Дом на краю земли

Глава 1

Дом на краю земли

Как-то раз

— Как-то раз…

— Почему всегда «как-то раз»?

— Да… Все истории так начинаются.

— Хорошее было время.

— Да, хорошее. И плохое тоже.

фильм «Ундина», 2009.

Как-то раз в далекие времена, в далеком краю, на берегу гордого океана, среди скал, на которых гнездятся чайки, посреди зеленых травянистых ковров, что смотрят небу в лицо, в стороне от человеческих поселений зажегся светом в окнах увитый древним плющом дом.

Нет, не так.

Это случилось через чертову дюжину лет от начала протектората ненавистного Оливера Кромвеля, залившего земли Эри кровью. Престол вернулся к Стюартам, эрийцам перепали крохи мира и свободы. Города приходили в себя после великой чумы, как после жестокого, но справедливого возмездия, Лондон едва не сгорел в огне.

Но все это неважно.

Ведь сюда — на побережье дикого океана, будто на край света, где туманы и дожди сменяются солнцем так же непредсказуемо, как монархи в королевствах, зато овцы неизменны, в рыбацкую деревеньку Дулайн, что аккурат у Аранских островов — эти рассказы доходили не сразу, искаженные, приукрашенные. Будто вымысел, будто страшная сказка, будто легенда. Куда менее вероятная, чем существование селки — ведь моряки видели их столько раз, но кто видел Карла Второго?.. Или чем богиня Эри, незримо покровительствующая острову, носящему ее имя.

Вполне возможно, что это она и поселилась в том доме, увитом плющом. Мерцающие теплым светом окна в каждый ненастный день или ночь служили маяком тому, кто заплутал в море. И дулайнцы знали: если видишь на клифах свет, пляж остается на девять часов влево. Они называли ее «мудрой Луди»: для всякого, кто не боялся преодолеть обрывистую скользкую тропу к ее дому, у хозяйки находился травяной отвар и чуткое ухо. Расскажешь о боли сердца — и даст тебе мудрая Луди совет, и все в жизни наладится, если не побоишься его послушаться.

Вот такое было это время, таков был этот край, такой был этот дом.

По странному стечению обстоятельств Эдмунд Хейл, изгнанный придворный лекарь тридцати одного года от роду, решил поселиться именно в Дулайне, что аккурат у Аранских островов. Чтобы вдохнуть морского воздуха, завести корову и не видеть больше во сне тысячи и одной мертвых душ, которые он не смог спасти.

И тогда началась эта история.

* * *

Что у него было с собой, кроме трудов Гарвея, переносной лаборатории в саквояже и пепла великого пожара на камзоле? Однако же — еще в подводе Эдмунд ощутил, насколько был прав, поставив все на Ирландию. Здесь не было затхлого запаха гниющих тел, нагромождений тошнотворных трущоб, обманчивого удушающего лоска двора. Только небо. Трава. Скот, мирно пасущийся на пастбищах. Ревущий Атлантический океан, разбивающий свои седые волны о скалы, возвращающий в душу что-то древнее и правильное. Крики чаек, которых ветром сносит с моря к земле. Этот ветер сдувает шляпу и проникает в легкие, очищает больную память, будто и не было ничего. Он пахнет солью и жизнью.

Дулайн — лучшее место, чтобы исчезнуть из памяти двора. Ведет к нему одна единственная на эту сторону острова дорога, вся в дырах и размытая вечной сыростью. Сюда никто не захочет трястись даже из Дублина, а уж и в Дублин желающих его разыскивать доберется не много. Кому он там теперь вообще нужен.

Деревня-то и на карте не всякой отмечена.

Начать все с начала.

— А что это за дом? — спросил Эдмунд о маленьком каменном домике, поросшем плющом, на самом краю обрыва, выступающего впереди.

Эй О’Бриан, возница, присвистнул.

— Живет там мудрая Луди.

— «Мудрая Луди»?..

Имя звучало неподходяще как для ведуньи, а именно на нее указывало первое слово.

— Сказывают, будто на всякую беду найдется у мудрой Луди лекарство. Но ты, Эдмунд Хейл — сасанах, и лучше в это дело не лезь.

— Это почему же?

Эдмунд Хейл не обижался на «сасанаха» (саксонца, коим он и являлся) и прекрасно отдавал себе отчет, что в Ирландии англичане, мягко говоря, не в чести — заслуженно. Однако с детства Хейл отличался пытливым умом, препарировал речных лягушек, чтобы уразуметь, что у них внутри и как они прыгают. Жизнь, увы, доказала, что медицина — это далеко не оплот надежды да дорога открытий, но нескончаемая стезя скорби или служение глупым прихотям аристократов. Да только все равно рассказ о таинственной ведунье-отшельнице пробудил его природное любопытство.

— Одни говорят, будто она — ведьма, — охотно пояснил О’Бриан, подтягивая вожжу, — другие — что селки в ожидании любимого, а третьи — и вовсе сама богиня Эри, которая хранит наш остров. Так или сяк — чужак ты для нее будешь. А чужаков никто не жалует. Сорвешься в море с узкой тропы, сасанах, и поминай как звали.

Эдмунд почесал бородку и неуютно подпрыгнул на колдобине. Его не пугала сдержанная враждебность возницы, он и к неприкрытой был готов. «Правоту истины подтверждают ее дела» — так гласят Писания. Все в свое время. Тронуть англичанина не посмеют, но сторониться станут. Так этого ему и нужно. Каким притоном становится общественный уклад, Хейл насмотрелся при дворе. Жизнь отшельника — вот зачем он явился в эти далекие края, где воют ветра. В богинь и селки он, как образованный человек, не верил, а ведьма… Значит, травница да лекарка. Стоит с ней свести знакомство при случае.

О’Бриан же тишины не снес и продолжил рассказывать:

— На шее носит мудрая Луди компас. Я сам видел — вот такущий! — и светится он, едва грянет шторм. Ну чем не ведьма?

— Ходил за советом, значит?

Чего только суеверному люду не покажется.

— Я что — враг сам себе? На той тропе и в сухой день свернуть шею недолго, а такие на земле Эри случаются редко. В Дулайне и видел.

— Так она приходит в Дулайн?

— А то как же! И голос у мудрой Луди сладкий, как у взаправдошней селки. Поет в пабе — захаживает на субботнюю ярмарку, снадобья продает.

— И сорваться со скользкой тропы не боится?

— Ну ведьма же! Или богиня. Зачем ей тропы?

О’Бриан пожал плечами.

Дорога повернула, и дом таинственной ведуньи скрылся из виду. Недолго ехали они по зеленой равнине меж неровных кусков полей, поделенных сухими

— Дунагоре, — с гордостью махнул рукой Эй в сторону башни, круто потягивая вожжу, чтобы повернуть на кривой дороге. — Восемьдесят лет назад здесь расстались с жизнью сто семьдесят испанских солдат Армады. Они потерпели кораблекрушение и просили защиты, но что сделал английский наместник?.. Осквернил наследный удел клана о’Брианов и повесил здесь всех до единого здесь. Тьфу!

— Так выходит, о’Брианы — это местный клан?

Его возница мог бы быть лендлордом местных земель? Эй горько усмехнулся:

— О’Брианы и Дунагоре — не единственные. Ваша корона отобрала у нас землю и титул, а дом превратила в развалины. Ты посмотри, сасанах: только вороны теперь здесь ночуют. Смотритель давно сбежал, былая слава о’Брианов померкла, никому он теперь не нужен.

— Прошлое принесло тебе много бед… Мне жаль, о’Бриан, — похлопал Эдмунд согбенного ирландца по плечу.

О’Бриан ответил тем же и причмокнул, выравнивая коня и повозку.

— Я всего-то и есть внучатый племянник последнего лорда, фамилия — да и ничего больше. Прав на землю не имею. Зато вот — конь есть и подвода. Жизнь теперь не та, что прежде.

Прошлое всем оставляет раны, только каждый справляется по-разному. И все мы можем стать похожими на замок Дунагоре. Некогда славными и полными жизни, а после — не глаза, а пустые окна.

— Везде, — согласился Эдмунд.

На склоне первым их встретил брошенный дом. Повыше здешних, с покосившейся крышей из деревянной дранки и разбитым стеклом в окне. Осколками отражался небесный просвет над холмом. И дымоходная труба есть.

— А здесь кто живет?

— А никто и не живет-то. Померли хозяева. Сасанахи его построили, — сплюнул ирландец на землю, — колонисты. Да после Реставрации в город подались, а там чума к себе и прибрала.

О’Бриан перекрестился и снова сплюнул.

Пустой английский дом на краю света, с видом на яростный океан. Травы для одной коровы более, чем достаточно, пустая башня с воронами по соседству, а до деревни рукой подать. Уединение, простор, свобода — все, чего Эдмунд Хейл хотел от жизни на данный момент.

— Останови-ка, о’Бриан, — попросил он и взялся за свой медицинский саквояж.

— Здесь поселиться хочешь, что ль?

— А и поглядим. Дом пустой, добротный, так руки хозяина и просит.

— Коли дом себе ищешь, Хейл, так в Дулайне тоже найдется парочка пустых. У нас чума так не свирепствовала, как в ваших городах, да тоже свой урожай собрала. Воротиться тебе придется в Эннис, правда — с управляющим договориться насчет ренты. Ты хоть и сасанах, да неплохой вроде, еще и лекарь. Согласится.

И все же подводу Эй остановил. Океан шумел как сумасшедший, кричали чайки, каркали вороны над башней, и сердце рвалось прочь из груди.

— А этот чем плох?

— А этот сасанахский… да проклятый он. Короне принадлежит, не лендлорду. Наплюнь на него.

— Ну, с короной я договорюсь как-нибудь, — усмехнулся Эдмунд и спрыгнул на чвакнувшую грязью дорогу. — Хотя, Эй, это она наплевала на меня. И выставила вон. Так что… — он сделал шаг в мягкий ковер травы, утопая по щиколотку и отирая о нее сапоги, — мы будем в расчете. Бывай.

— Ну, как знаешь… — Эй оглянулся на странного сасанаха и тронул коня.

Ах, верно.

— Эй!

— Забыл чего, сасанах?

— Где в Дулайне можно купить корову?

* * *

Примечание:

действие происходит в ирландской деревне 17 века, исторически в регионе местные общались между собой только на гэльском языке и кто-то мог даже не знать английского совершенно, но в данной магреалистичной истории филологический момент опущен, условно все говорят по-английски, как в более позднее время.

Глава 2

Что такое человек

Что такое человек, если он не делает мир лучше?

фильм «Царствие небесное», 2005.

Эдмунд не был уверен, зачем ему корова. Он родился в городе и не ведал сельской жизни как таковой. На ее тяготы горько жаловались те, кто приезжал в Лондон в поисках лучшей доли. Но окунались в не менее муторную и несчастную. Смириться, что так все и должно быть, казалось им верным.

По сути — жизнь была муторной везде. Пуритане считали это ощущение признаком праведности. Радоваться жизни — грех, говорили они.

При Карле же Втором двор погрузился в тщеславный разврат, нарекая его красотой и светом.

Кто-то устремлялся в Новый Свет — подобно тому, как прежде рыцари толпами отправлялись в Святую Землю — чтобы отыскать нечто непоправимо утраченное, нечто настоящее. То, чего не хватает, чтобы выбиться в люди. В человека. Будто оно непременно находится где-то за горизонтом. В итоге они теряли и того больше — вероятно, таков наш вечный удел.

Краткодневный и пресыщенный печалями. Вот что такое человек.

А Эдмунд Хейл… упорно считал, что человек — это просто иметь корову. Дом и вот — песню океана у подножия холма. Паб по соседству, где поет не то селки, не то ведьма, башню, который хранит чужую историю. Ветер в лицо, чувство, что ты правда жив, а не существуешь.

Сестрица Маргарет смеялась, что малышу Эду следовало податься в монахи-философы, а не в лекари. Или жену найти — семья всю дурь из башки выбивает, как вот с ней и случилось.

Нет больше сестрицы Маргарет с ее сотней веснушек на носу. И семью ее от заразы сберечь не сумел, как ни пытался. И старину Гая, ради которого он и терпел лицемерный двор столько лет. Хейл увидел слишком много смертей, слышал слишком много беспочвенных обвинений в них, так что ему осталось, как не положиться на старую наивную мечту: попробовать стать человеком и завести наконец корову?

* * *

Поездку в Эннис к управляющему землями пришлось отложить.

Дунагоре пустует столько лет, что, может, и про «Забияку Маргарет» в реестрах позабыли. «Забияка Маргарет» — так Эдмунду показалось правильным назвать свое первое — и он надеялся, что единственное — личное жилище.

Личное жилище оставляло желать лучшего.

Следовало купить стекла для разбитых окон, которые пришлось пока заколотить и затянуть промасленной тканью — Хейл все

Пришлось все это хозяйство одалживать у Эя: потомок лендлорда смотрел на городского сасанаха со снисходительной насмешкой. Полагал, вероятно, что тот не справится.

Он и не справился. Потому что в дымоходе свили гнездо не то вороны, не то галки — Хейл обнаружил это, едва развел огонь из жалкого запаса отсыревших дров в сарае. Дым повалил в гостиную, и едва забитые окна пришлось срочно расколачивать.

Снаружи выл и бесновался океан с ветром наперегонки, и, хотя Эдмунд взял топор, чтобы нарубить дров, ни одного дерева на холме он так и не нашел. Так что все дороги дня привели в паб. Там хотя бы трещал камин, тепло, сухо, можно поесть. И отставить тяжеленный топор в уголок.

Как завороженный шагнул Эдмунд Хейл из сгущающихся тьмой сумерек в «Старого Гуса». И услышал ее.

* * *

В целом Элоди не имела ничего против походов в Дулайн. Просто тропа вдоль клифов была слишком долгой и утомительной — пусть смерть ее давно не пугала, а взгляды деревенских слишком осторожными — пусть она и не искала близких знакомств. Но спеть в пабе Элоди любила, и дулайнцы тоже любили ее пение, общество и товар.

В тот вечер в «Старого Гуса» завалился сасанах, как в Ирландии зовут англичан. Полоумный доктор из Лондона — Мойра с Нижнего Пастбища успела поведать народу последние байки.

Она пела «Я сорву красную розу», скрипач Тайг выводил за ее голосом трель, и подогретые пивом сердца суровых дулайнцев были готовы плакать. И вдруг — он. Грязный по уши, мокрый, с топором в руке. В глазах огонь, черные как смоль волосы растрепались и полны прошлогодних листьев, пялится на теплый компас на ее груди, щеки горят, дышит с трудом.

И сжимает топор. Она так и распахнула ресницы — на секунду подумала, что разбойник. Что-то новое.

— Сасанах с Холма пожаловал! — поднял Эй о’Бриан свой кубок.

И паб взорвался гоготом. У Мойры с Нижних Пастбищ громкий голос и большие уши. Беднягу доктора ждали, обступили стеной и давай подшучивать.

Элоди тихо закончила куплет из чистого упрямства. Скрипач не подыграл — он присоединился к гогочущим над доктором:

— Эй, доктор, это у вас в Лондоне так лечат — топором?

— Нет, он сначала зарубит — а потом лечит!

Взрыв смеха. Доктор неловко отставил топор к стене.

— Я… поесть хотел… — и вытянул шею.

На секунду их взгляды встретились.

Элоди ободряюще ему улыбнулась и кивнула, но вообще-то поднявшийся шум — самое время тихонько исчезнуть. Бочком она скользнула к черному ходу.

— Слушай, док, я тут что узнал, — навалился Эй сасанаху на плечо, — Тебе почитай повезло! Рыжий Падди корову продает.

— Да ладно! Ты серьезно, о 'Бриан?.. — порадовался сасанах.

Имени его, пожалуй, никто и не знал. И вряд ли хотел знать.

Удивленный Рыжий Падди даже икнул над пивом. Но уловил заговорщицкий прищур о’Бриана и горячо закивал.

— Весной корову не укупишь, но Дейзи я тебе уступлю по сходной цене, сасанах. В качестве подарка на новоселье.

Паб снова наполнился гоготом, чоканьем кубков, гамом… Даже Элоди слыхивала, что у тощей коровы Дейзи пакостный нрав, и Падди совсем отчаялся кому бы то ни было ее сбагрить — только траву жрет, а ни мяса с нее, ни молока. И тут такой случай.

Но это ее не касается, она давно не вполне из мира людей. Пусть решают сами. Элоди накинула плащ и выскользнула в ночь. Компас привычным фонарем зажегся в ветреной темноте.

* * *

Дулайнцы оказались неожиданно дружелюбны. Эдмунд, признаться, жалел, что не успел заговорить с той самой загадочной Луди (если бы не поблескивающий компас на груди и не сладкий голос, о котором предупреждал Эй, он бы и не догадался, что эта красивая молодая женщина — та самая ведунья с травами), но ему предложили корову. С милым ромашковым именем, уже завтра утром, прямо в руки! И доктор Хейл отвлекся. А еще наваристую похлебку со свежей ячменной лепешкой. Тут уж тем более.

Тем временем сладкоголосой селки и след простыл. Но ему поставили пиво, и он думать забыл о ведунье.

Травили истории они с Эем, Дермотом, Тайгом и Падди едва ли не до рассвета. Хорошие ребята оказались. Падди под конец даже согласился уступить Ромашку в треть цены, пусть только доктор лечит его бесплатно до конца бренной жизни.

В пивном тумане предложение показалось Эдмунду уместным и даже благородным. С обоих сторон. И в присутствии свидетелей он скрепил свою первую ирландскую сделку.

— Хлев-то готов у тебя, сасанах? — поинтересовался Дермот на прощанье.

— Он есть, — поднял Эдмунд палец. — И даже кормушка в наличии.

— Кольцо проверь. Чтобы привязывать, — посоветовал Эй и ухмыльнулся.

— Ведро еще, — отозвался Падди. — И скамеечка. Доить.

Все трое прыснули, Хейл присоединился. Представить только — он будет доить корову! Даже хлопнул себя по колену на радостях.

— Умеешь хоть?

— Научусь.

— Ну, давай, сасанах. Эй тебе поможет с кольцом да сеном, а я сейчас Ромашечку приведу. Не забудь — ты мой личный доктор теперь, навек! Такую красавицу тебе отдаю!

У Рыжего Падди были роскошные жесткие патлы и красная в светлеющем сумраке физиономия. Эд кивнул, пошатнувшись, и схватился за плетень «Забияки Маргарет».

— Ты мне что король теперь, Падди! Вот также я его…

— Пошли, сасанах, пошли… Кол еще надо вытесать. Да топор-то не хватай, я донесу, и все равно он мой.

— Еще зарубит!

Все вчетвером поржали как кони, Эд махнул удаляющимся Падди и Дермоту рукой, а потом уточнил у Эя:

— А кол зачем?

— На пастбище привязывать. Вон какая погода будет сегодня ладная — корове надо травку кушать, чтобы давать тебе молоко. Не знал?

— Сегодня я стану человеком, — ударил совершенно счастливый Эдмунд Хейл себя в грудь. — Ведь что такое человек?

— Да, да, сасанах. Человек — это корова, помню.

* * *

Английское «Daisy» в переводе — «маргаритка, ромашка». Поэтому корову зовут то Дейзи, то Ромашка.

Глава 3

Такая корова нужна самому

На рынке корову старик продавал,

Никто за корову цены не давал.

Хоть многим была

Но, видно, не нравилась людям она.

С. Михалков. Как старик корову продавал

Падди привел корову еще до того, как упрямый Эй, цокая языком, добрался до хлева.

А все потому, что дом Эю не нравился: то ли потому, что английский, то ли потому, что проклятый, то ли потому, что заброшенный. Все надо было поругать то закопченную стену, то окно, из которого дует, то чайку, то галок, намусоривших в дымоходе. И чистить, говорит, только с крыши это безобразие. Даже не пробуй снизу — задохнешься.

Да дранку на крыше залатай, сасанах — вон лестница.

Ну и по что вам эти потолочные балки — чтоб только «высочее» было⁈.. Все сасанахи хотят быть высочее! В том и проблема ваша, и наша теперь тоже.

Впрочем, никому в голову не пришло приезжать в богом забытое графство Клэр и желать завести хозяйство, так что неправильный ты какой-то сасанах.

Наверное, это был знак расположения.

Корова оказалась будто бы карликовой и неестественно худой. Взор у Хейла все еще туманился от выпитого ночью, а Падди и Эю — хоть бы хны. Но он старательно посмотрел на тщедушную Ромашку так и эдак, пересчитал взглядом ребра, засомневался — для приличия:

— Здоровая?..

— Как бык! — отрапортовал Падди.

— Но она же корова…

Рыжий ирландец с красной рожей не стал спорить:

— Значит, как корова.

И протянул ему повод. У Дейзи были длинные ресницы и задумчивый взгляд. Такая же рыжая шерсть, как у прежнего хозяина, еще и вьется над копытами, будто кружевная манжета. Она жевала и влюбленно смотрела на счастливого Эдмунда. У него есть корова. У нее есть человек.

Неужели сбылась его детская мечта вот так просто и глупо.

— Ну, Дейзи, добро пожаловать домой.

Погладить побоялся. А ну как рано.

— Не забудь наш уговор, сасанах.

— Не забуду!

— И привязать не забудь. Пущай пасется… Дейзи любит свободу, трава вон какая зеленая, да и утро не холодное, как на март… Пускай!

— Да колышек не забудь вбить поглубже, — напутствовал Эй.

На том и распрощались. Ромашка мерно хлестала себя по бокам хвостом, наблюдая как послушный Хейл вбивает камнем колышек под надзором бывшего хозяина. Погода и правда ожидалась чудесная, погожая, хоть и ветреная.

К вою океана по соседству он привыкнет. Дейзи опустила голову и щипнула травы.

* * *

Эдмунду пришлось несколько раз сполоснуть гудящую голову в бочке с дождевой водой, прежде полезть на чистку дымохода. Вот же ирландцы — напоили его, а он и рад по придворной памяти стараться, говорить, что хотят услышать и делать, чего ожидают. Дал влить в себя не меньше пяти пинт пива. А еще лекарь.

Зато корову купил за бесценок. Лечить здоровяка бесплатно — не велика беда. Даже не беда вовсе, а наглядная гарантия профессионализма, пример для местных.

Так что сделка была хороша, как не крути. Но даже после омовения в бочке все гудело и двоилось, что хорошо не есть.

Ромашка его.

Проталкивать гнездо в дымоход пришлось кочергой. Оно тут же попыталось застрять — так что Эд сосредоточенно потянул кочергу обратно и взялся рушить птичье творение прямо тут, растаскивать по веточкам. Яиц не было, но одна хозяйка его умудрилась заметить: грозно каркая, накинулась, клюнула в темечко и нагадила на плечо.

Эдмунд размахивал кочергой, прикрывал голову, пытаясь избавиться от назойливой соседки.

— Прочь! Ищи себе другой дом!

Едва не слетел следом за рассерженной галкой, но случайно бросил взгляд на поле с Ромашкой и… рыжая коровенка резвым галопом улепетывала через канавы и заросли к океану, волоча за собою колышек!

— Стой! — заорал Эдмунд, провалился ногой в ту самую хилую дранку и безнадежно застрял.

* * *

Начало марта выдалось солнечным, несмотря на ветер с океана. Бриз был мягким, с обещанием скорой весны. Элоди с наслаждением жмурилась, ловила щеками его дуновение вместе с утренними лучами на краю мягкого зеленого клифа. Что ей решительно нравилось в Ирландии — так это вот эта пушистая, буйная трава, не увядающая даже зимой, трава, в которой ноги утопают по самые лодыжки. Хотя пыль и розмарин, вечно сухие оранжевые просторы Окситании… иногда ей хотелось бы вернуться. Ненадолго. Зарыться лицом в букет свежих фиалок. Пройтись по розовым улицам Тулузы из обожженного кирпича. Проводить закат на нагретом солнцем берегу Гаронны. Наесться до отвала блинов с каштановым кремом, пробравшись тайком на замковую стену. Распить с отцом бутылочку терпкого гайяка на террасе и посчитать звезды…

Элоди привычным уже жестом коснулась вмиг потеплевшего компаса. Возвращаясь на ирландский клиф, в настоящее. Простерла ладонь навстречу солнечному лучу и растопырила пальцы, играя с бликами.

Сожалеть не о чем — оставить родные места было ее собственным решением тогда. И единственно правильным. Да, все пошло не так, но… зато она жива здесь, в диком ирландском графстве Клэр. Со всем, что у нее было и чего не было и никогда не будет.

Элоди набрала полные легкие воздуха и что-то взметнулось в душе вместе с взлетевшей выше положенного волной и разбившейся в пену почти о вершину обрыва. Брызги каплями преломленного света оросили лицо.

Будет тепло. Можно вытащить во двор прялку и попытать в сотый раз счастья при дневном свете. Очередная зима подходит к концу. Скоро треснувшее на бурю окно не нужно будет затягивать мешковиной, молясь, чтобы не рассыпалось.

Даже пригретые солнышком пчелы выбрались на короткий облет с заднего двора. Кружатся над желтеющими точками примул. Не за горами майский мед.

И тогда зазвенел сигнальный колокольчик. Кто-то идет?.. С самого утра? Давно никто не приходил за советом к «мудрой Луди» — зима таки…

Элоди накинула капюшон плаща и направилась к началу тропинки. Нельзя по ней пройти и не задеть леску. Она предпочитала знать о гостях заранее. Чтобы успеть стать той, кого в ней ищут жители Дулайна. Надеждой на свет после всего, что обрушилось на них. Для Элоди уже ничего впереди нет, но для них — всегда.

* * *

Эдмунд Хейл был зол. Ох, как он был зол, исцарапан, перепачкан, разодран вместе с кожей и одеждой — лиходейка Ромашка перла, не зная преград. А он — проломив себе заранее крышу и подвернув ногу — натыкался на одни преграды. Полоса колючек. На которой осталась половина его рубахи. Бесконечные ручейки, мелкие и глубокие, узкие и широкие. Болотца с кочками, с которых легко провалиться по колено в гадкую жижу

И когда Эдмунд остановился, потрясая все той же универсальной кочергой, кляня судьбу, корову и Падди, Дермота и Эя вместе взятых с их «вбей колышек покрепче»… увидел тропинку. В сторону того самого холма, за которым скрылась Ромашка. Ту самую одинокую тропу над океаном. К загадочному дому, где живет ведунья мудрая Луди. Да хоть черт на куличиках.

Твердая земля под ногами! Какое облегчение. Благословение свыше, а не козья тропка.

* * *

Она встретила его у конца тропинки. Со сложенными на груди руками и мудрым взглядом. И ветер колышет полы ее зеленого длинного плаща и распростанные волосы под капюшоном.

— В чем твоя беда, путник?

— Я потерял корову, — ткнул Эдмунд ей за спину. — А ну иди сюда, злодейка мелкая!..

Дейзи невозмутимо выглянула из-за каменного угла дома. Ага!

— Му? — спросила она неуверенно. И зажевала веточку плюща.

* * *

Он был настолько грязен и дыряв, что Элоди не сразу поняла, что это тот самый сасанах из паба. Снова приняла его за разбойника. Только на сей раз вместо топора он вооружился кочергой. Английский доктор опирался о нее на манер трости.

И требовал корову. Совершенно игнорируя традицию, которую давно выдумали и свято чтили жители деревни: являться на клиф Элоди исключительно по делам жизни и смерти, с просьбой к сверхъестественному существу и камням древнего дольмена.

А этот сасанах… Впервые за много лет Элоди почувствовала себя не в своей тарелке. Особенно — когда за спиной услышала удивленное «Му!».

Едва не подскочила. Но нашла силы обернуться медленно. Возле стены ее дома жевала плющ худая рыжая корова в белых отметинах.

Сасанах, не опасаясь того, что тут обрыв, прошел мимо Элоди, посторонился еще, чтоб не задеть плечом, отодвинул с дороги слегка. Она едва его за остатки рукава не схватила — если сверзнется в бездну у нее на глазах — это слишком даже для Элоди…

Но доктор решительно — несмотря на легкую хромоту — подгреб к корове, отбросил кочергу в траву и подбоченился.

— Думала, не догоню? — еще и нахмурился так, будто ребенка отчитывает.

А корова знай себе жует и по бокам лениво обмахивается хвостом. Тихо помукивает в ответ.

Элоди сама не ожидала, что разразится громким хохотом.

Глава 4

Да неужели

— Да неужели? — сухо спросила мама.

— Да, а еще я очень ранимый, — провозгласил Торкиль.

— Оно и видно, — кивнула мама.

— И меня легко обидеть. Собственно, я уже обиделся, — добавил Торкиль для весомости.

Д. У. Джонс. Ловушка для волшебников

Она смеялась — да неужели?.. Та женщина-селки из паба, мудрая Луди, к которой ходят за советами и у которой покупают травы. Смеется, как самый обычный человек, и широкий капюшон упал с головы на плечи.

Эдмунд Хейл почесал затылок, посмотрел на безмятежную Ромашку и расхохотался тоже. Даже похлопал корову по шее, чем, кажется, ее крепко удивил.

— Посмотрел бы на это король Карл Второй.

— Король?..

Ведунья резко вспомнила, кто она такая, и вернулась к мудрой ипостаси, в которой встретила его на конце тропинки. Запахнула плащ, вскинула брови снисходительно и всезнающе. Безмятежно и божественно.

Вот как. Ха. Но он и сам не прост, между прочим.

Эдмунд наклонился, медленно поднял кочергу, с досадой отмечая, как неприлично изодрал единственные штаны. И пытаясь припомнить, захватил ли в спешке отъезда иглы и нитки в саквояж. Должен был — без них при врачевании ж никак. Выпрямился. Покрутил кочергу в воздухе на манер трости. И небрежно изрек:

— Уверен, ему бы понравилось. Король — тот еще любитель комедий, мадам. Придворный врач Эдмунд Хейл, к вашим услугам, — изобразил он поклон и припал на пораненную ногу.

— Бывший придворный, — мягко поправила Луди.

Язва. Зубоскалить изволит. Эд сохранил любезную улыбку и ответил, как пристало отвечать на оскорбления при королевском дворе — исключительно вежливо и благопристойно:

— По велению сердца я предпочел двору графство Клэр. И безбожно сожалел вчера, что не успел познакомиться с вами. У вас прекрасный голос, мадам.

Ведьма Луди пожала плечами и легонько улыбнулась.

— Вы покупали корову, доктор Хейл. Вас можно извинить.

Ничто ее, плутовку, не берет.

— Значит, вы участвовали в групповом надувательстве, мадам? — Эдмунд прищурился с подозрением.

И бочком приблизился к притихшей у плюща Дейзи, ухватил повод. Корова — о диво — не возражала.

Зато лодыжка возражала.

— Я⁈. — искренне поразилась ведунья.

— Я не удивлюсь, если мерзавка Дейзи и молока не дает. Да, Ромашка?

Ромашка невнятно согласилась и дернула шеей.

— Ну вот, — расстроенно взмахнул Эд кочергой вместо трости, в ответ корова всхрапнула и дернулась, — я так и думал.

На что ведьма неожиданно едко возразила:

— А я не удивлюсь, если вы просто доить не умеете.

Закипало внутри нечто такое, что хотелось взметнуться очередным «да я, да вы…», но сапоги были мокрые, локти и колени ободранные, нога подвернутая, в сапогах мокро.

И Эдмунд лениво пожал плечами.

— Не умею. Я же неразумный сасанах. Пошли, Дейзи.

* * *

Казалось неловким, что бедняга исстрадавшийся сасанах уйдет вот так. К мудрой Луди не приходят без повода и тем более — не уходят обиженными. Даже сасанахи, хотя на ее памяти этот — первый. Мудрая Луди оставляет после себя свет и надежду.

Поэтому Элоди простерла руку с коротким:

— Стойте!

Доктор Хейл обернулся одновременно со своей Ромашкой. У обоих лица были обиженные, оба грязные и мокрые. Вот же,merde!..

Элоди приосанилась, исполняясь внутреннего спокойствия:

— Выпейте отвару и обсушитесь, доктор. В таком состоянии, еще и с коровой в поводу вы до конца тропы не дойдете.

— Я…

— Я дольше здесь живу, чем вы — не пререкайтесь.

— Насколько долго?

— Достаточно, чтобы местные перестали задаваться вопросом, откуда я взялась.

Решительно подошла и забрала из его руки поводок напряженной Дейзи. Встала впереди и чуть сбоку, протянула свободную ладонь.

— Когда вы пытаетесь поладить с коровой, доктор, во-первых — становитесь так, чтобы ей было удобно вас видеть. Глаза ведь у нее сбоку. И так же, как вы представляетесь при дворе, в

Грязнуля-доктор чуточку растерялся. И Элоди порадовалась втайне, что таки сбила с него спесь. Он почесал затылок, демонстрируя продранный на локте рукав. Локоть у него был белый, английский, не знающий солнечных лучей и соленых ветров.

— Значит, не сделали, — заключила Луди. — Ну же — протягивайте руку. Как вы можете звать свою Ромашку на прогулку по смертельно опасной тропе, если она вашего запаха не знает?

— Больно многословны вы для ведьмы, — пробурчал Эдмунд Хейл, дергая хвостиком так, как это сделала и настороженная Дейзи.

Но знакомство состоялось. Ромашка его замызганную ладонь обнюхала, коснулась мягкими бархатистыми губами, и доктор-сасанах рассмеялся: да, это щекотно.

— А теперь погладьте ее по холке, — проговорила Элоди, — будто возлюбленную.

— Возлюбленную тоже гладят по холке? — фыркнул доктор, но послушался.

Умник ученый. Элоди слыхала, что при дворе шутов и интриганов развелось достаточно. Но чтобы они приезжали на забытые берега Ирландии «по велению сердца»?.. Темная история.

Которую ей знать нет надобности. Так что издевку доктора можно оставить без внимания.

— Она расслабилась немного — чувствуете?

— Да, — с удивлением воскликнул доктор. — Да вы волшебница, мадам!

Элоди пожала плечами насмешливо:

— Всего лишь ведьма, доктор. Перед дойкой не забудьте сделать то же самое. А также согреть руки. Они у вас холодные и грязные. А теперь давайте посмотрим вашу ногу: вы на нее припадаете.

Доктор отшатнулся вместе со своей коровой.

— С ногой я справлюсь сам, мадам. А вы обещали отвар и обогреть. У вас здесь и вправду дует.

Элоди фыркнула.

— Зайдите за дом, там тихий уголок. Только осторожно — сегодня пчелы вылетели размять крылышки, не разозлите еще и их.

* * *

У Ромашки шерсть была жесткая, короткая, а кожа под нею приятно теплая. Сейчас и повод держать не пришлось — беглянка явно обратила на его докторскую персону свое коровье внимание и сосредоточенно вынюхивала рубаху, при этом перебирая бархатистыми губами и щекоча грудь. Смешно и какое-то детское ощущение чувства внутри несмотря на пронизывающий океанский мягкий бриз.

— Ну, хорошая моя, — потрепал он Дейзи по пресловутой «возлюбленной» холке. — Молоком делиться будешь? И пусть все Падди и Эи катятся к чертовой бабушке, да?

Корова фыркнула, переступила ногами и пряднула ушами. Неужто поладили?

Но вот ведьму он разозлил — Эдмунд это чувствовал. Даже несмотря на отличный отвар из тимьяна, ивовой коры и меда. «Это вас согреет, снимет воспаление и гул в голове после пива Дерри». И вдобавок — одеяло. И кресло-качалка.

Он — столичный болван, а не доктор. Еще и пчелы жужжат вокруг, и солнце припекает, и океан бессильно бьется о клиф за домом.

Упрямая ведунья настаивает, чтобы он стащил сапоги и делает лопуховые припарки на распухшую лодыжку. Волосы ее склоненной головы пахнут солью и медом.

А, черт с ней. Неловко, но Хейл провалился в сон, будто все, что было прежде — охваченный пожаром Сити, люди, сломя голову бросающиеся в Темзу, этот запах гари, от которого не отделаться, как и от той страшной птичьей маски и видений смердящих тел на улицах…

Только пчелы над примулами, запах пригретой мартовским солнцем травы, вечный океан, теплый покой…

Когда Эдмунд проснулся, пчелы уже собрались в улей, утреннее солнце скрылось за набежавшей на небо тучей, и не было поблизости ни ведьмы, ни коровы. Ни даже сапог.

Что за дьявол?.. Встревоженный Хейл, теряя одеяло на ходу, утопая босыми ногами в вездесущей влажной траве поспешил к фасадной стороне странного дома. Ведьма, недовольно бормоча себе под нос, крутила колесо прялки. У нее не получалось и разок вырвалось — или показалось? — французское«merde».

— Проснулись, доктор? — подняла мудрая Луди свое безмятежное колдовское лицо.

Показалось, видимо. Эдмунд сглотнул. Слишком все… мистично. Слишком все… смешалось.

— А где Дейзи?..

— Я ее отправила домой.

— Что⁈.

Ведьма рассмеялась хрустальным смехом. Ей нравится выставлять его на посмешище, как и всем прочим.

— Будьте осторожны на тропе, доктор. И не забудьте правильно обращаться с Ромашкой — или она снова сбежит.

Кулаки так и сжались, а лицо наверняка побагровело.

— Вы опоили меня, одурачили…

В удивленном взгляде Луди сверкнули молнии. Она отчеканила в ответ:

— Я не одурачила вас. Только дала отдохнуть. И корова все равно не прошла бы по тропе. А вы — через буерак.

— А вы — конечно, можете. И по тропе, и через буерак⁈

— Вы забываете, что я ведьма, милый доктор.

— Да, а я — всего лишь доктор сасанах, — закивал Эдмунд с горечью.

На деревянной завалинке он усмотрел собственные сапоги и развешенные чулки. Дернул сердито начал обуваться.

— Вы забыли про «полоумный», — подсказала услужливая ведунья.

— Еще и полоумный? Прекрасно! Вот если коровы не будет на месте, я вас засужу, дражайшая колдунья-богиня и кто вы там еще. Дурака из Эдмунда Хейла мог делать король, могли — ирландские мужики, но вы…

Прекрасное видение покоя его так жестоко обмануло! Корову отправила домой? Да как такое возможно? А он за нее четверть состояния отвалил.

* * *

Тремя часами ранее.

— Эх, Ромашечка, заснул твой хозяин, совсем с тобой умаялся, — тихо рассмеялась Элоди.

Доктор был гордец и чудак, шут и пьяница, но что-то в нем искрилось живое. Ей не нужное — ей ничего теперь не нужно — но помочь Хейлу захотелось. Пусть и рискованно. Ну и не оставлять же его драгоценную корову себе. Он слишком дорого за нее заплатил. Падди не зря имеет славу первого мошенника на деревне.

— Занесла же тебя нелегкая ко мне… — поглаживая корову по холке и спине, Элоди разулась, подошла к болотистому пригорку, укрывающему дом от любопытных взглядов деревни. — Ты ведь согласишься меня прокатить, правда?

Осторожно подняла одну ногу, закинула Ромашке на спину. Корова напряглась, но Элоди заглянула сбоку ей в глаз, потрепала по холке снова.

— Я не наврежу тебе,ma cheri. Но надо возвращаться домой. Хейл слишком тебя любит.

Первые шаги Дейзи вышли неуверенными, кривыми, пьяными. Но Элоди умела обращаться с коровами. Она легонько ударила пятками по ее бокам.

— Ты знаешь,ma cheri,лет в двенадцать мы с Жюлем и Бастьеном поспорили, чья корова быстрее добежит до оливы, — всадница засмеялась, похлопав неумело виляющую

Элоди вздохнула и подставила лицо врывающемуся на холм ветру.

— А потом Жюль поссорился с Бастьеном, папá придумал свою «королевскую фиалку», мы переехали в Тулузу, все потерялось на много-много лет…

Ладонь сама потянулась к компасу. Тепло и грустно.

Ветки и колючки цеплялись где-то за подол платья и Дейзины надежно покрытые густой жесткой шерстью ноги и бока. Ирландия…

Ирландия. И никакой пыли, никаких олив, никакого Бастьена.

Воспоминания мелькали одно за другим.

— Громкий выход в свет, роскошные платья, балы и кавалеры, полные блеска. Вроде бы все, о чем только может мечтать юная дева, а вроде и что-то не так, не до конца. Никто не знал тебя, и ты никого не знал…

Кочка за кочкой, и снова пятки, и снова колючки, и снова клочок ткани, и снова ветер. Элоди отерла увлажнившийся уголок глаза.

— А позже — ты знаешь — я таки разыскала Бастьена, пусть на другом конце страны и написала ему письмо, а он ответил, и завязалось то самое, что случается раз в несколько веков, но обычно почему-то никогда не оказывается возможно…

Прах этой невозможности стал компасом. Когда-то.

— А какие у нас там были дороги, Ромашечка! Твердые и пыльные, вот по ним бы тебе скакать понравилось, да?

Ромашка довольным «му» отозвалась на любовное похлопывание по шее.

Вот и серая каменная граница. Элоди легко соскочила босыми ногами на сухую кладку и сшибла пошатнувшийся плоский камушек. Потянула Дейзи за повод, заставляя перескочить. И, не спрыгивая в траву, наклонилась и чмокнула в лоб.

— Иди, милая. Больше не прибегай ко мне. Ты слишком дорога своему хозяину. Но если все же прибежишь… расскажу тебе еще сказку о Лангедоке. А все, что случилось потом — уже не сказка.

* * *

Глава 5

Останови часы

Останови часы и погаси огонь.

Переверни портрет и двери в дом закрой.

Нас нет нигде. На севере, на юге, западе, востоке —

Нас нет. Но ты живешь. И эти строки

Пусть силу придадут пройти путь до конца.

Живи сейчас. Люби. Не прячь лица.

А. Крейн. Шолох.

Каково же было удивление Эдмунда, когда у хлева пустой и выхоложенной «Забияки Маргарет» его встретила нетерпеливо переступающая с ноги на ногу Ромашка. Еще и поприветствовала невнятным мычанием.

Он пару раз едва не сорвался с размытой и скользкой тропы в воющие пенные воды океана. Потом подвергся сотне насмешек Падди, Эя и прочих завсегдатаев «Старого Гуса», что, собственно, было неудивительно. Хромой сасанах, бредущий с океана, побитый и исцарапанный, грязный, в дырах. Хвастающий, что проводил последние годы при королевском дворе Лондона. И потерявший корову, ради которой приехал в эдакую глушь. Бредет в проклятый дом с разбитыми окнами, а неподалеку в заброшенной башне Дунагора каркают вороны.

Освистанный и растоптанный Хейл едва влез на свой холм, всерьез подумывая о том, что Дулайн — это был плохой выбор. И тут такое.

— Му, — сказала Дейзи и мотнула головой в сторону хлева.

Ведьма не соврала.

Она правда ведьма, коли сделала такое.

— Му, — повторила Ромашка, яростно ударяя себя по худым бокам длинным хвостом.

— Да-да, — отмер Эдмунд, засуетился, скрипнул калиткой, стукнулся раненной ногой, остановился. Улыбнулся с недоверием: — Подожди минутку… мне надо руки вымыть, согреть.

И скамейку найти. И ведро. Что там еще?.. Кольцо?.. Нет, не станет он ее больше привязывать.

* * *

Когда вымытый, зашитый и причесанный доктор Эдмунд Хейл явился в паб с половиной ведра парного молока, шутки зашумевших вмиг дулайнцев замерли в воздухе.

— Привет, Падди, — махнул рукой Эдмунд рыжему разгильдяю. — Привет, Эй, привет, Дерри. Кому у вас тут можно сбыть молоко? Я столько не выпью — испортится. Жалко.

— Молоко, — потянулись со всех сторон шепотки, и их хозяева снова обступили сасанаха плотным кружком. — Покажи, сасанах!

— Дейзи сроду не давала молока! — вскинулся Рыжий Падди у затопленного камина.

Дерри молча бухнул пива в кружку, а кружку — на стойку. Так вот оно что! Вот же плуты эти дулайнцы.

— Ну что ты, Падди, — улыбнулся Хейл с убийственной нежностью. — Если бы это было так, ты ведь честно бы меня предупредил, правда?

Падди крякнул, почесал грудь сквозь рубаху и нахохлился в своем углу. Эй — а вместе с ним и прочие — загоготал, треснул Эдмунда по плечу.

— А не промах ты, сасанах! Как догонял?

— Али вы не видели, — пожал плечами Эдмунд. — Движение полезно для разума и тела.

— Видели-то видели, — влез старик с длинными седыми космами и грубом сером свитере, — да возвращался ты, сасанах, от мудрой Луди один. Али у нее совета просил?

И потряс пальцем эдак многозначительно. Взмыленная парами кухни кудрявая Мойра с Нижнего Пастбища тут же влезла в мужской разговор:

— Тогда я молоко возьму. По чем отдаешь, сасанах?

— Мойрин, тебе моих коров мало?

— Ничего ты не понимаешь, Падди — раз ведьма корову заговорила, то и молоко целительное будет.

— Она не ведьма, а селки, сколько раз тебе говорить, Мойрин?

— Богиня Эри, темень вы оба — как есть богиня, появилась среди бед и спасла свой народ, — влез старик в свитере. — Сразу после Кромвеля.

— Тогда тем более хочу молоко от сасанахской Ромашки.

Вот-те нате. Нежданно-негаданно ведерко выстраданного молока (а сколько выстрелило из вымени в землю?..) оказалось нарасхват. Еще и на вечернюю дойку выстроилась очередь, а он и слова поперек сказать не успел.

— Пива сасанаху, Дерри! — крикнул старик — его звали Лиам с Пристани. — За мой счет!

— Уже налил, — хмыкнул большой немногословный Дермот, хозяин «Старого Гуса», кивая на кружку с опавшей пеной.

Эдмунд, довольный победой, но уставший от торгов, безумного дня и шума, все же открестился:

— Еще

— Я помогу, сасанах!

— Оно тебе надо, Лиам? — фыркнул Рыжий Падди в сторону старика. — Корова как корова.

— Да у тебя молока не давала, Падди. Кишка тонка по тропке к богине за благословением слазить?

— Сам знаешь, Лиам, — вскочил Падди из своего угла, сжимая кулаки, — что я не трус. Кто твою лодку в шторм прошлой зимой вытягивал?

Мужчины быстро влезли в жаркий спор, кто бОльший трус — Падди или Лиам. А тем временем услужливая Мойра тронула Эда за рукав:

— Доктор, а я вам могу еду готовить. И доить буду. И по дому помогу.

Хотела «зачарованного» молока.

Люди — они всюду люди. Покажи им чудо — и они уже забыли про проклятый дом, про чудака и чужака, про смешного сасанаха, про полоумного доктора. Теперь Эдмунд Хейл — владелец чуда, и это самое важное, несмотря на разгар ссоры Падди и Лиама.

Чудо назвалось чудом, потому что приплели ведьму Луди — и только. Она сама местное чудо и божество. Как она им стала?.. После Кромвеля, выходит? Долго. Впрочем… судя по тому, что Эдмунд увидел, ей им становиться было не нужно. Она просто пришла в этот мир такой. Не отсюда. И потому смотрела на мир свысока. На него — свысока.

Хотя была совершенно обыкновенной женщиной. Ладно, не совсем — скорее, необыкновенной — но все же женщиной, а не предметом их суеверий. Которая всего лишь от безумной толпы держалась вдали. Может, даже не смотрела свысока. Хотя ему показалось, что смотрела, и почему-то именно ей он этого спустить с рук не может. Королю мог — он король. Эю и прочим мог — они местные. Маргарет мог — она была старшей сестрой. А еще — БЫЛА. И велела жить, не пряча лица, когда она отдаст Богу душу.

Но Луди?.. Луди — никак, несмотря на то, что она сделала его владельцем чуда.

Он тоже не отсюда и тоже пришел в этот мир иным, но это у него с рождения, и смотрит он на людей со всех сторон, кроме той, что свысока. Профессия обязывает.

Притихший за дымом старой трубки Эй с внимательным прищуром наблюдал за сасанахом. Пожалуй, только он и Дермот-трактирщик не забыли, что перед ними стоит не счастливый владелец зачарованной коровы и опустевшего ведра, а полоумный доктор и сасанах. Лишь во взглядах появилось любопытство, проблески уважения и все такое прочее.

Эдмунд тепло улыбнулся местной кухарке и снял ее настырные пальцы со своего локтя:

— Нет, Мойра, спасибо. Я сам себе на хозяйстве. Но на прием заходите, как только прикреплю табличку. И вы, Лиам, и ты, Падди. Тебе ведь вообще бесплатно — не забудь.

Кивнул Эю и Дерри, и вышел. С куском пирога в тряпице и пустым ведром.

Фартингов ему никто не предложил, зато услуг наобещали море. Тоже хорошо, а даже лучше: связи — они начало всего.

* * *

К сумеркам ветер усилился, и море забилось о каменный клиф Дулайна с глухой, раскатистой, неустанной яростью. Совершенно бессильной и совершенно свирепой.

Поправляя сигнальную свечу в западном треснувшем окне, слушая вой океана и глядя на седые буруны, несущиеся табуном морских взбешенных лошадей с нечесаными гривами, Элоди почему-то поймала себя на мысли, что сасанаха сие зрелище привело бы в ужас. Или в восторг. Первый шторм в графстве Клэр не умеет оставить безразличным. Она даже обернулась к окну на задний двор — будто оттуда за вершиной холма можно было увидеть его проклятый английский дом. Нет, конечно. Ему и океан-то слышно тише.

Совсем немного. Потому что океана в диком Клэр слишком много, чтобы от него возможно было спрятаться на холме или в башне Дунагоре. Элоди пробовала той страшной ночью, когда случился ЕЕ первый шторм в Дулайне.

Тот, что смыл ее ночью с борта прибитого к ирландскому берегу, потрепанного северным ветром «Ля Фудра». Ухватившейся за доску утопленнице помог добраться до берега ровно мерцающий свет, который кто-то зажег в окне этого самого дома, покрытого плющом. Кто или как — тогда было для Элоди загадкой. И как-то так вышло, что теперь она еще и зажигает в его окне свечи для таких же, как она тогда.

Не то совсем изменилась, не то наконец стала той, кого в ней упорно видел Бастьен в каждом своем письме и детском воспоминании, с первого и до последнего своего мгновения. Лучом света надежды на что-то хорошее. Может, такой ее видел и Жан, может — и отец, и тысячи других, но им был нужен этот свет, даже если для того ей требовалось сгореть в пепел. А Бастьену… Бастьену была нужна она, даже полная ужасов на крыльях ночи, даже являющая собой кучку пепла. Несмотря на то, что они так и не увиделись с тех самых пор, как гоняли коров по пыли Лангедока, несмотря на то, что он не хотел ее сердца, несмотря на то, что она не могла сжать его руку на одре болезни и проводить в последний путь. Он все равно ухитрялся видеть в ней призрачные свет и тепло, и те и вправду зажигались вновь благодаря его вере.

Элоди сжала компас в кулак до боли. Даже не попрощался, не предупредил… А его вера превратилась в компас на ее шее: люди рядом теперь всегда найдут дорогу домой, но только не Элоди.

Потому что теперь она жжет свечи в окне, а не себя.

Пламя свечи дрожало от бури за окном, пыталось сорваться с фитиля, но тщетно. Такие простые вещи. Здесь такая простая жизнь.

И сегодня впервые Элоди пришла мысль, что стоит завести какое-то животное посерьезнее, чем пчелы. Потому что говорить с Ромашкой… было в этом что-то сакральное и целительное. Только где взять животное?.. Не торговать же у местных, как бедняга сасанах. Мудрой «Луди» не к лицу…

Английский доктор так сильно отличался от ирландцев. Нельзя сказать, что Элоди англичан не знала — они вполне ей встречались и в Тулузе, и в Бордо. Но совсем иные: чопорные, слишком правильные, холодные. И чуточку сырые. Это если не говорить о возмутившем мир убийстве собственного короля. Чужие. И при том — протестанты.

Ирландия оказалась иной — свободной, дикой, настоящей. Сказать здесь, что она католичка из Тулузы, было политически

Палец сам по себе снова потер теплую крышечку компаса. «Просто будь».

Элоди была. Без часов, без времени, без ожиданий. Растворяясь в океане, становясь то ветром, то травой, то пчелой в полете, то лучом рассвета, пронзающим утренний туман на поле. Немного богиней, немного селки, немного ведьмой. Светом, и почти ни капли — человеком.

Ей нравилось.

Но Эдмунд Хейл оказался не ирландцем. Не французом. И совсем не таким англичанином, каких помнила Элоди. Он хотел корову. И совсем ничего — от нее.

В тот день часы будто бы вдруг пошли. И мудрой Луди сделалось страшно.

* * *

Глава 6

Идти вперед

Ты не можешь вернуться назад, но можешь идти вперед.

т/с «Кристи», 1994.

Прекратить откладывать поездку в Эннис его убедил Эй о’Бриан.

— Эй, сасанах, в начале месяца приезжает сборщик ренты, и если ты не поторопишься — попомни мое слово — тебе несдобровать.

— Да разве это кого-то расстроило бы, — хмыкнул Эдмунд.

Потому что неделя прошла, а весь Дулайн упорно продолжал обзывать его сасанахом. Да — правда, крышу «проклятого дома» молчун Дерри и старик Лиам помогли ему подлатать, а Эй каждое утро заходил выкурить трубку и изречь каких-нибудь новых указаний. Мойра научила его готовить пастуший пирог и таки начистила стены до блеска — в обмен на две дойки «заговоренной коровы». Каменный пол устилала новая солома, и Хейл мечтал однажды покрыть его деревом и ковром. К зиме — непременно. В какой-то мере его все же признали, заметили, пусть и как забавного «полоумного», не более. Пусть и из-за нелепого происшествия с ведьминым обрывом.

Эдмунд на сон грядущий порой возвращался мыслями к той странной женщине, что живет там в полном одиночестве, поет колдовские песни и варит отвары из тимьяна. Давно ли?.. Что держит ее там?..

В общем, в чем беда для Дулайна, коли сборщик ренты выселит его из проклятого дома сасанахов с починенной крышей?..

Да и что греха таить — верилось доктору в страшные рассказы о гадких английских лендлордах с таким же трудом, как и в то, что отшельница Луди — селки, ведьма или богиня. Ну кто может выселить англичанина, бывшего придворного врача из дома, что и так зарастал травой и гнездами галок? При дворе или городской лечебнице подобные формальности вовсе не имели значения. А и когда помогал Маргарет с детьми угол найти да прокормиться — всегда можно было договориться с хозяйкой: подождать, не повышать цену и не вышвыривать на улицу.

В Дулайне полно суеверий. Их нашептывает древний голос океана, должно быть.

Эй глубоко затянулся и посмотрел в разбитое, затянутое масляной тканью окно:

— Падди расстроит. Ты обещал его лечить.

— Обещал. Только он так и не пришел. Но я непременно навещу его сам, как только закончу с порядком.

С таким красным лицом и вспыльчивым характером бывшему владельцу коровы вполне может грозить апоплексия. Если обнаружится твердый пульс и головные боли, придется диагностировать плетору. Для рыбака это опасное заболевание.

— Он и не придет. Не после того, как Лиам обвинил его в трусости.

Эдмунд рассмеялся, растирая порошок в ступке. Волшебный отвар Луди натолкнул его на мысль пройтись вдоль реки, собрать ивовой коры. Ведь он и у Гиппократа читал, что ивовая кора охлаждает кровь, несмотря на презрение городских врачей к народной медицине. Простые методы работают — Эдмунд на себе убедился. Лучше пиявок и ртути. От чумы они никого не смогли спасти. Должно быть что-то иное, и он непременно это что-то отыщет.

— Неужто это все всерьез, Эй?

— Тут все всерьез, сасанах.

— Кроме меня, я думаю.

— Тебя это расстраивает?

— Нет, — пожал плечами Хейл, приблизил ступку в лицу, понюхал. Та самая тихая древесная горечь миндаля и прелой листвы. — Я не за признанием сюда приехал, Эй.

Потянулся за склянкой, воронкой — и начал пересыпать толченую кору в сосуд.

Конечно, он не отказался бы и от признания. Кто откажется? Но он приехал, чтобы двигаться вперед, потому как все, что было позади, сгорело. И у него не так уж плохо получалось: с Ромашкой они вот даже подружились. Наверное, с Эем тоже немного. Их утренние разговоры за его занятиями с корой и местными травами начинали входить в привычку. Эдмунд проверял их по травнику Герарда, зарисовывал, проверял свойства, собирал в пучки. Эй дымил и порой отпускал некие глубокомысленные замечания, как вот сегодня.

— Поэтому ты должен остаться, сасанах. Свожу тебя в город, так уж и быть.

Кора просыпалась на стол и — сквозь щели между рассохшимися досками — на половую солому. Эй о’Бриан встал и подошел к двери на задний двор, продолжая дымить.

Вероятно, это ирландский способ сказать «ты нам нравишься»?..

Вот уж воистину не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Эдмунд не стремился понравиться. Не на сей раз. Просто жил в свое удовольствие, так, как не мог позволить себе прежде. По глупым городским причинам, что сгорели в великом пожаре и умерли с тысячами жертв чумы. И не суть важно, что он для местных пока что сасанах и «полоумный доктор», а не врач. Время и труд все перетрут. Врачебная честь — святыня, которой Эдмунд пренебрегать не стал бы и на краю света.

Обидно, конечно, что смеются, но в целом начхать он хотел на насмешки. Здесь дышится иначе и есть собственный угол.

И вот скажите пожалуйста — первая простая неделя в Дулайне принесла ему гораздо большее ощущение полноты, чем вся предыдущая жизнь служения и обязанности угождать. И он еще и «должен остаться».

* * *

Среди прочего списка покупок и оформления бумаг о долговременной аренде «Забияки Маргарет», которую так и внесли в реестр, Эдмунд зашел к стекольщику. Промасленная ткань вместо стекол — это сущий кошмар. Подумал и… наскреб на одно больше. У мудрой Луди на западном окне тоже была мешковина и сквозная трещина. Должно быть, ветер с океана воет в нем зловеще и выхолаживает маленький дом насквозь.

Не то,

Только вот всю неделю в деревне она не появлялась. Он даже Мойру спросил — и вправду, в субботу в «Старого Гуса» Луди не приходила: он не пропустил. А уж тем более — на службе в воскресенье: что ведьме делать в англиканской церкви? Впрочем, ирландцам-католикам — тоже нечего. Такое у них тихое сопротивление. Эдмунд пошел, конечно — из привычки и уважения — хотя и предпочитал встречу с Создателем под звездным небом, а не каменными сырыми сводами среди хмурой горстки настороженных людей и нудных наставлений.

Мудрой Луди там правда нечего делать. Мудрая Луди, если и верила в Создателя, тоже встречала его у океана лицом к лицу.

Или у того одинокого камня на холме по дороге в Эннис. Будто кто-то поставил двери посреди пустоты. Эй пояснил, что это дольмен, «место силы», где стирается грань между миром духов и людей. И они еще называют себя христианами. Язычество сплошное, ну да ему какое дело, он сам такой себе верующий.

Океан в этот день был почти спокоен — на счастье Хейла — но тропа размыта недавними дождями, кое-где только боком и пройдешь, а кое-где камни сыпятся прямо в обрыв. Самоубийство, и только. Он помнил еще с предыдущего раза. Но тогда он искал Ромашку и не мог сдаться. А теперь тащит отрез стекла под мышкой и инструменты. Как объяснить, зачем он это делает?..

Эдмунд не знал. Он впервые делал здесь все то, о чем не имел понятия, но чувствовал правильным. И не собирался переставать.

Чайки орали почитай что в ухо, ныряя в пустоту серого воздуха, и под рубашкой сухого места не осталось, когда нога съезжала по болотистой глине в сизую пропасть.

Черт. Он подтянулся о карстовый выступ, и будто бы расслышал вдали звонкий голос колокольчика. Так было и в прошлый раз… Она где-то здесь протянула звонок?.. Не схватиться за камень рукой на этом участке пути невозможно. И верно — тонкая, почти незаметная нитка… Ведьма, как есть ведьма.

* * *

Элоди стояла на тропе. Всю последнюю неделю она пребывала в смутном беспокойстве. Ей не нравилось, что что-то могло для нее измениться с появлением того доктора. И вместе с тем — где-то в глубине сердца смутно на это надеялась. Только что могло измениться в душе, которая больше ничего не хочет для себя, которая мечтала раствориться в творении, и у нее почти это получилось?

А теперь — душу наполняет смятение, и компас холодеет с каждым одиноким днем. Будто связь с Бастиеном слабеет, будто что-то изменилось. Что могла изменить одна корова?

Она с ней поговорила. Следовало молчать.

Но от того было так тепло в сердце. Теплее компаса, по-живому, настоящему.

Кто-то шел: колокольчик не лгал. Пыхтение и бренчание неудобной ноши она услышала за последним поворотом. Какой-то самоубийца или отчаявшийся: в марте здесь слишком сыро, чтобы побеждать тропу за здорово живешь.

Каково же было ведьмино удивление, когда из-за обрыва показалась черная голова того самого доктора Хейла, который внес смуту в ее спокойствие вместе со своей сбежавшей коровой?..

— Что вы делаете здесь? — вырвалось невольно у Элоди.

Он снова заставил ее отступить, пропустить, устало отер пот со лба и шеи и осторожно спустил в траву странного вида мешок.

— Что это?..

— Стекло. Для вашего окна.

Что он сказал такое?..

Мокрый весь, грязный — пусть и выглядит лучше прошлой их встречи. Довольный весь такой, кивает на трещину в ее сигнальном окне. Рядом с лысиной от пожеванного его Ромашкой плюща. И садится прямо в траву, потирая спину. Продолжает, как ни в чем ни бывало улыбаясь и глядя ей прямо в лицо снизу вверх:

— Я был в Эннисе — у меня стекла побиты, знаете ли. Пришлось потребовать у стеклодува научить вставлять его в раму — я не знаю об этом ничего. Подумал, что и вам стоит починить ваше. Должно быть, из него страшно дует.

Не должно быть, о правда. Но с какой стати этому городскому доктору волноваться о ее окнах?..

— Так что решил привезти кусок и для вас, — он распустил завязки мешка и вытащил кусок стекла, завернутый в серую тряпицу. — Не знаю, правда, угадал ли с размером.

Элоди никак не могла вернуть себе облик ведуньи, комкала края плаща во вспотевших руках и неловко, почти враждебно выдавила:

— Зачем мне это?

— Потому что у вас там трещина, Луди — вы же не станете отрицать?.. И вам нужна помощь.

— Мне⁈. Помощь⁈. Я же… богиня Эри, доктор Хейл!

Он фыркнул, мотнув головой, и мелкий хвостик на затылке насмешливо закачался следом.

— Вы? Богиня?.. Прошу вас, Луди! Вы — обычная женщина. Очень… несчастная и одинокая женщина.

— Что⁈ Я⁈ Несчастная⁈ — Элоди откровенно возмутилась. — Какие у вас права на подобные заявления, доктор Хейл!

— Мое право в том, что я доктор, — он шмыгнул носом и, опираясь о собственные колени, тяжело поднялся. Посмотрел честным взглядом синих глаз: — Так что, вам оно нужно?

И покрутил острый кусок стекла в руке без перчатки.

Элоди запнулась. Почти что больше жизни нужно. Ветра в последний месяц стояли жуткие, и уцелевшие куски грозятся вылететь в любое мгновение. Торфа для очага приходится докладывать немеряно. Но она тоже не умеет вставлять стекла в окна. И сама не справится. Принимать же его помощь…

Она ни разу не принимала помощь в этих землях. Никто и не предлагал, собственно. Зачем помощь ведьме, скажите на милость?..

— И вам… охота было ради этого взбираться по опасной тропе?

— Ну, вы же ходите по ней.

— Это другое дело. Я не трепещу перед смертью.

Он размял плечи, пожал ими и посмотрел в сторону горизонта, подставляя лицо легкому бризу. Сегодня тихо, но завтра наверняка Дулайн обмоет новый шторм. Таков уж март.

— Как и я.

— Почему? — Элоди искренне удивилась и даже уставилась на странного доктора.

Который привез ей из города кусок стекла, чтобы ей не дуло в треснутое окно по вечерам. И рискнул жизнью ради этого, хотя она

Доктор усмехнулся горько, провел рукой по волосам, и виски у него оказались чуточку серебряные. Усмехнулся, будто вспоминая что-то, будто читая собственную память с дымчатых стай облаков над морской гладью.

— Знаете, Луди, не так уж далеко остались времена, когда смерть была так близко, что и руку протягивать не нужно. Так близко, что будто уже побывал по ту сторону. Изо дня в день. Туда и обратно. После такого смерть перестает пугать — поверьте. А в один прекрасный день… она отступила и ушла, а я остался. И подумал: что ж, раз я жив, то воспользуюсь жизнью наилучшим образом.

— Помогать другим?.. — она и не заметила, как затаила дыхание, как засмотрелась на его полный горечи острый синий взгляд в никуда.

Это все, что осталось после неслучившейся смерти в ней. Хотя «мудрая Луди» — не бог весть какая помощь, но все же… ее существование несло местным надежду, и если хотя бы это она могла им дать…

А он поэтому, верно, решил стать доктором в этой глуши.

Но Эдмунд Хейл сморгнул, повернулся к ней, заставая врасплох, и тепло улыбнулся:

— Нет. Просто жить ее.

Растерянная Элоди сглотнула. Отвернулась, поправила зачем-то волосы за ухо. Сделалось неловко. Просто жить? «Просто быть». Это одно и то же?

Отдаленно где-то внутри казалось, что нет. Она ведь была мертва. Почти мертва. Везде и нигде одновременно.

— А вы почему? — полюбопытствовал доктор.

Это уж слишком. Все это — слишком!

— Хорошо… — закусила она губу, так и не поворачиваясь, пошла к дому. — Научите и меня… ставить стекла, доктор Хейл.

Ее голос наверняка потонул в голосах океанских диких лошадей, относительно спокойных сегодня, но тихие шаги за спиной и согласный хмык дали знать, что он услышал.

Незаметно щелкнула крышечкой компаса: обычно спокойно оборачивающаяся к «настоящему северу» стрелка вертелась сумасшедшим волчком.

* * *

«True north»дословно значит «настоящий север», но метафорически часто используется для обозначения верного жизненного курса.

Глава 7

Призраки прошлого

Нас всех преследует прошлое, Ватсон.

Призраки, которые омрачают наши солнечные дни.

Шерлок, ВВС.

— А у себя… у вас получилось?

Merde,она не знала теперь, как с ним держаться.

— Вы имеете в виду, Луди, не развалю ли я вам дом? — засмеялся Хейл, суя свой длинный нос на порог.

У нее НИКОГДА не было гостей. Внутри — никогда. Она сама в этом доме была гостем. И внутри не все подходило… посторонним взглядам. Элоди остановила доктора жестом ладони:

— Справитесь снаружи?

— Почему вы прячетесь, Луди? Потому, что француженка?

В груди вспыхнул пожар. Она же… она же говорит по-английски без акцента, она же с юности училась, а уж на земле Эри отполировала знания до блеска… Чем она выдала себя?..

— Простите, — повинился Эдмунд Хейл, — просто я слышал, как вы ругались на прялку. Я не выдам ваш секрет, обещаю.

Внутри все задрожало хуже разбитого окна. Элоди была близка к тому, чтобы разрыдаться и швырнуть тарелкой о стену. Прялка у нее не выходила с детства. А если кто узнает, что оно — детство — прошло в Окситании, то французской ведьмой-богиней быстро заинтересуются английские власти. И ничем хорошим для Элоди Моро, дочери любимца тулузской знати, не закончится. И все же она сцепила зубы и приветственно протянула руку:

— Зовите меня Элоди.

Он благоговейно принял ее ладонь в обе свои, легонько коснулся губами. Поднял взгляд с придворным обожанием:

— А вы меня — Эдмунд, Элоди. Честное слово, мне кажется, что никто к Дулайне моего имени и не запомнил, — и, больше не пытаясь проникнуть внутрь, доктор по-хозяйски отправился к окну напротив океана.

Она пыталась унять гнев, страх и трепет сердца. Потому что прятаться… она не пряталась — затаилась. Так сложилась жизнь, так устраивало всех, и ее тоже, а он пришел разрушать… Все, что возводилось с таким трудом, через галлоны слез и отчаяния. И казалось, что внутри — наконец расцвело благостное, чуточку грустное, но спокойствие. А не вот это море боли.

Привычно Элоди потянулась к компасу. Однажды утром она просто обнаружила его мерцание на своей груди. Вместе с этим миром в душе, покорностью судьбе, осознанием, что уже все. Все, что должно было случиться, случилось. А дальше — как сказал этот доктор?.. — «когда ты был по ту сторону, что может тебя напугать»?..

Она так дорожила этим состоянием. А теперь оно разбивается вдребезги. И она ничего не может сделать. Она смахнула попытавшуюся навернуться слезу и вышла на порог, притворяя за собой дверь.

— Как видите, «Элоди» тоже никто не запомнил как следует, — и сложила руки на груди, прислонившись спиной к косяку. — Переврали безбожно.

Ветер любовно гладил щеки, бесстыдно трепал волосы. И тоска, которая слишком долго спала — а она честно верила, что умерла — безжалостно сжимала шелковое сердце.

— Возможно, это и к лучшему? — предположил доктор, ковыряя ножом оконную раму. — «Мудрая Луди» — звучит и правда по-волшебному. Да, Элоди, — оторвал он на миг взгляд от своей работы, чтобы посмотреть на нее, — я уже поменял окна в «Забияке Маргарет», так что вашему убежищу не грозит ничего, — она невольно усмехнулась в ответ на его шутливую усмешку. — Найдется у вас острый нож? Выковыряйте старую замазку изнутри, раз уж мне нельзя заходить.

— Как у вас получилось?.. — спросила она совсем тихо.

— Получилось что? — не понял Хейл.

— Не бояться жить. Вашу жизнь.

Он прищурился, смешно наклонил голову набок. Отложил нож на подоконник. Подбоченился. Элоди попыталась объяснить:

— Вы были по ту сторону смерти. И решили жить. Почему вам… не стало все равно?

— А вам все равно, Элоди?

Она полагала, что да. Но не ответила.

— Если бы вам было все равно, разве вы пели бы? Помогали бы людям советом? Или отварами? Кстати — тот, из ивовой коры и тимьяна был великолепен. Я все пытаюсь повторить, но пока не добился успеха.

— Но я не чувствую, что живу, — печально возразила Элоди и сразу пожалела о сказанном.

Эдмунд подошел и взял ее руки в свои. Заглянул в глаза:

— Тогда заведите корову.

Это было так неожиданно, что Элоди рассмеялась вместе с ним и забыла отнять руки. А когда

— Мне корова по статусу не подойдет. Ну как вы себе представляете ведьму с коровой?..

— Тогда, может быть, коза сойдет?.. Ее и протащить по треклятой тропе будет проще. Я могу вам поискать, если хотите.

— О да, у вас большой опыт, Эдмунд, в поисках домашнего скота, — засмеялась Элоди. И призналась: — Я бы… хотела кошку.

Он кивнул. Будто все было уже решено и сделано. Как с этим окном.

— Элоди, не хочу показаться невежливым, но мы не сможем поменять стекло, если не соскоблить замазку с той стороны. А я хотел бы сегодня еще успеть к Падди.

* * *

Руки пахли горечью льняного маслом и золой, из которых они месили замазку у ведьмы во дворе. Несмотря на всю грязь и мокроту обратного пути по тропе, несмотря на душистое столичное мыло, которым он оттирал грязь с ладоней. И малюсенькую баночку меда в мешке, которой она его снабдила в благодарность, «чтобы отвар получился».

Эдмунд мысленно назвал еще не готовую настойку «Сны Элоди».

Рыжего Падди дома не оказалось. Зато Эдмунд имел сомнительное удовольствие познакомиться с миссис Падди, которая, едва узнав в нем сасанаха с проклятого холма, что выставил ее мужа трусом выпроводила чужака с немаленькой фермы тяпкой и криками.

И неважно, что он никого не выставлял, а выставили в итоге его. Едва в навоз носом не влетел.

Практика пока не клеилась, да и в деревне сделалось пусто. Даже Эй о’Бриан куда-то сгинул. Решимость доктора насчет того, что время все уладит, постепенно таяла. Вместе с фартингами, которые приходилось неизменно тратить на еду. Еще, конечно, есть немало, но однажды они закончатся, и что тогда?

Мойра, занимающаяся пабом вместо Дермота, пояснила, что в виду Аранских островов пошел крупный косяк сельди, вот все мужчины и сорвались на рыбалку.

— Еще и погода тихая — просто небесная благодать для Дулайна, сасанах. Принесешь мне молока-то Ромашкиного? А я ужин тебе поставлю.

Только Ромашкино молоко и спасает армию фартингов.

* * *

Элоди навестила его на третий день дулайнского затишья. Совершенно неожиданно. Стоит на пороге, смущенно улыбается и прижимает к груди торбу.

— Доброе утро, Эдмунд.

