Дочь его врага

Глава 1

Виктория Богачева

Дочь его врага

В разгар ночи меня разбудил отец.

Он грубо схватил меня за плечо и потряс, и я успела только вдохнуть и широко раскрыть глаза, и он уже зажал мне рот ладонью и поднёс палец к губам. В темноте спальни его лицо показалось мне странным.

Не испуганным — отец просто не умел бояться — но собранным, как бывает перед чем-то непоправимым.

Снизу доносился шум. Крики, чужие голоса. Что-то глухо ударило в парадную дверь, и по стенам особняка прокатилась волна.

Защитные барьеры дома вспыхнули и начали гореть. Я почувствовала, как они рассыпаются слой за слоем.

Отец потянул меня с постели. Я вскочила, ещё не до конца проснувшись, босиком на холодный пол и щёлкнула пальцами, призывая щит. Если на особняк напали, мы будем сражаться.

Отец мотнул головой, и я опустила руки. Он не стал тратить время на объяснения, снял с пальца кольцо и вложил в мою ладонь. Я никогда раньше его не видела.

— Слушай внимательно, — сказал он тихо. — Наденешь и скажешь:Конрад Эшворт. Он... все поймет. Как только ты окажешься в безопасности, долг будет уплачен.

— Что происходит? Куда...

— Беатриса.

— Я тебя не оставлю! — шёпотом закричала я. — Нужно вызвать стражей, на особняк напали...

— Беатриса! — отец свирепо перебил меня, схватил за плечи и встряхнул.

Дверь внизу с треском слетела с петель. Рухнул последний барьер, и голоса стали громче. Отец взглянул на меня, потом своей рукой сжал мою ладонь, в которой лежало кольцо, и сказал.

— Конрад Эшворт.

Затем резко отступил и завёл руки за спину, и мой протестующий возглас утонул в вихре портала.

Выбросило меня на каменный пол. Я успела выставить руки, но всё равно ударилась коленями. Несколько секунд я просто лежала, приходя в себя. Голова шла кругом после переноса, во рту был металлический привкус. Но холод мгновенно проник под тонкую ткань ночной рубашки, и я задрожала, и торопливо приподнялась на ладонях, оглядываясь.

И тут же что-то навалилось сверху. Сила вдавила меня обратно в пол, прежде чем я успела выпрямиться. Щека впечаталась в холодный камень. Я не могла пошевелить ни руками, ни ногами. Только дышать и смотреть.

— Кто ты? — раздался низкий, опасный голос.

Я попыталась вырваться.

Бесполезно. Сила держала намертво, распластав меня по холодному полу. Щека горела от прикосновения камня, ночная рубашка слегка задралась, сквозняк кусал колени.

— Отпусти меня! — процедила я.

— Кто ты?

— Отпусти, и узнаешь.

Давление усилилось, и я сцепила зубы, приказала себе выдохнуть.

В комнате было темно, горела одна свеча где-то сбоку, и я не могла толком рассмотреть ничего кроме каменного пола рядом с носом. Впрочем, чтобы достать мужчину, мне не нужно видеть. Я могу ударить наотмашь...

Я щёлкнула пальцами, а уже через миг всё та же невидимая хватка скрутила и прижала мои запястья к пояснице, и теперь я лежала совсем беспомощно, упираясь щекой в камень.

— Ещё раз так сделаешь и лишишься руки, — скучным голосом пообещал он, и я поверила ему сразу же.

— Кивни, если поняла.

Сглотнув слёзы унижения, я кое-как дёрнула головой и не сдержала возгласа облегчения, когда давление на руки ослабло, и я смогла упереться ладонями в пол.

— Последняя попытка. Кто ты?

Я не знала, где нахожусь. Не знала, кто он — кроме имени, которое назвал отец. Не знала, что сейчас происходит в нашем особняке. Жив ли отец...

— Беатриса Блэкмор, — бросила я в пол. — Дочь Рихарда Блэкмора.

Повисла долгая, нехорошая тишина, отозвавшаяся по всему телу крупными мурашками. Я не видела лица мужчины, только краем глаза различала силуэт у кровати, тёмный и неподвижный. Он небрежно повёл рукой, и давление исчезло.

Я вскочила мгновенно и уже дёрнулась призвать щит, но передумала в последний миг.

Высокий, темноволосый мужчина стоял у кровати. Он спал, когда меня выбросило порталом, но сонливость слетела с него в один миг. Мой взгляд зацепился за глубокий, давний шрам, что шёл через бровь, задевая глаз, и по скуле спускался к челюсти.

— Где мой отец? — спросила я.

— Не знаю.

— Врёшь!

Что-то в его лице изменилось.

— Повтори, — сказал он тихо.

— Врёшь! Отец отправил меня к тебе, значит, ты знаешь, что происходит. Что случилось с особняком? Кто напал?

— Мне всё равно, что случилось с особняком.

— Там мой отец!

— Надеюсь... уже мёртв.

Его слова прозвучали как удар и хлестнули меня наотмашь. Злость заклокотала в горле, но я не смогла и шагу ступить: всё та же сила заставила меня неподвижно застыть.

Мужчина взял со спинки стула рубашку и накинул на плечи. Он не торопился, словно меня не было в комнате.

Мерзавец...

— Отпусти меня, — процедила я.

— Когда успокоишься.

Мой отец был в опасности! Пока я застыла в чужой спальне и не могла пошевелиться!..

Мужчина смерил меня нечитаемым взглядом и вновь лениво махнул рукой, и ко мне вернулась власть над телом. Я вскинула на него полный злости взгляд, но он и бровью не повёл. Лишь посмотрел на меня, и его губы презрительно дёрнулись.

— Рихард Блэкмор умеет выбирать момент, — выплюнул он. — Всегда умел.

В его голосе прозвучала такая старая, въевшаяся ненависть, что у меня по спине прокатилась ледяная волна.

Я огляделась. Тёмные стены, высокий потолок, узкие окна. Никаких признаков того, где я нахожусь.

— Где я… и кто ты такой? — спросила я, сглотнув недоброе предчувствие.

— Значит, он даже не объяснил тебе, куда отправляет? — прозвучал насмешливый вопрос.

Так и не взглянув на меня, Конрад прошёл к узкому окну и остановился возле него, вглядываясь в ночь.

— Не успел, — сказала я.

Ком в горле встал намертво именно на этом слове. Я откашлялась.

Конрад хмыкнул. Отошёл от окна, открыл гардероб, и через секунду тёмный свёрток полетел в мою сторону. Тяжёлый, мужской халат.

— Прикройся.

Кровь бросилась в лицо. Только сейчас я поняла, как выгляжу.

— На нас напали посреди ночи! — вскинулась я. — Некогда было одеваться.

— Мне всё равно.

На несколько секунд я задумалась, а не швырнуть ли ему халат в лицо. Затем зло встряхнула и накинула на плечи. Полы халата волочились за мной, рукава свисали, закрывая ладони.

Конрад обернулся и окинул меня быстрым, равнодушным взглядом. Потом отвёл глаза, подошёл к письменному столу, налил воды из кувшина, выпил сам. Мне не предложил.

— Значит так, — сказал он. — Со всем будем разбираться утром.

— Разбираться? — я не сдержалась. — Мой отец...

Я крепко зажмурилась и покачала головой, отказываясь верить. Жестокие слова вывернули наизнанку душу. Кем бы ни был этот человек, отец ошибся, когда отправил меня к нему. Я должна вернуться как можно скорее, ещё есть время, я ещё могу ему помочь...

«Как только ты окажешься в безопасности, долг будет уплачен».

В памяти вдруг вспыхнули слова отца. Я украдкой взглянула на мужчину: тот уже зажёг магические светильники и стоял теперь у письменного стола, хмуро перебирал бумаги.

О каком долге шла речь? У этого Конрада долг перед моим отцом? Потому он отправил меня сюда? Знал, что магия не позволит мужчине отказаться?

Я свирепо тряхнула головой.

Мне позволит! Я здесь не останусь.

— Я должна вернуться. Выпусти меня.

Контур двери слабо светился магической вязью. Без разрешения хозяина комнату я покинуть не смогу.

— Нет.

Конрад не поднял головы от бумаг.

Я уставилась на его затылок. Неторопливо, спокойно он перевернул страницу.

— Мой отец спас тебе жизнь, — бросила я наугад.

И когда дрожь прошла по его телу, я поняла, что попала.

— Ты слышишь меня? Он спас тебе жизнь. Вытащил тебя — из чего бы он тебя ни вытащил. Отдал что-то своё, рискнул, пожертвовал.... — голос у меня поднимался, и я не пыталась справиться с чувствами.

Мужчина упорно молчал, и это бесило сильнее всего.

— А ты оказался тем, кого вообще не стоило спасать! Мой отец умирает, а ты стоишь здесь и тебе всё равно! Лучше бы он тебя не спасал. Слышишь?! Лучше бы оставил там, где нашёл — мир бы не обеднел.

Конрад, наконец, отложил проклятые бумаги и посмотрел на меня.

Я знала, что перешла черту.

Он оказался рядом со мной спустя один удар сердце. Одно движение, и моя спина впечаталась в камень, а его рука сомкнулась на моём горле. Не больно, но так, что я замерла, не дыша. Его лицо застыло в совсем близко к моему. Тёмные глаза, шрам, и такой дикий взгляд, что слова умерли у меня во рту сами собой.

— Ещё раз, — приказал он вкрадчивым шёпотом. — Скажи ещё раз.

Сердце бешено колотилось. Я зажмурилась и выдохнула.

— Лучше бы мой отец тебя не спасал.

Его пальцы слегка сжались.

Я была уверена, что он меня ударит. Или хуже. Глаза у него были тёмными, бешеными.

Я не отвела взгляда.

Хотя сердце билось уже где-то в горле и разум отчаянно шептал, что я перегнула, что ещё одно слово — и добром это не кончится, — я всё равно не отвела взгляда. Не после того, что он сказал об отце. Не после этой холодной, почти ленивой жестокости.

Конрад медленно, шумно выдохнул, и только тогда я поняла, что он тоже едва держит себя в руках.

— Ты ничего не знаешь.

Я сглотнула, чувствуя под его ладонью собственный пульс, и не успела ответить, когда он резко убрал руку. Я жадно вдохнула и качнулась вперёд, но Конрад уже отступил на шаг, будто сам не хотел оставаться ко мне так близко. Я прижала ладонь к шее, где ещё горело его прикосновение.

Он отвернулся и отошёл к столу, всем видом показывая, что разговор окончен.

— Что между вами произошло? — хриплым голосом спросила я.

Мужчина промолчал и вскинул на меня взгляд, когда я только открыла рот, чтобы спросить ещё раз. В тёмных глазах мелькнуло опасное напряжение.

— Не испытывай моё терпение.

— У тебя его нет, — усмехнулась я.

— Верно. Поэтому слушай внимательно. До рассвета ты останешься здесь. Завтра я выясню, что произошло в вашем особняке. До тех пор ты не выходишь из этой комнаты. Тебе всё понятно?

— Нет.

Конрад вскинул бровь.

— Что — нет?

— Не всё понятно, — я скрестила руки на груди. — Ты говоришь: останешься здесь до рассвета. А потом что? Ты выяснишь, что произошло и отпустишь меня?

— Едва ли.

— Тогда что?

Он помолчал.

— Ты разве не училась в академии? И не знаешь, что такое «долг жизни»?

Я стиснула зубы. Я прекрасно знала.

— Я не нуждаюсь в твоей защите.

— Ошибаешься.

Он сказал это без тени торжества, даже без презрения. Быстро взял себя в руки после той вспышки.

— И я не просила меня спасать.

— А здесь ты права. Это сделал за тебя твой отец.

— Я не могу остаться, — сказала я и стиснула кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. — Ты понимаешь это? Я не могу сидеть и ждать, пока ты выяснишь, что с моим отцом... Я должна вернуться и помочь ему.

Сухой смешок сорвался с его губ.

— Ты что же, умеешь сражаться?

Меня окатило волной презрения.

— Умею! — бросила с вызовом.

Кондрад вдруг коротко, зло рассмеялся. Глаза его совершенно не улыбались.

— Тогда ты здесь приживёшься, — он откровенно насмехался. — Ты в закрытой военной академии Эшворт. Здесь обучают лучших бойцов империи. Магов, дознавателей, тех, кто расследует преступления против короны.

Он помолчал.

— Добро пожаловать, Беатриса.

Глава 2

Эту академию когда-то заканчивал мой отец.

Вдруг в голове словно картинка сложилась. Прежде мне некогда было задуматься, и потому ничего не щёлкнуло, но ведь передо мной стоял КонрадЭшворт. Вероятно, как и все представители рода до него, он академию возглавлял.

Всё стало ещё запутаннее. Женщин в неё не брали, она считалась мужской, закрытой академией.

В очередной раз я пожалела, что не осталась с отцом. Вдвоём мы могли бы отбиться и воспользоваться другим порталом. Сбежать в безопасное место. Я неплохо владела защитной магией.

Конрад резко втянул носом воздух и ладонью с силой накрыл левое предплечье, надавил, словно желал избавиться от боли. У него проступила метка «долга жизни». Он чувствует каждый раз, когда мне угрожает опасность, и эта связь не оборвётся, пока долг не будет выплачен. Пока я не окажусь в безопасности.

Представляю, как сильно его это раздражает.

Конрад тем временем оглядел комнату и кивнул на кровать.

— Ложись спать. Рассвет через два часа. До тех пор тебе незачем стоять посреди комнаты.

— А ты?

Он посмотрел на меня так, словно вопрос был лишён всякого смысла, подошёл к кровати и довольно демонстративно улёгся на неё.

— Это исключено.

— Почему?

— Потому что... это неприемлемо.

Недовольство вспыхнуло в его глазах с новой силой. Он лежал на самом краю, и кровать была огромной, на ней спокойно разместился бы и десяток человек, но я всё равно не могла представить, что окажусь в одной постели с незнакомым

— Тогда я буду спать на полу.

— Понравилось тебе? Ну, не смею мешать.

Он сказал это совершенно равнодушно, уже отворачиваясь. Я посмотрела на пол и поёжилась, вспомнив ледяной сквозняк. Потом на широкую кровать с тёмным покрывалом.

Конрад лёг поверх него не раздеваясь, закинул руку за голову и закрыл глаза. Я постояла посреди комнаты ещё с минуту. Потом, стараясь не думать о том, что делаю, обошла кровать с другой стороны и легла на самый край, натянув покрывало до подбородка. Между нами оставалось достаточно места, чтобы лечь ещё троим.

Это не меняло ровным счётом ничего.

Я всматривалась в тёмный потолок и слушала тишину. За узким окном начинало светать, уже проступил самый первый, серый намёк на рассвет. В комнате было холодно. Конрад лежал неподвижно, и, если бы не ровное дыхание, можно было бы решить, что его здесь нет вовсе.

Отец знал, что делал. Я повторяла это себе, как заклинание. Отец знал, что делал. Он всегда знал.

Я закрыла глаза.

Сон не шёл долго, а потом пришёл сразу, без предупреждения, и я провалилась в него.

* * *

Проснулась я от голосов и не сразу поняла, где нахожусь. Секунду лежала с закрытыми глазами, слушая незнакомые звуки, и только потом вспомнила всё разом. Я подскочила на постели и огляделась.

Его половина кровати была пуста. За окном стояло серое, хмурое утро. Я затихла, прислушиваясь. Мужские голоса доносились из-за двери. Я поднялась и отошла в угол, накинула на себя щит. Пусть я и знала, что долг жизни не позволит Конраду причинить мне настоящий вред — иначе умрёт он сам. Но также знала, какими изворотливыми бывают драконы. Как отыскивают лазейки даже там, где это казалось невозможным.

Бесшумно я подкралась к двери и прислушалась, но она была слишком толстой, и я уловила лишь гул. Оставалось только ждать. Я не успела толком рассмотреть комнату, когда по ногам прошёл сквозняк, и я ощутила, как в спальне словно воздуха стало меньше, а стены навалились ближе.

— В академию пришёл приказ об аресте твоего отца. За государственную измену, — сказал Конрад. — И тебя тоже. Теперь, пожалуй, самое время нам поговорить.

— Мой отец не изменник, — возразила я без раздумий.

Конрад не ответил. Он был в одной рубашке, наспех надетой, не застёгнутой до конца. Приказ поднял его из постели раньше рассвета. Он подошёл к окну и встал там, глядя во двор. Внизу уже шло утреннее построение, даже здесь я слышала команды.

— Он служил советником императора двадцать лет — продолжала я. — Был предан престолу, дома его награды занимают полностью один шкаф!

— Ты плохо знала своего отца, Беатриса.

— Зато ты, видимо, знал его хорошо, — бросила я.

— Достаточно.

Эшворт потёр левое предплечье. Метка долга жизни. Я видела, как она проступает сквозь ткань рукава тёмной полосой. Значит, жгло прямо сейчас. Значит, он чувствовал угрозу. Угрозу мне.

— Выдать тебя я не могу, — произнёс он ровным голосом, и я шумно фыркнула, но промолчала.

— Долг жизни не позволит. Если тебя схватят, сработает метка. Я умру вместе с тобой или раньше. Это не входит в мои планы.

— Рада слышать.

На мой выпад Эшворт не обратил внимания.

— Отправить тебя за пределы академии тоже нельзя. Приказ доведён до сведения всех, к полудню твой портрет облетит каждый уголок страны, — он коротко взглянул на меня, хмурясь.

— Ты можешь помочь мне покинуть стены академии. Этого будет достаточно. Дальше я справлюсь сама.

— Сомневаюсь в этом. Как сомневается и магия, и сомневался твой отец, иначе не отправил бы ко мне, — отрезал Эшворт.

Он снова потёр предплечье. Поморщился чуть заметно: метка жгла сильнее.

Мужчина прошёлся по комнате. Один раз, второй. Я следила за ним молча. Утренний Конрад Эшворт был странно непохож на ночного — того, который прижимал меня к стене, смотрел в упор и сдавливал горло ладонью.

Сглотнув, я отвернулась.

Резко остановившись, Эшворт повернулся ко мне, окинул беззастенчивым взглядом, в котором не было мужского интереса, лишь сдержанный расчёт.

— Я ректор академии, — медленно произнёс он, размышляя вслух. — Ты не можешь учиться здесь, но у меня есть личный адъютант...

Я не сразу поняла к чему это.

— Лучший адепт прошлого года, — продолжал он. — После окончания академии и был поощрён назначением на эту должность. Но я могу представить тебя... скажем, родственником, и...

До меня начало доходить.

— Нет, — сказала я.

— Да.

— Я не буду...

— Выбора нет, — перебил Эшворт спокойно. — Личный адъютант ректора живёт отдельно, имеет доступ к закрытым помещениям и не вызовет ни у кого вопросов. Это единственная позиция, которая объяснит твоё присутствие здесь без лишних разговоров.

— Я женщина.

— Я вижу, — фыркнул он. — Именно поэтому нужен будет другой облик. Артефакт изменения внешности. Главное, не позволяй никому к себе прикасаться.

Он снова потёр предплечье, на этот раз не скрывая гримасы.

— Где ты возьмёшь такой артефакт? Они невероятно редки и подотчётны.

— Это уже тебя не касается.

Конрад посмотрел на меня. Долго, без всякого выражения.

— Они требуют колоссального расхода резерва, — пробормотала я. — И могут слететь, достаточно одного неудачного заклинания или удара...

— Слетит — придумаем что-то другое. Будешь держаться от всех подальше.

Он снова раздражённо потёр предплечье и резко выдохнул сквозь зубы. Поморщился.

— Или у тебя есть идеи получше, Беатриса? Будь добра, изложи их.

Злость вспыхнула на лице двумя пятнами румянца.

— Твой отец отправил тебя сюда... ты буквально свалилась мне на голову. Тебя мне навязали. Поставили перед фактом, ожидая, что я разберусь, — он посмотрел на меня в упор. — И я разберусь. Потому что выбора нет. И это мой долг.

— Хорошо, — я скрежетнула зубами в ответ. — Я тебя поняла.

— Вот и славно, — хмыкнул он, немного расслабившись.

Резкий стук в дверь заставил меня дёрнуться.

— Господин Эшворт! Срочное донесение для вас, — его звал мужчина, может, юноша.

А затем дверная створка начала открываться.

Эшворт был драконом, а потому среагировал раньше меня: шагнул вперёд и рукой попытался отодвинуть меня в сторону, заслонив собой. Но я тоже проходила обучение и сдавала экзамен на боевого мага, а потом успела отпрыгнуть в дальний угол.

— Стой! — рявкнул Эшворт — Я не разрешил входить.

— Господин ректор, — произнёс всё тот же голос. — Донесение пришло с особой пометкой, и я решил...

— … что можешь нарушить мой приказ? — перебил его Эшворт. — Дождись меня за дверью, — велел он и закрыл створку, а поверх набросил магический замок.

— Кто это был?

— Мой почти бывший адъютант, — бросил ректор через

Стремительным шагом он подошёл к гардеробу и вытащил свежую рубашку. Словно не помня о моём существовании, он снял одну и надел другую. Я вовремя отвернулась, не имея никакого желания смотреть на него без верхней одежды.

— Я не дракон, — вспомнила я ещё одну важную деталь для нашего обмана.

— В моём роду были полукровки. Представлю тебя очень дальним родственником.

Я молча кивнула. Переодевшись, Эшворт шагнул ко мне, и под его немигающим, тяжёлым взглядом мне захотелось плотнее завязать пояс халата. Но я остановила себя волевым усилием, не желая показывать слабость.

— Я вернусь вечером, — сказал он, застёгивая китель. — С амулетом. Завтра с утра представлю тебя. Затягивать нельзя, каждый лишний день увеличивает риск.

— Понятно.

Он направился к двери, потом остановился.

— Из спальни не выходи, — сказала мне его спина.

— Я и не собиралась, — он не мог видеть, но я всё равно вскинула подбородок.

Эшворт лишь молча закрыл дверь.

Я постояла посреди комнаты секунду, прислушиваясь к удаляющимся шагам за стеной. Затем огляделась. Спальня при дневном свете оказалась больше, чем ночью, когда всё вокруг утопало в темноте. Вдоль одной из стен шли книжные полки, рядом стоял заваленный бумагами стол, гардероб. Ни одной личной вещи, которая сказала бы что-то о ректоре. Ни портретов, ни памятных безделушек.

На полках я обнаружила военные трактаты, истории успешных кампаний, магическую теорию. Я вытаскивала книги одну за другой, листала, ставила обратно. Искала зацепки, но не находила.

На столе бумаги сверху я трогать не стала. Нижний ящик был заперт. В гардеробе висели форменные кителя, рубашки и плащ. Деревянная шкатулка на верхней полке привлекла моё внимание, я осторожно потянулась к ней, но так и не прикоснулась: пальцы обожгло, и я отдёрнула руку. Защитное заклинание я распознала верно.

Под кроватью обнаружился запертый сундук, и тоже с заклинанием. Трогать, разумеется, не стала.

Я отступила и замерла посреди комнаты. Изучение спальни не дало ничего. Я не надеялась на многое, но рассчитывала на что-то незначительное. Но нет.

Я как раз размышляла, не попробовать ли всё-таки взломать нижний ящик стола, когда за дверью послышались шаги. Я метнулась в дальний угол и выставила перед собой руку, наколдовав магический щит.

Эшворт вошёл и направился прямиком к столу, положил на него свёрток и только потом обернулся. Окинул меня взглядом, задержался на слабо мерцавшем щите, который я по-прежнему держала.

Что-то в его лице дрогнуло, и он указал на свёрток.

— Там еда. Воду найдёшь сама, кувшин на подоконнике.

Я покинула угол и подошла, развернула свёрток. Хлеб, сыр и холодное мясо. И только увидев еду, я поняла, насколько была голодна! Я уже собралась поблагодарить Эшворта, но развернулась, чтобы услышать, как в двери вновь щёлкнул замок.

Он молча ушёл.

Я доела хлеб и вернулась к исследованию комнаты. Действовала методично, уже без спешки. Времени было предостаточно.

Отец.

Мысль пришла сама собой, пока я в третий раз изучала корешки книг. Эшворт сказал, что я плохо знала своего отца.

Что между ними произошло двадцать лет назад? Кем был Эшворт, кем был отец?.. Кажется, тогда как раз шёл самый разгар войны. Нужно убедиться по датам. Отец служил, я знала точно. А ректор? И сколько ему было лет? Определить возраст дракона во внешности было невозможно.

Единственная мысль, которая меня утешала, заключалась в приказе о поимке и розыске отца, пусть и за государственную измену. Значит, он жив. И сумел уйти. Нужно продержаться немного, и он со мной свяжется.

К обеду я заскучала и уселась в кресло с книгой. Исследовать больше было нечего. О Эшворте я не узнала ровным счётом ничего. Впрочем, тот факт, что он не держал никаких личных вещей в самой личной комнате — спальне — был весьма красноречив.

Прозвучавшие за дверью шаги заставили меня резко подорваться с места и шагнуть в привычный угол. Но когда я поняла, что к двери приближалась группа драконов, то метнулась к окну. Не знала толком, что буду делать, но это лучше, чем прятаться в углу.

Голоса остановились прямо за дверью. Я не разбирала слов, только общий гул. А потом вдруг услышала, как Эшворт нарочито громко произнёс.

— Элеонора!

Спустя миг распахнулась дверь. Конрад стоял в дверях, а за его плечом я увидела двух незнакомых мужчин в форме. Тёмные глаза ректора горели огнём. Он стремительно направился ко мне.

— Прости за опоздание, дорогая, — бросил на ходу. — Задержали дела.

Я успела только вдохнуть, а он уже оказался рядом, стиснул талию и прижал к себе. Я почувствовала тепло его тела сквозь халат, когда Эшворт наклонился и меня поцеловал.

Губы его были холодными и жёсткими. Я чувствовала их ровно секунду, не больше. Потом он чуть отстранился, и тёплое дыхание обожгло висок.

— Подыграй... — прошептал едва слышно.

Я ответила на поцелуй. Пальцы Эшворта скользнули в мои волосы, намеренно растрепав причёску. Потом он развернул меня и прижал к себе боком, так что его плечо закрывало половину моего лица от вошедших. Рука сомкнулась на талии железной хваткой.

Будто невзначай я тряхнула головой, и ещё больше густых прядей закрыли лицо. Затаив дыхание, я уставилась в шею Эшворта и замерла, напряжённо вслушиваясь в очень громкую тишину, что повисла в спальне после нашего поцелуя. И вдруг увидела, как быстро билась жилка мужчины на шее. Тоже нервничал?..

А спустя миг поняла, что нет. Не нервничал. Жжение на его предплечье я почувствовала даже сквозь рубашку. Метка долга жизни горела, потому что опасность для меня была реальной. Она горела и причиняла Эшворту боль. Потому я и видела биение его пульса.

— Господа, — произнёс Конрад небрежным голосом и ещё крепче прижал меня к себе, почти вдавил в собственное плечо. — Надеюсь, наше небольшое недоразумение разрешилось? Позвольте представить вам Элеонору, мою любовницу.

Боковым зрением сквозь пряди упавших на лице волос я заметила, что один из мужчин шагнул вперёд и окинул комнату цепким взглядом.

— Вроде бы всё в порядке, господин ректор. Приносим извинения за беспокойство. Но мы не могли не проверить, вы знаете Устав. Ночью был зафиксирован незарегистрированный портальный переход на территорию академии. И мы были обязаны выяснить, что произошло.

— Я вызвал к себе любовницу, — всё с той же ленивой вальяжностью отозвался Эшворт.

Горение метки я ощущала животом, которым прижималась к его руке. Я заёрзала, пытаясь слегка отстраниться: больно было даже мне. Но железная рука мужчины удержала на месте.

— Прошу прощения, увлёкся и забыл известить стражей, — он скабрезно хохотнул и ударил меня ладонью по

Я подпрыгнула без всякого притворства и чудом удержалась от вскрика.

Раздался одобрительный мужской гул.

Животные!

— Как, вы сказали, зовут прекрасную незнакомку?

— Элеонора. Этого достаточно? Не могу раскрыть имя полностью, чтобы не бросить тень на её безупречную репутацию, — он вновь глумливо хохотнул.

Драконы поддержали его, а из комнаты, наконец, ушло напряжение.

— Конечно-конечно, — заверил тот же голос. — Но порядок есть порядок. Все перемещения на территорию академии подлежат регистрации. Особенно сейчас, когда государственный изменник Блэкмор похитил ценный артефакт и скрылся. Совет усилил контроль во всех местах. Академия не исключение.

Я не пошевелилась. Боялась вдохнуть лишний раз и выдать свой ужас. Рука Конрада на моей талии сжалась чуть сильнее.

— Разумеется, — сказал он. — Впредь буду соблюдать протокол.

— Тогда приятного вечера, господин ректор. Но не увлекайтесь сильно, утром у вас занятия.

Они ушли, и в ушах у меня ещё долго звенел их скабрезный смех.

Эшворт отпустил меня сразу. Да я и сама отлетела от него в сторону и обессиленно почувствовала на щеках румянец, с которым ничего не могла поделать.

Мужчина принялся одной рукой расстёгивать рубашку. Потеряв терпение, рванул её так, что по полу рассыпались пуговицы. Затем быстро отвернулся и шагнул в смежную комнату, где располагалась купальня, но я успела увидеть, что метка на предплечье была тёмной, почти чёрной по краям.

Дверь он захлопнул с громким стуком. Я отвернулась и опустилась в кресло.

Государственный изменник Блэкмор похитил ценный артефакт.

Речь шла о моём отце. Какой артефакт он якобы похитил? Зачем? Когда? По их логике, сразу после похищения он вернулся домой и мирно спал в своей постели, дожидаясь, пока его арестуют, приговорят и казнят?..

Я только покачала головой. Звучало всё безумно.

Дверь купальни открылась. И вышел Эшворт с повязкой на предплечье. Молча подошёл к гардеробу, вытащил чистую рубашку и надел её.

— Ты мог убить нас обоих, — сказала я.

Он обернулся, сузил глаза и очень тихо спросил.

— Что?

— Незарегистрированное портальное перемещение, — я не отступила. — Ты не мог не знать, что на него обратят внимания, раз оно противоречит вашему Уставу. Тогда почему не позаботился обо всём? А если бы они оказались дотошными и попросили меня показать лицо? Меня же разыскивают…

Эшворт заскрежетал зубами.

— Я знаю, что могло случиться — резко бросил он и тут же замолчал.

Шумно выдохнул через нос. Он стоял ко мне вполоборота, челюсть была сжата, взгляд направлен в стену.

— Больше подобное не повторится.

Я прикусила язык, сдержавшись и не став продолжать.

Эшворт застегнул последнюю пуговицу и отошёл к окну. Постоял, глядя в темноту.

— Впрочем, — произнёс он, — так даже лучше. Завтра утром Элеонора официально покинет академию порталом. А спустя несколько часов порталом же прибудет мой дальний родственник и новый адъютант. Два разных человека, два разных перемещения.

Глава 3

Утром я проснулась задолго до рассвета. Спала я ужасно, смазанными урывками. Присутствие рядом чужого, незнакомого мужчины не позволяло расслабиться. Судя по его дыханию, почти не спал и Эшворт.

Хорошо, что сегодня эта пытка закончится.

Эшворт выдал мне женскую одежду: закрытое платье с высоким воротом, плащ с глубоким капюшоном. Я не стала спрашивать, откуда она у него. Не хотела знать.

Он коротко рассказал о том, что ждёт меня в академии, как только я вернусь в образе его дальнего родственника. Описал внешность своего текущего адъютанта, чтобы я не перепутала.

Коридоры в столь ранний час были пустыми, мы не встретили даже слуг. Но я всё равно натянула капюшон почти до самого носа и шла, низко опустив голову. Позволила лишь распущенным прядям выглядывать из-под тяжёлой ткани. Образ Элеоноры следовало отыграть до конца.

Пройдя многочисленными коридорами и спустившись на несколько пролётов, мы, наконец, остановились у неприметной двери. Эшворт приложил ладонь к камню, и магический замок щёлкнул и открылся.

За дверью оказался небольшой, квадратный зал без окон с порталом в самом центре. Конрад протянул мне свёрток.

— Одежда и амулет внутри. Наденешь там.

Я взяла. Свёрток был тяжелее, чем казался.

— Возвращайся через два часа, — сказал он. — Я отправлю своего адъютанта, он тебя встретит и проводит.

Портал выбросил меня в незнакомой рощице. Утро было серым и холодным. Под ногами влажно поблёскивала мокрая трава. Я оказалась одна среди леса. Огляделась, пытаясь понять, где нахожусь, но быстро оставила бессмысленное занятие. Я видела только деревья и их пушистые макушки, упиравшиеся в серое небо.

Мелькнула мысль о побеге, но её я отбросила почти сразу. Куда я пойду?..

Отца обвиняли в государственной измене и краже какого-то важного артефакта. Вероятно, стражники поджидали его или меня в доме каждого родственника, друга или просто знакомого.

Нет. Бежать сейчас — будет глупо. Опасно. Одна, без документов, без денег, с приказом об аресте я не продержусь и суток. И уж точно не смогу найти отца. А вот попасться — очень легко. Академия при всём своём неудобстве была единственным местом, где меня не искали. Где я была — пока — в безопасности.

Должность личного адъютанта ректора военной академии становилась тем привлекательнее, чем больше я об этом думала.

Поэтому я выдохнула и открыла свёрток. Переоделась в мужские штаны, рубашку, тёмную куртку. Почти моего размера. Волосы я скрутила в тугой жгут и убрала под платок, прижав как можно плотнее. Потом достала небольшой амулет на кожаном шнурке и надела на шею.

Изменение внешности прошло быстро и неприятно. Я почувствовала жар на коже, будто кто-то провёл по телу горячими ладонями. В свёртке нашлось и зеркальце.

Из отражения на меня смотрел незнакомый юноша — и всё же не совсем незнакомый. Амулет не творил чудес. Он накладывал иллюзию поверх того, что было: менял черты лица, но не переписывал их заново. Рыжина волос никуда не делась, просто стала темнее, почти каштановой. Форма скул осталась моей. Как и глаза.

В итоге получился юноша с чертами чуть мягче, чем обычно у мужчин. Из тех, кого дразнят в казармах. Худой, высокий, без намёка на военную стать. Скорее студент какого-нибудь магического факультета, чем курсант.

Я повернула зеркальце в сторону. Сбоку смотрелось органичнее: просто худощавый юноша, каких немало. Ничего, что бросалось бы в глаза.

Сойдёт.

Но я уже предчувствовала, что просто мне с такой внешностью среди курсантов не будет.

Ничего. Это ненадолго. Эшворт быстро придумает, как отправить меня в безопасное место и покончить с долгом жизни, я не сомневалась. То, как метка накануне прожигала ему кожу... Он постарается избавиться и от неё, и от

Мне это только на руку.

Ещё немного выждав, я шагнула обратно к порталу.

Адъютант действительно ждал у выхода из зала. Высокий, широкоплечий, светловолосый, в безупречной сидящей форме. Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом, стоило показаться в коридоре, и едва заметно вздёрнул бровь.

— Бастиан Фальк? — спросил он небрежно.

Я уверенно кивнула. Об имени мы также договорились утром.

— Прошу следовать за мной, — предложил, слегка скривившись.

Даже имени своего не назвал, что, конечно, являлось оскорблением. Которое я не намеревалась спускать.

Я не двинулась с места, и через несколько шагов адъютант обернулся.

— В чём дело? — раздражённо спросил он.

— Вы не представились, — сказала я.

— Адъютант Освальд, — бросил он наконец. — Запомните с первого раза, у меня нет привычки повторять.

Развернулся и пошёл дальше. Чудесный у господина ректора адъютант… Хмыкнув, я направилась за ним, оглядываясь. Любопытство новенького никто не сочтёт подозрительным.

Мы прошли несколько длинных коридоров с низкими сводами, освещаемых светильниками с драконьим огнём. Каменный пол здесь был отполирован сотнями подошв. Навстречу нам шагали курсанты: поодиночке или небольшими группами. Строем не ходили, уже хорошо.

На стенах в коридорах встречались гобелены или портреты: известные выпускники, лучшие в своём деле, обладатели наград.

Я споткнулась, когда увидела, что на стене между двумя портретами зияло пустое место. По периметру остались тёмные следы от рамы, чёткий прямоугольник на более светлом камне. Затоптанный холст со следами подошв валялся прямо под ним на полу.

На нём был изображён мой отец.

Я остановилась и едва не протянула руку, не в силах вынести подобной несправедливости. С трудом заставила себя идти дальше. Освальд и так уже обернулся недовольно и поторопил меня.

Прекрасные порядки царили в академии, которой руководил Конрад Эшворт! От злости и несправедливости хотелось кричать, но я молча двинулась дальше по коридору. Вскоре мы вышли наружу.

Академия при утреннем свете оказалась огромной. В самом центре был мощёный двор, который использовался сразу для прогулок и тренировок. Вокруг него шли длинные приземистые корпуса с узкими окнами-бойницами.

Мы почти пересекли двор, когда сбоку послышался грохот: кто-то уронил деревянный ящик с учебным снаряжением. Щиты и мечи рассыпались по камню с оглушительным звуком. Курсант — совсем молодой, лет пятнадцати, мелкий и явно из новичков — бросился собирать, покраснев до ушей.

Освальд остановился.

— Ты, — произнёс он.

Курсант вскинул голову.

— Оставь, — сказал адъютант. — Встань.

Мальчишка встал. Щиты так и остались лежать на камне.

— Имя.

— Курсант Лерр, адъютант Освальд.

— Курсант Лерр, ты уже третий раз за неделю нарушаешь порядок на плацу. Твоя неуклюжесть — позор академии.

Все, кто находился во дворе, замерли, прислушиваясь. Мальчишка перед Освальдом покраснел и смутился ещё сильнее.

— Две недели утреннего дежурства. Начиная с завтра.

Курсант сглотнул.

— Адъютант Освальд, у меня завтра экзамен по...

— Три недели. Ещё слово — и будешь наказан за пререкания.

Меня передёрнуло от отвращения. Курсант же замолчал. Опустил голову и начал собирать снаряжение. Руки у него дрожали.

Освальд ещё секунду смотрел на него, не скрывая брезгливости. Потом развернулся и, не глядя на меня, пошёл дальше.

А я ведь полагала, что в женской академии, в которой я обучалась, царили жёсткие нравы.

Кабинет ректора оказался просторным — куда просторнее, чем я ожидала после узких коридоров академии.

Высокие потолки, несколько окон с видом на ту самую площадку во дворе. Вдоль левой стены шли книжные полки, справа висела огромная карта, испещрённая пометками и булавками. В углу стояла оружейная стойка.

В центре за массивным столом из тёмного дерева сидел ректор Эшворт. Он поднял взгляд, когда мы вошли.

— Бастиан Фальк, господин ректор, — произнёс Освальд.

Он не торопился уходить. Остался за моей спиной, словно чего-то ждал.

— Выйди, — сквозь зубы велел ему Эшворт.

И уже через мгновение меня обдало порывом воздуха: так резко Освальд закрыл дверь.

— Он отвратительно ведёт себя с другими людьми, твой адъютант.

Я не планировала жаловаться, но то, что Освальд поступил с несчастным, запуганным курсантом, затронуло что-то во мне. И я не смогла смолчать, но мои слова ректора Эшворта ничуть не тронули.

— Это мужская военная академия, — он пожал плечами, не видя ничего предосудительного. — Адъютант и должен быть жёстким, как и преподаватели, иначе курсантов не удержать в узде.

— Жёстким не значит жестоким. И высокомерным, зарвавшимся мальчишкой.

Эшворт посмотрел на меня с прохладцей.

— Сегодня я объявлю, что ты займёшь место Освальда. И лучше тебе приготовиться, потому что курсанты тебя жалеть не станут.

— Это я тоже уже поняла. Ты знал, что кто-то сорвал со стены и затоптал портрет моего отца? — и я вписалась в мужчину взглядом.

На его лице промелькнула эмоция, которую я не успела распознать. А спустя миг он спокойно пожал плечами и расслабленно откинулся на спину кресла.

— Нет.

И я не могла понять, солгал ли он мне?..

— Но сегодня утром я всей академии зачитал приказ о розыске твоего отца и тебя. Он украл драконий камень Императора, твой отец. А я думал, Рихард Блэкмор уже ничем меня не удивит, — и Эшворт коротко хохотнул.

Я же была так озадачена, что даже внимания не обратила на его насмешку. Драконий камень Императора?..

