, но должен признать: сохранность впечатляющая.

У меня сжимается нутро.

Я присаживаюсь рядом со столом и наклоняюсь ближе, прослеживая чистую линию отсечённого запястья. Что-то ловит свет. Слабое мерцание там, где вокруг раны высохла кровь. Слишком чистое, слишком ровное, и я мгновенно понимаю почему.

Я узнаю этот финиш.

Пульс подскакивает. Я бросаю взгляд через плечо. Палмер стоит у двери спиной ко мне и разговаривает с другим офицером. Криминалисты ещё не прибыли.

Я стягиваю правую перчатку — всего на секунду. Подушечка моего голого пальца касается края раны, нащупывая текстуру, которую, как я знаю, найду.

Вот она. Зернистая, почти стеклянная. Тот самый характерный полимерный финиш.

Полимер № 412-L.

Тот самый редкий химикат только для лабораторного использования, который я применил три года назад в деле об убийстве Дёрли. Та же формула, доступ к которой требует федерального допуска. Тот же клей, который в этой юрисдикции запрашивался всего один раз.

Мной.

Абсолютный идиот, Джеймс.

Но едва эта мысль оформляется, за ней следует другая, холоднее и острее: как, сука, Джеймс вообще получил доступ к клею федерального уровня?

Если только выбрал его не он. Если только кто-то не передал его ему. Или если только… он федерал?

Позже.Я выясню это позже.

Я снова натягиваю перчатку, движения выверенные, контролируемые. Последнее, что я могу себе позволить, — выглядеть единственным человеком в этой комнате, который узнал ошибку.

Потому что это ошибка. Подпись. След из хлебных крошек, ведущий прямиком ко мне.

Я выпрямляюсь, сохраняя лицо нейтральным.

— Упакуйте, — говорю я Палмер, когда она оглядывается. — Пусть криминалисты займутся этим сразу, как приедут. Мне нужны отпечатки, следовые улики, всё. Обыщите остальную часть дома за мной.

— Да, сэр.

Я двигаюсь на автопилоте, отмечая детали, которые потом не вспомню. Спальня наверху. Не заправленная кровать. Ванная с порванной цветочной занавеской для душа. Всё это — фоновый шум за рёвом у меня в голове.

Они найдут клей. Криминалисты прогонят его по базе.

И когда они это сделают, моё имя вспыхнет, как сигнальная ракета.

Вернувшись в участок, я тону в бумажной работе, когда шериф Винсент Хэрроу входит в мой кабинет без стука. Папка с фотографиями машины Серы лежит закрытой на моём столе, без пометок, как и сама машина. Внутри я не нашёл никаких следов Алого Палача.

Винсент движется так, будто владеет самим воздухом: лицо пустое, рубашка отглажена, значок отполирован до зеркального блеска. В руках у него тонкая манильская папка, совсем как в моём сне.

Меня передёргивает.

— Ты был занят, — говорит он с ноткой осуждения, словно это целиком моя вина, что вокруг Уичито кружит серийный убийца, а другие преступления никак не желают прекращаться.

— Просто делаю свою работу, — откладываю ручку, сохраняя нейтральное выражение лица.

— Я поднял одно твоё старое дело, — он кладёт папку мне на стол. Его пальцы небрежно ложатся сверху. — Помнишь убийство Дёрли?

У меня пересыхает в горле.

— Смутно.

Улыбка Винсента тонкая.

— Ты использовал редкий химический клей, чтобы снять следовые улики с пистолета. Специализированная штука. Только для лабораторий. Пришлось запрашивать

Он открывает папку, показывая фотографии с другого места преступления и мой отчёт. Выделенное слово бросается в глаза, как клеймо, прожжённое на бумаге.

Полимер № 412-L

Винсент наблюдает за мной своими плоскими, пустыми глазами. Теми самыми, которые видели всё и не почувствовали ничего.

— Интересное совпадение, — тихо говорит он.

Мысли у меня несутся вскачь.

— Если ты намекаешь, что я отрезал Фарли кисть, то нет.

Очевидно, я не могу объяснить связь, не раскрывая Джеймса. Не раскрывая Серу. Не распутывая каждую нить, которую пытался держать отдельно.

— Я ни на что не намекаю. Просто проявляю тщательность. Отправлю это в лабораторию. Получим подтверждение химического состава. Сверим со всеми делами в округе, — он делает паузу. — Просто чтобы убедиться. Что скажешь?

— Делай всё, что необходимо.

— Думаю, это необходимо, — говорит Винсент, внимательно меня разглядывая.

Молчание растягивается.

Наконец Винсент берёт папку и дважды постукивает ею по моему столу.

— Знаешь, в чём разница между хорошим копом и грязным, Эдди? — его голос опускается до шёпота. — Только в истории, в которую о них верят люди.

Он разворачивается и уходит, его шаги размеренные и неторопливые в коридоре.

Я сижу неподвижно, глядя на место, где он стоял.

Джеймс не просто подбросил улику. Он привязал к ней меня. Намеренно или нет — уже неважно, хотя я не думаю, что он сделал это специально.

Так или иначе, ловушка расставлена, и я стою в самом её центре.

ГЛАВА 8

СУЩНОСТЬ

Неправильность просачивается сквозь мои стены, как гниль.

Не привычное разложение, а медленное разрушение раствора и памяти. Это свежее. Кислотное. Оно жжёт там, где касается, оставляя подпалины на фундаменте моих владений.

Провал.

Человеческие самцы смердят им.

Первым я чувствую детектива — его страх имеет новый привкус, резкий и уксусный, совсем не похожий на его обычное контролируемое горение. Он потрескивает в молекулах воздуха, заставляет медную проводку в стенах гудеть от смещённых токов. Он боится потерять то немногое, что у него есть. Быть разоблачённым. Стать тем, на кого он охотился годами.

И он видел.

Следы, которые оставил во время своей кошмарной прогулки. Я взял его спящее тело и протащил по дому, как марионетку, размазывая его ужас по стенам Серы, пока ему снилось, что за ним гонятся.

Теперь его кровь — моя кровь. Его паника — моя паника.

Он видел. И теперь знает. Знает, что она живёт с чем-то, что ломает правила мира. С чем-то, чего не должно существовать.

Но он поймёт, что Сере понадобится ещё один монстр, который встанет между ней и всем, что хочет её сожрать. Скоро он поймёт, что она сама выбрала держать меня в своих стенах.

Но другой мужчина, Джеймс… Его след темнее. Ярость, сложенная в самообвинение, клинок, обращённый внутрь. Он просчитался. Сделал её уязвимой, хотя, похоже, это было всего лишь несчастливое совпадение.

И всё же эти мужчины обещали защищать её.

Они сделали противоположное.

Теперь моя Сера — моё яростное, сломленное, прекрасное оружие — стоит в самом центре мишени, которую они обвели вокруг неё.

Дом отвечает на моё возбуждение. В подвале стонут трубы. Половицы скрипят в пустых комнатах с ритмичной жестокостью. Мои тени больше не просто скапливаются по углам. Они пульсируют, рваные и голодные.

Ярость нарастает. Не тот холодный гнев, который я взращивал десятилетиями. Этот — расплавленный и мгновенный. Такой, от которого дерево раскалывается, а стекло трескается без прикосновения.

Я двигаюсь сквозь стены, оседлав поток собственной ярости, пока не добираюсь до её спальни. Она там, меряет комнату шагами по траектории зверя в клетке. Но клетка не заперта.

Пока нет.

Дверь слегка приоткрыта. Она больше никогда не закрывает её до конца, будто видимый путь к отступлению успокаивает какую-то старую рану. Петли простые, старая латунь поверх ещё более старого железа. Я мог бы одним усилием мысли проморозить их насквозь. Мог бы запечатать каждый выход. Окна, двери, даже вентиляционный люк в подполье, о котором она не знает.

Это было бы так легко.

Оправдание проступает, как иней на стекле: мир хочет её сожрать. Мужчина, который причинил ей боль. Другой мужчина, который хочет причинить ей боль. Даже её собственная свита — её якобы защитники — втирают некомпетентность ей в кожу, клеймя своими провалами.

Я мог бы оставить её здесь.

В этой комнате, где моё присутствие сильнее всего, где стены помнят каждый звук, который она издаёт, каждый вдох, каждое шёпотом брошенное проклятие в три часа ночи, когда сон не приходит.

В безопасности.

Моя.

Навсегда.

Дом отзывается прежде, чем я успеваю полностью решиться. Дверь спальни дрожит. Запорный механизм покрывается инеем, в старинной замочной скважине образуются ледяные кристаллы. Температура падает на пять градусов. На десять. Окна запотевают изнутри.

Сера прекращает мерить комнату шагами. Она всегда была чувствительна к моим настроениям, моему голоду.

— Папочка? — её голос тихий, но не испуганный.

Никогда не испуганный. Просто… осознающий.

Я мог бы сделать это прямо сейчас. Один толчок, одно усилие воли, и дверь запечатается. Окна откажутся открываться. Комната стала бы убежищем и тюрьмой одновременно, и она была бы неприкосновенна. Защищена. Сохранена.

А потом меня накрывают воспоминания.

Не мои — у меня их больше нет, во всяком случае, в какой-либо связной форме. А её. Те, что она выкрикивала в мои стены во время собственных кошмаров. Те, что просачиваются наружу, когда она думает, что одна.

Переулок. Вонь мочи и сигарного дыма. Руки, которые не останавливались. Голос, говорящий, что «это для твоего же блага».

Егоголос.

Она приехала в этот умирающий город с целью. Охотница в шкуре добычи, терпеливая и смертоносная. Она выбрала это. Выбрала риск. Выбрала охоту.

Если я запру её в клетке — пусть даже золочёной, пусть даже нежной, пусть даже обёрнутой в шёлк моей преданности, — я стану таким же, какон.

Осознание раскалывает меня, как молния гнилое дерево.

Она не пережила его клетку, чтобы жить в моей.

Иней отступает. Запорный механизм щёлкает, возвращаясь на место, размороженный. Температура поднимается градус за градусом, пока не становится просто обычным холодом моего присутствия. Дверь остаётся открытой.

Но я не отступаю.

Вместо этого я собираю себя и стягиваю тени в связную форму, не полностью плотную, но достаточно явную, чтобы она могла увидеть мои очертания в тусклом свете. Силуэт, намёк на облик.

Она поворачивается ко

— Ты собирался запереть меня, — говорит она.

Я мог бы солгать. Я соткан из теней и старых грехов — обман должен даваться легко. Но с ней я понимаю, что не могу.

— Да, — мой голос скребёт по стенам и по внутренней стороне её черепа.

Она морщится.

— Но не стал. Почему?

Вопрос повисает между нами. Я пытаюсь подобрать слова — язык скользкий, неточный, непригодный для того, что извивается внутри меня.

Она подходит к своей дорожной сумке и достаёт два листа бумаги из блокнота и ручку. Затем пишет алфавит двумя аккуратными рядами посередине.ДА— в верхнем левом углу.НЕТ— в верхнем правом. Цифры от нуля до девяти — внизу.

Она ставит перевёрнутый питьевой стакан в центр.

Это похоже на самодельную доску Уиджи, способ говорить, когда слова не могут как следует сформироваться в воздухе, когда мой голос слишком раздроблен, чтобы складываться в полные предложения.

Она садится на пол, скрестив ноги, и легко кладёт кончики пальцев на дно стакана.

— Я слушаю, — говорит она.

Я собираю те силы, что у меня есть, и стягиваю тени во что-то, напоминающее намерение. Стакан дрожит и скользит.

Б.О.Л.Ь.Н.О.

Этого слова недостаточно, и всё же оно — всё. Люди подвели её. Мир хочет её сожрать. А я — монстр, который её любит, — едва не стал ещё одной клеткой.

Это больно.

— Тебе больно… потому что ты боишься? — мягко говорит она. — Боишься, что они доберутся до меня? Что ты потеряешь меня?

Я снова двигаю стакан.ДА.

— Я понимаю, — шепчет она. — Почему ты заставил нас с Эдди ходить по стенам и потолку?

Потому что я хотел, чтобы они испытали то, что испытываю я. Заставить их понять, самым нутряным способом из возможных, что значит существовать в моём мире и в этом доме.

Когда-то я был человеком. Это я помню, хотя подробности растворились. Помню, как выбрал что-то. Или как это выбрали за меня. Помню миг, когда дом заявил права на меня. Или я заявил права на него. Граница стёрлась.

Помню, как думал, что меня наказывают.

Теперь думаю, возможно, меня сохраняли, спасали, держали во тьме до тех пор, пока нужная дополняющая тьма не переступит мой порог.

Сера.

Моя погибель. Моё спасение. Моё яростное, сломленное существо.

Хотя моё обладание Серой и её детективом не было полным. У них всё ещё сохранялась некоторая самостоятельность, пока я населял их тела, особенно у Серы, и я не уверен почему. Она сама привела себя к двери в подвал, чтобы позже, уже в сознании, обнаружить там мёртвую девушку.

Возможно, я питаю силу Серы так же, как она питает мою. Чем дольше она здесь, тем сильнее я себя чувствую. Тем более телесным, настоящим и твёрдым я себя ощущаю, даже мой член, который теперь самая плотная часть меня.

На этот раз я двигаю стакан нарочито медленно, пока думаю, как ответить.

М.О.Й… Д.О.М.

— Твой дом, твои правила? — улыбается она.

ДА.

— Ты хотел, чтобы мы поняли, — медленно говорит она, — что ты можешь заставить нас видеть то, чего нет. Чувствовать. Ходить там, где мы не должны уметь ходить.

ДА.

— И ты сделал это, чтобы показать Эдди, что ты настоящий. Что можешь меня защитить.

ДА.

Затем я вывожу:

М.А.Ш.И.Н.А.

— Моя машина? — она на мгновение умолкает. Её пальцы лежат на стакане, ожидая. Когда она говорит, её голос становится тише: — В тот день, когда кто-то ждал меня в моей машине, ты не мог выйти из дома. Поэтому ты…

Я двигаю стакан раньше, чем она успевает договорить.

П.А.Н.И.К.А.

Она медленно кивает.

— Паника. Ты запаниковал, потому что не мог до меня добраться.

Стакан скользит кДАс большей силой, чем я намеревался. Он едва не опрокидывается, но она придерживает его.

— Прости, — говорит она. — За то, что напугала тебя.

Извинение делает со мной что-то странное. Скручивается в пустоте, где когда-то было моё сердце. Ей не за что извиняться. Она — единственное настоящее в моём существовании, единственный оттенок почерневшей души, хотя бы близкий к моей.

Н.Е… Т.В.О.Я… В.И.Н.А.

— Тогда чья? — спрашивает она.

И.Х.

— Джеймса и Эдди? — хмурится она, и её губы красиво складываются в складочку.

ДА.

— Они пытаются меня защитить, — говорит она, качая головой.

Стакан резко дёргается.

Н.Е… С.П.Р.А.В.Л.Я.Ю.Т.С.Я.

Она слегка вздрагивает от этой силы.

— Ты считаешь, они не справляются.

ДА.

Она делает вдох.

— Ты хотел запереть меня. Только что. Я это почувствовала.

Стакан долго стоит неподвижно. Затем медленно, неохотно:

ДА.

— Почему не сделал?

С этим сложнее. Стакан дважды кружит по доске, прежде чем я могу собрать слова.

Т.Ы… В.Ы.Б.Р.А.Л.А.

— Я выбрала это. Охоту. Риск, — кивает она.

ДА.

— И ты не отнимешь у меня этот выбор.

НЕТ.

— Спасибо, — её голос слегка надламывается.

Это звук чего-то трескающегося. Чего-то, что слишком долго держало себя в руках.

— Если бы ты полностью вышел из дома, чтобы добраться до меня, ты бы умер? — спрашивает она.

ДА.

С дрожащим вдохом она убирает руки от стакана, но мне нужно сказать ей ещё кое-что. Мне нужно рассказать ей о машине Эдди, о том, как прошлой ночью она сама уехала с места неподалёку без него внутри, а потом сама вернулась. Не из-за меня, потому что я не могу дёргать за ниточки за пределами этого дома. Это из-за той же теневой фигуры, что пробралась в её машину.

Но как вложить это в слова, которые она поймёт? Почему общение с ней должно быть таким трудным?

Она ложится на матрас и смотрит вверх, на потолок, покрытый следами.

— Останься со мной, Теневой Папочка. Я имею в виду прямо сейчас. Останься.

Я остаюсь. Оседаю в угловых тенях, удерживая форму достаточно, чтобы она могла видеть, как я наблюдаю за ней. Страж или призрак, или что-то между ними.

Я заставлю этот дом сожрать всё, что попытается забрать её у меня.

Это клятва, обещание, вырезанное от самого фундамента.

Дом вздрагивает в ответ, принимая новые параметры. Не тюрьма. Оружие. Её оружие.

Я буду стоять в пространствах между стенами. Буду смотреть из вентиляционных решёток и подпольных лазов. Буду ждать с терпением гнили и руин.

Здесь, со мной, она неприкосновенна.

Ты думаешь, клетка — самое жестокое, что я мог бы с тобой сделать, Сера.

Ты ошибаешься.

Самым жестоким было бы позволить тебе встретиться с миром в

Так что я не позволю.

ГЛАВА 9

СЕРА

За час до работы у меня по полу спальни разложены фотографии, как колода карт Таро, и каждая предсказывает одну и ту же неизбежную гибель.

Шериф Винсент Хэрроу, пойманный в пикселях и временных метках: разные города, разные бары, разные парковки отелей в два часа ночи, разные женщины, которые думали, что они особенные. Его рука на чужой пояснице, не на пояснице его жены.

Воздух замирает.

Не стихает, а именно замирает, будто дом задерживает дыхание.

Затем —хлопок.Электрический гул, который был постоянным фоновым шумом этого гниющего викторианского дома, умирает. Темнота врывается, как паводковая вода.

Я продолжаю сидеть на полу, скрестив ноги, окружённая грехами Винсента в темноте.

Моё дыхание туманится во внезапном холоде. Температура обрушивается не постепенно, а разом, будто кто-то открыл дверь в зиму.

Папочка всегда знает, когда я вот-вот перейду черту.

Первый шёпот проскальзывает мне в череп, как игла, находящая нерв.

«Осторожно».

— Не сейчас, Теневой Папочка, — бормочу, растирая виски.

Мне больше нравится говорить с ним через доску Уиджи, потому что так меньше боли, но сейчас у меня нет времени.

Дом содрогается. Каждая розетка искрит — бело-голубые вспышки освещают комнату рваными стробоскопическими рывками. Окна дребезжат в рамах. Половицы стонут. Ледяные кристаллы расползаются паутиной по стеклу, расходясь, как трещины в кости.

Игнорируя всё это, я снова опускаю взгляд к фотографиям. Лицо Винсента улыбается мне с дюжины застывших мгновений предательства. Это моя последняя порция боеприпасов после порций горящего собачьего дерьма на его крыльце.

Когда я ещё жила в Канзас-Сити, я наняла частного детектива следить за ним в Уичито, заранее прекрасно зная, какие именно вещи он выяснит о Винсенте раньше, чем Винсент выяснит их.

Конверт лежит наготове рядом со снимками, простой манильский, адресованный аккуратными печатными буквами Эвелин Хэрроу. Не к ним домой — там Винсент может его перехватить. А в магазин «Hallmark» в торговом центре, где его жена работает неполный день со вторника по субботу, продавая поздравительные открытки и фарфоровых ангелов людям, которые всё ещё верят в счастливые финалы.

Когда я впервые приехала в Уичито, между своими вылазками в парк для собак за свежим дерьмом и сменами в «Gas N’ Go» я провела расследование. Я следила за ней три дня, пока не выучила её привычки: что она паркуется на одном и том же месте, уходит на обеденный перерыв ровно в полдень и заказывает один и тот же салат на фуд-корте, хотя, когда ей хочется безрассудства, она идёт в «Chick-fil-A».

Я стала её сталкером, точно так же, как Джеймс стал моим.

Значило ли это, что мы с ней в итоге убьём кого-нибудь, а потом трахнемся в его крови?

Думаю, скорее всего, нет.

Каждая фотография с временной меткой отправляется в конверт, и я заклеиваю клапан, вдавливая большой палец в клей.

Твой идеальный мир вот-вот треснет, Эвелин.

Трудно понять, что я чувствую к ней, не зная её. Возможно, она действительно понятия не имеет, за каким мужчиной замужем, но, если бы мужчина, которому я поклялась посвятить свою жизнь, был обвинён в изнасиловании, а дело дошло бы до суда, у меня появились бы вопросы и сомнения, независимо от приговора. Очень много.

Жаль ли мне её? Вопрос с подвохом. Может, немного, но недостаточно, чтобы остановить то, что я собираюсь сделать.

Шёпот возвращается, низкий и яростный, вибрируя вверх сквозь половицы.

«Не надо».

Папочка знает, что каждый акт мести в рамках моего плана делает меня мишенью, но в этом и смысл. Я хочу, чтобы Винсент знал: это я разбираю его жизнь на части прямо у него на глазах.

Из всего, что я хочу с ним сделать, это ничто. Ничто по сравнению с тем, что он сделал со мной.

— Ладно, — говорю я темноте, из которой Папочка наблюдает за мной из стен. — Я не отнесу его сегодня.

Я точно отнесу его сегодня.

Фургон Джеймса стоит у бордюра с работающим двигателем, когда я выхожу на улицу, спрятав конверт в сумку. Он прислоняется к водительской двери, скрестив руки на груди, и на его губах играет знакомая волчья улыбка.

— Хороший день, Молитва?

Добравшись до него, я прижимаюсь губами к его губам.

— Теперь да. Не хочешь сначала проехаться за мной до торгового центра, прежде чем отправиться за мной до работы?

Последнюю часть я шепчу, чтобы мой Теневой Папочка не услышал и не попытался снова выйти из дома, чтобы меня остановить.

Джеймс фыркает, даже когда его взгляд опускается к моему рту и снова поднимается с такой напряжённостью, что осенний холод становится горячее.

— Ты же знаешь, я пойду за тобой куда угодно. Что в торговом центре?

— «Hallmark».

Его брови хмурятся над его безумными ярко-синими глазами.

— Это где сопливые открытки и вонючие коричные свечи повсюду?

— Ага, то самое место.

— Не думал, что ты из тех девчонок, кому по душе «Hallmark», но ты каждый день меня удивляешь. Поехали.

Когда мы приезжаем, то паркуемся рядом, и я чувствую его вопросы сквозь окна, когда надеваю длинный светлый парик и большие солнцезащитные очки.

Но, когда выхожу, он не задаёт ни одного, кроме:

— Хочешь, я пойду с тобой?

— Нет. Это моё.

Его глаза ищут что-то на моём лице, находят и заставляют его медленно кивнуть.

— Айе. Справедливо. Но если тебя не будет через пять минут, торгового центра больше ни у кого не будет. Трагическая потеря для великого города Уичито.

— Именно. Но я вернусь меньше чем через пять, — улыбаюсь я.

Я всё равно не слишком волнуюсь, потому что мы припарковались близко ко входу, а для середины дня здесь довольно людно. Алый Палач вряд ли станет действовать в таком многолюдном месте… хотя, с другой стороны, он забрался в мою машину средь бела дня.

Как только я прохожу через двери торгового центра и замечаю охранницу — крепкую женщину, которая выглядит так, будто ради развлечения жуёт стекло, — мне становится чуточку легче дышать.

Магазин «Hallmark» находится между «Cinnabon» и обувным магазином, его витрины полны пастельных крестов и вдохновляющих надписей вроде «LIVE. LAUGH. LOVE»10 курсивом над стоковой фотографией заката. Мне хочется пробить это кулаком.

Я захожу внутрь, небрежно держа конверт сбоку, уверенность читается в каждом моём шаге. Я просто ещё одна покупательница, покупательница с убийством в мыслях и конвертом, полным компромата.

Две сотрудницы кучкуются у кассы — девочки

Я подхожу к стойке и кладу конверт.

Девочки поднимают глаза.

— Чем могу помочь? — спрашивает одна.

— Просто передаю кое-что для миссис Хэрроу, — моя улыбка ощущается как клинок, спрятанный в шёлке. — Она ждёт это.

Ложь выскальзывает гладко и легко.

— Хорошо, я прослежу, чтобы она получила, — берёт конверт девушка.

Я разворачиваюсь и выхожу.

Когда возвращаюсь к фургону Джеймса, он приподнимает бровь.

— Готово?

Я снимаю парик и солнцезащитные очки.

— Готово.

Джеймс едет за мной до работы, а в зеркале заднего вида я смотрю, как торговый центр уменьшается, и представляю, как Эвелин находит этот конверт, когда возвращается с обеденного перерыва. Её дрожащие руки, когда она его открывает. Её возможное отрицание —это не может быть правдой, наверняка какая-то ошибка.А потом медленное, холодное осознание, оседающее в её костях, как иней. То, как её мир треснет и расколется.

Это приятнее, чем я ожидала.

Это похоже на контроль.

После моей смены в «Gas N’ Go» частный детектив, которого нанял Эдди, провожает меня до дома. Эдди и Джеймс составили целое расписание — кто, что и когда делает, чтобы меня защитить. От этого у меня теплеет в груди. И мне ещё сильнее хочется впустить моих монстров внутрь.

Когда захожу, мой дом гудит — низкая вибрация в стенах, будто само здание выдыхает.

Воздух всё ещё прохладный, но не враждебный. Скорее… ожидающий.

Наверху я запрыгиваю в душ, а когда выхожу, зеркало затянуто конденсатом. Сквозь влагу, будто выведенное пальцем, проступает одно слово:

ЛГУНЬЯ

Я смотрю на него, на обвинение, медленно стекающее по поверхности зеркала.

Потом стираю его ладонью, оставляя чистую полосу в тумане.

— Ладно, — говорю я своему отражению, присутствию, зависшему где-то за пределами видимости. — Я солгала. А теперь иди сюда и трахни меня.

Свет в ванной мигает раз, другой, затем гаснет. Негорящая свеча на столешнице внезапно вспыхивает. Пламя взмывает высоко и ярко, отбрасывая танцующие тени на стены.

Безмолвное признание.

Ответ в огне и тьме.

Я улыбаюсь и опираюсь на столешницу, отставив задницу, уже чувствуя, как холодное присутствие собирается у меня за спиной, словно крылья, складывающиеся вокруг добычи.

Темнота сгущается. Холодный воздух прижимается к моей голой коже — не как ветер, а как руки, формирующиеся из отсутствия света. Он скользит вверх по задней стороне моих бёдер, ледяной и намеренный, и я вздрагиваю, покрываясь мурашками. Мои соски мгновенно напрягаются, становясь болезненно твёрдыми от холода.

Пламя свечи дико колеблется, вытягивая длинные и острые тени по плитке ванной.

— Собираешься меня наказать? — выдыхаю я, слегка выгибая спину.

Низкое рычание вибрирует в воздухе, гулом отдаваясь у меня в зубах, глубоко в полостях за ушами. Это неодобрение и собственничество, туго сплетённые вместе.

Холод собирается между моих ног, сосредоточенная точка ледяного давления, которая настойчивой невидимой силой раздвигает мои складки. Я задыхаюсь. Плотный столб тени, прожилкованный огнём и местами обугленный, невозможным образом горячий и совершенно реальный, прижимается к моему входу и проталкивается внутрь.

Ох, ебать.

Я наполовину ожидала, что он просто трахнет меня своими тенями, или моим дилдо, или моим пистолетом, но, с тех пор как он спас меня от Алого Палача, Папочка стал более телесным, по крайней мере в некоторых местах, вроде его члена.

Растяжение наступает сразу, ошеломляющее. Расплавленное трение жжёт, пока он наполняет меня, глубже, невозможно глубоко, насаживая меня на раскалённую тьму. У меня подкашиваются колени. Я крепче цепляюсь за край столешницы, костяшки пальцев белеют.

Зеркало передо мной отражает мои широко распахнутые глаза, приоткрытые губы, затуманивающие стекло с каждым возбуждённым выдохом. За мной нет ничего, кроме извивающейся тени, живой тьмы, обвившей моё обнажённое тело, ледяных щупалец, скользящих вокруг моей талии и удерживающих на месте.

Жар внутри меня невыносим, проникающий ожог, который крадёт дыхание. Он просачивается в кости, в самый костный мозг, и прощупывает все мои тайные места.

Его член пульсирует низким, ритмичным гулом, который вибрирует сквозь мой центр, пока обожжённые участки грубыми краями задевают мой клитор. Это именно то наказание, которого я хотела.

— Жёстче, — подаюсь назад на твёрдый член, пронзающий меня, и задыхаюсь. — Ну же, Теневой Папочка. Заставь меня это почувствовать.

Гул усиливается, превращаясь в рычание, от которого дрожат стены и опрокидываются бутылки в душе и на столешнице в ванной. Давление внутри меня возрастает. Его толстый член почти полностью выходит, оставляя меня мучительно пустой и сжимающейся вокруг одного лишь холодного воздуха. А потом он вбивается обратно.

Я вскрикиваю, и звук поглощает густеющая тьма. Он трахает меня жестокими, точными толчками, заставляя кричать на саму себя в зеркало. Край столешницы впивается мне в тазовые кости с каждым рывком. Мои груди тяжело раскачиваются, скользя по столешнице, соски такие твёрдые, что болят.

Ещё одно щупальце тени отделяется от массы и обвивается вокруг моего горла, как холодный, собственнический ошейник. Оно слегка затягивается с каждым новым погружением этого члена внутрь, заставляя мою голову запрокидываться, открывая горло голодной тьме.

Ещё одно щупальце дразнит и теребит мои соски, превращая их в пульсирующие точки. Теневой Папочка проявляется ровно настолько, чтобы схватить со столешницы бутылку лосьона для тела без запаха, и щедро выдавливает его мне на грудь. Белый крем стекает по коже, и его щупальца пользуются возможностью, скользят по мне, дразнят соски до твёрдых пиков, пока сами извиваются, превращая мою грудь в площадку для его тёмных прихотей.

Ещё одно щупальце свивается, как живой дым, поднимаясь из тьмы, скользит по лосьону на моей груди и настойчиво прощупывает мою задницу. Оно проникает туда, холодное и неумолимое, растягивая тугое кольцо мышц, пока я не начинаю задыхаться, теперь заполненная в обоих отверстиях.

Холод его теней и жар члена смешиваются. Холод уже не просто холод, это химический ожог, онемение, переходящее в нечто опасно близкое к удовольствию. Боль вспыхивает по нервам, яркая и электрическая, встречаясь с глубоким, перемалывающим давлением внутри моей киски.

Мои внутренние стенки трепещут, пытаясь впитать моего Теневого Папочку, сделать его своей частью. Его ледяное и пылающее вторжение вырезает меня изнутри со всех сторон. Это ощущается так, словно меня трахают лёд и огонь — две безжалостные силы, способные уничтожать.

Его член внутри меня пульсирует сильнее, выжигая все мысли одной лишь абсолютной, всепоглощающей чувствительностью. Ритм меняется, превращаясь в более короткие, резкие толчки, нацеленные прямо в то нежное, набухшее место глубоко внутри.

Теневое щупальце в моей заднице уходит глубже и трахает меня жёстче. Ещё больше лосьона выдавливается

Удовольствие взрывается, резкое на фоне всепроникающего жара и холода. Оно вырывает из моего горла рваный крик. Моя киска яростно спазмируется вокруг вторгающейся тьмы члена Папочки, пытаясь выдоить его, затянуть глубже. Оргазм разносит меня вдребезги, оставляя дрожащей и задыхающейся.

Но его член и щупальца не останавливаются. Они продолжают поршнем вбиваться в мою сверхчувствительную, сжимающуюся киску и задницу, вытягивая остаточные судороги в дрожащие волны.

Щупальце вокруг горла затягивается, оставляя мне лишь тонкую нить воздуха. Другое теневое щупальце, скользкое от моей собственной влаги, находит мой набухший клитор. Оно кружит вокруг ноющего бугорка, посылая свежие разряды мучительного удовольствия сквозь моё измученное тело.

От этой абсолютной, подавляющей силы, от того, насколько полностью мной овладевают, насколько без остатка наполняет тьма, у меня на глазах выступают слёзы.

Его член яростно пульсирует внутри, глубоким, собственническим толчком отдаваясь в каждом уголке моего существа, пока он кончает. Его удовлетворённое рычание проходит дрожью сквозь мои зубы и уходит в пол.

Щупальце вокруг горла ослабевает, и я втягиваю огромный, рваный вдох.

Теневой Папочка медленно выходит, вытягивая из меня хныканье, когда на смену приходит холодная пустота. Я чувствую себя растянутой, использованной, восхитительно опустошённой. Мои ноги яростно дрожат.

Масса теней позади меня отступает, забирая с собой все свои многочисленные щупальца, утекая обратно в углы ванной, оставляя после себя только холод. Пламя свечи выравнивается, уменьшаясь до обычного размера.

Я обмякаю на столешнице, моё отражение в зеркале раскрасневшееся и разбитое. Мои глаза — тёмные омуты, зрачки огромные, и из них течёт… что-то. Что-то тёмное, как тушь… но не она. Как самые чёрные чернила — густые, маслянистые и такие тёмные, что я выгляжу чудовищной. Тонкая струйка такой же жидкости на моих щеках сочится вниз по внутренней стороне бёдер.

Я касаюсь её на лице и подношу к губам. На вкус она как соль, земля и гниль. Я стону и сильнее сосу палец, потом провожу им по струйке на бёдрах и слизываю всё до последней капли.

Выпрямившись, встречаю собственный взгляд в зеркале. Медленная, довольная улыбка изгибает мои губы.

Что бы из меня ни текло, на вкус я чертовски восхитительна.

ГЛАВА 10

ЭДДИ

Повестка приходит по электронной почте.

Я читаю письмо дважды, потом удаляю его и смотрю на часы.

13:44.

Достаточно времени, чтобы туда добраться. Недостаточно, чтобы подготовиться к тому, что задумал Винсент.

Путь по коридору к его кабинету кажется длиннее, чем должен. Мои ботинки слишком громко стучат по линолеуму, и каждый шаг отдаётся эхом. Офицеры поднимают взгляды от своих столов, когда я прохожу мимо, их глаза следят за мной с любопытством, которое ощущается, как насекомые, ползущие по коже.

Никто не проходит этот участок коридора потому, что ему так захотелось. Сюда идут, потому что их вызвали.

Когда я добираюсь до двери Винсента, она уже открыта.

Он сидит за столом, сложив руки.

— Детектив. Садитесь.

Я сажусь. Спина остаётся прямой, руки свободно лежат на бёдрах. Каждый мой инстинкт вопит об опасности, но лицо я держу нейтральным. Я допрашивал достаточно подозреваемых, чтобы знать цену молчанию, умению ждать, пока другой человек заполнит пустоту.

Винсент вздыхает.

— Я бы хотел, чтобы этот разговор не был необходим.

Он пододвигает по полированному столу тонкую папку, и она шепчет по дереву, как змея в траве.

— Что это? — спрашиваю, не касаясь её.

— Открой.

Я протягиваю руку к папке. Внутри страницы аккуратно разложены, каждая — гвоздь, вбитый в гроб, который я не строил, но в который, по-видимому, должен залезть.

Первая страница — лабораторный отчёт, подробно описывающий анализ химического полимерного состава на отрубленной руке Фарли из ящика для инструментов Майкла Девлина.

Полимер № 412-L, вероятность совпадения — 99,7 %.

В перекрёстных ссылках указаны предыдущие случаи его применения, и моё имя выделено жёлтым во всех трёх перечисленных делах. Даты и номера дел — верные.

Желудок у меня проваливается.

Вторая страница…

Сердце останавливается.

Это стоп-кадр с записи камеры наблюдения. Временная метка: 02:47, в ночь взлома Джеймса в дом Девлина. Тёмный седан, припаркованный на жилой улице, освещённый соседским фонарём с датчиком движения. Марка и модель видны на увеличенном улучшенном изображении. Номерной знак частично скрыт тенью, но видимые цифры совпадают идеально.

Моя машина, припаркованная на улице, где я был лишь однажды, но не ночью. Это улица Майкла Девлина, в то время, когда меня там не было. Та самая ночь, когда я проснулся, запутавшись в простынях, пахнущих Серой, с головой, всё ещё затуманенной кошмарами о следах на стенах и потолках. Ночь, когда я вышел в коридор и увидел неопровержимое доказательство того, что в этом доме вместе с ней живёт нечто нечеловеческое.

Вот только моей машины там не было. И рядом тоже не было, потому что я припарковал её почти в квартале от дома Серы, под прикрытием деревьев, чтобы никто меня не увидел. Моя машина оказалась на улице Девлина,без менявнутри.

— Это пришло ко мне анонимно, — говорит Винсент гладким голосом.

— Конечно, — хрипло выдавливаю я.

— Я бы хотел, чтобы этого не случилось, — он слегка наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол. — Соседка говорит, что видела, как кто-то твоего роста и телосложения направлялся к дому Девлина, в чёрной кожаной куртке, и эта наводка пришла не анонимно.

О господи, ёбаный в рот.

Я тяжело сглатываю.

— Ты отличный детектив, Эдди, — продолжает шериф. — Хорошая статистика арестов. Чистая служебная история. Но доказательства…

Он замолкает, позволяя подтексту повиснуть в воздухе.

Я поднимаю глаза. Его выражение идеально — обеспокоенность, наложенная на служебный долг, и всё это поверх чего-то более жёсткого.

Он верит в это. Действительно верит, что я нечист.

Осознание почти смешит.

— Меня там не было, — говорю я. — Это был не я.

— Доказательства говорят об обратном.

— Доказательства можно сфабриковать. Вы это знаете.

— Можно? — Винсент откидывается назад, сложив пальцы домиком. — Полимерный состав специализированный. Ограниченный доступ. Ты один из трёх человек в этом округе, кто вообще когда-либо запрашивал его. А свидетельница, запись… — он постукивает по фотографии. — Это твоя машина, Эдди. Твой номерной знак. Как ты это объяснишь?

Мои мысли мечутся. Моя машина не была ошибкой Джеймса — это кто-то добавил доказательства после того, как он ушёл. Наслоил их. Сделал так, чтобы их было невозможно игнорировать. Ужасное, спланированное «совпадение», из-за которого

Но моя машина… Как кто-то перегнал машину на ту улицу без моего ведома? Я всегда держу ключи при себе, как и пистолет с жетоном. Просто паранойя, взращённая годами полицейской работы. Даже когда я сплю, они лежат на тумбочке на расстоянии вытянутой руки.

Кто-то вскрыл её, перегнал туда, а потом вернул обратно? Если так, значит, за Джеймсом тоже следили и поняли, что он делает. Может, знали про клеевой состав. Может, нет.

— Не знаю, о чём ты думал, когда это делал, Кроу, — голос Винсента возвращает меня в настоящее. — Может, считал, что служишь справедливости. Может, кто-то убедил тебя, что системы недостаточно, — в его глазах на долю секунды мелькает что-то, возможно, настоящее любопытство. — Но ты только что разрушил свою карьеру. И ради чего?

Он не ждёт ответа, потому что он ему не нужен.

— Сдай жетон и пистолет. Ты отстранён до завершения официального расследования. Отдел внутренних расследований назначил твоё собеседование на завтра, ровно в восемь утра. Если всё пойдёт плохо, и, если ты умён, то уволишься до того, как это станет достоянием общественности. Сбережёшь себе унижение суда.

Слова бьют, как удары в корпус, но я не вздрагиваю. Мои руки двигаются механически, отстёгивая жетон от ремня. Его тяжесть — тяжесть, которую я носил восемь лет, — внезапно кажется огромной. Я кладу его на стол с тихим металлическим щелчком. Следом идёт табельное оружие. Я извлекаю магазин, проверяю патронник, кладу пистолет со сдвинутым назад затвором, профессионально и по уставу даже сейчас.

Особенно сейчас.

— Мне жаль, что до этого дошло, — говорит он, и ужасно то, что какая-то его часть действительно это имеет в виду.

Какая-то его часть искренне верит, что выкорчёвывает коррупцию, наводит порядок, поступает правильно.

Именно это делает его таким опасным. Монстров, которые знают, что они монстры, можно предсказать. Монстры, считающие себя героями, — воплощённый хаос.

Я встаю. Ноги держат меня ровно, но внутри я падаю в пустоту.

— Вы совершаете ошибку. Действующий серийный убийца до сих пор на свободе. Плюс, если бы это я ходил к Девлину, а это былнея, было бы довольно тупо парковаться на той же улице, где произошло преступление, зная, что повсюду камеры.

— Закон всё ещё действует, — просто говорит он.

Но это не так. Он знает это лучше всех, потому что сам стоит над законом. Вердикт по делу Серы против него это доказал. Закон гнётся и ломается вокруг таких мужчин, как он.

— Я этого не делал, шериф.

— Тогда докажи.

Я выхожу из его кабинета и из здания как в тумане. Моя машина, моя предательская, невозможная машина, стоит в трёх местах от входа, ровно там, где я припарковал её сегодня утром.

Я стою возле водительской двери, держа в руке брелок, и смотрю на знакомые вмятины и царапины. Наклейка на бампере с надписью «To Protect and Serve»11 отслаивается по краям, буквы выцвели от солнца. Всё выглядит нормально.

Я открываю дверь. Внутри пахнет неправильно — слабо, почти неуловимо, но запах есть, как свежая земля. Не мой запах. Не привычный для этой машины запах кофе и материалов дел.

Руки дрожат, когда я проверяю одометр. Прошлой ночью было примерно 75 668. Я заметил это только потому, что мне пора менять масло. Теперь он показывает 75 692.

Двадцать четыре километра, которые я не проезжал.

Двенадцать километров от дома Серы до района Майкла Девлина. И двенадцать обратно.

Ледяной ужас ползёт вверх по позвоночнику. Кто-то взял мою машину. Не чтобы угнать, а чтобыиспользовать.Чтобы создать историю, где я злодей, продажный коп, тот, кто подбросил доказательства и развалил дело.

Почему я не заметил этого утром? Наверное, потому что прошлой ночью кошмар выбил меня из колеи так же сильно, как и пробуждение с осознанием, что не всё в нём было кошмаром.

Я добрался до машины в тумане, доехал до участка на автопилоте, мыслями всё ещё наполовину застряв в том доме с его кровавыми, невозможными следами.

Я не проверил одометр. Не заметил слабый запах. Не подумал поискать следы проникновения, потому что был слишком занят попытками осознать то, что видел.

Надев резиновые перчатки из кармана куртки, я опускаюсь на водительское сиденье и пытаюсь думать. Но всё, что я слышу, — собственный пульс, бьющий молотом, и всё, что чувствую, — этот слабый остаточный запах земли. Мне нужно обработать машину на отпечатки и поискать волокна или волосы. Мне нужно рассказать Сере.

Взлом был не просто попыткой подставить Майкла Девлина за отсечение руки Фарли. Он стал чем-то бо̀льшим. Он стал топливом для моего систематического устранения. Полимерный состав был всего лишь случайным крючком. Соседка, видевшая мужчину моей наружности, была леской, а моя машина — окончательным грузилом.

Кто-то украл её, пригнал к месту преступления, убедился, что она попала на камеру, и вернул до того, как я вообще понял, что она исчезала.

Это само определение терпения, философии, которая быстро всё разберёт на части.

Фрагменты складываются с тошнотворной ясностью, каждый встаёт на место, как пуля, досылаемая в патронник.

Алый Палач.

Он был в моей машине, как был в машине Серы.

Вот что делает Алый Палач. Что он делал всегда. Он не просто убивает — он разоблачает. Срывает маски. Заставляет людей столкнуться с тем, кто они на самом деле.

И теперь он обратил эту философию на меня.

Он не пытается меня убить. Он пытается меня убрать. Разобрать структуры, на которые я опираюсь, — мой жетон, мой авторитет, мою законную власть, — чтобы оставить меня уязвимым и открытым.

Так же, как он поступает со своими жертвами, прежде чем прикончить их.

Но цель не я. Не по-настоящему.

Сера.

Я просто стою на пути. Детектив, который подобрался слишком близко, увидел слишком много и, возможно, действительно способен её защитить.

Так он меня нейтрализовал.

И теперь она открыта как никогда.

Без жетона. Без пистолета. Без законных полномочий расследовать или вмешиваться.

Я снят с доски.

А Алый Палач всё ещё где-то там, с каждым вдохом сжимая круг всё ближе.

Я стискиваю руль, дыхание вырывается короткими судорожными вдохами.

Завожу двигатель. Машина оживает с рокотом, той знакомой вибрацией, которую я чувствовал тысячу раз. Только теперь она запятнана, осквернена. Кто-то другой сидел здесь, трогал эти элементы управления, дышал этим воздухом.

Это нарушение ощущается нутром, интимно. Хуже, чем если бы он ворвался в мою квартиру. Машина — личное пространство так, как люди об этом не думают: твой запах впитывается в обивку,

Выезжаю с парковки, шины слегка взвизгивают. Я не знаю, куда еду.

Нет, знаю.

К дому Серы. Даже несмотря на то, что там монстр Серы, даже несмотря на то, что призрак ненавидит меня, в лучшем случае терпит, — по крайней мере, в этих стенах она защищена.

Дом — её крепость из гнили, тени и ревнивой, собственнической ярости, её тюрьма, её оружие. И прямо сейчас это единственное, что стоит между ней и тем, что Алый Палач задумал дальше.

Но что случится, когда она выйдет? Что случится в следующий раз, когда она пойдёт к своей машине с ключами в руке, ничего не подозревая?

Что случится, когда Алый Палач решит, что его терпение иссякло?

ГЛАВА 11

СЕРА

Сейчас скажу кое-что спорное… так что, наверное, подпояшьте чресла?

Эти энергетики отвратительные. Отвратительные на вкус, отвратительные для здоровья, просто отвратительные. Я бы лучше выпила клей, или сперму, или буквально что угодно ещё, чем стала бы залпом глотать какой-то сахарный напиток, который на вкус как аккумуляторная кислота, смешанная с сиропом от кашля, но, похоже, для этого города они — яд по выбору, потому что мне приходится пополнять их запасы каждый ёбаный день.

Я как раз начинаю делать это в начале смены, когда колокольчик над дверью звякает. Я не сразу поднимаю глаза, но ещё до этого знаю, кто это.

Я чувствую этот пристальный взгляд, ласкающий мою кожу. Особое качество внимания, ставшее знакомым за эти последние недели: сосредоточенное, голодное, сложное настолько, что у меня нет для этого слов.

Мой детектив Эдди.

Мои руки замирают на коробке «Monster», пальцы вдавливаются в картон достаточно сильно, чтобы оставить вмятины.

Он стоит в дверях, подсвеченный сзади тёмно-серым небом. Грозовые тучи собирались весь день, превращая мир за пределами флуоресцентного пузыря «Gas N’ Go» во что-то тусклое и угрожающее. На мгновение он просто силуэт — широкие плечи, знакомая постановка тела, очертания той кожаной куртки, которую он носит всегда.

Потом он делает шаг вперёд, в жёсткое флуоресцентное сияние, и я вижу.

Он выглядит как призрак, как человек, которого выскребли изнутри и оставили стоять лишь на одной мышечной памяти. Его голубые глаза покраснели по краям, не от слёз, а от того изнеможения, которое приходит, когда слишком долго смотришь на что-то ужасное. От усталости, которую сон не исправит.

Челюсть напряжена, чуть двигается, будто он скрежещет зубами.

И тогда я это вижу. Точнее, не вижу. На его ремне нет жетона. И пистолет под курткой тоже не выпирает.

— Сера, — моё имя звучит у него в горле как гравий. — Должно быть, я совсем немного разминулся с тобой у твоего дома.

Разруха в его голосе перехватывает мне дыхание, и я едва не роняю коробку энергетиков. Ставлю её к своим ногам и позволяю дверце холодильника закрыться.

— Что случилось? — тихо спрашиваю я.

Он идёт ко мне осторожными, выверенными шагами человека, который старается не рассыпаться.

— Всё кончено.

Два слова, ровные и окончательные.

Желудок у меня проваливается.

— Что кончено?

— Я. Моя карьера, — он смеётся сухим, ломким звуком. — Отстранён до расследования. Встреча с отделом внутренних расследований завтра утром.

Следующая мысль ударяет, как кулак.

— Это сделал Винсент?

— И да, и нет, — Эдди проводит рукой по своим растрёпанным волосам, жест усталый и побеждённый, и оглядывается, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. Никто. — Я не виню Джеймса. Он был осторожен. Но он использовал такой же клеевой состав, как и я. Тот же специализированный полимер. Одного этого уже хватило бы, чтобы возникли вопросы. Но есть ещё кое-что.

Он замолкает, горло у него дёргается.

— Есть запись с камеры наблюдения: моя машина на месте той ночью, с временной меткой, чёткая как день, хотя меня самого там не было. Хотя я был… — он останавливается, сжимая зубы. — Я был с тобой.

У меня отвисает челюсть. Последствия раскручиваются спиралью, вызывая головокружение.

— О чём ты говоришь?

— Кто-то украл мою машину, — его голос тщательно сдержан, но я слышу ярость под ним, приглушённую, но опасную. — Её перегнали на улицу Девлина. Припарковали там, где её должна была заснять соседская камера наблюдения. А потом вернули обратно, прежде чем я вообще заметил, что она исчезала.

Тогда он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, и от опустошения в его глазах у меня что-то трескается в груди.

— Соседка видела кого-то, подходящего под моё описание, идущего к дому Девлина. Кого-то, кто хотел убрать меня. Кому нужно было, чтобы я сошёл с пути.

Слова повисают между нами.

— Но… — качаю головой.

Кто-то украл его машину, значит, взломал её, значит, знал о нашем плане, пока мы его осуществляли. Единственный, о ком я могу подумать, кто мог бы хотеть убрать детектива с доски, кто выиграл бы от хаоса, — это человек с зернистым лицом на записи с камеры и историей проникновений в машины.

О господи.

Алый Палач.

Я хочу задать вопросы, но слова застревают в горле, как битое стекло.

— Мой жетон забрали, — продолжает Эдди, и его голос опускается до чего-то более тихого, ещё более ужасного. — Мой пистолет. Мой доступ к правовой системе. Мою возможность доставать дела, проводить проверки, официально расследовать что-либо и держать тебя скрытой от Винсента.

Он слегка наклоняется вперёд, его глаза ищут мои с такой напряжённостью, что у меня покалывает кожу.

— Но даже на секунду не думай, что я больше не могу тебя защитить, Сера. Я смогу. Всегда. С жетоном или без. С пистолетом или без. Мне не нужна официальная власть, чтобы держать тебя в безопасности.

Свирепая уверенность в его голосе должна бы меня утешить. Вместо этого от неё моя вина становится только хуже.

Её тяжесть обрушивается, как рушащееся здание. МойРазум.Часть моей свиты, которая понимала систему, могла двигаться сквозь юридическую машину, контролируемую Винсентом, с внутренним знанием и официальным допуском, исчезла.

И это моя вина.

Потому что это был мой план. Моя блестящая идея помочь той сломленной женщине, подставив её мучителя. Моя безрассудная, высокомерная вера в то, что я могу уничтожать насильников без последствий для себя. Что я могу играть в эту игру и победить. Что я достаточно умна, достаточно осторожна, достаточно безжалостна, чтобы переиграть всех. Что я могу играть в эту игру и победить.

— Эдди…

— Не надо, — обрывает он, мягко, но твёрдо. — Не

Эти слова должны ощущаться как отпущение грехов, но ощущаются как ножи.

— Что теперь? — выскрёбается из меня вопрос.

— Не знаю, — горькая улыбка призраком проходит по его губам. — Но, может, это к лучшему. Может, я всегда должен был здесь оказаться — просто очередной грязный коп, который думал, что может гнуть правила и выйти сухим из воды.

— Ты не грязный, — слова звучат яростно, почти жестоко. — Ты пытаешься помогать людям. Пытаешься останавливать монстров. Ты пытаешься помочь мне, а мой план ударил по тебе со всех сторон. Не тебя должны были остановить этим, Эдди. Это Майкл Девлин должен был оказаться в наручниках, а не ты — перед угрозой увольнения.

Горло сжимается.

— Прости. Мне так, блядь, жаль, и эти слова даже близко не описывают, насколько мне жаль.

Он подкрадывается ближе и обхватывает мою щёку ладонью, его прикосновение тёплое, твёрдое и до боли нежное.

— Перестань винить себя.

— Слишком поздно, — я склоняюсь к его прикосновению.

Моя свита. Моя прекрасная, обречённая попытка построить что-то сильное. Что-то, что могло бы противостоять Винсенту и всему этому гниющему городу.

И я это разрушила. Ранила человека, который этого не заслуживал. Человека, который всего лишь пытался меня защитить.

Со вздохом, похожим на капитуляцию, Эдди отстраняется. Его рука опускается, и он поворачивается к выходу.

— Ты придёшь сегодня вечером? — в моём голосе звучит нотка отчаяния, какой я никогда раньше у себя не слышала.

Он замирает посреди прохода, спиной ко мне, и тянется поправить пакет чипсов на торцевой стойке. Жест такой его — находить маленький порядок в хаосе, исправлять мелочи, когда большое уже не исправить.

— Меньше всего я хочу, чтобы всё это ударило по тебе, так что, возможно, будет лучше, если я на какое-то время залягу на дно, — говорит он, не оборачиваясь.

Затем исчезает за углом. Колокольчик над дверью звякает, провожая его уход, — весёлый, непристойный маленький перезвон, который издевается над моментом.

Ушёл.

Я стою, пошатываясь, и глаза жжёт. Будь я проклята, если позволю этому мужчине уйти из моей жизни. Хотя, возможно, я и так проклята. Нет, точно проклята. Но если я иду ко дну, то утяну с собой всех, кто причинил боль мне — нам.

Телефон вибрирует в кармане. Сначала я думаю, что это, наверное, сообщение от Джеймса. Проверяет, как я, но, когда достаю телефон, это Бэн, скорее всего, спрашивает про свою завтрашнюю утреннюю смену.

Я не читаю. Вместо этого открываю местное новостное приложение, чтобы посмотреть, нет ли новых тел. Новых жертв. Новых доказательств, что Алый Палач кружит ближе, затягивая петлю.

Заголовки расплываются. Заседание городского совета. Церковная лотерея. Дорожные работы на шоссе.

Потом, ближе к низу, одна новость цепляет взгляд.

Жительница Уичито госпитализирована после бытового инцидента.

Я нажимаю на неё.

Статья загружается и показывает типовую фотографию больницы. В тексте расплывчатые, осторожные формулировки о «травмах, соответствующих физическому нападению». Подозреваемый скрылся с места происшествия, потому что, конечно, скрылся. Полиция ведёт поиск. Имя женщины не разглашается из соображений конфиденциальности и безопасности.

Но адрес не скрыт.

Четырёхсотый квартал Мэйпл-стрит.

Улица Майкла Девлина.

Женщина с заправки. Та, что прошептала мне его имя.

Она в больнице.

Из-за того, что мы попытались ей помочь?

Мы подбросили отрубленную руку Фарли, чтобы подставить её мучителя. Чтобы сделать его видимым и уязвимым. Дать ей возможность дышать, пока расследование кружило бы вокруг него и в конце концов вырвало бы его из её жизни. Таков был план. Так это должно было сработать.

И вместо этого — что? Он запаниковал, когда полиция начала задавать вопросы? Стал жестоким? Выместил свой страх и ярость на ближайшей мишени?

На ней.

Потому что наш план, сука, дал обратный эффект.

Зрение расплывается. Что-то горячее и кислотное жжёт за глазами.

Я подвела её.

Хуже, чем подвела. Я сделала хуже всем. Ей. Эдди. Всем, кто оказался достаточно глуп, чтобы попасть в мою орбиту.

Мой блестящий план, весь из дыма и зеркал.

Экран телефона плывёт перед глазами. Я опускаю его, свободной рукой вцепившись в ручку холодильной дверцы.

Эдди ушёл, отстранённый и перед угрозой увольнения. Женщина госпитализирована, избита ещё сильнее, потому что мы заставили её мучителя почувствовать себя загнанным в угол. Алый Палач всё ещё охотится, вероятно, ближе, чем когда-либо теперь, когда он успешно убрал моего детектива с доски. Винсент всё ещё дышит.

А я стою здесь, на заправке у чёрта на куличках, Королева абсолютно ни хрена.

Телефон снова вибрирует, и на этот раз я смотрю.

Это сообщение от Джеймса:

Смотрю на слова, чувствую, как сквозь пиксели просачивается тревога. Джеймс, который убивал ради меня. Который подбрасывал доказательства ради меня. Который наблюдает за мной через скрытые камеры, потому что его преданность не имеет понятия о границах или нормальных человеческих пределах.

МойКулак,всё ещё верный, всё ещё смертоносный, всё ещё мой.

Но что хорошего в оружии безРазума,который им владеет? Что хорошего во всём этом, если каждый мой ход оставляет за собой руины?

Я заношу большие пальцы над клавиатурой. Что сказать? Как объяснить эту лавину катастроф?

Пишу в ответ:

Ложь. Самая старая ложь в женском арсенале. Ни одна женщина, говорящая, что у неё всё «в порядке», на самом деле никогданев порядке. Но ложь — всё, что у меня осталось сегодня ночью. Ложь, вина и растущая уверенность, что я ввязалась во что-то мне не по зубам и быстро иду ко дну.

Я убираю телефон в карман и заставляю себя двигаться. Обратно к пополнению запасов. Обратно к бессмысленному ритму выживания за минималку плюс пятьдесят центов, который после всего остального кажется оскорблением. Будто вселенная издевается надо мной.

Думала, ты особенная? Думала, строишь что-то? Вот, выкладывай мерзкие энергетики за 7,75$ в час и заткнись нахрен.

Где-то там Алый Палач наблюдает, ждёт, кружит всё ближе теперь, когда мой детектив ушёл и отстранён от дела.

Где-то там Винсент улыбается своей самодовольной улыбкой, его жена, наверное, всё ещё сжимает мои фотографии, тонет в предательстве, пока он думает свои безмятежные мысли.

Где-то там женщина лежит на больничной койке, сломленная, потому что я решила, будто могу починить её мир отрубленной рукой и подброшенными доказательствами. Потому что я играла в Бога и ошиблась.

А здесь

Вот только я больше не охочусь.

Я добыча.

И хуже всего та часть, из-за которой я стискиваю зубы, с большей силой, чем нужно, запихивая «Monster» на полку, в том, что я сама это с собой сделала.

Мои решения. Мои планы. Моя безрассудная, высокомерная вера в то, что я смогу контролировать хаос. Что я достаточно умна, достаточно осторожна, достаточно безжалостна, чтобы победить.

Я думала, что строю свиту, королевство монстров, верных мне, а на самом деле строила погребальный костёр.

И теперь он горит.

Тяжесть каждой ошибки, которую я когда-либо совершала, давит, как рука, сомкнувшаяся вокруг моего горла.

Снаружи злодеи перегруппировываются.

И внутри этой флуоресцентной клетки — я тоже.

Потому что это ещё не конец.

Не может быть концом.

Я не позволю ему быть концом.

Даже если я одна. Даже если моя свита разбита. Даже если каждый план, к которому я прикасаюсь, обращается в пепел.

Винсент уже однажды забрал у меня всё, включая чувство безопасности в собственной коже. Он нарушил меня способами, оставившими шрамы глубже, чем мог бы прорезать любой нож.

И я выжила.

Это я тоже переживу.

И когда я поднимусь из этого пепла…

Когда наконец,наконецпроверну нож в его спине, он поймёт, какого именно монстра создал. Что происходит, когда ломаешь кого-то настолько полностью, что он собирает себя заново во что-то острое, голодное и абсолютно лишённое милосердия.

Телефон снова вибрирует от очередного сообщения Джеймса:

Я долго смотрю на слова и впитываю его преданность, а потом печатаю в ответ:

Потому что я не справлюсь с этим в одиночку, и, может, никогда не должна была.

Может, настоящий урок не в том, что мне нужно стать сильнее, а в том, что мне нужно позволить моим монстрам охотиться рядом со мной, вместо того чтобы пытаться командовать ими издалека.

Моя свита не разбита.

Она просто… эволюционирует.

ГЛАВА 12

ДЖЕЙМС

Пятью минутами ранее

Детектив Эдди входит на заправку как человек, который тащит на себе дверь, не желающую ни открываться, ни падать.

Я вижу очертания этого в его плечах. То, как его руки не знают, куда себя деть. Я не слышу его с Серой, да и не нужно. Я прекрасно читаю по губам по картинке с камеры на своём ноутбуке, но сегодня историю рассказывает именно тишина, то, как он стоит слишком уж собранно, то, как она вдруг замирает.

Кто-то облажался. Или кто-то облажал нас.

Он уходит, и колокольчик звякает своей бодрой маленькой ложью. Детектив не оглядывается, но я знаю, что он знает: я здесь.

А потом остаётся только она под мёртвенным светом ламп, её лицо — как часовня после пожара, почерневшие рёбра, сквозь которые видно небо. Она выглядит сломленной, и что-то у меня внутри болезненно сворачивается набок.

Айе, лучше бы это было не из-за меня. Я облажался? Я имею какое-то отношение к выражению её лица, которое вонзает нож мне в сердце?

Достаю телефон и набираю ей сообщение:

Чуть позже она отвечает:

Айе, а я тогда папа римский. Ни одна девушка не бывает просто в порядке.

Теперь телефон у неё в руке, большие пальцы зависли над экраном, челюсть сжата, пока она смотрит на него. До этого она выглядела сломленной; теперь выглядит так, будто её вырезали изнутри.

— отвечаю я.

Я гашу спереди весь свет, оставляю оборудование сзади в фургоне тихо гудеть и задвигаю шторку. Выхожу, прячу подальше все свои острые углы и захожу тихо.

Она поднимает взгляд, когда я появляюсь.

— Молитва, — говорю так мягко, как только могу.

Её рот не складывается в улыбку, но глаза расширяются от облегчения.

Я делаю шаг к ней, но не нависаю. Я держу при себе единственное, что у меня есть и что не сломает её ещё сильнее этой ночью.

Моё слово. Мою преданность.

— Расскажи мне, — говорю я.

Она рассказывает, и всё выливается наружу: про полимерный состав, запись с машиной Эдди, свидетеля и Алого Палача, который вплёл себя в нашу работу, как самодовольный паучок.

Айе, значит, я всё-таки облажался, просто не нарочно. Это был не я, кого видел свидетель, потому что на деле я — один лишь дым, и кожу я не ношу.

Но именно я дал полиции ниточку, да? Хороший полимерный состав с аккуратными краями, которым я работал с рукой Фарли. Откуда мне было знать, что Эдди тоже использует его? А теперь выходит, что Алый Палач просто потянул за эту ниточку, как ублюдок, которому нравится вязать на кишках, чтобы наложить свою историю поверх нашей.

— Проклятье, Молитва, — говорю я, когда она заканчивает.

— Да, — тихо отвечает она.

— Что ты хочешь сделать? — спрашиваю я. — Ты укажи. Я ударю. Я не сдвинусь, пока ты не скажешь. Я всего лишь человек, который ломает вещи по твоему приказу.

Её подбородок чуть приподнимается, и она вглядывается мне в лицо. Единственное, что она там найдёт, — это клинок, отточенный и протянутый ей рукоятью вперёд.

Что-то в её позвоночнике вспоминает и выпрямляется. Королева пустоши надевает свою корону, вместе со всей её потускневшей позолотой.

Она протягивает мне свой телефон, на экране которого открыт местный новостной сайт. Заголовок отдаёт у меня во рту металлом, когда я его читаю, а потом я читаю остальное — медленно, внимательно, будто всё изменится, если я моргну.

«Госпитализирована». «Бытовой инцидент».Улица, которую я знаю слишком хорошо.

Майкл Девлин.

Это имя ложится мне на язык, и мне хочется выдрать его оттуда плоскогубцами. Моя рука сжимает её телефон так сильно, что чехол скрипит. В голове поднимается старый гимн, тот самый, про кровь, грехи и смерть, и монстр внутри меня проводит когтями по моим рёбрам.

— Нам нужно покончить с ним, — говорит она. — Правильно.

— Айе, — говорю я. — Сегодня ночью?

— Завтра, — отвечает она.

Шестерёнки за её глазами входят в зацепление и вращаются. Она строит виселицу из идей и верёвки.

Я вдыхаю. Идеально — то, как облегчение и ярость могут жить в одном и том же выдохе.

— Мы могли бы ещё и уничтожить улики, — предлагаю я.

Вот та самая улыбка, которой я добивался.

— Серьёзно?

— Айе, — говорю я. — У меня есть растворитель, который заставит этот модный полимерный состав забыть собственное имя, и я могу замутнить поверхность так, что полисы…12 — заметив её недоумение, я поправляюсь: — прости,лаборатория полицииполучит неубедительный результат и головную боль. Они будут спорить об этом неделями, пока мы будем водить их за нос кругами. Сделаем так, будто они сами всё испортили. Чуточку конденсата здесь, неправильно помеченный лоток там.

— Ты знаешь, где они хранят улики? — спрашивает она.

— В хранилище вещдоков, айе, — говорю я, уже по памяти выстраивая замки и камеры, чувствуя в горле привкус старого кондиционерного воздуха и пыли. — Подвальный уровень департамента шерифа, две точки доступа по жетону, одна камера со слепой зоной там, где провисает вентиляционный короб. Ночной сменщик, дуболом по имени Ритчи, который по три часа за смену сидит в телефоне и делает вид, будто бросает вэйпы. Кодовая панель, которая заедает на четвёрке, если нажимать медленно. И один старомодный засов, который обожает поцелуй моего маленького отмычечного крючка.

— Да, я поняла, наверное, только половину из этого, — уголок её рта дёргается с одобрением. — Но я вижу, ты такими вещами уже занимался.

— Я часто рву цепь, не разрывая цепь, — бормочу я.

— Да, это я тоже не понимаю, что это значит, — говорит она с лёгким смешком, — но мы не хотим делать ничего, что выглядело бы как умысел. Мы не можем втянуть Эдди в ещё большие неприятности.

— Всё что угодно, — говорю я и подхожу ближе. — Всё что угодно ради тебя.

— Хорошо, — кивает она. — Тогда замутим воду. Сделаем так, чтобы вешать Эдди на это стало рискованно. Винсент не сможет качнуться, если именно эта верёвка начнёт расползаться.

Когда она произносит это имя, её губы поджимаются. Я замечаю, как её рот держит его, словно яд, который она позже собирается выплюнуть в свою святую чашу.

— А Девлин? — спрашиваю, потому что монстр внутри меня уже мечется, но я всё ещё держу каблук у него на шее.

Взгляд Серы скользит к двери заправки, к темнеющему дню, в сторону улицы, где женщина истекала кровью, потому что мы думали, будто можем её спасти. Таким взглядом можно содрать краску.

— Сначала нам нужно найти его, — говорит она.

— Я накрою этот стол, — говорю я. — А потом мы сначала отнимем у него уверенность, а потом лицо. Тихо или громко — как пожелаешь.

— Держи меня в курсе, — кивает она.

Я опускаю голову в едва заметном поклоне.

— Айе, моя Королева.

Она снова улыбается и выдыхает, ниточкой звука, которая дрожит, а потом выравнивается.

— Спасибо, — говорит она, и это слово делает что-то нелепое у меня в груди. — За то, что не пытаешься всё исправить сам. За то, что просто… здесь.

Я не создан для мягкости, но ради неё нахожу способ. Я тянусь к ней и убираю прядь чёрных волос ей за ухо, едва касаясь костяшками щеки в благоговейном прикосновении.

— Всегда, Молитва, — говорю я, и низкий звук цепляется за крючок у меня в горле. — Пока не сгорит мир или я сам.

Она льнёт к моей ладони, и я ощущаю это как рассвет сквозь тюремные прутья, но моя Молитва тоже не слишком умеет нежничать. Она выпрямляется, и её броня вновь встаёт на место, пряжка за пряжкой.

— Но, Джеймс.

— Айе?

— Никакой крови в департаменте шерифа. Оставим её для Девлина.

— Айе, — зверь дуется, потом успокаивается. — Девлину достанется вся музыка. Я подожду до конца твоей смены, когда частный детектив Эдди будет за тобой присматривать.

Она кивает.

— Куда бы он побежал? — спрашивает она скорее себя, чем меня.

— Такие мужчины не бегут. Они оседают и бросают тебе вызов, — говорю я. — Я возьму его след.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но замираю с рукой на двери и оглядываюсь.

Её прекрасное лицо всё ещё руина, но руина с лесами. Из тех, из которых можно выстроить кафедрал, если хватит терпения истечь ради этого кровью.

Мой любимый вид.

Я выхожу в темноту. Фургон распахивается вокруг меня, знакомый, как мои грехи.

Монстр во мне вытягивается и мурлычет на своей цепи, хлеща хвостом, довольный предстоящей работой.

Скоро мы развалим одну историю. А после этого покончим с человеком.

Спи, пока можешь, Девлин. Рассвет идёт жестокий, а моя Королева снова надела корону.

ГЛАВА 13

ДЖЕЙМС

За зданием департамента шерифа я стою между чёрным ходом и мёртвым торговым автоматом и жду.

Я подгадываю свой вход под перекур одного из офицеров, и довольно скоро дверь открывается, а вместе с Ритчи наружу выползает струя сладкого фруктового дыма. Судя по всему, его стригла сама обида. Он стоит под камерой, которая не видит ни его, ни меня, и пускает клубы, как паровоз.

Он снова в телефоне, громкость едва выкручена.

— Ну же, Chiefs, — бормочет он. — Не подведите меня так. Мне нужно ещё два. Два, чувак. Всего два. Только не облажайтесь — только не… да ладно, ну!

Айе, футбол… наверное? Хотя в американском футболе я ни черта не смыслю.

Он слишком отвлечён, чтобы заметить, как я проскальзываю у него за спиной.

Один вдох. Два. И вот я уже за порогом, прежде чем дверь успевает захлопнуться, в прохладных внутренностях этого места, и никакой кодовой панели, заедающей на цифре четыре, не требуется. Этот казённый гул ползёт по стенам, и минуту спустя я уже в подвале, среди пыли.

Хранилище вещдоков — это бетонная пасть, полная проволочных клетей и стальных стеллажей. Я натягиваю перчатки, щелчок нитрила отдаётся у меня в ухе маленьким барабанным боем, и замечаю камеру наверху. Айе, вот ты где, милая. Я ускользаю от её ленивого взгляда, потому что под вентиляционным коробом у неё слепая зона.

Спроси ты меня, откуда я это знаю, и я не скажу. Я уже бывал здесь раньше. Вот и всё, и этого достаточно.

Там есть журнал на цепи и компьютерный терминал, который выглядит так, будто он не из этого века. Журнал — вот что важно. Посветив ярким маленьким фонариком, я перелистываю страницы к самым свежим датам, номерам дел и адресам. К счастью, там есть и короткие описания. Фарли. Я нахожу его… или

Я иду по проходу медленно и без труда нахожу шкафчик. Засов на месте, старомодный, благослови его господь. Наклоняюсь ближе, и от небольшого поворота с нужной силой он вздрагивает и открывается.

Внутри пакеты и коробки, и я достаю то, что принёс с собой. Маленькую бутылочку забвения, тепловой пакет, который превращает стекло в мутную бессмыслицу. Ничего такого, что кричало бы о вмешательстве. Всё только шепчет: «Кто-то из дневной смены всё тут похерил».

Образец полимерного состава, который я использовал на руке Фарли, лежит в отдельном маленьком контейнере, весь аккуратно подписанный. Маленькая бутылочка забвения, которую я принёс, дышит рядом со швом контейнера, не касаясь, просто намёком. То же самое я делаю с рукой Фарли в пакете для вещдоков. Потом оставляю тепловой пакет на полке. Десять минут — и шкафчик вспотеет, как грешник в церкви. Перед уходом я заберу тепловой пакет с собой.

Я не меняю ничего… и меняю всё.

Достаточно, чтобы у лабораторных парней разболелась голова размером с книгу Левит13 и чтобы они остались спорить, кто тут, блядь, накосячил, а кто нет.

Цепь, не разрывая цепь. Никто не видит руки на верёвке, видит только, как верёвка расползается.

Монстр во мне хочет трофей — если не руку Фарли, то хотя бы один его палец, чтобы сунуть в карман и перекатывать, как чётку. Но пока я даю своему монстру только хотеть. Я дал клятву своей Молитве.Ты укажи, я ударю.Я делаю это по-еёшнему14, чтобы не втянуть в беду кого-то ещё, кто ей дорог.

Через десять минут я тянусь за тепловым пакетом, и, когда поднимаю его, он задевает край шкафчика. Проклятье. Для здравомыслящего человека это ничто, но для лабораторного парня с лупой, временем и собственной жопой на кону — целая проповедь.

Быстрый взгляд — и вот она, тончайшая волосинка волокна от теплового пакета, прилипшая к внутреннему краю. Я снимаю её с выдохом и ругательством и убираю в карман, чтобы она ушла вместе со мной.

А потом я слышу шаги, тяжёлые ботинки на лестнице, спускающиеся вниз.

Ох, ублюдок ты этакий.

Я проскальзываю боком в слепую щель между клетями, плечом касаясь сетки. Она дребезжит, шёпотом, и я замираю.

Дверь лестничной клетки открывается, и голос Ритчи отскакивает от стен, слишком громкий для этого помещения.

— Да-да… хранилище вещдоков. Я в подвале. Чего тебе?

Щелчок. Рация, не телефон.

— Чувак, вам всем вечно что-то надо, когда я пытаюсь посмотреть игру. Нельзя было позвонить в архив? Нет? Ладно. Ладно…

Его ботинки сворачивают в мой проход.

Я сползаю ниже, втискиваясь в тень передвижной лестницы.

Теперь он ещё и напевает себе под нос.

— Защита Chiefs уж точно должна выбить хоть один грёбаный сэк15. Один. Карр не может… Эй, кто это оставил открытым?

Он остановился у шкафчика через два от моего — 4H-10, — у которого защёлка не до конца вошла в паз. Кто-то из дневной смены крепко, крепко облажался, благослови его господь.

Ритчи цокает языком.

— Ты хочешь, чтобы мне за это влетело? Потому что именно так это и бывает, — говорит он в никуда и захлопывает шкафчик.

Потом делает ещё три шага и оказывается у моего ряда, подняв фонарь. Луч скользит по полкам и замирает на шкафчике, который я оставил открытым, — теперь он весь покрыт испариной.

— Фу, — он трёт его рукавом и принюхивается. — Пахнет как… дождь.

Айе, потому что тепловой пакет сделал своё дело и потом вёл себя тихо, как хорошая девочка.

Прямо надо мной одна жирная капля воды отрывается от вентиляционного короба и с невежливым плюхом падает на бетон. Луч Ритчи дёргается влево — как раз туда, где я.

Я втягиваюсь, поджимаю член и яйца и изо всех сил пытаюсь стать как можно у̀же, как можно незаметнее, слиться со стеной.

Молитва сказала — никакого убийства. Чтобы это выдержать, мне, пожалуй, понадобится чудо.

Я нащупываю в кармане маленькую шестигранную гайку, которую взял из фургона, и низким, коротким броском посылаю её в сторону. Она подпрыгивает и с цокотом укатывается двумя проходами дальше.

— Эй! — вздрагивает Ритчи.

Он разворачивает фонарь на звук, задержав дыхание, будто это поможет ему лучше видеть. Делает туда два больших, важных шага, потом останавливается и смеётся над самим собой.

— Чувак, ночью это место жуткое до усрачки.

Рация трещит.

Он подпрыгивает, ругается, потом отвечает:

— Да, уже беру. Расслабься. И эй, если увидишь там наверху Майка…? Скажи ему, пусть уже посадит защиту Chiefs на скамейку. Сегодня они отстой.

Когда он поворачивается ко мне спиной, я уже на ногах и ухожу в другую сторону — смазанное пятно, которому подвалов на сегодня хватило с головой.

Снаружи ночь заглатывает меня целиком.

Оказавшись снова в фургоне, я с минуту просто сижу, прижав ладони к рулю, и позволяю адреналину спускаться по моим костям, перекладина за перекладиной.

Есть особая сладость в том, чтобы сделать дело как надо, и насилие с ней не сравнится. Удержать человека от петли — это другой вид убийства.

«Gas N’ Go» стоит тихим и тёмным, и моя Молитва уже ушла домой, где ждёт и рассвет, и меня.

Когда она проснётся, мы придём за Фарли и за лицом Майкла Девлина.

ГЛАВА 14

СЕРА

«Как же мы рады, что вы пришли!»

Так объявляет коврик у двери Фарли, когда мы с Джеймсом ранним утром следующего дня поднимаемся на крыльцо.

Что-то подсказывает мне, что этот позитивный настрой вот-вот изменится.

Мы в полу-уединённом районе к северу от города, и этот дом — единственный полностью достроенный на тупиковой улице.

Джеймс пробует дверную ручку, и, когда та не поддаётся, его руки превращаются в размытое пятно, быстро прощупывая и обычный замок, и засов. Через пять секунд, если не меньше, дверь приоткрывается.

Я поворачиваю голову, чтобы пронзить его недоверчивым взглядом, но он только пожимает плечами и одаривает меня той самой улыбкой, от которой замирает сердце.

Мы входим внутрь.

В доме пахнет подгоревшим тостом, и сквозь безумный хохот Губки Боба из гостиной до нас доносятся голоса, кажется, из кухни:

— Мне теперь всё в этом доме приходится делать одной грёбаной рукой! Думаешь, это легко? Думаешь, я сам этого хотел?

Я замираю. Джеймс замирает рядом со мной, достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло, его сдержанную неподвижность.

Это, очевидно, ноет Фарли, хотя причин ныть

Ему отвечает женский голос:

— Я знаю, милый. Прости. Я…

— Что — ты? Исправишь это? Да ни хрена ты не исправишь!

Ребёнок начинает плакать.

Челюсть Джеймса дёргается. Я чувствую, как от него исходит насилие на поводке, умоляющее выпустить его. В полумраке прихожей его глаза находят мои.

Я едва заметно качаю головой. Я знаю, что он хочет наброситься прямо сейчас, но ещё не время. Не раньше, чем жена Фарли с ребёнком выйдут из комнаты.

Джеймс один раз кивает и снова замирает в ожидании.

— Мне нужно на работу, — говорит женщина тихим, сжавшимся голосом. — Я заеду позже.

— Ага, блядь, заезжай, — цедит Фарли.

Мы ускользаем в затенённую прачечную у лестницы, прячась, но с хорошим обзором на гостиную. Потом в коридоре появляется жена Фарли — худая, измотанная на вид, с малышом на бедре и маленьким рюкзаком в свободной руке.

Она нас не замечает, вообще никуда не смотрит, кроме как на входную дверь, на свой путь к спасению. Торопливо выносит ребёнка наружу, шепча ему успокаивающую бессмыслицу, пока тот продолжает плакать, и дверь за ними закрывается с тихим щелчком.

Опускается тишина — густая, выжидающая.

С кухни:

— Наконец-то. Хоть немного ёбаного покоя.

Я выхожу вперёд. Джеймс идёт за мной, моя тень, наделённая мускулами и клыками.

Мы видим Фарли раньше, чем он замечает нас. Он сидит, положив перебинтованный обрубок на кухонный стол, а в здоровой руке у него дымится кружка кофе.

Он поднимает глаза, когда мы приближаемся. На его лице вспыхивает растерянность, потом раздражение.

— Вы ещё кто, нахрен, такие? И как вы сюда попали?

Я вытаскиваю стул напротив него и сажусь — медленно, неторопливо, будто у меня впереди целая вечность.

За моей спиной Джеймс встаёт между Фарли и единственным выходом — стена мышц и едва сдерживаемого насилия, перекрывающая путь наружу.

Глаза Фарли мечутся между нами, и в них не вспыхивает ни тени узнавания. Он понятия не имеет, кто мы такие. Не помнит женщину, о которой солгал в суде, дав Винсенту алиби, позволившее хищнику остаться на свободе. Не узнаёт мужчину, который забрал его собственную руку.

Он ставит кружку с кофе на стол и тянется за телефоном.

— Я вызываю копов…

Я резко выбрасываю руку, хватаю телефон со стола и кладу себе на колени, вне пределов его досягаемости.

— Нет, — тихо говорю я. — Не вызываешь.

Он бледнеет. Его здоровая рука сжимает кружку с кофе — оружие, наверное, если он настолько туп, чтобы попытаться. Его взгляд скользит к Джеймсу, переоценивает, а потом понимает, что он в жопе.

— Чего вы хотите? — его голос слегка срывается.

Я наклоняюсь вперёд, упираясь локтями в стол, и складываю руки.

— Ты потребуешь опознание, и, когда оно состоится, ты укажешь на того, кто отрезал тебе руку.

— Я не знаю, кто это был, — сглатывает он, кадык дёргается.

— Знаешь, — достаю свой телефон и пролистываю до фотографии с сайта департамента шерифа. Это официальный портрет детектива Эдди Кроу: серьёзное выражение лица, пылающие электрически-синие глаза, лицо закона и порядка. Я поворачиваю экран к Фарли. — Но это был не он.

Его глаза слегка расширяются.

— Детектив Кроу? Но я не… я никогда… Я не понимаю.

Я убираю телефон и опускаю его в карман.

— Укажи на кого угодно другого, — продолжаю я, и мой голос становится ниже, мягче, опаснее. — На уборщика. На случайного человека с улицы. Буквально на кого угодно, только не на детектива Кроу.

Дыхание Фарли учащается, становится поверхностным и быстрым. Его взгляд скользит к Джеймсу, всё такому же молчаливому, всё такому же пугающе неподвижному.

— Ты потребуешь опознание, как только мы уйдём.

— А если нет? — его голос едва громче шёпота.

Я встаю и отворачиваюсь от него.

— Тогда у нас будет ещё один разговор, — я останавливаюсь в дверях кухни и оглядываюсь через плечо. Улыбка ощущается на моём лице холодной, клинком из губ и зубов. — И в следующий раз мы не будем ждать, пока твоя жена и ребёнок уйдут.

Краска полностью сходит с его лица.

Я ещё мгновение удерживаю его взгляд, чтобы убедиться, что он понял, чтобы убедиться, что смысл провалился ему прямо в костный мозг.

— А у нас, выходит, и правда нервы крепкие, да, дружок? — спрашивает Джеймс. — Двое незнакомцев заходят к тебе в дом средь бела дня, словно так и надо. Но лица мы тебе показали не просто так. Если ты хоть как-то это запорешь, наши лица будут последним, что ты увидишь. Подумай об этом. И ещё подумай, почему ты ведёшь себя как пацанёнок, который обоссался на глазах у жены.

Фарли не шевелится, не дышит.

Мы выходим и покидаем дом через парадную дверь. Ни один из нас не произносит ни слова, пока не оказываемся в фургоне Джеймса.

— Айе, он это сделает, — говорит Джеймс.

— Да, — смотрю в окно на дом Фарли и на окружающий его тихий район. — Но хватит ли всего этого, чтобы спасти Эдди?

Ладонь Джеймса накрывает мои руки, стиснутые у меня на коленях, но он ничего не говорит. Наверное, не хочет вселять в меня ложную надежду.

Я смотрю на него, а его профиль жёсткий, в шрамах, прекрасный в своей жестокости.

— А ты учишься, знаешь.

— Чему учусь? — спрашивает он.

— Тому, что иногда ножу не обязательно пускать кровь, чтобы резать.

Он бросает на меня взгляд, в котором в его диких глазах вспыхивает что-то тёмное и понимающе.

— А ты ёрзаешь на сиденье в ожидании нашей следующей остановки точно так же, как и я.

Я тихо смеюсь.

— Я ведь не говорила, что мне нравятся ножи, которым не нужно пускать кровь.

Джеймс прикусывает губу, глядя на меня, с этой своей безумной ухмылкой на лице, с глазами, сияющими обещанием смерти и хаоса.

Я тру бёдра друг о друга, внезапно задыхаясь.

— Гони, Джеймс. Быстро.

Он с визгом срывается от обочины, оставляя Фарли на кухне с его обрубком, кофе и ужасом.

Если он не будет вести себя как надо и не сделает, что мы сказали…

Что ж.

Мы знаем, где он живёт.

И в следующий раз мы не будем такими вежливыми.

ГЛАВА 15

СЕРА

Где Джеймс нашёл Майкла Девлина после того, как тот сбежал от полиции, отправив жену в больницу? Ну конечно, у него дома.

Честно, полиция вообще там проверяла? Без детектива

Тупость. Она жжёт.

Джеймс творит свою магию с дверью, на этот раз с чёрного хода, чтобы избежать любопытных соседей, и вот мы уже внутри. Здесь тихо и неподвижно, и каждое наше движение звучит как выстрел.

Рядом со мной Джеймс открыто держит свой любимый нож — толстое, зловещее лезвие с потёртой рукоятью, которая сидит в его хвате так, будто выросла там. Точно не инструмент для тонкой работы.

Мой пульс остаётся ровным, пока мы крадёмся по дому и прислушиваемся к любым признакам Девлина. В животе не свивается ни тени колебания, только холодная, твёрдая цель.

Когда мы поднимаемся по лестнице, запах пота становится удушающим, таким сильным, что оседает на задней стенке горла. Одна из спален наверху — пустошь из выброшенных коробок от замороженной еды, банок из-под газировки и заляпанной, продавленной кровати.

И вот он.

Именно такой, каким я его себе представляла: одутловатое лицо, жирные редеющие волосы и клочковатые татуировки, будто их набивал малыш. Он заснул на животе под утреннее ток-шоу, беззвучно идущее в углу.

Джеймс проводит лезвием ножа по подошве босой ноги Девлина.

Тот рывком садится и моргает в замешательстве, потом его свиные глазки яростно сужаются в щёлки, когда он сначала видит меня.

— Какогохуя? — рычит он, с трудом поднимаясь на ноги. Рот кривится в похотливой усмешке. — Ты ещё кто такая, сладкая? Потерялась? Ищешь, где хорошо провести время?

Его взгляд опускается к моей груди и задерживается.

Джеймс входит в поле его зрения, в два шага пересекая грязный ковёр. Его кулак, с костяшками как камни, врезается мужчине в челюсть.

Звук влажный, мясистый, с хрустом, и почему-то он напоминает мне, как наступаешь на гнилую дыню. Голова Девлина дёргается назад. Брызги крови и слюны описывают дугу в воздухе.

Он валится обратно на кровать, словно марионетка с обрезанными нитями, потом соскальзывает и заваливается набок на пол. Приземляется тяжело, издавая булькающий, захлёбывающийся звук. Его челюсть висит под гротескным углом, уже сломанная от одного-единственного удара.

А мы только начинаем.

Я прохожу глубже в комнату и встаю над ним. Он смотрит вверх, глаза теперь широко распахнуты, полны животного ужаса и непонимания. На разбитом рту пузырится кровь. Он пытается заговорить, но наружу выходит только бульканье.

— Ты отправил её в больницу, — мой голос ровный и мёртвенно спокойный. Голос, выносящий приговор.

Он пытается отползти назад, по-крабьи, но координация уже ушла.

— Мы пришли, чтобы ты больше так не делал, — говорю я.

Он бешено мотает головой, лихорадочно, умоляюще, слабо скребя по грязному ковру. Теперь он понимает. Понимает в точности, что это такое.

Я киваю Джеймсу.

Он хватает его дёргающуюся левую руку и прижимает коленом к полу. Мужчина визжит — высокий, приглушённый звук сквозь сломанную челюсть.

Джеймс поднимает нож, и тот тускло поблёскивает в свете телевизора. Затем опускает его по жестокой, точной дуге на локтевой сустав.

Хруст выходит громче, чем треск его сломанной челюсти. Кость поддаётся. Сухожилия и мышцы рвутся. Мужчину сводит судорогой всем телом, его крик сминается во влажный, захлёбывающийся хрип.

Джеймс переходит дальше, и следующей его взгляд выбирает коленную чашечку Девлина. Тяжёлый удар ботинком, нанесённый с ошеломляющей силой. Ещё один тошнотворный хруст. Мужчину выгибает над полом, глаза закатываются, потом он оседает, хныча и неконтролируемо дрожа.

— Я оставлю себе твой череп, — говорит ему Джеймс. — Знаешь, что я люблю делать с черепами, старина Деви? Я трахаю их в глазницы, пока кости орбит не трещат и не крошатся. Иногда, пока глаза ещё внутри. Обычно хватает одного толчка. Ты знаешь, каково это — трахать что-то так сильно, что ломается кость? Знаешь это чувство, когда острые осколки кости скребут по твоему члену, пока не пойдёт кровь?

Ебать. Я выдыхаю, достаточно громко, чтобы Джеймс это заметил.

— Тебе это пришлось по вкусу, Молитва? — спрашивает он с лукавой улыбкой.

— Угу, — говорю сбивчиво и трусь бёдрами друг о друга. — Покажешь мне как-нибудь?

Его взгляд вспыхивает жаром, когда он окидывает меня с головы до ног — от пылающих щёк к тяжело вздымающейся груди, к бёдрам, ищущим трения в пустом воздухе.

— Это я сейчас открыл в тебе новый кинк?

— Похоже на то, — ухмыляюсь я.

— Айе, тогда мне придётся с этим поторопиться.

И Джеймс продолжает, в более быстром, жестоком ритме, добивая Девлина.

Кровь брызжет, описывает дуги, густыми тёмными лужами растекается по грязному ковру. Медный запах заполняет комнату, перебивая вонь немытого тела.

Я стою и смотрю, отстранённо, но заворожённо, мысленно всё отмечая, пока моё тело вспыхивает нуждой. Удовлетворение становится почти осязаемым, разливается по моим венам пульсирующим жаром, сходящимся у меня между ног.

Я знаю, что будет после того, как Джеймс закончит с жестоким финалом Девлина. То же самое, что случилось после Рика, когда убийство перетекло в еблю, размывая грань между ними и делая их неотличимыми.

Я опускаю руку в трусики, пока он делает своё дело, и обнаруживаю, что уже насквозь мокрая и вся пульсирую.

Это не просто наказание. Это стирание. Этого жалкого, жестокого подобия мужчины разбирают по кускам. Это правосудие, доставленное моимКулаком.

Сила Джеймса пугающе прекрасна. Он — чистое, сосредоточенное насилие.

Моёнасилие.

Джеймс останавливается и смотрит, как я медленно ласкаю клитор, наблюдая за ним — уже покрытым кровью и ошмётками, — и он стонет, проводя ладонью по твёрдому члену поверх джинсов.

— Только попробуй кончить без меня, — рычит он.

— И не собиралась, — шепчу я, хотя мне хочется, чтобы он поторопился.

Окинув меня почти благоговейным взглядом, он стягивает чёрную футболку и швыряет её на пол, обнажая огромные, перевитые мышцами мускулы. А потом снова принимается за дело.

Жизнь покидает Девлина медленно, неохотно, впитываясь в ковёр под ним. Его глаза стекленеют, застыв на потолке, отражая мерцающие кадры: две женщины на утреннем ток-шоу обсуждают уход за кожей.

Наконец дрожь прекращается. Бульканье стихает. На комнату опускается тишина — густая, тяжёлая, нарушаемая лишь рваным дыханием Джеймса.

Он стоит над телом, тяжело вздымая грудью. Он забрызган кровью, его лицо, шея, руки и грудь расписаны багровыми полосами. Костяшки у него содраны. Глаза дикие, зрачки расширены, и они впиваются в меня.

Жар в его взгляде — не просто адреналин. Он звериный, первобытный. Он разжигает что-то глубоко у меня в животе, искру, которая взрывается лесным пожаром.

Я смотрю в ответ на эту сырую, пугающую силу. На

Для меня.

Смертоносная красота этого ошеломляет, и желание снова ударяет в меня — горячее, срочное, неоспоримое. Это сила, разделённая тьма, полная завершённость этого акта.

Он преодолевает расстояние между нами одним длинным шагом. Его рука, липкая и тёплая от кровавого месива, обхватывает моё лицо. Я льну к ней, прижимаясь щекой к липкому теплу. Запах меди, пота и насилия заполняет мои ноздри. Другая его рука ложится мне на бедро, пальцы собственнически впиваются.