Он думал, это Эй вернулся. Прям с кровати сорвался — засиделся допоздна над Гарвеем — надеялся умориться и заснуть наконец, но ворочался до кругов под глазами, вскакивал от привычных видений и только вот недавно задремал. А тут… ведьма. Эдмунд натягивал подтяжку одной рукой, а другой пытался пригладить неприбранные волосы.

Элоди потопталась на пороге.

— Не могла отказать себе посмотреть на обитель настоящего лекаря. Вы меня не пригласите?

Он был вынужден посторониться под ее неожиданным напором. Вернул себе самообладание, старательно вспоминая придворные привычки держать лицо:

— В отличие от вас, Элоди, я вполне гостеприимен. Просто не ожидал увидеть на пороге лекарской обители ведьму.

— Вы дали дому имя. «Забияка Маргарет»? Это та, кого вы потеряли? — она невзначай будто прикоснулась к блеснувшему на свету компасу.

Лезет в сокровенное без стеснения. И в дом.

— Моя старшая сестра. Чума.

Шмыгнул к кровати, отыскал потерянную в ней ленту, связал волосы. Затолкал одеяло в угол. Захлопнул книгу.

— Простите…

— Чума также унесла ее детей и добрую половину населения Лондона, — Эдмунд не был зол, но его охватывало необъяснимое раздражение. — А кого потеряли вы?

— Я⁈.

Он кивнул на компас.

— Это ведь от него осталось?

Элоди покачнулась и оперлась о стену. Мотнула головой. В полумраке комнаты, казалось, компас слегка замерцал золотистым светом.

— Вы… слишком много хотите знать.

Эдмунд Хейл развел руками.

— Ну, знаете, это не я пришел к вам в гости. А вы.

— Это нечестно — вы были у меня, — тихо возразила ведьма. — Уже два раза.

Он знал, что наверняка звучит жестоко. И где-то даже этого хотел. Она так расспрашивала о его потерях, будто может все исправить, будто выше этого. Ввалилась с утра, воображая себя благословением. А сама поражена глубоким нарывом, успешно делает вид, что все хорошо, но тот болит и будет гнить, пока не вскрыть и не очистить рану. Это адски больно теперь — раз не лечила вовремя — и что из него за врач, если пройдет мимо?

Не только она умеет рыться в душе. Эдмунд вспомнил свой блаженный сон на ее заднем дворе. Почему ведьма считает, что только она тут имеет право лечить?.. Что будет забирать кошмары из ночных снов, что она сильнее?

— Вы развеиваете печали над океаном, Элоди? Или толчете из них волшебный порошок?

— Что? — не поняла совершенно сбитая с толку гостья.

Эдмунд тяжело вздохнул. Женщины — они и в Ирландии и Франции женщины.

— Завтракали хоть? Садитесь.

— Я не…

— Ненадолго? Бросьте, куда вы спешить? Останьтесь. Вон, Ромашку подоите — вы же отлично разбираетесь в коровах. И считайте, что в расчете.

Она осторожно опустила свою торбу на пол в солому. Поправила юбку под плащом. Он еще не успел растопить очаг. Здесь топят торфом — он долго горит, и на карстовых плато его куча. В отличие от дров, с которыми Хейл так неудачно воевал в свой первый день.

Захлопотал, засучивая рукава, у холодного камина. Элоди помялась:

— Ну, раз вы настаиваете…

— Как врач — настаиваю. Вы живете в Дулайне, а значит, тоже относитесь к моим пациентам.

Ведунья тут же гордо вскинулась:

— Я не нуждаюсь…

— Любой человек нуждается, — отрезал доктор. — Все мы несовершенные дети Божьи, Элоди. Иметь прошлое, что болит — не зазорно.

— Кто вам сказал…

— Ромашка ждет, Элоди, — прижал ее Эдмунд. — Вы же знаете, что коровы не выносят безразличия.

— Никто не выносит безразличия, — отозвалась поучительно француженка и раздраженно громыхнула ведром, что висело на гвозде.

Он обернулся и лишь успел заметить выглянувшие из-под подола щиколотки, когда она встала на носочки, чтоб дотянуться. Хейл хмыкнул:

— И после вы сердитесь, что я задаю вопросы.

— Чего вы от меня хотите, Эдмунд⁈.

— Это я хочу? Вы пришли ко мне.

— Первым пришли вы.

— Первой пришла Дейзи, если уж на то пошло.

Вышло смешно, но она не рассмеялась. Помедлила, качнула скрипнувшим ведром, будто думая о чем-то своем, ведьмовском. Мелкий торф начал тлеть, наконец отзываясь на искры

И вдруг голос Элоди дрогнул как натянутая струна:

— Его звали Бастьен Лефевр. Друг… детства. И… мой любимый человек.

— Возлюбленный. Мы в Англии говорим так.

Что ж — он полагал нечто в подобном духе.

— Нет, — упрямо повторила ведунья. — Любимый человек. Возлюбленным… он быть не захотел.

Элоди дернула ведром и подбородком одновременно и с отчетливым притопом удалилась. В хлев.

Как это бывает?.. Почему… не захотел? Элоди красива, все при ней, всякому составила бы завидную партию.

Эдмунд доложил еще кусок торфа побольше и присыпал сухим вереском. Мойра научила… Искрит, тлеет, чихает. Пахнет.

Бедная ведьма. Влюбилась безответно и носит его вещь на шее. Но почему здесь? Где француженке лучше не оказываться, где она похоронила саму себя? Зачем везла его сюда? И почему компас светится, если он принадлежал тому, кто ее не оценил по праву? Он же явственно видел.

Тихонько заглянул в хлев. Так и есть — мерцает. Звездным сиянием, чтоб его…

Элоди доктора не заметила. Она шепталась с Ромашкой на французском, а та, безмятежно жуя, внимала. Что корове чужой язык? Она все понимает.

Эдмунд тоже учил французский. Так что не стал уходить и невольно напряг слух.

* * *

Глава 8

Они слишком живые

Некоторые просто не должны умирать — они слишком живые для этого.

М. Сакрытина. Украденное дитя

— … невозможно никому объяснить. Мы были связаны, не чтобы что-то с этим сделать, Ромашка. Мы были просто связаны, ты понимаешь, да?

— Му, — сказала Ромашка.

Элоди тихо рассмеялась и отерла слезы.

— Я до сих пор иногда злюсь на него за то, что он струсил. Что повздорил с Жаном так сильно, что счел себя недостойным всего на свете… И так легко сдался в борьбе за нас, а мне самой победить было невозможно, но… но я не ради этого была его другом, Ромашка! Я просто его любила, и мне было надо лишь, чтобы он был счастлив, но он так и не стал, и теперь…Ma cheri!Да кто выдумал, что ты не даешь молока?

Похлопала корову по боку, привалилась к нему лбом и громко вздохнула, сдерживая всхлип в почти полное ведро.

Эдмунду хотелось подойти сзади, обнять, сказать, что все будет хорошо… Но как все будет хорошо, если с Бастьеном Лефевром у нее уже ничего не будет? Ни «хорошо», ни «плохо»?..

Просто… хорошо ей теперь будет не с ним. Но будет. Такова жизнь. Даже если кажется иначе.

Невольно вспомнил Гая и его слова на смертном одре: «Эд, не вини себя ни в чем. Просто живи. Ты никому ничего не должен. Никто не должен».

Жаль, что Бастьен ей такого не сказал. Те, кто покидает навсегда… если они не попрощались, как следует, это оставляет нас калеками внутри.

Эдмунд твердо знал, что скажет что-то единственно правильное тому, кто станет провожать его в последний путь. Такое, чтобы тому человеку было легче идти вперед и не оглядываться на то, что его — доктора Эдмунда Хейла — больше здесь нет.

Но вышло так, что на данный момент ему больше не с кем прощаться.

Он никого из них не уберег. Вырвался невольный вздох и у него.

Чуткое ведьмовское ухо Элоди услышало. Она оторвалась от Ромашки, яростно обернулась — прежде, чем он успел спрятаться за стену — и рявкнула, брызнув слезой, уже по-английски:

— Вы⁈. Как вы… посмели⁈.

Как он посмел видеть ее боль.

— Я же доктор, — попытался пойманный на горячем Хейл спрятать смущение за улыбкой и выступил в дверной проем, — мне положено видеть чужие раны…

На французском. На языке ее сердца, чтоб успокоить.

Элоди подобрала с пола горсть соломы и швырнула в него, но, конечно, не попала. Сухая трава полетела ей же в лицо сыпучей трухой, и Ромашка снова сказала свое коронное «му». Ведьма хлопнула корову по крупу, подхватила ведро в обе руки, вставая в боевую позицию… Вот-вот окатит этим теплым молоком с головы до ног.

Дейзи не двинулась с места. Укоризненно глядя на своего хозяина.

Эдмунд снова вздохнул. Сама же пришла… Значит, понимает, что надо… Выставил ладони вперед, вернулся к привычному английскому:

— Я тоже иногда швыряю вещи. Это помогает.

— Из-за Маргарет? — процедила сквозь зубы Элоди.

У него тоже зубы свело. Сложно говорить об этом спокойно. Но сейчас не время думать о собственной боли и том, чего не вернуть назад.

— Из-за многих. Вы не уберегли Бастьена. А я — две трети Лондона, Элоди. Всю свою семью. Друга и половину двора, где меня больше не хотят видеть.

Она медленно опустила ведро, продолжая держаться за ручку, впрочем. Но готовая к переговорам.

— Вы слишком много на себя берете. Чума — не ваша вина, Эдмунд. И слишком сильный враг. И… я не не смогла уберечь Бастьена. Я не видела его с юности. Мы… могли только писать друг другу письма. И все…

Должен ли он был что-то ответить?.. Эдмунд не был уверен. Но выговориться француженке следовало давным давно. И если это — тот час… Так что он ровно промолчал и не сдвинулся с места. В воздухе кружились пылинки, в тусклом луче света из слухового окошка.

И Элоди правда продолжила, пусть и несмело:

— Он служил на военном флоте. Сбежал после ссоры с моим братом, когда им было по восемнадцать. Из-за девушки. Трус. Я думала, оба были влюблены в нее. Но уже после, после того, как Бастьена не стало… оказалось, что Жан выдумал все из пустой ревности, — Элоди наконец отставила ведро, обхватила себя за плечи, заходила из угла в угол, дергая погасший компас. — Девушка медленно увяла с горя, потому что Жан наорал на обоих, и они не посчитали нужным обьясниться, ее родители от несчастья дочери умерли через пару лет, один за другим. После чего она вышла замуж без любви. Бастьен винил себя во всем. Жан… носил все это в себе и тоже так и не женился.

— Но как… вы разыскали его? Зачем?..

— Не знаю, — грустно усмехнулась Элоди и отерла щеку молочной рукой. — Он был моей первой любовью, до того, как отец перевез нас в Тулузу. Было интересно, что с ним… А потом как-то так вышло. Знаете, Эдмунд… он

Элоди отвернулась к Ромашке, погладила ту по холке. Сосредоточенно вычесывала рыжие шерстинки пальцами.

— В бою? — спросил Эдмунд тихо.

Ведьма покачала головой.

— Тиф. Глупо, правда?.. Он даже не сказал… Просто перестал писать. И я даже не встревожилась. А потом Жан услышал от старого знакомого… И поведал мне эту стыдную историю дурной юности, плача у меня на плече и кляня себя.

Черт. Что здесь можно сказать?.. Как будто этого было мало — она теперь еще и на чужбине.

— Но как вас занесло из Тулузы в Ирландию?

Она кулаком вытерла щеки и обернулась с улыбкой, будто извиняясь:

— Глупая была… Думала… если попаду в Новый Свет, о котором мы все мечтали в детстве, то печали развеются. Но корабль попал в жестокий шторм, волнами меня выбросило сюда…

— На эти камни⁈ — ужаснулся Эдмунд.

— Они не такие уж враждебные, эти камни. Знаете, Эдмунд… давайте я сварю завтрак? — она наклонилась за молочным ведром. — Вы слишком много узнали, я… это смущает. Хоть вы и доктор. А я все же — ведьма. И с докторами не имела ничего общего много лет.

Он выдохнул, пытаясь улыбнуться, развел руками.

— Надеюсь, вы не станете меня травить, госпожа ведьма? Я все же… хотел бы жить жизнь. Еще немного.

— Не стану. Если пообещаете меня не жалеть. Что было — то прошло. Боль осталась, но как без нее? Зато теперь мы можем видеть себя глазами тех, кто нас любил, — она тронула компас. — Эта вещица появилась у меня на шее именно как напоминание. Что мы совсем не такие, как кажется нам самим.

— «Появилась»?..

— В Ирландии часто случаются необъяснимые вещи, доктор Хейл. Скоро вы это поймете.

Ну вот. Снова она вернулась к роли насмешливой ведьмы-всезнайки. Эдмунд засмеялся, подошел и ведро у нее-то забрал.

— Завтрак сварю я, Элоди. Вы — гостья, мы же договорились. Снимайте плащ, торф в камине наверняка разгорелся, просушите подол. И осмотрите обитель лекаря, раз вам так любопытно. Дейзи, а ты иди гулять — погода какая хорошая!

И он выпроводил недовольную Ромашку на поле. Вдохнул ясного ветреного неба полной грудью. Некоторые просто не должны умирать. Как Элоди из Тулузы. Ее ждет еще так много хорошего: Эдмунд Хейл точно это знал.

Даже если Бастьена Лефевра нет. Даже если нет забияки Маргарет и старины Гая. Есть небо, есть ветер, есть земля, есть человек, есть корова. Трава, песни, парное молоко и сосед, заглянувший на завтрак. Нас всех ждет так много хорошего каждый день, несмотря на потери.

* * *

Ей казалось, что должно быть неловко. Сколько лет она рассказывала такие вещи только океану, и то — все реже?.. Три? Пять? Десять? И посчитать-то сложно… Ее выбросило на этот берег ближе к концу страшной компании Кромвеля — тогда признать свое происхождение было бы и вовсе смерти подобно. Значит, лет семь могло пройти. Или больше.

Но неловко отчего-то не сделалось. Доктор Хейл не смутился ее откровениям и не стал ее жалеть. Как и не сделал вид, что ничего нет. Просто воспринял как данность, как оно и есть. У него самого ран хватает. Наверное, потому они друг друга и поняли.

Не зря она сдалась компасу, что упрямо указывал на его «Забияку» на холме с того самого дня.

«Я не уберег половину двора, друга, сестра и две трети Лондона». Каково жить с таким-то бременем на сердце?..

Должно быть, ему снятся кошмары. Надо же — ее баночка меда. И что это за склянка с желтоватым настоем рядом?.. Пальцы сами потянулись к стекляшке возле старой потрепанной книги, поднесли к лучу света в окне.

— «Сны Элоди», — прочитала она вслух. И засмеялась.

Доктор возился с котелком стоя на коленях. Вздрогнул вместе со своим дурацким хвостиком, глянул на гостью. И ни капли не смутился:

— Ваш отвар. В том сне я не видел кошмаров.

— Тогда… — смутилась вместо него Элоди, осторожно возвращая склянку на место, — надо было называть «Сны сасанаха», звучит лучше. Вам часто снятся кошмары?

— Каждую ночь, — кивнул Хейл, будто это нечто само собой разумеющееся. — Предпочитаете овсянку с медом или солью, Элоди? У меня осталось немного хорошего бекона после поездки в Эннис, я поджарю. Там он стоит много дешевле.

Даже слюнка потекла. Элоди Моро редко могла позволить себе мясо. Как, впрочем, и овсянку на молоке. И яйца. И печь пироги — тоже не могла. Но как-то… привыкла.

Западная Ирландия — это тебе не Каркассон. И пища здесь ей не казалась важной. До этого момента.

— Главное, чтобы с молоком, — застенчиво призналась она и снова взялась за компас. Такой привычно теплый.

Он светится и греет, когда нужно, а у нее нет на то сил.

— И как вы боретесь с кошмарами, Эдмунд?

Он отмерял овсянку в котелок аптекарской склянкой. Пожал плечами, не поднимая головы. Кажется, для доктора готовка — это нечто вроде приготовления особого лекарства, где ничто не отмеряют на глаз. У Элоди по лицу сама собой расползлась улыбка. Рукава подкатал, но вот слишком длинная прядка с виска так и падает в глаза, мешает увидеть, верно ли попал в пропорцию…

Она уселась за стол на грубую скамью и подперла улыбку кулаком, чтоб он не обиделся, если вдруг посмотрит.

— Я не борюсь с ними.

— Но разве это не ужасно?

— А ваш компас — не ужасно? — таки повернулся к неф доктор и, отставив мешок овса в угол, потянулся за мешочком с солью.

Элоди возмутилась совершенно искренне:

— Компас — это дар! Дар смотреть на себя глазами того, кто верил в меня и любил. Именно благодаря этому я и стала мудрой Луди,

Да только доктора было не пробить, он стоял на своем:

— Но он напоминает вам о Бастьене. Разве это не больно?

— Я не хочу забывать. Он — мое прошлое, часть меня.

— И я не хочу.

Элоди не поняла. Доктор наконец встал, добрался до ведра, начал отмерять молоко все той же склянкой, сосредоточенно отыскивая мерную метку на стеклянном боку. Элоди достала из миски на столе расколотый орешек, покрутила в пальцах.

— Но почему вы не хотите забывать… чуму⁈.

Бастьен, их… узы — это все же светлое воспоминание, но докторское прошлое ужасно. Горы трупов.

Он взболтал сначала свой состав, кряхтя, подвесил котел на крючок, повернул крюк к огню. И, отряхнув ладони одна о другую, сел напротив, орешек в рот, нажал зубами. Подумал.

— Не чуму. Людей. Семью. Друзей. Выборы. Решения. Они тоже часть меня, Элоди. Думаю, наше прошлое — это наше богатство. В какой-то мере.

Она смотрела на него и не могла понять. Как можно носить в себе так много смертей и еще… хотеть жить?..

А ему попался орешек крепкий, он вытащил изо рта, положил на стол и расколол ножом.

Уютный аромат подогретого молока пополз в ноздри, желудок заурчал. Элоди показалось, что надо что-то сказать.

— Знаете, в Тулузе ведь у меня были ухажеры… — она засмеялась, вспоминая, — много ухажеров! Я была молода, красива, довольно богата…

— Вы и сейчас молоды и красивы.

— Но вот душа ведьмы — сомнительное приданое, — Элоди весело откусила от орешка, который крутила в пальцах, и остатки раскрошились на стол. — Но я не об этом… Так вот, Бастьен знал все о каждом из моих неудавшихся романов в подробностях. Писать ему — это же было как вести дневник. Но получать ответ… Ну, и когда мне говорили гадости и бросали — а так случалось с каждым из них — так горячо стоял на моей стороне… Смешно, да? Принимать ухаживания одних, а потом понять, что все еще любишь другого, того первого…

Задумчиво собрала крошки ореха в кучку.

— А расскажите про ваших — как вы говорите в Англии? — «возлюбленных», Эдмунд? Только не скромничайте, будто их не было — слишком уж вы завидный жених.

Доктор расхохотался.

— Ох, Элоди, будет вам! Завидный — скажете тоже. Придворный лекарь — это не так уж и завидно, у всей знати на побегушках и шут в придачу. Моя жизнь была с юных лет посвящена науке, и в юности и детстве я и вовсе был беден…

Только Элоди Моро скорчила такую рожу, что ни соврать, ни уйти от темы не вышло. Доктор Хейл уткнулся в ее лукавый взгляд своим пойманным врасплох, крякнул, занялся откатыванием рукавов обратно и сдался:

— Нет, конечно, были девушки, которых я считал красивыми — не без этого. При дворе и вовсе хватало красавиц. Но если бы я встретил такую, с который была бы… как вы это назвали — «настоящие узы» — то я бы тоже был готов писать письма, даже если ничего не предложат взамен. Лишь бы удержать это чувство… сопричастности. Именно ее, пожалуй, мне в каждой симпатии и не хватало.

Элоди сузила глаза:

— Ох, вы и подхалим, доктор.

— Да какой подхалим⁈. — он даже поднял руки. А молоко, кажется, в котле начало булькать. — Я честно!

Элоди встала, обошла стол и его хозяина, нашла деревянную ложку, подвинула овсянку с крюка, открыла подолом крышку и едва снова не захлебнулась слюной.

Вот уж точно — завидный жених. Варит овсянку на молоке. В Окситании даже самые бедняки едят лучше, конечно, но это все слишком давно и неправда. Оливковое масло и вино, и лепешки из изюма, а еще касуле на праздники…

Как же она давно не вспоминала обо всем этом.

— Вы ведь тоже думаете, как и все, что он просто меня использовал — признайтесь. Что такой дружбы не бывает, когда важнее всего… «сопричастность». Это глупости для взрослого человека. Зря я рассказала вам, потешаетесь теперь.

Разбухшие хлопья прилипли к стенкам: пришлось с усилием сдирать нагар ложкой. Готовить завидный жених не умеет. Да и какая ей разница, завидный или нет. Все сотрется, разочарования и боль. Просто жаль было так глупо открыться, будто снова семнадцать лет. Она слишком долго молчала, думала, и говорить нечего уже.

Только люди — они не камни. Они не умеют просто слушать. Они делают выводы.

— Решать вам, Элоди, зря или нет. Но я говорил серьезно.

— Вы ведь обещали еще бекон? Каша едва не сгорела, доктор. Вы слишком низко котелок повесили, а молоко у Ромашки густое — пригорает.

Она закрылась, и он понял. Встал, забрал ложку. Помешал вслед, попробовал.

— Еще не готова. Не придумывайте пустых обид, Элоди. Вы не представляете, — он приподнял крюк, отправил кашу обратно в огонь, выровнялся: — как часто Маргарет зудела насчет глупостей в моей голове. И пророчила жену, как рецепт на их изгнание, только не добилась успеха.

Он закусил губу. А потом щелкнул пальцами.

— Верно! Бекон. Погодите, он в подполе, — доктор Хейл весело продемонстрировал дверцу с петлей в полу. — Дома сасанахов — просто клад, Элоди. Подпол с ледником! Берите на заметку.

Засмеялся с искусно подделанной искренностью и полез вниз. Элоди подошла ко входу, присела и успела поймать его за рукав:

— Забияка Маргарет — какой она была? Расскажете?

Потому что те, кто жив в нас, и вправду не должны умирать. Доктор казался ошеломленным.

* * *

Глава 9

Это цветы

Люди — это цветы. Будь нежным.

кредо корейских судмедэкспертов вдораме «Парочка следователей».

— А вообще, Элоди, — принялся он собирать со стола, — я знаю сотни людей, что отправили бы нас на костер за такую ересь: упоминать смерть и тут же смеяться.

Эдмунд и догадываться не мог, что можно вот так сидеть с незнакомой женщиной и разговаривать о всяких свершениях детства. О портовой грязи и ругательствах грузчиков на всех языках Европы, которые он, мальчишка, сын перчаточника, подхватывал на ура. О том, как визжала рыжая Маргарет, когда он подложил ей в постель ту самую лягушку, что определила его выбор профессии. Как выпорол отец, когда услышал о первом и втором. И как похвалил за третье: доктор — это перспективно… И все, что вспоминалось кошмаром, сейчас превратилось

— Вы забыли о тех, «кто был по ту сторону», — покачала наевшаяся жареного бекона ведьма головой, вырисовывая на деревяшках стола невидимые узоры. — Думаю… у них, то есть у нас — есть некоторые преимущества.

Преимущества. Быть одному. Есть одному. Жить одному. И смотреть… с разных сторон, в том числе — свысока. Как с обрыва на волны моря.

— После всего… вы не боитесь океана, Элоди?

— Нет. Я просто знаю, что если упаду в него еще раз, то умру. В таких случаях везение не случается дважды.

Он не мог согласиться.

— Поверьте, всяко бывает. Да и не вы ли сказали, что в Ирландии порой случаются невозможные вещи?

— Но я бы ХОТЕЛА умереть. Когда тонешь, самое страшное — не смерть. А необходимость бороться. До последнего вздоха, когда в тебе его уже нет, но ты обязан, жизни обязан, Создателю… сделать все, что в твоих силах. Это очень больно, Эдмунд — тонуть. Не советую вам пробовать, особенно в этих водах — подобный опыт меняет навсегда. Что ж, спасибо вам за завтрак… — она поднялась, а Хейл так и стоял посреди комнаты с двумя грязными мисками в руках.

Не придумал, куда деть так, чтобы не прервать разговор.

Мудрая Луди собиралась уходить: подняла свою торбу с пола, повесила через плечо. Он бы не признался никому и ни за что — он не за тем приехал, чтобы привязываться к ведьмам с компасами и трагическим прошлым — но сейчас желал заставить ее задержаться больше всего на свете.

Небеса услышали Эдмунда Хейла.

Кто-то верхом ворвался в калитку «Забияки Маргарет», вопя детским голосом на скаку:

— Доктор! Доктор сасанах! Спасите папу, лодка разбилась!

* * *

Идти на лодке с Аранских островов в такую погоду было полнейшим безумием: несмотря на ясное небо, штормовые волны взлетали до неба. Их было слышно и видно прямо с холма под Дунагоре. Но бравые рыбаки Дулайна — Эй, Дерри и Падди — все равно вышли и разбились о прибрежные черные камни к югу от пристани, в устье реки. На месте уже хлопотали жены, сестры, соседки. Один Бог знает, как им удалось вытащить раненых на берег. Всех троих, и еще — больного гнилой горячкой с Инишмора, которого они и пытались довезти в деревню.

У моста на улице Рыбаков Эдмунд придержал коня, на котором примчался к нему перепуганный ребенок — сын Дермота-трактирщика.

— Даже не думай, — прошипела Элоди в ухо: легкая как пушинка ведьма сидела сзади, крепко обхватив его руками, — ни на какую тропинку я отсюда не пойду. Вперед, Эдмунд.

Еще в «Забияке» разбрюзжалась, что зря, что ли, она сегодня в Дулайн тащилась. У нее — подумайте только — было предчувствие чего-то важного. Камни ей шептали.

Зла не хватает. Ведь за Элоди Моро, на самом крупе, сидел тот самый ребенок, также наотрез отказавшийся оставаться в «проклятом доме».

— А если вы украдете коня? Дед Лиам с меня шкуру спустит — я угнал без спросу. Быстрее, вы отца угробите, доктор сасанах!

Неизвестно, как к такой тройной ноше отнесся конь. Но Элоди покачала ему перед мордой своим компасом. И тот согласился на все.

Надо выяснить, как она это делает.

Гнилая горячка. А если он не справится? Как там, в Лондоне?..

— Доктор сасанах, да что ж мы стоим⁈

Что ж. Эд тронул поводья, пришпорил бока животного — и они перемахнули через серую каменную стену на чужое поле, между коров, прямо к гремящему прибоем устью.

Он не очень понял, когда и как Элоди соскочила со спины лошади. Она уже — похожая на птицу в своем зеленом развевающемся плаще — подлетела к распростертому в грязи первому раненому. Его голова была залита кровью, рядом, стоя на коленях, промывала рану морской водой сосредоточенная бледная женщина. Это был Эй о’Бриан. Элоди опустилась на колени рядом с женщиной, зарылась в торбе, которую не выпускала из рук.

Рядом сидя раскачивался бледный Дермот-трактирщик, держась за раздробленную ногу ниже колена — малоберцовая кость вышла наружу. По плечу его гладила совсем еще молодая девушка, женщина постарше — видимо, жена — пыталась зажать края раны.

— Папа! — бросился ребенок к отцу, но остановился, с ужасом зажимая рот ладонями.

Совершенно красный Падди опирался на плечо Мойры и выходил из пены, окатывающей их по колени.

— Что этот сасанах здесь делает? — ткнул он в Эдмунда пальцем.

Эдмунд проверял аранского больного — мужчину средних лет в таком же толстом промасленном свитере, как носили дулайнцы, но левая нога его выше колена была замотана грязной тканью и откровенно смердела. Мужчина бился в судорогах. Свежие ссадины и кровоподтеки, вызванные ударами о камни, опасности сейчас не представляли.

— Падди, — пробормотал сквозь зубы Дермот, — мы здесь потому, что Оуэну нужен лекарь.

— Папа, лекарь нужен тебе! Я привез! — заплакал мальчишка, что угнал коня. — Доктор сасанах!

— Роб, пусть доктор делает свое дело… Эшлин, ты сможешь… вправить?

Эдмунд отозвался — бедняга Оуэн из Арана может долго не продержаться, но нога Дерри — важнее, или гангрена.

— Я вправлю, не трогайте ее, Эшлин. Лучше подержите Оуэна. Не дайте ему захлебнуться.

— Ифа, Роб, помогите матери, — подогнал перепуганных детей Дермот.

— Элоди, что у Эя?

— Мы промыли рану, она не глубокая, но кровь все еще идет…

— Перевяжите сосуд ниткой, — велел Эд, раскладывая инструменты на траве. — Мойра, усадите Падди, ему придется подождать.

Руки у него не тряслись. Он знал, что делать.

— Дерри, будет больно.

— Не буду я ждать, сасанах! Я домой пойду.

— Падди, будешь, потому что сейчас приказы отдаю я.

Он мягко заставил трактирщика лечь, чуть согнул пострадавшую ногу в колене и резким движением вправил кость. Дерри не выдержал, издал громкий стон и потерял сознание.

* * *

Прежде Элоди не приходилось ни перетягивать кровеносные сосуды ниткой — кто бы подумал, метод легендарного Амбруаза Паре — ни помогать накладывать шину на раскуроченные ноги, ни шить человека, как платье к торжеству. Все как по любимым отцовским гравюрам, что в детстве казались ей страшными сказками.

Зато настой ивовой коры немного успокоил судороги Оуэна с Инишмора. Это — привычно.

Рыжий Падди отделался сломанными ребрами. Хотя уставший, перепачканный кровью Эдмунд что-то втолковывал ему о полнокровии.

А ее руку

— Так я богиня или ведьма? — хитро уточнила Элоди.

— Вы — мудрая Луди, — восторженно сообщила юная Ифа, — вы все-все знаете! Папа ведь поправится, да?

Элоди положила ладонь на светло-русую голову низенькой Ифы:

— Поправится.

Подоспел перепачканный кровью и грязью, соленый от океана, совершенно измученный Эдмунд. Он мрачно чистил и паковал свои скальпели, нитки и иглы над собственным камзолом, оглядывался на заснувшего на черных камнях Оуэна и хмурился. Боялся.

— Если будет тщательно исполнять все предписания врача. Миссис Дерри, Оуэн — почему вы его оставили?

Эшлин поила очнувшегося мужа виски.

— Но ведь мудрая Луди сказала…

Перебинтованный Падди дохромал до доктора:

— Напомню, сасанах — ты лечишь меня бесплатно. Пусть Эшлин Дерри и настояла тебя позвать!

Элоди покопалась в торбе. Ее снадобья брали силу не только из земли, но и из камней. Ирландцы считали буррен или карстовое плато, где стоял дом с плющом — за место живой силы, и что-то в этом было. Вытащила ту самую тимьяновую настойку, что он назвал «Сны Элоди».

— Доктор, выпейте. Вы устали. Я… прибавила Оуэну времени особой настойкой.

Но он отмахнулся и поспешил к Оуэну. Мерять пульс, проверять сердцебиение, разматывать начинающую гнить ногу.

— А с мамой сможет танцевать? — поинтересовалась нерешительно Ифа из семьи Дерри.

— Будет. Уже летом, Ифа, — успокоила девочку Элоди Моро и побежала к врачу. Встала на колени рядом и упрямо повторила, тыча склянку: — Выпейте. Вы еле держитесь на ногах.

— Элоди, я не могу… Я не могу потерять его… — пробормотал Эдмунд. — Что за настойку вы ему дали?

От ноги смердело могилой. А уж что выглядывало из-под бинта… Она сморгнула, зажала нос и отвернулась к бешеному океану, разбивающемуся о камни, играющего остатками деревяшек лодки.

Так близко, и от того жутко немного, словно он может снова утянуть ее за собой. И на сей раз она не согласилась бы умереть.

Элоди Моро рассеянно погладила вспотевшего до рубахи доктора по спине:

— Особую. Эдмунд, вы справитесь. Но сначала вам нужно отдохнуть.

— Посмотрите на это заражение, Элоди — даже если он не умрет от болевого шока при ампутации и чистке раны, неизвестно, насколько распространилось заражение. Вероятность успеха слишком мала — я снова бессилен, как перед лицом чумы. Но не могу в первый же день работы потерять пациента.

Смотреть она не стала, конечно. Но вот Эдмунда потряхивало. И его было жаль.

— Можете. Потому что вы — не Господь Бог, Эдмунд. Вы просто человек, но опытный врач. Посмотрите — вы спасли Дермота, Эя, даже ворчуна Падди.

— Падди, Эй и Дерри рискнули жизнями, чтобы дать ему шанс. И если я не справлюсь, все будет напрасно… Я не могу сейчас спать, я не могу ошибиться — уберите свои «сны», не искушайте. Если хотите помочь — найдите свет, здесь темновато. Но не отговаривайте. Я должен для начала вскрыть и вычистить рану.

— Кошмары приходят к вам не потому, что умерли люди. А потому, что вы берете вину за смерти себя. Вы не виноваты, просто… это жизнь, доктор. И смерть.

Он разложил на камзоле инструменты, взялся за склянку. Элоди вздохнула. Вот же упрямец.

— Если я смогу облегчить его боль и придать жизненных сил, вероятность вашего успеха будет выше?

Доктор как-то странно посмотрел на нее. Но кивнул:

— Наверняка.

— Что ж. Тогда… отвезите его в мой дом. Сделаем это там. Оуэн будет жить, но я не знаю… какую камни запросят цену за спасение очередной жизни.

Попробовать в целом можно.

— Доктор сасанах! — это Роб Дерри с разгону влетел в озадаченного ее словами Хейла, и тот едва не упал на землю. — Спасибо, что пришли!

— Госпожа ведьма, папа заклинает вас, — подошла следом старшая Ифа, — спасите дядю Оуэна. Мы заплатим, сколько нужно.

Элоди поднялась, вытирая руки о подол.

— Не нужно, дорогая. Скажи папе, что дядя Оуэн не умрет. Я обещаю. Доктор сможет его спасти. Он навестит вас в «Старом Гусе» уже через пару недель.

Роб и Ифа весело ускакали к родителям. Эшлин и Мойра уже погрузили раненых на носилки, а Падди и вовсе хромал по полю прочь. Дермот поднимал голову со своих носилок, словно чтобы проследить, что Оуэном и правда занимаются. Элоди кивнула ему — да. И трактирщик закрыл глаза.

Эдмунд хмуро смотрел на нее снизу вверх из лужи, в которую его свалил Роб:

— «Обещаете»? А вы, что же — Господь Бог?

— Нет, но я ведьма, Эдмунд, — нежно улыбнулась Элоди.

Она не любила говорить об этом, прибегать к странным, но целительным силам буррена, но не помочь Эдмунду Хейлу — как она могла?.. Отказать этим детям, отказать этим раненым? Отказала бы, будь сама. Она не чудотворец, даже с бурреном. Но с доктором… С доктором может получиться. А у него — с ведьмой.

Она за тем и здесь. А уж чего ей это будет стоить — дело третье. Люди — как цветы, их надо беречь. Это она теперь уже не совсем человек. Ее не нужно. Хотя он и пытался.

— Собирайте свои инструменты и поймайте коня Лиама — вон он пасется. И скачите с раненым ко мне через карстовый холм. В поездке он не умрет.

Элоди сняла с шеи теплый компас и надела на шею Оуэну. Никогда так не делала. В груди стало холодно и пусто, зато щеки больного слегка порозовели. На поездку хватит… Эдмунд сморгнул совершенно удивленно.

— А вы…

— А я буду ждать вас там. Во Франции говорят, что дома человека стены делают сильнее. Стены этого дома на краю земли именно такие. Вы забываете, что меня тоже выбросил на скалы океан, и я выжила. Оуэн поправится — вы не потеряете пациента, они не потеряют того, ради кого рискнули жизнями.

Потрепала доктора по голове с нежностью. Главное, чтобы Оуэн остался тем, кем был. Но пока у него есть те, кто ждет, кто за него молится и ждет… должно получиться. Она возьмет все на себя… Договорится как-нибудь с

— Элоди, кто вы… такая?

Она не ответила и направилась к той самой тайной карстовой пещере, что когда-то привела ее в подвал дома, увитого плющом. Буррен лечит там, где не справляются люди. Потому и примулы у его окраин зацветают первыми.

* * *

Глава 10

Я так хочу

Я так хочу быть живой, что бы это ни значило.

Я так хочу быть собой. И жду, и помню, и плачу я.

Вельвет. Нанолюбовь.

Честно говоря, Эдмунд не знал, что и думать. Мелочи с конем и коровой, даже свечение компаса — еще как-то можно было объяснить, но то, что он явно вдохнул жизнь в грудь умирающего Оуэна…

Черт побери — как⁈.

И оставила ведь ему эту склянку со своими снами. Ушла… почти что в седые пенные волны с дом высотой, скрылась за валунами. Может… правда селки?.. А как же ее «я умру, если снова упаду в океан»?..

Ведьма? Богиня? Женщина?..

Видит Бог, он не хотел бы благоговеть перед ней. Лекарь вовсе не благоговеет — он человек опыта и науки. Разве богиня или ведьма уплетала бы бекон утром на его кухне и плакала об узах неслучившейся любви в коровнике?..

Оуэн слабо застонал. Верно. Конь. Цель. Эдмунд мотнул головой, сунул склянку в сумку с инструментами. С удивлением поймал себя на мысли о том, что сомнения и страх отступили.

А когда в погоне за конем едва не наступил на мелкий черный комок под кочкой, и тот мяукнул — и вовсе показалось, что само провидение ведет его за руку. Она просила кошку.

* * *

Без компаса отправляться в пещеру было страшно. Очень страшно. Элоди никогда не снимала компас. Никогда. Он светил, грел, направлял, подсказывал. Иногда ей казалось, что вся ее душа в нем. Она даже уже не смогла бы вспомнить, тот ли это компас, что она купила некогда в Бордо у того самого мастера, которого хвалил в одном из писем Бастьен. Или он правда появился из ниоткуда.

Тот компас был обычным. Этот — этот стал всем.

Океан пугал. Казалось, он сейчас подхватит ее за щиколотки и уволочет за собой, туда, где бегут седые бешеные лошади и сминают морскую траву и всех смертных в прах. А ей пришлось шагнуть прямо в воду, пробраться вброд по пояс под защитой валунов, окатываемой с ног до головы пенными брызгами.

Но пещерой было дойти быстрее тропы. Камни… камни здесь тоже светились, как и тогда. И мелкий неслышный ручеек стекал по дну, перекатывая камушки. Рев океана заглушал все, кроме первобытного ужаса, скребущегося вдоль хребта.

Она и прежде не жалела себя для Дулайна. Но всегда была граница между нею — ведьмой — и ими — местными. Никогда, ни разу не отдавала Элоди душу умирающему. Как же она справится без нее?.. Без нее — она та самая Элоди Моро, которую годы назад выбросила к этой пещере волна. Просто человек, которого стихия растопчет, не сморгнув. Без нее так страшно и холодно, и всхлипы становятся громче воя стихии, настигающей худые башмаки глухим эхом.

Буррен заключил душу Элоди в компас. Без души у нее не остается совсем ничего. И вдалеке от дольменов она умирает — достаточно вспомнить, как она прокралась ночью в Дунагоре, подгоняемая ужасом перед светящимися и шепчущими камнями…

Спокойствие она обрела только вернувшись. Это навсегда. Камни спасают, но привязывают.

Поэтому она точно дойдет, пусть и без души. Эдмунд не справится один. И нельзя допустить, чтобы с Оуэном в обмен на жизнь стряслось то же, что теперь с нею.

* * *

Под штормовым ветром лезть в ухабистые холмы и колючки на всполошенном жеребце с тяжело больным за спиной и когтями перепуганного вусмерть котенка за пазухой… такое мог придумать только полоумный доктор-сасанах вроде Эдмунда Хейла. Пребывающего также в наполовину вменяемом состоянии.

Впрочем, все — кроме котенка, хотя на самом деле и его тоже — придумала как раз мудрая Луди.

Эдмунд правил наугад, конь всхрапывал и едва не проваливался в канавы или болота. Вряд ли этот путь был безопаснее скользкой тропы над обрывом. И совершенно не короче, даже верхом. Такие бездорожья выбирает только рыжая корова Дейзи.

В голове стучала единственная мысль: добраться. И тогда каким-то чудом все, что нужно, получится.

Она обещала.

Но стороны света будто завертелись после улицы Рыбаков, меняя обличья. Холмы и колючки, канавы и ручьи были одинаковыми, океан ревел будто всюду и нигде, поводья выскальзывали из слабеющих рук, а компас на шее Оуэна гас вместе с его дыханием.

Нельзя… И Эдмунд пришпоривал коня старика Лиама снова и снова, усилием взбирался вверх и падал вниз, оставлял лохмотья штанов на кустах репейника… Один раз мелькнул зеленый лоскут, похожий на цвета Элоди…

Как сигнальный огонь. Хейл наклонился и подобрал. И еще один… И край холма уходит вникуда.

Когда вконец измученный доктор Хейл перевалил через этот край, уже отчаиваясь и твердо веря, что все кончено и для него, и для бедняги Оуэна, взору его предстал долгожданный, почти родной дом с плющом. На фоне сереющего свинцом над бурным морем неба его каменные стены будто мерцали зеленоватыми всполохами. И погасший было компас на шее Оуэна снова засветился теплом и золотистым сиянием, словно откликаясь на неслышный зов…

Даже конь пошел увереннее, наконец перестав выкидывать коленца. Потянул носом грозовой соленый воздух, пряданул ушами.

Элоди Моро стояла на углу дома, и реющий ветер с океана взметал ее накидку и влажные гладкие волосы цвета бронзы к небу.

Накидка и вправду по подолу была изорвана.

Котенок за пазухой возмущенно мяукнул и продрал очередную дыру в докторской груди.

* * *

— Будь я обычным ирландцем, и вправду решил бы, что приехал к ведьме, — по своему обыкновению, начал Эдмунд Хейл со светской болтовни — даже прежде, чем спешиться. — Думал уж, что заблудился. А тут вы, Элоди. Да вы вся мокрая! Что с вами?

— Селки положено, — фыркнула Элоди, подхватывая повод коня: доктор все никак не мог его направить как следует, на ровное место, чтобы соскочить на землю.

От Оуэна по-прежнему несло смертью и жаром, но компас светился ровно. Хотелось его забрать, туда, где не хватало тепла, но сейчас нельзя.

Ветер с океана пронизывал через насквозь промокший в подземной пещере плащ.

Доктор Хейл не спешил слезать с лошади, рылся за рубахой.

— Да вы

— А если обе сразу? Доктор, разве дело терпит?

Он чертыхнулся, отцепляя что-то от собственной груди и раздался надрывный хриплый мяв. Элоди отшатнулась, уже было осмелившись прикоснуться к раненному инишморцу.

— Что это⁈.

— Ваш кот, такой же упертый, как вы, Элоди — это судьба.

И извлек из-за рубахи и камзола дрожащее черное тельце с растопыренными лапами и когтями. Оно издавало плаксивые испуганные звуки.

— Ну, не стойте, моя дорогая. Все черные кошки ведьм когда-то были котятами. Нам еще проводить ампутацию. Если вы не передумали.

Она несмело протянула ладони, он опустил туда топорщащийся комочек, и котенок вцепился в рукава платья, судорожно влез на плечо, по спине под плащ…

—Petite diable! — вырвалось невольно. Ну у него и когти, и не поймать!

Эдмунд спрыгнул на землю, осторожно стал стаскивать покачивающегося Оуэна.

— Он и мне всю грудь исцарапал.

— Но вы с ума сошли — везти котенка за пазухой верхом, еще и с раненым!..

— Я же полоумный доктор — вы забыли… Элоди, и все же буду благодарен, если вы отпустите Бесенка и поможете мне. Не представляю, как работает ваш компас, но бедняга Оуэн и так слишком много пережил…

Бесенок пригрелся под плащом на груди, и Элоди трогать его не стала — вместо компаса, как что-то теплое… Так спокойнее. Потому что это все в первый раз, все страшно, все не так, совсем не так, как должно быть, но и другого пути нет.

Она подошла к двери. Взялась за деревянную скобу.

— Обещайте, что вы не станете удивляться, доктор. Что бы ни увидели.

— Удивляться?..

Он уже тащил Оуэна на плече. Элоди кивнула.

— Мне лишь бы света хватило, Элоди. И было чисто.

— В этом не сомневайтесь.

* * *

Но все же сдержать удивленный возглас Эдмунду удалось с трудом. Дверь в ведьмовское святое святых открылась, и там не оказалось поначалу ничего сверхъестественного — стол и полки, заставленные склянками и ступками, пучки трав под потолком, грубое кресло в углу и та самая прялка, тускло горящий очаг, занавеска к жилой части. То самое чиненное окно со стеклом и свеже застывшей замазкой.

Только вот над очагом находился хитроумно прилаженный к железной треноге аптекарский перегонный куб, от крышки которого опускалась в ведро трубка, так называемая «лебединая шея»!

— Откуда у вас… лаборатория, Элоди?

— Поговорим позднее, — сказала она и отдернула занавеску.

Прямо перед глазами Эдмунда появился светящийся зелено-голубым, как-то видение с холма… нечто похожее на жертвенный камень. Черный, светящийся словно изнутри, ровный, как доска.

Кривые стены тоже мерцали. Особенно в ответ на свечи в подсвечниках, вкрученных прямо в камень…

— Кладите же, — приказала Элоди, и принялась порхать по краям… не скажешь иначе, чем «пещеры»… зажигая еще больше свечей.

Эдмунд Хейл уже не был ни в чем уверен.

— Это…

— Это место принадлежит буррену. Вы не слыхали еще этих легенд, доктор? Спросите у Эя о’Бриана, когда он придет в себя. Вы знатно его заштопали. И делайте то, что должны.

Бесенок выглянул из под-плаща на ее плече, и глаза чертова кота блеснули все тем же зеленым огнем. Эдмунд Хейл не был суеверен и отлично помнил слухи о алхимике из Германии. Вещество, что светится само по себе и горит без дыма, называли «новым светом Бранда». Но оно было опасно, легко воспламенялось, и находиться внутри такой пещеры…

Эдмунд отступил, задержал дыхание, поймал ведьму за плечо, едва не теряя пациента на каменный неровный пол.

— Здесь опасно, Элоди…

— Ерунда. Это место лечит. Оно вылечило и меня, оно не даст умереть ему. Эдмунд, не артачьтесь — я сплю здесь! Просто сделаем, что должно… Что?.. Должно.

Ее голос дрожал, но явно не от чудес пещеры, не от ее света. Спит здесь…

Он пригляделся — с потолка книзу громоздились кристаллы, отражающие свет. В доме-пещере стало светло, как днем, только не нормальным, а неким… колдовским днем. И грибы на стенах. Грибы?.. Тот самый «лисий огонь» из трудов Бэкона? В таком количестве?.. Вроде гнилушек, которые демонстрировал в Лондоне Бойль?

Из них делали даже мази от ран. Эксперименты, сплошные эксперименты…

— Хорошо, — согласился он, потому что, собственно, выбора-то и не было. Здесь чисто, свежо, светло. Есть… гм… стол. — Помогите мне взвалить его наверх. И принесите воды.

— Здесь под землей течет ручей. К нему есть ход.

* * *

Эдмунд Хейл очень устал — она это видела. Еще там, на пляже. Да и до их позднего завтрака, что случился будто бы вечность назад. Вряд ли он вовсе спал, со своими-то ночными кошмарами о чуме.

Оуэна она держала за плечи, хотя маковая настойка и сделала свое дело: теперь аранец не чувствовал ни боли, ни жизни. Компас ровно мерцал на груди, обещая, что все будет хорошо. А ее неожиданный Огонек-Бесенок деловито изучал углы пещеры.

За ним Элоди Моро и наблюдала, пока доктор Хейл копался в ноге бедняги из Инишмора.

«Нужно удалить всю гнилую ткань перед ампутацией, иначе заражение пойдет дальше».

Ампутацией. И выхода не было. Она не думала… но теперь думать было поздно. К тому же — она обещала Оуэна его друзьям живым. А не с двумя ногами.

Вот и цена, которую стребовали камни. Или жизнь и случай?..

Доктор промывал раны кипятком, разбавленным вином, и пахло обваренным мясом, и хотелось зажать нос и бежать без оглядки. Но она оставалась, потому что доктор сам бы не справился.

Его грязная, некогда белая рубаха теперь покрылась пятнами крови, гноя и прочих непотребств. И Элоди вспомнила о сундуках в пещере, оставшихся со времен английских охотников на тюленей. Реставрация заставила их бросить промысел, ненавистный ирландцам.

Или за их исчезновением стоят сами дулайнцы. Элоди давно догадалась, но не стала никого спрашивать. Потому и говорили, что она богиня Эри — пришла и защитила свой зеленый остров. От короны и чужой силы…

— Вы уверены, что он не очнется в ближайшее время? Элоди?

Она вздрогнула.

— Н-не должен…

Но смочила настойкой компресс, приложила к носу мерно дышащего Оуэна. Они словно ходили по краю пропасти.

— Держите крепче. Справитесь?

И он достал пилу. Небольшую, с костяной резьбой на ручке, слегка изогнутым лезвием. Элоди прикрыла глаза. Она думала, что он станет только чистить рану, и это… Но стиснула зубы.

— Справлюсь. Дерзайте,

— Когда я скажу, вот этот прут нужно будет быстро раскалить над очагом. Десять секунд, не больше. Добела.

Прут лежал на его камзоле на одном из камней вместе с инструментами из диво-саквояжа. Все там есть…

По времени он пилил всего один катарский гимн — наверное, самый громкий и отчаянный в ее жизни — но показалось, будто прошла вечность. Оуэн даже несмотря на компресс и настойку глухо стонал и беспорядочно дергался, так что пришлось постараться. И не отрывать взгляда от компаса на его груди, тихо умоляя не переставать питать раненого той силой, которой он питал ее все эти годы.

Только наконец доктор перестал. Отбросил пилу прямо на каменный стол, зажал культю бинтами и рявкнул:

— А теперь прут. Элоди! Быстро!

Она метнулась за занавес, Бесенок-Огонек — следом, словно играючи, запутался в шторе. Элоди присела к очагу. Один, два, три…

— Добела! — крикнул Эдмунд, напоминая. — Десять секунд!

Девять, десять! За окном уже было темным-темно, выла буря, которую и в пещере слышно даже громче из-за эха. Все словно во сне.

Доктор схватил все той же тряпкой, и стал прижигать сосуд за сосудом, и теперь запахло еще горше… Оуэн снова стал стонать и дергаться.

— Держите его! — приказал Хейл.

Волосы его растрепались, свисали в лицо, а он поправлял локтем. Элоди быстро скользнула доктору за спину, собрала волосы с лица.

— Спасибо.

И вернулась к плечам Оуэна и окситанскому гимну. Стараясь дышать ртом и внимать такому родному гулу океана в стенах.

* * *

Они сидели вдвоем на завалинке под стеной странного ведьминского дома. И пили нечто сомнительное из кустарной лаборатории Элоди Моро. У Эдмунда не было сил спрашивать, откуда она берет такие чудеса. Даже спать сил не было.

Между бушующим океаном и затянутым тучами небом, через накрапывающую морось светлела полоска неба. Приближался рассвет нового дня. И новой жизни для Оуэна из Инишмора. Они спасли его. И если повторного заражения не случится…

Элоди была уверена, что камни сделают нечто невероятное. И об этом спрашивать, сомневаться, выяснять сил тоже не было. Как и думать о еде или одном шаге.

Бесенок пытался взобраться на мокрого коня, пожевывающего знакомый плющ.

Они сделали все возможное. И это главное.

— Вы отважно ассистировали, — похвалил Эдмунд ведьму, что привалилась к его плечу и потягивала «лунный свет» из аптекарской склянки.

— Знаете, в прежней жизни меня бы пожалуй стошнило, доктор.

Она передала склянку ему. Эдмунд сделал глоток горячительного, заставляющего жилы жить.

— Вы познали преимущества побывать за гранью жизни.

— Но в дом я не смогу войти еще долго. Вы лишили меня крова, доктор, — фыркнула ведьма. — Бросить отрезанную ногу в мой очаг!

И толкнула локтем его в бок лениво.

— Мы всегда делали так в Лондоне! Инфекцию надо сжечь! — возмутился Эдмунд.

— Святотатство, — зевнула Элоди Моро и поджала под себя ноги, удобнее устраиваясь не его плече. — Следовало ее предать буррену… Но Оуэна стоит увезти отсюда прежде, чем он очнется, доктор. Или он станет как я…

Почему — она не успела объяснить. Мерное дыхание ведьмы выдало, что она заснула. Бесенок прекратил донимать коня и попытался влезть ей на колени. Эдмунд осторожно подхватил дьяволенка ладонью, чтобы не разбудил женщину, положил себе на колено.

— Проказник.

И сделал еще глоток, глядя в полосу неба. Никто никогда не станет, как она, при всем своем желании.

Она спит среди гнилушек!

Корову давно доить было пора… Ох, сбежит снова…

* * *

упомянутый «катарский гимн» — это старинная а капельная окситанская песня Lo Boier («Пастух»)

Глава 11

Не замечаю перемен

Я не замечаю перемен, я просто живу на свете.

Wallace Band. Питерпэн.

Звук колокольчика. Кто-то идет по тропе.

Элоди Моро встрепенулась первой. На ее коленях пузом кверху блаженно дрых Бесенок. А сама она — на плече у дремлющего доктора. Сладко спала, как давно с ней не случалось. Да и он, судя по довольной расслабленной улыбке, не видел кошмаров. Откинул голову на стену, вытянул ноги под дождь. Какие они у него долговязые. А Элоди и не замечала прежде.

Что с ними случилось?.. Выдернуло из долины смертной тени, которою так долго шли оба, что даже забыли, сколько?..

Но кто-то идет. Идет к мудрой Луди. А не перепачканной кровью Элоди Моро, что ассистировала лондонскому врачу в ампутации ноги и видела светлые сны этим утром.

— Эдмунд, — затормошила Элоди доктора Хейла, — просыпайтесь.

Лошади океана все не унимались в своем бешеном галопе, дождь моросил, только небо слегка рассветлелось. Нужно быть еще более сумасшедшим, чем они с сасанахом, чтобы в такое утро отправиться на ведьминский клиф.

— Эдмунд!

Он сначала вскочил, и только потом, покачиваясь на месте и пытаясь поймать равновесие — проснулся.

— Что? Да?.. Я!

Бесенок, поворачиваясь во сне, скатился с ее юбки ему на сапоги и после в траву, перевернулся на четыре лапы и обиженно мяукнул.

— Кто-то идет.

— А… колокольчик. Да.

Элоди затолкала сонного доктора в дом, за занавеску, в компанию Оуэна из Инишмора. Хейл медленно дошел до больного с культей, проверил ладонью лоб, послушал дыхание.

— Спит. И я бы не отказался…

Элоди вихрем слетела в пещеру, вырыла из бездонного сундука англичан первое попавшееся платье, скинула грязное через голову прямо на пол.

— Элоди…

— Не заходите, я переодеваюсь!

— Я лишь хотел сказать, что мне тоже пора… Ромашка не доена и вообще…

— Не смейте. Вы заберете Оуэна после того, как мой гость уйдет — кто-то пришел искать мудрую Луди. Конь, должно быть, забрел на заднюю сторону дома.

— Забрать его с собой⁈. А как же целительная сила камней?

— Они уже отдали все, что причиталось. Оуэн должен прийти в себя в вашем доме, доктор. Ему здесь оставаться нельзя.

Одернула платье — чересчур кричащее красное, совсем не нужного ей фасона, в таком прежде можно было бы пойти на танцевальный вечер, но никак не выйти ведьмой к страждущему — прикрылась плащом.

— И возьмите себе здесь рубашку и еще что нужно — тут много. Не скачите по буррену и полю в таком виде.

— Элоди… — он подал ей руку, помогая выбраться из нижней пещеры. Его синие глаза сверкнули, когда красный бархат блеснул расшитым подолом. — Вам так

Она молча подняла с пола плачущего Бесенка. Хотя в душе что-то зарделось от столь безыскусного комплимента. Да от комплимента вообще. Элоди Моро уже и забыла, когда их ей говорили. И когда они были ей так искренне приятны.

— Я буду приходить к вам за молоком, — улыбнулась тепло, потрясая пушистым голодным бедняжкой. — Но пока — заклинаю — не выходите.

Сунула ему пискнувшего кота, запахнула плащ покрепче, скользнула за занавеску и успела выбежать на конец тропы, как это делала обычно. Из-за последнего валуна показалась Эшлин Дерри, жена трактирщика, сломавшего ногу вчера.

— Миссис Дерри⁈ — искренне удивилась Элоди. — Вашему мужу стало хуже?..

— Он весь горит, но, думаю, мы справимся, — покачала головой женщина.

— Дам вам ивовый отвар. Он облегчит лихорадку. Чем могу вам помочь?

Элоди жестом пригласила насквозь вымокшую женщину на ту самую завалинку, от одного взгляда на которую сделалось теплее и суше.

— Что мне делать, мудрая Луди, — проговорила Эшлин Дерри и заслонила лицо грубыми ладонями. — Я вплела в мужнин свитер все нити жизни, я заставила его выкупить «Старого Гуса», хотя Дермот так любил ходить в море с друзьями. Заставила сидеть на суше, и он почти возненавидел меня за это…

Элоди погладила женщину по плечу. Стоило бы взять горячей воды с камина и развести «Сны Элоди» в стакане, но там все еще тлеет жутковатым смрадом нога, да и дослушать Эшлин нужно.

— Была такая хорошая погода, и нам надо было сводить концы с концами, я уступила. А потом… вчера… — Эшлин покачала головой и тихо заплакала, в тон утреннему дождю.

— Это не ваша вина, миссис Дерри.

— Да. Это вина проклятых тори! Дермот ради их дела душу продаст, потому что оно правое! Он так верит в справедливость, что готов забыть про собственных жену и детей. Я всем сердцем желала вчера, чтобы этот повстанец захлебнулся!

Повстанец?..

— Вы переживали за мужа.

— Я понимаю — они хотят вернуть земле Эри былую славу, наши наделы и избавиться от захватчиков. Вернуть о’Брианам Дунагоре. Это честно. Но… мы хотим жить, мудрая Луди! А король убьет нас, если мы поддержим тори, если этого проклятого Оуэна найдут в Дулайне. Если узнают, что это мой Дермот не дал ему умереть на Аране… Тогда нам всем конец. Но и тори станут презирать, если мы бросим его раненым. Скажите… что же мне делать, мудрая Луди?..

Элоди привычно потянулась ладонью к кулону и наткнулась на пустоту. Ах! Она же так и забыла его на Оуэне. Который оказался тори, чтоб его. И будет жить.

Как же посоветовать миссис Дерри, что делать, если нет компаса подсказать?.. Какую загадку задать?

— Оуэну не дал умереть доктор Хейл, Эшлин.

— Да, поэтому я и позвала его, но все же…

Поэтому. Она знала, что спихивает тори на сасанаха — его ведь не жалко, верно? И на ведьму — ведьма ж и вовсе вне игры. А то, что ведьма — сама француженка, которую обвинят в папизме, если узнают… Впрочем — как они узнают?

И на тропу никто лезть не станет. Ни один сборщик ренты даже не прознал про дом, заросший плющом на краю земли.

— Вам больше не нужно об этом беспокоиться, Эшлин. Дермот — умный человек и любящий муж. А Оуэн… не скоро сможет снова податься в бега — я точно знаю.

— Но где же он теперь?.. — вытерла щеки Эшлин. — Дерри едва очнулся, отправил Роба к доктору, но в проклятом доме пусто, только мычит недоенная корова Падди в хлеву.

— Я принесу вам чаю — вам следует обогреться, Эшлин. Это ведь замечательно, что вы его не нашли — теперь вы и правда ничего не знаете.

— Но у Дермота поднялась лихорадка от волнения… Он пытался встать, хотел сам искать доктора сасанаха и Оуэна, а ему ведь нельзя… Мы с Ифой привязывали его к кровати…

Элоди помедлила. Какие страсти. Что делать теперь?.. Отвела взгляд к ветру, залетающему изморосью под навес. Табун морских волн…

— Я дам вам успокаивающий отвар для Дермота. Давайте мужу утром и вечером. Его телу сейчас нужен покой. А тори… дайте буррену распорядиться его судьбою. Ответ хранит ветер. Закройте глаза, выслушайте его, и поймете, что вам делать., Эшлин. Всегда слушайте ветер. Что вы слышите?

* * *

Только Эдмунд не успел ни спуститься в грохочущее океаном эхо таинственной пещеры за чистой рубашкой, ни малодушно подсмотреть ведьмин прием за хитро тканой занавеской.

Потому что воспользовался предоставившейся возможностью отколоть в сумку светящийся кристалл с потолка и срезать гриб-гнилушку. Элоди твердила о колдовской природе своего дома-пещеры и вряд ли бы одобрила подобное «святотатство», но Эдмунд был уверен, что целительным свойствам этих «чудесных карстовых пещер» найдется научное объяснение. Совершенно не то, что ему предложит Эй о’Бриан при визите на дом. Он должен исследовать все лично, выписать себе геологические труды из столицы. Столь яркое сияние — слишком революционное явление, чтобы оставить его без внимания. В конце концов, образцы можно будет отправить тому же Роберту Бойлю в Лондон. Что это? Известняковый шпат, судя по структуре?.. Доктор постучал по мерцающему куску кристалла ручкой скальпеля.

Элоди ищет защиты от боли потерь в своей якобы нечеловеческой природе, какой ее наделила эта пещера. Но ведь неправда все это. Ни про сверхчеловеческую природу, ни про то, что в ней можно найти спасение. Почему-то Эдмунду Хейлу показалось, что переубедить ведьму Луди, заставить поверить в свое право на обычное человеческое счастье — затем провидение и направило его сюда, в Богом забытый Дулайн на краю земли.

Бесенок протяжно мяукнул и попытался вскарабкаться ему на ногу по сапогу, но сорвался.

Этот шкодливый кот уж точно ему в этом поможет. Эдмунд усмехнулся.

— Проголодался, Бесеныш? — присел почесать найденышу тощую шейку. Котенок замурчал, одновременно издавая жалостливое мяуканье. — Будет тебе молоко, привезу. Не оставлю хозяйку твою, обещаю.

С черного алтаря в прожилках все того же мерцающего шпата раздался стон.

— Оуэн? — тут же очутился доктор Хейл рядом со своим пациентом.

Он ждал этого момента, с первичного осмотра: пока Элоди переодевалась, он времени не терял. Гнилостного запаха из раны не появилось, розовая отечная кожа черных прожилок или темной ткани не приобретала, повязка лишь слегка увлажнялась. сукровицей. Прижигание оказалось на редкость успешным, несмотря на условия. Может быть, и гнилушковый

— Слышите меня?

Тот судорожно дернулся, распахнул глаза.

— Где… я? — выдавил с трудом и хрипло.

— На земле живых, — легонько похлопал мужчину по плечу Эдмунд. — Надежды — честно вам скажу — на это возвращение было мало, но все получилось. Постойте — принесу вам попить.

Оглянулся, приметил жбан с прохладной водой у самой занавески: ночью Элоди оттуда же черпала воду для операции. Плеснул на чистый жгут ткани, наполнил до краев деревянный кубок.

— Вот, выпейте, — приподнял Оуэна за шею, чтобы не захлебнулся. Раненый сделал несколько жадных глотков, Хейл остановил: — Медленнее. Скоро дам еще. Все будет хорошо.

Глаза раненого закатились, когда Эдмунд осторожно опустил его на «алтарь», на подушку из его же собственного грубого свитера. Оуэн попытался осмотреться, не вставая. В глазах его промелькнул суеверный страх.

— Вы лжете.

— В чем же?

— Если это… земля, то у меня или видения, или место странное.

Эдмунд рассмеялся. Негромко, но все же смех пошел эхом.

— Определенно первое не исключает второго. Мы действительно в странном месте и у вас действительно могут быть видения, Оуэн. Что вы видите?

— Призрачных всадников, — снова суеверно выдохнул Оуэн, потянулся рукой к светящимся с потолка кристаллам шпата. — Слышите, как они скачут?.. Тш-ш!

Океан ревел, приглушенный камнями. Оуэн пробормотал, морщась от боли:

— Они ведут к воротам в иной мир… Зовут… К целительным источникам, где все находят забвение…

Тут же его передернуло, снова все тело, зубы сами собой стиснулись.

— Здесь нет никого, крому нас с вами, дорогой мой Оуэн. Свет идет от гнилушек — неужто вам не приходилось видеть, как светятся грибы? — Эдмунд отер компрессом его лоб и грудь. — Океан ревет из пещеры. А целительные источники… что ж, они вас вернули из места забвения — поздравляю.

Хотя ему впервые пришлось оперировать в пещере вместо лечебницы — расскажи кому, и правда, подумается, будто в сказку попал. Дурную. В которой по-прежнему отрезанные конечности сжигают в очаге. А ведьмы боятся снова стать женщинами из плоти и крови.

— Не богохульствуй… ты сасанах? Говоришь чудно, традиций не почитаешь.

— Есть такой грех. Зато доктор.

По лбу Оуэна пробежала тень. И гримаса страдания.

— Болит? — участливо поинтересовался Эдмунд. — Несколько дней придется туго, рана будет пульсировать и…

— Где мы? — прервал его хрипло Оуэн. — Какой сегодня день?

— Двадцать третье… нет, уже четвертое марта. Тысяча шестьсот шестьдесят седьмого года.

Ирландец попытался сесть, но, конечно, Эдмунд его остановил, мягко надавливая на плечи.

— В ближайшие пару дней вам лучше этого не делать, Оуэн. Телу необходим покой.

Компас Элоди от рывка съехал с груди пациента. Оуэн взял его в руку.

— А это что?..

— Это… оберег.

Эдмунд бы снял — он не верил в магию и колдовство — но, все же, Элоди была так уверена… К тому же, он искрился и был теплым. «Он светит и делится теплом, когда я этого не могу».

Что, если компас помог Оуэну не меньше его скальпеля и ее маковой настойки? Оуэн повторил попытку встать, скалясь:

— Гнилушки гнилушками, значит, а в оберег веришь? — снова опасливо осмотрелся вокруг. — Всадники станут гневаться, коли нарушать их покой. И ты шел бы прочь подобру-поздорову, доктор сасанах. Отпущу восвояси, раз жизнь мне спас. Но второй раз… — он охнул, — не надейся. Да пусти же! Я опаздываю, мне пора идти!

— С этим будет некоторая проблема, Оуэн. Мне жаль.

— Раз ты доктор — пусть и чертов английский — то ведь вытащил из моей ноги пулю? Ходил с ней — тем боле смогу без. Пусти!

Так гангрену спровоцировала невытащенная пуля — копаться в сгнивших тканях и искать причину было недосуг. Час от часу не легче. Как парень получил пулю на диком острове?

Контрабандист? Разбойник? Повстанец?

Пока было достаточно мягко надавливать на плечи, чтобы этот сумасшедший не свел на нет всю их с Элоди работу. Но скоро силы начнут возвращаться, и человек такого склада окажется куда сильнее его — простого лондонского доктора. Никогда в драках не был силен, пусть и служил при дворе, так и не научился.

— И долго ты с ней ходил, Оуэн? С пулей?

— Сколько понадобилось, столько и ходил!

На сей раз он рванулся с большей силой, и смог сесть. И увидел дергающуюся культю.

— Силы небесные! Ты!.. Ты отрезал мне ногу, проклятый сасанах⁈.

И замахнулся кулаком, но потерял равновесие и полетел обратно на свой алтарь. Эдмунд поймал пациента, уберегая от удара о камень затылком, свитер съехал, того снова начали бить судороги.

— Исключительно, чтобы ты мог жить, Оуэн, исклю… Бог ты мой, нельзя тебе волноваться, говорил же! Кровотечение откроется, и тогда снова заражение — хочешь без обеих ног остаться?

Оуэн слегка притих, хотя его по-прежнему трясло, а вся культя пропиталась кровью. Черт.

— Все вы, сасанахи, такие… — пробормотал он, теряя сознание от боли, — вам бы только людей резать… Смерть вам всем!

Компас вдруг взорвался яркой вспышкой, словно вся пещера вспыхнула зловещим огнем, и рев океана словно и вправду напомнил топот копыт. Призрачных всадников, несущихся покарать…

Застывший от суеверного ужаса Эдмунд сморгнул и только крепче сжал плечи умолкнувшего Оуэна. Кого, за что?.. Он же его спас! Бесенок прыгнул на алтарь, выгнул спину, зашипел. Шерсть на его худом хребте ощетинилась, глаза блеснули зеленым.

И вспышка погасла, компас угомонился. Эдмунд обернулся на подозрительный шорох позади, жалея, что в руках нет ни скальпеля, ни камня, ни даже куска известнякового шпата. Хотя — против призрачного всадника так себе оружие…

* * *

Глава 12

Есть вещи

Даже посреди ненависти и убийств есть вещи, ради которых стоит жить. Могут случиться чудесные встречи, могут существовать прекрасные вещи.

Х. Миядзаки о своем фильме «Принцесса Мононоке».

Эшлин от трав отказалась. Лишь взяла ивовый отвар и немного маковой настойки для мужа. Пришлось взять с нее обещание, чтобы давала не больше двух капель в день, только если боли совсем невыносимые. И не дольше недели. На большее флакона бы и не хватило, собственно.

Полностью успокоить растревоженную женщину не удалось — хотя

Если, конечно, он не умеет его оттуда добывать, как Бастьен Лефевр. Напишет пару слов — и она будто голос его из детства слышит, как приговаривает над разбитой коленкой или подтрунивает над ее привычкой сидеть скрестив ноги — и все улеглось на свое место. Он знает. Он помнит. Он принимает. А значит и бояться нечего. И так тепло от него, что даже после смерти, даже другого человека компас с памятью о нем все еще ведет к жизни.

Оуэн ведь, пусть и тори, но человек. А уж какой путь выбрал — это не ее дело и решение. И не Эдмунда Хейла. Они лишь спасти должны были то, что люди отнимать права друг у друга не имеют.

Эдмунд Хейл… к своему удивлению, Элоди вдруг отчетливо поняла, что его присутствие действовало на нее похоже. Доктор тоже не ждал от нее ничего. И принимал такой как есть. Даже если она ведьма, даже пусть она сказала ему, что спит на алтаре или плавает как селки. Не посмотрел на нее косо ни разу.

Сразу разгадал в ней обычную женщину. Принес стекло, хотя она наорала на него тогда — пожелал остаться. Сказал… что ей идет красное платье. Угостил овсянкой. Выслушал все плохое и хорошее. И не ушел. Не сказал, что ей не положено. Не ждал от нее света. Ничего не ждал. Но явно был не против оказываться рядом.

Распогодилось, а насквозь промокшая Элоди так и стояла у клифа, замирая душой. И снова обнаруживая, что может жить и дышать без привычного компаса — едва приложила ладонь к гулко бьющемуся сердцу.

Неужели… неужели у нее по-прежнему есть право на такое? Она была уверена, что для нее выбор был сделан, несмотря на недовольство отца и всех. Что все пошло кувырком, любовь раскололась, не состоявшись, как должно, ранила осколками и засела теплой памятью, что чувство это она будет нести до самой смерти, что просто не повезло, но зато она была честна, и он был честен. Каждый — как мог. Не всем в жизни везет. Но все кончено, хорошо это или плохо. Она сыграла все карты, спела все ноты, больше ничего не осталось.

И вдруг появляется Эдмунд Хейл со своей коровой, котенком, конем, ампутациями и упрямой верой в жизнь, с длинными ногами и непослушными волосами, синими глазами, с кляксой галки на плече, топором, кочергой, скальпелем в руке…

И вдруг верится, что-то был не конец книги, а лишь конец главы. И что есть у нее право… жить. Не как ведьма.

Право на «такое».

Что если Бастьен любил без остатка, но его самого не хватило, чтобы справиться, если ушел, не попрощавшись… это не значит, что никогда не будет того, кто и любить сможет, и справиться. И не уйдет.

Ведь есть все, чтобы это случилось.

Что она не «не заслужила».

Что ничего еще не кончено.

И страшно, и… до одури хочется сбросить наконец эту шкуру селки, в которую она сама добровольно зашила себя…

Правда?.. Ей, Элоди Моро, еще улыбнется тепло человеческой души? Не на миг, а с избытком?.. Надолго?..

Отец твердил, что она себя в могилу сведет, что ненормальная, что не будет ей счастья в собственной непокорности… Она знала, что он не прав, всему наперекор сбежала искать Бастьена, не нашла и… поверила?

Что ненормальная. И роль ведьмы приняла без нареканий. И то — когда ее вылечила пещера буррена.

Элоди обхватила себя за плечи и горько расплакалась. И словно… словно со слезами выходила вся боль.

— Я правда… смогу жить?.. — спросила она у ревущего океана.

И никакие тори не страшны. Когда мы вспоминаем наконец, кем были. Кем не должны быть. Кто есть на самом деле.