— Отец ничего не крал, — отрезала я убеждённо. — Зачем бы ему понадобился артефакт, который определяет законнорожденность?..

— Спросишь при случае, — оскалился Эшворт. — Признаюсь, не ожидал, что он выживет. Раз не испугался отправить ко мне единственную дочь, должен был быть на грани смерти.

Слова Эшворта меня несколько смутили, поскольку я и сама начала задаваться подобными мыслями. Если у отца получилось уйти одному, то вдвоём мы точно смогли бы сбежать. И я избежала бы всего этого…

Но в его невиновность я верила свято. Как и в то, что у всего найдётся разумное объяснение. Нужно лишь потерпеть, и однажды мы встретимся.

Я очнулась от своих мыслей и заметила, что Эшворт странно на меня смотрел. Его взгляд задержался на мне дольше обычного, и в нём не было ни холода, ни презрения. Он просто смотрел, и в тёмных глазах было что-то такое, что я не смогла прочитать. Что-то похожее на удивление... Мимолётное, как касание бабочки.

Потом он отвёл взгляд и поднялся из кресла.

— Незачем тянуть, — сказал он коротко и подошёл к двери. — Освальд.

Адъютант возник на пороге мгновенно, как будто стоял вплотную к двери всё это время. Что, скорее всего, так и было.

— Господин ректор.

— Я принял решение о назначении нового адъютанта, — произнёс Эшворт ровно. — С сегодняшнего дня эту должность займёт Бастиан Фальк. Сдай знак отличия.

Освальд посерел лицом, и оно

Мне было неловко, и я не знала, куда деть взгляд, и заставила себя стоять ровно и смотреть в точку прямо перед собой.

— Господин ректор, — произнёс Освальд наконец, и голос его дрогнул. — Я был лучшим в выпуске... Я служу вам уже несколько месяцев. Я не давал повода...

— Я не намерен повторять дважды, — а вот Эшворта его слова ничуть не тронули, его голос звучал по-прежнему жёстко. — Сдай знак отличия.

— Господин ректор, прошу вас, — Освальд шагнул вперёд и протянул руку, как если бы хотел коснуться его, но в последний миг передумал и отдёрнул её. — Это моя должность...

— Освальд, — проскрежетал Эшворт.

И адъютант замолчал. Постоял секунду с низко опущенной головой, потом медленно отстегнул от кителя небольшой серебряный знак в форме щита с гравировкой и протянул Конраду.

Когда он отвернулся, наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела ненависть, которой не знала раньше. Обжигающая, кипящая. Я не сдержалась и отпрянула, чем вызвала на лица Освальда почти сардоническую усмешку.

Затем он повернулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Я рвано выдохнула, осознав, что почти не дышала всё время, пока он был в кабинете. Мне стало не по себе.

— Не слишком ли жёстко ты с ним обошёлся? — спросила я.

Эшворт раздражённо щёлкнул языком.

— Напомню, что делаю это не по своей воле, — ответил он, даже не обернувшись. — Ты здесь потому, что твой отец так решил. Благодарить стоит его.

Меня словно ведром ледяной воды окатили. Ректор же спокойно вернулся к столу и сел, взял в руки бумаги, которые изучал, когда мы вошли.

— Теперь надень знак и жди за дверью. С секретарём ни о чём не говори. До обеда остался час, в столовом соберутся все курсанты и многие преподаватели. Там я и объявлю, что у меня новый адъютант.

Я молча взяла знак с края стола и попыталась приколоть к куртке, но сперва неудачно укололась об острую застёжку, и на пальце выступила кровь. Поспешно смахнув, я закрепила знак и поёжилась невольно. В животе зарождалось нехорошее предчувствие, и очень скоро я убедилась в том, что оно меня не обмануло.

Спустя час мы отправились в обеденный зал. Эшворт шёл первым, я — на шаг позади, как и полагалось адъютанту.

Отец не всегда жил в столице и заседал в Совете. Всё детство я провела рядом с ним, переезжая из одного военного гарнизона в другой. Тогда на границах империи было неспокойно, а он всегда говорил, что достойный военачальник не может управлять войском из-за высоких стен дворца.

Он должен быть в самом центре события, видеть и слышать всё изнутри. У меня остались смутные воспоминания о том времени, я всё же была мала, но я помнила, что у отца всегда были адъютанты. И потому сейчас я примерно представляла, что меня ждало в ближайшие дни.

Да и Эшворт утром довольно подробно объяснил мои обязанности. Впрочем, я не обольщалась. Он делал это не из душевного расположения, а по необходимости.

Пока мы шли, я чувствовала на себе чужие взгляды. Курсанты, которые попадались навстречу, украдкой косились на меня, недоумевая, куда делся Освальд и почему теперь на его месте за плечом ректора вышагиваю я.

Я держала спину ровной и смотрела вперёд.

Обеденный зал располагался в отдельном крыле первого этажа: очень просторное помещение с высокими потолками и рядами длинных столов из тёмного дерева. Окна были узкими, как везде в академии, но их было много, и потому внутрь пробивался серый дневной свет.

Курсанты сидели за столами по годам обучения, это читалось сразу. Ближе к входу — первокурсники, самые молодые и шумные. Дальше шли уже старшие. Те вели себя более сдержанно, да и по сторонам поглядывали с ощутимым превосходством. В дальнем конце зала на небольшом возвышении располагался отдельный стол, за которым сидели преподаватели.

Когда ректор вошёл, весь зал, кроме преподавателей, встал. Заскрипели отодвигаемые скамьи, застучала посуда, а затем курсанты поднялись на ноги и замерли.

Я остановилась у Эшворта за плечом и почувствовала на себе теперь уже не просто несколько случайных взглядов в коридоре. Нет. На меня смотрели все.

Все.

Эшворт заговорил, и его голос прозвучал негромко, но в тишине хорошо был слышен даже в дальних углах.

— Сегодня я объявляю о назначении нового личного адъютанта. Бастиан Фальк, — он указал на меня рукой, — приступает к своим обязанностям с сегодняшнего дня. Я рассчитываю, что вы окажете ему всяческое содействие и примите его радушно, как того требует Устав Академии.

По залу пробежала волна. Сотня взглядов вновь переместилась с Эшворта на меня, и я почувствовала их все разом. Оценивающие, удивлённые, скептические. Старшекурсники недоумённо щурились. За преподавательским столом кто-то обменялся несколькими короткими репликами. Я явственно услышала недоумённый вопрос: «А как же Освальд?».

Но Эшворт не отреагировал. Он развернулся и направился к дверям, и когда мы вышли в коридор, в обеденном зале курсанты отмерли и уселись за столы. В спину мне долетел шквал их возбуждённых голосов.

Я ожидала, что Эшворт скажет мне возвращаться в зал, но вместо этого он свернул в сторону лестницы и бросил через плечо.

— Следуй за мной.

И мы вновь оказались в кабинете ректора, где уже был накрыт стол. На одного. Я остановилась у двери и подавила шевельнувшееся в груди раздражение. Если Эшворт думает, что я буду просить...

Ректор сел и взял вилку.

— Садись, — сказал он, не глядя на меня.

— Накрыто на одного.

— Весьма наблюдательно. Садись и ешь.

Я помедлила мгновение, потом взяла стул у стены, придвинула к столу и села. Эшворт подвинул ко мне хлеб и тарелку с мясом.

— При посторонних, — произнёс он, — встаёшь и прислуживаешь за столом, как полагается адъютанту. И не заговариваешь, пока не спросят.

— Я могла бы есть в обеденном зале.

Эшворт выразительно хмыкнул и покачал головой.

— Чтобы тебя порвали в первый же день?

Я открыла рот, чтобы ответить, когда в приёмной послышались уверенные, размашистые шаги. Я едва успела вскочить и отойти за плечо ректора, как дверь распахнулась, и в проёме появился крупный, широкоплечий мужчина с начинающей седеть тёмной бородой и в форме преподавателя с нашивками. Лет пятидесяти, не меньше. Лицо у него раскраснелось: то ли от быстрой ходьбы, то ли от злости.

Увидев меня, он покраснел ещё сильнее.

— Выйди! — рявкнул голосом, который полностью соответствовал его грозной внешности.

Ноги сами понесли меня к двери, когда в

— Стой. Бастиан останется.

Стиснув зубы, я молча склонила голову и отошла за его спину.

— Если тебе так будет угодно, — фыркнул здоровяк и буквально испепелил меня взглядом. — Конрад, прежде чем заменить Освальда на этого худосочного сопляка, ты подумал, что будет, когда его отец...

— Выйди, — бросил Эшворт, не глядя на меня.

Теперь злость прилила уже и к моим щекам. Приказы отдавались, словно я была комнатной зверушкой, а не живым человеком. Впрочем, я видела, как обращался с другими Освальд... Очевидно, «научился» подобному у ректора.

Размышляя над этим, я с трудом протиснулась мимо здоровяка, который не потрудился подвинуться, и вышла в приёмную. Там я натолкнулась на невозмутимый взгляд секретаря. Вздохнув, отошла к узкому окну и принялась наблюдать за тренировкой. Кажется, кабинет ректора был защищён куполом тишины, потому что ни слова скандала, который в нём сейчас бушевал, я не услышала.

Надо бы выяснить, кто отец Освальда, и почему здоровяк опасался его реакции.

Не прошло и десяти минут, как дверь в кабинет вновь распахнулась, и в приёмной показался здоровяк.

— Ты пожалеешь, что променял лучшего выпускника академии на какого-то провинциального мальчишку!

Мазнув по мне очередным раздражённым взглядом, он ушёл, чеканя шаг и держа спину неестественно прямой. Его имя мне тоже нужно узнать.

Когда я вернулась в кабинет, Эшворт раздражённо вышагивал от стены до стены, заведя руки за спину.

— Кто это был?

— Рихтер Гронер. Преподаватель боевой магии. Старший наставник.

Я нахмурилась, потому что имя показалось мне знакомым, но ничего не смогла вспомнить.

— Он родственник Освальда?

— Нет, — коротко отозвался Эшворт.

Говорить он был не в настроении. Как будто мне эти тонкости были очень интересны! Я задавала вопросы, лишь чтобы знать, чего ждать в ближайшие дни. Но вытягивать из него по одному слову было унизительно, и я замолчала.

— До вечера останешься здесь, — остановившись у окна, бросил через плечо ректор. — Сегодня лучше тебе не выходить лишний раз. Пусть новости... осядут.

— Едва ли что-то изменится к завтра.

Ответа я не дождалась. Но мысленно признала правоту Эшворта. Я и сама не стремилась исследовать стены академии, мне хватило колючих взглядов в обеденном зале и злости этого Рихтера Гронера. Поэтому я опустилась в кресло и занялась изучением Устава. Мне, как адъютанту, придётся иногда разрешать конфликты курсантов, как делал Освальд. И я должна была знать правила.

Чтение оказалось неожиданно полезным. В уставе обнаружились вещи, которые Эшворт утром не упоминал. Права и обязанности адъютанта, порядок обращения к преподавателям по званию, расписание дежурств, правила поведения на плацу. Академия жила по чёткой, многоуровневой системе, как сложный механизм.

Ректор работал за столом и не обращал на меня внимания. Иногда входил секретарь с бумагами, иногда кто-то стучал в дверь, и Эшворт выходил, возвращался, снова садился. Я сидела у стены с уставом на коленях и наблюдала краем глаза.

Кабинет мы покинули уже поздним вечером и когда вновь свернули в преподавательское крыло, где располагалась спальня ректора, я напряглась. Но Эшворт остановился чуть раньше и указал на неприметную дверь, которая почти сливалась со стеной.

— Спальня адъютанта, — сообщил он, развернулся и направился дальше.

Комната оказалась небольшой, но, главное, отдельной! И в ней было всё необходимое: стол, стул, кровать, окно, шкаф для одежды. Я застыла посередине и впервые за двое суток почувствовала, что могу выдохнуть по-настоящему. Никого рядом. Я одна. Наконец-то.

Наступило время отбоя, и академия затихла окончательно. Я выждала ещё полчаса от этого времени и решилась покинуть спальню. Нестерпимо хотелось принять душ. У адъютанта был доступ к ванным комнатам для преподавателей, они располагались в конце длинного коридора и были совершенно пустыми в столь поздний час.

Горячая вода после двух суток была почти невыносимо хороша. Но долго наслаждаться я не рискнула, быстро приняла душ и выскочила в коридор. Настроение улучшилось невероятно, и к своей новой спальне я подошла с улыбкой на губах.

А потом услышала гулкие шаги в пустом коридоре.

Я резко обернулась.

Освальд стоял в дальнем конце коридора. Китель его был настежь распахнут, и на нём почему-то особенно сильно выделялось пустое пятно там, где раньше был знак адъютанта.

Освальд смотрел на меня и не говорил ничего, но я прекрасно понимала, что не для светской беседы он меня выслеживал и выжидал.

Когда он сделал первый шаг, я почувствовала запах алкоголя.

Прекрасно.

Я не двинулась с места, просто стояла и смотрела на него, прикидывая расстояние до двери в спальню. К магии лишний раз прибегать не хотелось. Но и позволить Освальду ударить меня физически я не могла.

Несколько прикосновений могут нарушить магический фон амулета, и иллюзия спадёт. А ещё бывший адъютант мог ненароком задеть мою грудь. И это даже страшнее, чем исчезнувшая иллюзия, ведь я могу попытаться сбежать и спрятать лицо. А вот когда Освальд почувствует женское тело...

Я встряхнулась и сосредоточилась. Ну, уж нет. Я не для того терпела предыдущие несколько дней, чтобы теперь он мне всё испортил.

— Давно ждёшь? — бросила я насмешливо, пытаясь отвлечь Освальда.

Пусть и был пьян, но навыков, вбитых во время учёбы, он не растерял. Стоял ровно так, чтобы перекрыть мне путь к двери в спальню.

Кажется, выхода не было. Придётся драться.

— Не слишком, — почти светски ответил Освальд, медленно шагая ко мне.

Я же сместилась вдоль стены. Не к двери, а просто в сторону, лишь бы не поворачиваться к нему спиной.

— Я хочу понять, — произнёс Освальд вкрадчивым голосом. — Я провёл в академии пять лет. Стал лучшим выпускником курса, лучшим по боевой магии, лучшим по тактике. Сдал все экзамены на высший балл. И всё ради этой клятой должности. Чтобы стать адъютантом самого ректора Эшворта. И что я получил?..

Вопрос ответа не требовал, так что я промолчала. Вместо этого завела за спину правую руку и тихонько начала вращать запястьем, разминаясь.

— Что меня променяли на тебя, — выплюнул Освальд с отвращением. — Не ослеп ли наш ректор?Виделли он тебя? Ты ничего из себя не представляешь. Слабый, хлипкий... Ничтожество. Откуда ты вообще взялся, скажи мне? Я слышал, ты Эшвортам дальняя родня. Странно, что тебя не утопили в детстве.

Я ничего не ответила, только в глазах вспыхнул недобрый огонёк. Тяжёлый запах алкоголя наполнял коридор с каждым новым словом, что срывалось с губ Освальда. Он контролировал себя гораздо хуже, чем даже пять минут назад, но я не тешила себя ложной надеждой.

Освальд по-прежнему был крепче, быстрее и, наверное, сильнее меня.

— Молчишь, — усмехнулся он. — Конечно, молчишь.

И после этого он уже больше не говорил. Рванул ко мне, выпустив одновременно короткий, резкий импульс. Я выставила сотканный из магии щит механически, почти не думая, и удар погас в нём как волна, что с шипением затихает на берегу.

Освальд никак не отреагировал. Наверное, уже слабо соображал. Он понял лишь, что первый удар оказался слабым и не пробил меня. И потому во второй вложил гораздо больше силы.

Но я успела укрепить щит. Меня отбросило назад, лопатки впечатались в стену, и я едва не осела по ней, но удержалась на ногах. Амулет на шее ощутимо нагрелся: иллюзия среагировала на грубое соприкосновение со стеной.

Нельзя затягивать эту схватку, мне нужно попасть в комнату. Просто попасть в комнату, а там уже закрою дверь на магический засов.

Я попыталась проскользнуть вдоль стены, но Освальд, даже пьяный, был быстрее. Он отрезал мне путь и снова ударил: без магии, грубой физической силой. И я почти успела уклониться.

Почти.

Кулак прошёл вскользь по скуле. Не сильно, но достаточно, чтобы голова мотнулась в сторону, в ушах зазвенело, и я вновь почувствовала, как дрогнула иллюзия. Словно пламя свечи на сквозняке. На секунду, может, меньше. Потом встала на место.

Освальд этого не заметил. Или был слишком пьян, чтобы понять, что со мной что-то происходило.

Он лишь довольно хмыкнул, когда я вскрикнула.

— Визжишь как девчонка!

Я выпрямилась, чувствуя, как горит щека. Злость поднималась в груди горячей волной, и я представляла, как щит срывается с моей руки и прилетает Освальду в лоб...

Он снова ударил магией, и снова я выставила щит и в тот же миг прыгнула вперёд. Освальд отпрянул от неожиданности. Не думал, что с добровольно приближусь к нему, но загвоздка была в том, что направлялась я не к нему, а мимо.

Три шага до двери. Два…

Пальцы уже коснулись ручки, когда Освальд схватил меня за плечо. Развернул к себе, и я едва успела зажмуриться, прежде чем его кулак врезался мне в скулу. На этот раз по-настоящему, не вскользь. В полную силу.

Я влетела спиной в стену. Амулет обжёг шею так, что я невольно схватилась за него рукой. Иллюзия не просто дрогнула, она поплыла, но Освальд этого не увидел. Он толкнул меня, и я не устояла. Колени подломились, и я рухнула на каменный пол, больно стёрла о него ладони.

Освальд смотрел на меня сверху вниз с тяжёлым, пьяным удовлетворением.

— Вот так лучше, — сказал он и громко, не таясь, расхохотался.

Я не решалась поднять голову, не решалась осмотреться, потому что чувствовала, какой хрупкой была иллюзия. Я наделась, что она выдержит...

— А теперь... — заплетающимся голосом начал Освальд, который окончательно утратил связь с действительностью.

Но договорить он не успел. В коридоре появился ректор Эшворт, привлечённый шумом.

Глава 4

— Что здесь происходит?

Его тихий голос громовым раскатом прокатился по стенам коридора. Но Освальд словно не обратил внимания. Может, он окончательно утратил связь с реальностью, потому что, невзирая на появление ректора, шагнул ко мне, намереваясь продолжить драку.

Эшворт резко приблизился к нему и остановил, жёстко схватив за плечо, и лишь тогда во взгляде Освальда промелькнуло осознание. Он замер, а ректор уже повернулся ко мне и рывком поднял на ноги, развернул к себе лицом, спиной к Освальду. Он осмотрел моё лицо, задержав взгляд на амулете.

Я чувствовала, что иллюзия плыла. Совсем чуть-чуть, но плыла.

— Всё в порядке? — произнёс одними губами, почти беззвучно.

— Да, — столь же тихо соврала я.

Его взгляд вновь коснулся моего разбитого лица, затем ладоней.

— Стой здесь, — велел Эшворт и повернулся к Освальду.

— Господин ректор, — начал тот. Голос у него был уже другим: появление мужчины протрезвило его хотя бы частично. — Я просто хотел поговорить, я не собирался...

— Тихо.

— Он сам на меня набросился! — но Освальд не унимался.

— Молчи, — повторил Эшворт, и в голосе его было что-то такое, от чего бывший адъютант наконец умолк, хотя по лицу его было видно, что надолго его не хватит.

Но ректор больше не смотрел на него. Он уже снял с пояса небольшой амулет связи и что-то произнёс в него вполголоса. Убрал обратно и повернулся к Освальду, и тот вдруг отступил на шаг, хотя только что его распирало от бравады.

— Господин ректор, — снова начал Освальд, и голос у него подозрительно дрожал, — вы не понимаете, этот мальчишка...

— Понимаю, — сказал Эшворт. — Прекрасно понимаю.

И в тот миг в конце коридора показались двое стражников.

— Господин ректор, — они подошли и слегка склонили головы.

Никакого удивления, увидев нас, не выказали. Уверена, драки случались здесь каждый день по нескольку раз.

— Проводите моего бывшего адъютанта в изолятор. Он останется в нём до утра.

— Что?! — Освальд сделал шаг вперёд. — Вы не имеете права, я...

— Имею, — зло хмыкнул Эшворт. — Ещё одно слово, и проведёшь в нём неделю.

— Мой отец этого так не оставит! — пригрозил тот уже срывающимся голосом.

— Твой отец тебя убьёт, когда я напишу ему о произошедшем, — уже ему в спину пообещал Эшворт, когда стражники обступили Освальда, подхватили под руку и, не церемонясь, увели из коридора.

Тот упирался, не желал идти, и в конце его уже тащили, держа под мышками. Со стороны зрелище выглядело жалким. Освальд умел бить только слабых. А вот сам держать удар не мог.

Когда шаги стражников затихли за поворотом, Эшворт повернулся ко мне и молча кивнул на дверь в свою комнату.

Я вошла первой в спальню, которую ещё час назад надеялась избегать.

Ректор зашёл следом и прикрыл дверь. Я стояла и чувствовала, как постепенно меня отпускает напряжение, которое держало последние полчаса. Благодаря ему я ещё могла стоять на ногах.

Но я знала, что пройдёт не больше четверти часа, и силы окончательно меня покинут. Колени дрожали уже сейчас. А по телу неприятными вспышками разливалась боль. С трудом я подняла руку и сняла с шеи амулет, позволив иллюзии окончательно исчезнуть.

— Садись, — велел Эшворт.

Я послушно опустилась на край кресла.

Мужчина наклонился ко мне и взял мои ладони в свои. Перевернул, осмотрел. Кожа была ободрана о камень, местами выступила кровь. Ничего серьёзного, но неприятно.

Эшворт выпрямился и отошёл к столу, а вскоре вернулся с небольшим флаконом и полотенцем.

— Давай руки, — сказал он.

Я протянула ладони, и он намочил полотенце резко пахнущей, холодной жидкостью из флакона и аккуратно прошёлся по коже. Я слегка вздрогнула и сморщилась,

— Больно?

— Терпимо.

— Кто отец Освальда? — спросила я.

Эшворт не сразу ответил. Закончил с левой ладонью, перешёл к правой.

— Не такой важный человек, как считает его сын, — произнёс он наконец. — Один из членов Высшего совета.

Разговаривая со мной, Эшворт продолжал промачивать мои ладони, и я чувствовала, как холодная жидкость щиплет ободранную кожу и одновременно унимает боль.

— И что он может сделать? Пожаловаться на тебя?

— Помолчи, пожалуйста, — он поморщился, сменил полотенце и мокрой тканью коснулся скулы.

Защипало гораздо сильнее, чем ладони и костяшки, и я резко втянула носом воздух, удерживая недовольный вскрик. Я смотрела в точку над плечом Эшворта и старалась дышать ровно. Он же находился слишком близко ко мне.

— Иллюзия почти слетела... — сказала я тихо. — Ещё немного, и Освальд увидел бы.

Ректор молча кивнул.

— Да, при физическом контакте она ослабевает. Поэтому его следует избегать.

— Этот вопрос к твоему бывшему адъютанту, — отозвалась я с мрачной усмешкой. — Ты знал, что он способен на это.

Эшворт убрал полотенце и посмотрел на меня.

— Нет.

— Но догадывался.

— Освальд самолюбивый и злопамятный, — произнёс ректор. — Что он не оставит это просто так — да, я понимал. Что он нападёт в первую же ночь и подкараулит тебя коридоре — нет. Он всегда был честолюбив, боролся за звание лучшего во всём. А этой дракой подставил сам себя. Я прослежу, чтобы позорное нападение вошло в его личное дело.

— А если он нападёт вновь?

Я не чувствовала себя в безопасности. За стенами академии меня искали, внутри — подкараулили и избили. Иллюзия могла слететь, и тогда даже представить не хочется, что было бы со мной... Освальд лишь ожесточится, а ведь у него наверняка есть подпевалы среди курсантов...

— Мы поговорим утром, — произнёс ректор. — А насчёт Освальда... я предприму кое-какие меры.

— Какие?

— Завтра поговорим, — Эшворт едва заметно качнул головой. — Сейчас ты устала и тебе больно.

Я хотела возразить, что вполне способна разговаривать несмотря на боль. Но, честно говоря, сил на это не было. Скула пульсировала. Ладони жгло. Всё тело требовало отдыха.

Мужчина убрал всё и подошёл к двери.

— Идти можешь? — спросил с сомнением, но я гордо встала и сделала несколько шагов. На глаза мне попалось предплечье, которое он постоянно тёр. То самое, где под рукавом рубашки пряталась метка.

— Ты вышел потому, что услышал шум? — спросила я неожиданно для себя. — Или потому что метка сработала?

— Какая разница? — он безразлично пожал плечами, распахнул дверь и вышел в коридор.

Проводив меня до спальни, развернулся и ушёл к себе, оставив мой вопрос без ответа.

К утру следы драки на моём лице не исчезли. Тело тоже болело. Заживляющий эликсир, который вчера использовал Эшворт, не сработал так, как был должен. Слишком много магии было вокруг меня, из-за амулета она буквально пропитала меня насквозь и теперь конфликтовала с посторонним воздействием.

Придётся терпеть. И ходить с синяками, пока они не исчезнут естественным путем...

Половина моего лица опухла, языком я шевелила с трудом, да и рот открывался лишь наполовину... Никогда прежде меня не били по лицу. В академии для девушек, в которой я училась, если случались драки, то участницы пытались вырвать сопернице волосы...

Закончив приводить себя в порядок, я надела амулет и поднесла к лицу зеркало. Амулет вернул мне чужую внешность и не скрыл синяки. Даже сквозь иллюзию было видно и опухшую скулу, и синяк под глазом.

Я опустила зеркало. Бастиан Фальк выглядел, конечно, ужасно. А ведь ещё и полных суток не прошло, как меня стали считать адъютантом Эшворта...

Нужно приложить все усилия, чтобы убраться из этой академии как можно скорее. Придётся переступить через собственную неприязнь к ректору и помочь ему. Он ведь тоже заинтересован избавиться от меня побыстрее.

Подавив вздох, я убрала зеркало и вышла в коридор.

Эшворт уже был готов. Стоял у окна в своей спальне в застёгнутом до последней пуговицы кителе и смотрел во двор. Когда я вошла, обернулся и окинул меня коротким взглядом. Задержался на скуле дольше, чем на остальном.

— На завтрак пойдём в зал для трапез, — сказал он, когда я остановилась возле двери. — Затем я займусь Освальдом.

— Зачем идти в общий зал? Вчера ты обедал в кабинете.

Невольно я поёжилась, вспомнив всеобщее внимание, и представила, что будет сегодня, когда мы пойдём в зал под взглядом сотни курсантов и преподавателей, и каждый увидит следы драки на моём лице.

— Вчера не было нужды, — произнёс Эшворт. — Слухи по академии разносятся быстро, половина уже знает про драку. К обеду будет знать вся. Лучше показаться сейчас, чем прятаться и давать пищу для разговоров.

Звучало логично. Неприятно, но логично. Я кивнула, пусть даже моё согласие не требовалось, ведь Эшворт уже вышел в коридор.

Мы шли по коридорам, и я чувствовала то же, что накануне — взгляды. Только вчера на меня смотрели с удивлением, гадая, кто же идёт на шаг позади ректора, а сегодня я видела в них понимание. Узнавание. Эшворт оказался прав, слухи разошлись быстро. Проболтались или стражники, которые оттащили Освальда в изолятор. Или сам он привлёк внимание половины академии громкими ночными криками.

В зале для трапез было шумно. Когда вошёл Эшворт, курсанты привычно замолчали и поднялись. Здесь на меня тоже смотрели, и я поняла, что должна перестать обращать внимание на чужое любопытство.

Эшворт прошёл к преподавательскому столу. Я направилась к столу адъютантов, за котором уже сидело трое юношей. Все примерно одного возраста и старше меня. Крепкие, высокие, с идеальной выправкой. Они говорили о чём-то вполголоса, но, когда я подошла и села на свободное место, замолчали, словно отрезало.

Все трое посмотрели на меня. Я взяла хлеб с общего блюда и с досадой отметила, что руки дрожали.

Никто ничего не сказал. Они просто смотрели, а потом отвернулись и продолжили разговор. Как будто меня не было.

—...говорят, ректор сам его и сдал, — негромко произнёс тот, что сидел напротив.

— Освальд сам виноват, — отозвался второй. — Нужно было подождать.

— Подождать чего? — первый пожал плечами. — Покаэтотзаймёт его место окончательно?

Они говорили, не понижая голосов. Достаточно громко, чтобы я слышала каждое слово. Недостаточно громко, чтобы это можно было назвать обращением ко мне.

Этот.

— Интересно, кто он вообще такой, — задумчиво произнёс третий. — Фальк. Никогда не слышал такой фамилии.

— У Освальда отец в Высшем совете, — сказал второй. — Это просто так не закончится.

— Точно! Такое унижение.

— Жаль Освальда, — первый покачал головой. — Пять лет надрывался, чтобы

— В провинции, по меньшей мере, учат, как себя вести, — тихо сказала я, не поднимая взгляда от тарелки.

— Что?

— И знают, что некрасиво обсуждать незнакомого человека в третьем лице, когда он слышит, — продолжила я, намеренно избегая смотреть на адъютантов.

— Что ты сказал?

Я не ответила.

Просто взяла кружку, отпила и поставила обратно. Как будто вопроса не было.

За столом повисла нехорошая тишина. Тот, что сидел напротив, смотрел на меня и молчал, потому что, видимо, не ожидал, что его проигнорируют настолько демонстративно.

Интересно, подумала я, намазывая масло на второй кусок хлеба, они все трое дружили с Освальдом потому, что были похожи на него? Или стали похожи на него потому, что дружили?..

Сложно сказать, что хуже.

— Мало тебе досталось, я смотрю, — вновь заговорил первый.

Кажется, он метил на место Освальда. Поведение у него было таким же мерзким.

— Но это легко исправить, и ректор не всегда будет рядом, чтобы прикрыть твою костлявую задницу, — прошипел он.

И второй адъютант его поддержал, грубовато хмыкнув, а третий почему-то промолчал. Я подняла голову и встретилась с первым взглядом. И подумала вдруг: а отец, отправляя меня к Эшворту, знал, чем он занимается? Где служит? Где я окажусь?..

Не мог не знать.

Неужели подумал, что здесь мне будет безопаснее, чем с ним, пусть и в бегах?..

— Адъютант Фальк!

Я не сразу поняла, что звали меня. Не привыкла ещё к этому имени, и лишь когда первый и второй юноши глумливо переглянулись и шепнули мне:беги к папочке, осознала, что Эшворт назвал мою новую фамилию.

Я повернулась и посмотрела на него, и кивком он показал подойти.

— Зайди в мой кабинет. Там на столе папка, принеси в лекционный зал на втором этаже, — велел он, когда я остановилась у края стола.

Преподаватели тоже смотрели на меня, но не так открыто, как курсанты. Свой интерес они прятали.

Покинув зал для трапез, я зашагала по коридору. Зачем отец отправил меня в этот клубок змей?.. Этот вопрос словно застрял в голове, и я никак не могла отделаться от назойливой мысли.

Папку я нашла сразу. Взяла её и вышла в коридор. Лекционный зал на втором этаже. Значит, по главной лестнице и направо. Я уже начала запоминать здешние коридоры, хотя бы те, по которым ходила вчера.

Но на лестнице меня окликнули.

— Стой.

Голос был низкий и знакомый и прозвучал очень грубо. Проглотив раздражение, я замерла и обернулась.

Рихтер Гронер, преподаватель по боевой магии, стоял на ступень ниже, заложив руки за спину. Вблизи он оказался ещё крупнее, чем мне запомнилось: широкие плечи распирали китель, а тёмная с проседью борода придавала лицу выражение тяжёлое и неподвижное, как у каменной кладки.

— Фальк, — сказал он, поднимаясь ко мне. — Новый адъютант нашего ректора.

— Так точно, господин Гронер.

Он остановился на одну ступень ниже, но всё равно смотрел на меня сверху вниз.

— Откуда ты?

— Из провинции.

— Из какой?

— Вестернмарк.

Я назвала первое, что пришло в голову, и тут же пожалела. Нужно было спросить у Эшворта заранее, какую легенду он подготовил для Бастиана Фалька. Если подготовил вообще.

— Вестернмарк, — повторил Гронер. — Не припоминаю, чтобы там были магические академии.

— Я обучался на дому, — эту часть мы, к счастью, с Эшвортом успели обсудить.

— На дому? — переспросил мужчина насмешливо. — И каким же образом домашний ученик из Вестернмарка оказался адъютантом ректора военной академии? Минуя вступительные испытания, отбор и пять курсов подготовки?

— Меня назначил ректор...

— Это я уже слышал, — раздражённо перебил Гронер. — Меня интересует:почему.

Я выдержала его взгляд, хотя это стоило усилий.

— Этот вопрос лучше задать господину ректору, господин Гронер. Я не вправе говорить за него.

Преподаватель издал тяжёлый вздох и замолчал. Он просто смотрел на меня, одним взглядом прибивая к полу, и ничего не говорил. И в этой тишине было очень много давления. Больше, чем в любом вопросе.

Гронер словно ждал, что я начну оправдываться и заполнять неловкую паузу. Я и правда хотела поскорее уйти от него, но всё же смогла сдержаться и не стала лепетать, как провинившийся ребёнок.

Вместо этого я тоже замолчала, хотя сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.

— Занятная история, — Гронер, наконец, разжал губы. — Домашний ученик без роду и подготовки. Ректор, который никогда прежде не менял выбранного адъютанта. Освальд в изоляторе, — он перевёл взгляд на папку в моих руках, потом снова на меня. — Много всего случилось для одних суток, не находишь?

Очень хотелось сказать, что, возможно, проблема в том, что Освальд оказался первостепенным ублюдком?

— Мне нужно отнести документы, — произнесла я вместо этого.

— Конечно, — Гронер отступил на полшага, освобождая проход. — Неси.

Я прошла мимо него. Спина была как деревянная, но я заставляла себя не ускорять шаг.

— Фальк.

Я остановилась, но не обернулась.

— Академия — маленькое место, — сказал он мне в спину. — Здесь всё становится известно. Рано или поздно.

Я пошла дальше и не ответила. На втором этаже нашла нужную аудиторию, вошла и молча положила папку на кафедру перед Эшвортом. Он посмотрел на меня и на мгновение задержал взгляд. Не на синяках. На чём-то другом.

Может быть, заметил, что руки у меня снова дрожали.

Выйдя из аудитории, я остановилась в коридоре. Эшворт начал лекцию, и дверь за моей спиной закрылась. Впервые с момента, как я оказалась в академии, меня никто не контролировал.

Адъютанты, как я выяснила ещё вчера, не были обязаны посещать все лекции. Только отдельные занятия, к которым их приписывал ректор. Эшворт пока не успел этим заняться, потому сегодня выдался свободный день.

Я могла вернуться в комнату и ждать. Могла бродить по коридорам, запоминая, где что находится.

Вместо этого я пошла в библиотеку.

Найти её оказалось несложно: в конце восточного крыла, за двойными дверями из тёмного дерева. Внутри было пусто и тихо: занятия шли, и курсанты сидели по аудиториям. Пожилой библиотекарь за стойкой едва взглянул на меня поверх очков и вернулся к своим записям.

Я прошла вдоль стеллажей, делая вид, что ищу что-то конкретное, а сама осматривалась. У дальней стены обнаружился читальный стол, а рядом с ним деревянная стойка с газетами, подвешенными на рейках.

Я взяла верхнюю. «Имперский вестник», вчерашний выпуск. Развернула, села за стол.

Искать долго не пришлось. На второй странице, крупным жирным заголовком:

БЫВШИЙ СОВЕТНИК БЛЭКМОР ОБЪЯВЛЕН В ИМПЕРСКИЙ РОЗЫСК

Ниже я увидела портрет отца. Не слишком похожий, но узнаваемый. Я стиснула край газеты

«Указом Его Императорского Величества бывший советник Рихард Блэкмор объявлен в розыск по обвинению в хищении артефакта государственного значения. Как стало известно редакции, речь идёт о Драконьем камне: древнем артефакте, который на протяжении столетий служил единственным инструментом подтверждения законнорождённости в Империи.

Значение Камня невозможно переоценить. Именно к нему обращаются при наследственных спорах, при вступлении в дворянские права, при подтверждении линии престолонаследия.

Рихард Блэкмор занимал должность советника Императора на протяжении десяти лет и имел доступ к хранилищу артефактов Короны. По версии следствия, хищение было совершено в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое число. Задержать Блэкмора не удалось. Его нынешнее местонахождение неизвестно.

Лицам, располагающим сведениями, предписано обращаться в ближайшее отделение имперской стражи. За достоверную информацию назначена награда в двадцать тысяч золотых империалов».

За двадцать тысяч империалов можно было купить поместье с землёй.

Портрет отца смотрел на меня с газетной страницы. Плохая гравюра, но глаза передали верно: спокойные и внимательные. Такими я видела его, даже когда он разбудил меня среди ночи и велел собираться.

Я отложила газету и откинулась на спинку стула.

Десять лет! Он служил при дворе десять лет, а до того воевал за нашу страну, и вдруг украл практически незаменимый артефакт? Отец, который учил меня, что репутация важнее золота?

Не складывалось.

Но если он ничего не делал, тогда зачем бежать? И что было первым: мнимая кража? Или побег, а потом мнимая кража?

Я вытащила из стойки ещё несколько газет, более ранних. В позапрошлом выпуске «Вестника» нашлась короткая заметка: пропажа обнаружена утром пятнадцатого, хранилище не повреждено, следов взлома нет. Это означало, что тот, кто забрал артефакт, имел ключ. Или знал, как войти без него.

В другой газете — «Столичном обозревателе» — писали жёстче. Там отца уже называли не «бывшим советником», а «предателем», и рассуждали о том, кому он мог передать или продать артефакт. Назывались иностранные державы.

Это было настолько нелепо, что я едва не фыркнула. Отец не продал бы пуговицу, если считал, что она принадлежит не ему.

Но кто-то очень хотел, чтобы в это поверили.

Я аккуратно вернула газеты на стойку и вышла из библиотеки.

В голове крутились вопросы, один цеплялся за другой. Получалось, сперва исчез артефакт. И отец знал, что его обвинят. Или догадывался. Иначе зачем бежать в ночи?

Значит, знал заранее. Значит, либо он действительно забрал артефакт, либо знал, что это сделает кто-то другой, и понимал, что обвинят его.

В первое я не верила! Единственным верным являлся второй вариант. Отца подставили. Или он сам вызвался, чтобы кого-то защитить… но я была его единственной дочерью, мы жили вдвоём после смерти мамы вот уже почти семь лет. Я даже не слышала ни об одной его женщине... Вероятно, они были, но ни с кем он не пытался меня познакомить, никого не приводил к нам домой!

Я думала, но не могла даже примерно назвать человека, ради которого отец пошёл бы на такой риск, взял вину на себя и отослал бы меня к Эшворту.

Ведь он не мог не знать, каково мне будет здесь...

И это был далеко не единственный вопрос. То, что отец отправил меня к ректору, потому что тот был связан долгом жизни, я понимала. Эшворт не мог отказать.

Но откуда взялся этот долг? Что между ними произошло?

Эшворт люто ненавидел отца. Это было заметно по тому, как он говорил о нём: коротко и жёстко, словно откусывал. И отец, судя по всему, платил тем же.

Десять лет при дворе. Долг жизни. Вражда. И артефакт, без которого рушилось многое в империи.

Голова кружилась от вопросов.

Глава 5

Из библиотеки я вышла с гудящей головой и направилась обратно в преподавательское крыло. В коридорах стало оживлённее — видимо, закончилась первая пара, и курсанты перемещались между аудиториями. На меня поглядывали, но уже не так откровенно, как за завтраком. Хотелось надеяться, что понемногу привыкали.

Я свернула к лестнице и почти дошла до преподавательского крыла, когда услышала голоса. Не сразу я поняла, что зацепило меня, и почему я резко остановилась, словно налетела на стену. Но спустя ещё пару реплик, я осознала, что узнала голоса.

Все три: первый — громкий и насмешливый — принадлежал одному из адъютантов, с которыми я имела несчастье вместе завтракать. Как и второй голос, а вот обладателем третьего был молодой курсант, которого вчера при мне жестоко отчитал Освальд.