— Ну как я? — спрашивает он с этой своей манящей, безумной ухмылкой.

— Ужасающе, — ухмыляюсь я в ответ.

Его рот врезается в мой. Зубы царапают мою губу, и медный привкус крови наполняет рот. Его ли это кровь, моя или мертвеца — я не знаю, но это неважно. На вкус она как победа.

Он с силой вжимает меня в стену рядом с дверью, и сверху сыплется гипсовая пыль. Его тело давит на моё, твёрдые мышцы к мягкой плоти, а кровавое месиво между нами становится скользкой, скрепляющей пастой. Его рука зарывается в мои волосы, оттягивая голову назад и обнажая горло. Его дыхание горячее и рваное на моей коже.

В другой руке у него всё ещё нож. Холодная сталь упирается мне в бок через тонкую рубашку. Ощущение его, ножа, этой плотской силы между нами вырывает у меня стон.

Он чуть отстраняется, ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и его глаза полыхают. Медленно, нарочно он поднимает нож, а затем проводит им дорожку вниз по моему горлу, по бешено бьющемуся там пульсу, поверх уже оставленных на мне меток моегоТении моегоРазума.

Контраст обжигает — холод металла, жар тела, липкое тепло крови. Угроза и обещание, неотличимые друг от друга.

У меня сбивается дыхание, и я выгибаюсь навстречу его прикосновению, требуя большего.

— Сделай это, — шепчу я, голос хриплый. — Пометь меня.

Его глаза вспыхивают, когда он поворачивает лезвие и легко прижимает его к коже чуть ниже моей ключицы. Потом давление усиливается. Острая боль, пробуждающая каждую клетку моего тела.

Я резко втягиваю воздух. Там, где расходится кожа, расцветает тепло. На поверхность выступает тонкая, идеальная алая линия. Джеймс смотрит на неё заворожённо. Его дыхание сбивается, когда он опускает голову, и его язык — горячий, шершавый — слизывает мою кровь.

Жжение усиливается, когда он вдавливает лезвие глубже, смешиваясь с жаром, скапливающимся низко у меня в животе, превращаясь во что-то совершенно иное. Боль и удовольствие сливаются в одну белую, раскалённую точку.

Он продолжает сосать и лизать рану, пока мои бёдра инстинктивно подаются вперёд.

Но потом я слегка отталкиваю его назад и хватаю скользкую от крови руку, в которой он держит нож. Я направляю лезвие, прижимая остриё к твёрдой, как камень, мышце у него на груди, прямо над сердцем. Его идеальная, прекрасная кожа проминается, а затем расходится. На поверхность выступает одна тяжёлая капля крови, тёмная на размазанном по нему кровавом месиве.

Я подаюсь вперёд и слизываю её, и его стон вибрирует во мне, отдаваясь прямиком в моей киске. Звук, который я издаю в глубине горла, толкаясь бёдрами ему навстречу — это гортанная мольба.

Затем его руки оказываются на мне, он разрывает мою одежду, пока я не остаюсь полностью обнажённой и такой же покрытой кровью, как и он. Он поднимает меня и с силой прижимает к стене, а я обхватываю ногами его талию.

Он возится с ремнём, с ширинкой, и вот он уже здесь — толстый и горячий, давящий на меня. Входит в меня одним брутальным толчком. Я вскрикиваю, звук вырывается из горла — наполовину боль от растяжения, наполовину чистое облегчение.

Он вбивается в меня, и каждый толчок сотрясает мой позвоночник о стену. Я отвечаю ему ударом на удар, мои ногти прорывают кровавые борозды на его спине, а зубы впиваются в жилистую мышцу его плеча.

Жжение от пореза вспыхивает при каждом движении. Запах крови и секса дурманит меня и вводит в транс.

Он снова находит мой порез своим ртом, посасывая, сильно кусая, посылая через меня новые разряды боли-наслаждения. Я тянусь вниз, пальцы находят рану, которую я нанесла на его груди, смешивая его кровь с моей и кровью Девлина.

Затем просовываю свои скользкие пальцы между нами и ласкаю клитор, преследуя пылающую спираль, закручивающуюся внутри меня. Джеймс рычит у моей кожи — звук дикий и собственнический. Его темп становится неистовым, наказывающим. Стена за моей спиной дрожит.

Он всё ещё держит нож и медленно, осознанно ведёт остриём к моему соску. Кончик замирает прямо под ним, в волоске от того, чтобы проткнуть кожу.

Я ахаю, выгибаясь навстречу. Опасность возбуждает — обещание боли, так близкое к экстазу.

— Сделай это, — умоляю я, мой голос сорван и надломлен. — Порежь меня там. Пожалуйста, Джеймс. Заставь меня истекать кровью для тебя.

— Ты этого хочешь, девочка? Хочешь, чтобы я вскрыл тебя, пометил эту хорошенькую сиську как свою? — его дыхание вырывается с хриплым шипением, этот шотландский акцент становится густым и грязным. Он придавливает кончик ровно настолько, чтобы на чувствительной коже появилась ямка, пока не прорезая её. Его бёдра резко толкаются вперёд, загоняя член глубже и заставляя меня стонать. — Ты такая порочная маленькая Королева, вымаливаешь лезвие, пока я трахаю тебя досуха. Я дам тебе то, чего ты жаждешь. Истекай кровью для меня, а я выпью тебя до дна, как причастное вино.

Эти слова прошивают меня огнём.

— Да. Режь меня. Сейчас, — неистово киваю, вцепившись в его плечи.

Он не колеблется. Нож впивается — неглубокий, точный разрез сбоку соска. Боль взрывается, резкая и яркая, смешиваясь с нарастающим удовольствием. Кровь проступает мгновенно, тёплая струйка бежит по груди.

Я вскрикиваю — звук наполовину крик, наполовину стон. Он наблюдает за этим, его голубые глаза затуманены жаром, затем он опускает голову, языком слизывая кровь с соска, втягивая её в рот. Боль пульсирует в такт его толчкам, подталкивая меня выше, ближе к краю.

Разрядка разбивает меня. Моё тело зажимает его, яростно выгибаясь. Необузданный, гортанный крик вырывается из моего горла, разлетаясь эхом в маленькой, пропитанной кровью комнате. Он следует за мной мгновения спустя, его рёв приглушён, пока он всасывает мой кровоточащий сосок в рот. Затем он вбивается глубже и изливается в меня горячими толчками.

— Ох, ебать, Молитва, — стонет он, и я думаю, что это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышала.

Мы оседаем у стены, сползая на пол в кучу, скользкие от пота и крови.

Я смотрю на тело рядом, на обмякшее лицо, развороченную челюсть, неестественные углы конечностей и чувствую лишь глубокое, пробирающее до костей ощущение правильности. Ощущение чистоты в этом больном, насквозь прогнившем мире.

Вот кто мы такие. Что мы делаем. Кем мы стали вместе.

Джеймс шевелится рядом со мной, тянется к своей рубашке, находит относительно чистый край и осторожно, почти нежно стирает самую густую кровь с моего лица. Его большой палец мягко проводит по припухшей отметине, оставленной его зубами на моём плече, рядом с отметинами моегоТении моегоРазума.Контраст между этой нежностью и насилием, случившимся несколько минут назад, резок, но в то же время идеально уместен.

— Это наше причастие, айе, Молитва? — тихо говорит он. — То, как мы преклоняемся у алтаря чужих грехов в нашей собственной частной церкви.

Я киваю и прислоняюсь головой к его плечу. Кровь липнет к нашей коже и смешивается со спермой, стекающей между моих ног.

— Это наше причастие, — говорю я, — и наше правосудие, оплаченное кровью.

От этих слов Джеймс улыбается, его голубые глаза светятся изнутри. Мы сидим так долгие минуты, вдыхая последствия случившегося и обозревая нашу «церковь».

Наконец Джеймс достаёт из кармана коробок спичек «Gas N’ Go» — тот самый, на котором я записала имя Девлина.

— Готова?

Я киваю.

Он встаёт, поднимая меня за собой, и заправляется обратно в джинсы и футболку, пока я тоже натягиваю свою одежду. Подбирает свой нож, вытирает начисто о майку мертвеца и убирает в кобуру, спрятанную в джинсах.

Пока он достаёт пилу для костей из своего рюкзака и принимается за голову Девлина, я держу открытым пластиковый пакет.

— Ты сохранил голову Рика? — спрашиваю я.

— А ты как думаешь? — улыбается и подмигивает Джеймс.

— Думаю, я хочу увидеть, как ты её трахнешь.

Это приносит мне ещё одну ослепительную улыбку.

Когда мы заканчиваем, он зажигает спичку, чтобы уничтожить улики.

Мы смотрим, как пламя распространяется и пожирает всё вокруг, и Джеймс берёт меня за руку. Его хватка крепкая и уверенная.

Когда огонь подбирается к нам совсем близко, мы разворачиваемся и выходим, рука об руку, оставляя наше смертоносное святилище позади.

ГЛАВА 16

ЭДДИ

Я знаю эту комнату.

Я десятки раз сидел по другую сторону этого стола, на стороне допрашивающего, где ты контролируешь температуру, освещение, длину пауз. Где высматриваешь признаки: бегающий взгляд, сцепленные руки, всё, что отделяет невиновного от виновного.

Теперь наблюдают за мной.

Стул, на котором я сижу, прикручен к полу. Двустороннее зеркало отражает моё собственное измождённое лицо, небритое, с покрасневшими глазами, с той особой усталостью, которая приходит от осознания, что ты влип, и попыток рассчитать, насколько именно.

Хотя встреча с отделом внутренних расследований должна была начаться сегодня утром в восемь, в обычной переговорной, а не в комнате для допросов, я торчу здесь уже почти два часа, без воды и без возможности выйти в туалет. Классическая тактика запугивания, которую я сам применял больше раз, чем могу сосчитать.

Ожидание намеренное. Дать мне повариться, позволить тревоге сделать половину работы. Я знаю это, потому что сам написал половину этого руководства.

Со сколькими людьми я так поступил?Эта мысль кружит надо мной, как стервятник.Сколько виновных мужчин сидели ровно там, где сейчас сижу я, и убеждали себя, что смогут заболтать выход?

У большинства не получилось.

Дверь открывается.

Винсент входит с двумя толстыми папками из манильской бумаги, двигаясь с неторопливой уверенностью.

— Где отдел внутренних расследований? — хриплю я, горло слишком сухое. — Почему мы не в переговорной?

Он просто стоит там, глядя на меня с чем-то, что могло бы сойти за разочарование, если бы я не знал, что скрывается за этим.

— Я хотел верить в тебя, Кроу, — говорит он. — Правда хотел.

Он садится и аккуратно кладёт папки на стол, выравнивая их по краю. Открывает первую и пододвигает ко мне по поверхности стола фотографии с места преступления. На них дом Майкла Девлина с отрубленной рукой в ящике для инструментов, чек из бара и окровавленная рубашка.

— Скажи, что ты видишь, — говорит Винсент, будто это учебное упражнение.

— Инсценированное место преступления. Профессиональная работа, — я держу голос ровным.

— Твоя работа.

Я не отвечаю, потому что в этой комнате любое отрицание звучит как вина.

Винсент открывает вторую папку, в которой лежит ещё больше фотографий и документов. Он раскладывает всё по частям, методично, одну за другой.

Отчёт об анализе клея с выделенным совпадением полимера с материалами из моих старых дел.

Кадры с камер наблюдения, где моя машина, мой номерной знак невозможно не узнать, отметка времени, два квартала от дома Девлина, как раз в промежуток, когда был взлом.

Показания соседки, которая видела мужчину, подходящего под моё описание, направлявшегося к дому Девлина.

Всё идеально. Слишком идеально. Каждая улика настоящая, но неправильная, потому что меня там не было, однако кто-то чертовски хорошо позаботился о том, чтобы выглядело так, словно был.

Я обыскал свою машину в поисках любых доказательств, которые могли бы подтвердить, что внутри был кто-то другой, но ничего не нашёл. Я спросил Джеймса, не видел ли он чего-нибудь на своих камерах, но, поскольку в ту ночь я не парковался возле дома Серы, у него ничего не было.

— Ты думал, что служишь правосудию, — продолжает Винсент. — Устраняешь абьюзера, от которого система не смогла защитить его жертву. Я почти восхищаюсь этим, Эдди. Самоотдачей. Моральной ясностью.

Ловушка захлопывается всё крепче с каждым словом.

— Но вот чего я не понимаю, так это что ты вообще делал с рукой Фарли. Что он мог тебе сделать, этот ходящий в церковь мужчина с женой и семьёй, который служил в этом отделе бок о бок с тобой и был моим другом десятилетиями?

Я крепко смыкаю губы, сдерживая слова, которые рвутся наружу. Что Фарли солгал под присягой на суде Винсента, где его судили за изнасилование Серы. Что Фарли, вероятно, точно знал, что Винсент сделал с Серой. Что я ничуть не винил Джеймса за то, что он забрал руку Фарли и преподнёс её Сере как подношение.

— Где ты был в ночь взлома? — спрашивает Винсент.

Ответ меня погубит.

Мысли бешено перебирают правду.Я трахал Серу на её крыльце. Сдавался ей так, что это разрушило бы любую защиту, которую я мог бы выстроить. Становился ровно таким скомпрометированным, грязным копом, каким ты меня обвиняешь, просто

Очевидно, я не могу этого сказать. Не могу даже намекнуть на это, не подставив её под пристальное внимание Винсента. Не дав ему повода внимательнее присмотреться к Сере Вэйл, женщине, которую он уже однажды уничтожил.

Я выбираю самый слабый из возможных ответов. Тот, которым всегда пользуются виновные.

— Дома. Один.

Улыбка Винсента говорит всё, и её тяжесть давит на меня. Каждое настоящее алиби, которое у меня есть, связано с Серой или Джеймсом. Каждая оправдывающая меня деталь ведёт прямиком к людям, которых я пытаюсь защитить. Я попался в сеть, сплетённую из собственных решений, и стоит потянуть за любую нить, как она лишь затянется туже.

Винсент откидывается на спинку стула и складывает пальцы домиком.

— Вот что, по-моему, произошло. Ты знал, что девушка Майкла Девлина страдает, и решил, что закона недостаточно, особенно раз она так и не подала заявление.

Он делает паузу и даёт этому осесть.

— Поэтому ты взял дело в свои руки. Вломился и оставил улики. Подбросил отрубленную руку Фарли, которая у тебя, так уж вышло, оказалась, чтобы Девлина точно посадили хоть за что-нибудь, даже если за домашнее насилие мы бы его взять не смогли.

Он вздыхает.

— Это самосуд, Эдди. И я понимаю. Правда. Такие дела… Они въедаются в тебя, заставляют сомневаться, работает ли система, действительно ли все наши правила и процедуры кого-то защищают. Так помоги мне понять, — говорит Винсент, наклоняясь вперёд. — Помоги мне помочь тебе. Просто скажи правду, и мы сможем что-нибудь решить. Смягчение обвинений против тебя. Рекомендация о снисхождении. У тебя годы отличной службы, а это что-то да значит.

В тишине я просчитываю варианты, но хорошего выбора нет.

Есть только выбор, который позволит Сере дышать дальше и оставит её вне прицела Винсента.

— В одном ты прав, — медленно говорю я, подбирая каждое слово так, будто обезвреживаю бомбу. — Система подвела эту женщину, подала она заявление на Девлина или нет.

Винсент приподнимает бровь.

— Но я не вламывался в дом Девлина, — выдерживаю его взгляд. — Я не подбрасывал руку Фарли. Я не отрубал руку Фарли.

Его выражение не меняется, но в глазах что-то мелькает.

— Хочешь знать, что думаю я? — продолжаю я.

— Скажи.

— Думаю, кто-то играет нами обоими. Кто-то, кто хочет убрать меня с доски. Кто-то, кому выгодно, чтобы отдел разорвал сам себя изнутри.

Челюсть Винсента почти незаметно сжимается.

Я пользуюсь преимуществом.

— Меня подставили слишком чисто. Слишком идеально. Так, будто это сделал человек, который точно знает, как работает расследование. Если бы это я подбрасывал улики, ты правда думаешь, я бы припарковался на той же улице, пока этим занимаюсь? Убедился бы, что поставил машину так, чтобы ближайшие камеры поймали мой номер? Шериф, ты меня знаешь, и я не настолько тупой даже в плохой день.

Винсент откидывается назад.

— Алый Палач, хочешь сказать. Значит, твоя защита — «это сделал серийный убийца»? — теперь его голос ровный, холодный. — Слабо, Кроу. Выглядит так, будто ты в отчаянии.

— Это не защита. Это возможность, которую тебе стоит расследовать, а не сразу списывать со счетов своего лучшего детектива.

— Я расследую. И прямо сейчас все улики указывают на тебя, — он постукивает по папкам. — У Алого Палача есть схема, почерк, и это не совпадает. Серийные убийцы не угоняют машины и не подставляют детективов. Они убивают. Вот что они делают.

Между нами тянется тишина, долгая и тяжёлая. Мы оба знаем, что у каждого из нас есть разные грани личности и черт. Включая Алого Палача. Включая Винсента. Включая меня.

Винсент встаёт и собирает свои файлы, внимательно разглядывая меня.

— Может быть, детектив, ты кого-то защищаешь?

— Я не защищаю преступников, — автоматически говорю я.

Дверь внезапно распахивается, и внутрь врывается офицер, шепчет что-то Винсенту на ухо.

— Какогохрена? — Винсент стискивает зубы, когда офицер снова выскальзывает наружу, а потом, не сказав мне больше ни слова, уходит.

Дверь закрывается. Замок щёлкает.

Я сижу один в тишине, и мысли несутся вскачь.

На самом деле у меня только один вариант:выдержать.

Дать системе сыграть свою партию. Надеяться, что годы моей службы, мой послужной список и моя репутация хоть что-то значат.

Но главное — верить, что Сера достаточно умна, чтобы оставаться в тени, даже если я сгорю.

Я приму удар, если придётся,— думаю я, глядя на своё отражение в двустороннем зеркале.Но Винсенту я тебя не отдам.

Дверь снова открывается, и это незнакомый мне офицер в форме.

— Вы свободны, — говорит он. — Пока что.

Я встаю, суставы одеревенели после часов на прикрученном к полу стуле. Когда меня проводят через участок, мимо коллег, которые не смотрят мне в глаза, я вижу доску по Алому Палачу.

Семь подтверждённых убийств. Десятки пропавших женщин в округе. Ни подозреваемых. Ни арестов.

А где-то там он всё ещё охотится.

Всё ещё кружит вокруг Серы.

А я не могу защитить её из-за решётки.

Значит, мне лучше туда не попадать.

ГЛАВА 17

АЛЫЙ ПАЛАЧ

Внизу, в своём подвале, я глубоко дышу, наполняя лёгкие архитектурой своей работы.

Я не зол.

Это меня удивляет. Я тщательно изучаю эту эмоцию, верчу её, как образец. Когда Сера развернулась от машины обратно к дому, когда её входная дверь сама распахнулась, а фундамент содрогнулся так сильно, что у меня зубы застучали, я должен был почувствовать как минимум ужас, но в основном разочарование. Неудача жалит большинство мужчин до ярости.

Но я не большинство мужчин.

Я улыбаюсь.

Фотографии, разложенные по моему рабочему столу, теперь рассказывают новую историю. Сера Вэйл, идущая к своей машине. Сера Вэйл, ничего не подозревающая. Я внёс её в каталог как жертву. Как добычу, носящую тонкую маску цели. Женщину, сломанную и плохо собранную заново, ожидающую того, кто твёрдыми руками завершит разборку.

Я ошибался.

Ошибка восхитительна. Ошибка значит, что ещё есть правда, которую нужно раскопать.

Я прижимаю кончики пальцев к фотографии её дома, того гниющего викторианского особняка, который никак не могу понять до конца. Живёт ли внутри него, в стенах и фундаменте, что-то ещё? Что-то, любящее её настолько, что готово разорвать реальность, лишь бы не дать мне забрать её?

Потому что дом не просто содрогнулся. Он приказал. Сами доски взвизгнули от повиновения.

У неё есть хранитель. Нет, больше, чем это. У неё есть слуга. Могущественное, верное, абсолютно преданное существо, обитающее в тенях и камне, и оно подчиняется ей.

Я подхожу

Но под ней… о, под ней целое королевство, которого я ещё не замечал.

Сначала детектив. Эдди Кроу. Я изучаю его фотографию, официальный снимок из отдела, который вытащил из открытых архивов. Острый взгляд с призрачными глубинами. Такой мужчина верит в правосудие, но уже понял, что у него много лиц. Он кружил вокруг неё. Защищал её. Использовал свой значок как щит для любых грехов, которые она совершала.

Хотя уже не так сильно.

Я убрал его. Я подбросил улики, которые даже он не мог оспорить. Я наблюдал, как он рушится, пока начальство лишает его власти, оружия, законного положения. Теперь он кастрирован, безвреден, больше не полезен Сере.

Одна фигура убрана с доски.

Я провожу красную линию через его фотографию. Не вычёркивая, а завершая и превращая в истину. Он верил, что служит правосудию. Теперь он знает, что служил только ей. Для него это откровение. Это мой подарок ему.

Но есть и другие.

Крупный шотландец со сбитыми костяшками и почти постоянной улыбкой, которая освещает его убийственные глаза. Я видел его с кровью под ногтями и удовлетворением в походке. Этот — её оружие. Он делает грязную работу, которая ей требуется. Он верен так, как бывает верна гончая, дико, безоговорочно, голодный до её одобрения.

Мне нужно будет изучить его подробнее.

И то существо в доме… Хранитель, присутствие, распахнувшее дверь и встряхнувшее дом с такой силой, что я всё ещё чувствовал это в костях в половине квартала оттуда. То, что остановило моё сердце. То, что заставило меня бежать, как добычу.

Я не бегу от добычи. Я бегу от хищников.

Она командует хищником, и это меняет всё.

Моя теория требует пересмотра. Она не женщина, прячущаяся от своей истинной сути. Она женщина, которая создала себя из руин того, что её сломало, а потом окружила себя тенями и мужчинами, готовыми истекать за неё кровью.

Она не убегает от прошлого. Она превращает его в оружие.

Какую прекрасную вещь она сделала.

Она приехала в этот город с целью. Детектив не был случайностью, а выбором: она выбрала мужчину с доступом к системам, к информации, к правовой защите. Шотландец был выбран за его способность к насилию, за готовность действовать без моральных колебаний. А то существо в доме она привязала к своей службе.

Она строит армию.

Нет. Не армию. Свиту.

А свиты существуют, чтобы вести войны.

Вопрос расцветает в моём разуме, совершенный и острый:войну против кого?

Согласно моим исследованиям, Сера Вэйл — новое имя. Выбранное имя. Под ним скрывается кто-то другой. Кто-то с историей. Кто-то, кто пережил определяющую травму, расколовшую её и позволившую тьме хлынуть внутрь.

Кто-то, ищущий мести.

Я охотился на жертву. Мне следовало изучать генерала.

Мне нужно больше информации. Мне нужно полностью понять её королевство, прежде чем я смогу правильно его разобрать. С детективом было легко: его гордость и чувство справедливости сделали его уязвимым. Но остальные? Они потребуют более осторожного внимания.

У шотландца нет постоянного адреса, и, кажется, он движется по миру, оставляя за собой только насилие. Верных псов трудно обратить против хозяина. Их нужно убрать, пристрелить, сделать примером.

Мне придётся проявить терпение и изучить его привычки. Найти момент, когда он будет отделён от неё, уязвим, отвлечён своей преданностью.

А существо в доме… для него понадобятся совсем другие инструменты. Как избавиться от призрака? Демона? От того, что обитает в этом гниющем фундаменте, питаясь тенью и поклонением?

Ты моришь его голодом.

Отнимаешь то, чем оно питается.

Отнимаешьеё.

Но сначала мне нужно обобрать её свиту, часть за частью, пока она не останется одна, без защиты, вынужденная столкнуться с голой правдой о себе без брони собранных ею монстров.

Тогдая распластаю её.Тогдая встречусь с девочкой под Королевой.

Я прикалываю к стене новую фотографию. Сера, снятая издалека, идёт на смену в «Gas N’ Go». Теперь я вижу то, что упустил раньше, сильную постановку плеч, то, как её взгляд отслеживает каждого проходящего мимо, свитое напряжение хищника, притворяющегося добычей.

Она великолепна.

Я провожу кончиком пальца по линии её горла на фотографии. Такое хрупкое место, горло. Голос, дыхание и пульс собираются там, уязвимые для ножа. Но если перерезать ей горло, это заставит её замолчать. А мне нужно услышать, что она скажет, когда я наконец вскрою её. Какие признания выльются наружу. Какие истины она заперла внутри.

Она думает, что охотится, но понятия не имеет, что уже у меня в зубах.

Но мне всё ещё нужно знать ответ на мой вопрос:за кем она охотится?

Если я смогу ответить на него, я смогу её предугадать. Если смогу её предугадать, смогу оставаться на шаг впереди. А быть впереди значит контролировать откровение. Момент. Финальное разоблачение.

Я закрываю глаза и вспоминаю ощущение, как лежал в её машине, дышал её воздухом, ждал её. Я никогда прежде не терпел неудач, и это делает её ещё драгоценнее. Ещё необходимее.

Мой следующий ход должен быть точным. Детектив был проверкой. Убрав его, я доказал, что могу расколоть её защиту так, что она даже не узнает о моём присутствии, пока не станет слишком поздно.

С шотландцем будет сложнее. Он насилие во плоти, а насилие распознаёт насилие.

Но он тоже человек. А люди так красиво кровоточат, когда осознают, что их преданности оказалось недостаточно, чтобы их спасти.

С существом в её доме тоже будет трудно… если только оно не может покинуть её дом. О, какая умная мысль.

Так или иначе, когда она останется одна, лишённая защиты, лишённая оружия, лишённая теней, в которых прячется, я наконец увижу её настоящее лицо.

Эта мысль наполняет меня чем-то близким к радости.

Я не ненавижу её. Я никогда не смог бы ненавидеть нечто, настолько идеально созданное для моей цели. Она — шкатулка-головоломка, для открытия которой нужна кровь. Запертое хранилище му̀ки, ярости и горя.

Я стану ключом.

Скоро, моя Сера.

Скоро ты поймёшь, что никогда не была охотницей.

Ты всегда была самым важным объектом.

А я очень, очень терпелив.

Хныканье из угла привлекает моё внимание, и я с любовью ласкаю нож на рабочем столе, улыбаясь в предвкушении момента, когда лезвие прорежет кожу моей новой жертвы.

ГЛАВА 18

СЕРА

Эвелин Хэрроу стоит в дверях «Gas N’ Go».

Жена Винсента.

На мгновение мне кажется, что у меня галлюцинация. Что моя ярость и паранойя наконец надломили что-то жизненно важное в моём мозгу.

Но нет, она настоящая, плотная и стоит под болезненным флуоресцентным светом, в шёлковой блузке кремового цвета под полосатым блейзером, тёмных брюках и босоножках на ремешках.

Макияж у неё идеальный, словно взятый прямиком из обучающих роликов на «YouTube» или «TikTok». Обручальное кольцо на левой руке ловит свет, со вкусом подобранным бриллиантом-солитером16.

Она не смотрит на меня.

Вообще никак не признаёт моего существования.

Просто проходит мимо стойки размеренными шагами, направляясь к кофейной станции. Её каблуки цокают по сверкающему линолеуму.

Моё сердце замирает и пропускает несколько ударов. Она видела фотографии? Поэтому она здесь? Она знает, что это я доставила их ей?

Географическая неправильность этого кричит у меня в голове, потому что эта заправка находится совсем не рядом ни с домом Хэрроу, ни с торговым центром, где она работает. Чтобы добраться сюда, ей пришлось бы проехать мимо трёх более близких заправок.

Она пришла сюда намеренно.

Она наполняет наш самый большой стакан кофе и добавляет сливки, но без сахара. Потом подходит к стойке, всё ещё никак не признавая моего существования.

Я пробиваю покупку на автопилоте.

— Три сорок семь.

Она расплачивается кредитной картой, затем разворачивается и идёт к двери теми же размеренными шагами.Цок. Цок. Цок.

Колокольчик звенит, провожая её.

Через окно я смотрю, как она садится в свою новую с виду серебристую машину и уезжает, не к участку шерифа, а прочь.

Я стою там, снова одна, пытаясь расшифровать, что только что произошло. Это было предупреждение? Послание? Или она просто женщина, которой понадобился кофе и которая случайно выбрала эту заправку?

К этому моменту она уже наверняка увидела фотографии, которые я ей подбросила.

Вопрос в том, имеет ли её визит сюда какое-то отношение к ним?

Остаток смены ползёт мучительно медленно, и я понимаю, что каждый новый покупатель заставляет мой пульс подскакивать, хотя Джеймс припаркован прямо снаружи.

И всё же одним из них мог оказаться Винсент. Мог оказаться Алый Палач. Могла оказаться сама вселенная, наконец решившая взыскать с меня все долги разом.

Но это всего лишь обычные типы, которые околачиваются в магазинах у дома после наступления темноты.

Когда я наконец закрываюсь в полночь, я почти бегу к машине, даже не взглянув на частного детектива, припаркованного перед входом. Джеймсу пришлось уехать, хотя он не сказал куда. Он вообще мало рассказывает мне о том, чем на самом деле занимается дни и ночи напролёт.

Хотя частный детектив следует за мной, дорога домой кажется длиннее обычного. В каждой тени может скрываться угроза. Каждая пара фар позади может искать меня. И снова эта паранойя, практически сочащаяся у меня из пор.

Я заезжаю на подъездную дорожку, а частный детектив следует почти вплотную, и свет на крыльце мигает в приветствии неровным ритмом.

Я с облегчением выдыхаю, спешу к входной двери, отпираю её и вхожу внутрь.

Сегодня воздух ощущается иначе, заряженный и настороженный, и я растворяюсь в уюте дома.

После того как закрываю дверь и запираю её, мой Теневой Папочка проявляется из темноты у лестницы, не полностью плотный, но достаточно явный, чтобы его можно было увидеть. Смутный силуэт крупного мужчины, края которого размыты, как дым.

— Скучала по тебе.

Я роняю сумочку на пол и иду к холоду, к темноте, к единственному в моей жизни существу, которое не притворяется ничем иным, кроме как монстром.

Теневой отросток тянется ко мне и скользит вниз по обнажённой руке. От прикосновения по коже бегут мурашки, и меня пронизывают приятные мурашки.

Я льну к нему, к нему самому, позволяя сверхъестественному холоду прогнать жар паранойи и страха.

Ещё один отросток обхватывает моё лицо, проводит по скуле.

— Обними меня, — шепчу я.

Когда он крепче заключает меня в свои объятия, его собственническое рычание проходит сквозь меня, сквозь стены, сквозь фундамент. Клятва, и обещание, и угроза всему, что попытается забрать меня из этого дома, от него.

— Отвлеки меня, — умоляю я.

Ещё один отросток выскальзывает наружу, обвиваясь вокруг талии с мягкой настойчивостью, притягивая меня ближе. Это прикосновение — парадокс, бесплотное и вторгающееся, просачивающееся сквозь мою одежду, как чернила сквозь бумагу. Оно посылает дрожь вверх по позвоночнику, разливая жар низко в животе, несмотря на холод.

Мои руки находят изменчивые края его формы, пальцы погружаются в темноту, которая поддаётся и снова смыкается вокруг них, словно я сжимаю туман, который сжимает меня в ответ.

Отросток очерчивает изгиб моей шеи, где все трое из моей свиты оставили свои метки, медленно и намеренно, поднимая за собой мурашки. Это ощущается как пальцы, как языки, как нечто запретное и живое.

Я запрокидываю голову, открывая больше кожи, приглашая вторжение. Тени отвечают, множась. Одна скользит под рубашку, прохладная и ищущая, проходит по животу, другая обвивается вокруг бедра с собственническим давлением.

— Ещё, — шепчу я.

Дом отвечает за него: стены скрипят в знак согласия, половицы сдвигаются, будто сам фундамент заявляет на меня права. Низкая вибрация гудит в воздухе, в моих костях, безмолвная клятва, которая отзывается глубже любых слов.

Я приподнимаюсь на носки, прижимаюсь губами к дымной пустоте там, где могла бы быть его челюсть. Холод резкий, кусающий и идеальный. Он издаёт звук, не совсем стон, скорее как оседающий дом, как ветер в разбитых окнах, но отростки крепче смыкаются вокруг меня, притягивая вплотную к его меняющейся форме.

Один скользит ниже, между бёдер, дразнящим давлением, от которого я стону. Я инстинктивно трусь о него, ища трения, отвлечения, сладкого забвения от его прикосновения. Тени пульсируют в ответ, густеют, исследуют с неумолимым любопытством. Холодные отростки раздвигают ткань и проникают в мой скользкий жар, заставляя ахнуть, когда толкаются, ласкают и делают всё, чего я жажду.

Ощущение стирает внешний мир, пока не остаётся только это: темнота, холод, нарастающая боль желания, обещающая освобождение от всего, кроме него.

Я выгибаюсь к нему, спиной вжимаясь в непреклонный холод его формы, и отростки отвечают так, будто ждали этого, жадные и ненасытные. Холодное вторжение растягивает и наполняет. Моя киска становится ещё мокрее, и по внутренней стороне бёдер стекает та же полуночно-чёрная эфирная влага, похожая на росу с могилы.

Она исходит от него? Или от меня?

— Дай мне свой член, — требую я, грубым голосом.

Теневой Папочка рычит, и

Я возьму всё, что смогу получить.

Мои бёдра подаются вперёд, навстречу заданному им ритму, неторопливому, намеренному, будто он смакует то, как моё тело сжимается вокруг него. Отростки пульсируют во мне, ещё больше утолщаясь, загибаясь к той точке, от которой зрение мутнеет. Когда его тени вонзаются глубоко и отступают лишь затем, чтобы снова резко войти, он покрывает меня этой неестественной чёрной скользкостью, стекающей по бёдрам.

Присоединяется ещё один отросток, скользит ниже, с дразнящей настойчивостью очерчивает ложбинку между ягодицами. Он пробует и кружит вокруг тугого кольца, прежде чем надавить внутрь, раскрывая меня так, что это граничит с болью, но сразу срывается в удовольствие.

Я стону, низко и гортанно, двойное вторжение ошеломляет, тени трахают обе дырочки с синхронной безжалостностью. Та, что у меня в заднице, извивается, проникает глубже, заполняет меня полностью, когда другая толкается сильнее, быстрее, наращивая это непристойное давление, пока я не начинаю дрожать, мокрая от пота и отчаянная.

Отростки раскрывают меня, грязно и тщательно, один обвивается вокруг клитора, чтобы щипать и тереть в такт неумолимым толчкам, превращая моё тело в сосуд для его тьмы.

Слишком скоро я рассыпаюсь в его руках, оргазм обрушивается, как буря, яростный, всепоглощающий, оставляя меня содрогаться в его хватке, пока тени впитывают мои крики, словно это пища.

Может, так и есть. Может, поэтому теперь я вижу его лучше, чем когда только переехала сюда, и чувствую его пылающий член, который сейчас широко растягивает мою киску, пока он входит сантиметр за сантиметром.

Задыхаясь, постанывая, я обмякаю у его дымной массы, отростки удерживают меня на ногах, пока обугленные части его члена массируют мне клитор.

Мой телефон вибрирует в сумочке на полу.

Я почти игнорирую его. Почти остаюсь потерянной в этом мгновении, в темноте, в безопасности собственнического присутствия Теневого Папочки, пока он трахает меня так, так идеально. Я задыхаюсь, ногти впиваются в стену, ощущение жестокой смесью льда и огня прожигает нервы.

Но никто не стал бы писать мне так поздно, если бы это не было важно.

Нехотя я отстраняюсь, чтобы достать телефон, и в ответ получаю предупреждающее рычание. Я его игнорирую.

Экран телефона резко светится в тёмной прихожей.

НЕИЗВЕСТНЫЙ номер.

Мой большой палец зависает над уведомлением. Ужас холодом собирается в животе, другим холодом, не похожим на прикосновение Теневого Папочки.

Я открываю сообщение.

Оно короткое, всего пять слов, от которых пол уходит из-под ног.

Всё останавливается.

Воздух. Моё дыхание. Само время.

Пенелопа.

Моё настоящее имя. Имя, которое я похоронила вместе с девочкой, которой когда-то была. Имя, которое только один человек в этом городе написал бы мне так, будто это угроза.

Винсент.

Телефон дрожит у меня в руке.

Теневой Папочка мгновенно чувствует всплеск моего ужаса. Тени в комнате извиваются, взволнованные, тянутся ко мне, как хватающие пальцы. Температура резко падает, и моё дыхание туманится в воздухе. Половицы стонут и трескаются.

Он знает. Винсент знает, кто я. Что я делала. Что я связалась с его женой и передала ей его фотографии.

Онзнает.

Низкое, нечеловеческое рычание нарастает отовсюду разом. Сам дом содрогается от ярости.

Потом в окнах вспыхивают красные и синие огни.

Без сирен, только огни.

Моя голова резко поворачивается к переднему окну. Я двигаюсь инстинктивно, всё ещё сжимая телефон в дрожащей руке, и пересекаю гостиную тремя шагами.

Снаружи машина окружного шерифского департамента ползёт мимо моего дома с хищной неторопливостью. Огни омывают облупившуюся краску, умирающий газон, объявляя о чужом присутствии, как неоновая вывеска.

Я не вижу сквозь окно со стороны водителя, но знаю, что этоон,и точно слышу, что он мне говорит.

Я тебя вижу.

Я знаю, где ты.

Я знаю, кто ты.

Машина исчезает за углом. Огни гаснут, оставляя лишь темноту и частного детектива на моей подъездной дорожке, вытягивающего шею, чтобы увидеть, вернётся ли машина.

Я застываю у окна, моё дыхание затуманивает стекло.

Но когда первый ужас начинает оседать, кристаллизуясь во что-то более твёрдое, более острое, я кое-что понимаю.

Он думает, что я всё ещё та самая сломанная девочка, которую он уничтожил много лет назад, что он может делать всё, что ему вздумается, и снова выйти сухим из воды.

Он ошибается.

Позади меня присутствие моего Папочки усиливается. Тени сгущаются, принимая более чёткую форму, превращаясь в холодное, яростное присутствие у меня за спиной. Я чувствую его гнев как нечто физическое, тени давят на стены, дом стонет от напряжения, пытаясь удержать внутри нечто, что хочет броситься следом, охотиться, пожирать.

Я прижимаю ладонь к холодному стеклу, глядя на пустую улицу, где исчезла машина Винсента.

Он хочет меня запугать. Напомнить, что он неприкасаем, силён, всё контролирует.

Но всё, что он сделал, это дал мне ясность.

Да, он знает, кто я и где я живу.

Но я знаю кое-что, чего не знает он.

Я не одна.

И янебоюсь.

Больше нет.

Я буду молчать и пока позволю ему думать, что он победил.

Потому что когда я наконец сделаю ход, когда моя свита наконец обрушится на него, он не увидит нашего приближения, пока не станет слишком поздно.

Дом выдыхает. Тени успокаиваются.

И я улыбаюсь.

Перевод телеграм-канала:

Dark Dream

*листайте далее — это не конец*

*книга вторая*

Глава 18

ВЕРНУТЬСЯ В НАЧАЛО

АННОТАЦИЯ

*книга третья*

Два хищника кружат рядом.

Оба хотят смерти Серы.

Оба знают её слишком хорошо.

Оба охотятся без пощады.

И оба готовы прорваться через её свиту монстров, чтобы добраться до неё.

Но её поклонники больше не невинны.

Больше не готовы просто стоять на коленях.

Они хотят войны.

Они хотят разрушения.

Они хотят, чтобы её короновали телами.

Но сила всегда требует платы.

Жертва неизбежна.

И цена — сама душа Серы.

ПИКАНТНЫЕ ГЛАВЫ

*перенесено в конец книги во избежание

ГЛАВА 1

СЕРА

— Покажи, — требует Джеймс, буквально вибрируя в флуоресцентном свете «Gas N’ Go».

Мне не нужно читать это снова. Сообщение Винсента с прошлой ночи выжжено у меня в мозгу, пять слов, которые взорвали всё:«Оставь мою жену в покое, Пенелопа».

Но Джеймсу нужно это увидеть. Ему нужно понять масштаб того, с чем мы столкнулись.

Я протягиваю телефон туда, где мы с ним и Эдди собрались в подсобке, среди башен коробок и вечного запаха разлитого моторного масла. Джеймс берёт его своими покрытыми шрамами костяшками, читает экран, и его лицо становится абсолютно неподвижным.

— Ах, он знает, — шотландский акцент Джеймса густеет, когда он обдумывает насилие. — Твоё имя. Где ты живёшь. Всё.

— Он проехал мимо дома сразу после того, как отправил его, — говорю я, вспоминая, как красные и синие огни медленно ползли сквозь дождь. — Убедился, что я знаю: он может достать меня когда захочет.

Эдди отталкивается от дверного косяка, начинает мерить шагами маленькое пространство между стеллажами с коробками.

— Я не знаю точно, что ты собиралась с ним делать, Сера, но это, вероятно, меняет твои сроки. Ты больше не можешь долго ждать. Он всё повышает ставки.

— Айе, но насколько далеко он готов зайти? — Джеймс возвращает мне телефон, его пальцы задевают мои, тёплые, живые, заземляющие. Намеренное прикосновение, чтобы удержать меня на месте. — Какой у него следующий ход?

— Больше запугивания, — говорит Эдди, проводя рукой по тёмным волосам, из-за чего они лишь снова падают ему на лицо. Тени под его голубыми глазами стали глубже с тех пор, как его отстранили от обязанностей детектива. — Он хочет, чтобы она боялась. Хочет, чтобы она сбежала, или сломалась, или…

— Нет, спасибо, — ровно говорю я. — Я не сделаю ни того ни другого.

Хотя, очевидно, я не хотела, чтобыонузнал, кто я, так скоро. Я хотела, чтобы он узнал, когда для него уже было бы слишком поздно что-либо с этим сделать. Когда все мои фигуры стояли бы на местах, а его мир уже горел бы.

Но это ничего не меняет. Не по-настоящему. Просто ускоряет сроки.

— Мой следующий шаг в падении Винсента связан с судьёй, который вёл моё дело в Канзас-Сити, — говорю, наблюдая за их реакцией. — Судьи не могут вести дела людей, которых знают, а я знаю, что он знаком с Винсентом. Они вели себя слишком дружелюбно друг с другом, чтобы быть незнакомцами. Как старые приятели из колледжа или братья из студенческого братства. Они не были настолько наглы, чтобы подмигивать друг другу во время суда, но я знаю, что между ними что-то есть. Просто пока ничего не нашла.

Глаза Эдди сужаются.

— Ты думаешь о конфликте интересов. Основаниях для признания суда недействительным.

— Среди прочего, — киваю я.

— Ты ведь не собираешься сжечь его дом, правда? — спрашивает Эдди, его тон тщательно нейтрален. — Как дом Майкла Девлина с его трупом внутри?

Я смотрю на него, само невинность.

— О чём ты говоришь?

— Или ты планируешь запугать судью, чтобы он устроил опознание, на котором вдруг вспомнит и узнает мужчину, отрубившего ему руку, мужчину, который совсем не похож на Джеймса, как это сделал Фарли?

— Такое случилось? Как… странно, — пустым голосом говорю я, разглядывая ногти, будто они внезапно стали невероятно интересными.

Джеймс хлопает его по плечу так сильно, что Эдди слегка пошатывается.

— У тебя инсульт, приятель? Ты вдруг какие-то дикие сказки рассказываешь.

Эдди закатывает глаза, явно не покупаясь на то, что мы ему продаём. Но не давит. Потому что давить значит признать осведомлённость, а признать осведомлённость — значит стать соучастником, и мы все играем в очень тонкую игру правдоподобного отрицания.

Колокольчик над входной дверью звенит.

Затем по магазину разносится громкий, низкий голос, власть, превращённая в звук:

— Шериф Хэрроу, с ордером на обыск. Выходите.

Мы все замираем.

Моё сердце бешено скребётся о рёбра.Онздесь. Винсент здесь.

Лицо Эдди теряет цвет, становясь мёртвенно-бледным под резким флуоресцентным светом. Кулаки Джеймса крепко сжимаются, покрытые шрамами костяшки белеют, всё его тело напрягается.

— Почему он здесь? — мой голос звучит отстранённо, будто принадлежит кому-то другому.

Кому-то спокойнее. Кому-то, кто сейчас не борется с желанием либо сбежать, либо сжечь здание дотла.

— Это имеет значение? — Эдди уже движется к двери склада. — Он поверил сфабрикованным уликам, подставившим меня, а не моему слову, и потом отстранил меня. Думаешь, он не сможет сфабриковать достаточные основания для ордера на обыск?

Горькая правда тяжело повисает между нами.

— Какой план, Молитва? — спрашивает Джеймс, уже подбрасывая в воздух свой любимый нож.

Лезвие ловит свет, вращаясь, опасная медитация.

Эдди смотрит на меня с извинением, и за ним я вижу расчёт, происходящий у него в глазах, тот же расчёт, который веду я.

— Мне нужно уйти. Если Винсент увидит меня здесь, рядом с тобой…

— Иди, — не колеблюсь я. Слова выходят резкими, решительными, прорезая нарастающую панику в груди. — Вы оба. Через заднюю дверь. Сейчас.

Лицо Джеймса твердеет, превращаясь во что-то, высеченное из гранита и ярости.

— Ты, блядь, шутишь? Я не оставлю тебя одну с этим ублюдком.

— Оставишь, — я встречаю его взгляд, позволяю увидеть сталь под моим страхом. Позвоночник, который я заново собрала из осколков. — Эдди остаётся полезным, если остаётся чистым. Вы оба остаётесь полезными, если не умрёте. И вы оба нужны мне на свободе, а не арестованные за препятствование исполнению ордера, — я немного смягчаюсь, совсем на долю, позволяя уязвимости просочиться наружу. — Я справлюсь с Винсентом.

Мой голос не дрожит, но внутри меня всё дрожит. Я это ненавижу. Ненавижу семя сомнения, которое он теперь посадил, когда узнал, кто я такая. Ненавижу, что какая-то маленькая, сломанная часть меня всё ещё помнит, каково это — быть бессильной передним.

— Пожалуйста, — умоляю я, и это слово на вкус одновременно как капитуляция и стратегия.

Эдди чуть приоткрывает дверь склада, выглядывая наружу.

— Джеймс. Она права. Пойдём.

На мгновение мне кажется, что Джеймс не послушает, что его верность пересилит здравый смысл, и он останется, будет драться и добьётся того, что его арестуют, или чего похуже. Но затем он кивает один раз, резко, хоть и неохотно.

— После, — говорит он, и это единственное слово несёт вес кровавой клятвы.

Одно слово. Обещание и угроза.

— После, — соглашаюсь я.

Они исчезают через задний выход без единого звука, удивительно скрытно для мужчин их габаритов. Надеюсь, какое-нибудь ошибочное чувство преданности не удержит их обоих там, сзади, в

То, что Эдди снова вотрётся в доверие к Винсенту, стоит больше любого символического жеста преданности. Нам нужно, чтобы он вернулся к работе детектива, чистый, полезный, способный свободно перемещаться по системам, которые мы пытаемся разрушить. Другими словами, ему нужно быть хорошим мальчиком.

Втянув воздух, я выхожу в магазин.

Красные и синие огни раскрашивают парковку попеременными волнами, кровоточа сквозь окна и заставляя меня щуриться.

Три машины. Для заправки это похоже на перебор. Но дело ведь не в заправке.

Дело во мне.

Винсент стоит в дверях, по бокам от него двое помощников, как верные псы. Он в полной форме, до последней нитки респектабельный шериф. Костюм законности.

— Здравствуйте. Чем могу помочь? — иду к стойке, руки ровные, несмотря на адреналин, вопящий в венах, лицо пустое, осторожная маска, которую я носила так долго, снова становится на место, как броня.

— Добрый вечер, мисс Вэйл, — Винсент делает паузу, позволяя тишине растянуться. Его улыбка, как бритва, обёрнутая бархатом. — Или мне следует сказать, мисс Пенелопа Сескени?

Моё настоящее имя, произнесённое вслух при свидетелях, иссушает мою тщательно выстроенную личность.

Я встречаю его взгляд с ровным, мёртвым спокойствием, которое выращивала, как сад из шипов.

— Я могу вам помочь, шериф? — спрашиваю я, переходя за стойку, ставя между нами преграду.

Слабое утешение, но всё же утешение.

Его пальцы постукивают по ордеру в руке, небрежный, ритмичный звук, от которого у меня сводит зубы, а потом он поднимает его в воздух, как трофей.

— Мы получили жалобу о нарушениях в лицензировании бизнеса. Нужно провести обыск помещения.

Чушь. Прозрачная, хлипкая чушь. Но ордер настоящий, я вижу отсюда подпись судьи, официальную печать, которая делает это законным.

— Конечно, — слова на вкус как кислота.

Винсент кивает своим помощникам. Они расходятся по проходам, начиная свой «обыск» с чрезмерной тщательностью. Разрывают коробки тампонов, проверяя каждую. Сбрасывают целую полку конфет на пол каскадом ярких обёрток. Размашистыми движениями опустошают стойки с чипсами. Законная оболочка разрушения.

Винсент остаётся у стойки со мной. Близко. Слишком близко.

— Ты хорошо устроилась, Пенелопа, — он облокачивается на кассу, небрежный, разговорчивый, будто мы старые друзья, которые встретились поболтать. — Новое имя. Новый город. Новая жизнь. А теперь ещё и управляешь этой заправкой с тех самых пор, как Рик загадочно исчез. Очень находчиво.

Я ничего не говорю, наблюдая, как помощники разносят магазин, методично уничтожая часы выкладки и порядка. Один из них находит витрину с энергетиками, которую я доводила до идеала целую смену, и сметает всё на пол. Некоторые банки взрываются, и «Red Bull» растекается по плитке.

— Но ты совершила ошибку, — его голос становится ниже, интимнее, тем самым тоном, которым он говорил, когда… Я обрываю эту мысль, прежде чем она начинает кровоточить. — Ты связалась с моей женой, отправила ей те фотографии. Это было глупо.

— Не понимаю, о чём вы, — ложь вылетает автоматически, гладко.

— Нет? — он вытаскивает что-то из-за ордера.

Несколько фотографий меня в машине: сначала с чёрными волосами, потом в светлом парике, потом в светлом парике у машины, с конвертом в руках. Зернистые, но достаточно чёткие. Это я на парковке торгового центра, собираюсь подбросить фотографии жене Винсента в «Hallmark». Ракурс идеально ловит мой профиль, парик очевиден.

Дерьмо.

Кто это снял? Не Джеймс. Он был припаркован в своём фургоне прямо рядом со мной, и ракурс совсем не тот. Это снято сверху, может, с крыши. Кто-то наблюдал. Кто-то ждал.

Внизу последней фотографии красными чернилами нацарапана записка:

Пенелопа хочет, чтобы вы страдали, шериф.

Что. За. Хрень.

Кто-то ещё знает. Кто-то ещё знает слишком много. О моей личности. Моих планах. Моих передвижениях.

Алый Палач? Или кто-то совершенно другой?

— Преследование, — любезно говорит Винсент, будто комментирует погоду. — Сталкинг. Я мог бы арестовать тебя сегодня ночью. Но решил сначала дать шанс объясниться.

Помощники уже в кабинете. Я слышу, как картотечные шкафы с металлическим грохотом валятся на пол, как разбивается стекло. Ублюдки. Если это была моя любимая кружка«У меня бешенство», я разорву им глотки.

Пульс колотится, но я держу дыхание ровным, считая вдохи, будто это пули, которые нужно экономить.

— Объяснять нечего, — говорю я.

— Разве? — он подходит ближе к стойке, и мне приходится собрать всё внутри себя, чтобы не отступить на шаг.

Его одеколон, дорогой и приторный, бьёт мне в нос. Тот самый запах, который въелся в мою одежду, кожу и волосы в ту ночь, когда я была кем-то другим. Когда я была Пенелопой, а он был мужчиной, который её уничтожил. Запах запускает во мне что-то нутряное, тошноту, ярость и призрак беспомощности, который я пытаюсь убить годами.

— Видишь ли, я думаю, объяснить нужно очень многое. Почему ты приехала в мой город? Почему пользуешься фальшивой личностью? Почему так интересуешься мной и моей женой?

—Твойгород? — слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить, резкие и насмешливые. — Ты, блядь, не владеешь этим местом.

Его улыбка становится шире, обнажая слишком много зубов.

— Разве нет?

Высокомерие ошеломляет. И самое худшее? Возможно, он прав. Шериф на протяжении многих лет, со связями повсюду. Из тех мужчин, что превращают город в продолжение собственной воли.

Один из помощников выходит из подсобки, качая головой.

— Ничего, сэр.

Разумеется, ничего. Никаких нарушений в лицензировании бизнеса нет. И я не настолько тупая, чтобы хранить что-нибудь компрометирующее о своих «внеклассных» занятиях на рабочем месте.

Винсент выпрямляется, поправляя ремень.

— Что ж. Возможно, жалоба оказалась необоснованной, — он смотрит на разгромленный магазин, припасы разбросаны, полки опустошены, товары свалены на кафельный пол. Всё выглядит как последствия урагана. — Извините за беспорядок. Сами понимаете. Должная осмотрительность.

Небрежное пренебрежение, фальшивое извинение, всё это создано, чтобы напомнить мне о моём бессилии. Показать, что он может разрушить моё пространство и уйти без последствий.

Как уже делал раньше.

Он поворачивается, чтобы уйти, затем останавливается и оглядывается.

— И ещё кое-что, Пенелопа, — моё имя снова, намеренно превращённое в оружие перед его помощниками, свидетелями, которые запомнят, повторят и разнесут дальше. — Что бы ты ни думала, что делаешь, какую бы вендетту ни вынашивала, это не сработает. Я неприкасаем здесь и везде. У меня есть друзья, ресурсы, весь аппарат правоохранительных органов в моём распоряжении.

Он широким жестом указывает на хаос вокруг нас.

— Так что спроси себя: что есть утебя?

Колокольчик звенит, когда они уходят, весёлый и непристойный. Красные и синие огни скользят по стенам, затем растворяются в темноте.

Я стою одна в разгромленном магазине, окружённая обломками послания Винсента.

Я могу достать тебя где угодно.

Я могу

Ты — ничто.

Мой телефон вибрирует. Сообщение от Джеймса:

Облегчение, острое и сладкое, прорезает мою ярость.

По крайней мере, они в безопасности.

Но, оглядывая развалины моего магазина, на уборку которых уйдут часы, я кое-что понимаю с жестокой ясностью.

Отдельных союзников больше недостаточно.

Эдди, блестящий и скомпрометированный. Джеймс, смертоносный и верный. Папочка, могущественный, но привязанный к дому какими-то сверхъестественными правилами, которые управляют его существованием.

Мне нужно больше, чем разрозненные фигуры. Больше, чем отдельные пешки, движущиеся по доске, которую, как думает Винсент, он контролирует.

Мне нужна армияисвита, способные двигаться и при дневном свете, и во тьме. Способные действовать и в законном мире, и в тенях. Способные встретить институциональную власть Винсента чем-то столь же сокрушительным.

Винсент думает, что сегодня победил, весь напыщенный, расхаживающий с уверенностью человека, которого по-настоящему никогда не ставили под сомнение. Который никогда не сталкивался с последствиями. Который никогда не встречал того, кто готов сжечь всё дотла, лишь бы посмотреть, как он захлебнётся пеплом.

Но он только что показал мне, как далеко готов зайти.

Насколько грязно готов играть.

Сколько власти готов использовать во зло.

Теперь я покажу ему то же самое.

Сначала мне нужно выяснить, кто сделал те фотографии. Кто знает о Пенелопе. Кто наблюдал за мной достаточно близко, чтобы поймать меня в парике на парковке.

Потому что сейчас у меня больше одного врага.

И мне нужно знать, кто из них кружит ближе всех.

ГЛАВА 2

СЕРА

Сегодня тишина в доме не пустая. Она живая, свернувшаяся кольцами, яростная, сотканная из теней и холода.

Она обвивает моё горло, пока я стою на кухне и тру руки под водой, достаточно горячей, чтобы обжигать. Но никакая обжигающая вода не способна выскоблить голос Винсента из моей головы.Пенелопа Сескени.Моё настоящее имя, брошенное мне в лицо, как кислота, прожигающее броню Серы Вэйл.

Присутствие Папочки давит на стены, густое, тёмное, вибрирующее яростью, от которой стонут половицы.

«Сера».Имя не произнесено, оно скребёт по моему сознанию, холодное и острое, достаточно сильно, чтобы заставить меня поморщиться.

— Я знаю, — сквозь зубы выдавливаю, закрывая кран. Моё отражение в тёмном окне над раковиной смотрит в ответ: синяки под глазами, слишком бледная кожа, женщина, медленно расползающаяся по швам. — Просто подожди.

Мне нужно больше, чем ярость. Больше, чем кулаки Джеймса, или ум Эдди, или даже собственническая ярость Папочки. Мне нужна сила, способная ходить при солнечном свете и во тьме. Сила, способная снести мужчину, которому принадлежит сам закон, призванный его остановить.

Я достаю из спальни самодельную доску Уиджи. Это пара листов из блокнота, исписанных печатными буквами, цифрами,ДА/НЕТ, и обычный стакан. Грубо, но она нам уже хорошо послужила.

Кладу её в центре гостиной, холодный паркет кусает сквозь тонкие рабочие брюки, когда я сажусь, скрестив ноги. Я легко кладу кончики пальцев на перевёрнутый стакан.

— Папочка, — зову в голодную тишину. — Нам нужно поговорить.

Стакан мгновенно вздрагивает под моим прикосновением и целеустремлённо скользит.

З. Д. Е. С. Ь.

— Что ты такое? — спрашиваю я, и вопрос тяжело повисает в воздухе. Тот самый, вокруг которого я ходила кругами, которого боялась, которого жаждала. — По-настоящему?

Стакан замирает, будто обдумывает. Затем движется медленно, намеренно, по буквам на листах.

Н. Е… П. Р. И. З. Р. А. К.

У меня вырывается вдох.

— Тогда что?

С. Т. А. Р. Ш. Е.

— Старше чего? — нервы вплетаются в мой голос.

Стакан почти нетерпеливо описывает круг, прежде чем сложить:

Т. Ь. М. Ы.

— Старше тьмы. Значит… очень древний. Ты питаешься тьмой?

ДА.

— И?

П. Р. Е. Д. А. Н. Н. О. С. Т. Ь. Ю.

— Преданностью…

Я вспоминаю силу его сосредоточенности, то, как моя покорность питает его, делает более плотным, чем он был, когда я только переехала. То, как его отростки собственнически обвиваются, когда я стону его имя.Папочка.

— Ты имеешь в видумоюпреданность.

Стакан твёрдо скользит кДАи остаётся там, гудя низкой вибрацией, которая поднимается по моей руке.

Он не призрак. Он нечто первобытное. Сила, которая процветает на тьме и поклонении. Демон? Бог? Неважно. Важна только сила, и мне нужно, чтобы её влили мне в вены.

— Винсент знает моё имя, — говорю я, и признание звучит оголённо. — Знает, кто я. Сегодня он пришёл ко мне на работу. Разгромил всё и унизил меня. Он будет поднимать ставки. Он пойдёт на меня со всем, что у него есть. А Алый Палач… он всё ещё где-то там, может, даже… помогает Винсенту добраться до меня.

Стакан под моими пальцами дрожит сильнее. Папочка знает. Он чувствует хищников, кружащих вокруг его территории. Его собственности.

— Мне нужно больше, Папочка. Мне нужно стать чем-то большим, если я собираюсь пережить и Винсента, и Алого Палача. Есть способ это сделать? Ты можешь мне помочь?

Стакан яростно дёргается, почти опрокидываясь. Тишина тянется, густая и заряженная. Температура воздуха резко падает, покрывая моё дыхание инеем.

— Мне плевать на цену, — мой голос становится ниже, яростный и окончательный. — Моя тьма у тебя уже есть. Моя преданность у тебя уже есть.

Я думаю о том, как он трахает меня, владеет мной, как холод внутри него отзывается эхом холодной ярости внутри меня.

— Возьми всё остальное, что тебе нужно. Сделай меня достаточно сильной, чтобы сломать их. Сделай нас достаточно сильными, чтобы сжечь мир дотла.

Тени в дальнем углу отделяются от стены. Они извиваются, сгущаются, стягивая тьму в себя, пока Папочка не возникает передо мной. Чернильно-чёрные конечности, скульптурные мышцы, угадывающиеся под изменчивыми тенями, глаза, как горящие угли, глубоко посаженные на теневом лице.

Он подходит ближе, холод исходит от него, как от зимней могилы. Его тени складывают его в сидячее положение напротив меня, и он кладёт свою теневую руку поверх моей, лежащей на стакане. Его прикосновение плотное, ледяное. Стакан скользит.

Д. О. Г. О. В. О. Р.

— Да, — выдыхаю я. — Пакт. Связывание.

К. Р. О. В. Ь… Р. И. Т. У. А. Л… П. О. К. О. Р. Н. О. С. Т. Ь.

Кровь. Ритуал. Покорность. Нечестивая троица.

Он встаёт, теневая рука протягивается ко мне. Я принимаю её. Его хватка, как ледяное железо, когда он поднимает меня на ноги. Ноги кажутся слабыми, но сквозь меня гудит поток тёмного предвкушения, удерживая их.

Он ведёт меня

Понимание распускается внутри. Очищение, символическое очищение перед пактом.

Я быстро раздеваюсь, сбрасывая форму «Gas N’ Go», как отжившую кожу, затем бельё. Холодный воздух поднимает мурашки. Папочка смотрит, горящие глаза прочерчивают каждый изгиб, каждый шрам, карту моей уязвимости.

Я забираюсь в холодную фарфоровую ванну. Папочка движется к крану, но не включает воду. Он погружает теневую руку в кран. Когда вытаскивает её, наружу льётся жидкость, чёрная и вязкая, пахнущая сырой землёй и глубокими, забытыми местами. Жидкая тьма начинает наполнять ванну.

Она ошеломляюще холодная, когда течёт по моей коже, пропитывает волосы, смывает пот и грязь заправки. Кажется, будто меня выскребают изнутри наружу, оставляя только холодную ясность.

Когда он удовлетворён, Папочка поднимает меня, и я стою, роняя капли тьмы на истёртый линолеум. Он проводит ледяным пальцем вниз по моей грудине, оставляя след ледяного огня. Потом тем же пальцем рисует на моей коже острые, угловатые сигилы над сердцем, на животе, на внутренней стороне запястий. Каждый символ горит холодной силой, впиваясь в мою плоть, как клеймо.

Воздух потрескивает, когда он ведёт меня обратно в спальню. Тени теперь не просто цепляются за углы, они извиваются, живые, притянутые силой, собирающейся в комнате. Дом ощущается как туго натянутая барабанная кожа, вибрирующая от предвкушения.

Папочка останавливается у изножья кровати. В его руке из мрака материализуется мой пистолет. Заряженный, который я держу для хищников. Сталь тускло поблёскивает.

Он прижимает холодный ствол к центру моего лба. Его горящие глаза впиваются в мои, требуя абсолютной сосредоточенности.

«Доверяешь?»Это слово звучит низким хрипом, скребущим по воздуху и моему мозгу.

— Да, — отвечаю я, и слог вылетает из меня вместе с облачком инея.

Пистолет опускается ниже. Холодная сталь очерчивает линию челюсти, горло, склон ключицы. Он скользит им между моих грудей, по грудине, вниз по изгибистой плоскости живота. Металл ощущается как клеймо, заявляющее права на территорию.

Пистолет продолжает спускаться по тазовой кости и чувствительной коже внутренней стороны бедра. Он останавливается и прижимает дуло к моей киске.

— Кровь,— хрипит он.

Я киваю.

Он толкает меня к кровати.

Я подчиняюсь, простыни прохладные под моей спиной, когда я ложусь.

Он нависает надо мной, прекрасный так, что это не имеет ничего общего с человечностью. Тени скапливаются ещё темнее во впадинах его бёдер, в ямке между ключицами. Его теневой член, с тем, что похоже на оранжевое пламя, бегущее под жёсткой чешуёй, твёрдый и толстый.

Он опускается на колени между моих ног и снова прижимает пистолет к моей коже, на этот раз к мягкой плоти внутренней стороны бедра.

Он нажимает на курок.

Щелчок оглушителен в тихой комнате. Я втягиваю воздух, но ничего не чувствую. Сердце бешено бьётся о рёбра. Адреналин заливает вены, сладкий и электрический.

Из места, куда он прижимает пистолет, выступает тонкая линия алых капель, затем кровь собирается и горячо стекает по бедру. Воздух наполняется запахом меди.

Я смотрю на кровь, которая льётся не из огнестрельной раны, потому что он не выстрелил в меня. Не по-настоящему.

Он ловит каплю теневым пальцем, жидкий обсидиан на фоне алого. Размазывает её по сигилу на моей груди, прямо над сердцем. Холод усиливается, проникая до костей.

Он делает это снова, ниже по бедру.Щёлк.У лобковой кости.Щёлк.

Каждый щелчок отдаётся во мне толчком, страх и возбуждение сплетаются, пока я уже не могу отличить одно от другого. Кожа становится сверхчувствительной. Каждое касание прохладного воздуха ощущается как ласка. Каждое движение простыней усиливается.

Крови становится больше. Он собирает её, размазывая по сигилу на моём животе. Холод превращается в огонь, прожигающий путь через мою сердцевину.

— Твоя душа,— рычит он.— Моя.

— Твоя, — стону я.

Воздух вздрагивает. Тени взмывают. Форма Папочки словно разрастается, втягивая в себя тьму комнаты.

Он вводит ствол пистолета в мою киску. Я задыхаюсь, выгибаясь над кроватью. Его глаза не отрываются от моих, горящие и присваивающие.

Щёлк.

Это имитация казни, медленная смерть моей души, прежде чем она перестанет принадлежать мне.

Ради моей мести, ради моего выживания, оно того стоит. Полностью.

Щёлк.

Ещё больше моей крови проливается. Он трахает меня пистолетом, и я тихо всхлипываю, низкая дрожь пляшет внизу живота.

Затем он вытаскивает пистолет и нависает надо мной, столп живой ночи. Его теневой член, твёрдый и толстый, блестит внутренним огнём, пульсирующим под чешуёй, которая будто сдвигается и рябит.

Он опускается на колени между моих разведённых ног, холод, исходящий от него, омывает мой обнажённый жар. Он склоняет голову, чтобы слизать кровь, сочащуюся из моей киски. Его язык холодный, шершавый, как замёрзший шёлк. Ощущение ошеломляет, боль и удовольствие искажаются во что-то пугающе затягивающее. Я задыхаюсь, выгибаясь над кроватью.

Он поднимает голову, моя кровь, как тёмное вино, на его теневых губах. Он прижимает два холодных пальца к моей киске, находя меня мокрой не только от крови, но и от отчаянного возбуждения. Вводит их внутрь, сгибает, и мои бёдра дёргаются. Ледяной шок разжигает внутри огненную бурю.

Он вытаскивает пальцы, блестящие в темноте. Ими он выводит последний сигил низко у меня на животе, прямо над лобком. Метка горит ледяной силой.

Затем он приставляет толстую головку члена к моему входу. Жар, исходящий изнутри него, теперь ощутим, как противовес ледяному воздуху.

— Возьми меня, Папочка, — развожу ноги шире, приподнимаю бёдра в подношении. — Возьми меня всю.

Он входит одним жестоким толчком.

Вторжение абсолютно. Холодное, твёрдое, растягивающее до предела. Я вскрикиваю, и звук поглощают тени, сгущающиеся вокруг нас. Он начинает двигаться, задавая беспощадный ритм. Глубокие, неумолимые толчки загоняют холодный огонь всё глубже, скребут по нервам, которые уже кричат. Сигилы на моей коже вспыхивают ледяным светом с каждым толчком.

Он наклоняется, его горящие глаза в нескольких сантиметрах от моих. Пистолет снова в его руке, и он прижимает холодный ствол к моему клитору.

— Моя,— рычит он, на этот раз вслух, и слово мощно вибрирует в моих костях.

— Твоя! — задыхаюсь я, и признание вырывается из меня. — Вся твоя!

Щёлк.

Курок снова щёлкает вхолостую.

Он трахает меня жёстче, глубже. Ствол пистолета трётся о мой клитор в такт его толчкам. Удовольствие, острое и опасное, туго сворачивается в животе. Холодный огонь в венах вздымается, отвечая его движениям, сливаясь с нарастающим оргазмом.

Он сильнее прижимает дуло.

— Покорись.

Моя кульминация взрывается. Белый свет вспыхивает перед глазами. Я кричу, содрогаясь вокруг него, мир раскалывается на осколки ощущений: холод, жар, давление, ослепительная разрядка.

Его толчки

Дом содрогается. Окна дребезжат в рамах. Тени срываются со стен, закручиваясь вокруг кровати циклоном живой ночи.

Он рычит надо мной, сокрушительная тяжесть тьмы и холода. Я лежу прижатая, задыхаюсь, неконтролируемо дрожу. Холодный огонь в моих венах становится осязаемой силой, вихрями льда и обсидиана под кожей.

Я сгибаю пальцы. Тени, цепляющиеся за дальнюю стену, дёргаются в ответ. Я выдыхаю, и тени на потолке откатываются прочь.

Папочка поднимается вверх, как дым, красные угли в темноте смотрят на меня с собственническим удовлетворением.

Я ощущаю себя иначе. Сильнее. Острее. Словно мои сомнения приглушили, заменив леденящим спокойствием. Неподвижностью хищника.

Я сажусь. Кровь размазана по бёдрам, животу, груди, тёмная и блестящая в тусклом свете. Я спускаю ноги с кровати. Иду по коридору в ванную и смотрю в зеркало.

Женщина, которая смотрит в ответ, с головы до пят покрыта ритуальной кровью и подсыхающими потёками теневой эссенции. Чёрные глаза с белками, провалившимися в пустоту. Спутанные чёрные волосы прилипли к лицу и плечам.

Пока я смотрю, моё отражение мерцает. На один удар сердца глаза снова становятся голубыми, затем вновь чернеют, с провалами горящего багрянца.

Тени в комнате за моим отражением свиваются, как змеи, отвечая совершенно новому существу, которое смотрит наружу из-за моих глаз.

Потом это исчезает. Снова просто Сера Вэйл. Пенелопа Сескени. Всё ещё с головы до пят покрытая кровью и теневой эссенцией, но теперь с голубыми глазами.

Но холодный огонь остаётся, свернувшись внизу живота, нашёптывая обещания голосом, который принадлежит и мне, и Папочке.

Снаружи поднимается ветер, и он звучит как крик.

Или, может, это просто мир чувствует, что грядёт.

И дрожит.

ГЛАВА 3

ДЖЕЙМС

Я проверяю экраны компьютеров в задней части своего фургона, когда сообщение подсвечивает экран.

Сера.

Я вою от грёбаного восторга, который вызывает у меня этот королевский призыв. Моя Молитва созывает зверей. Пора охотиться.

Дорога сливается в сплошное пятно мокрого асфальта и моей собственной несущейся крови. Она, блядь, буря. Моя милая, сломанная Молитва.

Я подъезжаю к её дому, двигатель глохнет с кашлем. Место выглядит иначе. Воздух висит густой и арктический, будто зимний кулак стиснул здание. Тени не просто цепляются за крыльцо, они ползут, извиваются, свиваются, как змеи, готовые к броску. Дом кажется живым, наблюдающим и дышащим, хищником, одетым в дерево и гвозди.

Я хватаю мешок с пассажирского сиденья и забрасываю его на плечо, как Санта. Он тяжёлый, содержимое звякает при каждом моём движении.

Подарок для моей Королевы.

Я стучу один раз, сильно, костяшки рявкают по дереву. Дверь бесшумно распахивается сама.

Внутри холод бьёт, как физический удар. Моё дыхание белеет облаком. Гостиная освещена только толстыми свечами, горящими неестественно ровным пламенем.

И вот она, мать вашу.

Сера сидит на старом кресле так, будто это трон, вырезанный из хребта демона. Переоделась из своей рабочей рванины в чёрный шёлк, который облепляет каждый изгиб, подчёркивая мягкую полноту её сисек, изгиб талии, разворот бёдер.

Но именно её глаза заставляют меня замереть. Всё ещё голубые, но под ними мерцает что-то более тёмное, тени кружатся, как чернила, капнувшие в воду. Власть исходит от неё, густая, как холод.

— Ты выглядишь так, будто проглотила луну и высрала звёзды, Молитва, — говорю, закрывая дверь. Звук эхом отдаётся в неподвижности, как выстрел. — Или, может, просто всю тьму целиком.

Она улыбается и смотрит на меня этими бездонными глазами.

— Сядь, Джеймс.

Её голос. Господи. Всё ещё её, но поверх него легло что-то ещё, как лёд поверх бархата.

Я ставлю мешок и опускаюсь на стул напротив, кости гудят смесью чистого желания и грёбаного благоговения. Она всегда была моей бурей, но теперь? Теперь она, блядь, настоящий водоворот. Меня это заводит, резко и сильно. Член уже твердеет в джинсах от одного взгляда на неё.

— Что случилось? — спрашиваю, наклоняясь вперёд, локти на коленях. — После того как мы оставили тебя с тем хреновым шерифом, разносящим твоё место?

Она медленно откидывается назад, скрещивая ноги, которые требуют, чтобы ими любовались.

— Я заключила пакт с Папочкой, — её пальцы выводят невидимый узор на подлокотнике кресла. — Ради силы. Я привязана к тьме, к теням, и в обмен моя душа принадлежит ему.

Её глаза впиваются в мои.

— От тебя мне нужно простое:верность.Абсолютная. Повиновение моей стратегии. Мне нужно, чтобы ты привязал себя ко мне, всего себя. Мы свита, и я её глава. Ты всё ещё мойКулак,если мой пакт с Папочкой ничего для тебя не меняет.

Ебать. Восхищён — даже близко не описывает. Это как смотреть, как клинок выковывают в адском пламени. Она великолепна. Неприкосновенна. Грёбаная Королева Теней. Возбуждение живым проводом бьёт вверх по позвоночнику.

Но я не дрессированная гончая. Я склоняюсь перед ней, айе, но зубы у меня есть.

— Я подчинюсь, — говорю я, ухмыляясь той острой улыбкой, от которой большинство женщин нервничают, а мужчины истекают кровью. — Абсолютная верность? Айе. Повиновение твоему грандиозному грёбаному плану? Я твой. Но… — наклоняюсь ближе, удерживая её взгляд. — У меня есть и свои требования, Молитва.

Её бровь выгибается. За глазами мелькают тени.

— Требования?

— Трах, — я говорю это прямо, грубо и честно, как всегда. — Ты привязала себя к тьме. Так привяжи себя и ко мне. Здесь. Сейчас. Запечатай это по̀том и криком.

Она снова улыбается, и от этого у меня стягивает яйца.

— Приемлемо.

Прежде чем я успеваю двинуться, воздух густеет и свивается кольцами. Позади неё, в самом тёмном углу, тени отлипают от стены. Они извиваются, сгущаются, обретают плотность.

Теневой Папочка Молитвы проявляется. На этот раз не дымные намёки. Огромный, твёрдый, как камень, высеченный из чистой ночи. Мышцы угадываются под изменчивой тьмой. Глаза горят, как угли прямо из сатанинского очага. Совершенно голый и совершенно твёрдый. Даже я впечатлён его сияющим членом, а я не имею привычки любоваться чужими хуями.

Холод усиливается, перехватывая дыхание, но в его взгляде есть голод, когда он скользит к Молитве.

Сера встаёт, текучая, как тень.

— НашКулакприсоединится к нам.

Я тоже встаю, поднимая принесённый мешок.

— Принёс тебе маленький подарок.

Опрокидываю мешок на пол

— Настоящий алтарь из тех, кого я отправил в прошедшее время, — подмигиваю я. — Плюс я обещал тебе, что ты посмотришь, как я трахну череп, помнишь?

Глаза Серы вспыхивают тем порочным огнём, который я люблю.

— Помню.

Айе, то, как она смотрела и трогала себя, когда я угрожал трахнуть череп Майкла Девлина? Чистый ёбаный жар.

Она приседает, проводя пальцем по гладкой бедренной кости.

Её Папочка наблюдает, безмолвный страж, горящие глаза которого впитывают всё.

Сера выпрямляется и начинает раздеваться, медленно и дразняще, стягивая чёрный шёлк с плеч, позволяя ему скользнуть по телу и собраться у её ног. Она — видение, полные изгибы, татуировки и шрамы, как тёмная поэзия на коже, эта сладкая пизда уже течёт по внутренней стороне бёдер.

Мой член теперь грёбаный железный прут, натягивающий джинсы.

Я раздеваюсь быстро. Ремень, пуговица, молния. Обувь летит прочь.

Папочка Молитвы движется, как дым, становясь позади неё, одна ледяная рука собственнически сжимает её бедро. Мне похуй, смотрит он или присоединится. Это всё о Молитве.

Я ступаю на груду костей, которые сдвигаются под босыми ногами.

— На колени, Королева, — рычу я, голос густой от желания.

Она подчиняется, опускаясь на кости с грацией, которая не должна быть возможной на груде мёртвых. Бедренные кости, таз, рёбра складываются в неровный, зазубренный алтарь.

Папочка опускается за ней следом, становясь на колени, его теневая форма прижимается к её спине, его толстый, окутанный тенью, огненный член уже твёрдо упирается в ложбинку её задницы.

Я хватаю череп и показываю ей. Тот самый, расколотый пополам, так что он похож на маску.

— Для тебя. Это Рик. Пришлось повозиться, но я вернул его специально для тебя, весь чистый и продезинфицированный для приличного траха.

— Охренеть, да, — практически сияет она.

Я располагаю его перед её лицом, пустыми глазницами наружу, и она выглядит как грёбаный босс.

— Открой, — приказываю я.

Она подчиняется, размыкая губы. Я чуть опускаю череп и проталкиваю член через зияющую глазницу. Череп трескается и раскалывается вокруг впадины, кость особенно хрупкая там, где подстраивается под мой размер.

Кусочки кости отламываются и цепляются за губы Молитвы, оставляя глазницу зазубренной. Та режет вдоль моего члена славным гимном, а потом я погружаюсь в её тёплый, ждущий рот.

Папочка входит в неё, жёстко и глубоко, одним плавным движением. Она задыхается, выгибаясь назад к нему, принимая этот чудовищный член.

Я разделю её с монстром. Я просто хочу видеть, как она правит грёбаным миром.

Начинаю толкаться, жёстко трахая череп и её рот, костяной тоннель сжимает мой член, заставляя его кровоточить. Но смотрю я на её лицо. На то, как её глаза трепещут и закрываются, губы разомкнуты, она стонет вокруг моего члена, пока я вбиваюсь в костяную глазницу и дальше, в её горло.

Она хватает бедренную кость и прижимает её к клитору. Другая рука находит тазовую кость, пальцы очерчивают изгиб. Её бёдра подаются вперёд, растирая бедренную кость о клитор. Из неё вырывается низкий стон.

Она оседлала бедренную кость под собой, бёдра двигаются в контрритме к жестоким толчкам её Папочки.

Я хватаю ребро из груды и прижимаю острый конец к её соску. Она всхлипывает, сильнее двигаясь по своей бедренной кости, принимая меня глубже, даже когда кровь с моего рассечённого члена стекает по её подбородку.

Теневой Папочка теперь вколачивается в неё. Глубокие, неумолимые толчки, от которых всё её тело трясётся. Его руки сжимают её талию, тени обвиваются вокруг неё, как цепи. Кожа у неё раскраснелась, пот блестит на висках. А звуки? Ебать. Влажные шлепки плоти, скрежет кости о кость, её сдавленные стоны, приглушённые моими толчками в череп, гортанные рыки её Папочки.

Прекрасно.

Она кончает первой. Беззвучный крик сотрясает её. Всё тело Серы застывает, сжимаясь вокруг члена Папочки, глубоко погребённого внутри неё, пока она с силой трётся клитором о бедренную кость. Её глаза распахиваются и встречаются с моими, и это чистая ёбаная потребность.

Я отдёргиваю череп, хватаю её за волосы и вгоняю член между её залитыми кровью, ждущими губами. Она принимает меня глубоко, горло трепещет вокруг головки, сосёт, как женщина, изголодавшаяся до смерти.

Толчки Папочки становятся свирепыми, холод усиливается.

Молитва сосёт меня жёстче, язык работает, глаза закатываются. Её Папочка ревёт, и этот звук похож на гром, раскалывающий камень, а я чувствую его пульсацию внутри неё, холод, затапливающий её глубины и доходящий до самого рта.

Это снова срывает её за край, её стон вибрирует вокруг моего члена. Вот оно. Я взрываюсь, жёстко трахая её горло, пока выпускаю струи спермы ей в глотку. Она глотает, жадно, не отрывая глаз от моих.

Теперь, выжатые, мы с Молитвой падаем в потный клубок на груду костей. Её Папочка поднимается во весь рост и, кажется, вибрирует. Черепа скалятся на нас с пола.

Сера шевелится и приподнимается, оседлав мои бёдра. Её кожа блестит. В глазах держится та опасная тьма, усиленная. Она кладёт ладонь мне на влажный от пота лоб, сначала прохладную. Потом она начинает жечь. Раскалённое клеймо на плоти.

Я с шипением втягиваю воздух сквозь зубы, когда боль впивается глубоко, и чувствую слабый запах собственной поджаривающейся кожи.

—Кулакмоей свиты, — провозглашает она, и её голос отзывается эхом силы. — Связан.

— Связан, — хриплю я, глядя на неё снизу вверх сквозь марево и ухмыляясь.

Затем она шевелится и опускается. Мой ноющий член, всё еще скользкий от крови, всё ещё твёрдый, хотя я только что кончил, входит в её жар одним плавным, влажным скольжением. Я стону, и это ощущение прошивает меня насквозь, словно молния.

Ебать.

Она начинает скакать на мне, сначала медленно, глубоко втираясь, её ногти скребут мою грудь. Клеймо на моём лбу пульсирует при каждом движении её бёдер, и новая волна жара смешивается со сладкой ломотой от её хватки.

— Всё никак не насытишься? — выдавливаю, толкаясь ей навстречу.

— Никогда, — выдыхает она, не отрывая взгляда от моих глаз, в глубине которых пляшет призрачный огонь.

Папочка наблюдает за нами, его горящие глаза прикованы к месту нашего слияния. Его огненный теневой член снова твёрд, он выступает толстый и тёмный. Он обхватывает его массивной теневой рукой и начинает дрочить — быстро и брутально, будто пытается его оторвать.

Что за херня, приятель?

Зрелище того, как она скачет на мне, пока его рука работает над собственным членом… Это пиздец первобытно.

— Хорошо, — хрипит он.

Его одобрение вибрацией разносится

Сера стонет, и её темп ускоряется. Теперь она скачет на мне жёстче, принимая глубже, её внутренние стенки трепещут вокруг моего ствола. Её голова откидывается назад, обнажая линию горла. Рука её Папочки движется быстрее, тени вокруг его кулака вьются, словно дым. Он сосредоточен на её лице, на удовольствии, искажающем его черты.

— Моя,— рычит он, и это слово пропитано собственничеством.

— Охуеть, Молитва, — стону я, сжимая её бёдра, помогая с силой обрушиваться на меня.

Запахи секса, пота и костной пыли смешиваются в воздухе. Её груди подпрыгивают при каждом толчке, соски — твёрдые пики, которые мне до боли хочется укусить, порезать и высосать, но она прижимает меня, забирая то, что ей нужно. Клеймо на моей голове будто светится, привязывая меня крепче к ней, к нему, к этой тёмной чёртовой свите.

Она вскрикивает, её тело напрягается. Киска сжимается вокруг меня, словно кулак, выдаивая, таща к краю. Над ней Папочка кряхтит, теневая фигура напрягается. Жемчужные струи холодной тёмной эссенции брызжут из его члена, разлетаясь по костям и спине Серы.

Я реву, дико дёргаясь, изливаясь глубоко в её жаре горячими пульсирующими струями. Она падает вперёд мне на грудь, прерывисто дыша, её собственная разрядка всё ещё дрожью проходит через неё. Папочка делает одно последнее, медленное движение рукой по члену, наблюдая за нами с удовлетворением, горящим в его тлеющих глазах.

В конце концов, мы с Серой поднимаемся с кучи костей, и я ловлю своё отражение в окне. Символ сияет на моём лбу — витиеватый, замысловатый, темнее чернил — прежде чем исчезнуть в небытии.

Я поворачиваюсь к своей Молитве и ухмыляюсь.

Привязан к ней телом, сердцем и душой.

ГЛАВА 4

ЭДДИ

Двадцатое октября. В этот день всегда холодно, будто вселенная помнит тот холод, который поселился у меня в костях шесть лет назад, когда мне позвонили насчёт Лили.

— Привет, Лилс, — бормочу я, проводя пальцами по выгравированным буквам её имени на надгробии.

ЛИЛИ КРОУ.

ЛЮБИМАЯ ДОЧЬ И СЕСТРА.

УШЛА СЛИШКОМ РАНО.

Чертовски дерьмовая эпитафия. Нужно было написать:

Подведена системой.

Подведена братом.

Я не позволяю себе думать об этом ни в один другой день года, потому что я эгоистичный ублюдок.

Она позвонила мне за три недели до того, как сделала это, голос тонкий, измотанный:

— Он не оставляет меня в покое. Копы говорят, что ничего не могут сделать. Он учитель, так что для них это, наверное, значит, что он хороший парень?

Я был за четыре штата от неё, зарытый в материалы дела. Сказал ей всё документировать, звонить мне, если станет хуже.

Стало хуже. Он её изнасиловал. Она мне не позвонила, а спустя несколько недель покончила с собой. Теперь она лежит под двумя метрами канзасской земли.

Я должен был приехать. Должен был вытащить того ублюдка в переулок и проследить, чтобы он больше даже не взглянул ни на кого. Вместо этого я, блядь, не сделал ничего, и это «ничего» убило мою сестру.

Она заявила в полицию, которая тоже, блядь, ничего не сделала, а когда я прижал их к стенке, они попытались прикрыть свои задницы.

Ветер усиливается, прорезая мою кожаную куртку. Он несёт запах гниющих листьев и сырой земли.

Сера бы поняла, тяжесть этого, ярость. Часть меня хотела сегодня привезти её сюда, показать могилу Лили и сказать:Видишь? Вот почему я не могу потерять ещё и тебя.

Но глаза Винсента повсюду. Привезти сюда Серу значило бы подписать ей смертный приговор. К тому же я не уверен, что во мне есть силы рассказать Сере о Лили. Признаться в таком провале.

Так что я стою один, а вина лежит в животе знакомым тяжёлым камнем.

Мой телефон вибрирует, и я нехотя вытаскиваю его из кармана.

Камень превращается в свинец.

Винсент жестом велит мне войти, не отрываясь от компьютера.

— Садись.

Я сажусь, и стул стонет под моим весом. Наконец он встречается со мной взглядом. Его лицо, как безликая маска власти, под которой, я знаю, скрывается змеиная хитрость.

— У меня были сомнения насчёт тебя, Кроу, но ты восстановлен, — он открывает ящик стола, достаёт мой значок и табельное оружие и пододвигает их ко мне. — Оказалось, улики были не такими убедительными, как мы думали, раз у нас в подвале работают какие-то настоящие идиоты.

— Что? — слово выходит ровным, лишённым интонации, нейтральным тоном копа, хотя я точно знаю, что произошло.

Мои друзья в полиции сплетничают больше, чем кто-либо из тех, кого я встречал.

— Недостаточно доказательств, — Винсент откидывается назад, складывая пальцы домиком. Его обручальное кольцо ловит свет. — Образец полимера, связывающий тебя с нападением на Фарли? У нас в комнате хранения улик обнаружилось загрязнение. Полностью недопустимо в суде.

Он делает паузу, наблюдая за мной.

— Майкл Девлин? Найден мёртвым внутри своего сгоревшего дома. Подозревают поджог, но тело… Что ж, у криминалистов работы будет выше крыши. А Фарли… — тонкая улыбка касается его губ. — Он запросил опознание. Указал на бродягу из Салайны как на человека, который отрубил ему руку. Уверенное опознание. И всё это за… о, примерно восемнадцать часов, — он склоняет голову. — Эффективно, не находишь? И очень странно.

— Очень, — это преуменьшение скребёт по нервам.

Это, мать его, хирургический удар. Чудо, сшитое кровью и насилием.

Я заставляю лицо принять маску усталой благодарности.

— Спасибо, что восстановили меня.

— Не благодари меня, — говорит Винсент, его взгляд заостряется, как лезвие. — Просто делай свою работу. Я всё ещё не знаю, почему твою машину видели на улице Девлина в ту ночь, когда руку Фарли подбросили к нему в дом. В любом случае тебе нужно ходить по струнке. В следующий раз падение будет жёстче.

Невысказанная угроза повисает между нами:теперь я владею тобой.

— Ценю это, шериф, — моя фальшивая благодарность горчит на языке, когда я закрепляю значок и оружие.

— А теперь возвращайся к работе над этим чёртовым серийным убийцей, — приказывает Винсент.

— Займусь, — обещаю я, но сначала небольшое отклонение.

Я выхожу из участка в ветреный осенний день и достаю одноразовый телефон, чтобы написать Сере.

Её ответ приходит мгновенно:

Восстановлен или нет, я всё равно параноик. Я еду на машине к круглосуточной закусочной на

Очевидной слежки нет.

Через тридцать минут я оставляю машину, иду два квартала до автобусной станции, наличными покупаю билет на одну остановку на север. Потом выхожу, прохожу ещё квартал до гаража долгосрочной парковки, где под брезентом ждёт мой старый мотоцикл.

Двигатель с кашлем оживает, и я петляю по задним улицам, дважды возвращаясь назад, следя за отражениями в витринах.

Холодный ночной воздух кусает сквозь куртку, когда я наконец сворачиваю за квартал от улицы Серы, паркуюсь за разросшейся изгородью и прохожу остаток пути пешком, все чувства орут от напряжения.

Дом возвышается, темнее окружающих теней, окна, как слепые глаза. Воздух вокруг крыльца неестественно неподвижен и холоден.

Дверь открывается прежде, чем я успеваю постучать. На пороге стоит Сера, подсвеченная жутковатым свечным сиянием изнутри. Она снова в чёрном, топ без рукавов и мягкие брюки, облегающие тело. Но меня останавливают её глаза. Голубизна всё ещё там, но под ней… изменчивая тьма. Как масло на воде. Сила исходит от неё, густая и леденящая.

— Ты вернулся, — её голос низкий и чувственный, но улыбка безупречна. — Внутрь. Быстро.

Я вхожу, и холод обрушивается сразу, резкий, сильный. Гостиная, как пещера извивающихся теней, но свечи горят с неестественной неподвижностью. В углу лежит груда костей, которую я предпочитаю не замечать. Пока что.

А в другом углу, сгущаясь из мрака… та… тварь. Более плотная, чем я когда-либо видел. Человекообразная пустота с глазами, как горящие угли. Он смотрит на меня, молчаливый и оценивающий.

В прошлый раз, когда я был здесь, он завладел мной и провёл моё тело по стенам и потолку второго этажа. Я не повторю ошибку и не засну снова.

— Значит, тебя правда восстановили? — Сера закрывает дверь и поворачивает замок, громко в тишине.

— Да, — я не свожу глаз с монстра, за неимением лучшего слова, а инстинкты вопят. — Винсент думает, что теперь владеет мной.

— Он думает неправильно, — она подходит ближе.

Тени у её ног словно шевелятся, настороженные.

Сера наклоняет голову, так что чёрные волосы соблазнительно скользят по левой груди, а глаза становятся мягче.