Когда она отдернула занавеску, чтобы взглянуть на того, кто вдруг разбил это страшное заклятье, из плотной пелены облаков вырвался яркий луч солнца и скользнул следом за ней. Как предвестник новой жизни, такой невозможной и неожиданно желанной.

* * *

Эдмунд не был готов ко встрече с потусторонним. Но по эту сторону занавески обнаружилась лишь бледная Элоди Моро.

— Элоди, — он даже схватил ее за руку, — что это… что это было?

Она не поняла. Всхлипнула будто. Посмотрела тепло.

— Вы о чем, Эдмунд?..

— Кто такие призрачные всадники?

Элоди насмешливо наморщила носик, а потом, шелестя несносным платьем, подошла к алтарю с по-прежнему бессознательным тори. Коснулась лба. Дышит… компас мерцает…

— Как он?

Вот же… ведьма! Издевается над его перепугом. Да и сам хорош. Просто луч света скользнул, когда она заходила, вот компас и отозвался.

— Сердится на отрезанную ногу, — передернул плечами Хейл, подошел к культе, разматывая осторожно повязку. Надо сменить. — Там солнце вышло?

— Я бы тоже сердилась… Да, вышло. Дождь закончился.

Вот и объяснение всему. Или половине всего. Рана кровоточила, но не критично.

Она присела в углу, подобрала Бесенка, начала гладить.

— Мой отец любил говорить, что не стоит судить о том, чего не знаем. Я не знаю, как оно работает, Эдмунд. Ни свет, ни призрачные всадники. И просто принимаю с уважением. Ваша работа мне иногда тоже кажется магией.

— Скажете тоже, — усмехнулся он. — Но постойте — ваш… отец⁈

— Ну да, что странного. Как у всех людей, у меня есть отец.

Ага! Таки людей. Эдмунд ухмыльнулся.

— Вы не упоминали о нем прежде.

— Как-то повода не было, знаете ли…

Элоди снова кололась. Но как же ей это шло. Не меньше платья. Эдмунд потянулся к инструментам. Стоило зашить вот этот разрез.

— Он жив? Почему вы не вернулись к нему?

Элоди фыркнула.

— Как? Я француженка, Эдмунд, о том нельзя в Англии или Ирландии заявлять открыто. У меня не было денег. Все, что я могла — стать той, кем стала… Да и отец был яростно против моей поездки за Бастьеном. Мы разругались. Как же я вернусь?.. Словно доказательство его правоты.

Пф! Эдмунд даже, кажется, издал этот звук вслух. И Элоди ощетинилась еще пуще.

— И из-за такой мелочи вы оставили его в неведении, что живы, Элоди? А что ваш брат?

— Это не мелочь! — вмиг вспыхнула ведьма и вскочила, не выпуская из рук котенка. — Это… это честь, гордость… вам не понять. И, вообще, Эдмунд,

— Отчего же не понять. Но семью стоит беречь не меньше, чем честь и гордость, Элоди. Подайте-ка мне нож. Кто такой тори?

Она распыхтелась, но подала. И даже собрала его волосы на затылке, как ночью во время операции. От того стало как-то тепло и уютно, несмотря на все ведьминские выбрыки.

— Повстанцы, что пытаются извести английских лендлордов. Жгут дома, стекла выбивают.

Значит, повстанец. Такие, как Оуэн и выбили стекла в его «Забияке». Как же он устал… А еще надо навестить раненых, подоить Ромашку. Поесть наконец. Поймать коня и добраться до дома.

Но и ее оставлять не хочется.

Эдмунд осторожно обрезал край нити и кивнул.

— Знаю.

— И?..

— Ничего. Переживем как-нибудь.

Встретился с ней взглядом. В ее глазах плескалась тревога.

— Вам нельзя везти его к себе, Эдмунд. Вы же понимаете. Деревню уже разрывают страсти на этой почве.

Он поправил ей мокрый локон, налипший на лоб. Улыбнулся. На самом деле везти тори сейчас равносильно убийству. Хотя и оставлять Элоди с ним одну… Она такая красивая.

— А призрачные всадники позволят?

— Попытаюсь с ними договориться.

Несмотря на все ужасы, предрассудки, междоусобицы, с которыми человеку приходится сталкиваться в жизни, есть вещи, что продолжают делать ее волшебной. Как это мгновение. Когда она стоит в колдовской пещере перед ним, в красном платье, не отводит взгляда, и влажные губы приоткрыты, а в глазах — то самое, что он тщетно искал, а Маргарет твердила, что выдумал: искры чего-то настоящего. Он так привык к тому, что это невозможно, и так странно теперь…

* * *

Глава 13

Лишь люди

Мы — лишь люди, что однажды поддадутся вечности и проиграют ей, отдавая сердца на растерзание времени.

А. Дио. Тайна графа Одерли

Он хотел сказать ей так много, спросить так много, помолчать так о многом. О том, что ей надо чаще носить красный, и откуда у нее перегонный куб, и попросить спеть любимую песню.

А вместо этого лез по ставшей родной тропе, начиненный саквояжем и чудодейственными отварами. Поскальзывался в океан и впервые до пота на спине берег себя: слишком много держит Эдмунда Хейла теперь на этой земле. Хотелось легкомысленно смеяться и смотреть в небо.

Но надо было смотреть под ноги.

Больных он решил навестить по дороге домой. Потому что там подоит Ромашку, выпьет наконец «Снов Элоди» и свалится ничком на кровать, и после можно будет на свежую голову проанализировать все поползновения души и прочее.

Первым на пути был паб, Дермот наверняка жил наверху. В дверях встретила Мойра.

— Сасанах! Явился! Вся деревня гадает, куда ты подевался после того, как забрал инишморца. Говорят… — женщина заговорщицки понизила голос и наклонилась вперед, — что он тори?.. Ты его вылечил?

— Мойра, — покачал Эдмунд со смехом головой, — я пришел осмотреть Дермота. Явление Оуэна ведьма обещала вам через две недели.

— Но он у вас? Или… — Мойра ахнула, прикрывая рот ладошкой, — в камнях у ведьмы? Дольмен ведь не позволит!..

— А вот расскажи-ка мне про дольмен…

В животе забурчало. Ох, верно — они же с Элоди не ели сутки. Хоть бы у нее нашлось что. Эдмунд порылся в карманах камзола и вытащил пару завалявшихся монет, звякнул о пивную стойку.

— И подай кусок пирога.

— Ох, сасанах, зима-то бедная была, на ренту все ушло как есть. А теперь еще наши разбились, без рыбы вернулись! Когда остальные воротятся — одному Богу известно, погода-то видите, стоит какая? Этого на пол-куска всего хватит.

Доктор Хейл вздохнул. Цены в Дулайне растут не по дням, а по часам.

— А если я отдам тебе молоко с утренней дойки?

— Ну, хорошо… — ломаться Мойра не стала. — Только приготовить надобно…

— Вот и договорились. А я пока к Дермоту поднимусь.

— Постой, сасанах… — тронула женщина его за рукав. — Ты-то не из наших краев, вот и не знаешь. Там, где домик ведьмы теперь стоит, раньше дольмен был. Место силы, бурреново сердце. Прежде там королей хоронили, друидов, с богами договаривались. Камни живые, сасанах. Они дают, но и забирают равноценное. Если кто обещал чего, а долг не вернет.

Бывало, человек раненый к ним придет, попросит жизни — и встанет на ноги, а через год-два у него ребёнок родится мертвым, или жена в море утонет, или корова сдохнет. Буррен не даёт просто так. Он берёт равноценное. Или души кусочек, или память, или голос, или… любовь какую-нибудь. Если жертву не дать — жди беды.

И ведь правда верят в такое. На дворе Реставрация, век науки, а они на краю земли по-прежнему видят фейри в каждом камне.

Впрочем, после произошедшего сегодня в пещере может ли Эдмунд это утверждать с прежней уверенностью?.. Уважать то, чего не знаем? Эдак ловко Элоди ввернула.

— Но дом же построил кто? — не удержался Эдмунд от скептицизма вслух.

Мойра с Нижнего Пастбища хмыкнула недовольно, насмешливо.

— Разломали его твои сородичи, когда Кромвель пришел. Насмеялись над нашими святынями, били тюленей — а ведь души людей у них, в глаза посмотреть достатошно! — да только не прошло оно им даром. Потонули один за другим, исчезли. А потом появилась там мудрая Луди, как знак победы Эри. Вы не думайте — она или богиня, и все ей тогда можно, или ведьма, которая тоже камням отдала что-то за свою силу…

Отдала, конечно. Право на жизнь и любовь. Неужто уважение Элоди простирается так далеко, что она готова дать суевериям опутать себя?.. Надо будет сегодня же посидеть над шпатом и гнилушками.

Призрачные всадники… И она что-то твердила про цену… О том он спросит Эя. Тот всяко поразумнее кухарки с любовью к зачарованному молоку будет.

Дермот спал также безмятежно, как и Оуэн на своем алтаре. Ифа, сидевшая у изголовья, застенчиво сообщила, что это мать принесла настойки и вот… у папы жар наконец спадает. Он так переживал, выжил ли дядя Оуэн. Ведь доктор его спас?..

Что ж, вот и понятно, кто приходил к мудрой Луди утром. И от кого она узнала про то, что Оуэн — тори. Не ходит ли и Дермот в повстанцах?..

Рана не гноилась, хотя и отек не спадал, особенно на двух последних стежках шва. Эдмунд сменил повязки, постарался сложить шину удобнее.

—

Сквозь нетопленый очаг потянуло ароматами лука и мяса. Ифа сглотнула слюну.

— Ты ела, девочка?

Она поджала губы. Замотала головой.

— Мы… папа не может работать и за лодку надо заплатить, так что едим раз в день. Вечером. Что останется после гостей.

Эдмунд долго и не думал.

— Тогда спустись и поешь за меня. Я заказал у Мойры, но упаду в тарелку носом — так спать хочется. Жалко пирога. Да?

Ифа нерешительно засмеялась.

— Но, доктор сасанах, это милостыня, а мы…

— Это услуга. И нет — не плати, пожалуйста. Вы ведь доктора не звали? Я пришел по доброй воле. Потому что у тебя хороший отец. И я чересчур ответственный.

Просто рука не поднималась брать деньги.

* * *

Элоди ходила от алтаря к океану и от океана к алтарю, окончательно отдернув занавеску. Бесенок то и дело попадался под ноги, вешался на подол, но ведьма не в силах была его замечать. Внутри бурлило какое-то странное, забытое в юности чувство. Там, где осталось желание всех несбывшихся поцелуев. Пузырьками прыгающего источника, что под Безье. Смешками, вырывающимися в кулак. И уши горели.

Как он поправил ей волосы — такой простой жест — а внутри все аж задрожало и растаяло. Это страшно. И прекрасно.

Солнце белым пятном дышит сквозь тучи. От влажной земли поднимается пар, и мир словно немножко розовый, как и все эти ее странные мысли. О том, как он улыбается, и на левой щеке появляется ямочка. Нет, это невыносимо!.. Элоди топнула ботинком. Трава… лодыжки даже сквозь шерсть чулка промокли.

Ох. Он оставил коня! Бледный, в яблоки, пасется на вершине буерака. Значит ли это, что и он растерялся?.. От того, что случилось и не случилось между ними?.. И попросту забыл? Полез на тропу… Хоть бы не свернул себе там шею.

Первой мыслью было вскочить верхом и мчаться к нему. На завтрак и…

Или пусть бы свернул!Merde.

Довольно,ma cherie. Тебя не звали. И даже если позовут — это все неприлично, неправильно и непотребно. Слишком скоро и слишком «в омут с головою». И дело даже не в том, надо ли это Эдмунду или ей показалось. Не в том, предает она таким образом память о Бастьене или нет. Не в том, что жизнь не будет подчинена трагической любви. Дело в том, что вообще шевельнулось внутри нечто настолько безумное. Да что там шевельнулось — развернулось на целую строчку гальярды. Она была уверена, что стала старше и мудрее.

«Мудрая Луди», в конце концов!

Но, видать, сердце человека — не дольмен. Тот требует платы, а сердце идет в расход просто так. И… кто знает: легенда о том, что камням надо платить — это истинная правда или просто утешение для отчаявшихся сердец? Каковым ее сердце вдруг быть перестало.

Жуть.

Элоди вернулась к алтарю, осматривая стены будто в первый раз. Кристаллы на потолке питаются дневным светом. Отдают ночью. Потому и светился дом, когда она лежала на берегу у пещеры. Вдруг у того есть причины, объяснимые наукой?..

Нет. Потому что тогда она — глупая гусыня, что пряталась за легендами, только бы не жить.

Алтарь вот тоже чуточку светится же. Хочет жертв. Да?

С алтаря на нее с ужасом и восхищением смотрели серые глаза раненого тори.

— Неужели… богиня Эри? — прошептал тот одними губами.

Элоди поджала свои. Запахнула плащ над красным платьем.

— А ты кого ищешь, Оуэн?

— Я… я хотел бы ногу.

Она кивнула. С сочувствием положила руку пациенту на плечо.

— К сожалению, ее больше нет. Иногда, Оуэн, то, чего мы хотим, вернуть невозможно. Зато… потери открывают новые горизонты.

Скорбь на лице тори смешивалась с болью и отчаянием.

Элоди рассеянно и ласково трепала его по плечу.

Вот оно. Вернуть нельзя. Но новые горизонты — открылись… Страшно перестать быть тем, кто ты есть. Даже если это был не совсем человек… Тем более страшно!

— Вы знаете, что камни дольмена требуют жертвы, правда?

Оуэн сглотнул, замирая.

— И… зачем им понадобилась моя нога?

— В обмен на вашу жизнь. Доктору Хейлу пришлось для того крепко потрудиться.

— Сасанаху? — выплюнул Оуэн.

Элоди рассмеялась.

— Вот так ирония, правда? Тори спасает сасанах. Совершенно бескорыстно. Только навредить ему, Оуэн, — сделала она страшное лицо. — Дольмен заберет у тебя вторую ногу. Или еще чего похуже!

— Богиня, — перекрестился слабой рукой Оуэн, — я сделаю все, что скажешь! Молю, только не гневайся, не отдавай меня призрачным всадникам…

— За тебя сражался доктор Эдмунд Хейл. Не щадя собственного живота. Готовый на сделку с дольменом и самой смертью. Знаю, ты не рад тому, чем пришлось пожертвовать. Я тоже надеялась на лучшее, но во всякой борьбе приходится идти на жертвы, не так ли? — Элоди поправляла свитер вокруг его головы, осторожно проверяла пульс, компас — тот светился. А Оуэн кивал, пусть и подернутый испариной. — И не сам ли ты эту борьбу затеял, Оуэн?

Приложила ладонь к его лбу. Повстанец прикрыл устало глаза, но расплылся в улыбке.

— Спасибо, богиня… Нашла утешение для страждущего сердца…

— Местные зовут меня мудрой Луди. Пока ты в Дулайне, Оуэн, обещай забыть о вражде с сасанахами. Слушайся доктора. И тогда сможешь выйти за его пределы и творить что угодно. Такое обещание берет с тебя дольмен, не так ли? — она обратилась к потолку.

Потому что правда это или нет, а уважения никто не отменял… Как говорил славный Жан-Батист Моро. Должно быть, совсем седой теперь…

Ведь мы лишь люди.

У входа протяжно заплакал Бесенок. Ох, голодный ведь совсем! И она, кстати, тоже.

* * *

Глава 14

Любовь — это

Любовь — это фокусник, который вытаскивает мужчину из его же собственной шляпы.

Б. Хехт

Когда Эдмунд добрался до дома, он уже не чувствовал ни рук, ни ног, ни головы. Эй обнаружился у Падди на втором этаже и мирно спал, и его ждал бульон на тумбе, а Падди с женой снова отругали сасанаха за все на свете. Но зато на порог пустили. Да и ссадины Падди он проверил — все в порядке, второй гнилой

Он уже за хозяйством ходит, ничего не слушает. Еще и твердит, что доктор его отвлекает — как раз черный пудинг месил вот. Зачем ему только было нужно это бесплатное лечение.

Впрочем, Эдмунду было плевать на ирландские обвинения и даже на голод в животе, который давно счел благоразумным заткнуться. Эдмунд Хейл просто лез на свою заветную горку с замком Дунагоре на вершине. Вломился в калитку «Забияки Маргарет», помахав рукою галкам, чайкам и воронам, кружащим над замком.

Ромашка встретила обиженным «му», он зачем-то поцеловал ее в лоб, погрел руки под мышками наскоро, сдоил все, что полагалось, и выпустил на поле. Так, просто, без колышка. Сил не было. Вернется, куда она денется. Уже привыкла.

И рухнул на плохонькую постель.

Эдмунд знал, что не увидит кошмаров. Тем более, что глотнул «снов» из склянки в кармане камзола.

Только вот когда доктор Хейл проснулся, уже к закатным лучам, падающим в новенькое оконное стекло, пронзающее склянки на рабочем столе, ползущие по кожаному томику Гарвея, показалось, что чего-то не хватает. А именно — ведьмы рядом. В красном платье, с шутками про сгоревшую в очаге ногу и прочее. С ее разметанными волной волосами, которые отливают медью в луче света. Любого, даже из гнилушек если.

Это уж вовсе ни в какие ворота! Женщины он, видите ли, даже при дворе себе не сыскал. Такой, чтоб по сердцу. А приехал на край света и выбрал ведьму. Ну смех и грех ведь. Нет, он заинтересовался Элоди Моро исключительно по той причине, что она ему пациент. С душевною раной — хотя он больше по телесным, но все же, при дворе чего только доктор Хейл не вытворял. Вернее, вытворяли придворные, все чаще — дамы, а он уж разгребал… И большая часть болезней оказывалась душевными. И он лечил их лучше чумы.

Вот и Элоди просто очень нужна его помощь. И ни в каком красном платье не дело. Потому что если уж искать женщину, то ему чего попроще подойдет. Чем всякие ведьмы, пожалуйста. Это слишком, он покоя искал. А с той, что не то богиня, не то француженка, не то вовсе тюлень с душою человеческой — ну зачем себе беды сотворять на пустом месте?

А вот кристаллы и грибы надо исследовать. Заурчал желудок. Но сначала наведаться в паб. И Падди-то не платит, а Эй за компанию, с Дермота он не взял ничего, но думать, как наладить заработок, стоит.

А не о ведьмах в красных платьях.

Хотя лезть в ее пещеру все равно придется — проведать одноногого тори, если они еще не прибили друг друга. Черт, он же должен был на коне ехать домой, а полез на тропу, как последний дурак! Это ж опять…

Закат уже. Взять кусок пирога с собой в «Старом Гусе» и идти, пока светло. Ладно — два. Она, небось, так и не поела. Три. Оуэна тоже кормить надо. И молока несчастному коту…

А как здорово она посапывала у него на плече, и так тепло от того было… Он не думал, что просыпаться не одному — это такое волшебное что-то. А если толково, под одним одеялом, прижимая к боку?.. Это же вообще должно быть очень… Как-то не до того все было, а оно во-на как.

Но — доктор сасанах, ты просто поспрашиваешь про перегонный куб. Наверняка свой «лунный свет» на нем и гнала. Вот зачем тебе такая женщина сердца?.. Сердцу ищут тихих и уютных, а не таких, что посмотрит, и сердце к хребту примерзло.

Проверишь Оуэна. Накормишь, перевяжешь. Напомнишь, что не враг. А потом верхом домой. До первых звезд.

* * *

Элоди пошла в паб не потому, что надеялась случайно пересечься с доктором Хейлом. Конечно же нет, глупости какие! Просто Бесенку надо было купить поесть — овсянкой сыт не будешь, Оуэну тоже чего посерьезней бы, да и светить перед ним божеской фигурой не хотелось. Элоди слишком привыкла жить одна, а тори… пока уйти не может. Но хотя бы жар спадает, она его долго и медленно поила водой и отварами, теперь точно и поесть можно.

Ну, и вообще, ей хотелось пройтись. Не к природе, как прежде, а к людям. Позволить их гомону и шуму заглушить все то странное…

Так что, отстирав старое платье и так и не высушив до конца, она накинула плащ, думала было снять компас с заснувшего здоровым сном Оуэна — по возвращении уже стемнеет, но передумала. Компас придает сил, ему они сейчас нужнее. Быстрее выздоровеет — быстрее уйдет.

И с доктором ее снова ничего не будет связывать. Очень удобно.

Но он же тоже придет в «Старого Гуса», правда?

Она даже на него не посмотрит. Тайг на рыбалку не ходит, так что сыграет для взволнованных женщин. Мартовская рыбалка — всегда дело рискованное. А уж после вчерашнего и вовсе… А она споет. Послушает, что там болтает Мойра или Эшлин, съест чего-нибудь, можно сделать себе праздник… И выкинет глупости из головы. Отличный план.

* * *

Женщины Дулайна жили тесной общиной. Мужья их частенько пропадали в море, в пещерах буррена, на поле, далеко не всегда могли вернуться домой живыми, целыми или в трезвом уме и памяти, так что жены, сестры и матери держались вместе. И в этот вечер, когда большая часть их мужиков застряла на Аранских островах в ожидании с моря погоды, в «Старом Гусе» собрались сварить и отведать горячего пива их отважные женщины.

Скрипачу Тайгу только и оставалось послушно тренькать, что заказывают. Пара стариков, что не взяли лодки, махнули рукой да и ушли по домам. Потому что женщинам дорогу переходить себе дороже.

Элоди сидела на своем обычном месте у камина рядом со скрипачом, подпевала, а сама думала, как бы заказать у Мойры два куска пирога и не обратить к себе любопытных взглядов щебечущих кумушек. Потому как ведьме покупать еду не по статусу. Ведьмы питаются воздухом и святым духом. В крайнем случае — отваром и овсянкой. Примерно так думают местные. Так, в целом, и есть. Но раз в сезон Элоди инкогнито пешком таскается в Эннис с заработанными за отвары медяками и прячется в кустах, если едет повозка какая. Потому что ведьма должна быть самодостаточна. Ведьма не может плакать или хохотать до упаду. Ведьма спокойна и сосредоточенна, ведьма не

У нее оно вообще не факт, что есть.

Впрочем, это все очень похоже на требования, выдвигаемые к дочери мсье Моро, бывшего аптекаря, нынешнего модного парфюмера. Так не смотри, так не хохочи и так не нажирайся на приеме. Только в детстве в селе под Каркассоном Элоди никому ничего не была должна, и Бастьен помнил ее именно такой. И просил такой оставаться.

А она что?.. Стала ведьмой.

— Думаю, этот Оуэн — тори, — ворвался в мысли Элоди Моро заговорщицкий шепот Мойрин.

Она секретничала с миссис Падди у жбана с пивом.

— Да ладно! — не поверила краснощекая Грания Падди, похожая тем на своего мужа.

«Кровь с молоком» — так говорили про их семейство. За красные лица, белые тела и ферму, самую большую среди ирландских арендаторов Дулайна. И овцы тебе, и коровы. И половина народу работает на производстве солонины и мяса, и шерсти, и сыра и прочее.

Поговаривают, что порой Падди пытается продать скот налево, чтоб подороже, чем короне. Эдмунду тощую Ромашку он влепил тоже подороже, но это потому, что Эдмунд не знает, что вывозить скот с Ирландии запрещено, цены упали, арендаторы разоряются. Да он же и не вывозит.

— Тори вглубь страны ушли на зиму, — добавила веско к своему возражению Грания Падди.

— Да они и на Араны бегают, и там хорониться лучше всего, сама знаешь. А тут смотри: Эшлин убитая ходит — я ль сестрицу свою не знаю? — и не при Дермоте: не за него, значит, сердце болит. Муженек ее же действия тори привечает. Да и хмель у него тут наверняка контрабандный — вкусный больно, не такой, что мы сами варим. Ты приметила, потому что не пьешь, а я допиваю порой из пустых кружек, как со столов собираю. Так что отвечаю!

— Ну да — они нам хмель, мы им коров, — согласилась Грания, отпивая горячего пива из деревянной кружки.

— Вот и чего он так настоял незнакомца везти, сам едва не утоп, а Эшли трясется?.. Контрабандист значит, от него дело зависит. А где контрабанда, там и тори. И твой Падди туда же, и о’Бриан, а для него политика важнее выгоды, все знают. Да точно, Грания, и не спорь!

Лица кумушек раскраснелись — остальные-то пока сусло на заднем дворе мешали, а Тайг играет, а ведьма… ну, ее и нет будто. Какое ей дело до земных тайн, верно?

Но уши-то навострились, и тело-то придвинулось поближе само.

— Эх, жалею, что нет у меня мужа, что туда поплыл и попытать-то некого!

Грания вздохнула.

— Твое счастье, что спрашивать некого. Мой Падди меня бы прибил, если б спросила. Да и Дерри вряд ли бы обрадовался.

— Мое счастье, ваша беда, — согласилась Мойра с Нижнего Пастбища. — Но если только Оуэна этого инишморца встречу… То сразу ж пойму, тори он или нет. Только в глаза ему посмотрю и уж пойму.

Она и прежде не казалась серьезной, но уж после такого-то заявления… молодая совсем ведь — Элоди и не замечала. Напомнила ей ее саму, когда все еще было возможно. Потому она не сдержалась и лукаво поинтересовалась:

— И что, если тори, Мойрин?

Женщины обернулись, одновременно вздрагивая — не ожидали, что ведьма уже так близко, еще и вмешается.

Грания округлила глаза, а вот Мойра сочла, что пй скрываться нечего:

— А тогда… не знаю. Или властям сдам, получу денег и уеду жить в город, или… или стану его возлюбленной и жизнь отдам. Если красивый.

Элоди еле сдержалась, чтоб не фыркнуть в кулак. Отчего ее прежде не смешили «смертные»?.. Потому что… доктора не было.

И тут в паб «Старый Гус» ввалился он, крича с порога:

— Мойра, мне три куска пирога, и белого пуддинга, с собой возь…

А потом заметил ее. И внутри что-то оборвалось. У кого-то из них. Элоди даже не была уверена… у кого точно.

* * *

Глава 15

Когда ты поешь

Когда ты поешь с кем-то и у тебя от вашей гармонии крылья — это настоящее.

С. Кальк. Анжелика и принц

Эдмунд так и осекся, когда увидел ее. Внутри что-то глупо трепыхнулось, а снаружи он просто умолк.

— О, сасанах! — помахала рукой Мойра с Нижнего Пастбища. — Заходи, сейчас сообразим.

Любезничала смотрительница паба с миссис Падди, которая — Бог ты мой! — пила пиво! Да обе они пили…

— Делать ему тут нечего, — так и припечатала миссис Падди.

С заднего двора выглянуло несколько таких же раскрасневшихся женских суровых лиц. Скрипач Тайг в своем углу казался затравленным зайцем, подарил доктору тоскливый взгляд вроде «спасайся, пока можешь».

Но Эдмунд Хейл бывал при дворе. Да, женское крыло никогда не было просто и благонадежно, но и не так страшен черт, как его малюют.

— Да ладно, девочки, — легкомысленно махнула рукою Мойра. — Доктор же с пляжа нашего таинственного Оуэна и увез, верно? Доктор, признавайтесь, куда вы его дели? Да подходите, налью вам, так и быть, нашего особенного… ик…

Да они же пьяные тут! И Элоди отворачивается, косу из волос плетет, к Тайгу посаживается петь.

— Нет ли у вас свирели? — поинтересовался Эдмунд у миссис Падди, как у самой свирепой.

Он отлично играет, пустятся грозные жены у него в пляс со своим пивом в обнимку. И Элоди… он бы посмотрел, как она пляшет. Он непременно заставит ее сплясать! Для душевного здоровья полезно.

Миссис Падди побагровела еще крепче, и в проеме двери на задний двор начались возмущенные приглушенные споры. Кто-то, как и Мойра, хотел послушать сасанаха, спросить про двор и тори и вообще — пусть ест, пьет и оставляет фартинги, кто-то же встал на сторону миссис Падди и требовал, чтобы тот немедленно катился в свой проклятый дом и носу не казал после захода солнца, а то натравят тори.

— Свирели нет, — злорадно заключила жена Рыжего Падди. — А ты, Мойрин, воду не мути.

Неожиданно положение спас лохматый скрипач Тайг. Улучил миг повисшей в дрожжевых парах тишины и молвил:

— У меня есть.

С радостью мужской солидарности он вытащил из сумы

Под довольный взгляд Элоди Моро из-под ресниц. Она в спорах участия и стороны не принимала. И он не был уверен: потому что ведьма или потому что тоже хочет и не хочет его видеть одновременно.

Как он.

— Что играть будем? — спросил скрипач, когда Эдмунд подхватил табурет и подсел к музыкальной лавке поближе, почитай впритык к ведьме. Коснулся будто бы нечаянно своим коленом ее колена, и та тихо выдохнула, поджимая ноги под лавку.

— А ты начни только — я подыграю, — подмигнул Эдмунд.

Тайгу, потому что Элоди потупила глазки в пол. Ласкала расшитый темной нитью край своего зеленого плаща.

— Давай драконью джигу, Тайг, — неожиданно подала ведьма голос. И подняла горящий чертиками взор на доктора: — Слыхали про такую, доктор Хейл?

Черт побери, какая «нормальная женщина», когда эта смотрит так, что на дыбы встать можно… У него даже затылок вспотел.

— Да где он слыхал! — стукнула по соседнему столу ладонью одна из сторонниц миссис Падди. Та самая бледная женщина, что помогала Эю на пляже. Сейчас и на ее щеках плясал нездоровый румянец. — Ты ведь споешь, мудрая Луди?

— Отчего же не спеть.

— Так, как мудрая Луди, никто не споет.

— А славные рыцари пусть покажут, на что горазды.

— Или пусть дракон их сожрет.

— Пока мужиков нет, самое веселье! Давай, драконью!

Женщины со смешками начали растаскивать табуреты и столы, чтоб освободить пространство для дикой пляски. Сейчас они все казались немного ведьмами, а они с Тайгом будто случайно забрели на шабаш…

Попробуй скажи такое на исповеди — сразу еретиком объявлять можно… Эдмунд потер заросший подбородок жесткой ладонью, взял флейту, проверил отсутствие трещин, заглянул в один конец, в другой… Не преподнесет ли неожиданностей?

— А не сыграешь, сасанах, — неожиданно ткнула пальцем миссис Падди ему почитай в грудь, наклонилась, обдавая пивным духом, сузила красные глазки (даже они были красными у этой семейки!) — уедешь из Дулайна навсегда и корову свою нам вернешь.

Эдмунд усмехнулся: два сапога пара. Помнится, так же и с Рыжим Падди все случилось.

— Миссис Падди, вы достойно своего мужа заключаете сделки, — протянул он заводиле вражеской стороны раскрытую ладонь. — По рукам. А коли сыграю — вы станете пускать меня на порог и привечать как дорогого гостя.

Женщины расхохотались, кто-то выкрикнул даже «молодец сасанах!», «а мне он нравится!».

— Попрошу наши руки разнять! — крикнула миссис Падди, стискивая его ладонь.

Элоди разбила первой, а затем сверкнула глазами:

— Вы не знаете, на что соглашаетесь, доктор.

— Мудрая Луди, — вернул Эдмунд ей тот-самый-взгляд-от-которого-бросает-в-пот, — но ведь и вы тоже не знаете меня.

Мойра уселась прямо на стол, свесила ноги в съехавших дырявых чулках и заявила громче всех:

— А я вот верю в доктора! Даю два фартинга, что он вас всех уделает, Грания!

И под ошалелые взгляды звякнула монетками о годами отполированную грубую столешницу. Тишина тут же взорвалась яростными ставками в ответ. Мойра принимала и ставила крестики прямо на столешнице.

Не сказать, что Эдмунд был удивлен. Вряд ли на заднем дворе кто-то еще стоит при котле. Взял пробу свирели. Ровный звук, воздух идет легко. Поладим.

— На вас ставят, доктор, — тихо сообщила Элоди, толкнув его коленом — тем самым, что прятала под лавкой.

Как незнакомцу. Ну что же. Игра началась, вызов принят, кровь бурлит.

— А вы тоже поставите?

Скрипач Тайг только сокрушенно покачал головой, подтягивая колки. Мойра, Грания Падди и прочие заканчивали крикливые ставки.

Элоди пожала плечом, насмешливо фыркнула:

— Может быть.

— Если я выиграю, вы спляшете. Если проиграю…

— То вы уедете, — быстро ответила ведьма и, снова опустив глазки долу, встала, едва не спихнув его с табуретки уверенным шагом к очагу.

Что, простите⁈. Статная ведунья приосанилась еще пуще, вновь смешливо глянула на него, имевшего несчастье повстречаться на ее пути, деловито кивнула Тайгу (равнодушная ведьма! после всего — «уедете»⁈.) и скрипка понеслась, и на первой же фразе, не дав разобрать мелодию, Элоди вступила своим неземным голоском:

На обрыве морском есть зал из древних камней,

По стене вьется плющ. Внутри сотня свечей.

Там дева живет, с косой черной, как ночь,

Улыбнется гостям, и дух твой вылетит прочь.

Это было определенно про нее. Хотя никакие и не черные как ночь, но древние камни, обрыв над морем, свечи… И колдовская улыбка, что вышибает дух.

Далее по тексту бедолага гость-рыцарь просил деву рассказать о тюленях, что сбрасывали серебристую шкуру на полуночный берег и об истинном имени, что тянет струну…

Эдмунд поймал мотив, тихонько вступил первой трелью, чтобы не заглушать сладкоголосый припев, взлетающий к небу:

В джиге драконьей крутись-вертись,

Здесь правда и ложь, сталь и свет собрались.

Красавица с морем в глазах и глупец:

Гордый рыцарь, пришедший найти свой конец.

Пляши, о пляши, пламя искрами ввысь!

Латы и шелк в танце закружит хмель.

В джиге драконьей крутись-вертись,

Кого ты полюбишь, когда стихнет свирель?

Элоди открыла было рот продолжить, но он ввернул трель за трелью проигрыш, и колдунье пришлось отступить, хотя шельмовская улыбка и сдала с потрохами, что эта музыкальная дуэль ей по душе, ох как по душе. Первой крякнула и пустилась в пляс та женщина с пляжа. А за ней и вся армия миссис Падди с ней во главе. Мойра взгромоздилась на стол, отбивая башмаками такт.

Эдмунд и сам встал, да и Тайг поднялся следом, притопывая сапогом — слишком это было торжественно, весело и серьезно одновременно, чтобы сидеть.

Обступили ведьму с двух сторон. Состязаясь в линиях безумных звуков, древних как те камни. Женщины плясали, приподняв юбки и одна за другой сбрасывая башмаки.

Пивной вечер удался. Если бы не свирель у губ, Эдмунд бы улыбнулся до ушей.

И только после кивнул раскрасневшейся ведьме, позволяя завести второй куплет.

* * *

Весь в трещинах щит и улыбка крива,

Давно клятва в шрамы его вплетена:

'Испытай, награди, скажи зверя убить,

Ты с победой моей станешь счастливо жить'.

Но дева вздохнула с печалью в груди:

'Отважишься ль сердце свое ты разбить?

Волне дать забрать то, что было твоим?'

«Назови мне чудовище, там и решим».

Элоди обычно вела эту балладу серьезно, торжественно, без надрыва. В конце концов — она заканчивалась предсказуемо несчастливо, потому как рыцарю непременно надо было одолеть зверя, чтоб доказать свою

Но сейчас, глядя на взъерошенного Эдмунда, длинными мелодиями бросающего ей перчатку вызова, не сдающегося в своей глупой борьбе против того, что вечно, ей было смешно. И никогда так насмешливо не выводила она припев, среди шумного зала, полного топота босых ног дулайнских женщин, ахов и эхов, их безудержного веселья и смешного безумия… Ведунья-богиня нет-нет и косилась на доктора, что самозабвенно дул в свирель по правую руку:

В джиге драконьей крутись-вертись,

Здесь правда и ложь, сталь и свет собрались.

Красавица с морем в глазах и глупец:

Гордый рыцарь, пришедший найти свой конец.

Пляши, о пляши, пламя искрами ввысь!

Латы и шелк в танце закружит хмель.

В джиге драконьей крутись-вертись,

Кого ты полюбишь, когда стихнет свирель?

А он наигрывал, и все ему нипочем, и обычно сдержанный Тайг, что стоял справа, тоже давно уже плясал и выкидывал коленца, а уж миссис Падди и вовсе явно проиграла свой глупый спор.

Никуда доктор Хейл из Дулайна не уедет. И подмигивает, и косится на ее ноги, которые тоже… о боже, тоже пляшут тихонько.

Элоди топнула ногой, заставляя музыкантов и танцовщиц замедлиться — воздуха не хватало, она дернула завязки плаща и сбросила на пол. И только когда все взоры, включая докторский, обратились к ней, тихо пропела последний куплет:

Говорят, колдовскую родит море трель,

Что вмиг землю сотрет под ногою твоей,

И увидишь средь скал, там, где дикие волны,

Глупого рыцаря в пасти дракона.

А юная селки то ль смеясь, то ль рыдая,

Танцем закружит то ли пену, то ль пламя.

В джиге драконьей крутись-вертись,

Улетай со мной, рыцарь, в звездную высь.

Стыдно признаться… музыка, баллада, схватка захватили ее настолько, что когда упрямый Эдмунд не дал песне умереть, но на пару с Тайгом повел в очередной круг безумия припева… она отскочила от горячего камина и присоединилась к общему танцу в каком-то диком восторге.

В конце концов… она ведь ему проиграла. Улетела в звездную высь, даже пусть дракон и сожрал незадачливого рыцаря. По крайней мере, она всегда так разумела смысл.

А этот… явно умеет приручать драконов, что выдыхают смертоносный огонь из ведьминских душ.

* * *

песню можно прослушать в аудиокниге «Песенник Элоди».

Глава 16

Весна наступит

Весна наступит, куда бы ты ни пошла.

Аниме «Ветер Эмили»

Только безжалостный Эдмунд играл еще и еще, шустро перебирая пальцами по дырочкам свирели, и скрипка Тайга теперь послушно летела за его собственной джигой. По горам и долинам, пленяя душу и тело где-то между небом и землей, там, где обычным людям места нет. Бросая в вихрь чего-то такого, что камням неведомо, чего-то, что превращает в свободный в своем полете осенний лист клена, шелестящий по улицам Каркассона. Элоди не могла вспомнить, когда так веселилась. Под ручку с Гранией Падди и с Мойрин, что за один вечер озолотилась.

Потому что сасанах не просто вытянул ненавистную обычным мужчинам безумную драконью джигу. Он уложил их всех на обе лопатки, не позволяя одновременно упасть. И в особенности — ведьму.

«Но и вы не знаете меня, мудрая Луди». Ох, не знает, совершенно не знает. Она думала, он — неповоротливый рыцарь с кочергой и стеклом в наплечной сумке, которого дракон слопает и не подавится. А он подо всеми огнями идет вперед и даже не морщится.

И будто тоже немного волшебник какой.

И когда она вспоминает о мире вокруг в этой самозабвенной пляске, когда пересекается с ним взглядом, он такой темный, синий, как дно океана, с которым она так и не повстречалась, но которое так тянуло, манило, звало… Спокойное, вечное, куда большее, чем ее собственные миры сердца и разума…

И еще поворот, и еще притоп, и еще хлопок ладонями над головой…

Когда колдовская свирель утихомирилась, и скрипка — вслед за нею, половина танцовщиц, хватая воздух, попадала на лавки и табуретки, а двое или трое несчастных даже выбежали на двор — вздохнуть свежего воздуха. Элоди тоже свалилась на ближайший стул, не чуя ног, схватила бесхозную кружку пива и жадно выпила до дна — в горле совсем пересохло. Шипучее, горячее, хмельное. В голове и так был разброд и хаос, а уж теперь…

Мир закружился туманами.

— Ура доктору! — закричала Мойрин.

Одновременно звякая собираемым выигрышем. Теперь она может податься в Эннис и начать новую жизнь… Потому что у Оуэна, хотя пламенные глаза и хороши, но ноги не хватает. Вряд ли Мойра посчитает его красивым и решит полюбить. Уж лучше монеты и город.

— Так налей ему нашего пива, Мойра! Доктор, ты такого не пил у Дермота, хмель попроще, да зато техника душевнее.

— И мне, — стукнула Элоди опустевшей кружкой о стол. — И мне принеси, Мойрин!

— И мне! И мне! — наполнился зал криками разгоряченных женщин. — И давай еще джигу, доктор!

Грания Падди, шатаясь, подошла к мирно улыбающемуся Эдмунду, наблюдающего этот бардак. Подбоченилась. Выдохнула тяжело.

— Миссис Падди, — поклонился он первым, перекатывая меж ладоней свирель, — с радостью проведаю вашего мужа завтра. Напомните ему, что забивать коров в его положении рановато. Даже кур.

— Он ведь тебя обманул, — выдохнула Грания виновато. — Знаешь? Насчет Дейзи.

Эдмунд пожал плечами.

— Что было, то прошло. Я тот еще дурак, это было несложно. А теперь…

У Элоди стучало в висках, и она попыталась это запить снова появившимся перед нею пивом. Доктору тоже ткнули, вот он и прервался. Но не стал пить, подмигнул кому-то на лестнице. Ведьма обернулась: оттуда выглядывали две пары любопытных глаз. Ифа и Роб Дерри.

— Доктор, станцуй со мной, — повисла на его локте Мойрина ровесница, томно закатывая глазки.

Элоди нахмурилась, допила, грохнула кружкой. И он даже не сбрасывает перебравшую девицу!

— Не трогать моего доктора Хейла! — рявкнула, сама не понимая, что делает.

И все женщины удивленно обернулись на ведьму, в тот самый момент, когда она освобождала локоть посмеивающегося доктора. Ну и ладно, пусть смеется. В дольмене она с ним поговорит. Ему все равно придется туда пойти.

Но Грания ахнула, тыча в нее пальцем:

— А ведь мудрая Луди танцевала с нами!

— И пила пиво.

Элоди икнула. Ну, и что такого? Нахмурилась,

— И теперь держится за доктора.

— Ну и что? — пожала Элоди плечами. — Я с ним и станцую. Он мне обещал.

— Это вы обещали, Луди, — негромко, но четко возразил Эдмунд. — Что спляшете, если я сыграю драконью джигу. И вы держите слово, благодарю, — он взял этот ее несчастный кулак, разжал и поцеловал, как прежде, однажды…

Элоди показалось, что она покраснела, а к горлу что-то подступило… Женщины тоже затихли.

— И теперь, если вы не против, я откажусь от пива и вашего невероятного гостеприимства, — продолжал блистать этот придворный идиот. Так, что дух захватывало и сердце замирало, а глаза хлопали…

Господи. Пиво ударило в голову. И что-то еще. Две пинты на голодный желудок! Ячменный бульон для Оуэна не в счет. Да все семь лет ее отшельничества не в счет. Элоди покачнулась головой в очаг, когда попыталась поднять с пола плащ. Эдмунд ее поддержал под локоть, за талию, как-то еще…

А ей скрутило желудок.Merde.

— … я попрошу те самые три куска пирога и украду у вас ведьму.

Женщины захлопали в ладоши.

— Доктор укротил ведьму.

— Только шкурку ее ни в коем случае не сжигай, доктор! Или селки в море не сможет вернуться.

— А она не обернется драконом и не сожрет его?..

— Ах, какая любовь!.. А любовь всего сильнее.

— Я вам дам любовь! — яростно топнула Элоди ногой, наконец с успехом выравниваясь уже с плащом в руках. Правда, он так и оставался бесформенным комком материи: где там капюшон, а где подол — надежды разобрать нет. — У нас с доктором есть… свершения. Которые надо свершить. Доктор… — она сглотнула, потому что мир снова покачнулся и исчез на миг, а к горлу подступило что-то гадкое, — подхватила его под локоть. — Значит, нам пора?

— Определенно, мудрая Луди, — улыбнулся Эдмунд, взял плащ, встряхнул и накинул ей на плечи. — Свершения ждут нас.

* * *

Вряд ли Эдмунд Хейл мог представить, что выйдет из «Старого Гуса» мало того, что почти героем сентиментальной легенды, так еще и под ручку с пьяной вдребезги Элоди Моро. И она станет опираться на его локоть, заваливаться всем телом, потому что ноги заплетаются и не несут. И заявлять во всеуслышание, что он — «ее доктор Хейл».

Вот что с ней делать?..

Убывающий серпик месяца показался из-за рваной тучи, ночь необычно ясная и светлая.

— Пошли на пляж, доктор, — потянула Элоди его к глухо громыхающему океану. Он начинал привыкать.

— Элоди, — пришлось ее остановить, легонько встряхнуть за плечи, чтоб в глаза ему посмотрела. Ох, лучше бы не смотрела. Эдмунд Хейл сглотнул. Целовать ведьму под дверьми паба, полного заинтересованных лиц в запотевших окошках он точно не станет. — Нам пора домой.

— Я по тропе не пройду, — хмыкнула она ему прямо в лицо. — Не видишь?

Значит, они теперь на «ты». Замечательнее быть не могло.

— Но тогда…

— Покажу тебе тайный ход. Только обещай! — она положила пальчик ему на губы, так и не успевшие закончить фразу. — Обещай, поклянись, что никому про него не расскажешь!

Он и не понял, как поднял ладонь и пообещал.

— Вот и хорошо, — хихикнула ведьма, вцепилась в его локоть мертвой хваткой и потянула к устью реки. Словно внезапно вспомнила, для чего ей ноги. — Пойдем, пойдем…

* * *

Эдмунд только поправил на плече сумку с пирогами и склянками (в одной из которых — молоко для кота) и позволил ей себя увлечь. Взмокшие от пляски волосы растрепались неопрятной копной, платье тоже было влажным, и густая трава наверняка промочила защищенные лишь чулками лодыжки и тонкие кожаные туфельки. Так и не завязанный плащ слетел, едва ведунья отпустила его рукав и обернулась вокруг собственной оси, вскидывая руки к небу.

В джиге драконьей крутись-вертись,

Здесь правда и ложь, сталь и свет собрались.

Красавица с морем в глазах и глупец:

Гордый рыцарь, пришедший найти свой конец.

Ох. Что же она делает?.. Эдмунд отказался от пива, опасаясь той самой тропы, по которой она теперь не пройдет. И опасаясь себя. В том безумии, что захлестнуло их обоих, хотя бы один должен оставаться трезвым. Только сейчас он все равно терял голову, как она — плащ.

Подобрал, пока Элоди танцевала к вою волн океана и реки, на всю округу распевая:

Пляши, о пляши, пламя искрами ввысь!

Клинок, вал морской и дыханье огня.

В джиге драконьей крутись-вертись,

Кого ты полюбишь, коль возьмет смерть меня?

Настоящий шабаш. Со всем размахом французской души.

Французская душа совершила в траве очередной невероятный разворот, запнулась, запуталась туфелькой, покачнулась, удивленно вскрикнула… и он, конечно же, подскочил поймать ее в лучах лунного света. Да только не удержал верткого тела и завалился в вечнозеленую мокрую ирландскую траву вслед за нею.

Сердце пропустило удар, и он замер, глядя в полные звезд широко распахнутые глаза, оказавшиеся напротив. На приоткрытые припухшие от пивного жара губы. Волосы, спутавшиеся на макушке, и виске, и… Элоди не менее завороженно протянула палец к его лицу и… он забыл как дышать. Тихонько ткнула его щеку, будто не веря, что настоящий…

Всего лишь ноготком, но от прикосновения тяжелой армией побежали мурашки, и кровь, и жар. От щек и в шею, и в грудь, и ниже. Распирая, согревая, напрягая тело. Дышать вдруг стало тяжело, будто это он танцевал в траве под луной и надрался пивом, будто он не хотел быть честным.

Или просто тело оказалось честнее.

— Элоди… — хрипло пробормотал Эдмунд, тут же добавляя к слову, что значило ничего и все сразу, совсем невпопад: — кажется мы лежим на пирогах для Оуэна…

— Я накормила его бульоном, — прошептала Элоди, не отнимая пальца. Задумчиво елозя им по его скуле, по щетине, по подбородку, и все внутри и снаружи застонало сладкой мукой. — И Бесенка тоже.

— Бульоном?.. — он доктор, он знал по имени каждую часть ее теплого тела в своих объятиях. Как их разжать?..

— Да, из ячменя.

— А я принес ему молоко…

Млеет. Черт. Оба млеют. В грудной клетке так безобразно мало места, и сердце рвется набатом, а то, чему положено — или, скорее, не положено — и вовсе вырывается из-под контроля.

—

— Тебе тоже трудно дышать? — спросила ведьма, будто не догадываясь ни о чем.

Ведьма, всякий раз ведьма.

— Поцелуй меня, сасанах, — попросила она вдруг заплетающимся языком. Не пытаясь его ни удержать, ни пошевелиться, чтобы позволить достать руку из-под собственной спины.

Разметанная, расслабленная, поверженная. Эдмунд прикрыл глаза, вытащил таки руку. Сел. Сжал колени. Выдохнул. Вдохнул. Не здесь, не сейчас, не так, не поэтому.

Ведьма торопливо затараторила, будто испугавшись, заворошилась рядом, коснулась руки виновато:

— Понимаешь, просто ты же доктор, и ты говорил, девушки у тебя красивые были, ты знаешь… А я… я даже за руки ни с кем не держалась ни разу. Так, чтобы не в танце, а чтоб просто рядышком идти и разговаривать, потому что хочешь, потому что есть о чем… Я ради исследовательского интереса, Эдмунд — ты не подумай! Ну что за ведьма, если она даже не знает, как это — поцелуй?.. Как другим советовать, как…

Больше сил выносить ее жалобный лепет не было. Схватил ее лицо в ладони, притянул, роняя податливую ведьму обратно себе на грудь и впился в эти пухлые манящие губы. Хмельные, мягкие, отзывчивые, растворяющиеся, жадные и робкие одновременно. Пальцы, зарывающиеся в его волосы, спина, тающая под его скользящими ладонями…

Кажется, он впервые перестал слышать вечный рев океана, а ночные кошмары вылетели в небо, потому что здесь была она, такая податливая, такая… И все же — он нашел в себе силы отстраниться, прислониться лбом к ее лбу.

— Элоди… я же не железный…

— М? — пробормотала она сдавленно куда-то ему в подбородок. — А на ощупь — даже очень…

Вдруг булькнула что-то неразборчивое, замерла — он отстранился чуть и успел увидеть, как округлились ведьмины колдовские глаза. Элоди попыталась закрыть рот руками, но тут же потеряла равновесие и… ее вывернуло на его же рубашку и собственное платье. Эдмунд только и успел подхватить за плечи, чтоб не грохнула носом вбок, и получил вторую порцию еще и на штаны.

— Прости… — виновато прокашляла.

Эдмунд одной рукой убрал с ее вспотевшего лица волосы на плечо.

— Эх, ведьма, — посмеялся он тихонько, — не переживай, я и эту твою тайну сохраню.

Она, бедная, стыдливо что-то промычала в ответ, после чего еще раз извергла из себя бульон из ячменя и прочие незамысловатые субстанции.

— Все хорошо, я рядом, — поглаживал он ее легонько по спине, глядя в небо. И, к стыду своему, радовался, что это случилось. Иначе не смог бы остановиться и никогда не простил бы себя. — Это пройдет.

Когда спазмы стихли, она обмякла, снова упала ему на грудь, но опасности сойти с ума больше не было, и никакие предательские мурашки не напугали доктора до безумной полусмерти. Элоди проскулила:

— О боже… Как я буду смотреть вам в глаза, доктор…

Он молча погладил ее по спине, чувствуя, как дрожит каждый позвонок. Придержал безвольное тело, приспустил собственный рукав, взял манжету в кулак и поднес к ее лицу — вытереть щеки и подбородок.

— Ты ведьма или нет? — спросил с тихой усмешкой. — Что ж расстраиваешься, как обычная девчонка, что перепила на празднике?

Она всхлипнула ему в ладонь, то ли смеясь, то ли плача.

— Так я и есть обычная… Ты… напомнил мне… Эдмунд. Ты такой хороший… Мой доктор Хейл.

Подняла лицо и попыталась заглянуть ему в глаза. Он тепло усмехнулся, полез в сумку за фляжкой с водой. «Мой доктор Хейл», значит… Приехали в Ирландию, доктор Хейл. Среди склянок, еще и левой рукой поди ее найди и пироги не разломай вконец!

— Сейчас дам попить немножко…

Наконец. Откупорил зубами, выплюнул прочь, протянул:

— Вот, мелкими глотками, Элоди…

Чумазая Элоди безмятежно посапывала на его правом локте, сладко улыбаясь во сне. Эдмунд вздохнул.

— Значит, покажете тайный ход в другой раз, ведьма… моя. А я по тропе смерти как-нибудь уж донесу вас до вашей постели на алтаре. Доктор Хейл, и как вы докатились до такого?..

В странную ясную ночь с моря отчетливым ароматом летела весна.

* * *

Глава 17

Лучшее

Лучшее, что ты можешь сделать со своей жизнью — это любить.

Р. Бретт. Твой дневник.

У Элоди никогда не было так, чтоб она проснулась — и не помнила, где она. Океан шумел знакомо, в голове тоже шумело, не меньше — в животе. Только вместе с тем казалось, что случилось что-то невероятно хорошее. Такое хорошее, что первое длинное платье на шестнадцатилетие или приглашение от барона Совиньи на танец не шли ни в какое сравнение. Что-то настоящее, теплое и волшебное.

Больше похоже на блины у бабушки в Каркассоне. Со сладким кремом из каштанов и желтым вареньем из мирабеллы. Они с Жаном облизывают пальцы, а мама ругается, что перед обедом…

Ах нет, какие балы и бароны, какие каштаны и Жан — океан значит «Ирландия». «Мудрая Луди», ведьма.

И сразу так тоскливо. Рука тянется к компасу на груди, а его нет. И одежды там нет, только мягкая тюленья шкура… Что?..

«Ля Фудром»*блеснула в памяти сцена: звезды, мягкая трава, «поцелуй меня, сасанах». Они, что же…

Паника охватила полностью, от пят до макушки. Где не нашлось ни клочка одежды!

Правда, доктора тоже в ближайшем радиусе не нашлось. И хорошо это или плохо — она не знала. Спросить некого, но и… может, она сама стащила с себя платье?.. А все остальное приснилось? Она с этим «пробуждением к жизни» теряет все ориентиры. Зато, натянув шкуру по самые горячие уши, Элоди поняла, что находится дома, в пещере тайного хода. Где сундук. Потому и слышно голос океана таким эхом.

Только вот сундука не было нигде. И она там не спит никогда. Ох, алтарь же занят…

Но ведь она не успела показать ему тайный ход?.. Даже во сне?..

Память подсунула очередной куцый клочок: тропа, обрыв, глухие волны внизу, и его нога поскальзывается. Доктор заваливается на скалу ее бедром, и она сварливо замечает, что он же пива не пил, так чего его шатает. И подтягивается рукой о камень, и они не падают никуда… Эдмунд поудобнее перехватывает ее под коленками о другие, более мягкие части тела… А она обнимает его

О-о!..

Красное платье обнаружилось на полу, в куче одежды. Будто приглашая надеть. Будто он приглашает. Куда делось ее обычное?..

Кажется… о ужас, кажется, он его расшнуровал у камина, и что-то там порвалось, потому что она его за это ругала и не давалась, да все без толку, а потом сказала, что раз такое дело, то и он пусть снимает рубаху, а то нечестно…

Элоди Моро! Ты ни разу не держала мужчину за руку, и вдруг… такое⁈.

И он же ей позволил — она точно помнит, какая у него оказалась шикарно поросшая смешными курчавыми черными волосками грудь, и на шнурке там висит кольцо… И поцеловал, кажется, еще раз, и тогда колечко приятным холодом коснулось сквозь сорочку уже ее груди. А потом темнота. И вроде как голос Оуэна из-за занавески.

Элоди опустилась на пол, беззвучно разевая рот. Будь она ведьмой, может, и ничего, но ее воспитывали как приличную девушку из честной семьи Моро, а не вот это в траве, на камнях или у очага, когда еще раненый там на алтаре, по соседству…

Как оно происходит?..

А вот интересно: если провернуть такое на алтаре, камни примут как жертву? Говорят же, что любовь — самое сильное колдовство.

А соитие — это считается как любовь? Ну, говорят же «заняться любовью»…

Господи, да она в здравой памяти не сможет повторить такого. Элоди не знала, куда девать глаза. Где компас, где ветер с моря, где пчелы поутру над цветками примул и неподдающаяся глупая прялка?.. Почему она в шкуре тюленя, будто и вправду селки, словно ей больше нет на земле места?

Но она больше не хочет быть морем, ветром, травой, пчелами, селки. Она хочет быть человеком!.. Иметь место на земле.

Бастьен бы одобрил… Плечи вздрогнули. И сказал бы ничего не бояться. Элоди решительно свела брови и тихонько поползла в верхнюю пещеру. Если он там… если он не ушел… Да даже если ушел, все равно же придется поговорить однажды.

О, он был там. Лицо медленно залилось краской.

Говорил с Оуэном, уже наполовину восседающим на сундуке. И хмуро поедающим сильно мятый пирог. Был в рубашке с кружевами, тоже из сундука которая… И было слегка видно ту самую курчавую грудь, потому что завязана неплотно…

В отдернутую занавеску лился солнечный свет из окна с новеньким стеклом.

Мужчины прервали разговор и повернули к ней головы одновременно. Лица их сделались не то хитрыми, не то насмешливыми. Будто знали нечто куда более худшее, чем-то, что случилось.

По ее настоянию!

Элоди отчаянно куталась в свою шкуру.

— Несмотря на вчерашний дебош, она невероятно похожа на селки, — сообщил Оуэн доктору. — Почему так везет тебе, сасанах?

Дебош⁈. Лучше бы селки. Элоди переступила с одной босой ноги на другую, закусила губу.

— Как себя чувствуешь? — заботливо спросил Эдмунд.

Тем не менее, эта забота уже звучала обычной его докторской заботой. Куда там страсти, с которой он вчера вжимал ее в себя на траве… Вероятно, щеки сделались совсем пунцовые.

Было же. Не приснилось. Губы помнят. Украл ее первый поцелуй… Она попросила.

— Спасибо… неплохо… — пробормотала Элоди.

«Я ради исследовательского интереса!» — прозвучал собственный голос в голове. О-о!..

— Не тошнит?

— Это единственное, что заставило меня поверить, — заявил выставивший вперед культю Оуэн, издевательски ворочая бровью.

Элоди определенно не понравился его тон.

И что он постоянно вмешивается. В такой щекотливый момент! Конечно, тори уйти теперь не может, но хоть язык прикусить-то мог бы! А еще у него на груди ее компас. Который защищал ее от вот этого всего.

Внутри кроме стыда начала закипать злость.

— Богини, ведьмы и селки не блюют. Только люди.

Элоди даже пошатнулась, схватилась рукой за стену.

— Блюют⁈.

— Ага. После двух пинт пива.

Верно, ощущение такое, будто… Он вытирал ей лицо рукавом. Не-ет!..

«Я вам в глаза теперь не смогу посмотреть»… «Расстраиваетесь, как девчонка».

— Оуэн, перестань смущать даму. Я не для того тебе рассказал…

— А что, ей меня смущать было можно⁈ Богиней себя выставляла, мудрости всякие говорила, — возмутился раненый. — А ты вообще сасанах и отрезал мне ногу без позволения, так что молчи!

— Но больше тебе помочь сейчас некому, — отбрил Эдмунд. — Элоди?..

А у нее в памяти склеивались последние куски. «Элоди, надо снять, оно же все грязное и мокрое, я не хочу, чтобы ты болела».

— Так вот почему ты снял с меня платье⁈ — вырвался возглас облегчения.

Эдмунд замер в удивлении на миг, а потом весело рассмеялся.

— А ты думала, что мы… О-о, Элоди, и такого ты мнения обо мне?.. — укоризненно покачал головой. — Ты была невероятно мила, но ведь совсем себя не помнила! Ничего не было.

— Хотя настаивала ты так, что я бы согласился, — язвительно влез Оуэн.

«А я не хочу, чтоб и ты болел. Так что давай тоже снимай! Ведьма приказывает!».

Она спрятала лицо в ладошки со стоном. Эдмунд осадил ирландца:

— Оуэн, умолкни — или в следующий раз я зашью тебе рот. Элоди, знаешь, я предпочитаю иметь дело с девушками в сознании. Ромашковый отвар и капля твоих же «снов» вернут тебя к жизни — и тогда уж мы поговорим. Погода такая хорошая, можем на заднем дворе устроить…

Он что-то там еще говорил, а до нее медленно доходил смысл сказанного: «я предпочитаю иметь дело с девушками в сознании». И как он говорил тогда: «мне нравились девушки, красивые». Так это у него было, есть и будет, не в первый и не в последний раз, даже пусть поцелуй только, но для нее он был первый, он…

— … для ведьм, которые забывают, что они тоже люди. Ну?

Или для людей, которые забыли, что они ведьмы. Элоди стиснула зубы и взметнула на него яростный взгляд, заставляя поперхнуться и потерять ласковую улыбку.

— Пойду сварю вам овсянку.

И прямо в шкуре потопала прочь из светящейся пещеры. Хотя сегодня там ничего не светилось. Вероятно, потому, что она расстроена. Да что там расстроена? Разбита, растоптана в прах. Она для Хейла просто очередная красивая девушка, а он… а он ей кто?.. Напризнавалась непонятно в чем… Он ее просто к жизни вытащил… Это же хорошо. Сосредоточимся на этом.

После пива люди в чем только не признаются. Можно будет сказать,

Позорище, она и не пьянела раньше никогда. Крутит желудок так, что…

Хотя что с ней, с этой жизнью теперь делать? И если его в ней не будет — то зачем? Ведьмой быть было проще.

А зачем он ей в ее жизни, если жизнь к ней вернулась?.. Все было так просто когда-то!..

У торфяного очага сушились ее платье, чулки, его штаны, рубаха, куртка. Было и не было… И первое плохо, и второе.

Девушек в сознании ему подавай! А ей бабушкины блины, и она еще посмела сравнить… Элоди распахнула дверь и выбежала наружу, глотнуть соленого ветра — это было жизненно необходимо Пусть забирает Оуэна, коня и валит на все четыре стороны!

*La foudre— по-французски значит «молния». Так и назывался корабль, которым Элоди добралась до Ирландии. Реверанс кораблику пирата Левасера из «Хроник капитана Блада»:)

* * *

Утро выдалось просто чудесное. Даже несмотря на ядовитые выпады Оуэна. Вчера провести разбушевавшуюся ведьму в нижнюю пещеру по-тихому не вышло, так что тори оказался невольным свидетелем ее нечаянного пьянства и признаний. Что привело к его абсолютной утрате веры в сверхъестественной природе светящейся ревущей пещеры.

К тому же, и пещера светилась совсем слабо на сей раз: свечи прогорели еще в ночь ампутации, а занавеску Элоди держала задернутой — видимо, ради секретности. Камни полностью потухли, что подтверждало теорию Эдмунда о накапливании света в минералах с потолка. Одноногий ирландец порядочно струхнул, обнаружив себя в этих угасающих всполохах, а после — и вовсе только грибы в темноте.

Он был уже готов к нашествию всадников за неуважение к дольмену, сасанаху, богине и черт знает чему еще, с трудом сполз с проклятого алтаря, провалился в труху, на которой росли грибы, едва не потерял сознание от боли в культе, и тут появились они.

Ведьма была очаровательна той ночью, конечно: настойчивые мольбы поцеловать ее еще — якобы не поняла, как оно на вкус — уже не имели такой разрушительной силы, что там, в мокрой траве у пляжа. Но когда она решительно стянула с него рубашку в отместку за то, что он избавил ее от насквозь мокрого платья, решимость Эдмунда не касаться девичьего тела крепко пошатнулась. Спас окрик дерзкого тори за занавеской, да.

Но сейчас — сейчас-то, когда она вылезла такая сонная и смущенная, и помятая, и милая до пальчиков босых ног — какая муха ее укусила?..

Он нашел ее на самом краю обрыва. Обхватившей себя за голые плечи, бормочущей глухо тот самый хитроумный гимн, с которым он имел удовольствие познакомиться на ампутации.

Тронул за локоть.

— Ведьма моя, тебе плохо?

Элоди резко обернулась. Отстраненная, яростная, почти злая. Что он сделал не так, черт побери?..

— Отчего же. Думаете, сможете увезти тори сегодня? В прошлый раз вы забыли коня. Думаю, деревня вполне неплохо к нему расположена. Мойра даже не против влюбиться.

— Мы снова на «вы»?..

Она вскинула брови в притворном удивлении.

— Если ночью было иначе — примите мои извинения. Я ничего не помню.

— Еще бы. Короткая у вас память, мудрая Луди. Даже Оуэн подтвердит, что были. Не далече, чем минуту назад.

Она закусила губу и отвернулась. Эдмунд почесал затылок. Ленту он потерял в траве, когда они целовались — слежавшиеся волосы растрепались по щекам, неудобно.

— Я покормил Бесенка, и он умчался в поля.

— Может, вернется, — отозвалась ведьма эхом.

— Вам бы выпить отвар… он уже готов.

— Вы вообще не ложились, доктор?

Не вышло. Он хотел лечь рядом с ней — так было бы теплее — но побоялся. Потому что с себя одежду тоже пришлось снять и тоже растереться спиртом, чтобы согреться. Хотя себя растирать было не так приятно, как ее, конечно… Но приходилось о том не думать, чтобы довести дело до конца. И мечты, как его растирает она, у этого самого камина, на той шкуре, в которую он ее завернул, тоже пришлось пресекать на корню.

Спать вместе — тем более тело бы отреагировало вновь, и, несмотря на то, что в Ирландии невозможное возможно, на сей раз он вряд ли бы сдержался.

Эдмунд не был против Элоди. Вернее, он неожиданно был очень за. Но не так, чтобы лишаться головы. И — тем более — чтоб ее лишать головы, сердца, воздуха и прочих важных вещей.

В итоге он до утра занимался Оуэном, отваром, дремал на завалинке на холодном воздухе, чтобы остудить мысли, и теперь чувствовал себя совершенно разбитым.

И Эдмунд не смог дальше играть в эту глупую игру на «вы».

— Элоди, — схватил он ведьму за плечи, встряхнул, разворачивая к себе. — В чем, дьявол тебя побери, дело?

Она хлопнула глазами, вздохнула судорожно, хватаясь за тюленью шкуру на груди. Но тут же приосанилась и изобразила наибольшую возможную отстраненность:

— Какое дело? Какое вам вообще дело до девушек без сознания, доктор?

Девушек?.. Силы небесные, неужто дело в этом⁈. Брови сами собой поползли наверх и захотелось рассмеяться, но она же снова надуется и сбежит. Сестрица Маргарет тоже была той еще воображалой, но Элоди… да это же полное ребячество!

— Ты о том, что я считал некоторых девушек при дворе красивыми?

Да они и рядом не стояли!

— Думаю, не только считали, а и еще… много чего делали. Польщена, что напомнила вам одну из них.

Дай Господь ему терпения.

— Элоди — много, ты права. Но я же все-таки был доктором.

Она насмешливо хмыкнула и вздернула подбородок куда-то вбок. Эдмунд взял этот подбородок двумя пальцами и настойчиво повернул обратно к себе.

— Мне казалось правильным знать, как устроена близость, да и все так делали. Я не видел ничего в том плохого, хотя и хорошего тоже теперь не нахожу…

Потому что теперь будто бы неловко перед той, с которой хочешь это все испытать впервые не ради любопытства или опыта, а ради того, что она занимает всю душу своими молниями во взгляде и песнями, и танцами, и волосами, и…

— Не знаю, почему мне должно быть это интересно, — повела Элоди плечами, пытаясь сбросить его руку, но он снова взялся и второй и никуда своенравную ведьму не пустил. — Однако за удовлетворение исследовательского интереса — благодарю.

Ах, исследовательский интерес⁈. Он снова ее встряхнул, на сей раз отнюдь не бережно, прижал к

Элоди раскрыла рот, замирая и глядя ему прямо в глаза, обмякла.

— А вот мне кажется, что тебе интересно, — сказал Эдмунд, проводя языком по собственным пересохшим губам. Она жадно проследила за этим движением. И сердце стучало у нее как у зайца о его же грудную клетку. — Но пойми, Элоди, я доктор.

— Вы… уже говорили, — упрямица продолжала твердить свое французское «вы».

— Исследовать человеческое тело — моя профессия. Но терять рассудок я не привык. И не хочу. А ты… ты заставляешь. И я… боюсь. Поэтому ты не напоминаешь мне никаких красавиц английского двора — будь спокойна.

Доктор сердито отпустил растерянную растрепанную ведьму.

— Ступай, оденься. Я слишком много усилий потратил на то, чтобы ты не простудилась от той чертовой травы и мокроты. Оуэна я заберу. Ты права — так будет лучше. Не забудь выпить ромашки, пока теплая — она в котле у очага.

Он снова не спросил про перегонный куб. Но он лучше себе достанет сам. Пребывание рядом с ней сведет его в с ума, а ум — его единственный капитал. И в могилу прежде срока. А он только пожить собрался. Им обоим нужно немного времени.

От Аранских островов, пользуясь воцарившимся затишьем, возвращались лодки дулайнских рыбаков.

* * *

Элоди не знала, что и думать. И просто, оторопев, послушалась. Мелькнула в пещеру мимо злоречащего Оуэна, добралась до красного платья, медленно принялась завязывать-развязывать ленты и тесемки, застежки… Может — да, может — стоит, может…

Может, она зря это все. Он же добрый такой. Самый-самый… И она для него не очередная — что за дурость влетела ей в голову: это же видно, это даже Грания Палди и Мойра подтвердить могут, если спросить!

Бастьену она тоже долго не верила, но Бастьен — тут другое. Бастьен никогда бы не осмелился ее поцеловать, потому что боялся себя. А Эдмунд… это другое. Он боится, но он поцеловал. И сказал, что боится. Это же совсем другое, да? Это то, что может состояться, если вести себя как взрослая, а не как капризная девчонка…

Вот только когда она наконец прихорошилась достаточно и набралась смелости принести свои извинения, наверху не осталось ни доктора, ни тори. А на пустом алтаре лежал, мерцая в луче солнечного света, компас.

Она ведь совсем про него забыла. Сделалось так пусто, тоскливо и холодно… Элоди подошла — коснуться родной вещи рукой и не почувствовала ничего. Ни тепла, ни света, ни облегчения. Потому что ожившую ведьму компас согреть уже не мог.

* * *

Глава 18

Жить — это

Жить — это не значит иметь ответы на все вопросы.

афоризм, рожденный в беседе.

— Зря ты отдал девчонке компас, — прокряхтел Оуэн ему в ухо. — Я бы… продал.

— Это ее вещь, — довольно резко возразил Эдмунд. — И она спасла тебе жизнь.

— А она утверждала, что ты, доктор сасанах.

— В этой пещере и с этим артефактом твое тело меньше откликалось на боль. Без них и без ее настойки ты бы отбросил копыта сразу же.

Бледный конь в яблоках спотыкался меж канав, но шел бодро. Оуэна Эдмунд посадил боком, подстелил, что нашлось на кухне, дал глотнуть немного той самой маковой настойки, несколько капель. Культю, опять же, крепко и плотно перебинтовал. Но все равно тори приходилось туго. Так что вместо стонов он предпочитал пререкаться.

Прирожденный бунтовщик.

— Так я и отбросил. Одно. Некоторые помогли.

— Ладно, забыли… Тебя ищут? Что за пуля была в ноге? Чего мне ждать с таким пациентом, Оуэн? Ареста?

— Ты-то забыл, а я век помнить буду… Сделаешь мне деревянную ногу, сасанах. Или мои друзья придут и сожгут твою хату, где бы она ни стояла.

Эдмунд дернул головой.

— Оуэн, — процедил он сквозь зубы. — Я смертельно устал, я зол, я поругался с моей ведьмой — так что не серди меня. Мне ничего не стоит тебя уронить. Куда тебя везти?

— А раз отрезал мою ногу — сам ищи ответ. Я теперь далеко не уйду. И да — меня ищут. Найдут у тебя — тебе крышка. А не найдут — тем более. Ты крепко влип.

Доктор Хейл тяжко вздохнул, бросил взгляд на океан с холма. Такой спокойный. Ему бы так. К Дермоту нельзя — у того дети. И паб, куда при случае нагрянут первым делом.

— Значит, отвезу тебя к Падди.

— К тому рыжему торговцу коровами? — вздрогнул Оуэн. — Да он же меня первым продаст!

— Тем не менее, это он вывез тебя вместе с Дермотом и Эем. Эй, кстати, тоже у него. Отлеживается. Не будет тебе скучно, тори. К тому же мне их нужно проведать — оба мои пациенты. И уговор у меня с Паддиевой женой. Что дорогим ей гостем буду.

Все сходилось как нельзя лучше, несмотря на клокочущую злость. Но это был план, а планы Эдмунд любил — с ними всегда спокойнее, если дело трудное.

Элоди — тоже дело трудное. Особенно для составления плана. Но он отоспится и придумает что-нибудь. Может, свозит ведьму в Эннис. На ярмарку. Нужно что-то человеческое, простое. Трава, звезды и клиф — сомнительные помощники в том, чтобы не свихнуться.