Бесшумно подкравшись, как и ожидала, за поворотом в тупике у запертой двери я увидела адъютантов. Первый стоял, привалившись плечом к стене и перегородив проход. Второй, который грубо хмыкал мне в лицо во время завтрака, держал за ворот кителя невысокого худого курсанта и лениво встряхивал его, как тряпичную куклу.

Курсант Лерр, вспомнила я его фамилию.

Вчера ему досталось от Освальда, а сегодня — от его так называемых друзей. Видимо, даже смена адъютанта ничего по-настоящему не изменила.

—...думал, раз Освальд в изоляторе, то можешь нарушать дисциплину? — говорил первый. — Позорить академию тебе мы не позволим.

Позорите академию здесь только вы, — хотелось сказать мне. Так сильно, что стало почти физически больно, когда я промолчала.

Тебе это не нужно, Беатриса, — уговаривала я себя.

У тебя есть цель: покинуть академию как можно скорее, и тебе нет никакого дела до того, что происходило в её стенах...

Я должна пройти мимо. Это разумно. Не привлекать внимания, не наживать врагов сверх тех, что уже имелись, не лезть в чужие дела.

— Позорите академию здесь только вы, — наплевав на все доводы разума, я шагнула вперёд, перестав прятаться, и направилась к адъютантам и курсанту.

Который смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Но всего мгновение, а затем он отвернулся и уткнулся в каменный пол.

— Что ты сказал? — Первый адъютант — я решила называть его так, ведь имени его я не знала и не хотела узнавать — отпустил рукав Лерра и шагнул мне навстречу.

— Я сказала... — я осеклась. — Я сказал, что позорите академию здесь только вы.

Первый усмехнулся и переглянулся со Вторым. Мою оговорку, к счастью, они не заметили.

— Кем ты себя возомнил?..

— Как адъютант ректора, я являюсь старшим адъютантом над другими. Это прописано в уставе. И потому вы обязаны мне подчиняться.

Первый уставился на меня. Усмешка медленно сползла с его лица. Второй отпустил ворот курсанта Лерра и развернулся ко мне. Теперь они стояли оба, плечом к плечу, и тупик вдруг стал очень тесным.

— Знаешь

— Думаю, что ректор так не считает, — ответила я. — И думаю, вы оба это понимаете.

— Ректор не всегда будет рядом, — процедил Второй.

— Ему и не нужно быть рядом. Достаточно, чтобы я назвала ваши имена. Которые, кстати, видела на доске адъютантов в приёмной ректора. Каждое имя напротив куратора, которому вы приписаны.

Это было чистое враньё. Никакой доски я не видела, и имён их по-прежнему не знала. Но сказано было уверенно, и Первый дёрнул щекой.

— И что ты сделаешь? — спросил он, но голос звучал уже иначе. Не насмешливо, а прощупывающе.

— Ничего. Если вы уйдёте прямо сейчас.

Первый долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Лерра, который вжался в стену и, кажется, вовсе перестал дышать. Потом снова на меня.

— Идём, — бросил он Второму.

Тот не сразу сдвинулся с места. Постоял ещё мгновение, глядя на меня так, будто запоминал, а потом молча отправился следом.

Когда их шаги стихли за поворотом, я выдохнула. Колени ощутимо дрожали, и пришлось прислониться к стене, чтобы это не было заметно.

Курсант Лерр стоял напротив и настороженно смотрел на меня. Как будто пытался понять, зачем адъютант, которого самого вчера избили, полез его защищать.

— Ты в порядке? — спросила я.

Он кивнул. Коротко, не поднимая глаз.

— Ты действительно нарушал дисциплину?

Лерр поджал губы.

— Если два старших адъютанта утверждают, значит, так это и есть, — отчеканил он.

Что в переводе означало: «стучать» я не намерен.

Я решила не настаивать и пожала плечами.

— Хорошо. Как тебя зовут?

— Курсант Лерр, адъютант Фальк.

— Я имел в виду имя.

— Кхм... меня зовут Тобиас, адъютант Фальк.

— Иди на занятия, Тобиас. Опоздаешь.

Он поспешно ушёл, оглянувшись перед тем, как свернуть за угол. Я постояла ещё немного, дождалась, пока уймётся сердцебиение, и пошла в преподавательское крыло.

Остаток дня прошёл без происшествий. Эшворт вернулся из аудитории, загрузил меня делами: разнести уведомления кураторам, отсортировать входящую корреспонденцию. Работа была нудной и монотонной, но я была ей рада: руки были заняты, а голова могла думать о своём.

И думала я, разумеется, об отце.

То, что я прочитала утром в газетах, не давало покоя. Хранилище не повреждено, следов взлома нет. Значит, у того, кто забрал Камень, был доступ. Отец имел его — как советник. Но имел ли только он?

Жаль, что он ничего не объяснил мне. Не успел или не захотел?.. И Эшворт тоже молчал.

О долге жизни обмолвился коротко, но здесь было трудно его винить. Он хотел как можно скорее забыть о нём и избавиться от меня. Об отце он говорил с лютой злобой. А об артефакте и обвинениях — вообще ни слова не сказал, словно его это не касалось.

Только ведь касалось. Если отца поймают, выяснится, что дочь он отправил к ректору военной академии. Эшворту тогда придётся объяснять, зачем он прятал дочь государственного преступника. Тоже разыскиваемую, между прочим. Долг жизни — весомая причина, но вряд ли достаточная для имперского суда.

Он увяз в этом не меньше моего. И значит, заинтересован в том, чтобы всё разрешилось.

Я выровняла стопку уведомлений, постучав краем о стол, и подумала: а что, если предложить ему работать вместе? Взаимной симпатии между нами не водится, но есть же голый расчёт?

Я хочу узнать правду об отце и выбраться отсюда. Он хочет избавиться от меня и от риска, который я собой представляю. Цели разные, а направление одно.

Он знал намного больше, чем я. Знал вещи, которых я не знала.

Вместе у нас был шанс разобраться быстрее, чем поодиночке. И чем быстрее мы разберёмся, тем быстрее он выплатит свой долг, а я уйду из его жизни.

Мысль казалась разумной. Даже вдохновляющей. Приятно было на миг перестать чувствовать себя беспомощной, ведь теперь у меня появились первые наброски плана.

Оставалось дождаться вечера и поговорить с ним.

Но всё пошло не так, как я надеялась.

В кабинет незадолго до ужина Эшворт почти влетел, ударив дверью о стену. По его лицу я сразу поняла, что случилось что-то, и это что-то было связано со мной.

Учитывая утреннюю стычку с адъютантами, догадаться было несложно.

— Мне только что пришлось выслушать Рихтера Гронера, — произнёс Эшворт. — Который сообщил, что мой адъютант позволил себе публично унизить двух других адъютантов в присутствии курсанта. Один из них, к слову, — адъютант Гронера.

Вот оно что. Я на миг задумалась, размышляя: Первый это или Второй?..

Забавно. Даже зашуганный курсант Лерр не стал «стучать» на адъютантов. А они вот не устыдились. Сразу же побежали жаловаться.

— Они издевались над курсантом, — сказала я.

— Я не спрашивал, что они делали, — оборвал Эшворт. — Я говорю о том, что сделала ты. Ты здесь второй день, а вчера тебяужеизбили. Тебя никто не знает. Единственное, что тебяпоказащищает, — моё имя. Но даже оно не остановило Освальда.

— Может, не такое грозное у тебя и имя? — вполголоса предположила я.

— Прости?.. — обманчиво тихим шёпотом переспросил Эшворт.

— Ты знаешь, что Освальд злоупотреблял своим положением адъютанта и несправедливо обходился с другими курсантами? А два этих засранца, среди которых адъютант Рихтера Гронера, он же великий жалобщик и нытик, продолжают его дело? — произнесла я, смотря в глаза Эшворту.

Намеренно не отводила взгляда, потому что мне нечего было стыдиться. Я поступила по совести.

— Академия — не женский пансион, — отрезал Эшворт. — Здесь свои правила, жёсткие правила. Над кем они издевались?

— Над курсантом Лерром.

Ректор чуть сощурился.

— Он поступил в академию по государственной стипендии. За его обучение платит казна. Он знал, куда идёт. И знал, как к нему будут относиться.

— И это делает происходящее нормальным?

— Это делает происходящее предсказуемым. Мальчишка из простой семьи в академии, где учатся сыновья дворян и военной аристократии. Что, по-твоему, его ждало? Тёплый приём?

— А что, по-твоему, должен делать адъютант ректора, когда видит, как двое старших трясут младшего за ворот в коридоре? Пройти мимо?

— Да, — сказал Эшворт без тени сомнения. — Именно это.

Я замолчала, подавившись воздухом.

— Лерр выживет. А ты со своим заступничеством только усложнишь ему жизнь. Теперь они будут срывать злость на нём гораздо чаще. Ещё и заклеймить прозвищем могут. На всю жизнь с ним останется.

— Это всё равно неправильно, — упрямо возразила я.

— Неправильно... Возможно. Но ты не в том положении, чтобы исправлять здешние порядки.

Он взял со стола стопку уведомлений, которые я разобрала, пролистал и положил обратно.

— Завтра никуда не ходи без моего ведома. Ты за один день привлекла слишком много ненужного внимания. Гровер теперь взгляда с тебя не спустит.

— Значит, к курсанту Лерру обидное прозвище может прилипнуть, а сопляку-адъютанту, который нажаловался своему куратору, — нет? — ядовито вскинув бровь, уточнила я.

Эшворт скрежетнул зубами.

— Скажи мне, Беатриса, — вкрадчивым голосом произнёс он, а потом резко подошёл и остановился совсем близко. Мне пришлось отклониться и задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Отцу ты подобные отповеди устраивала? Забавно слышать призывы к равенству и справедливости от дочери Рихарда Блэкмора.

— Что?.. — голос у меня слегка дрогнул, потому что резкий переход к отцу меня озадачил.

Эшворт растянул губы в безжизненной усмешке.

— Так я и думал. Ну, попробуй, если ещё увидитесь. Даже жаль, что не смогу присутствовать. С удовольствием посмотрел бы на его лицо, — процедил ректор сквозь зубы, а затем отошёл столь же стремительно, как и приблизился. — Как я уже сказал, завтра от меня ни на шаг не отходи.

И он ушёл, вновь хлопнув дверью.

Глава 6

Я тоже не стала задерживаться и направилась в свою спальню. Села на кровать, не зажигая свет, и вздохнула. За окном уже темнело, и теперь внутренний двор академии светился тусклыми огнями, которые не могли разогнать сгустившегося мрака.

Мой глупый план провалился. Даже не провалился. Он умер, не родившись. Какое сотрудничество? Эшворт не станет со мной работать. Он едва терпит моё присутствие.

Впрочем, я тоже не стану с ним работать. Потому что говорить с ним было невозможно.

Я легла, подтянув колени к груди, и уставилась в потолок.

Мысли против воли вернулись к последним словам Эшворта. Про отца.

«Забавно слышать призывы к равенству и справедливости от дочери Рихарда Блэкмора».

Он сказал это так, будто справедливость и имя моего отца были несовместимы. Будто само сочетание казалось ему нелепым.

И ещё: «попробуй, если ещё увидитесь». С каким-то злым удовольствием, словно представлял эту сцену и находил её забавной.

Что он имел в виду?..

Отец был строг, да. Требователен. Но несправедлив?..

Я попыталась вспомнить. Детство в военных гарнизонах, переезды, чужие города. Отец тогда ещё служил, и мы жили при казармах. Я была маленькой, но помнила обрывками, что он командовал, и его слушались.

Но как он командовал? Что делал с теми, кто не слушался?

Я никогда не задумывалась об этом. Для меня он был просто отцом. Но для других он был офицером. Потом — советником при дворе.

И Эшворт знал его именно в этом качестве. Что между ними произошло? Откуда долг жизни и откуда ненависть?

«Попробуй».

Сказал так, будто был уверен, что я не знаю чего-то важного. Чего-то, что изменило бы мой взгляд на собственного отца.

— Он просто хотел задеть меня, — произнесла я вслух.

Ударить побольнее, чтобы я замолчала. Это было бы проще всего.

Я закрыла глаза. Вопросов стало ещё больше, а ответов не прибавилось. И спросить было не у кого. Не у Эшворта же, который хлопает дверьми и цедит слова сквозь зубы.

А вот утро — для разнообразия — принесло сразу два приятных сюрприза.

В трапезном зале за столом адъютантов царила тишина. Все трое лишь однажды взглянули на меня: когда я села на скамью, постаравшись отодвинуться подальше. И всё на этом. Со мной не говорили, на меня не смотрели. И не обсуждали так, словно меня за столом не было.

Завтрак уже подходил к концу, когда Эшворт поднялся из-за преподавательского стола. Обычно он уходил первым, но сейчас остался на месте, и по залу прошла волна затихающих разговоров. Курсанты поворачивались к нему один за другим, пока не стало совсем тихо.

— После завтрака всем собраться во дворе академии, — сказал Эшворт. — Курсанты, адъютанты, преподаватели. Без исключений.

И лишь затем вышел, не дожидаясь вопросов.

Зал загудел. Адъютанты за моим столом переглянулись — впервые за утро — и во взгляде Первого мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Видимо, внеплановые построения в академии случались нечасто. Затем он повернулся ко мне, и я улыбнулась.

Странно, но сегодня в нём не чувствовалось прежней уверенности, которая распирала его буквально вчера. И неестественная тишина за столом показалась мне вымученной. Я даже подумала, что молчали адъютанты не по своей воле...

Когда во взгляде Первого вспыхнуло раздражение, я поставила кружку и встала. Что бы ни происходило во дворе, мне полагалось быть рядом с Эшвортом. Туда я и направилась.

Во дворе было холодно. Утренний ветер гнал по каменным плитам мелкий сор, и над академией висело низкое, серое небо без единого просвета.

Когда я увидела Освальда, то невольно сбилась с шага. Потому как ожидала чего угодно, но не его.

Бывший адъютант ректора стоял в центре двора, и по обе стороны от него замерли два стражника в форме академии. Руки Освальда были сцеплены за спиной — не связаны, но он держал их так, словно не знал, куда деть. Китель на нём был расстёгнут, нашивки адъютанта сняты. Без них форма выглядела пустой.

Он смотрел прямо перед собой. Не на Эшворта, который стоял в нескольких шагах от него, и не на курсантов, которые стекались во двор из всех дверей. Просто в одну точку, куда-то поверх голов.

Лицо у него было спокойным. Даже слишком спокойным для человека, которого выставили перед всей академией со стражниками по бокам. Но его равнодушие слетело в один миг, стоило ему увидеть меня. Кровь прилила к щекам. Даже на расстоянии я увидела, как заходили его скулы, когда он начал скрежетать зубами.

Освальд подался вперёд, но от шага его удержали стражники.

Двор заполнился довольно быстро. Курсанты выстроились рядами, преподаватели встали позади Эшворта, почти в том же порядке, как за обеденным столом. Я перехватила жгучий взгляд Первого, когда он подошёл к Рихарду Гронеру, который, скрестив руки на груди, внимательно смотрел на ректора.

Я замерла за плечом Эшворта, как и полагалось. И когда последние курсанты построились, ректор прошёл вперёд на несколько шагов и заговорил.

— Вчера курсант Освальд Крейц, бывший адъютант ректора, совершил нападение на другого адъютанта в стенах академии, — голос Эшворта разнёсся по двору.

Он говорил негромко, но я могла поклясться, что его слышали в каждом уголке.

— И нарушил тем самым мой прямой приказ.

Эшворт

— Военная академия существует для того, чтобы готовить людей, способных подчиняться приказам и владеть собой, — чеканя каждое слово, продолжил говорить он.

Больше ректор не смотрел на Освальда. Развернувшись, он медленно шёл вдоль строя курсантов, изредка поворачиваясь к ним, пока говорил.

— Тем, кто не умеет ни того ни другого, в академии не место. Вне зависимости от звания, выслуги и заслуг его семьи.

Последние слова он произнёс чуть медленнее и замолчал, позволив им отзвучать и повиснуть в воздухе. Это было сказано уже не столько для Освальда, сколько для всех остальных.

— Курсант Крейц отчислен из академии, — припечатал Эшворт. — С сегодняшнего дня.

Освальд не шевельнулся. Только скулы у него побелели, как будто всю кровь отогнало от лица. Он по-прежнему смотрел в одну точку, и я вдруг подумала, что он не смирился. Спокойствие его было напускным.

Стражники тронули его за локти, и он развернулся. Двор он покинул ровным шагом. Спину держал прямо. И ни разу не оглянулся.

Курсанты расступались перед ним, и кто-то отводил глаза, а кто-то, наоборот, смотрел, не отрываясь.

Когда Освальд скрылся за воротами, Эшворт коротко приказал.

— Разойтись.

Глава 7

Курсанты расходились, переговариваясь вполголоса. Я стояла на месте и смотрела на ворота, за которыми исчез Освальд, и думала о том, что увижу его снова. Не знала, когда и не знала, где, но почему-то была уверена, что это не конец. Слишком много ненависти было в его взгляде, когда он увидел меня.

Эшворт прошёл мимо, и я двинулась следом, на привычный шаг позади. Мы пересекли двор, вошли в преподавательское крыло. Он молчал, и взгляд его был обращён куда-то внутрь, будто он продолжал вести разговор, но не со мной.

Когда мы остановились у кабинета, Эшворт сказал мне.

— Через двадцать минут лекция по высшей огненной магии. Ты должна присутствовать на ней.

И вошёл, закрыв за собой дверь.

Я осталась в коридоре и несколько секунд изучала защитный узор, который шёл по окантовке. Пыталась понять, что именно показалось мне в Эшворте странным. Почему-то я думала, что ему было паршиво после публичного исключения Освальда, всё же тот был его адъютантом, а перед тем пять лет учился в академии под его началом.

Впрочем, может, я ошибалась. Может, приписывала ректору чувства, которых тот не испытывал. С него бы сталось.

Я потёрла виски и заставила себя переключиться на предстоящую лекцию. Адъютанты, как я уже успела узнать, не посещали все занятия наравне с курсантами. Это было бы бессмысленно: каждый из них уже окончил пять курсов и считался выпускником, оставшимся в академии для прохождения службы. Но некоторые лекции, выходящие за рамки основной программы, они всё же слушали.

Высшая огненная магия была как раз такой. Её вёл сам Эшворт, и адъютанты были обязаны присутствовать без исключений.

Я вздохнула и пошла к аудитории раньше времени. Лучше прийти первой и занять место в дальнем углу, чем входить под чужими взглядами.

Аудитория оказалась непохожей на лекционные залы, которые я видела до сих пор. Просторная комната с высоким сводчатым потолком и каменным полом, испещрённым символами, назначение которых я не могла определить с порога. Вдоль стен тянулись шкафы, забитые книгами и свитками, а кое-где поблёскивали артефакты, запертые за стеклом.

Больше похоже на мастерскую, чем на класс.

Как и собиралась, я выбрала стол в дальнем углу. Постепенно начали приходить и курсанты. Их было немного, человек двенадцать, все старшекурсники. Входили молча, рассаживались по местам, и ни один не разговаривал, будто после утреннего построения у всех разом пропало желание болтать.

В чём-то я их понимала.

Адъютанты вошли одними из последних, и к тому моменту почти вся аудитория была заполнена, и столы с другими курсантами отрезали меня от них. Мне показалось, Первый хотел согнать кого-то с места, слишком вальяжно и одновременно агрессивно он подошёл к одному из курсантов, но потом передумал, натолкнувшись на мой взгляд.

И молча вернулся к своим приятелям, и они заняли оставшийся стол на четверых. Место Освальда так и осталось пустым.

Эшворт вошёл одновременно с ударом колокола.

— Управление боевым огнём на дистанции, — сказал он вместо приветствия. — Курсант Мерц. Базовый принцип.

Поднялся крепкий юноша со второго ряда.

— Маг формирует огненный поток, направляет его волей и удерживает контроль через постоянное давление на структуру заклинания, господин ректор. Чем дальше цель, тем больше усилие.

— Неплохо, садитесь, — Эшворт кивнул и повернулся к остальным. — Кто видит проблему в этом подходе?

Он выждал немного, но в ответ получил лишь тишину.

— Никто, — констатировал Эшворт без удивления. — Потому что учебное пособие описывает этот метод как единственно верный. И на ближней дистанции он работает. А на дальней?

Он щёлкнул пальцами, и над его ладонью вспыхнул небольшой огненный шар. Яркий, плотный, с чётко очерченными краями. Эшворт повёл рукой, и шар послушно скользнул вперёд, но у дальней стены он дрогнул, поплыл, потерял форму и рассыпался снопом искр.

— Вот что происходит, — сказал Эшворт. — На двадцати шагах волевой контроль слабеет. На тридцати — огонь начинает жить своей жизнью. На пятидесяти вы просто тратите силу впустую. Почему?

Снова тишина. Один из курсантов неуверенно поднял руку.

— Потому что с расстоянием связь между магом и огнём истончается?

— Это описание, а не объяснение, — отрезал Эшворт. — Почему она истончается?

Молчание затянулось. Я сидела в своём углу и смотрела на то место, где рассыпался шар, и думала, что знаю ответ.

— Потому что вы давите на огонь, — сказала я.

Негромко. Но в тишине аудитории этого хватило. Все обернулись ко мне.

— Продолжай, — велел Эшворт.

Я выпрямилась, стараясь не думать о том, сколько взглядов сейчас приковано ко мне.

— Волевой контроль — это давление. Маг навязывает огню форму и направление, и пока он рядом, это работает, потому что давление сильное. Но чем дальше огонь уходит от мага, тем слабее хватка. И в какой-то момент огонь начинает сопротивляться, потому что у него есть собственная структура, и она не совпадает с тем, что маг ему навязал.

Я замолчала, подбирая слова. Курсант, сидящий ближе всех ко мне, смотрел с откровенным недоумением.

— У огня нет структуры, — сказал он. — Огонь — это стихия.

— У магического огня есть, — возразила я. — Его создал маг, а значит, в нём уже заложена магическая основа. И если не ломать эту основу давлением, а подстроиться под неё... Это как с лошадью, — я поняла, что меня заносит, но остановиться уже не могла. — Можно тянуть за узду, и она

После моих слов в аудитории стало очень тихо, и я поняла, что прежде они едва ли сталкивались с подобным подходом. Но через несколько минут раздался негромкий, но отчётливый смешок.

— И где же в Вестернмарке учат верховой езде на огне? — хмыкнул Первый адъютант.

Кто-то из курсантов хохотнул, но с удивлением я поняла, что эту якобы смешную шутку поддержали и оценили далеко не все. Наоборот, впервые я чувствовала на себя не только любопытные и настороженные взгляды. Кто-то одобрительно кивал, словно соглашался с моей точкой зрения. А кто-то даже делал быстрые пометки, чтобы не забыть.

— Достаточно, — отрезал Эшворт, посмотрев Первому в глаза.

Под строгим взглядом ректора тот притих. Одного слова хватило, чтобы стихли и редкие смешки.

— Сравнение довольно грубое, — произнёс он, повернувшись ко мне. — Но адъютант Фальк прав. Направление ответа у него верное. Волевое давление — это метод прямого контроля. Он эффективен на ближней дистанции и бесполезен на дальней. Для работы на расстоянии необходимо не подавлять структуру огня...

Я так удивилась, что прослушала часть объяснения. Эшворт что же, меня похвалил сейчас?.. Ещё и на глазах у всей аудитории.

Остаток лекции я решила руку больше не поднимать. Ректор показывал, как перестроить заклинание, чтобы огонь сохранял форму на расстоянии, и курсанты пробовали повторить, и у большинства не получалось, и аудитория постепенно наполнилась запахом гари и сдавленной руганью.

Когда колокол отбил конец лекции и курсанты потянулись к выходу, Эшворт негромко произнёс:

— Адъютант Фальк, задержитесь.

Вздохнув, я подошла к столу ректора. Последний курсант вышел, дверь закрылась, и мы остались одни.

— Лошадь? — только и спросил он, вскинув бровь.

— Это была метафора.

— Я знаю, что это была метафора. Очень характерная метафора. Домашний ученик из провинции не рассуждает о структуре магического огня так, как учат в магических академиях.

Я похолодела.

— Я не...

— Не перебивай, — Эшворт обернулся и посмотрел на меня. — На этой лекции сидели двенадцать курсантов и три адъютанта. Один из них — адъютант Гронера. Который и без того присматривается к тебе с первого дня. И сейчас ты дала ему ещё один повод задуматься, откуда у мальчишки из Вестернмарка знания, которые преподают в закрытых академических программах.

Я опустила глаза. Он был прав.

— Я не подумала, — тихо сказала я.

— Подумай в следующий раз, — ядовито, но вполне привычно отозвался Эшворт.

И замолчал. Я ждала продолжения: ещё одной отповеди, ещё одного «веди себя тише», — но его не последовало. Вместо этого Эшворт сел за стол, потёр переносицу и сказал совсем другим тоном.

— Впрочем, ответ был правильный. И довольно любопытный.

Я была готова поклясться, что услышала в его голосе улыбку, но, когда посмотрела на него, не увидела и следа от неё.

— Сегодня после обеда будет ещё одна лекция по защите, — сказал он и усмехнулся. — Сразу предупреждаю: не стоит показывать свой Щит. Эффектная вещица, но мои драконы не поймут.

Моргнув, я посмотрела на ректора с некоторой оторопью. Он что же... шутил?.. Захотелось спросить, хорошо ли он себя чувствует, но я решила не испытывать судьбу и поспешила покинуть кабинет.

Глава 8

На занятии по защите я молчала. Сидела в своём углу, наблюдала за курсантами и ни разу не подняла руку. В чём-то Эшворт был прав.

Одного раза хватило.

Вечером он отпустил меня пораньше, а сам отправился на закрытое совещание для преподавателей.

Следующее утро началось буднично, я поняла, что почти привыкла и к завтраку в общем зале, и к адъютантам, с которыми приходилось разделять стол. Обязательных лекций в тот день не было, и я занималась мелкими поручениями: разобрать корреспонденцию, передать записки, подготовить материалы для будущих лекций, забрать в библиотеке нужную книгу.

Параллельно с адъютантскими обязанностями я просматривала газеты, надеясь увидеть что-то об отце, но новостей не было.

Издания перепечатывали старые статьи, которые я уже читала, дополняя их выдуманными подробностями: что у отца имелись сообщники и пособники, что он давно утратил доверие императора...

Это было так глупо, что я не представляла, как подобное могли включить в газету. Отец до последнего дня занимал пост советника, разве бы его оставили на службе, утрать он доверие?..

Около полудня в кабинет заглянул секретарь, который сидел в приёмной этажом ниже и заведовал всей внешней почтой академии.

— Для ректора, — сказал он, протянув мне конверт. — Срочная доставка.

Я взяла конверт и кивнула. Секретарь ушёл, а я повертела письмо в руках.

Тяжёлая, плотная бумага кремового цвета была скреплена сургучной печатью с оттиском, который я не узнала, но на обратной стороне конверта чётким канцелярским почерком было выведено имя отправителя.

Генерал-советник Хельмут Крейц.

Кажется, родственник Освальда. Вероятно, тот самый отец, о котором говорил Гронер.

Я положила конверт на стол Эшворта, и когда он вошёл в кабинет спустя полчаса, указала на него.

— Секретарь принёс срочное письмо.

Ректор подошёл к столу, увидел конверт и остановился. Увидев имя отправителя, хмыкнул и потянулся к письму, сломал печать, развернул и стал читать. Удивлённым он не выглядел. Наверное, ожидал чего-то подобного.

Притворившись, что погружена в изучение каких-то записей, я внимательно следила за ним. По мере того как глаза Эшворта скользили по строчкам, что-то неуловимо менялось в его лице. Линия челюсти стала жёстче, словно он сжал зубы.

Дочитав, он сжёг письмо прямо в своей руке. Драконий огонь не оставил даже пепла, полностью поглотив материю.

— Притворщица из тебя никудышная, Беатриса, — сказал он, вскинув бровь. — Что такого интересного ты нашла в записях о входящей корреспонденции за прошлый год?

Сдвинув в сторону дурацкие бумажки, я посмотрела ректору в глаза.

— Что было в письме?

— Генерал Крейц требует пересмотра решения об отчислении, — он пожал плечами. — В случае отказа обещает натравить на академию проверку и задействовать Высший Совет.

Я невольно сглотнула. Полномасштабная проверка означала проверку личных дел. И начнут они, разумеется, с моего. Бастиан Фальк, домашний ученик из Вестернмарка, которого не существовало.

— Это пустая угроза? — спросила я осторожно.

Эшворт скривился.

— Не пустая, — нехотя отозвался он. — Но генерал Крейц напрасно вздумал мне угрожать.

— Он выглядит глупо, когда заступается за сына, словно тот неразумный ребенок.

— Он делает это не из-за Освальда, — фыркнул Эшворт. — Задета честь Хельмута. Его сын — первый отчисленный из академии адъютант за последние двадцать лет. Это удар по его родовому имени.

— Следовало лучше воспитывать сына... — негромко заметила я. — Любая проверка выявит подлог в

Но Эшворт казался абсолютно равнодушным.

— Никакой проверки не будет, — сказал он. — Пока я ректор этой академии, ни один генерал-советник не будет диктовать мне, кого отчислять, а кого миловать. Хельмут это знает. Мы играем в эту игру не первый год.

— Так вы знакомы? — почему-то удивилась я.

— Конечно, — Эшворт вновь фыркнул и посмотрел на меня, словно я спросила что-то глупое. — Мы оба состоим в Высшем Совете.

... вместе с моим отцом, — внезапно поняла я.

— И Хельмуту будет непросто найти в нём поддержку, — добавил ректор, скрестив руки на груди. — Совет сейчас не тот, каким был десять лет назад. Половина членов едва разговаривают друг с другом, а вторая половина ждёт повода вцепиться в глотку первой. У Крейца есть союзники, но у его союзников есть собственные враги, которые с удовольствием утопят любое его начинание просто из принципа.

Эшворт посмотрел на меня долгим, выразительным взглядом. Я же, осознав, что слушала его внимательно, даже заинтересовано, поспешила отвернуться. Отец мало рассказывал мне о своих делах и почти никогда не говорил о Высшем Совете. Не так часто мы виделись, чтобы вести долгие беседы, особенно когда я училась в женской академии и домой возвращалась лишь на каникулы.

— Значит, проверки можно не опасаться? — откашлявшись, спросила я, избегая смотреть на Эшворта.

— Да. Её не будет.

Повисла пауза. Эшворт вернулся к бумагам, а я замерла у стола и думала, что лучшего момента не представится. Сегодня он был спокоен, даже почти разговорчив — для него, во всяком случае, — и если не спросить сейчас, потом мы снова повздорим, разозлимся друг на друга, и я вновь отложу бессмысленный разговор.

— А что дальше? — сказала я.

Эшворт поднял голову.

— О чём ты?

— Со мной. Я не могу оставаться здесь вечно. Рано или поздно кто-нибудь выяснит, что Бастиан Фальк — подделка. Гронер уже присматривается. Адъютанты не дураки. Чем дольше я здесь нахожусь, тем выше риск, — я запнулась, потом договорила. — И для тебя тоже.

Эшворт откинулся в кресле и задумчиво посмотрел на меня. Как будто взвешивал, стоит ли отвечать.

— Я работаю над этим, — сказал он наконец.

— Над чем именно?

— Над новыми документами для тебя. Чтобы ты могла покинуть страну и устроиться за границей под новым именем.

Я моргнула. Покинуть страну... Он говорил об этом так буднично… Мне стало не по себе, но Эшворту об этом говорить я не стала. Вместо этого спросила:

— И давно ты над ними работаешь?

— С первого дня, — ответил он. — Но это не та вещь, которую можно сделать быстро. Документы должны быть безупречны. Имперская стража проверяет бумаги на границе с помощью магии, обычная подделка не пройдёт. Нужен мастер, которому я могу доверять и который возьмётся за работу, зная, что рискует головой.

— И такой мастер есть?

Эшворт усмехнулся.

— Пожалуй, не буду отвечать на этот вопрос.

— Можешь хотя бы сказать, сколько потребуется времени?

— Несколько недель. Может, больше.

Несколько недель.

Значит, я застряла здесь как минимум на месяц. С амулетом, который конфликтовал с любой посторонней магией, с адъютантами, которые меня ненавидели, с Гронером, который присматривался, и с целой академией, набитой курсантами, каждый из которых мог заметить что-нибудь не то.

— Хорошо, — сказала я, потому что больше ничего не оставалось.

Эшворт кивнул и вновь потянулся к бумагам, но остановился.

— Сегодня вечером обязательные занятия по физической подготовке. Для всех, включая адъютантов. Я не могу тебя освободить, это вызовет вопросы.

В районе живота завязался неприятный, тугой узел.

— Физическая подготовка, — повторила я. — Это бег? Или...

— Бег, силовые упражнения, спарринги, — перечислил Эшворт. — Но на спарринги тебя не выставят. Я прослежу.

— А если кто-то вызовет сам?

— Не вызовет, — сказал он таким тоном, что я ему поверила.

Вечером, когда солнце опустилось за стену академии и воздух посвежел, внутренний двор заполнился курсантами. Форма для занятий отличалась от повседневной: облегчённые кители без нашивок, свободные штаны, мягкие сапоги на тонкой подошве.

Я переоделась в своей комнате, затянула ремень потуже и посмотрела в зеркало. Бастиан Фальк в тренировочной форме выглядел ещё худее, чем в обычной. Узкие плечи, тонкие запястья. Среди курсантов, каждый из которых занимался боевой подготовкой пять лет, я буду смотреть чужеродно.

Впрочем, плевать. С косыми взглядами я уже свыклась за последнее время.

Утешало одно: бегать я умела. В женской академии это считалось частью физического воспитания, и я всегда приходила одной из первой на длинных дистанциях. И не потому, что бегала лучше всех. Просто была невероятно упрямой.

Во дворе уже разминались курсанты. Некоторые отрабатывали удары, и я старалась не смотреть на то, как легко и привычно двигались их тела. Большинство сняли кители и тренировочные рубашки и разминались с голым торсом.

Видимо, здесь это было в порядке вещей. Двор, залитый вечерним солнцем, пестрел обнажённой кожей и мышцами.

Я почувствовала, как загорелись щёки, и поспешно уставилась в каменные плиты под ногами. В женской академии мы тоже занимались физической подготовкой, но там никому и в голову не приходило раздеваться перед всеми.

Другой мир. Совершенно другой мир, в который меня забросили без предупреждения.

Адъютанты стояли отдельно. Первый и Второй разминались рядом, и в том, как они это делали, было что-то показное. Оба были сложены как бойцы: широкие спины, тугие мышцы на руках и животе, ни капли лишнего жира. Первый потянулся, заложив руки за голову, и его рёбра обрисовались под кожей. Второй разминал шею, перекатывая голову из стороны в сторону, и мышцы на его плечах вздувались при каждом движении.

Я отвела взгляд и взмолилась всем богам, чтобы это занятие поскорее закончилось. Снимать китель я, разумеется, не собиралась. Амулет менял лицо и рост, но под рубашкой я оставалась собой, и ни один амулет в мире не мог это скрыть.

С первым ударом колокола появился Эшворт, а вместе с ним и другие преподаватели. Из всех в лицо и по имени я знала только Гронера, чьё присутствие на занятии обещало превратить его в по-настоящему незабываемое время.

Видеть ректора в тренировочной форме было непривычно. Я как-то привыкла к застёгнутому до последней пуговицы кителю, в котором он почти сливался с академией: такой же строгий и монолитный.

Без кителя всё было иначе. Облегчённая рубашка не скрывала ни ширины плеч, ни того, как двигались под тканью мышцы, когда он закатывал рукава, обнажая жилистые, сильные предплечья с парой старых шрамов, которые белели на загорелой коже.

И двигался Эшворт так, что становилось понятно: когда-то, до ректорства, он

Я поймала себя на том, что смотрю слишком долго, и опустила глаза.

— Пять кругов! — скомандовал Эшворт. — Бегом!

Двор загудел от топота. Курсанты рванули с места, и я побежала вместе с ними, пристроившись ближе к хвосту. Первый круг дался легко. На втором я нашла ритм и даже обогнала нескольких курсантов, которые начали слишком быстро и теперь задыхались. На третьем почувствовала, как горят лёгкие, но ноги несли меня сами.

Эшворт бежал вместе со всеми, как и другие преподаватели. Его дыхание было ровным, и на лице не было ни капли напряжения. Когда он пробегал мимо меня на четвёртом круге, я поймала его мимолётный взгляд.

А на пятом круге меня сбили с ног.

Глава 9

Подло, исподтишка. Кто-то подставил подножку. Впрочем, почему «кто-то». Я была уверена, что не обошлось без адъютантов.

Я бы могла смягчить падение руками, но испугалась, что слетит амулет, и потому вцепилась в него. Не затормозила ладонями и неловко, некрасиво рухнула на утоптанный гравий, счесав до крови щеку, которая не зажила ещё после драки с Освальдом.

Разумеется, вокруг послышались сдержанные смешки. Открыто глумиться курсанты не решились, все же среди нас находились преподаватели.

Выругавшись сквозь зубы, я поднялась, осматривая подранный рукав рубашки. Помимо щеки я до крови стесала и локоть. Кожа на ушибленных местах неприятно горела.

— Адъютант Фальк, вы в порядке? — я не смогла скрыть удивления, когда услышала вопрос.

Повернувшись, увидела курсанта Лерра, за которого вступилась пару дней назад. Он закончил пробежку одним из первых и даже не запыхался.

— Всё в порядке, — сказала я, отряхивая колени.

Лерр кивнул и отошёл, не навязываясь. Я нашла взглядом Первого. Он стоял в группе адъютантов и не смотрел в мою сторону, но ухмылка на его лице говорила достаточно. Второй рядом с ним тоже выглядел довольным. Доказать я ничего не могла, да и не собиралась. Стиснула зубы и промокнула щёку рукавом.

— Построение! — скомандовал Эшворт. — Спарринги.

Курсанты выстроились, и преподаватель по рукопашному бою — коренастый мужчина с перебитым носом — начал объяснять правила. Можно было либо встать в пару с другим курсантом, либо работать с тренировочным манекеном. Они стояли вдоль восточной стены: деревянные каркасы, обтянутые кожей, с подвижными рычагами вместо рук.

Я не колебалась ни секунды и направилась к манекенам.

Деревянный противник меня вполне устраивал. Он не ухмылялся, не подставлял подножки и не задавал вопросов о Вестернмарке. Я встала в стойку, которой нас учили в женской академии, — левая нога впереди, руки у лица, — и начала отрабатывать простые связки. Удар, уход, удар. Ничего впечатляющего, но и не позорно.

Краем глаза я следила за тем, что происходило на площадке. Курсанты бились в парах, и преподаватели ходили между ними, поправляя стойки и комментируя ошибки.

Эшворт тоже вышел на площадку. Первый курсант продержался против него секунд десять. Второй чуть дольше, но лишь потому, что ректор позволил ему провести атаку, прежде чем перехватил руку и уложил на лопатки одним резким движением.

Третий курсант вышел против него с явной неохотой и продержался ровно два удара.

Проводив его насмешливым взглядом, Эшворт, готовясь к четвёртому спаррингу, снял рубашку. Взгляд я отвела далеко не сразу и успела заметить, как перекатывались под кожей тугие мышцы, когда он поднял руку, чтобы показать курсантам замах. Ещё я увидела шрамы на спине и удивилась тому, как много их было. Слишком много. Один, особенно длинный, тянулся от лопатки до поясницы.

— Адъютант Фальк!

Голос Гронера заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. Преподаватель по боевой магии стоял в трёх шагах от меня, заложив руки за спину. За его плечом маячил Первый адъютант.

— Манекены — для первокурсников, — сказал Гронер, окинув меня оценивающим взглядом. — Адъютант ректора должен уметь работать с живым противником. Мой адъютант составит вам пару.

Первый шагнул вперёд и встал напротив меня. Он был на голову выше и вдвое шире в плечах, и по тому, как он разминал кулаки — лениво, показушно, — было ясно, что спарринг для него означал возможность поквитаться со мной.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

— Мой адъютант будет работать со мной.

Эшворт появился рядом так резко, словно вырос из-под земли. Ещё разгорячённый после спаррингов, с влажной от пота кожей, он встал между мной и Первым, и тому пришлось отступить на шаг.

— Конрад, — Гронер чуть наклонил голову. — Я лишь предложил твоему адъютанту полноценную тренировку. Работа с манекеном не даст ему...