— Ты в порядке, Эдди?

Киваю, бросая взгляд на её монстра.

— В порядке. Просто рад.

О Лили я расскажу в другой раз. Может быть. Сегодня я едва могу смотреть на собственное отражение в зеркале.

Она берёт мою руку в свою, ошеломляюще холодную.

— Теперь ты снова привязан к сломанной системе. Я предлагаю тебе новую официальную верность, — она обводит жестом заполненную тенями комнату. — Папочка — мояТень.Джеймс — мойКулак.Ты… — её взгляд пригвождает меня. — Мне нужен твой разум. Твой доступ. Твоя способность следить за Винсентом. Мне нужно, чтобы ты привязал себя ко мне.

Привязал себя, чтобы стать её шпионом. Её диверсантом внутри машины, которая подвела Лили. Подвела Серу. Законник во мне отшатывается. Брат, мужчина, который видел шрамы на теле Серы… Он знает цену игре по правилам Винсента.

— Я выбираю тебя, — говорю тихо, но абсолютно. — Что тебе нужно?

— Информация. Саботаж. Ложные следы для Винсента. Защита, когда всё станет грязно, — её ладонь касается моей груди, прямо над сердцем. Холод просачивается сквозь рубашку. — Ты служишь мне, а не значку. Не лжи.

Её монстр шевелится, и низкий гул вибрирует в воздухе.

— Клятва, — хрипит он, и одно слово густо от значения.

Сера кивает.

— НашРазумприсоединится к нам, — её руки тянутся к краю моей рубашки. — Раздевайся.

Её взгляд скользит к большому потускневшему зеркалу, висящему на дальней стене над свечами. Должно быть, оно новое, потому что я его не помню.

Она замечает, что я смотрю на него.

— Facebook Marketplace.

— Кости тоже?

Она улыбается, сексуально, и от этого мой член твердеет ещё сильнее.

— Подарок от Джеймса.

— Разумеется, — бормочу я.

Мы раздеваем друг друга в холодной, тихой комнате, наши движения бесконечно отражаются в стекле. Её монстр смотрит на наше отражение прямо из-за спины Серы, его горящие глаза прикованы к ней. К нам. По коже бегут мурашки, отчасти от страха, отчасти от запретного возбуждения.

Сера стягивает майку с моих плеч. Я спускаю с неё брюки, позволяя им упасть к ногам. Когда мы остаёмся голыми, она прижимается спиной к моей груди, лицом к своему монстру, её кожа, как прохладный шёлк. Мой член пульсирует, прижимаясь к ней.

— Видишь нас? — шепчет она, голос слегка отзывается эхом в заряженном воздухе. Её рука тянется назад, обхватывает мой твердеющий член. — Видишь, чему ты принадлежишь?

Я вижу. Её тёмные волосы на моём плече. Уязвимый изгиб шеи. Замысловатые татуировки и ужасные шрамы. Моё собственное лицо, обнажённое до предела, желание воюет с благоговением и опасением. Горящий взгляд Папочки прикован к нам обоим.

Я никогда не трахался ни с кем, пока кто-то смотрит, по крайней мере, не осознанно, не когда его прямой взгляд меня поджигает. Это извращённо и завораживающе. Моя вуайеристская жилка, обычно тихий стыд, вспыхивает жаром.

Она упирается руками в спинку дивана и наклоняется. Я стону, бёдра инстинктивно дёргаются вперёд, и я вхожу в неё сзади. Она ахает, выгибаясь ко мне. В зеркале я смотрю, как погружаюсь в неё, и это зрелище усиливает ощущение в десять раз.

— Смотри, — выдыхает она, встречаясь со мной глазами в стекле. — Смотри, как я владею тобой. Как он смотрит, как мы владеем друг другом.

Её монстр подходит ближе к зеркалу, теневая рука поднимается, чтобы провести по её отражению чуть выше плеча, проследить линию позвоночника вниз, к изгибу задницы. По её коже выступают мурашки, хотя он касается только зеркала. Но даже я чувствую холод, вижу, как Сера дрожит, как её глаза полуприкрываются от удовольствия и боли.

— Моя, — хрипит Папочка и ведёт пальцем по зеркалу к моему члену.

Волна холодного огня прокатывается сквозь меня. Чувства обостряются. Я вижу каждый отблеск свечного пламени, сотни раз отражённый в зеркале. Слышу бешеный стук её сердца под своей ладонью на её груди. Чувствую, как электрический ток её удовольствия вплетается в моё. Каждый толчок кажется глубже, жарче, поток тёмной энергии связывает нас, подавляя мой контроль.

Она ахает и тянется назад, крепко сжимает моё бедро.

— Блядь, Сера.

Я вбиваюсь в неё жёстче, потерянный в зеркале, в ней, в тени, наблюдающей за нами.

Её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня, как тиски. Теневая рука Папочки зависает рядом с тем местом, где мы соединены в отражении. Холод усиливает жгучее трение. Сенсорная перегрузка огромна. Я теряю себя внутри Серы, в ощущениях, в

— Я твой грёбаныйРазум,— признание вырывается из меня, сырое и правдивое.

Сера вскрикивает, её тело содрогается вокруг моего в мощной кульминации, которая разрывает её, проходит сквозь меня. Холодный огонь в моих венах взрывается. Я реву, изливаясь в её глубины, разрядка сокрушительная и абсолютная.

В зеркале я успеваю увидеть себя: глаза дикие и чёрные, как бездна, вены вздулись, словно искривлённые корни под блестящей от пота кожей, рот перекошен в одичалой гримасе, всё лицо — маска сырого, безумного обладания.

Её монстр издаёт звук, похожий на далёкий гром, его форма мерцает, усиливается.

Я прижимаю Серу к себе, задыхаясь, дрожа, а потом она двигается так, что я выскальзываю из неё, садится на диван и сцепляет ноги у меня за спиной.

Мой разум кружится, тело гудит от потраченной энергии и той странной, холодной силы. Она кладёт ладонь мне на лоб, сначала прохладную, потом обжигающую.

—Разуммоей свиты, — говорит она, и её голос странно отзывается эхом. — Связан.

— Связан, — соглашаюсь я.

РазумСеры. Предатель ради неё.

Её монстр.

ГЛАВА 5

СЕРА

Колокольчик звенит, и Эвелин Хэрроу заходит в «Gas N’ Go» во второй раз за эту неделю.

Другой оттенок кремового шёлка, другой безупречно подобранный блейзер, другая пара высоких каблуков, но то же обручальное кольцо ловит флуоресцентный свет, как крошечный, дорогой крик.

Пульс резко бьётся о рёбра, но я сохраняю пустое лицо, руки ровно лежат на кассе. Она проходит мимо меня, не бросив ни взгляда, направляясь прямиком к кофейной станции теми же размеренными, цокающими шагами.

Я хочу схватить её за плечи, встряхнуть, пока она не посмотрит на меня. Спросить, что она подумала о фотографиях в конверте, который я ей передала. Что подумала о лице своего мужа на этих фотографиях, о его руках на других женщинах, его улыбке, той самой, которую он, вероятно, подарил ей в день их свадьбы, обращённой к незнакомкам на гостиничных парковках.

Я хочу спросить, произносил ли он моё настоящее имя в их идеальном доме. Успел ли уже сочинить историю, чтобы объяснить то, что я ей отправила.

Но я не двигаюсь, не говорю.

Потому что Эвелин Хэрроу может быть ключом к публичному уничтожению Винсента, а ключи ломаются, если давить на них силой.

Она наполняет большой стакан кофе и добавляет сливки, но без сахара.

Когда подходит к стойке, я пробиваю покупку, и она проводит картой через терминал. Наши взгляды всё ещё не встречаются.

Тишина между нами такая густая, что я чувствую её на вкус.

Она поворачивается и направляется к выходу, снова собираясь уйти. Собираясь выйти, так и не признав, что мы обе вращаемся вокруг одной и той же чёрной дыры в облике мужчины.

Слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю их остановить:

— Иногда мужчины, которым мы доверяем, — всего лишь спектакли.

Рука Эвелин замирает на дверной ручке.

Три удара сердца она не двигается. Не оборачивается.

Потом медленно оглядывается через плечо, не на меня, а на стену позади, на что-то, чего я не вижу.

— Судья Каллахан иногда снимает дом здесь, в Уичито, — пауза, тонкая, как лезвие бритвы. — Обычно в предпоследние выходные месяца, когда его жена уезжает к матери в Олейте. У частного озера под названием «Суон-Шорс». Он приедет вечером, пьяный, на лимузине, и не один.

— Это… очень конкретно, — говорю я.

Её глаза наконец встречаются с моими, всего на секунду.

— Иногда спектакли заканчиваются, когда зрители перестают хлопать, — тихо говорит она.

Колокольчик звенит, провожая её.

Я стою, вцепившись в стойку, а мысли несутся сквозь последствия, как лесной пожар по сухому дереву.

Судья Каллахан. Мужчина, который вёл моё дело в Канзас-Сити. Мужчина, который посмотрел на улики, на чистый послужной список Винсента и отполированную репутацию, на мои татуировки и список прошлых приводов, и решил, что лгунья здесь я.

Эвелин Хэрроу только что вручила мне нить, и я знаю,знаю: если потянуть за неё достаточно сильно, весь мир Винсента начнёт распускаться.

Через окно я смотрю, как её серебристая машина исчезает в потоке, и понимаю кое-что, от чего кровь начинает петь.

Она больше не жена Винсента. С тем же успехом она может быть его палачом, прямо рядом со мной.

К тому времени, как я возвращаюсь домой после полуночи, мой дом гудит от предвкушения. Моя свита собралась в гостиной: Джеймс развалился на полу, как большой кот, Эдди напряжённо сидит на краю дивана, Папочка стоит в углу столпом живой тени. Их глаза на мне, ожидающие и голодные.

— Каллахан, — говорю, расхаживая перед ними. — Щит Винсента, судья, который слушал моё дело в Канзас-Сити. Он будет здесь, в Уичито, в эти выходные, в «Airbnb» под названием «Суон-Шорс». Жена Винсента направила меня туда не просто так, значит, нам нужно туда поехать. Мы его уничтожим. Мы сломаем броню Винсента.

Эдди наклоняется вперёд, его детективный ум начинает работать.

— «Суон-Шорс» — дом у озера на восточной стороне города. Изолированное и закрытое место.

— Покажи карту, — скалится Джеймс, дико.

Я открываю её на телефоне и показываю ему.

— Удобный доступ, — бормочет Джеймс, толстым пальцем проводя по маршрутам. — Отход… здесь. Через деревья. Причал для лодки, если понадобится. Минимум свидетелей.

— Очевидно, это может быть ловушка, — говорит Эдди. — Ты правда хочешь довериться Эвелин в вопросе уничтожения её мужа?

Джеймс вскидывает подбородок в сторону Эдди.

— Что ты знаешь о девчонке?

— Вообще-то очень мало, — пожимает плечами Эдди. — Я несколько раз с ней здоровался. Она вежливая, но холодная. Не думаю, что хоть раз видел её улыбку.

Комната затихает, пока мы обдумываем это.

— Мы должны хотя бы поехать туда, — решаю я. — Посмотреть, что судья там делает, выяснить, ловушка это или нет, а если нет, тогда понять, зачем Эвелин вообще отправила меня туда. Это что-то значит, и я не собираюсь это отпускать.

— Мы и не просим, — говорит Эдди, и я улыбаюсь.

Раньше он первым пытался отговорить меня от всего, что подвергало меня опасности, но теперь, когда он мой,по-настоящемумой, кажется, он хочет мести почти так же сильно, как и я.

— Хорошо. Тогда я буду рукой, которая направляет клинок, — я подхожу к ним ближе.

Воздух потрескивает. Моя сила гудит, низкой нотой под кожей. Они тоже, должно быть, это чувствуют, потому что Джеймс беспокойно шевелится, Эдди смотрит на меня тлеющими глазами, а форма Папочки становится плотнее.

— До выходных

Эдди тоже встаёт. Прочищает горло.

— Я могу придумать как минимум один способ скоротать время.

Его взгляд скользит к Джеймсу, затем к Папочке и наконец останавливается на мне. В его глазах голод, но под ним мерцает сдержанность. Эдди всегда был более закрытым, его изломы ограничивались вуайеризмом довольно ванильного толка. Однако мысль о том, чтобы делить меня с Джеймсом и Папочкой в один и тот же момент, его явно заводит и выбивает из равновесия.

Джеймс двигается первым, хищник, преодолевающий расстояние между нами двумя шагами. Он хватает меня за шею сзади, притягивая к обжигающему поцелую. Его рот горячий и требовательный, со вкусом виски и насилия. Другой рукой он сжимает мою рубашку, срывая пуговицы. Прохладный воздух касается кожи, а следом жар его ладони собственнически скользит по моей груди, большой палец прокатывается по уже затвердевшему соску сквозь бюстгальтер.

Я стону ему в рот, возбуждение вспыхивает жарко и внезапно. Мои тени отзываются, сгущая воздух и ещё сильнее приглушая свет.

Папочка подплывает ближе, его холодное присутствие служит противовесом жару Джеймса.

Эдди наблюдает, прикованный к месту, его дыхание поверхностное. Я вижу конфликт, бушующий в его глазах: его разум изучает каждое движение, в то время как мужчина в нём непреодолимо втягивается в это тёмное зрелище.

Джеймс отстраняется, дыхание рваное, глаза пылают.

Он хватает меня за бёдра и разворачивает лицом к Эдди.

— Хочешь посмотреть, законник? Тогда смотри, как она сосёт мой член.

Он грубо толкает меня на колени. Эдди громко выдыхает, его взгляд прикован к нам.

Пряжка ремня Джеймса звякает, когда он подходит ко мне сбоку, и молния скребёт вниз. Он освобождает свой толстый, твёрдый член, кончик которого уже блестит. Его мускусный запах заполняет мои ноздри.

— Открой ротик шире, Молитва, — рычит Джеймс, направляя член к моим губам.

Я повинуюсь, принимая широкую головку в рот, обводя языком чувствительный ободок. Джеймс стонет, его пальцы сжимаются в моих волосах. Я засасываю его глубже, втягивая щёки, не отрывая взгляда от лица Эдди за спиной Джеймса.

Он заворожен, его рука ложится на заметный бугор в брюках. Видеть, как он наблюдает за мной, видеть эту первобытную нужду, борющуюся с его врождённой сдержанностью — от этого между моих ног разливается новая волна влаги.

— Охренеть, твой рот… — шипит Джеймс, делая неглубокие толчки, — такой горячий. Такой тесный.

Папочка заходит сзади. Его теневая рука, холодная и осязаемая, скользит между моих ног, проводя по влажной ткани джинсов.

Я ахаю, не выпуская члена Джеймса изо рта. Прикосновение Папочки подобно электричеству: ледяные следы разжигают огонь. Он находит молнию моих джинсов, расстёгивает её медленно, намеренно. Прохладный воздух касается моих промокших трусиков. Его теневые пальцы очерчивают влагу, заставляя меня дёргаться навстречу его руке.

Джеймс удерживает мою голову, трахая рот медленными, глубокими толчками.

Эдди делает шаг ближе. Теперь он расстёгивает ремень, его глаза темны от капитуляции перед сценой, разворачивающейся перед ним.

— Господи, Сера… — бормочет он, и его голос пропитан желанием.

Рука Папочки скользит в мои трусики, холодные пальцы находят клитор, вращаясь со сводящим с ума давлением. Удовольствие закручивается тугой спиралью, грозя окончательно сломить меня прямо здесь, на коленях.

Джеймс ускоряет темп, его член упирается мне в горло. Я слегка давлюсь, слёзы щиплют глаза, но эта запредельная интенсивность лишь подстёгивает моё возбуждение.

— Моя, — произносит Папочка, его голос — резонирующий рык, который, кажется, разносится прямо от стен.

Мой папочка нависает надо мной, его облик теперь более плотный, источающий холодную мощь. Его теневой член полностью проявился — устрашающая, прекрасная колонна живой тьмы, толстая у основания с чешуйками, похожими на обсидиан, которые смещаются и колышутся, переходя в дымчатые нити с едва светящимися углями на концах.

Я инстинктивно сжимаю ноги, возбуждение скручивает меня и оставляет без дыхания.

Папочка заходит сзади и хватает меня за бёдра, легко ставя меня на четвереньки.

— Соси меня, девочка. Глубоко, — кряхтит Джеймс.

Я подчиняюсь, внимание разрывается между толстым членом, заполняющим мой рот, и Папочкой, устраивающимся между ног. Он разводит мои колени в стороны, широко раскрывая меня. Его теневые пальцы окунаются в мою влагу, собирая смазку, а затем скользят назад, исследуя тесное кольцо моей задницы.

Его палец прижимается к моему анусу, холодный и настойчивый. Я заставляю мышцы расслабиться, заглатывая Джеймса глубже, чтобы отвлечься.

Палец Папочки проникает в меня — резкое, шокирующее растяжение. Я стону, не выпуская члена Джеймса, и звук получается приглушённым.

Эдди встаёт рядом с Папочкой, наблюдая с восторженным напряжением, его собственный член теперь на свободе, твёрдый и покрасневший в его руке.

— Посмотри на неё, — выдыхает Эдди, медленно поглаживая себя. — Принимает всё это…

Палец Папочки проходит глубже, вращаясь, растягивая. Холодное трение в сочетании с наполненностью во рту и голодным взглядом Эдди посылает через меня головокружительные волны удовольствия.

Папочка добавляет второй палец. Растяжение обжигает, заставляя меня скулить, но он изгибает пальцы, находя внутри точку, от которой перед глазами взрываются звёзды. Гортанный стон вырывается из моего горла.

Он выводит пальцы. Прежде чем я успеваю осознать потерю, широкая чешуйчатая головка его массивного теневого члена прижимается к моему заду.

Я выпускаю член Джеймса изо рта.

— Папочка, пожалуйста… это слишком…

Он игнорирует мою просьбу, неуклонно толкаясь внутрь. Давление огромно, оно обжигает. Слёзы выступают в уголках моих глаз.

Джеймс удерживает мне голову, заталкивая свой член обратно мне в рот и безжалостно трахая моё горло.

— Ты справишься, Молитва, — кряхтит он. — Принимай член своейТени,как хорошая Королева.

Папочка проходит глубже. Чешуйки скребут по моим внутренним стенкам — уникальное сочетание боли и ошеломляющих ощущений. Тлеющий кончик жарко вспыхивает внутри меня. Он упирается в самое дно, его теневая фигура плотно прижата к моему заду. Я растянута до невозможного предела, всё горит и ноет.

Но затем боль начинает отступать, сменяясь глубокой, всепоглощающей наполненностью — холодный огонь разливается по моему нутру. Его сила пульсирует через эту связь, сливаясь с моей.

Папочка медленно отстраняется, а затем глубоко толкается. Теперь скольжение идёт ровнее, благодаря его странной чёрной эссенции, которая фонтаном бьёт между моих ног. Чешуйки создают скребущее трение, задевающее каждый нервный конец.

В сочетании с тем, как Джеймс вколачивается в моё горло, а Эдди дрочит, глядя, как меня ебут в оба конца, это становится невыносимым. Удовольствие нарастает резкими, зазубренными пиками. Теперь я стону не переставая — гортанный звук вибрирует вокруг члена Джеймса.

Эдди опускается на колени рядом со мной и наклоняется ближе,

— Посмотри на себя, — шепчет он, его голос охрип от благоговения и похоти. — Принимаешь обоих. Ты заполнена до краёв. Ты… великолепна.

— Теперь ты, — рычит на него Джеймс, выходя из моего рта. — Её рот свободен. Трахни его.

Эдди колеблется лишь секунду. Наблюдатель становится участником. Он направляет свой член к моим губам. Я охотно открываюсь, пробуя на вкус соль его предсемени, заглатывая его в себя.

Он стонет, его бёдра дергаются вперёд.

— Сера… Боже…

Джеймс меняет положение, ложась на пол и подползая под меня так, что его длинные ноги оказываются между коленями Папочки, а голова — между ступнями Эдди. Он обхватывает свой член, скользкий от моей слюны и его собственного возбуждения, хватает меня за бедро и прижимает широкую головку к моему промокшему входу в киску. Папочка всё ещё похоронен глубоко в моём заду, его медленные, обдуманные толчки создают контрритм толчкам Эдди в мой рот.

— Двойное? — спрашивает меня Джеймс, его голубые глаза сияют безумным блеском.

Я неистово киваю, не выпуская члена Эдди.

Джеймс входит в мою киску одним мощным толчком. Ощущение неописуемое. Наполнена сверх предела. Густой жар Джеймса в моей пизде, холодное текстурное вторжение Папочки в мой зад, член Эдди, растягивающий горло. Я прижата, пронзена, полностью принадлежу моей свите.

Сила пробегает сквозь меня, словно удар молнии, соединяющий наши тела в цепь тёмной энергии. Тени в комнате извиваются, их щупальца тянутся к нам.

— Ебать, — ревёт Джеймс, долбя меня.

Папочка ускоряет темп, его чешуйчатый член скребёт глубоко внутри. Его собственнический рык вибрирует в моих костях.

Эдди трахает мой рот; его движения контролируемые, но отчаянные, взгляд прикован к тому месту, где Джеймс и Папочка соединены со мной.

— Так красиво… так охуительно идеально…

Я теряюсь в сенсорной перегрузке. Боль перетекает в экстаз. Растяжение, трение, полнота, интенсивность — всё это сливается в ослепительную точку давления. Моё тело начинает содрогаться, оргазм разрывает с пугающей силой. Я кричу, не выпуская члена Эдди, мои внутренние мышцы намертво зажимают оба вторгшихся члена.

Это провоцирует их. Джеймс взревел, вбиваясь глубоко, его разрядка заливает мою киску горячими пульсирующими струями. Папочка рычит — звук похож на раскалывающийся камень — и его ледяная эссенция вливается в мой зад, поток холодного огня, обжигающий мои внутренности. Эдди вытаскивает член из моего рта как раз вовремя, чтобы кончить густыми горячими всплесками мне на лицо и шею.

Они пометили меня как свою точно так же, как я пометила их как своих.

Они оседают вокруг меня — путаница скользких от пота конечностей и тяжёлого дыхания. Грудь Джеймса вздымается, на его лице играет широкая, великолепная, довольная ухмылка, пока он смотрит на меня. Папочка медленно выходит из моей задницы, от этого ощущения я ахаю. Его теневой член снова растворяется в колышущемся дыму. Эдди опускается на колени, осторожно стирая остывающие полосы своей спермы с моего лица.

Я остаюсь на четвереньках, дрожащая, совершенно опустошённая. Моё тело ноет по-новому, восхитительно. Тени защитно, почти ласково обвиваются вокруг меня. Сила пульсирует под моей кожей — усиленная, сфокусированная.

— В эти выходные, — мой голос слегка отдается эхом, приправленный резонансом теней. — Пора на охоту.

Джеймс резко кивает подо мной, его улыбка полна безумия и солнечного света. Эдди ласкает мою щёку, но в его глазах горит новый, опасный блеск. Папочка кладёт холодную руку мне на плечо — безмолвное обещание гибели.

В эти выходные идеальный мир судьи Каллахана может просто рухнуть.

А Винсент почувствует отголоски после того, как ударит землетрясение.

ГЛАВА 6

ДЖЕЙМС

Сырой воздух у «Суон-Шорс» кусается запахом гниющих камышей и стоячей воды. Я прячусь низко за зарослями мокрых ив, наблюдая, как стеклянное чудовище судьи сияет безвкусной драгоценностью на фоне тёмного лоха17.

Озера.Без разницы.

Я не слишком-то люблю озёра. В одном меня крестили, и я едва не утонул.

Рядом со мной Сера неподвижна, как статуя. Дыхание медленное, ровное, глаза прикованы к последним полосам заката, истекающим в воду.

Её детектив остался в стороне, чтобы сохранить образ хорошего мальчика, так что это наше убийство. По крайней мере, я очень надеюсь, что кого-нибудь убьют.

Фары разрезают сумрак, и чёрный «Мерседес» мягко подкатывает по дороге к подъездной дорожке. Судья Каллахан, и он привёз компанию. Двое парней вываливаются наружу, молоденькие, едва совершеннолетние, если вообще. Может, мальчики по вызову. Блондин смеётся, звонко и нервно. Брюнет выглядит так, будто буквально предпочёл бы быть где угодно, только не здесь. Судья, старый и лысеющий, загоняет их внутрь.

Вспыхивает свет, и вскоре начинает грохотать музыка, какое-то бездушное электронное дерьмо. За окнами от пола до потолка представление начинается быстро.

Каллахан разливает напитки. Блондинчик и Брюнет стягивают рубашки, красуясь. Каллахан проводит рукой по спине Блондинчика, подталкивая его к плюшевому ковру у камина. Брюнет смотрит, тяжело сглатывая.

Палец Серы касается моей руки. Мы подбираемся ближе.

Я уже собираюсь применить свою магию со взломом замков, когдатеньСеры вытягивается по асфальту к входной двери и проскальзывает прямо под неё, быстро, как только пожелаешь. Через несколько секунд дверь распахивается.

Я поворачиваюсь к своей порочной Молитве и ухмыляюсь. Удобный трюк. Я бы и свою душу обменял на какие-нибудь суперсилы. Бля, я бы тоже трахнул монстра, если бы это дало мне хотя бы одну десятую той тьмы, которая свивается и рябит прямо под её кожей. Из-за неё она выглядит свирепой и устрашающей, как грёбаная Королева.

Это случается лишь иногда, из тех моментов, когда моргнёшь и пропустишь, когда её мысли становятся особенно тёмными. Как сейчас.

Здесь музыка бьёт физически, и к ней примешиваются хрипы. Резкий шлепок. Смех, который звучит натянуто.

Заглянув в главное жилое пространство, я вижу судью, уже без брюк, его голая задница блестит под встроенными светильниками. Он перегнулся через спинку нелепо огромного кожаного кресла. Брюнет сзади двигается в нём механически, лицо напряжённое. Блондинчик стоит на кресле, его член во рту судьи, глаза пустые.

Похоже на дешёвые развлечения, купленные на грязные деньги.

Сера встречается со мной взглядом, в её глазах лёд, огонь и тьма.

Кивнув, я пересекаю полированный бетонный пол. Никто не видит и не слышит моего приближения, пока не становится слишком поздно. Блондинчик на кресле замечает меня первым, его рот складывается в идеальную букву «О». Я сокращаю расстояние, и мой кулак врезается ему в челюсть прежде, чем наружу успевает вырваться звук. Кость

Судья стонет, шаря рукой в поисках Блондинчика, но теперь его голова уткнута в подушки, а Брюнет всё ещё трахает его в задницу, зажмурившись так, будто мечтает буквально оказаться где угодно, только не здесь.

Я обхватываю его горло предплечьем и сжимаю, перекрывая воздух и звук. Его руки взлетают вверх, бесполезно царапая меня, пока я оттаскиваю его и его член от судьи.

Каллахан резко выпрямляется, спотыкаясь, путаясь в собственных брошенных брюках.

— Иисус Христос! Кто вы такие?!

Голос у него срывается, становится пронзительным от ужаса.

Сера выходит на свет, её присутствие высасывает из комнаты тепло. Тени хлещут вокруг неё, как щупальца, и одна находит источник музыки и обрывает её.

Тишина обрушивается вниз, густая и тяжёлая, нарушаемая лишь сдавленным бульканьем Брюнета и рваным дыханием Каллахана.

Когда Брюнет наконец перестаёт двигаться, я опускаю обмякшего парня на пол. Всё ещё дышит, просто спит, бедный, уставший мальчик.

— Мы расплата, судья, — говорит Сера, её голос холоден.

Каллахан дёргает свои брюки и наконец прикрывает жалкий хер.

— Ч-что?

— Тебе лучше сесть, — Сера жестом указывает на кресло.

Угроза звучит ясно, и Каллахан не спорит.

Он садится.

— Пожалуйста. Что угодно. Деньги? У меня их куча. Неотслеживаемая крипта. Только… отпустите мальчиков. Они ничего не знают.

— Они сопутствующий ущерб, — невозмутимо заявляет Сера. Она подходит ближе, её тень падает на него. — Помните меня? Помните, как заставили меня замолчать? Пенелопа Сескени из Канзас-Сити?

Паника мгновенно заостряет его взгляд.

— Винсент Хэрроу.

Сера кивает.

— Что вы хотите? Компромат на него? У меня полно, включая доказательства шантажа выборных должностных лиц. Он даже помог замять дело сына сенатора Грэйвса, когда тот сел пьяным за руль и убил ребёнка. Я могу дать вам доступ. Доказательства. Только… не убивайте меня!

Сера слушает, её лицо, как пустая маска, и бросает взгляд на меня. Я приподнимаю брови, потому что это чертовски гениальная информация, но она не стирает шрамы на её теле, её травму, годы, которые она потеряла во тьме.

Она снова смотрит на Каллахана.

— Где этот компромат, который, как вы утверждаете, у вас есть?

— В моём кабинете дома, в Канзас-Сити. За фальшивой панелью в книжном шкафу, слева от репродукции Ренуара18. Там это и ещё много чего. Я держу компромат на всех, потому что у них есть компромат на меня, — слёзы текут по его дряблым щекам. — Пожалуйста! Я дам вам всё, что вы захотите!

— Но тогда ты не дал мне всего, чего хотела я, — говорит Сера, её голос ровный, смертельно опасный. — Ты всё равно смотрел мне в глаза и называл лгуньей. Ты похоронил мою правду, чтобы защитить его империю. С правосудием не торгуются.

Судья начинает размазывать сопли.

— Простите! Простите меня!

— Сделай так, будто его сожрала вина, — её взгляд скользит ко мне.

Я действую без колебаний, с одной чистой точностью, и подхожу к нему. Нож в моей руке, как холодное утешение. Я дёргаю его мясистую руку в сторону, обнажая пульсирующую артерию, едва не давясь его вонючим потом страха. Он кричит. Сера смотрит, глаза, как ледники.

Один чистый разрез, глубокий, на одной руке. Горячая кровь бьёт алой струёй, забрызгивая дорогой ковёр, кресло, моё лицо. Она пульсирует, затем замедляется до густой сочащейся струи, пока он дёргается, тяжело дышит, всё ещё умоляет сохранить его жалкую жизнь. Я перехожу ко второй руке и режу так же, весь процесс занимает считаные секунды.

Сера не задерживается на умирающем судье. Она уже движется, доставая вещи из своего рюкзака.

— Нам понадобится предсмертная записка, с признанием в многолетней коррупции, с именами, с выражением непосильной вины и указанием, где найти доказательства, которые он упомянул у себя в кабинете.

— Если это самоубийство, нужно сделать так, чтобы оно на него и походило, — говорю я и улыбаюсь этому ублюдку. — Только сначала этот говнюк должен откинуться.

Долго это не займёт.

— А пока мы ждём… — плечи Серы чуть расслабляются.

Горящий холод в её глазах вспыхивает чем-то более жарким. Более тёмным. Она смотрит на меня, покрытого кровью, жизнь судьи пятнает мои руки, мою одежду. От неё исходит голод.

— Сейчас, Джеймс, — выдыхает она, и голос у неё, как грубый бархат. — Трахни меня.

Она срывает с себя одежду, стаскивает брюки и бельё, избавляется от рубашки и бюстгальтера.

— Айе, Молитва, — рычу я, двигаясь к ней хищной поступью и доставая член. — Всё, чего пожелает моя Королева.

— Нож, — требует она, протягивая руку.

Я вкладываю рукоять своего клинка, всё ещё мокрого от крови Каллахана, ей в ладонь. Она крепко обхватывает мой член, заставляя зашипеть, затем легко проводит острым краем по чувствительной нижней стороне. Тонкая линия огня распускается, и я становлюсь в её хватке невозможным образом ещё твёрже. Моя кровь выступает наружу, ярко-красная на фоне разгорячённой кожи.

Она наклоняется, берёт головку в рот, проводя языком по порезу. Жжение сливается с влажным жаром.

— Ох, блядь, — стону я, дёргая бёдрами. — Ты точно знаешь, чего я жажду.

Она отстраняется, тяжело дыша, глаза пылают, и вжимает нож мне в ладонь.

— Твоя очередь. Хочу твоё имя поверхегошрамов. Выбери один.

Я подхожу ближе, большим пальцем очерчивая мерзкий узел плоти в форме сигары у неё на пояснице. Затем прижимаю кончик лезвия к краю осквернения, оставленного Винсентом, и глубоко врезаюсь в рубцовую ткань, присваивая её, переписывая его право собственности. Её тело напрягается, из неё вырывается резкий вдох. Кровь стекает по изгибу задницы.

Я роняю нож, хватаю её за бёдра, разворачиваю и прижимаю верхнюю половину её тела к мокрой барной стойке. Мой член, скользкий от нашей смешанной крови, вонзается в её влажный жар одним жестоким толчком. Она кричит, выгибаясь назад, принимая меня до основания. Я жёстко трахаю её через стойку, среди смерти и роскоши, металлический привкус крови смешивается с её возбуждением.

Её крики отдаются болью, экстазом и триумфом. Каждый удар глубже вбивает мою метку, хоронит моё притязание в ней. Она подаётся назад, встречая меня удар за жестоким ударом, её тело сжимается вокруг меня, как кулак. Я смотрю, как смешивается наша кровь, моя из пореза, её из вырезанной метки, стекает по её бёдрам на полированный пол.

Она ломается первой, выкрикивая моё имя, содрогаясь вокруг меня. Я реву, изливаясь глубоко внутри неё, жёстко пульсируя. Потом мы обрушиваемся на стойку, рвано дыша в унисон, скользкие от пота, крови и спермы.

Теперь только тишина. И мёртвый судья, смотрящий пустыми глазами.

Мы быстро одеваемся и, не говоря

Когда она возвращается, она поправляет его обмякшую позу так, чтобы раны были видны, обращены к комнате.

— Будто он сел, вскрыл себе руки и истёк кровью, размышляя о своих грехах.

Мы в последний раз смотрим на шедевр, убеждаемся, что оба мальчика по вызову всё ещё живы, и уходим.

Снаружи мы незаметно возвращаемся к моему фургону, припаркованному в нескольких кварталах. Внутри я завожу двигатель, пока Молитва забирается на пассажирское сиденье. Её рука находит моё бедро, пальцы сильно впиваются, и она стирает пятнышко крови Каллахана с моего подбородка дьявольски улыбаясь.

Я уезжаю прочь от ещё одной могилы в рушащемся королевстве Винсента.

Теперь мы уносим с собой тайны судьи.

И его кровь.

ГЛАВА 7

ЭДДИ

Звонок раздаётся рано, вырывая меня из рваных снов о ритуальной крови и руках Серы, сжатых в моих волосах, пока она вытрахивает из меня жизнь. Член мучительно ноет, а вибрация телефона ощущается отголоском толчка у грудины.

— Кроу, — голос сыро скребёт по слогам.

— У нас ситуация, — голос помощника Луэго звучит встревоженно. — Судья из Канзас-Сити. Найден мёртвым в доме у озера здесь, в Уичито. Шериф хотел, чтобы ты был на месте ещё вчера.

Пульс резко бьётся о рёбра, но вдох я делаю медленный, выверенный.

— Причина смерти?

— Похоже на самоубийство. Вскрытые запястья. Жуткая сцена.

Я уже знаю. Прошлой ночью на мой одноразовый телефон пришло закодированное сообщение Серы:

Её холодная поэзия убийства.

Я уже спускаю ноги с кровати, тянусь к одежде, разложенной на стуле.

— Шериф уже там?

— Скоро будет. Шевелись, Кроу.

Мне нужно опередить Винсента и оценить ситуацию раньше, чем он сможет повернуть её в свою пользу.

Дорога сливается в пятно мокрых от дождя улиц и статичного шипения полицейского сканера, подтверждающего мрачную сцену, разворачивающуюся у озера.

Судья Каллахан. Вскрытые запястья. Предсмертная записка.

Мои пальцы крепче сжимаются на руле. Эта смерть не просто послание. Это тщательно собранная граната, брошенная в тщательно выстроенный мир Винсента.

Дом у озера, непристойное стеклянное сооружение, врезается в серый рассвет. Жёлтая лента ограждает его, будто здание заражено.

Офицер Палмер встречает меня у двери, лицо бледное под светом на крыльце.

— Детектив. Приготовьтесь, — её обычная профессиональность потрёпана. — Судмедэксперт ещё внутри.

— Рассказывай, — приказываю я, с щелчком натягивая нитриловые перчатки.

Она перелистывает блокнот.

— Анонимный звонок в службу 911 час назад. Мужской голос, сильно приглушённый, но звучал молодо и очень испуганно. Сказал:«Что-то случилось в «Суон-Шорс». Это Каллахан. Всё выглядит плохо».Потом повесил трубку. Первый экипаж прибыл сегодня утром в 05:40. Входная дверь была не заперта. Визуально обнаружили жертву…

Она сглатывает.

— В гостиной. Массовая кровопотеря. Предположительно самонанесённые раны запястий. Предсмертная записка на ноутбуке рядом с ним. Сцена в основном нетронута. Ничего не трогали, кроме подтверждения отсутствия жизненных показателей.

— Загрязнение?

— Минимальное. Патрульные держали периметр.

Я вхожу внутрь, и Палмер следует за мной. Запах ударяет сразу, дорогая кожа и густая, приторная сладость подсыхающей крови. Утренний свет, водянистый и холодный, льётся сквозь огромные окна, высвечивая пылинки, танцующие над бойней.

Судья Каллахан сидит в плюшевом кресле, руки лежат по бокам, ладонями вверх, открывая изуродованные запястья. В его безвольной правой руке лежит знакомого вида нож, пальцы свободно покоятся на скользкой от крови рукояти. Я видел, как Джеймс вертел его в руках, но нож достаточно обычный, чтобы он мог пожертвовать им ради общего дела.

Кровь собралась на кресле под его руками, тёмными реками стекла по ткани и впиталась в дорогой восточный ковёр широкой, липкой лужей. Капли забрызгали ближайшие поверхности, как мрачные знаки препинания.

Предсмертная записка светится на экране ноутбука рядом с ним, открытая и ожидающая.

Я подхожу, осторожно ступая по окровавленному ковру. Доктор Мартин, судмедэксперт, поднимает взгляд от своего набора.

Её выражение мрачно-профессиональное.

— Детектив. Неприятное зрелище для такого раннего утра.

— Следы нерешительности? — спрашиваю я, приседая рядом с телом и сохраняя отстранённое выражение лица.

Я каталогизирую всё: угол ран, характер брызг крови, отсутствие защитных ран на руках, неестественное обмякшее положение, указывающее, что последней борьбы не было.

Мартин качает головой.

— На обоих запястьях по одному глубокому, решительному порезу. Лучевая артерия перерезана. На ноже его отпечатки. Рукоять крепко зажата в правой руке. Угол ран соответствует самонанесению, особенно первоначальный порез на правом запястье, нанесённый левой рукой. В большинстве успешных самоубийств со вскрытием запястий есть следы нерешительности, но не во всех, а смертельные раны часто бывают относительно чистыми. Это укладывается в версию самоубийства.

Версию самоубийства.Ту, которую написала Сера.

Я бросаю взгляд на экран ноутбука. Напечатанная записка леденит.

Я больше не могу жить с тем, во что превратился. Тяжесть моих грехов, решений, которые я извратил, правосудия, которое я развратил ради личной выгоды, стала невыносимой. Тем, кому я навредил во имя власти и богатства, я предлагаю этот последний поступок как недостаточное искупление.

Доказательства моих преступлений и преступлений других людей со значительным влиянием, таких как шерифы и сенаторы, находятся у меня в домашнем кабинете, за фальшивой панелью в книжном шкафу, слева от репродукции Ренуара. Пусть они скажут правду, которую я был слишком труслив, чтобы произнести при жизни.

Скажите моей жене, что мне жаль.

Идеально. Абсолютно, блядь, идеально. Это вплетает Каллахана в системную коррупцию и указывает прямо на целую сокровищницу доказательств. Имена не названы, а подразумеваются. Этого достаточно, чтобы разжечь пожар.

— Это… — я замолкаю, позволяя тяжести осесть ради Мартин и Палмер. — Масштабно. Нам нужно немедленно проверить эти доказательства, которые он упоминает. Пока они не исчезли.

Пока Винсент не вычистил кабинет судьи.

Палмер кивает, доставая телефон.

— Займусь, детектив. Подключу отдел по особо важным делам полиции Канзас-Сити, чтобы готовились к ордеру и входу.

Именно в этот момент Винсент широким шагом входит в дом, паук, спешащий к своей повреждённой паутине. Он полностью игнорирует меня, его взгляд прикован к телу, крови, изобличающему экрану ноутбука. Челюсть каменная. Костяшки пальцев, сжатых по бокам, белые как кость, пока он читает предсмертную записку.

Он оценивает ущерб. Просчитывает, какая часть его империи вот-вот рухнет.

Наконец он отрывает взгляд от экрана, пригвождая Палмер.

— Что вы делаете?

— Мобилизую

Глаза Винсента резко впиваются в мои, ледяные и обвиняющие.

— Должная осмотрительность, шериф, — отвечаю я ровным голосом. — В записке прямо упоминаются доказательства, хранящиеся по его основному месту жительства. Если не обеспечить их сохранность немедленно, есть риск утраты, вмешательства или уничтожения. Стандартная процедура предписывает отработать такую зацепку, особенно учитывая статус жертвы, — киваю на жуткую сцену. — И очевидное… отчаяние, на которое всё здесь указывает.

Я встречаю его взгляд, позволяя призраку моей сестры Лили мелькнуть у меня в глазах. Позволяя воспоминанию о сломленности Серы, о её шрамах подпитать лёд в моих венах.

Он подходит ближе, на губах оскал, но наружу выходит лишь негромкий ропот.

— А если доказательства подтвердятся?

— Общество выиграет. Система выиграет, — киваю, будто это очевидно, будто это, блядь, наша работа.

Вызов повисает в пропахшем кровью воздухе. Палмер бормочет что-то в телефон, не замечая безмолвной дуэли.

Глаза Винсента сужаются, и он делает полшага назад, движение скованное сдерживаемой яростью.

— Веди это дело по правилам, Кроу, — выдавливает он. — Каждая деталь. Каждый угол должен быть закрыт. Хочу предварительный отчёт у себя на столе до обеда. И сдержи утечки по этому делу. Всё должно оставаться тихо, пока мы не узнаем больше.

— Понял, — говорю я. — Настолько тихо, насколько возможно.

Он резко разворачивается и выходит, уже вытаскивая телефон из кармана. Делает звонки. Возводит стены. Но граната Серы уже взрывается.

Палмер заканчивает вызов.

— Канзас-Сити уже выезжает, детектив. Ордер ускорили. Они будут внутри в течение часа.

— Хорошо, — я снова окидываю комнату взглядом: труп, изобличающая записка, кровь, как пятно Роршаха19 из вины и мести.

Точка давления, в которую целилась Сера. Это не отправит Винсента за решётку, по крайней мере пока. Но это даст трещину в фасаде. Заставит людей шептаться. Запустит расследования. Заставит Винсента потеть.

А я буду тем, кто методично задокументирует трещины, представит доказательства, подпитает слухи. Клинком, замаскированным под ремонтника.

Поздним утром того же дня, уже в участке, адреналин схлынул, оставив после себя пустой гул и стойкий металлический привкус крови где-то в пазухах. Я глубоко погружён в предварительный отчёт, описываю сцену, раны, содержание записки, срочное обеспечение сохранности доказательств в Канзас-Сити, когда Винсент заполняет дверной проём, как грозовая туча.

Он закрывает дверь с тихим, намеренным щелчком.

— Пару слов, детектив, — он не садится, он нависает.

Я сохраняю документ и откидываюсь назад.

— Шериф.

Он изучает меня, взгляд хищный.

— Мне звонил мэр Кенсингтон. Судя по всему, рейд полиции Канзас-Сити в домашнем кабинете Каллахана оказался плодотворным. Шокирующее количество документов, связывающих судью с сомнительными решениями, финансовыми нарушениями и, — его губа кривится, — необоснованными обвинениями в адрес других видных лиц.

— Правда? Каких? — я держу тон нейтральным.

— В основном сенаторов. Многие знали Каллахана, и знали хорошо. Они говорят, что мужчина не был подавлен. Не был «суицидальным типом», — он презрительно изображает кавычки пальцами. — У него были планы. Забронированный отпуск. Внуки должны были приехать на следующей неделе.

— Люди прячут глубины, шериф, — возражаю я, и воспоминание о последнем, скрытом отчаянии Лили становится свежей раной, хотя я потерял её много лет назад. — Я… я терял людей из-за самоубийства. Моя сестра…

— Мнепохуйна твою сестру! — рычание Винсента вырывается внезапно, злобно, слюна летит изо рта. — Это не консультация по горю, детектив. Это потенциальное грёбаное убийство, инсценированное под самоубийство. Созданное, чтобы разрушить репутации. Чтобы разрушитьменя!

Слова повисают, едкие и намеренные. Прямой удар по оголённому нерву моей скорби. Под столом мои кулаки сжимаются, костяшки впиваются в дешёвое дерево.

Конечно, ему похуй на мою сестру. Его волнует только он сам.

Я заставляю дыхание выровняться.

— Инсценированное убийство, шериф? Если кто-то это инсценировал, — говорю я, и голос становится опасно низким, лишённым профессиональной оболочки, — ему понадобились бы глубокие знания о жертве. Доступ к его дому. Его компьютеру. Технические навыки, чтобы подделать следы доказательств. И достаточно сильный мотив, чтобы организовать убийство.

Я встречаю его горящий взгляд.

— Вы упомянули ущерб вам. Почему кто-то стал бы целиться в судью Каллахана, чтобы добраться до вас? Какое конкретное дело связывает вас двоих настолько тесно, что его уничтожение вредит вам? — склоняю голову. — Если только у вас нет личного понимания этого мотива, шериф?

Это риск. Прямой вызов, обёрнутый в следственную логику.

Но этому ублюдку нужно повертеться на крючке.

Его глаза сужаются до щелей, ярость на миг сменяется ледяным расчётом. Он видит ловушку. Видит затвердевшее неповиновение. Видит детектива, который ничего ему не должен, несмотря на его невысказанное заявление, будто теперь он владеет мной, раз восстановил меня.

— Где твоя голова, Кроу? — его голос низкий, хриплый. — По-настоящему?

— Я обрабатываю сложную сцену смерти, — ровно отвечаю я, медленно вставая, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, отказываясь позволять ему нависать надо мной. — Иду по следам улик. Собираю материалы дела. Моя голова, — я встречаюсь с ним взглядом, — именно там, где должна быть. Если у вас есть конкретные претензии к моему поведению, подайте официальную жалобу. Отстраните меня снова.

Я держу его взгляд, не моргая.

— А пока у меня есть предварительный отчёт по самоубийству судьи Каллахана, который нужно закончить, горы бумаг по продолжающимся серийным убийствам Алого Палача и куча бюрократической волокиты, через которую нужно пробиться, пока вы отстраняли меня в первый раз. Если только прямо сейчас вам не нужно от меня что-то конкретное?

Тишина растягивается, густая и заряженная.

Винсент ищет в моём лице, в моей позе любой проблеск слабости, любую трещину, которая подскажет, что я выполняю свою работу не так, как ему хочется. Он находит только холодную решимость мужчины, который уже перешёл свой Рубикон. Видит тень свиты Серы у меня за глазами.

Наконец он отступает.

— Отчёт — до обеда. Хочу всё. Ничего не упускай.

Да, я, мать твою, услышал с первого раза.

— Понял.

Он разворачивается и уходит, не сказав больше ни слова, а дверь за ним закрывается слишком громко.

Я опускаюсь обратно в кресло и прижимаю ладони к прохладной поверхности стола, сосредотачиваясь на плотности дерева, на остаточном запахе дезинфектанта, на чём угодно, только не на фантомном запахе страха Винсента. Ярость — живой провод под кожей, но её сдерживает мрачное удовлетворение. Мы его встряхнули. Мы пустили ему кровь.

В идеальном, неприкасаемом мире Винсента появилась первая видимая трещина. И я тот, кто держит скальпель, расширяя её под видом законной проверки.

Ирония от меня не ускользает.

Я возвращаюсь к отчёту, документируя сцену с

И всё это, зная правду: это убийство, заранее спланированное и исполненное с холодной точностью женщиной, которой я поклялся служить.

И меня это полностью устраивает.

Некоторые черты, однажды перейдя, уже нельзя пересечь обратно. Я переступил этот порог, когда Сера привязала меня к своей свите кровью, клятвой и жестокой, запредельной целью.

Назад дороги нет. Нет искупления. Нет возвращения к мужчине, который верил в правосудие через надлежащие каналы.

Тот мужчина умер. На его месте стоит нечто более ясное, более острое. Клинок в руке Серы, замаскированный под детектива.

И мы только начинаем.

ГЛАВА 8

СЕРА

Первая трещина в броне Винсента Хэрроу появляется в вечерних новостях.

Я снова раскладываю энергетики, потому что люди в этом городе, очевидно, выживают на кофеине и сахаре, когда телевизор, закреплённый над кассой, вспыхивает плашкой срочных новостей.

Ведущая, безупречно вылизанная женщина с чрезмерной любовью к карандашу для губ и причёской, приведённой к полному повиновению, своим лучшим траурным голосом объявляет:

— Известный судья из Канзас-Сити найден мёртвым при очевидном самоубийстве во время визита в Уичито. Всплыли обвинения в коррупции.

Я замираю с холодной банкой «Red Bull» в руке и смотрю, как мир Винсента начинает гореть.

Лицо судьи Каллахана заполняет экран, профессиональная фотография на фоне американского флага, само воплощение судебной респектабельности. Затем взрывная новость:обширные доказательства взяточничества обнаружены в скрытом отсеке за фальшивой панелью в его домашнем кабинете в Канзас-Сити.

Финансовые отчёты. Зашифрованные файлы. Имена. Даты. Суммы, на фоне которых моё существование на минимальную зарплату выглядит карманной мелочью.

Имя Винсента напрямую не упоминают, пока нет. Но репортёр говорит о «продолжающихся проверках известных и доселе неизвестных связей судьи Каллахана» с такой весомой паузой, которая означает, что они уже соединили точки, просто пока не могут произнести это вслух по закону.

Покупатель прочищает горло у кассы. Я даже не заметила, что он там стоит, мужчина средних лет, лысеющий, с презервативами и упаковкой пива в руках. Я торопливо подхожу, пробиваю покупку на автопилоте, мыслями всё ещё наполовину прикованная к экрану.

— С ума сойти, да? — говорит он, кивая на телевизор. — Эти люди, которым, думаешь, можно доверять…

— Да, — бормочу, отдавая ему сдачу. — С ума сойти.

Он уходит. Я снова поворачиваюсь к трансляции. Впервые за годы Винсент Хэрроу окажется в обороне. Семя, которое мы с Джеймсом посадили, прорастает в жарком свете внимания прессы. Люди задают вопросы.

Когда во время очередного затишья я достаю телефон, соцсети полыхают теориями заговора, праведным гневом и… Как это там называлось?

Ах да. Злорадство. Один преподаватель в библиотечной школе повторял его с таким удовольствием, что я запомнила. Чувство юмора у него было почти таким же тёмным, как у меня.

В любом случае, что важнее, репутация Винсента, его главное, самое тщательно взращённое оружие, кровоточит.

Я заканчиваю смену в тумане холодного удовлетворения. Каждый покупатель, каждая обыденная операция, каждый писк сканера звучит на фоне знания, что это сделали мы.

Моя свита. Мой план. Руки Джеймса. Мой замысел. Прикрытие Эдди. Присутствие Папочки, далёкое, но одобрительное, холодный шёпот на задворках сознания даже за много километров.

Когда я наконец заезжаю на подъездную дорожку чуть после полуночи, а частный детектив, которого нанял Эдди, следует прямо за мной, дом приветствует меня, как живое существо. Свет на крыльце мигает, когда я подхожу, отвечая на моё присутствие. Воздух у порога ледяной. Я вхожу внутрь, и знакомый холод обвивает меня, как объятия любовника.

Папочка ждёт в гостиной, его тени сгущаются во что-то почти человекоподобное, прислонённое к дальней стене. Его горящие глаза следят за мной, когда я бросаю сумку у двери и опускаюсь на диван.

— Расскажи, — его голос слышимый хрип, больше не только у меня в голове, и в нём наслаивается древний холод.

— Он паникует, — я открываю свежие материалы на телефоне и нахожу новые статьи и ещё больше вопросов.

Местный журналист-расследователь уже начал копаться в прошлых решениях Каллахана, сопоставляя их с Винсентом. Они соединяют точки.

— Мёртв, — Папочка подплывает ближе, его присутствие ещё сильнее опускает температуру в комнате.

На внутренней стороне окон начинают проступать морозные узоры.

— Кровоточит, — поправляю я, пролистывая комментарии, твиты, посты на форумах. Суд общественного мнения жесток и голоден. — Ещё не мёртв. Но кровоточит.

Форма Папочки рябит чем-то похожим на удовлетворение, и комната слегка темнеет, тени густеют от одобрения.

— Хорошо.

Мой телефон вибрирует от сообщения Эдди:

Я показываю Папочке экран. Он наклоняется, читая через моё плечо, его холодное дыхание поднимает мурашки на моей шее.

— Это мойРазумв деле, — я набираю в ответ:

Теневая рука Папочки ложится мне на плечо, тяжёлая и ледяная. Собственническая.

— Горжусь.

Слово оседает во мне, согревая что-то, о чём я даже не знала, что оно замёрзло. Я откидываюсь на диван, позволяя усталости просочиться внутрь теперь, когда я дома, теперь, когда я в безопасности этих стен, на территории Папочки. Адреналин от зрелища трескающейся империи Винсента отступает, оставляя после себя усталость до костей.

— Отдыхай, — приказывает Папочка, его рука скользит к моим волосам, пальцы мягко запутываются в тёмных прядях. — Завтра продолжим.

Он прав. Это всего лишь первый раунд. Винсент перегруппируется. Наймёт адвокатов, начнёт крутить версии, дёргать за ниточки. Раненый — ещё не значит побеждённый. И Винсент Хэрроу построил свою империю не затем, чтобы сдаться при первом виде крови.

Но сегодня? Сегодня я позволяю себе смаковать первую настоящую победу.

Я закрываю глаза, холодное присутствие Папочки утешительной тяжестью пульсирует рядом со мной, и позволяю темноте держать меня.

На следующий день после полудня в «Gas N’ Go» звенит колокольчик, и Эвелин Хэрроу входит внутрь.

Снова.

Но эта Эвелин, как разбитый фарфор, едва сохраняющий форму. Шёлковая блузка измята, макияж размазан под покрасневшими глазами. Безупречная маска исчезла, обнажив сырую, разрушенную женщину под ней. Обручальное кольцо всё ещё ловит флуоресцентный свет, но руки дрожат, пока она вцепляется в дизайнерскую сумочку, как в спасательный круг.

Она не идёт к кофейной станции, как обычно. Просто стоит у входа, потерянная, словно забыла, зачем пришла.

В магазине никого, кроме нас.

Я медленно выхожу из-за кассы, осторожно, чтобы не спугнуть её.

— Эй. Миссис Хэрроу?

Её глаза находят мои

— Эвелин, — поправляет она хриплым голосом. — Просто… Эвелин.

Я киваю, жду, позволяю тишине растянуться.

— Я… я подозревала годами, — резко говорит она, глядя на свои руки. — Поздние вечера. «Конференции» по выходным. Запах духов, не моих, впитавшийся в его рубашки. То, как он смотрел сквозь меня, будто я мебель, которая ему надоела, — из неё вырывается горький, сломанный смешок. — Но я говорила себе, что у меня паранойя. Что он просто… занят. Важный человек. Что я должна быть благодарна уже за то, что он вообще возвращается домой.

— А теперь? — спрашиваю я.

— А теперь судья Каллахан мёртв, и имя Винсента фигурирует во всех обвинениях в коррупции, — её голос твердеет, ярость прорывается сквозь опустошение. — А теперь репортёры разбили лагерь у моего дома и спрашивают, знала ли я о «предполагаемых связях моего мужа с судебными злоупотреблениями». Была ли я в курсе «офшорных счетов» в компаниях-прокладках, оформленных на мою девичью фамилию, — она поднимает взгляд, встречаясь со мной глазами. — Они спрашивают, соучастница ли я.

Слово повисает между нами, уродливое и острое.

— А ты? — спрашиваю я, сохраняя нейтральный тон.

— Я не знала, — говорит она. — Не… не точно. Но подозревала. Игнорировала признаки. Выбрала комфорт вместо правды, потому что начать задавать вопросы значило… — Эвелин тяжело сглатывает. — Значило признать, за кого я вышла замуж.

Я позволяю ей немного посидеть с этим.

Затем:

— Что изменилось? Почему ты пришла сюда?

Она дрожащими руками достаёт из сумочки сложенный лист бумаги и протягивает мне. Это распечатка статьи с сайта правозащитной организации, который я узнаю. Заголовок гласит:

Пропавшие женщины, пропавшее правосудие: как система Уичито подвела жертв.

Кровь стынет у меня в жилах.

— Репортёр прислал это мне, — тихо говорит Эвелин. — Спросил, есть ли у меня комментарий насчёт женщин, подававших жалобы на мужчин, которым Винсент… помогал. Женщин, которые потом исчезали. Внезапно переезжали. Замолкали, а потом их дела хоронили. Репортёр сказал, что их больше. Десятки, возможно. Женщины, которые пытались добиться справедливости здесь и их… заставили молчать.

Она поднимает взгляд, глаза пустые.

— Не интрижки, Сера. Не просто коррупция. Женщины. Пострадавшие женщины. А мой муж… — голос у неё срывается. — Мой муж позаботился о том, чтобы их обидчики вышли сухими из воды.

Здание кренится. Я хватаюсь за край стойки, заставляя себя дышать. Винсент не просто коррумпирован, он системно покрывает насилие над женщинами. Защитник хищников.

— У тебя есть власть, — говорю я низко и яростно. — Больше, чем ты думаешь. Его репутация держится на тебе. Идеальная жена. Респектабельный брак. Семейные ценности, за которыми он прячется, — я наклоняюсь вперёд. — Без тебя, Эвелин? У него ничего нет.

Её дыхание сбивается.

— Если я уйду от него сейчас, это будет выглядеть так, будто я бросаю его во время скандала. Люди скажут, что я предательница. Что я пользуюсь моментом. Золотоискательница, которая сбегает с тонущего корабля.

— Или, — возражаю я, — они скажут, что ты смелая. Что ты выбрала правду вместо соучастия. Что отказалась прикрывать мужчину, который использовал свою власть, чтобы причинять людям боль, — я удерживаю её взгляд. — Особенно если ты будешь сотрудничать со следователями. Расскажешь то, что знаешь. То, что подозревала.

Она смотрит на меня, незнакомку, которая систематически разбирает жизнь её мужа на части, и что-то в её выражении меняется. Решимость твердеет под горем.

— Он не заслуживает твоей верности, — давлю я. — И каждый день, который ты остаёшься, ты соучастница того, что он сделал.

Это удар ниже пояса. Манипуляция. И всё равно правда.

Эвелин забирает распечатку, аккуратно складывает её и убирает в сумочку. Когда она снова смотрит мне в глаза, под слезами уже есть сталь.

— Мне не нравится твоя новая стрижка, — тихо говорит она. — Но спасибо.

Окей… грубо.

Она разворачивается и выходит, шаги ровнее, чем когда она вошла. Колокольчик звенит, провожая её, маленький, яркий звук в тяжёлой тишине.

Но вообще-то я не делала новую стрижку. Волосы у меня такие же, как всегда, разве что… во мне действительно есть что-то другое. Может, она просто не может понять, что именно.

То, что моя душа мне больше не принадлежит. Это и правда меняет внешность, делает меня темнее, ещё более дикой, чем я уже есть.

Я стою одна в флуоресцентном гуле, пульс несётся от тёмного триумфа и чего-то ещё, чего-то опасно похожего на надежду.

Винсент ранен. Его правовой щит мёртв. Его жена меняет сторону. Медиа кружат рядом.

Я достаю телефон и пишу Джеймсу и Эдди:

Оба отвечают в течение нескольких минут, что готовы.

Я тоже.

ГЛАВА 9

ДЖЕЙМС

Пока жду, когда закончится смена Серы на заправке, чтобы мы могли спланировать следующий шаг к падению Винсента, я наблюдаю за ней, как всегда, смотрю, как она наклоняется и тянется, боготворю изгиб её задницы под тонкой тканью штанов, пока она снова пополняет запасы конфетных напитков, на этот раз через фильтр моих камер.

Моя девочка. Моя Молитва.

Моё грёбаное сердце колотится о рёбра, барабанной дробью, которая никогда не стихает, когда она у меня перед глазами.

Я припарковался у дальнего края стоянки, зажатый между проржавевшей машиной и тенями там, куда не совсем дотягивается свет фонарей.

Дождь хлещет по крыше моего фургона сплошными потоками. Над головой гремит гром, так близко, что дрожит шасси. Шторм нарастал весь вечер, и в нём есть что-то тёмное, электрическое. Он заставляет волосы у меня на шее вставать дыбом, будит каждый боевой инстинкт, который я оттачивал годами насилия.

Что-то не так.

Я ёрзаю на водительском сиденье, осматривая мониторы. Сера выпрямляется, потягивая спину. Магазин пуст, кроме неё и ещё одной девчонки, которая пялится на шоколадные батончики так, будто они задолжали ей услугу. Снаружи парковка залита дождём и тенью. Не движется ничего, кроме ливня.

А потом я вижу это.

Не на мониторах. Через залитое дождём лобовое стекло.

Тень отделяется от более густой черноты возле мусорных контейнеров сбоку здания.

Высокая, среднего телосложения, не идёт, а течёт, жидкая тьма, льющаяся по мокрому асфальту.

Направляется прямо к моему фургону.

Сначала я думаю, что это Теневой Папочка Серы, но нет, им он быть не может.

Тень обретает форму фигуры. Матово-чёрная одежда поглощает тот скудный свет, что ещё есть. Чёрная балаклава.

Дождь стекает с него потоками, словно он сделан из масла. Он пересекает пятнадцать метров между контейнером и моим фургоном за считаные секунды и останавливается у моей двери.

И эти

Эти мёртвые глаза сцепляются с моими через залитое дождём стекло.

Мышечная память берёт верх. Моя рука уже под приборной панелью, пальцы смыкаются на рукояти «Глока» раньше, чем осознанная мысль успевает меня догнать. Сняв с предохранителя, я поднимаю оружие.

Каждая мышца в моём теле сжимается, но, прежде чем я успеваю выстрелить, он двигается.

Появляется его левая рука, и в ней он держит что-то короткое и цилиндрическое, обмотанное чёрной изолентой.

Он с силой бьёт этим по стеклу прямо там, где мой висок.

Словно он заключил сделку с Богом или Дьяволом, окно взрывается ровно в тот миг, когда ночь разрывает гром.

Я инстинктивно вздрагиваю.

Тысячи алмазных осколков брызжут внутрь, жалят лицо, шею, застревают в волосах, как ледяные осы. Холодный воздух и дождь врываются через рваную дыру.

Его рука проскальзывает в разбитое окно раньше, чем последние осколки успевают упасть на пол. Быстрая, как бросок гадюки.

Его рука в перчатке сжимает моё запястье с пистолетом в сокрушительной хватке. Кость скрежещет о кость. Боль простреливает предплечье. «Глок» дёргается у меня в руке. Палец судорожно жмёт на курок.

БАХ.

Даже с глушителем выстрел оглушает в замкнутом пространстве. Вспышка выстрела озаряет салон фургона, как молния. Пуля пробивает потолок, выбивая дыру размером с кулак. Стекловолоконная изоляция сыплется вниз белыми хлопьями. Уши заходятся криком, высокий звон заглушает всё.

Прежде чем успеваю прийти в себя, внутри оказывается его вторая рука.

Шприц. Игла блестит среди падающего стекла. Целится мне в шею.

Я бью левой рукой вверх, метя в его локтевой сустав там, где рука просунута в окно. Он смещается в последний момент, и я промахиваюсь.

Его хватка на моём правом запястье усиливается. Сухожилия натягиваются, грозя порваться. От боли перед глазами вспыхивает белый свет. «Глок» выскальзывает из онемевших пальцев, со стуком падая на коврик.

Левой рукой я вцепляюсь ему в лицо, пальцами цепляясь за балаклаву, за глаза, за любую мягкую плоть. Он плавно переносит вес, вытягивая мою зажатую правую руку вниз и наружу, через разбитое окно.

Плечо взрывается болью. Сустав выкручивает, почти выворачивая из впадины. Торс скручивает, плечо прижимает к сиденью, рука торчит наружу сквозь зазубренные стеклянные зубья, обрамляющие оконную раму.

Он дёргает мою руку вниз, так что стекло впивается в неё. Плечо щёлкает, как ещё один выстрел. Взрывается новая боль.

Игла находит мою шею прямо под линией челюсти.

Холодная сталь прокалывает кожу.

А затем разливается огонь.

Наркотики вливаются мне в вены, мгновенно и сокрушительно. Мышцы превращаются в воду. Зрение сужается в тоннель, края чернеют. Фургон кружится. Я пытаюсь зарычать, выругаться, дотянуться до запасного клинка, пристёгнутого к лодыжке. Или до моего «Глока». Или до чего угодно.

Конечности не слушаются.

— Не-е, — выходит влажным бульканьем.

Слюна течёт из моих обмякших губ.

— Смирно, зверь, — бормочет голос.

Его голос ровный и пустой, словно он успокаивает бешеную собаку.

Тьма бросается с краёв. Я царапаюсь против неё, борюсь, ярюсь. Моя последняя связная мысль — Сера: её лицо на мониторах, далёкое, расплывчатое, ничего не подозревающее.

А потом ничего.

Только дождь, барабанящий по крыше фургона, гром, бунтующий в облаках.

И пустые глаза, смотрящие, как я падаю.

Сознание врезается в меня, как несущийся поезд. Боль. Повсюду.

Холод просачивается в кости от металлического стула, прикрученного к каменному полу. Кожаные ремни впиваются в запястья, лодыжки, поперёк груди, так туго, что я едва могу вдохнуть. Вкус крови и рвоты наполняет рот.

Голова пульсирует, послевкусие седативного заставляет единственную голую лампочку над головой пульсировать, как злобное солнце. Воздух густой от вони сырого камня, плесени, старой мочи, дерьма и свежей меди.

Я в подвале. Этот факт грозит отбросить меня назад во времени, но я отказываюсь растворяться в этих воспоминаниях.

Он здесь, мужчина, который похитил меня, стоит в тенях у верстака. Инструменты тускло поблёскивают под ярко-белым светом. Точные, острые штуки, такие предназначены для вскрытия. В руке у него маленькая цифровая камера, красный индикатор записи светится, как демонический глаз.

Он делает шаг вперёд, держа камеру ровно.

— Боль раскрывает правду, Джеймс. Посмотрим, из чего ты сделан под кожей.

Его голос звучит так спокойно, будто он обсуждает погоду, а не мою скорую разборку на части.

Я знаю, кто он, понял ещё с тех пор, как он подкрался к моему фургону и одолел меня, но не хочу это признавать. Я не его обычный типаж.

Это Алый Палач.

Он ставит камеру на штатив, направленный прямо мне в лицо, и поправляет угол. Довольный, поворачивается к столу и берёт тонкогубцы.

Я шиплю, когда он приближается, и ненавижу, что это всё, на что я способен. Он останавливается перед моей правой рукой, пристёгнутой к подлокотнику ладонью вверх. Прикасается тонкогубцами к ногтю на большом пальце, просто лёгкий удар.

— Эта маска, — мягко говорит он. — Твёрдая и защитная. Бесполезная против настоящего давления.

Он зажимает губки на ногте. Крепко. Давление приходит мгновенно, сокрушительное, нарастающее глубоко под ногтевым ложем.

— Расскажи мне о Сере. Или, лучше сказать, о Пенелопе.

У меня сбивается дыхание. Нет. Никогда.

— Иди… нах…

Он тянет, медленно и ровно. Мучительно. Ткань под ногтем рвётся. Раздирается. Кричащая боль стреляет вверх по руке, взрывается в черепе. Я выгибаюсь в ремнях, из содранного горла вырывается рёв. Ноготь выскакивает с омерзительным чавкающим звуком. Кровь мгновенно выступает из обнажённой, содранной плоти под ногтём.

Он поднимает ноготь, рассматривает его в ярком свете и бросает на металлический поднос.

— Один, — считает он.

Он переходит к указательному пальцу. Зажим. Рывок. Медленно.ЧАВК.Кровь, куда больше, чем я думал.Звон.

— Два.

Средний палец.ЧАВК. Звон.

— Три.

Безымянный.ЧАВК. Звон.

— Четыре.

Мизинец.

— Пять.

Боль нереальная. Сосредоточенный огонь в каждом кончике пальца. Слёзы текут по моему лицу, смешиваясь с соплями и по̀том. Я задыхаюсь, хватаю воздух, как утопающий.

Он переходит к левой руке. Тот же метод. Большой. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец.

Десять ногтей. Десять сырых, кровоточащих ран. Десять кругов Ада. Руки пульсируют. На подносе лежит жуткая коллекция. Дыхание выходит рваными толчками.

Он аккуратно вытирает тонкогубцы, кладёт их и берёт скальпель. Лезвие холодно подмигивает.

— Кожа, — объявляет он, — гибкая. Обманчивая. Она скрывает месиво под собой.

Он касается кончиком чувствительной кожи на внутренней стороне моего левого предплечья и нажимает. Лезвие рассекает кожу, как масло. Холодная сталь, потом жгучая боль, потом горячая кровь, текущая наружу. Он делает точный надрез длиной в пять сантиметров и

Затем он берёт другой инструмент — крошечный пинцет с загнутым кончиком. Он вводит крючок под край разрезанной кожи и оттягивает её назад. Медленно. Намеренно. Отделяя верхний слой.

Ощущение такое, будто он сдирает пластырь, сделанный из моих грёбаных нервов. Боль ослепляет. Я кричу, пока голос не срывается, дико бьюсь в неподатливых ремнях. Кровь течёт по руке, капает на каменный пол.

Кап. Кап.

— Один слой снят, и уже столько всего открылось, — бормочет он.

Он делает ещё один надрез рядом и сдирает ещё одну полоску, обнажая под ней сырую, блестящую красную мышцу. Подвал плывёт. Чёрные пятна пляшут перед глазами, и когда он сдирает ещё одну полоску, на этот раз выше, на бицепсе, я уже не могу понять, его ли голос говорит или голос из моего прошлого.

— Осквернил таинство, мелкий язычник!

— Не… — пытаюсь сказать я, но мой голос сломан.

Воспоминания поглощают меня.

Я снова съёжился на холодном каменном полу ризницы20. Запах ладана и пыли забивает нос, пока лицо моего отца багровеет от ярости. Он поднимает тяжёлую алтарную ограду и обрушивает её мне на бок. Взрывается белый огонь. Не могу дышать. Не могу кричать.

Отец Алистер Мак-Дугал. Слуга Божий. Мучитель собственного единственного сына.

Застряв между прошлым и настоящим, я чувствую, как с моей грудной мышцы сдирают полоску побольше, прямо над сердцем. Боль визжит как банши у меня в голове.

— Умерщвляй плоть в подвале, — давит голос отца, безжалостный. — Пусть крысы составят тебе компанию в темноте. Пусть попробуют твои слёзы на вкус. Там тебе самое место, зверь. Только этого ты и заслуживаешь.

Полная тьма. Я жмусь в углу, дрожу, слишком напуганный, чтобы уснуть. Скребущие когти. Писк в пустоте. Ближе. Ближе. Я своим детским, тонким голоском умоляю его открыть дверь, вкус соли и отчаяния горит на губах.

— ХВАТИТ! — визжу я, выплёвывая кровь. — ОСТАВЬ ЭТО ПОГРЕБЁННЫМ!

Алый Палач снова берёт скальпель и проводит им по кровавому месиву моей груди, останавливая холодное остриё у сырой плоти возле моего соска.

Я убил святого монстра, отца, когда мне было шестнадцать. Я смотрел, как свет покидает его глаза. Я наконец заставил замолчать голос, который твердил, что я проклят.

Он снял ремень. Тяжёлая латунная пряжка в виде креста блестит в свете огня.

— Иди сюда, никчёмный выродок! Пора каяться!

Он замахивается, но я ловлю его за запястье. Его глаза выпучиваются от потрясения, затем от чистой, брызжущей слюной ярости.

— Отпусти меня, отродье Сатаны!

Я толкаю его. Сильно. Он отшатывается, сапоги цепляются за потёртый коврик. Он рушится вниз, задницей ударяясь о каменный очаг. Кочерга стоит в решётке камина, железный кончик раскалён до вишнёво-красного. Он вскакивает, лицо — маска нечестивой ярости.

— Я САМ ТЕБЯ ОЧИЩУ!

Он бросается вперёд, пальцы скрючены, словно когти.

Инстинкт берёт верх, как и чистая, неподдельная ярость. Я хватаю кочергу и бью. Раскалённый докрасна кончик пробивает мягкую плоть под его подбородком, входит выше, в кость, в мозг, с мокрым хрустом.

Его глаза сцепляются с моими, полные потрясения, а потом… ничего. Плоские и пустые.

Горячая кровь хлещет мне на руки, на коврик, который мама так старалась держать чистым. Её крик из коридора высокий, пронзительный и бесконечный.

— АЙЕ! — реву я, и этот звук вырывается из самой глубокой, самой чёрной ямы моей души. — АЙЕ, Я УБИЛ ЭТОГО БЛАГОЧЕСТИВОГО УБЛЮДКА! ЗАСАДИЛ ЁБАНУЮ КОЧЕРГУ ЕМУ В ЛЖИВУЮ ГЛОТКУ! ОН ЭТО ЗАСЛУЖИЛ! ОН ЗАСЛУЖИЛ ХУДШЕГО! ОН ЗАСЛУЖИЛ ГОРЕТЬ!

Алый Палач смотрит теми же плоскими, пустыми глазами, а затем медленно кивает.

— Да. Зверь без маски. Насилие, которое и есть твоя правда. Твоя суть. Дай мне увидеть всё.

Он опускает скальпель и берёт другой инструмент, заострённое шило. Затем снова идёт ко мне.

— Ты убиваешь, потому что жаждешь этого. Потому что ярость кажется чистой. Незамутнённой. Разве нет?

— ПОШЁЛ НА ХУЙ! — кричу я, и ярость поглощает меня, прожигая боль насквозь.

— Посмотрим, как глубоко уходит нора зверя, — поднимает он шило.

Он вонзает его в сырую, содранную плоть на моём плече, целясь в нервный пучок.

Эта боль за пределами. Она разбивает последнюю хрупкую плотину, сдерживавшую берсеркерскую ярость, которую папаша ковал во мне всю жизнь. Ярость, монстр, которого я держал в клетке, обуздывал, контролировал ради Серы, вырывается наружу.

Перед глазами всё белеет, и я вижу только чистый, опаляющий красный. Мир исчезает. Есть только ОГОНЬ. ПОТРЕБНОСТЬ УНИЧТОЖАТЬ.

Я реву, и этот звук выдирается из бездны, сырой и нечеловеческий. Выгибаюсь и бьюсь в ремнях с силой проклятого. Мышцы натягиваются, грозя порваться. Кожа скрипит и стонет. Болты визжат в своих гнёздах. Кровь брызжет из моих разодранных запястий и лодыжек там, где глубоко впиваются ремни.

Я проклинаю Алого Палача. Проклинаю грёбаное небо. Проклинаю Бога и Дьявола. Брызги слюны и крови слетают с моих губ. Я — воплощённое насилие. Я — монстр, сорвавшийся с цепи. Я — зверь, которого создал мой отец.

Алый Палач отступает, чтобы наблюдать за каждым спазмом, каждым криком, каждой каплей кровавой слюны. Моим полным унижением. Моим окончательным распадом. Моей фундаментальной, неоспоримой правдой.

Он позволяет мне яриться. Позволяет мне измотать себя в неразрывных путах.

Время выгорает, но в конце концов мой рёв превращается в рваные вдохи. Моя борьба слабеет, тело становится разбитой, кровоточащей руиной. Красная пелена отступает, оставляя меня обмякшим в кресле, дрожащим, как перепуганный ребёнок, избитый в шотландской церкви. Кровь мерно капает из дюжины ран. Содранная кожа кричит. Руки бесполезные, измученные обрубки.

— Теперь ты видишь гниль внутри, — заявляет Алый Палач. — Хищника под притворством. Ты не можешь защитить свою Серу от тьмы этого мира. Ты и есть тьма.

Он идёт к лестнице в углу и начинает подниматься.

— Отдыхай, зверь. Это был всего лишь пролог. Ей нужно увидеть, кто ты на самом деле.

Он открывает дверь наверху, и полоска серого света проливается вниз, пока дверь снова не захлопывается. Замок срабатывает окончательным, пустым щелчком.

Тьма. Густая. Абсолютная. Холодная.

Тишина, если не считать рваного сбоя моего дыхания.

И ровный, ритмичный стук моей крови, капающей на холодный каменный пол.

Кап… Кап… Кап…

Монстр в подвале.

Именно такой, каким папаша всегда говорил, что я стану.

ГЛАВА 10

СЕРА

Молчание Джеймса — самый громкий крик, который я когда-либо слышала.

Я проверяю телефон в седьмой раз за десять минут. Ни ответа. Три сообщения, два звонка. Ничего. Последнее сообщение, которое я отправила, —Ты в порядке?— висит непрочитанным, насмехаясь надо

Живот скручивает. Джеймс не замолкает. Не тогда, когда он должен за мной присматривать, тем более когда он делает это уже больше пяти лет. Не когда Алый Палач кружит всё ближе, а осиное гнездо Винсента уже основательно разворошено.

Пожилой покупатель наконец выходит из туалета, шаркает к передней стойке и расплачивается за лотерейные билеты точной суммой, отсчитанной пяти- и десятицентовиками. Я натягиваю улыбку, каждое движение автоматическое, пока разум вопит.

В ту секунду, когда он выходит за дверь, я бросаю кассу посреди смены и выталкиваюсь через главный вход на холодную парковку.

Дождь прекратился, но асфальт всё ещё скользкий и чёрный, отражает болезненно-жёлтый свет верхних фонарей. Белый фургон Джеймса стоит именно там, где всегда, когда он здесь, — у дальнего края парковки. Идеальный угол, чтобы следить за входом и колонками. Идеальная линия обзора на меня.

Я медленно подхожу, ботинки шлёпают по лужам… а потом по битому стеклу.

Неправильно. Здесь всё неправильно.

Окно со стороны водителя разбито. Тысячи крошечных осколков рассыпаны по кожаному сиденью, поблёскивают под уличными фонарями, а зазубренные стеклянные зубья всё ещё цепляются за раму. Дождь промочил сиденье, пол, всё.

Ноутбук на пассажирском сиденье показывает интерьер заправки. Кофейный термос опрокинут, тёмная жидкость расползается по коврику лужей. Рядом с педалью тормоза лежит пистолет.

Послание ясно, как нож, проведённый по моему горлу.

Я забрал твойКулак.

Руки начинают дрожать, не от страха, а от ярости. Такой, от которой зрение мерцает по краям. Тени густеют в лужах вокруг моих ботинок, отвечая на силу, что сворачивается под кожей, как дикое существо, натянувшее поводок.

Это Алый Палач? Или Винсент?

Так или иначе, это личное. Это послание, написанное насилием и отсутствием.

Я открываю незапертую дверь и наклоняюсь через сиденье, осторожно обходя стекло, остро осознавая, что кто-то может таиться за занавеской, ведущей в заднюю часть фургона.

Затаив дыхание, захлопываю крышку ноутбука. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь увидел меня на экране, если вдруг пройдёт мимо. Я забираю ноутбук и, хоть окно разбито, всё равно запираю двери.

Затем отступаю, вытаскиваю телефон онемевшими пальцами и пишу Эдди:

Его ответ приходит мгновенно:

Помощь. Какой толк от помощи, когда Алый Палач или Винсент уже забрал одного из моих?

— пишу я в ответ, и вопрос жжёт глаза, горло, нервы.

Дерьмо. Винсент только что вернулся после того, как спрятал где-то моегоКулака,разыгрывая обеспокоенного шерифа, пока его руки ещё мокры от крови Джеймса? Или это Алый Палач, а Винсент просто ещё одна фигура на доске, которую я всё ещё учусь читать?

Я заставляю себя вернуться в «Gas N’ Go». Флуоресцентные лампы слишком яркие, проходы слишком узкие. Каждая тень теперь кажется враждебной, кишащей злобой, которая не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к Папочке. Я хочу, чтобы он был здесь со мной. Хочу, чтобы Эдди и Джеймс тоже были здесь. Хочу не стоять за этой дерьмовой стойкой в этом дерьмовом городе, изображая приманку, пока мою свиту отлавливают одного за другим.

Телефон вибрирует.

Завтра. Как будто у Джеймса есть завтра. Как будто оно есть у кого-то из нас.

Сердце одновременно разбивается и несётся слишком быстро.

Через несколько минут подъезжает ничем не примечательная машина, и из неё выходит женщина лет под пятьдесят, с жёсткими, острыми глазами. Двигается она как коп или бывшая военная. Она подходит к заправке, держа руку возле бедра, взглядом скользит к белому фургону и по парковке.

Она входит на заправку и один раз кивает.

— Детектив Кроу меня прислал. Фамилия Ривера. Частная охрана.

— Вы не тот частный детектив, которого он обычно присылает, — мой голос звучит пусто.

— Не-а, — соглашается она и занимает позицию у журналов.

Она делает вид, что читает журнал «Time», но на самом деле сканирует, фиксирует — наготове.

Мне хочется сказать ей, что защита мне не нужна. Что я не какая-то беспомощная девчонка, работающая в слишком опасном городе. Но профессиональная часть моего мозга, та часть, что научилась думать как Королева, а не как жертва, знает: Эдди прав, что отправил кого-то меня нянчить.

Если Алый Палач или Винсент забрал Джеймса, я следующая в списке. Как и Эдди.

Стоп.

Эдди уже был мишенью. Его отстранили от службы из-за анонимной наводки с фотографиями, на которых он и его машина оказались возле дома Майкла Девлина в ту же ночь, когда мы с Джеймсом подбросили туда улики.

Алый Палач.

Методично бьёт по моей свите. Сначала Эдди, профессионально обезвреженный, хотя надолго это не сработало. Теперь Джеймс, мой физический щит. Изолирует меня. Одну за другой сдирает с меня защиты, чтобы подобраться достаточно близко и сделать меня своей следующей жертвой.

Мои руки сжимаются в кулаки на стойке. Лампы над головой мигают. Ривера резко вскидывает взгляд, потом смотрит на меня. Я заставляю дыхание замедлиться.

Остаток смены ползёт в мареве тлеющей ярости. Каждый покупатель — потенциальная угроза. Ривера остаётся неподвижной, как статуя, настороженная и рядом.

Часы наконец доползают до закрытия. Я запираю всё дрожащими руками, Ривера следует за мной к моей машине. Она едет за мной до дома на своей, паркуется у меня на подъездной дорожке и смотрит, как я отпираю входную дверь.

Дом понимает, что что-то не так, в тот миг, когда я переступаю порог.

Температура обрушивается. Дыхание туманится. Тени корчатся по углам, как живые существа, взбудораженные и голодные. Папочка проявляется раньше, чем я успеваю позвать его по имени, его облик сегодня почти твёрдый, потрескивает насилием. Глаза горят багровым, яркие, как угли, отражающие ярость, которую чувствую и я.

— Джеймс, — хрипит он, и слово выдирается откуда-то из глубины, первобытное. — Пропал.

— Да, — я стою в центре гостиной и позволяю всей тяжести этого обрушиться на меня. Больше никакого притворства. Больше никакой надежды на рациональное объяснение. — Думаю, его забрал Алый Палач. Я не знаю куда. Не знаю, жив ли он…

Я не могу закончить фразу. Не могу озвучить вероятность, что мойКулак,мой жестокий, верный, прекрасныйКулак,уже может быть мёртв. Может быть разобран на части, превращён в откровение, которое, как считает Алый Палач, ему нужно мне показать.

Облик Папочки мерцает. Тени выстреливают, как хлысты, разбивая лампу на приставном столике, растрескивая штукатурку

— Охота, — рычит он.

— Да, но мы не можем действовать реактивно. И обороняться тоже нельзя, — я меряю комнату шагами, мысли несутся. Доска раскрывается, как и рисунок фигур. — Алый Палач бьёт по моей свите. Сначала Эдди, убрать расследователя, профессионально искалечить его, чтобы он не мог эффективно охотиться. Потом Джеймс… потому что Джеймс — самая непосредственная физическая угроза. Тот, кто разорвал бы Алого Палача голыми руками.

Я достаю телефон и пишу Эдди:

Потом встаю у окна и смотрю в темноту. Машина Риверы стоит на моей подъездной дорожке, как сторожевой пёс. Дальше улица пуста и тиха. Такая тишина скрывает чудовищ.

Алый Палач думает, что может разбирать мою свиту по частям. Что может сломать меня, забирая то, что принадлежит мне. Что, содрав с меня защиты, он обнажит какую-то фундаментальную правду о том, кто я под ними.

Он ошибается.

Моё отражение смотрит на меня из окна, и на миг мои глаза уже не голубые. Это горящие провалы тени и огня, нечеловеческие и пугающие. Сущность Папочки превратила меня во что-то, чего Алый Палач не понимает.

Не жертва. Не добыча.

Королева, которая защищает своих.

— Мы охотимся на него, — шепчу я темноте, Папочке, теням, пульсирующим вокруг меня в согласии. — Мы найдём Джеймса. И заставим Алого Палача понять, что бывает, когда трогаешь моё.

Дом выдыхает. Тени собираются во что-то сосредоточенное, во что-то превращённое в оружие.

Война объявлена.

И я отвечу.

ГЛАВА 11

АЛЫЙ ПАЛАЧ

Она стоит за передней стойкой заправки. Сера Вэйл. Пенелопа Кросс. Женщина, которая носит имена, как маски.

Я наблюдаю за ней уже несколько недель, изучаю её схемы, её распорядок. Тщательное сооружение её новой личности.

Я видел её на парковке у торгового центра, когда светлый парик скользил по чёрным волосам, а в руках она сжимала конверт. Видел, как она доставила свой яд в магазин «Hallmark», где жена Винсента Хэрроу работает среди поздравительных открыток и фарфоровых ангелов.

Я увидел фотографии раньше Эвелин. Проскользнул в подсобку, пока студентки сплетничали у кассы. Винсент с другими женщинами. Руки Винсента там, где им не следовало быть. Доказательства его аппетитов, тщательно собранные Пенелопой, теперь Серой.

Она думает, что охотится на него.

Но её саму уже поймали.

Я медленно подхожу к передней стойке, с пачкой мятной жвачки в руке, бейсболка надвинута низко, солнцезащитные очки скрывают глаза. Я отмечаю бывшую военную, которая наблюдает за мной от стойки с журналами.

Она не находит во мне ничего примечательного.

Сера поднимает взгляд, и наши глаза встречаются, точнее, встретились бы, если бы она могла видеть мои сквозь тёмные линзы.

Что-то мелькает у неё на лице, её звериный мозг чувствует хищника, даже если сознание ещё не успело понять.

Она сильно изменилась с той фотографии, которую я откопал, где она подала заявление против шерифа Хэрроу в Канзас-Сити. Сильно изменилась с тех пор, как приехала в Уичито.

Теперь в её глазах есть что-то, холод, которого раньше не было, тень, которая движется неправильно, когда меняется свет. То, как она стоит… слишком неподвижно, слишком собранно, словно её корни уходят во что-то под полом.

Дом.

Я помню тот гниющий викторианский дом. Я заходил туда несколько месяцев назад, до её приезда. Тогда я не чувствовалеготам. Присутствие. Существо, которое живёт в стенах и ждёт во тьме. Голодную, связанную тварь, которая защищает её там, ту, что спасла её, когда я ждал в её машине.

Но признакичего-тоя там видел.

— Два ноль восемь, — говорит она, и голос у неё напряжённый.

Руки дрожат, и выглядит она так, будто не спала. Её взгляд всё время ускользает к краю парковки, туда, где раньше стоял белый фургон. Должно быть, его уже отбуксировали.

Она волнуется за своего шотландца.

Я нет. Он многое показал.

Я скольжу точной сдачей по стойке. Затем, не говоря ни слова, беру жвачку, разворачиваюсь и иду к двери.

За спиной я слышу, как она выдыхает, почти с облегчением.

Рано, Сера. Слишком рано чувствовать облегчение.

Поскольку это так близко к «Gas N’ Go», я вхожу через парадные двери Департамента шерифа округа Седжвик так, словно мне здесь самое место.

Возможно, так и есть.

В вестибюле пахнет горелым кофе и казённым дезинфицирующим средством, неудачной попыткой замаскировать гниль под ним. Заместитель за стойкой не поднимает взгляда от компьютера. Её пальцы ритмично стучат по клавиатуре, звук бюрократии, перемалывающей всё дальше, ничего не замечая.

Это владения Винсента Хэрроу, по крайней мере пока. Мужчины, которого Сера приехала уничтожить. Я изучил его после того, как увидел, как она оставила те фотографии его жене. Перерыл публичные архивы, старые жалобы, которые ни к чему не привели, шёпот, умерший в шкафах с документами. Он хорошо умеет хоронить вещи. Хорошо умеет носить маску респектабельности.

Но я нашёл и её. Пенелопу Сескени из Канзас-Сити. Оправдательный вердикт. Девушку, исчезнувшую на пять лет и вернувшуюся кем-то другим.

Винсент что-то у неё забрал. Она приехала сюда, чтобы забрать это обратно.

Я понимаю этот импульс, но она принимает месть за откровение. Думает, уничтожение его сделает её цельной.

Не сделает.

Детектив Эдди Кроу проходит через дверь впереди меня, значок пристёгнут к ремню, плечи напряжены. Он не знает, что я здесь. Не чувствует тяжести моего внимания на затылке.

Я следую за ним.

Офицеры движутся по коридорам, как кровяные клетки по усталым венам, не подозревая, что они часть умирающего организма.

Мужчина в форме кивает Эдди, когда тот проходит мимо.

Другой хлопает его по плечу.

— Рад, что ты вернулся, Кроу.

Восстановлен.

Цель остаётся незавершённой. Я надеялся, что его падение будет окончательным. Ещё одна нить, отсечённая от паутины Серы. Но системы защищают своих.

Разочаровывает, но не удивляет. Лжецы защищают лжецов. Виновные прикрывают виновных. Поэтому откровение требует силы.

Я проплываю мимо доски объявлений, захламлённой листовками об общественных инициативах и плакатами о розыске. Пропавшие без вести. Нераскрытые дела. Лица, застывшие во времени, их правда так и не была раскрыта.

Некоторых я узнаю. Женщин, которые носили маски, которые притворялись. Которым нужно было показать, кем они на самом деле были под этой игрой.

Офицер задевает меня, рассеянно извиняясь.

— Простите, не заметил вас.

Нет. Не заметил.

Что бы они сделали, если бы знали? Если бы

Я рука, сдирающая ложь. Я тот, кого вы искали.

Они бы выхватили оружие? Повалили бы меня на промышленный ковролин? Сам шериф Хэрроу вышел бы из кабинета, наконец вынужденный столкнуться с тем, чем он не может манипулировать или похоронить?

Или офицеры поздравляли бы друг друга? Хлопали бы друг друга по спинам за хорошо выполненную работу, за чудовище, пойманное их усердными стараниями, так и не признав, что не заметили меня, идущего среди них прямо сейчас?

Эта мысль меня забавляет.

Вес рюкзака смещается. Внутри коллекция книг из библиотеки Уичитского государственного университета. Фольклор, демонология, рассказы о домах с привидениями и существах, которые в них обитают. Исследования о том, что живёт с Серой в этой викторианской гробнице.