— Куда не погляди, у тебя уговор, — выдохнул со свистом Оуэн, заваливаясь на доктора. — Богиню вон тоже в человека превратил. Пф…

Ирландцу было больно. Но Эдмунд ничего не мог с этим поделать. И вряд ли хотел. Как и обсуждать с ним их с Элоди Моро отношения.

— Сиди тихо. Ферма Рыжего Падди на краю деревни, чем меньше женщин тебя увидит, тем лучше.

— Они хлынули встречать рыбаков с уловом, — возразил Оуэн. — Дулайн пуст, сасанах.

* * *

Традиционно вставшая на охрану фермы Грания Падди — на сей раз с метлой в руке — осталась верна своему слову и доктора выгонять не стала. Но вот личность Оуэна вызвала у нее вопросы.

— А это что за калека?

Ее на берего тогда не было, она тори в лицо не знала.

Оуэн впал в ярость от такого заявления.

— Пусти, сасанах, сам сойду с коня!

Но, конечно,

— Будьте так добры, Грания, — указал он на извивающегося от боли, злости и бессилия повстанца, — помогите. Падди и Эй будут рады его видеть, уверяю.

Грания охнула — поняла, видать, кто перед ней.

— И он что ж, — перешла женщина на сдавленный шепот, принимая калеку за здоровый бок, — правда из тори⁈.

Эдмунд спрыгнул легко и подхватил Оуэна под пояс и плечо.

— Не знаю и знать не хочу. Давай, Оуэн, придется поскакать.

Потому что без значения это, кто он такой. И потому что Эдмунд с ума сойдет, если будет искать ответы на все вопросы.

— Правда, — враждебно выплюнул верный себе Оуэн, скрипя от боли зубами. — Твой муженек дела со мной… имеет. Терять меня ему невы…

И потерял сознание. Эдмунд вздохнул. Хоть бы заражение не вернулось. Рановато было его везти, но у Элоди оставлять после всего произошедшего тоже было нельзя.

— Грания, помогайте. Нужно его поскорее на кровать.

Миссис Падди идеи доктора и слова инишморского раненого абсолютно не пришлись ко двору, но выхода она не нашла.

— Дернуло меня заключать с тобой пари, доктор Хейл! — она подставила плечо. — Потянем в хлев — ничего больше предложить не могу.

Хотя бы после вчера он доктор Хейл, а не сасанах. Да и вообще с ним разговаривают.

— Это у вас семейное, Грания. В хлев может отправиться Падди. Оуэн — на его постель. Не обсуждается. Помните — вас связывает пари.

— Подонок, — честно высказала свое мнение Грания Падди.

* * *

Эй о’Бриан пришел в себя и уже мог полусидеть в постели, к радости Эдмунда Хейла. Не только потому, что пациент и нечто вроде друга, но и потому, что он только и смог утихомирить Падди и его жену, бранящихся по поводу притащенного тори.

— Наш сасанах верно сделал, Падди, — возразил о’Бриан на первого же «мерзавца». — У него и у Дермота искать станут в первую очередь.

— А у ведьмы бы не стали, — огрызнулась Грания, зло глядя, как доктор разматывает повязку на красной культе пациента. — Ты ведь его у нее держал, доктор Хейл? В старом дольмене?

— Прямо на алтаре, — кивнул Эдмунд в полунасмешке. Знал, что не поверят.

Падди и рявкнул, потрясая своей рыжей бороденкой и шевелюрой, как обычно — краснея лицом:

— Ври больше!

— Да он вчера, Падди, нашу мудрую Луди до танца довел. И до признания.

— Признания⁈ — поразился и Эй о’Бриан, так и привставая на локте, сдвигая повязку, съезжающую на глаза. — Сасанах, это правда?..

Рана выглядела плачевно, но не безнадежно. Эдмунд покопался во флягах, нашел склянку «лунного света», прихваченную у Элоди без спросу, куском пропаренной ткани начал промакивать, заставляя Оуэна стонать и дергаться.

— Вам это интереснее судьбы бедняги? — поинтересовался скупо между делом.

— Да какая его судьба. Приедут — сам сдам. Без ноги он уже не побегает, — злорадно пожал плечами Падди. — А вот если в Дулайне больше нет богини Эри — жди беды. Лиам тебе первым скажет. И за коня по башке настучит. Это ж его конь там во дворе — бледный в яблоки, Огрызком зовут. Ты ему ногу отрезал, сасанах?

Эй товарища одернул:

— Не будешь ты его сдавать, Падди, не хвались. Кому коров станешь толкать, и мясо, и молоко? Разоришься ты без поддержки тори. А прежде совесть заест. Да и сам ты видел, что его ногу уже было не спасти.

— Вот бы и дох. Что теперь с него. Это ж Дермот у нас праведный католик.

— И мы поплыли с ним, — с нажимом продолжил Эй о’Бриан.

Морщась, поправил повязку.

— Да потому что Дерри сам бы сел на весла и угробился!

Грания негромко влезла в разговор:

— А если… если ему деревяшку вместо ноги?

— Где ты найдешь в Дулайне лишнюю деревяшку, женщина! — прикрикнул Падди на жену.

Только она плевать на него, судя по всему, сейчас хотела.

— Он тогда сможет ходить, доктор Хейл?

— Сможет, — кивнул Эдмунд. — У меня в доме… точно найдется что-нибудь.

Табуретку хватит и трех ног. Только вот он никогда не делал протезов. Как?..

— Можете сделать из моей метлы.

— Грания!

— Что «Грания»? — подбоченилась миссис Падди, наскочив вдруг на грозного мужа. — Али не слыхал, что Эй сказал? Спас — значит, в ответе, как добрый христианин. А то потом знаю я, как ты совесть глушишь, есть ведь она у тебя. В последний раз едва к жизни воротила! А теперь… теперь вот у тебя доктор есть пожизненный!

И топнула ногой в придачу. У Эдмунда и челюсть отвисла. А вот Эй, кажется, сценой усмирения друга открыто наслаждался.

— Женщина, молчи! — Падди шагнул к ней, сжимая кулаки, и Эдмунд Хейл подумал уже, что сейчас или удар его хватит, или удар прилетит Грании в лицо.

— А вот не буду молчать! — разоралась Грания, не отступая. — Тори хочешь, чтоб нас теперь жгли из-за твоей совести⁈ Детей я уже потеряла, так что мужа не отдам, вот!

Она снова топнула ногой, а потом резко развернулась и вышла, оставив мужа открывать рот и хватать им воздух.

Эй подмигнул Эдмунду, Эдмунд покачал головой и вернулся к культе Оуэна. Велел, не отрывая взгляда:

— Садись, Падди, на табурет, готовься к осмотру. Ты следующий.

— Готовиться?.. — эхом отозвался вспыльчивый горе-фермер.

— Рубаху снимай. Ребра буду считать и пульс.

Эй о’Бриан откровенно заржал. Но тут же схватился за голову — потому что больно оно, после того, как ту шить пришлось-то.

* * *

Элоди Моро ждала всю жизнь. Чего-то большого впереди. И не дождалась.

Она искала ответов на все вопросы и сражалась за лучшее будущее, но — потерпела фиаско, потому что на половину вопросов ответов просто нет, и едва не умерла.

Выжила только благодаря пещере дольмена, только благодаря дому, где стены светились и лечили. И выжив — стала ведьмой. Перестала ждать, перестала искать.

И сама не заметила, как и жить перестала.

Думала, что сильная, а на самом деле сдалась.

Посчитала, что душу забрали камни и заточили в теперь безжизненный компас. Чтобы спасать других.

И вдруг, нежданно-негаданно — душа вернулась. И оказалась такой, как, видимо, у всех. Элоди перекатила холодный корпус в ладонях. «Бордо, 1656». Ведь правда купила тогда, сразу за письмом Бастьена, где он упомянул, как память, как попытку прикоснуться…

Это было, было настоящее, пусть и несбывшееся и несчастливое.

— Но теперь есть новый человек, который мне дорог, — прошептала она пещере, положила руку на алтарь, задрала лицо к потолку, начинающему слабо мерцать. — Можно… на сей раз я оставлю душу себе? Она нужна, чтобы мы могли с ним как-то разобраться. Пожалуйста?.. Компас и письма… я предам земле и пеплу вЯме Печалей*.Обещаю. И мой долг тебе будет уплачен, дольмен. И я стану свободна.

Ответ оказался неожиданным, из-за спины:

— Мяу!

*Яма печалей или дыра печалей — большой портальный дольмен-гробница Пулнаброн по дороге на Эннис. Его видел Эдмунд Хейл, когда ездил к стекольщику, и описал как «двери вникуда».

Глава 19

Что нужно?

Что нужно розе, чтоб цвела?

С. Кальк. Анжелика и принц

Его снова мучил кошмар. Маргарет и Боб с Бетти, сжавшись в один растерянный комок, простирали руки из огня и отчаянно звали: «Эд, спаси нас!». Он бежал к ним через огонь, обжигаясь дочерна, попадая под падающие балки, умирая сотню раз, а они оставались все на том же расстоянии вытянутой руки, по-прежнему живые и по-прежнему в смертельной опасности.

И вокруг только птичьи маски, норовящие клюнуть, а потом вдруг мимо промчалась Ромашка, обдавая его жгучими искрами из-под копыт вместо пыли, и из моря поднялся огромные дракон, разевая пасть и дыша еще более горячим пламенем, и обернулся мертвой Элоди у него на руках. Тяжелой, прижимающей к земле и ниже, во тьму карстовых пещер и призрачных всадников, где вновь пылал огонь и умирала Маргарет с детьми.

Эдмунд не помнил, когда кричал так. Вернее, какой крик душил его настолько и не мог выйти из горла: не громче стона.

— Тише, тише… Я здесь… — отозвалась Элоди из небытия.

Не та, мертвая, опаленная и бледная добела, вновь обвисшая на его руках, покрытая струпьями, а та, которая везде…

Лба его коснулось что-то влажное и прохладное, а на груди урчало что-то маленькое, живое, теплое. Домашнее.

— Все хорошо, — огладила незримая Элоди ладонью его щеку.

И он хотел ее поймать, убедиться, что она настоящая, но не мог ни пошевелиться, ни глаз раскрыть.

И Элоди в его сне вдруг приняла облик птичьей маски, ухмыльнулась кровожадно. Эдмунд дернулся всем телом, падая в бездонную пропасть, в открытую пасть дракона, на алтарь дольмена, охваченный огнем.

— Эдмунд, — трясла она его за плечи. — Просыпайся, Эдмунд… Это сон. Это только сон.

И влажный компресс со лба переместился на щеку, шею, вторую щеку… И огонь вздрогнул, отступил, и блеснул где-то компас, будто луч света…

— Ведьма моя, — пробормотал он заплетающимся языком. — Это ты? Ты… пришла?..

— Пришла, — засмеялась она тихонько, рука потрепала по волосам. — Возвращайся, Эдмунд, я здесь, я жду тебя.

И легонько поцеловала в щеку, и остатки угасающего пламени развеялись, и он смог распахнуть веки.

Она правда сидела на его постели в проклятом доме. В том красном платье. Смотрела и улыбалась.

— Элоди, — выдохнул он, все еще дрожа, и резко сел, чтобы притянуть ее к себе. Уткнуться носом в плечо, вдохнуть тот запах соли и меда, всхлипнуть в висок, убедиться, что живая. — Они там…

— Маргарет, Боб и Бетти? — спросила она, поглаживая его по спине.

Он закивал, не в силах ответить и затрясся, будто от холода. Вцепился в нее, словно утопающий в соломинку, словно дышать нельзя иначе.

— Ну, тихо, тихо… — шептала ведьма ему в ухо, и бегала пальцами по позвонкам так легко, будто не настоящая. — Я здесь. Это был сон. Все хорошо…

И запела что-то нежное, продолжая гладить его по спине, по волосам, покачивать, будто ребенка. И страх, дрожь, ужас отступали в ночной туман, пока ее наземной голос ткал ноты престранной истории:

Когда часы бьют полночь,

И мир украл Морфей,

На улице Ивовой

Открыты лавки фей.

У них есть банки смеха,

Склянки с вчерашним днем,

Мечты, которым место

Ты потерял давно.

Глаза закрылись сами собой у нее на плече, и вместо языков пламени под веками закружились светлячки и призрачные звезды.

Прилавок, полный ниток,

Спряденных из дождя.

А здесь лежат забытые

Воспоминания.

У той в углу ларечик

С упавшею звездой,

И неделька лета

В банке жестяной.

И вот он уже идет по Ивовой улице с нею между крылатыми фейри, ведет под руку, и она улыбается им, будто знакомым, и выбирает, что же им купить, и смеется, и он следом, и ни один кошмар не властен над ними.

На Полуночный рынок

За невозможным приходи.

Возьми отвагу, возьми сердце,

Чтоб мог ты что-нибудь купить.

Ждут феи не монеты —

Им нужно то, чем ценишь ты.

На Полуночном рынке,

Что только раз в году открыт.

Она осторожно опустила его расслабленное тело обратно на кровать, укрыла одеялом до подбородка, нащупала ладонь, продолжая гладить по голове. Древняя, та, что знается с феями…

— Не уходи, — попросил он одними губами.

— Не уйду, — пообещала ведьма.

Но с первым лучом солнца

Феи прячут столы в тень.

Ведь волшебство и тайну

Убивает день.

Коль смело торговался

И верный дал ответ,

Ты унесешь награду,

Какой нигде на свете нет.

Эдмунд Хейл провалился в мягкий мох спокойствия, держась за ее руку.

*Элоди поет песню Moonlight Market группы Echoes of Velandria, стихи представлены в авторском переводе.

* * *

Она собиралась просто зайти попросить прощения. По дороге к Яме Печалей.

Элоди подозревала, что проведет там не одну ночь, сжигая письма Бастьена, закапывая компас, разговаривая с камнями. Эдмунд станет волноваться, да и негоже покидать его, не помирившись.

Она никогда не смела сбежать с дома, поросшего плющом. Пыталась заночевать в Дунагоре когда-то, потому что на алтаре и в пещере спать показалось страшно, но в башне оказалось хуже. Океан звал, был зловещ, бесновался в груди, всякий раз, как она пыталась провести ночь вдалеке от дома, поросшего плющом. Исключением была Яма Печалей: Элоди ночевала там

Однако спокойнее всего было на клифе, близко к алтарю, который ее спас и приютил, и помог выжить. Она старалась сотворить там уют. Добыла пчел, делала свечи, лекарства и масла. И не догадывалась, что придет время распрощаться с камнями. И вернуться в мир людей.

О том, что время, сказали Элоди не только синие глаза Эдмунда и его ласковые губы, не только ее мятежное сердце и расцветшая душа, но и ветер, и океан, и пчелы, и трава, и март. И Мойра, заломившая руки «ах, это любовь!», и компас Бастьена, который вдруг похолодел и потух навсегда.

Ведьма чувствует времена и сроки. И это — он.

Только вот, когда она толкнула дверь «Забияки Маргарет» и услышала стоны, и нашла его мечущимся на кровати, Элоди отставила собранную в дорогу суму и осталась.

Держала его за руку, и пела песни, и гладила волосы. Эдмунд был таким трогательным в своей беззащитности. Сварила морс из сушеных ягод, чтобы напоить его, как проснется, вернула Ромашку с края поля, подоила и накормила кота. Прибрала паутину из углов, сражаясь с Бесенком за метлу, начистила котел, возвращаясь в детство, морща нос рассмотрела толченые в ступке вонючие грибы и сложенные в мешочек рядом обычные камни, умылась из бочки и зачиталась медицинским трактатом со стола, играя с Бесенком, развалившимся на коленях набитым пузом кверху. А потом вдруг обнаружила, что смеркается, глаза не разбирают текст, навалилась сонливость. И прикорнула у Эдмунда Хейла под боком с книгой и котом в обнимку. Потому что больше и негде-то.

В полусне почуяла, как он обнял ее и втащил себе под одеяло и под мышку. И, судя по мокрому носу, туда же скользнул черный котенок из ее рук с возмущенным писком. А Эдмунд тепло хмыкнул ей в ухо сквозь сон. И никогда так хорошо еще не было, чтобы заснуть. Разве что в староглиняные времена в Каркассоне, как писал, бывало Бастьен в воспоминаниях…

На Полуночный рынок за невозможным приходи…

* * *

Разбудил доктора Хейла стук ночного ливня в стекло. Выдернул из мягких лап сна; хорошего сна: он бродил с ведьмой по ярмарке. Правда, не в Эннисе, как наивно планировал, а среди фей и звезд.

Было приятно тепло, словно грело что-то, что-то родом оттуда.

По цене дурной привычки

Купил я песню без творца.

Девчонка свои грусти

За бархат продала.

Меняет сожаленья

На танец дед-чудак.

Феи улыбнулись:

Ничто не просто так.

Полуночный рынок, вот как это место называлось. Там было прохладно, хрустально легко и сияние, похоже на свет гнилушек, носилось в темном воздухе ночными мотыльками.

Эдмунд улыбнулся в темноте. Что же купил он? Ему казалось, что правда был, правда купил, не приснилось. Ему вообще никогда не снились такие вещи и места.

Верно. Возможно, дело в кусках шпата, которые он притащил от Элоди и так и не исследовал, как следует… Только гнилушки растолок. Светятся ли?..

Элоди! И тогда он услышал мерное дыхание рядом, и понял природу такого особого тепла, и осознал, что лежит в узкой кровати не один. И затаил свое.

Тело пронзил трепет доселе неведомой… нежности. Так вот оно как… просыпаться с нею под боком, под одним одеялом. Единственно правильно просыпаться рядом с той, кто занимает твое сердце и мысли, душу и жизнь, а не время и постель. Полагать, что второе равно первому или хотя бы способно его заменить — совершеннейшая глупость, ровно что речной голыш называть жемчугом.

И нет — просто писать такой женщине письма он тоже не согласился бы ни за что.

Только просыпаться вместе. Не с такой женщиной, а именно с этой. Не женщиной, а ведьмой. Его ведьмой.

— Мр! — шевельнулось что-то у ее плеча, и в нос Эдмунду взметнулся дрожащий ершик.

— Бесенок⁈. — прошептал он невольно.

И ведьма проснулась, заворочалась, прямо у него на груди. Он осторожно придержал, чтобы не свалилась — и так почитай в воздухе прикорнула. Она ведь пришла, сидела рядом с его кошмарами и пела про Полуночный рынок…

— М, — сказала Элоди вникуда.

— Спишь? — прошептал Эдмунд, легко целуя ее куда-то в разметанные волосы.

— Мгм… — пробормотала она, пятясь ягодицами ему в живот, чтобы не сверзиться на пол. Но, кажется, не вполне поняла, что происходит.

Да и он не понял. И обнял смелее, не церемонясь. Сверху, снизу, подминая под себя, за все мягкие аппетитные части, возмущая выскочившего из-под одеяла кота. И, совершенно удовлетворенный привалившим счастьем, провалился обратно на Полуночный рынок.

— Тук-тук-тук, — пробурчал вдогонку ливень.

* * *

Утром в заплаканное окно заглянуло солнце. И разбудило ведьму. Она сначала недовольно сощурилась, потом потянулась, не раскрывая глаз, охнула — должно быть, шнуровка перекрутилась и впилась в ребра, выгнулась, вжалась в него грудью на повороте и удивленно распахнула глаза.

— Доброе утро, — улыбнулся Эдмунд своей ведьме.

Он на нее уже смотрел какое-то время и все не мог насмотреться. Всей жизни на то не хватит.

— Доктор Хейл, — расплылась в ответной улыбке Элоди, однако смущенно скукожилась, на сей раз — филейной частью наружу, опасно свешиваясь — и протянула палец, как в тот раз, коснулась левой щеки: — У тебя тут ямочка, когда улыбаешься — ты знаешь?

И захихикала. Он поймал ее ладонью за спину и вернул ее грудь туда, где ей место — у него на груди. Собираясь поцеловать, потому что ну как проснуться с ней под одним одеялом и не поцеловать хотя бы?..

— А еще виски седые…

Они уже все равно связаны навеки узами сопричастности и все такое прочее. Как бы ведьма не артачилась. Это все равно, что обещание…

Но ведьма коварно фыркнула ему в лицо, выскользнула ужом, вываливаясь из-под одеяла на пол в солому. Тут же вскочила, одергивая задравшееся платье, и мстительно заявила, тыча ему в грудь пальцем:

— Я не имею дел с мужчинами без сознания, доктор Хейл! — и показала язык. Залилась хохотом, когда он потянулся ее поймать, защекотать, зацеловать, да и рухнул на пол, путаясь в одеяле, отпрыгнула и добавила: — Если ноги им не отрезаю, разве что. Но, полагаю, вы не этого хотите?

Эдмунд расхохотался и бросил в нее подушкой. Элоди словила обеими руками у себя

— И да, я тоже иногда швыряю вещи… — наморщила носик Элоди и выбежала из комнаты. Бесенок — следом за нею, пытаясь поймать нитку с подола ее красного платья.

Он остался сидеть. Ведьма выглянула из-за притолоки.

— Это помогает.

И подмигнула. Эдмунд покачал головой со смехом. Отвлекся и получил подушкой по голове.

Вот же несносная!

— Элоди Моро, раз ты помнишь все, помнишь ли ты и то, что я не железный? И долго рядом с тобой не выдержу, если ты не согласишься выйти за меня замуж.

Черт, и в самых дурных снах он не представил бы себе, что станет делать предложение руки и сердца, сидя в соломе на каменном полу, едва свалившись с кровати. Но и не жалел, честно говоря. Как можно позволить ведьме уйти?

— А далеко от тебя — тем более. Не хочу.

Она обняла дверной косяк и оперлась о него смятой, расцветшей в идиотски счастливой улыбке щекой. Глянула на него всего на миг, а потом сообщила стене за его спиной, каждым словом заставляя его докторские внутренности петь:

— Я… тоже не выдержу… наверное. Ни одного, ни другого… И тоже не хочу. Хотя и не представляю, как это все… — и снова вернулась глазами к нему: — А так быстро — это нормально? У нас в Тулузе ухаживали хотя бы пару месяцев до свадьбы. А мы сколько знакомы?.. Полторы недели?

Эдмунд хмыкнул и поднялся с пола. Все у них не как у людей. Ну, она же и не человек.

— В Лондоне похоже. Но мы же не в Лондоне и не в Тулузе.

Ведьма кивнула деловито. Провернулась о косяк на эту сторону стены, прислонилась к нему спиной, не отпуская рук.

— Только сначала мне надо распрощаться с дольменом. Чтобы не нести старые долги в новый дом. Я и зашла ведь просто попросить прощения… Ну, за то, что наговорила там, на клифе. Я… хочу стать человеком, Эдмунд… А ты — почему ты «Сны Элоди» перед сном не пьешь? — ткнула пальчиком ему в грудь с расстояния.

Он преодолел это расстояние всего в один шаг. Потому что, если сделал ведьме своего сердца предложение, а ведьма еще и хочет стать человеком, на поцелуй ты точно имеешь право. Целомудренный поцелуй нареченных…

— Потому что Элоди теперь будет спать со мной, а ее действие — получше всякой тимьяновой настойки.

— Но-но, — погрозила она пальчиком, отслоняясь, — Элоди будет спать с тобой только после того, как перестанет быть ведьмой, доктор сасанах!

— Сколько же это времени займет? — недовольно сморщил Эдмунд нос.

Ведьме бы только его помучать, да?..

Она пожала плечами.

— Два-три дня, я думаю… Но поцеловаться мы можем, положено ведь, да? — прикрыла глаза и вытянула губы в трубочку.

Смешная ведьма Элоди. Ну ничего, он тоже может мучить. И просто коснуться распахнутых уст, а не вот это все. Она не сдержала вздох разочарования, когда он остранился и лукаво поинтересовался:

— Овсянка с солью или медом?

— Эдмунд! — топнула Элоди ногой.

— Тогда с медом. Твоим медом, — и, посмеиваясь, он направился к очагу. А Элоди начала зудеть в спину, что котел он дескать довел до жуткого состояния, чистить надо, ай-ай, а еще доктор… А как же зараза?

Кто тут еще зараза.

* * *

Потом они доили Ромашку, баловали Бесенка, играли в догонялки на поле, варили кашу, жевали овсянку, попивали свежий морс и лениво смотрели, как остатки ночного ливня стекают по новенькому стеклу, отражающего новую землю.

Небо тоже стало новым сегодня.

— Раз у нас есть несколько дней, тогда, может… у нас есть время позвать твоего отца? Что думаешь? — вкрадчиво спросил Эдмунд.

Элоди вздрогнула, и ее рука в его ладони — вместе с ней. Она боялась. Но она решила жить. Стать человеком. И прекрасно и сама знала, что помириться с отцом будет правильно.

— Ох… как ты себе это представляешь… — пробормотала растерянно Элоди. — Да и нельзя ему сюда — он ведь француз. А тут Ирландия, сразу заподозрят в заговоре и якобитстве… Эд, — вдруг подняла она полные ужаса глаза цвета туманных мхов, — я же тоже теперь буду француженка, а не ведьма… И документов у меня нет, но для ведьмы это простительно, а для француженки⁈. И сборщик ренты вот-вот приедет, он проверять станет… И… как же я…

Ее затрясло. Эдмунд сжал похолодевшие пальцы, взял в обе ладони, подсел на ее сторону, обнял тепло.

— Ну, не волнуйся, ведьма моя… Что-то придумаем. Что ж ты, без документов плыла в Новый Свет?

Она обиженно фыркнула ему в плечо.

— Было кораблекрушение все же…

Он погладил ее по склоненной голове.

— Но письма Бастьена-то ты взяла.

— Да я их возле сердца носила! — взбеленилась Элоди, сдвигая брови. Вырвалась из объятий, отодвинулась по лавке, скрестила руки на груди, на которой болтался знакомый компас. Правда, больше он светиться не пытался, и правильно — знает, с кем дело имеет. Ведьма же заявила: — Они очень хорошие, между прочим. Бьюсь об заклад — тебе таких не написать.

Пф.

— Хорошо, — согласился Эдмунд без раздумий. — Давай биться. Напишу, и мы сравним — и если мое выйдет не хуже, то ты задержишься на три дня? И после пойдешь на дольмен?

Она даже растерялась. Почесала локоть. Тоже хотела, как бы ни кочевряжилась.

— Я… ну как ты себе представляешь, Эдмунд? Мы же… пришли к обоюдному заключению: оба не железные.

Черт побери. Он и забыл. Но он готов держаться, готов, раз все равно немного подождать только, раз они все равно теперь взяли друг друга себе…

— А мы… к Падди пойдем пациентов проверять. Хочешь? — он подвинулся ближе, взял ее за руку, умоляюще заглянул в глаза. — Прямо сейчас можно пойти. И тори надо придумать, как деревянную ногу сделать. Я не умею. И еще… еще разгадать тайну кристаллов из твоей пещеры. Гнилушки светятся не из-за магии, Элоди. Я хочу показать тебе. На перегонный куб твой еще хочу посмотреть. Мы сможем овсянку каждое утром вместе есть, или я куплю что захочешь, даже если на Полуночном рынке, и я снова проснусь, а ты под боком…

Элоди заливисто рассмеялась, легонько щелкнула его по носу.

Вздох. Эдмунд проводил взглядом любопытного Бесенка, катающего лапой склянку рядом с Гарвеем. Элоди погладила его по плечу:

— А чем быстрее вернусь в люди, тем быстрее будет… Я не могу принадлежать тебе, пока мной владеют камни.

Он закивал, поймал ее ладонь. Глупости, но раз она в это верит…

— Хорошо… иди. А я придумаю, как быть с документами.

— Но ты, это… письмо все равно напиши, — хихикнула Элоди, легко вспархивая с лавки и подхватывая сумку. — Я прочитаю, как вернусь… И за Бесенком… присмотришь, ладно?

— Постой… возьму у Эя подводу и отвезу тебя. Не ближний свет чай.

Ведьма зарделась довольно, как роза, о которой она пела в первую их встречу. И он снова взял ее за руку.

* * *

Глава 20

Говори со мной

говори со мной, когда входит весна в дома,

когда рядом на край постели садится тьма.

да, я знаю, что завтра утром сойду с ума,

убегая от ветра в объятья хмельной зари,

только вряд ли она меня примет, ну ладно, пусть.

я боюсь оставаться один в этой тьме, боюсь.

и уже совершенно не в силах нащупать пульс;

я уже совершенно не в силах молчать, пойми.

говори со мной, слышишь, пожалуйста, говори.

Море внутри вк, сетевой поэт.

Эдмунд Хейл так отчаянно сжимал ее ладонь, решительно вышагивая по дороге к деревне, сдвинув брови, будто жизнь на кон поставил, что Элоди было даже немножко смешно.

Было бы.

Ну, во-первых — потому что до нее как-то до сих пор не доходило, что она теперь не ведьма, а невеста. Еще не все долги закрыты, но это только дело времени. В душе все решено раз и навсегда. Так быстро, как не бывает ни в Тулузе, ни в Лондоне, а у них — в порядке вещей.

Даже пока до нее дошло, что Бастьен — особенный, прошло много лет. Но он не делал ничего, кроме того, чтоб говорить доброе, верить в лучшее, улыбаться между строк. А Эдмунд столько всего сделал за эти полторы недели, что и по зубам не пересчитаешь.

Океан, небо, трава, размокшая в слякоть за ночь дорога, Дунагорская башня за спиной, деревня перед глазами — все кружилось в счастливом танце. И дышать было снова тяжело, и одновременно — легко, будто душа улетела в облака.

Но во-вторых — ей было боязно от одной мысли появиться в деревню не как мудрая Луди, а как девушка в красном, как невеста сасанаха, полоумного доктора. Как женщина, как влюбленная женщина.

Merde.

Элоди зажмурилась, мотнула головой. Это не должно быть сложно. Когда-то надо начинать. Ветерок с океана прилетел холодным дыханием, мазнул мурашками по шее и груди.

— Что случилось, ведьма моя? — будто бы почуял доктор Хейл ее невысказанный страх, остановился.

У самого моста над речушкой. Где их уже и видеть-то могли. Элоди перевела дух, заставила себя открыть глаза, открыто посмотреть ему в лицо.

— Я… боюсь.

— Эль? — он ласково завел ей волосы на одно плечо, накинул капюшон плаща. — Я рядом.

— Я… тоже, — качнула она своей ладонью в его, нежно хмыкнув: — Но тебе тоже страшно.

— Я… — он усмехнулся, смущенно почесал бороду, цокнул языком. — Это так хорошо, что тебя потерять боюсь, Эль. Давно так хорошо не было, понимаешь. Так не бывает.

Какой же он хороший, ее доктор Хейл. Ну вот какой мужчина говорил женщине честно, что боится? Что боится потерять голову, что боится потерять ее, что вообще ему ведомо слово «страх»? Она нежно коснулась его щеки. Пусть деревня думает, что хочет… Ведьмы тоже имеют право на любовь и на то, чтобы превращаться в невест.

Он в ответ на ласку прикрыл глаза, прижался к ее ладони. А вторую не выпускал из своей.

— Эль… — попробовала Элоди на язык. — Никто не звал меня так прежде.

— Тебе нравится? — открыл доктор один синий глаз.

Элоди Моро кивнула.

— Мне нравится все, что ты делаешь, мой доктор. И обещаю — я никуда не уйду. Я буду прогонять твои кошмары — помнишь ведь, мы договорились?

И обняла. Пусть смотрят. Всякие Мойры с Нижнего Пастбища наверняка не пропустят, что доктор на мосту обнимался с ведьмой в красном платье под плащом.

Эдмунд (нет, какой из него Эдмунд — это суровое северное «унд» совершенно ему не подходит — он же Эдмон, милый и забавный, потому что«mon», потому что он ее и все!..) тоже прижал ее крепко и нежно, а потом крякнул, вдруг отстранил легко, целуя лоб под капюшоном:

— Я ведь забыл совсем, Эль. Вот же глупая голова у сасанаха!

Он полез себе под воротник, развязал знакомый Элоди с памятной ночи Элоди шнурок, стащил то самое холодное колечко… В груди что-то перехватило, когда он сжал пальцами этот потемневший ободок.

— Знаю, оно оловянное, но муж Маргарет был небогатым человеком и потому подарил ей такое, — начал пояснять ее милый сасанах, смущаясь и краснея, глядя на колечко, которое носил на шее. — Когда я стал служить при дворе и предложил ей поменять на золотое, она подняла меня на смех и сказала, что я дурак, который никогда не любил. И что оно ей дороже всех сокровищ мира, даже если бы было сплетено из травы. И оно у меня самое дорогое и единственное, Эль. Я бы поехал в Эннис и купил, но хочу, чтобы ты взяла до того, как…

Губы и не думали перестать улыбаться. Он так тепло умел говорить обо всем, что обычным людям просто болит и прячется в подвалы сердца навсегда. А потом вылезает призраками мертвяков и отравляет солнечный свет. А к нему приходит кошмарами, и он не бежит. А говорит такое.

— Ты и есть дурак, — засмеялась она, потрепав по щеке снова. — Только на сей раз — влюбленный, как я понимаю. И мне это нравится. Ну разве может быть для меня что-то дороже, чем-то, что для тебя — больше сокровищ мира, Эдмон?

Он рассмеялся в ответ, снова смущенно, снова потирая то бороду, то затылок.

— Таковы уж, видать, сасанахи, милая моя ведьма… И как я рад, что ты не против сасанахов. На мосту Дулайна, на краю земли, среди

Завороженно Элоди провожала взглядом, как он примеряет ободок колечка на каждый из пальцев по очереди и останавливается на том самом, безымянном. Проскочило, как влитое, хоть и с трудом проделось через косточку, но и не потеряется так. Элоди растопырила ладонь, посмотрела на фоне неба. Луч скользнул, и показалось, будто оно засветилось, как прежде — компас.

Что ж, раз так — все по правилам.

— У тебя есть при себе скальпель? — поинтересовалась она в ответ, наклоняясь вытаскивая из платья упорно торчащую нить.

Доктор озадачился.

— Что?

Элоди взялась за пряди за ухом, сплетая в тонкую косичку.

— Ты ведь со своим врачебным саквояжем. Давай сюда.

Косичка была сплетена и перевязана красной нитью еще до того, как он справился. Торжественно отрезана, скручена в браслет и обернута ему на левое запястье.

— Это, конечно, даже не оловянное кольцо, доктор Эдмон Хейл, сасанах и самый лучший человек на моем свете, но единственное и лучшее, что у меня есть моего. В детстве мы плели такие как раз из травы, но этот понадежнее будет. Им я свидетельствую тебе не только мое почтение, но и торжественное обещание стать твоей, раз уж ты готов взять меня себе среди зеленой травы, рева океана, на краю земли, на мосту Дулайна.

— Му! — раздалось за ее спиной.

У серой границы Эдмундовой земли стояла заинтересованная Ромашка и жевала ту самую зеленую траву.

— Мяу, — подтвердил Бесенок, безуспешно пытающийся поймать ее хвост.

Они рассмеялись одновременно, он подхватил ее за талию, поднял к небу, и ведьма раскрыла руки, впервые в своей жизни паря в небе птицей вместе с сердцем и душою. И кружил, кружил, и они смеялись, и болтали обо всякой чепухе и серьезном, и брели, взявшись за руки, прямо в любопытный Дулайн, не опасаясь более ничего, потому что именно так и надо жить, чтобы чувствовать счастье. Даже пусть знаешь, что однажды тьма снова сменит свет.

Они постоянно сменяют друг друга, и что теперь?.. Говорить, идти, держаться за руки, несмотря на страх.

* * *

Он был горд, он был безумен, он был пьян, когда притащил ее, блестящую глазами, через всю пораженную деревню прямо к дверям «Старого Гуса». Случайно ноги принесли сюда. Потому что оба забыли, что делают на этой земле.

Только пришлось вернуться.

На погожий денек у входа пыхтел трубкой старик Лиам в неизменном свитере и… трактирщик Дермот собственной персоной с ногой в лубках на лавке! Кто ему разрешал оставить постель?

— О, сасанах идет, — крикнул Лиам издалека. — Ну, не хворать тебе, вор лошадиный! Все знаю.

Дермот хмыкнул, кивнул Эдмунду. Взгляды мужчин остановились на Элоди и, кажется, только сейчас узнали. А она только поняла, куда они пришли. Да и до Эдмунда дошло, что повозка же не здесь. Только поздно отступать.

— Богиня Эри⁈ — удивился старик Лиам, вскочил даже. — А вы тут… в такой час, как…

Взгляд его, да даже и Дермота, так и косил на их сплетенные меж собой пальцы.

Элоди стиснула его ладонь, вздернула дрожащий подбородок, чтобы ответить, но Эдмунд опередил невесту, потому что кто тут мужчина:

— А мы вот с мудрой Луди решили пожениться. Рад, что тебе лучше, Дерри. Лихорадки нет?

Не отпуская ведьмину руку, шагнул поближе, проверил лоб, пульс, повязки. Одобрительно хмыкнул.

— Эшлин меняла?

Дерни кивнул. Вздернул бровь насмешливо:

— Свадьбу играть в «Старом Гусе» будете?

Элоди смутилась.

— Да какая свадьба⁈ — загремел старик Лиам, а ему вторили заинтересованные лица, стянувшиеся по деревне за их с Эль спинами. — Богине нельзя замуж! Беда будет! Вон уже сколько раненых!

— Богини тоже женщины, — не согласился Эдмунд. — И больше всех заслуживают тепла и счастья. Вот ты, Дерри, разве отправил бы Ифу в богини? А ты, если б у тебя дочка была, Лиам, согласился бы обречь ее на вечное одиночество?

Старик крякнул в кулак. Дерри покачал головой. Люди сзади загудели, зашептались: большинство поддерживали Лиама, единицы — доктора. Впрочем, Эдмунд не собирался устраивать в Дулайне мятеж или обсуждать с ним компромисс. Факт есть факт, и народ может иметь о нем собственное мнение, но смириться с ним придется. Так было всегда и везде. При дворе любой скандал приживался и становился обычным.

— Если же говорить о раненых — так для их добра теперь есть у вас есть доктор. И богиня — его счастливая невеста, так чего вы боитесь? Эль, скальпель, пожалуйста. Посмотрим, как выглядит шов у нашего бравого Дермота. Которому следовало бы лежать в постели, — погрозил доктор Хейл пальцем спокойному трактирщику.

— Так это правда⁈. — выскочила из дверей Мойрин с полотенцем в руках, а за ней и Ифа, и Роб, и даже Эшлин Дерри. — А я тебе, Эшли, говорила, а ты мне — не верила! Ничего мне не привиделось, я никогда не пью так, чтобы не помнить, что было. Наша ведьма выходит замуж⁈.

Напряженная Элоди засмеялась смущенно, показала ей руку с колечком. С зажатым меж пальцев скальпелем.

— Ну… да.

Ифа подбежала вслед за Мойрин рассмотреть оловянный ободок, но ее сердито одернула мать:

— Ифа!

— Но, мама, это ведь любовь, как тетя Мойрин говорила — что доктор расколдовал богиню и…

— Без богини Дулайн ждут беды, — возразила встревоженная Эшлин, прижимая сына к себе за плечо.

И направляя укоризненный взгляд в Элоди как остро заточенную стрелу.

— А как же любовь?.. — остановилась растерянная Ифа на ступеньках.

Но Мойрин уже вертела колечко.

— Эшли, не будь занудой. Дерри, ты хоть ей скажи… Я вас поздравляю, Луди! — совершенно искренне просияла девушка. — Вы прям теперь другая совсем, живая такая.

— Спасибо, Мойрин, — улыбнулась Эль с благодарностью.

Эдмунд потихоньку разрезал бинты на лубках Дермота. Мойрин и Эль болтали о чем-то. Вот и хорошо, подруги ведьме точно нужны. Особенно такие безголовые, как Мойрин с Нижнего Пастбища, что верит в заговоренное молоко и любовь. Впрочем, в любовь он теперь и сам верит.

Коснулся волосяного браслета с красной нитью, и по венам пробежало тепло. Он тоже заговоренный, наверно, как прежде ее компас.

— Сасанах пришел и отнял у нас богиню! — крикнул между тем кто-то

Притихший старик Лиам воспрял духом и взметнул кулак в небо:

— Богиня когда к нам пришло — что случилось? — обратился он к односельчанам. — Кромвель кончился! А теперь она уходит, и чего нам ждать?..

— Гнать сасанаха! Это его вина!

Элоди отреагировала мгновенно, гаркнула в толпу, расставляя руки в стороны:

— Если попытаетесь его прогнать, тогда точно узнаете, что такое беда. Ненависть — беда куда худшая, чем бедность, потому что съедает изнутри. И никакой богине вас не спасти.

— Но что скажет буррен?.. — прилетело от Эшлин.

— Эшли, — подал голос Дермот, опрокидывая в горло стакан живой воды, чтобы заглушить боль, — иди в дом. А кто станет доктора гнать, на пиво в «Старом Гусе» может больше не рассчитывать.

— Вот, — поднял палец старый Лиам, — вот и первые беды.

— Буррен требует платы за данную силу, — вмешалась снова сердитая Элоди. — Что я ему должна — между ним и мною, и заплатила я сполна. А кто хочет чего-то своего — пусть идет и платит сам. Почему должна я⁈

Так рассердилась, что аж ногой топнула, искры из глаз едва не полетели. Мойрин рядом восхищенно сложила ладошки, да и Эдмунд забыл про промакивание швов разбавленным «лунным светом». Уши развесил. Говори, Эль, говори, твой доктор готов тебя слушать до скончания дней.

— Смотрите, компас, он горит!..

— Как солнце…

И правда — и бликом света не объяснишь. А она и не замечает. Продолжает свою отповедь:

— Богиня никому ничего не должна. Ни сасанаху, ни Дулайну, ни земле, ни морю. А что должна буррену и Богу — не вам с нее спрашивать. Она сама выбирает свою судьбу. Ваше дело, если она вам не нравится. Но если вы обойдетесь с Эри несправедливо, то что скажет вам ее земля?

— Пошлет призрачных всадников… — прошептала Ифа Дерри.

Люди застыли с открытыми ртами, глядя на ту, что была семь лет их богиней Эри. Она стоит такая прямая и гневная, а у самой подбородок дрожит. Маленькая отважная ведьма, решившая стать женщиной. И компас сияет. Эдмунд усмехнулся, вернулся к ноге Дермота.

Она справится. И он справится. С любой тьмой и будущим. Промокнул в последний раз — никакой заразы, счастье какое. Прикрыл чистой тканью. Снова коснулся своего волшебного браслета, а после обратился к хмурой Эшлин:

— Эшлин, вы отлично справились с перевязкой. Надо бы повторить. Все будет хорошо, не бойтесь. Да и вы, люди Дулайна… не бойтесь. Меня, богини, будущего. Даже если будет плохо… все равно ведь однажды становится снова хорошо? И так снова и снова… — махнул рукой. — Как вот вышло с нами. Ведьма моя, нам бы еще навестить Падди и Эя.

Протянул ей руку, повесив сумку на плечо.

— Да, — кивнула с достоинством Элоди Моро и вложила свою ладонь в его, и с пальца подмигнуло оловянное колечко, а с груди — компас. — Поправляйтесь, Дермот.

Трактирщик кивнул, стиснув от боли зубы проронил:

— В «Старом Гусе» вам всегда рады, доктор. Говорят, вы играете на свирели, как бог.

— А мудрая Луди поет, как селки, — робко добавила Ифа, подлезая поближе к отцу. — Ты обязательно должен посмотреть на них вместе, папа! И тогда ты перестанешь мне говорить, что фейри и колдовства не существует!

* * *

Глава 21

Если нам меняться

Если нам меняться, то только вместе, если смерть, нагрянув, не скажет — чья,

уплывем от вас по реке созвездий: её лес, туманы, лиса и я.

Резная Свирель. Если ты отшельник…

— И как же в вашей голове помещаются и фейри, и католическая вера, Мойра? — уточнил Эдмунд, когда они уже направлялись к ферме Падди.

Отправилась ведьма с любимым гулять, а мозги дома забыла. Вместо буррена теперь первой знает и негодует деревня. Кроме, пожалуй вот, Мойры с Пастбища, как ни в чем ни бывало подхватившей ее под локоток, и Ифы, которой прилетит по ушам.

Только Элоди жутко боялась. Если они не готовы принять, то что скажет Яма Печалей?.. Она поверила на радостях, что ей можно, что ей ничего не должно, а если… а если ошибается?.. Как поверить?

Если бы не теплый локоть и искренняя незатейливая болтовня Мойры, безыскусно втиснувшейся между ними, она бы сбежала, наверное, обратно на клиф. Потому что там не надо было ничего доказывать. Но посмотреть на него… погладить его колечко… и вся душа противится подобной мысли, будто мерзости. Как можно так грешить против самой себя?

— Так католики по эту сторону, а фейри — по ту, — простосердечно пожала плечами девушка. — А Бог — по обе. Только вот, доктор, вы же сасанах, а вы протестант?.. Какой же священник вас венчать станет? А вы, Луди, вы не по сторону католиков, а по сторону фейри… Что же делать-то?

— Придумаем что-нибудь, — скупо уронил Эдмон.

Он не хмурился, но в складках лба пролегла складка. Такая, которая приходит с ночными кошмарами. Сердце Элоди сжалось.

— Думаешь, Мойрин, фейри нельзя прийти на ту сторону, где живут католики?

— Ну… — задумалась девушка, — если протестант может что-то придумать, то фейри, наверное, тоже?

Эдмон так и расплылся улыбкой, поймав ее, Элоди, взгляд. Кивнул. Она же и придумала.

Придумать можно всегда, было бы желание… И бояться тут никак нельзя. Она боялась слишком долго. И теперь сделает все, чтобы измениться, чтобы жить.

* * *

— Мойрин, пойдете первой? — остановился Эдмунд на раздорожье, где рос одинокий куст. Ферма отлично за ним виднелась — уже соленый ветерок с океана доносит смрад свежего коровьего навоза и голоса домашнего скота.

И они отлично виднелись. И ему не хотелось подвергать Элоди повторному испытанию. Одна Грания Падди чего стоит. Вчера она достаточно ясно высказалась на тему их возможного союза. Кто ж думал, что сегодня они уже обручатся на мосту.

— Но я… — засомневалась обычно бойкая девушка. — Грания на меня зла, я вчера у нее выиграла четыре фартинга. Наверняка ей от Падди досталось, она меня и на порог-то не пустит…

Отправить бы ее восвояси, но Элоди без поддержки в деревне никак. Непросто стать человеком, оказывается. Даже если у твоего нареченного есть корова.

Нареченного. Это ж он, Господи прости.

— Скажете, что доктор Хейл прислал, проверить, придерживается ли мистер

Мойрин оглянулась на мудрую Луди, словно спрашивая не то совета, не то разрешения. Эль устало улыбнулась, кивнула. Посерела его ведьма вся. Не привыкла к толпе.

— Скажи, что ведьма тоже идет. И новости.

Мойрин вздохнула, кивнула и побежала на ферму, придерживая латанную юбку.

Он шагнул к ней, взял за плечи, подтащил в тень голого куста. Какое-никакое, а все укрытие. Ведьма громко вздохнула, схватилась за его камзол, спрятала лицо на груди.

— Я тоже… так боюсь, Эдмон…

Он гладил ее по спине, волосам, подлезая ладонями под спущенный капюшон, и не понимал, как раньше мог жить без этого.

— Мы справимся, Эль. Я знаю.

Откуда он это знает — Эдмунд Хейл тоже не понимал.

— А если камни не отпустят?.. — почти проплакала она ему в рубаху. Ту самую, из сундука, с кружевами.

— Я отвезу тебя, — повторил твердо. Он и прежде чувствовал, что так правильно. Теперь же — и подавно. — И поговорю с ними сам. Отдам, что там нужно. А если сражаться придется — и это сделаю. И вырву тебя на свободу, слышишь?

Она засмеялась, возясь кулаками в его объятиях — должно быть, вытирая лицо. Выглянула на него оттуда, уже немножко румяная, уже похожая на саму себя. Тревога, сжимавшая сердце когтями чумной маски, потускнела.

— Ты же совершенно не представляешь, как это делается, сасанах!

Он пожал плечами. Ну и что ж, что не представляет. Раз надо считаться — будет считаться. Лишь бы ведьма улыбалась, лишь бы была спокойна, тогда и ему дышать проще.

— Сожгу Гарвея вместе с твоими письмами. Больше у меня ничего ценного нет. Думаешь, им не хватит? — качает головой, сверкая глазами смешливо. Эдмунд топнул ногой: — Не могут же они быть настолько бездушны!

Элоди расхохоталась уже совсем весело.

— Ну, вообще-то, они и есть бездушны. А я еще за Оуэна не рассчиталась. И дома не ночевала. Я в долгах, как в шелках, знаешь ли…

— Вот уж не вижу на тебе шелков. Решено — по крайней мере, для вступительной беседы с твоим дольменом я задержусь. Мне уж точно найдется, что ему сказать. Черт, Эль, я редко представлял себе, что женюсь, но даже если так — на самый худший случай я мог бы столкнуться с несговорчивым отцом или братом. Но отбивать жену у камней и фейри?.. — он и сам расхохотался.

И она обхватила его руками в ответ.

— А еще у возмущенной деревни, — пробормотала куда-то в подмышку, куда уютно уткнулась носом. — Они тебе еле простили сасанаха, а теперь вот это еще, богиню отнял и расколдовал…

— Ничего, — поцеловал он ее в склоненную макушку, — ведьма моя, справимся. Вытерпишь еще чету Падди ради меня?..

Ведьма явила ему свое уже совершенно счастливое лицо, потянулась, поцеловала. Коротко, но сладко, как обещание чего-то, за чем он потянулся было, но она лукаво отпрянула:

— Ради тебя — что угодно, мой доктор Хейл. Спасибо, что расколдовал, хотя иногда я не могу тебе этого простить. Идем? — и, выворачиваясь из объятий, отступила, протянула ладонь.

Он со смехом покачал головой. Да он ее и с той стороны, и с этой достанет.

— Еще у Падди прячется наш любимый тори.

— У Падди⁈. И он его не сдаст?

— Он его спас. Я обещал, что сделаю Оуэну ногу, но вряд ли представляю, как это провернуть.

Она встрепенулась вместе со своей ладонью в его руке, едва не оступилась в разлезшуюся лужей грязь, он подхватил за талию, приподнял, поставил на траву. Она выдохнула, толкнулась локтем смешливо, снова взяла за руку, а потом серьезно спросила:

— А ты про Амбруаза Паре слышал?

— Кто же про Паре не слышал. Перевязка сосудов — его метод. Ты сама пробовала. Кстати, очень удачно. Как так вышло, Эль?

— У папы были гравюры в аптеке — он очень ими гордился, а я их разглядывала часами, а потом мучалась кошмарами, — засмеялась его ведьма в свободный кулак, поддала кочку травы туфелькой. — В Тулузе потом уже на чердаке все пылилось, как и прежняя жизнь… Как-то вспомнилось, и получилось. Но Паре ведь делал еще протезы. И точно писал трактаты на эту тему. Про механическую руку ты ведь точно знать должен. Представь, ею можно было держать поводья!

Эдмунд кивнул. Надо же — можно вот так идти с любимой женщиной по мягкой траве, держаться за руки и обсуждать медицинские трактаты.

— Так моя ведьма — дочка аптекаря?

Она прыснула.

— «Твоя ведьма» — говоришь тоже, Эдмон… Ну да, сначала папа был аптекарем, а потом изобрел особенные фиалковые духи, удачно продал и стал известным парфюмером Тулузы, надеясь, что его дочка выйдет замуж хотя бы за маркиза. А я вот… за доктора-сасанаха выхожу.

— Вышла уже, — продемонстрировал Эдмунд браслет на запястье, поднимая их сплетенные руки. Воспользовался моментом, быстро наклонился вперед и поймал губы. Смял, попробовал, отпрянул, облизываясь — вкусная такая. — Так вот откуда у нее знания о перегонных кубах.

— Что ты творишь, — прошептала покрасневшая до кончиков ушей Элоди, — на нас смотрят!

И кивнула на окна. Проклятие, они уже добрались до фермы, что ж быстро так. И да — Грания, Мойра, Падди, Эй и даже ехидная рожа Оуэна — все торчали в окне жилой комнаты.

Сжал ее руку, подхватил за талию, прокружил, подбросил, чтоб перехватить удобнее, поставил на камни низенькой серой стены. Элоди завизжала, цепляясь за его плечи.

— А пусть смотрят и привыкают. Ведьма — моя, и ничья больше. С камнями или аптекарями я договорюсь не хуже, чем ты — со своими призрачными всадниками.

Она смотрела на него испуганно и восхищенно сразу, обхватив за шею.

— А про то, что я твой, ты еще в «Старом Гусе» при Мойре сказала, так что знают все.

Снял одну ее руку со своей шеи, повел по хлипкой сухой кладке, заставляя балансировать.

— Так что не бойся, Эль. Ничего не бойся.

И она пошла. Размахивая второй рукой по воздуху, как чайка, теряя равновесие, заваливаясь на его плечо, хохоча.

И в очередной момент он подхватил ее на руки и шагнул прямо так в калитку.

Прежде он не был склонен к фиглярству подобного рода — на них отваживался

* * *

Он просто сошел с ума! Хватает ее, целует, называет женой, вызывает камни на дуэль, вносит на руках на чужую ферму, и по ступеням — к собственным пациентам и Грании, и Мойре… У Элоди Моро кружилась голова, ей пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть. От счастья можно опьянеть, да?..

Никто не боролся за нее никогда. Кавалеры — в шутку, без всякого серьезного, Бастьен — только чтоб не исчезла, но никогда — чтобы сделать своей.

А Эдмон…

А Эдмон не менее счастливо улыбнулся опешившим дулайнцам, которые явно не были в состоянии поверить ни принесенной кухаркой сплетне, ни собственным глазам. Расшаркался, что во дворце, а после деловито уточнил у торжествующей Мойры, подставившей плечо не менее торжествующему Оуэну:

— Отличная работа, Мойрин. Однако, вижу, что мой пациент вас не послушался.

И смерил схватившегося за табуретку красного Падди строгим взглядом.

— Разве я не прописал тебе щадящий режим, Падди? Немедленно поставь стул — тебе нельзя ничего поднимать. Грания, как вы следите за мужем?

— Да что уж… — пробормотала Грания, отмерла, бросилась к мужу и отняла у того ношу: — Немедленно в постель! Что тебе доктор сказал?

— Оуэн, как я вижу, тоже прыгает как горный козел.

— Горный козел? — опешил обычно вредный тори, едва не пригибая бедную Мойру к земле.

Элоди без слов подбежала и подхватила его под другую руку, повела на пару с Мойрой к постели. Эдмунд снял сумку через голову, затем расстегнул неспешно камзол, переглянулся с Эем, дымящим неизменной трубкой у подоконника.

— Да, в Уэльсе есть такие. Съедают всю молодую поросль, и лес потом не растет. Некоторые считают их вредителями и отстреливают.

Элоди не выдержала и рассмеялась во весь голос. Может, виной всему ее всепоглощающее этим утром безумное счастье, может, шутка правда вышла смешной, а, может, дело было в том, что Мойрин принялась хохотать не менее задорно, а к ней присоединилась Грания, Эй, а после даже разобиженный на весь белый свет Падди, теряя свои устрашающие краски.

— Вот и вся правда о тори, — ударил он себя по колену даже в пылу веселья. — Как же ты теперь, козлик, прыгать будешь без ноги?

— Тори⁈ — ахнула Мойра, совсем иными глазами оглядываясь на Оуэна, которого только что… совершенно по-свойски ущипнула в плечо.

И смех мигом затих. А Оуэн, потирая обиженное Мойрин место, чертыхнулся в сторону ее и Падди так, как и повторять не следует. Ни дочке аптекаря, ни ведьме, ни уж тем более кухарке.

Ой. Теперь и Мойра знает.

— Мы сделаем вам ногу, Оуэн, — сказал Эдмунд, как ни в чем ни бывало. — Моя ведьма подсказала мне, где искать решение. Эй, какой город тут самый ближний? Хорошо бы, чтобы и моряки, и хирурги, и книги водились.

— Голуэй, — первым брякнул злой Оуэн. — Я бы тебя отвел, сасанах, и по всем знакомым, да напоследок прибил в горах Коннемары с ними всеми вместе. Только не до того сейчас, уж прости.

Мойра тут же отмерла и набросилась на тори, как чайка на добычу:

— Доктор вам жизнь спас!

— Ага, только куда мне такому теперь? — болтнул Оуэн культей и поморщился. — Лучше б помер.

Беднягу ничем не пронять. Но и Мойра была неумолима:

— Ну вот и идите тогда помирать, раз вы такой гадкий. Я вас сдам, если доктора тронете или ведьму! Как раз скоро сборщик ренты приедет. Кто в этом году, интересно? Посмотрим. Мистер Вайт, например, точно обрадовался бы встрече с проклятыми тори, повышению, все дела. Так что будете задираться, — повторила она, пригвождая взбешенного Оуэна к подушке не менее яростным взглядом, — как есть сдам.

— А будете красавчиком — влюбится, — вспомнила вслух Элоди и усмехнулась.

Мойра покраснела и заткнулась. Оуэн тоже челюсть потерял. То-то же. Эй отнял трубку ото рта и изрек:

— До Голуэя дорога для тебя, сасанах, будет сложная и далекая. Я бы выбрал Лимерик. Это чуть дальше Энниса, в три дня обернуться можно.

— Три дня? — он посмотрел на нее. — Звучит подходяще. Да и место я знаю. Три дня хватит, Эль?

Три дня?.. Элоди вспомнила про дольмен. Поежилась. Но он обещал пойти с ней. Только оставить тоже придется, она должна все обдумать, попрощаться, попросить, выказать уважение…

Кивнула.

— Думаю, более, чем.

— Значит, Лимерик, — потер Эдмунд руки и повернулся обратно к Эю. — Как раз хотел просить у тебя подводу, о’Бриан. Она ведь тебе все равно пока не нужна? Так, кто первый на осмотр?

И все они ему повиновались, как миленькие… Элоди с Мойрой только оставалось отойти в сторонку, ухватившись друг за друга, и не мешать. Мойра горячо шептала про то, какой этот тори гадкий, и как Дермот их терпит таких, а доктор спасает зачем, и все гневно в Оуэна глазками стреляла. А Элоди подумала, что… что быть человеком не только страшно, но и восхитительно.

Особенно — если у человека есть муж. Ну… ладно, а у мужа корова. И где-то там — котенок ждет их обоих.

* * *

Глава 22

Возьми меня

Возьми меня просто с собой,

Куда бы ни шел ты.

Немного Нервно. Ритуал.

К дольмену поехали верхом. Ибо Эй о’Бриан сказал, что нечего повозку таскать — верхом оно быстрее и безопаснее. А книгу или протез везти если — так вот вам седельные сумки.

Зато можно было сидеть у него в объятиях, слышать его дыхание у себя на виске, ловить мимолетный взгляд, и — все законно.

Под плащом копошится недовольный тряской Бесенок, в той самой седельной сумке болтается Гарвей. Элоди уговаривала, что не надо, но где там! Сасанах оказался тверд, как английский дуб, в своем решении ее отвоевать у камней. И собирался сжечь безвинно отличную медицинскую книгу ради этого.

— Ты же сжигаешь письма Бастьена.

— У меня договор с дольменом, понимаешь? Чтобы его расторгнуть, я должна заплатить. Я и так не знаю, получится ли. Потому что менять условия договора… это не очень правильно, особенно — с природой.

— Вот и я

Тут Элоди и растерялась.

— Ну, этого так не объяснить, Эдмон…

— Так я и думал. Тогда расскажи, почему ты в это веришь?

Элоди заерзала, радуясь, что конь идет еле-еле. Никто не хотел спешить к Яме Печалей и расставаться. Солнце подбиралось сквозь рваные перья облаков к закату, на роскошную траву ложились косые тени от нее же самой, и их общая с конем и доктором тень, смешная и длинная, падала на дорогу.

Он ведь думает, что она выдумала. Но надо отдать должное его терпению — не ругается и не смеется. Только она не выдумала ведь.

— Так все местные говорят. И я знаю. Потому что пыталась сбежать из того дома. Знаешь же… когда видишь первый раз, это жутко.

Эдмон снова кивнул, задевая подбородком ее ухо. У него щетина там. Вот забавно же — что кто-то может стать родным так быстро и так безусловно.

— Я вообще удивлен, что ты спишь в таком месте. Спала, — тут же исправил он себя. — Потому что больше я тебя не отпущу на утес.

Элоди прыснула и щелкнула его по так удобно близкому носу.

— У тебя кровать маленькая.

— Куплю большую.

— Денег не хватит.

— Наскребу как-нибудь, а до тех пор потеснимся. Не меняй тему, Эль. Ты пыталась уйти, но не получилось? Почему? Как ты вообще попала на клиф — зачем на тропу понесло?

Это было страшно. Вот так нырять в то холодное время, когда она была одна, когда тянуло на дно и не было никакой надежды, когда уже не была никем, но и еще — тоже, когда не было Бастьена и тем более — Эдмона… Элоди вжалась в его грудь, и он придержал за талию. Погладил по боку.

— Я его с моря увидела… У меня была доска с «Ла Фудра». Только потому я и не утонула, знаешь… Вцепилась намертво, а вокруг и внутри тьма, пена, соленая вода. И неизвестно, куда грести, чтобы спастись. Я задыхалась и шла на дно. И, честно говоря, была рада, что силы заканчивались, потому что заставлять себя снова вдохнуть — это адски больно. Я сказала миру «прощай» и вдруг… увидела свет. Наверху, на утесе. Будто бы кто-то позвал меня. И пришлось вынырнуть снова.

— Дом светился? — спросил тихо Эдмунд и поцеловал ее в висок. Бесенок влез ей на плечо, дергая хвостом по щеке, а потом, судя по всему, перелез на доктора.

Но Элоди была там. И ее била дрожь. А он гладил то ее бок, то бедро, потому что это самое приличное, что получалось, видимо, чтобы никого не уронить. И дальше пробираться по дороге.

— Да… Там, на пляже, есть тайный ход. По подземному ручью в дом.

— Тот самый.

— Тот самый. Я обнаружила его случайно, чудом пролетев на волне мимо громадного валуна. Внутри тайного хода тоже светятся стены, журчит вода, бормочет эхо. Я пробиралась по нему, уверенная, что попала в страну фей. В пещере нашелся сундук с одеждой и шкурами тюленей. Я сбросила мокрое, укуталась в шкуру. Полезла выше, на более яркий свет — а там этот алтарь, грибы, призрачный свет с потолка… Честно говоря, я где-то там и упала без сознания.

— Бедная моя ведьма…

— Мяу, — искренне согласился Бесенок.

Элоди всхлипнула. Кивнула. Но собралась — потому что он хотел слушать дальше.

— Я потом долго болела, бредила, наверное… И только пила воду из ручья, сушеное мясо и сухари из сундуков, потом какие-то травы… Помню плохо. Когда выбралась в деревню, Лиам назвал меня богиней, а его жена — тогда жива еще была — сказала, что это селки, потому что в шкуре тюленя. Я хотела попросить помощи, но… оказалось, что там — разрушенный английскими поселенцами дольмен, место силы. И посчитали, что я явилась оттуда, что я особенная, не человек. Сказать, кто я, я не могла, а потом вдруг обнаружила, что и компас стал светиться, дает спокойствие, которого я не могла найти так долго… Камни дали мне новую жизнь, свет и приют тогда. А если они дают, то… Но да, когда случился еще один страшный шторм, я попыталась укрыться в башню Дунагоре.

— В башню⁈

— Там никто не жил, и… ну, просто был шторм, я испугалась возвращаться по тропе. И побежала туда, потому что ведьме у человека искать приюта — не очень правильно. Только не было мне покоя, пока я не вернулась. Так и повелось… даже в Эннис я ходила всего несколько раз, и ночевала у дольмена — тогда получалось… И все равно тревога не покидала, пока я не возвращалась домой.

Эдмунд хмыкнул, подумал.

— А сейчас ты чувствуешь то же самое?

— Сейчас… я переживаю за другое, — усмехнулась Элоди.

— Но в дом тебя не тянет?

Она прислушалась. И с удивлением отметила, что нет.

— Хотя ты даже ночевала не там.

— Ну… ты же расколдовал меня. Наверное, это считается. Эдмон, может, ты и прав, может, я верю в чепуху и… всю свою жизнь верила, но уважить камни ведь лучше, чем нет? Я уверена, что мир гораздо больше и глубже, чем мы думаем.

— В этом я с тобой согласен… — Эдмон цыкнул, отпустил поводья на миг, отцепил со своей спины расставившего лапы и когти Бесенка, что тут же недовольно заорал. — Возьми его, что ли… Эль, я собирался изучить светящиеся камни из твоей пещеры. Это похоже не известняковый шпат. Дома у меня он «погас», скажем так.

— Вот видишь, — оживилась Элоди, прижимая теплого и недовольного котенка к груди, — и только в доме они работают. Потому что там — сердце раненого дольмена.

— Оуэн жаловался, что все потухло, когда занавеска была закрыта. Думаю, дело просто в солнечном свете. Если новый свет Брандта реагирует на солнце, могут быть и другие минералы. Гнилушки — тем более, тут все понятно. Испарения минералов тоже могут быть полезными, что объясняет исцеление тебя тогда, Оуэна — в этот раз.

Элоди понимала — он говорит толково. Но ей не нравилось, что он так торопился отрицать сверхъестественное. И признавать, что она верила в чепуху. Даже ничего не сказал на это.

— А как же компас? — возразила она несколько раздраженно. —

— Может быть какой-то хитрый заряд… Не знаю. Но, Элоди, это не значит, что ты верила в чепуху. Я тоже много во всякой чепухи верил, а она оказалась правдой. Ты вот например. Только — раз уж ты сама не знаешь, как оно все устроено, я буду говорить с дольменом так, как посчитаю нужным.

— Ты упертый баран, — заявила Элоди.

Она сама не знала, хорошо это или плохо. Но она его полюбила, и баран он или нет, уже значения не имеет, конечно. Потому что она для него — не чепуха.

* * *

К закату они успели добраться к этим дверям вникуда. Стоят себе на вершине холма, вокруг пустота, на сколько взгляда хватает, только травы пушистые и разбросанные каменные плиты, и щели, а эти плоские, что стоят… будто в подпол вход. И ничего там нет, разумеется, никакого подпола.

Хотя — если пройти насквозь, с запада на восток или с севера на юг — случится ли что? Попадешь ли в другой мир? На таком странном месте и поверишь же.

Спала она тут по дороге в Эннис, скажите, пожалуйста…

Элоди спросила его, раз он не верит в фейри и магию, то зачем это все. Ну, как — зачем? Изучить ландшафт и местные легенды не помешает. К тому же, Эль ведь верит. А он верит в Эль. И спасать ее, ломая то, чем она жила последние семь лет — это как-то варварски. Каково ей будет, если он вдруг ей обрубит, что ерунда это все?

К тому же — мир и вправду больше человека, многое пока что — тайна за семью печатями, и уважить это тайное знание не так уж сложно. Оно может оказаться и не ерундой вовсе.

Но, судя по ее рассказу, с Гарвеем он поспешил, конечно. Полезная дорогая книга, и необходимости жертвовать ею нет. Достаточно будет немного волос, кусок манжеты какой-нибудь. И сказать просто как есть — что он ее полюбил и просит отдать. И если хочет камень Гарвея — пусть только знак подаст, Эдмунд сожжет, глазом не моргнув. Как-то так.

Вот бы посмеялся двор над ним сейчас. Доктор готов сжечь свои книги, чтобы вызволить ведьму из плена, в который сам не верит. Что с людьми делает любовь.

Пока он расседлывал коня и стреноживал, так как привязать в Ирландии коня в голом поле не судьба, ведьма раскладывала нехитрые пожитки и раскладывала торфяной костерок.

— Голодный? — протянула ему кусок сыра. — Грания дала в обмен на «Сны Элоди». И еще есть белый пуддинг — я черный не люблю.

— Ведьма, а крови чураешься, — подтрунил над нею Эдмунд.

Эль сделала обиженное лицо, и он поспешил пойти на попятный:

— Ладно, ладно, я тоже не люблю черный. Давай поедим, и будем разговаривать с твоим строгим опекуном, ведьма моя.

— Почему ты делаешь вид, что мне веришь? — спросила тихо Элоди, зябко кутаясь в плащ и отламывая кусочек сыра. — Ты же думаешь, что это все «шпат» и «гнилушки».

— У меня пока нет тому точных доказательств, я не успел, — прошамкал он в ответ пуддингом. — Да и мир велик, ты сама сказала. Что я могу о нем знать, Эль? Только узнаю вот. Как тебя.

Компас у нее на груди будто от радости тихонько засветился. Вот это загадка, верно. Впрочем, Эдмунд чувствовал нечто подобное — тепло и спокойствие — от ее косички на собственном запястье. Покосился на колечко Маргарет на ее пальце. Не светится.

Зато светится ведьма. Волосы горят таки. Закат упал на буррен, прямо ей в лицо.

— Посмотри, красиво как, — сказала Эль, придвинулась поближе, положила голову на плечо.

Он и обнял. И кивнул с глубокомысленным «да», потому что и правда. Камни сделались тоже чуточку огненными, а трава — золотой. Небо горело до самой синевы в зените. Бесенок пытался поймать лапой не то кузнечика, не то кого-то еще.

Прыгал в траве за ним до самого дольмена. Элоди смеялась, а Эдмунд…

Эдмунд вдруг встал, одернул одежду, нырнул в инструменты. Ведьма в недоумении посмотрела на него с травы.

— Ты чего?

— Это ведь время пограничное, разве может быть лучшее, чтобы поговорить с миром по ту сторону?

И он решительно направился к дверям, сжимая в руке скальпель. Он все продумал.

— Постой, — побежала за ним Элоди, — не так, нельзя!

Но он уже вошел в эти двери, влез на камень внутри, похожий на ее домашний алтарь, и, жмурясь от луча, ткнувшегося в щеку, расставил руки, закрыл глаза.

— О дольмен, я, Эдмунд Хейл, полоумный доктор-сасанах, что искал приют от кошмаров на твоих землях, обращаюсь к тебе с просьбой. Отдай мне Элоди Моро, ведьму из дома, увитого плющом, в женщины сердца. Отпусти ее из богинь, освободи от долга, каким бы он ни был. Ты можешь прийти ко мне в любой час, если посчитаешь, что этого мало.

Он вытащил скальпель и срезал под корень прядь волос у уха, как это сделала она. Элоди вскрикнула. При этом порезался неудачно. Что ж… кровь — тоже неплохо для всяких языческих сил.

— Возьми часть меня. А я возьму ее.

Он распахнул ладонь, и внезапно налетевший ветерок развеял черные волосы и несколько седых, понес в закат мимо пораженной Элоди, у которой компас на груди тоже заблестел в очередной раз.

— Иди сюда, — протянул Эдмунд ей окровавленную руку.

— Но…

— Иди.

И она подошла. Он выбросил скальпель куда-то в траву, подгреб ее к себе на дольменный алтарь и крепко поцеловал. И все, что сдерживалось все эти дни, нахлынуло с новой, древней силой этих мест, которые и хранили ее. Вмиг потаявшая Элоди с трудом оторвалась от его губ, прошептала, тяжело дыша, и на щеке у нее осталась кровь с его ладони, и на шее тоже, а расстегнутый плащ он не заметил, как слетел на землю вслед за его камзолом:

— Тогда и я… и я ему должна отдать… Там костер, я… пойду… письма…

— Не прерывай серьезный ритуал, — выдохнул ей

* * *

Потом они лежали уже на косой крыше дольмена, завернувшись и в плащ, и в камзол, и в свитер Оуэна, который он сунул сасанаху, чтоб «не задуб ночью в буррене», и кто знает, во что еще, потому что холодно было. Обнимались, и целовались немного, смеялись, и считали звезды, и ничего им не было страшно.

— Ты мне так и не дал сжечь письма, — посетовала Элоди. — Это должна была быть моя жертва.

— Ты обещала дать почитать. Как я мог допустить⁈

— Эй! — ему в ребро прилетело острым локтем. — Только если ты напишешь свое! Чтобы сравнить!

— Но я уже написал свое, — показал он перевязанную ею же ладонь. — На скрижалях твоего сердца.

Элоди фыркнула и повернулась к нему боком, поводила пальчиком по груди под всеми укрытиями.

— Вот так?

— И вот так тоже, — пробежался он пальцами по ее спине, поймал нос и поцеловал. — Дашь почитать?

— Приставучий какой… Я подумаю. Так мне что ж — теперь ехать с тобой в Лимерик?

— Я буду только рад.

Ноги у нее холодные. Он нашарил их своими, заставил подоткнуть себе под колени. С простудами бороться — наказание одно. Надо в Лимерике зайти к башмачнику — бегать в тонких туфельках, что мокнут от одной росы, он ей больше не позволит.

Небо было ясное.

— О! Звезда упала, видела?