— Я сам решу, что даст моему адъютанту, а что нет, — перебил его Эшворт.

Они смотрели друг на друга несколько секунд, потом Гронер подчёркнуто небрежно пожал плечами и кивнул Первому. Тот развернулся и пошёл к своей группе, но его недовольство проступало в каждом жесте.

Когда Гронер отошёл, Эшворт повернулся ко мне, и я увидела, что шрамы шли и по его груди.

— Покажи мне стойку, — велел он.

Я встала так, как умела. Левая нога впереди, руки у лица. Эшворт окинул меня взглядом и качнул головой.

— Для курсантов, которые наблюдают, этот спарринг должен выглядеть настоящим, — сказал он негромко, так, чтобы слышала только я. — Бей как можешь. Магию используй, если получится незаметно. Мне нужно, чтобы ни у кого не возникло вопросов, почему я забрал тебя у Гронера.

Я кивнула и ударила. Он легко, почти небрежно отвёл мой кулак ладонью.

— Слабо, — выдохнул он сквозь зубы. — Используй свою магию.

Я могла незаметно добавить магическое плетение в удар, но Эшворт ведь был в своей человеческой ипостаси, он мог и не справиться с силой... Впрочем, колебалась я не дольше мгновения, его самодовольная улыбка и воспоминания о нашей первой встречи подстегнули меня, и следующий удар я нанесла, уже усилив его магически.

Эшворт перехватил мою руку! Я почувствовала, как сквозь меня и него прошёл разряд, и увидела, как дрогнули его зрачки. Он почувствовал тоже.

— Лучше, — и вновь на губах расцвела всё та же насмешка.

Зарычав внутри себя, я вложила в замах ещё больше магии. Искра пробежала по костяшкам, и кулак врезался в его подставленную ладонь с таким хлопком, что ближайшие курсанты обернулись. Эшворт чуть отступил — на полшага, не больше, — но я увидела, как напряглось его предплечье, принимая удар, и как дрогнули пальцы, когда он сомкнул их на моём кулаке.

— Ещё!

Я ударила снова. И снова. И перестала считать. В груди клубились эмоции, которые я не могла толком назвать, но из-за них в висках стучала кровь, а кожа горела везде, где

Он не бил в ответ. Блокировал, перенаправлял, но ни разу не ударил. Я не сразу поняла почему, но потом, конечно, догадалась. Амулет обманывал зрение, но не превращал меня в другого человека. Под личиной Бастиана Фалька по-прежнему была я. Там, где все видели худое мальчишеское плечо, пальцы Эшворта ложились на округлость, которой не должно было быть. Там, где казалось, что он перехватывает узкое мужское запястье, он сжимал в ладони тонкую женскую кисть.

И Эшворт чувствовал. Конечно, чувствовал. Его дыхание менялось, ладони становились каменными, когда он ловил меня после подсечки. Они ведь ложились туда, где у мальчишки были бы рёбра, а у меня был изгиб.

Я провела серию из трёх ударов, как учили в женской академии, и на третьем Эшворт перехватил моё предплечье и дёрнул на себя. Ноги мои подломились, и я влетела в него, впечаталась в горячее, твёрдое тело, мокрое от пота. Чтобы не упасть, я упёрлась ладонью ему в грудь, и под пальцами оказалась раскалённая кожа и тот некрасивый шрам над сердцем.

Мы стояли так одно мгновение. Может, два. Его дыхание касалось моего виска, и я чувствовала его запах: пот, нагретая закатным солнцем кожа, горечь и дым.

Потом Эшворт отстранился, да и я сама отпрыгнула резко назад.

— Неплохо, — сказал он, глядя куда-то поверх моей головы. — На сегодня достаточно.

Впервые я была полностью согласна с ректором. Достаточно.

И не только на сегодня.

Эшворт повернулся и ушёл к курсантам. Я сбежала к ближайшему манекену, и больше никто не осмелился меня тревожить до самого конца тренировки.

Глава 10

Вечером, уже после часа, когда курсанты обязаны расходиться по своим спальням, в мою дверь постучали.

— Да? — спросила я, не ожидая ничего хорошего. — Кто это?

— Ректор, — последовал лаконичный ответ.

Дверь я открыла в образе Бастиана Фалька: подумала, что Эшворт мог прийти не один, но нет. В коридоре стоял только ректор. Он не сделал попытки войти в спальню и протянул мне пузатый флакон. Я узнала запах: заживляющий эликсир. Он уже использовал его, сразу после драки с Освальдом.

Не так много времени прошло.

— Я видел, как ты упала, — сказал он, натолкнувшись на мой вопросительный взгляд.

— Как меня толкнул адъютант, — поправила я и взяла флакон, скрестив на груди руки.

— Да, — Эшворт не стал спорить. — Завтра обязательных для адъютантов лекций нет. Можешь отдыхать. Но вечером состоится наш традиционный ужин... ты и другие адъютанты должны присутствовать.

— Хорошо.

Он так и стоял в коридоре, не пытаясь войти. А я не приглашала его.

— Как ты после тренировки? — спросил Эшворт, не глядя на меня.

— В порядке, — быстро ответила я, стараясь не показать удивления.

— Хорошо. Тогда увидимся завтра на ужине. До того можешь быть свободна от обязанностей адъютанта.

Это тоже прозвучало неожиданно, и я насторожилась. Он что же, пытается от меня избавиться?

— Спасибо, — сказала я. — За эликсир.

Эшворт коротко кивнул и ушёл. Я закрыла дверь и прижалась к ней спиной.

Следующий день я провела в библиотеке.

Ректор ведь сказал, что обязательных для адъютантов лекций нет, и я воспользовалась свободой, чтобы вернуться к газетам. В прошлый раз я просмотрела только последние выпуски, но на стойке были подшивки за несколько месяцев, и библиотекарь, когда я попросила более ранние, молча указал на шкаф в дальнем углу. Видимо, посетители, которые часами сидели над газетами, его не удивляли.

Я перебирала выпуск за выпуском, выстраивая хронологию. И чем дальше я углублялась в подшивки, тем больше находила того, что пропустила в первый раз.

За две недели до кражи «Имперский вестник» опубликовал обширную статью о самом Драконьем камне Императора.

И пусть я немало о нём слышала, я всё равно развернула газету и стала читать. Сперва в заметке писали о том, что и так было известно. Артефакт являлся инструментом для подтверждения происхождения. Весьма полезная вещь и для родовых распрей, и для войн за наследство.

Но вот дальше рассказывалось кое-что любопытное. Драконий камень Император, если верить газете, являлся одним из так называемых Великих артефактов: предметов, созданных ещё до основания Империи. Их свойства до конца не были изучены, но известно было, что очень много лет назад их пытались использовать для ритуальной магии.

Ныне запрещённой, к слову. Под страхом смертной казни.

Я устало потёрла лоб. Ритуальная магия и великий артефакт, способный на нечто большее, чем определение законнорождённости.

Зачем отцу такая вещь?

Тотчас я устыдилась и одёрнула себя. Отец ничего не крал. Его оболгали, и я выясню, зачем кто-то так поступил.

К вечеру я вернулась в преподавательское крыло и обнаружила, что кабинет Эшворта преобразился. Вместо привычного рабочего стола, заваленного бумагами, в центре стоял длинный обеденный стол, накрытый на полтора десятка персон. Его украшали свечи в тяжёлых подсвечниках.

«Традиционный ужин», — так, кажется, сказал Эшворт.

А я почему-то не стала расспрашивать, что он означает.

Стоило мне появиться в кабинете, как в него вошёл ректор. Для ужина он надел парадный китель, и я торопливо спросила.

— Это какое-то официальное застолье?

Нервничая, я быстро облизала губы. Отчаянно не хотелось встречаться ни с кем, кто имел отношение к власти.

— Не совсем, — он коротко мотнул головой и пристально меня осмотрел. Видимо, остался увиденным доволен, потому что кивнул сам себе. — Считай это встречей выпускников. Она проводится раз в год, и, признаюсь честно, я забыл о ней. Иначе отменил бы.

— Выпускников академии? — настороженно уточнила я.

— Отца Освальда не будет, — Эшворт безошибочно определил причину тревоги, прорезавшейся в моём голосе. — Но будет Гронер и его адъютант. Вам необязательно общаться. Твоя задача на вечер — следить, чтобы бокалы не пустовали. Говорить, пока тебя не спрашивают, не стоит.

— Ясно, — фыркнула я.

Примерно через четверть часа начали собираться гости. Мужчины, ровесники ректора, большинство в военной форме с наградами и нашивками, что говорили о выслуге и чинах. Бывшие курсанты, которые стали военачальниками и советниками. С некоторыми Эшворт обменивался крепкими рукопожатиями, некоторых хлопал по плечу, а кому-то даже искренне улыбался.

Я стояла у стены с графином в руке и старалась быть незаметной. Первый адъютант стоял у противоположной стены и делал то же самое. Друг на друга мы подчёркнуто не смотрели. Я ожидала от него очередной мерзости и потому собиралась держаться как можно дальше. Не хотелось бы, чтобы из-за его подножки или толчка я уронила кубок на чью-нибудь сиятельную макушку. Эшворт точно не обрадуется такому.

Когда все расселись, разговоры потекли, как и следовало ожидать, о последних

Война на северной границе, перестановки в гарнизонах, повышения и отставки. Я подливала вино и слушала вполуха, пока не прозвучало имя, от которого я чуть не выронила графин.

—...а что Блэкмор? — спросил грузный мужчина, сидевший по правую руку от Эшворта. — Нашли его?

— Нет, — ответил кто-то с другого конца. — Как в воду канул. Стража прочесала все западные провинции. Ничего.

— Неудивительно, — грузный мужчина покачал головой. — Рихард всегда умел исчезать. Помните Кельнскую кампанию? Его полк трое суток считали уничтоженным, а он вышел из леса с двумя третями личного состава и вражеским знаменем.

Кто-то хмыкнул.

— Одно дело — исчезнуть от врага, другое — от собственного императора, — заметил худощавый мужчина напротив. — Долго не пробегает. Рано или поздно всплывёт.

— А камень? — спросил грузный.

— А камень — это проблема посерьёзнее Блэкмора, — сказал худощавый, понизив голос. — Без него встали все наследственные дела. Совет в тупике...

Я стояла с графином и не дышала. Рука, державшая горлышко, побелела от напряжения.

— Конрад, — грузный повернулся к Эшворту. — Ты ведь знал его, верно? Служили вместе, если не ошибаюсь?

— Служили, — ответил он коротко, сквозь зубы.

— И? Что думаешь?

Эшворт сделал глоток и поставил бокал на стол.

— Думаю, что его схватят и осудят, как того требует закон, — произнёс он, ни на кого не глядя.

— Пугающий он всегда был, Блэкмор, — протянул кто-то из дальнего конца стола. — Себе на уме. Талантливый, спору нет, но...

— Жёсткий, — подхватил худощавый. — Помните, Конрад, ту историю с вашим взводом? На северной границе?

Эшворт молчал, никак не поощряя, но худощавый мужчина не понял намёка и продолжил говорить.

— Блэкмор тогда возглавлял командование... Отправил ваш взвод в ущелье, прикрывать левый фланг. А потом отдал приказ об отступлении основных сил и не предупредил прикрытие. Из тридцати человек вернулись четверо. Или пятеро?

— Четверо, — поправил кто-то.

— Да, четверо. И Конрад среди них, — грузный покачал головой. — А Блэкмор потом получил за эту операцию орден. Общая победа, видите ли. Потери в рамках допустимого...

— Там ещё брат твой был, Конрад, верно? — негромко спросил худощавый. — Младший?

Бокал в руке Эшворта замер.

— Довольно, — жёстко отрезал он.

И все замолчали, словно разом лишились голосов. Я перехватила несколько укоризненных взглядов: кто-то осуждал грузного и худощавого мужчин за излишнюю болтливость. Я же стояла, словно меня по голове ударили, и в ушах у меня раздавался странный звон. Никогда... никогда прежде я не слышала ни о чём, что обсуждалось за столом.

Какая кампания? Какой орден? Какое отступление?..

Молчание затягивалось. Кажется, уже каждый пожалел, что во время ужина коснулись таких тяжёлых воспоминаний.

— Фальк, — позвал Эшворт, не поворачивая головы. — Вина.

Я подошла. Пальцы, державшие графин, были ледяными. Я наклонилась, чтобы наполнить бокал, и оказалась совсем близко к ректору и увидела, что жилка на его виске билась часто и зло. Пальцы левой руки, которая лежала на колене, были стиснуты до побелевших костяшек. А на шее, у самой линии воротника, встали дыбом мелкие волоски.

Младший брат, вдруг осознала я то, что услышала.

У Эшворта был младший брат. И что-то случилось с ним в том ущелье. С ним и ещё с двадцатью шестью другими людьми, потому что мой отец приказал отступить и не предупредил их.

Я не могла в это поверить!

Глава 11

Остаток ужина я не запомнила. Всё моё внимание сосредоточилось на случайно подслушанном разговоре. Я подливала вино и стояла у стены, но мыслями была очень. В голове крутилось одно и то же, как заевшая мелодия: ущелье, тридцать человек, четверо вернулись, младший брат, мой отец.

Гости разошлись очень поздно. Я ждала, когда все уйдут, чтобы поговорить с ректором. Мне нужно было расспросить его обо всём. Нет, даже не так. Мне нужно было, чтобы он сказал, что это неправда, что те люди за столом преувеличили или переврали. И в действительности всё произошло совсем не так.

Но Эшворт отправился провожать последних гостей до ворот и не вернулся.

Я осталась в его кабинете, твёрдо намереваясь дождаться ректора. За окном давно стемнело, магические светильники горели приглушённо, и вокруг было так тихо, что порой казалось, в целом академии я осталась одна.

Первый адъютант давно ушёл, и я вяло удивилась, как сдержанно он вёл себя за ужином. Вероятно, не решился пакостничать в присутствии множества гостей, всё же после окончания адъютантства ему предстояло служить дальше, и я подозревала, что далеко не каждый военачальник захочет пригреть под своим крылом крысу. Одно дело — мелкие пакости в закрытой академии. Совсем другое — поле боя. Когда от одного неверного решения могут пострадать люди...

Закончив эту мысль, я вздрогнула всем телом.

Да, пострадать люди.

Как двадцать шесть мужчин, которых не предупредили об отступлении.

Когда в коридоре, наконец, послышались шаги, я вскинулась, но это оказался стражник, совершавший ночной обход. Он заглянул в кабинет, увидел меня и хмуро велел идти спать.

Я ушла к себе, так и не дождавшись возвращения Эшворта.

Отец никогда не упоминал о том, что я подслушала за столом. Почти никогда не говорил ни об Эшворте, уж точно не рассказывал об ущелье и страшных потерях.

Но, кажется, он многого мне не рассказывал. Мало ли о чём ещё молчал Рихард Блэкмор...

Утром увидеться с Эшвортом мне снова не удалось, и я уверилась в подозрении, что тот меня избегал. В предыдущие дни мы сталкивались постоянно, а теперь я не нашла его ни в кабинете, ни в трапезном зале. Его место за преподавательским столом пустовало, и никто из преподавателей, казалось, этому не удивлялся.

Может, уехал с кем-то из вчерашних гостей? Или просто не хотел меня видеть.

После вчерашнего — после того, как его прошлое вывернули наизнанку при мне — я бы не удивилась ни тому ни другому.

Я завтракала в привычном молчании, рядом с адъютантами, которые привычно меня не замечали. Потом собиралась уйти в библиотеку, когда в трапезный зал вошёл секретарь с большой холщовой сумкой, набитой конвертами.

— Почта! — объявил он. — Курсанты, получите письма.

Зал оживился, и курсанты потянулись к секретарю. Они называли свои фамилии и получали конверты. При мне подобное происходило первый раз, и, не зная, чем ещё себя развлечь, я следила за курсантами. Юноша по фамилии Лерр, к примеру, забрал сразу четыре конверта. А вот Первый адъютант не получил ничего.

Но ко мне раздача писем не имела никакого отношения. Бастиану Фальку никто не писал, потому что Бастиана Фалька не существовало.

И каким же невероятным было моё удивление,

— Фальк!

Я замерла на полушаге, буквально приросла ногами в каменному полу.

— Фальк! — рявкну мужчина, не скрывая раздражения. — Адъютант! Есть здесь Фальк?

Я подошла, не чувствуя ног. Секретарь протянул мне конверт, смерив недовольным взглядом, и потянулся к другим письмам.

Оторопев, я стояла на месте и держала конверт в руках. Самый обычный, самый дешёвый и, конечно же, без обратного адреса. Но на нём незнакомой рукой действительно было выведено моё выдуманное имя, и что нахожусь я в военной академии Эшворт.

Мимо меня, толкнув в плечо, промчался Первый адъютант, и только тогда я отмерла, поспешно спрятала конверт и вылетала из трапезного зала, подальше от чужих взглядов. Вместо библиотеки я направилась в свою комнату, стараясь не бежать, чтобы не привлекать ненужное внимание.

Письмо написал отец, я знала совершенно точно.

Этому незатейливому магическому трюку он научил меня ещё в детстве, когда отправил учиться и жить в женскую академию. Он тогда проводил много времени в разъездах, но письмо, зачарованное на моей крови, находило его всегда и везде, из-за наших родственных уз.

Так и письмо отца нашло меня под личиной Бастиана Фалька. Магия всё сделала за него, даже имя на конверте написала она. Отцу было достаточно использовать кровь.

Мои руки тряслись, когда я вскрывала конверт. Внутри лежал один лист, исписанный мелким, знакомым до боли почерком. Но текст оказался бессмыслицей: строчки букв, которые не складывались в слова. Шифр.

Я закусила губу, вспоминая. Отец учил меня этому давно, но его слова крепко въелись в память. «Запомни, Беатриса, это наш с тобой секрет. Если когда-нибудь получишь от меня письмо, которое не сможешь прочесть, вспомни считалку, которую я пел тебе перед сном».

Считалку я помнила. Глупый стишок про дракона, который искал свой хвост. Каждая строчка означала сдвиг на определённое число букв.

Расшифровка заняла почти час. Я сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и выписывала буквы одну за другой на обратной стороне какого-то старого расписания, которое нашла в ящике стола.

Когда последнее слово встало на место, я перечитала письмо дважды.

«Родная моя. Я жив и в безопасности. Не могу написать, где нахожусь, но знай, что думаю о тебе каждый день. Прости, что не объяснил ничего тогда. Не было времени, а теперь нет возможности рассказать всё.

Мне нужна твоя помощь. В академии, в кабинете ректора или в его личных покоях, хранится старинный документ, замаскированный под описание ритуала Пробуждения. Этот документ — единственное, что может доказать мою невиновность. Я не могу объяснить как и почему, но поверь мне, как верила всегда. Найди его и передай. Способ я укажу в следующем письме.

Будь осторожна. Никому не доверяй. Особенно Эшворту.

Твой отец».

Я прочитала последнюю строчку в третий раз. «Никому не доверяй. Особенно Эшворту».

«Поверь мне, как верила всегда».

Глава 12

Письмо я сожгла. Оно было коротким, и я запомнила его мгновенно. Каждая буква въелась мне под кожу.

О ритуале Пробуждения я слышала впервые. Впрочем, неудивительно: некоторые магические секреты охранялись особенно тщательно, а драконьи — и того тщательнее. Простые маги, вроде меня, просто не знали, что они существуют.

Но отец знал. И Эшворт, видимо, тоже.

Весь остаток утра я провела в кабинете ректора и впервые делала это не по его поручению. Эшворт так и не появился, и его отсутствие, которое вчера казалось мне обидным, сегодня оказалось на руку.

Я сидела за его столом, перебирала бумаги, открывала и закрывала ящики — и со стороны это выглядело как обычная работа адъютанта. Разобрать корреспонденцию, навести порядок. Ничего подозрительного.

Почти все ящики были не заперты и не представляли для меня особого интереса. В них хранились старые ведомости, учебные планы, какие-то запросы, отчёты, доказательства оплаты... Бюрократия, от которой сводило скулы. Я методично просматривала стопку за стопкой и сразу же возвращала на место, чтобы не нарушать порядка.

Закончив со столом и удивившись про себя, какую, оказывается, скучную жизнь вёл Эшворт на своём рабочем месте, я встала и огляделась. Вдоль стен стояли книжные шкафы, их я осмотрела в первую очередь. Проверила корешки, притронулась почти к каждой книге, пошевелила: вдруг откроется потайной проход?..

Незаметно наступил обед, который я пропустила.

Ни между книгами, ни внутри страниц ничего спрятано не было. Я даже стены простучала в нескольких местах, хотя понимала, что выгляжу нелепо.

Тоже ничего.

Потом полезла за тяжёлый дубовый шкаф, который стоял в углу у окна. Просто на всякий случай, потому что уже не знала, где ещё искать. Шкаф был массивным, сдвинуть его я не смогла бы при всём желании, но щель между ним и стеной оказалась достаточно широкой, чтобы просунуть руку.

Пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Я ухватилась крепче и потянула. В моих руках оказалась старая и очень пыльная папка из тёмной кожи, потрескавшейся по краям. Она не показалась мне спрятанной. Скорее выброшенной с глаз долой, чтобы не видеть. А выкинуть совсем не поднялась рука.

Я вернулась за свой стол и раскрыла папку. Я уже не ждала, что отыщу в кабинете документ, о котором упоминал отец.

И оказалась права, в папке я увидела стопку газетных вырезок, пожелтевших от времени и очень хрупких. Они были сложены одна на другую, а под ними обнаружился плотный конверт без надписи. На самом дне, завёрнутые в мягкую ткань, лежали три магических слепка памяти.

Дурное предчувствие заставило меня замереть с поднятой рукой. Уж лучше бы я наткнулась на описание ритуала, и тогда бы решила, что с ним делать.

Но нет.

Я смотрела на газетные вырезки, и самая верхняя, датированная почти пятнадцатью годами назад, гласила.

"ПОБЕДА НА ГРАНИЦЕ. КОМАНДУЮЩИЙ НАГРАЖДЁН ОРДЕНОМ ЗОЛОТОГО ДРАКОНА"

Под заголовком шла большая статья в два столбца. Моего отца называли «блестящим стратегом», «магом, переломившим ход кампании».

«Его решительные действия спасли левый фланг от полного уничтожения и обеспечили победу, значение которой для северных рубежей невозможно переоценить».

Это была та самая битва, о которой говорили вчера за ужином.

Только рассказанная совсем иначе.

Во второй вырезке из другой газеты нашлось более детальное описание.

«...особого упоминания заслуживает личное мужество командующего Блэкмора, который под шквалом заклинаний боевых магов противника вынес из ущелья раненого Дариуса Эшворта, получившего тяжелейшее ранение позвоночника...»

Взгляд зацепился за знакомую фамилию.

Дариус Эшворт.

Тот самый младший брат ректора?! Выходит, он не погиб?! Отец вынес его?!

Тогда почему накануне о нём говорили так, словно он мёртв?..

Автор заметки называл это «подвигом, равных которому северная кампания не знала».

«Командующий не побоялся отдать жизнь за подчинённого».

Из третьей вырезки я узнала, что отец был награждён орденом Золотого Дракона. А вместе с ним и ректор, Конрад Эшворт. Были отмечены его «стойкость и мужество при выполнении боевой задачи в условиях полного окружения».

Я отложила газеты и развернула ткань с магическими слепками памяти.

На первом был молодой отец. Таким, каким я плохо его помнила, потому что тогда была очень мала. Он позировал в парадном мундире, с орденом на груди. Но на лице почему-то не было улыбки, наоборот, оно казалось хмурым, даже мрачным. Как будто ему сказали что-то очень плохое за миг до того, как был сделан слепок.

На втором я увидела троих.

Вновь молодой отец, но уже без мундира, а в полевой форме, грязной и рваной.

Мужчину рядом с ним я узнала не сразу, но потом всё же увидела знакомые черты.

Возле отца стоял Конрад Эшворт.

Половину его головы закрывала повязка, и смотрел он таким лютым взглядом, что у меня невольно сжалось что-то в животе. Захотелось отвернуться и поскорее отложить слепок в сторону.

А между ними, в полевой каталке на колёсах, полулежал ещё один человек. Моложе Эшворта, но с такими же тёмными волосами, скулами и строением лица. Сходство не оставляло сомнений. На слепке запечатлён Дариус Эшворт, о котором прежде я никогда не слышала.

Он был укрыт до подбородка и смотрел куда-то в сторону, и на лице его застыла гримаса боли.

Зачем вообще делали слепок памяти в таких условиях? Старший брат выглядел так, словно находился в шаге от смерти. Младший — почти при смерти. Да и мой отец измучен, ранен. При внимательном изучении слепка я заметила у него повязки.

А третий слепок я рассмотреть не успела.

Потому что дверь в кабинет открылась.

Глава 13

Я вскочила так резко, что стул отлетел к стене, а газетные вырезки и магические слепки посыпались с моих колен на пол. Один из слепков ударился о камень и заскользил по нему, остановившись прямо у порога.

У ног Эшворта.

Он стоял в дверях и смотрел вниз, на слепок, который лежал изображением вверх. Три человека: он сам, его брат в каталке, мой отец. Потом поднял глаза на меня. Потом заметил разбросанные на полу газетные вырезки.

Эшворт резко закрыл дверь и повесил магический замок.

— Что ты делаешь?

— Я...

— Что. Ты. Делаешь.

Каждое слово звучало хлёстким ударом. Я вздрагивала, словно от пощёчин.

— Ты рылась в моих личных вещах! В том, что тебя не касается...

— Меня не касается? — справившись с замешательством, я вскинула голову. — Это мой отец на том слепке!

Эшворт беглым взглядом окинул свой кабинет, подмечая каждый не до конца задвинутый ящик и каждый тронутый документ. Я не успела вернуть всё на места, слишком увлеклась газетными статьями и слепками.

— Что ты искала?! — он развернулся ко мне. — Грязь на меня? Кто-то приказал тебе? Или ты просто развлекалась от скуки, пока я...

— Мой отец спас твоего брата! — выкрикнула я ему в лицо, потому что больше не могла держать это в себе. — Он вернулся в ущелье и вытащил его! Там написано! В газетах, которые ты прячешь за шкафом, написано, что он герой!

Эшворт застыл на мгновение и коротко, хрипло рассмеялся, качая головой, словно не мог поверить в то, что услышал.

— Герой, — выплюнул он. — Герой.

— Вчера за ужином я думала, что мой отец убил твоего брата. Я думала, что он погиб в том ущелье. А он жив, и спас его мой отец, и ты...

— Замолчи! — Эшворт ударил ладонью по столу, и звук разнёсся по кабинету.

Я вздрогнула, но не отступила.

— Ты ничего не знаешь, — процедил он сквозь зубы. — Ничего.

— Тогда объясни! — я почти кричала, и мне было всё равно, что за дверью мог кто-то стоять. — Я ничего не понимаю! Он мой отец, и газеты называли его героем, а ты — чудовищем, и вчера за ужином сказали, что он бросил людей на смерть, а сегодня я узнаю, что он спас твоего брата, и я не знаю, кому верить. Не знаю!

Эшворт посмотрел на меня. Его ярость немного утихла, пусть во взгляде по-прежнему пылал огонь.

— Сними это, — сказал он вдруг.

— Что?

Ректор шагнул ко мне, и я инстинктивно отшатнулась, но он был быстрее. Его рука метнулась к моей шее, сомкнулась на цепочке амулета и сдёрнула медальон через мою голову. А следом с меня слетела и иллюзия Бастиана Фалька.

Эшворт держал амулет в кулаке и смотрел на меня. Затем наклонился и поднял с пола слепок, на котором был изображён с братом и моим отцом, и поднёс его к моему лицу.

— Дариусу в тот год исполнилось восемнадцать лет, — сказал он изменившимся голосом.

Если бы не видела его перед собой, подумала бы, что говорю совсем с другим человеком.

— Он не остался в академии адъютантом, а попросился служить. Хотел, чтобы наш отец им гордился... — Эшворт криво ухмыльнулся. — Дариус попал в хороший отряд, там были одни мальчишки, и их берегли. Но Рихард Блэкмор всегда плевал на «сопутствующий ущерб». Так он называл жертв своих безумных приказов, за которые потом получал награды.

Я замерла, затаив дыхание. Даже сердце, казалось, стало биться тише и медленнее. Эшворт смотрел мимо меня. Он словно говорил сам с собой и вглядывался в бездну дурных воспоминаний.

— Твой отец отправил отряд Дариуса в ущелье, из которого не было выхода, а потом приказал отступать и не предупредил нас. Тридцать человек. Совсем ещё дети...

Эшворт отступил от меня и положил стиснутые кулаки на письменный стол, навалившись на них всем телом. Руки его напряглись, как и плечи, как и он сам.

С усилием я сглотнула горечь, которой наполнился рот. Я верила ему, — поняла я с ужасом. Я верила каждому его слову и даже захотела, чтобы он замолчал.

Потому что правда об отце могла стать невыносимой.

— Да, Рихард Блэкмор спас Дариуса... но лишь потому, что я очнулся после ранения и спросил, где мой брат. Так он узнал, кого отправил умирать. Прежде он никогда не интересовался именами

— Твой долг жизни — он из-за Дариуса? — спросила я тихо.

Эшворт молча кивнул.

— Твой отец знал, что делал. Он очень хорошо знал, что накинет мне поводок на шею, если спасёт моего брата.

— Ты не можешь знать наверняка... — прошептала я, отчаянно цепляясь за последнюю надежду.

Часть меня по-прежнему отказывалась верить, что все услышанное — правда.

— Ты же не дура, Беатриса, — Конрад взглянул на меня мельком и покачал головой.

Я торопливо провела ладонью по глазам, смахивая выступившие слёзы. Какое-то безумие. Рассказ Эшворта не укладывался в голове. Мой отец... чудовище?

— Почему тогда в газетах написали, что он герой? — вопрос прозвучал так жалко, что я выругалась мысленно.

— Это была последняя военная кампания твоего отца, Беатриса. После неё он и стал советником, — и в его голосе прозвучала застарелая, кипучая ненависть. — А теперь на мой вопрос ответишь ты.

Эшворт вновь смотрел на меня, и его взгляд не сулил ничего хорошего.

— Что ты искала в моём кабинете? Или хотела что-то подбросить?

— Я уже сказала тебе, что хотела понять. Вчера за ужином я услышала об этом ущелье и твоём брате. Я хотела узнать правду.

— И ты решила, что лучший способ — порыться тайком в моих вещах? — Эшворт окатил меня презрением. — Впрочем, чего я хотел от дочери Рихарда Блэкмора.

— Не смей так говорить! — я вспыхнула. — Я не мой отец. Герой он или чудовище, я не он... И да, я рылась в твоих вещах, чтобы узнать правду. Другого способа не было.

— Ты могла меня спросить, — отрезал Эшворт. — И я уже говорил тебе, что твой отец чудовище. Ты просто не желала слышать.

— Ты тоже не желаешь меня слышать! Видишь во мне отца с первой минуты, как я здесь появилась. Мне жаль, что так вышло с твоим братом. Мне очень жаль, никто не заслуживает такой участи...

— Мне твоя жалость не нужна, — скривившись, выплюнул Эшворт.

—... но я в этом не виновата, — закончила я твёрдо. — Отец ничего мне не объяснил. Просто отправил сюда... Я не знала, что вас связывает, и что ты его ненавидишь. Он никогда об этом не рассказывал.

— Конечно же, не рассказывал, — ядовито процедил Эшворт. — Зачем дочери знать, что её отец — чудовище? Лучше пусть думает, что он герой...

— Не говори так.

— А как мне говорить? — он вскинул голову, и в его глазах вновь вспыхнула ненависть. — Как мне говорить о человеке, из-за которого мой младший брат навсегда прикован к постели? Отец едва не разорился, пытаясь исцелить Дариуса, и умер от горя. Моя мать стала тенью себя прежней…

В кабинете повисла неприятная, тяжёлая тишина.

Я обхватила себя руками, потому что вдруг стало очень холодно.

— Забирай амулет и выметайся прочь из моего кабинета, — Эшворт, не глядя, бросил амулет на стол, а сам отошёл к окну и повернулся ко мне спиной. — И никогда больше не смей заходить сюда одна.

Я была рада послушаться. Схватила цепочку и с трудом дождалась, пока иллюзия вернётся на место, а затем буквально вылетела в приёмную. Секретарь бросил на меня удивлённый взгляд, но я даже не попыталась придумать оправдание. Прошла мимо и выдохнула, лишь когда оказалась в коридоре.

Я шла, не думая, и ноги сами несли меня, пока голова гудела от мыслей. Перед глазами одно за другим проносились воспоминания...

Я не могла назвать отца очень добрым, да и немало лет мы провели порознь, пока я училась в закрытой академии, но он всё же был моим отцом! Может, скупым на любовь и на ласку, но отцом. И другого я не знала, и теперь просто не понимала, как мне к нему относиться. Как мне жить со всеми этими знаниями...

И — главное — что мне теперь делать?..

Глава 14

Что мне теперь делать?..

Я не находила ответа и потому, вернувшись в спальню, просто легла, натянула одеяло до подбородка и долго лежала в темноте.

Сон пришёл поздно и принёс лишь ещё больше усталости. Мне снилось ущелье, которого я никогда не видела, и лица людей, которых я не знала. Я проснулась с мокрыми щеками и не сразу поняла, где нахожусь.

Я умылась, надела амулет и посмотрела в зеркало. Худой юноша с тёмными кругами под глазами глядел на меня с усталым безразличием.

Сойдёт.

В трапезном зале место Эшворта за преподавательским столом пустовало. Я села за стол адъютантов и взяла хлеб, стараясь не думать о том, где ректор. Избегает меня после вчерашнего?.. Впрочем, это было только к лучшему, не думаю, что сама смогла бы спокойно с ним говорить.

Адъютанты молчали, как и накануне. Ещё несколько дней, и я смогу назвать атмосферу за нашим столом почти уютной. Тишина стала уже почти привычной. И мне она нравилась.

Завтрак подходил к концу, когда Первый адъютант нарушил её и заговорил с Третьим. Достаточно громко, чтобы я слышала.

— Сегодня у нас практика у Гронера по боевой защитной магии. И рядом не будет ректора, чтобы спасти от позора, как на тренировке.

И адъютант бросил в мою сторону выразительный взгляд, полный торжества. Он явно хотел увидеть мою реакцию. Возможно — испуг. Но я не доставила ему этого удовольствия. Откусила хлеб и спокойно прожевала, хотя внутри всё неприятно сжалось.

В любимчиках у Гронера Бастиан Фальк не ходил. А практика по боевой магии лишь всё усложняла, потому что мои навыки сильно отличались от тех, которым обучали в академии.

После завтрака я вернулась в преподавательское крыло. Дверь кабинета Эшворта была заперта, и мне пришлось стучать. Никто не открыл. Я постояла у двери, постучала ещё раз, но услышала лишь тишину. Тогда я заглянула к секретарю.

— Ректор уехал рано утром, — сообщил тот, не отрываясь от бумаг. — Будет к вечеру.

— Куда уехал?

Секретарь поднял на меня взгляд, в котором ясно читалось: не твоё дело.

— Будет к вечеру, — повторил он.

Я вышла в коридор и прислонилась к стене. Прекрасный день Эшворт выбрал, чтобы покинуть академию, даже не предупредив меня!

Идти на занятие к Гронеру хотелось всё меньше и меньше, но я понимала, что моё отсутствие сделает только хуже. Неизвестно, вернётся ли Эшворт к вечеру. Секретарь мог и соврать, повинуясь приказу.

Я почувствовала, как внутри всколыхнулась злость, и попыталась образумить себя. Едва ли Эшворт сбежал, лишь бы не встречаться со мной. Его могли вызвать по какой-то важной причине, благо хватало таких поводов, один побег отца чего стоил... Да даже если ректор покинул

Он вообще ничего мне не обязан, только не дать умереть, чтобы не умереть самому.

Следовательно, причин обижаться не было никаких. Тем более что обижаться можно только на близких. На тех, кому доверяешь; на кого рассчитываешь.

Эшворт определённо не относился к таким людям!

Из кабинета я направилась в библиотеку. До практического занятия ещё оставалось время, и я решила провести его с пользой. Вместо газет я взяла несколько учебников по боевой магии и пролистала разделы о защитных техниках. Если Гронер собирался меня проверять, лучше быть готовой.

В защитной магии я была очень хороша. Но в той, которой учили нас в женской академии. Не в драконьей. Конечно, наши техники отличались и отличались значительно. И это было огромной проблемой.

Из библиотеки я направилась в тренировочную аудиторию Гронера. Внутри уже собрались курсанты. Человек пятнадцать, все старшекурсники, и среди них трое адъютантов. Увидев меня, они едва заметно усмехнулись.

Гронер вошёл через боковую дверь и заговорил короткими, рублеными фразами.

— Сегодня — парная работа. Атака и защита, — он обвёл аудиторию тяжёлым взглядом и остановился на мне. — Один атакует, второй держит щит. Потом меняетесь. Цель проста: либо пробить щит, либо выстоять три минуты.

Курсанты разбились на пары. Я стояла и ждала, понимая, что останусь последней. Так и вышло.

— Фальк, — Гронер подошёл ко мне. — С кем работаете?

— Готов работать с любым, кого вы назначите, преподаватель Гронер.

Он окинул меня оценивающим взглядом.

— Курсант Мерц, — позвал Гронер, не отрывая от меня взгляда. — Сюда.

Из группы вышел тот самый крепкий юноша, который на лекции Эшворта отвечал про волевой контроль огня. Кажется, он был одним из лучших на курсе, это чувствовалось по тому, как другие расступились, пропуская его вперёд.

Мерц встал напротив меня и коротко кивнул.

— Фальк защищается, — скомандовал Гронер. — Мерц атакует. Начали.

Курсант не стал ждать и мгновенно нанёс первый удар. Я выставила щит за мгновение до столкновения, и мощный огненный поток врезался в него. Отдача была настолько сильной, что заныли кости, но мой щит выдержал.

Уже в тот миг мне показалось, что в глазах Мерца вспыхнул сдержанный интерес. И азарт. Он продолжил атаковать и наносить удары. Мне понравилась его спокойная, сосредоточенная манера поведения. Он действовал чётко и быстро, полностью контролируя собственные эмоции и не позволяя им взять вверх. Оттого почти каждый его удар достигал цели. Моего щита... У меня получалось сопротивляться. Я вновь обратилась к знаниям, полученным в женской академии, и не пыталась одолеть Мерца своей жестокостью или силой.

Силы как раз были неравны, и если я начну давить, как делал он, непременно проиграю. Потому я старалась уловить структуру его магических ударов и подстроить щит под неё. Он не был стеной. Напротив, был гибким и чутким. Каждая атака Мерца чуть прогибала его, но не ломала. Сила уходила в стороны и рассеивалась. Я тратила втрое меньше энергии, чем он.

К концу второй минуты Мерц начал потеть. Да и я сама выдохлась, поскольку постоянная сосредоточенность высасывала немало сил.

Я чувствовала чужие взгляды. Курсанты перестали следить за своими парами и повернулись к нам. Гронер молчал. Наблюдал за нами, скрестив руки на груди, и хищно усмехался.

Три минуты истекли, и Мерц опустил руки, тяжело дыша. Мой щит погас, и я сама согнулась, упёрлась ладонями в колени, пытаясь отдышаться.

— Меняйтесь, — безжалостно велел Гронер. — Фальк атакует.

Этой части практического занятия я боялась, потому что атаки никогда мне не поддавались. У меня была своя специализация — защита — и я годами её оттачивала.

Мерц поставил плотный щит. Идеальный, прямо как по учебнику, который я успела пролистать в библиотеке. Мысленно вздохнув, я ударила, понимая, что получится слабо.

Щит даже не дрогнул. Кто-то из курсантов хмыкнул.

— Ещё, — бросил Гронер.

Я ударила снова. Чуть сильнее, но результат был тем же.

— Слабо, — констатировал Гронер, и удовольствие от моего провала он даже не пытался скрыть. — Вот и вся правда об адъютанте ректора. Защита сносная. Атака никуда не годится.

Сносная?!

— Продолжим, — вдруг сказал он. — Мерц, атакуйте снова. Посмотрим, как долго наш адъютант продержится, если увеличить нагрузку. Бейте в полную силу.

Мерц бросил на Гронера быстрый взгляд, но промолчал и встал в стойку. Я стиснула зубы и подняла щит.