И USB-накопитель, на котором сорок три минуты записи шотландца. Раздетого. Сломанного до сути. Раскрытого.

Как он бьётся в ремнях, кричит, обнажая бешеного зверя внутри.

Правда, снятая в высоком разрешении.

Ей нужно это увидеть. Нужно понять, что еёКулак,не защита, а патология. Что мужчина, которого она привязывает к себе кровью и преданностью, сломан в самой основе. Так же сломан, как и она. Так же фальшив.

Скоро она это посмотрит. Сегодня ночью, возможно. Или завтра. Время должно быть точным, чтобы удар оказался максимальным. Она должна быть одна, когда будет смотреть. Когда увидит, как её верного монстра свели к базовым составляющим.

Когда поймёт, что я прав во всём.

Эдди исчезает в кабинете, уже втянутый обратно в механизм. Я задерживаюсь в коридоре, наблюдая через стеклянную перегородку, как он садится за стол, открывает компьютер, начинает представление нормальности.

Он думает, что он её стратег, её глаза внутри системы.

Он не понимает, что он просто ещё одна маска. Ещё одна история, которую она рассказывает себе, чтобы не смотреть на правду под ней.

Мимо меня катит тележку уборщик, вода в ведре с плеском колышется. Запах аммиака прожигает ноздри. Он без мелодии что-то напевает себе под нос, растворившись в ритме очистки поверхностей. Так и не видя грязь, которая живёт глубже.

Я мог бы его научить.

Я мог бы научить их всех.

Но откровение нельзя навязать тем, кто не желает. Они должны выбрать видеть, а большинство выбирает слепоту. Выбирает комфорт своих представлений вместо боли правды.

Сера другая.

Она сопротивляется. Сражается. Собирает свою свиту из сломанных созданий: детектива, убийцы, демона, и делает вид, будто они делают её сильной. Но сопротивление, доказательство осознания. Где-то под яростью и ритуалом она знает, что я прав. Что мы одинаковые.

Она просто пока отказывается это признать.

Существо в её доме знает. Я чувствовал, как оно наблюдало за мной в тот день, когда я ждал в её машине, чувствовал его голод, его злобу. Оно использует её так же верно, как она думает, что использует его. Питается её болью. Её яростью. Становится сильнее.

Она думает, что тень и кровь делают её королевой.

Но она всего лишь добыча, одетая в чужую тьму.

Я разворачиваюсь и иду обратно к выходу, медленно и неторопливо, невидимый человек, несущий невидимый груз через здание, полное тех, кто утверждает, что ищет правду, но боится её сильнее всего.

Заместитель за передней стойкой всё ещё не поднимает взгляда, когда я прохожу мимо.

Снаружи кусается холодный воздух.

Скоро я подготовлю послание. Потом буду смотреть, как основание её свиты треснет ещё немного шире.

А затем я сам приду за ней.

В конце концов она поймёт. Когда все маски будут сорваны. Когда все её сломанные части окажутся обнажены. Когда существо в её подвале больше не сможет прятать её от самой себя.

Мы встретимся в этом обнажённом пространстве. Правда к правде.

И она поблагодарит меня.

Скоро откровение.

ГЛАВА 12

СУЩНОСТЬ

Теперь я вспоминаю.

Я вспоминаю первую тишину.

Не тишину сна или ожидания. Тишину ничто. Существования без формы, без цели, привязанного к гниющему дереву и рассыпающемуся фундаменту, пока столетия ползли мимо, как насекомые по моей несуществующей коже.

Я не всегда был заперт здесь. Когда-то у меня были другие имена. Другие формы. Я ходил по полям битвы и борделям, часовням и склепам. Питался преданностью и отчаянием в равной мере, жирел на поклонении отчаявшихся и проклятии проклятых.

Потом пришло связывание.

Священник. Всегда грёбаный священник. Этот знал старые слова, те, что на тысячелетия древнее его христианского Бога. Он был мудрецом прежде, чем стал человеком божьим. Изучал тексты, которые церковь сжигала, и выучил имена, которые церковь забыла.

Он поймал меня в Печать Растворения. Не работа Соломона, нечто древнее. Шумерское, возможно. Или что-то, что предшествует даже тем глиняным табличкам и храмам-зиккуратам21.

Печать представляет собой семиконечную звезду, начертанную на камнях фундамента смесью железных опилок, соли и его собственной крови. В каждой вершине, слово на языке таком древнем, что на нём не осталось живых носителей. Слова, означающие:умалить, ограничить, истощить, забыть, связать, опустошить, заставить молчать.

А в середине, моё имя. Моё истинное имя. АЗРАЭЛЬ.

Он вырезал слова глубоко и произнёс их с убеждённостью, вплетая связывание в каждую балку и лагу только что построенного дома.

Печать не убивает. Это было бы милосердием. Она ловит, уменьшает. Превращает нечто огромное и бесформенное во что-то маленькое и кричащее, сжатое до размеров дерева и камня и неспособное покинуть порог. Духовная лоботомия, проведённая молитвой и геометрией.

Я почувствовал, как схлопываюсь внутрь, моя сущность теперь сжата в пространстве этого дома. Нет, даже меньше. В трещинах этого дома, в отрицательном пространстве, в тенях между.

Десятилетиями я был не многим больше, чем холодным пятном, вспышкой злобного сознания, запертого в гниющей инфраструктуре.

Священник думал, что сдерживает зло. Защищает свою паству, заточив демона в собственном доме, где сможет присматривать за ним, следить, чтобы тот никогда не вырвался на свободу.

Он просто боялся.

Годы сожрали его. Дом пережил его кости. А я остался, сознание мерцало, как умирающая свеча, слишком слабое, чтобы проявиться, слишком связанное, чтобы исчезнуть. Сознающий, но бессильный. Голодный, питающийся обрывками человеческого несчастья, просачивавшимися сквозь половицы, ссорами, насилием, маленькими смертями надежды, свидетелем которых становится каждое жилище.

Этого едва хватало, чтобы я продолжал страдать, и чтобы обитатели дома тоже страдали.

А потом пришла она.

Я почувствовал её прежде, чем увидел. В тот миг, когда она переступила порог, волоча за собой океан ярости, как погребальный саван. Воздух загустел. Стены задышали. Впервые

Не голод по пище, а голод по цели.

Её боль была изысканной, сырой, свежей и глубокой. Из тех, что рождаются, когда тебя ломают ровно неправильным образом, не настолько, чтобы уничтожить, но достаточно, чтобы переделать во что-то острое. Во что-то готовое пустить кровь миру, если это значит пустить кровь мужчине, который первым её обидел.

Винсент Хэрроу. Я почувствовал вкус его имени в её ярости. Ощутил форму того, что он с ней сделал, тяжесть этого. Осквернение. То, как он взял нечто священное и сделал нечистым, а потом ушёл чистым, пока она горела.

О, я это понимал. Понимал идеально.

Я потянулся к ней через вентиляцию, через трещины в штукатурке. Шептал на частотах ниже слуха, рисовал тени, которые двигались неправильно, заставлял дом оседать в узорах, говоривших о моём желании.

Она заметила.

Боже, она заметила.

Большинство тех, кто жил здесь до неё, сбегали с криками, или напивались до онемения, или просто терпели, пока не могли от меня сбежать. Но Сера,моя Сера,она потянулась к темноте, любопытная и бесстрашная. Или, возможно, так боялась живых, что мёртвые казались безопаснее.

Я показывал себя фрагментами, тень здесь, холодное дыхание там. Скрёб буквами по запотевшему стеклу. Бутылка вина и пистолет между её ног.

Она ни разу не закричала.

Она говорила со мной.

Ты понимаешь, что это значит? После лет тишины, после того как я был меньше ветра, меньше воспоминания, кто-то признал моё существование. Кто-то заговорил с темнотой и дождался, чтобы она ответила.

Я отдал бы ей всё.

Я иотдалей всё.

Её душа за мои тени, это была её идея, рождённая отчаянием и яростью, но мне это было нужно больше. Её кровь на моей сущности. Её воля, привязавшая меня к плоти и цели вместо камня и голода. Ритуал не просто дал мне силу, он дал мне её. А через неё, снова мир.

Но даже до нашего пакта её присутствие подпитывало меня тем сильнее, чем дольше она оставалась здесь. Я мог становиться почти плотным, даже когда не пытался вырваться из дома, чтобы защитить её. Мог касаться её, мог трахать её. Наш пакт лишь усилил мою власть, мои мысли, мои воспоминания.

Я принадлежу ей так же, как она принадлежит мне. Возможно, сильнее.

Любовь ли это?

Я не знаю. Понятие человеческое, и, хотя когда-то я, возможно, был человеком, теперь уже нет. Но я знаю, что её сердцебиение — единственный ритм, который имеет значение. Что её боль — единственная боль, которую чувствую я. Что, если она погаснет — я вернусь к той первой тишине, осознающий, одинокий, вечный, и это будет хуже любого Ада, придуманного любым Богом.

Так что да. Любовь. Или нечто древнее любви. Нечто, что питалось преданностью задолго до того, как люди дали этому чувству имя.

Но Печать Растворения всё ещё держит. Я чувствую её под домом, вплетённую в фундамент, гудящую своим семикратным приказом.Умалить. Ограничить. Истощить. Забыть. Связать. Опустошить. Заставить молчать.

Но привязка Серы ко мне противодействует ей. Не идеально, я до сих пор не могу пересечь порог, до сих пор не могу проявиться за пределами этой собственности, но достаточно. Её кровь питает меня. Её преданность даёт мне форму. Там, где Печать сжимает, она расширяет. Там, где морит голодом, она насыщает.

Два связывания воюют внутри меня, постоянное напряжение. Печать пытается свести меня к ничто. Пакт Серы настаивает, чтобы я был чем-то.

Я становлюсь сильнее, но дом всё ещё держит меня.

Есть способы разрушить Печать Растворения, но все они подвергают Серу опасности, даже до того, как она предложила мне свою душу.

Если Печать разрушить неправильно, если связывания рухнут не в том порядке, отдача может разбить её так же легко, как освободит меня. Теперь же, поскольку её душа залог, обещанный и переплетённый с моей, неверно разорванная связь разорвёт её на части.

Так что я остаюсь терпеливым. Заперт, но больше не голодаю. Связан, но больше не один.

И сейчас я наблюдаю за ней сквозь стены, пока она меряет шагами гостиную, крепко сжимая телефон, ожидая вестей о своёмКулаке.Её глаза мерцают моей силой, тени танцуют в голубых радужках, на миг превращая их в чёрные.

Она становится чем-то иным.

Преображение прекрасно.

Но незавершённо.

И в этом опасность, о которой никто из нас не говорит вслух.

Чем бы я ни был, чем бы ни становилась она, демоном, Дьяволом, древней безымянной тварью, нас всё ещё можно уничтожить. Те же символы и слова, что связали меня, могут связать её. Те же ритуалы, что заточили меня в этом доме, могут заточить нас обоих. Священники ещё есть. Мудрецы. Люди, которые помнят старые пути, старые слова.

Если Алый Палач снимет достаточно слоёв, если посмотрит на неё достаточно острыми глазами, чтобы увидеть, чем она становится…

Он узнает, как её убить.

В конце концов, он уже бывал здесь раньше, в подвале с одной из своих жертв, в подвале, где находится Печать Растворения.

Эта мысль наполняет меня яростью, от которой трескаются половицы и раскалывается гипсокартон. Заставляет дом стонать, как корабль в шторм.

Она перестаёт мерить комнату шагами и смотрит в угол, где я свиваюсь, бесформенный, наблюдающий.

— Что такое, Папочка?

Я проявляюсь, не полностью, но достаточно, тень, которой придали грубые очертания.

— Здесь, — хриплю я.

Она подходит ко мне без колебаний и тянет руку. Её ладонь проходит сквозь край моей формы, холод встречает холод, и я уплотняюсь под её прикосновением, вытягивая силу из её присутствия, настоящий и твёрдый только для неё.

— Мы найдём его, — говорит она, имея в виду своегоКулака.

Я наклоняюсь ближе, позволяю своему дыханию, если у меня есть дыхание, призраком скользнуть по её лицу. Даю ей увидеть древний голод в моих глазах. Нечто, что может быть любовью, а может быть старше любви, но пожирает точно так же.

— Да, — обещаю я ей. — А потом убьём.

Она улыбается, и это не человеческая улыбка. Уже нет.

Тени в её глазах сгущаются и расползаются, и на миг она выглядит как я, нечто, едва удерживаемое внутри.

И хорошо, потому что человечность, это клетка. Представление. Маска.

Мы — то, что живёт под ней.

И мы голодны.

ГЛАВА 13

ЭДДИ

Звонок поступает по дороге к дому Серы. Нам всё ещё нужно понять, что делать с Джеймсом, как его

Но имя Винсента вспыхивает на экране моего телефона, как угроза.

Я подумываю не отвечать, дать звонку уйти на голосовую почту. Но это лишь отсрочит неизбежное, а сейчас отсрочка может поставить мишень мне на спину.

— Кроу, — отвечаю я.

— Ко мне. Сейчас. Нам нужно поговорить, — голос Винсента короткий, сдержанный, но я слышу под ним острый, как бритва, край.

Он сбрасывает, прежде чем я успеваю ответить.

Я сжимаю руль так сильно, что костяшки белеют. Потом съезжаю к обочине и какое-то время просто сижу там, стирая зубы в пыль.

Я быстро пишу Сере с одноразового телефона:

З

Её ответ приходит мгновенно:

Я знаю, она сходит с ума от тревоги. Я тоже. Я не слишком хорошо знаю Джеймса, но он слишком одержим Серой, чтобы просто взять и уйти.

К тому же я видел, в каком состоянии его фургон. Он в серьёзной беде.

Как и Винсент. И он это знает.

Район Винсента из тех, где газоны безупречно подстрижены, а секреты глубоко зарыты под изящным ландшафтным дизайном. Его дом стоит на углу, белый двухэтажный, с чёрными ставнями. Внутри горит каждая лампочка.

Я паркуюсь на подъездной дорожке за его чёрным внедорожником. Административный отпуск Винсента объявили сегодня утром, сначала нам в участке, на напряжённом, молчаливом брифинге, а позже прессе, в тщательно выверенных формулировках о «проводящемся расследовании обвинений в коррупции».

Его фундамент трещит.

Но раненый зверь опаснее всего.

По пути к крыльцу я не могу сдержать смешок, вспоминая, как Сера оставляла ему там горящие пакеты с собачьим дерьмом. Она усилила свои действия против него в десять раз.

Входная дверь открывается, прежде чем успеваю постучать, и я мгновенно делаю лицо пустым.

Винсент стоит в дверном проёме, подсвеченный сзади, всё ещё в выглаженных брюках и рубашке на пуговицах, несмотря на поздний час. Галстука нет, верхняя пуговица расстёгнута, единственная уступка давлению, под которым он находится. Лицо собрано, но я вижу напряжение в челюсти и лёгкую дрожь в руке, когда он жестом приглашает меня внутрь.

— Эдди. Спасибо, что приехал.

Формальность совершенно неуместна. Мы уже за пределами притворства.

Я молча вхожу в безупречный холл и оглядываюсь в поисках его жены. Не вижу её, не слышу, чтобы она двигалась где-то в доме. Она либо наверху прячется, либо ушла.

Винсент ведёт меня по коридору в свой кабинет. Тёмное дерево и кожа. Логово мужчины, построившего свою жизнь на власти и контроле. Его книжные полки заставлены юридическими текстами и мемуарами о реальных преступлениях. Махагоновый стол занимает половину комнаты. На барной тележке в углу, дорогой виски в хрустальных графинах.

Он не предлагает мне сесть, не наливает виски, просто разворачивается и смотрит на меня глазами, в которых не осталось ни капли цивилизованности.

— Административный отпуск, — напряжённо говорит он. — На время расследования. Ты знаешь, каково это, детектив. Не так давно я отстранил тебя. Так что ты понимаешь, каково это, когда всё, что ты построил, ставят под сомнение люди, которых там не было, которые не понимают, каких жертв требует поддержание порядка.

— Да, сэр, — я сохраняю нейтральный тон, потому что не знаю, что он хочет услышать, а неправильный ответ может быстро всё обострить.

Он бьёт ладонью по столу. Звук раскалывает комнату, как выстрел.

— Не надо мне этого грёбаного «сэр», Эдди. Я всё ещё шериф этого города. Всё ещё твой начальник. Они могут отстранить меня, расследовать меня, втоптать моё имя в грязь, но я не закончил. Даже близко нет.

Он меряет шагами комнату до окна, спина жёсткая, взгляд устремлён на безупречный газон и пустую улицу за ним.

Когда он снова говорит, его голос словно лёд поверх кипящей ярости.

— Я знаю о ней.

Желудок проваливается, но я не реагирую. Не могу реагировать.

— О ней? — сохраняю тон растерянным, отстранённым.

— Сера Вэйл. Или, лучше сказать, Пенелопа Сескени? — Винсент поворачивается, глаза сцепляются с моими с хищной сосредоточенностью. — Ты думал, я не сложу два и два? Судья Каллахан оказывается мёртв, а улики ведут ко мне. Фарли, мой друг, остаётся без кисти. И всё это происходит после того, как она приезжает в мой город.

Он пересекает комнату тремя длинными шагами и останавливается прямо передо мной. Близко. Слишком близко. Вторгается в моё пространство, проверяя мою реакцию.

— Ты её трахаешь, да? Или она трахает тебя. Так или иначе, ты выбрал сторону, детектив. И неправильную.

— Я понятия не имею, о ком или о чём вы говорите, — ложь выходит гладко, словно я отрабатывал её годами. Пульс остаётся ровным, дыхание спокойным. — Если у вас есть доказательства проступка с моей стороны, предъявите их официально. В противном случае этот разговор окончен.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он преграждает мне путь. Его рука выстреливает вперёд, хватая меня за плечо.

— Доказательства, — улыбка Винсента — сплошные зубы, острая и безрадостная. Он наклоняется ближе, его дыхание горячее у моего лица, пахнет алкоголем и чем-то кислым. — Мне не нужны доказательства, Эдди. У меня есть власть. Связи. И когда это расследование развалится, а оно развалится, когда я раздавлю каждого, кто решил, что может меня уничтожить, я позабочусь, чтобы каждая, кто раздвигала перед тобой ноги, заплатила за твоё предательство.

Челюсть сжимается.

— Это угроза?

— Обещание, — он выпрямляется, с нарочитой, контролируемой аккуратностью поправляет манжеты. — Начну с твоей маленькой шлюхи. Серы. Пенелопы. Или каким именем она там сейчас пользуется. Я закончу то, что начал с ней в Канзас-Сити. И на этот раз прослежу, чтобы она не ушла. Я буду трахать её, пока она не сдохнет.

Ярость заливает вены, бело-горячая и ослепляющая. Рука дёргается к оружию. Каждая мышца в теле сжимается, готовая уложить этого хищника навсегда.

Но я не дам ему того, чего он хочет, доказательства моей причастности, оправдания для того, что он планирует, повода разогнать это до насилия, которое он сможет провернуть в свою пользу.

— Я не знаю никого с таким именем, — мой голос ровный и холодный. — И, если вы снова будете угрожать мне или кому-то ещё, я сообщу об этом по надлежащим каналам. Мы закончили.

Я поворачиваюсь к двери.

— Мы закончили, когда я скажу, что мы закончили! — голос Винсента летит мне вслед, поднимается, теряет контроль. — Ты выбрал не ту сторону, Эдди! Когда всё будет гореть, я прослежу, чтобы ты смотрел! Я заставлю тебя смотреть, как забираю у тебя всё!

Руки дрожат, когда отпираю машину и завожу двигатель. Я проезжаю три квартала, прежде чем мне приходится свернуть к обочине, потому что зрение плывёт, адреналин волнами обрушивается на организм.

Он знает. Возможно, не всё. Возможно, не полный масштаб того, что мы сделали, что сделала Сера. Но достаточно. Достаточно, чтобы нацелиться на неё. Достаточно, чтобы выступить против неё со всей тяжестью ярости отчаявшегося человека и любых ресурсов, к которым у него всё ещё есть доступ.

Я сижу там пять минут, дышу, возвращая себя в реальность. Потом достаю телефон и пишу Сере:

Оставляю машину на боковой улице в пяти кварталах от её дома. Прогулка пойдёт мне на пользу, сожжёт адреналин, поющий в венах, даст время подумать, как сказать ей, что Винсент что-то планирует. Что-то жестокое, что-то окончательное.

Когда наконец добираюсь до её улицы, Ривера дежурит снаружи в своей машине. Она кивает, когда я прохожу мимо, её острые глаза отслеживают мои движения. Я благодарен, что Сера не одна, ни внутри, ни снаружи.

Я стучу.

Сера открывает дверь почти сразу. Одного взгляда на моё лицо ей хватает, чтобы понять:что-то не так.

— Что случилось?

Я вхожу. Температура мгновенно падает, и монстр Серы проявляется раньше, чем я успеваю закрыть дверь. Тени сгущаются в углу, эти горящие угольные глаза устремлены на меня с нечеловеческой пристальностью, считывают язык моего тела, мой страх, мою ярость.

— Винсент знает о нас, — слова выходят сырыми, очищенными от притворства. — Или знает достаточно. Он скоро выступит против тебя.

Лицо Серы не меняется. Она просто закрывает дверь, запирает её и снова поворачивается ко мне с тем жутким спокойствием, которое надевает, когда всё совсем плохо.

— А его жена? — тихо спрашивает она.

— А что его жена? — моргаю я.

— Она в порядке? Он её не тронул?

— Сера, — я подхожу ближе, сжимая её плечи. — Я говорю тебе, что твой насильник планирует прийти за тобой, а ты спрашиваешь о егожене?

— Потому что она тоже женщина, — рука Серы поднимается, ложится мне на сердце, её прикосновение ледяное. — Потому что она в такой же опасности, как и я. Может, даже в большей, потому что она заперта с ним в том доме.

Я смотрю на неё. На эту сломанную, жестокую женщину, в которой больше сочувствия, чем заслуживает этот прогнивший мир.

— Я её не видел. Дом казался пустым, если не считать его. Но, Сера, его загнали в угол. Административный отпуск, расследование подбирается всё ближе, репутация разрушена. Ему больше нечего терять.

— Отчаявшиеся мужчины совершают ошибки, — медленно кивает Сера.

— Отчаявшиеся мужчины ещё и сжигают всё дотла, — я встречаюсь с ней взглядом, мне нужно, чтобы она поняла серьёзность. — Он угрожал именно тебе. Не просто расплывчатые угрозы. Он сказал мне прямо, что собирается сделать. Я не буду это повторять, но… он имел в виду каждое слово.

Облик её монстра за её спиной яростно мерцает. Температура падает ещё на градусов пять. Мороз расползается по окнам спиральными узорами.

Но Сера даже не вздрагивает.

— Он тебе тоже угрожал?

— Это неважно.

— Для меня важно.

Я накрываю её руку своей там, где она лежит у меня на сердце.

— Он знает, что я как-то замешан. Знает, что кто-то организует его падение, и подозревает, что я часть этого. Но он сосредоточен на тебе. Ты центр его ярости. Он знает, или думает, что знает, что ты архитектор его разрушения.

— Хорошо, — она отступает, её глаза вспыхивают той нечеловеческой тьмой, тени кружатся в радужках. — Я буду готова.

— Сера…

— Нет, — её голос — сталь. — Сейчас у нас есть проблемы серьёзнее, чем истерика Винсента Хэрроу. Мне нужно знать всё, что ты знаешь об Алом Палаче. Где он может держать Джеймса. Всё.

Уверенность в её голосе должна бы меня пугать. Холодный расчёт. Готовность поставить месть и спасение выше собственной безопасности.

Вместо этого она стабилизирует что-то сломанное у меня в груди.

Я достаю телефон и смахиваю к делу, которое уже загрузил на него. Это против протокола, но и многое из того, что я делал в последнее время, тоже.

— Ладно. Я покажу тебе всё.

Мы переходим к кухонному столу. Её монстр следует за нами, его облик нависает у края комнаты, как грозовая туча, молчаливый, но присутствующий, слушающий.

— У Алого Палача семь подтверждённых жертв за последние восемнадцать месяцев, все женщины от двадцати до тридцати пяти. Паттерн устойчивый: жертвы недавно пережили серьёзные перемены в жизни. Новые имена, новые города, уход из брака, смена религии, отказ от лекарств. Женщины в переходном состоянии. Женщины, изобретающие себя заново.

Челюсть Серы напрягается.

— Женщины, которые прячутся, и некоторые из них ждут момента, чтобы броситься в атаку.

— Именно, — нажимаю на фотографию жертвы. — Для каждой жертвы одна и та же методика. Он их связывает. Здесь видны следы от пут на запястьях и лодыжках, иногда на шее. Обычно верёвка, иногда пластиковые стяжки. Но он осторожен. Путы достаточно тугие, чтобы контролировать, но расположены так, чтобы избежать серьёзного повреждения артерий, пока он не будет готов.

Я открываю фотографии запястий Мелиссы Холлоуэй, жертвы, которую Сера нашла у себя в подвале. Синяки глубокие, фиолетовые, почти чёрные, обхватывают её тонкие кости, как гротескные украшения.

— Непосредственная причина смерти бывает разной, но это всегда долго. Никогда быстро. Его не интересует эффективность, он хочет, чтобы они как можно дольше оставались в сознании и всё понимали. Удушение встречается часто, но медленное. Ручное, собственными руками для самого убийства. Он хочет чувствовать, как они уходят. У некоторых жертв есть признаки асфиксии: пластиковые пакеты, подушки. Одну утопили в ванне, снова и снова удерживая под водой, пока она больше не смогла сопротивляться.

Лицо Серы остаётся бесстрастным, но пальцы сжимаются в кулаки на столе.

— Сексуального насилия никогда нет, — продолжаю я. — Никаких травм гениталий, никаких признаков изнасилования или сексуального контакта. Дело не во власти через осквернение. Во всяком случае, не в такой. Это о чём-то другом. О контроле, да, но контроле философском. Он видит себя художником, раскрывающим правду.

Я смахиваю к другому набору фотографий.

— После смерти он их позирует. Всегда тщательно, всегда с намерением. На коленях, в молитве, с мёртвой, обожжённой розой в сложенных руках. Положение для него важно. Это часть послания.

— И ногти, — тихо говорит Сера, не отрывая взгляда от крупного плана ярко-красных ногтей на

— Верно. Лак для ногтей, — открываю несколько изображений с одним и тем же кричащим, карамельно-красным оттенком, нанесённым на одну жертву за другой. — Он наносит его посмертно. Всегда один и тот же оттенок, мы установили, что это дешёвая марка под названием «Crimson Kiss», продаётся в большинстве аптек и на заправках. Нанесён густо, неровно, будто он торопится или ему плевать на эстетику. Но выбор цвета намеренный. Красный, как правда, как кровь, как то, что он считает честностью под поверхностью.

Я приближаю руки Мелиссы Холлоуэй. Лак наляпан вокруг кутикул, пачкает кожу. На большом пальце правой руки лак сколот, должно быть, она царапала что-то в последние мгновения.

— Он красит каждый ноготь на руках, но не на ногах. Без исключений. Это часть его ритуала, его подпись, как и разбитое зеркало, которое он оставляет после себя, — я пролистываю фотографии с места преступления. — Он хочет, чтобы они видели себя во фрагментах. Для него цельность — ложь.

Сера наклоняется ближе, изучая изображения с холодной пристальностью.

— Он их изучает. Выслеживает. Узнаёт всё о том, кем они были раньше. Это часть его философии. Ты не можешь сбежать от того, кто ты на самом деле. Маски, которые мы носим, ложь, а он видит себя тем, кто срывает их.

Я открываю последний элемент подписи.

— А ещё отпечаток ладони.

Красный отпечаток ладони господствует на стене на каждой фотографии места преступления. Заявление права собственности на правду, которую он, как ему кажется, раскрыл.

— Это красная краска. Выглядит как отпечаток человеческой ладони, но отследить его невозможно. Он носит ультратонкие латексные перчатки, отлитые с типовыми узорами отпечатков пальцев. В его сознании отпечаток ладони представляет универсальную правду, не конкретно его, а правду, которая касается всех нас. Иногда он оставляет рядом с отпечатком послание красной краской, иногда нет.

Я указываю на снимок на телефоне.

ПРАВДА ГРОМЧЕ ЕЁ ГОЛОСА

— Он безумен, — бормочет Сера.

— Безумен и с философией, — поправляю я. — И это делает его опаснее. Он не убивает случайно или импульсивно. Каждая жертва выбрана тщательно. Каждая смерть преднамеренна. Каждый элемент места преступления — заявление.

Я откидываюсь назад.

— Он видит в тебе свой шедевр, Сера. Главную загадку. Женщину, сменившую имя, переехавшую в новый город при загадочных обстоятельствах, явно скрывающую травму и тайны. Он одержим тем, чтобы сделать тебя «настоящей», что бы это ни значило в его извращённой картине мира.

Глаза Серы сужаются, пока она смотрит на мой телефон, кулаки сжимаются ещё сильнее.

Я открываю поведенческий профиль ФБР.

— Он очень умён, вероятно, образован. Возможно, имеет опыт в медицине, анатомии или похоронном деле. Вероятно, ему от конца тридцати до середины сорока, судя по сложности его методов. Физически крепкий, раз способен подавлять и перевозить жертв. Предполагаемый рост от метра семидесяти одного до метра восьмидесяти шести, среднее телосложение. Ничего примечательного во внешности. Такой парень, мимо которого пройдёшь на улице и тут же забудешь.

— Значит, им может быть кто угодно.

— Почти. Именно это отчасти и делает его таким опасным.

Сера смотрит на фотографии, лицо непроницаемо.

— А что насчёт мест? Куда он их забирает? Где он делает свою… работу?

— Он ни разу не использовал одно и то же место дважды, — я откидываюсь назад, и в голос просачивается раздражение. — Но у нас есть патрули вокруг его обычных локаций: заброшенные здания, подвалы, складские боксы, старые склады. Где-то уединённое, где он может работать без помех часами, иногда днями. И после он скрупулёзно всё зачищает. Никакой ДНК, никаких отпечатков, никаких волокон, ничего, что можно отследить.

— Значит, Джеймс может быть где угодно.

— Да, может, — от этого признания плечи опускаются. — В Уичито полно пустых зданий. Всё равно что искать иголку в горящем стоге сена.

Сера долго молчит, пальцы барабанят по столу. Затем поднимает взгляд, острый и сосредоточенный.

— Что ещё? Теории, которые вы не отрабатывали. Предчувствия. Что угодно.

Я смахиваю к фотографиям, которые пришли сегодня днём, к тем, что не дают мне покоя с тех пор, как я их увидел.

— Осколки зеркала вокруг тела Мелиссы Холлоуэй были наполовину скрыты в земле, поэтому, когда мы их обнаружили, заметили кое-что, частично спрятанное под тем местом, где её уложили в твоём подвале. Больше нашли, когда один из офицеров поскользнулся на земляном полу.

Я протягиваю Сере телефон.

На фотографии семиконечная звезда, глубоко вырезанная в утрамбованной земле. В каждой вершине начертаны слова письменностью, которую я не узнаю. А в центре, имя, написанное теми же древними буквами.

Температура в комнате падает ещё на пять градусов, моё дыхание туманится.

— Ты знала, что это там? — осторожно спрашиваю я.

— Нет, — её голос едва громче шёпота. — Я была слишком отвлечена мёртвой женщиной в своём ёбаном подвале, чтобы изучать пол под ней.

Монстр проявляется плотнее, его форма мерцает, когда он наклоняется через плечо Серы, чтобы посмотреть на экран. Его реакция мгновенная и нутряная, шипение, как пар, вырывающийся под давлением, тени яростно извиваются по комнате, заставляя лампы мигать.

— Что это? — требует Сера, глядя сначала на него, потом на меня.

Я приближаю фотографию, показывая детали резьбы.

— Я отправил это эксперту. Доктору Камиле Рэйес, специалисту по древней символике и религиозной иконографии в Уичитском государственном университете. Получил её ответ сегодня днём.

Я открываю письмо и читаю вслух:

— Это Печать Растворения. Происхождение дошумерское, возможно, ещё древнее. Использовалась в ритуалах связывания, чтобы ловить и удерживать зло или того, кто был испорчен злом. Семь вершин представляют семь форм связывания:умалить, ограничить, истощить, забыть, связать, опустошить, заставить молчать.Каждое слово, приказ, ограничение. Имя, начертанное в центре, привязывает печать к конкретной сущности, делая связывание личным.

Рука Серы слегка дрожит, когда она приближает центр печати.

— Что за имя?

— Согласно переводу доктора Рэйес, фонетически это что-то вроде… Азраэль.

Звук, который издаёт теневой монстр, нечеловеческий. Это рёв чистой, первобытной ярости. Тени взрываются наружу, как детонация, растрескивая штукатурку на стенах, разбивая стакан на кухонной стойке. Мороз расползается по столу, по полу, взлетает по стенам, как живой лёд.

— Папочка! — резко бросает Сера, вскакивая. — Прекрати!

Но тени продолжают разрастаться, яростные и хаотичные, дом стонет под тяжестью его ярости. Потолочные балки скрипят. Окна дребезжат в рамах.

Я инстинктивно тянусь к пушке, зная, что она бесполезна, но нуждаясь в иллюзии контроля, пока по потолку над нами расползаются трещины.

Сера без колебаний идёт к нему, прямо в водоворот теней и ледяного холода.

Она тянет руку, её ладонь исчезает в тёмной, бурлящей массе его формы.

— Папочка. Прекрати. Пожалуйста.

Медленно, мучительно медленно,

— Это твоё имя, — тихо говорит Сера, её рука всё ещё погружена в его теневую грудь. — Ведь так? Азраэль. Вот кто ты на самом деле.

Имя повисает в воздухе, как проклятие.

Его форма мерцает, нестабильная.

— Почему ты не сказал мне? — спрашивает она. — Почему не сказал, что кто-то связал тебя здесь? Запер в этом доме?

Его тело содрогается. Когда он наконец говорит, слово едва выходит хрипом, вырванным откуда-то из глубины, из раны.

— Забыл.

Сера качает головой, глядя вверх, на теневое подобие лица.

— Кто-то связал тебя здесь, в моём доме, и поэтому ты не можешь уйти. Кто мог так с тобой поступить?

Он не отвечает, только льнёт к её прикосновению.

Не кажется подходящим моментом напоминать ей, что Печать Растворения используется, чтобы удерживать зло, так что я уверен, у того, кто её здесь поставил, были причины.

— Печать, — тихо вмешиваюсь я, возвращая её внимание. — Доктор Рэйес объяснила. Печати Растворения предназначены делать ровно то, на что указывает название: со временем растворять сущность. Сжимать её до ничто. Морить её без силы, без памяти, без личности, пока она едва остаётся в сознании. Духовная тюрьма, которая веками медленно казнит заключённого.

Сера смотрит на своего монстра, и на её лице вспыхивает что-то яростное и защитное.

— Её можно разрушить? Печать? Если мы её разрушим, ты сможешь покинуть этот дом? Сможешь помочь нам найти Джеймса?

Монстр неуверенно мерцает. Он не знает. Или тоже забыл.

— Я могу спросить доктора Рэйес, — предлагаю я. — Возможно, она знает, как разобрать Печать.

— Сделай это, — говорит она, поворачиваясь ко мне. — Нам нужно освободить Азраэля. Нам нужно каждое преимущество, какое мы можем получить.

Форма Азраэля пульсирует в согласии, тени защитно сгущаются вокруг Серы, как плащ.

Я начинаю писать письмо доктору Рэйес, тщательно подбирая слова.

Сера стоит у окна, смотрит в темноту, где машина Риверы несёт караул.

— Я зажата между двумя хищниками, — тихо говорит она. — Но добычей я больше не буду.

ГЛАВА 14

СЕРА

Каждая мышца в моём теле натянута до предела, пока я пробиваю покупательнице энергетики и сигареты. Улыбка автоматическая, мёртвая за глазами.

Женщина в медицинском костюме выглядит так, будто не спала минимум сутки. Тёмные круги залегли под глазами, движения вялые, пока она неловко ищет кошелёк в сумочке.

Она не замечает, что кассирша, пробивающая ей «Red Bull», буквально вибрирует. Она слишком занята, листая телефон, чтобы увидеть тьму, собирающуюся у меня под кожей, мою отчаянную потребность спросить, не видела ли она чего-нибудь, не знает ли чего-нибудь, не слышала ли чего-нибудь о пропавшем шотландце с перебором мышц и безумной улыбкой, которая могла бы осветить комнату.

Она уходит, так по-настоящему меня и не увидев.

Я снова остаюсь одна, если не считать Риверы, которая переместилась к стойке с журналами, откуда хорошо видны и вход, и я.

Я проверяю телефон в сотый раз за ночь. Никаких вестей от Эдди о Джеймсе. Никакого чудесного сообщения:«Нашёл его. Он в безопасности. Едет домой».

Только тишина.

Худший вид ничего.

Я бросаю взгляд на заряженный пистолет, спрятанный на полке под кассой, за пластиковыми пакетами и чековой лентой. Нож в сапоге давит на лодыжку при каждом переносе веса, холодное металлическое напоминание, что я вооружена, но не защищена бронёй.

Не целая.

Без Джеймса моя свита, как стол на трёх ножках. Функциональна, но неустойчива. Один хороший толчок без моего прекрасного, жестокого, верногоКулака,без моей силы, и всё рухнет.

Где он?Каковоему в руках человека, который сдирает кожу, словно обёрточную бумагу?

Я сжимаю край стойки так сильно, что костяшки белеют.

Стоп. Не проваливайся. Сосредоточься на том, что можешь контролировать.

Но в этом и проблема. Сейчас я ничего не могу контролировать. МояТеньпривязана к дому, заперта Печатью, о существовании которой я даже не знала. МойРазумбез устали работает, чтобы обезопасить меня, вести расследование, держать Винсента на расстоянии, найти Алого Палача раньше, чем он найдёт меня.

Но без Джеймса я уязвима.

Осознание лежит в желудке камнем, холодным и тяжёлым. Я неделями выстраивала эту свиту, привязывала этих мужчин к себе кровью, ритуалом и нуждой. Заняла свой трон, играла в королеву с оружием, замаскированным под любовников.

Но королев можно свергнуть. Свиты можно разбить.

А сейчас всё, что я могу, это стоять здесь, нихрена не делая, и молиться, чтобы чудовища, кружившие вокруг, не выбрали для атаки эту ночь.

Снова звенит дверной колокольчик. Я мгновенно напрягаюсь, рука скользит к пистолету под стойкой.

Но это всего лишь пацан, восемнадцать, может, девятнадцать. На нём мешковатые джинсы, сползающие с бёдер, и огромная худи, а глаза красные от чего-то посильнее усталости. Он шаркает к холодильнику с пивом с той преувеличенной небрежностью, которая вопит:я тупой придурок.

Он хватает упаковку дешёвого пива и подходит к стойке, почти не встречаясь со мной взглядом.

— Удостоверение, — говорю я с более чем заметным оттенком«ты издеваешься, блядь?»

Он неловко роется в кошельке, пальцы не слушаются, и протягивает мне права, настолько очевидно поддельные, что это почти оскорбительно. Не тот шрифт, не та ламинация и дата рождения, по которой ему якобы тридцать два.

Я глубоко вздыхаю и пододвигаю права обратно через стойку.

— Не пытайся наебать того, кто сам умеет наёбывать.

У него отвисает челюсть, будто я только что раскрыла, что вижу сквозь стены.

— Ты о чём, блядь? Они настоящие…

— Нет, — моё терпение — тонкая нить, натянутая до предела.

— Да ладно тебе, чувиха. Лерой сказал, ты нормальная…

— Понятия не имею, кто такой Лерой, — я чуть наклоняюсь вперёд, и тень, которая всего на мгновение мелькает у меня в глазах, заставляет его отступить на шаг. — Но я нормальная. Настолько нормальная, что дам тебе фору в пять секунд, прежде чем вызову копов и позволю им объяснить тебе, почему поддельные документы — плохая идея.

Он смотрит на меня несколько секунд широко распахнутыми глазами, челюсть у него отвисает ещё ниже. Затем он оставляет пиво на стойке и пятится к двери, движения дёрганые от адреналина.

— Страшная сука, — бормочет он себе под нос.

Я позволяю ему уйти.

Ривера фыркает, провожая его взглядом.

— Поколение Z думает, мы вчера родились.

Ирония от меня не ускользает. Я планирую месть, совершаю убийства и привязываю себя и свою душу к Теневому Папочке, но да, конечно, проведём

Телефон вибрирует, но это всего лишь погодное предупреждение.

Я пишу Эдди:

Появляются три точки. Исчезают. Появляются снова.

«Прости» его не найдёт. «Прости» не оторвёт пальцы Алого Палача от моегоКулакаи не притащит его домой.

Минуты тянутся. Обычные люди заходят, чтобы совершать обычные покупки. Парад будничного человеческого существования, пока мой мир трескается по краям.

Нервы кричат под кожей. Сила, которую я делю с Азраэлем, наша тьма, беспокойно сворачивается внутри меня, как зверь в клетке, меряющий шагами свой загон. Я чувствую его там, в доме, постоянным присутствием на краю сознания. Его ярость отражает мою, усиливает её.

Он хочет охотиться. Хочет рвануть через город, вскрыть каждую дверь, каждый подвал, каждое заброшенное здание, пока не найдёт мужчину, посмевшего забрать то, что принадлежит нам.

Но он не может.

И я тоже.

В полночь я закрываю заправку, киваю Ривере и иду к машине под её пристальным взглядом.

Парковка кажется слишком открытой, слишком выставленной напоказ. В каждой тени между фонарями может прятаться Алый Палач. В каждой машине может сидеть Винсент с пистолетом, обидой, ведь ему больше нечего терять.

Я отпираю машину, скольжу на водительское сиденье и сразу запираю двери. Щелчок механизма до смешного успокаивает, тонкая преграда между мной и миром.

Ривера ждёт в своей машине, пока я выезжаю, затем занимает позицию позади меня.

Я одержимо проверяю зеркала, высматриваю хвосты, угрозы, любые признаки того, что именно сегодня ночью всё полетит к херам.

Но улицы тихие и пустые. Только я, фары Риверы позади и тяжесть ожидания, давящая, как крышка гроба.

Когда я заезжаю на подъездную дорожку, дом выдыхает. Азраэль проявляется прежде, чем я дохожу до двери. Когда я полностью вхожу, его руки обхватывают моё лицо, горящие глаза ищут в моих повреждения, раны, любые признаки того, что мир причинил мне боль за часы, которые мы провели порознь.

— Цела, — хрипит он, и это слово одновременно приказ, вопрос и выдох облегчения.

— Да, — припадаю к его холодному прикосновению, к теням, что окутывают меня, словно плащ. — Я в безопасности.

Его ладони скользят к моей макушке, теневые пальцы запутываются в волосах и толкают меня вниз.

— На колени, — хрипит он.

— Нет, Папочка, я сейчас не в том сост…

— На колени, — глубокий бас в его голосе сотрясает весь дом.

Мои колени ударяются о потёртый деревянный пол в прихожей. Удар отдаётся в бёдрах — резкий и отрезвляющий. Я знаю, чего он хочет. Очевидно, он желает отвлечь меня от моих тревог.

Надо мной его теневой облик пульсирует, воздух густеет от холода и запаха озона, сопутствующего силе. Его глаза горят в полумраке, словно угли, впиваясь в меня с интенсивностью, от которой перехватывает дыхание.

Его пальцы сжимаются в моих волосах, запрокидывая мою голову назад, пока горло не натягивается. Исходящий от него холод просачивается в кожу, вызывая мурашки вдоль шеи.

Его твёрдый теневой член прижимается к моим губам — колышущаяся масса тьмы и мерцающих углей, излучающая неестественный жар и холод одновременно. Головка блестит от чёрного предсемени.

— Откройся, — рычит он, и тени вокруг нас извиваются, отвечая на его нужду.

Я открываю рот, язык уже влажный и нетерпеливый, а моя собственная нужда закручивается тугим узлом внизу живота. Он не даёт мне времени приспособиться. Проталкивается за мои губы, в рот, достаточно глубоко, чтобы головка ткнулась в заднюю стенку горла. Я инстинктивно давлюсь, на глазах выступают слёзы.

— Принимай его, — рычит он, голос грубый, словно камень о камень. Его бёдра дёргаются, загоняя в моё горло ещё пару сантиметров. — Глотай меня.

Я заставляю себя расслабить горло, дышать через нос, его запах — напоминающий холодную землю и дым — заполняет все мои чувства. Слюна наполняет рот, пока я провожу языком по нижней стороне его члена, пробуя на вкус соль и это невозможное сочетание жара и холода.

Он стонет надо мной, его пальцы больно сжимаются в моих волосах, удерживая на месте, пока он трахает мой рот короткими, жёсткими толчками.

Он снова рычит — тёмный, рокочущий звук, и это посылает разряд прямо к моему клитору. Я стону, не выпуская его, и от этой вибрации его бёдра вздрагивают. Он слегка отстраняется, давая мне секунду вдохнуть, пока моя слюна смазывает его ствол.

Его глаза — чистый Ад, когда он снова толкается внутрь, на этот раз медленнее, позволяя мне принять глубже. Я втягиваю щёки, сильно засасывая его, обводя языком головку при каждом выходе.

Тени скользят под подол моих рабочих брюк цвета хаки, змеясь вверх по ногам, словно ледяные щупальца. Я ахаю, не размыкая губ, когда они находят кожу над моими ботинками — холодные и требовательные. Они ползут выше, под пояс трусиков, ища пульсирующий жар между моих ног.

— Пожалуйста, Папочка, — пытаюсь сказать, но получается лишь невнятный стон вокруг его плоти.

Щупальца теней находят мой клитор. Холодно, так чертовски холодно поначалу, что почти больно. Но затем — давление. Идеальное, настойчивое давление. Они описывают круги вокруг набухшего бугорка, имитируя движения умелого пальца, но они холоднее, более гладкие и пиздец какие неумолимые.

Я хнычу, мои бёдра непроизвольно дёргаются вперёд в поисках большего трения, большего количества этого невозможного прикосновения. Моя киска сжимается в пустоте, такая влажная и ноющая. Двойное ощущение — его член, заполняющий мой рот, и тени, работающие над моим клитором — ошеломляет меня. Зрение по краям затуманивается.

Его толчки в мой рот становятся глубже, ритмичнее.

Тени усиливаются, кружат, хлещут и пульсируют. Одно щупальце скользит ниже, прощупывает, ледяное и невозможно гладкое, легко проскальзывает между моих складок, находя вход. Оно толкается внутрь, растягивает меня, наполняет этим ошеломляющим, восхитительным холодом.

В то же время другое щупальце прижимается к моей заднице, а потом проникает и туда. Это уже не одно и не два щупальца, их четыре, и они работают слаженно. Одно трахает мою киску короткими, неглубокими толчками, другое изгибается глубоко внутри, давит на то место, от которого за веками взрываются звёзды, а первое щупальце продолжает ласкать мой клитор, хлестать, кружить и вибрировать.

И новое, то, что забирает мою задницу, входит глубже, растягивает меня невозможно широко, заполняет полностью, пока я не становлюсь ничем, кроме сосуда для его теней, раскрытая и перегруженная со всех сторон.

Удовольствие огромно. Невыносимо. Оно сворачивается всё туже и туже, пружиной внизу живота, грозя сорваться. Мои стоны теперь

— Кончи, — рычит Папочка, низко и собственнически.

Его приказ, соединённый с безжалостным натиском теней внутри меня и на моём клиторе, оказывается слишком сильным. Пружина срывается.

Оргазм разрывает меня, яростный и всепоглощающий. Спина выгибается, бёдра сжимаются вокруг теней, вторгшихся в меня, киска дико пульсирует вокруг щупалец, трахающих меня так глубоко. Беззвучный крик вырывается из горла вокруг его члена, когда глаза закатываются.

Удовольствие, раскалённое добела и сокрушительное, заливает каждое нервное окончание. Оно бесконечно, волна за волной экстаза крадут моё дыхание, мысли, всё, кроме ощущения, что мной полностью владеют, что я полностью заполнена, полностью его.

Дрожь всё ещё сотрясает тело, когда он рычит, и его бёдра в последний раз резко подаются вперёд. Он вталкивает себя глубоко мне в горло, когда кончает. Горяче-холодные струи спермы заливают мой рот, густые и солёные. Он удерживает меня так, насаженную, пока изливается мне в горло, стонет моё имя, как проклятие.

Когда последние толчки стихают, я жадно сглатываю, выжимая его член языком, пока он не содрогается и не отстраняется, оставляя меня задыхающейся, со слюной и спермой, скользящими по подбородку.

Тени медленно втягиваются из пространства между моих ног, оставляя мучительно пустой и дрожащей. Его руки всё ещё собственнически запутаны в моих волосах, пока он смотрит на меня сверху вниз, распластанную на полу, разбитую и тяжело дышащую. В его горящих глазах, дикое удовлетворение.

— Моя, — хрипит он, и слово эхом отдаётся в тихом доме, в самих моих костях.

Я смотрю на него снизу вверх, тяжело дыша, вкус его всё ещё на языке, фантомные отголоски теней всё ещё покалывают внутри. Страх, ожидание, беспомощная ярость из-за Джеймса… Всё это до сих пор здесь.

Но в этот миг, похороненное под отголосками удовольствия и холодной, собственнической уверенностью притязания моего Теневого Папочки, оно кажется достаточно далёким, чтобы разум немного прояснился.

Я принадлежу чему-то могущественному. Тому, кто разорвёт мир на части, чтобы удержать своё.

— Твоя, — шепчу в ответ.

Я отстраняюсь от него и подхожу к окну, моё отражение заставляет сердце сбиться. Масляно-чёрная сперма пятнает мой подбородок и шею, и высохшие дорожки слёз на щеках того же цвета. Мои глаза — чёрные пустоты, смотрящие в ночь.

Я выгляжу испорченной своими грехами и желаниями.

Я выгляжу как Королева Монстров.

ГЛАВА 15

СЕРА

С Риверой что-то не так.

Позже той же ночью я стою у окна гостиной, кофе с виски остывает в руке, и смотрю на её машину, припаркованную на подъездной дорожке. Она не двигалась уже больше минуты. Ни смены позы. Ни взгляда на телефон. Даже свечения экрана, освещающего её лицо через лобовое стекло.

Просто… неподвижность. Возможно, она уснула, но это кажется не совсем верным.

Неправильность ползёт по позвоночнику, как ледяная вода, каждый позвонок считывает угрозу.

— Папочка? — ставлю кружку на подоконник.

Он уже материализуется, тени сгущаются у входной двери. Его угольные глаза вспыхивают ярче, пока он смотрит на меня, чувствуя то, что чувствую я.

— Опасность, — хрипит он, и слово вибрирует в половицах.

— Ты не почувствовал это раньше, как тогда, когда Алый Палач ждал в моей машине? — спрашиваю я.

Он начинает беспокойно вибрировать. Я воспринимаю это как «нет».

Я тянусь к телефону, чтобы позвонить Эдди, когда движение задевает периферию зрения.

Что-то тёмное, что-то, спотыкаясь, пересекает мой газон со стороны улицы.

Фигура, которая движется неправильно, шатается, падает вперёд на ладони и колени, волочит себя по мокрой траве с решимостью, граничащей с отчаянием.

Она валится в трёх метрах от моего крыльца и замирает.

У меня останавливается дыхание.

Даже в темноте, даже с такого расстояния, я знаю эту фигуру. Знаю эти широкие плечи, саму его огромность, то, как его тело занимает пространство.

— Джеймс.

Слово выходит сдавленным, неверящим. Я уже двигаюсь, хватаю пистолет с кофейного столика, где держала его с тех пор, как вернулась домой, телефон зажат в другой руке.

Папочка преграждает дверь раньше, чем я успеваю до неё дойти, его форма становится полностью плотной, неподвижной, как камень.

— НЕТ.

— Отойди,— пытаюсь протиснуться мимо него.

Это как пытаться сдвинуть гору.

— Ловушка, — его теневые руки сжимают мои плечи, холодные до ожога. — Сера. Ловушка.

— Мне похуй! — я вырываюсь из его хватки, паника царапает горло изнутри. — Это Джеймс там! Он ранен! Я ему нужна!

— Приманка, — голос Папочки сотрясает дом едва сдерживаемой яростью и страхом.

— ОТОЙДИ! — слова вырываются из меня, дикие и отчаянные.

Тени под моей кожей вырываются наружу. Они хлещут к нему, как щупальца.

Я бью его локтем в бок по пути к двери. Это как ударить дым, но, должно быть, в этом достаточно адреналина и моих кишащих теней, потому что он мерцает, на долю секунды теряет целостность, ровно настолько, чтобы я вырвалась, распахнула дверь и пересекла порог, выйдя в холодный ночной воздух, куда он не может последовать, где Печать держит его связанным, как бы он ни ярился.

— СЕРА! — его рёв летит мне вслед, сотрясая фундамент дома, заставляя окна дребезжать, — звук чистой муки.

Но я уже бегу вниз по ступеням крыльца, ботинки врезаются в мокрую траву. Земля скользкая и холодная, и я дважды едва не теряю равновесие, пока мчусь к рухнувшей фигуре.

Джеймс лежит на боку, лицом вниз в траве, одна рука вытянута к дому, словно он пытался доползти и у него кончились силы.

— Джеймс! — падаю на колени рядом, штаны тут же промокают насквозь. Бросаю пистолет и телефон на землю и дрожащими руками переворачиваю его. — О боже. О боже, Джеймс.

Его тело — руины.

Кровь покрывает каждый сантиметр. Один глаз полностью заплыл, плоть вокруг него фиолетово-чёрная и вздутая. Второй глаз находит меня сквозь марево, стеклянный и расфокусированный.

Дыхание вырывается из него влажными, мучительными рывками. Слишком громко. Слишком медленно. Звук человека, чьи лёгкие, возможно, наполняются кровью.

Но он жив.

Онжив.

— Я держу тебя, — мои руки зависают над ним, не зная, куда прикоснуться, где безопасно, где я не причиню ещё больше вреда.

Его рубашка и штаны изодраны, свисают кровавыми лохмотьями. Под тканью, ещё больше крови, свежей, сочащейся из вырезанных узоров на груди, животе, руках и ногах.

Я смотрю на машину Риверы, на единственного человека, который должен быть подмогой.

— РИВЕРА! МНЕ НУЖНА ПОМОЩЬ!

Она не двигается.

С этого угла, в свете, льющемся из моей

Ёбаный в рот.

Позади меня тени Азраэля яростно бурлят вокруг дверной рамы, бьются о невидимый барьер порога, как зверь в клетке, бросающийся на прутья. Несколько лампочек, оставшихся целыми внутри, мигают, включаются, выключаются, включаются, выключаются в сбивчивом ритме. Его рёв бессильной ярости сотрясает окна, и трещины разбегаются по стеклу паутинными узорами.

Пальцы Джеймса распластаны в тошнотворно вывернутых направлениях, ногти сорваны начисто и покрыты запёкшейся кровью. Он слабо цепляется за мой рукав. Его рот двигается, пытаясь сформировать слова разбитыми, кровоточащими губами.

— Не говори, — я уже рыдаю, слёзы застилают зрение, пока пытаюсь подсунуть под него руки, поднять, затащить к дому, где Азраэль сможет помочь, где тьма сможет уберечь его. — Мне нужно занести тебя внутрь.

— Мо… — его голос — гравий, скребущий по битому стеклу. — Молит… ва…

— Береги силы, — выдавливаю я, сантиметр за сантиметром таща его назад. — Я тебя спасу.

— Бе… ги… — кровь пузырится у него на губах. — Беги!

Его здоровый глаз мечется к чему-то за моим левым плечом.

Укол попадает мне в шею, как осиное жало.

Остро. Холодно. Мгновенно.

Нет.

Нет.

Зрение мутнеет по краям, мир становится мягким и сновидческим. Колени подкашиваются.

Я пытаюсь повернуться. Пытаюсь увидеть, кто стоит за мной, но тело больше не отвечает. Мышцы не слушаются.

Мир заваливается набок, гравитация тянет вниз, к мокрой траве. Изуродованное лицо Джеймса то появляется, то расплывается перед глазами, его рот всё ещё двигается, всё ещё пытается предупредить меня, хотя уже слишком поздно, слишком поздно,слишком поздно.

За моей спиной, откуда-то издалека, рёв Азраэля разрывает ночь, нечеловеческий и мучительный. Звук чего-то древнего и могущественного, что рвёт себя на части, пытаясь вырваться, пересечь порог, спасти меня.

Сам дом содрогается. Доски стонут. Стекло разлетается.

Но всё меркнет.

Всёмеркнет.

А потом тьма заглатывает меня целиком.

ГЛАВА 16

СЕРА

Сознание возвращается обрывочными фрагментами.

Сначала, вкус меди и химии, покрывающий язык, будто я лизала батарейки… обычное дело.

Минуты, может, часы спустя, холод до костей, который поднимается от того, на чём я сижу, и расходится по позвоночнику.

Потом боль в шее, там, куда вошла игла, пульсирующая в такт сердцебиению.

Я пытаюсь открыть глаза, но веки кажутся тяжёлыми, склеенными. Я заставляю их разомкнуться, ресницы с трудом отлипают

Темнота.

Но не полная. Где-то впереди есть источник света, тусклый, красный, как знак аварийного выхода, просвечивающий сквозь слои грязи. Он окрашивает всё багровыми тенями, превращает мир в фотолабораторию, где кошмары проявляются медленно, один ужасный образ за другим.

Моргаю, пытаясь прояснить зрение. Пытаюсь разобрать очертания в полумраке.

Я не в подвале.

Осознание приходит медленно, одурманенный мозг с трудом обрабатывает масштаб пространства вокруг. Оно кажется огромным и открытым. Я чувствую высокие потолки, даже если не вижу их, по тому, как моё неглубокое дыхание и скрип стула подо мной не отскакивают обратно, как в маленькой комнате. Холодный воздух движется, циркулирует сквозь пустоту, которая тянется дальше слабого красного свечения.

Возможно, авиационный ангар или склад. Что-то промышленное и заброшенное достаточно давно, чтобы сюда уже никто не заглядывал. Такое место, где крики будут эхом разноситься и умирать, так и не добравшись до тех, кто мог бы помочь.

Руки связаны за спиной, грубая верёвка впивается в запястья, волокна цепляют кожу при каждом малейшем движении. Лодыжки тоже, туго привязаны к ножкам стула, которые не сдвигаются, когда я проверяю. Сам стул прикреплён к полу, может, болтами, или просто такой тяжёлый, что разницы нет.

Сердце пускается вскачь, адреналин выжигает последние обрывки седативного тумана.

Думай. Сосредоточься.

Это Винсент привёз меня сюда? Он наконец выполнил ту угрозу, к которой всё шло, наконец решил навсегда убрать проблему по имени Сера Вэйл/Пенелопа Сескени?

Или это Алый Палач, добавивший меня в свою коллекцию женщин, которых хочет разобрать на части, содрать слой за слоем, пока не найдёт ту правду, что, как ему кажется, прячется под моей тщательно выстроенной бронёй?

Но потом я вспоминаю Джеймса. Истекающего кровью и сломанного на моём газоне, его изуродованное тело и отчаянное предупреждение. Его возвращение после дней тишины не может быть совпадением. Алый Палач вернул его. Использовал как приманку.

И я её взяла. Побежала прямо в ловушку, как безрассудная, склонная к саморазрушению идиотка.

Я проверяю верёвки на запястьях, осторожно выворачивая руки. Они тугие, но кровообращение не перекрывают. Тот, кто меня связал, знал, что делает, и затянул верёвку достаточно крепко, чтобы удержать, но достаточно свободно, чтобы не повредить ничего, что могло бы помешать тому, что будет дальше.

Желудок дёргается. Я не могу думать о том, что будет дальше. Пока нет. Не пока у меня ещё есть варианты.

Мой нож.

Мысль пронзает панику. Маленький клинок, который я держу пристёгнутым внутри сапога, тот самый, что ношу со времён Канзас-Сити, с тех пор как поняла: быть вооружённой, единственная надёжная форма безопасности в мире, который хочет причинить тебе боль.

Я замираю полностью, все чувства напряжены, слушают. Ни шагов. Ни дыхания, кроме моих собственных рваных вдохов, эхом возвращающихся от далёких стен. Если кто-то наблюдает, он либо очень тихий, либо стоит где-то далеко во тьме, за пределами красного света.

Осторожно, едва осмеливаясь надеяться, я тянусь к своим теням.

Темнота откликается мгновенно, свивается вокруг моих пальцев. Я посылаю холодный отросток вниз по ноге, тонкий и точный, как игла. Он скользит мимо края джинсов, в сапог, ощупывает икру, пока не находит маленькие ножны, пристёгнутые там.

Тень обвивается вокруг рукояти, вытягивает клинок свободно, с шёпотом стали по коже, который в тишине кажется оглушительным. Медленно она поднимает оружие и вкладывает рукоять в мои связанные руки.

Победа вспыхивает во мне, яркая и острая. Я подставляю лезвие к верёвкам на запястьях и начинаю пилить, мелкими движениями, чтобы не шуметь слишком сильно.

Верёвка толстая и грубая, рассчитанная на промышленное использование, но клинок острый, и я работаю с отчаянной спешкой. Каждый нерв в теле орёт, чтобы я торопилась, освободилась раньше, чем тот, кто привёз меня сюда, вернётся и начнёт всё, что он запланировал.

Первое волокно расходится с тихим щелчком, который с тем же успехом мог бы быть выстрелом. Я замираю, слушаю.

Ничего. Никакой реакции из темноты.

Я продолжаю резать.

Остатки верёвки падают кольцом позади моих ступней.

Руки свободны.

Я вывожу их вперёд, разминаю пальцы, возвращая в них чувствительность, пока осматриваю темноту в поисках движения, любого признака, что кто-то меня заметил. Всё ещё ничего. Только красный свет впереди и огромная пустая тишина, давящая со всех сторон.

Я наклоняюсь, дрожащими пальцами принимаясь за путы на лодыжках. Эти узлы туже, сложнее, но теперь я хотя бы вижу, что делаю. Поддеваю лезвие под петлю, выворачиваю, пилю. Верёвка сопротивляется, затем поддаётся.

Последняя привязь падает.

Я свободна.

Вскакиваю на ноги, крепко сжимая нож в правой руке, и разворачиваюсь к красному свету, к тому, что я отчаянно надеюсь увидеть знаком выхода, отмечающим путь прочь из этого кошмара.

Я успеваю сделать два шага, прежде чем меня накрывает боль.

Будто каждая клетка моего тела внезапно тянется в разные стороны одновременно. Растягивается и сжимается, рвётся и давит.

Я кричу.

Звук вырывается из меня, животный и сырой, когда я падаю. Колени ударяются о бетон так сильно, что я чувствую, как что-то хрустит.

Что происходит? Откуда эта боль?

Я цепляюсь за пол, пальцы скребут по холодному бетону, пытаясь удержать себя, пока боль медленно, мучительно отступает. Зрение плывёт. Желчь подступает к горлу.

Дыши. Просто дыши.

— Ты забыла, — говорит голос откуда-то из темноты за пределами моей досягаемости, спокойный, размеренный и совершенно равнодушный к моим страданиям, — я уже бывал в твоём подвале, Пенелопа.

Я замираю. Полностью. Окончательно.

Этот голос. Я его не знаю. Никогда в жизни раньше не слышала.

Но он назвал моё настоящее имя.

Имя, которое я похоронила, когда стала Серой Вэйл.

И только тогда, с ужасом, холодно собирающимся в животе, я осознаю, что у меня под пальцами. Не просто бетон, а линии. Борозды, глубоко вырезанные в полу, с краями достаточно острыми, чтобы цеплять кожу.

Прямая линия проходит под моей правой рукой. Угол пересекает её. Ещё одна линия тянется от этого стыка, идеально вымеренная.

Семь вершин звезды.

А в центре, прямо под моим стулом, имя.

ПЕНЕЛОПА

Печать Растворения.

Такая же, как в моём подвале. Такая же, как печать, которая удерживает Азраэля, держит его привязанным к дому, медленно растворяя веками, если мы не найдём способ её разрушить.

Но в центре этой вырезано моё настоящее имя. Имя, которое знает Алый Палач, имя, которое он написал на тех фотографиях со мной в светлом парике, фотографиях, которые отдал Винсенту.

Понимание обрушивается на меня волной чистого, ледяного ужаса.

Алый Палач не просто увидел Печать в подвале. Он изучил её. Понял её. Узнал, как та работает и как может удерживать зло или того, кто испорчен злом.

Он изучил и меня тоже. Нашёл моё настоящее имя и собственными руками вырезал его в бетоне.

Он построил клетку, созданную специально, чтобы удержать меня.

И я заперта здесь на столько, сколько продержусь, пока Алый Палач меня не убьёт.

— Нет, — слово выходит сломанным, едва громче шёпота. — Нет, нет,нет!

Я скребу ногтями по вырезанным линиям, пытаясь исцарапать их, разрушить узор, но они слишком глубокие. Ногти бесполезно скрябают по камню, ничего не меняя.

Из темноты за пределами красного света приближаются шаги, размеренные и неторопливые, спокойная походка того, кто точно знает, сколько у него времени, потому что добыча никуда не уйдёт.

И всё же я отползаю назад, пока плечи не упираются в стул, к которому меня привязали, металл холодный и неподатливый у позвоночника. Нож до сих пор зажат у меня в руке, но что толку от клинка против того, до кого я не могу дотянуться? Против того, кто начертил линию, которую я не могу пересечь без боли, разрывающей каждый нерв?

Он наблюдал. Ждал, когда я очнусь. Ждал, когда пойму.

Ждал, когда я осознаю, что вся моя сила, вся моя тщательно собранная свита, все мои планы местиничегоне значат, если я не могу выбраться из этой Печати.

Я стану ещё одной жертвой.

Ещё одной сорванной маской.

Ещё одним телом, которое через страдание раскрывает правду.

Шаги останавливаются сразу за краем Печати.

И в темноте ждёт Алый Палач.

Я запрокидываю голову и кричу, ярость, ужас и отрицание выливаются одним первобытным звуком, который эхом разносится по огромному пустому пространству, отскакивает от далёких стен и высоких потолков, прежде чем умирает, так и не найдя свободы.

Так и не добравшись до тех, кто мог бы прийти меня спасти.

Перевод телеграм-канала:

Dark Dream

*листайте далее — это не конец*

*книга третья*

Глава 14

ВЕРНУТЬСЯ В НАЧАЛО

АННОТАЦИЯ

*книга четвёртая*

Сера Вэйл в опасности.

И на этот раз она может не выжить.

Её свита монстров раскалывается.

Они звереют.

И им больше нечего терять.

Они будут лгать.

Они будут разрушать.

Они сожгут всё на своём пути, лишь бы она продолжала дышать.

Потому что Сера Вэйл для них больше, чем Королева.

Она их одержимость.

Их погибель.

Их спасение.

ПИКАНТНЫЕ ГЛАВЫ

*перенесено в конец книги во избежание спойлеров*

ГЛАВА 1

АЗРАЭЛЬ

Она исчезла.

Ушла.

Слово недостаточное. «Ушла» подразумевает уход, подразумевает движение из одного места в другое, подразумевает пункт назначения, который можно найти и до которого можно добраться.

Это не уход. Это отсечение. Конечность, оторванная от тела. Частота, внезапно ушедшая в ровную линию.

В один миг она была здесь, её сердцебиение барабанило через нашу связь, её страх был ярким, электрическим и живым. Потом Алый Палач вырвал её, а некоторое время спустя между мной и Серой что-то захлопнулось. Стена. Барьер с намерением.

Я знаю форму этого намерения. Я прожил внутри него больше сотни лет.

Кто-то запечатал её так же, как запечатаня.

Понимание взрывается внутри меня, и дом отвечает.

В ванной наверху лопаются трубы, вода с напорным визгом бьёт по плитке. Мороз распускается по окнам гостиной, разбегаясь от центра к краям кристаллическими узорами, раскалывающими стекло. Кухонный потолок

Я бросаюсь на чёрную пустоту, обрамлённую открытой входной дверью.

Порог держит. Он всегда держит. Печать Растворения гудит под фундаментом дома, её семиконечная геометрия вибрирует самодовольством клетки, которая знает, что сильнее зверя внутри.

Я снова бьюсь о порог. Дверная рама раскалывается. Дерево визжит. Лампа на крыльце взрывается ливнем искр и стекла. Но невидимый барьер не поддаётся. Он прогибается, впитывает удар, отбрасывает назад, и боль от соприкосновения прожигает мою форму, как железо, прижатое к открытой ране.

Я собираюсь во что-то настолько плотное, насколько могу, борюсь, бьюсь о Печать, а затем снова распадаюсь на тени. Поэтому собираюсь снова. Цикл мучителен, каждое растворение сдирает связность, каждое новое формирование стоит энергии, которую я не могу тратить.

Но остановиться я тоже не могу.

Снаружи я вижу газон. Вижу его.

Джеймса.

КулакСеры лежит в мокрой траве в трёх метрах от крыльца, одна окровавленная рука тянется к дому, ко мне, к безопасности, до которой он почти добрался, пока тьма не поглотила Серу.

Его грудь поднимается и опадает неглубокими, сбивчивыми движениями. Под ним слишком много крови, чёрной, как масло, в тусклом свете. Порезы на его торсе, руках и лице блестят. Работа Алого Палача. Карта страдания, вырезанная на мышцах и коже.

Он умирает.

Если бы я мог пересечь порог, я бы помог. Мог бы обвить тени вокруг его ран, замедлить кровотечение, затащить внутрь, где моя сила, несмотря на Печать, крепче всего. Мог бы влить холод в его вены, чтобы притупить боль.

Но я не могу пересечь.

Три метра. Он в трёх метрах от моей досягаемости, и это всё равно что десять тысяч километров.

Справа от Джеймса на подъездной дорожке во тьме стоит неподвижная машина. Женщина внутри, та, которую Эдди прислал охранятьмою, обмякла на подголовнике. Пена у её рта высохла коркой. Грудь не поднимается. Глаза открыты, ничего не видят, отражают раздробленный свет моего разбитого крыльца.

Она уже ушла. По-настоящему ушла. Окончательно.

Ей я тоже не могу помочь.

Я обращаю внимание внутрь, хватаюсь за связь с Серой. Она до сих пор там, едва-едва. Я цепляюсь за этот факт. Сердцебиение Серы пульсирует на дальнем конце нашей связи, слабое и медленное, одурманенное, но живое.

Но наша связь неправильная, приглушённая, будто я слышу её сквозь камень, сквозь воду, сквозь слои намерения, созданного удержать именно то, чем она стала.

Сущность, нечто иное, всё ещё в основном человеческое снаружи, чтобы она могла обращать тени против своих мучителей. В обмен она пообещала мне свою душу.

И теперь Алый Палач использовал наш пакт против нас.

Должно быть, он создал для неё Печать, использовал её настоящее имя, «Пенелопа», как якорь, так же как грёбаный священник использовал «Азраэль», чтобы привязать меня к этому дому. Должно быть, Алый Палач изучил резьбу в моём подвале, когда убил там одну из своих жертв. Должно быть, заинтересовался ею и постепенно понял принципы достаточно, чтобы воспроизвести её.

И теперь моя Сера сидит в клетке его создания, её тени заперты, её сила удержана, пока я бесполезно беснуюсь в собственной тюрьме.

Я собираю остатки своей материи и тянусь через связь. Затем толкаюсь наружу, вбок, вдоль тончайшей нити связи, какая у меня есть с бодрствующим миром за этими стенами.

Разум.Эдди Кроу.

Я приходил к нему только во снах, пока он спал здесь, давал ему осознать моё присутствие, мою силу и моё владение Серой. Она доверяет ему. Она касалась его, произносила его имя с намерением, вплела его в ткань своей свиты.

Надеюсь, этого достаточно, чтобы достучаться до него.

Я сжимаю всё, что у меня есть, в один импульс чувства.

Ледяная ярость. Отсутствие Серы. Опасность.Приди.

Посылаю это наружу, как сигнальную ракету в бурю, не зная, достигнет ли она его, не зная, поймёт ли он, даже если достигнет. Это стоит мне дорого. Усилие сдирает ещё один слой материи, оставляет меня мерцать по краям, моя форма истончается до дымных клочьев.

Но я посылаю.

Потом посылаю снова.

И снова.

На газоне кашляет Джеймс. Кровь тонкой дымкой брызжет с его губ, ловя свет из разбитого окна. Его рука дёргается, сломанные пальцы слабо цепляются за траву. Он пытается ползти, всё ещё пытается добраться до дома.

— Джеймс, — прижимаюсь к порогу, мой голос едва ли хрип, который ночной воздух проглатывает прежде, чем он пролетает три метра.

Он меня не слышит. И даже если бы мог, что бы я сказал?

Она исчезла. Ты подвёл. Я подвёл. Мы все провалились.

Нет.

Провал подразумевает окончательность, а это не окончательно. Она ещё жива. Я чувствую её упрямое, настойчивое сердцебиение. Ритм женщины, которая переживала и худшее, и каждый раз когтями выбиралась из обломков.

Она переживёт и это.

Она должна.

Я не могу её потерять.

Это было бы хуже любого Ада. Хуже, чем быть запертым в трещинах гниющего дома ещё один век, ещё одно тысячелетие, крича в пустоту, которой всё равно.

Дом стонет вокруг меня, отвечая на мою му̀ку. Половицы коробятся. Гвозди с металлическим визгом вылезают из балок. Температура обрушивается, пока иней не покрывает каждую поверхность, а сам воздух не кристаллизуется в туман ледяных частиц, неподвижно висящий в комнатах.

Я ещё раз прижимаюсь к порогу. Дверная рама стонет, дерево раскалывается вдоль волокон, крупные щепки падают, как зубы из сломанной челюсти. Барьер обжигает. Печать гудит своим семикратным приказом.

Я отступаю от порога, потому что эта попытка стоила мне слишком дорого. Моя форма теперь едва связна, больше туман, чем тень, больше воспоминание, чем присутствие.

Сера.

Я шепчу её имя в пустоту между нами. Оно проваливается в приглушённую даль и исчезает, но я произношу его снова, потому что её имя — единственная молитва, которую я знаю. Единственное слово, не дающее тишине проглотить меня целиком.

Сера.

Сера.

Сера.

ГЛАВА 2

ЭДДИ

Я просыпаюсь с именем Серы на губах и льдом в груди.

Это не сон. Не обычная ночная тревожная спираль, в которой я прокручиваю каждую ошибку, когда-либо совершённую мной.

Нет, это другое, физическое ощущение, словно кто-то просунул руку сквозь мою грудную клетку и сжал сердце ледяными пальцами. Импульс неправильности такой острый, что я вскакиваю на ноги раньше, чем глаза успевают полностью открыться, и одним движением хватаю пистолет и ключи с тумбочки.

На телефоне нет

Лучше от этого не становится.

Через несколько секунд я уже в машине, веду одной рукой, другой звоню Сере. Гудки, потом голосовая почта. Звоню снова, результат тот же. Следом набираю Риверу, и звонок сразу уходит на голосовую, без гудков.

Холод в груди расползается.

Я слишком быстро мчусь по пустым улицам, проскакиваю два красных и знак «стоп». Но ощущение не отпускает, словно ледяной кулак вокруг сердца сжимается в ритме, который не мой. Словно чужая паника просачивается сквозь стены, о существовании которых я не знал.

Сера.

Я не знаю, откуда знаю. Не могу объяснить уверенность, что случилось нечто катастрофическое, что женщину, которую я защищал и в которую влюблялся, забрали из единственного места, где она должна была быть в безопасности.

Но лёд в груди и её имя, эхом бьющееся в черепе, не отпускают.

Я сворачиваю на её улицу и вижу дом.

Все окна тёмные. Крыльцового фонаря нет, от светильника остался скрученный металлический обрубок с болтающимися проводами. Входная дверь висит под неправильным углом, рама треснула и раскололась, словно что-то пыталось пробить её изнутри.

Холод льётся из дверного проёма видимыми волнами, туманится в ночном воздухе, как дыхание из пасти великана.

Я уже не потрясён, увидев дом таким, потому что видел его таким раньше, когда Алый Палач ждал в машине Серы, а Дьявол внутри её дома пытался её предупредить.

Машина Риверы стоит на подъездной дорожке.

Адреналин взлетает. Я паркуюсь за ней, глушу фары и достаю оружие.

Подхожу к водительской стороне и заглядываю в окно.

Ривера обмякла на подголовнике, подбородок задран, рот расслаблен. Дорожка белой пены высохла на подбородке и шее, коркой въелась в воротник куртки. Глаза открыты и пусты той особенной пустотой, которая говорит мне всё, что нужно знать, ещё до проверки пульса.

Но я всё равно проверяю.

Она мертва.

В подстаканнике стоит банка «Monster». Я надеваю перчатку из скомканной пары, которую держу в кармане куртки, тянусь мимо неё и осторожно подношу банку к носу.

Под химической сладостью энергетика есть что-то ещё, почти как миндаль, но не совсем.

Отравлена. Вероятно, подсыпали в банку до того, как она её открыла, или ввели через дно шприцем с достаточно тонкой иглой, чтобы не оставить видимого прокола. Для этого, скорее всего, требовались доступ и планирование, быстрый заход в «Gas N’ Go» и ловкость рук.

Я могу думать только об одном человеке, настолько подготовленном, настолько терпеливом, настолько одержимом, чтобы пойти на такое.

Алый Палач.

Ставлю банку на место. Потом вижу фигуру на газоне.

На одну ужасную секунду мне кажется, что это Сера. Размер не тот, но панике плевать на пропорции. Мозгу требуется несколько секунд, чтобы обработать, что именно я вижу.

Джеймс.

Он лежит лицом вниз в траве, одна рука вытянута к крыльцу, словно он пытался доползти домой и не смог. Трава вокруг него тёмная, и в тусклом свете осенней луны мне требуется мгновение, чтобы понять: эта темнота, не тень.

Это кровь. Много крови.

— Блядь, — я бросаюсь к нему.

Из него вырывается низкий, влажный стон, который едва можно назвать звуком. Воздух, вытолкнутый через повреждённые лёгкие. Боль, ставшая слышимой.

Он жив.

Я падаю на колени рядом и как можно осторожнее переворачиваю его на спину, что, судя по его виду, всё равно недостаточно осторожно. Он стонет, звук похож на скрежет камня, и его единственный работающий глаз закатывается ко мне, не фокусируясь. Второй глаз заплыл, глазница, скорее всего, сломана.

— Джеймс. Это Эдди. Ты меня слышишь?

Никакого ответа. Только ужасный, хрипящий вдох.

Я оцениваю повреждения с отстранённостью, которую отточил за годы на местах преступлений. И всё равно внутренне морщусь.

На лице видны чудовищные последствия жестокого насилия. Сломанный нос. Рассечения на лбу и щеках, некоторые настолько глубокие, что видно белый блеск кости. Губы разбиты в трёх местах, кровь и слюна смешиваются в розовую пену, которая пузырится с каждым выдохом.

Его рубашка, вернее то, что от неё осталось, висит лохмотьями. Под ней грудь и живот покрыты порезами. Некоторые неглубокие, поверхностные раны, которые свободно кровили, но не повредили мышцы и уже покрылись коркой. Другие глубже, края ран раздвинуты, открывая слои тканей под ними. Эти раны всё ещё сочатся кровью.

Это фирменная работа Алого Палача. Снимать слои. Раскрывать правду через страдание.

Ногти удалены, пальцы распухшие, фиолетовые, согнуты под такими углами, что мои собственные руки ноют от сочувствия. Как минимум три сломаны в нескольких местах.

Чем дольше я его осматриваю, тем яснее события складываются у меня в голове. Алый Палач сначала обезвредил Риверу, затем использовал Джеймса как приманку, чтобы выманить Серу из дома.

И это сработало.

Потому что она никогда, никогда не оставила бы Джеймса вот так на своём газоне.

Она исчезла.

Исчезла.

Джеймс тяжелее меня килограммов на двадцать семь. Всё это мышцы, даже сейчас, даже сломанный, истекающий кровью и едва в сознании. Тащить его куда-либо будет кошмаром.

Но я не могу оставить его здесь.

Из дома доносится рёв.

Этот звук не человеческий и даже не звериный. Так шумит здание, когда рушится, если бы здание было живым, яростным и кричало голосом, от которого вибрируют зубы и зрение мутнеет по краям. Оставшиеся целыми окна дребезжат в рамах. Доски крыльца стонут.

Существо, известное как Азраэль.

Он знает, что она исчезла. Конечно, знает, и её отсутствие вырывается из него криком.

Я смотрю на открытую входную дверь. Тени извиваются сразу за порогом, бурлят, как грозовые тучи, сжатые в коридоре. Холод, льющийся из дома, теперь настолько сильный, что моё дыхание туманится густыми белыми клубами.

— Входи, — рычит Азраэль, и мне больше ничего не нужно.

Я подсовываю руки Джеймсу под мышки и тяну.

— Ладно, здоровяк. Нам нужно затащить тебя внутрь, к Азраэлю.

Джеймс кричит. Звук влажный и сломанный, и я почти отпускаю его. Но не отпускаю. Конечно, не отпускаю.

— Знаю, больно. Но мне нужно, чтобы ты помог, если можешь. Толкайся ногами. Думай лёгкие мысли. Что угодно.

То ли он меня слышит, то ли это чистый инстинкт выживания, но одна его нога двигается. Слабый толчок в траву, почти без силы, но он смещает его вес ровно настолько, чтобы помочь. Я тащу его назад, к крыльцу, оставляя на газоне тёмный кровавый след, как от слизня.

Три метра ощущаются как километр.

Спина кричит. Руки горят. Мёртвый вес Джеймса грозит утянуть меня вниз с каждым шагом. Трава скользкая от дождя и крови, и дважды я теряю равновесие, падаю

Ступеньки крыльца, худшая часть. Их всего три, три деревянные ступеньки, которые с таким же успехом могли бы быть Эверестом. Я упираюсь спиной в перила, подхватываю Джеймса под руки и поднимаю ногами. Он с глухим ударом скользит на первую ступеньку, и от этого стонет. Вторая ступенька. Его ботинки цепляются за неровную дорожку, и мне приходится выбить их свободными. Третья ступенька.

Мы добираемся до крыльца.

Холод ударяет в меня стеной. Кожу покалывает, каждый волос встаёт дыбом. Тени внутри дверного проёма бурлят быстрее, тянутся к нам, отростки темноты вытягиваются до самого края порога, но не дальше.

Ждут.

Наконец, наконец-то, блядь, я затаскиваю Джеймса внутрь.

Реакция мгновенная.

Тени Азраэля набрасываются на тело Джеймса, как живое существо, как тысяча тёмных рук, одновременно тянущихся к нему, чтобы ощупать его раны.

Температура вокруг Джеймса падает ещё сильнее. Иней появляется на его окровавленной коже, на изодранной одежде, на крови, собирающейся под ним.

Дыхание Джеймса чуть выравнивается, всё ещё неглубокое, всё ещё неправильное, но ровнее.

Я опускаюсь на пятки, тяжело дыша, рубашка пропитана кровью Джеймса. Руки дрожат. Я сжимаю их в кулаки и заставляю дрожь прекратиться.

Азраэль материализуется в смутное подобие человеческой фигуры у головы Джеймса, больше туман, чем тень, его форма мерцает по краям. Глаза горят, но тусклее.

Эти угольные глаза впиваются в меня с такой напряжённостью, что у меня по коже ползут мурашки.

— Ты можешь её найти? — мой голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. — Если бы мог покинуть этот дом. Если бы Печать была разрушена. Ты смог бы найти Серу?

Звук, который из него вырывается — это вой, сырой, первобытный и полный таких страданий, что стены содрогаются, а с потолка сыплется штукатурная пыль. Туманные тени бьются в судорогах, ударяются о стены, пол, порог, существо в клетке, бросающееся на прутья всем, что у него осталось.

Да,— перевожу я за него.

Может, именно это он и сказал на том языке, который существует между демоном и мужчиной, достаточно глупым, чтобы стоять у него в гостиной и задавать вопросы.

Но да, если бы он мог уйти, он разобрал бы этот город по кирпичику, пока не нашёл бы её.

— Ладно, — я встаю, вытираю кровь с рук о джинсы и достаю телефон, чтобы позвонить доктору Камиле Рэйес, эксперту по символике в Уичитском государственном университете.

Женщине, которая перевела надписи на Печати, объяснила семь вершин звёздного узора, слова связывания и истинное имя, вырезанное в центре.

Если кто и знает, как разрушить Печать Растворения, то это она.

Я нахожу её номер в контактах и набираю. Звонок идёт четыре раза, потом пять. Я уже готовлюсь оставить голосовое сообщение, которое прозвучит совершенно безумно, когда линия щёлкает.

— Угх. Что такое? — голос у неё сонный. — Почти три утра.

— Доктор Рэйес, мне нужно знать, как разрушить Печать Растворения. Прямо сейчас, — я оглядываю дом Серы, и сердце сжимается, потому что её в нём нет. — От этого зависит чья-то жизнь.

ГЛАВА 3

ДЖЕЙМС

Боль — это приход, в котором меня крестили.

Папаша вбил в меня этот маленький кусочек догмы ещё до того, как я научился читать, вроде плоской серой литании22 оплеухи, звенящего псалма23 пряжки ремня по лопатке и тихого благословения после, когда мир тускнеет и ты думаешь:может, на этом всё; может, проповедь на сегодня окончена.

Спойлер: она не была окончена.

В одном мой отец был прав.Боль тебя не убивает.Она просто перекраивает карту, пока страдание не становится единственным, что ты знаешь.

Так что, когда я думаю, что умираю, я думаю об этом не как о пророчестве. Я думаю об этом как о погоде.

Сегодня немного дождя, да?

Сегодня ночью немного смерти, да?

Потолок надо мной похож на треснувший алтарь, белая штукатурка испещрена тёмными прожилками. Долгую, плывущую минуту мне кажется, что я смотрю на внутреннюю сторону собственного черепа. Расколотого, протекающего, дома, из которого выбили гвозди.

Холод движется по мне приливами, но это не ночной воздух и не мокрый газон. Я помню газон. Помню, как полз по нему на руках, которые не держали, на коленях, подламывавшихся, как бумага, крича её имя ртом, полным железа и слюны.

Но этот холод живой. Тени скользят по моей груди, как руки, проверяя места, где Алый Палач вскрыл меня аккуратно, как хирург, и ободрал, словно кровавое мандариновое дерево.

Ободранные места горят. Порезы, параллельные, точные, оскорбительно аккуратные, будто ублюдок притащил линейку на мои пытки, пульсируют в такт сердцу, которое бьётся медленнее, чем должно. Я чувствую, как мотор пропускает оборот, захлёбывается и снова цепляется. Работает на последнем выдохе, злой вере и упрямстве, которым Бог награждает всех монстров.

Хуже всего пальцы, или то, что от них осталось. Он снимал ногти один за другим, чистыми и холодными плоскогубцами. Его инструменты пахли медицинским спиртом. Заботливо для серийного убийцы. Негоже, чтобы инфекция украла меня до того, как его маленькое таинство завершится.

Я плыву. Потолок расплывается, возвращается и снова расплывается.

Где-то слева от меня Эдди говорит по телефону. Голос у него, как натянутая проволока: резкий, осторожный, паника выварена до самой густой эссенции, чтобы не перелиться через край. Я улавливаю только осколки, вроде «Печать Растворения» и «от этого зависит чья-то жизнь».

Сера.

Её имя прорезает туман, как клинок, обмакнутый в лимоны, и меня рывком возвращает в собственную кожу, отзываясь болью во всём теле.

Где она? Где моя Молитва?

Память приходит жёсткими вспышками. Газон. Её лицо надо мной, её страх, чисто прорезавший дорожки слёз по щекам. Её холодные руки на моём разрушенном теле. То, как она произнесла моё имя, будто оно что-то значило.

Будтоячто-то значил.

Потом игла, вынырнувшая из темноты и несущаяся прямо к её шее. Её стекленеющие глаза. Её тело, складывающееся, как марионетка, у которой только что оборвали нити.

А я там, мягкий, как церковное масло. Бесполезный, как проповедь для волка. Мои кости были спичками. Моя кожа — плохой маскировкой для мяса. И я не смог это остановить. Не смог выполнить единственную работу, которую сам себе назначил с того дня, как увидел её ярость, выплеснутую в даркнет:сохранить её.

Всё, чего я хотел, это сохранить её. Смотреть, как её тьма и моя тьма сливаются в гору, сложенную из греха.

Но он забрал её.

Он забрал её

Что-то огромное опускается на меня, как светонепроницаемый занавес. Сначала я думаю, что падает потолок, но нет, это гуще, темнее. В этой тьме открываются два угля, тлеющие низко, терпеливые старым голодом.

Это Папочка Серы. Существо в стенах. Демон в вентиляции. Древний ублюдок, который гудит в половицах и говорит «моё» голосом, ревущим, как оползень.

Я должен его ненавидеть, и, может, какая-то часть меня ненавидит. Та тупая звериная часть, которая хочет быть единственным набором отпечатков на её душе.

Но остальная часть меня практичнее. Я видел, что он делает для неё, как его тени бросаются её утешать, как его холод укрывает её, словно кольчуга. Если это любовь… ну, это не та любовь, о которой пишут в открытках «Hallmark». Но такая, что помогает ей дышать.

И прямо сейчас она удерживает меня…мной.

Я чувствую, как он прощупывает меня, останавливает кровь, пытается понять, почему мои лёгкие продолжают хрипеть.

— Умираешь, — слово вибрирует, как камертон, ударенный о треснувшую кость.

— Айе. Похоже на то, — пытаюсь рассмеяться, но выходит влажное бульканье.

Его очертания мерцают, весь он — сдержанность и ярость. Он наклоняется, и эти угольные глаза впиваются в мои с сосредоточенностью, от которой меня должно бы затрясти. Но я уже за пределами ужаса. На ужас нужна энергия, а я уже вытек ею на траву.

— Пакт, — говорит он. — Как у неё. Кровь. Преданность. Твоя душа. Жизнь.

Я моргаю на него единственным глазом, который открывается; второй, как слива, на которую кто-то наступил. Он предлагает мне то, что взял у неё и что она отдала в ответ. Моя душа на верёвке. Его холодная тьма в моей крови.

Это будет стоить мне всего, но награда —она.

Некоторые выборы просты. Некоторые задачи решаются сами.

Я думаю о Сере, исчезнувшей, под руками жреца боли, который считает, что откровение надо вырезать, что правда показывает лицо только тогда, когда её сдираешь с кости. Думаю о том, как он смотрит на неё, будто первым увидел женщину под маской, хотя правда в том, что она носит своё разрушение честно. Мне это в ней нравится.

Я думаю о её улыбке. Не о той, заострённой для всего остального мира, а о маленьком тайном изгибе, который прокрадывается, когда никто не смотрит. О такой, как заживающий синяк, как комната, которую ты считал непригодной для жизни, но в ней снова включили свет. Я видел её несколько раз, и она заставляла меня чувствовать себя святым и грязным одновременно.

— Делай, — выдавливаю я. Голос, словно гравий по стеклу. — Что бы тебе ни было нужно. Бери. Только дай мне прожить достаточно долго, чтобы вернуть её домой.

Её Папочка не колеблется.

Тени вздымаются.

Он вскрывает меня без клинка, одним только холодом, и вливает себя внутрь.

Это бьёт, как утопление в зимнем море. Ни верха, ни дна. Оно мчится по старым путям вен и нервов, переписывая их на ходу. Кости пальцев скрежещут и щёлкают, осколки целуются и срастаются. Потом рёбра, тонкие трещины сшиваются ярко-белой болью, которая стирает почти всё. Потом полосы на груди, содранные участки и аккуратно срезанные пласты моей плоти.

Тени льются внутрь, шёлково-тёмные и гуще крови. Заполняют пустоты, строят мосты. Он — швея, сшивающая мясо.

Я кричу.