— Весной не бывает, не придумывай.

— И это я придумываю, ведьма?.. Так где там у тебя письма? — полез он руками шарить по тем местам, где могли бы быть карманы, потайные ли, нашивные…

Элоди шлепнула его по рукам, там же, под плащами и свитерами.

— Доктор, я вам не красавица с английского двора!

— Нет, конечно. Ты мне жена, Эль. Со всякими исследовательскими интересами. Твой суровый крестный отец тебя мне отдал — не заметила?

— Ладно… — смилостивилась она, от души отдубасив его кулачками в грудь. — Я расскажу тебе письмо, если хочешь. Жалко сейчас вылезать и искать сумку, хотя, если ты настаиваешь…

Он поймал ее, непоседливую, покрепче. И дохнул в ухо:

— Рассказывай.

Конечно, ничего она ему не рассказала, потому что в их настоящем им было не до прошлого.

* * *

Вообще — хотя ночи марта холодные, а спали они как зря и в чем зря, Элоди не замерзла. Правда, компас на шее остался, как и у него — цепочка, только пустая теперь. Надо купить чего-нибудь ему туда, негоже так…

Мойра упоминала что-то про коннемарский мрамор, а раз Оуэн оттуда, она его расспросит по возвращении. Ей так хотелось сделать что-нибудь для своего доктора. Который так много сделал для нее.

С самого начала — просто так. Не чтобы получить что-то взамен. Хотя в итоге… получил ее. Ну, а она его, и это даже вряд ли равноценный обмен, потому что он — это намного-намного больше, чем она. Она у себя всегда была. А его… а его у нее никогда не было. И страшно подумать, как это — что могло бы не быть.

Получается, все, что случается, оно как дорога туда, где случится что-то хорошее. И плохое тоже. Но хорошего точно будет больше. Как и Эдмунда больше, чем ее. Даже на площади этого плоского камня, который теперь вовсе не место ее силы.

Они прошли двери вникуда насквозь и вышли из них свободными.

Звездное небо сменилось над их головами. Эдмунд дышал глубоко и легко одновременно, и — тонкий серпик убывающего месяца открыл ее взору — улыбался во сне. Не видит кошмаров.

Элоди для него — крепче тимьяновой настойки. Вот и хорошо… И ей не страшно. Совсем теперь.

Да и дольмен совершенно точно не против. Она не знала, откуда это знает. Но просто знала.

Элоди тихонько достала компас с груди, из-под одеяла. Светится.

— Бастьен, ты был прав… Наша задача — не сдаваться. И та жизнь, что есть сейчас — не все. Потому что придет та, что впереди, и мы в ней будем совсем другими… И она так нравится мне, — Элоди Моро бережно поцеловала теплый корпус компаса и вернула на место. — И жизнь, и эта другая я. Такая знакомая и такая другая.

Щелкнула крышечкой. Она и так знала, куда покажет спокойно мерцающая стрелка. На того, под чьим боком она пригрелась так неожиданно. Он ей теперь север. И юг, и восток, и запад. Ее доктор Хейл.

Да что там… она теперь тоже Хейл, а не Моро. Перед камнями, звездами и Богом, и людьми тоже.

Только все все равно надо попрощаться. Перечитать письма. Осмыслить. Осознать счастье и развеять по ветру ужасы прошлого, как он развеял свои волосы.

Завтра. Завтра утром. Вылезать из его надежных объятий — выше ее сил. Скромных женских сил. И Элоди спрятала нос в его плечо, и он сквозь сон хмыкнул довольно.

* * *

Глава 23

У открытых вод

У открытых вод жить — значит жить на краю времени и у самых его истоков. Значит спать у ворот во вселенную со всеми её чудовищами и собственными живыми звёздами, рассыпанными в глубокой кромешной тьме. Значит быть наедине с собой и целым миром одновременно.

Мама Шамана.

Прощались на сыром рассвете тепло и нежно, но торопливо. Потому что иначе ни в какой Лимерик он никогда не уедет, и Эль права — лучше добраться туда затемно.

— Еще нарвешься на каких-нибудь тори, прознают, что ты сасанах — и что мне тогда делать… — сказала она, проверяя, крепко ли он затянул подпругу. — Так что нечего меня опекать. Что мне тут станется. Да и Бесенок рядом.

Он молча румянил на костре обрезки застарелого бекона Падди. Все лучшее ирландец продал на субботней ярмарке в Эннисе, а нового заготовить не успел. Дымок смешивался с предрассветным прогорклым туманом, который тщетно пыталось рассеять робкое утреннее пятно солнца.

Дольмен казался лишь силуэтом из снов о Полуночном рынке. А ее ступни под красным подолом снова были насквозь мокрые.

Она подошла, стащила горячий кусок у него, хмурого, из-под носа, громко обожглась и едва не упустила ему же на макушку. Нагнулась и поцеловала туда, где не упало. Зарылась носом в волосы, елозя по шее пальцами, спускаясь к груди.

— Ты весь продымился, Эдмон.

В Лимерик надо. И по протезу узнать, книг прикупить, продать сухостоев и отваров, которые он успел изготовить за это время. Попытать счастья документы ведьме выправить, да и башмачки купить покрепче.

А она сделает то, что вроде как нужно сделать. Как минимум — ей самой для спокойствия. А возможно — и объясниться с 'опекуном"-дольменом.

Однажды он и с ее отцом объясняться будет. Но про эту ночь мсье Моро лучше не ведать, пожалуй. Она была какая-то правильная и безумная одновременно.

Он отложил веточки с мясом, дернул ее легонько вниз за шаловливое запястье, поймал, ойкнувшую, жующую и замасленную в объятия. Рассмеялся.

— Ведьма ты, — чмокнул в нос. — Я так не уеду.

— Задержишься еще на несколько часов, — согласилась она, серьезно накручивая на палец волос на его груди.

— И никакого Лимерика затемно.

Поцеловал жадно, будто она — это бекон, который с голоду хочется сгрызть побыстрее.

— И я тебя не пущу до завтрашнего дня, — засмеялась запыхавшись, едва отстранилась.

— Может, и не беда? — потянулся Эдмон обратно к ее лицу.

И получил надгрызанный кусок бекона вместо нее. И смех. И жирный палец в отстраненный силой лоб.

— Подумай об Оуэне, — строго велела ведьма, не слезая с его колен и морща назидательно нос. — Всем будет лучше, если он поскорее сможет уйти в свою Коннемару.

— Вечно я должен думать о ком-то другом, а обо мне кто подумает, — проворчал Эдмон, спихивая ее прочь. — Иди отсюда, не вводи меня в искушение.

— А о тебе подумаю я, — хвастливо заявила Эль и сделала счастливый круг — он мог бы поклясться — гальярды вокруг слабенького пахучего болотом костра.

Неизвестно откуда материализовавшийся Бесенок — впрочем, черному коту положено — важно чавкал над куском недожаренного мяса. Эдмунд Хейл ругнулся, кот юркнул с добычей в траву, и пришлось им довольствоваться на завтрак тем, что осталось.

Эдмунд понимал, что и ему надо побыть с этой новой микстурой чувств и приобретений наедине. Во мгновение ока он стал женихом и мужем, вырвал свою суженую из лап предрассудков и суеверий, пролил кровь на камни и избавился от кошмаров. Это было слишком невероятно, чтобы вот так просто вернуться домой.

С этим следовало побыть наедине. Привыкнуть, услышать, распробовать.

Может, и она не ради дольмена его прогоняет, а ради того же самого. Думали, что не станут никогда в омут с головой, и как объяснить это все — кто скажет?..

В общем, ведьма была права, выталкивая его прочь, просовывая его грязные сапоги в стремена, словно сам он не может, выравнивая, поглаживая. Запихивая ему в сумку половину того, что называлось сыром.

— Я все равно быстрее тебя ворочусь, — припечатала сию несправедливость Эль, — да и привыкла питаться чем попадя.

— Больше такого не будет, — строго пообещал Эдмунд, нагнулся с лошади, чтобы в очередной раз поцеловать ее.

Легко, быстро, мимолетно. И уже страшно. Страшно, что что-то случится, если он оставит ее здесь одну. Потому что со всеми случалось. Даже если не оставлял.

Скептически оглядел дольмен, что стал вдруг для них дверью вовсе не в никуда, а в какое-то немыслимое и негаданное, хрупкое неповторимое счастье.

— Ты точно справишься здесь?..

Элоди обернулась на гору камней. Укуталась в плащ, натянула под ним рукава свитера — он собственноручно надел на нее поверх красного платья еще на каменной плите крыши. Потому что холодно. Потому что она — ценная.

— Ты же уже его убедил, — мурлыкнула ведьма, улыбаясь неприлично счастливо. — И он точно не против.

— Береги мою ведьму! — привстал Эдмунд в стременах и крикнул камням. — Спрошу ведь, если что случится.

Его румяная с ночи ведьма рассмеялась, убирая с лица слипающиеся от влаги волосы.

— Ну не будь таким мнительным, Эдмон. Я не туман — не испарюсь. Главное — себя береги, с дороги не сворачивай, коня не гони больше нужного, но и не сдерживай. Поесть не забывай. Да, и где попало на ночлег не останавливайся. Чтоб никаких красавиц! — сурово нахмурилась, поднимая пальчик. — А то нажалуюсь дольмену, и тебя истопчут призрачные всадники. А я спляшу на твоих костях и спою гимн катар. Или в очаге сожгу, как ногу Оуэна.

Он усмехнулся. Беззаботная Эль. Грозная и милая. Такая неземная в своем красном платье под синим свитером Оуэна и этим зеленым ведьминым плащом.

Женщина его сердца.

— Ну, езжай. Солнце уже вон как высоко поднялось, — ткнула она в небо. — Верю я, верю, что не станешь к красавицам ходить. Иначе тебя бы тут не было. И… если пить за наше здоровье станешь, не усердствуй…

Эдмунд легонько пришпорил коня.

— И ты не исчезай.

Поцеловал ладонь, вытянул и дунул в ее сторону — так дамы при дворе посылали воздушные поцелуи. Элоди где-то в воздухе поймала в кулачок, поднесла тот к губам, а затем к сердцу.

И так и стояла, пока туман не проглотил ее яркую фигурку в золотисто-белесую мглу.

* * *

Его силуэт растворился в тумане, и вскоре и цоканье копыт по камням стихло вдали.

— Ну что, Бесенок, — сказала Элоди, поднимая дергающего ее юбку котенка на руки, поцеловала легонько между ушей и прижалась к черной шерстке лицом. — Вот мы и остались с тобой одни. Хорошо это или плохо… Что скажешь?

— Мяу, — глубокомысленно изрек Бесенок.

Элоди усмехнулась.

— Вот и я так думаю. Наелся? — пробралась она пальцем к теплому пузику и пощекотала там. Котенок зашипел, изогнулся, пропорол коготком мякушку ладони, соскочил в траву и утонул бы бесследно, если бы не черный хвост трубой.

Капелька крови. Элоди тут же поднесла руку ко рту, впилась в ранку. Соленая, теплая.

И вспомнила безрассудный, дерзкий ритуал доктора-сасанаха. Как он порезался, как измазал в эту кровь ее щеку.

— Он хороший, верно? — обратилась она к проступающим сквозь пелену тумана камням Ямы Печалей. — Он вырвал меня оттуда, откуда и выхода-то нет.

Закусила губу. Потому что было так хорошо, что аж плакать захотелось. Аж сердце сжималось в бесформенный комок.

— Но я тоже хочу сделать что-нибудь, — подошла она к дверям в никуда, положила снова закровившую ладонь на те самые камни, которых касался он порезанной своей. — Хочу попрощаться. Поблагодарить за все, что вы сделали для

Сняла медленно с шеи компас. Тот несмело светился от прикосновения к ее рукам. Словно спрашивая: правда? Правда меня отдашь?

На внутренний алтарь вдруг прыжком кузнечика влетел воинственно настроенный Бесенок, подскочил боком к ней, боднул в ладони, отскочил, ероша шерсть. Элоди засмеялась:

— Не вредничай.

Котенок тут же сдулся, подобрался к ладоням, понюхал. Ткнулся мордой прямо в теплое тело компаса, прижимая уши. Чихнул.

Она открыла крышку. Стрелка сначала качнулась туда, куда ускакал Эдмон. На юг вместо севера.

— Он всегда показывал направление кому-то, кто приходил ко мне, знаешь, — прошептала Элоди. — А теперь показывает мне.

Стрелка дрогнула, повернулась, чтобы уткнуться ей почитай в ребро под свитером из аранской шерсти. Бесенок заинтересованно потянулся лапой. Элоди отдернула ладонь.

— Э, нет,petite diable, это тебе не игрушка.

Но Бесенок не был согласен — прыгнул прямо за стрелкой, сорвался, шлепнулся в траву, по дороге зацепившись за свитер и выдернув пару ниток. Элоди ахнула:

— Вот какие с тобой ритуалы⁈ А еще ведьмин кот! Я теперь ведь и оставить его на алтаре не могу — ты ведь загоняешь куда-нибудь в траву, да?

Видимо, да. Потому что черный дьяволенок снова упрямо забрался на алтарь, уселся напротив и потянулся лапой. Пока она водила пальцем по надписи «Бордо, 1656». Компас едва не упал на камни.

— А если бы разбился⁈ — пожурила Элоди кота.

Но разве того проймешь? Пришлось надевать обратно на шею, а Бесенок зачарованно следовал за нею. Светящаяся штучка, да. Он только заметил.

— За светлячками гоняйся. Отстань.

Но кот лез на колени, когда она раздула костер, подбросила торфа и трав, достала письма. Совал всюду свой нос, по нему же получал, а в конце концов пригрелся и перестал донимать хозяйку.

— Начнем, да?

Бесенок сонно сопел ей в руку. Элоди с волнением распечатала конверт. Перечитать все. Вспомнить. И отпустить.

'Моя драгоценная Диди,

ну что ты такое говоришь. Ты же все знаешь. Ты хорошая, в тебе такая глубина, какой не много в ком найдешь. А я был не в одном порту, не одно море переплыл, так что даже не сомневайся. Ты слушаешь людей и слышишь, что они говорят. И что не говорят — тоже. Ты любишь их. Честно и самоотверженно. В тебе целый мир. Не все могут его разглядеть, но все чувствуют его тепло и свет. Ты говоришь, что все не так? Что я ошибаюсь?

Ты можешь верить, конечно, во что угодно. Но факта это не меняет. Я знаю, что говорю. Еще с той самой окситанской пыли, со староглиняных времен и погонь на коровах.

Знаешь, недавно мы перевозили одного чудака-ученого из Бордо в Англию, так он рассказывал байку из Парижского университета. Фома Аквинский и Альберт Великий спорили, есть ли у крота глаза'.

Элоди рассмеялась, смахнула слезу, погладила теплый бок Бесенка. Теперь она вспомнила это письмо. Прежде — почти каждое слово в слово, но с последними годами буквы памяти словно выцвели, и забылось, что было правдой, а что нет.

«Спорили несколько часов, пока садовник, нечаянно подслушавший их диспут, возьми да и предложи: 'Давайте я принесу вам настоящего крота, живого. И вы сами посмотрите, есть ли у него глаза». «Ни в коем случае!» — замахали руками спорщики. «Мы же говорим о теории, в принципе: есть ли у принципиального крота принципиальные глаза».

А что бы сказал на это крот? Он — знает? Другим есть до этого дело, Диди, но они и смотреть на правду не готовы. Им до всего есть дело, но вовсе не ради правды. А крот не знает, какие там споры ведут ученые мужи. И просто живет, с глазами или без. Вот и тебе пусть никогда не будет дела до споров о тебе. Ты есть, и ты прекрасная. Просто помни это'.

— Эдмону никогда не написать такое… — вытерла Элоди под носом. — Он, в отличие от тебя, Бастьен, совсем не поэт. Так что не будем его расстраивать, — она приблизила листок к хищно пляшущему огню. Отдернула. Жалко. До боли жалко, это же так красиво. Так настояще и так… будто из бесплотной мечты. — Дочитаю… — прошептала самой себе. И снова всхлипнула

Обратилась к незримому Бастьену:

— Хотя история про крота ему бы понравилась. Но… но Эдмон оказался отважнее тебя, Бастьен. И справился со своими призраками. И мне так жаль, что у тебя не вышло… Я сержусь на тебя и жалею одновременно. И так ужасно, что и одно, и другое больше совсем не имеет значения.

'Кстати, этот ученый, доктор Безье, подарил мне просто невероятный компас — его брат делает такие где-то в переулках Бордо на заказ. Он светится в непогоду, Диди. И греется от тела. Тебе бы понравился, я знаю. Ты же любишь всякие не вполне обычные вещи.

Однажды мы увидимся, и я тебе его покажу. Мы непременно увидимся, Диди. Однажды'.

— И не увиделись… — пробормотала Элоди. — Ты не врал, ты правда хотел. Просто… не смог. И я тоже не смогла выиграть битву за нас, потому что тебе не хватило смелости встать рядом. Хотя и разыскала мастера Безье, и заказала себе такой же компас… — коснулась его рукой. — Чтобы только ближе быть к тебе… Мы играли, Бастьен, в то, в чем не могли выиграть. Мы были глупыми, такими детьми. Я понимаю это теперь — встретившись с вечностью, пожив у ее врат и… только поэтому Эдмон и я встретились. Мне очень жаль. Что тебе не повезло так, как мне. Но… мое везение было бы невозможно без тебя, Бастьен. И за это — я тебя благодарю и отпускаю.

Она вложила письмо обратно в конверт, поцеловала и бережно опустила в огонь. Бесенок заерзал и в полусне ударил лапкой светящийся шарик компаса легендарного мастера Безье.

* * *

Глава 24

Обещай

Обещай, что если я потеряюсь, ты обязательно придешь найти меня.

Из ненаписанных записок.

Поездка вышла утомительной: в Эннисе Эдмунд лишь задержался на четверть часа поесть похлебки да удачно сбыть настойки. Однако, основной наказ Эль выполнить смог: в Томондские предместья Лимерика он въехал в глубоких, но сумерках. Последние торговцы на мосту сворачивали лотки, безмолвный мрачный замок Короля Иоанна гигантской массой темнел на фоне загорающегося первыми звездами неба и отражался в спокойных водах Шэннона. Будто Тауэр, выросший внезапно посреди ирландских

Один из пунктов его долгого путешествия из Лондона на край света. Кажется, здесь он ночевал на постоялом дворе «Корона», и у них в матрасах были клопы.

— Стой! — остановил его седоусый усталый стражник у ворот.

Впрочем, Эдмунд и так придержал выбившегося из сил о’Бриановского коня. Покопался в седельной сумке. В военный гарнизон Лимерика без документов лучше не соваться, но да у него они не простые. Протянул кожаный бумажник.

— Прошу.

— Сам Карл Второй подписал⁈ — поразился солдат, поднимая глаза на путника.

Над его головой светился чадящий факел.

Эдмунд кивнул беспечно.

— Приходилось при дворе послужить.

— Что ж вас занесло в наши дикие края, доктор Хейл, — покачал головой сокрушенно стражник, возвращая кожанку. — Приказ?

— Жизнь всякими сторонами поворачивается, — ушел от прямого ответа Эдмунд и запрятал чехол на место.

Со двора-то король его прогнал, повесив смерти, которые вешать больше было не на кого. Но Эдмунд, возвратившись вещи собирать, смекнул, что в Англии и сам не хочет оставаться. Ткнул пальцем в карту и приперся просить разрешения отправиться в Ирландию. Вот как в голову взбрело. А король крикнул — да хоть на край света!

И подписал. Дуракам везет.

Не иначе, как перст божий его пальцем тогда и водил. Как иначе объяснить счастье встретить Эль, хотя, казалось, кроме коровы ничего с ним хорошего уже не случится, да и корова задом повернулась?..

— Надолго к нам?

— Надеюсь завтра в один день управиться и наутро — в обратный путь. Лавка книжная тут сыщется, любезный? И письмо бы мне ко двору отправить.

— Не всяк день придворного в этой глухомани встретишь, — присвистнул седоусый и даже изобразил старательно поклон, настолько галантный, как мог.

Его напарник помоложе ответствовал:

— Книжная лавка — у собора, знамо дело, а письмо и с постоялого двора отправить можно. Где остановитесь?

— Где угодно, кроме «Короны»!

Охранники переглянулись и расхохотались.

— Туда суются только дураки, доктор.

— Да, знаете, мне такое прозвище ирландцы тоже прилепили, — засмеялся и Эдмунд. — «Полоумный доктор-сасанах». Видать, судьба моя такая.

— Да не вы первый, не вы последний, — успокоил его младший. — «Корона» стоит посреди главной площади — куда еще путнику податься? Советую «Белую лошадь». Хозяин охоч до денег, но зато и обслужит как самого Карла Второго.

— А с ирландцами осторожнее дружбу водите, — предупредил седоусый. — Особенно в Айриштауне после наступления темноты. Прирежут, мы и концов не найдем.

Молодой согласился, переступая с ноги на ногу:

— И одним доктором у короны меньше, а это жаль. Эй, куда прешь? — это уже относилось к безродному торговцу с баулом на спине, что пытался незамеченным проскользнуть в укрытие стен. Солдат преградил дорогу пожилому мужику мушкетом наперевес: — Документов нет — проваливай!

— Так мне переночевать бы только… Куда ж я теперь…

— В Айриштаун, через мост Бол. И не строй мне тут жалостные рожи, католик — приказ у меня такой! А вы, доктор, проезжайте.

— «Белая лошадь» за углом от главной площади, у крепости, — напутствовал седой стражник вслед.

И присоединился к товарищу в разгоне протестующих ирландских торговцев.

* * *

Хозяин «Белой лошади» оценил Эдмунда сразу, как и предсказывали привратники.

— Издалёка-то вы приехали, как я посмотрю, доктор, — засуетился он, обмахивая его камзол. — Коня накормим, комнату дадим — не переживайте. Лучшую, с видом на замок и реку! Может, и помыться желаете — вон как заляпались да запылились! За пять пенсов…

Доктор очень желал помыться. А лучше всего — принять ванну. Мышцы от непривычки после целого дня верхом ныли нещадно, и его личный опыты доказывал, что «Канон врачебной науки» Авиценны прав насчет пользы горячих ванн. Ничто так не расслабит натруженное тело. Европа же со своим ужасом перед «миазмами», проникающими сквозь поры кожи, может идти лесом. Дремучим лесом Московии — там тоже знают в водных процедурах толк. Еще и бьют веником, как оглашенные, но этого Эдмунд пока не практиковал — смельчаков не нашлось ассистировать в столь языческом обряде.

Что-то ему подсказывает, что такого смельчака он нашел. Женщина, которой полоумный доктор-сасанах надел на палец оловянное кольцо, не посчитает языческий ритуал ниже своего христианского достоинства. Она сама ведьма.

Улыбка так и разъехалась по всему лицу, к еще большему замешательству хозяина, занятого поисками подходящей по размерам лохани для придворного лекаря. Всю прислугу оборал, пытаясь выслужиться перед тем, у кого на документах королевская печать.

Придворный лекарь желает принять ванну!

Еще одна причина их взаимной нелюбви с королевским хирургом Уайзменом, вечных насмешек двора и назначением козлом отпущения. Ведь именно лекарь, который «сидел в воде», был виноват в распространении заразы-чумы и всех смертях Лондона.

Он в Дулайне успел напрочь позабыть, что это такое.

А ведь из бочки во дворе сделать ванну — пара пустяков! Нет, бочка нужна для дождевой воды… Эх, и что ж Эй зажал подводу. Сейчас бы привез им с Элоди, да такую, чтоб и вдвоем залезть. С травами, маслами и свечами…

Даже нутро заскребло задними лапами от сладости идиллии.

— Еще мне нужны в комнату бумага, перо и чернила. И коня моего накорми, любезный, да лучшим овсом, — звенькнул Эдмунд серебряные шиллинг и шестипенсовик о прилавок с роскошью бывалого придворного.

Он неплохо продал настойки эннисовскому аптекарю — можно и гульнуть немного.

— А как насчет компании, доктор? — ласково отерлась о его бок красивая девица.

Эдмунд прикоснулся к браслету Элоди. И счастливо засмеялся:

— Я счастливо женат, милая.

* * *

К сумеркам письма закончились. И слова Бастьену и дольмену — тоже. Все было сделано. Она стала женщиной, конечно, не потому, что сама захотела. А потому что пришел сасанах и вытащил ее.

Так и должен поступать настоящий мужчина. А она никогда не знала, что это за явление такое. Прийти, взять за руку и повести.

Но теперь ей это уже знать не надо — она миссис Хейл теперь. Если… если документы сделать получится и оформить все в приходской книге. Или где еще такие вещи записывают. Но свидетельство о рождении-то…

Эдмон, должно быть, уже в Лимерике. Погода не бушевала, туман рассеялся еще с утра — так что должен был добраться благополучно…

Элоди сгрызла остатки сыра и мостила свитер и плащ на крышу дольмена — из чистой сентиментальности хотелось ночевать там, а утром уж и

Но разум сказал: что ты, Элоди, рано. Путник едет. Только припозднился путник что-то. И теперь остатки ее костра приманят неизвестно кого. А если лихой человек?..

Цокот копыт нарастал. И стало ясно, что едет целая процессия. Шумно переговариваются мужчины. Бряцает оружие. И — приближаются.

— Бесенок, — позвала она шепотом. Сгребла кота из травы, прижала к груди. Хоть так теплее.

Бежать? Бежать на буррене некуда.

— Дольмен, если ты еще помнишь, если ты когда-нибудь держал меня, и даже если не держал… Не дай в обиду… Эдмон ведь с тебя спросит… Помнишь, да?

Тени приближались. Два, три, пять… Семеро.

— Ба, да вы посмотрите, ребята, — пробасил тот, что подъехал первым. Солдат. — Ваше преподобие, спроси меня кто, так и сказал бы — ведьма! Черный кот, красное платье, костер и дольмен. Как вы его называете тут? — солдат щелкнул пальцами. — Яма Печали?

За главным солдатом следовал человек в обычном платье и священник в рясе. Англиканский священник. Все трое были довольно молоды. Остальной четверкой оказались солдаты.

Прежняя ведьма Элоди сказала бы что-то вроде «чего вам, путники?». Элоди Моро — попыталась бы завести светский разговор и убедить своим обаянием ей не вредить.

Но что сделает Элоди Хейл? Элоди Хейл не знала.

— Что ты делаешь здесь, женщина? — выступил человек в штатском. Говорил он не так нагло, как солдат. И показался Элоди немного менее опасным.

Она заставила себя ответить, хотя сердце сквозь пятки убежало в траву, да там и затаилось.

— Жду… своего мужа.

— Мужа! — весело протянул солдат. — А у твоего мужа губа не дура. Может, пока нету твоего мужа, с нами повеселишься?

Сердце закопалось ниже грунтовых вод дольмена. Элоди сделала шаг назад. Блеснул компас, зафырчал наполовину придушенный Бесенок.

Четверка солдатов понимающе заржала, будто кони. Все они уже спешились, наверняка решив ночевать здесь. Стреножили коней, доставали припасы.

— Капитан, перестаньте нести чушь, — остановил похотливого балагура священник. — Милая, ты ирландка?

— Да какая она ирландка — для ирландки красива больно. И вон — глаза умные, не видишь? Где ты такие у ирландки видал? — перебил капитан.

— Мы здесь с иной миссией, — напомнил человек в штатском.

— Это вы с иной миссией, мистер Ривз.

— А ваша — ловить вашего призрачного тори, — встал на сторону Элоди и священник. — Вы в него точно попали, капитан?

Ну, как на сторону Элоди… Они ищут Оуэна. А она его прятала. Бывшая ведьма отступила еще на один шаг. Скрыться в темноте и бежать… Бежать в дом на клифе, туда, куда они не доберутся…

— Да вы садитесь к огню, — позвал ее тот, кого капитан назвал мистером Ривзом. Высокий нескладный человек в черной одежде и с волосами цвета ячменного пива. Взял под руку, едва не получил от Бесенка по пальцам, но вовремя отдернул руку. — Муж ваш кто, мадам?

— Он… — у Элоди во рту пересохло.

— Да нет у нее мужа! — заявил капитан, и так уставился, будто взглядом можно раздеть.

Можно, конечно. Элоди Моро встречалась с такими взглядами, когда бежала из Тулузы, и не раз. Но тогда ей было как-то плевать, потому что тогда ей жизнь была не мила. Так что окорачивала так, что мало не покажется.

А теперь и жизнь, и честь были дороги. И внутри вскипела старая память, возмущение, даже ярость.

— А вот и есть! — топнула она ногой и ткнула ему в лицо кулак с оловянным кольцом. — Мой муж — английский доктор, так что трогать меня не смейте.

— Прямо английский, — фыркнул кто-то из солдат.

А капитан за этот кулак ее схватил и дернул поближе. Элоди ахнула, зажала компас в кулак и ткнула не глядя. Капитан солдат, что подстрелил Оуэна, был вынужден отступить, и даже свалиться в траву и камни — потирая разбитый нос.

Под хохот подчиненных и мистера Ривза на пару со священником. Элоди потерла костяшки. То-то же, компас тяжеленький. Правда, в пылу схватки она упустила черного Бесенка в ночь, но этот маленький дьявол о себе позаботится.

— И он вас в порошок сотрет, если с моей головы упадет хотя бы волос, — заявила она. — У него сам король лечился.

— Да ладно! — воскликнул второй солдат. — Уж не Эдмунд ли Хейл.

— А вы… его знаете? — против воли удивилась Элоди.

— Ну, а как же… Дурак, который смел грызться с самим Уайзменом… — потер мужчина грязную бороду с хохотом. — Этот Хейл мылся каждую неделю и твердил, что кровопускание вредит здоровью! И потому не смог победить чуму, и был с позором изгнан со двора.

— Ты и в чуму в Лондоне был⁈ — удивился кто-то из сослуживцев.

— Бог миловал. Но про дурака Хейла только глухой при дворе не слышал.

«Дурак»⁈ Так его называть чужим нельзя! Элоди решительно встала на сторону своего сасанаха:

— Конечно, кровопускание вредит здоровью. Это еще Паре доказал. Как и то, что нельзя прижигать раны кипящим маслом, а вы наверняка по старинке все делаете? И потому мрете, как мухи. И к чуме это все отношения не имеет.

Пф. Англичане. Как раз такими она их и запомнила. Ничего удивительного, что Эдмунд уехал в Ирландию.

— Паре? — сощурился священник.

Элоди осмелела и подобралась ближе к огню. Но подальше от буйного капитана, что мрачно сверлил ее глазами поверх пальцев, зажимающих кровь из носа грязным платком.

— Амбруаз Паре. Это который сделал механическую руку? Говорят, во Франции он вообще народный герой.

Мистер Ривз оказался довольно начитанным.

— Конечно, — горячо закивала Элоди. — Мой папа и вовсе боготворил его до определенного времени, всюду гравюры развеши…

И умолкла, поняв, что за глупость ляпнула. Потому что только треск огня да кряк капитана, у которого глаза опасно потемнели, отозвались на ее случайную исповедь.

— Мадам — француженка? — вкрадчиво, пусть и в нос, уточнил злобный капитан, отнимая платок от разбитого лица.

— Мяу, — неизвестно откуда взялся Бесенок и прыгнул ей на колени.

— Француженка, ведьма, напала на капитана королевской армии, — загибал капитан пальцы, пока остальные напряженно молчали. — Может, она еще и ренту не платила, а, мистер Ривз?

— Но

Капитан оказался рядом слишком быстро, подхватил ее под локоть, и компас, блеснув во тьме на своей длинной цепочке, случайно оказался у него в руке. И она — больно и неприлично крепко прижата к его жесткому мундиру.

— Ну, что и требовалось доказать…«Бордо, 1656 год», господа.

И хищно так ей улыбнулся из-под окровавленного носа. Медленно снял цепочку через голову, зажал компас в кулаке.

— Придется нам взять вас под стражу, мадам, до выяснения обстоятельств. Ваше преподобие, вы ведь не станете возражать? Французские католики вам вряд ли по душе больше ирландских? В Дулайне есть отличная башня, насколько я помню, мы как раз туда направляемся и пробудем пару дней. Заодно преподадим урок местным — они это заслужили сполна своим своенравием.

Весь этот его монолог Элоди тщетно пыталась ткнуть локтем обнаглевшего солдата в живот или выдернуть компас, качающийся перед компасом. Но живот у него был все равно что стена Ямы Печалей. А руки верткие, и выглядело, будто это это она — неразумный Бесенок.

А сердце ее в траву как спряталось, так и не высовывалось. Впрочем, как душа жила однажды в этом компасе, так сердце теперь — поселилось в оловянном колечке.

И это очень надежное место.

— Камни с вас спросят, — прошипала Элоди и перестала вырываться.

Потому что он спросит с камней. И потому что они смеют ее обижать на земле буррена.

— Камни? — прыснул капитан. — Так ты и правда ведьма, дикая кошка? Преподобие, слышите? Это уже по вашей части.

Его преподобие оставался мрачен, как его сутана.

— Где ваш муж, мадам? Доктор Хейл ведь знал, на ком женится? И пошел на такое богохульство, как брак с католичкой и ведьмой⁈.

— Это измена, — весело припечатал капитан, покачивая компасом на весу. — А мы здесь как раз, чтобы ловить изменников. Джон, ты ведь знаешь этого докторишку в лицо, верно?

Солдат, что болтал про двор и позор Эдмона, закивал с готовностью.

— Может, раз такое дело, наша кошка еще и раненого тори прячет?

Мистер Ривз внимательно посмотрел на совершенно посеревшую Элоди.

— Мадам, это все правда?

— Да Ривз, что ты ее спра…

Но сборщик ренты остановил балагурствующего капитана. Смотрел прямо на нее. Испытующе, холодно, в самую душу:

— Вы — французская католичка?

* * *

Глава 25

Дороже вас

Дороже вас у меня вот уже несколько дней никого нет.

К/ф «Служебный роман».

Что тут скажешь?..

— Я… я соврала про мужа, — решилась Элоди.

Сыграть роль простушки после высоких рассуждений о методах Паре — это, конечно, дохлый номер. Но хотя бы Эдмунда обезопасить. Погладила колечко украдкой. Моро она в девичестве или нет? Выдумщица, что мальчишек подбивала на состязания верхом на коровах, просто потому, что в голову взбрело?

— Эдмунд Хейл приехал к нам в деревню, вот я и подумала прикрыться сасанахом с королевского двора. Страшные вы, господа… Вот и испугалась. Пустите же, капитан… Ребра мне сломаете! Я расскажу все, что знаю. Но это немного — предупреждаю… Ведь я — лишь скромная травница с клифа.

— Травница? — уточнил мистер Ривз.

Сделал знак, и капитан со злой неохотой подчинился и отпустил ее из своей железной хватки. Элоди размяла плечи.

— Да, местные кличут меня мудрой Луди. Оуди как… как «Лотта». Лотта… Мур. Это я.

— Лотта Мур… — почесал чисто выбритый подбородок сборщик ренты. — А документы? Рента? Не припомню вашего имени среди арендаторов.

Приехали, Лотта Мур. На корове босиком.

— Так я в пещере живу, господин. Какая ж там аренда?

— Покажете утром, — постановил Ривз. — А пока приготовьте-ка нам ужин, Лотта. Джек покажет вам наш провиант.

Похоже, сборщик ренты тут главный. Подбоченился, осматривает дольмен с прищуром, священник подошел к нему почитай неслышно и что-то зашептал на ухо, враждебно поглядывая на Элоди.

Готовить чужим мужикам она бы никогда не стала, но сейчас выбора не было. Но и желудок заныл, так что, может, и самой что перепадет что кроме куска сыра и грунтовых вод.

Очень хотелось на клиф, в дом, поросший плющом, о котором ни один сборщик прежде и не ведал. Под защиту камней и забвения. Ни страха, ни потрясений. Не тряслись бы ни поджилки, ни руки с ножом над овощной похлебкой…

Как от них сбежать завтра?.. Непременно надо сбежать — деревня прикрывать ее не станет. Раньше могли бы помочь, когда она была мудрой Луди, но мудрая Луди и не попала бы в такую передрягу. Потому что умела сидеть тише воды, ниже травы, и это семь лет спасало ее от подобной участи. Но теперь, после скандала с замужеством богини… Да каждый второй скажет, что да, она ведьма, да, она вышла за англичанина. И да, не знаем, откуда взялась.

И тут конец им обоим. Эдмон в стороне стоять не станет. Его и так прогнал король со двора. Это казнь, обоим. Измена. Костер. Его кошмары наяву.

И снова никто никого не сможет спасти.

Так что в деревне ей появляться с отрядом нельзя. Значит, придется что-то придумать, чтобы хотя бы их задержать.

— Предпочитаешь просидеть связанной всю ночь на холоде или выспаться у меня под боком? — подмигнул откуда ни возьмись капитан. — И… хорошо провести время?

— Я уже отлично веселюсь, — мрачно продемонстрировала Элоди ему репу.

Связанной на холоде?.. По позвоночнику пробежала дрожь ледяными мурашками.

Но с ней не случалось ничего более живого, чем Эдмунд. Лучше быть живой, чем в безопасности.

— Учти, Джонатан Ривз со временем заметит то, что вижу я. Что платье твое из отличного материала, еще и с бисером, — поднял палец капитан, присоседившись рядом на камень, пресловутым боком к боку.

Мерзость!.. Элоди попыталась отодвинуться, только солдафон больно ухватил ее пятерней за бедро и прошипел в ухо:

— Но я ведь могу ему и сейчас сказать. Если ты не постараешься быть чуточку поласковее со мной, кошечка…

А потом полез губами в волосы и ухо, а рукой — под подол.

— Мистер Ривз! — воскликнула Элоди как можно громче.

И капитан, попавшийся под взгляды священника и чиновника, был вынужден отодвинуться со злым выдохом.

— Я должна признаться вам… там, в той пещере, где я живу, кажется, прятали награбленное контрабандисты… И платье это

Солдаты навострили уши, но только не шипящий, как залитый водой костер, капитан. Он достал компас и раскачивал его туда и сюда в свете костра. Скрипел зубами тихонько.

Он был отвратителен и пугал до чертиков. Но что Элоди могла против него?..

— Сокровища⁈ — загорелись глаза Джека, заведующего провиантом.

Элоди кивнула.

— Я могу вас утром через буррен отвести. Иначе, как верхом, туда не проехать. Но только… буррен их и охраняет, господа. Предупреждаю.

— Ура! — закричал молодой солдат с едва проклевывающимися усами и подбросил к ночному небу треуголку. — Сокровища, приключения!

Священник перекрестил его, а потом себя. И едва открыл рот, чтобы что-то заявить Ривзу, как на болтающийся в руке капитана мерцающий компас прыгнул из высокой травы Бесенок с торжествующим мявом. Капитан не ожидал, и маневр коту неожиданно удался.

Компас предательски засветился, едва попав в темную траву, в которой попытался скрыться охотник-шалопай.

— Что за… — поразился капитан.

И, пока он смотрит Бесенку вслед, пока священник осенял крестным знамением все, что можно, а солдаты кричали «да это правда настоящая ведьма!», и даже Ривз что-то бормотал про дьявольщину и суеверно оглядывался на дольмен, Элоди попыталась осторожно слезть с камня у огня, попятиться неслышно по траве в тень. И, едва стало темнее, припустить к лошадям.

Безумная попытка, но ночь по соседству с капитаном ей не пережить. Страшно, очень страшно.

Он же ее и поймал, и повалил в траву, придавливая всем своим тяжелым телом, когда она уже была так близко… И они покатились кубарем по камням и траве, и она царапалась и кусалась, и визжала. И кричала, что за такое да будет он проклят. И ударялась о камни костями и плотью, снова и снова.

— Осторожнее, капитан! — кричали подчиненные. — С ведьмой шутить не стоит!

— Смотрите! Духи!

Над дольменом светился блуждающий золотой огонек. А потом раздался леденящий душу скрежет и крик.

— Я говорила, — прохрипела Элоди, вдруг ощущая боль в сотне мест сразу. — Буррен хранит… своих.

Может, теперь он побоится ее трогать… Да и они все. Почему жизнь не может быть простой, без всех этих солдат?..

Охнувший капитан и правда неловко отшатнулся, его хватка ослабла, она вскочила было, но что-то где-то отказало, и Элоди Хейл грохнулась, прикладываясь затылком о камень буррена.

Успев подумать, что, наверное, это просто разыгравшийся Бесенок влез на камни с вожделенным компасом в зубах и поскользнулся. Или все же дольмен вступился?..

* * *

Эдмунд оказался не слишком удивлен, когда в книжной лавке Инглиштауна никаких работ Амбруаза Паре не обнаружилось. Зато владелец лавки в ответ на расспросы о хирургах шепнул, будто в Айриштауне есть калека-жертва Кромвеля, который себе выправил протез. Но соваться туда — себе дороже.

Слишком кровавой была осада Лимерика. Если бы не военный гарнизон, то поселенцев местные бы четвертовали по понедельникам, доктор.

Но для доктора нет своих и чужих.

По дороге он заглянул к башмачнику и купил короткие коричневые сапожки из лучшей кожи и с двойными швами. С набойками, чтобы она не поскальзывалась и не мокла в ирландской траве.

Обнял сапожки на миг, зажмурился. Уже завтра вечером он обнимет ее точно так же.

А пока — Айриштаун и Калека Мелвин.

* * *

Калеку Мелвина найти в юдоли нищеты и болезненного зловония за пределами Королевского Острова оказалось довольно-таки несложно.

Калека Мелвин был сразу и кузнецом, и столяром. Его лачуга находилась в конце бедняцкого закоулка, и Эдмунд спиной чувствовал, что направляется к ней он уже давно не один.

Громадный рыжий краснорожий ирландец — похлеще Падди из Дулайна — грозно выступил навстречу, опираясь вместо правой ноги на превосходную деревяшку. Живот его закрывал кожаный фартук, из лачуги дышало жаром.

— Чего принесло? — недружелюбно поинтересовался кузнец, лишь слегка задирая голову, чтобы встретиться с Эдмундом взглядом.

В руке он держал соответствующих размеров молот.

— Да вот чего, — в тон ему ответил Эдмунд, тыча в его протез. — Такой же нужен. Сделаешь?

Мелвин расхохотался.

— Ты в своем уме, сасанах? Жизнь не мила?

— Да почему ж не мила. Сейчас как раз очень даже мила. Потому что милая есть.

— Вот и шел бы ты к своей милой, а не на погибель. Англичан я ненавижу — не знал, что ли?

Эдмунд пожал плечами, хоть и захотелось сглотнуть от того, как Калека Мелвин подбросил в руке кузнечный молот. И оглянуться на компанию за спиной тоже хотелось, очень сильно.

— Да ненавидь на здоровье. А тори ты тоже ненавидишь, Мелвин?

Мелвин прищурился и не ответил.

— Понимаешь, один тори потерял ногу из-за английской пули. Хочу, чтоб ходить мог, как ты.

— Посмотрите на этого сасанаха! — крикнул надтреснутый голос из-за его спины. — Он переживает за тори!

— Что ж, и восстание поддержишь?

— Переживаю, — согласился Эдмунд. — Но не поддержу. Он мой пациент. Что я за врач, если не сделаю все, что мог? Да и милая моя — француженка.

— Француженка⁈. — присвистнул Мелвин. — Да на что тебе далась француженка-то? Они же католики!

— А ирландец жену как племенную кобылу выбирает? — рассердился Эдмунд. — Или по сердцу?

— Ни одна англичанка мне по сердцу не придется! — запальчиво взмахнул молотом Мелвин. — Я всех англичан…

— Мне, как видишь, тоже не пришлась. Так что — сделаешь моему тори ногу, как у тебя?

Мелвин смерил гостя взглядом.

— С коня слезай, что ли. Сасанах, — сказал, как выплюнул. — Старую тебе отдам. Откуда ты такой дурной.

— Из Дулайна, — спешился Эдмунд и отдал поводья ближайшему стороннику Калеки Мелвина. — Там меня тоже величают полоумным… Расскажешь, как ходить его научить? Сильно при ходьбе качает? Ремень натирает?..

Да только Мелвин посмотрел на него косо и спросил:

— Значит, сильно ее любишь, сасанах?

Эдмунд даже и запнулся во взрытой конским копытом грязи.

— Что?..

Мелвин шагнул в свою кузню, качаясь туда-сюда, погремел для виду, вышел со стоптанной деревяшкой в руке, перекинул Эдмунду, едва не в глаз:

— Разберешься в Дулайне. Поскорей к своей милой воротайся. В Клэр намедни сборщик ренты выехал, да священник, да отряд солдат. Раненого тори искать. Как бы милой твоей беды не вышло.

Эдмунд застыл, прижимая к себе ногу. Он знал. Он знал!

Нельзя было

Сам как деревянный сунул добычу в седельную сумку. Стал садиться обратно на коня, да все в стремя не попадал никак. И руки дрожат, не слушаются.

Но взгромоздился таки. Теперь быстрее надо. Как он приехал-то?..

— Через буррен скачи, — посоветовал Мелвин. — Быстрее будет, чем по дороге. Если коня удержишь. Но буррен любовь уважает — авось и защитит тебя, сасанах, и шею не сломаешь.

* * *

Буррен— это карстовый ландшафт, то есть огромная территория из известняка, растрескавшегося на плиты. Эти плиты разделены трещинами. Выглядит как гигантский каменный пазл.

Глава 26

Я пришел

Я пришел сюда, чтобы вырыть клад, и никто — ни человек, ни дьявол — не остановит меня .

Р. О. Стивенсон. Остров сокровищ

Из темноты сознание вынырнуло в бьющуюся острой жилкой боль в затылке. Горло пересохло до тошноты, но сглотнуть толком не удалось — оказалось, что рот ее жестко стянут не то веревкой, не то тряпкой. И руки за спиной, и ноги до самых бедер. Лежит она на боку в мокрой траве, распахнуть веки — больно, потому что блеск костра разит хуже полуденного солнца. Болит бок, дышать мешают ребра, адски ноет локоть и лодыжка.

И ледяной ужас в груди. Не пошевелиться, холодно… И от собственной дрожи выворачивает.

Только рядом никакого доктора Хейла нет, чтобы вытирать ей лицо от рвоты манжетой…

Слезы сами собой скатились по щекам. Капитан… где он?.. Он… он — главная опасность! Судороги страха охватили остывшее тело, задыхаться Элоди стала жестче, трепыхаясь в траве.

— Очнулась, глядите, — сказал кто-то, и в ушах от мужского голоса зазвенело.

Носок сапога пнул ее в спину. Элоди не удержала стон. И новые слезы.

— Не прикасайтесь к ведьме! Ее сила — от тьмы!

— Капитан к ней прикасался больше всех! За что теперь проклят.

Хохот, и в глазах мушки.

— Не смешно, Джек. Вернемся — отправлю на конюшни на месяц.

Элоди со злорадством разобрала пятно капитанского лица в расплывающейся толпе. Бледное — на таком разбитый нос выделялся особо заметно, так что спутать с другими пятнами лиц его было невозможно. Притих, вздрогнул, едва понял, что она смотрит на него, перекрестился.

Верно, ведь над дольменом блуждал огонек, когда она его прокляла. Повезло, что капитан солдат суеверен. Очень повезло… Больше он ее не тронет.

— Да лучше конюшни, чем чтоб заржавело «то, чем женщин портят», — мерзко рассмеялся Джек.

Элоди правда пожелала ему нечто подобное?.. Впрочем, раз капитан — скотина такого пошиба, то она не первая и не последняя, то да свершится ведьминская месть!

— Господи Иисусе, она улыбается или мне кажется?.. Не завидую я капитану!

Мужчины хохотали так, что Элоди была готова снова потерять сознание от грохота в ушах и головной боли, будто там пляшет ад.

— Простите, ваше преподобие, но я ее казнить не буду. Может, тогда тьма пощадит меня, — ссобщил голос Джека. — Ее тут слишком много.

Вешать?.. Она забыла… Забыла, что спасение от капитана означает смерть. Как же так… Ожить, чтобы умереть — оно того стоило?.. Однозначно стоило, только бедный Эдмон…

Как он теперь будет? Снова останется один, и кто будет охранять его ночью от кошмаров…

Безмолвные слезы заструились по лицу.

— Первый раз вижу ведьму…

— Может, она того — не ведьма? Плачет — глядите…

— А еще сокровища обещала. Разве ведьмы разбрасываются сокровищами?

Но хорошо, что он не знает, потому что вступиться за нее сейчас — это тоже смерть. И какая смерть лучше: быстрая и жестокая или медленная и угасающая, как ее последние семь лет?..

— Не дайте себя обмануть, братья, — снова перекрестился священник. — Эта женщина плачет, чтобы вас разжалобить, но она — слуга тьмы, слуга дьявола. Вы все видели свет над языческими камнями и исчадие ада, что бросилось на капитана, чтобы защитить свою хозяйку. Такие, как она, насылают порчу на скот, на посевы, на детей. Они лишают женщин — плода чрева, а мужчин — силы. Она заслуживает смерти!

Но солдаты отступили на шаг. Кроме капитана.

— Я с вами, ваше преподобие, — сказал он решительно и сдвинул брови. — Осените крестным знамением, я приведу в исполнение приговор церкви.

Тьфу… То, что он лапает женщин — это не грех, а вот как казнить ту, что дала отпор — так сразу благословение⁈.

Элоди бы плюнула ему под ноги, если бы не кляп. Прощай, Эдмон. Жаль, руками не вытереть щеки.

— Мы ничего не знаем наверняка, господа, — холодный голос Ривза врезался будто в самый череп. — И находимся в сердце Ирландии, далеко от короны, которая не одобрит самосуд так же, как и местные. Вы здесь впервые, ваше преподобие, как и вы, капитан. А я в Лимерике провел не один год. Если эта женщина — местная богиня, то думаете, нас отпустят живыми? Там, где совершают набеги тори, где господствует голод, где католическая вера сильнее протестантской?

— Не потворствуйте ереси, мистер Ривз! — ядовито воскликнул священник. — Вы богохульствуете!

— Я потворствую здесь закону и только закону. Женщина связана и никого тронуть не сможет. В Дулайне мы запрем ее в башне и займемся своими непосредственными обязанностями. А после — посмотрим.

Только его преподобие был категорически не согласен.

— После вы будете околдованы!

— Займитесь Писаниями, ваше преподобие. Решения здесь принимаю я.

— А я согласен с мистером Ривзом! — воскликнул молодой солдат. — Даже если она не человек, но она обещала нам сокровища, помните? Как мы можем отказаться, ребята? Привезти домой сокровища!

— Да ты их потратишь в первом кабаке, Уилли! — засмеялся Джек.

— А я, — закивал еще один солдат, покручивая ус, — вот что я вам скажу: Уилли дело говорит. Фейри хороши накладывать проклятия, но и слова своего нарушить не могут. А она пообещала нам. Да, крошка?

Элоди не знала, кивнуть или нет. Потому что ее било о землю. Не то судорогой, не то подступающей рвотой, не то страхом, не то темнотой.

— И ослушаетесь своего командира⁈ — взвился капитан.

— Нет, — осадил его Ривз. — Потому что вы — послушаетесь своего, капитан Грейвз. Джек, займитесь обустройством лагеря. Выдвигаемся на рассвете. Уилли, позаботьтесь о пленной, но будьте осторожны, не снимайте веревки. Помните, что… преподобный Уэллс все же прав, и спасение

— А я на стороне преподобного Уэллса, — забормотал тот, что пинал ее и стоял над нею. — Не введи меня в искушение, но избавь от злого…

Вот и не стоял бы так близко… Все провалилось в темное безразличие и пустоту.

— Фейри точно любят воду, — говорил кто-то инструкции над нею. Наверное, тот усатый. — Я помогу, Уилли. Я тоже хочу сокровищ.

Ее лба коснулось что-то холодное, и сложно было сказать, хорошо оно или плохо. Эдмон так переживал, что у нее холодные ноги, но сейчас она продрогла насквозь. Он ругался, что она схватит простуду.

Он обещал, что придет. Но если он придет… не найдет ли он свою смерть?..

Только не Эдмон. Он договорился с дольменом, разве не справится и здесь?.. Он ведь совсем невероятный, ее сасанах. Ее полоумный доктор…

Погладить бы его колечко и протянуть бы руки к огню. И спрятаться под его камзол, и ее плащ, и свитер Оуэна, и считать звезды, и уснуть, пригревшись у него на груди, в его объятиях, где так тепло…

— Уилли, смотри — она снова улыбается… У нас есть шанс на наше сокровище! Молодчина, парень! Давай, приготовь мою флягу — вот эта рана совсем нехорошо выглядит.

— Завернем ее в мой плащ, Рич, не беда, не замерзну! Здорово, я впервые вижу не то ведьму, не то фейри…

Столько восторга, прямо как у Мойры с Нижнего Пастбища…

Они разодрали ей юбку, чтобы добраться до сбитых коленок, но Элоди уже было все равно. Не похотливый капитан — и то ладно…

— Ты говорил уже, постреленок. Давай, держи — сейчас она точно дернется.

И колено обожгла такая боль, что она взвилась, а потом ничего больше не слышала и не чувствовала.

* * *

К дверям вникуда Эдмунд добрался перед рассветом. Должно быть, буррен и вправду благоволил к влюбленным: непривычный к галопу доктор успевал приметить каждое ущелье, соскочить с неуверенно оступающегося коня, провести его в поводу, не свернуть ни шею, ни ноги самому. Вскочить в седло и помчаться быстрее ветра, слушая, как догоняет мерное дыхание океана. И сил хватило, и месяц светил ярко, как и в ту памятную ночь, когда он забрал ее в люди.

Он сказал камням тогда: «она моя». Так разве может теперь быть иначе? Дольмен, или Бог, или кто угодно — разве может он допустить, чтобы на том их счастью и конец пришел?

Нет. Он и слышать другого ответа не станет. Нет — и точка! И пусть хоть кто попытается возразить. Слишком долго Эдмунд Хейл ждал того, что нашел на краю английской земли.

Пусто. Темно. Тихо. Кострище давно выстыло. Эль просто ушла домой. Все хорошо.

Но тревога не унималась. Что-то было не так. Трава слишком уж мятая. Не устроила же она тут шабаш с местными фейри, в самом деле.

На плоской верхушке дольмена сверкнуло что-то звездой и раздался подозрительный шорох. Уставший конь всхрапнул, и на фоне звезд там шевельнулось что-то. Эдмунд, не теряя времени, бросился к камням.

— Где она⁈

— Мяу.

С тщательно свернутого свитера Оуэна на него поднял голову сонный Бесенок, свернувшийся на компасе Элоди.

— Ты⁈. — Эдмунд потянулся за котенком, и компасом, и свитером.

Она не оставила бы их здесь, если бы не… Если бы не что?.. Трава. Здесь был тот самый отряд.

— Мяу! — потянулся Бесенок и ткнулся мокрым носом в его ладонь, подставил голову на «почесать», пожаловался жалобно: — Мяу!

Компас был теплым то ли от тельца котенка, то ли от собственной магии, но едва оказался в руке — засветился ярче рассветного луча. А может, дело в браслете на этой руке, браслете, который она сплела из собственной пряди волос.

Эдмунд открыл крышку. Он никогда не заглядывал.

Стрелка закрутилась, а после указала в сторону океана. Дулайн.

— Она там?.. Бесенок, они забрали ее в деревню?

— Мяу.

Кот не дождался, когда его снимут, примерился, прыгнул доктору на плечу, потерся мокрой мордочкой в ухо.

— Поехали.

Ибо что тут рассуждать. Компас ведет. Она жива, раз он светел. А остальное… остальное решаемо.

* * *

Вокруг было холодно, сыро, пахло птичьим пометом и нещадно дуло. Но — зато — было отчетливо слышно родной океан. Элоди поморщилась, обхватывая себя руками.

Обхватывая себя руками?.. Они же были связаны — разве нет?..

Солдаты, легенда про фейри, липкие лапы капитана, ребра с подозрением на перелом… Ее передернуло, и она с трудом распахнула глаза. И тут же со стоном заслонилась от слишком уж яркого света.

— Вы пришли в себя, — радостно встрепенулся рядом знакомый женский голос. — Как вы?

И к ее лбу прикоснулась холодная дружеская ладонь. Элоди осторожно скосила один глаз.

— Мойра⁈ — удивилась она и закашлялась. Ударила себя кулаком в грудь, застонала от боли сразу и в голове, и в легких, а еще от того, что затошнило.

Не вырвало — и на том спасибо. Она вспоминала Мойрин совсем недавно — нечто это сон?.. Или бред? Или вовсе — ее таки повесили или сожгли, пока она спала, и таков рай?

Но ведьмы не попадают в рай, наверное. И в раю определенно нет сквозняков. Да и в аду теплее.

Элоди повернула голову туда, откуда выл ветер океан, а еще каркали ворону, и в глазах потемнело.

— Я так испугалась, когда вас тут увидела, — зашептала Мойра с Нижнего Пастбища. — И что у вас жар.

— Где… мы? — пробормотала Элоди, прикрывая глаза и откидываясь на холодную стену.

— В Дунагоре. На самом верху башни Дунагоре. Тут… страшно, но закат вчера был красивый…

Ох, кажется, сборщик… Ривз… что-то говорил про башню. Она помнила только болезненно яркие всполохи костра и разбитую рожу капитана.

— Но ты… ты-то что…

— Ах, я была в «Старом Гусе», когда пришли солдаты… — всхлипнула Мойра. — Они искали раненого тори и распускали руки на меня и Ифу, и я побила одного из них.

Элоди рассмеялась, не открывая глаз.

— Капитана Уэллса?

— Откуда вы знаете⁈

Такого мерзавца и могила не исправит, должно быть.

— Видела его разбитый нос? Это я.

— Ой, правда⁈

Элоди довольно хмыкнула. Мойра тихонько захлопала в ладоши.

— Как жалко, что я не ведьма, мудрая Луди… Я только дала ему между ног коленом…

Голова в хохоте запрокинулась невольно.

— Все начали шутить, что вы его прокляли, — продолжала Мойра, — а он побагровел, велел меня бросить под стражу, и что потом… разберется. Но вы ведь не позволите, правда, Луди? Я… я лучше просижу до конца своих дней у постели козла Оуэна, чем…

Вот тут ее и вывернуло. На платье, по закону. На побитые ноги, и до боли в костях отозвалось колено. В него что-то залили вчера солдаты, прельстившиеся сокровищами… Вчера ли?..

— Конечно, не позволю… — поискала Элоди руку девушки, и та подставила ладонь, пожала крепко и тепло. — Он… не посмеет, обещаю.

— Мистер Ривз сказал, раз такое дело, чтобы меня в башню тоже, до выяснения обстоятельств, и чтоб я там в наказание о пленнице позаботилась. Я и не думала… что это будете вы. Как оно случилось? Вы же богиня, ведьма, селки! Вы… вы замуж вышли… Где же доктор?..

— Доктор… доктор добывает ногу для козла Оуэна…

— Но он точно придет за вами. Может… может и меня вытащит?..

Лучше… лучше пусть не приходит… Что будет, если он придет?.. А если не придет?..

Нащупала колечко. Теплое…

Нет, он, конечно, не сможет не прийти… Элоди трясло. Это просто горячка. Она простудилась в траве. И голову разбила. Мойра взялась обтирать ей лоб, и шею, и поить, и это было больно — губы были искорежены чем-то… Верно, ей же рот перетягивали. Мойра приговаривала дрожащим голоском:

— Капитан приходил вчера, но вам так плохо было, совсем били судороги, я боялась, что вы кончаетесь, и… и какая у Дулайна тогда надежда?.. Их преподобие Уэллс тоже был — ох и страшный он! — и говорил, что вашу душу мучает дьявол, а мистер Ривз приказал не трогать вас, пока не поправитесь, и не будете в состоянии говорить. Разрезал веревки, дал немного воды и хлеба, сказал заботиться о вас, пока это надо… — девушка тихонько заплакала. — Поэтому не умирайте, пожалуйста! И… сделайте что-нибудь…

Элоди вздохнула. Бедная Мойрин тоже натерпелась…

— Иди сюда, — открыла она объятия.

Белокурая Мойра, всхлипывая, прижалась, да так, что дух едва не выпорхнул туда, куда ему рано пока.

— На так сильно… У меня ребра сломаны… — прохрипела Элоди. — Я… пока я могу только спеть. Хочешь?..

— Да… — спрятала Мойрин лицо у нее на плече.

«Маленькая отважная ведьма» — так он говорил. Каждая женщина — она немного ведьма. Немного маленькая, и иногда очень много — отважная…

Он с брода пришел, что на Черной реке:

Сапоги все в грязи, рука на мече.

Улыбка — как буря над горным хребтом.

Сказал мне: «дева, налей, пока дремлет твой дом».

Поведал о войнах и короле.

О смерти, что ворон несет на крыле.

Я зашила рукав, где кинжал плоть достал,

Легко шрама коснулась — он весь задрожал.

Мойрин любила эту песню. И подхватила уже на припеве:

На Черной реке растет Роза,

Цветет она в залах, где смех.

Его боль забрала,

Он лишь имя назвал

И ушел со сменой погоды.

На Черной реке растет Роза.

Лепестки, пахнет кожею эль.

Она ждет весну,

Служит он королю,

И их письма реки смоют воды.

— Нас стережет священник — солдаты и мистер Ривз веселятся в пабе… — прошептала Мойра. — Давайте громче… Расшевелим этого черного индюка, а то он возомнил, будто он Бог на земле.

Элоди ошиблась с временем дня: свет, который казался таким пронзительным, принадлежал лучу рассвета. В решетку башни несся пронзительный ветер, свистел в ушах — или оно само свистело от удара? — и были видны разноцветные дома Дулайна, разбросанные по холмам, и серая сеть зеленых квадратов земли, и вечный океан. В воздухе кружились вороны, но что нам вороны, когда жизнь — сильнее?

С седых горных вершин спустился к нам снег.

Зимой мерзнет душа и огня меркнет свет.

Смастерила кушак для него из тряпья.

На железо и плоть обменяла себя.

Крестом он поклялся, что носил на груди:

«Я к жатве вернусь, дорогая, ты жди».

Танцевали всю ночь, и сгорела свеча,

Остались лишь тени: он, песня и я.

* * *

Песня его ведьмы-селки разносилась достаточно отчетливо, чтобы обвинить его мерзкое преподобие во лжи. Да и стрелка компаса не врала. Он никогда не видел, чтобы стрелка компаса была в состоянии показывать вверх. А эта — показывала.

И не будет он разбираться, наука это, магия или любовь.

— Никого не укрываете⁈ — прогремел рассерженный, утомленный до смерти Эдмунд. — А кто же поет там, на башне?

Преподобный Уэллс был вне себя от такого обращения. А особенно — от того, что ему угрожали. Деревянной ногой Мелвина — вот все, что нашлось подходящего в сумках. Ну, у нее отличная железная набойка.

— Это ведьма, осужденная на смерть. Как видите, она даже смерти не боится, — и он перекрестился. — Я прибыл, чтобы избавить слуг Божиих от таких, как она.

Он устал, он хотел спать, есть, валился с ног и переживал за свою ведьму. Которую осудили на смерть эти… господи прости, дурные сасанахи.

— И что же она сделала такого колдовского?

— Позвала камни, и они ответили светом. У нее был черный кот. Красное платье. Она прокляла капитана военного отряда.

— Знаете, ваше преподобие, черные коты иногда рождаются на свет. Красные платья шьют и надевают ко двору. Камни светятся от взаимодействия со светом — спросите Роберта Бойля, как в Лондон вернетесь. А что натворил капитан?

У него уже скулы сводит от ярости, как только он подумает, что. Священник замялся. Не хочет говорить. Дело ясное. Эдмунд насмотрелся на тех, кто имеет власть и не имеет мозгов. Или имеет их не в надлежащем тому месте.

— Домогался? — потемнел Хейл лицом, сжимая протез.

Священник вздрогнул, проследив за угрожающим жестом.

— Вы выражаетесь слишком уж грубо…

— Выходит, святая церковь покрывает такое поведение? — приподнял доктор бровь. — Что ж, я извещу короля.

— Короля⁈.

— Да, у меня с ним довольно тесное знакомство. Пускай узнает, какой беспредел творит его церковь в далеких землях. Знаете, ему на ваш фанатизм плевать с высокой яблони. Не знаю, что вас может ждать. Пропустите! Женщина ранена?

— При ней есть служанка, она ее выхаживает, да и она в состоянии петь, как слышите…

— Если не хотите, чтобы я проклял вас

И пусть обвиняет в ереси. Дулайну этот преподобие — сам ересь. А ссориться и драться с целой деревней ему самому себе дороже. В конце концов, жизнь — не только чтобы ее беречь. Он тоже не боится смерти, обсуждали уже.

На Черной реке растет Роза,

Цветет она в залах, где смех.

Кривой свет у двери

Считал ночи и дни,

Пока слухи лились темнотою.

На Черной реке растет Роза.

Лепестки, пахнет кожею эль.

Его имя шепча,

Гнала прочь печаль,

Но все ниже кружили вороны.

* * *

авторская баллада о Розе с Черной реки доступна к прослушиванию в аудиокниге «Песенник Элоди».

Глава 27

Всегда найдет

Человек, которому вы нужны, всегда найдёт способ быть рядом.

М. Лермонтов.

На этот раз он прервал ее пение не топором, а протезом. Стоит в дверях — такой же грязный, изможденный, яростный, взъерошенный… и совсем родной. И на этот раз она была этому как никогда рада.

— Эдмон, — задохнулась и бросилась было ему на шею, но на первом же шаге оступилась на вывихнутую лодыжку и разодранное колено, упала на холодный пол башни, заморгала — не увидела ничего.

— Доктор! — взвизгнула где-то будто бы далеко Мойра.

А его оружие с гулким стуком ударилось о холодный вековой пол.

А он уже сидел рядом, обнимал, бережно прижимал к груди, вытирал мокрое лицо и сцеловывал слезы, скидывал камзол и укутывал, как мог, поверх рваного плаща и платья, поднимал на руки и бранился на кого-то на лестнице башни Дунагоре. Должно быть, на стражу. Может, священника.

Он пришел. И жизнь возвращалась в измученное тело с каждым его вздохом.

* * *

Они ее избили! Он их… по ветру пустит, всех! Жаль, что в письмо ко двору, которое он отправил из Лимерика, он не может дописать отсюда ни строчки.

Еще не вечер.

— Так вы — доктор Эдмунд Хейл, еретик, женившийся на католической ведьме⁈ — ахнуло его преподобие на лестнице.

— Вы уж определитесь — в католичестве вы ее обвиняете или ведьмовстве. А пока определяетесь — я забираю этих двух женщин, — заявил Эдмунд, нимало не беспокоясь обвинениями. Он их достаточно повидал на своем веку, вряд ли что новое изобретут. — Мойра, прихвати этот… агрегат, будь так добра, — кивнул он на деревянную ногу Калеки Мелвина. — Он нужен одному нашему знакомому… горному козлу.

последняя прода

— Вы… не уйдете, — схватился Уэллс обеими руками за свой огромный крест и стал в дверях. — Только через мой труп.

Эдмунд поморщился.

— Не очень люблю трупы, ваше преподобие.

Слегка отогревшаяся у него на груди Элоди хрюкнула.

— А преподобный Уэллс любит, — пожаловалась негромко. — Собирался меня повесить вот…

Он бы его закопал на месте за такое. Но, коль уж казнь свершиться не успела… Эдмунд Хейл не был жаден до крови, даже в такой мелочи, как кровопускание. Да и месть его не прельщала. Месть наказывает мстителя куда страшнее, чем его обидчиков.

Но все равно он был смертельно зол.

— Ваше преподобие, — попытался он удобнее перехватить свою ношу. — Как вы относитесь к сделкам?

— Что?..

Уэллс даже поперхнулся от неожиданности.

— У нас численное превосходство — вы же видите, — кивнул Эдмунд на себя, Элоди и Мойру с протезом наперевес. — Мы даже вооружены. А ваши люди — где?

— В пабе, — подсказала Мойра. — Надеюсь, Дермот подмешал им что-нибудь в пиво.

— Верно, — со значением кивнул Эдмунд. — Уверен, что подмешал. Вы здесь один, преподобие.

— Господь меня защитит!

— За какие заслуги? За то, что носите сутану?..

Элоди снова хрюкнула. И сообщила доверительно:

— За то, что подстрекает к самосуду, я полагаю. И покрывает насильников.

Мойра гневно угукнула и погрозила священнику протезом.

— А еще он протестант. И сасанах!

Священник побелел и покачнулся, но не отступил с их дороги. Однако, у Эдмунда уже созрела блестящая мысль, от которой отказываться не стоило. Слишком много она решала.

— Так что вы просто повенчаете нас здесь и сейчас.

Уэллс икнул. Элоди ахнула. А Мойра воскликнула:

— Но католическая церковь не признает такой брак!

— Зато признает английская власть и отстанет от моей жены, а сейчас это главное. Ваше преподобие?

— Вы не можете требовать… Это… это противозаконно!

Для католического священника за такое смертная казнь, конечно. Но в англиканстве с этим будет попроще. Да и не волнует Эдмунда судьба этой свиньи.

— Конечно, я могу. Ведь для таких, как вы, ваше преподобие, — Эдмунд шагнул вперёд, и преподобный Уэллс отступил к стене, освобождая дверной проход. — законы не больше, чем пустой звук. Суд без следствия, оправдание насилия, поощрение издевательств над пленными…

— Еще он едва не сорвал поездку мистера Ривза.

— Еще и едва не сорвали поездку мистера Ривза. А кто он у нас, Эль?

— Представитель английской власти — сборщик ренты, — пояснила раненая ведьма у него на руках и ласково улыбнулась.

Изувечили ей рот, мерзавцы.

— О-о, — хищно протянул Эдмунд, — о таком точно стоит написать королю. И ваша карьера закончится там же, где и моя когда-то. Не самое приятное дело, уверяю.

Уэллс был такого виду — хоть сразу в гроб клади. Или на ампутацию. Священник дрожал за шкуру и карьеру, был суеверен и малодушен, а значит — церемониться нечего.

— Но… она католичка!

— Она моя жена, — отрезал Эдмунд. Должно быть, выглядел он не только грязно, но и грозно, потому как белый как полотно Уэллс судорожно сглотнул. — И вы сделаете это. Прямо сейчас. Или она вас проклянет. А вы ведь верите в проклятия, ваше преподобие? После того, что видели у дольмена? Если нет — то как человек науки я найду другой способ вас извести, без всяких проклятий.

Колеблющаяся прежде Мойра выбрала наконец сторону любви — она всегда ее выбирала — и выставила деревяшку вперед железной набойкой.

— Соглашайтесь, — потребовала она.

— Я согласна, — выдохнула совершенно счастливая Элоди на его груди, не открывая глаз.

Хотя спрашивали, в общем-то, не ее. Она ответила ему много раньше.

Эдмунд Хейл в тот рассвет понял, что все в жизни случается иначе, чем он

Зато они стоят на свежем воздухе утра на холме башни Дунагоре, что прежде была оплотом клана о’Брианов, и весь мир перед ними до горизонта. Вместо оркестра — вечный шум океана и песни птиц, света в витражах — рассветные лучи и разбросанные перьями облака по голубому небу.

Мойра стережет священника в качестве первого свидетеля. Вторым свидетелем — проходивший мимо осоловевший пастух. Ему пообещали мясной завтрак у Падди, и тощий парень без раздумий согласился.

В общем, нет смысла думать, что жизнь сложится так, как представляешь. Но она непременно сложится, если ты будешь ее жить. Самым абсурдным способом из всех возможных.

— Мы собрались здесь перед лицом Божиим, чтобы соединить сего мужчину и сию женщину святым браком… Посему если кто может указать законную причину, почему они не могут быть соединены браком, да объявит ныне, или да умолкнет навеки…

— Мяу, — приглушенно раздалось из седельной сумки.

Они засмеялись, а оглядывающего в тщетной надежде Уэллса передернуло. Он продолжил после тычка в бок протезом от воинственной Мойры:

— Эдмунд Хейл, желаешь ли ты взять сию женщину в законные жёны, жить с нею по установлению Божию в святом браке? Будешь ли любить её, утешать, почитать и хранить в болезни и здравии, и, оставив всех других, хранить верность только ей, доколе оба живы будете?

— Уже храню, ваше преподобие. Вы сами видели. И ее, и верность.

— Богохульство… — пробормотал растерянный Уэллс. — Вы должны ответить по канону…

Элоди весело рассмеялась, но он видел, что ее давно пора уложить, накормить, напоить и дать покой от всех сасанахов и не-сасанахов хотя бы на неделю.

Да и он на ногах еле стоит, а еще ее держит. Потому Эдмунд не стал кочевряжиться:

— Желаю.

— Э-э… — Уэллс посмотрел на ведьму и запнулся на имени. — А ведьму как звать-то? Лотта?

— Луди, — подсказала Мойра.

— Элоди Моро, — сообщил присутствующим Эдмунд. — Ее звали Элоди Моро. Ведьма моя, ты назвалась подставным именем?..

Элоди кокетливо взмахнула ресницами.