На этот раз Мерц бил иначе. Не методично, а рвано, меняя ритм и направление. Удар слева, два справа, потом сверху. Он был так умён, как я о нём подумала изначально. Заметив, что я подстраиваюсь под его ритм, начал его ломать.

Мой щит прогибался и трещал всё сильнее. Я чувствовала костьми отдачу уже после каждого удара. Даже затылок гудел от неприятных ощущений. Вскоре заныли ноги, а пот начал заливать глаза.

Мерц усилил натиск. Удары посыпались один за другим, и я уже не успевала перестраивать щит, только держала его, вливая в плетение всё, что имела. Но вскоре щит затрещал. Я почувствовала, что по нему побежали трещины. Ещё два-три удара, и он лопнет.

— Добивайте, — велел Гронер.

Мерц замахнулся, и я инстинктивно зажмурилась, приготовившись к тому, что щит разлетится, и удар пройдёт насквозь, и вслед за щитом может пострадать и амулет...

Но удара не последовало.

Я открыла глаза. Мерц стоял с опущенными руками и смотрел не на меня, а на Гронера.

— Адъютант Фальк продержался три минуты, преподаватель Гронер, — сказал он ровным голосом. — Задание выполнено. Добивать нет необходимости.

В аудитории стало очень тихо. Гронер медленно повернулся к Мерцу, но тот не отвёл взгляда. Стоял прямо, держа руки опущенными, но в его позе не было ни вызова, ни страха. Только спокойная уверенность.

— Я не отдал приказ прекратить, — процедил Гронер. — Здесь я решаю, когда достаточно. Взыскание, курсант Мерц.

Тот лишь пожал плечами с прежним спокойствием и отвернулся. Я испытала укол стыда, ведь, по сути, наказание он заработал из-за меня. Почувствовал, что щит вот-вот лопнет, и пожалел. Не стал добивать и даже осмелился противоречить старшему преподавателю. На такое не были способны даже адъютанты.

— Спасибо, — я подошла к Мерцу, который с равнодушным видом наблюдал за остальными парами, вернувшимися к занятию.

Он покосился на меня и качнул головой.

— Не стоит благодарности. Я поступил так не ради тебя.

— А почему же? — заинтересовалась я.

— Странно, что этого не знает адъютант ректора, — курсант посмотрел на меня серьёзно. — Но ректор Эшворт учит нас, что даже в бою чрезмерного насилия и жестокости следует избегать.

— Жаль, что Гронер у

Несколько секунд между нами висела тишина, и я успела выругаться мысленно, что опять сболтнула лишнего, когда услышала сдержанное, но определённо весёлое фырканье.

Несмотря на очередное неприятное столкновение с Гронером, в спальню после практического занятия я вернулась в приподнятом настроении.

Вечер наступил, а Эшворт так и не вернулся. Я поужинала в общем зале и отправилась к себе, помня, что входить в кабинет одной мне он запретил, а значит, никакое адъютантскую работу я в его отсутствие делать не могу.

После изматывающего занятия с Гронером сил, как и магического резерва, осталось мало, так что я легла намного раньше обычного. И почти сразу же провалилась в сон. К счастью, на этот раз никакие ужасы мне не приснились.

А проснулась я посреди ночи от подземного толчка. Академию тряхнуло, и я подпрыгнула на кровати, с испугом оглядываясь по сторонам. Каменные стены содрогнулись, а с потолка посыпалась пыль. Мгновение спустя в коридоре взвыли защитные контуры, и всё вокруг залил тревожный алый свет.

Я скатилась с кровати и вскочила на ноги. Первой мыслью был амулет, и я тотчас надела цепочку на шею. За дверью загрохотали шаги. Затем послышались крики и короткие приказы. Академия просыпалась, словно растревоженный улей.

Моя дверь распахнулась, и на пороге замер Эшворт в наспех накинутой рубашке с горящими глазами и чёрной, как уголь, меткой долга на обнажённом предплечье.

— Поторопись, — бросил он. — У нас гости.

Глава 15

Одевалась я в темноте, и только алый свет тревожных контуров пульсировал за окном, окрашивая стены в цвет запёкшейся крови. Сигнал тревоги повлиял на работу магических артефактов, потому почти везде в академии погас свет. Остался он лишь в коридорах и определённых помещениях. Я не знала, каких, ведь эти сведения не подлежали разглашению даже адъютантам. Тем более, фиктивным.

Эшворт ждал в коридоре. Когда я вышла, то увидела, что метка на его предплечье горела невероятно сильно. Её тёмный контур проступил даже сквозь рукав рубашки, которую он успел надеть и застегнуть.

Смертельная опасность грозиламне? Или же всем нам?..

— Что происходит? — спросила я торопливо.

— Прорыв внешнего периметра. Через подвалы.

— Прорыв?..

— Да, Беатриса. Прорыв, — и, развернувшись, Эшворт впился в меня своими глазами.

Спустя миг я догадалась и ахнула.

— Ты подозреваешь меня?! Потому и явился лично в спальню?

Какая же я идиотка, на секундочку даже успела поверить, что ему есть до меня дело.

— Прямо сейчас я подозреваю всех, — огрызнулся Эшворт и, помолчав немного, приказал. — Никуда от меня не отходи.

— Ты хотя бы выяснил, кто проник в академию, прежде чем вынес мне приговор в своей голове? — бросила я на ходу, с трудом подстраиваясь под широкий, быстрый шаг ректора.

— Выяснил, — отозвался мгновенно. — Стража доложила о группе магов.

Маги?..

Это было странно: академия Эшворт — драконья территория, и атаковать её магам было бы всё равно что лезть в осиное гнездо с голыми руками. Либо они были безумцами, либо... либо точно знали, что делали.

Мы спустились на первый этаж, и я невольно отметила, как чётко действовала академия в режиме тревоги. Никакой паники, никакой беготни в пижамных штанах. Курсанты уже выстраивались в коридорах, одетые в тренировочную форму.

Старшекурсники блокировали лестницы к спальням младших курсов. Среди прочих мой взгляд сразу же зацепился за знакомую фигуру. Мерца стоял на площадке между вторым и третьим этажами, спокойный и сосредоточенный, и координировал построение. Когда мы с Эшвортом прошли мимо, он коротко кивнул ректору и вернулся к своим.

Лерр мелькнул ниже, на первом этаже. Я заметила его в группе третьекурсников. Он стоял у стены и уверенно держал в руках боевой артефакт.

Откуда-то снизу из подвальных уровней потянуло едким сизым дымом, который щипал глаза и оседал на языке металлическим привкусом.

Из бокового коридора навстречу нам вышел Гронер с группой старшекурсников. Борода преподавателя была чуть опалена с одного края, но глаза горели азартом, который меня неприятно поразил. Он наслаждался происходящим.

— Поднялись через старые хозяйственные тоннели, — доложил он Эшворту на ходу, не останавливаясь. — На них амулеты для отвода глаз, потому лица размыты. Стража перехватила двоих у выхода из подвала, но остальные использовали дымовые артефакты и прорвались на первый этаж.

— Где они сейчас? — спросил Эшворт.

— Рассредоточились. Часть ушла к восточному крылу, часть обратно в подвалы. Они что-то ищут, Конрад. Не похоже на штурм.

Эшворт кивнул, и Гронер увёл своих курсантов к восточному крылу. За ним шёл Первый адъютант, и даже в такой ситуации он умудрился бросить на меня быстрый косой взгляд.

Я порадовалась, что ректор уже шагал впереди и не видел моего лица. Я не сдержала дрожь, когда Гронер сказал, что нападавшие что-то ищут. В памяти тотчас всплыло письмо отца и его просьба, которую я пока так и не смогла выполнить.

А что, если они ищут этот же предмет?..

Что, если они и действуют заодно?..

Мы свернули к западному крылу, и здесь дым стал гуще. Повсюду он висел тяжёлыми сизыми пластами, и видимость сократилась до нескольких шагов. Я накинула на нос рукав, но помогало слабо: лёгкие горели, и слёзы текли сами по себе.

На лестничной площадке между первым этажом и подвалом нас встретили двое стражников. Один был ранен и прижимал к груди левую руку. Между пальцами сочилась кровь.

— Господин ректор, — он попытался выпрямиться. — Они подожгли архивное хранилище в подвале. Мы пытались потушить, но магический огонь не поддался...

— Я разберусь, — оборвал его Эшворт. — Поднимитесь на первый этаж и разыщите Гронера. Пусть отправит сюда ещё людей.

Стражники ушли, а мы спустились на еще один пролет. Жар нарастал с каждой ступенькой. Когда мы вышли в подвальный коридор, я увидела рыжее пламя с характерными лиловыми прожилками. Оно лизало старые деревянные стеллажи и с жадностью пожирало бумагу.

Эшворт вскинул руку, и драконий огонь прошёл по коридору широкой, бесшумной волной, и чужое пламя захлебнулось в нём. Секунда, другая, и в подвале стало темно. Только тлели угли да плавились остатки стеллажей.

Я не успела перевести дыхание, когда из темноты прилетел удар.

Боевое заклинание ударило в стену рядом с моей головой, и каменное крошево полетело мне в лицо. Я закрылась руками и отпрянула, споткнувшись обо что-то на полу. Эшворт толкнул меня за свою спину и ответил мгновенно: его огонь осветил коридор и выхватил из дыма две фигуры.

Они ударили одновременно, с двух сторон. Эшворт принял на себя оба удара: один погасил драконьим огнём,

Ректор контратаковал. Его огонь заполнил пространство, и нападавшие отступили, выставив щиты. Они были хороши: не дилетанты, не наёмники с улицы. Двигались скоординированно, прикрывая друг друга, и их щиты держались под драконьим огнём, что само по себе говорило об уровне подготовки.

Я прижималась к стене за спиной Эшворта и чувствовала себя бесполезной. Бой в узком коридоре шёл быстро и яростно, и вмешиваться я опасалась: любое моё заклинание могло задеть Эшворта, а ведь мои атакующие навыки и так никуда не годились.

Но потом я увидела третьего.

Он появился из бокового прохода. Беззвучно, пока Эшворт был занят двумя другими. Тёмный силуэт с размытым лицом и уже поднятой рукой, с пальцев которой уже было готово сорваться заклинание. Он целился ректору в спину, и тот его не видел.

Моё тело оказалось быстрее мыслей, и огромный щит от пола до потолка встал в боковом проходе раньше, чем я осознала, что делаю. Заклинание нападавшего врезалось в него и отбросило мага назад, в темноту бокового коридора. Я услышала глухой удар и стон.

Эшворт обернулся. В полутьме его глаза встретились с моими, и неожиданно для себя я увидела в них одобрение.

— Держи проход, — приказал он и повернулся обратно к тем двоим.

Я держала. Вливала магическую энергию в щит и чувствовала, как маг по ту сторону пришёл в себя и начал его атаковать. Мне вспомнилось дневное занятие с Мерцем... а ведь тогда я думала, что тренировочный бой выдался непростым...

Смешно.

За моей спиной Эшворт заканчивал свой бой. Я слышала, как хрустнул чужой щит, и вспышка драконьего огня осветила коридор так ярко, что я на мгновение ослепла. Когда зрение вернулось, то я осторожно бросила взгляд поверх плеча: двое нападавших лежали на полу. Живые, судя по стонам, но обездвиженные.

Тот, что бил в мой щит, вдруг перестал, и до меня донёсся звук его удалявшихся шагов вглубь коридора. Выждав немного времени, я осторожно ослабила щит и выглянула из прохода.

В коридоре было пусто. Затем моё мнение привлекло тяжёлое, хриплое дыхание Эшворта. Он стоял посреди коридора и прижимал к боку левую руку. Я не сразу увидела кровь, а когда разглядела в полумраке, шагнула к нему.

— Ты ранен.

— Неважно, — он мотнул головой. — Нужно убедиться, что остальные отступили.

Из-за поворота появился Гронер с группой курсантов и двумя адъютантами

— Мы схватили ещё одного, — произнёс он, увидев двух магов на полу. — Но остальным удалось скрыться.

Ректор кивнул. Кровь уже текла по его пальцам и капала на каменный пол.

— Тех, кого мы взяли, в изолятор. Пусть ждут допроса. Необходимо усилить защиту академии. Тоннели замуровать и расставить посты у всех тайных проходов, которые нам известны.

— Тебе нужен лекарь, — сказал Гронер, и, к моему удивлению, в его голосе прозвучало что-то похожее на беспокойство.

— Потом, — отрезал Эшворт.

Гронер раздражённо посмотрел на него, покачал головой, выражая неодобрение, и увёл своих людей наверх.

Мы остались в полутёмном, задымлённом коридоре. Эшворт привалился к стене и на несколько секунд закрыл глаза. Лицо его было серым от каменной пыли, на скуле темнела свежая ссадина, и рубашка с левой стороны пропиталась кровью.

— Ты закрыла меня щитом, — произнёс он медленно. — Спасибо.

От одного простого слова горло перехватило так, словно кто-то сжал его тисками.

— Тебе действительно нужен лекарь, — выдавила я, потому что молчать было невыносимо.

— Да, — после крошечной паузы согласился Эшворт. — Идём.

Глава 16

Мы поднялись на первый этаж, и Эшворт тяжело опёрся о перила лестницы. Кровь по-прежнему сочилась сквозь пальцы, которыми он зажимал рану, и на ступенях оставались тёмные капли.

В лазарете уже было людно. Целитель академии, немолодой сухопарый мужчина с коротко стриженными седыми волосами, метался между ранеными стражниками, раздавая указания двум помощникам. Но стоило ему увидеть Эшворта, он бросил всё и подошёл к нам.

— Садитесь, господин ректор, — он указал на свободную кушетку в дальнем углу, отгороженную ширмой.

— Сперва стражники, — попытался возразить Эшворт.

— Стражниками занимаются мои помощники. Садитесь. Немедленно.

Удивительно, но ректор послушался и сел.

— Адъютант, — лекарь деловито обратился ко мне. — Срежьте рубашку. Только аккуратно, не дёргайте ткань, она присохла к ране.

Мне протянули короткий нож с тонким лезвием. Я замерла нерешительно перед Эшвортом и коснулась его рубашки. Он смотрел мимо меня, в стену, крепко стиснув челюсть.

Я подцепила лезвием ткань у воротника и повела вниз, стараясь не задевать кожу. Рубашка расходилась с тихим треском, обнажая тело, и я видела всё то, что видела раньше только мельком: шрамы, мышцы, тёмные волоски на груди, которые сходились в узкую дорожку внизу живота. Вдавленный круглый след от ожога над сердцем. Длинный белый рубец поперёк рёбер.

Свежая рана — длинный порез от удара магическим артефактом — проходила под рёбрами на левой стороне. Из неё по-прежнему сочилась кровь.

— Больно? — спросил целитель, склонившись над раной.

— Терпимо, — процедил Эшворт.

— Адъютант, промокните вокруг раны. Вот этим.

Мне сунули в руки пропитанную чем-то едким тряпку, и я осторожно начала обрабатывать кожу вокруг пореза. Эшворт дёрнулся и стиснул край кушетки.

— Простите, — пробормотала я.

— Продолжай, — велел он сквозь зубы.

Целитель тем временем готовил заживляющее плетение: его ладони светились мягким зеленоватым светом.

Я же вытирала кровь и старалась не замечать, как от каждого моего прикосновения напрягались мышцы на животе Эшворта.

— Готово, — целитель приложил светящиеся ладони к ране, и ректор шумно выдохнул, расслабившись. — Порез глубокий и сосуд задет. Вы потеряли много крови. Нужно будет поберечься несколько дней. И ни в коем случае не нагружайте левую сторону.

Прошло несколько минут, и мужчина выпрямился, отняв ладони. Зеленоватое свечение погасло.

— Адъютант, закончите повязку, — велел он мне, а сам отвлёкся на чей-то возглас, полный боли.

Я не успела даже руку протянуть, как Эшворт решительно забрал у меня оставленные целителем бинты.

— Я сам, — отрезал он и неловко принялся обматывать свою торс. — Найди мне чистую рубашку.

Закатив глаза, я не стала спорить и отправилась к помощникам целителя. Как я и предполагала, в лазарете был запас одежды на такие случаи. Когда я вернулась, Эшворт как раз закончил накладывать повязку. Со стороны она выглядела нелепой, ненадёжной и неаккуратной.

Я молча усмехнулась и протянулся ему рубашку. Надев её, он поморщился, когда ткань коснулась повязки, и застегнул пуговицы одной рукой. И в лазарет как раз решительным, широким шагом вошёл Гронер.

Он окинул взглядом Эшворта и меня и сел на стул

— Мы осмотрели все затронутые помещения, — начал он. — Архивное хранилище в западном подвале повреждено. Несколько стеллажей сгорели. Ещё одно хранилище на первом этаже вскрыто. Внутри хаос, всё перевёрнуто и разбито. Мы не можем судить, исчезло из него что-то или нет, пока не проведём сверку по старым описям.

— Они обновляются раз в три года, — отозвался Эшворт с досадой. — Устаревшая опись нам не поможет.

Он немного помолчал и потёр подбородок.

— Удалось кого-нибудь допросить?

— Пока нет, — Гронер недовольно скривился. — Амулеты отвода глаз мы тоже не сняли. Нужен специалист. Я только с головой могу откусить, — произнёс он без малейшей улыбки, и у меня не возникло даже сомнений в том, что он действительно мог так поступить.

— Пленные принадлежат короне, — Эшворт сурово на него посмотрел. — Как только прибудут имперские дознаватели, мы передадим их им. Живыми. И относительно целыми.

— Они знали расположение тоннелей, — вскинулся Гронер. — Сперва мы должны допросить! Если они попадут в руки имперцев, мы уже никогда не узнаем правды.

— Это дознаватели короны, — с нажимом повторил Эшворт. — Академия подчиняется короне, мы не живём отдельным государством.

— А напрасно, — угрюмо бросил Гронер.

Ректор покосился на меня и покачал головой.

Занятно. Преподаватель почти наболтал на измену, но его, вероятно, никто не арестует и не вломится ночью в его дом.

— Они знали, куда идут, Конрад, — а Гронер всё никак не унимался.

Ночное нападение разгорячило его. Задор схватки ещё не схлынул, и всё внутри звенело и дрожало от остаточных ощущений. По жилам текла взрывная драконья магия. Он не смог взять себя в руки, даже если бы захотел.

А он явно не хотел.

— Расположение хозяйственных тоннелей — не такая большая тайна, — справедливо заметил Эшворт. — Когда я был здесь курсантом, мы исследовали и тайные ходы, и подземные коридоры. Как и множество поколения до нас. И после нас.

— Пусть, — Гронер мотнул головой. — Но в том, как они рассредоточились, чувствуется знающая рука. Наши сигнальные чары сработали не сразу. Потому что они знали, как их обойти. И тем самым создали себе задел по времени. Да, всего несколько минут, но благодаря им они и сумели нанести такой ущерб. Нападавшие — маги — что-то искали. Зачем поджигать архив, если пришёл за конкретным предметом? Только если хочешь замести следы. Или отвлечь внимание.

— К чему ты ведёшь, Рихтер? — холодно спросил Эшворт.

— К тому, что кто-то мог навести их изнутри.

После этих слов взгляд Гронера переместился на меня.

— Среди нас предатель, — добавил он веско, даже не пытаясь скрыть, что подозревает меня.

Кровь отхлынула от моего лица. Я чувствовала, как бледнею, и ничего не могла с этим поделать.

— Твои намёки неуместны, — оборвал его Эшворт. — Бастиан — мой адъютант, и за его верность я готов поручиться.

— Я никого не обвиняю, — Гронер безрадостно усмехнулся. — Я лишь показываю тебе, что подумают те самые имперские дознаватели, которым ты так спешишь обо всём сообщить.

— Ты не отправил послание? — догадался ректор. — В столице ещё ни о чём не знают?

— Когда ты я успел? — Гронер без зазрений совести пожал плечами. — Осмотр повреждённых помещений, возня с пленными. Зато теперь ты можешь выбрать, Конрад. И я бы на твоём месте сперва допросил пленных. Чтобы знать, что они скажут, когда уже уплывут из наших рук.

С этими словами он поднялся и, мазнув по мне ещё одним недружелюбным взглядом, покинул лазарет.

Глава 17

Эшворт тоже надолго не задержался в лазарете, и спустя несколько минут после ухода Гронера мы тоже его покинули. На пороге я обернулась, потому что почувствовала на себе чужой взгляд.

Целитель стоял у кушетки, на которой только что сидел ректор, и смотрел нам вслед. Он хмурился, напряжённо что-то обдумывая. И пока я шагала за Эшвортам по коридорам академии, всё пыталась понять, над чем же столь усердно размышлял целитель. Но никак не получалось, и это нервировало, потому что выглядел не мужчина не так, словно бился над неразрешимой академической задачкой. Нет. Было в его лице что-то такое...

Словно что-то увидел и что-то понял, или, по крайней мере, начал понимать.

Путь до кабинета занял гораздо больше времени, чем прежде. Эшворт шёл медленно и прижимал руку к левому боку. Его то и дело останавливали другие преподаватели или даже курсанты, и с каждым он говорил, отвечал на вопросы и подбадривал совсем новичков.

Недвусмысленное предупреждение Гронера довлело над ректором. Старший наставник оказался куда хитрее, чем я могла подумать после первой встречи. Он не только задавал себе правильные вопросы, он ещё мастерски выстраивал цепочки и находил ответы. И пытался даже манипулировать Эшвортом.

Чего стоил один его посыл допросить пленных до того, как передать их имперским дознавателям. Которых он, к слову, не оповестил о нападении на академию.

Эшворт вошёл в кабинет первым, проверил комнату привычным беглым взглядом, закрыл за мной дверь на магический замок и сел за стол. Некоторое время он молчал. Потом посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела холодную, острую сосредоточенность.

— Сядь, — сказал он.

Я опустилась на стул напротив стола.

— Гронер задал правильные вопросы, — произнёс Эшворт. — Неприятные, но правильные. И эти же вопросы зададут дознаватели, когда приедут. Мне нужно, чтобы ты поклялась, что непричастна к нападению. Что не передавала никаких сведений о расположении тоннелей или хранилищ.

— Что за глупости? — я вскинулась. — Я только что прикрыла тебе спину! Ты сам вдел, что метка долга горела всю ночь, а это значит, что я была в опасности.

— Беатриса...

— Нет! Я не буду клясться, потому что это унизительно и бессмысленно. Ты либо мне веришь, либо нет!

— Речь не о вере, — жёстко отрезал ректор. — Если ты чиста, клятва ничего тебе не стоит. Если нет — магия отреагирует, и мы оба это увидим.

— Ты серьёзно?

— Совершенно серьёзно, — он откинулся на стуле и посмотрел на меня в упор. — Гронер подозревает тебя. Твой отец разыскивается как государственный преступник и вор. И у тебя нет ни малейшей причины не помогать ему.

Теперь точно нет!

Горячая, ослепляющая злость ударила в голову. Надо было ответить отцу, этот мерзавец прав! Ответить и помочь, украсть всё, что он попросит.

Тогда я хотя бы не чувствовала себя такой униженной идиоткой!

— Хорошо, — сказала я, стиснув зубы. — Давай.

Эшворт молча выдвинул ящик стола и достал небольшой нож с костяной рукоятью. Ритуальный, я узнала его по форме лезвия.

— Клянусь на крови и магии, — произнесла я, глядя ненавистному Эшворту в глаза, — что не имею

Затем сделала небольшой разрез на плече. Неглубокий, но достаточный, чтобы выступила кровь. Только глупцы ранят свои ладони. В конце концов, руки — важнейший инструмент мага.

В ответ на клятву магия откликнулась мгновенно и прокатилась по телу короткой волной. Кровь, медленно стекавшая по руке, вспыхнула золотым на мгновение и погасла. Ничего не изменилось. Меня не испепелило на месте, и магия не покинула меня.

Потому что я не лгала.

Я вытерла руку и вскинула на Эшворт взгляд.

— Доволен теперь? — бросила я.

— Да, — сказал он тихо. — Доволен.

И отвернулся к окну, за которым уже начинало светать. Серое, холодное утро вползало в кабинет, и я сидела на стуле напротив Эшворта и чувствовала, как злость медленно отступает, а на её место приходит обида.

Глупая, нелепая, ничем не оправданная обида, которую я не имела права испытывать. Потому что Эшворт поступил правильно. Разумно. Так, как поступил бы любой на его месте: потребовал доказательства, а не поверил на слово.

Он ведь и не обещал, что будет мне доверять.

Он вообще ничего не обещал, кроме того, что не даст мне умереть.

И всё же.

Несколько часов назад я стояла в тёмном подвале и держала щит между ним и заклинанием, которое летело ему в спину. Я не особо раздумывала, прежде чем броситься к нему и отбить то заклинание. Ничего не просчитывала и не взвешивала последствия.

Просто сделала.

Потому что в тот момент мне было важно, чтобы он не пострадал. И не из-за того, что без него я пропаду в этой академии. А потому что...

Потому что за последние дни что-то сдвинулось во мне. Я окончательно запуталась и поняла, что перестала доверять родному отцу. Я не знала, что думать, казалось, вокруг меня все лгут: газеты, отец, истории, которые я впитала в далёком детстве. Всё трещало по швам. Всё казалось зыбким и ненастоящим.

А Эшворт...

Я начала ему доверять. Сама того не заметив. Просто в какой-то момент перестала ждать удара в спину. Перестала смотреть на него и видеть врага.

А он не перестал.

Потому-то я и дура.

Для него я по-прежнему была дочерью Рихарда Блэкмора. Дочерью человека, который сделал его брата калекой. Обузой, которую навязал ему чужой долг. Потенциальной угрозой, которую нужно контролировать. И то, что я прикрыла его щитом в подвале, ничего не изменило. Одного боя оказалось мало, чтобы перевесить десятки лет ненависти к моему отцу.

Конечно, не изменило. Конечно, мало.

И я понимала это. Головой понимала отлично. Но глубоко в груди, где не работала логика и не помогали разумные доводы, мне было больно.

Эшворт перевёл на меня взгляд и задержался на моём плече. На тёмном пятне крови, пропитавшем рукав.

— Рану нужно обработать, — сказал он.

— Обойдусь.

— Не упрямься.

Он выдвинул ящик стола и достал флакон с заживляющим эликсиром, который я уже видела не раз, и молча поставил передо мной.

— Клятва была необходима, Беатриса. И даже не для меня. Для твоей безопасности.

Ха, ну, конечно!

— Я знаю.

— Тогда перестань смотреть на меня так, будто я тебя предал.

Я фыркнула.

— Предают те, кому доверяешь. А у нас с вами доверия нет, так что не берите на себя много, господи ректор академии.

В глазах Эшворта вспыхнул тёмный огонь.

— Нет? — переспросил он тихо. — А кто два часа назад бросился закрывать мне спину, не раздумывая?

— Это инстинкт, — холодно парировала я. — Не доверие.

— Инстинкт, — повторил он, и его губы дёрнулись в усмешке.

Он потёр переносицу и поморщился: то ли от боли в боку, то ли от чего-то другого.

— Клятва была необходима, — повторил он.

— Ты мне не веришь, — вырвалось у меня невольно. — Я прикрыла тебе спину, а ты мне по-прежнему не веришь.

— Ты — дочь человека, который сломал мою семью, — произнёс он медленно, словно каждое слово давалось ему с усилием. — И я должен тебя прятать и защищать, потому что магия не оставила мне выбора. Ты хочешь, чтобы при всём этом я ещё и доверял тебе?

— Я хочу, чтобы ты перестал наказывать меня за то, что сделал мой отец, — у меня дрогнул голос, и я разозлилась на себя за это. — Я — не он. Сколько раз мне нужно это повторить?

— Я знаю, что ты — не он.

— Знаешь, — повторила я. — Но это ничего не меняет, верно?

— К сожалению, это меняет всё... — тихо сказал Эшворт, и наш разговор на этом оборвался: в дверь постучали.

Он поднялся, чтобы открыть, и за порогом в приёмной я увидела небольшую группу, состоящую из преподавателей. Эшворт вышел к ним, и я осталась в кабинете одна.

Я поклялась, что непричастна к нападению. И это было правдой.

Но я не поклялась, что отец не писал мне. Не поклялась, что не искала в кабинете Эшворта документ по его просьбе. Не поклялась, что не подозреваю связь между нападением и тем, что просил найти отец.

Эшворт не спросил об этом. А я не сказала.

И от этого моя обида горела ещё сильнее, потому что смешивалась с виной. Я злилась на него за недоверие, но при этом сама скрывала правду.

Глава 18

Эшворт ушёл допрашивать пленных сразу после совещания с преподавателями. Мне он велел присоединиться к курсантам, которых отправили разбирать последствия ночного нападения.

В западном подвале, где ночью полыхал пожар, работа уже кипела. Человек двадцать курсантов растаскивали обугленные остатки стеллажей, собирали уцелевшие свитки, выносили мусор. Воздух по-прежнему был тяжёлым от гари. Кто-то догадался открыть вентиляционные решётки, но помогало слабо.

Я засучила рукава и взялась за ближайшую кипу свитков, которые свалились с полок и перемешались с обломками дерева и каменной крошкой. Работа была грязной и монотонной, но оказалась удивительно полезной! Руки заняты, а голова — свободна. Можно думать в свое удовольствие.

— Фальк!

Я обернулась. Курсант Мерц стоял в нескольких шагах от меня с тяжёлым обгоревшим ящиком в руках. Он поставил его на пол, подошёл ко мне и хлопнул по плечу. Коротко, желая поддержать, но я едва устояла на ногах. Все же силища у него была драконьей, а под иллюзией амулета скрывались мои настоящие женские плечи. Благо Мерц ничего не заметил, потому как руку не задержал и поспешно завел ее за спину.

— Слышал, ты ночью прикрыл ректору спину, — сказал он, глядя на меня.

Я не успела ответить, потому

— Мне стражник рассказал. Говорит, щит от пола до потолка. И что маг в него влетел на полном ходу.

— Стражник преувеличивает, — ответила я, осторожно оглядываясь и замечая, что другие курсанты прислушиваются к нашему разговору.

— Да брось скромничать, Фальк, — сказал кто-то из толпы.

Я поняла, что в глазах окруживших нас курсантов не было привычного недоумения или враждебности. Конечно, никто мной не восхищался, но теперь я видела сдержанный интерес, одобрение и даже признание. Будто за одну ночь я перестала быть для них непонятным провинциальным мальчишкой, который непонятно как пробился в адъютанты самого ректора, и стала кем-то, кого стоит принимать в расчёт.

Вернувшись к своим свиткам, я подавила улыбку. Было приятно.

Мы работали всю первую половину дня. Когда я в лазарете слушала сухой доклад Гронера о повреждении хранилища, то последствия нападения не казались такими уж значительными. Однако работа среди завалов уничтожила все иллюзии.

Хранилище было разгромлено. Стеллажи опрокинуты, ящики вырваны с мясом, содержимое вывалено на пол и частично сожжено. Гронер сказал, что нападавшие что-то искали. И чем дольше я смотрела на хаос вокруг, тем яснее видела логику в нём.

Они не жгли всё подряд. Огонь охватил три стеллажа из десяти, и все три стояли в дальнем конце хранилища, у стены. Именно там, судя по табличкам, хранились самые старые документы. Архивные свитки столетней и более давности.

Остальные стеллажи были не сожжены, а обысканы. Кто-то быстро, но методично просматривал содержимое. Искал конкретный документ и не нашёл. А то, что не нашёл, поджёг, чтобы усложнить поиск следов тем, кто придёт после.

Или чтобы скрыть, что именно искал.

Я подняла с пола очередной свиток и развернула. Опись поставок зерна за какой-то давний год. Бесполезно. Следующим оказался журнал дежурств стражи. Тоже мимо. Третьим был фрагмент учебного плана, настолько старого, что чернила выцвели почти до нечитаемости.

Но пока мои руки перебирали бумагу, в голове крутилось другое.

Отец писал: «В академии, в кабинете ректора или в его личных покоях, хранится старинный документ, замаскированный под описание ритуала Пробуждения».

В кабинете я не нашла ничего. В личные покои Эшворта я не совалась после того, как он выгнал меня из кабинета. Но что, если отец ошибся? Что, если документ хранился не там, где он думал?

Что, если он был здесь? В подвальном архиве? Среди тысяч старых свитков, которые копились столетиями?

И что, если нападавшие знали об этом?

Тогда, выходит, они никак не связаны, и отец не имеет к произошедшему никакого отношения.

Или же кто-то намеренно ввел его в заблуждение.

Или же он зачем-то соврал мне?

Или же я просто неблагодарная дрянь, которая готова обвинить родного отца в ужасных преступлениях, не основываясь ни на чем.

Краска стыда ударила в лицо, и я сердито тряхнула головой. Затем остановилась с очередным свитком в руках и огляделась. Курсанты работали, переговариваясь вполголоса, выносили мусор, складывали уцелевшие документы в новые ящики. Никто не обращал на меня внимания.

Я посмотрела на дальний конец хранилища, где чернели обугленные стеллажи. Именно там нападавшие подожгли документы.

Если документ был там, он сгорел.

А если не был — значит, они тоже не нашли его. И значит, еще могут вернуться.

Я положила свиток в ящик и продолжила работу. Руки двигались механически, а мысли бежали дальше, цепляясь одна за другую.

Отец просил найти описание ритуала. Нападавшие искали что-то в академии. Они знали секретные проходы и обошли сигнальные чары. Они были подготовлены так, как не могут быть подготовлены случайные грабители.

Кто-то их послал. Кто-то, кто знал академию изнутри. Или знал кого-то, кто знал.

Гронер считает, что среди нас предатель. И подозревает меня, но я знаю, что в этом моей вины нет.

Но, думаю, он прав, и нападавших кто-то передал все необходимые сведения. Как я поняла, защита академии обновлялась довольно часто, как и сигнальные заклинания, а значит, этот «кто-то» или находится в академии прямо сейчас, или...

... или покинул ее совсем недавно.

А еще была метка долга Эшворта, которая нестерпимо жгла, означая, что мне грозит опасность. С чем это было связано?..

Ближе к вечеру мы закончили с основной частью завалов. Уцелевшие свитки были рассортированы и уложены в новые ящики, обгоревшие остатки стеллажей вынесены. Хранилище выглядело мрачно: голые стены, следы копоти на потолке, пустые места, где ещё вчера стояли стеллажи. Запах гари никуда не делся, казалось, он пропитал не только помещение, но и нас самих.

После того как нас отпустили, я вернулась в спальню, чтобы привести себя в порядок и смыть черные разводы с рук. По академии уже поползли слухи, что вскоре явится имперские дознаватели, который вызвал ректор.

Интересно, узнал ли Эшворт что-то важное от нападавших, которых допрашивал весь день? Я жалела, что не могла присутствовать и услышать все из первых уст.

Я едва успела переодеться в чистую, не пропахшую гарью одежду, как пришла записка от ректора с приказом спуститься в холл. Там я присоединилась к ректору, Гроверу, еще нескольким преподавателям и адъютантам, которые все вместе покинули стены академии и вышли во внутренний двор.

Закатное солнце к тому моменту окрасило коридоры в густой рыжий цвет. Его косые золотистые лучи ложились на примятую траву и мелкие камушки, которые хрустели под нашими шагами. Мы прошли просторную площадку, на которой всего несколько дней назад Эшворт огласил приказ об исключении Освальда, и подошли к тяжелым воротам.

Ждали мы недолго, и вскоре на той стороне вспыхнул портал. И первым из него вышла женщина, и это удивило меня: я ожидала увидеть военных, а передо мной стояла невысокая, сухощавая дама средних лет в сером дорожном платье, без единого украшения. Ее тусклые волосы были убраны в тугой узел, а лицо казалось бледным и неприметным. Из тех лиц, которые забываешь через минуту после встречи.

Если подумать, идеальное лицо для дознавателя.

Но глаза у неё были цепкие. Она окинула ими двор академии, Эшворта, Гронера, меня, преподавателей у входа — всё за одно движение, как хищная птица, которая высматривает добычу с высоты.

За ней появились двое мужчин, тоже в повседневной одежде. Один помоложе и светловолосый, второй — постарше, плотный и угрюмый.

— Ректор Эшворт, — женщина протянула руку, и Конрад коротко ее пожал. — Старший дознаватель Мартенс. Со мной дознаватели Кирхнер и Фосс. Мы прибыли по вашему вызову.

— Благодарю за скорость, — ответил Эшворт ровным голосом.

— Не могу сказать того

Я слегка опустила голову, чтобы никто не заметил вспыхнувшую на губах усмешку.

Несколько часов?.. Прошло даже больше половины суток.

Тем временем Мартенс окинула взглядом преподавателей и вновь повернулась к ректору.

— Нам понадобятся помещения для работы, доступ ко всем затронутым объектам и полный список лиц, находившихся в академии на момент нападения, — заявила она не терпящим возражений тоном.

— Всё будет предоставлено, — спокойно кивнул Эшворт.

— А также задержанные, — добавила Мартенс, и её голос стал чуть жёстче. — Которых, как я понимаю, вы уже допросили. В нарушение протокола для подобных случаев. Об этом непременно будет доложено.

Краем глаза я заметила, как Гронер недовольно дёрнул щекой.

— Предварительный опрос, — легко пожал плечами Эшворт, и вот на его лице не дрогнул ни один мускул. — Для обеспечения безопасности академии.

Мартенс посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом, и я поняла, что эта женщина прекрасно все понимала, но решила не заострять на этом внимание.

Пока.

— Хорошо, — сказала она. — Начнём с мест происшествия. Проведите нас.

Эшворт повёл их вниз, к подвальным хранилищам. Гронер шёл рядом с Мартенс и давал пояснения, которых она не просила. Я замыкала процессию и молчала.

В хранилище Мартенс остановилась на пороге и нахмурилась.

— Здесь убирались, — это не был вопрос.

— Разумеется.

— Физические следы уничтожены.

— Магический след остался, — возразил Эшворт спокойно. — Каждое боевое заклинание оставляет след в магическом поле, как вы прекрасно знаете. Все это осталось нетронутым.

Мартенс посмотрела на него, потом на стены. Достала из кармана небольшой артефакт, — плоский, матово поблёскивающий диск — и провела им вдоль ближайшей стены. Диск засветился, и по его поверхности побежали мелкие символы.

— Действительно, — сказала она, и я не смогла понять, довольна она или разочарована. — Магический фон богатый. Можно работать.

Молодой светловолосый дознаватель начал делать записи прямо на ходу.

Я стояла у входа и наблюдала. Эшворт со скрещёнными на груди руками и коротко отвечал на вопросы Мартенс. Как она ни пыталась, не могла вытянуть из него предложение длиннее нескольких слов.

— И все же вы напрасно приказали провести здесь уборку, — наконец, она решила вновь вернуться к этому вопросу.

Оглядывая хранилище, она недовольно поджимала губы.

— Кто-то может счесть это уничтожением следов.

— Я напомню вам, госпожа старший дознаватель, что Академии императорским указом предоставлена огромная свобода во внутренних делах. Потому я имел полное право принять такое решение. И отдать курсантам соответствующий приказ.

— О, мой дорогой господин ректор, я не оспариваю ваше право приказывать, — сладко улыбнулась Мартенс. — Я лишь говорю, как оно может быть истолковано.

— О, да, — как-то желчно хмыкнул Эшворт. — В этом-то уж я не сомневаюсь.

Женщина недовольно покачала головой, но бессмысленный спор прекратила и отошла к одному из своих коллег.

Стоило ей отвернуться, и ректор накрыл правой рукой левое предплечье. Почти незаметно и очень быстро. Потер, нажал и отпустил. На том месте горела метка долга. И, кажется, сейчас она причиняла ему особенно сильную боль, раз он не мог больше сдерживаться.

Мне вновь грозила опасность. Конечно, исходила она от имперских дознавателей, которые в любой момент могли поинтересоваться, кто такой адъютант Фальк и откуда он взялся.

Обход занял несколько часов и закончился глубоко за полночь. Мартенс осмотрела оба хранилища, подвальные тоннели, через которые проникли нападавшие, коридоры, где шёл бой. В каждом месте она задавала одни и те же вопросы: кто обнаружил, кто первым прибыл, кто отдавал приказы, какие заклинания использовались.

Когда мы вернулись на первый этаж, было уже очень поздно. Эшворт распорядился отвести дознавателей в гостевое крыло. Прощаясь, Мартенс на секунду задержала на мне взгляд.

— Ваш адъютант тоже участвовал в отражении нападения?

— Да, — ответил Эшворт. — Фальк был со мной в подвале.