Спина выгибается. Все мои нити натягиваются разом. Этот звук — словно зверя внутри меня переписывают заново.

Кровь. Преданность. Твоя душа. Жизнь.

Это не просто условия. Это приказы в моём костном мозге. Кровь: моя — уже целое озеро на ковре. Преданность: моя к ней, всегда к ней, и моя — к нему. Твоя душа: едва ли то, над чем я стану думать дважды. Жизнь: и цепь, и разрешение.

Всё замыкается с ощущением, будто ключ повернули в ребре. Что-то поддаётся, что-то впускает. В доме, которым я являюсь, открывается дверь, и холод входит внутрь, вешает пальто на крючок. Теперь там есть второе сердцебиение, медленнее, терпеливее, голоднее.

А потом всё заканчивается.

Я снова лежу на спине, лёгкие жадно работают, взгляд упирается в потрескавшиеся небеса. Я поворачиваю голову, и мир остаётся на месте.

Моя грудь обёрнута тенью, атласно-тёмной, лежащей там, где содрали плоть. Более глубокие порезы стянуты той же густой тёмной субстанцией, края аккуратно сведены. На ногтевых ложах у меня маленькие чёрные короны из тьмы. Пальцы снова прямые. Они удержат клинок. Они удержат горло.

Рёбра легко скользят с каждым вдохом, и влажный хрип исчез.

Я закрываю глаза на миг.

Теперь я ложусь спать, молю Дьявола мою душу забрать.

Довольно неплохая сделка, если спросите меня.

Во сне я иду по потолку, легко и непринуждённо, будто так и надо. Гравитация ушла в отпуск, а я её замещаю, насвистывая за работой. Мои ботинки оставляют следы старой крови на штукатурке. Я смеюсь, и звук звенит вверх тормашками. Такое чувство, словно меня освободили от тупого направления вниз…

Вниз…

Вниз…

Сера идёт там рядом со мной, её босые ступни оставляют пятна поменьше рядом с моими. Она улыбается, и в этой улыбке нет ножей. Это мягкая улыбка, настоящая. Она берёт меня за руку, холодная, как таинство, верная, как обещание, и говорит…

— Где она?

Собственный голос вытаскивает меня за шкирку. Я сажусь раньше, чем успеваю решить. Это что-то новое. Ещё несколько минут — или часов? — назад предложи мне хоть миллион фунтов и жемчужные чётки твоей бабушки, я бы и пальцем не шевельнул, куда там сесть прямо.

Теперь я чувствую его. Не только в комнате, но и внутри себя. Внутри меня теперь бьётся второй ритм, медленнее, древнее, терпеливый, как зима, стучит в церкви, которой я стал. Он разносится эхом по мне, освещая уголки, куда я прежде ни разу не заглядывал.

Папочка сгущается у перекошенной входной двери, тонкий мазок ночи с глазами. Спасение меня, вдобавок к тому, как он разбивал себя о дверную раму и кричал её имя в камень, вытянуло его в туман. Его угли горят тускло, будто у него закончилась растопка.

— Где она? — спрашиваю я снова, на этот раз твёрже.

Он содрогается. Тени ощетиниваются так сильно, что стены жалобно стонут.

— Исчезла, — следующее слово куплено болью. — Запечатана.

Печать. Как у него? Звезда вместо клетки? Её настоящее имя, вырезанное на замке? Моя Молитва, спрятанная за узором, как ягнёнок за витражом, пока фанатик полирует нож?

Ярость, которая поднимается во мне, теперь другая. Раньше я горел. Был костром, которому похер, куда падают искры. Теперь я замерзаю. Гнев, как клинок, оставленный в снегу, закалённый. Им

Эдди выходит из кухни, телефон в руке, лицо серое, как рассвет, и вдвое более усталое. Он замирает, когда замечает, что я сижу.

— Ты не умер, — констатирует он.

— Айе, — я сгибаю пальцы, покрытые тенями. — И близко нет.

Его взгляд перескакивает на Папочку Серы и обратно ко мне. Я вижу, как в его голове складываются куски, но свой экзистенциальный ужас он убирает на верхнюю полку, с которой смахнёт пыль позже.

— Доктор Рэйес поднимает свои исследования, — говорит он. — Она перезвонит с инструкциями, как разрушить Печать Растворения. Азраэль говорит, что сможет найти нашу девочку, если мы его освободим.

Азраэль…Значит, у него всё-таки есть имя, кроме «Папочки Серы».

Киваю и смотрю на него по-новому. Он буря в бутылке, в которой чей-то большой палец прижат к пробке. Голод внутри него катится, как зимний прибой.

— Тогда мы сломаем твою ёбаную клетку, — говорю я ему, — а ты пойдёшь и заберёшь нашу девочку.

ГЛАВА 4

СЕРА

Ещё шаги и щелчок, затем с балок падает свет, жёсткий белый круг, который пришпиливает меня к миру.

Он входит в него.

Алый Палач.

Я никогда раньше его не видела.

Именно это пробирает под кожу сильнее, чем Печать Растворения, сильнее, чем хирургические инструменты, поблёскивающие на столе за его спиной. Я не знаю этого лица. Никогда не проходила мимо него на улице, никогда не выхватывала его взглядом в переполненной комнате, никогда не складывала в мысленную картотеку, где храню каждую потенциальную угрозу.

Он никто.

Среднего роста, среднего телосложения, короткие аккуратно подстриженные каштановые волосы, гладко выбрит. Где-то ближе к сорока или чуть за сорок, но в этом свете трудно сказать. На нём рубашка на пуговицах, рукава закатаны до локтей, заправлена в тёмные джинсы. Никаких украшений. Никаких татуировок, которые я могу разглядеть. Никаких особых примет.

Он выглядит как бухгалтер. Как учитель истории в средней школе. Как парень, который придерживает тебе дверь на почте, а ты забываешь его лицо раньше, чем успеваешь договорить «спасибо».

Вот в чём ужас. Не в инструментах, не в Печати. Не в огромной пустой темноте того заброшенного ангара, куда он меня привёз. А в обыденности. В абсолютной, давящей серости мужчины, который выслеживал меня, убил нескольких женщин, вскрыл Джеймса.

Ты не можешь защититься от того, о ком не знаешь, что он наблюдает. Не можешь выстроить оборону против угрозы, которая выглядит как все и как никто.

Винсента я знаю. Винсента я могу ненавидеть конкретно, с интимной точностью женщины, выучившей каждый угол лица своего насильника. Свою свиту я знаю.

Но это? Этот обычный мужчина с обычным лицом и необыкновенным терпением?

Это такое зло, которое нельзя предсказать, к которому нельзя подготовиться. Случайная, необъяснимая жестокость, которую вселенная сдаёт тебе как плохую карту из меченой колоды, и никакая теневая магия, никакие верные монстры, никакие планы мести не могут от неё защитить.

Он просто долго смотрит на меня, изучая так, как художник изучает чистый холст перед первым мазком, зная, что, стоит кисти коснуться поверхности, назад пути уже не будет.

Я, блядь, изучаю его в ответ. Лёгкая мозоль на среднем пальце правой руки, может, от ручки, а может, от повторяющейся хватки на рукояти скальпеля. То, как он дышит носом, медленно и ровно, без возбуждения, без похоти, без заметного предвкушения. Едва заметные морщинки у глаз, которые становятся глубже, когда он склоняет голову, будто прислушивается к чему-то, что слышит только он.

— Ты не боишься, Пенелопа, — наконец замечает он.

Голос у него такой же непримечательный, как лицо, средний регистр, среднезападный акцент с легчайшей протяжностью.

— Большинство к этому моменту уже боятся.

Я стою в центре своей клетки в форме Печати, каждая линия моего тела сообщает одно:я не твоя обычная добыча.

Встречаю его взгляд, не дрогнув. Глаза у него карие, цвета размокшего картона, цвета ничего.

— Я уже боялась, — говорю я. — Не помогло.

Что-то меняется в этих глазах, слабейшая искра настоящего любопытства.

— Нет, — соглашается он, и голос смягчается до почти разговорного, почти тёплого. — Обычно страх и правда не помогает. Но страх честен. Он сдирает представление и показывает, что под ним. Женщины, которые кричали, умоляли, торговались… Они отдавали мне свою правду. Себя настоящих. Тех себя, которых всю жизнь прятали под новыми именами, новыми цветами волос, новыми городами и новыми религиями.

— А что подо мной?

Он не отвечает сразу. Вместо этого садится на складной стул между одним столом, заставленным инструментами, и другим, с ноутбуком, чуть наклоняется вперёд, упирает локти в колени и смотрит на меня так, словно пытается увидеть сквозь кожу. Сквозь кости. Сквозь тени, спящие, бесполезные, свернувшиеся под моей плотью, запертые Печатью, которую он вырезал с моим именем.

— Это мы и выясним.

Он тянется к ноутбуку, открывает и поворачивает экран ко мне, чтобы я могла ясно видеть его изнутри границы Печати.

Экран оживает мерцанием.

Джеймс.

Он пристёгнут к металлическому стулу, такому же, как стул за моей спиной, такому же, на каком сейчас сидит Алый Палач. Его запястья притянуты к подлокотникам пластиковыми стяжками, затянутыми так туго, что пластик впился в кожу, и по краям выступила кровь. Лодыжки привязаны к ножкам стула. Рубашка разорвана.

Он весь в крови.

И он кричит.

Звук жестяной из динамиков ноутбука, но безошибочный, такой крик приходит из места за пределами языка, за пределами мысли, за пределами всего, кроме чистого, первобытного сообщения боли.

Я не отвожу взгляд. Я должна Джеймсу хотя бы это. Он это выдержал. Самое малое, что я могу, — засвидетельствовать.

И я отказываюсь показывать этому ублюдку хоть какую-то слабость.

На экране в кадр входят руки Алого Палача в перчатках. В одной — зажим. Другой он держит левую руку Джеймса, прижимая её к подлокотнику.

Зажим смыкается на указательном пальце Джеймса.

И резко выгибает его назад. Палец ломается, звук чёткий и сухой даже через динамики.

Желудок дёргается. Желчь поднимается к горлу, горячая и кислая, и я сглатываю её одной силой воли, от которой сводит челюсть.

Запись продолжается. Крики Джеймса меняют высоту и оттенок по мере того, как боль наслаивается: от резких, потрясённых воплей к более низкому, гортанному вою и в конце концов к протяжному скулежу, который уже едва можно назвать человеческим. Пока он пытает Джеймса, Алый Палач говорит с ним всё тем же спокойным, размеренным голосом, задаёт вопросы, которые я не могу толком разобрать за криками.

Алый Палач работает медленно, методично, делая паузы между надрезами, чтобы камера успела зафиксировать результат.

Джеймс отсутствовал несколько дней, но запись длится не так долго. Он смонтировал её до сорока трёх минут.

Он заставляет меня смотреть все сорок три минуты.

Когда всё заканчивается, экран гаснет, а моё лицо мокрое. Слёзы кажутся чужими на щеках, словно принадлежат кому-то другому, потому что я уже не так часто плачу. А вот девушка, которой я была раньше, плакала.

Я больше не та девушка.

Но я ещё не настолько далеко зашла, чтобы смотреть, как Джеймса разбирают на части, и ничего не чувствовать.

— Увлекательный экземпляр, — говорит Алый Палач, закрывая ноутбук с тихим щелчком. — Столько насилия. Столько ярости. То, как он сражался. Он, правда, выдающийся, — он умолкает, снова склоняя голову. — А под этим? Напуганный мальчик, избитый отцом. Животное, или зверь, как он сам его называет, всегда было там, с тех пор как он был маленьким мальчиком. Способность к крайнему насилию, вспыльчивая ярость, потребность защищать любой ценой. Он говорил, что это заперто внутри него, но я помог ему увидеть, что это не так. Зверь живёт снаружи. Зверь и есть он.

— Ты пытал его, — мой голос выходит ровным и спокойным.

Слёзы прекратились.

— Я раскрыл его. Есть разница, — он сцепляет руки. — Пытка второстепенна. Метод, не цель. Боль, это просто самый эффективный инструмент, чтобы сдирать притворство. Словами можно лгать. Молчанием можно лгать. Можно лгать даже телом, лицом, слезами. Но нельзя лгать, когда боль достаточно велика. Когда тело берёт верх, а разум ослабляет хватку на представлении. Именно тогда появляется правда.

Он встаёт. Металлический стул скребёт по бетону, звук разрезает тишину.

— Ты окружаешь себя сломанными созданиями, Пенелопа.

Снова моё настоящее имя. Каждый раз, когда он произносит его, кровь шипит. Это напоминание, что он меня знает. Что он уже снял первый слой, даже не коснувшись меня.

— Сломанными созданиями вроде убийцы, который слишком много улыбается, потому что ещё ребёнком усвоил: улыбка может отсрочить очередные побои. Детектива, который презирает сам институт, которому служит, который гнёт закон, поклявшись его защищать, потому что женщина с тенями в глазах попросила его об этом. Существа в твоём подвале, настолько отчаянно боящегося забвения, что оно привязало себя к первой достаточно тёмной душе, способной его увидеть.

Он берёт самый маленький скальпель и свободно держит его.

— Но новая жизнь, построенная на сломанных частях, всё равно сломана. Новая жизнь, построенная на травме, не меняет повреждённую женщину, которая играет в притворство.

Пауза.

— Ты сменила имя, — продолжает он, подходя ближе. — Сменила город. Изменила тело тенями, кровью и яростью. Привязала себя к нечеловеческому. Слой за слоем за слоем маскировки, Пенелопа, каждый сложнее предыдущего. Каждый создан, чтобы спрятать всё ту же перепуганную девочку в переулке Канзас-Сити, пока мужчина со значком шерифа забирал у неё всё.

Сердце бьётся о рёбра с яростью, настолько раскалённой, что она снова становится холодной, кристаллизуется в венах во что-то острое и смертельное.

Я ненавижу, что он знает форму раны, которая меня создала. Осквернение, которое уничтожило Пенелопу Сескени и породило Серу Вэйл из обломков.

Он знает мою жизнь так, будто я — тематическое исследование, которое он изучал в Университете Интернета.

Скальпель ловит красный свет аварийной двери, когда он поднимает его. Лезвие невероятно тонкое, невероятно острое, и в багровом свечении выглядит как осколок застывшей крови.

— Я сниму все эти слои, — голос опускается почти до нежности. — Каждую маску. Каждую ложь. Каждую историю, которую ты рассказывала себе о том, кто ты и чего заслуживаешь. Потому что без еды и воды ты недолго сможешь сопротивляться мне. А к тому моменту ты и сама захочешь увидеть эти слои.

Он носком касается края Печати, зная, что пока не может её пересечь, не сейчас, пока я стою прямо и думаю о нём такие жестокие вещи.

— А когда ничего не останется? Когда спадёт последняя маска? Мы наконец встретим настоящую тебя. Наконец увидим правду под всей этой прекрасной, отчаянной яростью.

Я смотрю в эти карие глаза, обычные, забываемые, пустые глаза, и позволяю ему увидеть ровно то, что находится под первым слоем.

Не страх. Не девочку из Канзас-Сити. Даже не холодную, расчётливую женщину из теней, которую он считает моей последней маскировкой.

Под ним кое-что хуже.

Под ним терпение.

Алый Палач смотрит мне в лицо с завороженным вниманием, ищет трещину, надлом, подсказку, когда маска падёт.

Он её не найдёт.

Потому что он не понимает одного:никакой маски нет.

Моя ярость и есть правда. Тени, кровь и моя сломанная свита монстров, которые любят меня, это не маскировка. Это не представление.

Это то, что вырастает на месте, где раньше жила невинность.

Алый Палач хочет найти настоящее?

Он смотрит прямо на него.

И оно сожрёт его с потрохами.

ГЛАВА 5

ЭДДИ

Семь вершин. Семь слов. А в центре, имя, которое может положить конец страданиям Серы: АЗРАЭЛЬ.

Я смотрю на Печать Растворения уже несколько часов с тех пор, как доктор Рэйес перезвонила на рассвете с предварительными заметками. С тех пор, как я съездил в хозяйственный магазин за слесарным зубилом и увесистым молотком. С тех пор, как вернулся в дом Серы и сел на ступеньках в подвал, пытаясь убедить себя, что то, что я собираюсь сделать, не самое безрассудное решение в моей жизни.

Это оно.

И я всё равно его приму.

Я освобождаю демона или Дьявола, чтобы спасти свою девочку. Нашу девочку.

Джеймс сидит у дальней стены подвала, спиной прислонившись к каменному фундаменту. Он выглядит как человек, который выполз из собственного вскрытия, что, учитывая теневые повязки, покрывающие бо̀льшую часть его торса, лица и рук, недалеко от правды. Тёмная материя, которую Азраэль вплёл в его раны, слабо пульсирует с каждым вдохом, вторая кожа, которая удерживает его в живых на одном сверхъестественном упрямстве.

С тех пор как он вернулся с грани смерти, он почти ничего не сказал. Просто сидит там, медленно и методично сгибает обёрнутые тенью пальцы, проверяет их пределы, готовит к делу.

Он ждёт. Мы все ждём.

Мой ноутбук звенит. На экране появляется лицо доктора Рэйес, ей за пятьдесят,

Она не спала всю ночь. Я это вижу, потому что сам тоже не спал.

— Детектив Кроу, — она кивает и поправляет очки. — Можете снова показать мне Печать Растворения?

Я наклоняю ноутбук вниз, поворачиваю экран так, чтобы камера захватила семиконечную звезду, вырезанную в земле. На моём экране видно, как её лицо бледнеет, пока она снова её изучает.

— Связывание цело, — говорит она. — Надписи в каждой вершине всё ещё читаются. Имя в центре,Азраэль,это якорь. Всё расходится от него, — она замолкает, перебирая бумаги. — Детектив, прежде чем мы продолжим, мне нужно кое-что совершенно ясно объяснить.

— Говорите.

— Разрушить Печать Растворения, это не как вскрыть замок. Это скорее как обезвредить бомбу. Семь вершин взаимосвязаны, и каждая усиливает остальные в замкнутой цепи намерения. Энергия непрерывно течёт между ними, проходит через приказы связывания, поддерживая клетку. Если вы просто сотрёте символы, ударите по ним молотком, попытаетесь физически разрушить резьбу, энергии будет некуда деться. Она не рассеется. Она взорвётся внутрь. Схлопнется.

Она делает паузу, давая этому осесть.

— И уничтожит того, кто связан внутри, — заканчиваю я.

— Да. И, скорее всего, всех, кто будет стоять в непосредственной близости. Высвобождение сжатой метафизической энергии из Печати Растворения было бы… — она ищет слово. — Катастрофическим.

За моей спиной бурлят тени Азраэля. Температура падает.

— Так как нам сделать это безопасно?

Доктор Рэйес подносит к камере схему. Она нарисована от руки, исписана её тесным почерком, изображает гептаграмму со стрелками, указывающими направление потока.

— Чтобы безопасно разобрать Печать Растворения, нужно обратить последовательность связывания. Семь слов:умалить, ограничить, истощить, забыть, связать, опустошить, заставить молчать,— были произнесены в таком порядке, когда Печать создавали. Их накладывали слоями, каждый приказ опирался на предыдущий, постепенно затягивая клетку. Их нужно размолвить в обратном порядке. Сначала «заставить молчать». Затем «опустошить». Затем «связать». И так обратно до «умалить». Каждую вершину нужно физически обезобразить. Не просто поцарапать, а стереть, пока вслух произносится противослово.

— Что значит противослово?

— Противоположности. Смысловые инверсии, которые отменяют исходные приказы, — она читает по своим записям. — «Голос» для «молчания». «Наполнить» для «опустошить». «Освободить» для «связать». «Вспомнить» для «забыть». «Напитать» для «истощить». «Отпустить» для «ограничить». «Усилить» для «умалить».

Я записываю их на чеке из хозяйственного магазина, рука слегка дрожит. Противослова, чтобы развязать демоническую ловушку, нацарапанные шариковой ручкой между позициями за зубило и молоток.

Моя жизнь свернула куда-то не туда. Я не человек инструментов и не человек сверхъестественного, но вот мы здесь.

— Кто должен произносить слова? — спрашиваю я.

— В идеале, кто-то, связанный с сущностью. Кто-то с прямой метафизической связью. Слова имеют больший вес, когда их произносит голос, который связывание распознаёт как… значимый.

Мой взгляд находит Джеймса. Он уже смотрит на меня. Уже понимает.

— Айе, — говорит он у стены. — Сделаю.

Доктор Рэйес не видит его из-за угла камеры ноутбука, но, должно быть, слышит его голос, потому что хмурится.

— Детектив, сколько людей в этом участвует?

— Достаточно, — снова поворачиваюсь к экрану. — А что насчёт центра? Имени? Вы сказали, это якорь всей конструкции?

— Верно. Имя — это краеугольный камень. Последний замок. Когда семь вершин будут нейтрализованы, структурная целостность связывания исчезнет, но имя всё ещё будет привязывать сущность к физическому месту. Чтобы полностью снять Печать, имя тоже нужно уравновесить.

— Какое противослово для Азраэля?

— Ну, имя Азраэль, — осторожно говорит она, — само по себе составное. «Аз», — корень, связанный с тенью, пустотой, пространствами между. И «раэль», — теофорный элемент, означающий… — она тяжело сглатывает. — Означающийбожий. Или точнее,небесный.

Она кладёт записи и смотрит прямо в камеру.

— Противослово для «Азраэль» — «небесный».

То есть он противоположность небесного. Почему я не удивлён?

— Произнесение имени вслух над стёртым центральным именем завершает развязывание. Оно… признаёт изначальную природу сущности. До связывания. До умаления, — ещё одна пауза. — Детектив, вы уверены, что хотите это сделать? Что именно у вас там, в подва…

— Спасибо, доктор Рэйес. Я буду на связи.

— Подождите, детектив Кроу, — её голос становится резче. — Если вы разрушите Печать Растворения, вы выпустите нечто, противоположное небесному. Нечто, что было связано не просто так. Что бы вы ни думали, будто знаете об этом Азраэле, я настоятельно советую вам дважды подумать, прежде чем вы освободите…

— Человек, который мне дорог, умрёт, если я этого не сделаю, — говорю сквозь стиснутые зубы. — Единственное, что может её найти, это существо, запертое здесь. Это всё, что вам нужно знать, доктор Рэйес.

Тишина.

— Тогда да поможет вам Бог, — тихо говорит она. — Всем вам.

Звонок обрывается.

Я закрываю ноутбук и поворачиваюсь к подвалу. Джеймс уже поднимается на ноги. Форма Азраэля зависла под потолком, плотнее, чем я видел её за последние часы, словно он медленно восстанавливается. Его угольные глаза горят с такой силой, что волосы у меня на руках встают дыбом.

— Инструкции вы слышали, — я поднимаю зубило и молоток. Инструменты кажутся абсурдно обыденными для того, что мы собираемся сделать. — Семь вершин, обратный порядок. Ты произносишь противослова, Джеймс. Я уродую символы. Двигаемся к центру.

Джеймс кивает. Он подходит к краю Печати, обмотанные тенью ступни оставляют слабые тёмные отпечатки в утрамбованной земле. Он находит седьмую вершину, ту, что была вырезана последней, а значит, её мы разрушим первой.

— Готов? — спрашиваю я.

— Был готов с тех пор, как вернулся из мёртвых, — рычит Джеймс.

На секунду это выбивает меня из колеи. Он правда умер?

Сейчас нет времени это осмысливать. Я приставляю зубило к седьмой вершине, его край ложится на древнюю письменность, означающую «заставить молчать». Зубило впивается. Я поднимаю молоток.

— Голос,— говорит Джеймс.

Я бью.

Удар дрожью отдаётся по руке. Символ трескается, раскалывается, древняя надпись ломается под холодной сталью. Я бью ещё несколько раз, потому что символы вырезаны глубоко, как минимум на сантиметр в утрамбованной земле, затвердевшей почти до камня. Наконец, в миг, когда слово стёрто, подвал вздрагивает.

Пол дёргается. Ударная волна расходится наружу от разрушенной вершины, невидимая, но ощутимая, волна давления, от которой закладывает уши и плывёт зрение. Над головой трескается штукатурка, и рваная линия проносится по потолку от стены до стены, осыпая белой пылью. Труба в стене стонет и лопается, разбрызгивая воду по дальнему углу.

Форма Азраэля вздымается. На один ужасающий миг он повсюду. Тени заполняют подвал от пола до потолка, густые, как

Одна готова. Осталось шесть.

Я перехожу к шестой вершине. «Опустошить». Приставляю зубило и поднимаю молоток.

— Наполнить,— говорит Джеймс, и я бью.

На этот раз ударная волна хуже. В утрамбованной земле раскрывается трещина, бегущая от разрушенной вершины к стене. Температура падает так быстро, что на ресницах появляется иней. Затем без перехода её бросает в другую сторону. Удушающий жар, как от открытой духовки, обрушивается на подвал, воздух такой сухой и горячий, что обжигает лёгкие.

Джеймс пошатывается. Его теневые повязки вспыхивают, темнеют, туже стягиваются вокруг ран, словно Азраэль укрепляет их против отдачи.

Он удерживается рукой за стену и кивает.

— Продолжай.

Пятая вершина. «Связать».

— Освободить,— говорит Джеймс.

Удар. Ударная волна. Единственная лампочка над головой взрывается, погружая нас во тьму, которую прорезают только горящие глаза Азраэля и Джеймса и слабое свечение экрана моего ноутбука. Я нащупываю телефон в куртке, включаю фонарик и прислоняю его к стене, освещая Печать узким белым лучом.

Четвёртая вершина. «Забыть».

— Вспомнить,— говорит Джеймс.

Удар. Дом кричит, звуком, похожим на то, как если бы каждая доска, каждая балка и каждый гвоздь одновременно взвыли. Где-то наверху разбивается стекло. Лестница за моей спиной смещается и качается, деревянные ступени с металлическим визгом отрываются от опор.

Форма Азраэля теперь почти плотная. С каждой разрушенной вершиной он обретает вещество, плотность, присутствие. Его теневое тело рябит едва сдерживаемой энергией, а угольные глаза пылают, как огонь.

Символы в трёх оставшихся вершинах Печати слабо светятся болезненным желтоватым сиянием.

Третья вершина. «Истощить».

— Напитать,— хрипит Джеймс.

Голос у него теперь грубее, натянутый, слова стоят ему чего-то, чего я не могу увидеть, почувствовать или коснуться. Вероятно, дело в пакте между ним и Азраэлем. Возможно, он тоже крепнет. Его тело вздрагивает с каждым ударом, а теневые повязки пульсируют и извиваются.

Удар. Земля под Печатью приходит в движение, рябит, как вода, утрамбованная поверхность теряет твёрдость, прежде чем снова застыть. Зубило уходит глубже, чем я рассчитывал, и мне приходится выдёргивать его силой.

Вторая вершина. «Ограничить».

— Отпустить.

Удар. Оставшаяся вершина, первая из вырезанных, «умалить», теперь в одиночку несёт всю тяжесть связывания. Она вспыхивает так ярко, что мне приходится прикрыть глаза. Жар вулканический. Холод, следующий за ним, арктический. Руки одновременно немеют и горят, зубило скользкое от пота и конденсата.

Азраэль почти телесен. Теперь я ясно вижу его очертания, высокий, широкий, черты проступают из тени, как скульптура, освобождённая из камня. Не человек. Не совсем. Но достаточно близко, чтобы какая-то первобытная часть моего мозга захотела бежать.

Я перехожу к первой вершине. Последней из семи.

Джеймс становится рядом со мной.

— Усилить.

Я опускаю молоток.

Последняя вершина разлетается.

Ударная волна отрывает меня от пола. Я врезаюсь в дальнюю стену так сильно, что перед глазами вспыхивают звёзды, зубило и молоток с грохотом улетают в темноту. Джеймса отбрасывает вбок, и он ударяется о подпорки лестницы. Дом содрогается.

Затем тишина.

Я заставляю себя сесть, чувствуя вкус крови из рассечённой губы. Нахожу телефон и провожу лучом фонарика по подвалу.

Семь вершин разрушены. Бо̀льшая часть Печати Растворения превратилась в обломки, фрагменты вырезанной земли рассыпаны по полу. Линии гептаграммы разорваны, прерывисты, геометрическая клетка разобрана.

Но центр держится.

«АЗРАЭЛЬ».

Имя светится в утрамбованной земле, пульсирует этим болезненно-жёлтым светом, последний замок клетки, которая держала много, очень много лет.

Джеймс поднимается на ноги и вытирает со рта что-то похожее на чёрную кровь.

— Произнеси его имя, — говорю я ему. — Заверши развязывание.

Джеймс поворачивается лицом к центру разрушенной Печати. Рядом с ним форма Азраэля сворачивается, как грозовая туча, готовая разразиться, эти пылающие глаза прикованы к имени, вырезанному в земле, имени, которым его заточили и которым теперь должны освободить.

Джеймс поднимает взгляд к этим горящим угольным глазам и с чем-то почти похожим на благоговение говорит:

— Небесный.

Слово наполняет подвал. Наполняет дом. Наполняет пространства между стенами и трещины в фундаменте.

А потом…

Ничего.

Свечение в центре не меркнет. Не вспыхивает. Вообще не меняется.

Форма Азраэля висит неподвижно, застывшая.

Голос Джеймса отзывается эхом один раз и умирает.

Имя «АЗРАЭЛЬ» ровно пульсирует в земле, неизменное, неподвижное, не тронутое противословом, которое должно было его расколоть.

Ничего не происходит.

Я смотрю на Печать.

— Не сработало.

— Не-а, — говорит Джеймс. — Блядь.

Тишина сжимается вокруг.

У Серы заканчивается время.

ГЛАВА 6

СЕРА

Время, странная штука, когда тебе не с чем его сверять.

Ни окон. Ни часов. Ни телефона. Красный аварийный свет не становится ярче, не тускнеет и не проходит через хоть сколько-нибудь милосердный цикл дня и ночи. Только это постоянное багровое сияние, превращающее мир в фотолабораторию, где проявляется лишь моё собственное медленное разрушение.

Во рту песок. Губы потрескались в уголках, и когда я облизываю их, чувствую вкус меди, что на данный момент ближе всего к увлажнению из всего, что у меня было с тех пор, как игла вошла мне в шею. Желудок перестал урчать несколько часов назад и перешёл к более глубокой, тихой жалобе. Такой, которая не заявляет о себе драматично, а просто медленно, методично начинает пожирать саму себя.

Алый Палач никуда не спешит. Возможно, именно это в нём страшнее всего. Не скальпели, не камера, теперь установленная на штативе и направленная на меня, не запись с Джеймсом, крутящаяся по кругу на экране ноутбука. А терпение. Абсолютная, безмятежная уверенность, что время на его стороне. Что он может просто ждать, пока моё тело само сделает за него бо̀льшую часть работы, пока обезвоживание, голод и медленная вытяжка Печатью моей энергии не сдерут меня до чего-то управляемого.

До чего-то, что не сможет дать отпор.

Печать голодна. Только так я могу это описать. Чем дольше я здесь, тем сильнее это ощущается как низкая, постоянная тяга в центре груди, будто что-то вцепилось туда пальцами и ровно, настойчиво тянет.

Тени под моей кожей не отвечают так, как должны. Когда я тянусь к ним, они приходят, но вяло, словно пробираются сквозь холодный мёд.

Они на привязи так же, как и я.

С каждым часом, проведённым внутри неё, Печать тянет чуть сильнее, высасывает чуть глубже, приглушает холодный огонь в моих венах ещё на один градус.

Он ждёт, когда огонь погаснет совсем.

Тогда он начнёт по-настоящему.

Пока я то проваливаюсь, то выныриваю, Алый Палач приходит и уходит. Иногда я

С тех пор как я впервые очнулась, он приходил сюда четыре раза. Или пять. Я сбилась со счёта.

Скальпели и другие инструменты лежат там, за пределами Печати, и напоминают мне, на что он способен, что он планирует, что будет дальше, когда он решит, что мои запасы достаточно истощены.

А ноутбук продолжает воспроизводить запись.

Каждый раз, когда Алый Палач входит, он запускает видео сначала. Крики Джеймса заполняют ангар. Жестяные динамики сплющивают звук во что-то почти абстрактное, и он уже почти не кажется человеческим.

Джеймс это пережил. Он должен был это пережить. Я не приму никакой другой версии событий.

Он жив. Он жив. Он жив.

Я вдавливаю эти слова в кости, позволяю им стать опорой.

Некоторое время спустя Алый Палач сидит на своём складном металлическом стуле сразу за границей Печати, скрестив ноги и сложив руки, а на его непримечательном лице застыло выражение мягкого, учёного внимания. Когда он здесь, я заставляю себя смотреть каждую секунду каждого повтора на ноутбуке, потому что альтернатива, отвести взгляд, а я отказываюсь доставить Алому Палачу удовольствие и позволить ему увидеть, как я вздрагиваю от правды о том, что он сделал.

Он каталогизирует мои реакции, измеряет моё сопротивление.

— Кожа, первая ложь, — говорит он.

Голос у него разговорный. Таким тоном говорят о погоде, комментируют недавно увиденный фильм, ведут светскую беседу на вечеринке, на которую не особенно хотели идти.

— Кожа удерживает нас, очерчивает наши границы. Заставляет верить, что мы отделены от мира, отделены друг от друга. Мы всю жизнь убеждены, что мы отдельные, ограниченные, индивидуальные, — он качает головой. — Но под ней мы все одинаковые. Мясо, нервы и кости. Те же структуры, та же химия, тот же перепуганный зверь, кричащий в ту же пустоту.

Я не отвечаю. Берегу слова так же, как берегу энергию, трачу их только тогда, когда расход может принести что-то полезное.

— Ты снова это делаешь, — любезно замечает он. — Стратегическое молчание. Отказываешь мне в данных, — он не звучит оскорблённым, только заинтересованным. — Большинство к этому моменту уже говорят без остановки. Изоляция, голод и страх заставляют их нуждаться в связи. Даже со мной. Особенно со мной, потому что я единственное доступное человеческое присутствие.

Он склоняет голову.

— Но ты другая. Кажется, тебе и правда комфортно в тишине.

— Я живу с демоном, — мой голос как гравий. — Он не большой любитель разговоров.

Палач на самом деле улыбается. По-настоящему, слабо и искренне, первое подлинное выражение, которое я вижу на этом забываемом лице. И почему-то оно хуже его пустой отстранённости.

— Да. Это честно. Первое действительно незащищённое, что ты сказала.

Что-то в его руках цепляет мой взгляд. Лак для ногтей. Эдди называл этот оттенок «Crimson Kiss». Это подпись Алого Палача, одна из них, по крайней мере. Метка, которую он оставляет на ногтях всех своих жертв.

Страх острый, мгновенный и настоящий. Я не стану притворяться иначе, даже перед собой. Я научила себя не показывать его, не давать ему проступить на лице, но внутри груди он жжёт кислотой. Лак для ногтей пугает конкретно и осязаемо, в отличие от скальпелей. Скальпели — инструменты. Лак — заявление.

И это заявление отдаётся у меня в черепе.

С тобой покончено. Ты завершена. Ты моя.

Винсент был хуже,— говорю я себе.

Говорю это потому, что это всё ещё правда. Винсент был хуже, потому что всё случилось без предупреждения, без философии, без какой-либо рамки вообще. Просто внезапное, тошнотворное разрушение всего, во что я верила о мире и о своей безопасности в нём.

Алый Палач, всего лишь мужчина, у которого слишком много времени, паршивая философия и раздутое чувство собственной духовной значимости.

Всего лишь мужчина.

А мужчин я умею переживать.

— Почему я? — хриплю я.

— Некоторым женщинам нужно то, что я предлагаю, даже если они этого не знают. А потом появилась ты… — он умолкает. — Ты была очевидна с того момента, как въехала в город. Двигаешься так, будто несёшь что-то невидимое и тяжёлое. Ходишь как женщина, которую сломали и собрали заново, но детали поставили не в том порядке.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому не говорю ничего.

— Но меня заинтересовал и твой дом, — он слегка наклоняется вперёд, и я снова вижу это, настоящее любопытство, то, что живёт под его психопатской отстранённостью. — Существо внутри него. Я почувствовал его, когда был там, в твоём подвале, с одной из своих жертв. Оно мне не мешало. Не думаю, что ему было дело до меня или до того, что я делал.

Он кивает на Печать.

— Но потом я провёл исследование, и эта Печать, неразрушенная, означает, что с тобой там живёт нечто древнее и голодное, а ты от него не сбежала. Наоборот, пошла к нему. И когда я увидел тени в твоих глазах в «Gas N’ Go», я понял, что ты впустила его внутрь, — Пауза. — Оно видит в тебе что-то. Что-то настоящее. Что-то, ради чего стоит привязать себя к тебе. Я тоже хочу это увидеть.

— Может, ему просто нравится, как я трахаюсь.

Он реагирует не так, как я хочу. Не вздрагивает, не краснеет, не показывает вспышку презрения или неловкости, на которую я рассчитывала.

Он просто склоняет голову.

— Уклонение. Грубый юмор, чтобы отдалиться от уязвимости. Ещё одна маска, и действенная.

Он встаёт и крутит между пальцами флакон красного лака.

Сердце бьётся о рёбра.

Он разворачивается и уходит, шаги затихают по бетону, растворяясь в той темноте, что ждёт в дальнем конце ангара. Я слушаю, пока больше не могу его слышать, пока единственными звуками не остаются далёкий механический гул чего-то промышленного и жестяной повтор криков Джеймса из ноутбука.

Тогда я двигаюсь.

В ту же секунду, как он уходит, я тянусь к своим теням всем, что у меня есть.

Они приходят, но вялые, приглушённые, борющиеся с тягой Печати. Но всё же приходят. Тонкие отростки холодной тьмы обвиваются вокруг моих пальцев, как дым, прощупывают воздух, тянутся наружу сразу во всех направлениях. Я посылаю их по полу, вдоль вырезанных линий Печати, прощупывая клетку так, как язык прощупывает треснувший зуб. Ищу слабость. Ищу трещину в узоре.

Печать сопротивляется. Каждый отросток, дотянувшийся на несколько

Но я продолжаю прощупывать.

Потому что у этой Печати должна быть слабость. Алый Палач много кто, но он не специалист по символике с пожизненным опытом изучения и настоящей метафизической связью, которая была у человека, связавшего Азраэля. Он простой человек, который «изучил» Печать по одной книге за несколько недель, самое большее, и понял принципы достаточно, чтобы просто воспроизвести структуру.

Но понимать что-то и посвятить этому жизнь, — не одно и то же.

В построении есть разница. Я это чувствую. Звезда правильная, пропорции верные, но намерение за ней тоньше. Как разница между стеной, которую сложил каменщик, всю жизнь работавший с камнем, и стеной, которую сложил тот, кто прочитал книгу о каменной кладке.

Первую трещину я нахожу у третьей вершины.

Она маленькая, едва тоньше волоса, место, где встречное течение ослабевает на самую малость. Мой теневой отросток прощупывает её, давит, отступает, когда усилие становится слишком затратным.

Но она есть.

Мои тени, да, продолжение моей воли, но ещё и продолжение воли Папочки. Такова природа нашего пакта. Мы переплетены. Его сила течёт сквозь меня, как вторая кровеносная система, моя воля направляет её, его древний голод питает её. Даже здесь, даже приглушённая этой клеткой, эта связь существует.

Он там. Я чувствую его так, как чувствуешь звук, который не можешь до конца услышать, вибрацию в костях. Печать приглушает его, ослабляет связь до чего-то тише шёпота.

Но он там.

И у меня есть Джеймс и Эдди.

Сердце скручивает при мысли о Джеймсе, при виде нынешнего кадра на экране ноутбука. Его лицо застыло посреди крика, а тело раскрыто, как текст, который Алый Палач читал вслух. Возможность, что он мёртв, живёт на краю мыслей, как рана, которую я не стану трогать, потому что, если трону, узнаю, что она глубже, чем я сейчас способна пережить.

Он не мёртв. Он не мёртв.

Он слишком упрямый, чтобы умереть, слишком абсолютно, доводяще предан самой возможности моего выживания, чтобы позволить такой обыденности, как пытки, действительно его убить. Он выследил меня от Канзас-Сити до Уичито, шёл по следу моей ярости от форумов даркнета до «Gas N’ Go».

Он не мёртв.

И Эдди… Он прикрывал меня, лгал ради меня, выбрал мою сторону вопреки каждому коповскому инстинкту, который у него есть. Он слишком предан мне и моей жажде мести, чтобы когда-нибудь махнуть на меня рукой.

Они идут. Я знаю, что они идут, так же точно, как знаю собственное сердцебиение. Потому что я знаю их. Я выучила форму их преданности, а она не гнётся.

Я не одна.

Вторую трещину я нахожу у пятой вершины звёздной клетки. Затем третью, едва ощутимую, у первой вершины.

Три слабых места в семи вершинах. Недостаточно, чтобы прорваться, не без большей силы, чем есть у меня сейчас, не пока Печать вытягивает меня, а обезвоживание и голод сужают мой мир до всё меньшего и меньшего круга.

Но достаточно, чтобы знать:клетка не идеальна.

Ни одна клетка, построенная мужчиной, не бывает идеальной.

Алый Палач ждёт, когда из меня выйдет вся борьба, наблюдает, как песок в часах моей жизни утекает вниз.

Он не учитывает того, что я собрала себя заново из обломков женщины, у которой отняли всё, и сделала это без силы демона, без свиты преданных мужчин и без каких-либо преимуществ, которые есть у меня теперь.

Я умею действовать на пустом баке. У меня были годы практики.

Так что там, где моя ярость живёт, дышит и точит себя о точильный камень каждой жестокости, которую я пережила…

Я жду.

ГЛАВА 7

ДЖЕЙМС

Ожидание — это Ад, созданный специально для таких парней, как я.

Я умею драться. Умею истекать кровью. Умею орать, пока мужик ломает мне пальцы, и называть это вторником. Но сидеть на жопе в доме, полном теней, пока женщину, которой я поклоняюсь, где-то в другом месте скармливают безумной философии?

Айе, вот это меня и распускает по нитям.

Ночь складывается в день, а потом снова обратно. Часы стараются, благослови их господь, но время отсчитывает второе сердцебиение. Его. Азраэля. Медленное, как ледник, движущийся у меня под рёбрами, ровное, как барабан. Время от времени я ловлю себя на том, что дышу в его ритме, и мне приходится оттаскивать свои лёгкие обратно к себе, словно я тащу на леске здоровенную рыбину.

Теневые бинты вросли в меня, липкие, как вторая кожа, чёрные, как исповедь. Там, где Алый Палач содрал меня до мяса, тьма снова запечатала меня — не рубцовой тканью, а чем-то таким, что гудит, когда я дышу. Если я сгибаю пальцы, тёмные шины сгибаются в ответ — отзывчивые, живые, как существо, которое выучило форму моих костей и решило остаться.

Это похоже на тигриные полосы по всему телу, и это просто охренительно прекрасно. Из-за них я выгляжу так, будто вышел прямиком из мифа.

Тени подарили мне ещё больше фокусов в рукаве. Если мне лень тянуться за стаканом в шкафчике Серы, я посылаю тени — послушные, как приручённые змеи. Они обвиваются вокруг ручки, поднимают, наливают, подают. Если мне нужно почесать яйца, тени сделают это за меня. Всё равно что получить дополнительные конечности, сделанные из ночи.

Меня это утешает. Тени. Холод. Тьма. Начало того, как моя душа отделяется от моей хватки.

Она мне больше не принадлежит, и каким-то образом это освобождает, словно именно она меня сдерживала. Будто моя душа была тем маленьким якорем, который я всю жизнь волок по дну океана, цепляя за каждый острый выступ. Вроде воспоминания о руках моего отца, о звуке того, как моя мать не кричала, потому что уже усвоила, чтомолчатьбезопаснее.

Можем записать это в список грехов моего папаши-священника, айе? У моего папаши на этот счёт нашлось бы до хрена мнений, но мне похуй. Продать свою бессмертную душу демону? Он бы поставил меня на колени читать «Аве Мария», пока коленные чашечки не протёрли бы пол насквозь, а сам хлестал бы тяжёлой цепью. Но мне плевать. Этот человек не сумел вбить в меня святость, и всё, чему он меня научил, — это тому, что у

Мы с Папочкой Серы сосуществуем вместе в подвале — тихо, насколько позволяет наш взрывоопасный страх прямо сейчас. Как отец и сын, в каком-то странном смысле. Только разница в том, что этого папашу я люблю достаточно, чтобы истекать за него кровью, а не убить его кочергой.

Эдди мечется наверху, на кухне. В нём та тихая паника, какая бывает у заключённых, когда клетка заперта на два замка, а ключ в чужой руке. Время от времени он резко замирает и шепчет молитву, в которую не верит, но не хочет рисковать, не произнеся её.

Я не сплю. Если закрываю глаза, я снова оказываюсь в кресле и слышу собственные крики. Забавно, я и не знал, что умею так кричать. Всегда думал, что я из тех парней, кто просто стискивает зубы, терпит молча, глотает звук так, как учил Па.

— Не смей плакать, мальчик. Даже не вздумай.

Оказывается, если правильно простимулировать… скажем, клещами, крюкастыми лезвиями, терпеливым, методичным отделением кожи от мышцы, пока спокойный голос задаёт тебе вопросы об архитектуре твоей ярости, — я умею делать из боли хоровую музыку.

Он спрашивал меня об отце. О звере. Использовал это слово, «зверь», раньше, чем я сам его произнёс, а значит, он сделал домашнюю работу, нашёл протоколы арестов, рапорты об инцидентах в Эдинбурге, где я отправил троих мужчин в больницу, одного в землю, а сам ушёл, насвистывая, потому что мёртвый тронул девушку, которая не хотела, чтобы её трогали.

Он хотел знать, когда родился зверь. Я сказал ему, что он не рождался. Он всегда был там. Просто становился громче, когда ремень отца двигался быстрее.

Он улыбнулся на это. Той самой улыбкой, которую, наверное, дарил каждой женщине, которую вскрывал. Улыбкой, которая говорит:вот ты где. Теперь я тебя вижу.

Это развязывает во мне что-то, о чём я даже не знал, что оно было завязано узлом. Мысль о том, как он заставляет её кричать так… снова, и снова, и снова…

Айе, голод во мне идёт не из живота. Он идёт из крови, обёрнутой тенью.

Мненужноубить Алого Палача.

Телефон звонит.

Я взлетаю по ступеням подвала одним вдохом. Эдди уже включил громкую связь, его ладони лежат на кухонном столе, будто он упирается в волну. Доктор Рэйес звучит разбито, но бодрствует. Эта женщина всю ночь боролась с ангелами в своих книгах и знает, что схватила одного не за то крыло.

— Кажется, я поняла, почему не сработало, — говорит она.

— Кажется? — рявкает Эдди, и это самый громкий его голос из всех, что я слышал, острый, как стекло. — У нас заканчивается время.

— Я знаю, — говорит она, и звучит действительно потрясённо. — Послушайте меня. Семь вершин. Вы их нейтрализовали, потому что это приказы. Печать говорит ему, каким быть: умалённым, ограниченным, истощённым и так далее. Это приказы. Но центр…

— Это имя, а не приказ, — говорю я. — Айе?

— Да. Имя не говорит ему, каким быть. Оно говорит Печати, кого удерживать. Это идентификатор, а не повеление. Личность нельзя нейтрализовать так же, как приказ. Нельзя развоплотить имя, произнеся его противоположность.

— Значит, «небесный» был неверным подходом, — говорит Эдди, силой выравнивая голос.

— Да, — говорит она. — Центральный якорь использует его собственную сущность против него. Замок узнаёт только одну сущность, один голос. Он должен произнести это сам. Он должен заявить своё имя.

Папочка зависает в дверях подвала, теперь куда плотнее, куда более настоящий, словно каждая разрушенная вершина дала ему пищу, которой у него не было уже век.

Эдди встречает эти угольные глаза так, как мужчина смотрит в лицо несущемуся поезду.

— Хорошо.

— Тогда погнали, блядь, — говорю я. — Произнеси своё имя, Папочка. А мы соберём то, что ты разнесёшь.

Мы снова спускаемся в подвал, к семи вершинам звезды, которые мы раскололи и испортили.

А в центре, гудя в грязи, как гнилой нимб: «АЗРАЭЛЬ».

Не пользуясь ногами, он устремляется к собственному имени волной тьмы.

А затем говорит:

— Азраэль,— произносит он, голос гортанный и адский.

Имя заполняет рёбра дома и промежутки между моей плотью и костями.

Мир взрывается холодом. Это похоже на вычитание, будто тепло двумя руками вырывают из воздуха.

Утрамбованная земля раскалывается звёздной вспышкой, и имя в центре само себя расписывает назад, буквы рассыпаются в песок под звуком, который мои уши не способны удержать.

Наверху кричит каждая половица. Фундамент стонет, как ломающийся позвоночник. Штукатурка превращается в конфетти. Дом жалуется демоническим воем, а потом резко затыкается.

А тени…

Они извергаются. Чёрный гейзер пробивает пол, потолок и крышу, и, клянусь, я слышу, как папаша смеётся.

Мы с Эдди бежим вверх по лестнице. Инстинкт, айе? Выбраться выше потока, прежде чем утонем в рушащемся доме.

Лестница качается под нами, ступени выскакивают, гвозди визжат, пока дерево коробится. Я хватаю Эдди за шкирку куртки и вытаскиваю на последние три ступеньки, когда одна полностью проваливается под его ногой, дерево просто рассыпается в щепки и пыль.

Гостиная, чёрная глотка, которую прорвали тени. Мебель отбросило к стенам силой извержения. Диван перевёрнут.

Мы вываливаемся на крыльцо, пока последние тени с криком уходят в небо, столб ночи с кометным хвостом, а потом…

Потом он стоит на газоне Серы.

Рядом с ним вся планета кажется такой маленькой.

Он не человек, апамятьо человеке, выжженная во тьме. Столп с плечами. Смутный намёк на руки, сделанные из отсутствия, пальцы длинные, сужающиеся, заканчиваются остриями, которые вроде бы не когти, но и не совсем не когти. Глаза, как умирающие звёзды. Иней паутиной расходится от его тела по траве, покрывает её белым льдом, кружевом таким тонким, что мне хочется сунуть его в карман. Воздух вокруг него шипит, как чайник, готовый заорать.

Мой рот говорит:

— Господи Иисусе, — без моего разрешения.

Он не смотрит на нас. Его голова поворачивается на восток. Он слушает что-то, чего мы не можем услышать, и не переставал слышать с того дня, как она впервые вошла в его клетку. Слушает то прекрасное сердцебиение, которое дало ему причину вспомнить собственное имя.

Что-то щёлкает за этими угольными глазами.

— Нашёл её, — говорит он.

Два слова. Чистые, как высеченная эпитафия.

А потом он исчезает.

Пространство, где он стоял, принимает форму его отсутствия, вакуум втягивает воздух внутрь с треском, как удар грома, и ночь кренится следом за ним, будто хочет поспеть.

— Поехали, — хватает меня за рукав Эдди.

Он заводит двигатель раньше, чем я успеваю распахнуть дверь, и мы вылетаем с подъездной дорожки на улицу, шины

— Проследи за ним, Джеймс, — говорит он, челюсть сжата, глаза горят так, что понятно: он не столько спокоен, сколько отчаянно хорошо умеет носить спокойствие. — Подключись к нему или вроде того. Используй свои тени.

— Не уверен, что к этому есть инструкция, — говорю я, а потом закрываю глаза и всё равно пытаюсь.

Второе сердцебиение у меня в груди теперь не медленное. Оно быстрое, хищное, и оно охотится.

Он идёт к ней.

Тяга на восток, верная, как железо под магнитом. Это крюк прямо под грудиной, тянущий меня. Это верёвка сквозь рёбра дома, которым я являюсь, протянутая от моего изменённого тенью сердца в ночь, туда, где он, туда, где она. Если я выдыхаю, то чувствую, как он движется на другом её конце, как то другое сердце пожирает расстояние, будто пищу, благодаря моему новому положению венчаного на тьме.

— Езжай на восток, — говорю я.

Эдди резко поворачивает.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, найди её.

Я киваю один раз. Если моей Молитве нужен Бог, пусть это будет тот, кто только что сорвал крышу с нашего мира, чтобы добраться до неё.

Город — размытое пятно спящих домов. Рассвет уже подумывает наступить, синим мазком ложась на край мира.

А значит, Сера отсутствует уже больше сорока восьми часов.

Сорок восемь часов с мужчиной, который считает страдание писанием, а скальпель, пером.

— Быстрее, — говорю я.

Он не отвечает. За него отвечает спидометр. Стрелка ползёт за сто шестьдесят, за сто восемьдесят, дрожа на пределе того, что машина может выдать.

Я приоткрываю окно, и ранний рассветный воздух режет лицо, холодный и острый. Где-то впереди моя девочка в центре звезды, которая думает, что может уморить голодом женщину, научившуюся жить на пепле и злости.

Держись, Молитва. Мы идём.

И Ад идёт с нами.

ГЛАВА 8

АЗРАЭЛЬ

Яповсюду.

Я тьма между каждой молекулой воздуха, холод, живущий за каждым закрытым веком, тишина под каждым звуком, который издаёт этот спящий город.

Слишком много лет я был чем-то сжатым. Кулаком, стиснутым так крепко, что кости скрежетали друг о друга. Семь слов, вырезанных в камне, давили на меня со всех сторон, схлопывали моё сознание до размеров гниющего дома, до границ одного участка, до клетки имени, которое я не мог вспомнить.

Пока не вспомнил.

Теперь клетка — пепел. Теперь имя — моё.

И я голоден.

Город расстилается подо мной, как пиршество. Каждая тень — дверь. Каждый сгусток темноты — приглашение.

Я мог бы выпить его целиком. Мог бы влиться в каждое тёмное пространство этого города и отравить его, пока голод, который пожирал меня заживо, наконец не утихнет.

Но я не питаюсь.

Пока нет. Не сейчас.

Потому что она на востоке. И нить, соединяющая нас, тонкая, приглушённая, ослабленная клеткой, похожей на мою, пульсирует её сердцебиением. Медленным и упрямым, ритмом женщины, которая решила, что она ещё не закончила и не закончит, пока сама не скажет.

Я следую за ним.

Город расплывается подо мной. Я не движусь сквозь пространство так, как движутся живые. Я не вытесняю воздух, не отталкиваюсь от земли, не договариваюсь с физическим миром о проходе.

Я простоестьтам, где есть тьма, а тьма повсюду, и потому я теку на восток. Мимо редеющих кварталов, где дома уступают место сетчатым заборам и бетону. Мимо промышленного пояса, где заводы спят в собственной ржавчине. Через железнодорожные дворы, где брошенные вагоны стоят на мёртвых путях.

Я пробую город на вкус, пока иду. Каждая тень, через которую прохожу, даёт мне что-то, но этого недостаточно. Этого никогда недостаточно. Печать морила меня голодом так долго, что голод стал частью моей структуры, вплёлся во всё, что можно назвать моим существом. Я буду голоден, пока вселенная не схлопнется обратно во тьму, из которой пришла.

Но голодным я могу быть потом. Пировать могу потом.

Сейчас есть только нить. Только её сердцебиение. Только восток.

След ведёт мимо мясокомбината, мимо заброшенного элеватора24, который торчит на фоне предрассветного неба, как полый зуб. Мимо рядов пустых складов с разбитыми окнами.

А потом…там.

В стороне от остальных, почти за сотню метров потрескавшегося асфальта и мёртвых сорняков. Несколько ангаров, неприметных и без окон. Такие строения существуют, чтобы о них забывали, чтобы растворялись в визуальном шуме промышленного распада, пока взгляд скользит мимо, даже не отмечая их присутствия.

Умно. Алый Палач понимает маскировку так же, как я понимаю тьму.

Но я вижу. Вижу, потому что она внутри одного из них, и её сердцебиение зовёт меня сквозь бетон, сталь и грубую Печать, которую он вырезал с её именем внутри.

Я опускаюсь на здание, как ночь, пришедшая раньше времени.

Тени вокруг строения откликаются на меня мгновенно. Я сгущаю их, углубляю. Оранжевое свечение далёкого фонаря, едва добирающееся сюда, мерцает и гаснет. Тьма становитсямоей.

Температура обрушивается. Иней ползёт по бетонной площадке вокруг ангара, кристаллизуя влагу в воздухе в тонкую, сверкающую корку льда. Он взбегает по стенам из гофрированного металла, растрескивая краску, выбивая заклёпки, сталь стонет, сжимаясь. Навесной замок на двери погрузочной платформы покрывается инеем, механизм клинит, когда лёд расширяется внутри личинки.

Я мог бы разорвать здание на части.

Мысль приходит вместе с голодом, два переплетённых порыва. Я мог бы сорвать стены с фундамента, как кору с мёртвого дерева. Мог бы отогнуть крышу, как крышку консервной банки, и протянуть руку внутрь за тем, что принадлежит мне. Мог бы обрушить всю конструкцию внутрь, раздавить всё внутри тоннами стали и бетона, а потом просеять обломки в поисках её сердцебиения.

Но Сера внутри. Возможно, мужчина, который её забрал, тоже. И если я обрушу строение, обломки могут убить её раньше, чем я доберусь до неё. А если прорвусь сквозь стены всей силой того, чем я являюсь, освобождённый, не насытившийся, с яростью, сжатой больше века и наконец выпущенной наружу, ударная волна может навредить единственному существу в этом мире, которому я не причиню вреда.

Терпение.

Я научился ему в заточении. В долгие, медленные годы, пока давил на клетку, которая не поддавалась. В годы тишины, когда забыл собственное имя и мне не оставалось ничего, кроме как существовать в щелях между гниющими досками и слушать, как дом оседает вокруг меня, словно

Тогда я ненавидел терпение. Это была не добродетель. Это был приговор.

Теперь это оружие.

Я просачиваюсь внутрь через тонкую трещину там, где дверь погрузочной платформы встречается с бетонной площадкой. Щель не шире ребра монеты, но меня не ограничивают ни ширина, ни масса, ни грубые рамки физической формы.

Я ползу сквозь зазоры в растворе там, где стены из шлакоблоков сходятся с металлическим каркасом. Через вентиляцию, через ржавые воздуховоды, которые больше не выдыхают спёртый воздух, через фильтры, забитые годами запустения.

Заполняю здание собой.

Каждая тень становится моей. Каждый тёмный угол, каждый сгусток мрака под металлическими стеллажами, каждое место, куда не достаёт красный свет аварийного выхода. Я тьма за опорными колоннами. Я холод, собирающийся в сливных решётках. Я тишина в этом мёртвом месте.

Я повсюду внутри этих стен, и я наблюдаю, и я терпелив.

Я нахожу её.

Она лежит на боку внутри Печати Растворения, с другим своим человеческим именем, начертанным в центре. Эта Печать куда меньше моей. Пропорции верны, но сделана она не так хорошо. Я чувствую трещины, которые она уже нашла, три слабые точки, где Алый Палач не уделил достаточно времени.

Моя великолепная девочка. Даже в клетке, даже голодная, даже истощённая, она — совершенство.

И она дышит, едва-едва, медленным, неглубоким ритмом тела, берегущего последние ресурсы. Губы потрескались. Кожа бледная под багровым светом аварийного выхода. Свежие порезы отмечают ключицу, а под рубашкой есть новые.

Он работал над ней, медленно снимая слои её кожи. Медленно выпуская из неё кровь.

А её ногти…

Её ногти накрашены красным.

Он накрасил ей ногти, пока она была слишком слаба, чтобы помешать ему.

Дешёвый, кричащий цвет наполняет меня яростью. Она приходит из того места, где я существовал до того, как у меня появилось имя, до того, как меня сжали в тень, дым и отрицательные пространства между вещами.

Это ярость самого Ада.

Но я оседаю в темноте и жду, потому что Алого Палача здесь нет. Ангар пуст, если не считать Серы. Он ушёл, но вернётся. Навязчивая сила, которая им движет, не из тех, что позволяют бросить работу посреди откровения.

И когда он снова войдёт через эту дверь, он ступит в здание, которое больше не здание.

Это я.

Каждая тень. Каждый угол. Каждый вдох холодного воздуха. Тьма, на которую он полагается ради уединения, ради укрытия, ради интимного театра своей работы, теперь принадлежитмне.Он этого не узнает, не почувствует разницы.

Я об этом позабочусь.

Но тьма вокруг него будет смотреть, слушать.

Я придвигаю своё сознание ближе к Сере, не касаясь Печати. Я не стану рисковать отдачей, не когда она внутри, но зависаю достаточно близко, чтобы, если она всплывёт из того неглубокого беспамятства, куда провалилась, она могла почувствовать меня. Могла ощутить, как холод становится глубже градус за градусом. Могла почувствовать, как тьма сгущается вокруг неё, словно одеяло, сотканное из самой ночи.

Я здесь. Если Алый Палач вернётся, я не буду милосерден.

Её сердцебиение продолжает пульсировать.

Джеймс идёт. Я чувствую его новую связь, как вторую нить, более грубую, чем связь с Серой, более деловую: солдат с командиром, кулак с рукой, которая его бросает, но она крепкая и всё ближе. Его холодно-быстрый пульс несётся на восток вместе с Эдди.

Я обвиваю себя вокруг здания.

И жду.

ГЛАВА 9

ЭДДИ

Я веду машину как человек, которому больше нечего терять.

Стрелка спидометра держится на ста шестидесяти на жилых улицах, на ста восьмидесяти, когда мы вылетаем в промышленный коридор, и я уже включил полицейские мигалки на своей машине без опознавательных знаков. Руль скользкий под ладонями. Челюсть ноет от того, как сильно я её сжимаю.

Рядом со мной Джеймс сидит, подавшись вперёд, на пассажирском сиденье, упираясь обёрнутыми тенью руками в приборную панель.

Ему следовало бы быть в реанимации. На аппарате ИВЛ, подключённым к пакетам с кровью и физраствором, пока хирурги пытаются восстановить всё, что Алый Палач разобрал у него внутри. Вместо этого, если не считать цепляющихся теней, полосующих его тело, он выглядит как новенький. Вместо этого от него исходит такая сосредоточенная напряжённость, что воздух в машине кажется сжатым.

— Направо, — даже в его голосе появилось новое качество, грубее, холоднее, словно пакт с Азраэлем осадил иней на его голосовых связках. — Он тянет меня направо. За железнодорожные пути.

Поворачиваю, не задавая вопросов. Три недели назад я бы никогда не стал следовать навигационным инстинктам шотландского безумца, привязанного к демону кровавым пактом, заключённым на полу гостиной моей девочки.

Мы пролетаем последний жилой квартал и въезжаем в промышленный пояс. Уличных фонарей здесь меньше, они стоят дальше друг от друга. По обе стороны дороги тянутся склады и производственные здания, многие закрыты, парковки пусты, сетчатые заборы провисли под тяжестью запустения. Уичито забыл об этой своей части много лет назад.

Идеальные охотничьи угодья для человека, которому нужна приватность, пока он пытает.

— Прямо, — говорит Джеймс. — Потом налево у элеватора.

Я сворачиваю налево. Дорога сужается, асфальт крошится по краям, сорняки пробиваются сквозь трещины. Мы проезжаем мясокомбинат, ряд складских боксов с ржавыми дверями и остов заправки.

Потом добираемся до ангаров.

Их шесть, сгрудившихся на самом восточном краю города, где когда-то работал старый муниципальный аэродром.

— Там, — говорит Джеймс, и его рука отрывается от приборной панели, чтобы указать. — Тот. Тёмный.

Я вижу, и от этого в животе оседает холод, потому что то, на что я смотрю, не должно быть возможным. Ангар без окон, стоит в стороне от соседей, почти за сотню метров потрескавшегося асфальта, и тьма вокруг него неправильная. Это не естественная темнота предрассветной тени или неосвещённого бетона.

У этой тьмы есть глубина и вес, как у той, что в доме Серы. Она липнет к зданию, такая плотная, что, кажется, поглощает слабый свет неба и фар машины, которые я забыл выключить.

Теперь я их выключаю и паркуюсь с дальней стороны четвёртого ангара, вне поля зрения. Кроме Азраэля, здесь, похоже, никого нет, но внешность обманчива.

Температура падает, когда мы торопливо выходим из машины. Холод минует одежду и сразу добирается до костей. Иней кристаллизуется на лобовом стекле, узоры расползаются от краёв к центру, словно что-то выдыхает зиму на стекло. Моё дыхание туманится густыми белыми клубами.

Мы замедляемся, стараясь как можно тише ступать по гравию, покрытому инеем, и я чувствую это: присутствие, пропитавшее воздух

— Он здесь? Алый Палач? — спрашиваю я, доставая пушку из-за пояса.

Джеймс сгибает теневые кулаки.

— Папочка говорит, нет.

— Тогда скажи ему, пусть сбавит свою демоническую хрень с темнотой. Если он всё-таки появится, нам не стоит давать ему понять, что мы здесь.

Здание мгновенно светлеет, возвращаясь к своему изначальному грязно-серому цвету. Температура поднимается, и моё дыхание снова становится невидимым в воздухе.

Улыбка Джеймса раскалывает лицо.

— Айе, ты сам ему это сказал. А теперь пойдём спасать нашу Королеву, и, надеюсь, выродок всё-таки явится.

Я киваю и проверяю пистолет. Потом достаю запасной из кобуры на лодыжке, проверяю заряд и засовываю за пояс сзади, у поясницы.

Несколько оставшихся теней едва заметно расступаются перед нами, показывая путь к погрузочной платформе ангара. Мы подходим к ржавой металлической двери, запертой на тяжёлый кодовый навесной замок.

Джеймс проходит мимо меня и сжимает замок обёрнутой тенью рукой. Мгновение ничего не происходит. Потом я вижу как отростки тени текут из его пальцев внутрь корпуса замка, просачиваются в замочную скважину, в зазоры между дужкой и корпусом, в сам механизм. Отростки прощупывают, смещаются, давят в местах, куда не добрался бы ни один инструмент.

Замок щёлкает и открывается.

Джеймс снимает его и прячет в карман, глядя на меня с ухмылкой.

— Завидуешь моим новым фокусам?

Я открываю рот, чтобы сказать ему «нет». Но я действительно немного завидую, чёрт подери.

Как можно тише его тени поднимают для нас дверь. Она катится по направляющей со стоном ржавых подшипников, от которого я морщусь. Звук эхом разносится внутри ангара, как объявление.

Ну всё, к херам скрытность

Джеймс смотрит на меня, и вот она снова, та ухмылка, куда темнее, чем прежде.

— После вас, детектив.

Поднимаю служебный пистолет с фонариком под стволом, луч режет темноту белым конусом.

Я вхожу. Ангар огромен, с высокими потолками, бетонным полом, уходящим на пятьдесят метров во все стороны, и опорными колоннами через равные промежутки, которые отбрасывают длинные тени в красном свечении аварийного выхода у дальней стены.

Красный свет заливает багрянцем часть ангара, включая складной стол в двадцати метрах от нас. Более яркое свечение исходит от чего-то на столе, но я пока не вижу, от чего именно. Даже с фонариком видно немного.

Джеймс входит следом и закрывает за собой дверь, погружая ангар в ещё более густую темноту.

Я иду к столу.

А потом вижу её.

Серу.

Она лежит на боку, подтянув колени, чёрные волосы веером рассыпаны по бетону, как тёмный нимб.

Она не двигается.

Я бросаюсь к ней, сердце стучит в горле.

Падаю на колени рядом и направляю на неё фонарик, пальцами ищу хоть какой-то признак жизни.

Дыхание слабое и неглубокое. Губы потрескались. Кожа бледная. Свежие порезы отмечают руки, плечи, точные линии, которые я узнаю по каждой фотографии с места преступления в своих файлах.

А ногти у неё накрашены красным.

Вид этого цвета на её руках бьёт по мне сильно, как удар в грудь, вытягивающий воздух из лёгких.

Он поставил на ней свой завершающий штрих, словно она уже закончена, уже его, уже готовая работа в его галерее раскрытых истин.

Осталась только её смерть, которая не может быть далеко, а потом финальная поза, в которую он укладывает всех своих жертв.

В нескольких метрах позади меня Джеймс издаёт низкий, гортанный звук. Такой звук издаёт пёс, прежде чем вырвать кому-нибудь глотку.

Тогда я понимаю, почему он стоит так далеко. Я стою на коленях внутри Печати Растворения, вырезанной в бетонном полу в центре ангара, меньше той, что была в подвале Серы, но безошибочно узнаваемой. В каждой вершине слова, которые я теперь знаю наизусть. А в центре, её настоящее имя.

«ПЕНЕЛОПА».

— Сера, — держу голос тихим, ровным. — Сера, ты меня слышишь?

Её веки трепещут. Губы шевелятся без звука.

А потом отовсюду и ниоткуда, из теней, собирающихся в каждом углу, из тьмы, цепляющейся за потолок, из самого холодного воздуха, голос.

Голос, полный такой ярости, что бетон вибрирует у меня под коленями:

— ОН ЗДЕСЬ.

Я резко выпрямляюсь и поднимаю пушку.

Позади меня рычит Джеймс.

Он здесь. Алый Палач здесь.

Я смотрю вверх, в темноту, где две точки угольного света горят, как умирающие солнца, и с абсолютной ясностью понимаю: мы не спасаем Серу от Алого Палача.

Мы только что расставили ловушку.

И Алый Палач возвращается в здание, которое больше не здание.

Это пасть.

И она очень, очень голодна.

ГЛАВА 10

ДЖЕЙМС

Мне для этого не нужны глаза.

Темнота — теперь карта под моей кожей, город холода и жара. Колонны ангара, более холодные жилы. Стол с инструментами, яркий, аккуратный прямоугольник металлического холода. Печать, рана в комнате. А в её сердце…

Моя Молитва. Свечение внутри более глубокой ночи. Слабое, айе, но не погасшее.

— Спокойно, парень, — шепчу я монстру, гудящему у меня под рёбрами. — Не будем портить ужин, сожрав повара.

Папочка взбирается к потолку и ждёт. Я двигаюсь так, как научили меня тени, моё тело превратилось в терпение. Эдди призраком скользит вдоль стены справа от меня, пистолет держит низко. Мы настоящая маленькая процессия, Церковь Святых Грешников, явившаяся забрать десятину.

Дверь ангара снова катится вверх.

Это он.

Алый Палач.

Вид его заставляет ярость внутри меня кипеть ещё жарче.

На нём рюкзак, в руке фонарик, маленькая тактическая штука, тугой белый конус прорезает мрак. Он входит, как человек, пришедший в свой кабинет, совершенно никуда не спеша. Проводит лучом по стульям, столу, инструментам, Печати, но не по ней. Проверяет свой театр, прежде чем полюбоваться своей звездой.

Луч режет ровно там, где я был. Я уже за его спиной, достаточно близко, чтобы почувствовать чистый запах, от которого раздражённо сводит зубы.

Он ещё не знает, что что-то не так.

Я мог бы его прикончить. Одно движение, один неправильный угол, и свет в его глазах погас бы, как дыхание на спичке.

Но теперь у меня в груди вырезан завет, и он гласит:Королева должна увидеть убийство.

А сейчас она не может, слишком близко к порогу смерти.

Так что я жду. Позволяю темноте рассказывать ему истории о том, кто на самом деле здесь всё контролирует… пока что. Позволяю холоду медленно, как прилив,

А потом мне надоедает медленность, и я подбрасываю звук на три колонны дальше, скольжение моих теней по свободному камешку.

Он резко оборачивается. Плечи напрягаются, и чудище внутри него поднимает нос.

Он поворачивается обратно, и когда это происходит, я уже в двух метрах от него, весь зубы и огонь.

Он вздрагивает. Полнотелая судорога, проходящая от пяток до линии волос, и луч фонарика выхватывает моё лицо, мою ухмылку, мою исполосованную тенями кожу, мои глаза, горящие заёмной тьмой.

— Помнишь меня? — спрашиваю дружелюбно, как на причастии.

Его самообладание трескается, и я это вижу: перерасчёт, стремительный пересмотр каждого допущения, с которым он сюда вошёл. Он думал, я умер на газоне Серы. Думал, зверь истёк кровью.

Сюрприз!

Тени забирают его.

Они взлетают по его ногам, как голодные псы, и тащат на два шага вбок. Он давится собственным вдохом и тяжело спотыкается, роняя фонарик. Тот уезжает под стол, луч гаснет под пяткой, сделанной из ночи.

Ещё одна моя тень.

Я бросаюсь на него. Мы вместе врезаемся в бетон, но это мой пол, не его. Я приземляюсь мягко, а он ударяется жёстко, хотя рюкзак принимает на себя основную силу падения. Его голова цепляет ножку стула. Поднос со скальпелями подпрыгивает и звенит.

Он быстрее, чем я ожидал. Крючковатое лезвие оказывается у него в руке между одним вдохом и следующим. Он вслепую полосует там, где должно быть моё горло, если бы я был хорошим мальчиком и оставался там, где свет в ожидании меня увидеть.

Янехороший мальчик. Никогда им не был.

Но щёку он мне всё равно задевает. Боль, как поцелуй, который мне нравится.

— Ох, вот оно, — бормочу я, и моя ухмылка кажется яркой, как богохульство.

Другой рукой он что-то бросает. В темноте оно похоже на маленькое серое яйцо, плотное, тяжёлое. Оно разбивается о мою грудь, и мир становится белым и неправильным.

Каждый волосок на руках встаёт дыбом. Пазухи взвывают. Мои тени кричат ещё громче.

Что за хуйня?

— Соль, — рычу я и отталкиваюсь от него.

Она жжёт нос без запаха, пыль, состоящая из одних острых граней. Она рассыпается по полу, как зима, смолотая в порошок, и мои тени кричат. Папочка издаёт звук, похожий на пар. Глаза слезятся, череп звенит.

Там, где соль касается меня, тьма прижимается к телу так плотно, будто может заползти обратно в кости и спрятаться.Не может.

Пыль касается костяшек, и чёрные повязки отшатываются, шипя. Боль волной проходит прямо к моему сердцу и сердцу Папочки. Монстр у меня под рёбрами рычит.

Я бросаюсь мимо соли, в более чистую темноту. Тени снова оседают, раненые, но целые. Ожоги стихают до глухой пульсации.

Соль. Выродок принёс соль, чтобы отбиваться от чудовищ. Простота этого царапает мне кожу.

Алый Палач поднимается, дыхание распиленное, глаза широко раскрытые и расчётливые. Спорю, во втором кармане у него ещё один маленький фокус. Ещё соляные яйца.

Какой же умный хуй.

Голос Эдди резко прорезает багрянец:

— Руки за голову! На землю! Живо!

Голова Алого Палача дёргается на звук, как дёргается добыча, когда лает новый волк.

Я оказываюсь на нём раньше следующего вдоха. Мой обёрнутый тенью кулак попадает ему точно в челюсть. Его лицо отлетает вбок, и я чувствую, как удар проходит через тёмные шины на костяшках и поднимается по руке, как гимн, спетый в тональности насилия.

Он снова возвращается с крючковатым скальпелем. Господи, этот мужик не сдаётся, и идёт по сухожилиям, пытается сделать руку, которой я его ударил, бесполезной. И попадает. Горячая линия раскрывается вдоль предплечья, кровь выступает тёмной на ещё более тёмных повязках.

— Ох, как дерзко, — говорю я и врезаюсь лбом ему в нос.

Хруст.

Хрящ поддаётся со звуком, будто наступили на скорлупу грецкого ореха, и кровь заливает его лицо, превращая ничем не примечательные черты во что-то почти интересное. Он пошатывается. Скальпель падает, звеня по бетону.

Но из его руки летит ещё одно соляное яйцо. Хитрый мелкий засранец. Завеса ночи скользит к нему в воздухе и уносит, как грешника к крещению, сбрасывая в аккуратную кучку в пяти метрах от нас. Соль шипит, и Папочка тоже.

— Ты принёс реквизит, — говорю я, обходя Алого Палача по кругу. — А я привёл церковь.

Он пятится к своему столу с инструментами, даже не глядя. Парень умеет считать расстояния во сне. Ему нужно добраться рукой до железа. Я не даю.

Эдди тоже не даёт. Он призраком скользит влево и всаживает пулю в бетон в нескольких сантиметрах от передней ноги Палача. Рикошет вспыхивает так ярко, что отпечатывается у меня на сетчатке, а треск выстрела заполняет ангар звуком, который отскакивает от каждой стены и возвращается ещё злее.

Не промах. Послание.

— Руки за голову, ублюдок, — говорит Эдди, голос низкий, как могила. — Или попробуй ещё раз.

Алый Палач пробует ещё раз.

Он разворачивается, хватает камеру на штативе обеими руками и поднимает, как посох. Я шагаю вперёд с улыбкой, потому что я глупый мужчина, которому нравится, когда его бьют. Он услужливо выполняет. Алюминий трещит о мои теневые рёбра.

Удар ощущается как давление, а не боль. Тени поглощают его, перераспределяют, превращают удар в глухой гул, который моё новое тело обрабатывает и отбрасывает.

Я цепляю его лодыжку пяткой, и мы снова валимся вместе. На этот раз сверху остаюсь я, и инструмент тоже у меня. Крючковатый скальпель мой, украденный при падении, а камера его. Я подношу острие крючка прямо к его уху, чтобы он услышал идею прежде, чем она станет фактом.

Он пытается отвернуться.

— Смотри на меня, — кричу ему, и мой акцент становится густым, как торф, потому что теперь я полон своим монстром, а гимн звучит громко.

Его взгляд мелькает к Печати. К Молитве.

— А. А. А, — укоризненно тяну я и выворачиваю ему два пальца вбок.

Указательный и средний, согнутые под углами, которых Бог не придумывал, суставы хлопают со звуком пузырчатой плёнки.

Он задыхается, но не кричит. В этом мужчине под всем психозом есть немного достоинства. Пока, по крайней мере.

— Джеймс, он нужен нам живым, — Эдди подходит ближе к краю Печати, глаза на Алом Палаче, пистолет ровный, дыхание как метроном. — Нам нужно, чтобы он заговорил. Сколько мест. Какие запасные варианты. Что он здесь заминировал. Всё.

Папочка скользит тьмой по полу, как рукой, шарящей под мебелью, и находит аккуратную сетку маленьких подарков, которые Палач прятал. Ещё соляные яйца. Несколько стеклянных пузырьков, примотанных к балкам. Провода-растяжки.

Трещина в фарфоре.

— Глянь-ка, — бормочу, наклоняясь достаточно близко, чтобы он мог пересчитать мои зубы. — Даже твои фокусы хотят исповеди.

Его рука мелькает к моему горлу.

Он быстрый. Я голоднее. Я ловлю его запястье на лету и выкручиваю. Сустав сдаётся со звуком, который можно было бы упаковать в подарок. Он задыхается. Я ставлю колено ему на грудь и давлю, пока рёбра не начинают возмущаться.

— Тебе, сука, надо поклониться Королеве, — говорю я ему.

Я поднимаюсь, увлекая его за собой, и тащу за воротник по полу.

Он сопротивляется локтями, коленями и приёмом «мёртвого веса», но я таскал грешников и покрупнее.

Мы останавливаемся у края Печати.

Внутри моя девочка — разрушенное чудо, которого мир не заслуживает. Красное на ногтях, будто он уже поставил свою подпись. Красное на коже, будто он пытался написать на ней евангелие.

Она очнулась и смотрит на него. Всё ещё лежит. Всё ещё голодает. Всё ещё так яростно стучит в дверь смерти, что дерево вот-вот пойдёт щепками. Но очнулась. Её глаза открыты, и в них такая чистая, сосредоточенная ярость, что тени вокруг неё сочувственно рябят.

Ох, моя Молитва.Я никогда не видел зрелища прекраснее, чем её гнев, направленный на мужчину, решившего, что сможет её уничтожить.

Я подтаскиваю его ближе.

— Поклонись Сере.

— Пенелопе, — говорит он, потому что именно это имя он вырезал, и он ни во что не верит сильнее, чем в то, что может врезать в кожу и камень.

Её глаза, сплошная зима.

— Не… та девочка.

Он игнорирует меня и смотрит на Эдди через моё плечо.

— Ты не выстрелишь, — говорит он. — Можешь попасть в своего дружка. К тому же тебе нужно то, что у меня в голове. Ты сам сказал.

— Ты прав, — отвечает Эдди. — Но тебе не нужны обе ноги.

Без малейшего колебания он стреляет ему в икру.

Алый Палач кричит, чистым, высоким звуком, лишённым философии, самообладания, каждого притворства, которым он когда-либо оборачивал своё насилие. Просто мужчина, которому больно. Просто мясо, нервы и правда, на которой он так, блядь, помешан, поданная ему обратно на пуле.

Он валится на бок, руки летят к ране. Кровь сочится сквозь пальцы, но холодные тени Папочки тянутся к нему нитями и замедляют её до слабого подтекания, иней кристаллизуется по краям раны.

Нельзя же дать ему истечь кровью, понимаешь?

— Поклонись ей, мать твою! — кричит Эдди, и у меня звенит в ушах.

— Айе, — говорю я Эдди, не оглядываясь. — Вот он, мой детектив.

Я приседаю, наклоняюсь к уху Палача и опускаю голос совсем низко:

— Слушай меня. Ты знаешь литургию? Она звучит так: мы не поклоняемся у твоего алтаря. Ты будешь поклоняться у нашего. А мы велели тебе поклониться.

Он со стоном смеётся сквозь стиснутые зубы, всё ещё думая, что он умный.

Дыхание Серы сбивается.

— Джеймс. Эдди.

Я замираю. Каждая часть меня стихает от её голоса. Этот звук, всё. Надломленный, сухой, едва слышный, но всё.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я, не сводя глаз с Алого Палача. — Скажи. Я принесу, убью, поцелую, в каком порядке захочешь.

— Воды, — её язык смачивает рассечённую губу.

Из темноты выкатывается бутылка, подарок от Папочки из… откуда-то. Эдди уже движется к ней. Подхватывает, откручивает крышку и пересекает линии Печати легко и быстро.

Он осторожно подносит бутылку к её губам. Она пьёт, как грешница, получившая прощение. Её глаза закрываются на один вдох и открываются уже острее.

— Ещё, — шепчет она.

— Медленно, — он даёт ей ещё, одной рукой поддерживая затылок, его пальцы исчезают в её тёмных волосах.

Линия её горла движется. То, что осталось от моей души, пытается покинуть тело и поселиться в этом глоткѐ.

— Хорошая девочка, — говорю я, и монстр внутри меня мурчит, потому что она пьёт, живая, и смотрит на меня так, будто я драматично вернулся к жизни.

Она кашляет, смотрит на Алого Палача, и что-то в её выражении оседает. Что-то окончательное.

— Он поклонится… когда я буду стоять.

— Пора уходить, — говорит Эдди. — Он нужен нам на ногах.

— Могу понести его на палке, — бодро предлагаю я.

— Живым, — хрипит Сера.

Её глаза не отрываются от Палача.

— Айе, и тогда он точно поймёт, что проебался, — наклоняюсь так, чтобы он почувствовал холод, исходящий от меня. — Слышишь её? Женщина, которую ты считал холстом? Она художник. А ты — красный цвет.

Папочка движется, как грозовая туча, которая учится улыбаться. Бетонный пол вибрирует под ним, мурчание, которое я чувствую в своих костях, стянутых теневыми шинами.

— Папочка, — выдыхает моя Молитва, прежде чем снова теряет сознание.

— Ну что ж, — говорю я, вставая. — Закуска была. Подаём основное.

Я дарю Алому Палачу милосердную доброту, пинок в висок, нежный, как колыбельная. Он отключается.

Эдди убирает оружие в кобуру.

— Обещаешь, что подождёшь с убийством?

Тьма внутри меня гудит.

— Я очень, очень постараюсь.

ГЛАВА 11

СЕРА

Я возвращаюсь к себе по частям.

Сначала запах. Антисептик и промышленная чистота. Запах принудительной стерильности, которая на самом деле всего лишь запах чужого контроля.

Потом капельница. Холодная нить в тыльной стороне левой ладони, закреплённая прозрачным пластырем, который тянет тонкие волоски на коже. Моё тело, пересохшее русло ручья, принимающее дождь. Жидкость движется сквозь меня, увлажнение добирается до мест, ставших бумажными и тонкими.

Потом руки. Кто-то держит меня, обхватив за талию, грудь прижата к моей спине и поднимается и опадает в медленном, размеренном ритме мужчины, который не спит, а притворяется неподвижным, чтобы не разбудить меня.

Я знаю это дыхание.

Эдди.

Он прижимает меня к себе всем телом, собственнически, но осторожно.

Я пока не открываю глаза. Остаюсь в темноте за веками и позволяю себе это: тепло, вес, ровное доказательство чужого сердцебиения у позвоночника.

Имя лежит на языке, как монета, которую я не могу проглотить.

Пенелопа.

Я произнесла его там, в ангаре. Теперь я это помню, или обрывки, так, как помнят горячечные сны. Джеймс, живой и снова целый, говорил мне, что замок Печати Растворения узнаёт только один голос.

Так что я произнесла его. Моё имя. Настоящее, то самое, которое похоронила в неглубокой могиле в Канзас-Сити и накрыла новой личностью.

Пенелопа.

Я произнесла его не как капитуляцию. И не как возвращение

Печать разлетелась. Эту часть я помню ясно: вырезанные линии в центре раскололись, болезненно-жёлтый свет погас, а звезда схлопнулась внутрь, как карточный домик, по которому ударило дыхание, слишком долго сдерживаемое.

Думаю, там было что-то ещё, но… я не знаю, чего именно мне не хватает.

А потом там был Папочка, везде, холодный, огромный и яростный, и руки Джеймса обнимали меня, и голос Эдди говорил что-то, что я не могла разобрать, потому что тело наконец решило, что ему позволено перестать бороться, и тут же отключилось.

Пенелопа.

Я перекатываю имя во рту. Теперь оно другое на вкус, не как цепь, которую Алый Палач вырезал в бетоне. Оно на вкус как комната, которую я заперла и покинула, а теперь снова стою у двери, а ключ у меня в руке, и я сама решаю, открыть её или уйти.

Она всё ещё там. Пенелопа. Та, что существовала до него. Та, что ходила в бары, не подсчитывая цену, пила, не проводя оценку угроз, верила, что вернётся домой собой, а не окровавленными кусками.

Молодая, невинная девушка, у которой были друзья, работа и смех.

Она похоронена под всем, что я выстроила поверх неё: яростью, тенями, моралью, сшитой на заказ, вкусом к опасным мужчинам, но она не мертва.

Нельзя убить того человека, которым ты была. Можно только похоронить его так глубоко, что забудешь, что он дышит.

Плохо ли это? Что она всё ещё там?

Я не знаю. Правда не знаю. Но сама возможность уже не кажется слабостью, как раньше.

Открываю глаза.

Я в больнице, очевидно, в отдельной палате, а значит, Эдди дёрнул за ниточки, или сверкнул значком, или заставил кого-то стянуть трусики одним лицом. Может, всё сразу.

Окно справа показывает свет позднего дня, но это не помогает понять время. Сколько я уже здесь?

Телевизор, закреплённый в углу, выключен. На прикроватной тумбочке стоит пластиковый кувшин с водой рядом с пенопластовым стаканчиком и гнущейся соломинкой, и от одного его вида горло сжимает такая сильная жажда, что я кашляю.

Эдди шевелится за моей спиной. Рука на моей талии едва заметно сжимается.

— Ты проснулась, — хрипит он.

— Да, — мой голос звучит так, будто по нему проехались гравием, а потом сдали назад, чтобы повторить. — Почему я здесь? Почему не дома?

— Потому что тебе нужно быть здесь. У тебя было сильное обезвоживание, порезы на руках и груди, которые нужно было очистить и закрыть, и давление было плохим, когда тебя только привезли, — его тяжёлый выдох шевелит мои спутанные волосы. — Я не собирался рисковать тобой.

— Но… дом…

— Твой дом не больница, Сера. К тому же сейчас там лопнувшие трубы, нет окон и… — пауза. — Не думай об этой части. Я отвезу тебя домой, когда врач разрешит. Не раньше.

Мне вроде хочется поспорить, но тело в этом вопросе на стороне Эдди. Сам факт, что я лежу в кровати, а не на бетонном полу, кажется настолько неприличной роскошью, что мышцы мгновенно отвергают любой план, подразумевающий вставание.

— А… Алый Палач? — спрашиваю я.

— Удержан, — говорит он.

— Удержан где?

— В твоём доме. Джеймс и Азраэль с ним. Он надёжно заперт. Никуда не денется.

То, чего он не говорит, заполняет комнату, как дым. «Удержан» в этом предложении несёт на себе очень большой вес.

Алый Палач жив. Я сказала им: «живым». Но «живой» покрывает огромную территорию между «комфортно» и «молится о смерти», и подозреваю, нынешнее его состояние ближе ко второму.

Хорошо.

Я представляю ангар, темноту, огромное голодное присутствие моего Папочки, заполняющее каждую тень. Ухмылку Джеймса и особенный энтузиазм, с которым он удерживает то, что принадлежит мне, именно там, где я хочу.

Они сохранят его живым. Ради меня. Я уверена.

— А… Винсент? — спрашиваю я.

— Залёг на дно, — голос Эдди на этой теме становится плоским, как всегда, звук мужчины, который держит профессиональную дистанцию с целью, в которую куда охотнее всадил бы пулю. — От него я ничего не слышал, но о нём слышал достаточно. В суде общественного мнения его уже признали виновным.

— Жестокий суд, если довелось в нём оказаться, — говорю я.

Уж я-то знаю. Его поступки поставили меня перед тем же судом, и это было ужасно. Я никогда не слышала столько мерзости от совершенно незнакомых людей, меня никогда столько раз не называли шлюхой. Мне говорили: «Даже если он это сделал, — ты заслужила», и мужчины, и женщины, в интернете и в коридорах здания суда, и где-то между первым оскорблением и последним что-то во мне перестало ломаться и начало заостряться.

— Тебе не о чем волноваться, — большой палец Эдди медленно водит круг по моему бедру через больничную рубашку. — За дверью стоит охрана. Офицер Палмер. Она надёжная. Я ей доверяю.

— Ты кому-то доверяешь?

Он выдыхает смешок.

— Я доверяю примерно четырём людям в этом городе. Одна из них сейчас у меня в руках, вторая, офицер Палмер, третий, здоровенный зверюга, который, наверное, с улыбкой терроризирует серийного убийцу в твоём подвале, а четвёртый, вполне возможно, Дьявол.

— Все звучат очень надёжно.

Он целует меня в мочку уха.

— Ну, может, пока просто держи этот список при себе.

Я почти улыбаюсь. Мышцы помнят форму, но не совсем решаются на неё.

Опускаю взгляд на руки, сжимающие простыню вокруг меня.

Красного больше нет ни на одной руке, каждый ноготь оттёрт дочиста, до самого ложа, ни следа «Crimson Kiss» на мне. Кто-то был тщателен, осторожен, и сделал это, пока я была без сознания, потому что понял, что значит этот цвет на моих руках, без всяких объяснений.

Я смотрю на свои голые ногти в тусклом свете. Десять маленьких, чистых, не накрашенных поверхностей. Десять крошечных заявлений:это отменено. Этому не позволили остаться.

Горло сжимается от простоты этого действия. От бережности, с которой оно было сделано. От глубины того, как много это для меня значит.

— Эдди, — шепчу я. — Ты стёр его.

— Первым делом, — тихо говорит он.

Звук, который я издаю, — не всхлип. Я не всхлипываю. Не всхлипывала годами, с Канзас-Сити, с той версии себя, которая умела плакать, и это не ощущалось как разрушение несущей конструкции. Но что-то трескается за грудиной, маленькая, чистая трещина, такая, что впускает свет туда, где всё было запечатано наглухо.

Дыхание сбивается, глаза жжёт. Я прижимаю голые кончики пальцев к его руке у себя на

Он просто притягивает меня ближе, прячет мою голову под подбородком и продолжает держать.

Должно быть, вот каково это, когда кто-то сражается за тебя на языке, о существовании которого ты не знала.