— Выбора… не было. Доктор мой.

Ведьма — и на последнем издыхании будет шутить. Он такой же, впрочем. На том и сошлись.

— Венчаться только под настоящим, — погрозил он ей пальцем. — Она Элоди Хейл, ваше преподобие. Точнее, Моро. В девичестве. Так и запишите. В книгу реестров.

Уэллс был растерян, но уцепился за соломинку:

— Все же француженка⁈.

Парень-пастух присвистнул и потерял травинку, которую жевал. Мойра тоже едва протез не упустила от удивления. И челюсть.

— Не суть, преподобие. Продолжайте, а то боюсь за вашу репутацию. Элоди Моро, согласна ли ты…

Если бы взглядом можно было убивать, они были бы не повенчаны сейчас, а четвертованы, повешены и сожжены.

— Элоди Моро, желаешь ли ты взять сего мужчину в законные мужья, жить с ним по установлению Божию в святом браке? Будешь ли повиноваться ему и служить ему, любить, почитать и хранить в болезни и здравии, и, оставив всех других, хранить верность только ему, доколе оба живы будете?

— Желаю.

Потом шли клятвы, и он снял с нее кольцо и снова надел, и поцеловал, и Уэллс обреченно объявил себе и присутствующим:

— Поелику Эдмунд и Элоди согласились на брак, и засвидетельствовали о том пред Богом и сим собранием, и дали друг другу обещание, и скрепили оное кольцом и соединением рук, я объявляю, что они муж и жена. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Конечно, еще придется разбираться и с солдатами, и с этим представителем власти Ривзом — но священнику теперь придется стоять на их стороне. Да и все это не сегодня.

Пока же он сажает жену на уставшего коня, вскакивает следом сам, обнимает, и она забывается зыбким сном на его груди. И косые лучи утра скользят за ними вслед, отбрасывая на траву буррена длинные причудливые тени, пока они скачут в свой дом на краю света.

— Какая любовь… — восхищенно шепчет Мойра вслед. — Преподобие, запись — вы не сделали⁈. Не жульничать!

И, пока она размахивает будущей ногой Оуэна, пастух интересуется:

— Так где мне получить завтрак?.. Хочу побольше черного пуддинга и лучший бекон!

Уэллс раздраженно захлопывает служебник.

— Мяу, — жалуется Бесенок на жизнь из седельной сумки.

И где-то играет скрипка Тайга. А может — ему кажется, потому что это точно «Роза с Черной реки», которую она пела в башне. И чей-то голос, уже не ее, заканчивает грустную историю:

Так выпьем за тех, кто остался один.

За невест, чьих имен в песнях мы не храним.

После ярких историй о героях лихих

Вспомните Розу, что жила дольше них.

Только не про них это больше.

* * *

Глава 28

Я здесь

И ночь превращается в день,

И боль превращается в смех,

И в сон превращается смерть —

Я здесь…

Немного Нервно. Я здесь

На печально ему известных буераках — тех самых, что отделяли Эдмундово поле от дома Элоди — погода начала портиться. С океана летел пронизывающий, пусть и теплый ветер, а небо съедали темно-серые клочки туч, гонимые со слабо различимых в надвигающемся шторме Аранских островов.

Конь запнулся на болотной кочке, припал на одну ногу, уставший доктор едва не уронил свою ценную ношу, и горячая от жара Элоди очнулась.

— Еще немного, солнце, — приободрил Эдмунд не то коня, не то себя, не то ее.

Явно не Ромашку, которая, довольная свободой, перла по буррену первой, на сей раз без лишней спешки. Прямо к заветному плющу, вероятно. Как он мог не забрать рыжую корову с собой? Их ждет не один день выздоровления и осады: он не сможет вернуться ни в «Забияку», ни в деревню.

Возможно, начинающаяся серая непогода им и на руку — задержит возможную погоду. По буррену никто пока не догадывался искать домик ведьмы, на тропу и в ясную погоду лезть боятся. Так что есть шанс спрятаться.

Свернул бы шею капитану и всей его команде — так думал мрачно Эдмунд. Только опыта у него в этом нет, и все внутри против такого решения проблем.

— Мы… где? — очнулась и пробормотала Эль, цепляясь за его рубашку. — Это рай, да? Раз ты рядом, Эдмон — то рай…

— Рай на земле, свет мой Эль. И ад — тоже. Даже не думай отправляться в иные. Ни со мной, ни — тем более — без меня.

Изморось просыпалась с нахмурившихся небес ледяной пылью. Он попытался укутать ее покрепче в собственный камзол. У самого спина уже и так взмокла от пота, усталости и волнений, чем штормовый ветер злорадно воспользовался. Не схватить бы и ему лихорадку. Иначе надеяться не на что.

Ведьма устало прикрыла глаза, тулясь отчаянно и доверительно — жаром пышет совсем… Но фыркнула негромко:

— Мне привиделось, или ты правда угрожал священнику протезом?

— Мойра угрожала. А я венчался. С тобой.

Конь снова оступился, захрапел. Эдмунд полез в нагрудный карман, выгреб оттуда компас.

— Эль… как ты делала… чтобы конь не боялся? Помнишь? Боюсь, мы не доедем иначе. Эль?.. — он затормошил жену, что уже впала обратно в лихорадочное полузабытье.

— Просто… это просто все… Эдмон… Так хорошо, что ты… был тут… И пришел найти меня. Я… не забуду…

Черт. Эдмунд надел цепочку ей на шею, прижал к себе крепче, погладил коня по холке, как она заповедовала гладить корову:

— Милый мой, еще чуток. Умоляю тебя. Скоро за буераком будет дом. Там… вкусный плющ. Правда — Дейзи соврать не даст. Слышишь?..

Компас мерцал у спящей Элоди на тяжело вздымающейся груди, как он это делал прежде. Она отдала его Оуэну, когда тори умирал, и он не умер. Черт его знает, как оно работает и работает ли — Эдмунд уже совсем с этими камнями запутался — лишь бы помогло ей.

— Не дай ей умереть, — попросил он кого-то или что-то. — Я все отдам…

В конце концов — ее однажды уже вылечила светящаяся пещера. Элоди отдала за то свою душу. Он выторговал ее обратно. Себе. А что теперь готов отдать, чтобы выторговать и жизнь?..

Да все, что угодно. Пусть придется ради этого всю оставшуюся жизнь спать среди гнилушек. Что это, как не отличная возможность их исследовать?

Впрочем, для начала нужно ее осмотреть. Может, и не придется просить камни. Он бы очень не хотел снова с ними связываться по-крупному.

— Давай же, милый, — потрепал он в очередной раз спотыкающегося коня, ковыляющего на очередной холм меж трещин в камнях и колючек. — Помоги же, буррен. Мелвин говорил, ты благоволишь к влюбленным, ты ведь благословил нас на Яме Печалей, помнишь?..

Дейзи оглянулась, вытянула шею и издала свое коронное одобрительно-ободрительное «Му!». И за последней вершиной наконец показался ее клиф и дом, покрытый плющом.

* * *

Он распахнул дверь в домик на клифе с ноги. В ее дом. А вдруг с петель слетела?..

— Эдмон, понежнее… — промямлила Элоди, уткнувшись в его отвратительно пропотевшую подмышку. — И вообще — ты же устал, а…

Но доктор разве слушал? Проскользнул за занавеску рваным шагом, и в глухом сумраке пещеры положил ее на слабо мерцающий алтарь. Подмостил под голову свитер.

— Сначала я тебя осмотрю.

Высек кресалом искры над свечами на стенах, вставил новые из ящика, и не останавливался, пока Элоди не пришлось болезненно прищуриться.

— Ярко… — пожаловалась она. — И жарко…

Потянулась к воротнику платья, но поняла, что это то нарядное красное, и там воротника нет, а ей кажется… Эдмон схватился за лиф, быстро расправляясь пальцами с крючками — «прости, свет мой, но он и так держится на честном слове, и ты мокрая насквозь, заболеешь, я нежно» — а когда ткань не подалась, потерял терпение и вовсе рванул, чтоб снять и отбросить прочь вместе с юбками.

— Эй! — слабо запротестовала Элоди, прикрываясь руками, и заскулила, едва коснулась ребер. — Ребра сломаны…

— Ведьма, спокойно, я тебе не причиню вреда, — осторожно приподнял он чудом уцелевшую сорочку, холодными руками ощупывая побитое тело, дрогнувшим голосом уточняя: — Он… обидел тебя? Капитан?

Как ни было ужасно вспоминать ту страшную ночь, как ни страшно было позволить себя касаться кому бы то ни было теперь, беспомощное смятение доктора было столь трогательно, что она и не испугалась совсем. Он волновался и не знает, как сказать об этом. И даже то, что он тут с нее срывает платье — чувство, что вообще, будто так и надо, вот как так бывает?.. Элоди даже засмеялась было, но пришлось прерваться — тут же скрутило живот. И честно ответила:

— Не сильно, больше напугал… Кхе… Эдмон! — взвизгнула, когда его холодная ладонь легла на живот. — Ничему не учишься!.. А кто руки греть будет⁈

— Не привередничай… — осторожно прощупывал он ребра. — А бил кто? Солдаты?

— Бил?.. Нет, что ты. Это мы с капитаном схватились и покатились по буррену. А там камни, знаешь, вот я и пооббила бока… Ребра хуже всего, да? И коленка еще…

Эдмон даже отнял руки, как громом пораженный.

— Вы с капитаном что?..

Элоди пожала плечами, прищурилась, чтоб посмотреть на его лицо. Ох, свет сам по себе ужасен, но выражение его рожи того стоило… Хихикнула, обратно жмурясь. До чего приятно холодит спину алтарь, а веки накрывает темнота.

— Ну, я пыталась сбежать, а он меня схватил…

— Час от часу не легче! — воскликнул Эдмон над нею. — На ком я женился, Эль?

Нагнулся почти впритык — она почувствовала по дыханию.

— На ведьме, — улыбнулась Элоди лукавой улыбкой, потянулась и чмокнула — попала в нос. И обнаружила, что он тащит с нее сорочку через голову, смутилас: — Что ты творишь, доктор?

— Обследую. Чисто ради исследовательского интереса, так сказать, — наверняка язык показал, мальчишка. — Не дергайся, ведьма-воин. Так больно?

Он нажал на грудную клетку с обеих сторон холодными ладонями, и она аж закашлялась, дернулась.

— Ай!

— А так? — прошелся по бокам пальцами, как по бубну.

— Щекотно! — засмеялась и извилась Элоди на камне.

— Ну что ж. Хоть чем-то легче. Ребра не сломаны, ведьма моя. Только синяки. Посмотрим колено… ну что за отвратительная ссадина!

Элоди сцепила зубы, пока

— Солдаты… Уилл и второй, не помню, как звали… Такой с усами… Ах! Они обработали раны, кажется.

— Солдаты⁈.

Элоди с готовностью закивала, только чтоб не думать про боль в колене. И про то, как от жара пытается от нее отречься сознание. Нет, она не хочет его снова терять!..

— Я говорила про сокровища в сундуке. Они думают, я фейри. Вот и помогали. Кхе. Ради мзды.

— Свет мой, но там же только рубашки и платья!

— Немного камушков на них же есть… Так что все не должно быть плохо.

— Да, все и правда не так плохо, — сухо констатировал Эдмон и полез ледяными пальцами к опухоли на лодыжке. — Рана не заражена, молодец твои усач и Уилли. Только зашить. Только все равно я никогда не смогу себе простить, что позволил такому с тобой случиться.

— Да причем здесь ты! — зашипела Элоди.

Потому что иначе она бы кричала от боли — в лодыжку будто кол вогнали, она только теперь почувствовала. И потому что из-за этого своего дурацкого страха он был так близок и так далек одновременно. Ну какая в том его вина⁈.

— Дай тебе волю — ты всю вину мира на себя взвалишь. Вы с Бастьеном два сапога пара и… А-а!

Муж схватился цепкими пальцами разом за стопу и за голень, резко повернул, и от острой боли под закрытыми веками сверкнула молния.

— Вправил вывих, — сообщил он, отражая ее недовольство, как зеркало. — Тоже не сломана — да вам везет, госпожа ведьма! Теперь покажи голову… — и осторожно повернул ее всю на бок, зарылся в волосы рукой, и там как раз холод пальцев был жизненно приятен. Голова горела вместе с сознанием.

— А вам, доктор, похоже, полюбилось мучать несчастных на моем алтаре, — едко ответствовала Элоди.

Он за нее боится и себе не прощает ничего, а ей лодыжки вправляй, отдувайся! И не отвечает еще по делу.

— Естественно… — пробормотал он совсем рядом, дыша в запекшуюся корочкой в волосах рану. — Тоже промыть и зашить. Правда, придется обрить часть волос.

— Только не это!

— Немного. За красоту не переживай — я ведь все равно на тебе уже женился. Но вот что меня беспокоит — так это твоя лихорадка.

— Ой, — попыталась Эль держаться молодцом и не думать про бритый затылок — ведь понятно, что надо, а еще понятно, что она сейчас снова провалится в сон, и там будет страшно и не будет его, — это просто легкая простуда, оправлюсь. Столько раз уже болела тут и выздоравливала. Стены тут лечат, я же говорила тебе. Просто поищи ивовой коры от лихорадки… И мазь на лодыжку, ладно? Болит сильно, а ноготковая мазь успокаивает раны. Должна еще остаться в шкафчике над…

— Ты сейчас у меня выпьешь маковой настойки, и я зашью раны.

— Нет! — испугалась Элоди мгновенно. — Не хочу спать!

Во сне нельзя было с ним задираться и чувствовать себя живой. Там, во сне и забытьи, было пусто, холодно, темно. И… чужие руки. Всюду — липкие, сильные, от которых не отбиться…

Холодный пот прошиб поверх горячки.

— Свет мой, а болевой шок? Компаса и пещеры может оказаться мало, — погладил Эдмунд ее по голове.

И стало чуточку легче.

— Спать буду только с тобой. Ты сам так хотел — помнишь? Шей вживую — я потерплю.

— Прошу… — вздохнул Эдмунд, — хотя бы три капли. Чтоб притупить ощущения.

Она наморщила нос, соглашаясь на компромисс. Все же больно до слез, она долго не продержится. А он сам, вон — на соплях.

— Только три капли!

Где там! Коварный муженек обманул — она уснула еще до того, как он взялся за иглу. Только попенять за порванное платье и успела. А оно ей нравилось, между прочим, и ему тоже…

* * *

Изможденный Эдмунд Хейл присел у камина на тюленью шкуру. Все обошлось малой кровью: ведьма простудилась, но ивовая кора и пещера успокоили ее дыхание, обтирание, настойка и тепло сделали свое. Хоть с камнями не нужно заключать никаких сделок — он уже не соображает. Нездоровый румянец на лице больной спал еще до того, как он зашил и перевязал раны, забинтовал крепко лодыжку, Ромашку и коня в нижней пещере от надвигающегося шторма, туда же забросил за шкирку возражающего Бесенка, и кот тут же полез в сундук с тряпьем. Постоял снаружи под ливнем, надеясь, что тот смоет с него грязь и — хотя бы немного — вину и усталость. Сменил одежду, подготовил лекарства, чтоб дать ей, когда проснется, разжег огонь, устроился на шкуре…

С последней бутылочкой лунного света из ее шкафа. Он не смог уберечь единственного близкого человека. Снова… Снова бессилен. Снова бесполезен. Ей было так страшно, с ней столько могло случиться, ей так больно теперь… А он что?.. А он ничего не может. Эдмунд сделал горький глоток, прикрыл глаза, откинулся головой на каменную стену.

И из пещеры раздался грохот. Вздрогнул, подскочил: за отдернутую занавеску держалась бледная Элоди, завернутая в шкуру. Очень решительного вида под сведенными бровями, несмотря на забинтованную голову.

— Ты куда⁈ — вскричал Эдмунд. — Тебе надо лежать!

— Хочу лежать с тобой, — процедила сердито ведьма. — А ты меня таки опоил моей же маковой настойкой, лжец! «Три капли»⁈.

— Эль… Тебе просто надо было отдохнуть…

Она допрыгнула на здоровой ноге до него, уцепилась, едва не потеряв шкуру, заставила сесть обратно и села рядом, кивнула на бутылку с очевидным недовольством:

— Тебе тоже, между прочим! Вон круги под глазами какие! Собрался пить без меня? У тебя тут куча места, подвинься!

И требовательно потянулась к настойке горячительных свойств. Эдмунд поспешно прижал бутылку к себе.

— Тебе нельзя! У тебя лихорадка!

— Ничего не знаю, мне уже лучше, — пожала голыми плечами его своенравная ведьма-воин. — Давай сюда склянку. Она моя, в конце концов. А ты мне голову побрил, так что вообще права голоса не имеешь.

Эдмунд засопел, не в силах придумать, что ей сказать. Он чертовски устал, он собирался спать, только выпить немного на сон грядущий… А не вот это все. Как она проснулась так быстро и легко?.. Потянулся к ее лбу — неужто лихорадка и правда спала?..

Ведьма в ответ

— Собрался страдать один, верно ведь? И не надейся, — ловко перегнулась через него и перехватила трофей. Будто и не умирала пару часов на алтаре. Эдмунд пораженно проводил взглядом светящийся ровно компас на ее груди, едва прикрытой шкурой. Это его действие?.. Пещеры?.. А Эль сообщила мстительно: — У ведьмы тоже есть страдания, которые стоит залить. Так что не жадничай.

Опрокинула в себя пару огромных глотков до того, как он успел отмереть и перехватить.

— Эль, не шали!

— У меня потрясение и я богиня — мне можно. Расскажи про Лимерик. Или что угодно расскажи. Слышишь, как ливень стучит? Уютно так…

Эль придвинулась поближе, положила голову ему на плечо. Вот что ей тут скажешь? Правда ли он ее выкупил у камней своей наивной жертвой, или это навсегда в крови остается?.. Какой она была прежде?.. Такой же сорвиголовой? Может, тут дело в наследстве Элоди Моро, а не магии камней?

Эдмунд принял протянутую бутылку, как в тот памятный первый раз. Сделал глоток. Погладил жесткий власяной браслет пальцем, покрутил запястье, глядя, как пляшут блики от огня на красной нити и волосах цвета потемневшей меди, отражаются в мутно-лунном свете прозрачной склянки.

Ливень стучит, но слышно его совсем немного, куда больше — рев океана и свист ветра. Крепкое стекло окошка, что они ставили вместе, надежно защищает от буйной непогоды. Сегодня им нечего опасаться погони.

— Ну… в Лимерике живет Калека Мелвин, он кузнец, похож на нашего Падди немного, только огромный.

— Да? — сонно пробормотала она, уютно зевая.

Пламя в очаге мерно трещало, и торф испускал свой травяной горьковатый запах. «Лунный свет» теплом лился по венам. И ведьма была рядом. И ничто не было снова страшно. Смерть стала сном, ночь — днем, и даже боль — смехом. Просто потому, что она здесь. В очередной раз стали, и она в очередной раз здесь.

Может, оно так и будет, так быть и должно? И бояться нечего? Она отругала его, но что он станет делать, если… если однажды ее здесь больше не будет?..

Корова Ромашка уже не поможет.

— И что там Мелвин?..

— Он делает протезы.

— Тот, что ты привез?..

— Да.

— Он что — вот так просто взял и дал?

— Нет, конечно… Сначала меня убить собирался. Я же сасанах, а он ирландец. Может, и тори еще…

— Эх, доктор мой… — потянулась она, чтобы его поцеловать, да не удержалась и повисла на его руках, едва Эдмунд подхватил ее жаркое от лихорадки тело. Внимательно разглядывала мутными глазами его лицо, как в первый раз, ткнула пальцем в щеку, как тогда, пытаясь растянуть из этого улыбку, — неразумный сасанах… Сначала он побеждает мир без меча, а потом ругает себя, что недостаточно хороший… Не смей. Я ведь тебя люблю, доктор, знаешь. Улыбнись же. Хочу посмотреть на ямочку на твоей небритой щеке.

* * *

Глава 29

Дыхание

Я раньше и не думал, что у нас на двоих с тобой одно лишь дыхание.

Наутилус Помпилиус.

Разбудил Элоди странный шум в недрах пещер. Шум живого существа, и даже не одного.

В окошко по-прежнему бросался сломя голову ливень с ветром вперемешку, было темно, бурно, но еще не наступил вечер. В такой шторм никто на клиф не доберется. Ни по тропе, ни через буррен, ни — уж тем более — через потайной ход контрабандистов с пляжа. Должно быть, зверек какой схоронился от непогоды и хозяйничает.

Эдмон крепко спал, свернувшись в шкурах тюленей. Из уголка рта вытекла слюна и засохла. Волосы сбились в сплошную патлу, опухшее лицо скрылось под ней. Лежит, подложив кулак под щеку… Хоть бы разделся, сасанах неразумный… А то рубашка перекрутитась, штаны все передавили наверняка — неудобно же. И она не догадалась помочь. Впрочем…

Снова шум и возня. Чего-то крупного. Элоди прошила дрожь под синяками. Она схватилась за компас — собственно, это и все, что на ней сейчас было. Так и чудятся в темноте руки…

Но спокойно, Элоди. Капитана здесь нет. Он вообще больше не приблизится. Эдмон забрал тебя. Эдмон не даст тебя в обиду. Он здесь.

Огляделась вокруг: что же натянуть на себя-то?.. Подбросила пласт торфа в затухающий огонь, протянула к нему закоченевшие ладошки. Нога остро ныла и в согнутой коленке, она закусив губу приоткрыла повязку и увидела аккуратные швы. Он даже шьет, как отмеряет овсянку. Верно, такое же украшение теперь и на затылке… Но лучше пока не трогать. Подташнивало, наступать на ступню было по-прежнему больно, но ей определенно было много лучше. Была не была. Элоди осторожно потащила полы мужниной рубахи кверху. Он шумно и обиженно засопел, засучил ногами, но не проснулся. Высвободила одну руку, вторую… Тихо… И через голову… Готово.

Натянула на себя — ох, срочно стирать! — и с сомнением проверила его лоб, а после свой. Да нет, вроде одинаковые, не горит — показалось. Как можно тише стащила с камина кочергу и опираясь на нее, как он когда-то, поковыляла в свои пещерные владения — проверять, что там шумит под алтарем, окромя океана.

За занавеской было сумрачно — он погасил все свечи. И зябко. Без него, без огня, без шкур. Зато лежал на алтаре толстый свитер Оуэна. Здесь, в Дулайне, как и на Аранах, пряжу не отмачивают, натуральный овечий жир в нити остается. От того изделия грубые, зато теплее прочих, потому что не пропускают влагу. Гладкие камни холодят здоровую ступню и больную даже — через повязку. Но не суть.

Элоди отломила гнилушку — на всякий случай — и спустилась вниз. Где возня и шумное дыхание неведомых зверей становилось все шумнее.

— Му, — разнеслось эхом на ее появление.

Ведьма не удержала восклицания и смеха, разобрав в приглушенном сиянии стен:

— Ромашка⁈.

Фыркнул и конь. Они с Ромашкой стояли возле кучки травы и плюща и жевали. Доктор их и от шторма спрятать догадался, и травы нарвать!.. Где он столько сил взял-то?.. И упомнил все?.. Драгоценную корову по дороге забрал вот. А веру в себя и в них где-то посеял, растяпа…

А потом из сундука показался черный хвост и глухой мяв. Затем Бесенок вылупился, как ему полагалось, и побежал к ее ногам с жалобным мяуканьем, обтираясь о повязку и едва не спихивая с опоры на

— Все в сборе… — хмыкнула Элоди, хлюпая носом. Не думала, что так мысли о нем ее растрогают.

Подставила ладошку коню, и тот теплыми губами собрал с нее соль и боль, фыркнул, потянулся к гнилушке и слопал этими самыми губами прежде, чем Элоди успела ахнуть. Она снова засмеялась, и тогда Ромашка тоже подошла и ткнулась головой в плечо, глухо мыча.

— Тебя ведь подоить надо, Дейзи? — догадалась Элоди. — Сасанах мой тебя совсем запустил, да?.. Ну, маленькая… не обижайся на него… Он спит, бедняга. Мы ведь не дадим ему топить себя ни в вине, ни в лунном свете, да?

— Му, — ласково согласилась Ромашка, когда рука хозяйки потрепала ее между ушей, где была рыжая челка.

— И мне тоже он не даст… наверное. Мы трусы оба отчаянные, — она прислонилась лбом ко лбу корову, зарываясь в лицом. — Сгорать от страха — это нормально?..

Оставленный без внимания Бесенок прыгнул на ноги и царапнулся своими коготками по голым икрам.

— Дьяволенок, — ойкнула Элоди, нагнулась, чтобы его поднять. Потеряла кочергу, покачнулась и была вынуждена ухватиться за коня — так закружилось в голове.

Бесенок же вцепился в рубашку Эдмона, подтянулся на ее плечо, боднулся в щеку. И пожаловался на жизнь:

— Мяу.

Где-то прогремел гром. Рановато для грозы этой весной… Конь всхрапнул одновременно с Ромашкой, да и дрожащие лапки Бесенка сдали мальца с потрохами. Элоди рассмеялась.

— Наверное, нормально?.. И достаточно, если кто-то просто скажет «я здесь»?.. А ты ему: «я боюсь»? А он снова: «я здесь»? Забрать страх ваш я не могу, но побыть рядом — с удовольствием.

Погладила Ромашку, приголубила коня, почесала мурлыкающему Бесенку шею.

— Ну, вот я здесь. И ничего с вами не случится. И с ним. И с нами.

* * *

Она, несмотря на ребра, ногу и голову даже надоила молока и дотащила наверх. Отыскала ячменя, меда, чтобы сварить на завтрак. Голодно.

Сварила, ссорясь с Бесенком, что едва не перевернул ведро, недовольный размером собственной порции.

Лазить через него к огню было неудобно и жарко, свитер полетел на стул.

А Эдмон все не просыпался. Тогда Элоди забеспокоилась. Опустилась на шкуры, снова приложила ладонь к его лицу, груди в милых черных кучеряшках. И поняла:

— Так ведь он горит!

И седые виски вспотели.

— И кто тут простудился, доктор, — выдохнула, сняла компас, навесила ему на шею — на всякий случай. — Даже мокрую одежду снять не потрудился. Да и я хороша…

Потянулась к кочерге, чтобы встать и поискать ивовую кору — если он не использовал всю на нее утром — только он схватил ее за запястье.

— Держись, Эль… — пробормотал в полубреду. — Я иду…

Элоди легонько коснулась горячего лба мужа губами. Взяла его руку в свои, сжала.

— Я здесь, Эдмон. Все хорошо. И, конечно, я держусь. Непременно дождусь тебя, милый мой доктор.

Погладила по голове. И была вынуждена с досадной тревогой добавить:

— Но если не снизить тебе температуру, ты никогда до меня не дойдешь.

Донести ему на хромой ноге питье и воду на компресс было делом непростым. Напоить его, пытающегося метаться, сучить ногами, дрожать и сдавленно кричать, бормотать про Лондон и чуму — еще сложнее.

— Ну что ж такое, — едва не заплакала Элоди, снова сгребая его руки в свои и целуя дрожащий палец за пальцем. — Ну, хороший мой доктор, я здесь. Твоя ведьма. Я приду к тебе в твой сон и расскажу тебе —нет там чумы, нет там огня, нет там никого, кроме меня.

Взялась обтирать его лоб, щеки, лицо, и уговоры складывались в стихи, а стихи — в мелодию. Эдмон затих, хотя напряженная складка на лбу так и не разровнялась.

Элоди окунула в воду с уксусом компресс. Пришлось прилично подержать, чтобы ткань охладилась. Нога затекла, ребра, пусть и не сломаны — ныли о пощаде. Покосилась с недовольством на поблескивающий от огня смирный компас и недовольно шепнула:

— Почему ты помогал мне и Оуэну, а моего сасанаха лечить не хочешь⁈.

Продолжила промакивать шею, плечи, грудь, живот. Дошла до штанов и нахмурилась. Они ему мешают. И — ох! — мокрые ведь насквозь,merde!Травой и дождем воняют, и конским потом, и еще кучей ароматов различной степени приятности — шерсть отлично все это в себе хранит вместе с опасной здоровью влагой.

В пояс убегала дорожка волос, которыми он зарос еще на груди. Ой. Элоди покраснела.

Но ой не ой — они давят, они мокрые и грязные, а еще он ей муж уже не только перед камнями, но и в английской книге законов, так что что тут такого, в конце концов?..

Рубашку она уже с него снимала, даже дважды, так что чего смущаться?

— Ну, доктор, это все только ради твоего здоровья, — решительно закусив губу, она принялась расстегивать пуговицы, только мокрые пальцы все соскальзывали. — А говорили, что ты часто моешься. Куда грязный такой и мокрый, кто про простуду болтал, что нельзя… Да сколько ж вам этих пуговиц шьют⁈.

Штаны пусть и были широкие — Эдмон носил так называемые кюлоты — но не то прилипли к бедрам, не то еще почему застряли намертво. Элоди опасливо покосилась на лицо мужа и… покраснела, как вареный в котелке рак. Потому что бледный доктор пришел в себя и с интересом наблюдал, чем она тут занимается.

Элоди тут же ойкнула, отдернула ладони, подскочила и со стоном рухнула обратно на больной подвернувшейся ноге.

* * *

Ведьма свалилась ему на грудь так, что с кашлем и дыхание вышибло. Эдмунд не сразу смог поймать его ртом обратно, но жену, мятежно шебуршащую ногами и руками обхватить крепко успел.

— Что это было, Эль? — хрипло выдавил он.

Потому что все, что казалось непобедимым и нескончаемым, вдруг отступило во тьму, а во тьме закружились светлячки и ее песня, а потом он открыл глаза и увидел ее. Она сосредоточенно копалась в пуговицах не его штанах и казалась смущенной до предела.

И все дурные видения тут же рассеялись, как не было. И в груди родился смех.

Только красная ведьма объяснялась очень серьезно, упираясь мокрой холодной ладошкой ему в грудь и размахивая пальцем у носа.

— Кошмар это был. У тебя. И лихорадка — не чувствуешь? Она не была, а

И в рубахе почему-то. Грязной, его рубахе. Шлепнула руку, которая сама собой полезла проверить — его или нет, и насколько грязная, и такая ли же она грязная под ней? И температуру, и синяки…

— Вы больны, доктор! Я… обследую, вот!

— Я тоже, — фыркнул он и, кряхтя, потянулся ее поцеловать.

И она смущенно потянулась в ответ.

* * *

Потом они полулежа хлебали ячменную кашу, кормили друг друга, ругаясь, кто больше болен и слаб, слушали ливень и бурю, обнимались. И все такое прочее. Штаны давно сушились у огня, вместе с рубахой.

Объевшийся подачками Бесенок пригрелся в ногах, в шкурах и громко мурчал — кто бы ждал такого шума от мелкого котенка.

— Знаешь, — сказала она тихо, глядя, как неистовые струи воды плачут по стеклу, — а я теперь тоже не смогу спать без тебя. Мне в темноте… кажется, что повсюду руки, которые тянутся ко мне.

— Эль…

Его даже судорогой передернуло от ее слов, он прижал ее плечо крепче, но не слишком, чтобы не задеть синяки на ребрах. Поцеловал в висок.

— Я не хотела говорить… Потому что ты боялся… Так боялся, что был готов обвинять себя до скончания века. А как мне жить с таким⁈. С тем, что ты себя обвиняешь? Вдруг заобвиняешься до смерти, как Бастьен, будешь несчастлив и несчастливым умрешь? И решишь, что тебе лучше быть дальше, только бы меня не расстраивать, и что ты не справишься?

— Эль!

Что он мог еще сказать, что это, как не упрек ему самому? Но что он может сделать с этим?.. Он бы очень хотел, но время показывает: он не всемогущ. А если не всемогущ, то что остается, как не дрожать над тем, кого снова можешь потерять?

— Ты ведь верил, что справишься, так верил! С дольменом вот например. Не сдался. С преподобным — тоже…

— Я успел только чудом, Эль.

— Но ведь успел! И было чудо. И хорошо. И забыли. Что ты говорил про тех, кто побывал за чертой жизни и смерти? Что надо просто жить?

— Но это не одно и то же, ведьма моя, — возразил Эдмунд. — Жить, когда тебе нечего больше терять, и жить — когда есть. Я был самонадеян и с дольменом, и со священником.

— И когда решил жениться на мне? — спросила она вдруг с обидой и отпрянула, чтобы посмотреть в глаза. И стало холодно. — Тоже скажешь, что недостоин, и уйдешь?

Эдмунд неловко почесал затылок: волосы снова развязались. О чем она вообще?.. Глуповато ухмыльнулся и выпятил грудь:

— Ну, я зашел куда дальше Бастьена.

— И тем хуже для тебя, если ты уйдешь! — вытянула она обвинительно палец. — Уйти, не появившись — это одно, но уйти, когда… когда я тебе даже пуговицы расстегивала…

Эль отползла еще дальше, теряя с себя шкуры и слезы.

— Это непростительно, вот! — и спрятала лицо в ладони.

Эдмунд потянулся, подгреб так нежданно-негаданно расстроившуюся ведьму, привлек к груди бережно, стал гладить по голове, спине, осторожно, чтобы не задеть повязку и швы:

— Ну, ведьма моя, ну кто сказал, что я ухожу? Куда я уйду от тебя? Что ты такое себе придумала?.. Ну что ты?..

И целовал по волосам, и в лоб, и по лицу. Да ведь он ради нее мчался через буррен, и едва не убил священника, а прядь собственных волос добровольно подарил камням — ересь какая! Кружил ее под окнами Падди, чтобы все видели, вез стекло в такую даль, и дурного котенка, что нагадил на порог утром. Да он все для нее сделает, проблема только в том, что этого однажды окажется недостаточно…

— Просто оно всегда так кончается, — размазала она ладонями слезы по щекам. — Если себя обвинять. Обвиняешь, обвиняешь, и решаешь, что будет лучше без тебя.

— Ну… — запнулся Эдмунд.

Он не знает как, но если ей это важно…Или — если она права… Может, хотя бы попробовать?..

— Ну, хорошо, я постараюсь. Себя не обвинять…

Эль встрепенулась мгновенно, мокрое ее лицо озарила улыбка, которую не портили даже заметно поджившие раны от веревок. Таки алтарь в пещере чем-то особенный. И этот компас. И она сама. И все, что говорит.

Или это просто лихорадка на него так действует, что разум затуманен.

— Просто помни, что то, что ты великолепный, не значит, что ты без предела. Даже у океана он есть — предел — но он же от того не переживает. Знай себе волны вьет. И вон — грозный какой и красивый.

Он засмеялся. Как у нее все просто-то. Он — великолепен?.. А еще в горячечном бреду она упоминала, что его любит.

— Мы ведь прежде рассказывали про страхи, и я тебя за руку держала, когда тебе снились кошмары — помнишь?..

Но это тоже не одно и то же. Потому что те кошмары не касались ее, и говорить о том, что не касается — проще. Хотя… в тот раз ему снилась и она. Пусть он и не сказал ей об этом. Но что, если она права?.. И истина настолько проста, что он не видел ее до сих пор?..

Думалось плохо. Но, может, это и к лучшему. Эдмунд тяжко вздохнул, не сдерживая, однако лукавства:

— Придется уж мне постараться, раз мы зашли так далеко и ты мне даже расстегивала пуговицы на…

И тут же получил болезненный втык в бок. И еще кулачком в грудь, и еще. Поймал их оба, заканчивая возню тем, что подмял под себя:

— Я помню, моя ведьма — воин. Ты и в девичестве была такой, Элоди Хейл?

Глаза ее сверкнули задорными чертиками, несмотря на то, что — наверняка — ребрам было больно.

— Вот закончится буря — и я тебе покажу. Ты верхом на коне, а я на Ромашке, до твоей стены.

— И что ты хочешь за победу? — прищурил он глаза.

Она ответила неожиданно серьезно:

— Чтобы мы не отстранялись друг от друга из-за страха, как Эшлин и Дермот. Она пришла ко мне тогда и спросила, что ей делать: она боится его отпускать от себя. И он за это ее почти ненавидит. И… ты видел, как между ними все грустно? Будто… будто только фасад, а внутри…

Эдмон вздохнул, обнял ее крепко, этот аромат соли и меда от ее волос. Повозились — и силы иссякли, пусть между ними где-то там и греется компас, перекочевывая с шеи на шею, с груди на грудь.

— Дулайн не ошибся с данным тебе прозвищем. Мудрая моя ведьма.

— Да какая мудрая… — сонно прошелестела счастливая Элоди в его объятиях. — Просто… просто одно дыхание на двоих — оно… должно быть свободным ведь, счастливым, настоящим, а иначе зачем оно вообще. Как будто на клифе стоишь и ловишь бриз…

— Совершенно верно… Дыхание мое… давай спать и слушать ветер во сне? Я уже не очень понимаю, что ты говоришь. И ты устала.

— Моя мудрость передалась тебе подобно заразе, доктор мой… — согласилась она уже где-то вдалеке.

Но в том же самом далеке, в которое проваливался он. Вроде Полуночного рынка, где можно купить что-угодно. Или где они одним дыханием ловят ветер на обрыве у океана.

* * *

Глава 30

В любви

В любви равно участвуют и душа и тело; в противном случае любовь неполна: мы не духи и не звери.

И. Гончаров. Обыкновенная история

На сей раз он проснулся первым. Ливень глухо барабанил по крыше, очаг почти погас, и маленькая комната погрузилась в полумрак. Из пещеры сквозь приоткрытую занавеску мерцали гнилушки. И на груди у него золотился компас.

Рядом с головой ведьмы, постанывающей во сне и перебирающей по нему пальцами. Эдмунд осторожно, чтобы ее не разбудить, потянулся за кочергой — Эль использовала ее вместо трости, как он когда-то, в их памятную первую встречу.

— Мяу? — поднял голову Бесенок и выгнул спину.

Эдмунд потянулся к догорающим углям, разворошил, чтоб стало светлее и осторожно отодвинул повязку на ее затылке, добираясь до маленького бритого участка кожи, где прятались три бережных шва. Покраснения нет, и даже опухоли почти… И слава Богу.

Котенок подобрался к его ладони и ткнулся головой, требовательно мурча. Эдмунд почесал ему за ухом.

— Твоя ведьма поправляется, — прошептал.

— Мя?

— Да, точно. Придется продавать «Забияку» и оформлять переезд сюда. Ей здесь хорошо. И мне… тоже. Нам хорошо.

Пора привыкать к тому, что теперь они — это «мы». И даже страхи друг за друга — становятся общими, как плоть и дыхание.

Будет о чем говорить с Ривзом. В такую погоду чиновник вряд ли уедет. И как бы ни хотелось зашить ему ноги — документы оформить своей ведьме он обязан. Запись священника — хорошее начало, но этого недостаточно, чтобы жить спокойно.

К тому же, надо навестить пациентов. И убедиться, что капитан никогда даже не посмотрит в ее сторону.

Дел накопилось — не оберешься, пока он тут валялся с лихорадкой. Бесенок тронул лапой компас, пытаясь столкнуть с него вбок.

Эдмунд тихо рассмеялся, проверил свой лоб, потом ее. Горячка спала. У обоих. Не зря она его поила — и себя заставляла поить — своей ивовой корой. Сдвинул тихонько одеяла, кота и посапывающую Эль в сторону, сел. Нашел и натянул штаны. Посмеиваясь, как она бранилась по поводу пуговиц.

Подбросил торфа, выглянул в окно. Льет. Поправил свечу на подоконнике. Огромная, почти до огарка оплыла — Эль зажгла ее еще до того, как он очнулся. Чтобы корабли видели берег? Она устроила из своего дома маяк.

Покосился на счастлливую жену, раскинувшуюся на мягких шкурах тюленей. Его селки, ведьма, богиня, женщина сердца. И маяк. Свет, озаряющий берег там, где прежде барахтался и захлебывался насмерть в пучине.

Затем, пошатываясь от слабости, приоткрыл дверь, и сырость вместе с холодом приятно хлынули в лицо. Наслаждение. Бесенок отерся о босые ноги и голени, утробно урча. Но едва шальная капля попала на любопытный нос, фыркнул и юркнул обратно в шкуры Эль. Где развернул охоту за собственным хвостом.

Такой потоп, столько воды — жаль не собрать. Эдмунд подставил ладони, попробовал на вкус: чистая, мягкая, сладковатая. В каком-то из восточных трактатов писалось, что «дождевая вода полезна для кожи, особенно после болезни», Улыбнулся. Это знак свыше. Кажется, около завалинки было что-то вроде корыта. Эдмунд выскользнул под ледяные струи дождя, пригибаясь; компас засветился послушным светляком в ночи.

Черт, как он это делает?.. Вчера Эль рассказывала, что, оказывается, таким его сделали не камни, а некто мсье Безье в Бордо. Как ему это удалось, в чем секрет?.. Прямо под ливнем доктор Хейл открыл крышку: заливаемая водой стрелка зажглась, покрутилась и показала на… корыто, спрятанное под завалинкой.

— Хочешь сказать, диковинка французского мастера, нам с Эль на роду написано принять ванну? — засмеялся Эдмунд, оставил в покое прибор и принялся вытаскивать корыто под дождь.

Чистить пучками травы и оставлять набираться. Сам же скользнул внутрь, стащил мокрые штаны — хоть выжимай! — и выжал, собственно, за порог, развесил у огня, завернулся в одну из шкур из кучи с заворочавшейся Элоди, и сунул нос в пещеру с лисьим огнем гнилушек.

Все, что он успел узнать из последней пробы — когда грибы высыхают, света в них не остается. Те, что он довез до дома, оказались мертвыми. Камни же слегка серебрились на дневном свету, вроде кристаллов соли, но больше ничего особенного. Ночью посмотреть на них не удалось.

В пещере было сумрачно и тихо. Только вода в подземном ручье журчала где-то внизу, да океан глухо бился в скалы. Внизу сопели конь и Ромашка. Кажется, коня звали Бран, но он не был уверен и все это время звал его просто — конь. Надо вернуть его Эю. Как только погода наладится.

Эдмунд присел на корточки у стены, где росли те самые гнилушки, которые он срезал в прошлый раз. На месте повреждений уже пробивались новые — маленькие, бледно-зелёные, едва заметные. Мягкий зеленовато-голубоватый цвет, самая что ни на есть магия. Старые горели ярче.

— Лисий свет,

Гриб слабо засветился в ответ. Или ему показалось. Он срезал ножом один. Тот продолжал мерцать. Вышел в комнату, где свеча. Свечение исчезло.

— Значит, только в темноте?

Вышел к дождю: корыто наполнилось наполовину, капли весело барабанили, как в пруд. Подставил гриб под воду — тот засветился ярче.

— Вот как, — пробормотал доктор. — А если к огню?

За пределами темноты гриб потух, а едва скукожился у пламени и высох — отказался светить и в пещере.

— Значит, влага и темнота — вот твои друзья, лисий свет?

Придерживая шкуру, бросился к сумке за блокнотом и свинцовым карандашом. Крякнул, испачкавшись о графит, отер о голую ногу. Быстро зарисовал и записал, затем отложил инструменты на алтарь и перевел взгляд на кристаллы.

Те самые, что он хотел отправить Бойлю. Ими покрыт алтарь по бокам, потолок, стены нижней пещеры. Когда они зажигали свечи, в них загоралось куда более яркое жидкок золото, сейчас же шпат лишь тускло мерцал. Эдмунд отковырял один ножом, поднёс к глазам. Характер света изменился. Все такой же рассеянный и молочный, но будто бы ярче

— Шпат, — пробормотал он. — Обычный известняковый шпат. Почему же ты светишься?

Шагнул в комнату, озаренную свечой и камином. Кристалл погас. Шагнул в дождь — темно.

Поскреб кристалл ногтем. Ничего. Лизнул — не солёный. Понюхал — не пахнет.

Случайно тронул компас, тот зажегся золотистым светом, и кристалл тут же ответил.

— Эффект зеркала?.. — предположил Эдмунд.

Побежал обратно в пещеру. Поднес к гнилушкам вплотную. Кусок шпата со стороны компаса отразил золото, со стороны потускневшего разом гриба — зеленую молочную синь.

— Значит, ты не источник… Ты — зеркало?..

Повернул — и золотой огонек внутри распался надвое.

— Не зеркало… ты ломаешь свет?..

Шикнул на мешающий своим французским сиянием компас, и тот постепенно померк. Кристалл утратил золотое свечение, осталось только то «магическое», от постепенно ставшей ярче гнилушки.

Бесенок, увязавшийся за его беготней, запрыгнул на алтарь, уселся на блокнот и следил за манипуляциями хозяина с таинственным видом. Эдмунд покосился на кота.

— Что скажешь, алхимик?

— Мр, — ответил Бесенок и спрыгнул на пол, чтобы потереться о его босую ногу.

Глаза в темноте его сверкнули зеленым. И, если повернуть шпат хитрым боком, то и этот блеск разделится на лучи…

Эдмунд усмехнулся и сунул кристалл в карман — но промазал, потому что кармана не было, да и шкуру в пылу экспериментов он где-то потерял.

— Вот тебе и призрачные всадники. Это же настоящая оптика! — с восторгом сообщил он Бесенку, ероша шерсть на его черной голове.

Кот милостиво разделил ученый восторг только поэтому. Но тут же оказался коварно подхвачен под живот и водружен на алтарь, а рядом взгромоздился нагой веселый хозяин, болтая ногами.

— А ну-ка, малец, давай запишем это все как следует… Поразительно — светло, как в звездную ночь! А если мы засветим компас?..

Пока полоумный доктор игрался со светляком на своей груди и браслетом на запястье, Бесенок зевнул и удобно свернулся на коже мягкого блокнота. Заинтересовался странной палкой, которую только тронь — и катится. Поддал лапой… И та со стуком повертелась и упала на пол — весело как!

— Ах ты ж Бесенок! — заругался доктор Эдмунд Хейл, соскакивая на пол босыми ногами.

В этот миг занавеску отдернула встревоженная хозяйка, завернутая в шкуру. Потолок и алтарь отреагировали слабой вспышкой света на тот, что ворвался из комнаты. Как в тот раз.

— Эдмон?.. — позвала она испуганно. — Ах!

Увидела его и, мигом залившись краской, отвернулась, закрыла лицо ладонями, ойкая, теряя шкуру и кочергу на которую опиралась, повисая на занавеске. Застигнутый врасплох доктор мигом тоже покраснел, в своих золотистых и синих всполохах, от головы до пят, во всем сиянии призраков.

— Эль! Ты… ты чего встала?

Выхватил блокнот, и кот с недовольным мявос шлепнулся на пол на все свои четыре лапы, пока двуногий, прикрывая что-то там между ног, шмыгнул за алтарь. Задом к ней, кстати, что не котировалось.

Люди! Бесенок фыркнул и принялся вылизывать лапу.

В нижней пещере замычала корова.

— Ну, я проснулась, а тебя нет, и мне… ну страшно мне стало… одной…

— Эль… — протянул доктор нежно. — Я… подойду, только ты не оборачивайся, ладно? Штаны намокли, а шкуру я где-то потерял…

Ведьма с легким неудовольствием пояснила:

— У распахнутой настежь двери. Вот я и запереживала, а ты тут… И вообще… почему это тебе на меня смотреть можно, а мне — нельзя?

И она резко обернулась. Бедный Эдмунд так и застыл на пол-дороги с блокнотиком наперевес.

Кот поднял на хозяев глаза, чихнул и вернулся к мытью. А Элоди подняла насмешливо бровь:

— Чего стесняешься? Я уже все видела, — а саму румянец с потрохами сдает. — А ты при своем дворе вообще чего только не делал…

Сердитый Эдмунд шагнул к ней в два счета, отбросил блокнот и снял с занавески, будто это она — Бесенок. Встряхнул, недовольно поднимая бровь:

— Ведьма-воображала, будешь мне припоминать мое прошлое? Я же сказал, что стыжусь! И даже прощения попросил.

— А и буду, — показала она язык: вероятно, ему, но смотрела ведьма мимо, куда-то на три часа вправо и вверх. — Раз ума не хватило в этом важном деле жены дождаться. И ты не попросил.

— Ох, жена-жена… Ну прости ты меня, полоумного… Теперь это дело прошлое, я дал тебе, дольмену, Богу, людям слово. Как же не сдержу? — обнял, пусть она и упиралась и извивалась, пусть и сзади. Плевать, все равно они станут принимать ванну. И ее так сладко обнимать. И в платье, и в рубашке, и в шкуре, и без ничего. — Ну кто встает с больной ногой, я ж ненадолго… кошмар приснился?

Она замотала головой отрицательно.

— Просто… холодно, брошенно и… тебя нет… — шмыгнула носом. — А зачем корыто во дворе?

— Ах, это… Ну раз уж тебе можно смотреть и мне можно смотреть, и все мы видели — будем ванну принимать. Нам обоим полезно.

— Ванну⁈. — ахнула она.

— Да. Мыться. Как вот твой кот. И на Востоке люди так делают испокон веков. И никакой чумы.

— Тебя правда высмеивали при дворе? Ну, за мытье…

— Правда.

Эль все еще

— Я знаю про лечение на водах, но там вряд ли в корыте это делают…

— Куплю лохань побольше в Эннисе. Но дождевая вода — это самые что ни на есть воды. И жаль было бы не воспользоваться даром с небес.

— А почему не из ручья?

— Из ручья жесткая и ледяная. А дождевая — мягкая, как твои волосы, — и он зарылся в них носом.

Бесенок гонял по пещере свинцовый карандаш, а Элоди засмеялась, повернулась в тесных объятиях, ласково стряхнула что-то с его виска и возразила лукаво:

— Но не теплая.

— А мы подогреем. Горячими камнями из очага. Я уже приготовил. Ты же любишь камни.

— Ну ладно… уговорил.

Он и не сомневался, что ведьма согласится.

* * *

Глава 31

Пускай

Пускай постирает рубашку в пруду,

Что высох еще в позапрошлом году.

Ярмарка в Скарборо, народная английская песня.

Принимать ванну Элоди — стыдно признаться — понравилось. Есть что-то особенное в том, как вода окружает тело, и тело человека, которого ты любишь и душой, и телом и всем собой. Конечно, они куда больше расплескали и насмеялись, чем сделали что-то по-настоящему полезное. Да и вылезла она со своей ногой с трудом, настаивая на том, что надо использовать для волос масло тимьяна — просто в голову пришло, и нельзя было не попробовать. Он ругался, что она «скачет хромая», и потому процедуру втирания масла в волосы терпел с самым что ни на есть недовольным видом. За что и был позорно и неожиданно утоплен.

Сбежать на хромой ноге ей, конечно, далеко не удалось…

Зато тимьяном оба пропахли сверху донизу.

И когда оба валялись на шкурах в просторных рубахах из пещеры, внезапно превратившейся в хлев (а на батисте рубах то и дело попадались черные шерстинки их вредины-кота), Эдмунд блуждающим взглядом нашел перегонный куб. Ткнул пальцем лениво:

— Я постоянно спрашиваю себя — откуда он у тебя здесь взялся, Эль?

— Ну, знамо откуда. Из аптеки в Эннисе.

Он с интересом приподнялся на локте. Волосы все еще влажные, на носу повисла капля.

— Моя ведьма бывала в Эннисе⁈.

— Несколько раз.

Доктор резво свалился обратно на шкуры, полный досады.

— А я, неразумный сасанах, покупал ей стекло, уверенный, что она из своей пещеры только в деревню и выбирается!

Сел, перевалился на четвереньки и подполз к кубу ближе. Элоди рассмеялась, рассматривая его обиженно скругленную спину и проступающий из-под батиста позвоночник с лопатками.

— Я не любила эти походы. Путь неблизкий, да и… страшно. Но не может же ведьма ходить за зерном в деревню!

— Почему нет? — он обернулся с интересом.

Элоди пожала плечом.

— Да кто его знает… Не по статусу. Так что накидывала капюшон, пряталась по кустам и ходила, когда припрет. Но без куба я сразу знала, что не смогу — тут ведь столько трав, грешно оставлять их пропадать!

— Просто не представляю, как ты его тащила, — провел Эдмунд по «лебединой шее» пальцем. Обернулся, и глаза его сверкали, как гнилушки у алтаря. — Покажешь, как работает?

Элоди расплылась в улыбке, перекатилась поближе, добралась до треноги с его помощью.

— Смотри, — открыла крышку. — Сюда загружаешь сырье: травы. Например, если подашь мне тимьяна из-под потолка вон оттуда — я тебе покажу. Все равно масло кончилось, надо еще делать. Два!

Эдмон послушно метнулся к углу, где она сушила травы и отрезал два пучка.

— Хочешь попробовать?

Он так и расплылся в детской улыбке от уха до уха.

— Очень!

— Тогда покроши сюда, как можно плотнее утрамбуй, — велела Элоди. — Еще, доверху! А в нижнюю часть налей воды. Из ручья или дождевой мягкой — это уж как решишь. А потом перетащи треногу к огню, вот тут как раз паз.

Он так и сделал, едва не влез в огонь, отдернул руки в последний момент. Медь куба лизнуло пламя, и пролившаяся мимо вода зашипела.

— Не обжегся?

— Нет. И что же потом?

— А потом вода нагревается, кипит, и пар проходит через наши растения, забирая их силу, ползет по трубке в приемник, и потом снова превращается в воду, — указала она на приемник пальцем.

—Конденсатус! — воскликнул Эдмунд, приглядываясь к трубке внимательно.

Вода еще и не думала кипеть, конечно, так что там пока ничего не происходило.

—Конденсатус?..

— Это на латыни. Вода возвращается в прежнее состояние. Так выражаются в Кембридже, — смущенно улыбнулся он.

Пусть так.

— Ну, и в этомконденсатусена поверхности плавает нужное нам ароматное масло. Вот! Чувствуешь? Процесс пошел!

Дом наполнился ароматами лета и солнца. Тимьян, смешанный с полынью. Она с наслаждением зажмурилась и втянула воздух. Именно за это она любит эфир — его аромат всегда горяч.

Эдмунд с восхищением посмотрел на куб, потом на нее, потом снова на куб.

— Все гениальное просто, Эль. И мне так стыдно признаться, что я читал работы Бойля, а работу перегонного куба не наблюдал никогда.

— Ой, а я часто, — отозвалась она, осторожно опускаясь по стеночке на шкуры. Камни камнями, а нога болит еще зверски. — Папá ведь все мое детство держал аптеку — да верно, я ж тебе говорила про гравюры. Тогда он еще не был успешным парфюмером и не считал, что все, что девочке в жизни положено — это удачно выйти замуж. Ему даже нравилось, что я всюду нос совала — хотя дело все равно собирался передать Жану, конечно. И все ему рассказывал-показывал, а я жутко брату завидовала. И мужчинам в принципе.

Даже вспомнить смешно. А как пахло розмариновое масло! А лаванда?.. Тут такого не достать.

— О, это что-то новое! У тебя и брат есть?

— Есть, — усмехнулась Элоди. — Где-то… Он сбежал раньше меня и не посылал весточек… А у тебя из семьи… никого больше не осталось?

Немного пожалела, что так спросила, но он говорил только о Маргарет и племянниках, а еще об отце-перчаточнике. И как-то неловко, что она так мало о нем знает.

— Мы с Маргарет осиротели в юном возрасте, — развалился Эдмон у огня, подобрал выпавшую веточку тимьяна с пола и сунул в зубы. — Меня приметил Гай Эштон, доктор из Кембриджа, взял на работу, потом учиться…

Он говорил сухо, но Элоди догадывалась, как больно. Подвинулась поближе, нащупала его ладонь, он ее благодарно сжал.

— И Гай… тоже погиб?

— От чумы, в первый же месяц… — Эдмунд тяжело вздохнул.

— Прости…

— Ничего.Селяви, как вы говорите во Франции. Дело прошлое. Я иду дальше.

— Но это не значит, что оно не больно, — погладила Элоди его ладонь. — Только значит, что иногда так просто случается, не потому, что ты виноват. Спасибо, что рассказал. Если захочешь поговорить…

Он тихо засмеялся и сел.

— Вот же упрямая мудрая Луди, — выдернул ладонь и взлохматил ей волосы. — Я шел дальше и нашел тебя — такая жизнь мне очень даже нравится.

— Я не…

— О, смотри!Конденсатустолкается в трубку, верно?..

Сколько в нем мальчишеского задора, когда дело доходит до науки. Так беспардонно прервать ее законное возмущение и наставление!.. И все равно он — ее Эдмон. Элоди села следом и прижалась щекой к теплому мягкому плечу мужа.

— Верно.

— Но когда он выйдет с маслом — как ты отделишь масло? Даже пусть оно скопится наверху, ведь вода тяжелее?

— Веточкой, перышком или просто осторожно слить воду на землю. Терпение, доктор. На все хорошее нужно время.

Как же у него горели глаза. Вот уж верно — полоумный доктор, что заявил, будто разгадал секрет карстовой пещеры.

А потом раздался тот крик с буррена.

* * *

Оба вздрогнули одновременно.

— Что…

— На помощь!.. — отчетливо доносилось из дверной щели.

— У тебя тут часто бродят люди? — уточнил Эдмунд у встревоженной ведьмы.

Ему казалось, что нет. Да и Эй говорил, что местный и в хорошую погоду десять раз подумает, прежде чем сунуться на тропу к клифу. Он нахмурился, подошел к двери, толкнул.

— Помогите!.. — донеслось отчетливее где-то с буераков над домом.

Дрожащая Эль дохромала до него, схватилась снова за плечо.

— В такой ливень лаже на тропу никто не выйдет, а уж в буррен и вовсе не лазиют… Это… — она побледнела, — это за мной, наверно…

И задрожала еще сильнее. Эдмунд ее обнял, прижал к себе, потирая через рубашку.

— И кричат «на помощь»? Душа моя, даже если они шли за тобой, у них явно проблемы. Тебе нечего волноваться.

Гроза утихомирилась, и дождевые капли стучали по крыше куда более мерно, чем днем или вечером. Ветра не было, океан уже не выл, скорее — шумно дышал. Воздух после шторма явственно потеплел.

Но все равно шагать в ночь не хотелось.

— На помощь! — крик приближался.

Молодой, перепуганный насмерть голос.

— Мы… должны пойти посмотреть, да?.. — жалобно спросила ведьма.

Эдмунд Хейл вздохнул.

— Должны. Только не мы, а я.

— Не оставляй меня! — схватилась она за его рубаху, как за последнюю надежду.

Не то, чтоб он удивился, но тут и обсуждать нечего. Эдмунд повернулся к жене, ласково взял за плечи, отвел все еще влажные волосы с лица.

— Ведьма моя, но тебе ведь и ходить нельзя!

Они пахнут не солью и медом, как он думал прежде. Так пахнет тимьян. Она вся пахнет тимьяном, а он пахнет ею.

Эль растерянно хлопала глазами, сдерживала слезы. И стискивала губы добела.

— На Ромашке поеду, — отважно вздернула она нос.

— На корове⁈.

— А ты думал, я шутила про состязание? Конечно, я умею. Так она к тебе домой тогда и вернулась. А ты бери коня.

Час от часу не легче. Или легче — еще один магический факт получил простое объяснение. Но тем не менее…

Элоди уже целеустремленно похромала в пещеру, шлепая босыми ногами. Он догнал у алтаря, снова схватил за плечи. Вот она серьезно сейчас⁈.

— Эль, там дождь и опасно…

— Опасно там, где нет тебя, — заявила Элоди воинственно. А потом снова хлюпнула носом: — Вдруг это ловушка и он… придет, пока тебя не будет?..

Он вынужден был согласиться. А она молча уткнулась носом ему в грудь. Эдмунд погладил ее волосы.

— Хорошо… Но если что — по первому моему приказу скачешь в пещеру, и через тайный ход на пляж, а там — к Падди. Поняла? И не ждешь меня — я уж найду, как выкрутиться.

Взял ее щеки в ладони, поцеловал и пошел за животными.

В сундуке нашлись и кюлоты. Одни себе, одни ей. Подвязать веревкой — иначе не держатся. Натянуть сверху рубахи грубый торийский свитер по самый нос. Задрапировать в шкуру. И себя тоже.

Ничего не забыл?.. Похлопал себя по бокам, в очередной раз поправил на ней сползающую шкуру. Ах, точно! Сапожки! Эль засмеялась, пока он рылся в сумке.

— Ну будет тебе… Я не замерзну. Свитер теплый.

— Заболеешь еще сильнее.

— Сам такой. Кого я от горячки отпаивала пару часов назад?

— Это все твой лечебный буррен… — нашелся наконец сверток. — Мы с ним вовек не расплатимся.

Подхватил ее, взвизгнувшую, задергавшую ногами, за талию и усадил на алтарь.

— Ты что… — она умолкла и замерла, увидев его подарок. — Это что… мне?..

— Дай надену, — проворчал Эдмунд и схватил ее здоровую ступню. — А то вечно ноги холодные.

Ох. С больной выйдет загвоздка. Он с недоумением воззрился на второй сапожок. А потом на ее повязку на распухшей лодыжке.

Элоди наклонилась и чмокнула его в макушку.

— Не страшно, я же все равно верхом поеду. Они такие краси-ивые, Эдмон! Спасибо!..

— Му, — подтвердила высунувшая снизу голову любопытная Дейзи.

Эта корова — уже греческая комедия. За ее рогами и челкой виднелся лиловый глаз подглядывающего коня. Эдмунд со вздохом поднялся и прислушался.

Крики больше не повторялись. Не слишком ли много времени у них заняли сборы?..

* * *

продолжение главы от 31.03.

Мерцающий огонек на склоне ближайшего буерака они завидели сразу. Мелкая гадкая изморось рябила в глазах, и тюленью шкуру хотелось натянуть и на голову.

Ромашка явно наслаждалась прогулкой и то и дело восторженно хлопала себя хвостом по бокам и издавала свой тихий утробный рев, тонущий в шорохах океана, а вот оседлавшая ее Элоди с сомнением осматривала гнилушки, нанизанные ей на рога, и подвешенные

— Знаешь, Эдмон, выглядим мы сейчас точно как ненормальные.

— То, что надо для встречи с неизвестным, — возразил он веско. — Лучше пусть нас примут за призрачных всадников, чем за еретиков или изменников. Эй! На холме! Отзовись!

Огонек вздрогнул и заблуждал. А потом человек за ним издал пораженный вопль.

— Фейри⁈. Фейри… это вы? — молодой голос отчаянно обрывался. — Я ведь… я ведь помог вам! Я спас одну из вас! Спасите и вы меня…

— Уилли⁈. — будто бы узнала Элоди и пришпорила коленками Ромашку.

Ну вот что за безумная. То она боится до колик в животе, то летит, сломя голову. Эдмунд припустил за женой. Благодаря камням и гнилушкам, мутно светящимся в дождь, можно было даже немного рассмотреть окружающую местность. Правда, последние погасли, едва на них упал луч фонаря в руках совсем юного солдата. И один постарше, перепуганный до белого лица — стоит рядом.

Юнец дрожал от страха и влаги, а в то же время — светился восхищением.

— Так это правда, что рассказывала дочка трактирщика и старик… В проклятом буррене живут фейри. Как хорошо, что наша тоже здесь и может заступиться!.. Видишь, Джон, а ты говорил — сказки…

Уилли стащил треуголку и склонил обнаженную голову. Толкнул локтем товарища, и тот, спохватившись, последовал его примеру.

— Свидетельствуем вам наше почтение, фейри… Вспомните все доброе, что я сделал для вас…

— Ничто доброе тебе не забудется, — заверила Элоди величественно, как и полагалось ведьме. — В чем твоя беда, юный Уилли?

Эдмунд едва не фыркнул. Точно такими были ее первые слова ему. Но Элоди округлила глаза предупредительно и кивнула на покорную позу солдат.

Гнилушками обвешиваться не хотела, мечтала стать человеком, но дай ей волю — и она уже богиня и ведьма и селки. Но руки мелко подрагивают и подбородок тоже.

Уилли заговорил быстро и сбивчиво.

— Мы… отправились искать вас, фейри. Не гневайтесь — приказ для нас, солдат, значит все. Капитан… очень разозлился, что вы бежали, и не хотел слушать никого, что в такую погоду ехать на клиф через пустошь — верная смерть…

— Я не бежала. Я вышла замуж. Спросите его преподобие. Все по вашим английским законам.

Вздрогнувшая Элоди приосанилась, а солдаты поразевали рты. Воззрились на нее, потом на Эдмунда. На гнилушки, на темноту, где должны быть звезды, потом снова на Эдмунда и снова на нее.

Значит, тут по пустоши бродит свинья-капитан?.. Эдмунд сжал кулаки.

— А фейри… можно? — пролепетал Джон.

— Почему нет? Бог один для людей и фейри, для католиков и протестантов. И вообще — вы не ответили на вопрос, господа. Зачем вы звали на помощь?

— Так… — пересохшими губами отозвался Уилли, — проклятие ваше исполнилось, фейри. Капитан Грейвз упал на полном скаку в трещину между камней и… не двигается.

— Паралич, но дышит, — вставил Джон. — Я думаю… он сломал позвоночник.

— И мы не можем бросить командира. Надо… вывезти его, а мы… заблудились, фейри. Буррен взял нас в плен за его деяния и не отпускает, как и говорил старик в трактире. Когда после скитаний мы увидели вот огонек над океаном, подумали…

А это огонек ее маяка, пятном света падает на траву под окном.

— Не сердитесь… — сложил ладони в молитвенном жесте Уилли. — Знаю, у вас есть причина ненавидеть его, он обижал вас, фейри, и вы его прокляли, но если оно исполнилось… Может быть… вы его простите?..

Менее преданный начальству Джон взмолился:

— Или хотя бы нас пощадите… Выведите к людям, фейри.

Элоди дрожала уже всем телом, вместе с гнилушками, и сережки на рогах Ромашки глухо застучали друг о друга. Тут следовало бы с неразумных смертных потребовать плату, но в Эдмунде гораздо меньше было от сверхъестественной сущности, чем от доктора и человека.

Поэтому он задал главный вопрос, чтобы оценить расстановку сил:

— Где ваши лошади и остальные солдаты?

Джон вздрогнул, присмотрелся, прищурился… Даже забрал фонарь у Уилли, поднял, чтобы рассмотреть его лицо. И его рожа Эдмунду тоже показалась знакомой. Придворный бал зимой шестьдесят пятого?.. Дуэль офицеров, после которой он лечил пострадавшего пижона… Который оказался полковым никудышним, но врачом.

Вот и знания про симптомы сломанного позвоночника.

— Остальные с мистером Ривзом искали вас в деревне, а лошади две сломали ноги, их пришлось застрелить, а моя сбежала, и мы бродим тут уже много часов, это точно проклятие… — пояснил Уилли, но Джон его прервал пораженным возгласом:

— Доктор Хейл⁈. Так вы тоже… фейри?..

Эдмунд сузил глаза в ответ. В конце концов — какая разница. Может, это вообще — такое действие Ирландии: открывать в нас тех, кем мы и не знали, что являемся? И делать частью невозможного?

— В Ирландии случаются невозможные вещи, — пожал он плечами.

— И она не соврала — вы правда ее муж…

— Похоже, фейри сходятся, мистер Блэк, несмотря на разные среды обитания. Значит, вас в буррен поехало только трое? И пострадал только капитан?

Уилли обрадовался, закивал.

— Ну да… Так вы… поможете? Мы оставили рядом с тем ущельем фонарь.

— Ваш коллега сказал, что я доктор, молодой человек. В первую очередь, а уж потом… фейри. Без лошадей вам из буррена не выбраться. Ведьма моя? — он дотронулся ее холодной руки под дождем.

Элоди отмерла. Сморгнула.

— Мне придется поехать в деревню за помощью для бравых солдат короны.

Которые тут из-за тупого упрямства собственного капитана. Ослушаться приказа они не могли, и винить их нечего, однако…

— НАМ придется, — тихо, но твердо сказала она. — И Уилли, как тот, что заслужил награду, может разместиться за твоей спиной, доктор мой. Верно?

Ну, в целом…

— А я?.. — упавшим голосом спросил Джон Блэк.

— А вы к фейри сострадания не проявили, насколько мне известно, — отрезал Эдмунд и протянул молодому солдату руку. — Залезай. Подождете утра, Блэк. И потом вас вывезут, если мне удастся воззвать к ирландскому состраданию. Сасанахов тут недолюбливают, если вы не заметили.

Все равно он может взять только одного из них. Пусть это лучше будет Уилли,

Дуэль тогда состоялась из-за дебютантки, к которой Блэк пытался залезть под юбку. Так что-то, что он не тронул Элоди — только случайность. Не будь Грейвза, случился бы Блэк. Или кто еще. Будь воля Эдмунда — такие свиньи не заслуживают жить. Но его воля — всего человечья, пристрастная и малодушная. Он не Бог и не фейри, не высшая сила; он всего лишь доктор.

Пусть мокнет под дождем. Это наибольшее, что он может сделать для мировой справедливости.

Да и Элоди втягивать в спасение гадов вроде Блэка и Грейвза он не станет и под страхом смерти. Оставит под присмотром Грании у Падди, так безопаснее. Их ферма — все равно что неприступный форт. Она больна и нуждается в покое.

Только почему ведьма поворачивает Ромашку к дому?

— Дорогой, Уилли придется завязать глаза, — невинно бросает она. — Поедем через… наш мир фейри. Буррен не отпустит… смертных домой в такую погоду. Ты готов, Уилли?

И зубы весело щерит, ведьма. Не знай Эдмунд Хейл о тайном ходе и не будь не мужем, тоже бы душу в пятки упустил.

Юнец, взгромоздившийся за спиной, холодеет, а Джон Блэк явно начинает радоваться, что его не взяли.

— Уилли, сними ленту с моих волос и завяжи себе глаза.

— А вы… фейри всегда так пахнут травой?.. — лепечет бедняга, делая все, чтобы не прикасаться к его спине.

Если это и есть быть фейри — пахнуть ее волосами — он не против.

— Конечно. Трава — наш дом родной. Не знал?

* * *

Глава 32

Вы должны

Вы должны отпустить прошлое ради своего будущего.

Дорама «Очаровательный прокурор».

Тайный ход оказался узким и тесным для всадника — пришлось им с Уилли слезать и вести коня под уздцы. Конь Бран звонко цокал копытами за Эдмундом, а Уилли с завязанными глазами и без треуголки держался за его хвост и спотыкался, иногда хлюпая по подземному ручью ботинком. И все звуки эхом разносились меж светящихся стен.

Эдмунд разглядывал шпат на стенах и лисий огонь, и жалел, что не может задержаться, чтобы насмотреться на это и вправду колдовское явление. Гниение, выделяющее свет, и кристаллы, его отражающие. Настолько невероятное, что и вправду можно назвать это место миром фейри, что и ввек не насмотришься, даже если это — владения твоей законной жены.

Элоди так и не слезла с Ромашки — распласталась у коровы на спине и, судя по всему, отлично себя чувствовала, возглавляя их странный отряд. Похоже, две эти занозы в его ирландской жизни отлично спелись.

Ведьма была неразговорчива, а вот Уилли не затыкаясь извергал из себя восторги по поводу того, как пахнет или звучит мир фейри, и что его сияние он и через повязку видит, и детям своим, и внукам станет рассказывать о столь незабываемом ирландском приключении, и наставлять их, как важно делать добро существам иным, чем добрые англичане.

Будто бы доброта англичанам с рождения присуща. Увы. Ни в Лондоне, ни, тем более — здесь, на землях графства Клэр.

Тоннель понижался, камушки под ногами солдата, коровы и коня осыпались все бодрее. И ручей вскоре зашумел океанскими волнами, поднимаясь до колен.

Элоди оглянулась и, кивнув на воду, шлепнула здоровой пяткой Ромашку. Корова испугалась, не хотела идти в воду, плещущуюся под ногами. Ведьма уже знакомым образом тихо уговорила животное, раскачивая перед ее мордой компас. Странно — он на сей раз не испускал золотистого свечения.

Если не знать, что тут ход — с пляжа ни за что не найдешь. Валуны и волны, в прилив, должно быть, вход и вовсе залит водой. Но они вышли, сквозь соленую воду по пояс, снова мокрые и продрогшие. Пропетляли до черных каменных пластов подальше от клифа. И можно было забираться обратно на коня.

— Куда теперь? — шепнула Элоди, поворачивая корову.

Она была невероятно бледна.

— К Падди. Тебе надо отдохнуть.

— Но я не…

— Я одолжу солдату коня и поеду с ним искать капитана. А ты останешься.

Здесь и обсуждать нечего.

Уилли бродил по пляжу с выставленными вперед руками.

— Мы у океана? Или в другом мире? Фейри?..

Элоди тронула его — доктора — за руку.

— Ты ведь знаешь, я повела через тайный ход не потому, что думаю, будто буррен сердится. Там правда опасно. А ты хочешь лезть?.. И спасать… этого человека?..

У нее блеснули слезы в глазах или это отблеск гнилушек и участившийся дождь?.. Эдмунд сосредоточенно поснимал грибы вместе с кусками шпата с Ромашки и Брана. В Дулайне и у Падди изображать призрачных всадников уже ни к чему. Выбросил в черный от ночи и дождя океан, и волны, вспыхнув зеленым огнем, тут же погасли, унося светящихся призраков прочь.