— Прекрасно. Со всеми свидетелями мы побеседуем завтра.

Когда дознаватели ушли, Эшворт некоторое время простоял в коридоре, глядя им вслед. Потом потёр предплечье, уже не скрываясь, и пошёл к себе в кабинет, не сказав мне ни слова.

Глава 19

Но не успела я вернуться в спальню, как меня догнала записка от ректора с требованием зайти к нему.

Сперва я вспылила: почему нельзя было позвать сразу же? Но потом поняла, что он мог опасаться пристального внимания имперских дознавателей. Я и сама чем дольше думала об этой Мартенс, тем отчётливее ощущала исходящую от неё опасность.

Поэтому я покинула спальню и направилась в кабинет Эшворта. Стояла уже глубокая ночь, и усталость наваливалась на тело тягучими, ровными волнами. В приемной было, разумеется, пусто, и из приоткрытой двери кабинета узкой полосой падал свет на каменный пол под моими ногами.

Я подошла, занесла руку, чтобы постучать, и замерла. Через щель я увидела Эшворта. Он сидел за столом, без рубашки, повернувшись к двери левым боком. Повязка на ране белела свежей тканью. Но смотрел он не на нее.

Он смотрел на предплечье. На метку долга жизни, которая даже отсюда казалась воспалённой: тёмная, набухшая, с красными краями, словно ожог, который никак не заживает. Перед ним на столе стояла открытая баночка с мазью, и он пытался нанести её на метку.

Метка болела из-за меня. Горела из-за меня. Из-за того, что дознаватели были рядом, из-за того, что завтра мне зададут вопросы, на которые я не смогу ответить.

Я постучала.

Эшворт вскинул голову. Увидел меня в дверях и потянулся к рубашке, набросил на плечи, но надевать не стал. Рукава свисали вдоль тела, и метка на предплечье оставалась открытой. Я вошла и закрыла за собой дверь.

— Садись, — сказал он. — У нас мало времени.

Я села в кресло напротив. Кабинет был освещён одним-единственным светильником на столе, и тени ложились на лицо Эшворта так, что шрам через бровь казался глубже, а скулы — острее.

— Утром начнутся допросы, — он сразу же перешел к делу. — Мартенс будет работать по стандартному протоколу. Сперва преподаватели, потом адъютанты, потом курсанты. Как мой адъютант, ты будешь одной из первых.

Метка на его предплечье пульсировала. Я видела это даже при тусклом свете: кожа вокруг неё чуть вздрагивала в такт, как будто под ней билось отдельное маленькое сердце.

— Что они будут спрашивать? — я заставила себя сосредоточиться на разговоре.

— Всё. Откуда ты, кто тебя назначил, почему, когда, при каких обстоятельствах. Где ты была во время нападения, что видела, что делала. Знакома ли с кем-то из нападавших.

Последнее слово повисло в воздухе. Я сглотнула, но не отвела взгляд.

— Отвечай коротко. Не додумывай, не объясняй лишнего. Если не знаешь — говори, что не знаешь. Если вопрос покажется ловушкой — проси повторить. Это даст тебе несколько секунд на размышление.

Он говорил деловито, без эмоций, как инструктор перед экзаменом.

— Мартенс — маг? — спросила я.

— Да. И сильный. Она почувствует, если ты солжёшь. Дознаватели её уровня улавливают колебания магического поля вокруг допрашиваемого.

Мой взгляд снова скользнул к его предплечью. Метка потемнела ещё сильнее за последние несколько минут, пока мы разговаривали. Как будто сам факт обсуждения завтрашнего допроса усиливал угрозу.

— Перестань на неё смотреть, — резко бросил Эшворт.

— Она стала хуже, — я не послушалась.

— Она станет ещё хуже завтра, когда ты сядешь перед Мартенс.

Я прикусила язык, чтобы не ответить.

— Придерживайся своей легенды, — продолжил Эшворт. — Ты дальний родственник моей семьи, адъютантом назначен по моему личному решению. Это всё, что ты знаешь. Если спросят подробности про семью: отец умер, мать умерла, воспитывался у кузена. Чем меньше деталей, тем лучше.

— Могут ли они использовать магическое сканирование? — спросила я, затаив дыхание.

Эшворт помолчал.

— Могут, — мрачно кивнул он. — Но только с моего разрешения как ректора. Сканирование на территории академии проводится исключительно по санкции руководства. Я откажу.

— А если они будут настаивать?

— С дознавателями я справлюсь, — отрезал Эшворт голосом, который должен был начисто отбить у меня желание задавать вопросы.

Метка на его руке дёрнулась, и мужчина непроизвольно сжал предплечье пальцами. Кожа вокруг потемнела ещё на тон.

И вдруг меня поразила мысль, которая прежде не приходила в голову. Метка горела почти с первого дня. С момента, как я оказалась в академии, она ни разу не погасла полностью. Драка с Освальдом, адъютанты, Гронер, тренировка, ночное нападение — опасность следовала за мной, не отступая, и каждый раз Эшворт чувствовал это.

Отец отправил меня сюда, чтобы я была в безопасности. Так он думал. Долг жизни не позволит Эшворту причинить мне вред, а стены академии защитят от внешних угроз. Разумный план.

Только вот выходило, что мне здесь было опаснее, чем если бы портал выбросил меня посреди глухого леса.

Сколько это могло продолжаться? Магия не бесконечна. И тело тоже. В женской академии нам рассказывали о магических связях, которые разрушали здоровье носителя, если нагрузка длилась слишком долго. Метка долга жизни была одной из самых мощных связей. И одной из самых безжалостных.

— Ещё кое-что, — голос ректора выдернул меня из размышлений.

Эшворт потёр переносицу и сказал.

— Мартенс наверняка спросит, почему я заменил адъютанта. Отчисление Освальда привлекло внимание, и, конечно, дознавательница захочет понять, связано ли твоё появление с нападением.

— И что мне отвечать?

— Правду. Что Освальд нарушил приказ и напал на тебя. Что я его отчислил за это. Что твоё назначение не имеет отношения к нападению.

Я кивнула, но мысли о метке и вытеснили на время волнение перед утренним допросом.

— Ты же знаешь, что бывает с магическими связями, которые требуют постоянной подпитки? В женской академии нам рассказывали. Носитель медленно истощается. И если нагрузка не прекратится...

— Я знаю, что бывает, — оборвал он.

Мое раздражение прорвалось в недовольном фырканье.

Метка горела, пока мне грозила опасность. Опасность грозила, пока я была в академии. А уехать я не могла. А он не мог ничего изменить.

— Думай о своем допросе, Беатриса, — сказал Эшворт уже спокойным голосом. — А за мой магический резерв не тревожься.

Я вновь резко выдохнула воздух носом. Кто бы сомневался, что господин ректор начнет упрямиться.

— Ты все равно ничего не изменишь, — добавил он, озвучив мои собственные мысли. — Когда дознаватели покинут академию, станет легче.

— А ты не заметил, да? — я усмехнулась. — Легче не становилось ни разу с ночи, как я свалилась тебе на голову.

Эшворт очень внимательно на меня посмотрел и указал на дверь подбородком.

— Иди спать. Завтра тебе нужна ясная голова.

Глава 20

Перед допросом мне всё же удалось поспать. Не знаю, сколько именно — может, три часа, может, четыре, — но когда я открыла глаза, за окном было серое утро, и голова была ясной.

Расписание в академии претерпело изменения. Половину лекций отменили, потому что преподавателей одного за другим приглашали на «беседу» с дознавателями. Именно так это называлось — беседа. Но все, включая первокурсников, понимали, что скрывается за этим словом.

Курсанты были предоставлены сами себе, и я видела, как они сбиваются в группы по коридорам, переговариваясь вполголоса. Атмосфера в академии изменилась за одну ночь, и теперь в воздухе витала настороженность, ставшая благодатной почвой для самых разнообразных слухов. Начиная от закрытия академии и остранения ректора и заканчивая тем, что не всех злоумышленников поймали. Некоторые смогли затеряться среди курсантов...

У меня крепло подозрение, что часть этих слухов распускалась кем-то намеренно.

За завтраком я заметила, что Гронер уже вернулся со своей «беседы» и ел с обычным аппетитом. Его адъютант сидел рядом и выглядел бледнее обычного. Видимо, его тоже допросили или вот-вот должны были.

Я перехватила взгляд Эшворта, который сидел за преподавательским столом и старался не шевелить левой рукой, и он кивнул едва заметно. Скоро.

На «беседу» меня вызвали через час после завтрака. Старший дознаватель Мартенс ожидала меня в небольшой и почти полупустой комнате, которая еще пару дней назад служила лекционным залом. Внутри я увидела стол, два стула по разные от него стороны, несколько ровных стопок с листами бумаги: исписанные и пустые. Кроме Мартенс в комнате присутствовал еще и молодой светловолосый дознаватель Кирхнер. Он сидел в углу и, как и вчера, держал наготове блокнот.

Мартенс встретила меня за столом, спиной к окну, и в утреннем сером свете она выглядела ещё неприметнее, чем вчера.

— Адъютант Фальк, — сказала она, указав на стул напротив. — Присаживайтесь. Это не займёт много времени.

Я не успела и шага сделать, когда услышала в коридоре шум, а спустя мгновение на пороге возник Эшворт.

— Я буду присутствовать, — сказал он.

Мне показалось, что на лице Мартенс проступило недовольство.

— Я бы попросила вас вернуться и сопровождать дознавателя Фосса, пока он осматривает помещения, где был прорыв.

— С этим прекрасно справится мой коллега, преподаватель Гронер, — Эшворт шагнул в комнату и закрыл за собой дверь, показав тем самым, что считает разговор оконченным.

У женщины едва заметно затрепетали ноздри.

— Как вам будет угодно.

Эшворт разместился на стуле рядом с белобрысым Кирхнером. Тот сразу как-то стушевался и довольно резко

— Итак, адъютант Фальк, — сказала дознавательница, притворившись, что не ничего не заметила. — Расскажите немного о себе. Откуда вы родом?

— Вестернмарк.

— Вестернмарк, — повторила Мартенс. — Прекрасный край. У вас есть семья?

— Родители умерли. Воспитывался у дальней родни.

— Где обучались магии?

— На дому.

— И каким образом оказались в академии?

— Господин ректор — дальний родственник моей семьи. Он предложил мне должность адъютанта.

Мартенс кивала и сама вела заметки. Несколько раз я косилась в сторону: Кирхнер так и не открыл свой блокнот. Любопытно. Вероятно, записи не предназначались для чужих глаз.

Беседа — допрос — протекала спокойно. Мартенс казалась доброжелательной и изо всех сил пыталась создать ощущение, что я болтаю с подругой, с которой давно не виделась. Она не спрашивала ничего «острого», не торопила и не одергивала, лишь подозрительно кивала и улыбалась.

Не напрасно метка долга пылала. После первых пятнадцати минут я поняла, что начинаю опасаться эту женщину. Было в ней что-то…

Накануне я еще недоумевала немного, почему же прислали лишь трех дознавателей, ведь происшествие в Академии было довольно громким. А теперь поняла.

Хватило бы и одной Мартенс.

Я сосредоточилась на том, чтобы делать именно то, что велел Эшворт: говорить правду там, где могу, и молчать там, где не могу. Отвечать коротко, без подробностей, к которым можно будет прицепиться. Не вдаваться в детали. Не добавлять ничего, даже когда дознавательница смотрела на меня с подбадривающей, мягкой улыбкой.

Прошло, наверное, минут пятнадцать, когда я впервые почувствовала, как что-то невидимое коснулось моего магического поля. Осторожно, почти незаметно.

Мартенс слушала мои ответы и одновременно сканировала меня. Даже артефакт не использовала.

Поразительная женщина.

Жаль, что может уничтожить меня одним росчерком пера.

Я стиснула зубы и заставила себя дышать ровно.

— Где вы находились в момент нападения?

— В своей спальне. Меня разбудил сигнал тревоги.

— И затем?

— Ректор Эшворт забрал меня, и мы спустились в подвалы, где столкнулись с нападавшими.

— Вы участвовали в бою?

— Да. Я отразила нападение, когда один из нападавших попытался атаковать ректора со спины.

— Я слышала о щите от пола до потолка, — любезно сообщила Мартенс. — Интересная у вас магия.

Затылком я почувствовала пристальный взгляд Эшворта.

— Странно, я никого не видел в коридоре в момент нападения, — я позволила себе крохотную усмешку.

Мартенс, если судить по ее сузившимся глазам, ее оценила.

— Скажите, адъютант Фальк, получали ли вы за последнее время какие-либо послания? Письма, записки, магические сообщения? От кого бы то ни было?

Вот оно. Вопрос, которого я ждала и боялась.

Я почувствовала, как невидимые пальцы на моём магическом поле замерли. Одно возмущение, и Мартенс поймёт, что я лгу.

— Нет, — сказала я. — У меня нет знакомых за пределами академии. Писать мне некому.

Технически это было правдой. Технически. Письмо от отца пришло не Бастиану Фальку, оно пришло Беатрисе. И потому я не солгала. Да и у Бастиана Фалька действительно не было знакомых за пределами академии. Ведь его самого не существовало.

Мартенс смотрела на меня долгих пять секунд. Потом кивнула и перелистнула свои записи на чистую страницу.

— Поговорим о вашем назначении, — сказала она. — Вы стали адъютантом ректора, минуя вступительные испытания, курс обучения и экзамены. Верно?

— Верно.

— До вас эту должность занимал курсант Освальд Крейц. Лучший выпускник академии. Сын члена Высшего Совета. Который был отстранён в тот же день, когда появились вы.

Мартенс не задала вопроса, и я лишь вежливо улыбнулась. Она смотрела на меня, и маска благодушия рассыпалась медленными трещинами.

Трюк был дешевым, так что я не повелась.

— По какой причине был отчислен Освальд Крейц? — спросила она довольно резко.

Я могла бы ответить, что с такими вопросами лучше обращаться непосредственно к ректору, который и занимался этими вещами, но решила, что, наоборот, отвечу чистую правду. И. лишний раз позволю ей убедиться, что мое магическое поле стабильно, а значит, я не лгу.

— Освальд был отчислен за нарушение приказа ректора, — сказала я. — Он напал на меня ночью, в коридоре.

— Да, я ознакомилась с рапортом, — Мартенс чуть склонила голову.

А зачем тогда спрашивала?..

— Любопытная хронология, вы не находите? Вы явились в академию, и в тот же день ректор заменил своего адъютанта на вас. Освальд, обезумев от унижения, напал и был отчислен. А спустя несколько дней на академию совершено нападение.

Она замолчала, словно хотела, чтобы я прочувствовала каждое слово.

— Вы полагаете, Освальд Крейц таким образом хотел отомстить всей академии и лично господину ректору? — предположила я, мило моргнув.

Клянусь, я услышала шиканье Эшворта за спиной. Взгляд Мартенс заледенел.

— Интересные идеи приходят к вам в голову, адъютант, — процедила она сквозь зубы.

Я пожала плечами.

— Прошу простить, госпожа Мартенс. Просто подумал, что если вы интересуетесь бывшим адъютантом ректора, то подозреваете его в чем-то.

— Я подозреваю всех, — сухо сообщила она.

Я скорее почувствовала, нежели услышала, как Эшворт поднялся на ноги и шагнул вперед, и женщина перевела на него взгляд.

— Полагаю, мой адъютант дал вам исчерпывающие ответы, и беседу можно считать оконченной.

Мартенс откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. Она словно решала, затевать с ректором спор или нет. Затем кивнула и посмотрела на меня.

— Благодарю за беседу, адъютант Фальк, вы свободны. Пока, — это слово прилетело мне уже в спину.

— Ректор Эшворт, прошу вас задержаться на минуту. У меня есть несколько вопросов, которые касаются лично вас.

Я обернулась у двери, когда мужчина позвал меня.

— Подождите меня в коридоре, адъютант.

Глава 21

Эшворт вышел спустя четверть часа и выглядел недовольным настолько, что не мог этого скрыть.

— Ты хорошо держалась, — сказал он, едва разжимая губы. — И хорошо придумала про Освальда.

Я бы удивилась его похвале, если бы не была так вымотана.

— Что она спрашивала у тебя? — поинтересовалась я.

— Ничего, что тебя касается.

Я лишь молча закатила глаза. Иного я не ожидала.

— Постарайся пореже попадаться Мартенс на глаза. Они закончат осмотр хранилищ и завтра покинут академию, — тихо произнес Эшворт.

Только вот почему-то облегчения на его лице я не увидела.

Мы разошлись у его кабинета. Ректор ушёл к себе, а я, вместо того чтобы вернуться в спальню, спустилась обратно в подвал. Под предлогом уборки, разумеется, — после утренней работы я уже примелькалась среди курсантов, и никто не обратил внимания на моё появление.

В западном хранилище работали двое помощников целителя и один из младших преподавателей. Они сверяли уцелевшие свитки с описью, которую кто-то принёс из канцелярии. Старой, как и говорил Эшворт, но

Я взяла тряпку и принялась протирать уцелевшие полки у ближайшей стены, стараясь не привлекать внимания.

—...вот этих трёх нет, — услышала я голос преподавателя, который водил пальцем по описи. — Номера восемьсот двенадцать, восемьсот тринадцать и восемьсот девятнадцать. Могли сгореть.

— Восемьсот двенадцатый и тринадцатый — да, их стеллаж уничтожен, — отозвался один из помощников. — А вот девятнадцатый стоял ближе к центру. Там огня не было.

— Значит, его могли украсть. Необходимо отметить.

— Что в нём было? — спросил помощник.

Преподаватель заглянул в опись и разочарованно щелкнул языком.

— Здесь не указано. Написано лишь, что сведения ограниченного доступа.

— Эх, — вздохнул его собеседник. — Ну, ладно. Отметь его и давай сверять дальше. Еще много работы предстоит.

Сегодняшний день в хранилище прошел куда плодотворнее вчерашнего. Я смогла подслушать еще несколько разговоров и поняла, что пропали около десятки свитков, причем самых разных. Описание некоторых вводило в ступор даже преподавателя. Пару раз я слышала его удивленные восклицания.

— Да кто в своем уме станет воровать этот хлам?! Наверное, переложили и забыли отметить в описи.

Но также порой он задумчиво потирал ладонью затылок и качал головой.

— А вот это уже серьезнее, — говорил он. — Куда серьезнее.

Из хранилища я ушла, когда услышала, что вскоре сюда должны спуститься дознаватели для последнего осмотра места преступления. Слившись с толпой курсантов, я поднялась на жилые этажи, вспомнив предупреждение Эшворта, что не стоит сталкиваться с Мартенс и ее коллегами.

В трапезном зале как раз начался ужин. Наконец-то согласно расписанию. Академия постепенно возвращалась на привычные рельсы, и я не ожидала даже, что возвращение к порядку так меня порадует. Но я действительно обрадовалась, когда за ужином объявили, что утром занятия пройдут по расписанию, а всех тех, кто опоздает, ждет взыскание.

А еще впервые с момента нападения доставили почту. Как я поняла из нескольких случайных реплик Эшворта, все письма задержала для повторной, более тщательной проверки. И на этот раз я буквально подпрыгнула, когда секретарь в очередной раз выкрикнул мою фамилию.

— Фальк!

Второе письмо!

Как оно прошло проверку? И прошло ли? Или это умелая ловушка?..

Ведь на ужине присутствовал и самый молодой из дознавателей со своим неизменным блокнотом. Уверена, он помечал любую мелочь...

Заставив себя не дрожать, я встала и забрала письмо. В моих руках оказался тот же дешевый конверт без обратного адреса и то же незнакомое начертание букв. Оглядевшись, я увидела, что многие курсанты разворачивают свои письма и читают прямо за столом. Похвалив себя за смекалку, я проделала то же самое и притворилась, что не вижу перед собой пустой лист бумаги. Даже губами пошевелила, будто произносила шепотом какие-то слова.

Но из трапезного зала я вышла одной из первых. Не смогла заставить себя усидеть на месте, хотелось запереться в спальне и разгадать очередной шифр отца. В этот раз расшифровка заняла меньше времени, и уже через десять минут я скользила взглядом по ровным строкам.

«Беатриса, скоро всё закончится. Я почти у цели, осталось совсем немного. Ты всё сделала правильно. Я всё тебе объясню, как только мы увидимся. Твой отец».

Я сожгла письмо и долго сидела на полу, привалившись к кровати.

«Ты всё сделала правильно».

Эта строчка так и стояла перед глазами, даже когда от письма осталась лишь пепел.

Что я сделала? Что именно он считал правильным?..

Эта фраза не имела смысла.

Может, отец пытался передать мне какое-то послание, которое почему-то не мог изложить прямо даже в зашифрованном письме? Может, за словами скрывался другой смысл, который я не могла разгадать?

Или же всё было именно так, как написано. Он считал, что я что-то сделала. Что-то, что помогло ему приблизиться к цели.

Я начала перебирать в памяти каждый свой день в академии. Что я делала такого, что могло помочь отцу? Ходила на лекции. Разбирала корреспонденцию. Ссорилась с адъютантами. Защитила Лерра. Блеснула на занятии Эшворта. Подралась на тренировке. Подливала вино на ужине выпускников.

Обыскала кабинет ректора.

Я замерла.

Обыскала кабинет. По просьбе отца. Искала описание ритуала, а нашла газетные вырезки и магические слепки. И Эшворт застал меня за этим. И мы поссорились. И он вышвырнул меня из кабинета.

А на следующий день уехал из академии.

А в ту же ночь на академию напали.

Я сидела на холодном полу и чувствовала, как кусочки складываются в картину, которую мне очень не хотелось видеть. Эшворт уехал, и защита академии ослабла. Ректор — это сердце защитного контура, его отсутствие наверняка повлияло на сигнальные чары. Гронер ведь говорил, что нападавшие знали, как их обойти. А что, если им не нужно было обходить? Что, если чары просто работали слабее, потому что ректора не было на месте?

И откуда нападавшие узнали, что именно в эту ночь его не будет?

«Ты всё сделала правильно».

Нет. Нет, нет, нет. Это совпадение. Отец не мог знать, что я найду газеты. Не мог знать, что мы поссоримся. Не мог знать, что Эшворт уедет. Это слишком много допущений, слишком длинная цепочка случайностей.

Но что, если отец знал что-то, чего не знала я? И он мог догадаться, что Эшворт уедет...

Отец использовал меня?..

Не в силах сидеть, я вскочила и принялась ходить по комнате. Почему-то я ощущала тупую, ноющую боль в груди, там, где быстро билось сердце. Хотелось приложить ладонь и надавить, растереть с силой, только вот я знала, что это не поможет. Лекарства от душевной боли не существовало.

Верить в то, что отец мог меня использовать, не хотелось отчаянно. Я словно превратилась из взрослой девушки, выпускницы академии в пятилетнего ребенка, который не ждет от взрослых зла.

Но слишком уж многое указывало теперь на то, что отец затеял свою игру. И втянул меня в нее, причем втянул слепо, ничего не объяснив. Не спросив согласия. Выбросил в академию как щенка безродного и сказал: плыви. Выплывай.

Я поплескала в лицо ледяной воды, чтобы успокоиться, и потом долго стояла, упершись руками в край раковины, и смотрела на своё отражение в зеркале. В спальне я снимала амулет, и потому на меня глядела сейчас бледная, изнуренная тень прежней Беатрисы. Такой, как я помнила себя до этой академии.

Всю жизнь я верила отцу. Не усомнилась в нем, когда он разбудил меня среди ночи и отправил к Эшворту. Чужаку, который ненавидел его и меня за то, что я его дочь. Верила, когда газеты назвали его вором и предателем...

А теперь? Что мне делать теперь?

Но, кажется, я ему больше не верила. По академии бродили дознаватели, новый адъютант ректора попал в их поле зрения, и они явно записали меня в лист подозреваемых. Мне постоянно грозила опасность, с первого дня, как я здесь оказалась, и метка долга постепенно подтачивала резерв и здоровье Эшворта.

Может, меня стоит отправить отсюда подальше? Пусть и без документов. Я могу отсидеться где-нибудь в лесу, как я уже думала недавно. Уверена, в глуши мне будет безопасно. Всем будет безопасно.

Преисполнившись уверенности, я надела амулет и вышла в коридор. Но дверь в кабинет ректора оказалась заперта. Я постучала несколько раз и замерла на пороге, прислушиваясь. С другой стороны не раздавалось ни звука, и я решила, что ректора в кабинете нет.

Стоило проверить еще спальню, так что я вернулась в преподавательское крыло. Дверь в личные покои была закрыта, но я удивилась, когда не увидела свечения защитного контура. И насторожилась, холодок тотчас пробежал по позвоночнику. После всего, что случилось, я посчитала это очень плохим знаком, потому отступила на шаг и вызвала щит в полную силу.

Я толкнула дверь, и та, как и ожидалось, легко поддалась, потому как не была заперта и ничем не защищена. Выставив перед собой правую руку, которая удерживала магический щит, я шагнула вперед.

Лунный свет из узкого окна рассекал спальню надвое. И в этой полосе света, на каменном полу, между кроватью и столом, лежал Эшворт. В первый миг проскользнула мысль, что я оказалась права, на ректора напали!

Он лежал лицом вниз, без рубашки, подвернув левую руку под тело.

Я скользнула по нему беглым взглядом, но не увидела никаких ран, кроме метки на предплечье, которая стала абсолютно черной, и от неё вверх по руке расползались тонкие тёмные нити, похожие на паутину.

Мужчина не двигался, никак не отреагировал на мое присутствие. Я замерла, прислушиваясь к ощущениям. В спальне я была одна.

— Эшворт! — я позвала его, а затем отпустила щит, подошла к ректору и опустилась рядом на одно колено.

Приложила ладонь к шее: сердце его по-прежнему билось, пусть медленно и тихо, но билось. С трудом я перевернула Эшворта на спину: он был тяжелым и горячим, как печь, прикосновение к нему обжигало. Глаза его были плотно закрыта, лицо казалось серым, словно пепел. Я наклонилась к нему, чтобы проверить дыхание, и с трудом почувствовала его. Слабое, едва уловимое.

— Эшворт, ты слышишь меня? — я потрясла его за плечи, слабо хлопнула по щеке, но он не отозвался.

Только метка долго пульсировала на его предплечье, и тёмные нити ползли всё выше.

Глава 22

Перетащить его на кровать я не смогла бы при всём желании. Он был слишком тяжёлым, а я слишком вымотана.

Но оставлять его на ледяном камне было нельзя.

Я вскочила, сдёрнула с кровати покрывало и расстелила рядом с ним на полу. Потом, упершись коленями в камень, начала перекатывать его на ткань. Получилось не сразу: его тело было неподатливым, тяжёлым, и горячая кожа обжигала мне ладони при каждом прикосновении. Но я справилась, подтянула края покрывала, подоткнула под бок, под спину, чтобы между ним и полом была хоть какая-то прослойка.

Где-то в процессе этой возни я обронила свой амулет, зацепившись за что-то шнурком. Подобрала с пола и сунула в карман. Дверь я заперла на магический запор, так что никто не сможет ворваться в спальню и раскрыть меня.

Закончив с покрывалом, я стянула с кровати подушку и осторожно подложила Эшворту под голову. Его лицо на белой наволочке казалось совсем серым, и я вновь отметила, как сильно он осунулся за последние дни.

В купальне я нашла полотенце, намочила его холодной водой и вернулась. Обтёрла ему лоб, виски, шею. Вода стекала по коже и впитывалась в покрывало, оставляя тёмные пятна. Эшворт не шевельнулся. Даже когда холодная ткань коснулась его лица, он не дрогнул, не поморщился, не открыл глаз.

Ничего.

Я откинулась на пятки и посмотрела на метку. Чёрная, вздувшаяся, с расползающимися нитями, которые уже добрались до локтевого сгиба. Кожа вокруг неё была воспалённой и горячей, горячее, чем всё остальное тело.

Мазь, вспомнила я. Он использовал мазь, я видела её на столе в кабинете, когда приходила к нему ночью.

Осмотревшись, я нашла открытую баночку на прикроватной тумбочке. Зачерпнула я мазь щедро, не жалея. Она была холодной и остро пахла горькими травами. К сожалению, целительство мне не удавалось никогда, в академии я по нему сильно отставала. Иначе, наверное, смогла бы что-нибудь придумать, как привести Эшворта в чувства.

Но у меня была только мазь, которую я и нанесла на метку густым слоем, покрывая каждую тёмную нить и каждый воспалённый участок. Под моими пальцами кожа горела, и я чувствовала пульсацию метки, слово та была живым существом. Злым и голодным.

Мазь впитывалась быстро, и я наносила ещё, и ещё, слой за слоем, пока не израсходовала почти половину баночки. Тёмные нити не исчезли, но, мне показалось, остановились и перестали расползаться дальше.

Или же я выдавала желаемое за действительное...

Я вытерла руки о полотенце и снова приложила ладонь к его шее. Пульс. Слабый, но ровнее, чем несколько минут назад.

— Эшворт... — позвала я тихо.

Но ректор не ответил.

Я обтёрла его ещё раз. Полотенце нагревалось от его кожи почти мгновенно, и приходилось снова идти в купальню, мочить заново и возвращаться. На третий раз я просто принесла таз с водой и поставила рядом.

Потом нанесла мазь повторно. Снова густо, не жалея, покрывая каждый сантиметр воспалённой кожи вокруг метки. И на этот раз я четко увидела, что линии уменьшились. Они словно съежились и теперь почти не расходились в стороны от черного пятна, в которое превратилась метка.

Мазь помогала, но ее следовало постоянно обновлять, чтобы не позволять метке разрастаться. Я же валилась с ног от усталости и понимала, что если засну, то могу не проснуться до утра.

В ящике тумбочки я нашла хронометр: маленький артефакт, который выдавали преподавателям и адъютантам для контроля расписания. Покрутила верхнее кольцо, выставив интервал, и активировала его. Каждые тридцать минут он будет посылать в ладонь короткий магический импульс, достаточно ощутимый, чтобы вырвать меня из сна.

Сжав хронометр в ладони, я посмотрела на огромную кровать с темным изголовьем.

О, я прекрасно помнила эту кровать.

В первую ночь, когда отцовский портал выбросил меня на каменный пол этой спальни, я лежала на

Я всматривалась в тёмный потолок и думала тогда только об отце.

Жив ли. Что с ним. Как мне выбраться отсюда.

Чужой, ненавистный мужчина лежал рядом со мной постели.

А теперь этот мужчина валялся на полу без сознания, и метка долга, которую потребовал от него мой отец, медленно его убивала. И я сидела рядом на коленях, мазала ему руку лечебной мазью и пыталась привести в чувства.

Как всё перевернулось.

Я забралась на кровать и легла, не раздеваясь, поверх одеяла, повернулась на бок и сунула сложенные ладони под щеку. Со своего места я видела Эшворта. Его грудь медленно поднималась и опускалась.

Я закрыла глаза, и мне показалось, что не прошло и минуты, когда первый импульс хронометра вырвал меня из забытья, которое я бы даже не назвала сном. Я спустила ноги на пол, подошла к Эшворту, проверила пульс, обтёрла лицо и шею мокрым полотенцем, нанесла мазь на метку.

Затем вернулась на кровать, закрыла глаза и мгновенно провалилась в сон.

Второй импульс заставил меня подскочить, и я вновь повторила все от начала до конца. Затем третий импульс. Четвертый. Пятый. Шестой.

Ночь тянулась бесконечно, и я поднималась с кровати на одном лишь упрямстве. Мои глаза закрывались раньше, чем голова касалась сложенных рук.

Седьмой импульс я проспала.

Проснулась сама, рывком, от острого чувства, что что-то не так. Сердце заколотилось ещё до того, как я открыла глаза, и первое, что я сделала, — посмотрела на пол.

Покрывало лежало смятым комом. Подушка, полотенце, таз с водой. Баночка с мазью.

Эшворта не было.

Я резко села на кровати, чувствуя, как меня захлестывает паника, по потом подняла взгляд и увидела его.

Он сидел в кресле напротив. Бледный до синевы, но живой. За его спиной в узком окне разгоралось холодное, серо-розовое утро.

Но живым. Определённо живым.

— Ты... — я хотела сказать что-то осмысленное, но горло перехватило, и вместо слов получился какой-то сиплый, жалкий звук.

— Хронометр, — подсказал Эшворт. — Он разрядился после шестого заряда. Старая модель, хватает максимум на три часа.

Я механически кивнула. Глупая какая-то беседа.

— Сколько я проспала? — спросила я.

— Часа два. Может, больше.

Я бросила взгляд на его левое предплечье. Рукав рубашки был закатан, и я видела метку. Она была по-прежнему темной и воспаленной, но словно уменьшилась наполовину с минуты, как я вошла в спальню ректора. И по коже больше не расползались те жуткие жгуты.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Паршиво, — он криво, болезненно усмехнулся.

Он опустил затылок на спинку кресла и прикрыл глаза.

— Когда ты очнулся?

— Не знаю. Было ещё темно.

— Почему не разбудил меня сразу?

Я чувствовала странную досаду, потому что Эшворт видел меня в таком уязвимом положении. Видел меня спящую.

— Не такой уж я монстр, Беатриса, — он распахнул глаза и посмотрел на меня. — Чтобы будить измотанную девушку.

Я совсем не это имела в виду, но не стала оправдываться.

— Ты сняла амулет, — задумчиво произнес Эшворт.

Я механически коснулась шеи и лишь потом вспомнила, что амулет лежал в кармане.

— Он упал ночью, когда я тебя перетаскивала на покрывало. Дверь была заперта, так что я не стала надевать.

Ректор молча кивнул. Эшворт смотрел на меня так, как не смотрел ни разу за всё время, что я провела в академии. И, честное слово, прежние холодные, тяжелые взгляды меня вполне устраивали, потому что были привычными. И не вызывали желания оказаться где угодно, только не в этой спальне незадолго до рассвета.

— Тебе нужно поесть, — сказала я, потому что надо было сказать хоть что-то, пока его взгляд не довел меня до чего-нибудь непоправимого. — И выпить воды. Ты потерял много и сил.

Ухватившись за свою идею, я вскочила.

— И тебе нужен хороший магический целитель. Не из академии, конечно. Он и в прошлый раз слишком пристально смотрел на тебя. Наверняка увидел метку, но, надеюсь, не смог опознать, все же она отличается от описанных в учебниках, — я говорила быстро и часто, чтобы заполнить тишину и избавиться от неловкости, поселившейся где-то внутри.

— Беатриса... — перебил меня Эшворт, и я резко развернулась к нему, не взглянув, впрочем, ему в глаза.

— Что?

— Спасибо.

В купальню я от него просто сбежала. И вновь стояла и смотрела в зеркало, и вновь без амулета из отражения на меня глядела бледная, измученная Беатриса с отпечатком ладони на щеке.

Глава 23

Он взял кружку, и наши пальцы столкнулись. Я отдёрнула руку быстрее, чем нужно, и отступила к подоконнику.

Эшворт пил медленно, мелкими глотками. Я стояла у окна и смотрела во двор, где уже появились первые курсанты, и делала вид, что меня страшно интересует утреннее построение.

— Твоя метка горит с первого дня, верно? С того момента, как я здесь оказалась.

— И?

Я обернулась.

— И сколько ты ещё выдержишь?

— Мы это уже обсуждали.

— Нет. Ты сказал не тревожиться за твой магический резерв и перевёл тему. Это не обсуждение. А сегодня ночью я нашла тебя на полу без сознания, с чёрными жгутами по всей руке. Так что, прости, но я буду тревожиться. И я хочу все выяснить.

Эшворт смотрел на меня, и я видела, как он борется с желанием уйти от ответа. Но он был слишком ослаблен. И на этот раз не мог от меня сбежать, потому что сбежать было некуда.

— Что ты хочешь выяснить? — устало поинтересовался он. — Ты сама изучала эту магию в академии. Уверен, вам рассказывали о ней даже больше, чем знаю я. Метка долга жизни обычно реагирует на единичную угрозу. Кто-то нападает, она вспыхивает, носитель действует, угроза устранена, метка гаснет. Так это должно работать.

— Но у тебя все не так.

— Да, не так, потому что угроза не единичная, а постоянная. Ты находишься в закрытой мужской академии под чужой личиной, тебя разыскивает имперская стража, тебя подозревает Гронер, ты не нравишься адъютантам. Метка реагирует на всё. На каждый косой взгляд, на каждый слух, на каждого человека, который может тебя раскрыть.

— Предполагалось, что здесь я буду в безопасности. Именно потому отец отправил меня сюда.

Вместо ответа Эшворт фыркнул.

— Но мне здесь не безопасно. Мне здесь опаснее, чем где бы то ни было. И ты это чувствуешь каждую секунду.

Ректор вновь промолчал. Очевидные вещи не требовали подтверждения.

Отец

Потому что для него это было выгодно? Потому что ему нужен ослабленный, измотанный меткой Эшворт?..

Я сглотнула и отвернулась к окну.

— Ты должен был мне сказать, — произнесла я глухо. — С самого начала. Что метка тебя убивает.

— Не преувеличивай, Беатриса, — он поморщился. — Метка не может меня убить.

Я вскинула бровь, вспомнив состояние, в котором обнаружила его накануне.

— Ночью ты лежал на полу без сознания с чёрными нитями до самого плеча. Как это называется, если не убивает?

— Так совпало, — он по-прежнему беспечно пожал плечами. — Я был уставшим, как и мой дракон. Больше это не повторится.

— А если бы я не пришла? Ты бы очнулся сегодня?

— Как я уже сказал, это больше не повторится.

Я замолчала, не став продолжать бессмысленное препирательство, и уставилась в окно. В голове ворочались тяжелые, неприятные мысли об отца.

О том, что он знал. О том, что, возможно, даже все рассчитал.

Но я не стала говорить об этом вслух.

Эшворт ненавидел моего отца. Ненавидел так, как может ненавидеть только человек, у которого отняли близких. И любое моё слово — любое подозрение, любой намёк на то, что отец мог действовать с умыслом, — он схватит и использует. Просто потому, что для него это будет ещё одним доказательством того, во что он и так верил пятнадцать лет. Что Рихард Блэкмор — чудовище.

А я пока не была готова произнести это вслух. Подозревать — одно. Сказать — совсем другое. Тем более сказать человеку, который только и ждёт подтверждения.

Но и промолчать совсем я тоже не могла. Потому что Эшворт оказался не тем, кем я посчитала его в первую ночь.

— Мне нужно уехать из академии, — сказала я наконец. — Чем скорее, тем лучше. Пока я здесь, метка не погаснет.

— Нет, — отрезал он.

— Эшворт...

— Нет, — повторил он жестче. — Если ты уйдёшь без документов, тебя схватят в первую же неделю. И тогда метка меня убьёт по-настоящему. Потому что ты окажешься в настоящей смертельной опасности, а не в условной, как здесь.

— Здесь она тоже не условная! Ты сам только что перечислил...

— Здесь я рядом, — перебил он. — И могу действовать. За пределами академии — нет.

Я развернулась к нему.

— Рядом? На полу без сознания?

Эшворт стиснул челюсть. Я видела, как дёрнулся мускул у него на скуле, и поняла, что попала в больное. Потому что он и сам знал: этой ночью он не мог ничего. Лежал на камне, пока метка жрала его руку.

— Документы будут готовы через несколько дней, — сказал он после долгой паузы.

— А до тех пор?

— До тех пор ты остаёшься здесь. Дознаватели скоро уедут, и уровень напряжения спадёт.

— Мартенс меня подозревает, — пробормотала я.

— Она многих подозревает, — Эшворт спокойно пожал плечами. — Да, ты одна из очевидных кандидатур, но ты мой адъютант, и она не станет ничего предпринимать, пока доказательства не будут по-настоящему вескими. Но на их поиск и сбор нужно время. А когда это случится, ты будешь уже далеко.

— А ты? — спросила я раньше, чем подумала.

Эшворт даже не понял моего вопроса.

— Что? — и вскинул недоуменно брови.

— Что будет с тобой, когда твой адъютант исчезнет без следа? — пояснила я.

Эшворт медленно поднялся из кресла, тяжело опираясь на подлокотники. Выпрямился во весь рост и шагнул ко мне.

Я отступила и упёрлась поясницей в подоконник. Дальше отступать было некуда.

— А вот это уже моё дело, Беатриса, — сказал он, глядя на меня сверху вниз. — Не твоё.

— Твоё дело, — повторила я и вскинула подбородок, потому что не собиралась разговаривать с его грудью, хотя грудь эта была прямо перед моими глазами, и шрам над сердцем, и повязка, и тёмная дорожка волос, уходящая вниз по животу. — Ты же потеряешь всё. Должность. Репутацию.