Новый кашель рвётся из горла, и я тянусь к воде на прикроватной тумбочке. Эдди опережает меня. Он поднимается, обходит кровать, наливает и держит стакан так, чтобы гнущаяся соломинка достала до моего рта, а мне не пришлось поднимать голову.

Я пью. Вода комнатной температуры и отдаёт пластиком, и это лучшее, что когда-либо попадало мне в рот.

А это, надо сказать, о многом говорит.

Он снова ложится рядом, а я кладу голову ему на грудь. Сердце под моим ухом бьётся ровно, ровно, ровно, и вскоре я закрываю глаза.

Сон приходит быстро, как всегда приходят плохие сны, без прелюдии, без медленного погружения, просто дверь распахивается в темноте.

Винсент стоит в больничном коридоре. На нём форма шерифа, значок ловит флуоресцентный свет. Его лицо сложено в выражение обеспокоенной власти, из-за которого люди ему доверяют, отходят в сторону, говорят: «Конечно, шериф. Сюда, пожалуйста».

Он идёт к моей двери и улыбается офицеру Палмер, которая всего лишь размытое пятно.

Она мгновенно открывает перед ним дверь и отступает.

Свет из коридора ложится на больничный пол длинным жёлтым прямоугольником, а его тень вытягивается перед ним, тянется к моей кровати раньше, чем его тело.

За его спиной, в коридоре, Алый Палач стоит под мигающим флуоресцентным светом. Он следует за Винсентом внутрь.

Они не говорят друг с другом. Двигаются параллельно, как хищники, договорившиеся о добыче. Два голода, направленные в одну точку.

Винсент подходит к моей кровати и смотрит на меня сверху вниз.

— Готова, Пенелопа? — говорит он и расстёгивает пряжку ремня. — На этот раз я не буду трахать тебя, пока ты не начнёшь кровить. Я буду трахать тебя, пока ты не сдохнешь.

Я пытаюсь закричать. Рот открывается, но из него ничего не выходит. Тени под кожей не отвечают. Холодный огонь исчез. Я пуста, выдолблена, женщина, у которой ничего не осталось, под взглядами двух мужчин, считающих, что владеют разными её частями.

Алый Палач подкрадывается ближе, ведёт кончиком пальца по стене и оставляет за собой красный мазок.

В руке Винсента появляется зажжённая сигара, когда он забирается на меня, штаны спущены до щиколоток. Матрас прогибается под его весом.

Я не могу пошевелиться, не могу дышать.

Алый Палач держит крючковатый скальпель, подступая ближе.

— Как думаешь, кто убьёт тебя быстрее, Пенелопа? Он или я?

Винсент тянется сигарой между моих ног, вишнёво-красный кончик освещает комнату и бросает отблеск на мои накрашенные красным ногти.

Его язык высовывается и облизывает линию моего рта.

— Ты будешь вкуснее, когда начнёшь гореть.

Боль вспыхивает между ног.

Я просыпаюсь, хватая воздух.

В комнате темно. По-настоящему темно, не как во сне. За окном небо, лиловое от позднего вечера, будто синяк. Капельница всё ещё в моей руке. Ногти всё ещё чистые.

Кроме Эдди, я одна. Его рука крепче обнимает меня, когда я задыхаюсь, тело мгновенно напрягается, просыпаясь той резкой готовностью человека, которого учили выныривать из сна уже готовым к драке.

— Сера, эй, всё хорошо, — говорит он. — Ты здесь. Ты в безопасности. Я рядом.

Сердце бьётся о рёбра. Кожа скользкая от пота.

Я сворачиваюсь к нему и прижимаюсь лицом к его груди. Он настоящий. Он здесь. Он не сон.

— Я с тобой, — бормочет он, гладя меня по волосам.

Я прижимаюсь ближе. Его сердце бьётся у моей щеки, ровно и уверенно.

— Ты можешь остаться? — выходит тише и слабее, чем я хотела.

— Я никуда не уйду, — его губы касаются моего виска. — Спи, Сера. Я буду наблюдать.

Я закрываю глаза, но сон таится по краям, словно Винсент и Алый Палач ждут, когда я снова провалюсь.

Но сердцебиение Эдди держит.

И в конце концов я позволяю ему унести меня вниз.

ГЛАВА 12

СЕРА

Мой дом выглядит так, будто его разжевали и выплюнули обратно.

Окон на первом этаже больше нет, не просто разбиты, а именно нет, рамы пустые, как глазницы, осколки стекла блестят в заросшей траве. Перила крыльца сильно кренятся влево, там, где что-то вывернуло их вбок.

По фундаменту расползлись трещины-паутинки, достаточно глубокие, чтобы просунуть в них пальцы, а входная дверь висит под таким углом, будто держится на месте из чистого упрямства.

Но дом стоит. Кости выдержали. Кости всегда выдерживают.

Рука Эдди лежит у меня на пояснице, — тёплое, ровное давление, пока я поднимаюсь по ступенькам крыльца. Ноги дрожат, а желудок никак не решит, голоден он или его тошнит.

Внезапно Джеймс заполняет дверной проём, широкий, тенистый, созданный для поклонения и насилия в равной мере.Он цел.Это первое, что регистрирует мой мозг, и регистрирует с таким рывком, что я едва не падаю на покоробленные доски крыльца.

Целый, полностью обновлённый. Синяки исчезли. Сломанные пальцы выпрямлены и сгибаются у боков. Порезы, которые Алый Палач вырезал на нём, затянулись без шрамов, кожа гладкая и чистая, словно повреждения были просто дерьмовым черновиком, а кто-то их стёр. Даже старый шрам, рассекавший левую бровь, исчез.

Только глаза другие. Они мерцают, когда он смотрит на меня, от синего к чёрному, затем к горящему янтарно-золотому, а позади него, в тусклом коридоре, тени движутся, как крылья.

Его тени, не Папочкины. Я не знаю, откуда это знаю, но знаю.

— Молитва, — говорит он.

А потом я уже в его объятиях, прижимаюсь к нему изо всех сил. К херам боль. К херам истощение. Он — единственное, что имеет значение.

Джеймс крепко обнимает меня, хотя сдерживается, чтобы не причинить боль.

— Я думала, что потеряла тебя, — шепчу я.

— Не сможешь, даже если захочешь, — смеётся он.

— Я не хочу.

— Хорошо, — он отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить моё лицо ладонями, его широкая, яркая ухмылка освещает меня изнутри. — Больше этого не случится, понимаешь? Я не позволю.

— Понимаю. И я тоже не позволю этому повториться, — киваю я.

— Мои тигриные полосы исчезли. Жаль, что ты их не увидела, — говорит он. — Блядь, надо было сфотографировать.

— Тигриные полосы?

— Тени, которые держали мою кожу вместе, выглядели как тигриные полосы, но, видимо, кожа их впитала, — Джеймс пожимает плечами так, будто говорит что-то нормальное. — Спроси Папочку.

Дом скрипит Папочкой. Заполняет коридор за Джеймсом, заполняет дом, заполняет каждую тень, каждую тишину и каждый холодный карман воздуха присутствием настолько огромным

Он здесь. В доме, в котором больше не обязан находиться.

Этот факт бьёт меня на полушаге, и я останавливаюсь в коридоре, до сих пор держа руку на руке Джеймса. Печати Растворения больше нет. Я знаю это, потому что он был там, в ангаре, со мной, но ещё и потому, что Эдди всё объяснил.

Азраэль свободен. По-настоящему, полностью свободен. Он мог бы быть где угодно. Мог бы влиться в каждую тень этого города, этого штата, этого континента.

Но он здесь.

Он вернулся в свою клетку. Не потому, что прутья удержали его, а потому что внутри я.

Холодный огонь в моих венах, почти погашенный Печатью и близостью смерти, мерцает, разгорается ивспыхивает.

— Дом, — говорит Папочка.

Слово принадлежит ему, звучное и окончательное, и я знаю: он говорит обо мне, а не о разрушенном строении, в котором мы стоим. Дом — это женщина в коридоре, с синяком от капельницы на руке и больничной выпиской, смятой в кармане.

Я улыбаюсь и делаю шаг к нему, но колени подгибаются.

Я не падаю. Джеймс ловит меня с одной стороны, Эдди, с другой, и на миг я зависаю между ними. Обёрнутая тенью рука Джеймса на моей руке обжигает холодом, Эдди касается спины своим теплом, а Теневой Папочка повсюду вокруг, прижимается к коже со всех сторон, словно меня держит сама тьма.

— Я в порядке, — говорю я, и это такая прозрачная ложь, что даже попыткой не считается.

— Айе, — говорит Джеймс. — Выглядишь просто сияюще. Лучше, чем труп на конкурсе красоты.

— Спасибо, — я сжимаю его руку.

— Это правда. Я бы не соврал, — ухмылка раскалывает его лицо, мальчишеская, опасная, освещённая изнутри чем-то, что раньше было озорством, а теперь стало острее и смертоноснее.

Тени за его спиной расправляются и оседают, и вдруг понимание доходит до моего удручающе медленного мозга.

— Так, — говорю я. — Вы трахались друг с другом или?..

Эдди фыркает.

Ухмылка Джеймса становится шире.

— К сожалению, нет. Всё было очень торжественно. Кровь, клятвы и всякое такое, что можно найти вырезанным на монастырской стене. Откровенно разочаровывающе. Я предлагал, но у большого парня есть стандарты. К тому же не думаю, что его член в эту сторону смотрит.

Холод сгущается, и тени Папочки обвиваются вокруг меня крепче, словно в знак согласия.

Джеймс сгибает пальцы, и тени рябят по костяшкам, как тёмная вода.

— Я отдал ему кровь и душу. Он дал мне жизнь… и вот это.

Он переворачивает руку, и на мгновение тени уплотняются во что-то густое, остроугольное, в латную перчатку из живой тьмы, которая облегает его кулак, словно была для него выкована. Потом она снова растворяется в дыму.

— Я твойКулак,твоя досягаемость там, куда ты не можешь пойти, навечно связанный с ним и с тобой, — в его чёрных глазах вспыхивают угли, а затем снова гаснут до синевы.

Эдди вяло машет в его сторону.

— И глаза у тебя теперь так умеют.

— Айе. Глаза, это бонус, — подмигивает Джеймс. — Почтальона пугает до усрачки.

Значит, мы одинаковые, Джеймс и я, благословлённые тьмой и недостающими частями себя, которые мы давным-давно решили отбросить.

Я позволяю своим мужчинам, своим монстрам, провести меня через разорённую гостиную на кухню, где кто-то убрал битое стекло от окон и поставил на стойку кружку чая, от которой всё ещё идёт пар.

Джеймс улыбается мне.

— Я сделал его похожим на себя. Чрезмерным, сладким и очень неправильным.

Хмыкнув, я беру кружку. Чай слишком тёмный, чтобы быть просто чаем, но я обхватываю его ладонями и пью. Он чёрный как смоль, ошеломительно сладкий и такой правильный. Холодный огонь в венах выравнивается до низкого, ровного горения, похожего на возвращение домой после года изгнания. Мне уже лучше, даже сильнее.

Смертоноснее.

Когда я допиваю, объявляю:

— Ладно, я готова. Показывайте.

Джеймс открывает дверь в подвал своими тенями. Они текут из его пальцев к ручке, поворачивают защёлку и одним плавным движением распахивают дверь наружу, заставляя петли шептать, а не визжать. Он отступает в сторону и жестом указывает вниз по лестнице.

— После вас, моя Королева. Ваш гость ждёт.

Запах ударяет мне в нос на третьей ступеньке. Запах немытого тела, смешанный с химической резкостью страха. А под ним холод Папочки, глубокий и вездесущий, как температура склепа в январе.

Лестницу залатали, новое дерево на старых, тёмных опорах. Кто-то сделал это быстро, функционально, не заботясь об эстетике.

Внизу я нахожу подвал преобразившимся. Тени живые, густые и многослойные, создают стены внутри стен. Они расступаются, пока я спускаюсь. В центре пола, там, где раньше была Печать Растворения, круг темноты удерживает мужчину.

Он сидит на утрамбованной земле, спиной опираясь ни на что, только на тень, твёрдую, как камень, за его спиной, удерживающую его вертикально. Запястья связаны перед ним отростками тьмы, которые слабо пульсируют. Одна нога зафиксирована чем-то вроде сломанной ножки стула и полосами рваной ткани, пулевая рана в икре покрылась тёмной коркой, плоть вокруг распухла и воспалена там, где холод Папочки замедлил кровотечение, но не исцелил её. Оба запястья опухли, углы неправильные. Как и углы нескольких его пальцев.

Если не считать глубокой рассечённой раны на виске, обыденность его лица останавливает меня на последней ступеньке. Снова поражает, что он просто мужчина с таким лицом, которое увидишь за собой в очереди в продуктовом магазине и больше никогда о нём не подумаешь. В нём нет ничего, что выдавало бы устройство того, что живёт внутри.

Каждая женщина, которую он убил, видела это лицо. Это никакое лицо. Это лицо, которое скользит по миру без сопротивления, без памяти, без приличия выглядеть тем, чем является. Они видели его и не бежали, потому что бежать было не от чего.

Потому что он выглядит как никто.

Я спускаюсь с последней ступени. Свежая лампочка свисает с потолка и качается на шнуре от несуществующего сквозняка. Присутствие Папочки сгущается вокруг меня, не удерживая, просто сопровождая. Тёмная свита для тёмного возвращения домой.

Я иду к Алому Палачу.

Эдди занимает место слева от меня, так, чтобы видеть и Палача, и меня одновременно. Джеймс прикрывает справа, его чёрные глаза тлеют адским огнём. Папочка разливается повсюду.

Моя свита. Мои монстры. Каждая фигура ровно там, где ей место.

— Ты любишь имена, — говорю я Алому Палачу. — Думаешь, они клетки. Назовёшь мне своё?

— Они и есть клетки, — хрипло говорит он, сквозь дыхание, в котором теперь больше, чем

Страх в его глазах — первая честная эмоция, которую я там вижу. Возможно, из-за раздробленных запястий, пулевой раны в ноге и того факта, что он заперт в разумной тьме в подвале дома, который хочет его сожрать. А может, потому что он наконец оказался по другую сторону, и вид отсюда совсем не похож на вид из-за скальпеля.

— Но имена ещё и раскрывают правду, — говорит он.

— Которой по счёту я была? — требую я. — Сколько их было до меня?

Он закрывает глаза, а когда открывает, я знаю, что он строит ложь.

Тени выстреливают из моих пальцев, бросаются к нему и ломают остальные пальцы.

Он кричит. Эдди не вздрагивает. Джеймс улыбается как безумец. Папочка пьёт этот звук и возвращает его холодом.

— Не смей, — говорю я, — тратить моё время.

Алый Палач моргает. Где-то внутри тех частей его головы, которые не состоят из ритуала и гнили, включается калькулятор. Он смотрит на меня, на Серу, на Пенелопу. Должно быть, видит что-то, чего не ожидал.

Потому что в следующее мгновение ломается.

— Ч-четырнадцать. Двенадцать в черте города. Две в округе. Ты должна была стать пятнадцатой.

Я смотрю на Эдди, а он выглядит так, будто в любую секунду может выстрелить Палачу во вторую ногу. Это больше, чем мы оба думали.

— Где ты их убил? — выдавливает Эдди.

Алый Палач сыплет разными местами, вроде складов и заброшенных зданий. Всё это места, где женщина могла кричать, а звук отскакивал бы от пустых стен и умирал, не добравшись ни до одного уха.

Джеймс сгибает теневые кулаки.

— И зачем тебе это, блядь, было нужно?

— Потому что я никто, — говорит Алый Палач. — Никто. Все — никто, если смотреть глубже.

— Ты хотел увидеть, что подо мной, — говорю я. — Вот она я. А теперь что под тобой? Кто ты?

Пауза, затем:

— Аллен. Аллен Уэбб.

Имя такое же обычное, как лицо. Имя, которое никто не вспомнит через пять минут после того, как услышит.

— И чем ты занимаешься, Аллен, когда не вскрываешь людей?

— Я всегда вскрываю людей, — что-то меняется в этих карих глазах. Возможно, гордость. — Техник в морге. Пятнадцать лет.

Информация щёлкает, вставая на место. Пятнадцать лет работы с мёртвыми. Пятнадцать лет знания, где скапливается кровь, где крепятся сухожилия и где кожа легче всего отделяется от мышцы.

Пятнадцать лет над телами, которые не могут кричать, и изучения того, как они выглядят, когда с них сняты все маски, содрано всё притворство, закончено любое представление.

Он не учился убивать. Он учился раздевать тела, а потом решил, что живым нужна та же услуга.

— Общественный колледж KCK? — спрашивает Эдди.

Алый Палач, Аллен, кивает.

Я училась в общественном колледже KCK, не пятнадцать лет назад, но всё же. Мир тесен, набит серийными убийцами и насильниками.

— Почему Сера? — требует Джеймс. — Почему именно она?

— Она уже преображалась, когда приехала. Сбрасывала старую кожу. Становилась чем-то новым, — его голова склоняется с тем взглядом сквозь стекло образца, даже сейчас, даже сломанный, связанный и напуганный. — Но она делала это неправильно. Строила новые маски вместо того, чтобы снимать старые. Собирала монстров, чтобы прятаться за ними, вместо того чтобы встретиться лицом к лицу с тем, кто она на самом деле.

— И кто я на самом деле? — спрашиваю я.

— Такая же, как я. Такая же, как все. Мясо, страх и отчаянная потребность быть увиденной, — его голос падает до шёпота, и на миг я слышу в нём одиночество, огромное и гулкое, пустоту мужчины, который годами проводил время с мёртвыми, потому что живые никогда не смотрели на него достаточно долго, чтобы заметить, что он есть. — Я просто хочу помочь тебе завершить процесс.

Я медленно иду к нему. Тени тянутся за мной, вытягиваются из стен, из пола, из самого холодного воздуха, текут следом, как свадебный шлейф из кошмаров.

Температура падает с каждым моим шагом, и я вижу, как его самообладание постепенно трескается. Как напрягаются уголки рта. Как слегка расширяются зрачки. Как связанные руки дёргаются в теневых путах, бессознательно, непроизвольно, животный протест тела против приближения того, что оно распознаёт как вершину пищевой цепи.

Как Королеву.

— Ты ошибаешься насчёт меня, — тихо говорю я, потому что громкость не нужна, когда тишина принадлежит тебе. — Ты ошибался насчёт них всех. Каждой женщины, которую убил. Ты не раскрывал правду. Ты навязывал собственную пустоту людям, которые пытались выжить. Которые пытались построить что-то из обломков того, что с ними сделали.

Я останавливаюсь достаточно близко, чтобы увидеть своё отражение в его глазах.

— Ты смотрел на женщин, которые боролись, меняли имена, уходили из прошлой жизни, заново собирали себя с нуля, и решил, что это слабость. Что это обман. Что это маска, которую нужно сорвать.

Наклоняюсь ближе. Холодный огонь в венах пульсирует, и я знаю, что мои глаза делают ту самую адскую штуку с угольным свечением, тьма просачивается в радужки, видимое доказательство того, что живущее во мне уже не совсем человеческое и давно таким не было.

Ещё до того, как я продала душу Папочке.

— Но они не прятались, Аллен. Онистроили.Так же, как строилая.А ты слишком пустой, чтобы это понять. Я не прячусь под своими масками.

Тени за моей спиной сжимаются, отвечая на остроту в моём голосе.

— Я иестьмои маски. Пенелопа, Сера. Каждое имя, которое я взяла. Каждый шрам, который заслужила. Каждый монстр, которого привязала к себе.

Я указываю назад, на Джеймса с его угольными глазами и руками в теневых латных перчатках, на Эдди с его разумом и его ровным, ровным сердцем, на огромное тёмное присутствие, наполняющее каждую стену, каждый пол и каждый вдох воздуха в этом доме.

— Это не моя маскировка. Это моя архитектура. Я построила себя из ничего, и то, что я построила, реальнее всего, что ты когда-либо сдирал, вскрывал или думал, будто понимаешь.

И тогда я вижу это. То, что подегомаской, то, что он годами проецировал на других, потому что не мог столкнуться с этим в себе.

Страх. Простой, животный, неприкрашенный страх. Не перед Папочкой, не перед тенями, не перед Джеймсом, Эдди или холодом. Передомной.Перед тем фактом, что я — всё, о чём он убеждал себя, будто этого не существует: женщина, которую сломали и которая собрала себя заново не во что-то фальшивое, а во что-то большее. Во что-то, чему не нужно его откровение, потому что она уже прошла сквозь огонь и вышла с другой стороны, неся

— Ты хотел встретить девочку под этой историей, — шепчу я.

Я уже достаточно близко, чтобы почувствовать его дыхание на лице, быстрое, неглубокое, пахнущее медью.

— Но под ней нет никакой девочки. Есть только история. И эта история о Королеве и её Монстрах.

Я выжидающе протягиваю руку в сторону.

За спиной слышу мягкий шёпот стали, выходящей из кожи. Краем глаза вижу, как рука Джеймса вытягивается из теней с его любимым ножом. Он вкладывает его в мою ожидающую ладонь.

Рукоять тёплая от его хватки, вес знакомый так, что во мне успокаивается что-то беспокойное. Лезвие ловит слабый свет с потолка, ровно настолько, чтобы провести серебряную линию в темноте.

Страх в глазах Алого Палача кристаллизуется во что-то яснее, во что-то похожее на узнавание. Он наконец видит меня, и не как образец. Не как незавершённый проект. А как то, что всегда якобы искал, но на самом деле никогда не хотел найти.

Правду.

— И вот, — говорю я, поднося лезвие достаточно близко, чтобы поймать его отражение, — что бывает, когда крадёшь у Королевы.

ГЛАВА 13

СЕРА

ОСТОРОЖНО!!!

В данной главе описаны подробные сцены пыток. Очень подробные! Включая сексуальное насилие — но он заслужил, айе? Читайте с осторожностью, — вас предупредили.

Горячо будет тоже;)

Лезвие не колеблется.

Оно разрезает его кожу так же, как правда разрезает ложь. Линия раскрывается от уголка его левого глаза до сустава челюсти, достаточно глубоко, чтобы впиться в мышцы, достаточно глубоко, чтобы залить всё кровью. Кровь хлещет, горячая и послушная, окрашивая его щёку скользкой красной завесой, которая капает с подбородка и шлёпается на утоптанную землю.

Алый Палач кричит, высоким, рваным звуком, который скребётся из его горла и отскакивает от стен подвала.

Вот она, правда, которой он поклонялся, и она куда грязнее, чем он когда-либо воображал.

— Ты любишь вскрывать вещи, — говорю я, наклоняясь ближе. Запах его крови, железо и соль, такой резкий, что оседает на языке. — Теперь я тоже. Посмотрим, что у тебя под кожей. Папочка, теперь твоя очередь.

Тени, удерживающие его, сжимаются, как тиски. Затем от общей массы отделяются щупальца, тоньше бритвенной проволоки, поблёскивающие холодным, влажным голодом. Они не лезвия, но режут. Они скользят под ворот его рубашки, вдоль рукавов, вниз по штанинам, и там, где проходят, одежда расползается лоскутами. Ткань рвётся, нити лопаются. Через несколько секунд он уже голый на земле, бледная кожа покрывается мурашками в склеповом холоде.

Теперь такой уязвимый. Просто мясо, как он всегда и говорит, дрожащее и обнажённое.

— Первая маска, — говорю я. — Костюм повседневности. Снят.

Джеймс встаёт справа от меня, сплошная стена жара и тени. Он смеётся над Алым Палачом, его глаза с угольными искрами горят тем мальчишеским, диким восторгом.

— Это у тебя между ног член? — спрашивает он. — А то я не разберу.

Теневые щупальца не останавливаются на одежде. Они обводят выступ ключицы, впадину пупка, мягкую податливость живота, и да, даже эту жалкую, вялую штуку между его ног. Они обвиваются вокруг его запястий и лодыжек, не просто удерживая, а вгрызаясь, прокалывая кожу игольчато-тонкими остриями, которые вытягивают кровь.

Дыхание Алого Палача превращается в быстрые, поверхностные вдохи.

— Что сделало тебя таким? — нож в моей руке лежит уверенно, привычно, уже липкий от его крови. — У тебя проблемы с мамочкой? Думаешь, твоя носит маску? Она недостаточно тебя любила? С этого всё и началось? М-м-м?

Он хнычет, но мне на самом деле похуй, что он не отвечает. Важен он, а не то, что сделало его им.

Щупальца превращаются в крючья.

Они впиваются в его кожу сразу в десятке мест, глубокими, рвущими проколами в мясо бёдер, плеч, подошв ступней. Плоть разрывается с мокрыми, чавкающими звуками. Кровь брызжет тонкими дугами, забрызгивает мои ботинки и согревает лицо.

Он выгибается против теней, теперь крича громче, гортанным воем, который вибрирует у меня в костях. Его тело бьётся, но тьма держит крепко, пришпиливая его, как образец на доске.

— Ты уже прозреваешь сквозь собственную ложь, которой себя кормил? — спрашиваю, медленно обходя его кругом, мои шаги неторопливы в растекающейся крови. — Что говорит тебе правда? Какое глубокое откровение снисходит на тебя прямо сейчас, пока ты орёшь?

Он мотает головой, стиснув зубы, сопли и слёзы смешиваются с кровью на его лице.

Я подхожу ближе. Кончиком ножа Джеймса поддеваю один из разрезов на его груди, приподнимая край разорванной кожи, будто сдираю корку. Она отлипает с вязким треском, обнажая сырую мышцу, которая дёргается и блестит.

— Правда говорит тебе, что тебе страшно? Что ты не хочешь умирать? Что вся твоя философия была красивой сказочкой, которую ты рассказывал себе, чтобы накормить пустое место внутри? — прижимаю плоскость лезвия к свежему проколу на внутренней стороне его бедра, поворачивая ровно настолько, чтобы скрежетнуть по кости.

Он вздрагивает, свежая кровь горячим потоком хлещет мне на руку.

— Правда под тобой пиздец какая скучная, — мой голос опускается до регистра, который не целиком принадлежит мне. В нём звучит шёпот Папочки, хор холодного камня и погребённых вещей. — Но мы всё равно будем ею питаться.

Джеймс снова смеётся и делает шаг вперёд, тени свиваются с его кулаков, как живые плети. Он хватает правую руку Алого Палача. Его теневой латник твердеет, превращаясь в когти, которые цепляются под кожу у свежего прокола. Он тянет, медленно и намеренно, сдирая длинную полосу плоти вниз по бицепсу, через локоть, до запястья. Кожа отрывается со звуком, похожим на рвущуюся мокрую парусину, кровь льётся пластами, обнажая блестящие мышцы и белую вспышку сухожилия.

Крик Алого Палача взлетает на новую высоту, сырой и бесконечный, его тело бьётся в судорогах, пока Джеймс трясёт окровавленным лоскутом, как трофеем, прежде чем отбросить его в сторону.

Я поворачиваюсь к его левой ноге. Начиная от бедра, провожу неглубокую линию, чтобы направить сдирание, затем зарываю пальцы под край. Дёргаю, сдирая кожу рваными полосами, через колено, вдоль зафиксированной икры, где сочится пулевая рана. Плоть расходится с присасывающими хлопками, вены лопаются, кровь брызжет.

Алый Палач бьётся, его крики превращаются в булькающие рыдания, пока Папочка, Джеймс и я сдираем с него кожу, слой за слоем.

Эдди не присоединяется, и я его за это не виню. Он не такой тёмный и сорвавшийся с цепи, как остальные из нас, но, очевидно, останавливать нас он тоже не пытается.

Он знает, что должно быть сделано. И знает, что

Одну вещь я поняла о детективе:он любит смотреть.

Следующей я берусь за грудь Алого Палача, оседлав его бёдра. Мой нож вырезает контур от ключицы до пупка. Лезвие погружается глубоко, скребёт по рёбрам, кровь пузырится наверх, как нефть из скважины. Я откладываю нож в сторону и пускаю в ход руки, ногти впиваются в разрезанные края, оттягивая кожу назад, будто разворачиваю подарок.

Сначала она сопротивляется, потом поддаётся с долгим, мокрым разрывом, сходит одним толстым пластом, обнажая дрожащее месиво под ним. Мышцы дёргаются, жир блестит, и кровь тёплым водопадом заливает его живот, впитываясь в землю.

В какой-то момент, за всей этой резнёй и раздиранием плоти, Алый Палач отключился. Какая жалость.

Но он всё ещё дышит.

Я встаю, вся покрытая его кровью, и Джеймс подходит ко мне сзади, тоже тёплый и липкий.

Он обнимает меня и накрывает ладонью мою киску через штаны. Я ахаю, когда моё тело мгновенно переключается с насилия на потребность.

— Уже веселишься, Молитва? — шепчет он мне на ухо.

Застонав, я откатываю бёдра назад, в него, и чувствую огромную выпуклость его члена.

— Детектив, — говорит Джеймс и кивает на меня, пока массирует мою киску. — Я хорошенько намочил её для тебя. Мне нужно кое-что сделать, прежде чем наш гость испустит последний вздох.

Эдди скользит ко мне в два шага. Его глаза тёмные, зрачки расширены от желания. Он хватает меня за запястье, скользкое от ошмётков Алого Палача, и рывком тянет к лестнице, его хватка оставляет синяки самым лучшим образом.

Моя спина ударяется о грубую стену у лестницы, от удара из лёгких выбивает воздух. Я жду, что боль вспыхнет в моём всё ещё заживающем теле, но огонь, ревущий в венах, заглушает всё остальное.

Эдди набрасывается на меня в одно сердцебиение, его тело вжимает моё в стену, его рот обрушивается на мой, будто он умирает от голода. В этом поцелуе только зубы и кровь, потому что я вся в ней. Она размазывается между нами, металлическим привкусом ложится на его язык, пока он силой прорывается мне за губы.

Я кусаю достаточно сильно, чтобы пустить кровь и ему, смешивая её с остальной. Он стонет мне в рот, руки грубы, когда он задирает мою рубашку, обнажая грудь перед холодом. Его пальцы впиваются в мягкую плоть, сжимают мои соски, пока я не выгибаюсь к нему, боль смешивается с жаром.

— Сера, — рычит Эдди, голос шершавый, как гравий. — Ты — Королева, мать твою.

Его руки возятся с моими штанами, стаскивая их по бёдрам вместе с бельём, ткань рвётся по швам. Холодный воздух касается обнажённой кожи, но это ничто по сравнению с его жаром, когда он освобождает свой член, толстый и твёрдый, уже влажный на головке. Он поднимает одну мою ногу, закидывает её себе на бедро и врывается в меня, погружаясь одним жестоким движением.

Я ахаю, растяжение обжигает, мои стенки сжимаются вокруг него, когда он заполняет меня полностью. Стена впивается мне в спину, щепки царапают кожу до сырой боли, но мне плевать. Я обвиваю руками его шею, ногтями процарапываю его плечи, оставляя кровавые линии сквозь рубашку.

Он трахает меня жёстко, каждый толчок вколачивает меня в стену, ритм карающий, будто он присваивает каждый сантиметр насилия, которое мы только что здесь сотворили. Его член скользит по моим внутренним стенкам, ударяя в ту точку глубоко внутри, от которой звёзды взрываются за глазами, удовольствие туго сворачивается внизу живота.

А потом присоединяется Папочка.

Его присутствие густеет, тени поднимаются с пола подвала, как дым, обвиваются вокруг моих ног, моей талии. Щупальце, холодное и скользкое, как масло, скользит между моими ягодицами, дразня тугое кольцо мышц. Оно давит, настойчивое, пока не входя, только кружит, прощупывает, посылая по позвоночнику дрожь тёмного наслаждения.

Холод контрастирует с жаром Эдди, заставляя каждый толчок ощущаться сильнее, будто меня трахают с обеих сторон огонь и лёд.

— Блядь, да, — стону я, запрокидывая голову к стене.

Эдди вколачивается в меня быстрее, его дыхание горячее на моей шее, одна рука сжимает моё бедро так сильно, что останутся синяки, другая путается в волосах, рывком заставляя меня повернуть голову в сторону. Он впивается зубами мне в горло, засасывая метку, которая, я знаю, к утру расцветёт фиолетовым.

Теневое щупальце теперь давит сильнее, медленно прорываясь внутрь меня, холодный сантиметр за холодным сантиметром, растягивая мою задницу этим неестественным, вторгающимся холодом. Оно движется в такт толчкам Эдди, заполняя меня ещё полнее, и двойное проникновение заставляет моё тело дрожать на грани.

Смех Джеймса эхом долетает до нас, низкий и порочный. Я смотрю мимо плеча Эдди, и от этого зрелища новая волна жара летит прямо в мой центр.

Джеймс стоит в центре лужи крови и нависает над Алым Палачом, его сырые мышцы дёргаются и дрожат, грудь всё ещё втягивает воздух в это изуродованное тело. Джеймс сбрасывает штаны, и его член выскакивает на свободу, твёрдый и в венах, головка уже блестит каплей предэякулята. Он хватает Алого Палача за челюсть, силой открывая ему рот.

— Ты хотел правды, больной ублюдок? — рычит он. — Посмотрим, как ты примешь её в глотку.

Сжав волосы Алого Палача в кулаках, он вталкивает свой член в его разинутую пасть, загоняя глубоко, его горло вздувается вокруг толщины Джеймса. Из глотки вырывается булькающий крик. Кровь пузырится вокруг ствола Джеймса, когда Джеймс начинает трахать его рот, бёдра врезаются вперёд с жестокой силой. Его почти лишённое кожи тело выгибается в тщетном сопротивлении, приглушённые крики вибрируют вокруг члена Джеймса.

Вид наказания, которое Джеймс вершит, посылает новую волну жара прямо в мой центр, заставляя мою киску сжаться вокруг члена Эдди ещё крепче. Он чувствует это, низко рычит и вбивается в меня сильнее, его бёдра с такой силой впечатывают меня в щербатую стену, что царапины на моей спине снова начинают кровить.

Каждый толчок — это заявление права, его толстая длина раздвигает меня, скользит по моим стенкам в ритме, который целиком состоит из потребности, его яйца влажно шлёпают по моей коже, скользкой от наших смешанных жидкостей и крови, разбрызганной по мне.

Теневое щупальце Папочки толстеет в моей заднице, холодное и неумолимое, растягивая меня до грани боли, пока движется в противотакт толчкам Эдди, заполняя меня так полно, что мне кажется, словно я сейчас разорвусь. Тёмное наслаждение бьёт вверх по позвоночнику, моё тело дрожит между ними, пойманное в их двойной натиск. Рука Эдди скользит вниз, к моему клитору, пальцы грубые и

Пока Джеймс трахает рот Алого Палача, он тянется вниз одной рукой с теневыми когтями, пальцы твердеют, превращаясь в острые наконечники. Он впивается в его левую глазницу, пальцы с хлюпаньем погружаются во влажную полость, вычёрпывая глазное яблоко кровавым месивом.

Алый Палач бьётся и воет вокруг члена Джеймса, звук мокрый и сдавленный. Его глаз выскакивает наружу, повисая на нитях, прежде чем Джеймс рывком отрывает его и отбрасывает в сторону, как мусор.

Кровь и прозрачное желе сочатся из дыры, смешиваясь с ошмётками, уже покрывающими его член, а он продолжает двигаться, глубже, жёстче. Кровь и слюна вспениваются с каждым зверским погружением.

Джеймс переключается на правый глаз, выковыривая его с поворотом, глазное яблоко лопается под давлением. Жидкость брызжет ему на грудь. Крики Палача превращаются в отчаянные, булькающие хрипы вокруг вторгшегося ствола.

— Посмотри на себя теперь, — насмехается Джеймс, его голос напряжён от удовольствия, угли вспыхивают в глазах. — Больше никакого наблюдения. Больше никакого видения изнанки.

Я скалюсь, наблюдая за ним, и притягиваю Эдди к себе ещё крепче. Эдди кусает мою шею сильнее, всасывая свежую метку, пока его член поршнем вбивается в меня, глубоко вжимаясь на каждом движении вверх, трение затягивает ту спираль у меня в животе всё туже, всё жарче. Я громко стону. Щупальце Папочки скручивается внутри моей задницы, свиваясь холоднее, глубже, дразня нервы, о которых я даже не знала, что они могут так кричать.

Удовольствие граничит с перегрузкой, зрение мутнеет по краям, но я не могу отвести взгляд от Джеймса, пока он трахает рот Алого Палача свирепыми рывками бёдер, каждый толчок обрывает крики мужчины, превращая их в мокрые, приглушённые вибрации, которые гудят вдоль члена Джеймса.

Джеймс трахает быстрее, с громкими стонами, тени рябят по его коже, яйца шлёпают по подбородку Палача. Кровь смазывает всё, пока толчки не становятся неровными, зверскими.

Освежёванное тело Алого Палача содрогается и обмякает.

Тело сводит судорогой, когда Эдди вбивается в меня быстрее, его пальцы без пощады трут клитор, тень Папочки трахает мою задницу в идеальный такт, холодные пульсации заставляют внутренности сжиматься и трепетать. Я задыхаюсь, бёдра подаются навстречу им, стена лестничного пролёта впивается мне в плоть, каждый нерв горит болью и удовольствием.

Ритм Джеймса сбивается, становится диким. Хотя Алый Палач наконец обмяк, Джеймс не останавливается, делает ещё несколько зверских толчков, прежде чем с рёвом кончить, заливая изуродованную глотку спермой, которая выплёскивается наружу густыми, кровавыми струйками.

Осквернение, сырое насилие, вид его брызгающего члена срывают меня за грань. Эдди вбивается в меня в последний раз, вжимаясь глубоко, его член пульсирует, когда он кончает с гортанным стоном, заливая меня жаром. Теневое щупальце Папочки полностью входит в мою задницу.

Оргазм обрушивается на меня, как разбитое стекло. Моя киска спазмами сжимается вокруг члена Эдди, а задница сжимается вокруг щупальца Папочки, удовольствие разрывает меня жестокими волнами, от которых я кричу, выгнувшись и дрожа у стены.

Эдди следует за мной с гортанным ругательством, погружается глубоко и заливает меня жаром, пока тени Папочки пульсируют во мне последней ледяной волной, вытягивая каждую дрожь, пока я не остаюсь выжатой, обмякшей между ними. Подвал воняет кровью и сексом.

Джеймс выходит, его член капает, и он отшвыривает тело ногой в сторону.

Остальное делает Папочка. Тени налетают, как саранча, цепляясь за каждый нетронутый сантиметр Алого Палача. Они тянут в унисон, в симфонии рвущейся плоти. Кожа сходит жуткими лоскутами, где-то целыми кусками, которые хлопают и свисают, прежде чем оторваться, где-то клочьями, оставляя рваные края, с которых капает кровь.

Его лицо уходит последним: тени поддевают кожу под веками, вдоль губ, сдирая обычную маску и открывая кровавый череп под ней.

Теперь Аллен Уэбб — освежёванный труп, с него содран каждый сантиметр кожи, остались только сырые мышцы, сухожилия и кости, блестящие в тусклом свете. Кровь собирается вокруг него, густая и тёмная, а сперма Джеймса всё ещё капает из того, что осталось от его рта.

Я шагаю к нему через его кровь, по пути стягивая с себя остатки одежды, и пинаю его в бок. Как я и ожидала, он не двигается.

Алый Палач сдох.

Рука Джеймса находит моё обнажённое плечо, его прикосновение гудит общей тьмой.

— Отличная работа, моя Королева, — шепчет он, губы у моего уха, дыхание горячее на моей коже. — Все королевы заслуживают достойного свежевания.

Эдди кивает, подходя ко мне, его член уже убран обратно в штаны, синие глаза темнеют чем-то, что может быть справедливостью, а может, просто удовлетворением. Воздух гудит от одобрения Папочки, холодного и необъятного.

Алый Палач хотел откровения. Мы дали ему его. Слой за кровавым слоем.

И тогда я понимаю, в какой он позе. Он застыл между коленопреклонением, как его жертвы, и поклоном. Колени подогнуты под него, одна ладонь прижата к полу, другая лежит на коленях.

Наконец он научился кланяться Королеве.

Я улыбаюсь.

Эдди останавливается передо мной. Синие глаза скользят по моему лицу, и он подносит пальцы к моей щеке, размазывая по коже кровь, которая уже была там. Жест собственнический, первобытный.

— Ты дрожишь, — говорит он.

— Мне не холодно, — говорю я.

Это отголосок силы, голод такой глубокий, что кажется, будто мои кости полые.

— Айе, она дрожит, — говорит Джеймс, его руки ложатся мне на бёдра, притягивая назад, к твёрдой, мускулистой стене его торса. Я чувствую его эрекцию, хотя он только что кончил, твёрдую и настойчивую у моей поясницы. — И я точно знаю, что ей нужно.

Присутствие Папочки расширяется, становясь чувственным, удушающим одеялом. Воздух холодеет, но в этом холоде вплетено обещание, которое обжигает.

Большой палец Эдди проводит по моей нижней губе, проникает внутрь, заставляя меня ощутить вкус меди на коже.

— Это то, чего ты хочешь? — спрашивает он, тёмные волосы падают ему на один глаз. — Тебе нужно больше нас?

— Да, — слово срывается голым скрежетом звука.

Это всё разрешение, которое им нужно. Без намёка на обсуждение стратегии они меняются местами, так что Джеймс оказывается передо мной, а Эдди сзади.

Джеймс медленно опускается на колени и прокладывает языком путь вниз. Жар его ладоней, грубых и требовательных, очерчивает мои изгибы, сжимает грудь, щиплет соски, пока я не ахаю.

Эдди смотрит мгновение, глаза тёмные, затем прижимается ко мне сзади, поворачивает мою голову к себе и целует. Медленно, глубоко и всепоглощающе, он слизывает вкус крови из моего рта и делится им. Его рука скользит вниз по моей спине,

Я поймана между ними, и никогда не чувствовала себя свободнее.

Руки Джеймса цепляются за мои бёдра сзади.

— Нужно попробовать тебя на вкус, — рычит он, и его рот оказывается на мне, язык проходит по моим складкам с безжалостным, сосредоточенным голодом.

Он пожирает меня, щетина скребёт внутреннюю сторону моих бёдер, язык пронзает меня изнутри, а потом кружит вокруг клитора с грубым, идеальным давлением. Я вскрикиваю, мои руки путаются в его волосах, удерживая его у себя. Вид его, стоящего на коленях, с угольными глазами, пирующего на мне посреди доказательств пытки и убийства, посылает удар чистой, тёмной похоти прямо в мой центр.

Руки Эдди разглаживают мои бёдра, и его член, снова освобождённый из штанов, снова очень твёрдый, прижимается к ложбинке моей задницы. Он слегка наклоняет меня вперёд, но Джеймса, кажется, новый угол ничуть не смущает, пока он пирует. Эдди входит в меня одним медленным, неумолимым толчком, заполняя, растягивая меня. Двойное ощущение — рот Джеймса, работающий над моим клитором, и Эдди, наполняющий мою киску сзади, — заставляет моё зрение расплыться.

— Охренеть… да, — стону я.

Джеймс втягивает мой клитор в рот и гудит, от чего у меня подкашиваются ноги. Эдди удерживает меня, одна его рука обхватывает мою талию, другая тянется вперёд, ложится на грудь и щиплет сосок в такт его толчкам. Они движутся в жёстком, идеальном ритме, используя меня, насыщая свой голод и мой.

Я кончаю яростно, крича во влажный, кровавый воздух, тело бьётся в судорогах вокруг члена Эдди, против языка Джеймса. Они не останавливаются. Они проводят меня через это, через сверхчувствительность, в новую волну сырой, ноющей потребности.

Джеймс поднимается, его рот блестит от моих соков. Он целует меня, позволяя почувствовать собственный вкус на его забрызганных кровью губах.

— Моя очередь, — говорит он мне в рот.

Эдди выходит, и Джеймс поворачивает меня, перегибая через холодный металл высокой, узкой скамьи, его член, более толстый, более тупой, проталкивается в мою уже хорошенько оттраханную, скользкую пизду. Он сразу задаёт карающий темп, каждый толчок вбивает меня в скамью.

Тени под скамьёй вздымаются вверх. Теперь они не холодные, а пронзительно, электрически ледяные, и это ощущается как удовольствие-боль. Они складываются в твёрдые, скользкие щупальца. Одно обвивается вокруг моего бедра, другое свивается вокруг талии. Третье, сужающееся и настойчивое, снова находит колечко моей задницы.

Это любимое место Папочки.

Он проталкивается внутрь, — медленное, неумолимое вторжение прохладной тьмы. Я снова кричу, переполненность ошеломляет. Джеймс вколачивается в мою киску, тень Папочки трахает задницу, и я распята между ними, принадлежащая обоим.

Эдди обходит скамью с другой стороны. Он сжимает рукой мне волосы, поднимая мою голову.

— Посмотри на себя, — хрипит он, другой кулак обхватывает член. — Принимаешь их обоих. Моя прекрасная, чудовищная Королева.

Он вкладывает свой член мне в рот, и я жадно сосу, мои стоны вибрируют вокруг него. Я заполнена в каждой точке, сосуд для их общего желания, для моего собственного бездонного аппетита.

Тень в моей заднице скручивается, расширяется, принимая форму члена, но с текучей, живой текстурой, которая смещается и пульсирует внутри меня. Джеймс тоже должен это чувствовать, по тому, как моё тело в ответ сжимается вокруг него, и он стонет, его толчки становятся рваными и жестокими.

Я кончаю снова, ещё одним сокрушительным оргазмом, который заставляет меня прикусить член Эдди. Он ругается, бёдра дёргаются, и он выходит.

— Прости, — выдыхаю я.

Он качает головой и улыбается.

— Не надо.

Джеймс тоже выходит, прежде чем кончить снова. Тень Папочки выскальзывает из моей задницы скользким, прохладным движением, оставляя во мне пустоту.

Но это ещё не конец.

Тени мягко ведут меня к центру подвального пола и подталкивают вниз, на окровавленную землю. Эдди и Джеймс следуют за мной, их глаза сияют разным светом.

Тени надо мной сливаются в человекообразный контур глубочайшей ночи, с глазами горящих углей. Он плотнее, чем я видела его за последнее время, с того самого раза, когда он пытался покинуть дом, чтобы спасти меня от Алого Палача. Он опускается на колени между моих разведённых ног.

Джеймс перемещается к моей голове, поднимая её себе на колени, его пальцы гладят мои волосы. Эдди встаёт на колени рядом со мной, его рука собственнически лежит у меня на животе, он смотрит.

Член Папочки из тени — твёрдая, прохладная длина живой тьмы, по которой тянутся потоки магмы и чешуя, усыпанная чёрной, как полночь, жидкостью. Он направляет его к моему входу, уже растянутому и скользкому. Входит в меня холодным огнём, который расходится по венам изнутри наружу. Он двигается в медленном ритме, и каждый толчок ощущается так, будто отпечатывается у меня на душе.

Джеймс наклоняется, целуя меня, делясь вкусом крови и секса. Пальцы Эдди скользят между моих ног, находят клитор, растирают его тесными кругами, пока Папочка трахает меня. Стимуляция повсюду, её слишком много, её недостаточно. Я проводник для чего-то огромного и тёмного.

— Сейчас, — шепчет Папочка, и его голос вибрирует в воздухе, в моих костях. — Все мы.

Джеймс смещается, его член касается моих губ. Я открываюсь, принимая его в рот. Эдди с тёмным, решительным взглядом двигается за теневую форму Папочки.

Какой тут план? Куда он собирается сунуть свой прекрасный член? Хочет, чтобы я перевернулась на живот, а Папочка оказался подо мной?

Долго гадать не приходится.

Угольные глаза Папочки мерцают, форма меняется, растворяется по краям, как дым на ветру. Твёрдая масса его тела истончается, становится скорее намёком, чем материей, но его теневой член всё ещё глубоко во мне, огненный и ледяной одновременно, пульсирующий тем неестественным ритмом, что отдаётся в моей крови. Я всё ещё чувствую его член внутри, но больше не вижу его самого.

Затем вокруг его члена открывается пространство, словно тьма расходится, приглашая принять в меня ещё больше.

Эдди устраивается, оседлав одну мою ногу. Он обхватывает свой член и направляет его к моему входу, прижимая к растянутым складкам там, где Папочка уже заполняет меня.

— Дыши, — бормочет он, голос хриплый от приказа, а затем входит, проталкиваясь рядом с теневым членом.

Моя киска растягивается, принимая их обоих. Лёгкое жжение восхитительно, а полнота заставляет меня резко вдохнуть. Стенки сжимаются вокруг двойного вторжения, горячая, пульсирующая плоть Эдди трётся о горячо-холодную твёрдость Папочки.

Джеймс вынимает член из моего рта и смещается, перестав поддерживать мою голову, его пальцы запутываются в моих волосах, пока он двигается, чтобы присоединиться к ним в переплетении

Джеймс обрамляет мою вторую ногу. Его член следующим упирается в меня, — толстый и настойчивый, проскальзывает в тесный жар с мокрым, непристойным хлюпаньем. Я выгибаюсь, крик вырывается из горла, когда все трое заполняют меня, тень, плоть и огонь, растягивая до предела, каждый сантиметр — вторжение, похожее на экстаз.

Давление ошеломляет, их ритмы сливаются в одно безжалостное движение вперёд и назад, их члены трутся друг о друга внутри меня, трение нарастает до лихорадочного пика, от которого нервы кричат от удовольствия.

Они трахают меня так, навалившись сверху, тела вдавливают меня в пропитанную кровью землю. Эдди хрипло стонет с каждым толчком, его рука прижимает моё плечо вниз, пот и кровь смешиваются на коже. Угли Джеймса вспыхивают ярче, бёдра двигаются с яростью, одна рука опускается, чтобы сжать мой сосок так сильно, что выступает капля крови.

Шёпот Папочки наполняет воздух, вибрации гудят через его член и уходят в самую глубину меня.

— Моя, связанная во тьме.

Холодный огонь расползается, леденя мои вены, пока жар их оттаивает, удовольствие сворачивается туже, острее, пока я не становлюсь одним только ощущением. Заполненная, присвоенная и пожираемая.

Я — трон из плоти для трёх моих Королей.

Единственная лампочка раскачивается надо мной, отбрасывая вытянутые тени, которые пляшут, как призраки. За смятой, безглазой оболочкой Алого Палача моя собственная тень вздымается огромной, спроецированная на потрескавшийся бетон. Это я, безошибочно я, распластанная и насаженная, но увенчанная короной. Зубчатый венец из костей покоится на моей теневой голове, бедренные кости и рёбра сплетены в шипы, черепа ухмыляются на концах, как драгоценные камни.

Наша тёмная коронация, вырезанная светом и пустотой. Королева сломанных, освежёванных, пожранных. От этого зрелища меня пробирает дрожь, киска пульсирует вокруг трёх членов, погребённых внутри, словно корона требует этой дани.

Эдди рычит глубже, его толчки становятся карающими, он вбивается в тесную глубину, где тень Папочки подстраивается, холодные отростки расходятся, как жидкая ночь. Джеймс смеётся, низко и порочно, и впивается зубами в мой сосок, выкручивая, пока боль не расцветает огнём и не несётся прямо в самую мою глубину.

Теневые клочья завиваются вокруг нас всех, связывая паутиной тьмы. Шёпот Папочки превращается в стоны, которые вибрируют в каждом моём сантиметре. Давление нарастает до сокрушительного, моё тело становится сосудом для них, толкая меня к бездне, где удовольствие и сила сливаются во что-то вечное.

Я распадаюсь, глядя на эту увенчанную костяной короной тень, кричу, когда оргазм разрывает меня, стенки сжимаются вокруг тройной наполненности, безжалостно выжимая их. Первым изливается Эдди, горячие струи заливают хаос внутри, следом Джеймс с рычащей разрядкой, его сперма смешивается в скользком жаре. Папочка не кончает жидкостью; он накатывает, чёрная волна сущности, заполняющая каждую щель, связывающая нас крепче, пока зрение не выбеливает.

Корона на стене, кажется, пульсирует в такт моему бешеному сердцу. Я кончаю бесконечно, накатывающими, сокрушительными волнами, у которых нет ни начала, ни конца. Моё тело не принадлежит мне. Оно их. Оно — оружие, алтарь, дом.

Когда я наконец возвращаюсь обратно, мы лежим кучей конечностей и теней, опустошённые и освящённые, а подвал стал нашим тронным залом крови и костей.

Никто не торопится выйти из меня или отстраниться, и меня это вполне устраивает. Я, развалина на полу подвала, покрытая кровью, по̀том и семенем.

В конце концов они всё же выходят, но далеко не отходят. Мои мужчины окружают меня. Джеймс ложится рядом, притягивая к жару своего тела. Эдди устраивается с другой стороны, его рука перекинута через мою талию. А присутствие Папочки — одеяло из теней, укрывающее нас всех.

В тишине, которую нарушает только наше рваное дыхание, я смотрю на пустую оболочку Алого Палача в нескольких метрах от нас. Он хотел увидеть правду под слоями.

А правда под ними вот она:Королева в объятиях своих Монстров,— насыщенная, могущественная и совершенно, пугающе настоящая.

ГЛАВА 14

СЕРА

На следующий день я возвращаюсь на работу в «Gas N’ Go». Мне очень жаль, что я не могу повысить зарплату своим сотрудникам, потому что все они подхватили дело, пока меня не было больше недели.

Эдди сказал им, что я была «очень больна», что, наверное, так и было.

— Ты выглядишь даже лучше, чем до ухода, — сказала мне Моника, новенькая и мать-одиночка.

Так что… полагаю, мне стоит почаще оказываться похищенной, измученной, на грани смерти, а потом купаться в крови серийного убийцы?

В общем, вместо повышения зарплаты я купила всем своим сотрудникам лотерейные билеты в знак благодарности, а Монике купила ещё пять дополнительных. Эй, все мы на что-то ставим.

Когда она это сказала, я поняла, что чувствую себялучше.Я даже не беру в расчёт то, что пережила встречу с серийным убийцей. Теперь я чувствовала себя… сильнее, способнее, более… более… Будто моя кожа сидит иначе. Будто ярость и тени наконец кристаллизовались в скелет, который я могу носить снаружи.

Эдди проследил, чтобы они выбросили до последней все отравленные банки «Monster» в мусорный контейнер. Он нашёл тот же след горького миндаля во всех, — целое святилище медленного убийства, терпеливо ждущее своего часа. Недопитая банка Риверы была всего лишь первым актом.

Я говорю о том, что отдельные банки этой дряни были отравлены, и это должно было происходить несколько дней, потому что я или Ривера заметили бы мужика с иглой, впрыскивающего какую-то хрень.

Верно?

Я представляю банки, выстроенные в ряд, маленьких серебряных солдатиков смерти. Он был таким, блядь, терпеливым. Куратором финалов.

Он был здесь.Здесь. Вмоихвладениях, точно так же, как был в моей собственной машине. Сколько раз он заходил? Сколько раз я пробивала ему покупки и сразу после этого забывала, потому что его лицо, само его существование, казались такими обычными?

Мне должно быть легче. Этот ублюдок мёртв, но мои лёгкие всё равно словно не могут втянуть полный вдох. Винсент всё ещё где-то там. И он знает обо мне всё с такой интимной точностью, что клиническая одержимость Аллена Уэбба кажется мимолётным взглядом.

Тёплая рука скользит по моему бедру, под край поло «Gas N’ Go». Я сдерживаю стон.

Джеймс, сплошной жар, сидит на корточках за стойкой, где его никто не видит, проскользнув внутрь через десять минут после начала моей смены. Он прижимается ртом к моему голому животу, его зубы задевают кожу.

— Соскучился по тебе,

Его пальцы цепляются за пояс моих хаки и простого хлопкового белья. Под его прикосновением меня пробирает дрожь.

Колокольчик звякает. Пожилой мужчина в кепке дальнобойщика неторопливо бредёт к холодильнику с пивом. Джеймс стягивает ткань вниз, ровно настолько, насколько нужно. Прохладный, затхлый воздух заправки целует мою разгорячённую кожу, а следом — сокрушительный, влажный жар его рта.

Он начинает с намерением. Длинный, плоский мазок языка, от которого мои колени каменеют. Я упираюсь руками в стойку, кончики пальцев вдавливаются в дешёвый ламинат.

Покупатель изучает ценники на «Bud Light», человек, столкнувшийся с великой философской дилеммой своего вечера. В нескольких шагах от него меня пожирают заживо, и я растворяюсь в чистом ощущении.

Язык Джеймса проникает глубже, — порочное, знающее вторжение. Его щетина скребёт нежную кожу внутренней стороны моих бёдер, восхитительное трение на грани боли. Он тихо стонет, и вибрация летит прямо в мой центр, живой провод удовольствия. Я прикусываю нижнюю губу так сильно, что чувствую вкус меди.

Мужчина подходит к кассе и плюхает на стойку упаковку из шести банок.

Я пробиваю покупку, мой голос чудом остаётся ровным.

— Это всё?

Именно этот момент Джеймс выбирает, чтобы сильно втянуть именно ту точку, где мои нервы уже кричат. Зрение мутнеет по краям. От пояса и выше я воплощение самообладания, от пояса и ниже — катастрофа. Я неловко перебираю купюры, костяшки пальцев белеют там, где я вцепилась в стойку.

— С вами всё в порядке, милая? — спрашивает мужчина, щурясь на меня.

— Лучше не бывает, — выдыхаю, протягивая ему сдачу.

Мои бёдра едва заметно, непроизвольно подаются к лицу Джеймса. Его руки сжимаются на моих ногах, удерживая на месте, но всё равно поощряя.

Дверь закрывается со звоном.

Звук ещё не успевает стихнуть, как Джеймс удваивает усилия. Его язык неумолим, кружит, скользит, проникает внутрь меня, затем отступает, чтобы щедро одарить вниманием набухший, ноющий бугорок моего клитора.

Одна его рука покидает моё бедро, большой палец скользит вниз, прижимаясь к тугому, запретному узлу мышц сзади. Двойное ощущение, влажный, всасывающий жар спереди и настойчивое давление сзади, распускает меня по швам.

— Джеймс, — хриплое предупреждение и мольба.

Он отвечает тем, что скользит большим пальцем внутрь, совсем немного, ровно в тот же миг, когда накрывает ртом мой клитор и втягивает.

Спираль у меня в животе лопается.

Я кончаю с рваным, громким криком, который отскакивает от пакетов с чипсами и флуоресцентных ламп. Мои бёдра дико бьются о его лицо, ищут, трутся, и он позволяет мне, его хватка железная, он выпивает каждую дрожь и каждый пульс, пока я не обмякаю, трясущаяся, склонившись над стойкой.

Медленно он отстраняется. Потом поднимается, тень, обретающая форму рядом со мной, вытирая рот тыльной стороной ладони. Его глаза цвета приглушённого огня, синий перетекает в чёрный, чёрный в угольно-золотой. Он улыбается, мальчишески и дико.

— С возвращением на работу, Ваше Высочество, — шепчет он хриплым голосом.

Мне удаётся только дрожащий выдох. Холод из подсобки пульсирует, волна тёмного одобрения скользит по моей коже и оседает в костях.

Папочка прячется там с тех пор, как одно его присутствие рядом с вяленым мясом заставило какого-то студента выронить «Mountain Dew» и сбежать.

А Эдди прямо по соседству, в полицейском участке.

Мои Монстры. Один поклоняется мне ртом и кулаками, другой любит меня тишиной могилы, а третий защищает меня своим умом.

Я всё ещё пытаюсь вспомнить, как дышать, когда колокольчик снова звенит, и внутрь входит Эдди. Его детективские глаза охватывают сцену одним быстрым, всеобъемлющим взглядом: я, раскрасневшаяся и растрёпанная, поправляю одежду. Джеймс, прислонившийся к стойке и облизывающий губы. Заряженный, густой от секса воздух.

Синие глаза Эдди вспыхивают голодом, когда он подходит ближе.

— Такое чувство, будто я пропустил вечеринку.

— Здесь вечеринка никогда не заканчивается, — говорю я и наклоняюсь через стойку, чтобы чмокнуть его в щёку. Но когда отстраняюсь, замечаю напряжение в его плечах. — Что такое?

— Жена Винсента, Эвелин, — говорит он, голос низкий и ровный. — Подала на развод три дня назад. С тех пор её никто не видел.

Холод из подсобки усиливается, покрывая инеем стекло дверей холодильников. Улыбка Джеймса исчезает, сменившись чем-то холодным и острым. Я смотрю мимо них, на свою пирамиду «Crown Royal», на свой маленький трон ложной безопасности.

Что Винсент сделал с Эвелин?

ГЛАВА 15

ЭДДИ

Позже в тот же день, когда я узнаю о разводе Эвелин и её последующем исчезновении, я слышу и другую новость.

— У нас ещё одно тело, — говорит помощник шерифа Миллер. — Заброшенная заправка перед ручьём. Женщина, около тридцати пяти, блондинка. Инвестор по недвижимости нашёл её двадцать минут назад.

Ещё одно тело? Я уже направляюсь к двери.

Пауза, затем:

— Красный отпечаток ладони на стене. Красный лак на пальцах. Это Алый Палач, детектив.

Слова падают мне в грудь, как валуны.

— Я выезжаю. Пятнадцать минут. Никто ничего не трогает.

Это должно быть прежнее убийство, просто тело нашли только сейчас. Сам Алый Палач признался, что жертв куда больше, чем я думал. Четырнадцать всего, двенадцать в черте города, две в округе. Мы нашли только семь. По расчётам остаётся более чем достаточно места для тела, которое могло всплыть на заброшенной заправке, куда никто не заглядывал месяцами.

Когда я добираюсь до места преступления, там уже стоят две патрульные машины, их огни раскрашивают гаснущий дневной свет попеременно синим и красным.

Заброшенная заправка стоит в конце короткой гравийной дороги, которая упирается в Клируотер-Крик, одно из тех мест, о которых город забыл так же, как забыл об индустриальном коридоре, где мы нашли Серу. Колонок больше нет, их вырвали много лет назад, оставив заляпанные бетонные островки. Само здание — одноэтажный прямоугольник из шлакоблоков с плоской крышей и окнами, заколоченными фанерой.

Дверь висит открытой. Кто-то подпёр её куском бетона. Жёлтая лента натянута поперёк входа ярким крестом.

— Инвестора зовут Дейл Пруитт, — говорит помощник шерифа Миллер, читая из блокнота. — Говорит, приехал оценить объект для потенциального покупателя. Зашёл внутрь, нашёл её, позвонил 911. Он в задней части второй машины. Сильно потрясён. Криминалисты уже едут.

— Кто-нибудь ещё был внутри?

— Только я. Я подтвердил, что жертва мертва, и вышел. Ничего не трогал.

— Хорошо, — надеваю перчатки и ныряю под ленту.

Запах бьёт первым: плесень, крысиное дерьмо и разложение. Не полноценный удар продвинутого разложения. Это свежее, день-два максимум.

Она уложена, как все остальные жертвы. На коленях.

Красный отпечаток ладони на стене рядом с её головой, на уровне глаз. Намеренно оставленная визитная карточка убийцы, который хотел, чтобы его работу увидели, который жаждал аудитории для своих актов духовного раздевания.

Её ногти выкрашены красным «Crimson Kiss». Я узнаю оттенок мгновенно. Цвет, которым он помечал их как завершённых. Наконец разоблачённых.

Тот самый цвет, который я оттирал с ногтей Серы в больничной палате, осторожно обходя катетер, используя ацетоновые салфетки, купленные в сувенирной лавке на нижнем этаже, потому что больше ни секунды не мог выносить вид его подписи на её руках.

Я включаю фонарик на телефоне и приседаю перед жертвой, чтобы посмотреть на её лицо. Затем зажмуриваюсь, пытаясь стереть этот образ.

Эвелин Хэрроу.

Жена шерифа. Женщина, которая подала на развод три дня назад и исчезла. Светлые волосы, тонкие черты лица, лицо из тех, что хорошо смотрятся на фотографиях для церковных справочников и благотворительных вечеров. В смерти её выражение безжизненное, опустошённое от всего, что она чувствовала в свои последние мгновения. Обручальное кольцо до сих пор на ней.

Я осматриваю место так же, как осматривал каждое место преступления Алого Палача. Отстранённо. Но под этим в животе оседает холодное, тяжёлое чувство.

Что здесь на самом деле произошло?

Сначала я изучаю отпечаток ладони, направив фонарик телефона так, чтобы поймать текстуру крови на сером шлакоблоке.

Алый Палач, Аллен Уэбб, носил ультратонкие латексные перчатки, отлитые с универсальными завитками отпечатков. Это была одна из его подписей внутри подписи. Слой намеренной анонимности, который делал отпечаток ладони неотслеживаемым, сохраняя его визуальное воздействие. Оставленный им отпечаток всегда был правой рукой, всегда располагался на уровне глаз жертвы, всегда наносился одним твёрдым нажимом, оставлявшим чистый, полный след.

Без смазывания. Без пробелов. Без следов колебания. Этот человек относился к нему как к штампу, печати подлинности на завершённой работе.

Нынешний отпечаток — тоже правой руки, но размер неправильный.

Рука Уэбба от основания ладони до кончика среднего пальца была примерно девятнадцать сантиметров. Я знаю это, потому что сам измерял её на каждом месте преступления. Этот отпечаток больше, ближе к двадцати одному, может, к двадцати двум. Пальцы толще, ладонь шире. Это рука более крупного мужчины.

И сам контур неправильный. Он не такой чистый, в некоторых местах слишком бледный, там, где нажим был недостаточным, в других слишком тяжёлый, там, где ладонь давила сильнее, чтобы это компенсировать. Отпечаток большого пальца смазан, слегка сдвинут влево, словно рука сместилась во время нанесения.

Алый Палач никогда не смещался. Его отпечатки были точными, последовательными, надёжными, как отпечаток пальца, потому что, в каком-то смысле, именно этим они и были. Его идентификатор. Его авторство.

Этот отпечаток — подделка. Хорошая, если не знать, на что смотришь. Но я месяцами смотрел на настоящие, фотографировал их, измерял, изучал так, как изучаешь лицо того, на кого охотишься.

Это не он.

Осознание проходит сквозь меня, как ледяная вода. Я фотографирую отпечаток и добавляю измерительную шкалу, затем перехожу к лаку.

«Crimson Kiss». Верная марка, верный цвет. Тот самый специфический, агрессивный красный, что держится где-то между артериальной кровью и леденцом, цвет, который Уэбб выбрал, потому что для него он кричал фальшью, потому что это было самое громкое, самое кричащее заявление лжи, которое он мог нанести на руки мёртвой женщины.

Но нанесение неправильное. Алый Палач наносил несколько слоёв и намеренно заходил на кутикулы, позволял цвету вытекать за ногтевое ложе, словно тот пожирал палец, потому что в этом и был смысл. Излишек был посланием.Смотрите, какой фальшивой она была.

Здесь нанесение едва ли вообще можно назвать нанесением. Не больше двух пересекающихся слоёв, проведённых по центру каждого ногтя. Цвет робко держится в границах каждого ногтя, бледный и полупрозрачный там, где должен быть густым и агрессивным. Мазки кисти поспешные, нетерпеливые, — работа человека, который знает, как должен выглядеть итог, но не обладает ни терпением, ни навыком, чтобы его воспроизвести.

Я перехожу к телу. К порезам.

Блузка Эвелин расстёгнута, а под ней, на груди и животе, виднеется серия разрезов. Параллельные линии, на равном расстоянии друг от друга. На первый взгляд они совпадают с фирменной работой Алого Палача. Методичные, послойные разрезы, предназначенные для того, чтобы снимать кожу контролируемыми полосами.

На первый взгляд.

Глубина разрезов верная, но места неправильные. Алый Палач знал анатомию досконально благодаря пятнадцати годам ежедневной практики в качестве техника морга. Его разрезы следовали естественным линиям тела, плоскостям, путям наименьшего сопротивления. Они были эффективными, даже изящными, если вы сможете переварить это слово в таком контексте.

Эти разрезы борются с телом. Они пересекают мышечные волокна под неудобными углами. У двух из них рваные края, там, где лезвие зацепилось за ткань и его продавливали силой, а не вели. Расстояние между ними близко к схеме Алого Палача, но не точное. Где-то чуть слишком широкое, где-то чуть слишком узкое.

Это работа человека, который изучал фотографии. Возможно, фотографии с мест преступлений.

Тот, кто это сделал, не провёл годы, вскрывая мёртвых.

Я поднимаюсь, колени ноют после того, как я сидел на корточках. Холод в животе затвердел во что-то с острыми краями.

Это не Алый Палач.

Алый Палач мёртв, поглощён ножами, холодом и голодной тьмой, что живёт в доме Серы. Аллен Уэбб больше никогда не убьёт. Я знаю это с абсолютной уверенностью, потому что видел, как жизнь покинула его тело.

И Эвелин не подходит под профиль жертвы. Даже близко. Алый Палач выбирал женщин в процессе трансформации, женщин, которые заново изобрели себя, меняли имена, переезжали в другие города, сбрасывали старые кожи. Женщин, в процессе становления.

Эвелин Хэрроу была сотрудницей «Hallmark», которая каждый день парковалась на одном и том же месте и заказывала на обед один и тот же салат. Она не трансформировалась. Она терпела. Единственным новым поступком в её жизни было то, что три дня назад она подала на развод с мужчиной.

И именно поэтому она мертва.

Она знала вещи, а развод означает показания, раскрытие доказательств, адвокатов, задающих вопросы под присягой. Бракоразводный процесс дал бы ей все причины и все законные рамки, чтобы начать говорить.

Винсент не мог этого позволить. Поэтому он заставил её замолчать единственным способом, который

Я торопливо покидаю место преступления, дав Миллеру строгие указания удерживать сцену.

— Я удержу, и я… я уже позвонил Винсенту, — говорит он.

Я резко киваю и ухожу.

Когда добираюсь до участка, Винсент сидит в комнате отдыха, окружённый помощниками шерифа. Поскольку он отстранён, на нём гражданская одежда, но его отстранение и обвинения против него, должно быть, ничего не значат для тех, кто кружит вокруг него, как вокруг Бога.

Он сидит на пластиковом стуле, локти на коленях, лицо в ладонях. Поза опустошённости. Двое помощников держат руки у него на плечах. Кто-то принёс ему бутылку воды, она стоит нетронутой на столе рядом с коробкой салфеток.

Он поднимает взгляд, когда я вхожу, его глаза красные. Челюсть сжата с той особой напряжённостью человека, который держит себя в руках одной лишь силой воли.

Это лучшее представление, которое я когда-либо видел.

— Эдди, — его голос ломается на моём имени. — Я только что услышал новости. Эвелин. Это был Алый Палач?

— Мы всё ещё обрабатываем место преступления, — мой голос ровный, нейтральный, тот профессиональный тон, которым я пользовался годами и который теперь служит цели, которой я никогда не ожидал. — Соболезную вашей утрате, шериф.

Он кивает, и по его лицу текут настоящие слёзы.

Помощники неловко переминаются, стена синего сочувствия.

— Я буду держать вас в курсе, — говорю я ему.

— Алый Палач, — говорит он, поднимая взгляд. — Это должен быть он. Вы должны его найти.

Его глаза встречаются с моими, и на долю секунды, настолько короткую, что я мог бы счесть это воображением, если бы не искал именно этого, за горем что-то шевелится. Что-то холодное. Что-то расчётливое. Хищник проверяет, поверили ли в ловушку.

Затем это исчезает, сменяясь сломленным мужем, скорбящим вдовцом, трагическим шерифом, который требует сочувствия.

Я выхожу из участка и сажусь в машину, чтобы всё переварить.

Атмосфера меняется, сочувствие стягивается вокруг Винсента, как защитная мембрана. К полудню завтрашнего дня история уже будет закреплена:жена отстранённого шерифа, убита серийным убийцей, терроризирующим их город, пока департамент был слишком занят расследованием «безосновательных» обвинений, чтобы защитить её.Люди смягчат своё мнение о нём.

Посмотрите, как он горюет по жене! Он не может быть таким уж плохим. Может, закон должен быть к нему мягче, даже если его и обвиняют во всяких ужасных вещах.

Винсент станет трагическим героем. Начнутся бдения. Пожертвования польются рекой. Возмущение против него испарится в жаре общественного сочувствия.

Он убил свою жену и превратил её смерть в броню.

И я не могу это доказать. Пока нет. Не с тем, что у меня есть. Несоответствия в постановке убедительны для эксперта, но для присяжных это косвенные улики. Отсутствие анатомической точности в разрезах указывает на неспециалиста, но «указывает» не значит «доказывает».

Мне нужно больше. Мне нужно, чтобы он оступился. Мне нужно, чтобы он сказал что-то, сделал что-то, выдалчто-то,что нельзя будет списать на горе, совпадение или правдоподобное отрицание, которое он всю карьеру доводил до совершенства.

Мне нужно позвонить Сере. И мне нужно её увидеть, но сначала я заезжаю в «Burger King» и заказываю достаточно на троих, поскольку Дьяволы не едят.

Когда я звоню ей с одноразового телефона, она отвечает на втором гудке.

— Эвелин Хэрроу мертва. Убита. Всё поставлено так, чтобы выглядело как дело Алого Палача.

— В смысле, блядь, Эдди?! — шипит она. — Поставлено как?

— Отпечаток ладони был слишком большим. Разрезы неправильные. Лак верный, но нанесение неправильное. Неправильный профиль жертвы. Это был кто-то с доступом к материалам дела и очень веской причиной желать смерти своей жене до того, как она успеет рассказать адвокату по разводам то, что знает.

Молчание, но я практически слышу, как крутятся шестерёнки, как выстраиваются связи, как архитектура её плана мести перестраивается вокруг этой новой переменной.

Я сворачиваю на свою улицу. Мой дом, трёхэтажка без лифта, стоит в конце Бёрч-стрит, из тех мест, которые привлекают одиноких специалистов и разведённых мужчин, которым никогда не было дела до эстетики. В этот час парковка забита. Я въезжаю на своё обычное место, глушу двигатель и какое-то мгновение сижу. У кого-то в здании басы грохочут слишком громко для такого времени ночи.

— Он носит её как щит, — наконец говорит она.

— Или как корону. Департамент уже смыкает вокруг него ряды. У меня странное чувство, что город сделает то же самое. К завтрашнему дню он может стать неприкасаемым.

— Он всегда был неприкасаемым, — её голос твердеет. — В этом и весь его смысл. Это то, что он делает. Он превращает себя в то, что нельзя ставить под сомнение, нельзя обвинять, нельзя трогать.

— Знаю. Нам просто нужны доказательства, которые укажут в его сторону. У него есть мотив, средства, возможность и жена, которая подала на развод и знала вещи, которые такой человек, как Винсент, не мог позволить произнести под присягой.

— Возвращайся домой, — говорит она.

— Я вернусь, но мне нужно заехать…

На краю моего зрения движется тень.

Не та живая, разумная тьма, которая дышит, смотрит и знает моё имя, а другая. Человеческая. Та, что означает, что кто-то стоит в узком переулке между моим домом и соседней прачечной, частично скрытый мусорным контейнером, и только что перенёс вес с ноги на ногу.

Я тянусь к табельному оружию.

Звук достигает меня раньше боли: приглушённый треск, глухой, но отчётливый, тот самый плоский лай пули, проходящей через глушитель. Окно со стороны водителя взрывается внутрь. Стекло осыпает моё лицо, шею, руки. Что-то пробивает левое плечо с такой силой, что швыряет меня боком на центральную консоль, удар настолько внезапный и полный, что на одно сюрреалистичное мгновение мне кажется, будто меня сбила машина.

Мой разум отключается, но я всё равно осознаю всё: запах меди, то, как разбитое стекло ловит свет уличного фонаря, влажный жар, растекающийся по руке и груди, одноразовый телефон, выскальзывающий из ладони, и голос Серы, зовущий меня по имени.

Второй выстрел попадает в подголовник там, где полсекунды назад был мой череп. Я уже падаю вбок, не по своей воле, а под действием гравитации и внезапной неспособности держаться прямо. Я нахожу дверную ручку и тяну. Дверь распахивается, и я вываливаюсь на асфальт, жёстко приземляясь на бок, удар выбивает воздух из лёгких хриплым звуком со вкусом крови.

Парковка очень яркая. Асфальт холодный и мокрый под моей

Я снова пытаюсь дотянуться до пистолета, но рука не отвечает. Плечо — раскалённая добела пустота там, где должны быть ощущения, от неё во все стороны расходится неправильность. Вместо этого я тянусь через тело правой рукой, пальцы скребут по кобуре, но мелкая моторика распадается, адреналин заливает систему, делая всё неуклюжим, громким и слишком быстрым.

Шаги. Неспешные. Звук человека, у которого есть всё время мира, идущего через парковку к мужчине, истекающему кровью на земле.

Пара ботинок останавливается в паре метров от моей головы.

Я поднимаю взгляд. Уличный фонарь обводит его сзади ореолом, превращая лицо в тень, но мне не нужно видеть его лицо. Я знаю этот силуэт. Знаю эту осанку. Это стойка человека, который бо̀льшую часть жизни носил значок и пистолет и ни разу не усомнился в своём праве пользоваться и тем и другим.

— Тебе следовало оставить это в покое, Эдди, — голос Винсента. — Тебе следовало просто позволить этому быть Алым Палачом, но я вижу по твоим глазам, что ты не можешь.

Я пытаюсь заговорить. Получается только влажный булькающий звук.

Он направляет пушку мне в грудь, на дуле закреплён глушитель. Он стреляет в третий раз.

Боль вспыхивает и окрашивает ночное небо в белый.

Ботинки разворачиваются и уходят. Где-то позади меня заводится двигатель и выезжает с парковки. Звук удаляется вниз по Бёрч-стрит.

— Эдди! — кричит Сера из моего телефона, оставшегося в машине. — ЭДДИ!

Отстранённо я думаю, улавливает ли мой телефон звук моего дыхания, когда оно замедляется, и замедляется, и…

ГЛАВА 16

СЕРА

— Эдди!

Его имя срывается с моего рта раньше, чем мозг успевает обработать странный звук, который я только что услышала. Это было похоже на выстрел.

Телефон так сильно прижат к уху, что динамик впивается в хрящ.

Я уже на ногах. Я не помню, как встала.

Через телефон я слышу хрип. Звук, выбитый из тела силой. Потом глухой удар, влажный и тяжёлый.

Тело ударяется об асфальт.

— ЭДДИ!

Слово вырывается из меня с такой силой, что сдирает горло до сырой боли, и мне плевать. Стены, которые я выстроила, горят от тревоги. Каждая до единой.

Через телефон я слышу дыхание. Рваное и мокрое, слишком быстрое, потом слишком медленное. Звук лёгких, работающих вокруг чего-то, что мешает.

Кровь.

— Говори со мной. Эдди, говори со мной. Ты рядом со своей квартирой? Скажи, куда тебя ранили. Скажи, что ты…

Я не могу произнести это слово. Не могу сказать «жив», потому что сказать это, значит признать альтернативу, а альтернатива — это дверь, которую я не открою, не сейчас, никогда.

Его дыхание меняется. Мокрый хрип растягивается, каждый вдох приходит позже предыдущего, как часы, у которых заканчивается завод.

Я смотрю на тени в тот же миг, когда тянусь за ключами. Папочка уже несётся к моей только что починенной входной двери и рывком распахивает её.

Но ни Папочка, ни я не знаем, где Эдди. Он не привязан к Папочке. И если мы не найдём его вовремя, Папочке будет некого забрать.

Нет. Нет, нет, нет.

Мои руки дрожат, когда я вылетаю за дверь. Я держала лезвие у лица мужчины и вырезала линию от его глаза до челюсти без единой дрожи, но теперь мои пальцы не могут нормально сомкнуться вокруг дверной ручки, и мир кренится набок, потому что звук, доносящийся через телефон, — это звук того, как кто-то уходит.

— Не смей, — шиплю я в телефон. — Не смей оставлять меня. Я не пережила всё, что пережила, только для того, чтобы потерять тебя. Ты меня слышишь? Эдди!

Через его телефон раздаются шаги.

Потом шаги останавливаются.

Через телефон звучит голос, приглушённый, но достаточно ясный. Достаточно ясный, чтобы врезаться мне в мозг.

— Тебе следовало оставить это в покое, Эдди. Тебе следовало просто позволить этому быть Алым Палачом, но я вижу по твоим глазам, что ты не можешь.

Мир останавливается.

Моё дыхание. Моё сердцебиение. Холодный огонь в венах. Тени, ползущие по краям зрения. Само время скрежеща замирает, пока голос мужчины, который уничтожил меня, говорит с моим разумом.

Шаги медленно отступают.

Скорость человека, который идёт по миру так, словно владеет им, словно каждая поверхность была уложена специально под его ботинки, словно сама земля не посмеет его споткнуть.

Я знаю эту походку.

Я слышала её в залах суда, в коридорах, в гулких проходах моих худших воспоминаний, когда она приближалась к двери, которую я не могла запереть, входила в комнату, из которой я не могла уйти.

Уходила от меня, пока я лежала в переулке, истекая кровью и почти умирая, словно я была всего лишь мешком мусора.

Я сбрасываю звонок и набираю 911, едва способная слышать что-либо за воплем собственной крови у меня в ушах.

Называю адрес его квартиры, хотя не знаю, там ли он. Успеют ли они добраться до него вовремя? Расстояние становится вечностью, а это расстояние между всем и ничем.

Я сбрасываю и звоню Джеймсу.

— В Эдди стреляли, — говорю, когда он отвечает. — Винсент. Это был он. Я слышала его голос по телефону.

Звук, который издаёт Джеймс, нечеловеческий. Это рычание начинается у него в груди и прорывается через телефон, как нечто с когтями. Внутри него прячутся тени, заимствованная тьма, которая теперь живёт в крови Джеймса и отзывается на ярость так же, как огонь отзывается на кислород.

Та же тьма, что живёт внутри меня.

— Оставайся там, Молитва. Я еду к тебе.

— Хорошо.

Это слово стоит мне всего. Каждого атома самообладания, которым я владею, каждого урока, который я усвоила о терпении, стратегии и долгой игре, каждого холодного расчёта, отделяющего месть от истерики.

Я разворачиваюсь и захожу внутрь, запирая за собой дверь.

— Папочка уже ушёл посмотреть, сможет ли его найти.

Пауза, и я слышу, как Джеймс борется с этим, с потребностью охотиться против потребности защищать.

— Айе, — наконец говорит он. — Айе, я скоро буду.

Линия обрывается.

Теперь я совсем одна.

Что Винсент сделает дальше? Приедет к моему дому? Убьёт меня следующей?

Я бегу наверх за ножом и пистолетом.

Потому что я уничтожу Винсента Хэрроу.

Больше никакого разбора его жизни по частям. Больше не смерть репутации и убийство его важных друзей. Это была первая фаза.

Вторая фаза приходит из места более древнего, более тёмного и бесконечно менее заинтересованного в том, чтобы играть по правилам, которые защищают только монстров.

Пора, блядь, уничтожить мужчину, который изнасиловал меня и вышел на свободу. Мужчину, который убил свою жену и одел её в кожу другого монстра. Мужчину, который только что застрелил единственного человека в правоохранительных органах, готового увидеть правду.

Я сожгу его мир дотла. Я заберу каждого человека, который его защищает, каждую систему, которая его прикрывает, каждую ложь, которую он когда-либо произнёс, и скормлю их тьме, что живёт внутри меня, пока от него не останется ничего.

И я сделаю так, чтобы последним лицом, которое он увидит, было моё.

Перевод телеграм-канала:

Dark Dream

*листайте далее — это не конец*

*книга четвёртая*

Глава 13

*очень-очень кроваво и мерзко*

Глава 14

ВЕРНУТЬСЯ В НАЧАЛО

АННОТАЦИЯ

*книга пятая*

Сера Вэйл сражалась.

Она проливала кровь.

Она забрала свой трон.

Но ещё один хищник продолжает кружить рядом.

И на этот раз ему не откажут.

Её свита монстров стоит на грани уничтожения.

Они будут убивать.

Они будут разрушать.

Они сожгут всё на своём пути, лишь бы она продолжала дышать.

Потому что Сера Вэйл — их начало и их конец.

Она их безумие.

Их преданность.

Их гибель.

Последняя охота начинается.

ПИКАНТНЫЕ ГЛАВЫ

*перенесено в конец книги во избежание спойлеров*

ГЛАВА 1

СЕРА

Холодный огонь в моих венах кричит. Такой, от которого хочется бежать во все стороны разом, но никуда так и не приходишь.

Папочка уже вылился из дома, словно чёрная волна, чтобы искать Эдди, который… не мёртв.

Нет.Папочка найдёт его, пока не стало слишком поздно, и спасёт так же, как спас Джеймса. Я должна в это верить.

Снаружи раздаётся рёв двигателя, громкий, на пределе, рык машины, которой управляет человек, которому глубоко плевать на коробку передач. Шины визжат по асфальту, затем фары вспыхивают сквозь закрытое брезентом эркерное окно гостиной.

Это фургон Джеймса.

Я вижу его через входную дверь, всё ещё открытую после ухода Папочки, потому что всё, что я могу, — ждать, пока он вернётся.

Из его открытых окон грохочут колонки стереосистемы. «Twisted» группы MISSIO. Бас сотрясает фундамент и отдаётся в подошвах моих ног.

Джеймс ведёт фургон прямо через мой газон, по тротуару и паркуется так близко к крыльцу, что бампер целует нижнюю ступеньку. Фары гаснут, двигатель стихает, и ночь снова становится смертельно тихой.

Он вываливается из фургона и заполняет собой дверной проём. Глаза дикие, быстро мерцают синим, чёрным, угольным, словно стробоскоп. От его кулаков тянутся тени, свиваются и щёлкают, тело вибрирует от насилия, которому некуда обрушиться.

— Молитва, — он преодолевает расстояние за три шага, его руки оказываются на моём лице, плечах, руках. — Ты в порядке? Тебе больно?

Качаю головой, хотя до «в порядке» мне далеко. У меня дрожат руки. Я не замечала этого, пока он не успокоил их в своём крепком хвате.

Джеймс читает моё лицо, и что бы он там ни увидел, его челюсть сжимается так сильно, что мышцы на шее выступают жгутами. Он притягивает меня к своей груди, одной рукой сминая в объятиях, в то время как с другой всё ещё стекают тени, которые хлещут и обвиваются вокруг нас обоих. Его сердце бьётся быстро и яростно, и я понимаю, что он боится за Эдди так же сильно, как и я.

Потом он поднимает взгляд, и его лицо меняется. Выражение заостряется во что-то более холодное, пока его испещрённые угольками глаза скользят от закрытого брезентом эркерного окна к закрытому брезентом кухонному окну.

— Это нихрена не окна, — говорит он. — Это приглашения для Винсента. Кто, блядь, знает, что он сделает дальше, Молитва. Эти брезенты не остановили бы решительного ребёнка, не говоря уже о человеке с пистолетом и тем, кому больше нечего терять.

Я вздрагиваю в его объятиях, пока внутри всё скручивает. Он прав. Винсент только что убил свою жену и подстроил всё так, будто это сделал Алый Палач. Он только что выстрелил в копа на общественной парковке. Этот человек пересёк все границы, какие только существуют, а человек, у которого не осталось границ, — это человек без пределов.

Моя тревога затормозила мозг и превратила меня в грёбаную идиотку. Без Папочки, без Джеймса у меня есть только я сама и мои тени. Хватило бы этого, чтобы остановить Винсента, если он уже здесь, уже внутри, прячется в тёмном углу этого разрушенного дома и ждёт, когда я повернусь спиной?

Эта мысль ударяет, как ведро ледяной воды.

— Джеймс, — мой голос опускается. — Думаешь, он уже здесь?

Его глаза резко вскидываются к моим. Угольки вспыхивают.

Джеймс отпускает меня, идёт к входной двери и с силой захлопывает её. Петли визжат. Рама всё ещё треснута после папочкиного нападения во время моего похищения, дерево расщеплено вдоль волокон, и дверь больше не прилегает плотно. Сверху осталась щель, достаточно широкая, чтобы просунуть руку, и ещё одна внизу, где покоробился порог.

После того как он запирает её, мы движемся вместе, в общей паранойе. Джеймс стягивает тени вокруг кулаков туже, пока они не затвердевают во что-то похожее на латные перчатки из замёрзшего дыма. Я достаю пушку. Её вес — маленькое, твёрдое утешение в моей ладони.

Как один, мы проверяем весь дом сверху донизу.

Когда возвращаемся наверх из пустого подвала, я выдыхаю воздух, который сдерживала с того самого мгновения, как эта мысль впервые вонзилась мне в череп. Дом наш. Пока что.

— У меня есть доски, гвозди и молотки, — говорю, глядя на деревянный пол.

Джеймс большим пальцем приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела на него.

— Дом — не твоя вина, Молитва. Давай сделаем его безопасным для тебя, айе? Жди здесь. У меня в фургоне есть всякая хрень, которая поможет.

Он снова выходит на улицу, а когда возвращается, несёт ящик с инструментами, дрель и фанеру. Что ещё у него в кузове этого фургона, что может помочь убрать беспорядок любого рода? Этот мужчина — ходячий план на случай непредвиденных обстоятельств, завёрнутый в

После того как мы собираем ещё припасы из сарая за домом, мы принимаемся за работу.

Я держу деревянные листы на месте, пока он вкручивает шурупы с обеих сторон каждой рамы. Дрель визжит с каждым шурупом, пронзительным скулежом, от которого сводит зубы, но фанера держится. Это некрасиво. И даже не особенно надёжно против кого-то с ломом и мотивацией. Но это лучше, чем брезент и клейкая лента.

И это служит лежачим полицейским. Лежачие полицейские покупают секунды, а секунды сейчас — валюта выживания.

Я сажусь на кухонный пол, спиной к сплошной стене. Джеймс садится рядом, достаточно близко, чтобы наши плечи соприкасались, его обёрнутая тенями рука лежит на моём бедре. Пистолет у меня на коленях. Нож — в сапоге.

— Он его найдёт, — говорит Джеймс.

Тогда почему это занимает так много времени?

Я прислушиваюсь к тому, чего не могу услышать, — к пульсу моей связи с Папочкой, растянутой через расстояние, которое нас разделяет. Он там, снаружи. Ищет. Огромная, голодная тьма, которая решила вернуться в свою клетку, потому что в ней была я, теперь рвёт ночь на части, чтобы найти мужчину, который защищает меня своим разумом.

— Сколько времени ушло на то, чтобы исцелить тебя, Джеймс? — тихо спрашиваю я.

— Не знаю, — голос Джеймса тихий, без той игривой певучести или опасного мурлыканья, к которым я привыкла. — Думаю, довольно долго.

— Эдди держал меня в больнице, — говорю я. — Он снял лак с моих рук.

Челюсть Джеймса дёргается, кадык ходит вверх-вниз.

— Если Эдди умрёт, — говорю я, голос становится чем-то, чего я не узнаю: ровным, холодным и наполненным тенями, — я сожгу этот город дотла. Я начну с дома Винсента и закончу его костями, и я не остановлюсь, и меня не остановят, и всё, что останется от меня, когда всё закончится, не будет стоить спасения.

Джеймс смотрит на меня. Угольки в его глазах горят ровно, два тлеющих огонька во тьме.

— Айе, — просто говорит он. — А я подам тебе спичку.

— Это то же чувство, что было у меня, когда я думала, что ты мёртв, Джеймс, — шепчу я. — И когда снова и снова смотрела видео, где Алый Палач тебя пытает.

— Знаю, — он сжимает моё бедро.

— Прости, — эти слова такие пустые по сравнению с тем, что я чувствую на самом деле.

— Не извиняйся. Ты ни разу не сделала ничего плохого, — он проводит пальцами по моей щеке.

Я выдыхаю лишённый веселья смешок. Я сделала предостаточно плохого.

Тени Джеймса пульсируют в такт моему сердцебиению, а может, моё пульсирует в такт его. Теперь мы связаны, оба привязаны к одной и той же тьме, и в тишине этого заколоченного дома я чувствую, как нить между нами гудит общим страхом.