— Зря ты… — пробормотала Элоди. — Темно теперь.

— А твой компас? Он мог бы…

Она покосилась на него, ежась от дождя.

— Он… не работает. Видишь?

Эдмунд взял его в руку — засветился.

— Работает.

— На мне — нет…

Она сняла с шеи с грустным вздохом, отдала ему:

— Тогда надень ты. Тебе нужнее.

Вопросом, что и как, задаваться было некогда. Эдмунд просунул голову в цепочку, компас вспыхнул фонарем, и доктор велел Уилли:

— Давай руку, парень. Да, Эль, конечно, собираюсь спасти. Это мой священный долг врача.

* * *

До Падди добрались быстро — дороги хоть и скользкие да размокшие, зато животные без затруднений скакали через поля, покрытые роскошной травой.

В окнах верхней комнаты фермы горел свет: не спали. Грания появилась там в ответ на крик вслед за светлой головой Мойры, ожидаемо раскричалась, но доктор напомнил ей про выигранное пари. И попросил коня.

Спустившийся к порогу Падди был в ярости, но к нему присоединился Эй о’Бриан и сказал не бузить, и помочь сасанаху, и он тоже поедет: люди есть люди, а буррен есть буррен, и сасанахи если сами туда суются — смерть.

Они пререкались какое-то время, Уилли хлопал глазами, и про них с Дейзи успешно забыли. Ромашка знала ферму как свои четыре копыта и уверенно направилась к кормушке в хлев. И Элоди воспользовалась возможностью спрятаться там в сухом уголке, за спиной мокрой коровы, зажевавшей ароматную солому и приветствующей знакомых утробным мычанием. Свалилась кулем на больную ногу, заскулила.

Она убила человека.

Элоди обхватила руками

Она захотела стать живой, и все пошло наперекосяк. Прав был Лиам — мудрая Луди захотела думать о себе, а не о долге, и это привело к беде для всей деревни. Нападение капитана, и башня, и солдаты, и Мойра, и буррен. И теперь…

И что теперь⁈. Со сломанным позвоночником не живут.

Будь ее воля — она бы сбежала сейчас, только… только не осталось мест, куда бежать.

Доктор ее полюбил, деревня отказалась, дольмен… а дольмен?.. Отпустил? Наказал? Вернул себе свое?.. Исполнил брошенные в пылу ярости слова. Так что она… все равно ведьма. Сколько ее ни выкупай на волю, человеком Элоди Моро не стать.

Тем более — Элоди Хейл.

Она малодушно захотела любви, и теперь за нее расплачиваются все, один за другим… Забыла, что ведьме чувствовать нельзя!

И что ведьма — это теперь навсегда. Буррен не торгуется. Она ведь знала об этом. И дерзнула пойти против.

Даже Бастьен от нее отвернулся. Компас отказался отзываться в тот самый миг, когда стало известно, что Грейвз лежит в буррене и умирает.

Эдмунд хочет его спасти. А она… она в сердцах пожелала капитану смерти. И сейчас боится, что Эдмунд сможет его вылечить. И еще больше — что нет, и на ее руках останется кровь…

Дольмен ведь любит кровь. Так говорят легенды. Она никогда не…

— … пропала⁈. — прогремел голос на пороге хлева, и Элоди испуганно сбилась в безгласную кучку, отчаянно сдерживая рвущиеся наружу всхлипы. Хлев озарил отблесками факел. — Смотри, Падди, разве это не Дейзи?..

Ромашка повернула голову.

— Му.

— Ромашка⁈.

Эдмунд, он такой взволнованный… Что ему сказать… Лучше бы он ее не видел. И не встречал никогда.

Сапоги прошелестели по соломе, остановились рядом, оставляя длинные тени.

— Где же Эль, Ромашка?..

И, когда его ладонь опустилась на холку коровы — потрепать, как она учила — их взгляды пересеклись.

— Эль?..

* * *

Ведьма сидела в соломе растрепанная и зареванная, с сорванными повязками… и пялилась на него круглыми глазами-плошками с таким ужасом, что Эдмунд рявкнул мужчинам, не оборачиваясь:

— Выйдите все!

Отстранил Ромашку и выгреб ее из угла. Она не сопротивлялась, сделалась вдруг безвольной куклой.

— Свет мой… что случилось?

Эль грустно коснулась рукой светящегося компаса на его груди, тот вспыхнул и резко погас. Стало почти темно, если бы не факел, что Падди оставил у входа.

Он перепугался, когда Эль вдруг исчезла, поднял всех на поиски. А она… здесь?..

— Он больше не хочет знать меня…

Эдмунд уткнулся подбородком в собственную грудь, чтоб рассмотреть, о чем она говорит.

— Компас?..

— Мой доктор Хейл… Я пожелала человеку зла, и мое проклятие исполнилось. Я не добрая богиня, а злая. Я все еще ведьма, как бы ты ни старался. Ничего не получится. Оставь… меня. Что, если я однажды разозлюсь и на тебя?.. И ты тоже умрешь?

Он почти ничего не понял. Но обнял ее крепче, уселся прямо в солому на холодный пол, устроил у себя на коленях, поправил волосы.

— О чем ты, милая Эль?..

Она прикусила нижнюю губу, чтобы челюсть не дрожала, только ничего не вышло. Ударила кулачком в грудь.

— Я… когда капитан попытался взять меня силой… я сказала «камни с вас спросят». И они… спросили. Сказала, что он не сможет больше портить женщин, и он… не сможет! Я его прокляла!..

Уткнувшись ему в плечо, ведьма разрыдалась, как маленькая девочка.

— Эль, — он даже засмеялся, гладя ее по здоровой части головы, — это не ты, это судьба. Он сам полез в буррен с ненавистью. К тому же, он ведь еще не умер… Ты хочешь, чтобы я его спас?.. Ну, милая?.. Я постараюсь…

— Не хочу-у! — ревела она в рубашку под шкурой.

Хотя он все равно будет стараться. Только, если Блэк не ошибся с диагнозом, надежды на то мало. Кто ж думал, что Элоди так расстроится из-за этого.

— Ну, не надо, моя хорошая, не надо так убиваться. Ты не виновата. Ты не прокляла, ты просто боялась и крикнула, что пришло в голову. И капитан получил по заслугам.

— Но я хотела, чтобы с ним случилось плохое! — отстранилась она, вытирая запястьем сопли.

Эдмунд привычным способом натянул манжету на кулак и помог ей в этом. Один вытереть, второй — высморкаться.

Ромашка лениво помахивала хвостом.

— Ты же человек, милая. Люди иногда желают другим зла. Когда сердятся. Это нормально. Пока не делают его сами. А ты ведь не сделала. Ты помчалась в буррен на первый крик о помощи. Сломя голову, наплевав на опасность!

Рукава были совершенно испорчены, зато ведьма немного успокоилась. Всхлипнула, вытерла пальцем под носом.

— А если я не человек?..

Он снова засмеялся, невесомо поцеловал ее в лоб.

— Я же твой муж, Эль. Поверь, уж я-то точно знаю, что ты человек, более того — самый лучший мой человек. Кто мне говорил, что сомневаться в этом — все равно что бросить?

Она даже засмеялась, когда он легонько щелкнул ее по носу. Как маленькая. И сказала тихо:

— Просто… пока я была ведьмой, было проще… А человек… он боится всего. Мне было так страшно в ту ночь!

Она снова зарыдала.

Он гладил ее по спине долго, шептал ласковые слова, качал, как ребенка. Потому что что можно сделать против страха, кроме как оставаться рядом?.. Как бы ни хотелось забрать этот страх себе, это невозможно.

— Я буду рядом…

— Ты такой хороший… Вот почему ты можешь сдержать свой гнев и идешь его спасать, а я — нет?

— Эль. Ты хочешь честно?

— Да.

— Встреться он нам, когда я вырвал тебя из башни — я мог бы убить. Не проклятием, а руками. Наверняка. И я тоже боялся, что это сделаю. И что не сделаю — тоже.

Она даже отстранилась, не веря.

— Правда⁈.

— Правда… — он посмеялся ее удивлению. — И не пусти меня священник наверх — тоже мог бы вышибить из него дух тем протезом. Но я несказанно рад, что ничего этого не случилось. Мы только люди, Эль. Мы боимся

— И как же быть?.. — вздохнула ведьма тяжко.

Какая же она смешная и милая. Как она могла семь лет это все давить в себе?..

— Жить с этим. Ты что мне говорила?.. Мы не всемогущи. Мы только люди.

— Ну, это ты — «только люди».

— И ты тоже. Авторитетно тебе заявляю. Тебя тошнит и рвет, когда выпьешь лишнего, ты влюбляешься и сводишь с ума, танцуешь, поешь, заботишься, любишь, дерешься с обидчиком и пропахиваешь коленки до кости, простужаешься от промокших ног, и твой муж в отчаянии, что с тобой делать, а ты его топишь и натираешь маслом… — улыбка все больше разлезалась по ее мокрому лицу. — Это все совершенно человеческое. Ну, да, есть у тебя компас, что светится… Но это не ты его таким сделала, а мастер из Бордо, к нему и претензии. Видишь — он теперь на мне сияет, и сегодня меня назвали фейри, а кто я, как не «люди»?.. Будешь сомневаться — не позову в следующий раз пить лунный свет.

Ведьма наконец засмеялась, на сей раз от души и звонко:

— Ты и так не зовешь! По углам ловить надо, — и шутя оттаскала за ухо.

— Уж кто бы говорил… Но теперь я тебя нашел, ты мой трофей и я тебя забираю — наверх. Грания сердится, что я устроил там лазарет, но выбора у нее не осталось.

Он подхватил ее на руки и с трудом, но поднялся на ноги: Эль обхватила его за шею.

— Но раз ты помнишь, что ты человек — береги себя… в буррене. Хорошо? Мало ли… даже если не буррен, так погода… Обещай!

Он обещал. Говорил, что Эй о’Бриан решил ехать с ними, и она одобрила, потому что «Эй в безнадежную авантюру не полезет». И говорила, что станет его ждать. И он соглашался, что не станет простужаться, и перенапрягаться тоже. Конечно, ведь у него всего несколько часов назад была лихорадка. Он понимает. Он полоумный, но не настолько. Да, он «только люди», принято.

И она смеялась. И позволила себя уложить в постель, в которой прежде лежал Эй. И все ирландцы смотрели, как он с ней нянчится, будто это чудо какое.

Будто супружеской жизни не видели.

У него была в саквояже склянка с мятной настойкой. Он строго наказал Мойре вмешать ведьме в питье десять капель перед сном: прежде, чем накладывать свежие повязки.

Ведьма жарко препиралась с Оуэном на тему человечности фейри. Скорее для развлечения, потому что она постоянно меняла свою точку зрения — то она человек, и тогда как же сбываются проклятия и выживают раненые тори? — то она фейри, и отчего же тогда буррен ее не берет, а только ее врагов? — чем выводила коннемарского повстанца из себя. Кстати, из рук тори еле удалось вырвать протез: пока рано нагружать культю, но он, конечно, успел, и теперь пришлось задержаться, чтобы и его состоянием заняться.

Развеселившаяся ведьма брякнула, что и доктор немного фейри — пусть тори спросит солдат. И тори весь пришел в ярость, что тут где-то солдаты, и пустите меня к ним, я их всех уложу!

В итоге пришлось менять рецепт, они с Мойрой едва уложили беспокойных пациентов маковыми каплями. Элоди плакала и говорила, что она не будет, и что одна не хочет в темноте, и Мойра обещала, что станет держать ее за руку, пока не вернется доктор.

Эдмунд бросил взгляд на уснувшую жену, и внутри все затопило тепло вперемешку с горечью.

То, что она пережила, еще долго будет пребывать с нею.

Как и то, что пережил он, пребывает с ним. Но ведь это не значит, что будущего нет.

* * *

Глава 33

Мужество в том, что

Мужество в том, что ты отважилась на попытку начать новую жизнь.

Из к/ф «Вам письмо».

Элоди оказалась в лодке посреди океана. Лошади с седыми гривами на сей раз не пытались ее убить: только ласково отирались головами о лодку, покачивая, будто колыбельку, и ворчали о чем-то своем под сизой водой.

Впереди возвышался клиф, и знакомый дом на нем: у входа стоял Эдмунд Хейл, махал ей рукой и что-то кричал домашнее и теплое, а Ромашка сжевывала со стен последний плющ. Элоди рассмеялась, повернула голову и похолодела: напротив на скамье сидел капитан Грейвз. Лицо у него было помято о траву, все в ссадинах и трещинах, шея неестественно повернута, будто сломана.

— Думала, не доберусь до тебя, ведьма? — прошипел он, и глаза его вдруг вспыхнули холодным огнем буррена, руки потянулись к ней кривыми щупальцами, схватили за горло и грудь, вжали куда-то в себя…

Морские лошади взбесились в одно мгновение, лодка раскололась, и капитан увлекал ее в пучину, туда, где воздуха нет…

Она пыталась закричать, отбиться, выплыть и… проснулась. Отблески свечи на деревянном потолке. Пересохшее горло. Сердце колотится в нем, и дышать нет сил.

— Луди?.. — будто издалека, позвал ее голос.

И руку ее накрыла рука. Не мертвая и ледяная, а теплая, мягкая, настоящая.

— Все хорошо, я рядом.

— Мойра?.. — пролепетала Элоди, поворачивая голову, и в затылке забилась больная кровь.

Девушка выглядела заспанной, накинула на ночную рубашку дырявую шаль, коса перекинута через плечо… Но улыбалась тепло, как делают люди.

— Это просто кошмар вам приснился… — Мойра с Нижнего Пастбища сняла с ее лба сухой горячий компресс, прополоскала в тазу, положила обратно. И стало чуточку лучше.

— Фейри снятся кошмары? — фыркнул Оуэн с соседней кровати.

— И вы проснулись⁈ — всплеснула Мойра руками, отпуская было ее руку. Но Элоди ухватилась за пальцы, как за собственное спасение. Свечи слишком мало, темноты слишком много. Темноты, в которой… он…

Она всхлипнула, дрожа. Мойрин осталась рядом, опустила на их руки и вторую свою ладонь. Погладила.

— Все хорошо, Луди. А на вашу тушу, Оуэн, надо брать двойную дозу сонных капель, — проворчала она сварливо в сторону тори. — Или даже тройную. А и умри вы, печалиться не стану. Куда вы к протезу рветесь? А ну лежать! Доктор что сказал? Рано!

— Доктор… — пробормотала Элоди и попыталась встать. — Он не вернулся еще⁈.

Мойрин, вздыхая,

— И вы, Луди, туда же… Вот что мне делать с вами⁈ Нельзя вам вставать! Ночи еще и половина не минула, успокойтесь!

Но Элоди не была согласна.

— Ему опасность грозит… Я… видела… Капитан Грейвз… он живой, он может ходить, он…

— Нет, Луди, доктор же сказал, что эта скотина ходить больше не сможет. И не навредит больше никому, слава Богу. Вы не верите своему мужу?

Нос шмыгнул сам собой. Ах, верно… Она же пожелала ему этого… И Эдмон уверял, что несчастный случай в буррене — это только случай…

И то, что он пришел к ней в сон… это просто сон. Ее сотрясла дрожь. Такой реальный сон…

Мойрин меж тем уселась рядом на полу, погладила Элоди по голове, и слезы потекли тихонько из глаз за уши.

— Ну?.. Верите же? Он вас так любит, Луди! — Мойра ей вытерла подушечкой большого пальца один мокрый висок, другой. — Вот я мечтаю о такой любви всю жизнь, а у меня только глупые тори на дороге валяются.

— Ты, малявка! Нет моих больше сил, подай сюда мою ногу!

— Ша! Лежать! Она пока не твоя!

— Почему это я глупый⁈ Это сасанах ваш совсем того — поперся на верную смерть спасать того, кто хотел повесить его жену.

— А ты молчи! Тебя он тоже спас. Был бы обычного ума — валяться тебе на пляже и умирать в мучениях.

— Лучше так, чем без ноги!

— Да ведь привез он тебе ногу, Оуэн, привез! Только попросил подождать еще несколько дней. И пойдешь себе на все четыре стороны, все только рады будут. Для тебя ведь доктор старается, а ты собака неблагодарная из Коннемары! И вообще — не ори — у мудрой Луди голова болит, ей покой нужен.

— Это я ору⁈.

— Мудрая Луди, вы как?.. — Мойрин с беспокойством заглянула ей в лицо. — Простите, мы так нашумели…

Жаркое препирательство вернуло Элоди к жизни — раскваситься вот так, той, что была ведьмой! Выше нос, Элоди. Это жизнь. Он так сказал, она говорила ему так. И это правда. Все люди так живут. С кошмарами, страхами, чувством вины — уместной и нет. И данная ее вина в отношении капитана и вправду совсем неуместна.

Он больше ни одной женщине не сможет причинить вреда.

— Ничего, — она попыталась приподняться на подушках, чтобы сесть. Мойрин помогла. — Просто… просто правда кошмар. Не страшно.

Мойрин понятливо закивала, поправляя на ней компресс. Умница-девушка по-прежнему одной рукой сжимала ее ладонь, и было так безопасно. Получается, дело не просто в Эдмоне. С людьми в принципе бывает безопасно. Не только плохо до ночного ужаса, но и хорошо, тепло, уютно. Вот как сейчас. Даже пусть несносный одноногий тори плюется ядом в воздух время от времени.

— Я когда в первый раз — тоже долго спать не могла, — призналась Мойрин, вздыхая. — Эшлин ругалась, что должна спать со мной, а не с мужем. Но спала, недельку. Я не отпускала. Это пройдет.

Элоди задохнулась, по-новому глядя на белокурую смешливую девчонку из паба.

— В первый раз… ты что ж…

— Ну а что, — засмеялась Мойра, поправляя платок, — думаете, в пабе лапушки сидят? Свои-то еще ничего, у Дермота разговор с ними короткий. Но сестрин муж не всегда рядом, да и залетные бывают, и потом тащат в сарай под пьяную руку, и солдаты вечно на лицо смазливое соблазнятся… И не всегда колено между ног помогает. Тут капитан просто пуганый… вами был. Мне повезло. Я крикнула, что однажды отсохнет у него… — она смутилась. — Ну, сами понимаете что. И он побелел и отступил. Вот и отсохло! — жизнерадостно завершила ирландка. — Небеса нас услышали наконец.

Сказать было нечего. Элоди невольно посмотрела на Оуэна и, наверное, увидела у него на лице собственное отражение: отвисшая челюсть и глаза навыкате.

— И… как ты с этим живешь? — не выдержал пораженный тори.

Мойра пожала плечами, поправила компресс на голове Элоди.

— А так же, как все, наверное. Что об этом думать? Было и было — что я могла?.. Отряхнулась, и пошла дальше. Вообще — за такое вешать должны этих скотов, а не нас. Повезло, что на сей раз нас спас доктор Эдмунд. Слышал бы ты, как мы пели «Розу с Черной реки», и какое было лицо священника! — она захохотала. — Вот так я повеселилась! Правда, Луди? Это было торжество справедливости!

Элоди улыбнулась с горечью в ответ на этот по-детски восторженный взгляд. Человек — это столько боли, о которой никто не знает, кроме ворчливой старшей сестры, вынужденной делить с тобой кровать. Столько мужества смеяться и дышать полной грудью, несмотря на сердечные кошмары. Быть человеком куда сложнее, чем быть ведьмой или богиней.

— Надеюсь, пастух получил свой черный пуддинг. Как его звали хоть?..

Тепло сжала Мойрину ладошку, а девушка продолжала, незаметно сжав в ответ:

— Шеймус с Серого Ущелья. Ой, как же Падди ругался на полоумного доктора-сасанаха! — захохотала до слез.

И попробуй пойми — слезы от смеха или от того, от чего плачут куда чаще?

— Мойрин, — позвал Оуэн неожиданно тихо.

Она отсмеялась и спросила вполне благосклонно:

— Ну, чего тебе еще, вредный тори?

— Больше тебя никто не обидит. Клянусь.

Настал черед Мойрин замолкать и удивляться. Но Оуэн уточнять признания не собирался: с трудом повернулся на бок, лицом к стене, и на этом все. Женщины переглянулись.

— Ну… — неловко укутала Мойрин и ее, заставляя опуститься на подушки ниже, — и вы спите, Луди. Доктор Хейл вернется. Такие, как он, всегда возвращаются: каждый фейри и Бог на его стороне.

* * *

Привычный к буррену Бран шел мерным шагом. Эдмунд смотрел на его покатый круп и хвост, время от времени охаживающий бока, на неестественно прямую спину Эя, вернувшегося в седло. На суетливого юнца Уилли, держащегося рядом и с суеверным страхом — и любопытством одновременно — вглядывающимся в темноту. Падди ехал рядом с Эдмундом и бы хмур как туча.

Фермер заявил, что раз уж берут его коней, то присматривать он за ними будет сам. Сасанахи — это всегда дурной глаз.

И бормотал, что будь его воля, он бы построил в Клэр стену до небес, чтоб эти «тщедушные лондонцы» не перли в буррен толпами.

Эдмунд слушал в пол-уха. Внутри у него все переворачивалось, с каждым ударом сердца он повторял себе вопрос «зачем?» и не мог ответить ничего, кроме «затем, что я доктор».

Так и стояло перед глазами ее лицо в хлеву: заплаканное, испуганное, сорванные повязки в сене. В первые мгновения она сказала, что Грейвз лишь напугал. Потом — что она видит его руки. Но только в эту ночь до него дошло, чего ей стоила встреча с этим мерзавцем.

А он не только не смог ее защитить тогда, но и едет теперь спасать его дрянную шкуру!

Потому что чертов доктор.

Волшебный компас знай себе светится, дьявольское изобретение француза! Хотелось сорвать его и запустить в буррен. От Эль этот предатель — отказался…

Как же он устал. И голова болит, будто звоны собора в ней бьют нескончаемый полдень.

Дождь наконец перестал, но копыта Паддиного коня так и поскальзывается с травы на камень, с камням- в вязкую тягучую грязь.

— Ты спасаешь не его, сасанах, — обратился вдруг к нему голос Эя, пусть тот и не обернулся. — А свою душу. И нашу землю.

— Нашу землю спасаем мы, — вмешался Падди. — Ты и я, Эй. Землю и собственные шкуры. Дать умереть английскому солдату в Клэр — смерти подобно. Все из-за этого полоумного, еще и коней ему выдавай, все он тут решает, одно слово — сасанах!

Рыжебородый фермер сплюнул на землю, аккурат под ноги Эдмундового коня.

Столько злости было в его словах, что Эдмунд и вовсе растерялся. Может, весь Дулайн — это одна его большая ошибка?.. И ему только казалось, что он может помочь?

Но кому он помог, на самом-то деле?

Не было бы его, и ведьма бы жила спокойно, и у деревенских была бы богиня, и Грейвз никому тут не был бы интересен. Сборщик собрал бы дань и поехал дальше.

И никакого тори, которого надо прятать и сердить тем и так вечно злого Падди.

Как он может себе простить ее слезы?.. За грудиной ломило так, как ломит кости на непогоду.

— Не брызжи слюной, Падди — сердцем захлебнешься, — возразил о’Бриан товарищу. — Тебе и доктор скажет — верно, сасанах?

Сасанах только промычал что-то неразборчивое. Какая разница, что скажет доктор, да и доктор из него какой?

«Оно всегда так кончается, если себя обвинять», — прозвучал в голове ее голос. — «Это непростительно!».

«Постараюсь не винить себя».

Но как это сделать?.. Это невыполнимо.

— Земля не прощает тех, кто проходит мимо, и не важно, тутошний ты или нет. Тот, кто нуждается в помощи — в первую очередь всегда тварь божья, а уж потом — враг. Вот в чем суть, Падди. Так что все ты верно делаешь, сасанах. Не слушай Рыжего — у него язык без костей.

Эй придержал своего Брана, чтобы поравняться с доктором Хейлом и похлопать его по плечу, еще и улыбнуться да подмигнуть.

Эдмунд покачал головой.

— Не уверен. С самого начала — не уверен, что верно.

Он просто эгоистично сбежал. И эгоистично взял ведьму в жены, потому что ему с ней хорошо.

— А с самого начала — это когда? — лукаво полюбопытствовал о’Бриан.

— Фонарь! — заорал Уилли, вытягивая палец вперед. — Нашли!

С волнистого холма было видно точку света впереди, в низине. Мокрая трава при этом казалась океанскими застывшими волнами.

— Не смей бросаться в галоп, малец! — одернул Падди солдата. — Переломаешь моему коню ноги, как капитан твой — свою спину. Платить кто будет?..

Спускаться в лошину пришлось еще осторожнее, чем взбираться на холм, петлями. Компас загорался и гас, только добавляя раздражения. На мир, на людей, на ненависть и на любовь, на себя. Почему мы не можем жить так, как хотим⁈.

— Потому что это не жизнь, сасанах, — хмыкнул Эй рядом.

Он сказал это вслух…

— Не проворным достается успешный бег и не храбрым — победа, но время и случай для всех их, — усмехнулся ирландец в ус. — А самое начало — это когда грех вошел в мир. Потому то и дело делаешь чего неверно. А если и верно, это не значит, что бед избежишь. Но сейчас — сейчас все как надо, сасанах. Собирать врагам на голову горячие угли — праведно. Даже если они попекут немного.

Сказать, что Эдмунд был ошеломлен — ничего не сказать.

— Да ты проповедник, Эй!

— Я ревностный католик. Ладно, ребята — а теперь осторожно, тут ломкий камень, чтоб никто к кэпу не присоединился.

Вести богословские споры оказалось не с руки, да и не был в них Эдмунд силен, как и в цитировании Писания, но на душе резко полегчало.

Он же то же самое твердил Эль в хлеву. А сам забыл. Время и случай — ну надо же так это гениально и просто назвать.

Просто устал. Сразу с лихорадки в дождь и скачку — чему удивляться.

Мы делаем ошибки, покуда живы. А иногда они просто случаются — не потому, что мы не постарались, а потому что случай. Как ее встреча с Грейвзом. Как-то, что она крикнула ему проклятие в сердцах. Как-то, что он не был рядом.

Мы не можем исправить прошлого. Наше дело — не сдаваться и продолжать. И если можно помочь — мы должны. А судить… не нам.

Вот если Бог не делает различия между католиками и протестантами — то ему. А нет — так хотя бы короне. Но точно не доктору Эдмунду Хейлу.

Доктору Эдмунду Хейлу на роду начертано лечить. И любить свою ведьму и корову. Еще таких, как Эй, как Дермот, таких даже как Уилли или Падди.

Но и злиться у него право есть тоже. Потому что он — человек. Обычный человек. «Не всемогущий». Не Бог.

И как это хорошо.

Ай да Эй.

Уилли распластался животом по траве и подтянулся к расщелине между камней.

— Капитан Грейвз! Вы слышите нас?

— Уи…л?.. — отозвался слабо Грейвз со дна места своего плена.

Эдмунд заскрежетал зубами и спешился.

— Нам понадобится веревка, господа. Она ведь у тебя, Падди?

* * *

Глава 34

Быть готовым

Нужно всегда быть готовым к приятным неожиданностям. Неприятные случаются сами.

П. Дурст-Беннинг. Дочь стеклодува.

— Предварительный диагноз — сильный ушиб поясничных позвонков, — сухо сообщил Эдмунд, прощупав в очередной раз обнаженную спину мерзкого капитана, что-то рычал от боли, то изрыгал ругательства, то впадал в оцепенение.

Ни на глаз, ни на ощупь изменений костной структуры не наблюдалось. Но чувствительность и реакция конечностей отсутствовала, имелась болезненная гематома и прострелы, присутствовало унизительное и чреватое смертельной горячкой недержание мочи.

Единственное, что утешало доктора Хейла — эта скотина с разбитым носом определенно страдала.

Как и продрогший на ночном дожде, едва не сошедший с ума от страха перед призраками и трясущийся теперь в легкой лихорадке Джон Блэк.

Хейл сполоснул руки в тазу, отер тряпицей, протер настойкой лунного света и накрыл скрежещущего зубами раненого его же курткой.

— И что это значит? — уточнил мистер Ривз.

Ирония судьбы — вынужденную лечебницу пришлось устраивать в той самой келье башни Дунагоре, где эти изверги держали Элоди сутки тому назад. Только на сей раз здесь пылал разведенный рядовыми очаг, раненых уложили на деревянные тапчаны, принесенные снизу. В зарешеченное разбитое окно хмуро глядело раннее туманное утро. Почти уютно. Еще и заставили доктора задержаться, осмотреть и оказать первую помощь.

Никакого сравнения с тем, в каких условиях здесь держали ее.

Священник и сборщик маячили у входа, сложив руки на груди и не находя себе места с беспокойства.

Остальным велели остаться внизу. В тесной комнатке без окон или в тех, где из окон ползет ночная соленая влага и призраки местных земель.

Разумеется, начальникам отряда было необходимо знать, что ждет их невольного компаньона, начальника военного отряда.

У каждого из этих троих в Клэр была своя миссия: финансы короны, обращение католиков и поиски раненого ирландского повстанца.

Паб они обыскали от и до, а у Падди удовольствовались сбором ренты и налогов: фермер безропотно выложил все причитающееся, до последнего пенни.

— Полагаю, то, что он не сможет ходить, — пожал плечами Эдмунд с совершеннвм безразличием.

— Нет! — воскликнул Грейвз, приходя на миг в себя. — Ты просто… ведьмин муж! Ты с ней заодно…

— Конечно, заодно, — кивнул Эд, весьма довольный на сей раз. — Вы заслужили проклятие моей жены, Грейвз, а небеса услышали ее крик. Как я могу быть против небес?

Если как к «твари божьей» он еще испытывал к раненому некоторое сострадание, то как к конкретному человеку — ни капли. Просто не мог. И не винил себя за это.

Преподобие Уэллс немедля возопил:

— Не богохульствуй, язычник! Ведьм Бог не слышит, ведьмам он посылает смерть!

— Я протестант по рождению, и вы нас венчали вчера, преподобный. И — «язычник»?.. Позвольте спросить — вы венчали язычника?..

Уэллс побледнел, попытался что-то изречь в духе «вы меня заставили», но глянул на заинтересовавшегося Ривза и передумал. А вот Эдмунд добавил запальчиво:

— Ведьм Бог может и не слышит, но обиженных женщин — всегда. Они его дочери. И то, что делал капитан — за такие деяния прежде точно побивали камнями. Я помню из Ветхого Завета.

— Обычное дело… — процедил священник.

— Ах, обычное дело⁈. — сжал Эдмунд кулаки и едва не бросился на служителя церкви. Все внутри кипело. Для них — обычное дело! Для его жены — ночной кошмар на долгие дни, если не годы! — Если таков ваш Бог, то я…

— Доктор, — холодно прервал его тираду Ривз, прежде чем Эдмунд изверг из себя такое же неосторожное проклятие, как Эль, — и что нам делать?

— Я… встану… — пробормотал Грейвз, попытался зашевелиться и потерял сознание.

Эдмунд тяжело вздохнул. Перевел дух еще и еще раз. На его счастье, священник тоже молчал. Иначе неизвестно еще, чем бы дело кончилось.

Огонь потрескивал, торф источал свой обычный успокаивающий запах травы. Эдмунд прикоснулся к власяному браслету, погладил тонкое жестковатое плетение. Вдохнул их общий аромат тимьяна с собственных волос и кожи. Он был должен успокоиться.

Компас, предусмотрительно запрятанный под рубаху, тихо грел сердце. Будто заверяя, что он сможет сдержаться. Ради нее и ради себя, и ради того, что правильно.

Ради того Бога, каким его видит он сам, а не лицемеры вроде Уэллса или Грейвза и Блэка.

— Несмотря на ваши распри, мне бы не хотелось потерять капитана королевской армии, — добавил Ривз.

И впервые Хейлу подумалось, что этот сборщик ренты, может, и не так плох, как они предполагали за компанию с прочими.

Для его поездки и карьеры смерть уполномоченного лица — это разбирательство, грозящее скандалом. Приятного мало.

— Увы, мистер Ривз, — поднял Эдмунд колючий дерзкий взгляд на светлые, почти бесцветные на фоне загоревшей обветренной кожи глаза чиновника, — исцелять — не в моей власти. Только лечить. А это не одно и то же. И на данный момент все, что я могу посоветовать — припарки, компрессы, уход, непременно переворачивать и обмывать — или от лежания будут образовываться гнилые раны. В том числе — мужское достоинство и прочие придатки: не могу гарантировать, что он сможет испражняться сам в ближайшее время и вообще. Не думаю, что Грейвз сможет вернуться к службе. Но, если найдете святого, что постарается ради этого мерзавца, то, возможно, он сможет сидеть и протянет пару лет.

— Сидеть? — поднял брови Ривз.

— Это уже благословение в его состоянии, — развел Эдмунд руками и откатал рукава. — Возможно, я могу посоветовать вам, куда его отправить, но… не за бесплатно, мистер Ривз.

Светловолосый сборщик ренты явно заинтересовался, но тут вмешался священник:

— Не заключайте сделок с дьяволом, Ривз!

— Тогда ваш капитан вряд ли проживет и пару дней, — отозвался Эдмунд, резво подхватывая саквояж. — Но свое дело я сделал. Более чем. Больше в Дулайне ему расчитывать не на что.

Из угла Блэка донеслось жалобное:

— А как же я?..

— Джек — или как там вашего обозного? — поднимется к огню и приготовит всем вам чего-нибудь, я полагаю. Остальное вам самому как лекарю известно, Блэк. Я не был обязан спасать с пустоши палачей собственной жены, знаете ли.

Да и недавняя горячка и измождение дают о себе знать. Прочь, прочь отсюда! Эдмунд и так справился лучше, чем ожидал. Никого не убил и не вышел из себя. Ткнулся вправо-влево, но священник застыл на его пути, сжимая крест не то решительно, не то растерянно. Эд криво ухмыльнулся из-под нависшей на лоб пряди волос:

— Преподобный, пропустите. В

Уэллс побагровел от ярости, но послушался. Эдмунд шагнул на лестницу. И там его настиг спокойный голос Ривза:

— Доктор, не спешите. Присоединитесь к нашей трапезе. Обсудим ваше предложение.

* * *

Разбудил Элоди громкий грохот по деревянному полу. Она так и подскочила на кровати, та отвратительно скрипнула, и глазам ее предстала такая же перепуганная со сна Мойра на своем тюфяке и… раскрасневшаяся от трудов Грания.

Грания Падди притащила на их второй этаж прялку.

— Вставайте, девки, день на дворе! Работа ждать не будет!

Хозяйка фермы отерла локтем взмокший лоб.

— Вчера овец стригли и шерсть чесали, теперь прясть пора. Раз нахлебничаете — пусть польза с вас хоть какая будет.

Элоди мотнула головой. Ей это снится?.. Прялка, Боже правый, коловорот! С колесом, педалью — все как положено.

Все, как она не умеет.

Мойра выставила вперед ладони.

— Грания, ты знаешь, что пряха из меня никакая! Всю шерсть тебе только попорчу!

— Мотать будешь. Ведьма умеет. Верно, ведьма?

Оуэн красноречиво хрюкнул из-под одеяла. Спит этот тори-плут, конечно.

— Ну… — почесала смущенная Элоди затылок, где наткнулась на повязку, голую кожу и три болезненных шва. — Честно говоря, мы с прялкой не в лучших отношениях.

— А кто же будет прясть нить жизни, как не ведьма? — съехидничал Оуэн.

Грания закивала.

— Бабушка говаривала, что руки у меня растут не из того места, и в какой-то момент оставила все надежды… Только мыть и чесать я и годилась, и то с горем пополам. Правда, у нее была ручная, простая, с донцем, — Элоди откинула одеяло и свесила ноги на пол, наклонилась к той, что притащила Грания. Тронула колесо пальцем, ремень. — Вот это я понимаю магия. Здесь я пробовала и на такой, да не вышло ничего.

— Луди, у вас была бабушка⁈. — поразилась Мойра. — Вы… были ребенком⁈.

— Конечно, она была ребенком, — оборвала Мойру Грания. — Все были ребенками. Только некоторые так и не выросли.

Элоди засмеялась. Оуэн тоже. А вот Мойрин, уличенная в ребячестве, не смутилась ни капли.

— Ой, а расскажите! Мы же ничего про вас не знаем, получается!

— Все бы тебе языком молоть! Сели обе на мою голову. Еще и тори пригрели.

Зыркнула миссис Падди на Оуэна так, что тот тут же прикинулся спящим обратно.

— Я… — Элоди переглянулась с Мойрин, — мы очень благодарны вам за гостеприимство, Грания. Я не умею, но хотела бы научиться. В Ирландии жить и не научиться прясть — это стыд.

Вот что она сказала бы бабушке, пусть та и на небесах давно? Или — если бы вернулась вдруг в Тулузу — что привезла бы с собой с северного края земли?

Самого лучшего в мире доктора. Улыбка так и поползла по лицу солнечным зайчиком, пусть утро и было пасмурное.

Тем временем Грания подняла палец в назидание сестрице миссис Дерри.

— Вот видишь Мойрин — стыд не научиться! — и женщина уселась за прялку, стоящую посередине комнаты. — Идите сюда и учитесь.

Элоди подхромала, Мойра, накинув шаль — подобралась следом. Нагнулись, чтоб видеть лучше, а Грания заправила в петлю тонкую нитку.

— На нее наматывать будем. Шерсть мы не вымачиваем.

— Знаю, — закивала Элоди. — Чтоб жир, который греет овец, защищал и мужчин от ветра и дождя.

Грания смерила ведьму взглядом, в котором блеснуло уважение.

— Все она ведает.

— Что поделаешь, — невольно отшутилась Элоди. — Профессия обязывает. Ведьма я.

— Ну, если это профессия… — протянула миссис Падди неопределенно и взяла своей огрубевшей, красной от ветра и воды рукой руку Элоди. Сунула в нее кудель. — Вот. Скручивай помаленьку.

Элоди и пискнуть не успела, а нога женщины уже нажала педаль, колесо закрутилось, нить потянула кудель. Грубые волокна не порвались, но скрутились неравномерно, комками…

— Ты нить прядешь или кишки на колбасу тащишь? — крикнула Грания и остановила прялку, отбирая кудель из пальцев Элоди.

Далекое узнавание поползло по груди неуловимым теплом, куда более живым, чем-то, которое давал компас. И более приятным, чем от глотка лунного света.

— Вы ругаетесь точь-в-точь как моя бабушка…

— Я тебе дам бабушку! Из меня и мать… — Грания запнулась, едва не всхлипнула и, резко разравнивая волокна, порвала, — никакая. Сиды меня дери! Садись, ведьма, мне с вами недосуг. Пока не спрядете, есть не просите!

И почти грубо дернула Элоди на низенькую скамейку, убежала по ступеням так быстро, что…

— Грания и Падди потеряли всех своих деток, — грустно пояснила Мойрин. — Первенец родился мертвым, второй и третий по очереди умирали от горячки в первую свою зиму, только последний прожил дольше всех — ему восемь годков было, они с Робом одногодки были.

— Да ты что… — ошеломленно протянула Элоди, накручивая волокно на нить, как прежде сделала миссис Падди.

Она знала, что сынок Падди умер в чуму, но не представляла, что он не первый, да и…

Да и тогда она в принципе ничего не представляла. Умер и умер — жаль,c’est la vie, да и все. Кем были для нее Падди тогда, год назад?

Просто людьми из деревни. А теперь — она им прядет кудель и искренне жалеет, не как абстрактных смертных, а как Падди и Гранию, что дали ей приют.

Надавила на педаль — лодыжка заныла, но не сильно. Колесо побежало быстрее, чем она ожидала, веретено зажевало леску вместе с «кишкой» из овечьего жесткого куделя.

—Merde! — вырвалось.

У нее никогда ничего не получится!

— Ой… Луди, а попробуйте ремешок натянуть?.. — осторожно потянулась Мойра пальцами к коловороту. — Эшлин так делает, тогда тянет сильнее, а крутит медленнее, и нить лучше… Ой, нет, держите кудель крепче! А-а!

После четверти часа неудач и повторного прочесывания Оуэн заявил, что они мокрые курицы, и пусть подвинут прялку к его кровати и дадут ему кудель. Он-то матери в детстве помогал достаточно, так что напрядет им во мгновение ока.

— В своей Коннемаре? — сморщила носик Мойра.

— В своей Коннемаре, — передразнил девушку Оуэн. — А ты, ведьма, кстати, свитер мне мой-то отдай. Заныкала, ишь.

А ведь и верно, на стуле лежит… Столько он пережил уже, этот свитер. А все такой же суровый

Элоди фыркнула.

— Вот встанешь на протез — сам дойдешь и возьмешь. А пока, тори, он тебе ни к чему.

— Луди, а вы…

— Мойрин, да какая из меня «вы»?.. — девушки вместе подтащили прялку к кровати калеки-повстанца. — Зови меня просто Эль, и дело с концом.

— Эль?..

— Так, — распорядился деловито Оуэн, усаживаясь на кровати и свешивая ногу и туго перевязанную культю. Поморщился. — Крутить колесо будешь ты, Мойрин.

— Почему это я⁈

— Потому что ведьма Эль — жена занозы доктора, он мне отрежет вторую ногу или и того хуже — голову, если она будет сидеть вот тут.

И он ткнул рядом с собой. Мойрин тут же вспыхнула.

— А я — стану, по-твоему?

— Прясть научу, — осклабился Оуэн.

И Элоди подумала, что, может, покрытый шрамами и одноногий тори и не красавчик, но… но что-то между этими двоими однозначно происходит. Потому что ночью он заявил, что не даст ее в обиду. А сейчас Мойрин, должно быть, вспомнила, и, пусть и попрепиралась цветисто для приличия, уселась на указанное место, почитай в его объятия. Запустила колесо, отчаянно краснея, а Оуэн ловко перебирая пальцами и регулируя тот самый ремешок, тащил кудель…

— Получается! Получается же! — взвизгнула Эль одновременно с Мойрин. — Оуэн… а дай я попробую… Нет, вы сидите, ты кудель мне дай!

Кто бы подумал, что такой азарт еще в состоянии ее обуять⁈. В данный момент Элоди не думала ни про собственное лицо, ни про Бастьена и компас, ни про то, где пропадает Эдмон, ни про то, человек она или ведьма.

Кроме немытой шерсти дулайнских овец, превращающейся в клубок, в мире сейчас ничего не существовало.

— Курицы мокрые, — повторил Оуэн свой вердикт, но уже как-то добродушно.

И руку-то с теплого Мойриного бока под съехавшей шалью не снял.

* * *

Глава 35

Люди не всегда

— Люди не всегда могут делать то, чего хотят.

— Конечно. Вот почему мы — люди.

Дорама «Очаровательный прокурор».

— Живой⁈ — воскликнула Мойра и едва не потеряла изо рта недожеванный кусок масляной лепешки.

Оуэн вовремя запихнул его обратно своей большой ладонью.

Элоди показалось, что во чреве у нее обнаружился ледяной страшный острый штырь. Она так и застыла с раскаленной сковородой в руке, на которой неловким комком уже зарумянивалось нерастекшееся как следует тесто.

Благодаря ловкому тори с пряжей женщинам удалось справиться довольно быстро, и теперь все втроем прядильщики добрались по лестнице до кухни — кто на чьем плече — и стряпали завтрак. Элоди в благородном порыве взяла сковородочное дело на себя: да, с коловоротом она на «вы», зато вcrespelsей в Каркассоне не было равных.

Такие большие тонкие лепешки, в которые можно завернуть что угодно, включая каштановый крем. Да-да, он немного похож на лесные орехи… Ну, земляные, если вы настаиваете…

Можно и бекон завернуть. Если хрустящий, умело поджаренный, как делает это доктор Хейл… Нет, миссис Падди, я верю, что вы справитесь не хуже! А если еще добавить первой зелени…

Кстати, вы ведь по осени покупали у меня большую банку верескового меда — осталось?.. И яиц не зажимайте! Это не жидкое золото, скоро будет майский, я вам все возмещу.

А куриные яйца — травяными свечами, что горят дольше обычных, да.

Будут блины на овсяной муке, что поделаешь. В Лангедоке мы жарили только на пшеничной, но не то время, не тот край…

По кухне плыл аромат меда и молока, аромат абсолютного простого домашнего счастья.

А теперь капитан жив. И неизвестно, горевать или радоваться.

Но вернулись-то только Рыжий Падди и Эй о’Бриан. Стряхивают с накидок ночную влагу и тянут носами.

А Эдмона нет…

— Чем пахнет?

— Ведьма готовит французское кушанье,креспели, — сообщила Грания сварливо. — Вытащили, значит, английскую собаку?

— Чтоб свежий воздух не портил, — кивнул Падди, мотнул рыжей головой, и на всех присутствующих полетели мелкие холодные капли.

Подошел к столу, сгреб верхний блинчик, сунул в рот, промасливая губы и обветренные до язв красные щеки. Заорал, что горячий и тут же получил от жены по рукам.

— Вымойся сначала! Грязные оба, как свиньи после буррена! Глаза б мои вас не видели! А ты что, потомок о’Брианов? Думаешь, я тебя вечно на чердаке терпеть буду?

Эй о’Бриан повторил маневр Падди с блином, ничуть не обращая внимания на орущую Гранию. Подул только на кусок теста, прежде чем откусить.

— Вкуснотища какая! Оуэн, уже на ногах?

Тори настоял, чтобы Мойра и Элоди помогли ему спуститься, раз уж протез запрятали. Заявил, что который день в постели сведет его с ума, а иметь с ним дело сошедшим с ума еще хуже, чем с таким, как обычно. Так что теперь Оуэн из Коннемары восседал на стуле с самым независимым видом, самыми масляными руками и самым набитым блинами пузом.

То на рядом сидящую Мойру самозабвенно пялился, то с Элоди препирался.

Затрещину, правда, за то, что тронул ее лицо, тори получил.

Но какое это все имеет значения. Если Эдмон не вернулся?..

— А… — губы Элоди дрогнули, — а что же Эдмон?..

Страшно подумать… что могло случиться, когда эти двое встретились… И если капитан живой, то Эдмон…

Лохматый седой Эй посмотрел на нее, усмехнулся тепло. Подумал и… протянув руку, грязную и масляную, потрепал ведьму-кухарку по щеке.

— «Эдмон», значит… Эдмон и Эль. Двойное «Э». А что, Грания, неплохой вензелек получится, верно? Успеешь одеяло-то голубкам сшить к свадебке?

Грания Падди нахмурилась, отобрала у ничего не понимающей Элоди сковородку.

— Времени нет, весна чай идет, — буркнула женщина. — Почем знаю.

Одеяло с вензельком?.. Свадебка?..

Неужели все в порядке?

— Ведьма, что столбом стоишь? — окрикнула ее хозяйка. — В угли запекла лепешку — я говорила, густое тесто замешивай! Нет, она все по-своему, по-бабушкиному…

— Ой, Грания, дай я, — подскочила Мойра, — я смотрела, как Эль это делает, попробую. Эль, вот так?

Девушка сноровисто соскребла пригоревшее прочь, капнула большую ложку теста на центр сковороды, обернула туда-сюда, и лепешка растеклась как следует, без дыр.

— Правильно?

Элоди кивнула.

— А ты садись, Эль, вредно тебе пока ходить тоже…

— Можешь пока одолжить мой протез, — ощерил Оуэн в улыбке ровные желтые зубы.

Но

Рыжий Падди присвистнул, высовываясь со двора с закатанными рукавами и мокрым лицом:

— Все у этих фейри не как у людей. Только в трагедии и верят — не то что мы, простые смертные, которым уже поесть завтрак — счастье! И сасанах такой же, тьфу! Ноги б его тут не было!

Грания, отвлекаясь от прорумянивания бекона, велела мужу:

— Хорошо лицо три, не халтурь!

— Вернется твой муж, вернется, — потрепал Элоди по плечу Эй. — Не видал я таких сасанахов, как твой. До того чудной, что как не полюбить его? Понимаю.

Расхохотался, качая головой, и к Падди вышел. Элоди метнулась следом, хромая на больную ногу. Падди уступил место у дождевой бочки Эю и утирал лицо и шею жестким полотенцем.

— Ривз такой и ошалел с ходу… А уж их английское преподобие! Клянусь, в тот момент даже я нашего сасанаха зауважал маленько!

— «В обмен на страницу из приходной книги его преподобия Уэллса и документы на имя моей жены Элоди Хейл». Пресвитер ихний и позеленел весь…

— Жалость какая, что венчание только Шеймус с Мойрин и видели. Англиканское, чтоб его…

— Да какая разница, Падди. Ты видел, как эти двое друг на друга смотрят? Вот где сила дольмена и Бога. Кто мы, чтоб противиться? Пусть живут. Французская ведьма и сасанах. А мы с Дерри закатим им самую шумную свадьбу в «Старом Гусе».

Эй скинул рубаху и давай поливать себя водой, будто пес. У него волосы курчавились всюду, только не черные, а седые, и на теле была куча шрамов. Элоди смущенно отступила в дом, но споткнулась и загремела, хватаясь за косяк.

О’Бриан поднял недоуменное лицо от бочки, а Падди расхохотался.

— Что, ведьма? Нечто на мужиков не насмотрелась еще?

Элоди поджала губы и гордо вскинула подбородок.

— У нас уже была свадьба!

— Ой, а гонору-то, гонору… Что у одного, что у второй. Вот зачем нам такие в деревне, Эй?..

— Сколько можно, — выглянула Грания, — есть пора, стынет все. А ты, ведьма, что присоседилась? Подглядывать за своим мужем будешь!

Элоди получила легкий тумак и ее ловко увели под локоток, и она только услышала причитания закатившего глаза Падди:

— Когда Бог творил женщин, он про разум-то и позабыл?.. То не халтурь, то долго.

— Не богохульствуй…

— Да я что — это она!

— Первый человек тоже так про жену говорил, и вон что вышло.

— Ну, вот то и вышло, что мучаться нам с ними до скончания веков!

* * *

продолжение главы.

— … и ни капитан, ни кто бы то ни было другой ради расследования происшествия с ведьмой ли, француженкой ли, повстанцами или еще чем — никогда больше не сунется в Дулайн.

— Не слишком ли много требований, доктор Хейл? Вы просите об индульгенции для целой деревни!

Эдмунд пожал плечами. Завтракать он отказался — сердце рвалось к Элоди. Он отправил Падди и Эя вперед — мало ли. Но и сам задерживаться в Дунагоре доктор не собирался.

— Вы женаты, мистер Ривз?

Ривз покрутил светлый ус.

— Когда смотрю на вас, я думаю две мысли, Хейл. Что оно того не стоит и что оно стоит всего на свете.

Эдмунд усмехнулся в разбитое окно башни. Оттуда свистел ветер и рвался голос океана.

— Всего. Даже если за это надо биться насмерть. Но, думаю, мы договоримся без смертей, мистер Ривз. Вас они не нужны, его преподобие вам подтвердит, что и я трупы не жалую.

— По рукам. Но с одним условием — раз уж вы не разделили завтрак со мной, хочу разделить его с вами. И вашей женой.

Эдмунд задумался. Не такая уж большая цена, да и Ривз кажется нормальным человеком.

— Отправьте Грейвза в Лимерик. В Инглиштауне есть постоялый двор «Белая лошадь». Если упомянете мое имя и достаточно заплатите — хозяин горы ради капитана свернет. И девиц переворачивать и прочее приставит. А еще… — Эдмунд почесал подбородок. — Стефан Фаффлер, немец, изобрел такое кресло на колесах для тех, кто не может ходить… Полагаю, в Лимерике найдется и мастер, которому будет интересно повторить нечто такое. Но он… не сасанах, Ривз. И сасанаху помогать станет вряд ли.

Калека Мелвин такого, как капитан, прибьет со своей бандой еще на подступах к Айриштауну. Но что, если Грейвз раскается?..

Случается ли подобное для таких людей, как Грейвз? Если и случится… Ни Эдмунд, ни Элоди о том уже не узнают. Пусть кто-нибудь участвует в этой невероятной истории. И даст ей случиться.

— Что ж, — встал Ривз, — идемте.

— «Идемте»?..

— Следом за вашими друзьями. Завтрак, доктор. Я страшно голоден.

На ферму Падди⁈. Где в чердачной комнате лежит тори без ноги, Оуэн, которого корона велела прикончить?..

— Уилли, Рич! — позвал Ривз солдат, высовываясь из холодной комнаты.

— Нет, — отозвался Эдмунд эхом, — только вы, мистер Ривз. Насчет остальных уговора не было. Но не обещаю… что вас пустят на порог. Могут и метлой по спине отходить. Вряд ли вы популярны. Даже я не был.

Но Ривза было не отпугнуть. Более того — сборщик ренты потер ладони и довольно заулыбался, будто таков был предел его мечтаний: быть отхоженным метлой по спине.

— Уилли, — велел он подоспевшему юнцу, с почтением откозырявшего и Эдмунду-фейри, — отдаю вам пост охраны в мое отстутствие.

— Слушаюсь!

Второй солдат возразил:

— Мистер Ривз, но вы… идете один?.. Это небезопасно, тут…

— У нас с доктором уговор, — весело сообщил Ривз. — Вы про ферму Падди, должно быть, доктор? Там нас и правда вчера поперли с порога метлой, хотя ренту выплатили как следует. Как же вас удалось с ними сдружиться? Рассказывайте.

— Да я… — потер Эдмунд затылок, — просто на свирели удачно сыграл…

В конце концов… Оуэн лежит наверху, на чердаке. Туда Ривз завтрак есть не полезет. Он всего лишь любопытный лис, которого заинтересовала их с Элоди любовь.

Любовь!.. А он ведь ей и не сказал еще ни разу, что любит. Даже и сам о том не задумывался…

* * *

Глава

Мальчишки

Мальчишки — они мальчишки и есть, сколько бы им годков ни стукнуло.

Д. Тараторина. Волчья тропа

Ривза, как оказалось, звали Джонатаном. Он был белобрыс, по-пуритански суров, но в идею отзавтракать с супругами Хейл вцепился такой мертвой хваткой, что Эдмунду казалось, будто эта хватка смыкается у него на шее.

На вопрос, зачем ему это, Джон Ривз отвечал неизменно, что надоела ему лишенная воображения стряпня обозного. И нетерпеливо пришпоривал коня с зеленого холма Дунагоре.

Доктор Хейл попытался было уговорить чиновника подождать в «Забияке Маргарет», пока он съездит за женой к Падди, но Джонатан Ривз прилип как репей и спросил, отчего бы ему не поехать с ним? Или есть, что скрывать на той ферме, которую охраняет женщина с метлой? Лучше, чем часовые — крепость? Неужто это все не просто так?

Конечно, просто так. Никакого тори там нет на чердаке.

Все, что мог сделать Эдмунд, спешиваясь у входа на ферму у слякотной дороги, это попросить подождать у входа — он быстро. Нет, он не собирается завтракать здесь. Ирландцы ни за что не примут англичанина, тем более — сборщика ренты, и пусть мистер Ривз не обольщается тем, что Эдмунд и Элоди готовы разделить с ним трапезу. Но белый пуддинг он возьмет. И бекон.

Вы ведь любите жаренный бекон, мистер Ривз?

Очень странно, но грозная Грания Падди встречать его не вышла, и Эдмунд Хейл беспрепятственно шагнул во двор, полный копошащихся в грязи кур и гусей.

* * *

Оуэн определенно пытался произвести впечатление на Мойру с самого утра. Кухарка из паба не отходила от сковороды — заявив, что не голодна, а вот французские креспели она собирается добавить в меню «Старого Гуса» как «лепешки фейри», а потому должна набить руку как следует.

— Добрые христиане такое покупать не станут, — возразила Грания.

Однако, Мойра ожидаемо не смутилась:

— Ты отлично знаешь, что в фейри Дулайн верит куда больше, чем в проповеди. Ну, разве что, кроме тебя, Грания.

Падди фыркнул, а Эй затянулся трубкой. Пальцы у всех были жирные, животы — полные, но и расходиться никому не хотелось. И на каждый новый горячий блин со сковородки то и дело находилась тянущаяся масляная рука.

Элоди время от времени била по такой руке легонько и цапала блин на свою тарелку.

— Для доктора! Он приедет голодный!

— Все ей для доктора, — сердился Падди, а Мойра хихикала. — Англичане — зло!

— Мы вот тоже в Коннемаре… — сообщил Оуэн, важно выравниваясь на табуретке, и едва не свалился — впервые, похоже, забыл, что ноги у него теперь на одну меньше — был вынужден поморщиться и едва не застонал от дикой боли, схватился за столешницу руками…

Вскрикнувшая Мойра подбежала одновременно с молчаливым соседом Эем, что ухватил тори за рукав и выровнял культю.

— Ничего, — поднял ладонь совершенно побледневший повстанец: заметив внимание девушки, он тут же расхрабрился, отирая бисеринки пота со лба, попытался выпрямиться. — Все в порядке.

— Конечно, — бухнула Мойрин пустую сковороду на стол и села рядом. — Глаз за тобой да глаз, козел горный Оуэн. Наверное, нельзя было вставать. Да, Эль?..

Эль не знала, вот честное слово.

— Давай… — пробормотала она, вставая, — я повязку посмотрю?..

Что она умеет? Сосуды вот перевязывать…

— Я же сказал, — возразил Оуэн с нажимом. — Я в порядке. Сиди, ведьма. Спокойно, Мойра. Что вы все суету подняли⁈.

Эй задумчиво выпустил облачко дыма. Падди сжевал блин, а Грания встала к сковородке. Что тесто простаивать будет. И начала туда сыпать муку, чтоб делать уже не лепешки фейри, а собственные.

— Так вот, мы в Коннемаре раз лодку у англичан увели. Прямо из-под носа у патруля. Двенадцать человек, и все с мушкетами. А мы — вшестером. И голыми руками.

Мойра, поставившая локти на стол, скептически сощурилась:

— Голыми руками — лодку?

— Ну… весла были, — поправился Оуэн. — И один мушкет. Старый, правда, стрелял через раз. Но будь у них лодка — накрыли бы всю операцию! Главное — это хитрость, а не сила, конечно. Так что я переоделся в женщину и отвлёк капитана.

Падди подавился вдруг мятным отваром.

— Ч-что?.. Так тогда в темноте… — он прикрыл рот ладонями.

Что могло так напугать раздолбая Падди?..

— Дерри знал, кого спасать, — многозначительно сказал Эй.

Смысл не успел дойти до женщин в полном смысле, потому как Мойра хрюкнула:

— В женщину? Тебя — и в женщину? У тебя ж борода! И ты каждого второго мужика зашибешь!

Ну, когда у него было две ноги, Оуэн был вполне крупным парнем. И весит немало — они с Эдмундом все же его на алтарь укладывали.

— Ну, ночью все кошки серы, — философски пожал плечами тори. — К тому же, у меня тогда волосы длинные были. И один фермер одолжил нам платье своей жены…

Падди сделался пунцовым, а Оуэн из Коннемары так красноречиво ухмыльнулся, что чье это платье — сомнений не оставалось.

— Моё платье⁈ — вскричала Грания, опуская сковороду с дымящимися лепешками прямо рядом с локтем шарахнувшегося мужа. — Так вот зачем ты стырил моё новое платье на перегон коров в Галоуэй, бесстыжая твоя морда⁈.

— Да какое новое, — начал оправдываться Падди, ловко уворачиваясь от подзатыльника, — оно же у тебя на чердаке висело, ты его не носила!..

— Оно было воскресное! На службу!

— Грания, — влез вредный Оуэн, — смиритесь — благодаря вашей жертве мы смогли вывезти ваших коров и мясо. И вы теперь спокойно можете заплатить ренту. И потом, мы ведь его вернули. Почти целое.

— Почти⁈ — Грания теперь испепеляла взглядом одноногого тори, а Падди тихонько завладел сковородой и ретировался к камину.

Эй, который сидел в углу и курил трубку, одобрительно закивал:

— Так вот почему оно в дырах было. А ты думала, у тебя завелась моль. Легендарный перегон… жаль, что я слег с простудой той осенью.

— Это была не моль, — важно закивал Оуэн. — Это была английская пуля.

— Пуля? — ахнула Мойра. — В тебя стреляли, когда ты был в платье⁈

Грания покраснела уже похлеще мужа. Только тяжело дышала и переводила злой взгляд с одного мужчины на второго, с второго — на третьего. Падди насвистывал легкомысленную рыбацкую песенку и ловко переворачивал

«Мое новое лиловое платье!..» — бормотала бедная женщина, у которой, может, это платье было единственной радостью в жизни.

И все же — Элоди почему-то хотелось взорваться хохотом, мочи не было. Какие они все мальчишки. Даже если им ноги отрезают или коров гонят в ночь, нарушая закон. Или носятся с блокнотом над гнилушками, не замечая, что теряют одежду…

Где же его носит?.. Остыли уже креспели…

И она часть всего этого. Не наблюдатель, а… часть. Как странно и хорошо.

— Стреляли, — Оуэн гордо расправил плечи, на сей раз осторожно — чтобы не культя не соскочила с лавки. — Но не попали. А я прыгнул в воду, доплыл до лодки, перерезал канат…

— Ты же говорил, что голыми руками, — напоминает Падди, поворачиваясь от огня.

— Ну, у меня был нож. Это почти то же самое, — отмахивается Оуэн.

Вот как есть мальчишки.

— А ты будто не видел! — очнулась Грания и таки отобрала у мужа сковороду, вытряхнула лепешки в миску.

— Не видел. Темно было.

— И стрелялся?

— Да где стрелялся! Дермот на берегу остался, а мы с Лиамом коров везли, в море, по-тихому… А-а! Ну, за что ты меня бьешь, Гранни⁈. У меня ребра сломаны — доктора не слышала⁈. А-а! Она горячая — ожоги будут!

— Ты! Только попробуй еще хоть раз заняться контрабандой! Я тебе запрещаю, Патрик — слышишь⁈.

Рыжему Падди удалось сбежать от грозной жены со раскаленной сковородкой, разжившись горячей лепешкой и — вероятно — наливающимся синяком на спине. Грания бухтела под нос что-то злое, и вмешивала последнюю порцию лепешек.

Интересно: вот это — любовь? Что это такое, вообще?.. Но определенно — быть свидетелем этой драки, или как ее назвать, Элоди стыдно не было. Да и Эй спокойно дымил трубкой. Мойра же не выдержала и вернулась к рассказчику дня:

— А что потом?.. С лодкой?

— А потом, — Оуэн загадочно улыбнулся, — мы её продали. И купили виски. И пили три дня.

— Три дня? И неужто никто вас не нашёл? — долетел веселый голос от двери, и все вздрогнули, оборачиваясь. Грания даже уронила сковородку, едва не себе на ногу. И взорвалась гневной тирадой по поводу испорченного завтрака и пола.

Элоди и оборачиваться не понадобилось — уж этот голос через нее пророс, как камни в буррене.

— Эдмон!

Мокрый, уставший, грязный. Такой — что и его надо окунать с головой в ту дождевую бочку во дворе, где мылись Падди и Эй. Вернулся…

Она подскочила, глотая слезы радости, но, конечно, нога подвела, и ведьма упала прямо на плечо Падди. Тот невозмутимо поддержал ее локоть, бормоча с полным ртом:

— Сумасшедшие Хейлы…

* * *

— Эдмон! — она все равно полетела вперед, навстречу, и на сей раз он успел подхватить хромую жену, и закружить, смеясь от счастья.

Как для него мало надо.

— Эль…

И мир померк в ее смехе, в этом кружении. Она такая живая, теплая, настоящая.

— Зашибете, сасанахи, — проворчал Падди, одергивая его за плечо. — Садитесь уже.

— Да мы сейчас пойдем… — возразил Эдмон, лишь чуточку отстраняясь от своей сладкой ведьмы, чтобы опустить на землю, потому что кухня у Падди и вправду перенаселена.

— Милый, идем, твой завтрак остыл уже совсем, эти ирландцы едва не сожрали твою долю креспелей!

Слишком перенаселена. И самое худое — что тори здесь. Но разговор у них шел такой забавный, что Эдмунд не посмел прервать. Ни чтобы побранить раненого, ни — чтобы предупредить. Подумать только — он угонял английскую лодку в платье Грании, пока Падди тайком вез с берега коров!

Что за дикие нравы в Ирландии. Хорошо, что Ривз остался с лошадьми. Хотя и хохма такая, что и Карл Второй бы отвалил кошель золота, только бы тут постоять пять минут. Живот надорвать можно…

Оуэн сложил руки на груди, опасно покачиваясь на табуретке и то и дело поглядывая на Мойру, заломившую руки с «какая любовь!» и не отводившую от них с Эль взгляда:

— Нашли бы. Но у нас была ведьма. Своя, местная. Она туман нагнала — англичане три дня в море промаяслись, а мы… отдыхали.

Оживший за одну ночь повстанец многозначительно посмотрел на Элоди, повисшую на его, доктора, шее. Она рассмеялась в ответ на явное внимание присутствующих и подняла бровь:

— Это была не я. У меня другие методы.

— А какие? — тут же полюбопытствовала Мойра.

— Ну, если бы я была там, — Элоди задумчиво вытащила теплый компас из-под его рубахи, открыла — стрелка показывала на стол, — то и мой доктор Хейл тоже бы был, а он… — она перевела взгляд на него и стало на душе совсем легко от ее лукавой улыбки, — заставил бы их весла светиться. И суеверные сасанахи сами бы бросили лодку и спасались вплавь.

— Светиться? — не поверил Падди. — Да он же сам — сасанах!

— А вы спросите солдат, — пожимает плечами Элоди. — Они уверены, что доктор Хейл — фейри. И, возможно, правы.

Грания, которая всё ещё злилась из-за платья, лепешек и пола, и уже работала метлой, вдруг фыркнула и расхохоталась.

— Сасанах — фейри! Ну надо придумать такое!

— Слухи такие и вправду ходят, — услышал Эдмунд за спиной голос, и ему показалось, что волосы на затылке встали дыбом. — Доброе утро, миссис Падди. Хорошо у вас тут — веселее, чем в пабе. Найдется местечко для бедного сборщика ренты?

* * *

Глава 37

Я ненавижу

Я вижу, как она горит в ваших глазах —

Ненависть.

Она приносит несчастье, и я ненавижу

Ненависть.

мюзикл «Ромео и Джульетта», 2001.

Элоди вскрикнула одновременно с Мойрой. И выпустила из ладони светящийся на груди Эдмона теплый компас.

Падди и Эй вскочили на ноги. Оуэн тоже было вскочил и даже удержался браво за стол, но Мойра вовремя потянула его обратно сесть. Тори грохнулся на табурет, и тот глухо скрипнул.

— Кого ты привел, треклятый сасанах⁈ — взревел хозяин дома, а его жена, уже сбросив лепешки в тарелку, застыла грозным изваянием со сковородкой у руках вместо метлы.

Элоди всем прижавшимся к мужу существом слышала, как глухо ударилось под ее рукой его докторское сердце. Замерло, п потом забилось часто-часто и совершенно

— Я же просил вас подождать, мистер Ривз, — процедил Эдмон сквозь зубы, даже не обернувшись.

Он дрожал и клокотал, что внутри, что снаружи. И Эль, пусть и было страшно, хотелось быть в состоянии забрать из него этот ужас ли, гнев ли, бессилие ли… И она только прижалась сильнее, обнимая, жмурясь, чтобы… чтобы он смог, что бы он ни задумал… А она отдаст все, что в ней есть, только бы получилось.

— А я, знаете ли, не люблю ждать, — сделал Ривз вольготный шаг вперед, но наткнулся на чету Падди и раскаленную сковородку, выставленную навстречу. — И узнал весьма интересные истории о местных краях…

— Он знает слишком много, — пророкотал Эй о’Бриан.

— Ребята, не трогайте его… — вытянул руку вперед Эдмон. — Мы договорились…

— А ты вообще молчи! — рявкнула Грания. — Каждый сасанах приносит беду в наши края!

— Ради мира…

— Ради мира⁈ — взорвался на сей раз со стула Оуэн, еще и кулаком по столу пригрел. — А это — мир⁈. Что это за мир, где народ Эри должен скрываться или смотреть угнетателям в рот⁈.

— Вы не понимаете, — горячо заговорил Эдмон, выступая вперед и легонько отодвигая ее себе за спину, — если вы попытаетесь причинить вред мистеру Ривзу — весь Дулайн окажется в опасности. Король обратит на него внимание, и это — куда хуже.

— Полагаю, что да, — довольно протянула эта белобрысая лиса, собирающая налоги.

Когда Грейвз попытался ею воспользоваться, когда он же и преподобный орали ее повесить и когда сажали в башню, Ривз не стал им мешать!..

Он смотрел и будто не видел. Ему было плевать на ее слезы, на слезы Мойры, на слезы всех, кого тащили в сарай во все эти годы, всех, у кого забирали дома и обрекали на голод, всех…

Да чтобы ему сейчас же сковородкой размозжили череп! А она возьмет все на себя. Грейвз ведь тоже, коли жив, так просто дела не оставит. Раз станет болтать о ведьме и ее проклятиях на пару с Уилли — так хоть за дело…

Эль стиснула зубы, и судорога ярости пробежала по телу от самого горла до стиснутых кулаков и подвернутой лодыжки. Из-за этих мерзавцев подвернутой! Она открыла рот, чтобы выплюнуть, что таких, как Ривз, ожидает самый страшный судный день, и капитан Грейвз как никто другой это подтвердит.

— С четырьмя солдатами и священником в башне Дулайн уж разберется, — закричал красный как сама кровь Падди, — лучше мы их спалим, чем они нас!

Элоди дернулась вперед, но оступилась на больную ногу, и тогда Эдмон сжал ее локоть и не пустил, поддержал. Ведьма… если она вмешается, то снова будет ведьмой. Станет плакать в хлеву, только будет поздно.

Потому что за теми, с кем разберутся, придут новые. И их будет больше.

И еще потому, что убийство — это не решение, и это куда хуже ведьмовства. Она же это всегда знала. И порицала совсем недавно Дулайн за ненависть, а сама…

А сама — тоже человек. Которому чувства свойственны, светлые и темные. Главное — что ты с ними сделаешь, это и ответ на вопрос «какой ты человек».

Не ей судить и мстить.

Так что Эль снова прижалась к мужу, натянутому как струна. На сей раз — со спины. Он знает, что делает. Так что пусть… делает.

И сердце- тыгыдык-тыгыдык-тыгыдык… И океан шумит со двора, гогочут гуси и мычит где-то в хлеву Ромашка или одна из ее сестер, и торф прогорает с треском в печи.

Тыгыдык-тыгыдык-тыгыдык.

Грания вдруг опустила сковородку.

— А знаете — забирайте его, мистер Ривз! Вот этого тори, — и она ткнула в опешившего Оуэна. — Это он во всем виноват, а мужики мои… сердобольные слишком.

— Грания! — вскочила с гневным криком Мойра.

— А что? Этот сасанах и так слышал, кто твой тори такой.

— Он не мой! Он…

Мойрин покраснела. Падди кусал губы и крутил кулаки.

Ривз миролюбиво выставил вперед пустые ладони.

— Господа, я всего лишь попросил у вас поделиться завтраком. А мир… — он легко подхватил опрокинутый кем-то в суете табурет, оседлал его и уставился на одноногого тори, — как вы его себе представляете, Оуэн? Верно ведь? Оуэн, из Коннемары?

— Ч-что?..

Удивился не только Оуэн, впрочем. Такого от сборщика ренты никто не ожидал. Что поведет себя так, будто он тут — свой. Как они все.

Какими совсем недавно — не были.

— Ну, вот представьте, что вы на суде, — предложил Ривз, стягивая с тарелки Эдмона блин и надкусывая. — Выскажите ваши доводы. А я послушаю.

— Ты нам не судья, пес!

Эй молча сплюнул на пол, поддерживая товарищей по духу. Элоди и Эдмон, не сговариваясь, проследили траекторию плевка в солому и землю.

Да — они прошли путь от «чужих» до «своих» в Дулайне, но, сделавшись «своим», так легко забыть, кто ты на самом деле. И распалить в себе ненависть, которая на деле — не твоя.

Это они ненавидят англичан. Не Элоди. Элоди ненавидит зло, но не людей. Людей она никогда не ненавидела. Она… она всегда стремилась их понимать, помогать, договариваться. Даже когда они были неправы.

Даже если оправдывать их было преступлением. Ее не касались их дела. Она — не Создатель. И даже не буррен.

Как же кружится голова. Она ненавидит ненависть. И ненавидит, что была так близко к тому… чтобы ненавидеть.

Грания не то скрипнула зубами, не то тихонько всхлипнула. И, отставив сковородку на стол, схватила метлу и бросилась во двор. Наверное, почувствовала то же самое…

— К сожалению, в некотором роде — судья, — пожал Ривз плечами. — Видите ли — я прислан на ваши земли, чтобы разведать и доложить при дворе обстановку в дикой Ирландии. Так что мне пригодятся взгляды каждой из сторон. Доктор? Что ж вы не идете есть? И представьте меня вашей красавице-жене, как следует, будьте добры. Она утверждала, что ее зовут Лотта Мур, которая вас знать не знает. Но французские блины печет отменные.