Эшворт чуть склонил голову.

— С каких пор тебя это заботит? — спросил он негромко.

Я осеклась.

Действительно.

С каких пор?..

— Я... — начала и запнулась, потому что ответа у меня не было. — Не знаю. С недавних пор.

Не отводя от меня взгляда, Эшворт подался вперед, и его ладонь легла на подоконник рядом с моей, совсем рядом. Я опустила взгляд на наши руки: его, крупную, с ободранными костяшками и тёмной меткой на предплечье, и мою, тонкую, с пальцами, которые побелели от того, как крепко я вцепилась в дерево.

Я подняла глаза и пожалела об этом мгновенно, потому что Эшворт смотрел на меня.

За стеной ударил колокол.

Мужчина резко, одним шагом отступил. Между нами снова оказался воздух, и я выдохнула так, словно до этого не дышала вовсе.

— Иди, — сказал он севшим голосом. — Тебе пора на построение.

Я оторвалась от подоконника, достала из кармана амулет, надела, и Бастиан Фальк вернулся на своё место.

Больше никогда не буду его снимать при Эшворте.

Глава 24

Я вышла из покоев ректора и прикрыла за собой дверь. Постояла в коридоре, пока сердце не перестало колотиться, потом одёрнула китель и зашагала в свою спальню. Там быстро привела себя в порядок и отправилась в зал для трапез.

Начинался обычный день.

Только вот ничего обычного не было ни в том, как горело лицо под иллюзией амулета, ни в том, как я до сих пор чувствовала жар чужого тела, хотя между мной и Эшвортом были уже два коридора и лестничный пролёт. И особенно — в том, как перед глазами стояли его пальцы на подоконнике рядом с моими.

Я тряхнула головой. Хватит. Есть вещи поважнее.

Например, два письма от отца, которые я сожгла, но которые выжгли себя в моей памяти куда надёжнее, чем любые чернила. «Ты всё сделала правильно». Четыре слова, которые я вспоминала постоянно и непрерывно, как навязчивый мотив, который невозможно выбросить из головы.

Что я сделала правильно? Обыскала кабинет? Поссорилась с Эшвортом? Вынудила его уехать? Ослабила защиту академии самим фактом своего присутствия?

Или, может быть, всё сразу?

В трапезном зале было непривычно тихо. Курсанты ели молча, переговариваясь разве что шёпотом. За преподавательским столом я насчитала несколько пустых мест: видимо, кто-то из преподавателей по-прежнему был занят с дознавателями или устранением последствий нападения.

Эшворта, разумеется, не было. Но всё равно украдкой скользнула взглядом по преподавательскому столу и разозлилась на себя за это.

Адъютанты вокруг меня молчали. Первый ковырял еду с отсутствующим видом,

На обязательных для адъютантов занятиях я присутствовала как тень. И не трудилась вникать в рассказ преподавателя. Голова моя была занята другими вещами. Я снова и снова прокручивала хронологию, которую выстроила накануне, и с каждым разом она казалась мне всё убедительнее и всё страшнее.

Отец отправил меня к Эшворту. Знал, что метка будет гореть. Знал, что я окажусь в постоянной опасности.

Прислал письмо с просьбой найти документ. Я обыскала кабинет, нашла не то, поссорилась с Эшвортом. Тот уехал.

В ту же ночь — нападение. Из хранилища пропали редкие свитки.

Второе письмо: «Ты всё сделала правильно. Я почти у цели».

Меня передёрнуло, и сидевший рядом курсант покосился с недоумением. Я заставила себя выпрямиться и сосредоточиться на лекции.

После обеда я отправилась в преподавательское крыло, надеясь увидеть Эшворта. Мне хотелось убедиться, что с ним всё в порядке.

— Ректор покинул академию, — сообщил мне секретарь, когда я вошла в приемную.

— Когда он вернется? — я постаралась не показать удивления.

— Не могу знать, адъютант Фальк.

К вечеру Эшворт так и не появился. Зато, когда я спускалась к ужину, на лестнице меня перехватил курсант Мерц.

— Говорят, к воротам подъехали экипажи с гербами Высшего Совета.

Я остановилась.

— Совета?

— Два члена Совета, с охраной и свитой. Один из них — генерал Крейц.

Крейц. Отец Освальда.

— А второй?

Мерц пожал плечами.

— Не разглядел. Но герб старинный, кого-то из высших домов.

Я стиснула зубы и пошла дальше. В трапезном зале стоял шум, совсем не похожий на утреннюю подавленную тишину. Курсанты переговаривались, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть что-то через окна, выходящие во двор.

А потом я увидела Освальда.

Он стоял в дверях трапезного зала. Рядом с ним возвышался грузный мужчина в парадном мундире с орденскими планками. Вероятно, генерал-советник Хельмут Крейц.

Освальд обводил зал довольным взглядом. Его глаза скользили по курсантам и преподавателям.

И остановились на мне.

В них плескалась та же ненависть. Та же кипящая, обжигающая злоба, которую я видела, когда его вели через двор со стражниками.

Рядом с Освальдом стоял ещё один человек. Высокий, сухощавый, с аккуратной седой бородкой и очень спокойным лицом. Герб на его плаще я не узнала, но что-то в его облике показалось мне смутно знакомым.

Из бокового коридора появилась дознавательница Мартенс. На её бледном лице при виде мужчин расцвела улыбка.

— Генерал Крейц, — она протянула руку, и Крейц коротко пожал её.

Я смотрела, как они обмениваются парой негромких фраз, наклонившись друг к другу.

Кажется, дознавательница, которая должна была уехать сегодня, никуда не уедет.

И генерал-советник, чьё письмо с угрозами Эшворт сжёг несколько дней назад, стоял теперь в трапезном зале академии с сыном.

Мартенс, Крейц и второй член Совета прошли к преподавательскому столу, где для них уже освободили места. Гронер поднялся навстречу и пожал руку генералу. Я внимательно всматривалась в его лицо и потому заметила промелькнувшую настороженность. А еще так увлеклась наблюдением, что пропустила, как Освальд направился к столу адъютантов.

К нашему столу.

Он шёл через зал не торопясь, и курсанты провожали его взглядами. Бывший лучший выпускник, бывший адъютант ректора, отчисленный перед всей академией, теперь вернулся.

Освальд сел на свободное место прямо напротив меня. Первый адъютант чуть подвинулся, освобождая пространство, и в его движении было что-то подобострастное, от чего мне стало противно.

— Скучали? — спросил Освальд, обводя их взглядом. Потом посмотрел на меня и улыбнулся. — А ты, Фальк? Скучал по мне?

— Больше всех.

Освальд хмыкнул и откинулся на скамье, положив локти на стол. Он сидел так свободно и вальяжно, словно никуда отсюда не уходил.

Зал вокруг нас гудел, не останавливаясь. О дисциплине этим вечером, казалось бы, забыли. Разговаривали и шумели курсанты, преподаватели вставали с мест, чтобы подойти к генералу Крейцу и Мартенс. Шумно было так, что я мыслей своих не слышала.

В какой-то миг двери трапезного зала распахнулись.

Эшворт ворвался стремительным шагом. Тёмная ткань его кителя была покрыта влажными пятнами, а на плечах и в волосах блестели дождевые капли. Он только что вернулся и, наверное, увидел экипажи у ворот академии.

Где же он был?..

Признаться, я подумала, что его секретарь обманул меня, и Эшворт просто не желал меня видеть, потому и оговорился отсутствием.

Выходило, что нет.

Эшворт прошёл через зал, оставляя за собой мокрые следы на каменном полу. Постепенно разговоры за столами затихли и все теперь неотрывно следили за ректором. Лицо его было спокойным, но я уже научилась читать это спокойствие, и под ним я видела собранность хищника, который почуял чужих на своей территории.

Он остановился у преподавательского стола. Крейц-старший поднялся ему навстречу.

— Ректор Эшворт, — произнёс он со лживой любезностью. — Мы уже начали волноваться.

— Неотложные дела, — ответил Эшворт коротко. — Генерал. Рад приветствовать вас в стенах академии.

Он не был рад. Крейц знал, что он не был рад. Весь зал знал, что он не был рад. Но формальности были соблюдены, и Эшворт повернулся ко второму члену Совета и кивнул ему с той же ледяной вежливостью.

Потом его взгляд скользнул к нашему столу. К Освальду, который сидел напротив меня с видом победителя. На лице Эшворта ничего не изменилось, ни один мускул не дрогнул, но я увидела, как его левая рука за спиной сжалась в кулак. И как рукав кителя чуть натянулся на предплечье.

Метка.

Освальд вернулся, и метка вспыхнула с новой силой, потому что я снова была в опасности. Освальд ненавидел меня. Крейц-старший хотел уничтожить Эшворта. Мартенс подозревала всех. И все они сидели сейчас в одном зале, за одними столами, и ели один хлеб.

Мило.

— Думаю, нам нужно поговорить, и сделать это прямо сейчас, — сказал Эшворт, продолжая стоять на ногах. — Генерал, госпожа Мартенс, советник Раттенберг. Прошу в мой кабинет.

Раттенберг. Вот как звали второго. Я мысленно повторила фамилию, пытаясь вспомнить, где слышала её прежде, но Эшворт уже развернулся к нашему столу и посмотрел прямо на меня.

— Фальк. Со мной.

Освальд дёрнулся, как от пощёчины. Не знаю, чего он ожидал.

Я поднялась и пошла за Эшвортом, привычно держась на шаг позади.

Ректор мог бы не звать. Этот разговор не предполагал присутствия адъютанта, потому что я заметила, как генерал и дознавательница скривились.

Но Эшворт позвал. Хотел, чтобы я была рядом? Чтобы слышала

Или, может быть, просто не хотел оставлять меня наедине с Освальдом.

Глава 25

В кабинете Эшворт пропустил всех вперёд и закрыл дверь. Привычным движением набросил магический замок и прошёл к столу.

— Для чего нам ваш адъютант, ректор? — Крейц-старший покосился на меня с раздражением, которого даже не потрудился скрыть.

Эшворт стянул мокрый китель и бросил на спинку кресла. Под ним была рубашка, тоже влажная, прилипшая к плечам. Он расслабленно опустился в кресло.

— Чтобы подливал мне вино. Я хочу выпить, — откинулся на спинку и обвёл присутствующих ленивым, насмешливым взглядом. — А вы?

Мартенс чуть поджала губы. Раттенберг промолчал, невозмутимо устроившись в кресле у стены. Крейц побагровел, но сдержался.

— Фальк, — Эшворт щёлкнул пальцами, не глядя на меня. — Вина. Мне и гостям.

Голос был нарочито надменным, показным, и я понимала, что все это предназначалось не для меня. Он играл роль, и я должна была подыграть.

В какой-то степени это было даже забавно.

Я молча подошла к шкафу, где стояли графины, и достала вино. Разлила по бокалам, расставила перед каждым. Когда я наклонилась, чтобы поставить бокал перед Эшвортом, то почувствовала запах дождя на его волосах.

Я поспешно выпрямилась, отступила к стене и замерла, сцепив руки за спиной.

Эшворт взял бокал и сделал глоток. Потом поставил его на стол, облизал окрасившиеся алым губы и посмотрел на Мартенс.

— А теперь объясните мне, — сказал он, и от насмешливости не осталось и следа, — почему в моей академии находятся два члена Высшего Совета, о визите которых меня не поставили в известность?

— Я пыталась с вами поговорить, ректор, — Мартенс ответила спокойно, как будто ожидала этого вопроса. — Но ваш секретарь сообщил, что вы покинули академию. Дело не терпело отлагательств.

— Какое дело?

— Пропажа свитков, — вступил Крейц, грузно усаживаясь в кресло. — Среди украденных документов обнаружились материалы ограниченного доступа. Совет отнёсся к этому крайней серьёзно и решил направить представителей.

— Я состою с вами в одном Совете, Хельмут, — напомнил ему Эшворт.

Крейц выдержал паузу.

— Разумеется, Конрад. Но нападение произошло на территории, которая находится под вашим непосредственным руководством. Свитки пропали из вашего хранилища. И Совет счёл, что в данном случае было бы... уместнее привлечь незаинтересованную сторону.

Эшворт не шевельнулся. Только спина его медленно выпрямилась, и он подался вперед, и расслабленная поза куда-то исчезла, словно её сдуло ветром. Пальцы стиснули ножку бокала.

— Незаинтересованную, — повторил он очень тихо. — Вы в чём-то меня обвиняете, Хельмут?

Крейц развел ладони и рассмеялся.

— Никаких обвинений. Лишь стандартная процедура, которую вы сами множество раз одобряли на заседаниях Совета. Когда происшествие случается на подотчётной территории, руководитель этой территории не может одновременно вести расследование. Конфликт интересов.

Я стояла у стены и видела, как взгляд Эшворта стал таким, от которого хотелось отступить. Даже мне, хотя он смотрел не на меня. Тёмный, неподвижный, с янтарной каймой по краю радужки, которая, казалось, стала ярче. Драконий взгляд.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Мартенс наблюдала за ними, и вид у неё был такой, словно она изучала двух бойцов перед поединком и прикидывала, на кого поставить.

Потом Эшворт усмехнулся. Коротко, одним уголком рта. Неторопливо допил вино и взмахнул опустевшим бокалом.

— Фальк, — щёлкнул пальцами, по-прежнему не глядя на меня. — Вина.

Крейц скривился, и по его лицу было видно, что каждый щелчок пальцев Эшворта, каждый демонстративный глоток, каждая секунда, потраченная на вино вместо ответа, — всё это раздражало его до скрежета зубов.

Именно потому Эшворт и делал это.

Я подошла и наполнила бокал.

Эшворт сделал глоток и повернулся к Мартенс.

— Я ознакомился с описью пропавших свитков, — сказал он. — И, признаться, не понял, что именно привлекло внимание Совета. Половина из них — рутинная документация столетней давности. Журналы дежурств, учебные планы, хозяйственные ведомости. Мусор, который представляет интерес разве что для крыс.

— Не для всех, — мягко вставил Раттенберг из своего кресла.

Эшворт перевёл на него взгляд.

— Поясните.

Раттенберг неторопливо сложил пальцы домиком и заговорил.

— Среди пропавших единиц хранения три свитка числились под грифом ограниченного доступа. Содержание двух из них можно восстановить по копиям в столичном архиве. А вот третий, номер восемьсот девятнадцать, существовал в единственном экземпляре. И его содержание не указано даже в описи.

— Я в курсе, — отозвался Эшворт ровно. — И?

— Ректор, вы вряд ли знакомы с содержанием свитка восемьсот девятнадцать. Как, впрочем, и почти никто из ныне живущих. Помимо грифа ограниченного доступа, на него наложено древнее охранное заклинание, которое не позволяло прочесть текст без особого ключа. Свиток хранился в академии больше пятисот лет, и за это время его не вскрывал ни один ректор.

Эшворт молчал. Лицо его не изменилось, но я заметила, как чуть сузились его глаза.

— Тогда откуда вам известно, что в нём? — спросил он.

— Потому что это мой род передал свиток на хранение в академию, — ответил Раттенберг просто. — Пятьсот лет назад. И знание о его содержании передавалось внутри семьи, из поколения в поколение. Мой отец рассказал мне. Его отец — ему. И так далее.

Крейц нетерпеливо заёрзал в кресле.

— Так что же в нём, Раттенберг? Хватит ходить вокруг да около.

— Фрагмент описания запрещённой драконьей магии, — сказал Раттенберг. — Той, что была запрещена ещё до основания Империи и с тех пор не применялась ни разу. В руках невежды этот свиток бесполезен. Но в руках человека, который знает, что искать и как использовать... — он помолчал, — последствия могут быть катастрофическими.

— Какого рода последствия? — Мартенс подалась вперёд, и её перо замерло над блокнотом.

— Такого рода, что я счел необходимым просить Совет отправить меня в академию в тот же день, когда мы получили опись.

Крейц побагровел.

— Послушайте, Раттенберг...

Но осекся и недоговорил. Помешало мое присутствие? Или сумел взять себя в руки?

Я же замерла у стены и старалась не привлекать к себе лишнего внимания.

Значит, инициатором приглашения Советников оказалась не дознавательница. И даже не генерал Крейц.

А Раттенберг.

И Эшворт, кажется, тоже этого не ожидал. Я видела, как изменился его взгляд, когда Раттенберг заговорил о свитке. Ректор готовился к бою с Крейцем, готовился к давлению Мартенс, к обвинениям, к стандартным политическим играм, в которых участвовал не первый год. Но Раттенберг оказался фигурой другого масштаба, и Эшворт это почувствовал. Так же, как почувствовала я.

И в тот же момент я наконец поняла, почему его лицо казалось мне знакомым с самой первой минуты, когда я увидела его в дверях

Я видела не его. Я видела его предков.

У отца в кабинете валялась потрёпанная книжица, которую я в своё время пролистала от скуки. Сборник светских хроник и сплетен о старейших родах Империи: кто с кем породнился, кто кого оскорбил на приёме, чьи бастарды объявились в неподходящий момент, кого отравили на собственной свадьбе. Скандалы, тайные браки, незаконнорождённые наследники, яды в бокалах, проклятия и наследства, украденные у родных братьев. Чтиво, от которого я тогда сморщила нос.

И к главам шли портреты представителей родов. И один род запомнился мне особенно. Не из-за сплетен — хотя сплетен о Раттенбергах хватало на целую главу: какие-то древние ритуалы, запретная магия — а из-за лиц. На каждой гравюре, из века в век, мужчины этого рода выглядели так, будто их отливали в одной форме. Узкое лицо, аккуратный подбородок, спокойные глаза. Сыновья — копии отцов. Внуки — копии дедов.

Тогда мне было десять, и истории о запретных ритуалах казались такой же нелепицей, как и сплетни о бастардах. Одна из многих безумных баек, которыми развлекали скучающих аристократок.

Теперь же, стоя у стены в кабинете Эшворта и глядя на живого Раттенберга, который только что обронил слова «запрещённая драконья магия», я подумала, что, может быть, стоило читать ту книжицу внимательнее.

Глава 26

— Надеюсь, мне не нужно напоминать, — заговорил Раттенберг вновь, обводя присутствующих спокойным взглядом, — что всё сказанное в этом кабинете подпадает под ритуал неразглашения. Магия академии защищает её секреты, и всё, что становится известным при исполнении должностных обязанностей, не покидает этих стен. Это касается каждого из нас.

Его взгляд на мгновение задержался на мне. Я выдержала его, не моргнув, хотя внутри всё сжалось.

— Мой адъютант принёс присягу академии, — сказал Эшворт. — Как и все в этом здании.

Раттенберг чуть наклонил голову, принимая ответ. Крейц поморщился, но промолчал.

— Прежде чем мы продолжим, — вновь заговорил Эшворт, и его голос прозвучал очень жестко, — я хочу отметить, что считаю сложившуюся практику в корне неправильной. Ректор академии не знает, что хранится в его собственных хранилищах. Свиток лежал здесь пятьсот лет, и ни один из моих предшественников не был осведомлён о его содержании. Если бы я знал, что под моей крышей находится фрагмент запрещённой магии, я бы усилил защиту хранилища. И, вероятно, нападение закончилось бы иначе.

Раттенберг выслушал его с неизменным спокойствием.

— Этот вопрос поднимался неоднократно, — ответил он. — И каждый раз решение было одним и тем же: чем меньше людей знают о свитке, тем он в большей безопасности. Усиленная защита одного стеллажа среди десятков обычных привлекла бы внимание. Любой курсант, любой преподаватель, который заметил бы, что один шкаф охраняется мощнее остальных, задался бы вопросом — почему. И рано или поздно нашёлся бы кто-то достаточно любопытный или достаточно жадный, чтобы попытаться выяснить.

— Соблазн, — коротко вставила Мартенс.

— Именно. Лучшая защита — неприметность. Свиток лежал среди сотен других, ничем не выделяясь. Пятьсот лет это работало.

— А теперь перестало, — отрезал Эшворт.

Раттенберг развёл руками.

— А теперь перестало, — согласился он без тени смущения. — И нам нужно понять, почему. Кто знал о свитке. Кто направил нападавших именно к нему. И куда он попал.

Мартенс, которая почти все это время молчала и делала пометки в своём блокноте, подняла голову.

— Советник Раттенберг, учитывая последние события в Империи, у меня на языке вертится только одно имя. Человека, который уже совершил кражу. Вероятно, совершил и вторую. Рихард Блэкмор.

Я не шевельнулась. Только стиснула зубы так, что заныла челюсть.

— Блэкмор похитил Камень Императора, — продолжала Мартенс, загибая пальцы. — Древнейший артефакт Империи. Спустя несколько недель на академию совершается нападение. Из хранилища пропадает засекреченный свиток с описанием запрещённой драконьей магии. Связь кажется очевидной.

— Кажется, — согласился Раттенберг. — Но пока не доказана.

Эшворт молчал. Сидел в кресле и смотрел в свой бокал, и лицо его было непроницаемым.

— Если Блэкмор действительно завладел и Камнем, и свитком, — медленно произнёс Раттенберг, — то ситуация гораздо серьёзнее, чем полагает Совет.

Некоторое время после его слов в кабинете стояла неуютная, давящая тишина. Эшворт уже привычно щелкнул пальцами, и я вновь подлила всем вина, и на этот раз бокал залпом осушил еще и генерал Крейц.

— Я допросила весь преподавательский состав и адъютантов, — заговорила Мартенс деловым тоном.

Она единственная не притрагивалась к вину.

— Но, учитывая масштаб того, что вы только что описали, советник, стандартных методов недостаточно. Я прошу разрешения на полное магическое сканирование всех, кто находился в академии в ночь нападения.

На миг я перестала дышать.

Полное магическое сканирование. Не мягкое прощупывание поля во время беседы, которое я кое-как пережила на допросе. Полное. То, которое снимает слои один за другим, добирается до самой сути, до скрытых заклинаний, до наложенных чар.

До амулетов, меняющих внешность.

— Полное сканирование — процедура болезненная, — произнес Эшворт, не глядя на женщину. — В академии учатся несовершеннолетние курсанты. Проводить её на всех без разбора я не позволю.

Крейц шевельнулся в кресле.

— Конрад, речь идёт о безопасности...

— Но, — Эшворт поднял руку, не дав ему договорить, — я готов санкционировать сканирование в ограниченном формате. Госпожа Мартенс составит список лиц, которые вызывают у нее подозрение. Я рассмотрю его и дам разрешение по каждой кандидатуре отдельно. Проводить сканирование буду я сам.

— Вы? — Мартенс приподняла бровь.

— Я, — подтвердил Эшворт. — Позвольте напомнить, что каждый курсант до выпуска находится под опекой ректора. Я несу за них ответственность перед их семьями и перед Советом. Полное магическое сканирование — процедура болезненная и небезопасная, особенно для неокрепшего магического ядра. Среди моих курсантов есть шестнадцатилетние мальчишки. Если неопытный дознаватель полезет в их магическое поле с той же деликатностью, с какой вы, госпожа Мартенс, ведёте свои допросы, я рискую получить сломанные ядра вместо курсантов. Совету будет непросто объяснить их родителям, зачем это понадобилось.

Мартенс побледнела.

— Я дракон, — продолжил Эшворт. — Мои способности к сканированию позволяют провести процедуру точнее и мягче, чем это сделает кто-либо из присутствующих.

— Это правда, — поддержал его Раттенберг. — Кроме того, никто в здравом уме не станет ставить под сомнение верность ректора Эшворта. Госпожа Мартенс, подготовьте к утру список кандидатур для допроса. Мы не можем терять время и необходимо действовать быстро.

Мартенс составит список подозрительных лиц. Уверена, имя Бастиана Фалька будет в нём первым.

Дальнейший разговор я слушала как сквозь толщу воды. В голове крутилось одно и то же, по кругу, как заевшая пластинка.

Запрещённая драконья магия. Камень Императора. Рихард Блэкмор.

Ритуал Пробуждения.

Я стояла

Мой отец украл Камень. Мой отец просил найти описание ритуала. Из хранилища пропал свиток с запрещённой магией. И отец написал, что он почти у цели.

Кусочки складывались в картину, которую я не хотела видеть, но которая с каждой минутой становилась всё яснее.

Раттенберг поднялся первым. За ним встала Мартенс, убирая блокнот. Крейц тяжело выбрался из кресла и, не попрощавшись с Эшвортом, вышел в коридор. Раттенберг задержался на пороге, обернулся к ректору и чуть наклонил голову.

— Отдохните, Конрад. Выглядите неважно.

Дверь закрылась, и мы остались вдвоем.

Несколько секунд Эшворт сидел неподвижно. Потом взял бокал, из которого пил весь вечер, и швырнул его в стену.

Он разбился с коротким, злым звоном. Осколки брызнули по каменному полу, и вино стекло по стене тёмной полосой, похожей на кровь.

Эшворт упёрся локтями в стол и закрыл лицо ладонями. Плечи его были напряжены так, что ткань рубашки натянулась на лопатках.

Глава 27

Эшворт убрал ладони от лица. Несколько секунд он сидел неподвижно, глядя на тёмную полосу вина, стекавшую по стене, потом рывком поднялся из кресла и повернулся ко мне. В глазах его я увидела темную, кипящую ярость, и сквозь неё пробивалась янтарная кайма по краю радужки, яркая и нечеловеческая. Дракон смотрел на меня из глубины его зрачков.

Он остановился так близко, что ткань его рубашки почти касалась моей груди. Я чувствовала жар, который шёл от него волнами, и ощущала запах вина, дождя и горькой мази, которая въелась в нас обоих в прошлую ночь.

— Сними амулет, — сказал он низким голосом.

— Ты что? Это небезопасно, в кабинет могут войти!

— Никто не войдет, я закрыл его.

— Зачем тебе?

— Хочу видеть тебя, — сказал он. — Когда буду спрашивать. Хочу смотреть в твои глаза, Беатриса, — мое имя он произнес на выдохе.

Спорить было бесполезно. Как и сбегать. Мои пальцы нашли цепочку на шее. Я расстегнула ее, стянула и сжала амулет в кулаке.

Взгляд Эшворта медленно прошёлся по моему лицу, и от этого взгляда кожа вспыхивала, а дыхание сбивалось.

— Ты помогаешь своему отцу, Беатриса?

Я покачала головой. Волосы, не скрытые больше иллюзией, скользнули с плеч, и Эшворт проследил за ними, и на мгновение его глаза задержались там, где тёмная прядь легла на ключицу, и он сглотнул, и кадык дёрнулся под кожей, и мне показалось, что он забыл, о чём спрашивал.

Но не забыл.

— Ты знала о свитке?

— Нет.

— О нападении?

— Нет. И я уже приносила клятву.

Он кивнул, но не отступил. Стоял надо мной, и я видела биение пульса на его шее. Частое и рваное, совсем не похожее на пульс человека, который ведёт допрос.

— Ты знаешь, где твой отец?

— Нет.

— Он выходил с тобой на связь?

Эшворт наклонился ближе. Его ладонь легла на стену рядом с моей головой, и он навис надо мной, и я чувствовала его всем телом, хотя он не касался меня. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и глаза — тёмные, с этой проклятой янтарной каймой — смотрели в мои.

— Да, — сказала я.

Сказала осознанно. Не потому, что была испугана или боялась, и не потому, что Эшворт давил на меня.

А потому что в этом кабинете из разговоров за последний час я, наконец, осознала масштаб того, во что влез мой отец. Запрещённая драконья магия, пропавший Камень Императора, свиток, который пятьсот лет хранился в академии, — всё это было настолько больше меня, настолько страшнее всего, что я могла себе представить, что продолжать разбираться в одиночку означало быть погребённой заживо.

И ещё потому, что Эшворт, при всей его злости и ненависти к моему отцу, был на моей стороне. Единственный человек, который стоял между мной и всем этим безумием. Пусть даже только из-за метки. Пусть. Сейчас мне этого было достаточно.

Эшворт не шевельнулся. Только пальцы на стене рядом с моей головой впились в камень.

— Когда? — спросил он, и голос его стал совсем тихим.

— Дважды. Письма. Зачарованные на кровь Блэкморов, поэтому находили меня под личиной Фалька.

— Что в них было?

Я облизнула пересохшие губы и увидела, как его взгляд на мгновение метнулся вниз, к моему рту, и вернулся обратно. Быстро, почти неуловимо.

— В первом отец просил найти документ. Здесь, в академии. Описание какого-то ритуала. Сказал, что это докажет его невиновность.

Когда я, наконец, произнесла это вслух, а не в своих мыслях, то словно со стороны впервые увидела, как глупо звучала просьба отца. Свиток с описанием ритуала, который докажет его невиновность...

Как?..

— Ты искала? — голос Эшворта стал ещё тише.

— Да. В тот день, когда ты застал меня в кабинете.

Я услышала, как он заскрежетал челюстью.

— Что было во втором письме?

— Ничего особенного... кроме одной фразы, что я все сделала правильно. И что отец почти у цели.

— И что это значит?

— Я не знаю! Я ничего не нашла в твоем кабинете, а после больше не искала.

— Если это так, то зачем отцу тебе писать? Рисковать ради глупого, бесполезного послания? — Эшворт прищурился.

В чем-то я разделяла его подозрения, потому как задавалась тем же вопросом. Но я сомневалась в отце, а он сейчас сомневался в моих словах, и в этом заключалась разница.

— Увижу его, обязательно спрошу! — фыркнула я и скрестила на груди руки.

Эшворт дернул щекой.

— Считаешь, сейчас подходящее время для шуток? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Нет, но я уже сказала тебе, что не знаю, зачем отец написал то письмо.

— И ты полагаешь, я должен поверить тебе на слово? После того, как убедился, что ты умело скрывала свои тайны и на допросе у Мартенс, и от меня, пусть и клялась.

— Кто бы говорил о доверии и тайнах, господин ректор! — я вновь фыркнула и тряхнула головой, позволив волосам рассыпаться по плечам. — У меня не было ни единой причины тебе доверять, ты ненавидишь моего отца, ненавидишь меня и при каждом удобном случае давал понять, с каким нетерпением желаешь от меня избавиться!

И я впилась в него злым, колючим взглядом, чувствуя, как на щеках расцветает яростный румянец, а грудь высоко вздымается из-за сбившегося, частого дыхания.

Эшворт переменился в лице. Злость никуда не делась, но ее словно стало меньше, и сквозь нее проступила... растерянность?..

— Я не ненавижу тебя, — процедил он сквозь зубы.

Как будто

Я открыла рот и закрыла.

— Неужели, — выдавила я, и голос мой звучал хрипло и незнакомо.

— Я никогда тебя не ненавидел, — повторил он, и его взгляд снова скользнул к пряди на моей ключице, и обратно. — Твоего отца — да. Тебя — нет.

Его рука на стене разжалась. Пальцы соскользнули с камня и прошли вдоль моего виска, не касаясь, и остановились у подбородка. Я сглотнула и отвела взгляд от его лица.

— Хорошо... — произнесла, с трудом шевеля языком. — Не ненавидишь. Но и не доверяешь, как и я тебе.

— Уверена в этом? Ты только что рассказала мне о письмах отца.

— Потому что выбора у меня не осталось. И после всего, что я услышала в кабинете... — я опустила голову и глубоко вздохнула. — Я боюсь не только за жизнь отца, но и за свою.

Жалкое признание вырвалось у меня против воли. Я не собиралась об этом говорить.

Эшворт молчал. Его пальцы, застывшие у моего подбородка, наконец коснулись кожи. Он приподнял моё лицо, заставив посмотреть на него, и его большой палец медленно, едва касаясь провёл по моей щеке.

От этого жеста по телу прошла волна, горячая и тяжёлая, и я закусила губу.

— За свою жизнь ты можешь не бояться. Я за... — начал он и осёкся. Стиснул челюсть, как будто слово застряло поперёк горла. — Я помогу тебе, Беатриса.

Затем убрал руку и резко отступил на шаг.

И я была очень ему благодарна, потому что нам не следовало стоять так близко друг к другу.

— Можешь задать мне вопрос, — сказал Эшворт.

Моргнув, я не сразу уловила его мысль и потому переспросила.

— Что?

— Ты говорила о доверии. Что между нами его нет, и это правда. Но ты рассказала мне о письмах отца и сделала первый шаг. Теперь можешь спросить у меня что-нибудь, и я обещаю ответить честно.

Я задумалась. Вопросов в голове было столько, что они толкались и наступали друг другу на пятки.

— Куда ты уезжал? — спросила я. — После того, как рассказал мне о брате. Тебя не было в академии весь день.

Эшворт едва заметно вздрогнул. Кажется, уже пожалел, что предложил мне это. Он потер переносицу и отошел еще на шаг, к столу.

— Я летал к брату и матери. Они живут далеко от академии, поскольку отец почти разорился, когда пытался вылечить Дариуса и оставил после себя лишь имение на краю империи.

Значит, в тот день он улетел не потому, что избегал меня из-за непростого разговора о брате. Впрочем, я не рассматривала эту мысль всерьез.

Эшворт улетел, потому что захотел увидеть младшего брата. Наверное, наша ссора сковырнула давние воспоминания.

— Мы в расчете? — с нарочитой небрежностью спросил Эшворт. — Откровение за откровение.

Я молча кивнула.

— Хорошо, — он обошел стол и потянулся к кувшину с водой. Сделал жадный глоток и серьезно на меня посмотрел. — Хорошо, потому что теперь мы должны поговорить о магическом сканировании. Думаю, ты, как и я, понимаешь, что Мартенс включит тебя в список.

— В его самое начало, — мрачно хмыкнула я.

Глава 28

— Что тебе известно о полном магическом сканировании? — спросил Эшворт.

— Вы теперь мой преподаватель, господин ректор? — я не удержалась.

Он только посмотрел на меня, и я прикусила язык.

— Ладно, — сказала я, прислонившись к стене. — Нам читали об этом лекции на четвёртом курсе. Полное сканирование — ритуал, который позволяет вскрыть о человеке практически всё, что он пытается скрыть. Обходит большинство известных зелий, артефактов и амулетов, — я сжала кулак с цепочкой. — В том числе таких, как мой.

— Дальше, — коротко бросил Эшворт.

— Проводящий ритуал маг входит в магическое поле объекта и послойно снимает защиту. Видит наложенные чары, скрытые заклинания, маскировку. Если на человеке висит амулет, меняющий внешность, сканирование покажет и амулет, и настоящую внешность под ним.

Я замолчала. Вывод был очевиден, и произносить его вслух не хотелось.

— То есть если Мартенс включит тебя в список, а я проведу сканирование по протоколу...

— Ты увидишь всё, — закончила я за него. — Но это не проблема, ты и так знаешь, кто я. Проблема в другом. Ты должен будешь зафиксировать итоги сканирования для каждого из списка. И если напротив моего имени будет стоять «отклонений не обнаружено», а Мартенс потом каким-то образом узнает правду, то ты...

— Ты об этом не беспокойся, — перебил Эшворт.

— Это подлог. Практически преступление. Если вскроется...

— Я сказал — не беспокойся.

Я замолчала и подумала, что правильно сделала, рассказав о письмах. Потому что завтра он все равно бы о них узнал. Увидел бы следы чужой магии и отпечатки, которые оставили на мне зачарованные письма отца. Кровь Блэкморов, на которую они были зачарованы, горела бы перед ним, как маяк.

Если бы я промолчала сегодня, он узнал бы завтра. Так что да. Я поступила правильно. Пусть не из самых благородных побуждений, но правильно.

Эшворт отодвинул ногой стул от стола и кивнул на него.

— Присаживайся.

Я села, и он опустился на соседний стул, не напротив, а рядом, и это было непривычно.

— Есть ещё две проблемы, — сказал он. — Тебе когда-нибудь проводили полное сканирование?

— Нет.

— Тогда ты должна знать: это больно. Не невыносимо, но ощутимо. Когда проводящий ритуал маг снимает слои защиты, тело сопротивляется. Чем больше человек скрывает, тем сильнее сопротивление и тем болезненнее процедура. А ты, — он бросил на меня короткий взгляд, — скрываешь многое.

Я стиснула зубы и кивнула.

— Я буду контролировать глубину проникновения и интенсивность, — продолжил он. — Свои вопросы я могу контролировать. Но ты должна будешь на них отвечать.

Он помолчал, а я вдруг поняла, что Эшворт вызвался проводить этот ритуал не только потому, что отвечал за курсантов академии и хотел оградить их от магического вмешательства. Конечно, нет.

Он прикрывал меня.

— Боль и давление на магическое поле ослабляют самоконтроль, и то, что человек прячет глубже всего, рвётся наружу. Слова, имена, воспоминания. Ты можешь произнести что-то, чего не собиралась произносить.

— И это услышит Мартенс, которая наверняка захочет присутствовать, — я не сдержала вздоха.

— Именно. Если она услышит, как мой адъютант Бастиан Фальк на вопрос о своем имени отвечает «Беатриса»...

—... тогда мы оба закончим в имперской тюрьме, — понуро закончила я за него.

Эшворт хмыкнул.

— Есть концовки и похуже тюрьмы.

Некоторое время мы сидели в тишине. За окном шёл дождь, и его капли монотонно стучали по стеклу. Я смотрела на амулет, который по-прежнему сжимала в кулаке.

— Насколько это больно? — спросила

Эшворт ответил не сразу. Я услышала, как скрипнул его стул, и подняла взгляд, и обнаружила, что он наклонился ко мне. Близко, гораздо ближе, чем требовалось для разговора. Его руки накрыли мои ладони.

Его ладони были горячими и шершавыми и намного больше моих, и мои пальцы утонули в них целиком.

— Я дам тебе обезболивающий эликсир заранее, — сказал он, и большие пальцы чуть сжали мои запястья, как будто он хотел убедиться, что я слушаю. — Он притупит ощущения и поможет контролировать реакцию. Боль будет, но терпимая.

— И Мартенс не сможет об этом узнать?

— Никто не сможет. Все твои тайны буду видеть только я, — он усмехнулся.

— Если это настолько болезненная и опасная процедура... и то, что Мартенс ее предложила, а второй советник — поддержал... это означает, что ситуация вокруг этого свитка настолько серьезна? — я подняла на Эшворта взгляд.

Оранжевые отблески на мгновение вспыхнули в его глазах, но вот он моргнул, и они исчезли.

— Да, — ответил просто.

— Я никогда не интересовалась драконами, — вздохнула я с сожалением. — Поэтому и понятия не имею, какие тайны храните вы, ваши свитки и артефакты.

— Я тоже, — Эшворт почти весело фыркнул. — Никто из нас не знал о природе пропавшего свитка, пока советник Раттенберг о ней не рассказал. Ты видела лицо Хельмута? Побагровел так, что я уже думал, сердце не выдержит и разорвется. Как же так, сиятельному драконьему генералу не сообщили о такой ценнейшей вещи.

Невольно я улыбнулась, потому что Эшворт довольно точно описал реакцию отца Освальда.

— Зачем он притащил с собой сына? — решила я спросить, раз уж мы вспомнили Крейцев.

— Очевидно, не представлял, с чем здесь столкнется, и думал натравить на тебя Освальда. Или убедить меня вернуть мальчишку в академию. Миллион причин.

— Как бы после моего намека на допросе Мартенс не включила Освальда в лист подозреваемых.

Секунду было тихо, а потом до меня донесся его смешок.

— Вполне вероятно.

Улыбка медленно сошла с моего лица, когда что я опустила глаза и увидела наши руки.

Всё это время, пока мы разговаривали о сканировании, его ладони сжимали мои. Тёплые, они обхватывали мои пальцы, и я только сейчас осознала, какими ледяными были мои руки в его руках. Как будто весь холод этого вечера скопился у меня в ладонях, а он забирал его себе.

Я неловко пошевелила пальцами.

Эшворт не отпустил.

Я подняла глаза.

— Эшворт, — прошептала я. — Ты держишь меня за руки.

Он посмотрел вниз, на наши переплетённые пальцы, потом обратно на меня. И в его лице не было ни смущения, ни растерянности. Только спокойная, почти вызывающая уверенность.

— Да, — сказал он. — А что не так?

— Всё не так, Эшворт, — сказала я, и хотела добавить что-то ещё, но он посмотрел на меня, и слова умерли, не родившись.

Медленно, невероятно медленно он подался вперёд. Его пальцы разжались и отпустили мои ладони, и вместо этого одна его рука поднялась и легла мне на шею, и я ощутила его широкую, горячую ладонь на своей коже. Большой палец прочертил линию на моей подбородке, и Эшворт слегка надавил, наклоняя моё лицо к своему.