— Когда я был мелким, — говорит Джеймс, — и папаша был в ярости, я прятался в шкафу под лестницей. В двери была щель, достаточно широкая, чтобы смотреть сквозь неё. Я видел, как мимо проходят его ботинки. Туда-сюда, туда-сюда. И думал: если я просто буду достаточно тихим, если просто буду достаточно неподвижным, может, он забудет, что я существую.

Он замолкает. Тени вокруг его рук темнеют.

— Он никогда не забывал. Но ожидание всегда было хуже побоев. У побоев был конец. У ожидания — нет, но я буду ждать с тобой столько, сколько потребуется.

У меня болит грудь. Холодный огонь внутри меня тускнеет до чего-то более тёплого, до чего-то, что болит иначе. Я прижимаюсь к нему ближе, а он обнимает меня за плечи и держит.

Мы сидим в темноте и ждём, когда папочка принесёт нашРазумдомой.

Но Джеймс прав. Ожидание хуже. Ожидание — это отдельный вид насилия. Оно не режет, не оставляет синяков и не ломает кости. Оно просто садится тебе на грудь и давит, медленно и терпеливо, сжимая лёгкие, пока каждая секунда не становится годом, а тишина между ударами сердца не растягивается в пустоту, достаточно широкую, чтобы потерять в ней себя.

Но мы не можем делать ничего, кроме как ждать.

ГЛАВА 2

АЗРАЭЛЬ

Я нахожу его по запаху крови, так, как река чует море.

Город — это сетка теней, и я легко двигаюсь сквозь них: в переулки, в дренажную канаву под эстакадой, под каждую припаркованную машину. Я пробую воздух, пробую ночь, пробую угасающее тепло мужчины, который покидает этот мир по одному удару сердца за раз.

Вот.

Парковка перед непримечательным бежевым зданием. Машина с разбитым стеклом со стороны водителя, осколки разбросаны по асфальту сверкающим созвездием. Плафон включён. Телефон внизу, у педалей.

На земле рядом с открытой дверью, в растекающемся озере крови, такой тёмной, что она похожа на нефть, лежитРазум.

Он на спине. Одна рука отброшена в сторону, пальцы сжаты вокруг пустоты. Его рубашка пропитана настолько, что больше не впитывает, а лишь направляет кровь, бегущую ручейками по рёбрам и собирающуюся в ямке у бедра, прежде чем перелиться на асфальт.

Его глаза закрыты. Лицо цвета бетона.

Два выстрела. Плечо, которое кровоточило достаточно долго, чтобы создать под ним это озеро. Грудь, всё ещё слабо пульсирующая при каждом сокращении сердца, которое не знает, что ему пора остановиться.

Но его сердцебиение неправильное. Там, где сердце Серы — упрямый барабан, а сердце Джеймса — боевой ритм, сердце Эдди — это сбой. Спотыкание. Ритм человека, который спускается по лестнице в темноте, пропустил ступеньку и ещё не долетел до дна.

Он очень близко ко дну.

Мои тени вздымаются вокруг его тела. Температура резко падает. Мороз распускается по асфальту расходящимися папоротниками, кристаллизуя кровь по краям в тёмную сверкающую корку. Уличный фонарь над нами гудит, мерцает и гаснет.

Я вдавливаю своё сознание в раны. Его плечо — руины. Его грудь — палач, потому что пуля застряла в лёгком. Лёгкое спадается, наполняется кровью, топит его изнутри. С каждым вдохом он втягивает всё меньше воздуха и всё больше жидкости.

УРазумаостались минуты. Возможно, меньше.

Я мог бы заморозить кровотечение так же, как заморозил кровотечение Джеймса. Душа Джеймса уже была одичавшей, уже была обращена к насилию и преданности. Его не нужно было убеждать. Ему нужно было разрешение.

Эдди другой.

Мужчина, который строил свою личность на порядке, разуме и законе, кирпичик за осторожным кирпичиком, стену между собой и хаосом, который, как он знает, живёт по другую сторону. Он следует процедуре не потому, что верит в систему, а потому,

Я видел эти импульсы. Я навещал его во снах, пока он спал в доме Серы. Я видел комнаты, которые он держит запертыми. Ту версию его самого, которой нравится наблюдать из-за стекла собственной дисциплины терпеливыми, голодными глазами.

Он выбирал правильную сторону каждый божий день, даже когда это стоило ему дорого. Даже когда Сера вошла в его жизнь, волоча за собой такие тени, к которым я не имел никакого отношения. Он выбирал правильную сторону, а потом всё равно выбрал её.

И всё же такой мужчина не продаёт свою душу легко.

Но договор требует согласия. Слова должны быть произнесены. Воля должна присутствовать. Душа должна быть отдана, а не украдена.

А он без сознания.

Я наклоняюсь ближе. Моя форма уплотняется, лицо проступает из темноты, черты собираются из тени, холода и памяти о том, как выглядят лица.

— Эдди, — его имя у меня во рту звучит иначе, почти официально, так, как говорят с тем, чьё суждение уважают, даже если ты — тварь, которая живёт у него под кроватью.

Ничего. Его веки не дрогнули. Его сердце продолжает пьяно спотыкаться к тишине.

Я пускаю свои тени глубже, пока не чувствую его внутри, всё ещё там, всё ещё цепляется за жизнь.

Ты умираешь,— говорю я ему, разум кРазуму, смысл, вдавленный в смысл.Ты это знаешь. И ты знаешь, что я могу тебя спасти.

Его сознание обостряется.

Цена абсолютна. Твоя душа. Привязанная ко мне. Ты будешь моим так же, как Сера моя. Так же, как Джеймс мой. Привязанный. Изменённый. Сильнее. Но меньше ты, больше я.

Долгая тишина.

Затем:Я не был собой с тех пор, как встретил её.

Правда этих слов резонирует сквозь тьму между нами. Он перестал принадлежать себе в тот миг, когда решил лгать ради Серы бессчётное количество раз. Нарушать закон, который поклялся защищать, потому что женщина с тенями в глазах посмотрела на него и увидела нечто, достойное доверия. Каждый выбор после этого был тем, как он шёл за ней по тёмной дороге.

Теперь он здесь. В конце.

Винсент,— его сознание давит и заостряется.

Всё ещё там.

Пауза, движение изнутри, затем:

Сделай это.

Два слова. Те же два слова, что Джеймс произнёс на полу Серы.

Решение продолжать существовать не потому, что жизнь драгоценна, а потому, что осталось что-то незавершённое. Чудовище до сих пор ходит на свободе. Женщина, которую он любит, до сих пор в опасности.

Я не колеблюсь.

Больше теней входит в него так, как вода входит в камень, находя трещины, расселины, раны. Я просачиваюсь сначала в плечо, пронизывая раздробленную кость, заполняя пустоты холодом, который удерживает обломки вместе.

Его тело бьётся в судороге на асфальте. Спина выгибается. Правая рука скребёт по замёрзшей крови. Но он не просыпается.

Лёгкое — самая важная работа. Я скольжу дальше в его грудь. Моё теневое щупальце хватает пулю и вытягивает её назад по траектории входа.

Пуля выходит в фонтане тёмной крови и падает на асфальт с тихим мокрым звяком. Я немедленно запечатываю рану за ней, тени затапливают канал, вытесняя кровь.

Всё это время я чувствую его душу.

Она структурирована. Библиотека, где каждая книга стоит на своей полке, каждый ящик подписан, каждая дверь заперта.

Но под этим порядком, в подвале библиотеки, за дверью, запертой на замок, к которому нет ключа…

…тёмная комната.

Там он держит ярость, которой нет выхода. Скрытые желания. Ту часть, которая смотрела, как Сера улыбается с кровью на руках, и чувствовала не ужас, а голод.

Я не открываю эту дверь, но задеваю её, проходя мимо. Замок содрогается, и то, что живёт за ним, тоже чувствует меня.

Договор между нами встаёт на место. Холод запечатывает последнюю рану. Тени отступают, оставаясь прямо под его кожей, невидимые, но структурные. Его дыхание выравнивается. Его сердце находит свой ритм, теперь с отголоском моего пульса под ним.

Тёмная свита Серы теперь полна.

Его глаза открываются, ясные, острые, более пронзительные, чем были, когда он был всего лишь человеком. Он моргает, глядя на мёртвый уличный фонарь, на замёрзшую кровь, на разбитое окно своей машины. На меня.

— Винсент, — голос его хриплый, но ровный.

Одно слово, произнесённое как цель.

Он резко садится и тут же замечает пулю, которую я только что вытащил из него. Подбирает её с асфальта и кладёт в карман.

Улика,даже сейчас, даже после смерти и перерождения от рук Дьявола в луже собственной крови, детектив собирает улики.

Он садится в машину, заводит двигатель и уезжает, включая поворотник на перекрёстке.

А я следую за ним, под машиной, вокруг неё, в каждой тени, которую отбрасывают фары. Я — дорога под его шинами, и ночь над его крышей, и холодный воздух, сочащийся сквозь разбитое окно.

Винсент Хэрроу понятия не имеет, что за ним идёт.

ГЛАВА 3

ЭДДИ

Руль скользкий от моей собственной крови, и я держу его обеими руками.

Обеими.

Левая теперь работает. Несколько минут назад она была мёртвым грузом, приделанным к плечу, которое превратилось в бесполезное месиво, а теперь я сжимаю руль на десяти и двух, включаю поворотники, проверяю зеркала, еду с разрешённой скоростью по улицам, которые не знают, что мужчина только что умер и вернулся на парковке на Бирч-стрит.

Пакеты из «Burger King» всё ещё лежат на пассажирском сиденье, и я уверен, что бургеры с картошкой внутри уже остыли. Как и я.

Холод похож на низкий, ровный гул под кожей. Это он. Азраэль. Вплетённый в мои вены и кости.

Ещё он снаружи моей машины. Я чувствую его в тенях, которые скользят рядом, под шасси, собираются в слепых зонах зеркала заднего вида. Следует за мной домой, к Сере, так, как течение следует за рекой.

Я сгибаю левую руку на руле. Пальцы откликаются мгновенно, без задержки, без дрожи. Сильнее, чем раньше, если уж быть честным.

Я должен быть в шоке. Физическом шоке, психологическом шоке, духовном шоке — выбирай на вкус. В меня дважды выстрелил мой бывший начальник, бывший ёбаный шериф.

Я почти уверен, что умер. Я помню тот момент, когда подо мной не осталось ничего, кроме серого. А потом что-то древнее, холодное и необъятное протянуло руку в это серое и вытащило меня обратно, потому что Винсент Хэрроу

Яещё не закончил.

Я оцениваю своё состояние. Рубашка уничтожена. Окно машины исчезло, ночной воздух кричит в проём, и кровь на сиденье, на консоли, на подголовнике, где вторая пуля пробила кожу. С машиной придётся что-то делать.

Но привычный шум в голове исчез. Сомнения, процедурная тревога, постоянный тихий гул:перехожу ли я черту, становлюсь ли тем, кого должен поймать?Исчез. Заменён острым ясным пониманием.

Я не решаю ехать к дому Винсента. Мои руки принимают это решение за меня, руль поворачивается раньше, чем мысль успевает полностью оформиться, и новая ясность в моём черепе не возражает.

Свет на крыльце выключен. Все огни внутри погашены.

Подъездная дорожка пуста, но обычно он ставит свой грузовик в гараж.

Я останавливаюсь у бордюра на холостом ходу и позволяю холодной тьме под моей кожей потянуться наружу, проверяя. Это новое чувство, эта способность ощущать форму ночи, считывать её текстуру. Мои тени проскальзывают под его входную дверь и обыскивают дом.

Пусто. Ни теплового следа за стенами, ни движения за тёмными окнами. Дом — скорлупа. Его здесь нет.

Он может быть где угодно: избавляться от глушителя на пистолете, создавать алиби в баре за два города отсюда, покупать выпивку кредитной картой, чтобы отметка времени доказала, что он был в другом месте, когда в детектива Эдди Кроу стреляли на его собственной парковке. Или он просто едет без цели, сжигая бензин и адреналин.

Отъезжаю от бордюра и продолжаю путь к дому Серы.

Я знаю, что сделал Винсент. Знаю почему. Знаю, как он инсценировал тело Эвелин, и знаю, что он приехал к моей квартире и ждал там, чтобы убить меня.

И я знаю, что он считает меня мёртвым.

Вотэто преимущество, и оно огромное.

Мертвец, который всё ещё ходит, — худшее, что может случиться с таким человеком, как Винсент. Потому что нельзя убить того, кто уже умер.

Нельзя заставить замолчать того, кого уже заставили замолчать и кто вернулся с Дьяволом в крови.

ГЛАВА 4

СЕРА

Входная дверь открывается, и тени врываются внутрь вместе с порывом холода, который бьёт как физическая сила, покрывает инеем заколоченные окна и заставляет половицы скрипнуть в приветствии.

Папочка вернулся.

Мы с Джеймсом мгновенно вскакиваем на ноги. Прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, Эдди переступает порог, с рубашкой, пропитанной кровью, с бледным лицом, но с глазами такими же острыми, как всегда, живой, целый издесь.

Теперь он привязан, часть нас, пересозданный.

Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что у меня едва не подкашиваются колени. Холодный огонь в моих венах, который кричал с того момента, как я услышала выстрелы, наконец затихает, сменяясь другим жаром. Я чувствую его через новую связь, ровное присутствие рядом с диким пульсом Джеймса и бездонным холодом Папочки. Три сердцебиения. Три нити. Замкнутая цепь.

— Эдди, — выдыхаю я, и слово ломается, когда я бросаюсь к нему и обвиваю руками его шею, зарываясь лицом в грудь.

Кровь на его рубашке всё ещё влажная, ещё пахнет железом, но под ней я чувствую его запах, тот же аромат кожи и кофе, теперь с чем-то более холодным, тёмным, как воздух после бури.

Его руки обнимают меня, сильные и твёрдые, одна ладонь ложится мне на затылок, словно я хрупкая, словно это в меня только что стреляли.

— Ты в порядке, — шепчу, отстраняясь, чтобы всмотреться в его лицо, обхватывая ладонями его челюсть. Большими пальцами я провожу по линии его скул, проверяя тепло, жизнь, на случай, если то, что я вижу, нереально. — Ты, блядь, в порядке.

Он кивает, голубые глаза впиваются в мои с той детективной напряжённостью, теперь отточенной чем-то более тёмным, более глубоким. Тени осели в нём, не просто вокруг него. Я вижу это по тому, как свет не совсем достаёт до глубины его радужек, по новой неподвижности в его осанке. Он всегда был сдержанным, но это другое. Это темнее.

— Я в порядке, — голос хриплый, но уверенный.

Джеймс хлопает Эдди ладонью по плечу, и тени между ними смешиваются: тени Джеймса дикие и щёлкающие, тени Эдди спокойные и сдержанные.

— Выглядишь хреново, но дышишь. Уже достаточно.

Папочка полностью материализуется, не щупальцами и не шёпотом, а человекообразной пустотой в центре гостиной, высокий, широкий, с угольными глазами, горящими в лице, вырезанном из ночи.

Воздух вокруг него гудит силой, завершённостью трёх заключённых договоров и трёх присвоенных душ. Он выбрал нас, а мы в ответ выбрали его. С ним здесь, таким, дом ощущается иначе, не просто присутствующим, а закреплённым за нами троими. Заколоченные окна больше не просто фанера и шурупы, это стены крепости.

Динамика в комнате меняется, как надвигающийся грозовой фронт. Теперь мы свита, полностью сформированная. Я — центр, Королева с короной из костей, отражённой в каждой тени, притягивающая их всех на орбиту.

Джеймс —Кулак:грубая сила, действующая мышца, его тени потрескивают дикой энергией. Эдди —Разум:заострённый, точный, инструмент, отточенный для стратегии и справедливости, извращённой тьмой. А Папочка — самаТьма,огромная, голодная сердцевина, которая связывает нас, полностью присутствующая, полностью наша.

Моё облегчение скручивается во что-то более горячее, голодное. Воздух густеет от этого, огонь вспыхивает во всех нас разом. Это замкнутая петля, каждый подпитывает остальных, а я в центре всего.

Глаза Эдди темнеют, когда он смотрит на меня, новая привязь гудит между нами. Угольки Джеймса вспыхивают, его ухмылка становится порочной. Форма Папочки пульсирует, тени тянутся ко мне, чтобы скользнуть между ног, — холодная ласка, от которой я задыхаюсь.

Эдди наклоняется и целует меня, жёстко и собственнически, его язык вторгается мне в рот, а руки задирают мою рубашку, открывая меня холоду. Я стону ему в губы, вкус его крови всё ещё едва ощущается на его губах от ран, которых больше нет. Его пальцы впиваются мне в бёдра, притягивая к нему, и я чувствую его член, уже твёрдый сквозь брюки.

Эта срочность — не просто похоть, это подтверждение. Он жив. Мы все здесь. Свита полна, и вот как мы это празднуем.

Джеймс оказывается позади меня через секунду, его член прижимается к моей заднице, пока он стягивает с меня штаны, пальцы грубы, когда он разводит мои бёдра.

— Нашей Королеве нужно наполниться, — рычит он, шотландский акцент густеет от похоти.

Его тени обвиваются вокруг моей талии, удерживая меня на месте между ними. Эдди

Теневой член Папочки проявляется — длинный, толстый, между каждой чешуйкой текут реки магмы, а сам он покрыт каплями той полуночной жидкости, что блестит, как жидкая ночь. От одного вида меня накрывает новая волна жара, заставляя мою киску пульсировать и течь от желания.

Эдди опускает меня на диван, широко разводит мне ноги, его взгляд прикован к моему, пока он высвобождает член и медленно, размеренно проводит по нему рукой.

Джеймс и Папочка устраиваются рядом, и Джеймс освобождает свой член из брюк, лениво двигая рукой, тени обвиваются вокруг ствола, словно вены. Форма Папочки растворяется по краям, но его угольные глаза остаются прикованы к нам, теневая рука ласкает его длину медленным, гипнотическим ритмом.

Эдди резко входит в меня, заполняя мою пизду одним жестоким толчком, и от этого растяжения я выгибаюсь и вскрикиваю. Он безжалостен, вбивается глубоко, его руки прижимают мои запястья над головой. Каждый толчок — заявление прав, напоминание, что он здесь, что он жив, что онмой.

— Я твой, — бормочет он, словно может читать мои мысли, и его голос окрашен той новой тьмой, что ложится на каждое слово.

Его толчки бьют в ту точку, от которой перед глазами вспыхивают звёзды. Я быстро кончаю, заливая его член и диван. Моё тело дрожит, когда он выходит и дрочит, доводя себя до конца, сперма горячими густыми струями выплёскивается мне на живот. Только теперь его сперма выглядит как Папочкина, — чёрная, как ночь. Как и моя, сочащаяся между ног.

Запах секса, крови и нас наполняет воздух, — дурманящая смесь, от которой у меня кружится голова.

Следующим идёт Джеймс, переворачивая меня на четвереньки, словно я его игрушка. Он не ждёт, врывается в мою истекающую киску сзади, его тени обвиваются вокруг моего горла, как ошейник, сжимая ровно настолько, чтобы перед глазами пошли пятна. Двойное ощущение — его член, вбивающийся в меня, и тени, сжимающиеся сильнее, — отправляет меня по спирали вниз.

— Мы здесь ради тебя, Молитва, — он хрипит, трахая меня дикими ударами бёдер, его яйца шлёпают по моему клитору. — Смотри, как мы поклоняемся тебе.

Я смотрю. Эдди ласкает свой излившийся член, снова доводя его до твёрдости, глаза не отрываются от моих. Чешуйчатый теневой член Папочки пульсирует в его хватке, полуночная жидкость капает вниз. Джеймс тянется вперёд и жёстко трёт мой клитор, и я снова разлетаюсь на части, сжимая его вбивающийся член, а влажные звуки звучат почти непристойно.

Он выходит в последнюю секунду, кончая мне на задницу, размазывая сперму пальцами, словно помечает территорию. От этой собственнической жестокости моя пизда сжимается вокруг пустоты, голодная до большего.

Его сперма тоже чёрная. Моя свита монстров и я — одна лишь тьма внутри и снаружи.

Папочка приближается бесшумно, его форма уплотняется, когда он без усилий поднимает меня с дивана, насаживая на свой холодный теневой член. Я обвиваю ногами место, где должна быть его талия, и держусь. Это как быть трахнутой самой ночью, пока он наполняет меня этим ледяным жжением, которое разливается по моему нутру. Моё тело принимает его, сжимаясь вокруг знакомого ощущения.

Когда он вбивается, его тени вздымаются внутри меня, дразня каждый нерв. Остальные смотрят, теперь дроча быстрее. Рука Эдди скользкая от его собственной чёрной спермы, а тени Джеймса усиливают его движения, обвиваясь вокруг кулака и члена тёмной пульсирующей перчаткой.

Угольные глаза Папочки впиваются в мои, пока он подводит меня к краю, и я кончаю, сильно сжимаясь вокруг него, мои соки смешиваются с его полуночной сущностью.

Но этого недостаточно. Свита требует большего.Ятребую большего. Холодный огонь теперь ревёт, — печь, которую можно накормить только ими всеми сразу.

Они сходятся на мне, плотские и дикие. Эдди ложится на пол, притягивая меня на свой член, снова заполняя мою пизду. Джеймс опускается на колени сзади, его член прижимается к моей заднице, смазанный тенью и спермой. Он медленно входит, двойное проникновение растягивает меня до крика. Восхитительная боль скручивается в мазохистское блаженство, пока они трахают меня в унисон. Их члены трутся друг о друга через тонкую стенку внутри меня, трение нарастает до безумия.

Папочка присоединяется, его теневая форма растворяется, освобождая место, его член проявляется рядом с членом Эдди в моей киске. Это невозможно, но тьма делает это возможным, тройное проникновение, от которого я вою, набитая до предела разума, каждый толчок — симфония жара, холода и огня.

Я настолько полна, что не могу дышать, не могу думать, могу только чувствовать: ровный ритм Эдди, дикие удары Джеймса, холодные, глубокие толчки Папочки. Звуки, которые издают наши тела, зажигают меня изнутри.

Джеймс шлёпает меня по заднице. Эдди сжимает мои соски. Тени Папочки хлещут мои бёдра, как щупальца ночи.

Затем Джеймс тянется ко мне спереди, в руке у него нож. Он проводит линии по моим плечам, неглубокие порезы, которые наполняются кровью. Он слизывает её, а затем прижимает кончик лезвия к моему клитору, и эта угроза заставляет меня сжиматься вокруг их членов ещё сильнее. Острый край у самого чувствительного места — опасность, которая сталкивает меня за грань.

Они трахают меня втроём до последнего, ошеломляющего оргазма. Он ударяет, как взрыв, который начинается глубоко в моём нутре и рвётся наружу, выдирая из моего горла рваный крик. Моё тело выгибается, спина дугой, пока каждая мышца сначала каменеет, а потом отпускает в яростном, неконтролируемом потоке. Я чувствую, как это нарастает, давление настолько сильное, что кажется, будто мои внутренности превращаются в жидкость, будто моя киска — плотина, готовая прорваться.

И потом она прорывается. Пока я всё ещё еду на своём оргазме, из меня вырывается горячий, хлещущий поток, заливая двигающиеся во мне члены Эдди и Папочки, окатывая член Джеймса там, где он погружён в мою задницу, скользкая, обильная волна выплёскивается по их длинам и собирается под Эдди. Сила этого потрясает меня, пока струя пульсирует в такт сокращениям, доящим их члены внутри меня.

Джеймс стонет, его бёдра сбиваются, когда он чувствует горячую волну вокруг себя. Дыхание Эдди сбивается, его ритм ломается. А теневой член Папочки будто пьёт это, холодная тьма гудит от одобрения.

Они двигаются в ритме, который не является ритмом. Это хаос. Это одержимость. Это три разных вида голода, встретившиеся в руинах моего тела. Их тени повсюду, скользят по моей коже, обвиваются вокруг бёдер, проникают в меня вместе с их членами, холодные, тёмные и живые.

Последние содрогания заставляют меня дёргаться, пока последние струи вытекают наружу,

Когда они кончают, это происходит одновременно. Общий пульс по связи, которая привязывает нас всех к тьме.

Они наполняют меня своей спермой, горячей и холодной одновременно, противоречием, которого не должно существовать, но оно существует, потому что мы свита невозможностей. Она переливается через край, стекает по моим бёдрам чёрными ручейками, но тени ловят её, пьют, тянут и проталкивают обратно внутрь меня, словно решив не потратить впустую ни единой капли этого доказательства, что мы принадлежим друг другу.

После этого моя свита не выходит из меня. Они остаются погружёнными, а тени продолжают двигаться, медленно и собственнически, и я так полна ими, что не могу понять, где заканчиваюсь я и начинаются они.

Мы валимся в кучу, свита полна, связана плотью и тьмой, садистское удовлетворение мурлычет по каждой привязи.

Долгое мгновение слышно только наше рваное дыхание. Воздух густой от запаха секса, крови и чего-то ещё… словно запах оседающей силы. Я раскинулась на них, рука Эдди обвивает мою талию, ладонь Джеймса лежит на моём бедре, тени Папочки свернулись вокруг моей промокшей киски. Мы — клубок конечностей и тьмы, измотанные и насытившиеся.

— Ну, — говорит Джеймс хриплым голосом. — Вот уж способ встретить мужчину с того света.

Эдди издаёт низкий смешок, вибрация рокочет в его груди, на которой лежит моя голова.

— Меня встречали и хуже.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. В тусклом свете, с тенями, играющими на его красивом лице, он выглядит иначе. Не просто исцелённым, а чем-то бо̀льшим. Линии у его глаз те же, но в нём появилась новая неподвижность, глубина, которой раньше не было. Я чувствую это через связь — контролируемый хаос, праведную ярость, ту часть его, которая хотела сжечь мир дотла ради меня и теперь получила средства это сделать.

Угольные глаза Папочки мягко светятся, пока он стоит на страже над нами. Его форма теперь менее чёткая, скорее намёк, чем плоть, но его присутствие — постоянный гул на заднем плане, фундамент, на котором строится всё остальное.

— Связаны, — говорит он тем глубоким, потусторонним голосом.

Я тоже это чувствую, последнюю печать на договоре. Они трое во мне. Они часть меня. Я принадлежу им, а они принадлежат мне.

— Да, теперь мы полны, — мой голос охрип от криков сквозь множество оргазмов. — Свита. Все мы.

— Айе, — говорит Джеймс, его пальцы лениво выводят узоры на моей коже. — И что теперь делает свита, Ваше Величество?

Я медленно сажусь, выпутываясь из этой кучи. Чёрная сперма стекает по моим бёдрам.

Смотрю на каждого из них по очереди. Теперь мы оружие, полностью собранное. И есть цель, которую нужно уничтожить.

— Теперь, — говорю я, и мой голос опускается во что-то холодное и ровное, голос Королевы, голос женщины с короной из костей. — Теперь мы охотимся на Винсента.

ГЛАВА 5

ДЖЕЙМС

У Королевы в глазах убийство, и это самое красивое, что я видел за последние дни.

Молитва прислоняется к кухонной стойке, скрестив руки на груди, всё ещё нося на коже доказательства того, что мы сделали. Сперма цвета полуночи засохла на её бёдрах. Порезы от моего ножа розовеют, заживая, на её плечах. Она не умылась, не оделась.

Хорошо. Мне нравится, когда на ней только мы.

— Я точно знаю, что Винсента нет дома, — Эдди начинает ходить взад-вперёд.

Это новое. Мужчина, которым он был раньше, стоял неподвижно и думал громко, вся эта детективная энергия удерживалась за процедурами и значком, который что-то для него значил.

Этот же Эдди двигается так, будто под кожей у него работает двигатель, который он ещё не понял, как перевести на холостой ход. Когда он жестикулирует, с его пальцев тянутся тени, тонкие тёмные клочья, которые растворяются, не долетая до пола.

Он приспосабливается. Я помню это приспособление, то, как моё тело стало домом с новым жильцом, а он даже не потрудился спросить, прежде чем переставить мебель.

— Я проверил его дом по пути сюда, — говорит Эдди. — Там темно. Он не настолько глуп, чтобы оставаться там, где мы можем его найти.

— Папочка может найти кого угодно, — говорит Молитва. — Он нашёл меня, когда меня забрал Алый Палач. Он нашёл тебя, Эдди.

— Айе, — смотрю на теневую форму, зависшую у потолка, угольные глаза потускнели до тлеющих углей, но всё ещё наблюдают. — Но что, если Винсент не в здании? Что, если он бежит? Ты всё равно сможешь его найти?

Форма Папочки идёт рябью.

— Охота, — рычит он, и это слово рокочет из самого дома.

Айе, это нихрена не ответ на вопрос.

Я не эксперт по папочка-демонам, но он нашёл Серу в заброшенном ангаре через их связь. Я не знаю, как он нашёл Эдди. Может, чистая удача, а может, он наполнил разум Эдди тенями ещё до того, как спас ему жизнь.

Эдди перестаёт ходить, упирается ладонями в стойку, и тени под его руками темнят ламинат.

— Винсент знает, что Сера опасна и что она придёт за ним. Он знает, что я должен быть мёртв, и когда я не останусь мёртвым, он поймёт, что за ним идёт нечто, что не играет по правилам, к которым он привык.

— Значит, он спрячется, — говорит Молитва. — Где?

— Где-нибудь, где чувствует себя в безопасности, — отвечает Эдди. — Где-нибудь, где у него есть контроль.

Умный этот.Разум,как зовёт его Сера. Она не ошибается. Но теперь уРазумаесть зубы, и он учится кусаться.

— Церковь, — говорю я, пожав плечами.

Они оба смотрят на меня.

— Почему церковь? — Молитва подходит ближе, её босые ноги бесшумны на кухонном полу, и она пахнет всеми нами: сексом, тенями и слабой медью крови из порезов, которые я оставил на ней. — С чего ты решил, что он спрячется там?

— Потому что такие мужчины, как Винсент, не считают себя виновными, — говорю я. — Они считают себя праведными. Они считают, что правила на них не распространяются, потому что это они следят за исполнением этих правил, а когда мир наконец их настигает, они бегут в те места, которые изначально научили их этой лжи.

Я достаю телефон и ищу церкви в

— Он не прячется. Он ищет убежища. И будет сидеть на скамье и молиться Богу, который не слушает, потому что считает, что ему положена божественная защита.

Молитва издаёт звук, наполовину смешок, наполовину рычание.

— На хуй его убежище.

— Айе. Так и сделаем.

Эдди достаёт свой телефон.

— Винсент мог убедить священника или пастора, что ему нужно место, чтобы помолиться, оплакать мёртвую жену.

— Или он убил священника и теперь там один, — говорю я. — Я бы от него такого не исключал.

— Да. Или так, — Эдди смотрит на меня. Тени в его глазах мерцают.

Сера отталкивается от стойки, начинает двигаться к лестнице.

— Мы можем поискать сейчас, выяснить, в какую церковь он обычно ходит, и начать оттуда, пока он не понял, что ты не мёртв, Эдди.

— Подожди, — я ловлю её за руку, мягко, но крепко, и она останавливается, смотрит на меня этими ушибленными, яростными глазами, которые могут резать стекло или раздеть тебя догола, в зависимости от её настроения. — Ты должна понимать, во что мы ввязываемся, айе? Винсент — шериф. Он обучен, вооружён, и ему больше нечего терять. Он выстрелил в Эдди на общественной парковке. Он инсценировал убийство собственной жены. Этот человек пересёк все границы, какие только существуют, и теперь его ждёт только клетка или могила. Это делает его самым опасным видом животного.

— Я знаю, что он такое, — её голос опускается в тот холодный, ровный регистр, который означает, что говорит Королева. — Я всегда знала,чтоон такое.

— Айе, но знать и охотиться — разные вещи. Ты никогда раньше не охотилась на человека, Молитва. Не так. Не с намерением покончить с ним.

Эдди медленно кивает.

— Он прав. Мы не можем рисковать и всё испортить. Если он уйдёт, если Азраэль не сможет его найти, мы проведём остаток жизни, оглядываясь через плечо и ожидая, когда он вернётся.

— Тогда мы не испортим, — челюсть Серы напрягается.

— Нет, — отпускаю её руку, отступаю и смотрю на них обоих. — Именно поэтому вы должны позволить мне пойти и найти его.

— Почему ты? — склоняет голову Эдди.

— Я знаю людей, которые должны мне услуги. У этих людей есть камеры в небе, которых не должно существовать, но они существуют и могут помочь нам засечь этого ёбаного урода.

Наполненные тенями глаза Молитвы сужаются.

— Что за люди? О чём ты говоришь, Джеймс?

Вот эта часть, о которой я не говорю, если только мне вдруг не захочется хорошего такого допроса с водой. Часть, которая живёт в шкафу под лестницей вместе с мамиными туфлями, кулаками моего папаши и всеми остальными тёмными вещами, которые я сделал и видел.

Но если мы это делаем, если охотимся на шерифа с намерением покончить с ним и выйти сухими из воды, им нужно знать, какимКулакомя являюсь на самом деле.

— Я контрактник, — говорю я. — Не тот, что строит дома. А тот, которому звонят в три утра и присылают досье без обратного адреса, с крупной суммой внизу, которая потом падает на мой банковский счёт. Тот, кто работает на агентства с тремя буквами и бюджетами, которых на бумаге не существует.

— Чёрные операции, — замирает Эдди.

— Что-то вроде. Вне протокола. Задания, на которых никто не хочет оставлять свои отпечатки, — я встречаюсь с ним взглядом. — Высокоценные цели. Такие вещи, из-за которых юристы, политики и мировые лидеры не спят по ночам, и которые почти никогда не попадают в новости.

— Ты профессиональный убийца, — голос Молитвы тихий, любопытный, не испуганный.

Это меня не удивляет. Она женщина, которая продала душу демону и трахалась с нами троими кучей на полу в собственной гостиной. Моя жизнь по сравнению с этим — почти милая безделица.

— Айе, и я хорош в этом, — говорю я. — Я просыпаюсь с мыслями о следующей работе, следующей цели, следующем разе, когда смогу уложить мужчину и смотреть, как в нём гаснет свет. Меня знают как Зверя, а Зверю плевать, кому причинять боль.

Сера делает шаг вперёд и целует меня жёстко, коротко и собственнически.

— Теперь ты мой зверь.

— Айе. Так и есть, — ухмыляюсь я.

Эдди прочищает горло.

— Как ты попал в бизнес, где людей убивают за деньги?

— Паб в Белфасте, — говорю ему. — Всегда какое-нибудь такое место, айе? Ко мне подошёл тип в костюме, и я сразу понял, что трахнуть меня он не хочет. Он спросил, хочу ли я сделать что-нибудь хорошее. Я сказал, что соглашусь на полезное. MI5 понравилось, как я считываю комнату. ЦРУ понравилось, как я исчезаю. ФБР понравилась моя эффективность. А мне нравились цифры в переводах и то, как мои руки переставали дрожать, когда я отправлял в землю мужчин, которые заслужили это трижды.

— Значит, думаешь, сможешь его найти? — спрашивает Эдди.

— Айе.

— Хорошо, — он смотрит на меня, и в его глазах есть уважение, которого раньше не было. — Тогда поехали.

Я киваю. У меня в контактах есть горстка святых, и ни один из них не святой. Я набираю первого и начинаю планировать убийство.

Ответ приходит меньше чем через два часа, пока Сера спит на диване, а Папочка сторожит её.

Я открываю текущее местоположение Винсента на телефоне и ухмыляюсь, не потому что оказался прав и он прячется в церкви, а потому что это будет грёбаная детская игра.

Собор Богоматери Скорбящей — готический собор эпохи Возрождения, который медленно умирает уже пятьдесят лет: паства редеет с каждыми похоронами, пока не остаётся ничего, кроме камня, витражей и дыры в форме Бога там, где раньше жила вера. Здание стоит на угловом участке, окружённое кованой оградой, в которой ржавчины больше, чем железа, с маленьким кладбищем сзади.

Я также открываю до омерзения чёткую фотографию Винсента, входящего в церковь ранее этой ночью, с библией под мышкой, с лицом, сложенным в такое идеально благочестивое выражение, что у меня зубы сводит.

Эдди подходит взглянуть через моё плечо. Он кивает, и в этом нет осуждения, только оценка. Старый Эдди, возможно, имел бы мнение насчёт законности моей информации. Этот Эдди просто хочет знать, надёжная ли информация.

ЭтотЭдди мне нравится больше.

— Я знаю Собор Богоматери Скорбящей, — говорит он. — Старое здание, каменная кладка, минимальная охрана. Главный вход на Пятой улице, боковой вход со стороны переулка, доступ в подвал через наружную лестницу. Отец Нолан живёт над церковным офисом.

— Вот здесь я спрашиваю, уверен ли ты,Разум?Потому что как только мы окажемся внутри, как только возьмёмся за это, назад

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, угольки и тени мерцают поверх синевы его глаз.

— Он дважды выстрелил в меня и оставил истекать кровью на парковке. Он изнасиловал Серу, разрушил её жизнь и носил свой значок так, будто тот давал ему на это право. Он убил собственную жену, чтобы замести следы. Так что да, я уверен.

Голос, который это произносит, не голос детектива. Это голос из тьмы, и он холоден.

— Айе, — говорю я. — Пойду разбужу Молитву.

Я нежно целую её, пробуждая, и эти прекрасные глаза находят мои.

— Пора ехать. У меня есть его местоположение. Ты держишься за мной, если я не скажу иначе, — говорю ей. — Ты не неуязвима только потому, что Папочка любит тебя. Ты драгоценная. Я люблю драгоценные вещи. Я их храню.

Она приподнимается, зубы скользят по моей нижней губе, благословение в форме укуса.

— Тогда храни меня.

Я целую её в ответ, как клятву, ради которой намерен убивать.

В четыре утра мы стоим снаружи Собора Богоматери Скорбящей, одетые в чёрное, вооружённые и готовые совершить такой грех, за который тебе полагается особое место в любом Аду, что ждёт впереди.

ГЛАВА 6

СЕРА

Церковь не хочет, чтобы мы даже близко к ней подходили.

Я чувствую это ещё до того, как мы подъезжаем к ней в фургоне Джеймса. Это похоже на давление, — не грубая силовая стена Печати Растворения, а нечто более тонкое, вплетённое в саму землю под моими ногами. Оно гудит на частоте, которую мои кости узнают, даже если мозг не может её назвать, и это узнавание приходит с одним-единственным, безошибочным посланием:

Вам здесь не рады.

Папочка сталкивается с этим первым.

Его тени, которые текли вокруг нас, как чёрная река, собирались в сточных канавах, взбирались по стенам и поглощали уличные фонари, врезаются во что-то невидимое у края церковной территории и отшатываются. Тьма резко отдёргивается назад, словно руку дёрнули от раскалённой плиты, щупальца хлещут и сворачиваются сами в себя.

Звук, который издаёт Азраэль, вовсе не звук. Это вибрация в моей грудине, басовая нота ниже предела слуха. Нечто древнее и яростное сталкивается с чем-то столь же древним, которому плевать на ярость.

Его угольные глаза на одно мгновение вспыхивают жаром магмы, затем тускнеют. Тени отступают к тротуару и там бурлят, взбудораженные.

— Освящённая, — хрипит он.

— Дай мне попробовать, здоровяк, — говорит Джеймс.

Он шагает вперёд, но его шаг сбивается, полушаг превращает движение вперёд в неуверенность. Его обёрнутые тенями руки сжимаются по бокам. Тёмная материя, которую Папочка вплёл в его раны, в кости, мерцает, как свеча на сквозняке.

— Блядь, — выдыхает он. Потом громче, сквозь зубы: — Сука.

Он делает ещё шаг. Мерцание превращается в спазм. Тени на его кулаках истончаются. Освящённая земля тянет тьму на себя, заставляя каждую прошитую тенями клетку в теле Джеймса вспомнить, что она заимствованная, что она ему не принадлежит, что у вещи, питающей его воскрешение, здесь нет приглашения.

Он останавливается. Челюсть у него сжата так сильно, что я вижу жилы на его шее с двух метров за его спиной. Он бросает взгляд назад, проверяя, как далеко сумел пройти, и его глаза теперь сплошь угольные, синевы больше нет, и они горят яростью.

Ему точно не нравится, когда здание говорит ему «нет».

— Я могу продавить, — говорит он. Голос у него — гравий и битое стекло. — Это не стена. Это сопротивление. Я могу…

— Я пойду с тобой, — Эдди подходит, и их тени соединяются, сливаются, расходятся и снова сливаются, два тёмных течения встречаются в бурлении. — Медленно. Не пытайся просто проломиться.

Вместе они снова начинают идти вперёд.

Но Джеймс рычит и останавливается. Его пальцы сгибаются, разгибаются, снова сгибаются, борясь с каким-то невидимым течением, которое пытается напомнить им, что они всё ещё должны быть сломаны.

Сопротивление слишком сильное.

Эдди проходит мимо Джеймса и ступает на церковную территорию.

Для него реакция тише. Более внутренняя. Я вижу это по тому, как напрягается его позвоночник, по сдержанному выдоху, который туманится во внезапно похолодевшем воздухе. Его тени самые новые, и освящённая земля быстро их находит.

— Это как помехи, — тихо говорит он. — В крови. Становятся громче, чем ближе я подхожу.

Он делает ещё шаг, потом останавливается и остаётся стоять там, качая головой и глядя на церковь так, будто не может её понять.

Моя очередь.

Я прохожу мимо них всех. Мимо бурлящих теней Папочки на тротуаре. Мимо застывшей фигуры Джеймса. Мимо Эдди с его серым лицом. Я ступаю на освящённую землю Собора Богоматери Скорбящей, и давление встречает меня, как прилив.

Это отличается от того, что чувствуют они. Я могу сказать, потому что через связь чувствую то, что чувствуют они: жгучее отторжение Папочки, клеточное сопротивление Джеймса, ползучие помехи Эдди.

Моё — ничто из этого. Моё — шёпот.

Пенелопа.

Моё истинное имя, вдавленное в пространство за глазами, в то место, где сворачиваются мои тени, когда отдыхают. Шёпот почти мягкий, так мягок бывает голос священника, когда он говорит тебе, что в твоём страдании есть смысл, что у Бога есть план, что всё происходит по причине.

Я, блядь, ненавижу это.

Ненавижу, потому что это звучит как каждая ложь, которую мне когда-либо говорили мужчины у власти, использовавшие свою силу, чтобы держать меня маленькой. Это звучит как голос Винсента в тёмном переулке в Канзас-Сити, спокойный и рассудительный, говорящий мне, что мне никто не поверит. Это звучит как Алый Палач в заброшенном ангаре, говорящий мне, что моя собственная кожа — ложь, и только он сможет увидеть правду, если её содрать.

Это звучит как система, которая защищает мужчин и наказывает женщин, как институт, который прикрывает мужчин, как тихая машинерия мира, пережёвывающего таких женщин, как я, и называющего это «Божьим планом».

Шёпот давит. Я давлю в ответ.

Мои тени вздымаются внутрь, обвиваясь вокруг позвоночника, рёбер, моей ярости и моей мести, из которой я заново собрала себя после того, как Винсент сломал первую версию, а Алый Палач

Я в трёх метрах от входной двери.

Потом земля давит в ответ с уверенностью. С абсолютной, неподвижной убеждённостью места, над которым молились, на котором проливали кровь и слёзы люди, искренне верившие, что эта земля свята.

Их вера не считается ни с моей яростью, ни с моими тенями, ни с моим демоном, ни с моей свитой. Она просто есть, как просто есть гора, а гору не сдвинешь одной злостью на неё.

Следующий шаг даётся мне с трудом. Тени под кожей истончаются. Холодный огонь чадит. Колени хотят подогнуться, и шёпот снова произносит:Пенелопа,почти с жалостью.

Мне не нужна жалость ни от Бога, ни от его грёбаной недвижимости.

Я делаю ещё один шаг из чистого упрямства. Два метра от входной двери. Зрение расплывается. Тени в моей крови отступают к сердцевине, сжимаются, берегут силы, как делали внутри Печати Растворения Алого Палача, когда мои запасы иссякали.

Моё тело говорит мне то, что моя гордость не хочет признать: я, блядь, не могу этого сделать.

Освящённая земля — не стена, которую можно сломать, и не Печать, из которой можно сбежать. Это частота, которая гасит мою, и чем ближе я подхожу, тем больше меня стирает.

Я стою там, так близко к входной двери и всё же так далеко, дрожа и уменьшаясь.

Это либо совпадение, либо какая-то космическая шутка, что мы не можем войти туда, где прячется Винсент.

Онпрямо там,за каменными стенами и витражами, и он в безопасности. Не потому что он праведен. Не потому что Бог на его стороне. А потому что сама земля — оружие, и он стоит за ней так же, как всегда стоял за чем-то: за своим значком, за своей репутацией, за институциональной властью, которая превращает чудовищ в «уважаемых мужчин».

Он нашёл убежище.

Ярость, поднимающаяся во мне, такая чистая, что почти красивая. Добела раскалённый столб бешенства, который начинается в животе, взбирается по позвоночнику и взрывается за глазами. Мои кулаки сжимаются. Мои тени вздымаются в последний раз, отчаянный, яростный толчок против освящённой земли.

А земля всё равно говорит «нет».

Так же, как мир говорит «нет» каждой женщине, которая когда-либо пыталась добраться до мужчины, причинившего ей боль, и обнаруживала, что его защищает нечто большее.

Я разворачиваюсь.

Путь обратно к фургону — самый длинный в моей жизни. Каждый шаг прочь возвращает что-то из того, что забрала земля: градус тепла, нить тени, долю холодного огня, который держит меня на ногах. К тому моменту, как я добираюсь до Джеймса, ноги у меня дрожат, но спина прямая.

Его руки обвиваются вокруг меня, и руки Эдди обвиваются вокруг меня, и тени Папочки обвиваются вокруг всех нас и уводят нас на тротуар. На мгновение мы просто узел тьмы снаружи церкви, которая не пускает нас внутрь.

— Мы не можем войти из-за того, чем теперь стали, — говорю я, отбрасывая план и собирая из обломков новый. — Земля не пускает. Никого из нас. Договор и сила Папочки в нашей крови… освящённая земля отвергает это.

— Тогда нам нужно выкурить его наружу, — говорит Эдди.

— Айе, — голос Джеймса звучит низким рыком у меня в волосах. — Нужно заставить выродка выйти к нам.

— Поехали, — говорю, отстраняясь. — Мы ещё не закончили. Видимо, нам просто нужна другая дверь.

ГЛАВА 7

АЗРАЭЛЬ

Они спорят так, как всегда спорят живые: принимая срочность за стратегию, а громкость за продвижение.

Я наблюдаю с потолка. Отчасти я и есть потолок. Холод, живущий в стенах, и тьма, собирающаяся между стропилами, и медленная, терпеливая гниль, которая переваривает этот дом с тех пор, как ещё никто из них не родился. Я растекаюсь здесь тонким слоем, берегу то, во что мне обошлась освящённая земля у церкви, позволяя своей форме раствориться во что-то менее требовательное, чем тело, пока моя свита сжигает планы, как растопку.

— Огонь, — говорит Джеймс. Он сидит на кухонной стойке, обёрнутые тенями пальцы выбивают по бедру ритм, не похожий ни на какую музыку, которую я могу услышать. — Мы спалим это грёбаное место. Выкурим его, как крысу. Он выбежит через парадные двери, выкашливая лёгкие, а мы будем ждать.

— Поджечь каменную церковь посреди жилого квартала? — говорит Эдди из-за стола, где он нарисовал грубый план Собора Богоматери Скорбящей на листе бумаги. — Ты хочешь устроить поджог на виду у тридцати домов, в двух кварталах от пожарной станции, и надеяться, что никто не вызовет их раньше, чем Винсент доберётся до выхода?

Джеймс закатывает глаза.

— Я не говорил, что это элегантно… разве что сначала перекрыть водопроводную магистраль.

Эдди смотрит на него.

— Это твоё решение? Наращивать число преступлений? Мы не сможем заняться Винсентом, если будем стоять посреди церковной парковки с канистрой бензина, когда приедут пожарные.

— Два преступления в день — и врачи не нужны25,Разум,— говорит Джеймс, смеясь. — Ты ведь понимаешь, что убийство Винсента само по себе преступление, айе?

Сера молчит. Она сидит на полу между ними, спиной к холодильнику, подтянув колени и обхватив руками голени. Поза женщины, которая пытается стать маленькой, хотя в Сере нет ничего маленького. Холодный огонь в её крови пульсирует так глубоко, что я чувствую его запах даже с потолка, как угли печи, ждущей топлива.

Она не сказала ни слова с тех пор, как мы вернулись. Освящённая земля забрала у неё что-то не физическое.

Она не побеждена, потому что Сера не знает такого слова. Но она перенастраивается, и тишина, в которую она завернулась, — это тишина клинка, который затачивают, который ищет своё остриё.

— А что насчёт священника? — Эдди постукивает умирающей ручкой по бумаге перед собой. — Отец Нолан. У него есть власть над зданием. Мы могли бы подойти к нему снаружи. Объяснить, что Винсент опасен. Заставить его отозвать убежище.

— И что сказать? — Джеймс спрыгивает со стойки и начинает ходить взад-вперёд. — Здравствуйте, Отец, мы одержимая тенями свита убийц, и мы бы хотели, чтобы вы выгнали шерифа из своей церкви, чтобы мы могли его выпотрошить?

— Я мог бы сказать ему, что Винсента разыскивают для допроса, и это правда, — Эдди проводит обеими руками по лицу.

Тени под его кожей идут рябью от этого движения, тонкие тёмные течения следуют за путём его пальцев.

Он вымотан. Наш договор поддерживает его тело, ноРазумвсё ещё достаточно

— Или мы можем дождаться, пока Винсент выйдет, — говорит он, но в словах нет убеждённости. — В конце концов ему придётся выйти. Он не может сидеть в этой церкви вечно.

— Он может сидеть достаточно долго, чтобы сделать звонки, — говорит Сера. — Организовать транспорт. Связаться с теми, кто должен ему услуги, потому что он из тех мужчин, которых другие мужчины защищают.

Голос у неё ровный, но холодный огонь взмывает.

— Винсенту не нужна вечность. Ему нужны часы, может, меньше. Потом он будет в самолёте, или в машине, или похоронен под какой-нибудь новой личностью, которую обеспечит ему его сеть, и исчезнет так, как всегда исчезают такие мужчины, как он, — в системе, которая их создала.

На кухне становится тихо.

Она права. Власть изолирует. Системы, созданные для защиты, вместо этого становятся укреплениями для тех самых хищников, которых должны были сдерживать. Винсент Хэрроу не уникален. Он типаж, а этот тип выживает, потому что мир построен так, чтобы позволять ему выживать.

Эдди вздыхает.

— А если он всё-таки уйдёт, он может просто отправиться куда-нибудь ещё, куда мы не сможем попасть.

— Значит, огонь отпадает. Священник отпадает. Ожидание отпадает, — Джеймс пожимает плечами, продолжая ходить взад-вперёд. — Что остаётся? Мы не можем коснуться земли. Не можем переступить порог. Даже подойти достаточно близко, чтобы увидеть ублюдка, не можем, потому что наша кровь пытается выползти из кожи.

— Яд, — говорит Эдди, и это мгновенно привлекает всеобщее внимание, не из-за самой идеи, а из-за того, кто её озвучил. — Еда, водоснабжение, что-то, что он употребит без подозрений, хотя, очевидно, есть риск, что это первым достанется кому-то другому.

Джеймс ухмыляется.

— Теперь ты поёшь с тёмным хором, но как мы это доставим? Мы не можем подойти к церковной двери и оставить отравленную запеканку.

— Третья сторона. Кто-то, не связанный с нами. Кто-то, кому священник откроет дверь.

— Кто? У нас нет союзников в этом городе, а все задают слишком много вопросов.

Они ходят по кругу. Каждая идея рушится под тяжестью одной и той же основной проблемы: освящённая земля — это ров, а мы — существа, которых этот ров построен отталкивать. Любой подход, требующий физической близости, проваливается. Любой подход, завязанный на сторонних людях, вводит переменные, которые мы не можем контролировать. Любой подход, требующий терпения, рискует тем, что окно закроется раньше, чем мы успеем действовать.

Я слушаю всё это с потолка.

Я молчал, потому что думал о сознании. О комнатах, которые существуют между бодрствованием и сном, между плотью и памятью, между миром, где живые обитают, и миром, который обитает в них, когда их глаза закрываются.

Я знаю эти комнаты. Я проложил через них коридоры и навещал там Серу, Джеймса и Эдди. Сначала Серу, в снах, где я узнал форму её ярости и вкус её имени. Потом Джеймса, в лихорадочной тьме его почти-смерти, где я предложил договор, а он принял его с безрассудной верой мужчины, который никогда не боялся не того. Потом Эдди, в сером пространстве между его последним ударом сердца и первым новым, где я нашёл разум настолько упорядоченный, что даже смерть не смогла привести его в беспорядок.

Пространство снов — моё. Всегда было моим.

Церковь существует в физическом мире. На материальном плане. Во владениях плоти и крови и всего, что движется через плоть и кровь.

Пространство снов — не физический мир.

У него нет географии, которую можно освятить. Нет земли, которую можно благословить. Нет порога, который можно защитить солью, писанием или накопленной верой умирающей паствы. Оно существует в разуме, а у разума нет церкви. У разума нет убежища.

В пространстве снов нет стен, которые способна возвести вера.

— Сны, — рычу я.

Слово падает с потолка и расходится дрожью, и кухня погружается в тишину. Три лица поворачиваются вверх: Сера — измученная и острая, Джеймс — с горящими угольками в глазах и голодный, Эдди — серый и расчётливый.

Эдди говорит первым, потому чтоРазумобрабатывает быстрее всех.

— Ты хочешь сказать, что можешь поместить нас внутрь сна Винсента, пока он спит в церкви, на освящённой земле, которая не сможет нас коснуться, потому что физически нас там не будет.

— Сера, — говорю я.

Потому что это должна быть она. Она единственная, кто с лёгкостью прошёл через моё владение её разумом. Она не боялась ходить по потолку во снах, она приняла это. Взяла контроль.

— И что она сможет сделать во сне? — спрашивает Эдди.

Глаза Серы широко раскрыты, холодный огонь в них больше не приглушён, он поднимается, питаясь возможностью, которую я положил перед ней.

— Я смогу добраться до него, — уверенно говорит она. — Смогу говорить с ним. Смогу заставить его увидеть то, что захочу, и почувствовать то, что захочу.

— Сможешь убить его? — спрашивает Джеймс.

Она смотрит на меня, и мне не нужно произносить ни слова, чтобы она знала ответ.

— Нет, — говорит она. — Сон — не клетка. Это коридор, а сновидец всегда может найти выход, если будет бороться достаточно сильно.

— Выход, который ведёт к пробуждению и к тому, что он с криком выбежит за дверь прямо в наши ожидающие руки? — Джеймс ухмыляется, как сам Дьявол.

Сера отвечает ему хитрой улыбкой.

— Значит, ты будешь одна, но во сне, — говорит Эдди. — Во сне тебе не смогут причинить вред.

Сера встаёт. Движение плавное, осознанное, Королева поднимается со своего линолеумного трона. Холодный огонь пылает за её глазами, и тени под кожей вздымаются к поверхности, обвиваясь вокруг её запястий, горла, пальцев, словно тёмные украшения, пульсирующие намерением.

— Я сделаю это, — говорит она.

Ухмылка Джеймса становится дикой, сплошные зубы и угольное сияние, зверь узнаёт запах охоты, которая вот-вот начнётся.

— Вот моя Молитва.

К серому лицу Эдди снова возвращается цвет, предназначение детектива восстановлено теперь, когда есть план.

— Мне нужно уснуть, чтобы это сработало. А я… — она указывает на себя, на жёсткую линию плеч, напряжение в челюсти, адреналин, который хлестал по её организму напрямую с тех пор, как освящённая земля отбросила её назад. — Я не устала. Я — противоположность усталости. Я так взвинчена, что могла бы пробежать сквозь стену.

— Я могу придумать пару способов утомить тебя, Молитва, — склоняет голову Джеймс, дикое сияние загорается на его лице.

— Я всегда ищу повод потрахаться, — Эдди опускает обе руки ниже края стола и ёрзает на стуле, его голубые глаза темнеют от желания.

Кровь Серы меняется, пробуждаясь чем-то, что помнит, каково это —

Контроль.

Ей нужно отпустить его. Достаточно надолго, чтобы сон нашёл её.

А мы очень, очень хорошо умеем заставлять её отпускать.

— Ладно, — говорит она. — Я пожертвую собой ради команды. Если следующий шаг к уничтожению моего врага — позволить моей свите выебать меня до отключки, так тому и быть.

Джеймс уже движется к ней. Эдди отодвигается от стола. А я спускаюсь с потолка, позволяя своей форме уплотниться, позволяя уголькам разгореться ярче, позволяя холоду литься с меня волнами, от которых воздух кристаллизуется, тени углубляются, а сам дом наклоняется ближе, жадный, голодный, готовый.

Свита сходится.

Охота начинается с капитуляции.

ГЛАВА 8

ЭДДИ

Я сдерживался, когда мы трахали Серу всего несколько часов назад.

Не в этот раз.

Прошлый раз ощущался как разминка, как лихорадочное, праздничное присвоение после того, как я выполз обратно из смерти. Репетиция. Вот сейчас — главное событие.

Мы несём её вверх по лестнице, наши руки повсюду на ней, раздевают её догола ещё до того, как мы добираемся до спальни. Мои пальцы находят пуговицу на её джинсах, расстёгивают, дёргают молнию вниз. Деним шершаво скользит по её бёдрам.

Рот Джеймса у неё на шее, он кусает, засасывает отметины в её кожу, которые к утру расцветут фиолетовым. Тени Азраэля уже обвиваются вокруг её ног, поднимают её, несут её вес, чтобы мы могли пожирать её, пока поднимаемся. Мои руки на её сиськах, я сжимаю её соски, пока они не становятся твёрдыми маленькими пиками под моими большими пальцами, а она задыхается, запрокинув голову, её тело выгибается между нами, предлагая себя.

Мы укладываем её на кровать, и её измученные глаза впиваются в меня так, словно теперь поводок держу я.

И, блядь, может, так и есть.

Договор с Азраэлем изменил всё. То серое пространство, где я умер, содрало слои дерьма, которые я похоронил под процедурами и сдержанностью. Хорошего детектива, который слушал, который не выпендривался, который держал свою тёмную комнату запертой на все засовы, больше нет.

Остался мужчина, которому контроль нужен как кислород, который хочет перекрыть ей дыхание, пока она кончает, которому необходимо направлять каждую грязную секунду так, будто это, чёрт возьми, допрос, где единственное признание — её крик моего имени.

Я чувствую, как тени гудят под кожей, острее прежнего, жаждут подчиняться. Теперь они не просто сила, они продолжение моей воли.

Джеймс уже гладит свой член через брюки, обходя кровать кругом, словно хищник, почуявший слабость. Азраэль зависает по краям, его угольные глаза горят низко, его форма — холодная пустота, от которой воздух покрывается инеем, а волоски на моих руках встают дыбом.

Мы свита, полная и голодная, и сегодня ночью мы вытрахаем её до забвения, чтобы она смогла уснуть и охотиться.

— Свяжите её, — говорю низко и властно, слова на языке отдают силой.

Это приказ, и та часть меня, которая неделю назад замешкалась бы, молчит.

Тени откликаются мгновенно. Мои вырываются из ладоней, чёрные щупальца, которые сливаются с тенями Азраэля, густея в верёвки живой тьмы. Они змеятся вокруг её запястий, рывком задирая руки над головой. Она задыхается, выгибаясь над матрасом, её сиськи вздымаются, пока тёмные кольца затягиваются, прижимая её к месту.

Вид её такой — уязвимой, открытой, полностью в нашей власти — посылает вспышку чистой похоти прямо в мой член.

Джеймс добавляет свой дикий штрих, хватая её за лодыжки и широко разводя ноги. Его тени проявляются дымчатой распоркой для ног, холодной и несгибаемой, удерживая её раскрытой.

Она распластана, как жертва, её пизда уже блестит, всё ещё припухшая после прежнего, сочащаяся чёрной спермой от одного только предвкушения. Запах её возбуждения наполняет комнату, мускусный и сладкий.

— Блядь, только посмотрите на эту размокшую киску, — бормочу, подходя ближе, мой член болезненно пульсирует в брюках. Я наклоняюсь, моё лицо в нескольких сантиметрах от её жара. — Ты кончишь столько раз, что забудешь собственное имя, но только когда я скажу. Поняла?

Она кивает, закусывая губу, но этого недостаточно. Подчинение не пассивно, оно активно. Оно требует признания.

Я хватаю её за челюсть, пальцы впиваются в мягкую кожу, заставляя смотреть на меня.

— Скажи это, Сера. Скажи, что сегодня ты моя грязная маленькая шлюха.

Её глаза расширяются, холодный огонь в них мерцает возбуждением, чистой потребностью.

— Я твоя грязная маленькая шлюха, — шепчет она, и, господи, эта покорность в её голосе, её хриплая обнажённость заставляет мой член сочиться предэякулятом.

— Хорошая девочка, — я киваю Джеймсу.

Теперь его очередь, и я с радостью посмотрю. Вуайерист во мне полностью проснулся и жаждет зрелища.

Джеймс ухмыляется, эта мальчишеская, опасная улыбка озаряет его лицо, когда он достаёт нож. Лезвие блестит в тусклом свете, и он легко проводит им вниз по её бедру, пока не режет, только дразнит. Она вздрагивает, её пизда заметно сжимается. У входа собирается новая чёрная жемчужина смазки.

— Готова, Молитва? Ты будешь кровоточить для нас, — он прижимает кончик к внутренней стороне её бедра, чуть ниже складки у ноги, и проводит неглубокую, точную линию.

Кровь выступает сразу, ярко-красная на фоне её бледной кожи.

Она шипит, дёргаясь в путах, но её пизда снова сжимается, новая волна скользкой чёрной влаги стекает по ложбинке между ягодицами. Связь между болью и наслаждением написана на всём её теле: в румянце на груди, в отчаянном движении бёдер, в том, как выгибается её спина, и это самое красивое, что я когда-либо видел.

Тени Азраэля устремляются вперёд, холодные и вторгающиеся, просачиваются в порез, словно ледяные пальцы, прощупывающие рану. Она стонет, низко и рвано, и извивается на кровати, беспомощно двигая бёдрами.

— Дай мне слизать это для тебя, — Джеймс тоже ныряет к ней, его язык слизывает кровь, жадно всасывает, пока пальцы широко разводят её половые губы, открывая клитор.

Он прижимает к нему большой палец, и Сера резко дёргается.

Вид его рта на её бедре, её крови на его губах, его пальцев, перебирающих её клитор, её открытой и текущей пизды заставляет меня застонать. Медная острота крови смешивается с мускусом её возбуждения, и я вдыхаю всё это, позволяя осесть в лёгких.

Я смотрю, мой член ноет, вуайерист во мне расцветает от этой развращённости, но я пока не трогаю себя. Отказ делает окончательное присвоение ещё слаще.

Её бёдра дёргаются, когда Азраэль завязывает ей глаза теневой

Джеймс откидывается назад, её кровь размазана у него по подбородку, и шлёпает её по бёдрам раскрытыми ладонями, резкими ударами, от которых кожа яростно краснеет.

— Тебе это нравится, правда? Твоя пизда прямо течёт от этого.

Он усиливает, проявляя тонкий теневой хлыст, кольцо тьмы, которое щёлкает по её бёдрам, оставляя рубцы, от которых она вскрикивает и заливает простыни. Звук хлыста — резкий щелчок, за ним её вздох и скрип кровати под её отчаянно извивающимися бёдрами. Каждый удар заставляет её течь сильнее.

Моя очередь, потому что я больше не могу это выносить. Я раздеваюсь, одежда падает на пол, член вырывается наружу, твёрдый и жилистый, чёрный предэякулят собирается на кончике. Я забираюсь между ног Серы, жар её тела расходится по моей коже. Я тру головку члена о её скользкие складки, дразня вход, не входя, но она настолько мокрая, что я без усилий скольжу внутрь, и от трения мы оба стонем.

— Проси, Сера. Умоляй меня трахнуть твою жадную дырку.

— Пожалуйста, Эдди… трахни меня. Наполни мою киску, пожалуйста…

Я вхожу наполовину, ровно настолько, чтобы растянуть её, дать почувствовать мою толщину, а потом выхожу. Она стонет от разочарования, её бёдра тянутся за мной. Я делаю это снова, доводя её до края, наращивая отказ, пока она не начинает биться в путах, её дыхание рвётся хриплыми толчками, а мольбы растворяются в бессловесной потребности.

Потом я подтаскиваю её задницу к краю кровати и приподнимаю ей бёдра, ныряя под теневую распорку для ног, чтобы трахать её и одновременно освободить место для остальных.

Холодные тени Азраэля присоединяются: одно щупальце обвивается вокруг её горла, другое проникает в задницу, холодное и скользкое, подготавливая её.

Джеймс освобождает свой член, толстый и тяжёлый, и садится верхом у неё над головой на кровати. Он берёт её лицо в ладони и наклоняет под нужным ему углом.

— Открой шире, Молитва, — он входит, трахая её рот грубыми рывками, его яйца шлёпают по её подбородку, пока она давится им. — Вот так, давись моим членом, как грязная шлюха, которой ты и являешься.

Это зрелище пробивает меня потребностью насквозь. Я тянусь под его разведёнными ногами, костяшками задевая нижнюю сторону его яиц, и хватаю её за горло. Джеймс стонет и быстрее вбивается ей в рот, его бёдра работают, как поршни. Тени усиливают мой хват на её шее, сжимая ровно настолько, чтобы ограничить воздух, когда я полностью врезаюсь в её пизду.

Она задыхается вокруг члена Джеймса, её тело содрогается, игра с дыханием заставляет её крепко сжаться вокруг меня. Её киска ритмично стискивается, доя мой член, пока я изо всех сил стараюсь не кончить.

— Тебе нравится, когда тебя душат, пока я вколачиваюсь в эту мокрую пизду? — рычу я, жестоко вбиваясь, мои яйца шлёпают по её заднице.

Каждый толчок загоняет член Джеймса глубже ей в рот, и я чувствую вибрацию её давящегося горла через наши соединённые тела.

Она стонет, приглушённо, бёдра дико вскидываются. Азраэль проявляет свой теневой член, длинный, чешуйчатый и покрытый огненными венами, и приставляет его к её заднице.

Только его член, не тело. Он удерживает форму у потолка, как бдительный Бог, но его член здесь, настоящий, холодный и требовательный.

— Прими нас всех, — приказываю я, и он входит, заставляя её кричать вокруг ствола Джеймса, высоким, сдавленным звуком ошеломляющей наполненности.

Я чувствую член Азраэля в её заднице, он трётся о мой через тонкую стенку ткани, и это трение сводит меня с ума. Ощущение невыносимое: жар и холод, наполненность и трение, её тело растянуто до предела вокруг всех нас. Мы единое целое, одно сплошное владение внутри неё.

Я усиливаю хватку на её горле, подстраивая её под свои толчки, позволяя ей сделать тонкий глоток воздуха только тогда, когда разрешаю. Её лицо краснеет, вены выступают, но её пизда заливается с каждым ослаблением давления, горячей волной, покрывающей мои яйца. Кровать под нами промокла, простыни липнут к её коже.

— Кончай для нас сейчас, — приказываю я, мой голос хрипит от напряжения.

Она взрывается, её пизда хлещет вокруг моего члена горячей, грязной, чёрной струёй, заливая мои бёдра и кровать. Оргазм разрывает её, тело бьётся в судорогах, крики заглушены членом Джеймса.

Но я не останавливаюсь. Я трахаю её сквозь это, лишая послевкусия, снова поднимая её прямо к следующему оргазму. От чрезмерной стимуляции она извивается, её вскрики становятся отчаянными и сломанными.

— Поменяйся со мной, — говорю я, выходя из её истекающей пизды с мокрым хлопком.

Джеймс занимает моё место, вбиваясь в Серу с дикой силой, пока я перемещаюсь к её рту. Я устраиваюсь над её головой так, чтобы видеть её всю, видеть всё, что мы с ней делаем, а затем трахаю её горло, пока слёзы не начинают течь из-под повязки. Её рот расслаблен, использован, но она жадно сосёт меня, работая языком так хорошо, как только может.

Я наклоняюсь, целуя и вылизывая путь вниз по её животу к клитору, пока она продолжает глотать мой член.

Азраэль остаётся в её заднице, его тени по очереди хлещут её сиськи и дразнят соски, заставляя их твердеть острыми пиками.

Джеймс режет её снова, проводит линию по бедру, рассекая сигарообразный26 шрам, и мы по очереди слизываем кровь. Тени просачиваются внутрь, игра с кровью заставляет её извиваться. Пока я слизываю её с кожи, я опускаю руку, собираю её возбуждение с бедра и слизываю с пальцев. Вкус её крови металлический, первобытный, и он смешивается со вкусом её киски на моих губах.

Теперь мы все отмечены ею, связаны кровью, спермой и тенью.

Я выхожу из её рта, а затем устраиваюсь между её ног рядом с Джеймсом. Я вхожу вместе с ним, и она кричит, когда мы вдвоём заполняем её пизду, растягивая невозможным образом, пока Азраэль продолжает брать её задницу.

Пошлые, влажные звуки наполняют комнату, её дырочки раскрываются и хлюпают вокруг нас. Я чувствую член Джеймса рядом со своим, жар и трение, то, как её пизда пытается вместить нас обоих. Тесно, почти слишком тесно, давление перехватывает дыхание, но она принимает это, её тело уступает.

Она была создана для этого, длянас.

Всё тело Серы содрогается, когда очередной оргазм разрывает её, превращая простыни в мокрое месиво. Но её

Мы все близко. Я чувствую это: рваное дыхание Джеймса у моего плеча, пульсацию теней Азраэля, собственный контроль, который распадается на чистое ощущение.

Через несколько секунд мы кончаем вместе. Мы с Джеймсом изливаемся в её киску, горячая сперма заливает её, пока Азраэль кончает ей в задницу. Последними, вдавливающими толчками и тенями мы заталкиваем это глубже, набивая её нашим семенем.

Сера обмякает, измотанная, тело безвольно. Мы осторожно освобождаем её, тени растворяются, повязка исчезает. Она покрыта кровью, спермой, по̀том и слезами. Шедевр использования, вытраханная до сырости и готовая уничтожать.

Мы держим её, все трое окружая, наши тела прижаты к её телу на кровати. Её дыхание выравнивается, становится глубоким и медленным, когда усталость забирает её. Она засыпает через несколько минут, лицо впервые за долгое время умиротворённое, устроенное в сгибе моей руки, ладонь Джеймса на её бедре, холод Азраэля укрывает нас всех, как одеяло.

Охота ждёт в её снах. Но пока Сера наша.

ГЛАВА 9

СЕРА

Я засыпаю в объятиях своей свиты, тело ноет, похоть утолена, и просыпаюсь внутри церкви, которая знает, что меня здесь быть не должно.

Сон начинается не так, как обычно начинаются сны, не с мягкого проявления. В одно мгновение я прижата между Джеймсом и Эдди, холод Папочки обвивает мои лодыжки, а в следующее уже стою в центральном проходе Собора Богоматери Скорбящей, босыми ногами на камне.

Тебе нельзя здесь быть, Пенелопа.

Шёпот освящённой земли тоже здесь, но теперь он меньше, тоньше, голос, кричащий из-за запертой двери, приглушённый до непонимания. В мире бодрствования он оттолкнул меня тяжестью накопленной веры, стеной божественного отторжения, от которой мои тени закричали, а кровь попыталась выбраться сквозь кожу. Здесь это просто звук, просто слоги, просто воспоминание о власти без зубов, чтобы эту власть применить.

Я улыбаюсь пустому воздуху.И что ты с этим сделаешь?

Папочка — присутствие у меня за спиной, не форма, а давление, архитектор коридора, по которому я прошла сюда. Он не может войти полностью, но его достаточно здесь. Я чувствую его в швах сна, он держит его открытым, терпеливый Бог с рукой на двери.

Я иду вперёд.

Церковь неправильная, искривлённая, как некоторые вещи во снах. Скамьи там, где должны быть, ряды тёмного дерева с синими мягкими сиденьями, сборниками гимнов, вложенными в спинки. Алтарь стоит в дальнем конце под окном-розой, которое разливает по каменному полу свет цвета луны. Витражные святые смотрят вниз со своих панелей своей нарисованной скорбью и позолоченными нимбами.

Но пропорции лгут. Проход тянется длиннее, чем позволяет физика, алтарь отдаляется, даже когда я иду к нему, а сводчатый потолок расплывается каждый раз, когда я смотрю на него, и снова становится чётким, когда отвожу взгляд.

Я прохожу мимо исповедальни. Дверца приоткрыта. Внутри мужчина в священническом облачении сидит, склонив голову, но, присмотревшись, я вижу, что облачение пустое, полое, уложенное вокруг столба пыли, который держит форму.

Этот сон уже, мать его, странный, а он только начался.

Стояния крестного пути развешаны по стенам, но сцены все неправильные. Христос, несущий крест, — это Христос, несущий меня: моё тело перекинуто через его плечи, мои чёрные волосы рассыпались по его спине. Христос, прибитый к дереву, — это Христос, прибитый к земле в переулке, в том самом, где моя жизнь закончилась впервые. Христос, положенный во гроб, — это Христос, положенный в мой старый дом в Канзас-Сити, под землю, через которую я пять лет прорывалась когтями, пытаясь найти путь обратно к дневному свету.

Церковь знает, что я такое. Церковь знает, что со мной сделали. И церковь, созданная отталкивать таких, как я, понимает, что я уже внутри.

Я дохожу до трансепта27, и именно тогда замечаю его.

Винсент в третьей скамье от начала, с левой стороны.

Он лежит прямо на синей ткани и крепко спит. Рот слегка приоткрыт, грудь поднимается и опускается в мягком ритме мужчины, который верит, что он в безопасности. Руки сложены на животе, пальцы переплетены, поза человека, лежащего в гробу.

Хорошо. Тренируется.

Я иду к нему. Камень под ногами холодный, и холод поднимается по моим ногам, расцветает в груди и становится холодным огнём, который был моим единственным источником тепла с тех пор, как я вытащила себя из Канзас-Сити и решила, что лучше буду оружием, чем женщиной. Королевой, а не изгнанницей.

Я останавливаюсь рядом с ним и смотрю вниз, на мужчину, который меня сломал.

В мире бодрствования он когда-то был шерифом. У него был значок, пистолет, форма, участок, репутация и накопленная власть, которую он носил как броню. Я отняла у него всё это с помощью судьи Каллахана, ныне покойного, но Винсента всё ещё защищает каждый институт, который когда-либо выбирал удобную ложь вместо неудобной женщины.

Но здесь он — спящий мужчина в мятой одежде, с серой щетиной на подбородке и дорожкой слюны в уголке рта.

Здесь у него нет ничего.

У меня есть всё.

Прикоснись,— шепчет Папочка в глубине моего разума.

Я протягиваю руку и касаюсь двумя пальцами его лба.

Мир складывается.

Коридор схлопывается внутрь, и меня протягивает через контакт, как воду в слив, выдёргивая с порога во влажные внутренности спящего разума Винсента.

Переход жёсткий и тошнотворный. На один сбитый с толку вдох я нигде, а потом где-то, и я жалею, что оказалась там.

Я почти уверена, что нахожусь в доме Винсента, потому что узнаю его современную форму.

И Винсент…

Он здесь.

Этот Винсент между женских ног, его тело вколачивается в неё. Рукава рубашки закатаны до локтей, брюки сбились вокруг щиколоток. Каждый толчок — жестокий удар всем телом, от которого содрогается обеденный стол, на котором лежит женщина, а ножки скребут по плитке. Он трахает её механичным, неумолимым ритмом, звук влажный и рвущий.

Женщина на столе — не я. И не его мёртвая жена Эвелин.

Я заставляю себя смотреть. Такова цена входа в такое место, плата, которую пространство сна взимает за вход. Она молодая и блондинка, какой когда-то была я. Её запястья стянуты пластиковыми хомутами к ножкам стола над головой, рот заклеен скотчем, глаза открыты, она в сознании и настолько далеко за гранью ужаса, что вышла с другой стороны во что-то пустое и звериное.

Я не знаю её, потому что она ненастоящая. Она собирательный образ, сумма всех женщин, с которыми Винсент когда-либо

И он напевает.

Оннапевает.

Ярость, поднимающаяся во мне, такая чистая, что ощущается как благодать. Что-то холодное. Что-то с острыми краями.

Винсент ещё меня не заметил. Во сне он сновидец, а я вторженец, и правила здесь могу гнуть я. Теперь это моя территория, не его.

Мои босые ноги отрываются от пола. Тело медленно поворачивается, пока я не оказываюсь вверх ногами. Чёрные волосы свисают к плитке, словно занавес из чернил.

Я иду по потолку к нему. Каждый шаг оставляет след, похожий на те кровавые отпечатки, что поднимались по стенам моего дома.

— Винсент, — мой голос падает на него сверху.

Он замирает. Напев обрывается на середине ноты, а затем он поворачивается и оглядывается.

Потом смотрит вверх.

Звук, который он издаёт, меньше крика, более непроизвольный, сдавленный, влажный вдох. Его тело так резко дёргается назад, что стол с женщиной на нём скребёт по полу до самой стены.

— Почему ты здесь? — его глаза впиваются в меня.

— Потому что я хочу поговорить о том, что ты такое, — говорю я. — Но сначала убери свой жалкий маленький член.

Сон несёт мой голос, позволяет каждой щепке дерева услышать голос женщины, которую он изнасиловал.

Его зрачки расширяются. Дыхание останавливается.

В его молчании, в его неподвижности я выпускаю холодный огонь.

Он выходит из меня медленным выдохом. Он меняет окружающее, и мы снова оказываемся в церкви, но всё ещё заперты в наших снах. Моё зимнее дыхание покрывает скамьи инеем, кристаллизует святую воду в купели и затягивает витражи ледяной кожей, которая трескает каждого нарисованного святого прямо по лицу. Температура в церкви резко падает, и дыхание Винсента белеет облачком.

Он пытается встать и обнаруживает, что скамья разрослась вокруг него: дерево размягчается и течёт вверх по его бёдрам, по тазу, запирая его на месте, как человека, застывшего в янтаре.

— Что?.. Это сон, — он бьётся, но скамья держит его. — Я могу проснуться.

— Вперёд, — я развожу руками. Тени под моей кожей выходят на поверхность, обвиваясь вокруг запястий и пальцев медленными тёмными лентами, которые ловят витражный свет и пожирают его. — Попробуй.

Он зажмуривается. Усилие идёт рябью по его лицу, сосредоточенность мужчины, пытающегося заставить себя проснуться одной лишь волей. Его веки дрожат. Челюсть сжимается. Вена пульсирует на виске.

Ничего не происходит.

— Ты нигде не в безопасности, правда? — я склоняю голову. Движение ощущается неправильным, словно шея согнулась сильнее, чем должна, и я вижу, как он замечает эту неправильность, вижу, как первая трещина настоящего ужаса расползается по его лицу, пока я подхожу ближе, оставляя за собой следы на замёрзшем полу. — Каково это? Каково знать, что теперь добыча — ты?

Делаю шаг ближе. Каменный проход сужается, подводя меня к нему.

— Чего ты хочешь? — его глаза снова распахиваются, широкие и перепуганные.

— Давай выясним, что ты помнишь, Винсент, — я улыбаюсь, наклоняясь над ним, тёмной улыбкой, полной слишком большого количества заострённых зубов. — Давай выясним вместе.

Я проникаю ему в голову.

Моя рука проходит сквозь кожу, сквозь череп, словно всё это сделано из воды, и я смыкаю пальцы вокруг того, что питает его. Когда я сжимаю, воспоминания выливаются из него, как чернила.

Я вижу себя.

На пять лет моложе, светлые волосы, на двадцать килограмм легче, смеюсь над чем-то, что сказала подруга в баре в Канзас-Сити, смехом женщины, которая ещё верила, что мир в целом справедлив. Я вижу Винсента в смокинге за соседним столом, он наблюдает. Его окружает группа мужчин, явно пьяных.

Я вижу его друга, Дэвида Фарли, мужчину, который давал показания против меня в суде и называл меня «запутавшейся», как он подходит ко мне и подсыпает что-то в мой напиток, когда я отворачиваюсь. Я вижу своё падение с пьедестала, когда залпом допиваю этот напиток.

Я вижу, как мир кренится.

Явижупереулок. Темноту.

Ито,что следует дальше…

Я выдёргиваю руку из его головы и сжимаю пальцы в кулак.

И то, от чего мой холодный огонь горит добела, то, что почти ломает меня даже сейчас, — это то, что он помнит. Каждую деталь. Каждый звук, который я издала. Каждое слово, которое он сказал.

Он сохранил всё. Он не забыл ни единой секунды того, что сделал со мной. Потому что ему нравилось возвращаться к этому?

— Я вижу тебя, — мой голос звучит как голос Папочки, словно я полощу горло адским пламенем и кровью. Я снова наклоняюсь ближе, и моё дыхание у его уха — зима. — А теперь позволь показать тебе, что ещё я вижу.

Снова проникаю ему в голову. На этот раз я не беру. Я даю.

Открываю ему свой разум.

Я даю ему себя, восставшую из пепла в Канзас-Сити, мою свиту, мой договор, мои тени и подвал в моём демоническом доме. Я даю ему каждый час, что мы провели там, сдирая кожу с Алого Палача заживо и собирая меня заново из осколков.

Я даю ему всю себя. Полный вес того, чем он меня сделал. Существо, поднявшееся из обломков женщины, которую он уничтожил.

Его тело бьётся в хватке скамьи, спина выгибается, рот раскрывается в крике, который выходит беззвучным.

Я отступаю и забираю его мозг с собой.

Вытаскиваю его из черепа с мокрым рвущимся звуком. Потом поднимаю, чтобы он мог его увидеть. Он меньше, чем я ожидала. Серо-розовый, прошитый тёмными венами, которые слабо пульсируют у меня в ладони.

Я отпускаю его.

Он падает на каменный пол и разваливается, как мокрый песок, расползаясь серым пятном по инею и растворяясь в ничто.

Винсент смотрит туда, где тот упал, и его дыхание рвётся.

— Проснись. Пожалуйста, проснись, — шепчет он.

Скамья отпускает его. Он вываливается вперёд, на колени в проходе, давится рвотными позывами, его ладони шлёпают по камню, тело бьётся в попытке изгнать то, что я вложила внутрь него.

Я смотрю, как его выворачивает всухую. Смотрю, как он давится. Смотрю, как оболочка Винсента трескается посередине и начинает слезать с того, что находится под ней.

Он наконец столкнулся с последствием, от которого не может сбежать, которое не может отрицать, переиначить или похоронить, и ведёт себя как маленькая сучка.

Почему я не удивлена?

Я наступаю на него.

— Теперь я хочу твоё сердце… или, может, твой жалкий маленький член.

Со звуком раненого животного он пятится от меня, перебирая руками и ногами, его ладони и ступни скользят по замёрзшему камню, а глаза не отрываются от моего

Его руки проваливаются по запястья. Он пытается выдернуть их, но усилие рождает только чавкающий звук. Он пробует снова, проваливается снова. Пол не хочет его отпускать.

Он замирает там, глядя на меня, глаза полны слёз. Наконец хищник видит существо, которое охотилось на него, существо, которое он создал, и понимает, что он не вершина никакой пищевой цепи.

Я сгибаюсь в талии и подношу рот к его уху.

— Но я хочу забрать твоё сердце или твой член, когда ты будешь бодрствовать. Когда сможешь чувствовать каждую секунду. Когда сможешь смотреть мне в глаза и точно знать, почему это происходит, и точно понимать, как долго я ждала этого момента.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Глаза широко раскрыты, стеклянные, зрачки такие огромные, что радужки почти не осталось. Он дрожит, и гнилостный запах мочи ударяет мне в ноздри раньше, чем она пропитывает его штаны.

— Просыпайся, Винсент, — я выпрямляюсь. — Ибеги.

Его сон ломается, и его настоящее тело резко подскакивает, снова в третьей скамье.

Слёзы текут по его лицу, сопли пузырятся из носа, а моча пятнает штаны. Теперь у него есть глубинная, до мозга костей, уверенность, что ему нужно бежать из Собора Богоматери Скорбящей.

Он вскакивает на ноги, рука врезается в карман, пальцы смыкаются вокруг ключей от машины. Ноги несут его по настоящему проходу, он спотыкается, шатается, задевает коленом скамью и его разворачивает вполоборота, прежде чем инерция снова тащит вперёд.

Винсент на бегу врезается в церковные двери и распахивает их так, что они бьются о внешние стены.

Я улыбаюсь во тьме собственного черепа, потому что знаю один секрет.

Моя свита бегает быстрее него.

ГЛАВА 10

ДЖЕЙМС

Я стою так, что носки моих ботинок целуют край святой земли, Эдди — тёмная линия в двух шагах справа от меня, а церковь сидит там, как большая каменная ложь. Воздух на освящённой стороне искрит, словно низковольтный забор.

Как только мы выебали Молитву до отключки, мы оставили её дома с Папочкой, который держит дверь между бодрствованием и снами.

— Думаешь, сработает? — спрашивает Эдди.

— Узнаем, — бормочу, касаясь носком травы, которая раньше ударила меня током. — Но если кто и может запихнуть Винсента прямо в нашу маленькую кружку для пожертвований, так это она.

Эдди кивает, глядя на неф28 так, будто может видеть сквозь камень.

Мы ждём. На улице та поздненочная тишина, в которой звук разносится на километры. Цикада начинает стрекотать. Я слышу дыхание Эдди, размеренное, и мой собственный пульс гудит псалмом в запястьях.

Потом воздух меняется.

Знаете это чувство, когда буря переворачивает мир? Когда листья показывают бледные изнанки, а ветер приходит не с той стороны? Айе, вот оно. Дыхание церкви сбивается. Воздух становится холоднее. И изнутри, тонко просачиваясь сквозь камень и витражи, доносится мужской крик, будто он только что встретил своего Бога, и тот оказался не из дружелюбных.

— Это она, — говорю я. — Моя сладкая, опасная Молитва.

Эдди приподнимает подбородок, его голубые глаза ярко сияют, и отступает на два шага от освящённой земли.

— Я возьму на себя первый удар.

— Айе, давай, — я хлопаю его по спине и растворяюсь в тенях. — А я поиграю в прятки.

Засовы церковных дверей грохочут. Дубовые створки распахиваются, как захлопнутая книга псалмов. Винсент вываливается наружу, наполовину падая, наполовину бегом, глаза огромные, волосы влажные от пота, моча темнеет на передней части брюк, словно признание. Он успевает сделать три шага в ночь, а потом резко останавливается, словно его дёрнули за невидимый поводок.

Он видит Эдди.

Ох, как у него белеет лицо.

— Добрый вечер, Винсент, — зовёт Эдди, его голос ровный, пока преодолевает расстояние между ними. — Ты что-то говорил об Алом Палаче, когда стрелял в меня? Что-то о том, что я не поверил, будто он убил твою жену?

Рот Винсента открывается, и ему требуется мгновение, чтобы вспомнить, как работают слова.

— Ты… ты…

Потом мышечная память спасает его там, где разум уже не может. Правая рука идёт к пиджаку, к кобуре, к рукояти. Он тянется за тем же пистолетом, из которого стрелял в Эдди раньше? Он правда думает, что в этот раз всё сработает?

Я срываюсь с места в долю секунды между его решением и рывком.

Два шага на освящённую землю. Столько выдержу. Я переношу левую руку к его правому запястью и зажимаю перепонку между пальцами, большой палец на сухожилии. Бедром сбиваю ему равновесие, а потом мир сужается до суставов и рычагов.

Поворот. Хруст.

Ну надо же, посмотрите-ка. Пистолет мой.

Он замахивается на меня, но его движения медленные и неуклюжие. Я позволяю его кулаку пролететь через пустой воздух, а потом за старания бью его в рёбра, костяшки врезаются в мягкую плоть. Из него с хриплым «уф» вышибает воздух.

Эдди вступает точно по сигналу, весь сама точность. Он даже не смотрит на пистолет, который я уже прибрал к руке, просто достаёт пакет для улик, и я бросаю его внутрь. Он всё ещё детектив, даже с Дьяволом, вшитым в плечо.

— Это уже две попытки убийства в мой адрес, — мягко говорит он. — Некоторые назвали бы это дурной привычкой.

Винсент таращится, челюсть ходуном, глаза мечутся мимо нас к дороге. На губе выступает пот. Вблизи он пахнет ещё хуже, чем выглядит.

— Вы… не можете…

Он бросает любые бессмысленные слова, которые собирался выплюнуть, когда видит, как мои тени ползут вверх по его ногам к рукам.

— Руки, — говорю я почти веселясь.

Он не слушает, так что мои тени заставляют его слушать. Они выкручивают его руки за спину с такой силой, что суставы хрустят.

Поэтично, айе.

Тени громко гудят.

— Слышишь это? — наклоняюсь к его уху. Этот шёпот для него и для неё, моей Королевы, спящей на другом конце города с ледяной угрозой на языке. — Это хор разогревается. Ты будешь петь для нас, Винсент. Ты разве не рад?

Он рычит что-то о правах, адвокатах, Боге. Последнее заставляет меня рассмеяться.

— Бог уже наслушался тебя. Он отправил тебя прямиком в Ад, — я злобно ухмыляюсь. — К нам.

Он бросается к улице, определённо не обратно к церкви. Вместо этого ловит мой локоть прямо в висок, с маленьким сладким треском, будто у чайной чашки отломилась ручка.

Он обмякает на асфальте, рот открыт, глаза закатываются так,

— Отдыхай спокойно, — говорю я. — Первый укус всё равно достанется Молитве.

— Поехали, — Эдди уже сканирует улицу, шагая к моему фургону. — Нам нужно убираться, пока кто-нибудь не выглянул и не увидел нас.

— Айе, — хватаю Винсента за воротник и тащу, теперь он мёртвым грузом, его ботинки стучат по асфальту.

Мы стаскиваем его со святой земли в нашу тьму, и воздух теряет свои помехи. Клянусь, я чувствую, как Папочка на другом конце города облегчённо вздыхает, и в этом дыхании есть вкус улыбки Серы.

После того как забрасываю Винсента в кузов фургона, я наклоняюсь к нему.

— Не спи слишком долго. Ты должен Королеве слушание.

Закрепив его, я завожу двигатель.

— Готов?

Эдди кивает, его глаза — сплошная синева, тень и цель.

— Хорошо. Теперь начинается расплата.

ГЛАВА 11

ДЖЕЙМС

Хотя меня так и зудит от желания устроить насилие, мы оставляем Винсента в подвале Серы, прежде чем снова тронуть его хоть пальцем.

Для меня это пытка, но моя Молитва — моя Королева. Как она скажет, так и будет.

Но наконец, после того как я вылизываю её киску дочиста и слизываю её теневую сперму, я иду за ней вниз. Папочка и Эдди уже здесь, смотрят, как наш пленник плачет.

Подвал пахнет Молитвой. Нами. Старой кровью, ещё более старым камнем и сладкой гнилью силы, которая пустила здесь корни. Это лучшая часовня, чем та, в которой прятался Винсент. Скамьи здесь — тени, алтарь — пятно на полу поверх исцарапанной Печати Растворения, там, где Алый Палач перестал быть философом и стал объедками.

Теперь вся паства в сборе.

Винсент стоит на коленях. Тени связывают его запястья, ступни и шею. Теперь он потерял последние остатки достоинства: склизкая белая грудь под мятой рубашкой и брюки, потемневшие в паху.

Ох, но теперь он пахнет для меня прекрасно, славно созрел для небольшой пытки.