Эль никогда не была так близка к обмороку, как в тот момент, когда эти стальные глаза глянули на нее так остро и коротко, словно пронзили грудь клинком с одного выпада. Со всеми ее ненавистями к ненависти, страхами, жаждами и надеждами быть

* * *

Когда люди умирали на улицах от чумы как мухи, и он мог лишь сваливать тела в кучи, чтобы сжечь, потому что ничего уже нельзя было сделать, когда они с Гаем в этих уродливых масках несли больным очередные микстуры по опустевшим дворцовым коридорам, понимая, что все, что в их силах — это лишь облегчить их мучения, когда он держал руку Гая, когда горел дом Маргарет, а он не успел именно потому, что сидел у постели угасающего друга и узнал о пожаре слишком поздно…

Он чувствовал то же самое.

Бессилие.

Что бы ты ни делал, все идет своим чередом, и исправить ничего нельзя. Ненависть — она сильнее добрых намерений, так же, как чума и огонь — его снадобий.

Все, что он смог сделать — это удержать дрожащую от гнева Эль. Что бы она ни сделала под влиянием ненависти, которая перекидывается между людьми, подобно заразе, она потом пожалеет. И станет безутешно рыдать и твердить о проклятии камней. Потому что она не такая.

А Джонатан Ривз, словно и не догадываясь, какой огонь он разжег в сердцах этих людей своим появлением, хвалит блины Элоди.

Он бессилен, но все, что ему остается, все, что ему всегда оставалось — это идти дальше и скрывать, насколько плохо на душе. И погладить ее дрожащие пальцы на собственном локте.

— Вот как, — потому ответил он в тон Ривзу с самой что ни на есть светской улыбкой, — вы попробовали их первым, Ривз, и я вовсе не уверен, что прощу вам подобное. Мою жену зовут Элоди Хейл — вы же видели нашу запись о браке, не мелите чепухи.

Элоди издала тихое восклицание, когда он подхватил ее за талию, чтобы помочь добраться до стола мимо Падди. Блины пахли ею — молоком и медом, солью и тимьяном — а она пахла блинами. Тимьяном и солью, молоком и медом.

Почему мир не может быть так прост.

— Ты с ума сошел, — успела Эль шепнуть, — они не простят.

Эдмунд горько усмехнулся ей в ухо:

— Похоже, такая у меня судьба. Полоумного доктора.

Возможно, она что-то такое учуяла, потому что, отстранившись, внимательно заглянула ему в лицо и прищурилась. Эдмунд улыбнулся, насколько мог, жизнерадостно, и чмокнул жену в щеку, перепачканную мукой.

— Мистер Ривз умолял меня попробовать твоей стряпни, милая Эль. И теперь — хватает ее первым! Подумай только!

— Ох, не преувеличивайте, доктор! — расхохотался Ривз. — Вот, берите, пока я не сожрал все то, что заботливо отложила вам жена. Очарован, миссис Хейл, — кивнул чиновник ведьме.

— Хотела бы я сказать то же самое в нашу первую встречу, — ядовито парировала Эль. — Или вторую.

— Хотел бы я сказать, что мне дико жаль, но я не гуманист, миссис Хейл. А реалист и прагматик. Так что вы скажете в защиту вашей деятельности, Оуэн из Коннемары?

Глаза Оуэна нехорошо потемнели, а кулак взбешенного Падди опустился прямо в дюйме от виска Ривза на стол.

— Надоело! Мало тебе моих денег, кровью выстраданных, королевский пес⁈. Развалился, будто свой, и беседы ведет!

— Не трогай его, Падди, — посоветовал Эй, снова затягиваясь трубкой и пуская колечко дыма аккурат в лицо Ривзу. Взгляд у потомка лендлорда был тяжелый, немигающий. — Говорят, кто отведал лепешек фейри, забывает их облик.

Глотнув дыма, Джонатан Ривз закашлялся, вынужденный отшатнуться. Каких лепешек фейри?.. Они все свои легенды на коленке сочиняют⁈. Народ Эри непокоренный!..

Сколько можно ненавидеть, сколько можно смотреть на бессмысленные смерти⁈.

— Эй!..

— И что нам пользы с того? — тем временем проорал Падди. — Ведьму я ему и даром отдам, раз она французская девчонка, а не богиня, еще и протестантским браком сочеталась! Пусть забирает и валит прочь! И сасанаха своего. Он мне вот уже где!

Рыжий фермер провел ребром ладони по собственному горлу, красному в пупырышки между рыжими неухоженными щетинами.

— А мы пойдем следом и сожжем траву под их ногами, — встрял Оуэн, снова порываясь встать.

Элоди отвернулась, поджимая губы. Можно биться об заклад, что сдержать слезы ей было непросто. Эдмунд не питал иллюзий насчет признания их деревней, потому что видел сотни раз, как это признание рассыпается в прах, но она… она надеялась. Что признание — это быть человеком.

Это все было бы смешно, если в первую очередь не было бы страшно. Эдмунд знал, что должен что-то сделать и сказать, или — хотя бы — подхватить ведьму на руки и увезти отсюда куда угодно. Хоть в дом на край света, хоть к дверям вникуда, хоть в Лимерик или Эннис… Только куда сбежать от ненависти человеческой, которой нет оправдания и прощения, которая разрушает тех, кто ненавидит не меньше тех, кого они готовы убить?..

Но не успел. Потому что Ривз закончил кашлять и авторитетно сообщил:

— Если бы вы не искали пользу во всем, Падди, то не скопили бы столько хозяйства на ферме и не платили бы такую внушительную ренту. Не в интересах короны превращать исправного налогоплательщика в своего врага, даже если он вынужден быть не до конца честным.

Падди потерял челюсть на месте и задохнулся, вылупил на Ривза глаза.

— Что касается вас, Оуэн, согласно моим сведениям, беглый тори — сильный воин и бегает не в пример королевским солдатам: упрыгал в поле, бросился в море, несмотря на пулевое ранение. Я же вижу лишь калеку с бледным лицом. Вы ведь из Коннемары, я правильно запомнил? И в церковных записях о рождении детей наверняка найдется ваше имя? Лет так сорок назад?

Оуэн пробормотал:

— Тридцать семь…

— Тебе тридцать семь⁈ — подала вдруг голос Мойра. — Так много⁈.

— Много?.. — воинственный тори совсем растерялся.

Эдмунд хмыкнул. Мойра снова спасла ситуацию, сама того не подозревая. Девушка казалась ошеломленной всем этим куда больше, чем присутствием Ривза и обещанием скорых смертей.

— Мне двадцать всего!

— Ну и что с того, что ты раскудахталась, Мойрин?

— Да потому что… потому что… — Мойрин обнаружила на себе слишком много красноречивых взглядов и замялась.

Ривз расхохотался.

— Тогда будем считать, что Оуэн из Коннемары заехал проведать соседей… у которых крал когда-то новое платье, — Ривз вдруг расхохотался. — А ведь я слышал эту историю из уст англичан в Лимерике, Рич Уорнз принимал участие в той

Эй о’Бриан крякнул и пробормотал глубокомысленно:

— Дрыгать мне ногами на башне Дунагоре — он не собирался нас сдавать?.. Тогда что, черт возьми…

Пожалуй, Эдмунд был в не меньшем недоумении, чем остальные и даже ахнувшая одновременно с Мойрой ведьма.

Ривз засмеялся и взял еще один блин. Вложил туда остывший бекон, завернул конвертом, протянул Эдмунду.

— Вот. А то сидите, как воды в рот набрали. Голодный останетесь.

— Почему? — просто спросил Эдмунд. — Почему вы готовы прикрыть нас? Вы бы могли подняться выше.

«Нас», — пробормотал Эй о’Бриан под нос с насмешкой.

— Когда это ты стал «мы», сасанах⁈ — очнулся Падди и покраснел еще сильнее от вернувшейся ярости.

— Тогда же, когда вы разрешили мне готовить блины, Падди, — вступилась вдруг Элоди и встала, опираясь о стол. — Когда вы отправились вместе с моим мужем в буррен спасти того, кто заслужил смерть. Когда вы, Эй, сказали Грании шить свадебное одеяло. Когда ты, Оуэн, учил нас прясть. Мы все — люди! Одинаковые, свои, а не чужие. Так что заканчивайте со своей ненавистью, слышите? Все вы трое! Не хочу ею заражаться, это отвратительно и вредно для здоровья. А у вас, Падди, вовсе кровь носом пойдет, если не прекратите злиться.

Фырканье сдержать не удалось. Потому что стоило видеть лицо Рыжего Падди, когда ведьма так метко поставила ему диагноз на его полнокровие.

— Ты меня сейчас проклинаешь, ведьма⁈.

— Нет. Всего лишь указываю на последствия неправильных решений. Которые повлияют не только на вас. Эдмон, ешь, пожалуйста. Ты бледнее призрачного всадника. Мистер Ривз, спасибо. И простите нас всех. За то… что мы люди.

И ведьма поклонилась чиновнику. Это правда колдовство какое?.. Или оно — их общее?

—Ни один человек не остров, сам по себе;

каждый человек — часть материка,— произнес вдруг Ривз отстраненно, —часть целого.

Эдмунд тоже читал это стихотворение. Джон Донн, проповедник.

— У вас мудрая жена, доктор.

— Не зря мы ее звали «мудрая Луди», — закивала Мойрин с Нижнего Пастбища.

— Это не я, — не согласилась Элоди. — Это мой доктор… он такой. Я бы легко попалась в ловушку ненавидеть, едва решила стать одной из… из нас всех. Из нашего целого.

И сжала его руку, блеснула обручальным колечком. Нет, это не он… Это он рядом с ней. Без нее — он бы сдался и сбежал уже тысячу раз.

— Нет, я…

—Если море смоет ком земли,

Европы станет меньше,

как и если смоет мыс,

как и если поместье твоего друга

или твое собственное,

Смерть любого человека уменьшает меня,

потому что я причастен к человечеству;

и потому никогда не спрашивай,

по ком звонит колокол;

он звонит по тебе.

— Это еще что за чушь⁈ — подбоченился Падди.

— Это стих, Падди, — цыкнули от двери.

— Грания⁈.

Вернувшаяся женщина устало опиралась о метлу.

— Лучше бы ты читал стихи, честное слово. Все было бы безопаснее и полезнее.

— Ты не слышала, что сказал сборщик? Я честно плачу налоги, я полезен!

— Не слышала, но вряд ли он использовал слово «честно», оболтус. Мистер Ривз, и от меня примите спасибо. Он никогда больше не станет лезть в контрабанду, обещаю вам.

— Что ты говоришь, женщина⁈

Но Грании было плевать на крики мужа.

— Давайте… я соберу вам еды в дорогу. Эти французские лепешки… — она смахнула слезу и отставила метлу в угол, — смех и грех, видит Бог.

— Спасибо, миссис Падди. Благослови Создатель женщин. Насчет же «почему»… не мне вам рассказывать, доктор, что выше — не всегда лучше. Вы ведь тоже выбрали вместо двора вот это все? — Ривз показал на кухню Падди с ее земляным полом, простыми табуретками, злым хозяином, молчаливым Эем, калекой Оуэном и румяной Мойрой… — Да и я дал вам слово. Что в Дулайне будет спокойно.

Джонатан Ривз поднялся. Усмехнулся. Поклонился всем.

— Хотел бы и я так жить. Но моя доля — отправляться дальше. Через Коннемару на север. Это будет длинное путешествие, — чиновник тяжело вздохнул, достал из кармана кружевный платок и тщательно вытер палец за пальцем. — Посмотреть на Ирландию глазами ее жителей было весьма познавательно для моего отчета. Благодарю, господа, за превосходный завтрак и развлечение. К сожалению, мне пора. А вам, Оуэн из Коннемары и безрассудная Мойрин, желаю…

Пожалуй, его шутливое подмигивание девушке было лишним.

— Убью! — прохрипел Оуэн, сжимая кулаки и снова вскакивая, только на сей раз табуретка опрокинулась, и тори не удержался на одной ноге, завалился на Мойру, а затем — на земляной пол.

— Оуэн!

— Патрик⁈.

Грания схватила мужа за плечи: левую половину его лица исказила судорога, из уголка губ потекла слюна; Падди оседал на пол по другую сторону стола.

Ненависть и вправду убивает. Ненависть. Не проклятия и не буррен.

* * *

Глава 38

Самый большой враг

Страх — наш самый большой враг. А надежда — лучшее оружие от этой хвори.

к/ф «Королевская милость», 1995.

— Спасибо за все, мистер Ривз.

Они прощались со сборщиком налогов уже в сумерках — по сравнению с зимой в конце марта они довольно поздние.

Чиновник задержался помочь: у Оуэна от падения разошлись швы, и уродливую, едва начавшую затягиваться культю следовало жестоко промыть, местами прижечь, зашить и перевязать. Эй видел плохо, у Мойры тряслись руки, Грания не отходила от мужа.

Им занялся Эдмунд — уложить на бок, не дать захлебнуться слюной, укутать, компресс, поить, считать пульс… Апопллексический удар: левая часть тела фермера оказалась обездвижена в одно мгновение, и теперь он лежал мертвенно бледный, речь сделалась бессвязной и вялой. Грания рыдала и причитала, забыв о метле, чужаке на кухне и безопасности фермы.

Говорила, что это проклятие ведьмы и будь сама ведьма проклята. За то, что принесла беду в Дулайн. И никто не опровергал этот абсурд. Потому что были вещи более важные и срочные.

Так пролетел весь день. Заплаканные женщины и задумчивый Эй оставались с ранеными наверху, а совершенно вымотанные Ривз, Эдмон и Элоди, закончив работу, без лишних слов прикончили последние креспели внизу.

И теперь вышли на двор, к дороге, где дожидались застоявшиеся кони.

Океан расшумелся, снова накрапывал дождь, с

Все, на что оставались силы — это видеть, слышать, ощущать. Держаться за локоть Эдмона, а ему — держать ее.

— Джонатан, — пожал протянутую правую руку Эдмона Ривз. — Зовите меня Джонатан.

Лучше бы им никогда не довелось его снова звать. Джонатаном ли, Ривзом ли, сборщиком ли ренты.

Слишком он был… скользкий. Непредсказуемый, пугающий. Ривз, конечно, процитировал прекрасное стихотворение про остров, и даже поступил в согласии с ним — остался. Мало того — она работала с ним бок о бок над…

Элоди Хейл зажмурилась и потрясла головой. Страшно подумать, над чем. После сожженной в огне ноги она надеялась, что больше не увидит ничего подобного. Повезло, что Ривз был когда-то военным и умел шить раны, да и бесстрастно прижигать ампутированные конечности ему тоже приходилось. Ей оставалось лишь обезболить, как в прошлый раз, пусть и нельзя было петь гимн вслух. Ривз действительно пригодился и действительно не сделал ничего предосудительного ни сейчас, ни — на деле — тогда. Но…

Но Элоди Ривзу не доверяла, ни на йоту. И предпочла бы держаться подальше.

Англичанин с трудом взгромоздился на коня. И хохотнул чему-то своему, качая головой. Конь даже всхрапнул, загарцевал под всадником по слякоти, и брызги полетели ей на подол, Эдмону на колени и сапоги.

— Меткое они дали вам прозвище, Хейл. «Полоумный доктор». Полоумный доктор и французская ведьма — кто еще смог бы засесть в сердцах этих диких ирландцев? Признаюсь, я не слишком верил, пока не увидел. Этот день останется в моей памяти навсегда.

Он приложил руку к груди и не то насмешливо, не то светски поклонился, сверкая зубами.

Элоди внутренне лениво возмутилась. Где ж они засели в сердцах? Им бы «траву под ногами подожгли», если бы не случившаяся трагедия.

А пока она елозила больной ногой в повязке по этой самой пушистой, как шерсть Бесенка, траве. И наслаждалась непромокаемым сапожком на второй. Совсем сухо внутри. И так от того хорошо.

— Если решите сделать этот день достоянием общественности, передайте мой поклон королю, — усмехнулся Эдмон, уютно согревая ее правый бок своим левым. — Он станет смеяться, полагаю. А станет смеяться — не будет карать.

— Вы отлично постигли науку придворной жизни, — не то похвалил, не то подшутил Джонатан Ривз. — Будь дураком — и никто тебя не тронет.

— Как видите — тронули. Иначе я не оказался бы здесь.

— Признайтесь, Хейл, вы ведь этому только рады, — Ривз коснулся полы шляпы, глянул Элоди в глаза снова тем самым пронизывающим взглядом и ощерил зубы в улыбке: — Вы нашли здесь жену. До встречи, миссис Хейл, — он пришпорил своего коня и сорвался с места.

— Надеюсь, ее не случится, — прошептала Элоди вслед растворяющемуся в сумеречном дожде чиновнику. — Думаешь, он винит себя? Ведь если бы он не пришел…

Эдмон посмотрел на жену, потом в спину Ривзу и в круп его коню, коротко и устало расхохотался:

— Он⁈. Не-ет, уж точно не Джонатан Ривз! — и через мгновение спросил осторожно: — А что… насчет тебя?

Даже робко. И Элоди удивилась. Что ей даже не пришло в голову верить в обвинения отчаявшейся Грании Падди. Прислушалась к ощущениям и, пораженная, отвечала:

— Нет.

— Я очень надеялся на это, — сказал он совершенно серьезно, глаза в глаза. — Почему ты поверила, что прокляла Грейвза, но насчет Падди — нет?

Она задумалась.

— Наверное… На сей раз я не была в ярости. Вернее, пожалуй, немного… Но не из-за них. А из-за того, что оно в мире вот так… Ривз в состоянии цитировать такие стихи, но не защитит слабого, когда может. Падди — отличный парень, но злость застилает ему глаза, и тогда он готов убивать… Так не должно быть, понимаешь? Что, если бедная Грания теперь останется вдовой? Это ведь тоже несправедливо. У нее остался только Падди.

Доктор ее обнял и устроил свой подбородок на ее макушку.

— Мир в принципе несправедлив и жесток, Эль. Ты же знаешь.

— Это ужасно, конечно, но… я не желала им этого. Я очень не желала им этого. Капитану правда пожелала, но им — нет… — Эль вздохнула и потеребила его рукав. — Что с ними будет, Эдмон?

— Оуэн встанет. Если перестанет строить героя перед Мойрой. Даже, возможно, в обещанный тобой Дермоту срок. А Падди… насчет Падди — все в руках небес. В любом случае… резать коров он уже не сможет. Надо же… обещание лечить его до самой смерти приобретает совсем другой оттенок теперь.

Эдмунд устало провел рукой по лбу, с наслаждением подставил лицо навстречу холодным брызгам измороси.

Обратно на ферму идти не хотелось. Элоди последовала его примеру. В сером сумраке, причудливо подсвеченном окошком чердака, дождь казался теми нитками из песни про Полуночный рынок.

Там можно продать все свои печали, потому что их так тяжело носить. Да и не нужно…

Отряхнулись и живем дальше. Налегке.

— А ты? Кажется, ты впервые за долгое время не боишься смерти пациента, — поймала она губами пару освежающих капель, мелких и сыпких, как пыль.

Мягких, как ее волосы. Она усмехнулась, а Эдмон будто бы тоже удивился.

— Наверно… ты права. Странно… Я бы хотел… чтобы Падди жил. Но признаю, что это не в моей власти и… впервые со времен чумы мне с этим спокойно.

Им спокойно с тем, что они не боги, а люди. Как хорошо.

— Я так рада, Эдмон. Так рада…

Они просто стояли и позволяли ленивому дождю умыть их лица от всего, что они не должны нести. Страхи — вот наши самые большие и сильные враги. Перед тем, что было, чего не было, что будет и чего не будет.

Как глупо. Как по-человечески.

* * *

— Я поняла… — сказала Элоди, совсем мокрая и взъерошенная теперь, — наверно, я пойму это еще не один раз, и снова будто впервые… Держаться отшельником — к несчастью, но и себя забывать… негоже. А услышать собственный голос среди толпы — непросто. Но необходимо, или… став своим, ты потеряешь себя.

— Может, это и не собственный голос, а нечто большее? — спросил Эдмон и потянул ее прочь. — Переночуем

— Нечто большее?..

Скрипнули петли окна наверху, квадрат света дернулся. Эдмон открыл глаза и обернулся. С чердака махал Эй о’Бриан.

— Доктор! — приглушенно позвал ирландец. — Это вы?

Эдмунд напрягся, не отпуская локтя хромой жены.

— Что-то с Падди?

— Без изменений. Но, доктор Хейл. Спасибо тебе. Что не бросил его.

Эдмунд опустил взгляд на Эль. Она улыбалась, глядя на него, и дождь стекал по ее лицу.

— Молодец мой доктор Хейл, — прошептала ведьма с гордостью.

— И вам, миссис Хейл. Двойное «Э». Спасибо вам обоим.

А затем Эй закрыл окошко. Задул свечу. И квадрат света в траве исчез.

Эдмунд только теперь и выдохнул. Почесал затылок.

— Неожиданно…

— Да почему же. Ты нравишься Эю с самого своего первого дня, — усмехнулась Эль. — Наверно, хотя бы он бы траву под нашими ногами жечь не стал, но я рада, что нам не нужно проверять… А у тебя в «Забияке» есть лунный свет?

И они побрели вперед. Он бы подхватил ее на руки — потому что не дело ей босой ноге в повязке ступать в эту жижу, но сил даже брести хватало с трудом. Так что он просто прижимал локоть крепче.

— Он у меня есть и в сумке. Немного, правда.

— Так зачем нам тогда в «Забияку»? — спросила Эль. — Давай сюда.

Он остановился, недоумевая. Ведьма рассмеялась. Пьяница она, а не ведьма.

— Да я шучу! Правда. Пойдем, мой доктор Хейл, ты совсем устал.

И они прошли еще немного. До того самого куста, за которым прятались прежде. Дождь, ветер, зябко. В «Забияке» огонь давно не разводили. И сил нет никаких… Нет, чтобы взять коня… Но за ним далеко возвращаться. И Ромашка осталась…

Прямо таки знобит. Может, и вправду лунного света выпить? Замок Дунагоре светится окошком в башне. Там сидят их враги, которые и не враги будто. Так. Люди. Со своими правдами и неправдами. Как они.

— Если бы я слушал себя, Эль… Грейвз был бы мертв и на зубоскала Ривза… я бы тоже поднял руку, когда он смеялся и подначивал ребят. Дурак. Я этого хотел. Всем сердцем. Поэтому нет: слушать свое сердце — это не самое правильное, что может делать человек. Не делай этого.

А дом где-то на пол-пути туда. Так далеко. Эдмунд стиснул зубы и не стал останавливаться.

— А кто… не хотел? — спросила Элоди тихо, задумчиво натягивая волосы на его запястье и отпуская. — Поднять руку на дураков, которым все равно?

Маленькая отважная ведьма не сдавалась и хромала вперед рядом.

— Может быть, Бог. Не знаю. Я не богослов.

— Брось, Эдмон… чтобы говорить о Боге вовсе не надо быть богословом. Думаю… он рад, если мы это делаем.

Она положила голову ему на плечо. Идти приходилось медленно, чтобы это было возможно, и обнимать ее за талию, чтобы не упала. И пусть хотелось спать, и пусть трясло, но такой прогулке он позволил бы не кончаться до самой смерти.

Просто идти вместе и говорить. Без солдат, обязательств, ненависти, страхов…

— Знаешь, — засмеялся он, вычвакивая сапог из грязи в очередной раз, — после нашей первой встречи я примерно так и думал о твоих делах с Богом.

— Как?

— Что ты — не про мрачные церкви. Что Бог для тебя — это небо и клиф, а не латынь и проповедь.

Элоди помолчала. Они шли и шли, и горка оказывалась не такой уж и страшной. Голова жены по-прежнему покоилась на плече, и будто и не так тяжело. Или это дождь все смывает. И падающая темнота ночи.

— Ты знаешь, кто такие катары? — спросила она ни с того, ни с сего.

— Слышал, их называли еретиками?

Эдмунд был осторожен в ответе. К тому же, строго выражаясь, он и сам стал еретиком, проехавшись рядом с коровой, обвешенной гнилушками и объявив себя фейри. Или после той же ночи с драконьей джигой. Это вообще растяжимое понятие — «еретик».

Скорее нажитое догмами церкви, чем словами Писаний. А церковь… Может, он и не задумывался бы о ней и не замечал всяких Уэллсов, подобно Джонатану Ривзу, если бы не женился на католичке. И теперь он бы в нее ни ногой. Даже из уважения.

Точно еретик.

— Там, где я родилась… Деревня при замке Каркассон… замок в прошлом вынуждены и были сдать католикам последние альбигойцы. Нам в детстве казалось таким дерзким и отважным представлять себя ими. Лазить на стены, да и на коровах скакать по холмам, — она засмеялась воспоминаниям.

Да, скакать на корове она умеет. И в этом и вправду есть нечто языческое.

— А бабки нам кричали: «Язычники!.. Нельзя играть с Богом!» И драли уши. А теперь я кто? Как есть язычница… хотя и враг-католичка для того же Уэллса и Ривза. Да какая там католичка?.. Ведь меня хотели казнить за ведьмовство, даже если оно не настоящее?

Да попробовали бы они ее казнить! Эдмон сжал ее руку сильнее и поцеловал куда-то в промокшую повязку на спутанных волосах.

— Мойра говорит, Богу все одно… Не знаю. Он же не может совсем не иметь мнения, да? И правда — только что-то одно. Но именно пока я была ведьмой… Мне кажется, будто бы я прямо-таки узнала, что он думает. Бог, я имею в виду. Почувствовала. Странно, да? Среди людей и собственных чувств сложно услышать, в соборе, где говорят красиво и непонятно, но если рядом океан, небо, трава… В тихом ветре — будто его голос, когда он гладит по щекам и шепчет «все будет хорошо». Думаешь, я еретик?.. Как катары? Или как фейри?

Эдмунд вздохнул. Он верил в науку. В доброе начало. Бог для него был скорее некой силой, движущей законы, которые еще предстоит открыть. Устроителем порядка. Но вряд ли кем-то, кто говорит в ветре. Или сидит в камнях. Или имеет мнение.

— Не знаю, свет мой Эль. Я не уверен, что Богу есть дело до того, еретик ты, фейри или католичка.

— Как ты можешь говорить такое⁈ — живо возмутилась Эль. — Ты его спрашивал?

— А ты?

— Спрашивала. Тысячу раз!

— И что он тебе сказал?

— Я… не знаю. Он прислал мне тебя. И ты мне сказал. Что я человек, который

Он тихо засмеялся и остановился. Недалеко. Уже видно плетень, и вот он — каменный мостик через ручей, где он впервые промочил сапоги, когда догонял Ромашку.

На самом деле — он сказал ей то же самое. Нет смысла судить о том, что нам только предстоит узнать. Если мы судим, то растим ненависть, страх, гордость. К себе ли, к другим ли. А если надеемся… Это лекарство. Мы ведь тогда свободны.

Как ветер — вот точно. И слышим то, что больше нашего собственного голоса. Того, которому, возможно, и правда не все равно. Раз уж Он это все создал, то он ведь и часть себя оставил в своем творении. Как любой творец. И в нас тоже. В этом голосе, который вроде и наш, но вроде и… больше нашего?

А наше дело — искать эти части. И, может быть, найти.

Пусть судит он. Возможно, Эль права. Возможно, он это делает. Где-то там, так, как считает нужным или в то время, которое посчитает нужным, не так, как мы видим. И не сказал никому пока. И велел надеяться. И уважать то, чего не знаем. И оставить ему то, что нам не принадлежит. И это для Него важнее. Чтобы мы делали так и ничего не боялись.

Взял ее руки в свои. Сжал, дождался, пока ведьма посмотрит ему в лицо. Забеспокоится, начнет прищуриваться.

— Я же не сказал тебе и ты не знаешь.

Она перестала дышать.

— О чем?.. Кто-то еще заболел? Пострадал? Или… или ты отлучен от церкви? Или… застрелил священника?.. И поэтому?..

Смешная. Он не выдержал и расхохотался.

— Не тяни! — возмутилась ведьма.

— Я и правда тянул слишком долго, душа моя Эль. Совсем забыл, а это так важно. Я тебя люблю.

Она нахмурилась. Подбоченилась.

— И?..

— И ничего. Я же не говорил тебе. Что люблю.

— Ты… О чем?.. Зачем…

— Да низачем. Просто сказать. Люблю я тебя, Эль. Слышишь? Люблю и все тут. Я же не говорил.

Она умолкла. А потом воскликнула, и он едва не словил кулаком под дых:

— Зачем так пугать⁈

Ведьма передумала на пол-дороги кулака и бросилась ему на шею со счастливым смехом. Доктор покачнулся, но удержал их обоих.

— Полоумный сасанах, ну кто так в любви признается⁈. Что мне с тобой делать?

— Любить в ответ. И спать уложить. Я вот-вот упаду в грязь, ведьма моя Эль. И ты меня из нее не вытащишь со своей ногой. Рад, что тебе лучше.

— Да я тебя со дна океана вытащу, доктор ты мой любимый… — захихикала она и подставила плечо. — Думал, я не знаю, что любишь, вот дурачок… Конечно, знаю.

— Давно?

— Всегда, — она легонько щелкнула его по носу. — А я сегодня училась прясть. И наконец начало получаться, представляешь? Ну, смотри — совсем чуточка осталась. Я дойду. Опирайся. Темно совсем, давай компас засветим…

— Так он не работает…

— На тебе работает.

Она нащупала его под камзолом, и стало тепло.

— Ты же горячий совсем! Снова простудился? Давно? И молчал⁈.

Вытащила компас, и тот послушно вспыхнул фонарем, осветил дорогу. И спасительный проклятый дом. Совсем близко.

— Смотри! — ухмыльнулся Эдмунд. — Светится. А ты боялась, что он от тебя отказался.

— Я боюсь, что ты снова будешь гореть в лихорадке, и я ничего не смогу сделать. Мы же не у дольмена и не в пещере. Ох, доктор ты мой сумасшедший, ну что же ты…

— Может, на сей раз тебе повезет с пуговицами, — совсем уж глупо пошутил он в ответ.

Ну, вообще — он все решил, все проблемы устранил, не спал сутки, так что ничего удивительного и предосудительного… У них впереди надежда на что-то хорошее. На Бога, может быть. На то, что ненависти не будет. А будет любовь. Которая даже Ривза впечатлила и заставила завидовать.

— И шкур тюленьих у тебя там нет, сасанах, — бранилась Элоди. — Только лунный свет в сумке таскаешь. Ну что за беспечность! Во что тебя заворачивать? Чем лечить?

А ему как с гуся вода. Да с него всюду вода. И с неба вода. И с нее тоже. Хорошо…

— Зато бочка есть… Для ванны. И ты.

Самое главное.

* * *

Глава 39

Он знает

Он знает, когда надо отступить. Так что не волнуйтесь за них.

Дорама «Вера».

Эдмунд болел неделю.

Вернее, как: в горячечный бред Эль его не пустила.

Сначала уложила в кровать, сняла все мокрое, оставив лишь мерцающий компас на груди — и с пуговицами справилась на сей раз безо всякого трепета, к его веселому разочарованию — укутала единственным поношенным одеялом. Нашла в склянках свежую ивовую кору, заварила с медом. Отпаивала и пела колыбельную, поглаживая по волосам, как маленького. Чтобы самой не заклевать носом. И чтобы ему не снились кошмары.

Говорят, дорога меж двух холмов

Бродягам принадлежит.

Нитью из камня вереск пробьет

И сердцу велит дом забыть.

Эдмон счастливо улыбался, проваливаясь в вязкий сон. Зеленый плащ и солома на земляном полу грели плохо, но зато мелодия лилась, а дорога, что велела Элоди однажды забыть дом, привела сквозь вереск и буррен туда, куда следует. Всегда стоит идти, чтобы прийти куда-то, разве нет? Если стоять на месте, ничего не получится.

У старых ворот встретил я старика:

Плащ изъеден дырами лет.

Спросил он: 'Что несешь ты, дитя,

Кроме страхов в котомке своей?'

Сказал я 'Имя. И обещанье.

И мой милый дом, что мне пока еще незнаком'.

Старик кивнул и указал мне

В закат, горящий зеленым огнем:

'Дорога меж двух холмов, — шепнул, —

Заберет ненужный груз. Иди

Легко, дитя,

И честно,

И не останешься один'.

Дорога и вправду его забрала. И так легко теперь. И честно… Элоди провела подушечкой пальца по его тугой ладошке, горячей и сухой, пульсом вздрагивающей от снов и видений.

И никто не один. Достаточно было просто идти. И даже компас снова светится

'За выбор любой, — усмехнулся старик, —

ты платишь своею судьбой.

Холм позади и холм впереди

Будут навечно с тобой'.

Ладонь Эдмона стала дрожать все судорожнее, мокрее, он застонал, заметался, забормотал под нос…

На сей раз песня селки не сработала. Снова про драконов и огонь, и про Маргарет и Гая, ни дорога меж холмов, ни уговоры и объятия не помогали. Так что пришлось прибегнуть к крайним мерам. Сдернуть одеяло и растирать как следует остатками лунного света из его саквояжа. Молясь о том, чтобы помогло сбить горячку. Эдмон быстро очнулся, впрочем, продолжая нести всяческую ерунду, на сей раз — милым мурчанием: будто с первого поцелуя верил, что у ведьмы волшебные руки и мечтал об этом моменте, и что теперь он ее в ответ, и пусть она снимает одежду… А она ругалась, что он еще тут что-то себе воображает в таком состоянии. И что только ему все воображать, а нет, чтоб заботиться о себе, как человек! И била его по сонным шаловливым рукам, укладывая и продолжая это непростое действо.

Позже — по настоянию доктора, вернувшегося к разуму — они оба пили отвар ивовой коры, чтобы дать телам жидкость, и лежали вместе в той самой узкой кровати, обнявшись, чтобы дать телам покой. И ей не было холодно то ли потому, что он весь горячий и больной, то ли просто потому, что просто был рядом. И пахло кисловатым потом болезни, торфом из очага, их общим тимьяном и дождем. И Элоди так устала бояться, что просто заснула вместе с ним.

И они шли по дороге между двух холмов, взявшись за руки, до самого утра. Обсуждая Паре, и Бога, и морских лошадей, и призрачных всадников, их оседлавших…

Утром жар спал, оставив в докторе кашель, больную голову и мертвенно-бледную слабость. Едва она расхлопоталась у огня, зашел Эй и привел Ромашку в поводу. Еще принес немного мяса и сыра, и даже ячменный грубый хлеб. Потоптался на пороге, крякая и не зная совсем, что сказать. Элоди предложила ему овсянки, и мужчина согласился. Слабого совсем Эдмунда она кормила с ложки, запретив вставать, а Эй сидел на полу, крошил хлеб в миску с кашей и рассказывал байки об Аранских островах.

— На Инишморе нам довелось в этот раз увидеть селки. До того, как наткнулись на Оуэна.

— Селки?.. — прищурилась Элоди, а Эдмон вытянул шею во своей подушки, из-за чего жестоко раскашлялся, и каша с ложки шлепнулась ей на колени горячей плюхой. — Эдмон! — принялась оттирать ткань.

— И что… — прохрипел неугомонный доктор, совсем не заметив ее возмущения, — похожа она на Эль?

И чихнул. И закашлял, давясь слизью.

— Эдмон! — пришлось прикрикнуть снова, отложить ложку и поскорее плеснуть ему отвара. — Тебе молчать надо!

И он кашлял и пил, и Оуэн терпеливо ждал, пока откашляется, и пока она его напоит, и невозмутимо жевал свою кашу. А потом подмигнул:

— А ты ее и спроси. Может, она того — пока ты спишь, к нам и приплывала, доктор, — подмигнул Эй любопытному глазу больного.

Вот мальчишки, в самом деле. Элоди всплеснула руками, заявила, что тогда она пойдет доить и поить Ромашку, а эти двое вовсе не смутились и давай дальше болтать. Ладно уж. Доктор не станет себя загонять насмерть — знает, когда выставить этого друга. Но безумец какой! Сладу нет. В могилу ее сведет!

— В первую ночь это и случилось.

— О, в ту ночь она точно была со мной. Я видел.

А она застыла за стенкой и слушала, краснея. Первая ночь — это когда играли в пабе драконью джигу. Это когда все началось. Или оно началось раньше, а тогда просто… прорвало. Он снял с нее платье, она с него — рубашку. И… да, он растирал ее, чтоб не заболела, точно так же, как она теперь…

Мечтал о ее «волшебных руках». Ненормальный. Полоумный доктор… А сегодня ночью это он требовал, чтобы она сняла одежду и безуспешно размахивал руками. По усталому телу, так и не пришедшему еще в себя, разливалась волна нежности, перемежаясь с веселым хрюканьем знакомым мотивом:

А он нес имя и обещанье,

И свой милый дом, что ему пока незнаком.

Кивнув с улыбкой, указал я

В закат, горящий зеленым огнем:

'Дорога меж двух холмов, — шепнул, —

Заберет ненужный груз.

— Прямо всю ночь⁈. Ого, доктор!

— Нет, ты не так понял… — и снова жуткий кашель. — Я ее довел до дома, укутал в шкуру… — Эдмон замер, будто громом пораженный, — и оставил, пока не проснется, снаружи мерз…

— Вот! Видишь! Это перед рассветом и было. Туман лёг — носа не видать. И вот сидим мы у огня на берегу, дубнем, ждем, как развиднеется, и лодки можно будет вывести, и тут Лиам и говорит: «Глядите».

— И что?

Он снаружи мерз. Милый, бедняжка… «Я не железный»… Чтобы ее не тронуть, такую безудержную. Элоди заткнула рот кулаком, чтобы не выдать свое присутствие неуместным писком умиления и стыда.

— А ничего. Тюлени вышли на камни. Штук пять. И один — белый, как пена. Лиам говорит: «Сейчас шкуру сбросит — и пойдёт плясать». А Падди давай за камень прятаться: «Я её шкуру спрячу — будет у меня жена-селки».

Эй грустно хмыкнул. Падди⁈ Ну дает.

— Будто ему Грания бы позволила… А теперь что?..

— Что? — прохрипел Эдмон из подушки.

— Ох, доктор, совсем тебя горячка за ночь съела? Не помнишь ничего… Ну что — белый тюлень посмотрел на Падди пристально и ушёл в воду. И все остальные за ним. Как и не было. Лиам сказал: «Видал? Она умнее тебя, Падди. Знает, от кого держаться подальше». А теперь вона как все вышло, будто и вправду знала селки…

Эдмон снова раскашлялся, и Эй что-то бормоча, начал его поить. Элоди вздохнула и захромала в хлев. С жизнью часто ничего нельзя поделать. Ничего, кроме того, как мы на нее смотрим и что замечаем и какой дорогой идем.

На деле, это они оба болели неделю. Потому что он тоже строго осматривал ее швы каждое утро и

Пчелы уже вовсю летали над примулами, но перевозить ульи смысла не виделось. Дни стояли солнечные.

И в один из таких дней, когда Эдмон уже поправился настолько, что отмерял овсянку для завтрака аптекарской склянкой, пока она катала воск на свечной фитиль, напевая под нос одну из баллад, что так ему полюбились, Бесенок под столом пытался улучить момент стащить запеченную вчера с травами вырезку, а во дворе «Забияки Маргарет» раздался глухой стук деревяшки о землю, перемежаемый с шагами.

Это явно не Эй, что повадился ходить на завтраки и докладывать о состоянии больных, и рассказывать байки, и приносить мясо.

— Оуэн, — понял Эдмунд. — Оуэн смог встать.

В дверь постучали.

* * *

Простуда среди докторов заслуженно считалась одной из самых паскудных болезней. От нее можно было умереть, а можно было выздороветь за неделю, отделавшись соплями. То ли всему ответом компас Эль, то ли ее песни селки — окажись она ею, Эдмунд не удивился бы уже, вот так пагубное влияние ирландских земель на ученый ум — то ли ведьмины волшебные руки. Или просто доктору Хейлу повезло.

С женой и по жизни. Как везет дуракам, говорят.

Они каждый день ссорились по поводу места постоянного жительства — «Забияка Маргарет» или дом на краю света? Эдмунд выступал за дом на клифе: его волшебство и удаленность, родное для Эль место. Эль же возражала, что доктору негоже жить в недосягаемости, как ведьме. К тому же, спать на кровати, даже узкой, лучше, чем на полу или алтаре. И никаких сквозняков из подземного хода или гнилушек, что не дают заснуть призрачным светом. И куда он станет ставить своего Гарвея, и травник Герарда, и еще — она закажет ему трактаты Паре, и кто там говорил про пользу ванн? А еще она непременно должна записать рецепты настоек, потому что теперь память уже не та: столько человеческого надо в ней удержать, что ведьмовское забывается.

А тут есть книжный шкаф, и стол. Ромашке, опять же, травы раздолье. И что он думает о паре овечек? Она ведь теперь прясть умеет — пусть только посмотрит! Эй принес ей немного шерсти от Грании, и вот уже небольшой клубок скатался, уже не как кишки на колбасу… Может, однажды хватит и на аранский свитер! Она непременно научится вязать вот эти косы, потому что в них вплетают нить жизни, а с его отношением к этой самой жизни такая предосторожность не помешает.

У ведьмы было идей не меньше, чем у него самого. И это было так мило. Тем более, что ведьмин дом он ради ее же блага хотел сохранить. А она… рвалась в люди. Сохраняя ту самую Эль, которую он полюбил на волшебном клифе, когда она пела катарский гимн. Или когда громко отказывалась от помощи и называла себя богиней?..

А кровать как из Энниса обещанную туда допрешь через буррен? И если следующий сборщик ренты окажется не таким понимающим, как Джонатан Ривз, то как они станут отчитываться за дом на клифе, где есть подземный тоннель фейри? А «Забияку Маргарет» ты купил. Так что здесь живем — и баста.

К тому же, говорила она, если они продолжат в том же духе, придется мастерить колыбельку. А где ее держать в доме на клифе?.. В пещере призрачных всадников или контрабандистов? О чем он, как доктор и будущий отец, думает?

На том доводе Эдмунд так и застыл с открытым ртом. Он и мужем-то становиться не чаял, а уж отцом… И что-то затрепетало внутри такое неповторимое, и он даже потянулся к животу ведьмы, будто за одну неделю что-то могло случиться…

Могло, конечно, но люди так быстро о том не знают, даже если они — доктора Хейлы.

Ведьма со смехом вывернулась и, показав язык, заявила, что отнимет докторскую лицензию у него, если он считает, что может что-то услышать так быстро. И казалась довольной, как Бесенок, что регулярно по-тихому жрал сливки и отращивал брюшко.

Она будет хорошей матерью. Надо купить кровать. И колыбельку. Он сам строгать пока не умеет… Бог мой, всего лишь две с половиной недели в Ирландии прошло…

Из новостей, приносимых Эем, радовало, что Падди уже может сидеть в кровати, говорить — пусть вяло и одной стороной рта, но зато осмысленно. Солдаты отвезли капитана в Лимерик вместе с новостью о мертвом тори, а Ривз и Уэллс уехали на север. В башне Дунагоре снова было пусто, и лишь вороны.

Галку, вернувшуюся на насест, они выкуривали с Эль вместе и перепачкались сажей до того, что дождевая бочка снова пошла в ход. На сей раз они втирали друг другу в волосы масло дикого шиповника, а Бесенок ловил пузыри лапой и громко орал, если его обрызгать.

Отвар из дикого шиповника тоже был изумительно вкусен и полезен для здоровья.

Никогда он не болел так весело и хорошо. Он был бы готов простужаться вечно.

Но идиллию медовой недели прервали Оуэн и Мойра, появившись рука об руку на пороге «Забияки». Как раз, пока Эль мурчала свою замечательную песенку:

Годы шли, стал камнем путь,

А волосы как снег.

И у ворот я повстречал

Мальчишку моих прежних лет.

Спросил он меня, что несу я с собой

Под грузом немощных лет.

Руку его положил я на грудь

И сказал: «Сто дорог» в ответ.

Ну, как рука об руку. Предполагалось, очевидно, что она его, одноногого на деревяшке и подозрительно чисто выбритого, поддерживает.

* * *

Глава 40

Что такое любовь?

Что такое любовь?

Мама б ответила мудрая:

Это росток, что сквозь камни на свет пробивается.

Это когда со счастливой улыбкой встречаешь утро ты.

Н. Способина. И оживут слова.

Что бы ни принесли эти двое на хвосте, утро с ними в двери ворвалось теплое и солнечное. Бесенок тут же прыгнул ловить солнечный зайчик на стене.

— Ну, доброго утречка вам, соседи… — прокашлял в кулак Оуэн после тычка в бок от Мойры с Нижнего Пастбища.

Девушка была румяна, жизнерадостна,

— Доброе утро!

Эль только растерянно улыбнуться и успела, а Мойрин уже взвизгнула и повисла у нее на шее, оставляя хмурого Оуэна в одиночестве шататься и хвататься за стену на каменной ступеньке. Пришлось Эдмунду ловить бывшего тори под локоть и помогать войти.

— Я так рада тебя видеть, Эль! Ну, вас обоих, конечно, доктор… — засуетилась Мойра, вытаскивая едва не помявшийся в объятиях пирог. — Это вам. К завтраку.

Эдмунд переглянулся с женой всего на мгновение — большего гости не дали — выходит, они на завтрак приперлись. Впрочем, пирог пах божественно и никак не мог равняться с овсянкой, да и Эль выглядела обрадованной.

— Присаживайся что ль, сосед, — хмыкнул Эдмунд, помогая Оуэну добраться до лавки у стола. — Ногу покажешь?

Протез тори приладил ремнями к поясу, культю обмотал, но переход с фермы Падди до «Забияки» мог оказаться фатальным. Вспотевший вмокрую Оуэн болезненно скривился, придерживаясь рукой, чтобы сесть. И вздохнул с видимым облегчением.

— А и смотри, коли любопытно, сасанах, — фыркнул он еле слышно, но насмешливо.

Пусть тори и было больно до смерти — без сомнений — но сиял он как полуденное солнце. Горд собой. Да еще бы — герой героем. Еще и девушку привел.

Что оставалось, как покачать головой и присесть напротив, отстегнуть изобретение лимерикского кузнеца Мелвина и размотать замученную ткань? Рана на удивление оставалась сухой, заражения не наблюдалось, однако свежий отек распространился на все колено.

— Вот горный козел — иначе не скажешь, — цокнул Эдмунд языком, осторожно прощупывая припухлости. Поднял голову на бледного как смерть гордого собой пациента. — Не сиделось тебе?

— Так доктор простудился в буррене, горячку схватил. Пришлось тори самому.

— Тори застрелили солдаты. Ты не безобразничай больше, Оуэн из Коннемары. Давай посмотрим, что можно сделать… Вставай — только осторожно — подтянем, чтобы тебя не перекашивало так…

— Да ты что⁈ — от визга Элоди и Мойры он так и выронил протез со всеми ремнями. — Эдмон! Это же…

Ведьма говорила сквозь ладошки, в которых скрывала щенячий восторг и румянец. Что еще случилось⁈.

— Вам… — смутилась немного Мойра, — надо будет Гранию навестить…

Эдмунд осторожно кивнул, поглядывая то на Оуэна, то на жену, то на Мойрин. Но у первого лицо было каменное, у Эль — спрятанное, а Мойрин всегда имела такое.

— Навещу. И Падди тоже. Вот только с Оуэном зако…

— У них будет ребеночек, — выдохнула счастливая Эль. — Представляешь?..

Они с Мойрин обнялись и запрыгали, сам как горные козы. Что?.. Но ведь Падди теперь не может…

Это теперь не может. А неделю назад — вполне мог. И месяц тоже. Потому что за неделю не…

— Эдмон, — подлетела к нему Эль, — это такое благословение для них свыше, правда? После всех бед? Ты же позаботишься, чтобы все…

— Женщины, — высокомерно хмыкнул Оуэн. — Мы за тем и пришли. Миссис Падди не хотела никому говорить, она ж… ну, потеряла уже детей, знаешь.

Тори на этом смутился. Вряд ли он в последние годы обсуждал с кем-либо вопросы деторождения, тем более — с доктором сасанахом.

Но если этот ребенок родится — это, конечно, ее единственный шанс. Риск велик, однако — это не невозможно. Еще будут ровесники у них расти… Эдмунд почесал затылок и крякнул. Вот уж кто бы подумал. Родись у них кареокая дочка, прекрасная, как ведьма-селки, а у них рыжий вредный Падди-младший, и влюбятся того гляди, и будет скандал, как про ведьму и сасанаха, и что тогда…

И что тогда — им будет проще, потому что ненависть уже теперь исчезает. А до тех пор еще ого-го сколько воды утечет.

Что мысли его понесло неожиданно далеко, Эдмунд понял только, когда счастливая Мойра затараторила над ухом:

— А я узнала сегодня утром, случайно, и говорю ей: Гранни, доктора Хейла надо звать, пусть посмотрит что к чему, и как… А она — никто знать не должен! И ты, Мойра, храни секрет, а то уши оторву. И язык твой болтливый. Потому что если снова мертвый родится — точно будут болтать, что проклятие на мне. И… заплакала так горько, знаете… Падди теперь ведь не ругается совсем. Только сидит, смотрит в стенку и улыбается. Иногда гладит ее здоровой рукой по щеке и поет вникуда «Дорогу меж двух холмов»… — девушка успела расплакаться и сама, и уже вытирала обильно льющиеся слезы.

Оуэн смотрел на нее с такой нежностью — даже рукой было потянулся, но передумал — что Эдмону подумалось, что сколько ни суди людей, никогда правды не узнаешь. И еще того гляди и их дитятко примешается к дружбе Падди и Хейлов. Он поднял протез с пола, отряхнул от земли и соломы и стал примерять ремешки, с трудом сдерживая улыбку до ушей.

— А я говорю ей — пойдем, Мойрин. Думать тут нечего. А я провожу, чтоб лиха на дороге не случилось.

— Ой, — заплакала Мойра на сей раз счастливо, — он такой отважный, доктор Хейл. Оуэну ведь не стало хуже, правда?

Элоди только тихо улыбалась и накрывала на стол. Кажется, все поворачивалось как надо.

— Мойрин, поможешь? Там в кувшине шиповниковый отвар, а в подполе… Бесенок, а ну кыш!

— Не станет. Он у тебя просто герой, Мойрин. И Грания… конечно, я пригляжу. И на Падди взглянуть надобно, — и на Дермота. Прав тори — слишком он залежался-то в своем счастливом медовом месяце. — Вот сейчас позавтракаем и пойдем. Нет, а ты, Оуэн, останешься. Тебе на сегодня хватит. Разве что ведьма моя тебя на Ромашке довезет.

— На корове⁈

— А ты не слышал солдатских баек о фейри и подземном тоннеле?

Оуэн насупился, складывая руки на груди.

— Я с сасанахами не знаюсь!

Элоди и Мойра прыснули смехом так заразительно, что Эдмон тоже просто рассмеялся бывшему повстанцу в лицо.

— Оно и видно. Вставай, козел горный. Будем прилаживать тебе протез как следует. Или закончишь как капитан Грейвз на первой кочке.

* * *

продолжение главы от 16.04.

— Вернулся?

Острые веточки розмарина бодро торчали из каменистой земли, отливая серебром в мглистом луче летнего солнца. Элоди растерла пальцем стебелек меж плоских иголок, с наслаждением втянула носом аромат

Утро позднее, но в Ирландии настоящей жары не случается, даже в полдень, даже в разгар июля. Значит, принялся,mon cher. Чудесно.

Черный Бесенок на подросших высоких лапах гонял сонливых мух между расцветших кустиков белой фасоли. Прижимал уши, припадал заострившейся мордочкой к земле, вертел задком с задранным в струну хвостом, но постоянно промазывал. С мышами в подполе охотнику везло больше. То и дело приносил на порог в качестве подарка, а один раз и на кровать. Ох, она и визжала, а Эдмон хохотал только…

Когда-то фасоль во Франции и осела благодаря своей красоте — мотыльки белых цветов волшебны на стрельчатой зелени. Из Нового Света. Вот и все, что досталось Элоди Моро от детской мечты о нем. Впрочем, нынешний новый свет ей куда больше по душе.

Эдмунд целенаправленно шагал к ней от калитки по мощеной камнем дорожке и скрипел песком и камушками под подошвами. Доктор с укором морщил брови.

— Опять в огороде копаешься? А если себе навредишь?..

— Эдмон, — рассмеялась она весело и взяла его щеки в перепачканные землей ладони. Теплые, шершавые от короткой щетины. — У меня срок всего два с половиной месяца, и то — это если мы с тобой не ошиблись в расчетах!

Доктор Хейл закономерно надулся.

— Я могу ошибаться, но твои лунные дни — дни. Растут твои друзья из Лангедока?.. — покосился он на кустики и черную тушку Бесенка, в очередной раз пролетающую меж ними.

А ведь это он их любимой жене выписал. Якобы из Дублина. Вместе с теми самыми гравюрами Амбруаза Паре, которые теперь гордо висят в его приемной, в которую превратился отгороженный уголок их кухни. Висят и пугают девочек вроде Ифы и восхищают мальчишек как Роб.

— Растут, конечно. Земля есть земля, Эдмон.

Эдмон трогательно пытался от нее утаить, но Элоди легко догадалась, что обеспечил диковинки ему Джонатан Ривз. Якобы случайно заехал на их свадьбу после Майской ночи. И сообщил: «мешочек белой фасоли — это к счастью молодых». Поэт, чтоб его,merde.«Французское поверье».

Из «Старого Гуса» Лиам пытался негодного сасанаха выгнать, но сердобольный Эдмон вступился. А он жених все-таки. И на дуде игрец. Даже на собственной свадьбе им петь и играть пришлось.

Сдалась Ривзу их свадьба. Но Эль тогда тоже подумала и решила и мужу неожиданный подарок сделать. Тихонько подсела к Ривзу и попросила в следующий раз, раз уж такое дело, привезти книгу того восточного лекаря, что рекомендует частое мытье. Эдмон очень много о ней вспоминал и сетовал, что стоит дорого и найти в лавках непросто, да так и не разжился, а теперь где уж там. Но она пообещала ему контрабандный сундук из пещеры.

И с Мойрой и Ифой они притащили его на пляж. А Эдмону Элоди сказала, что они идут собрать меда. Мед тоже собрали, конечно. Девушкам очень понравилось на клифе. И было решено сделать это волшебное место их женским убежищем…

А на днях Эй о’Бриан отправился в Эннис. Приехали торговцы из Корка, если Ривз достал Авиценну, то и подарок прибудет…

— Все равно Ромашка твои кусты сожрет одним махом, — заявил тем временем ее практичный мужчина.

И принялся деловито отряхивать лицо от комков земли.

— Как дела у Грании? — спросила Элоди, подхватывая хмурого доктора под локоток и увлекая к дому.

Ромашка снова блуждала где-то на самом краю поля черной точкой на буераке.

— Хорошо, — от мысли о беременной соседке Эдмон тут же расцвел, будто ребенок: — Знаешь, я ведь не привык иметь дело с рождением новой жизни, Эль, все больше с хворью да смертью. А здесь… Сердцебиение мальчишки такое ровное, уверенное и отчетливое, что и мое сердце наполняется восторгом. Видела бы ты саму Гранию! Да не узнать того мрачного стража с метлой, когда я расписываю ей, каким здоровым вырастет ее сын!

Она засмеялась и щелкнула его, такого милого, по носу.

— Откуда ты знаешь, что сын?..

Эдмон смутился от чего-то и покраснел. Пожал плечами, задрал голову к крыше: галки, которых он когда-то прогнал, свили гнездо у дымохода, и завзято каркали, кружились.

— Называй это предчувствием.

Эль покачала головой, невольно придержала пока еще плоский живот, когда споткнулась о выстающий с дорожки камешек.

— А Падди?

— Все еще разговаривает с чайками, — вздохнул Эдмон, хватая ее покрепче, чтоб не упала. — Прилетают к нему на поле, а он им: «Как дела, Тибби?» и те крякают в ответ, а он повторяет.

— Чайки не крякают. Это утки крякают. Ну, что из тебя будет за отец?..

Он одним махом подхватил ее на руки и перенес через порог.

Обожал так делать, с самой свадьбы. Элоди уже перестала брыкаться — раз ему нравится. Да и с чего, собственно, ей быть против.

— Самый безумный и любящий, свет мой Эль, — он звонко чмокнул ее в нос и поставил на пол. Недавно покрыли его дубом — роскошь несусветная, зато сразу дом стал уютнее во сто крат. — Когда твои утиные окорочка можно будет есть? Что, наш горный козел Оуэн зря стрелял уток в Коннемаре? Испортятся там в подполе и жиру!

— Сейчас вытащу, — рассмеялась на его радость и осадила: — на кассуле. Я ж на свадьбу Мойрин обещала.

Проверила в холодном углу печи кадку с остатками фасоли — всю ночь замачивалась. Набухла, нежная будет. Пересыпала в котелок. Сварить отдельно, а уж потом томить в печи сутки, переложив слоями с утиным конфи, свиным окороком и травами.

— Но до свадьбы еще два дня! — ужаснулся Эдмон.

— Хорошая кухня требует времени и терпения. Если бы ты при дворе был поваром, а не доктором, милый мой Эдмон, ты бы это знал. Ну, не будь как Бесенок, не корчь такие рожицы! Дам тебе попробовать кусочек, так уж и быть.

Эдмон сгрузил саквояж у стола, размял уставшие плечи. Потянул носом — в открытую дверь влетел влажный аромат нагретой травы. Голос океана он уже научился не замечать. Странно представить, что где-то существует полная тишина, без этих отголосков его вечности…

И чайки «крякают» наперебой, мешая свои крики с галками на крыше.

— Бесенок не умеет строить таких рожиц, как

Он поймал ее на дороге в подпол. Элоди хотела было заупрямиться — с ее беременностью у Эдмона случился очередной долгосрочный приступ заботы, и раз она даже рассердилась и сказала, что боится — так пусть запирает в башне Дунагоре! Доктор Хейл окстился, но ненадолго. Так что теперь оставалось махнуть на него, безнадежного, рукой. А уж если ей снилось что!.. Тогда его собственные кошмары, от которых его спасали только ее песни, не значили ничего. Вазой бы на полочку поставил. Такой, что у маркизов всяких на специальных тумбах для красоты.

Но Элоди ведь не ваза!

Только Эдмон положил ладонь ей на живот с такой солнечной улыбкой. Такую теплую сквозь платье. И столько в нем любви. Что как ругаться?

— Наша дочка будет петь так же волшебно, как и ее красавица-мать.

— Дочка?.. — расхохоталась. — Что-то ты обрастаешь предчувствиями, Эдмон! И кто из нас двоих — ведьма?

Потянулась его коротко поцеловать. Эдмон подхватил ее за талию.

— Назовем ее Маргарет? Ну, я все же дольмену зять, не просто кто-нибудь…

Он осекся: с улицы было слышно, как подъезжает и останавливается у «Забияки» повозка.

— Верно, это Эй вернулся! — обрадовалась Элоди, выскользнула из объятий доктора и побежала встречать.

С повозки Эя неловко слезал богато разодетый седой господин, определенно француз…

— Все достал, Эль! — помахал посылкой, завернутой в тряпицу, о’Бриан. — И еще смотри, кого тебе привез.

Что-то смутное зашевелилось в сердце, такое… каменное. И не до Авиценны стало, едва приезжий француз обернулся. Потому что она поняла.

Он тоже растерянно застыл, глотая ртом воздух. Мсье Жан-Батист Моро, тулузский парфюмер. Бледный, в морщинах, такой… такой родной, со слезами, побежавшими из опустившихся уголков глаз.

— Папá⁈. — неожиданно громко всхлипнула Эль, и они одновременно бросились навстречу друг другу.

* * *

Эпилог

Она не понимает, что делает. У нее в голове нет ни одной здравой мысли.

Дорама «Вера», 2012.

* * *

К нам он пришел в соли волн седых:

Спесь стоптана и башмаки.

У очага уселся один,

Монетку бросил: «Хлеба неси».

Старик налил ему горькой, кивнул:

«Садись, парень, кости согрей».

На скамейке кривой моряку

Улыбнулось крушенье надежд.

Чайки с пронзительными криками кружат над ленивыми волнами. Мама говорит, что океан — это просто табун морских лошадей. Так вот сегодня они совсем покладистые, сонно хлещут себя хвостами по бокам на мирном выпасе у берега. Как старушка Дейзи отгоняет кусачих мух. Стоит у развалин ведьминого дома, жует плющ и смотрит в душу, хлопая длинными ресницами.

Если подползти к самому краю мягкого клифа на животе и заглянуть вниз, видно призрачную пену, полощущуюся в прибрежных камнях, похожих на драконьи зубы. Никто не знает, кто похоронен на дне этого моря. Точно пастух Шеймус, который свалился с тропы смерти в прошлом году. Но кто еще?

Рыцарь из драконьей джиги покоится не здесь — Маргарет Хейл в свои одиннадцать это знала точно. Потому что он был погребен вместе со своей женой-селки, с которой они жили до самой глубокой старости в мире и согласии, как папа с мамой, и умерли в один день. А потом вот стали этой самой морской пеной, которой плюются в клиф дикие лошади океана.

Но — вполне возможно, что под их невесомыми копытами лежат останки доверчивого моряка, который встретил фейри у о’Мейли. Это где-то в Коннемаре, наверняка.

Маргарет накрутила длинную травинку на палец и проорала дерзкий припев:

Кубки вверх! За фейри у о"Мейли дверей!

Серебристый смех, а душа из тьмы.

Он клялся ей в любви навек,

Клялась она — и разбила мечты.

Тише, тише спойте о моряке, что приплыл,

Тише, о фейри, что его посмела забыть.

— И вот какое Старик Дермот имеет право утверждать, что фейри не существует⁈. А бабка Эшлин — будто Бога оскорбляет одно их упоминание⁈.

Травинка не запустилась птицей, как хотелось, а просто, медленно кружась, полетела вниз. Под мышку девочке ткнулась голова кота.

— Мяу, — сказал старый Бес.

Да, бабку Эшлин даже имя их черного кота оскорбляет. И бабку Гранию тоже. Просто удивительно, что Падди-младший с такой старой и строгой матерью, еще не сошел с ума, как его отец. Впрочем, если бы не Маргарет, точно сошел бы. А так — полазит с нею вместе на ведьмин обрыв играть в фейри, погоняет на коровах наперегонки по буераку, поживет нормальной жизнью — и не будет ку-ку. А он же не хочет.

Никто не хочет. Маргарет почесала лоб коту.

— Без веры в чудеса и жизнь не жизнь, правда, Бес? Даже дядька Ривз смеется и соглашается, что все возможно. Он самый серьезный, кого я знаю — он собирает налоги. Помнишь книжку с картинками,Orbis Pictus, которую он мне привез на Рождество?

Бесенок приоткрыл глаз и покосился на взбалмошную дочь Хейлов. Помнит ли он? Он помнит все. Как эта козявка пахла молоком, орала по ночам и не давала выспаться хозяевам. И ему приходилось ложиться рядом, мурчать и греть собой, и хозяйка смеялась, что «Бесенок с первого дня лучше компаса». Как она научилась ползать и сразу же чуть не свалилась с крыльца, а он — заорал так, что Эдмунд прибежал из хлева.

И сейчас она тоже может свалиться.

— Правда, мама бранилась, будто ему вредно приезжать в католический праздник, и у папы потом кошмары были, а то Роб Дерри грозился дом поджечь… Дурак он этот Роб Дерри, пусть и взрослый.

— Мр, — согласился Бесенок, потому что правда есть правда.

И ненависть Хейлы ненавидят, а он тоже немного Хейл таки. Правда, и ему тут же досталось:

— Хотя и ты хорош — зачем ему в сапоги нагадил?

Маргарет вместо чесать за ушком, оттаскала за загривок, а потом в то самое ушко проорала второй куплет:

Пусть на дворе воет зимний буран — она босая сидит.

Копна волос пахнет сорной травой, жадный взгляд, как омут, манит.

«Расскажи про моря и войну» — пальцем по ладони ведет.

Он рассказал ей все обо всем. А она ему — ничего.

Это у нее сейчас блажь на фейри и трагические истории любви, чтоб ее! Бесенок засучил лапами, пытаясь выбраться из мертвой хватки бедовой девчонки. А она дрыгала ногами:

Кубки вверх! За фейри у о"Мейли дверей!

Серебристый смех, а душа из тьмы.

Клялась она — и разбила мечты.

Тише, тише спойте о моряке, что уплыл,

Тише, о фейри, что его посмела забыть.

— Мейзи, сбрендила⁈

Прежде, чем сорвиголова Маргарет Хейл сообразила, что это Падди-младший вырвался наконец с фермы и прилез на «ведьмин обрыв», дрянной мальчишка грубо оттянул ее за ноги по траве прочь от края. Бесенок ретировался с пронзительным мявом, едва не задавленный этими сумасшедшими.

— Падди-Веснушка, — закричала Маргарет, хватаясь ладошками за траву и срывая ту пучками, — это место издревле святое и принадлежит женщинам! А ты как с ними обращаешься!

Падди фыркнул и бросил ее бедные ноги, когда юбки уже неприлично задрались до колен.

Он был силач, этот Падди-Веснушка, пусть и всего на четыре месяца ее старше, зато в плечах шире ого-го, и выше на голову. Что могла Маргарет против этого гадкого парня?

Даже обогнать на корове теперь трудно, потому что Ромашка больше ни-ни. Папа говорит, что это она вошла в степенный возраст, но новую заводить пока не собирается, и всех телят продает где-то в Галоуэе. Травы на всех не хватит: Хейлы держат овечек. Но на овечках не поскачешь. Вот что папа с мамой в жизни понимают?..

Вмиг надувшаяся Маргарет, кряхтя, поднялась, оправила юбки и подбоченилась. Падди-Веснушка взирал на нее насмешливо с высоты своего роста и небольшой кочки.

— Твой отец сюда ходил как к себе домой и ничего.

— Мой отец — наполовину фейри, понятно? И он был просто влюблен в маму, а ты тут ни одним боком, Падди! — огрызнулась Маргарет.

— Ты меня сама позвала, — ухмыльнулся Падди-Веснушка.

Честно — Маргарет бы звала, например, Роуэна из Коннемары или Мейлин Дерри, но они не любили скакать на коровах и у них не было фермы, где этих коров можно достать. А Веснушка прилип как репей с пеленок и как-то так вышло, что она везде таскала его с собой.

— Коров не привел, что ли?

— Сегодня не вышло, — деловито сообщил Падди и полез на развалины. Там на проломленной крыше есть удобное местечко, чтоб смотреть на диких океанских лошадей. — Мама готовит перегон, так что они всех осматривают с Робом и дядькой Оуэном.

Подал ей руку, чтоб Мейзи было удобнее влезть. Бесенок, задравший ногу, оторвался от вылизывания шерстки и с упреком посмотрел на детей, забыв спрятать язык.

— Му, — согласилась глухо Ромашка и продолжила жевать свой любимый плющ, который только разрастался.

— А твоя ругать не будет, что ты сюда полезла?

— Не. Она ж не узнает, — легкомысленно ответила Мейзи и свесила ноги с крыши. Ветерок прошелся по непослушным волосам. Хмыкнула: — Хотя папа сердится на такие штуки больше.

И сунула в рот травинку, прилипшую к платью.

Падди устремил взгляд куда-то вдаль, в горизонт.

— Я б хотел, чтоб и мой умел сердиться… Дядька Оуэн говорит, что раньше он всегда сердился и орал пуще мамы, но что-то слабо верится. Он даже галкам улыбается.

— Да… Взрослые вечно любят сказки рассказывать. А потом говорят, что в них не верят… Вот, например, представь, когда мы в прошлый раз ездили в Лимерик за инструментами для папы, там у постоялого двора «Белая лошадь» сидел такой смешной дедушка — у него ноги прикрыты пледиком, а на кресле деревянном — колеса.

— Да ладно! Так бывает?

Падди даже присвистнул. А Мейзи пожала плечами:

— Ага. Ну, у папы Роуэна ведь тоже деревянная нога — чего удивительного?..

— Сравнила! Нога и кресло с колесами! Это ж твой папка привез ту ногу?

Маргарет мотнула головой угрюмо.

— Папа не любит эту историю. И того дедушку — тоже! Он ведь даже ездить на своем кресле может сам. Крутит руками колеса, и те катятся… И леденцы раздает, и добрый такой… А увидел нас, и на маму смотрит, а она испугалась. И дедушка такой: «Ведьма⁈.». И прям побледнел, с лица спал, покатился подальше, это так странно было…

— Да ты что! А папка твой чего?

— А папке так скулы свело просто в камень, и он дернулся следом, будто ударить хотел или вовсе задушить — а он же добрый у меня такой, сам знаешь! И мама его за руку поймала: «Эдмон, только не при ребенке!». А что «не при ребенке»?.. Так и не рассказали, а я просила! Почему они из него страшилку сделали?.. Папа ж сам называет маму ведьмой. И ничего. И ему можно. А дедушка — «Идем, Маргарет, мы его не знаем». И все! Ну вруны же!.. И леденцов не досталось…

Рыжий веснушчатый мальчишка болтнул свешенной ногой.

— Не дрейфь, Мейзи, тебе леденцы присылает твой дед-парфюмер из дворца, и дядька Ривз тоже балует, да и папка твой в тебе души не чает. Ты вообще бываешь в таких местах, как Лимерик и даже ешь сладости на праздники. Никому в Дулайне больше так не везет, как тебе.

— Не прибедняйся! — возмутилась Маргарет. — Тебя вот дядька Оуэн брал на охоту в Коннемаре!

— И на осенний перегон я в этом году с ними пойду, — приосанился Падди.

Крыть оказалось нечем. Мейзи Хейл обиженно поджала губы. Потому что любить-то ее папка с мамой любили, но даже пасти овечек пускали не дальше родовой стены. А Падди аж на перегон и охоту можно! Не одному, конечно, но это же взрослые дела, настоящие!

Если б не ведьмин клиф, где ее пока ни разу не нашли, то и вовсе грустно бы было. Но Мейзи упрямо замотала ногами, набрала полную грудь воздуха и спела небу:

Он на ладони ей строил мечту:

Причал, имя и дом.

А фейри, будто назло моряку,

Мечтала о чем-то другом.

Проснулся однажды в постели пустой,

Соль на губах, тоска душу дерет:

Лежит венок увядших цветов

На месте дикого сердца ее.

— Почему ты постоянно поешь грустные песни? — полюбопытствовал Веснушка, снова оттягивая ее от края.

На сей раз — края крыши.

— Потому что такова жизнь! И грустное всегда звучит красивее.

— Ну зачем душа из тьмы⁈ — возмутился друг. — Надо добрую душу. И не бросать, а рядом быть.

Веснушка ничего не понимает. И тут Мейзи нащупала в кармане то, что собиралась ему показать, и совсем забыла, потому что рассердилась за задранную юбку. То, что куда шикарнее перегона. И тот

— Смотри! — девочка гордо разжала потную ладошку.

— Что это?..

— Не знаю. Стрелка все время крутится, знаешь. Похоже на компас, только он греется так забавно и светится в темноте… А еще тут надпись есть.

Мейзи перевернула чудной металлический кругляшок, и Падди по слогам прочел:

—Бор-де-укс, 1656.Это что за ересь?

—Бордо, балбес. Это французский город недалеко от дедушкиной Тулузы. Вот вырастем, построим лодку и поплывем туда — что скажешь?

Даже дыхание затаила. Если он согласится, она ему наденет цепочку на шею и подарит. Потому что Веснушка ей все ж друг.

Когда они разрезали мертвую лягушку папиным скальпелем, Падди спросил, есть ли у нее душа. И Мейзи заявила, что конечно, и что она в животе. А Веснушка твердил, что в голове. Душу они не нашли, к сожалению.

Но и Роуэн, и Мейлин сказали бы, что это язычество — такое творить! И что все потому, что у нее папа протестант, а мама католичка. Но вот Падди поддержал без лишних слов. Поэтому ему можно подарить самое ценное, что у Мейзи есть.

Но гадкий Веснушка расхохотался прямо в лицо.

— Я уже вырос и иду гнать коров в Коннемару. Это ты — малявка.

— Му, — поддакнула Ромашка.

Ну до чего обидно! Мейзи снова свела брови и поджала губы: правда, устрашить друга не удалось.

— Сам малявка. Даже не знаешь, как читать Бордо, вот. И тогда пещеру с лисьим огнем тоже тебе не покажу!

— С лисьим огнем⁈. Это что такое?..

— Не скажу, неуч дремучая!

Мейзи задрала нос и в качестве подтверждения, что так и сделает, исполнила поучительно:

И каждый год, когда сельди косяк

Проходит мимо наших краев,

Он, будто кнехт, врастает в причал,

И в брызгах моря ищет ее.

Девчонка босоногая,

Споем мы, гаркнув: «Налей!»,

О том, что ветер поймать в горсть нельзя,

И о фейри у наших дверей.

Но это будет уже совсем иная история.

* * *

КОНЕЦ