Сера сидит на своём троне, старом кресле из гостиной, которое притащили вниз. Она свернулась в нём, как кошка, в чёрной атласной пижаме, её глаза — тёмные омуты в тусклом свете. Её внимание такое острое, что могло бы сдирать кожу само по себе.

Эдди прислонился к верстаку, скрестив руки на груди, лицо — маска спокойного интереса. А Папочка — это воздух, давление по углам, угольный отблеск там, где не горит огонь. Он удерживает пространство, не давая миру постучаться.

— Он выглядит меньше, чем раньше, — говорю я, разминая плечи. Кости в спине щёлкают в знак приветствия. — Он что, уменьшается?

Подбородок Серы едва заметно приподнимается.

— Маленькие мужчины часто так делают. Посмотри, что осталось. Посмотри, что можно сломать.

Вот он, мой призыв к богослужению.

Я хрущу костяшками, и Винсент вздрагивает.

— Ну что ж, — говорю я настолько весело, насколько душе угодно. — Посмотрим, из чего сделан твой фундамент.

Медленно обхожу его, ботинки скребут по песку и грязи. Он следит за мной глазами, поворачивая голову, сухожилия на шее выступают.

Я приседаю перед его коленопреклонённой фигурой, потом толкаю его на задницу и дёргаю так, что его ноги широко разъезжаются на холодном бетоне. Подошвы его босых ступней бледные, мягкие. Мужчина, который ни дня в жизни не ходил сам, за которого другие тащили его вес.

Я поднимаю его правую ногу за щиколотку. Он дёргается, пытается отдёрнуть её, но тени на его лодыжках снова выпрямляют его. Я фиксирую его в своей хватке, его пятка лежит у меня на ладони.

— Что ты собираешься…

— Ш-ш-ш, — успокаиваю я, поворачивая его ступню так, чтобы на неё падал верхний свет. — Здесь у тебя двадцать шесть костей. Ты знал? Двадцать шесть маленьких чудес в твоей ступне, все созданы, чтобы удерживать мужчину на ногах, — поднимаю на него взгляд, моя улыбка широкая. — Посмотрим, как ты справишься без них.

Беру самый маленький палец между большим и указательным. Мизинец на ноге. Бесполезный маленький обрубок, если честно. Эволюционный остаток, но для начала подойдёт.

Я сжимаю.

Кость хрустит со звуком, будто наступили на сухую ветку. Это не чистый перелом, она слишком мала для такого. Это скрежет, смятие, хрупкая структура сдаётся под давлением.

Винсент ахает, высоко и тонко, всё его тело каменеет.

— Одна кость из двухсот шести в человеческом теле, — говорю я и перехожу к следующей. — Это займёт какое-то время.

Со вторым пальцем происходит то же самое, но я не тороплюсь. Перекатываю кость между пальцами, прежде чем раздавить её, чувствуя, как крошечные грани трутся друг о друга, как хрящи лопаются, словно волдыри.

Теперь он стонет, низко, протяжно, и этот звук нарастает в его груди.

— Это два.

Я сгибаю третий палец, выворачивая сустав за предел, пока связка не рвётся с мокрым щелчком, и палец не оказывается загнут назад под углом, которого Бог точно не задумывал. Крик, вырывающийся из него, мокрый, рваный, звук, который ждал в его горле с того самого мгновения, как он впервые понял, что уже мертвец.

— Три. Вот этот как раз помогает держать равновесие.

Теперь он тяжело дышит, грудь ходит ходуном, слёзы прорезают дорожки в грязи на его лице.

Я берусь за четвёртый и его тоже ломаю.

Выкрикивая какую-то бессмыслицу, он пытается лягнуть, но я ловлю его за лодыжку и выкручиваю. Сустав щёлкает, не ломается, просто вспоминает своё место. Он замирает, дрожа.

Следующий — большой палец. Hallux29, тот, на который приходится больше всего веса. Я хватаю его у основания и тяну.

Сустав расходится с глухим стуком. Он воет, выгибая спину. Я держу палец, теперь свободно болтающийся в суставной впадине, и выкручиваю.

Кость даже закручивается спиралью, и это заставляет меня рассмеяться.

— Это пять, — перехожу ко своду стопы.

Вот это хорошая часть, тонкая часть. Я упираюсь основанием ладони в мягкую нижнюю сторону, где кожа бледная и уязвимая, и давлю.

Кости сдаются одна за другой. Каскад хлопков и хруста, будто под кожей взрывается связка петард. Свод обрушивается, расплющивается, ступня превращается в бесформенный мешок костяных осколков и разорванных связок. Его крики взбираются по стенам, отскакивают от потолка и возвращаются к нам удвоенными.

Я поднимаю его ступню, чтобы Сера увидела. Это руины, вещь, которая больше никогда не выдержит вес.

Отпускаю ступню, и она падает на пол, как дохлая рыба.

Потом я делаю то же самое с другой его ступнёй.

Глаза Серы — тёмные омуты, но в них есть свет. Холодный, удовлетворённый блеск.

— А теперь, — говорю я, вставая и отряхивая руки, — поговорим о коленях.

ГЛАВА 12

ЭДДИ

После того как Джеймс закончил с Винсентом, мы делаем перерыв и снова собираемся на следующий вечер. Сера даёт ему чёрствый хлеб, покрытый спермой Джеймса, и воду, и уж точно не по доброте душевной.

Речь о пытке, об окончательном разрушении Винсента, о катарсисе, об исцелении Серы единственным способом, который ей знаком.

Винсент лежит на полу, свернувшись вокруг своих искалеченных ступней и коленей, его дыхание вырывается влажными, прерывистыми всхлипами. Он плачет. Снова. Слёзы означают, что стены рушатся, и это меня устраивает, раз уж теперь моя очередь заняться им.

Я приседаю рядом с ним, достаточно близко, чтобы он видел моё лицо, спокойствие на нём, терпение. Я ждал этого. Не просто момента, а положения силы над моим бывшим боссом и мужчиной, который дважды пытался меня убить.

— Ты не слишком хорошо справился с задачей убить меня, — говорю я ровным голосом. — Так же, как не слишком хорошо справился с тем, чтобы быть мужчиной.

Он поднимает взгляд. Глаза у него дикие, мечутся, ищут выход, которого не существует. Они останавливаются на моей груди и плече, туда, куда попали пули.

Он хнычет, издавая тихий, животный звук.

— Я вернулся ради этого, — продолжаю, бросая взгляд на Серу позади меня, на её трон. — Отчасти. В этом и суть попытки убить мужчину, который влюблён в женщину, заключившую сделку с Дьяволом. Нужно быть уверенным, что он правда мёртв.

Я лезу в карман и достаю пару перчаток, которыми пользуюсь на местах преступлений. Надеваю их медленно, нарочито, позволяя латексу щёлкнуть по запястьям. От этого звука Винсент вздрагивает.

Не то чтобы я не хотел к нему прикасаться, но…

Ладно, дело в том, что я действительно не хочу к нему прикасаться. От него несёт мочой и дерьмом, и я не хочу, чтобы именно его гниль испачкала меня.

— Теперь, — говорю я, — мы с тобой поговорим. Ты расскажешь мне всё. О каждой женщине, которую изнасиловал. О каждом преступлении, которое совершил. О каждой лжи, которой прикрывал свои следы. А если нет… — я указываю на его тело. — Что ж, мы только разогреваемся.

Он мотает головой в отчаянном, дёрганом движении.

— Я не… я не могу…

— Можешь, — наклоняюсь ближе. — И расскажешь. Я не прошу, Винсент. Я приказываю. Ты пытался меня убить. Ты изнасиловал женщину, которую я люблю. Думаешь, пара сломанных костей заставит меня остановиться?

Я растягиваю молчание, позволяю ему ощутить его тяжесть.

— Начнём с Эвелин, — говорю я. — Расскажи мне, как ты убил свою жену. Подробно.

Я жду.

Его молчание заполняет промежутки между рваными вдохами.

— Эвелин, — повторяю я, потянувшись к его жалкому подобию ступни, чтобы выкрутить её. — Расскажи мне прямо сейчас.

Он шипит сквозь стиснутые зубы и пытается отстраниться. Когда тени продолжают удерживать его, Винсент качает головой, едва заметно, обречённо.

— Она собиралась уйти от меня.

— Развод. Да, я знаю. Почему это тебя напугало?

— Потому что она знала кое-что, — его голос хриплый, едва слышный. — То, что разрушило бы меня.

— Что именно?

Он качает головой.

— Ты знаешь что. Ты копал.

— Копал. Но я хочу услышать это от тебя. Каждая женщина. Каждое преступление. Начни с Эвелин.

— Она не оставила мне выбора, — сглатывает он, в горле щёлкает.

— Она подала на развод. Это выбор. Убийство — это наказание.

— Она знала о судье Каллахане и моих делах с ним. Знала, что у меня были интрижки, и слышала другие обвинения от других женщин. У неё были записи. Даты. Имена, — его голос срывается. — Я не мог позволить ей заговорить после того, как она ушла бы от меня.

— Значит, ты подстроил её убийство и сделал так, чтобы оно выглядело как работа Алого Палача.

Он кивает.

— Ты провалился.

— По мне, выглядело пиздец как реально, — его глаза вспыхивают, когда он смотрит на меня.

— Но не по мне. Отпечаток ладони был слишком большим. Лак на ногтях был слишком тонким. Порезы были совсем не такими. Ты правда думал, я не замечу? После того как месяцами пялился на фотографии с мест преступлений настоящего убийцы?

Его челюсть напряжена, зубы скрежещут.

— Если ты так много знаешь об Алом Палаче, тогда почему, блядь, не поймал его давным-давно?

— То есть теперь во всём виноватя? — вскидываю я бровь.

После этого он умолкает.

— Судмедэксперт сказал, что порезы на её теле её не убили, так что же убило? Как ты её убил?

Разумеется, я уже знаю, но мне нужно услышать, как он это скажет.

Долгая пауза. Потом тихо:

— Задушил её в нашей спальне. Она собирала чемодан. Я подошёл к ней сзади с ремнём.

— А потом?

— Отвёз её на ту заправку и… уложил. Накрасил ей ногти. Сделал порезы. Оформил сцену, — его голос опускается до шёпота. — На это ушли грёбаные часы. Я всё думал, что меня кто-нибудь найдёт, но никто не нашёл.

Я растягиваю молчание, позволяя ему промариноваться в признании.

Потом меняю позу, наклоняясь ближе.

— А теперь расскажи мне об изнасилованиях.

Когда он снова говорит, голос у него пустой.

— Я делаю это, потому что могу.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который есть, — Винсент щурится, и теперь в его глазах появляется что-то обнажённое. Что-то уродливое. — Я делаю это, потому что хочу. Потому что это власть. Потому что когда я беру женщину, которая не хочет, чтобы её брали, я чувствую себя Богом.

Всё моё тело отшатывается от его слов.

— Богом.

— Да. В этот миг я контролирую всё. Её тело. Её страх. Её молчание. Я решаю, что с ней случится.

— А Сера?

— Она сопротивлялась, — выплёвывает он.

От взгляда, который он бросает на Серу, кровь иглами проходит по моим венам, и я тут же закрываю ему обзор своим телом.

— Смотри на меня.

— Она сопротивлялась так, будто ей нечего терять. Будто она скорее умрёт, чем даст мне то, чего я хотел… что заслуживал. И это… — он обрывается, тяжело дыша. — Это заставило меня хотеть её ещё сильнее.

— Значит, ты её изнасиловал. Теперь сомневаешься, стоило ли?

Его челюсть напрягается.

Я встаю, глядя на него сверху вниз, на отсутствие ответа даже сейчас, когда он сломан и

Вот же ублюдок.

— Вот правда, Винсент. Ты не Бог. Ты даже не монстр. Ты просто мужчина, который не мог вынести мысли о том, какой он ничтожный, поэтому делал всех вокруг себя меньше. Но это не сработало, потому что вот он ты, отвечаешь за всё, что натворил, а мы только начинаем. Ты правда настолько тупой, что не понимаешь этого?

И снова он не отвечает. Просто сверлит меня злобным взглядом человека, привыкшего винить других во всех своих бедах.

Я поворачиваюсь к Сере. Её глаза встречаются с моими.

— Он не умеет склоняться, — говорю я.

— Значит, мы его научим, — улыбается она.

ГЛАВА 13

АЗРАЭЛЬ

Этот мужчина здесь уже почти два дня.

Я считаю часы по ритму его сердца. Медленный, упрямый стук мышцы, которая хочет остановиться, но не может. Не пока я её держу.

Остальные уходят и возвращаются, уходят и возвращаются. Дом затихает. Сера обнимает мою форму, прежде чем уйти на работу, жест веры, и я ещё часами ощущаю призрак её тепла после этого. Сапоги Джеймса глухо стучат по лестнице. Шаги Эдди мягче, размереннее, шаги мужчины, который движется, как тени внутри него. Дверь за ним закрывается.

И тогда остаёмся только Винсент и я.

Он висит на тенях, которые я вырастил из потолка и обвил вокруг его запястий, лодыжек и горла. Он болтается, как марионетка, у которой перерезали нити, но чей хозяин отказывается дать ей упасть.

Его ступни — воспоминание о структуре. Работа Джеймса, прекрасная в своей тщательности. Кости больше не помнят своего расположения. Они плавают в мягкой плоти его подошв, осколки фундамента, который больше никогда не выдержит вес. Его коленные чашечки резко направлены в разные стороны.

Сейчас он бодрствует. Я слежу за этим и сдерживаю его боль ровно настолько, чтобы он оставался в сознании как можно дольше. Сера хочет, чтобы он страдал на её условиях, а не на условиях собственного тела.

Его глаза следят за мной, когда я двигаюсь. Это единственная его часть, в которой ещё осталось хоть какое-то сопротивление, да и оно угасает. Страх сожрал всё остальное. Он сидит у него в груди, как второе сердце, бьётся в такт первому, и я питаюсь им.

— Ад… ждёт, — хриплю я, и это единственное обещание, которое я когда-либо ему дам, то, о котором напоминаю ему каждый раз, когда мы остаёмся одни.

Его горло работает. Из него вырывается звук, наполовину вопрос, наполовину всхлип.

— Не… закончила, — я подплываю ближе. — Она.

Он пытается заговорить. Его горло сухое, потрескавшееся, слова скребутся наружу, как камни.

— Что… что ты такое?

— Холод, — говорю я. — Тень.

Я наклоняюсь ближе, моё лицо в нескольких сантиметрах от его. Он не может отвести взгляд. Я ему не позволю.

— Её.

Его дыхание сбивается. Всхлип поднимается в его груди, но не вырывается наружу. Он полон ими, сжат до предела, готов лопнуть, когда она вернётся.

Мои тени кормят его снами, пока он спит и пока бодрствует. Я придаю им форму, показывая её лицо в тысяче вариаций. Иногда она — та женщина, которую он помнит, сломанная, истекающая кровью, плачущая в том переулке. Иногда она — та женщина, которой стала, коронованная тенью, с глазами, полными горящих звёзд. В каждом сне она побеждает. В каждом сне он проигрывает.

Милость, которую я ему дарю, — это уверенность в его поражении.

Я отступаю, кружу вокруг него. Теневые цепи скрипят. Его вес смещается, и из горла вырывается тихий звук: боль, изнеможение, бесконечная жалоба его тела.

Винсенту всё ещё больно, несмотря на мои усилия сохранить ему жизнь и сознание.

Я останавливаюсь, и воздух вокруг меня холодает на десять градусов. Иней ползёт по разрушенному бетонному полу. Мои тени дёргают его суставы ещё сильнее.

Теперь ему по-настоящему больно.

Я улыбаюсь, трещина во тьме, проблеск чего-то огромного и голодного.

Беззвучные слёзы текут по его лицу. Я ловлю одну кончиком пальца и подношу ко рту.

На вкус как насильник.

Я кричу своё недовольство в основание дома, и вниз сыплются пыль и обломки.

— Гори. Гори. Гори, — я расту с каждым словом, тени вокруг густеют. — Здесь. Сейчас.Гори.

Жар расцветает под его кожей, невидимый, но я чувствую его. Винсент задыхается, пытается отдёрнуться от ничего, но теневые цепи держат его крепко.

Жар нарастает. Пот выступает у него на лбу, стекает по вискам. Его дыхание становится быстрее, мельче.

Потом он кричит, сырым, рвущимся звуком, который отскакивает от стен. Он бьётся в теневых цепях, извивается, пытаясь сбежать от огня, который существует только в его собственном разуме.

— Хватит, — умоляет он. — Пожалуйста. Хватит.

Я не позволяю им остановиться ещё очень долго.

Потом, наконец, жар исчезает. Призрачное пламя гаснет и умирает, а он остаётся задыхающимся, дрожащим, целым, но разбитым.

Я подплываю ближе и кладу руку ему на грудь, поверх сердца. Оно колотится о мою ладонь, как пойманная птица.

Он обмякает в теневых цепях, рыдая, а я отступаю в угол, где тени гуще всего. Я буду ждать. Я хорошо умею ждать. Я ждал её дольше, чем он способен представить.

И когда она вернётся, я буду здесь.

Готовый к большему.

ГЛАВА 14

СЕРА

Моя очередь.

Винсент находится в моём подвале уже почти двое полных суток, и я проявила более чем достаточно терпения.

Спичка вспыхивает в моей руке, серой и жаром, и я подношу её к кончику сигары, пока табак не схватывается, не начинает тлеть и гореть. Я затягиваюсь и тут же жалею об этом. Вкус горький и резкий, он липнет к языку.

А запах… Запах возвращает меня в ту ночь.

Но мне нужны плохие воспоминания, чтобы сделать то, что я собираюсь сделать.

Мои собственные шрамы покалывает. Те, что на спине, на бёдрах, на животе, на нижней стороне груди. В форме сигары, вдавленные в мою кожу рукой Винсента, пока он говорил мне, что я ничто, в том переулке в Канзас-Сити. Сейчас они пульсируют фантомным жаром, словно узнают ритуал, разворачивающийся вокруг них.

Некоторые из этих шрамов были вырезаны, изменены ножом Джеймса и превращены в маленькие сердечки, отпечатавшиеся на моей коже. Насилие, отлитое в любовь, отнятие, превращённое в дар.

Я выдыхаю, и серый шлейф дыма плывёт по подвалу.

Винсент смотрит на меня из своих теневых цепей. Глаза у него красные,

Но это новое.

Это моё.

И я не стану торопиться.

Я держу сигару между пальцами, изучая уголёк на её кончике. Он светится, как маленькая зловещая звезда. Дым вьётся вверх, тонкий и серый, и я смотрю, как он поднимается, пока не растворяется в тенях наверху.

— Продолжим, — говорю я. — Есть что-нибудь, что ты хочешь сказать мне сначала?

— Это что-нибудь изменит? — хрипит Винсент.

— Здесь? Совсем нет, но, возможно, поможет тебе там, куда ты отправишься дальше.

Он молчит, только смотрит на меня.

Я передаю сигару Эдди. Его пальцы касаются моих, когда он берёт её, и я чувствую его тепло, его устойчивость. Он не отшатывается от того, что мы собираемся сделать. Он со мной во всех возможных смыслах.

Я поворачиваюсь к столу, где ждёт страпон.

Чёрная кожа, пряжки, ремни. Я провожу по ним пальцами, ощущая фактуру, податливость. Гигантский дилдо лежит рядом, тот самый чёрный, метровый, который я получила на девятнадцатый день рождения, тот самый, который Папочка высунул из вентиляции в моей спальне, когда ещё не был полностью сформирован, и которым я трахала себя. Частью его, по крайней мере.

Он тяжёлый, когда я поднимаю его, оружие, замаскированное под игрушку. Я точно знаю, каким будет ощущение, когда он войдёт в Винсента.

Я влезаю в страпон. Кожа ложится на мои бёдра, и я туже затягиваю ремни, защёлкивая пряжки на месте. Вес дилдо тянет вперёд, противовес моему собственному телу, словно второй позвоночник. Я поправляю его, задаю угол, убеждаюсь, что он закреплён.

Когда поднимаю взгляд, все глаза в комнате прикованы ко мне.

Джеймс прислоняется к стене, скрестив руки на груди, его улыбка — лезвие. Он ждал этого, буквально вибрируя от предвкушения. Его руки подёргиваются по бокам, одна уже сжимает нож.

Эдди стоит у верстака, всё ещё держа сигару в руке, взгляд у него тёмный.

Папочка — тень, обвивающаяся вокруг меня, терпеливо наблюдающая, его присутствие давит на мою кожу. Я чувствую его в воздухе, которым дышу, в биении собственного сердца.

Винсент начинает плакать.

— Есть что-нибудь, что ты хочешь сказать мне сейчас? — спрашиваю я его.

— Пожалуйста, — шепчет он. — Пожалуйста, я сделаю всё что угодно.

— Ты уже сделал всё, — говорю я. — А это квитанция.

Я жду, что он скажет ещё что-нибудь или попытается дать задний ход, чтобы выбраться из этого, но он продолжает всхлипывать.

Забираю сигару у Эдди, и её кончик светится красным, голодным. Я иду к Винсенту, дилдо покачивается с каждым шагом, маятник, отсчитывающий время до нуля. Он пытается извиваться, отодвинуться, но ему некуда деваться. Теневые цепи держат его раскрытым, распятым и уязвимым. Руки вытянуты над головой, ноги разведены в стороны.

Я останавливаюсь перед ним, снова затягиваюсь сигарой, задерживаю дым в лёгких и чувствую, как он жжёт. Потом наклоняюсь и выдыхаю дым ему в лицо. Он кашляет, давится, глаза слезятся.

— Помнишь, как ты говорил, что я ничто, пока насиловал меня? — спрашиваю я. — Я и сейчас ничто?

Подношу сигару к его груди и вдавливаю уголёк в кожу чуть ниже ключицы.

Звук, который он издаёт, — не человеческий. Это влажный, рвущийся вой, который заполняет подвал и отскакивает от стен. Поднимается запах горелой плоти, сладкий и едкий, и я держу сигару там, считая до пяти, наблюдая, как кожа чернеет, вздувается волдырём и расходится. Края ожога загибаются внутрь, белые и сырые.

Мои собственные шрамы покалывает, острый, электрический импульс проходит от груди прямо сквозь позвоночник. Я чувствую его боль и свою собственную, спутанные вместе, неразделимые. Ближе к нему я не чувствовала себя никогда, и я это ненавижу. Ненавижуего.Ненавижу то, как моё тело помнит, что он сделал, даже сейчас, даже когда именно я держу огонь и член.

Отнимаю сигару. Я оставила идеальный круг, красно-чёрный, уже мокнущий.

Винсент снова кричит, звук застревает у него в горле, когда сигара находит новый участок кожи. Его плечо, потом мягкая плоть чуть выше соска, потом изгиб рёбер.

Я нахожу ритм: прижать сигару, удержать, смотреть, как он горит. Новое место, новый крик. Его грудь превращается в созвездие свежих ран, каждая — звезда на карте его наказания. После десяти, после двадцати я сбиваюсь со счёта. Потом перестаю считать и начинаю чувствовать.

Жар сигары у моих пальцев. Вибрацию его криков в воздухе. Запах его страха, его крови и его горящей плоти. Всё сливается в тёмную симфонию.

Его грудь — руины. Его тело — руины. Он — руины, и это я сделала его таким.

Он обмякает в цепях, тело дрожит. Голова свешивается вперёд, подбородок касается груди, и он плачет, беззвучные слёзы падают в темноту.

Но я ещё и близко не закончила. Я снова передаю сигару Эдди, обхожу Винсента и выравниваю дилдо напротив его задницы.

Со смазкой или без смазки? Вот в чём вопрос, вернее, был вопрос, но с этим гигантским дилдо и с тем, что я хочу с ним сделать, я решила: да, смазка мне нужна, и моя свита уже об этом позаботилась. Оно покрыто вазелином. Маленькая милость с моей стороны, полагаю, но это скорее для меня, чем для него.

Я уже собираюсь вонзиться в него, когда раздаётся звонок в дверь.

Моё сердце замирает. Лёгкие сжимаются.

Кто, блядь, у двери?

ГЛАВА 15

СЕРА

В дверь снова звонят.

Звук такой обычный, такой домашний. Он прорезает густую тишину подвала, дымку сигарного дыма и предвкушение, и бьёт мне прямо между глаз.

На одну секунду мы все замираем.

Опухшие глаза Винсента мечутся к потолку. Голова Джеймса резко вскидывается, его улыбка исчезает. Эдди неподвижно замирает, сигара всё ещё дымится между его пальцами. Даже тени в углу Папочки, кажется, перестают дышать.

А потом мир снова срывается в движение, слишком быстрое, неправильное.

В дверь снова звонят, затем следует настойчивый стук, а потом громкий голос:

— Полиция! Открывайте!

— Блядь, — шепчу я.

Мои руки хватаются за страпон раньше, чем мозг успевает полностью включиться. Пряжки холодные под пальцами, я вожусь с ними с отчаянной, неуклюжей торопливостью. Чёрный дилдо тяжело покачивается, пока я борюсь с ремнями.

— Снимите это, — шиплю я, скорее себе, чем кому-то ещё.

Эдди оказывается рядом со мной в два шага. Он молчит. Его пальцы находят пряжки и работают с ними со спокойной, точной скоростью. Страпон ослабевает и падает. Вес исчезает, и я вдруг чувствую

— План, — говорю я, голос низкий и напряжённый. — Сейчас же.

Джеймс уже у подножия лестницы, прислушивается.

— Двое.

— Папочка, — говорю, поворачиваясь к теням. — Заткни его. Ни звука.

Тьма в углу шевелится. Низкий, резонансный гул наполняет воздух, и его сила обвивается вокруг Винсента, как змей. Рот Винсента открывается в беззвучном крике, глаза закатываются, и тени Папочки бросаются ему в горло.

— Джеймс, кухня, — приказываю я. — Если ты мне понадобишься…

— Я услышу зов, моя Королева, — ухмыляется он, вспышкой белого в полумраке.

— Эдди.

Он уже поднимается наверх и направляется к задней двери, той, что ведёт в заросший двор.

— Я подойду с улицы, «просто оказался по соседству». Дай мне минуту.

И он исчезает, задняя дверь за ним тихо щёлкает.

В дверь звонят снова.

Я заставляю себя вдохнуть, задерживаю воздух и медленно выдыхаю. Запускаю руки в волосы, пытаясь выглядеть просто небрежно растрёпанной, а не так, будто только что собиралась совершить тот же самый грех, который совершили против меня.

Взлетаю по ступенькам через одну, босые ноги бесшумны на дереве. Иду к входной двери, приглаживаю ладонями легинсы, стираю пот с верхней губы и натягиваю выражение, которое довела до совершенства для таких моментов. Растерянная, немного раздражённая и в основном невинная.

Я поворачиваю замок и открываю дверь.

Двое полицейских в форме стоят на моём крыльце на фоне серого вечернего неба, один молодой, второй старше. Молодой выглядит неловко, его рука лежит рядом с ремнём.

— Сера Вэйл? — спрашивает старший, его голос вежливый, но твёрдый.

— Да? — я превращаю это в вопрос, чуть-чуть расширяя глаза. — Всё в порядке?

— Мы ищем Винсента Хэрроу. Вы видели его в последнее время?

Ложь выходит гладко и легко:

— Винсента? Нет. Я его не видела… — позволяю голосу сойти на нет и добавляю в него оттенок настороженного дискомфорта: — А что? Он пропал?

Старший полицейский скользит взглядом по моему лицу, моей позе, пространству за моей спиной.

— Он должен был отметиться у нас. Не отметился. Он остановился в Богоматери Скорбящей, но отец Нолан его не видел, — он прищуривается. — Сказал, что, если с ним что-нибудь случится, скорее всего, это будете вы.

—Я?— скрещиваю руки на груди, жест защитный, уязвимый. — Но я весь день была здесь. У меня выходной. Я ничего не знаю о Винсенте.

Взгляд Миллера скользит мимо меня в тёмный коридор.

— Не возражаете, если мы войдём, мэм? Просто чтобы убедиться.

Кровь стынет у меня в жилах.

— В этом нет необходимости. Уже поздно, и мне некомфортно…

— Это займёт всего минуту.

За моей спиной раздаётся едва слышный шаг, Джеймс на кухне. Воздух стягивается туго от его раздражения и моего.

— Послушайте, офицеры, я не знаю, где Винсент, — говорю я ровно. — Если вы мне не верите, у меня есть камера вон на том дереве, направленная на мою машину на подъездной дорожке, — указываю на то самое дерево, камера с этого ракурса прекрасно видна, — и она докажет, что я весь день отсюда не уезжала и что домой с работы приехала поздно вчера вечером. Камеры в «Gas N’ Go» докажут, что я была там большую часть своей смены вчера. Я с радостью достану для вас эти записи.

Слава Богу, и Джеймсу, и Эдди хватило ума припарковать свои машины в другом месте. Иначе их автомобили только вызвали бы ещё больше вопросов.

— Здесь какие-то проблемы?

Голос Эдди, спокойный и властный, доносится с тротуара. Руки у него в карманах кожаной куртки, и выглядит он так, будто просто вышел на вечернюю прогулку и наткнулся на сцену.

Старший офицер оборачивается, вскинув брови.

— Детектив Кроу.

— Заместитель Миллер, — Эдди кивает, поднимаясь на моё крыльцо, едва заметным, защитным движением вставая так, что его тело оказывается чуть между мной и полицейскими. — Что происходит?

— Проверяем, всё ли в порядке с Винсентом Хэрроу. Винсент назвал имя мисс Вэйл на случай, если пропадёт. Мисс Вэйл говорит, что его не видела.

— Значит, не видела, — говорит Эдди мягко, но в его тоне нет места для споров.

— При всём уважении, детектив, мы хотели бы убедиться в этом сами.

Выражение лица Эдди каменеет, коллега сменяется начальником.

— У вас есть ордер, заместитель?

— Нет, сэр. Это всего лишь проверка…

— Тогда у вас нет права здесь находиться, — говорит Эдди, и его голос опускается до того тихого, опасного регистра, который я слышала всего несколько раз. — Мисс Вэйл ответила на ваши вопросы. Хэрроу здесь нет. Если у вас есть достоверная информация, что он здесь, получите ордер. А до тех пор оставьте её в покое.

Молодой офицер смотрит себе под ноги.

Наконец Миллер коротко, напряжённо кивает.

— Простите за беспокойство, мисс Вэйл.

Его глаза в последний раз встречаются с моими, и я вижу это в них. Сомнение, неразрешённое подозрение. Он не собирается это отпускать.

— Спасибо, офицеры, — мой голос звучит тихим, облегчённым шёпотом.

Они разворачиваются и идут обратно к патрульной машине. Эдди вежливо машет мне и начинает уходить, пока я стою на крыльце и смотрю.

Задние огни машины вспыхивают, и они отъезжают, исчезая в темноте.

Я не двигаюсь, пока звук двигателя не растворяется полностью.

Когда Эдди снова выскальзывает из теней, я говорю:

— Они вернутся. Или поставят дом под наблюдение. Они не убеждены.

Хрупкое ощущение контроля, которое я выстроила в подвале, разбито. Внешний мир положил палец на подоконник и пытается поддеть его, чтобы открыть.

Я поворачиваюсь и иду обратно в дом, по коридору, к двери в подвал. Эдди следует за мной, закрывая и запирая дверь за собой.

Ритуал нарушен. Настрой исчез, сменившись острым, металлическим страхом.

Но Винсент всё ещё внизу.

И моя ярость всё ещё здесь, только горячее от того, что её прервали.

Я останавливаюсь наверху лестницы в подвал и оглядываюсь на Эдди.

— Как думаешь, сколько у нас времени?

Он встречает мой взгляд, лицо у него мрачное.

— Зависит от того, что именно Винсент им сказал. У них может быть достаточно, чтобы пойти за ордером.

Киваю и снова начинаю спускаться по лестнице.

Игра изменилась. Теперь мы не просто пытаем человека.

Мы бежим наперегонки со временем.

ГЛАВА 16

СЕРА

Глаза Винсента находят мои, когда я спускаюсь по лестнице, и в них я вижу вспышку чего-то глупого.

Надежды. Он слышал дверной звонок. Слышал голоса. Думает, что спасение возможно.

Ёбаный идиот.

Джеймс и Эдди спускаются за мной. Папочка стоит у

— У нас нет времени на марафон, — говорю я ровным голосом. — Нужно, чтобы он исчез. Скорее.

— Пуля, — предлагает Джеймс. — Быстро. В член.

Это быстро и окончательно, но недостаточно. Пуля — это точка. А мне нужно многоточие, затяжной крик, который будет отдаваться в костях этого дома ещё долго после того, как мудак перестанет дышать.

— Нет, — говорю с улыбкой. — Кастрация. Это медленнее, грязнее. Ровно то, чего он заслуживает.

Винсент хнычет.

— Он будет кричать, — говорит Эдди. — Услышать может весь квартал, а те офицеры могут расспрашивать соседей либо до того, как вернутся сюда, либо после.

— Сможешь снова его заткнуть? — смотрю на Папочку.

Тени вокруг папаши сгущаются, уплотняясь в щупальца абсолютной ночи. Они скользят по полу, бесшумные, как масло, и обвиваются вокруг горла Винсента, как тёмное обещание. Ошейник из пустоты.

Глаза Винсента выпучиваются. Он пытается вдохнуть, но тени уже у него во рту, в горле, наполняют его лёгкие тишиной. Он издаёт влажный, булькающий звук, его тело напрягается в теневых цепях.

— Хорошо. Но сначала давайте его разогреем. И меня, — я поворачиваюсь к Эдди. — Джеймс, сначала сделай на нём красивые украшения, пока Эдди вытрахаeт из моей головы воспоминание о тех копах на моём крыльце.

Эдди встречает меня на середине подвала. Его руки находят мою талию, рот ищет мой, и я чувствую вкус его желания на языке. Он сажает меня на верстак и берёт с такой отчаянностью, что это похоже на поклонение.

Его член твёрдый и толстый, и, стянув мои легинсы и трусики, он скользит в мою киску так, будто всегда был там, где ему место. Я обвиваю ногами его талию, притягиваю глубже и позволяю себе почувствовать что-то, кроме ярости и паники. На мгновение я просто женщина, которую трахает мужчина, который её любит.

На мгновение я почти человек.

— Трахни меня, — шепчу ему в губы. — Трахни так, будто правда этого хочешь.

Он так и делает. Сжимает мои бёдра и вбивается в меня, жёстко и быстро, его дыхание горячее у моей шеи. Тени просачиваются из него и обвиваются вокруг меня, одно-единственное щупальце играет с моим клитором. Другое скользит вверх по его члену внутри меня и ласкает нас обоих.

Я впиваюсь ногтями в его плечи, выгибаю спину и принимаю всё, что он мне даёт. Верстак скрипит под нами. Голова откидывается назад, и я стону, звук кажется таким, будто был заперт у меня в груди годами.

Краем глаза я вижу, как Джеймс подходит к Винсенту с ножом в руке, пока смотрит, как мы ебёмся. Его эрекция упирается в чёрные джинсы, и он накрывает её ладонью. Лезвие ловит верхний свет, и я вижу в нём своё отражение, искажённое и странное, пока Эдди вколачивается в меня.

Моё тело сжимается вокруг него, каждый нерв вспыхивает и кричит. Удовольствие жестокое, такое, что оставляет синяки изнутри, такое, что заставляет гадать, ломаешься ты или наконец собираешь себя обратно.

Он кончает в меня со стоном, его тело содрогается у моего. Я удерживаю его там, ощущая, как он пульсирует, ощущая, как его сперма разливается во мне. Потом он целует меня, пока я не чувствую себя полной и цельной.

— Насильник, — говорит Джеймс, пробуя слово на языке. — Девять букв. Хорошо ляжет поперёк рёбер, айе?

Мы оба поворачиваемся к Джеймсу, который медленно приближается к Винсенту, даже не пытаясь скрыть нашу наготу. Папочка скользит за мою спину, его тени лижут мои внутренние стороны бёдер, чтобы собрать нашу смешанную сперму и протолкнуть её обратно в меня.

Я упираюсь руками в верстак, чтобы удержаться под напором его силы внутри моей киски, всё моё тело дрожит.

Винсент напрягается, пытается отстраниться от приближающегося Джеймса, но теневые цепи держат его крепко.

— Знаешь, что значит это слово, Винсент? Насильник? — он произносит его медленно, смакуя каждый слог. — Оно значит, что ты взял то, что тебе не принадлежало. Значит, что ты использовал свою власть, чтобы сломать того, кто меньше тебя. Значит, что ты трус, который не мог получить желаемое без силы.

Он прижимает кончик ножа к коже Винсента, чуть ниже грудины.

— Я вырежу это на тебе, чтобы ты запомнил, кто ты такой. Не шериф. Не мужчина.Насильник.И Ад узнает это, даже если здесь будут только четверо нас, ты и тьма.

Папочка тянет меня назад, к себе, пока его тени продолжают медленно трахать меня.

Джеймс начинает резать.

Нож острый, поэтому плоть расходится под ним, как вода, оставляя тонкую красную линию, которая наливается кровью. Винсент хнычет, дёргается, но с тенями Папочки в горле он не может кричать. Джеймс работает медленно, намеренно, от сосредоточенности высунув кончик языка между губами.

Первая буква принимает форму, изогнутую и изящную, произведение искусства.

— «Н», — говорит Джеймс. — Для ненужного. Для ничтожества. Для нечисти человеческой, которой ты являешься.

Он переходит ко второй букве.

— «А», — говорит он. — Для агонии. Для той, что ты дарил другим. Для той, что теперь станет твоей.

Третья буква.

— «С», — говорит он. — Для стервятника. Для того, как ты выслеживал. Для того, как наносил удар, когда никто не смотрел.

Он продолжает, буква за буквой, каждая сопровождается словом, приговором, осуждением. «И» — инфекция. «Л» — липкая грязь. «Ь» — мягкотелая трусость. «Н» — настоящая правда. «И» — изъян. «К» — клеймо.

К тому моменту, как он добирается до последней буквы, слово становится чётким и красным, тянется от грудины Винсента к боку.«НАСИЛЬНИК».Девять букв. Девять ран, окружённых бесчисленными ожогами от сигар. Девять истин, вырезанных на его плоти.

— Ох, о чём я только думал? — Джеймс стучит себя по лбу. — Кожа так быстро высыхает, когда ты мёртв. Лучше вырезать слово на кости.

Винсент стонет, низко, по-животному.

Джеймс лезвием ножа срезает кожу Винсента, обнажая белую поверхность рёбер под ней, и начинает резать снова.

Звук здесь другой: скрежет, царапанье, глубокая вибрация, которая проходит сквозь тело Винсента и заставляет его дрожать.

— «Н», — снова говорит Джеймс, его нож скребёт по кости. — Для напоминания. Даже если ты забудешь, кость всё равно будет нести метку того, кто ты такой.

Он вырезает остаток слова на его рёберных костях, буква за буквой, каждый штрих — постоянство, которое переживёт его кожу, его мышцы, саму его жизнь.

Когда Джеймс заканчивает, он бросает мне одичалую ухмылку.

Я стону и от красоты этого зрелища, и от пустоты, которую чувствую, когда Папочка выходит из меня и отстраняется.

Моя очередь закончить это. Моя очередь начать что-то новое.

Я подхожу к Джеймсу и забираю

Я срезаю с него штаны и задеваю кожу под ними.

Его жалкий съёжившийся член болтается между ног.

Я хватаю его и натягиваю кожу.

Первый разрез неглубокий, только чтобы рассечь кожу, и тонкая красная линия наливается кровью. Винсент дёргается, всем телом сводится в спазме, но тени держат его крепко, душат его крик, превращая в приглушённое хныканье.

Я режу глубже.

Лезвие рассекает плоть, находит тяж30, его корень, и он оказывается прочнее, чем я ожидала. Я пилю взад-вперёд, рука горит от усилия. Теперь кровь льётся, горячая и внезапная, стекает по моей ладони, запястью, брызжет на пол.

Винсента яростно трясёт, спина выгнута дугой. Лицо багровое, вены вздулись на лбу. Тени дают ему дышать ровно настолько, чтобы удержать в сознании, чтобы он продолжал чувствовать.

Последний разрез — это поворот, отсечение. Что-то поддаётся с влажным, резиновым щелчком.

И всё кончено.

Я держу в руке маленький окровавленный кусок плоти, тёплую и незначительную вещь, достаточно высоко, чтобы он видел её своими выпученными глазами. Потом роняю его на пол с мокрым шлепком и отступаю.

Кровь теперь течёт рекой, разливаясь у него между ног, собираясь на полу тёмной, глянцевой лужей под голой лампочкой наверху. Его грудь вздымается рваными, мелкими рывками. Глаза застыли на потолке, уже теряют фокус, но сердце всё ещё бьётся, выкачивая его жизнь на землю.

Поворачиваясь ко мне, Джеймс гладит свой напряжённый член сквозь джинсы.

— Ебать, — выдыхает он, голос густой от похоти. — Посмотри на себя, Молитва. Королева Тьмы.

Эдди стягивает с себя рубашку, теперь уже полностью обнажённый, его глаза ни на миг не отрываются от моих. От него исходит голод. Он сокращает расстояние и целует меня, глубоко и грязно, со вкусом дыма и меди. Его руки в моих волосах, притягивают меня ближе.

Тени Папочки отпускают горло Винсента, потому что кричать ему уже слишком поздно. Его прохладные, шёлковые щупальца обвиваются вокруг моих лодыжек, запястий, бёдер, ласкают мой клитор и трахают меня внутри так жёстко, что моё тело дёргается вперёд.

Я опускаюсь на колени прямо здесь, в тёплой, растекающейся луже крови Винсента.

Джеймс толкает меня вперёд, мои ладони опускаются в скользкую, липкую влагу. Эдди передо мной, дрочит свой член, снова невозможным образом твёрдый. Я беру его в рот, вкус его и меня после нашего недавнего траха смешивается с металлическим привкусом крови, о которой я даже не понимала, что она испещрила мои губы. Джеймс входит в меня сзади одним жёстким, идеальным толчком. Я вскрикиваю вокруг Эдди, звук приглушённый, вибрирующий сквозь нас обоих.

Папочка повсюду. Его тени перебирают мой клитор, вылизывают соски до болезненных пиков и качаются внутри меня вместе с членом Джеймса.

С громким стоном Эдди кончает мне в рот. Я сглатываю всю его солёную сперму, и он опускается, чтобы поцеловать меня, делясь вкусом. Джеймс вколачивается в меня, его хрипы громко звучат у меня на ухе, пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя синяки. Когда он кончает, он держит меня там, прижатую, пока тени Папочки не берут верх, двигаясь внутри меня в медленном, глубоком и нечеловеческом ритме.

Я наполнена. Совершенно, полностью. Принадлежащая им всем сразу.

Это наше славное таинство, марафонский ритуал крови и похоти.

Оно питает нашу потребность непрерывными циклами. Когда один оргазм угасает, я уже тянусь к следующему. Когда один член кончает, через несколько секунд он уже снова твёрдый.

Это бесконечно. Это идеально.

Я теряю понимание, кто где, что плоть, а что тень. Меня трахают на четвереньках в крови мёртвого мужчины. Меня поднимают и прижимают к стене, Джеймс снова входит в мою киску, пока Эдди смотрит, яростно дроча, с остекленевшими от удовольствия глазами. Потом Папочка укладывает меня обратно на окровавленный пол, его бесформенный вес надо мной, между моих бёдер, внутри моей задницы.

Джеймс приставляет нож к моему бедру и вырезает сегодняшнюю дату. Лезвие впивается ровно настолько, чтобы защипало, яркая линия огня расцветает на моей коже, и я выгибаюсь навстречу этому, навстречу ему, навстречу им всем. Кровь выступает в неглубоком порезе, обводя дату, как обещание, выгравированное красными чернилами.

День, когда моя месть достигла вершины.

Глаза Джеймса впиваются в мои, эта мальчишеская ухмылка рассекает его лицо, когда он наклоняется и слизывает кровь с раны, заставляя меня дрожать от его языка.

Эдди обводит изгиб моей груди, его большой палец кружит вокруг соска, заставляя меня хныкнуть. Наклоняясь, чтобы втянуть сосок в рот, он опускает пальцы ниже, присоединяясь к теням Папочки у моего клитора, они трут в унисон, пока я не начинаю выгибаться под двойной атакой, а давление нарастает, как буря в венах.

Папочка пульсирует глубже в моей заднице, его сущность растягивает меня, наполняет этим горячо-холодным, чешуйчатым вторжением, которое ощущается как утопание в полуночи. Он пожирает меня, его тени обвиваются туже, двигаются в такт обновлённому ритму Джеймса в моей киске.

Я чувствую Папочку повсюду: в своём разуме, щупальцами, которые обвивают моё горло почти до удушья, заставляют запрокинуть голову, чтобы Джеймс мог завладеть моим ртом в поцелуе из зубов, крови и отчаяния.

Кровь под нами остывает, становится липкой, напоминание о конце Винсента, но это лишь обостряет всё. Металлический запах смешивается с потом и сексом, скользкое трение тел на поле боя, которое мы объявили нашей постелью.

Эдди садится верхом у моей шеи и кончиком члена приоткрывает мне рот. Я принимаю его внутрь и втягиваю щёки, жёстко сосу, пока тьма не затмевает синеву в его глазах.

Тогда я распадаюсь, разбиваюсь с криком, наполовину эйфорией, наполовину экстазом, моё тело сжимается вокруг них всех. Джеймс следует за мной, низко рыча, когда изливается внутри меня, помечая изнутри. Яйца Эдди шлёпают меня по подбородку, когда он подаётся бёдрами, его разрядка горячими полосами стреляет мне в горло. Папочка задерживается, растягивая последние содрогания, пока я не становлюсь безвольной, дрожащей, совершенно опустошённой.

Мы валимся в клубок теней и крови, комната воняет нашим нечестивым причастием. Я лежу там, глядя в потолок, чувствуя, как дата на бедре пульсирует, словно сердцебиение.

Винсент уже давно перестал дышать. Он — бледная, пустая оболочка в огромном тёмном озере собственного создания.

Мы лежим так мгновение, задыхаясь, переплетённые вместе в остывающей крови.

Потом Джеймс садится, его глаза яркие. Он достаёт костную пилу из своего ящика

Он приносит их к верстаку, истекающие кровью, и проволокой связывает в грубый, зазубренный венец.

Затем преподносит его мне с изяществом, опускаясь передо мной на колено в крови.

— Ваша корона, моя Королева.

Я беру её, и она тяжелее, чем я ожидала.

Надеваю её на голову и встаю, и моя свита поднимается вместе со мной. Мы — живая картина из крови, костей и утолённого желания.

Я смотрю на разрушенное тело Винсента, затем на мужчин, которые помогли мне его сломать.

— Королева, — говорит Джеймс, и голос у него благоговейный.

— Восстала, — заканчивает Эдди, его рука находит мою.

Тени Папочки обвиваются вокруг моих лодыжек.

Я омыта кровью своего врага. Я коронована его костями.

Наконец-то всё завершено.

ГЛАВА 17

ЭДДИ

Винсент Хэрроу мёртв.

История всплывает по частям, по моему замыслу. Заголовки гласят:

«ШЕРИФ УБИЛ ЖЕНУ И ПОДСТАВИЛ СЕРИЙНОГО УБИЙЦУ»

Криминалистический анализ места преступления Эвелин подтвердил всё. Слишком большой отпечаток ладони, любительски нанесённый лак, порезы, которые шли против тела, а не следовали ему. Винсент использовал пропавший нож из мясницкого блока в собственном доме. Он оставил его на дне своей дорожной сумки, стоявшей на скамье в церкви Богоматери Скорбящей.

Он считается «в бегах». Его репутация валяется на самом дне канавы, а главное, — его тело никогда не найдут.

Дело Алого Палача официально закрыто, все четырнадцать жертв подтверждены как дело рук Аллена Уэбба, работника морга, ныне покойного и больше ни для кого не представляющего угрозы. Его тело нашли благодаря анонимной записке, которую написал я, подробно указав, где его можно найти, и разбросав по тексту конкретные детали его убийств, чтобы всё выглядело правдоподобно. Папка дела достаточно толстая, чтобы стоять вертикально у меня на столе. Я подписал последнюю страницу, закрыл её и впервые за годы наконец почувствовал хоть какое-то удовлетворение.

Сера уже выглядит иначе.

Я заметил это на утро после смерти Винсента, когда она спустилась за кофе и остановилась в дверях кухни, и что-то в её лице изменилось. Напряжение, которое она носила в челюсти, то самое, из-за которого кажется, будто она постоянно сжимает зубами что-то острое, ослабло. Её плечи опущены чуть ниже, и теперь она носит тайную улыбку.

Она всё ещё Сера. Всё ещё сильная, всё ещё в броне, всё ещё способная одним предложением содрать с мужчины кожу. Но двигатель, работавший с того дня, как я её встретил, переключился на более устойчивый режим, и разница видна в том, как она дышит, словно её лёгкие наконец поверили, что воздух стал менее отравленным теперь, когда Винсент остался в прошедшем времени.

Я не настолько наивен, чтобы думать, будто убийство Винсента исцелило её. Исцеление так не работает, но вес теперь другой. То, что она несла, не исчезло, но оно больше не живое, больше не растёт, больше немужчина.

Теперь это воспоминание. Воспоминания тяжёлые, но они конечны. Они тускнеют, даже те, что о моей сестре.

Я попросил Серу сходить со мной к ней на кладбище. Не ожидал, что она бросит всё и скажет: «Пойдём прямо сейчас», но вот мы здесь.

Когда мы подходим к надгробию Лили, Сера встаёт рядом со мной, так близко, что наши руки соприкасаются. Она ничего не говорит. Не задаёт вопросов. Просто стоит рядом, твёрдая и присутствующая, её чёрные волосы развеваются на ноябрьском ветру, и ждёт, пока я буду готов.

Сегодня днём кладбище почти пустое. На дальнем краю кладбища рабочий убирает листья воздуходувкой, её гул создаёт что-то вроде белого шума, из-за которого тишина между нами ощущается не давлением, а пространством.

— Это могила Лили, — её имя странно лежит у меня во рту, как слово на языке, на котором я когда-то говорил свободно. — Моя сестра, на четыре года младше.

Сера кивает. Она смотрит на надгробие так, будто текст на нём содержит больше информации, чем видно на поверхности.

ЛИЛИ КРОУ.

ЛЮБИМАЯ ДОЧЬ И СЕСТРА.

УШЛА СЛИШКОМ РАНО.

— Она только что окончила юридический факультет, и это была моя вина. Я всё детство заставлял её смотреть «Закон и порядок», — я замолкаю. — Она хотела стать прокурором. Хотела сажать плохих мужчин в клетки.

Ветер усиливается. Листья скользят по умирающей траве.

— Какой-то тип к ней приставал. Преподаватель. Она позвонила мне из-за его странного поведения, сказала, что уже сообщила о нём в полицию, а я сказал ей всё документировать. Потом этот мужчина её изнасиловал… и ничего не произошло, — слова выходят ровными, хотя душат меня. — Когда я был молодым и глупым, я думал, что все получают справедливость, что система работает, что именно для этого и существует закон.

Я замолкаю. Воздуходувка садовника меняет тон, когда он отходит дальше.

— Система не сработала. У его семьи были деньги и влияние, и… она покончила с собой.

Вот оно. Факт, который я носил в себе годами, валун, который каждое утро толкал в гору, надевая значок и притворяясь, что система, подвёвшая мою сестру, всё ещё стоит того, чтобы ей служить. Сказано вслух, на кладбище, рядом с женщиной, которая точно знает, каково это, когда тебя ломает мужчина, которого мир отказывается наказывать.

— Я должен был сделать больше, чтобы помочь ей. Я сказал ей довериться системе, потому что моя вера в процесс, на который она рассчитывала, стала той самой верой, что сломала её, когда процесс провалился.

Я сказал ей, что закон её защитит, но закон её проигнорировал. А потом её не стало.

Такую вину невозможно игнорировать, когда она такая плотная, такая тяжёлая.

Пальцы Серы переплетаются с моими с твёрдостью, которая ощущается не столько как утешение, сколько как присутствие рядом. Она не пытается сделать лучше. Она просто отказывается позволить мне стоять здесь одному.

— Я ношу эту вину, — говорю ей, потому что она заслуживает всей правды, а вся правда уродлива. — Каждый день я ношу вину за то, что был человеком, который сказал ей, что система работает. Я был её старшим братом. Она мне поверила. А я ошибся.

Сера долго молчит. Ветер проходит по кладбищу, пригибает траву, доносит далёкий шум машин теперь, когда воздуходувка стихла.

— Ты когда-нибудь думала об этом? — спрашиваю я.

Вопрос вырывается раньше, чем я успеваю оценить, насколько он уместен, не слишком ли это, не из тех ли

Но Сера не живёт по тем же социальным правилам, что весь остальной мир, и мне нужно знать.

— Нет, — говорит она. — Ни разу.

Я жду, потому что чувствую, что за этим стоит гораздо больше.

— Ярость была сильнее беспомощности, — говорит она ровным голосом. — С того момента, как это случилось, и до момента, когда его признали невиновным, ярость была громче всего остального. Громче отчаяния. Громче той части меня, которая хотела исчезнуть, — она делает паузу. — Некоторые ломаются внутрь. Я сломалась наружу. Взрыв пошёл вовне, не внутрь. Не знаю почему. Не знаю, от чего зависит разница, почему я повернула лезвие на мир. Но я знаю, что ярость спасла меня, даже когда разрушала всё остальное.

Она сжимает мою руку.

— Ты не был неправ, когда сказал ей довериться системе, Эдди. Ты ошибался насчёт системы, но не ошибался, веря в неё. Это не одно и то же. Система подвела Лили. Ты — нет. Ты поверил ей. Был рядом с ней. Ты сказал ей, что она достаточно важна, чтобы бороться.

Её глаза встречаются с моими, тёмные, спокойные и совершенно уверенные.

— Ты знаешь, сколько женщин не получают даже этого? Знаешь, сколько женщин заявляют, а первый человек, которому они рассказывают, смотрит на них так, будто они лгут? Ты этого не сделал. Ты поверил ей с первого слова, когда она рассказала тебе об этом типе. Это значило больше всего остального.

Что-то меняется у меня в груди. Теснота перераспределяется, совсем немного, освобождая место для чего-то ещё рядом с собой.

Этим чем-то, возможно, является знание, что я сделал всё, что мог, с тем, что у меня было, а того, что у меня было, оказалось недостаточно, и это провал системы, а не мой.

Я ещё не уверен, что до конца в это верю. Но я верю, что Сера в это верит, и пока этого достаточно.

— Ты бы ей понравилась, — я опускаю взгляд на надгробие Лили и выдыхаю.

— Она, скорее всего, решила бы, что я безумна, — уголок рта Серы дёргается.

Я тихо смеюсь и притягиваю её ближе, обнимая за плечи.

— Возможно, и это тоже. Но ты бы всё равно ей понравилась. Ей нравились люди, которые отказывались быть маленькими.

Ветер стихает. На мгновение кладбище становится совершенно неподвижным, и единственный звук — тихий, ритмичный пульс связи, которая привязывает меня к тьме.

Я смотрю на Серу, женщину, которая въехала в больной город с целью и выжгла его дочиста. Она — прекрасное оружие. Свирепая Королева.

— Что дальше? — тихо спрашиваю я.

Она вдыхает и задерживает воздух на несколько ударов, прежде чем выдохнуть.

— Пока не уверена. Хочу ли я снова быть библиотекарем или хочу чего-то другого? Хочу ли остаться в «Gas N’ Go», где смогу присматривать за этим городом, или хочу попробовать карьерный путь, о котором всегда думала?

— Какой?

— Писать эротическую прозу, как я делала в Канзас-Сити пять лет, или… ветеринарная медицина, — говорит она с мягкой улыбкой. — Книги и животные всегда были моими слабостями.

Я моргаю. То, о чём вчера говорили некоторые ребята из шерифского управления, встаёт на место, и я понимаю, что у меня есть идеальный подарок для моей Королевы. Но ей придётся подождать. Сегодня день Лили. Сегодня день горя и вины и медленной, неохотной работы над тем, чтобы позволить кому-то помочь мне нести то, что я столько времени нёс один.

Может быть, завтра.

От этой мысли моё сердце начинает биться быстрее. Холод под моей кожей гудит в ответ, и, клянусь, я чувствую, как внимание Азраэля обостряется чем-то, что, возможно, является одобрением.

ГЛАВА 18

ДЖЕЙМС

Они звонят, пока я отмываю кровь с костной пилы. Невежливо, что уж.

Неизвестный номер, как всегда. Тот же безликий голос, та же рубленая оперативная речь.

— Новый график. Вылет через сорок восемь часов. За границу. Продолжительность засекречена.

— Сорок восемь? — говорю я. — Айе. Вот мой новый график. Я увольняюсь.

Тишина.

Потом тон становится жёстче:

— Ты подписал грёбаный контракт…

— Сожри его, — говорю я. — Сначала отвари, чтобы мягче был.

— Ты совершаешь ошибку.

— Может быть, — говорю я, улыбаясь кухонному окну Серы, где больше нет ни пластика, ни фанеры, и ночь дышит сквозь занавески. — А может, свобода заразительна.

Они начинают про последствия. Доступ отозван. Номера мертвы. Активы заморожены. Я сбрасываю звонок на полуслове, потом убираю телефон обратно в карман. Мне плевать на доступы и номера, а мои активы нельзя заморозить, потому что я вдвойне об этом позаботился.

Дом выдыхает, и холодные тени лижут мою шею. Одобрение, вот что это.

Я иду искать её.

Молитва сидит на полу в гостиной со своим убийственным лицом, скрестив ноги, в съехавшем худи, с волосами цвета полуночи, вокруг неё россыпь стикеров и половина пакета мармеладных бобов, рассортированных по цветам, будто она планирует войну с помощью конфет.

Она поднимает взгляд, когда я вхожу, и эти глаза… Ох, они разберут парня на части, если он не сделан из проволоки и поклонения.

— Привет, красавчик, — говорит она. — Кто звонил?

— Прошлое звонило, — говорю я. — Я сказал ему утопиться в море.

— То есть? — моргает она.

— То есть они хотят, чтобы я убрался из Уичито, — я позволяю мальчишеской ухмылке проявиться, всей из зубов и церковных ступеней. — Так что я не уезжаю.

Уголок её рта дёргается. Горло едва заметно вспыхивает движением.

— Джеймс.

— Айе.

— Твоя… работа.

— Была оправданием для выслеживания и убийств, которое я по ошибке принял за призвание, — подхожу ближе, опускаюсь на колени среди бумажного беспорядка, осторожно обходя её кучки мармеладных бобов. Беру её руку так, будто клянусь одновременно на Писании и складном ноже. — Ты и есть призвание. Глупец я, что так долго не говорил этого вслух. Я остаюсь. С тобой.

Тишина становится глубокой. Домашняя тишь, кладбище между ударами колокола.

Сера изучает меня, и я позволяю ей, с открытыми запястьями, с протянутым поводком. Она могла бы оттолкнуть меня одним словом, и мы оба знаем, что я, улыбаясь, сложился бы в форму этого слова.

— Что ты будешь делать, — спрашивает она, — со всем этим разрушением внутри себя, если больше не сдаёшь его в аренду правительствам?

— Построю часовню, — смеюсь я.

— Объясни, — говорит она, но её глаза блестят, как бритвы, поймавшие свет свечи.

— Я встретил

— Какие именно «счастливые решения»? — её улыбка не красивая. Она — святая.

— Ты уже знаешь, какие. Те, от которых могилы заняты, — говорю я. — Мы будем принимать молитвы и превращать их в результаты. Тихо. Чисто. Без случайных жертв. Берём плату за каждого мёртвого мужчину.

Она наклоняется ближе, и мягкая, сладкая часть её, которую больше никто не получает, проступает сквозь твёрдость костной пилы.

— Нам понадобятся доказательства, — говорит она. — Мы не убиваем по рассказам. Мы проверяем. Защищаем своих. Никакой кровавой бани ради развлечения.

— Может, совсем немного кровавой бани ради развлечения, — говорю я. — Может, мне стоит вышить это на кухонном полотенце.

Она смеётся, коротким мрачным звуком, потом кивает, как Королева, дарующая рыцарство плоской стороной клинка.

— Хорошо. Что тебе нужно?

— Ты, — я беру её руку и целую основание ладони. — Чтобы снова сказала «айе», даже если всё станет уродливым. И Эдди, чтобы хмуро выровнял острые края. Папочка, чтобы преследовал провода так же, как преследует стены.

Температура падает, и свет становится на оттенок тусклее. Вентиляция над нами вздыхает, словно зима наклонилась ниже, чтобы лучше слышать. Папочка одобряет волнами, и это прокатывается по моим костям, как низкая органная нота.

Эдди появляется в дверях, будто мы призвали его богохульством. Он весь чистые линии и теневая разруха по швам, рукава рубашки закатаны, словно он готов взяться за работу.

Он смотрит на раскладку Серы из мармеладных бобов и стикеров.

— Это наш план по захвату мира?

— Почти, — говорит она, отправляя мармеладный боб в свой сладкий рот. — Я придумываю следующую креативную выкладку для энергетиков «Monster» и «Crown Royal». Может, огромный трон из того и другого.

— А ещё мы открываем лавку, — добавляю я.

— Пожалуйста, не называй это лавкой, — говорит Сера с тихим смешком.

— Министерство? — предлагаю я. — Нелицензированное решение проблем имени святой Бригитты?

— Категорически нет, — качает головой Сера.

— Ладно, — говорю я. — Святые с грязными руками. Невидимый хор. Ночная исповедальня. Бархатный канат. Или…

— Нет, нет, нет и нет, — Сера закидывает в рот ещё один мармеладный боб, глаза у неё сияют от смеха.

— Ладно, названия придумаем потом, — говорю я. — Мы создаём дверь в даркнете, а может, даже и в обычной сети, которую смогут найти только правильно отчаявшиеся, и, когда они постучат, мы зададим три вопроса. «Ты в опасности?», «Ты хочешь выбраться?», «Ты поможешь нам убедиться, что никто больше не истечёт кровью так, как истекала ты?».

Сера кивает.

— И если ответы «да»…

— Мы приходим, — говорю я. — При полном параде.

— Вы серьёзно? — Эдди трёт челюсть.

— Айе, я могу починить мужчину, который ломает женщину или ребёнка, — говорю я, и улыбка исчезает с моего лица. — В этом я очень, очень хорош.

Сера двумя пальцами приподнимает мой подбородок, возвращая улыбку для своего личного пользования.

— Ты правда уволился ради этого.

— Я правда уволился ради этого, — эхом повторяю я.

— Что они сказали?

— Что я пожалею. И пожалею, немного. Каждый день, когда не смогу смотреть, как какой-нибудь государственный министр падает лицом вперёд на лестничной клетке, — пожимаю плечами, пожирая взглядом свою Молитву. — Но потом посмотрю на тебя и забуду… всё.

Она выдыхает, и это не смех, но задевает те же кости.

— Ты безумный.

— Безжалостный, — торжественно поправляю я. — Похожие буквы, впрочем.

Вентиляция снова вздыхает, и я принимаю это за «аминь» от Папочки.

— Я помогу с логистикой. Тихой, — говорит Эдди, бросая на меня взгляд. — Без названий. Без брендинга. Нам это не нужно.

— Айе-айе, — говорю, с ухмылкой чертя двумя пальцами маленький крест у себя на груди. — Крест на сердце и чтоб мне… ну, не это.

Сера встаёт, утягивая меня за собой за перед рубашки. Она целует мои костяшки, жестоко-мягко.

— Найди мне имя того, кому нужна наша помощь, — говорит она.

— Айе, — говорю я, и горло сжимается от сообщений, криков о помощи, которые я уже видел в даркнете, тех, что живут у меня под языком, как шипы. — Я принесу тебе имя.

Мы стоим так:Королева, Разум, КулакиТень, которые научились любить, пока ночь прижимает ухо к обшивке дома, чтобы услышать, как мы замышляем милосердие. Старая работа отслаивается от меня, как струп, который я наконец перестал сдирать. Под ним розовеет новая кожа.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её, мою Молитву, и даю личную клятву в церкви её рта.

Шли нам своих чудовищ, мир. У нас зубы острее.

ГЛАВА 19

АЗРАЭЛЬ

Дом дышит, и я дышу вместе с ним.

Медленное расширение и сжатие старого дерева, оседающего в своих основаниях, шёпот пыли, перемещающейся сквозь пространства, слишком тесные для света. Я во всём этом. В стенах, в полу, во тьме между тьмой. Я был частью этого дома так долго, что разделить нас было бы всё равно что отделить реку от её русла. Возможно, но то, что останется, уже не будет рекой.

И я не буду тем, кто я есть.

Конечно, я могу уйти. Печати Растворения больше нет.

Дверь, которая была заперта, теперь открыта. Граница, которая была абсолютной, теперь проницаема. Семиконечная клетка, удерживавшая меня внутри этого дома, лежит обломками на полу подвала, а коридор, который она перекрывала, тянется наружу во всех направлениях, безграничный, воющий от возможностей.

Я мог бы покинуть этот дом. Мог бы пролиться сквозь фундамент в землю и расползтись по миру. Мог бы отправиться куда угодно. Стать чем угодно.

Я не стану.

Она здесь. Она в своей постели, спит в простынях, которые пахнут её свитой. Всеми нами троими. Её сердцебиение — метроном, вокруг которого я выстроил своё существование, и мысль о расстоянии от него вызывает ощущение, которое я могу описать только как провал.

Я не уйду.

Но что-то знает, что я могу.

Что-то огромное, терпеливое и очень, очень древнее обратило свой взгляд к Уичито, Канзас, и этот взгляд несёт тяжесть, какой я не чувствовал со времён до Печати.

Дом.

Это слово — гравитационное притяжение, приливная сила. Глубокий, костно-резонирующий гул места, откуда я пришёл прежде, чем оказался здесь, места, которое существует под

Ад не такой, каким они его представляют. Да, это огонь, наказание и Дьявол на троне. Но Ад — это ещё и тяжесть. Ад — это давящая, лишённая света плотность существования без цели, без связи, без маленьких, тёплых, невозможных хрупких вещей.

И Ад хочет меня обратно.

Я отсутствовал слишком долго.

Охотник близко. По моим расчётам, дни, возможно, меньше.

Я не уйду. Я выбираю этот дом. Я выбираю эту женщину. Я выбираю клетку её рёбер вместо свободы пустоты, и я не откажусь от своего выбора только потому, что нечто старше времени пришло меня искать.

Но я должен подготовиться.

Дом отвечает на моё намерение так же, как всегда, с верностью вещи, которой владели так долго, что она забыла, что когда-то была просто деревом и камнем. Я вгоняю холод в стены, укрепляя их. Сгущаю тени в подвале, накладываю их слоями, наращиваю плотность. Тянусь в землю под фундаментом и якорю себя глубже, вбивая корни ледяной тьмы в коренную породу.

Если охотник придёт, он найдёт меня здесь. Он найдёт мою свиту вокруг меня:Кулак, РазумиКоролеву,— каждый несёт частицу моего огня в своей крови. Он найдёт дом, который любили, преследовали, перестраивали, ломали и снова перестраивали, дом, который больше я, чем стены, что его заключают.

Охотник обнаружит, что я уже не то существо, которое он помнит.

Когда-то я был огромным и пустым. Теперь я не пуст.

Сердцебиение Серы пульсирует сквозь пол, ровное, доверчивое, ритм женщины, которая спит без страха, потому что знает, кто живёт в её стенах. Она знает, что её свита сделает ради неё, чтобы защитить её.

Я позволяю холоду углубиться.

Позволяю тьме сгуститься.

Я жду охотника.

ГЛАВА 20

СЕРА

Она входит первой.

Блондинка, кудрявые волосы собраны в пучок. Огромная футболка со Спанч Бобом, жёлтый выцвел от слишком частых стирок, улыбка Спанч Боба облупилась по краям, будто он устал быть таким чертовски жизнерадостным. Джинсы с дырой на одном колене. Берцы. А в хаос её пучка, как шпилька для волос, продета штука, которую я почти совершенно точно считаю костью.

Костью.

Волосы у меня на загривке встают дыбом ещё до того, как она успевает переступить порог.

За ней входят мужчины.

Лохматый блондин, очки сползают на нос, белая рубашка на пуговицах заправлена в выглаженные брюки. За ним — тот, что повыше, с сухой мускулатурой, короткими тёмными волосами и ухмылкой, мерцающей в золотых глазах. А за ним, заполняя дверной проём так же, как Джеймс, только ещё крупнее, — огромный мужчина с бронзовой кожей и чёрными кудрявыми волосами, его руки и грудные мышцы покрыты татуировками с солнцами и лунами, которые уходят ниже пояса джинсов. Ему приходится пригнуться, чтобы войти.

Он явно нарушает правило «Без рубашки не обслуживаем», но я это пропускаю.

Они не отсюда. И даже близко нет. Они двигаются как люди, которые бывали в местах, которые карта отказывается обозначать.

Женщина подплывает к моей стойке, и у неё такие же золотые глаза, как у остальных. Она улыбается, но улыбка недружелюбная. Это запугивание за слишком большим количеством зубов.

— Привет, — говорит она. — Милый магазин. Обожаю освещение. Очень навевает тревожность.

— Спасибо, — ровно говорю я. — Мы усердно работаем, чтобы наши покупатели знали: внутри мы все умираем.

Она улыбается, на этот раз по-настоящему, быстро и удивлённо, будто я застала её врасплох.

— У меня вопрос, — говорит она, опираясь локтем на стойку.

Кость в её волосах смещается, и я стараюсь на неё не смотреть. Она замечает, что я на неё не смотрю, и её улыбка становится шире.

— И вопрос странный, но обещаю, я не коп.

Я не говорю ни слова, но волосы на загривке ощетиниваются ещё сильнее.

Она постукивает ногтями по стойке, на них облупившийся чёрный лак и обкусанные кутикулы. Я ловлю себя на облегчении, что они не накрашены красным.

— Итак. Твой дом.

Позвоночник у меня леденеет. Я перевожу лицо в режим пустоты и жду.

— Я заходила, стучала, но дома, похоже, никого не было, — говорит она, дружелюбная, как мышьяк. — В твоём доме много лет была одна штука. Она всё ещё там, но теперь другая. Она может уйти и вернуться к себе домой, но не уходит.

Я молчу.

— Видишь ли, обычно, — продолжает она, — мне не приходится заниматься частью работы с поездкой через три штата, но один самовлюблённый тип с рогами и крайне паршивым стилем управления заметил, что один из его, э-э, долгосрочных сотрудников уже век как не на смене, и он хотел бы поговорить со штукой из твоего дома.

Я сохраняю лицо неподвижным и перебираю варианты.

Вариант первый:соврать. Сказать ей, что я понятия не имею, о чём она говорит. Прикинуться дурочкой. Прикинуться нормальной. Прикинуться скучающей кассиршей на заправке, которая просто хочет домой и смотреть плохое телевидение.

Вариант второй:назвать её сумасшедшей. Рассмеяться. Мэм, это «Gas N’ Go».

Вариант третий…

Свет мигает, затем становится глубже, гул опускается на октаву ниже. Тень за пивным холодильником отрывается от стены. Тень в углу у роллера для хот-догов вытягивается вверх. Тень под стойкой у моих ног ползёт по моим ногам, как знакомая кошка, потом выше талии, выше плеч, вливаясь в воздух за моей спиной, как дым от невидимого огня.

Папочка идёт.

Он даже не утруждается телом. Он является столбом холодной черноты, который поднимается от пола до потолочных плит и выгибает их, а иней ползёт по панелям фрактальным кружевом. Температура на заправке падает на пятнадцать градусов за один вдох. Окно за аппаратом со слашем запотевает, потом покрывается льдом. Люминесцентные лампы жужжат, как осы.

Женщина не вздрагивает.

Трое её мужчин тоже не вздрагивают, но их глаза делают кое-что. Все четыре пары, в одно и то же мгновение, вспыхивают красным, быстрым, ярким, артериальным красным, и тут же гаснут. Блондин поправляет очки на носу. Мускулистый перекатывает плечами и хрустит шеей. Бронзовокожий скрещивает огромные руки на груди и устраивается так, будто собирается удобно провести долгий разговор.

Вампиры.

Мозг тут же подсовывает это слово, сразу же отвергает его, а потом медленно подтягивает обратно. Если существуют теневые папочки, почему бы не существовать и вампирам?

Папочка рычит.

Вся заправка вибрирует. Пакеты с чипсами шуршат на стойках, «Slim Jim» дрожат в пластике, кофе в кофейнике идёт рябью, будто в

Эдди работает над делом где-то на другом конце города, а Джеймс сейчас продаёт свой фургон, чтобы купить машину получше, не такую педофильскую на вид, по моей просьбе.

Тут только я и Папочка, но я не слишком переживаю.

Одно слово, продавленное сквозь кости здания, вырывается из Папочки:

— ОСТАЮСЬ.

Женщина смотрит на него холодно. Наклоняет голову, оценивая, с лёгким интересом, но без особого впечатления.

— Что ж, — говорит она, — я передам это, Азраэль. Но обещать ничего не могу, и тебе стоило просто открыть дверь, когда я звонила в твой дом. Это сэкономило бы нам обоим время. Уверена, скоро ты ещё обо мне услышишь.

Он знает её. Или она знает его. Она произнесла его имя, егонастоящееимя, так, будто уже говорила его раньше или говорила имена тысячи таких же существ, как он, и ни одно из них её не напугало.

— Онмой, —слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю решить, что скажу их.

Женщина уже наполовину повернулась к двери. Она останавливается и оборачивается, изогнув одну бровь.

— Он помог мне сделать этот город безопаснее, — слышу собственный голос. Он звучит не как мой. Он звучит как голос, которым я говорила в подвале, когда убила Алого Палача и Винсента. — И я не позволю ему уйти.

Тени отзываются и тянут за края моих рёбер, холод, живущий в моём собственном костном мозге с момента сделки, с тех пор как я впустила его в себя, а он решил остаться. Нити отделяются от столба Папочки и обвиваются вокруг меня, чёрные щупальца, которые ложатся на мои запястья, талию, горло, как призрачные украшения. Холод поднимается к глазам, и я чувствую, как они полностью чернеют.

Женщина смотрит на меня равнодушно, но её мужчины смыкают ряды вокруг неё.

— Безопаснее, значит? — говорит она.

Папочка обвивается вокруг меня, весь его столб складывается вниз и внутрь, холод льётся мне на плечи, как плащ.

— МОЯ, — говорит он сквозь стены.

— Я принадлежу Папочке, — голос у меня одновременно его и мой.

— Что ж, — беспечно говорит она, — может, Адскому Папочке и не нужно знать.

За её спиной блондин издаёт звук, похожий на то, как кот давится комком шерсти. Мускулистый смотрит на покрытый инеем потолок так, будто умоляет его дать сил. Огромный бронзовокожий закрывает лицо массивной ладонью.

— Иисусе, Белль, — бормочет блондин.

— Это фраза, — говорит мускулистый. — Это фраза, которую ты действительно сказала.

— Вслух, — рокочет великан бархатным голосом, способным укрощать змей. — На людях.

— Что? — говорит женщина. — Адский Папочка вполне мог бы быть его титулом. Ему бы понравилось. Он бы повесил это на табличку и заставил всех так его называть.

— Ему бы точно понравилось, — мускулистый зажимает переносицу.

— Ради любви ко всему нечестивому, ты не можешь ему об этом рассказать, — предупреждает её великан.

— Мне понадобится минутка, когда мы вернёмся в машину, — говорит блондин, поправляя очки. — Ну, чтобы выскрести это из ушей.

— По-моему, это довольно гениальное прозвище, — сообщает им женщина, а потом снова поворачивается к стойке.

Её взгляд падает на банку для солений, которую я поставила рядом с кассой, ту, что я отмыла хлоркой и приклеила к ней распечатанную фотографию одной улыбающейся женщины. На табличке написано:

ДЛЯ ЭМИ.

ЛЕЧЕНИЕ + ПЕРЕЕЗД.

ПОМОЖЕТ ЛЮБАЯ СУММА.

Эми, бывшая девушка Майкла Девлина, уже выписалась из больницы, но ей всё ещё нужна физиотерапия. Её парень в земле, сгорел в пожаре, который мы с Джеймсом устроили в доме. После смерти Винсента я навещала её дважды, и мы часами говорили о прошлом, но в основном сосредоточились на будущем и на том, каким оно может быть для неё и для меня.

Женщина с костью в волосах читает табличку, и её рот смягчается так ненадолго, что я почти это пропускаю. Потом она лезет в задний карман джинсов, достаёт тонкий кошелёк, вытаскивает сложенную купюру и просовывает её в прорезь в крышке.

Это стодолларовая купюра.

— Хорошего вечера, Сера, — говорит она, опуская взгляд на бейджик на моей рабочей рубашке.

Она поворачивается, чтобы уйти. Мужчины строятся вокруг неё. Блондин справа, мускулистый слева, великан за спиной. Они двигаются как единое целое, которое делает это уже очень давно.

— Подожди, — говорю я.

Она останавливается у двери и смотрит через плечо, держа руку на ручке.

— Кто ты?

Она улыбается, по-настоящему, и эта улыбка острее всего, что я видела в своём зеркале.

— Маленькая девочка на побегушках у Адского Папочки.

— Истребительница, — поправляет мускулистый. — Она истребительница.

Истребительница…То есть… истребительница вампиров, которая самавампир?

Колокольчик над дверью звенит, когда они выходят. Они вытекают из заправки на парковку, четыре силуэта, садятся в чёрный внедорожник, который я не слышала подъезжающим и не слышу уезжающим.

Папочка всё ещё обвивает меня. Я чувствую его холод в ямке у ключицы, в своде стопы, в пространствах между зубами.

Истребительница.

Истребительница вампиров. То есть та, кто охотится на них. То есть та, кого Адский Папочка, судя по всему, держит на поводке и отправляет через границы штатов, когда очень старый сотрудник уходит в самоволку на очень долгое время.

Она знала его имя и не боялась его. Её мужчины были вампирами, а она была чем-то хуже, или лучше, или другим, и ей хватило одного взгляда на нас двоих, на меня и мой столб тьмы, чтобы отправить проблему обратно вниз.

Может, Адскому Папочке и не нужно знать.

Это значит, она не расскажет? Значит, мой Папочка может остаться?

По какой-то необъяснимой причине я верю, что она сохранит наш секрет.

ГЛАВА 21

СЕРА

Мой дом снова стал домом.

Джеймс сам заменил все окна. Эдди отшлифовал входную дверь, пока она не стала плотно сидеть в раме: никаких щелей, никакой перекошенности, никакого пространства, куда ночь могла бы просунуть пальцы. А Папочка не разнёс всё снова.

Полы всё ещё скрипят. Кровавые следы ещё пятнают полы, стены и потолок. Подвал ещё пахнет кровью и сексом.

Но дом крепкий, и когда налетает ветер, ничего не дребезжит.

Я в гостиной, разбираю сообщения из даркнета, которые фильтрует Джеймс, первый ручеёк молитв от женщин, нашедших дверь, которую он построил в местах, где читают только призраки, когда

Двигатель глохнет, его дверь открывается и закрывается. Потом ещё одна дверь, задняя, что странно, потому что Эдди ничего не держит на заднем сиденье.

Потом я слышу когти.

Цок-цок-цок-цокпо ступеням крыльца, звук чего-то иного, приближающегося к моей входной двери на полной скорости.

Эдди открывает дверь, и вот он, детектив, мойРазум, в кожаной куртке и джинсах, тёмные волосы падают на один голубой глаз. Он держит поводок, а на другом конце — огромная собака с рыжевато-коричневой шерстью, чёрной маской и ушами, как спутниковые тарелки.

И смотрит она на меня так, будто я сделана из бекона.

Её хвост виляет так быстро, что превращается в размытое пятно. Вся задняя часть ходит ходуном от силы этого виляния, язык вывалился наружу. Глаза у неё огромные, жидко-карие, излучающие такую чистую и полную радость, что она почти кажется нереальной.

— Это выбраковка из K-9, — говорит Эдди. — Она провалила программу, потому что не умела оценивать угрозы. Тренеры сказали, что она подбежала бы к активному стрелку и попыталась бы облизать ему лицо.

Собака видит, что я смотрю на неё, и теряет последние остатки самообладания. Она рвётся вперёд с отчаянным, неудержимым восторгом существа, которое решило, что я — самое важное, что когда-либо существовало, а три секунды поводка между нами — несправедливость, которую она терпеть не намерена.

Эдди отпускает поводок.

Она врезается в меня, как пушечное ядро из шерсти. Лапы у меня на бёдрах, нос у шеи, язык везде, она поскуливает, извивается и прижимается ко мне всем телом, будто пытается забраться мне под кожу и жить там. Её шерсть тёплая и жёсткая под моими руками, а пахнет от неё собачьим дыханием и травой.

Она видит меня: не Серу Вэйл, не Пенелопу, не Королеву, не жертву и не оружие, а просто тёплое тело перед собой, и всем своим простым сердцем решила, что это тело принадлежит ей, чтобы любить.

Слёзы приходят раньше, чем я успеваю их остановить.

Они приходят откуда-то, что я считала мёртвым, из комнаты в моей груди, которую я заперла и заколотила так же, как мы с Джеймсом заколотили окна. Теперь дверь в эту комнату трескается, распахнутая тридцатью килограммами провалившейся полицейской собаки, и то, что скрывается за ней, такое яркое, что больно.

Чистое счастье.

Я не знала, что до сих пор способна его чувствовать. Думала, эта часть меня умерла, убитая тем же мужчиной, который убил во мне всё остальное мягкое. Думала, лучшее, на что могу надеяться, — это удовлетворение, месть, тёмное удовольствие от того, как чудовища падают. Думала, все мои рецепторы счастья выгорели.

Позже той ночью Никс спит в изножье моей кровати, свернувшись в углублении между моими ступнями, нос спрятан под хвост, и во сне она издаёт тихие фыркающие звуки, пока видит счастливые, чистые сны.

Эдди слева от меня, рука лежит у меня на талии, дыхание глубокое. Джеймс справа, раскинулся бесстыдно, одна нога закинута на мою, лицо зарыто в мои волосы. Папочка повсюду: в стенах, в полу, в холоде, который ложится на кровать вторым одеялом.

Наши тени пульсируют в такт нашему общему сердцебиению, медленному и довольному, — хищники в покое.

Я какое-то время лежу без сна, и это не редкость. Редкость в причине.

Я не сплю, потому что хочу это запомнить.

Их тяжесть вокруг меня. Тепло Никс у моих ног. Холод Папочки в моих стенах. То, как лунный свет проходит сквозь новое окно и ложится серебряной полосой на испачканный следами пол, похожей на путь, ведущий туда, куда мне, возможно, действительно захочется пойти.

Я хочу запомнить, каково это — быть наполненной. Меня сломали не простыми способами. Меня разбили и собрали заново вручную, яростью, двумя мужчинами, Дьяволом и собакой, которая провалилась во всём, кроме любви.

Я не исцелена, потому что исцелиться не могу. Значит, я буду такой: в шрамах, острая, полная тёмного огня, женщина со свитой, целью и собакой, названной в честь ночи.

Этого достаточно. Более чем достаточно. Это всё.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, Никс нет, её тёплое углубление в изножье кровати сменилось смятой вмятиной на простынях.

Я босиком спускаюсь вниз, чтобы разобраться, следуя за запахом кофе, и меня встречают ослепительное солнце и странные звуки с заднего двора.

Джеймс стоит у стойки, наливает кофе в мою любимую кружку. Эдди сидит за столом с ноутбуком. У обоих на лицах ухмылки, которые становятся шире, когда они видят меня.

С заднего двора доносится тихий тявк, и я смотрю в кухонное окно. Трава всё ещё клочковатая, наполовину мёртвая от осенней поры и наполовину живая из упрямства.

Посреди двора Никс застыла в игровом поклоне: передние лапы вытянуты, зад поднят, хвост крутится, как пропеллер. Её глаза с лазерной сосредоточенностью прикованы к чему-то перед ней, будто она нашла величайшую вещь во вселенной и скорее умрёт, чем отведёт от неё взгляд.

Перед ней, в двух метрах над мёртвой травой, висит ярко-зелёный теннисный мяч. Совершенно обычный, если не считать того, что он подвешен в воздухе щупальцем тени, настолько тёмным, что тот похож на трещину в реальности. Щупальце тянется из земли, из глубоких теней под сараем, и держит мяч с такой осторожностью, с какой держали бы мыльный пузырь.

Щупальце дёргается.

Мяч летит через двор низкой дугой. Никс взрывается следом за ним, уши прижаты, лапы превращаются в размытое пятно, пока она покрывает расстояние в три прыжка. Она ловит мяч на первом отскоке, скользит по мёртвой траве, резко разворачивается и мчится обратно к месту, где ждёт щупальце.

Она роняет мяч у основания тени.

Щупальце поднимает его и держит, выдерживая многозначительную паузу.

Потом — щелчок. Мяч летит, и Никс снова срывается с места.

Я стою и смотрю, как мой демон бросает мяч моей собаке, и что-то в моей груди раскрывается во второй раз за два дня. Рушится ещё одна стена, глубокая, та самая стена, которая говорила:у тебя больше никогда не будет нормального мгновения. Ты больше никогда не будешь стоять утром на кухне и смотреть на что-то настолько глупое и настолько прекрасное, что от этого хочется плакать.

Никс приносит мяч обратно, и тень забирает его. Короткая, исполненная достоинства пауза, а потом щупальце один раз гладит её по макушке. Хвост Никс виляет так сильно, что трясётся всё её тело.

С довольным вздохом я прислоняюсь к подоконнику. Джеймс

Утренний свет льётся сквозь окно, и я позволяю себе купаться в нём. Позволяю ему найти меня, женщину не совсем сломанную и не совсем целую.

Она свободна.

ЭПИЛОГ

СЕРА

Конечно, я использовала нанёмдилдо.

Конечно, блядь, использовала, но «правила контента» — та ещё сука.

*книга пятая*

Глава 16

ВЕРНУТЬСЯ В НАЧАЛО

КОНЕЦ

Dark Dream

Я найду серию про Белль, так что следите за новостями;)

ТРИГГЕРЫ

*на все книги*

— подробное описание сцен убийств, расчленений и пыток (очень-очень подробные)

— серийный убийца

— тяжкое физическое насилие и побои

— изнасилование (за кадром)

— попытка изнасилования

— принуждение к сексуальным действиям

— ПТСР и травматические реакции, связанные с пережитым изнасилованием

— психологическое давление и манипуляции

— одержимое / сталкерское поведение

— групповой секс

— тройное вагинальное проникновение

— игры с ножом

— игры с кровью

— игры с тенью

— призраки

— объектофилия

— дисбаланс власти в сексуальных отношениях

— сексуальные отношения, мотивированные местью

— морально тёмные и неоднозначные персонажи

— осквернение человеческих останков (в сексуальном контексте)

ВЕРНУТЬСЯ В НАЧАЛО:

КНИГА ПЕРВАЯ

КНИГА ВТОРАЯ

КНИГА ТРЕТЬЯ

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

КНИГА ПЯТАЯ

Notes

[

←1

]

Разговорная, чёрно-юмористическая фраза в духе:«Передавай привет голосам у себя в голове». Смысл — нарочито безумноватая, саркастическая надпись, обыгрывающая тему внутренних голосов, странностей, нестабильности, «сумасшедшинки».

[

←2

]

Сделано в США

[

←3

]

Игра с выражением «dead inside» («мёртвый внутри», то есть эмоционально опустошённый, выгоревший, внутренне сломанный). Здесь часть слова «inside» нарочито выделена заглавными буквами — «SIDE», что делает надпись визуально более резкой и подчёркнуто «тёмной», как элемент мрачного, саркастического самовыражения.

[

←4

]

Lakeview Drive— типичное американское название улицы («Лейквью» = «вид на озеро»). В тексте это подчёркивает запустение и иронию: название обещает пейзаж, которого на самом деле не существует.

[

←5

]

Буквально: «Молись, пока я стону».

[

←6

]

Prayer — не часть её никнейма, а личное прозвище, которое он ей дал сам. Оно образовано от слова pray («молиться») в нике PrayWhileIMoan, поэтому для него она не просто пользователь с ником, а его Prayer — «Молитва».

[

←7

]

Кейли— традиционная шотландская или ирландская вечеринка с народной музыкой, танцами и живым ритмом.

[

←8

]

Шотландское (пиратское) «да».

[

←9

]

Это название жестокого увечья: разрезы от уголков рта к щекам, из-за которых лицо выглядит как будто человек широко улыбается. Название связано с преступной средой Глазго.

[

←10

]

ЖИВИ. СМЕЙСЯ. ЛЮБИ.

[

←11

]

«Защищать и служить»— распространённый девиз американской полиции.

[

←12

]

Polis — шотландский/британский разговорный вариант слова «police» («полиция»). Он машинально употребляет привычную для себя форму, а затем поправляется, чтобы Сера поняла его точнее.

[

←13

]

Книга Левит— одна из книг Ветхого Завета. В разговорной речи такая отсылка часто подчёркивает что-то тяжеловесное, занудное, перегруженное правилами и предписаниями.

[

←14

]

Это не опечатка, =D, а подчёркивание акцента персонажа, потому что в русском не передать шотландский говор.

[

←15

]

Сэк— в американском футболе эпизод, когда защитник валит квотербека с мячом за линией розыгрыша, не дав разыграть атаку

[

←16

]

Бриллиант-солитер— это одиночный бриллиант, обычно в классической лаконичной оправе. В контексте кольца: один центральный камень без россыпи мелких вокруг.

[

←17

]

*для усиления эффекта оставлено как транскрипция, а не перевод*

Лох— здесь не оскорбление, а шотландское словоloch: озеро или морской залив. Джеймс автоматически называет водоём «лохом» из-за своего шотландского происхождения, а потом сам себя поправляет.

[

←18

]

Ренуар— Пьер Огюст Ренуар, французский художник-импрессионист.

[

←19

]

Пятно Роршаха— отсылка к психологическому тесту Роршаха, где человеку показывают симметричные чернильные пятна и просят сказать, что он видит.

[

←20

]

Ризница— помещение при церкви или храме, где хранятся священные облачения, церковная утварь и предметы для богослужения.

[

←21

]

Зиккурат— древнее месопотамское ступенчатое храмовое сооружение, обычно в виде многоярусной башни с террасами. Такие храмы строили в Шумере, Аккаде, Вавилонии и Ассирии.

[

←22

]

Литания— длинная монотонная молитва или повторяющееся молитвенное перечисление, обычно с одинаковым рефреном. В переносном смысле — что-то тягучее, однообразное и повторяющееся.

[

←23

]

Псалом— религиозное песнопение или молитвенное стихотворение, чаще всего из библейской книги Псалтирь.

[

←24

]

Элеватор— промышленное сооружение для приёма, хранения и отгрузки зерна; обычно это высокий комплекс с башнями, силосами и транспортёрами. В американских промышленных районах такие заброшенные зерновые элеваторы часто выглядят как массивные бетонные или металлические башни.

[

←25

]

Шутливая переделка английской пословицы «An apple a day keeps the doctor away»: «Одно яблоко в день — и доктор не нужен».

[

←26

]

Cigar-shaped scar— буквально «шрам в форме сигары»: вытянутый, овальный, сужающийся к концам рубец. Обычно так описывают длинный гладкий шрам, похожий очертаниями на сигару.

[

←27

]

Трансепт— поперечный неф в церкви или соборе, который пересекает главный продольный неф под прямым углом. Именно из-за трансепта план многих храмов выглядит как крест. Проще говоря, это поперечная часть церкви перед алтарной зоной.

[

←28

]

Неф— продольная часть храма, где обычно располагаются скамьи для прихожан. В больших церквях и соборах неф ведёт от входа к алтарной зоне. Проще говоря, это главный зал церкви.

[

←29

]

Hallux— это анатомическое название большого пальца стопы.

[

←30

]

Тяж— плотный волокнистый участок ткани, похожий на натянутый жгут или сухожильный «шнур».