Я ощутила его неровное, рваное дыхание на своих губах. Перед моими глазами почему-то все плыло и горело одновременно, и я закрыла их, подалась вперед.

И тогда Эшворт остановился.

Рука на моей шее дрогнула. Я услышала, как он стиснул зубы и отстранился. Убрал руку, отодвинулся, а потом и вовсе встал со стула.

Когда я открыла глаза, то увидела его спину. С губ едва не сорвался разочарованный стон, но я удержала его, зажав рот ладонью. Шлепок разрезал сгустившуюся между нами тишину.

— Уже поздно, — проскрежетал он, не оборачиваясь. — Иди к себе, Беатриса. Завтра будет сложный день.

Несколько мгновений я сидела на стуле и не двигалась. Губы горели, хотя он так и не коснулся их. Шея горела там, где лежала его ладонь. Руки горели там, где он их держал.

Всё горело.

Рывком я нацепила амулет, и спасительная личина Бастиана Фалька вернулась. Встала и подошла к двери, слегка пошатываясь, словно пригубила вина, а ведь не выпила ни капли. Остановилась я уже возле двери и бросила на Эшворта быстрый взгляд.

Он по-прежнему стоял спиной ко мне.

— Спокойной ночи, — сказала я чужим голосом Фалька.

Он не обернулся.

— Спокойной ночи, Беатриса.

Глава 29

Утро не принесло сюрпризов. Мартенс включила меня в список подозреваемых, правда, не на первую строчку, но в первой пятерке. Эшворт настоял, чтобы допросы начали с меня. Не знаю, чем он обосновал свое требование, но дознавательница согласилась, так что я явилась к ней перед завтраком.

Все равно кусок не полез бы в горло.

Утром Эшворт принес мне эликсир. Я выпила его, всеми силами избегая смотреть на мужчину. Горло обожгло так, словно я глотнула кипятка.

— Боль это не уберёт, — напомнил Эшворт на прощание. — Но тебе станет легче.

В кабинете все уже было готово. Посреди комнаты стояло развернутое к окну кресло. Стол сдвинули к стене. К счастью, советник Раттенберг не присутствовал. Наверное, он действительно доверял Эшворту.

Мартенс вошла за пять минут до начала и коротко мне кивнула. Ее помощники к нам не присоединились, и невольно я задалась вопросом, чем они заняты. Повиновавшись кивку дознавательницы, я села в кресло. Эшворт устроился на стуле напротив.

— Процедура займёт от пятнадцати до сорока минут, — Мартенс открыла блокнот. — Ректор Эшворт будет проводить магическое сканирование. Я буду наблюдать за процессом и делать записи. Если на каком-то этапе вы потеряете сознание, мы приостановимся и продолжим, когда вы придёте в себя. Вопросы?

— Нет, — сказала я.

Голос мне почти не изменил.

Эшворт подался вперед, ближе ко мне, и в голове против воли пронеслись глупые воспоминания о вчерашнем вечере.

— Начинаю, — обронил он, и его пальцы коснулись моих висков.

И в ту же секунду меня словно ударило изнутри. Сначала я ощутила давление, будто кто-то с силой сжал голову. Потом давление начало нарастать, и кожа на руках покрылась мурашками, и я поняла, что Эшворт уже проник в мое сознание.

— Назовите ваше имя.

Хорошо, что он начал с этого вопроса.

— Бастиан Фальк, — уверенно произнесла я.

Давление усилилось, и я почувствовала первую горячую волну воли. Казалось, внутри головы лопнул сосуд.

— Где вы находились в ночь нападения?

— В своей спальне. Меня разбудил сигнал тревоги.

Я ответила правду, и потому давление в моей голове оставалось вполне терпимым.

— Знакомы

— Нет.

Я слышала, как скрипит перо Мартенс по бумаге. Но пока всё шло гладко.

— Передавали ли вы кому-либо сведения о расположении хранилищ или тоннелей академии?

— Нет.

Боли не было, потому что я не лгала.

Эшворт задавал вопросы один за другим, явно опираясь на заранее подготовленный список. В чем-то они перекликались с вопросами, которые мне уже задавала Мартенс. Но были среди них и новые. Голос Эшворта звучал ровно, почти безразлично, и пальцы на моих висках были неподвижны, и ничто в нём не напоминало человека, который вчера держал мои ладони в своих.

— Связаны ли вы с лицами, находящимися в розыске?

Вот оно.

Давление в голове усилилось. Я почувствовала, как правда рвётся наружу. Имя отца подступило к горлу, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не выпустить его. Резкая, выворачивающая боль полыхнула от висков к затылку.

— Нет, — выдавила я.

Ложь. И магия знала это. Давление обрушилось на меня так, словно кто-то ударил кувалдой изнутри черепа. Перед глазами всё поплыло, и я вцепилась в подлокотники кресла, и ногти впились в дерево. Эликсир смягчал боль, но не убирал, и то, что осталось, было достаточно мучительным, чтобы из глаз брызнули слёзы.

Пальцы Эшворта на моих висках чуть дрогнули. Едва заметное движение, которого Мартенс не могла видеть со своего места.

— Реакция в пределах нормы, — услышала я его спокойный голос. — Стресс от процедуры.

— Повторите вопрос, господин ректор, — приказала она.

Последовала очень выразительная пауза, за которую я успела восстановить дыхание и немного приготовиться к тому, что сейчас последует.

— Связаны ли вы с лицами, находящимися в розыске?

Что-то рвануло в груди. Сильно, до короткого слепого пятна перед глазами, и я вцепилась пальцами в подлокотники.

— Нет.

Но, по крайней мере, голос не дрожал.

— Приемлемо, — нехотя подтвердила Мартенс. — Продолжайте.

— Знакомы ли вы с Рихардом Блэкмором?

— Только по газетам.

Ослепляющая боль ударила мгновенно. Я выгнулась в кресле и сквозь звон в ушах услышала, как Мартенс что-то сказала, но не разобрала слов.

Потому что Эшворт был внутри моего сознания. И когда он потянулся снять давление, чтобы помочь мне, его затянуло глубже, чем он рассчитывал. Боль распахнула мою защиту настежь, и он провалился туда, где у меня не осталось ни стен, ни дверей.

Я почувствовала его присутствие в себе так отчётливо, как чувствуют чужое дыхание на коже. Он был везде. Видел всё.

Он видел моего отца. То, чем он был для меня: запах табака, строгий голос, совместные прогулки. И тут же, рядом, уже другой отец: портал среди ночи, амулет, письма с просьбами, которые оказались для меня гораздо опаснее, чем ночной обыск.

Эшворт видел мои подозрения. Уродливые, неоформленные, те, что я не решалась додумать до конца. Что отец знал. Что использовал меня, как использовал тех тридцать человек в ущелье при Хальмсдорфе, когда едва не умер Дариус.

Он видел мое одиночество. Такое огромное, что у него не было дна. Чужая академия, чужое тело, чужое имя. Ни одного человека, которому можно сказать правду.

Кроме него.

И он видел это тоже. Видел себя — моими глазами. Шрам через бровь. Руки, которые держали мои ладони. Голос, который произнёс «я не ненавижу тебя». Пальцы на подоконнике, мизинец к мизинцу. Его лоб, прижатый к моему лбу, и запах вина на его дыхании, и сантиметр между нашими губами, который он не преодолел.

Он видел, что я чувствую.

Всё.

— Адъютант Фальк, — голос Мартенс пробился сквозь звон в ушах. — Вы в порядке?

Я открыла глаза. Мартенс смотрела на меня, наклонившись вперёд.

— Да, — прохрипела я. — Простите.

— Реакция сильнее обычной, — Эшворт каким-то чудом мог говорить спокойно. — Вопрос о Блэкморе вызвал стресс. Это ожидаемо, учитывая, что Блэкмор — самая обсуждаемая фигура в Империи. Даже косвенная ассоциация с ним провоцирует защитную реакцию магического поля.

Красивое объяснение.

— Допустим, — протянула Мартенс и поджала губы. — Продолжайте.

— Известно ли вам что-либо о местонахождении Драконьего камня Императора?

— Нет, — сказала я, и на этот раз это была правда, и боль уменьшилась.

— Известно ли вам что-либо о содержании пропавшего свитка номер восемьсот девятнадцать?

— Нет.

Я не знала, но догадывалась, и потому вспышка боли вновь вдавила меня в кресло.

Следующие вопросы были проще. Знала ли я о планах нападения. Участвовала ли в подготовке. Получала ли оплату или иное вознаграждение за передачу сведений.

Нет, нет, нет.

Правда, правда, правда.

Боль отступала и возвращалась терпимыми волнами. Уже почти привычными.

Я держалась и ни разу больше не оступилась.

— Последний вопрос, — объявил Эшворт. — Действуете ли вы в интересах какого-либо лица, направленных против академии или Империи?

Я закрыла глаза. Нет. Я не действовала против академии. Не действовала против Империи. Я ничего не сделала. Ничего не передала. Ничего не украла. Я получила два письма и сожгла их. Обыскала кабинет и ничего не нашла.

— Нет.

Эшворт отпустил мои виски. Давление исчезло, как будто кто-то снял с головы каменную плиту. Я запрокинула голову и несколько секунд просто дышала, глядя в потолок. Всё тело ныло, как после долгой болезни, и во рту стоял привкус крови.

— Магическое сканирование завершено, — объявил Эшворт. — Подозрительных отклонений в ответах Бастиана Фалька не обнаружено. Скрытых заклинаний нет. Чужого магического присутствия нет.

Я почувствовала на себе оценивающий взгляд Мартенс. Она была удивлена и недовольна одновременно. И не пыталась этого скрыть.

Глава 30

— Адъютант Фальк, вы свободны, — сказала Мартенс, захлопывая блокнот.

Я не пошевелилась. Привкус крови изо рта никуда не делся, и все тело казалось мягким, будто и не моим. Я опасалась, что могу не устоять на ногах, потому и не встала. Но кивнула, перехватив взгляд дознавательницы.

Она убрала блокнот и посмотрела на Эшворта.

— Мне необходимо отправить сообщение, да и вам не помешает перерыв после столь интенсивного допроса. Предлагаю продолжить через четверть часа.

— Хорошо.

Кивнув, старший дознаватель вышла из помещения, и ее торопливые шаги донеслись уже из коридора. Механически я отметила, что Эшворт повесил на дверь магический запор.

Я же продолжала сидеть в кресле и смотреть в потолок. Казалось, что из меня вынули все кости и оставили оболочку. Действие эликсира закончилось, и теперь тупая, ноющая боль разливалась по всему телу, от висков до кончиков пальцев.

Но хуже боли было другое.

Хуже боли было осознание, что в какой-то миг произошел сбой, и ректор заглянул куда глубже, чем следовало. Чем он должен был.

И увидел то, что я прятала очень глубоко. То, в чем не

— Беатриса, — позвал он. — Как ты себя чувствуешь?

— Великолепно, — прохрипела я и замолчала, чтобы прочистить горло.

Эшворт встал со стула и подошёл к столу у стены. Налил воды из кувшина, вернулся и протянул мне стакан. Я взяла, не глядя на него. Стекло было холодным, и пальцы у меня дрожали так заметно, что вода в стакане шла мелкой рябью.

Я сделала глоток.

Потом ещё один.

Эшворт стоял рядом и ждал, пока я допью.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он. — Я освобождаю тебя сегодня от всего. Отправляйся в спальню.

— Не нужно.

— Беатриса...

— Я сказала, не нужно.

Я встала. И напрасно. Голова закружилась, и меня повело. Я ухватилась за подлокотник кресла. Эшворт шагнул ко мне, но я выставила ладонь, и он остановился.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке.

С трудом я отпустила подлокотник. Меня ещё пошатывало, но уже не так сильно и потому я сделала осторожный шаг к двери. Мне нужно было как можно скорее оказаться где угодно, только не в этом кабинете. И подальше от Эшворта, который только что порылся у меня в голове.

— Ты должен был предупредить меня, — сказала я в окно.

— О чём?

— Что ты можешь провалиться глубже, чем нужно.

— Я не рассчитывал, что это случится.

Я тоже! Я тоже совсем не рассчитывала, что Эшворт станет свидетелем моих страхов и уязвимости!

Я повернулась к ректору спиной и направилась к двери.

— Беатриса, посмотри на меня.

Я бросила беглый взгляд в окно. Я знала, что если повернусь, то увижу его безразличное лицо, ведь именно с таким он задавал мне сегодня вопросы из списка. Поэтому я мотнула головой.

— Зачем? — спросила глухо.

— Затем, что я не собираюсь разговаривать с твоим затылком.

— А я не собираюсь разговаривать с тобой вообще.

— Тогда почему ты говоришь?

Помимо боли я теперь чувствовала и злость. Звенящую злость, которая требовала выхода. И если я её не выпущу прямо сейчас, она меня разорвёт. Потому что он видел. И теперь стоит у меня за спиной и знает, и я знаю, что он знает, и от этого мне хочется одновременно ударить его и провалиться сквозь пол.

Я повернулась.

— Ты побывал у меня в голове и вывернул наизнанку все мои мысли. Не уверена, что нам осталось, о чем говорить! Хоть крохи остались, которых ты не коснулся. Которые только мои.

Эшворт дернул щекой, но смолчал. Он был удивительно молчалив теперь. После того, как покопался в моей голове.

И это меня только злило.

— Так о чем будем говорить? — я шагнула вперед. — Ты ректор военной академии. Я дочь твоего врага. У тебя на руке печать долга, которая медленно подтачивает твой резерв и которую тебе поставил мой отец. Который, к тому же, едва не сгубил твоего брата. Я свалилась тебе на голову, почти буквально, нежданная и непрошенная. А теперь выходит, что мой отец едва ли не государственный преступник, как и мы с тобой, впрочем, ведь только что ты обманул имперского дознавателя. Я уже молчу о Раттенберге!

— Беатриса...

— Что — Беатриса?! — я шагнула к нему и схватилась за цепочку, потому что мне начало казаться, что амулет меня душит.

Я сорвала ее, и иллюзия слетела в то же мгновение.

— Надень амулет и возвращайся в свою спальню. Тебе нужно отдохнуть.

— Перестань мне указывать! — я почти выкрикнула. — У тебя нет на это права. Не сейчас. Не после того, что ты сегодня сделал.

Он замолчал.

— А что я сегодня сделал? — очень тихо спросил он.

— Ты прекрасно знаешь.

— Нет, не знаю. Скажи же мне, — Эшворт подался вперед, и я вновь я увидела искры пламени в его глазах. Совсем как накануне...

Но вот его спокойное лицо окончательно вывело меня из себя. Четверть часа назад он проник в мои мысли, а теперь стоял, такой собранный и равнодушный, и спрашивал, что он сделал, как будто и правда не понимал. Как будто это я преувеличиваю.

— Вчера, — сказала я. — Ты помнишь, что было вчера?

Эшворт промолчал.

— Помнишь?

— Помню.

— Ты остановился. Сам остановился! И велел мне идти к себе. А сегодня ты залез ко мне в голову, увидел всё, что я там прячу, и теперь стоишь и спрашиваешь, что ты сделал. Ты издеваешься, Эшворт?

— Нет.

— Тогда что?

Он не ответил.

Я подошла ещё ближе. Так близко, что между нами осталось расстояние ладони, и я почувствовала, как от него идёт жар. Не драконий — обычный, человеческий.

— Скажи, почему ты остановился вчера.

Он смотрел на меня, и я видела, как самообладание постепенно его покидает. Видела, как он старается не дышать слишком глубоко, потому что иначе я почувствую.

И я подумала: пусть.

Пусть теряет самообладание. Я не собираюсь облегчать ему это.

Я подняла руку и положила ладонь ему на грудь.

Под тонкой тканью рубашки я почувствовала жар его кожи и твёрдые мышцы, которые окаменели от моего прикосновения.

Его дыхание сбилось. Грудь под моей рукой замерла на полувздохе и снова поднялась. Он не отвёл моей руки. Не отступил. Просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах вновь вспыхнула тонкая янтарная кайма.

Под рубашкой колотилось сердце, и громкий стук никак не вязался с его лицом. Я смотрела на эту руку у него на груди и думала, что вот сейчас он отстранит меня, как отстранил вчера, и я успею отступить и сказать что-нибудь злое, чтобы не было совсем стыдно.

Он не отстранил.

— Тебе лучше уйти.

— Не уйду.

И я поцеловала его, не позволив договорить. Поднялась на носки и прижалась губами к его губам. Они оказались сухими и горячими, и я почувствовала, как он перестал дышать.

Эшворт замер.

Целую секунду. Долгую, страшную секунду, за которую я успела понять, что совершила ошибку, и приготовилась отстраниться сама, чтобы он не оттолкнул меня первым.

Не успела.

Он коротко, рвано выдохнул мне в губы, и его руки оказались на моей талии, и он притянул меня к себе так резко, что я почти оторвалась от пола. И поцелуй перестал быть моим.

Он целовал меня так, словно был зол. Словно я только что сделала с ним что-то, чего нельзя было прощать. Одна его ладонь поднялась к моему затылку, пальцы зарылись в волосы и сжались, запрокидывая мою голову, и поцелуй стал глубже, и я услышала собственный стон, тихий и хриплый, и мне было всё равно, потому что его тело было прижато к моему от груди

Я цеплялась за его рубашку обеими руками, комкая ткань на груди, и тянула к себе, ближе, ещё ближе, хотя ближе было уже некуда. Его щетина колола мне подбородок и щёки, и это было больно, и мне было плевать на боль, потому что его губы скользнули с моих к уголку рта, и вниз, по челюсти, к шее, и горячее дыхание обожгло кожу под ухом, и я запрокинула голову и вцепилась пальцами в его волосы.

Он замер. Его губы застыли у меня на шее, и несколько секунд я слышала только наше дыхание — рваное, громкое, почти непристойное в тишине пустого кабинета.

Потом он поднял голову и посмотрел на меня. Глаза — тёмные, шальные, с янтарём, который разлился по всей радужке. Губы влажные. Дыхание такое частое, что грудь ходила ходуном.

— Это, — выдохнул он, и голос был неузнаваемым, — не должно было случиться.

— Поздно, — прошептала я.

Мои пальцы всё ещё были в его волосах. Его рука всё ещё лежала у меня на талии. И мы оба знали, что уже ничего не вернуть.

Глава 31

Не знаю, сколько мы так стояли. Может, минуту. Может, вечность. Но в какой-то момент Эшворт медленно отстранился, как будто отрывал от себя что-то приросшее, и отступил на шаг.

Мы смотрели друг на друга. Он — с потемневшими глазами и влажными губами, и со сбитым дыханием, которое не мог выровнять. Я — растрёпанная, без амулета, с припухшим ртом и щеками, горящими от его щетины.

Ни один из нас не произнёс ни слова.

Потом я наклонилась и подобрала с пола амулет. Цепочка запуталась, и пальцы не слушались, и я провозилась с застёжкой непозволительно долго. Вернулась привычная иллюзия, и дышать стало легче.

Я пригладила волосы и одёрнула китель. Провела тыльной стороной ладони по губам, стирая все следы поцелуя. В голове, наконец, прояснилось, и мир перестал кружиться перед глазами. Напротив. Мысли обрели четкость.

Особенно одна мысль.

Ты идиотка, Беатриса.

Я развернулась и молча пошла к двери и уже у самого порога оглянулась через плечо. Эшворт по-прежнему стоял на месте и смотрел мне вслед. На его лице не было ни сожаления, ни растерянности. Я видела только тёмный, тяжёлый взгляд, от которого у меня снова перехватило дыхание.

Я торопливо вышла в коридор. В нем было пусто и тихо, и каждый мой шаг отдавался гулом каменных стен. Я шла к своей спальне и не видела перед собой ничего. В голове стоял сумбур, обрывки мыслей наталкивались друг на друга и рассыпались, не успев оформиться.

Я прижала пальцы к губам. Припухшие, саднящие, они горели, и на них всё ещё оставался его вкус.

Я поцеловала Конрада Эшворта, а он ответил так, что у меня до сих пор подкашивались колени.

Идиотка.

И от этого поцелуя стало лишь хуже. Пропавший свиток, подозрения Мартенс, советники Крейц и Раттенберг в академии, вернувшийся Освальд, предательство отца — все это оставалось на своих местах, только теперь поверх всех проблем лежал еще и поцелуй с Эшвортом.

Я свернула за угол, покинув крыло, где проводились допросы, и едва не столкнулась с Освальдом.

Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и по его лицу было видно, что ждал он давно. И что ждал он не меня, а новость о том, что меня выведут из кабинета в оковах.

— Фальк, — протянул он, окинув меня взглядом. — Ты как-то бледный. Тяжёлый допрос?

— Приятнее, чем разговор с тобой, — отозвалась я, не замедляя шаг.

Освальд отлепился от стены и пошёл рядом.

— Странно, что тебя отпустили. Я-то думал, Мартенс раскусила, что ты самозванец. А твое появление в академии как раз в то время, когда произошла нападение, о многом говорит.

— Думать — не твоя сильная сторона, Освальд. Это мы выяснили ещё в первую ночь.

Улыбка Освальда застыла на его губах.

— Для человека без единого покровителя, кроме ректора, у которого и самого дела идут не лучшим образом, ты непростительно дерзок. Академия закончится, и за ее стенами тебя ждет настоящая жизнь, и тогда уже Эшворт не прикроет твою тощую задницу.

— Зато у тебя покровитель — папочка. Только вот ему пришлось лично явиться в академию, чтобы тебя сюда пропустили. Впечатляющая самостоятельность.

Освальд шагнул ко мне, и его лицо исказилось знакомой злобой.

— Слушай меня внимательно, — процедил он, понизив голос. — Ты здесь ненадолго. Мартенс не дура. Раттенберг тоже. И когда они выяснят, кто ты на самом деле...

— Угрожаешь? — я остановилась и развернулась к нему.

Он тоже остановился. Мы стояли посреди коридора, и мне приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза, потому что он был выше.

— Предупреждаю, — сказал он.

— Странно слышать предупреждение от человека, которого отчислили за нападение на адъютанта. Или ты забыл, почему тебя здесь нет? Напомнить?

Освальд дёрнулся и сделал ещё шаг вперед, и на мгновение мне показалось, что он ударит. Тело напряглось, и я уже начала формировать щит, когда за моей спиной раздались шаги.

— Фальк. Всё в порядке?

Курсант Мерц вырос из-за моего плеча и остановился рядом. Я быстро огляделась и с удивлением увидела еще нескольких сокурсников Мерца, которых не помнила по именам, но с которыми оказывалась несколько раз на лекциях. И завалы мы разбирали вместе. Один из них как раз восхищался моим щитом.

Они держались поодаль и не подходили, предпочитая наблюдать, но стояли за моей спиной, и потому казалось, что были они на моей стороне. И в их взглядах читалось молчаливое, но недвусмысленное послание.

Освальд посмотрел на них и нахмурился. Сам он пришел один, без своей привычной свиты.

— Какая трогательная компания, — процедил он.

— Не правда ли, — отозвался Мерц, не меняя позы. — Мы как раз шли на завтрак. Фальк, присоединишься?

Я не успела ответить, потому как Освальд, справившись с растерянностью, перевел на курсанта взгляд из-под нахмуренных бровей. Затем покачал головой с наигранным сочувствием.

— Мерц, ты вообще понимаешь, за кого вступаешься? Фалька допрашивали первым. Как ты думаешь, почему? Потому что он главный подозреваемый. И если ты хочешь после выпуска устроить свою жизнь, а не гнить на задворках Империи, то тебе стоит хорошенько подумать, рядом с кем ты сейчас стоишь.

Я покосилась на Мерца. Тот продолжал смотреть Освальду в глаза, но, кажется, уверенности в нем поубавилось.

— Мой

В коридоре стало тихо. Я видела, как двое курсантов позади Мерца переглянулись. Освальд бил по больному. У этих мальчишек были семьи и планы на будущее, и угроза генеральского сына была не пустым звуком.

Но никто их них не ушёл, и я решила, что это хороший знак.

— Ты сейчас в чём-то обвиняешь ректора? — спросила я негромко. — Что он вступил со мной в сговор? Что назначил меня адъютантом, чтобы вместе напасть на собственную академию?

Освальд осёкся.

— Потому что именно так звучит то, что ты говоришь, — продолжила я. — Ректор Эшворт лично проводил моё сканирование. Полное магическое сканирование, Освальд. Или ты хочешь сказать, что ректор академии, член Высшего Совета, дракон, фальсифицировал результаты ритуала в присутствии имперского дознавателя?

Я выразительно замолчала.

— Потому что если хочешь, то скажи это вслух. При свидетелях. И посмотрим, что твой отец-генерал скажет, когда узнает, что его сын публично обвинил ректора Эшворта в государственной измене.

Освальд побелел до синевы, и я увидела, как у него задёргалась жилка на виске. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

И ничего не сказал.

— Так я и думал, — я усмехнулась. — Идемте, завтрак стынет, — и я коротко хлопнула Мерца по плечу, приглашая следовать за собой.

Освальд остался один посреди коридора, вновь растерянный и даже испуганный.

Идиот.

Золотой мальчик, мог на здоровье грозить всем отцом-генералом, но намекать при свидетелях, что адъютант ректора академии замешан в преступлении, а тот его покрывает — это нужно совсем не иметь разума.

Забавно выходило, ведь Освальд был прав. Эшворт действительно меня покрыл и действительно подделал результаты магического сканирования. А я действительно была вовсе не той, за кого себя выдавала.

А еще только что я искренне защищала Эшворта.

И кто здесь еще идиот, Беатриса?..

Глава 32

За завтраком я сидела за столом вместе с Мерцем и частью его курса. Он сам позвал меня, а я не стала отказываться. Идти к адъютантам не хотелось, пусть между ними и Освальдом, кажется, пролегла черная полоса. Еда не лезла в горло, и приходилось заставлять себя. Я понимала, что мне нужны силы, что магическое сканирование сильно меня истощило, и я должна восстановить резерв как можно скорее.

Я чувствовала на себе чужие взгляды, но, сравнивая с самыми первыми днями, ощущала и разницу. Тогда на меня смотрели, как на самозванца-слабака, занявшего место Освальда благодаря покровительству ректора. Враждебно, колко и зло. С презрительным любопытством. Теперь все изменилось, конечно. И сильнее всего повлияли события последних дней. И особенно — мой допрос. Вернее то, что меня отпустили после него, и я спокойно присоединилась к остальным в зале для трапез.

Похоже, в ректоре сомневался только Освальд. Остальные же верили ему. И если адъютант Фальк прошел магическое сканирование Эшворта, значит, он точно свой.

Под самый конец завтрака наш стол окружили любопытствующие и завалили меня вопросами. Их интересовала процедура и что я чувствовала во время нее.

— Как будто в голову вонзили раскаленный гвоздь и хорошенько им прокрутили, — я дала им самое честное описание, которое только смогла придумать.

Удивительно, но к любопытству во взглядах теперь добавилось и восхищение. На мой затылок смотрели так внимательно, словно искали в нем дыру.

— А кого еще будет сегодня допрашивать?

— Я не знаю. Это закрытые сведения.

После завтрака я всё же решила воспользоваться освобождением, которое дал мне Эшворт. Когда я добралась до спальни и закрыла за собой дверь, сил хватило только стянуть сапоги и рухнуть на кровать.

Я лежала и смотрела в потолок, и ощущала удивительную ясность.

Магическое сканирование перетряхнуло мою голову вверх дном. Вывернуло наизнанку мысли и сомнения, которые я неделями носила в себе. Но когда их вытащили на свет, перебрали и бросили обратно, все наконец улеглось по своим местам.

И теперь я видела то, чего не могла или не хотела видеть раньше.

Отец меня использовал. Это больше не было моей глупой догадкой. Это был факт, и я должна перестать от него прятаться. Он отправил меня в академию не для того, чтобы спасти. Он отправил меня сюда, потому что моё присутствие ослабляло Эшворта. Метка горела с первого дня, подтачивая его магический резерв, и отец это знал. Использовал собственную дочь как оружие против человека, которого хотел уничтожить.

Ослабленный Эшворт означал ослабленные щиты академии. И те, кто украл свиток, воспользовались этой слабостью.

И было еще кое-что.

Самое страшное.

Отец знал и предугадал не только это. Не мог он не понимать, что Эшворт спрячет меня в академии, станет держать рядом с собой просто потому, что отправить меня будет некуда. Хотя бы первое время я проведу здесь. И кем бы ни представил меня Эшворт, когда в академии случится преступление, новичок с сомнительным прошлым станет первым и главным подозреваемым.

Так все и случилось.

И я была уверена, что отец такую возможность рассматривал перед тем, как окончательно что-то решить.

И все равно пошел на это.

А теперь настал мой черед выбирать. Не между отцом и Эшвортом, конечно, нет.

Между отцом и собой. Потому что кольцо вокруг меня сжималось, кольцо обмана, лжи и подозрений. И мое чутье кричало, что однажды оно замкнется. И лучше этого не допустить, потому что я не хотела, чтобы моя жизнь оборвалась казнью и клеймом предательницы империи.

Но усталость взяла свое, и я заснула. К счастью, без сновидений. Когда открыла глаза, за окном уже было темно. Вечер. Может, уже ночь. Я пропустила обед, занятия и, вероятно, ужин тоже. Но сон мне помог, я чувствовала себя отдохнувшей. Исчезло невидимое давление на затылок, и тело перестало ломить. Голова была ясной.

Но теперь вместо телесной боли меня терзала душевная. В груди под ребрами словно пробили огромную дыру. Там, где прежде жила любовь к отцу, теперь зияла рваная, саднящая пустота.

Отец. Не Рихард Блэкмор, государственный преступник и похититель Камня Императора. А человек, который когда-то вырезал для меня деревянного дракона перочинным ножом, потому что я плакала из-за сломанной игрушки.

Этот человек отправил меня к своему врагу, зная, что подвергнет смертельной опасности. Использовал как инструмент, не предупредив и ничего не объяснив. Написал «ты всё сделала правильно» и не подумал, каково мне будет это прочитать.

Зажмурившись, я с удивлением почувствовала на щеках влагу. Кажется, я заплакала и сама того не заметила. Пустота в груди по-прежнему ныла, и я тосковала по человеку, который жив, но которого больше для меня нет. По отцу, которого я любила и который, выходит, существовал только в моей голове.

Я стиснула зубы и заставила себя встать. Хватит. Горевать можно потом. Сейчас нужно думать. И поговорить с Эшвортом, потому что в моей голове созрел план, который звучал как полнейшее безумство. Но, возможно, только безумие могло мне сейчас помочь.

Я надела амулет и вышла в коридор. В академии было пусто и тихо. Большинство курсантов уже разошлись по спальням, я действительно проспала почти весь день. Впрочем, неудивительно. Ведь предыдущие ночи выдались тяжелыми, и я почти не смыкала глаз.

Я миновала одного из дежурных, обменялась с ним вежливыми кивками, и свернула в преподавательское крыло. Я была уверена, что Эшворт еще в кабинете, и пока шла, прокручивала слова, которые собиралась ему сказать, и потому не сразу заметила тень, отделившуюся от стены у поворота. Я поднялась на один лестничный пролёт и только тогда услышала шаги за спиной. Я начала оборачиваться, но не успела.

Пришедшийся между лопаток удар швырнул меня вперёд, на ступени. Я выставила руки и больно ударилась ладонями о каменный край ступени. Колени ударились о пол, и прежде чем я смогла подняться, чужие руки схватили меня за шею и начали душить.

Я рванула вперед, пытаясь вырваться, и цепочка больно впилась в кожу, а затем лопнула, и мне даже показалось, раздался звон. Звон, с которым исчезла моя иллюзия. На четвереньках я поднялась на несколько степеней, развернулась и увидела Освальда. Он стоял, тяжело дыша, с моим амулетом в кулаке, и смотрел на меня сверху вниз.

На его лице было торжество. Жадное, хищное торжество.

— Я знал, — прошептал он. — Я знал.

Глава 33

— Я знал, — повторил Освальд. — Девчонка! Эшворт прятал в академии девчонку...

Договорить он не успел, потому что мой щит ударил его в грудь. И не тот аккуратный, которому меня обучали в женской академии. Другой. Тот, который я сама поставила в подвале, когда маг целился Эшворту в спину. От пола до потолка, плотный, как каменная стена, он врезался в Освальда с такой силой, что тот отлетел назад и ударился затылком о стену лестничного пролёта.

Бессознательное тело Крейца сползло по камню на пол. Амулет выкатился из разжавшихся пальцев и звякнул о ступеньку.

Я подхватила его и подняла. Цепочка порвана, застёжка безнадёжно сломана. Надеть его на шею невозможно.

Думай, Беатриса.

Я наклонилась над Освальдом. Он был без сознания, но дышал. Я приподняла его за шею и почувствовала на пальцах теплую кровь. Кажется, я разбила ему затылок. И совершенно об этом не жалела. Бегло ощупав его, я стянула с его шеи амулет, отбросила камень в сторону, потому что мне нужен был только шнурок.

Руки тряслись, и лишь с третьей попытки я продела его сквозь кольцо уже моего амулета, затянула узел зубами и накинула на шею. Иллюзия вернулась, и я едва не сползла по стене от облегчения, но не могла тратить ни секунды.

Бросив Освальда на лестнице, я побежала вверх. Два пролета преодолела, перепрыгивая через ступени, и вылетела в коридор, который вел к кабинету Эшворта. Я бросилась внутрь и упёрлась носом в закрытую дверь. Спустя несколько требовательных стуков она отворилась, и навстречу мне шагнул Эшворт.

Он сперва недовольно посмотрел на меня, но, когда хорошенько разглядел, лицо его мгновенно изменилось.

— Что случилось?

— Освальд, — выдохнула я, хватая ртом воздух. — Он сорвал с меня амулет... Увидел меня без иллюзии.

— Где он сейчас? Побежал к отцу?

Вместо ответа из моего рта вырвалось хихиканье.

— На лестнице... — пробормотала я кое-как.

Эшворт посмотрел на меня так, словно усомнился в моем душевном здоровье.

— Беатриса! — жесткие пальцы сжали плечи и слегка встряхнули. — Зачем он пошел на лестницу?

— Он не пошел. Он там лежит. Я вырубила его щитом, — произнесла я, сцепив зубы, чтобы остановить истерику.

Брови ректора взлетели ко лбу. Рывком он втолкнул меня в кабинет.

— Сиди здесь, — сказал он. — Никуда не выходи. Я сейчас вернусь, — и скрылся в коридоре.

Эшворт ушёл, а я осталась в кабинете одна и все никак не могла перестать смеяться. Нервное, дурное хихиканье рвалось из горла и не поддавалось контролю, и я зажимала рот ладонью, и всё равно сквозь пальцы прорывались хриплые, жалкие звуки.

Наконец я добралась до кувшина с водой и налила себе стакан. Зубы громко стучали о край. Вода расплёскивалась по подбородку и стекала на китель, но мне было плевать. Я пила и стучала зубами, и пила, и постепенно смех унялся.

Эшворт вернулся минут через десять. Дверь распахнулась, и он вошёл, таща на плече обмякшее тело Освальда. Крейц-младший по-прежнему был без сознания, из-под волос на затылке сочилась кровь. Эшворт без церемоний сгрузил его на пол у стены, положил ладонь ему на лоб и что-то прошептал. Тело Освальда обмякло ещё сильнее.

— Магический сон, — пояснил ректор, выпрямившись. — Часов на шесть. Не проснётся, даже если рядом начнётся война.

Он запер дверь, набросил магический замок и сел в кресло напротив меня. Посмотрел на стакан в моих дрожащих руках, на мокрый китель и моё лицо, которое, вероятно, выглядело не лучше, чем физиономия Освальда.

— Рассказывай, Беатриса. С самого начала.

Я поставила стакан на стол, потому что расплескала уже половину, и сцепила пальцы в замок, чтобы унять дрожь. А затем коротко поведала об утренней стычке с Освальдом.

—... и вечером, когда я вышла из спальни, чтобы прийти к тебе, он подкараулил меня на лестнице, — договорила я и перевела дыхание.

Истерика, кажется, закончилась, и я смогла спокойно напиться.

— Ты пропустила самую интересную часть, — хмыкнул Эшворт. — Как тебе удалось вырубить его?

— Он был слишком занят, упиваясь своей правотой. Кричал, что был прав, что всегда знал, что со мной что-то нечисто. Я ударила его щитом, когда он отвлекся, — я спокойно пожала плечами. — У вас что, в академии не учат не болтать во время боя?

— Учат, — Эшворт дернул щекой, пытаясь скрыть усмешку.

— Не видно, — светским тоном сообщила я и хихикнула.

— Он тебя душил? — вдруг очень тихо спросил ректор.

Я машинально коснулась шеи. Под пальцами саднила полоса от сорванной цепочки, и, вероятно, там уже наливался багровый след.

— Скорее пытался, — сказала я. —

Эшворт перевёл взгляд с Освальда на меня, и янтарь в его глазах разлился по всей радужке. Я вдруг подумала, что если бы Освальд сейчас был в сознании, ему стоило бы начать молиться.

Я сглотнула и провела ладонями по лицу. Потом стянула амулет через голову, и Бастиан Фальк растворился, уступив место мне настоящей.

— Что мы теперь будем делать? — спросила я. — Освальд знает. Он видел моё лицо, и он не забудет. Избавиться от него бесследно мы не можем. Он проснется и побежит к отцу. А стереть ему память получится? — с надеждой я взглянула на ректора.

— Не получится. Он дракон, а наша память устойчива к магическому вмешательству.

В кабинете стало тихо. Эшворт не сводил с меня взгляда, от которого мне делалось неуютно. Сразу я вспомнила утро и наш с ним поцелуй. Вернее, мой. Ведь это я его поцеловала.

— Зачем ты шла ко мне? — спросил ректор. — Сегодня вечером. Перед тем, как Освальд на тебя набросился.

Я потёрла переносицу.

— У меня была идея. Безумная, наверное. Письма отца находили меня по крови Блэкморов. И я подумала, что если родовая магия работает в одну сторону...

—...то может сработать и в обратную, — закончил Эшворт, и его глаза сузились.

— Я его дочь. Его кровь течёт во мне. Можно попытаться отследить его...

Я замолчала и посмотрела на Освальда, бессознательного, с запёкшейся кровью в волосах.

— Но теперь это уже неважно, — договорила я тихо. — Через шесть часов он проснётся, и всё закончится. Не до поисков отца, когда нужно думать, как спасать собственную шкуру.

— Почему ты захотела найти отца?

Я покосилась на него, пытаясь понять, есть ли в его вопросе подвох.

— Потому что я думаю, что он меня использовал. А еще я думаю, что теперь, когда в академии два советника и имперские дознаватели, вытащить меня отсюда может не получиться даже у тебя. И мне надо самой о себе позаботиться.

Я ответила ему максимально честно. Ровно так, как думала.

Эшворт молчал, глядя на меня. Потом медленно поднялся из кресла и подошёл, остановившись вплотную, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо.

— Ты поразительная, — сказал он негромко. — Знаешь об этом?

Я не нашлась с ответом. Потому что в его голосе не было ни насмешки, ни снисхождения, ни привычной жёсткости. Было что-то, похожее на удивление. Как у человека, который думал, что давно перестал удивляться, и вдруг обнаружил, что ошибался.

Его рука поднялась и мягко коснулась моих волос. Не так, как утром, когда его пальцы зарылись в них и запрокинули мне голову. Эшворт убрал прядь с моего лица и заправил за ухо, и его пальцы задержались там, у виска, где несколько часов назад лежали во время сканирования.

На секунду я закрыла глаза, позволив себе насладиться этой короткой, неожиданной лаской.

Его большой палец скользнул по виску к скуле. Потом Эшворт наклонился и поцеловал меня. И вновь все было не так, как утром, когда я прижималась к нему с отчаянной злостью, и он отвечал мне тем же. Нет, он целовал меня медленно и тягуче, и в этом поцелуе не было ни спешки, ни отчаяния. Он целовал меня так, как будто у нас было всё время мира, хотя мы оба знали, оно стремительно утекало. Эшворт слегка сжал пальцы в моих волосах и заставил меня глубже запрокинуть голову, и я подалась ему навстречу, и мои руки поднялись сами и легли ему на грудь.

Он целовал меня долго и глубоко, и когда его язык коснулся моего, по телу прокатилась теплая, тяжелая волна.

Когда Эшворт отстранился, то не отпустил моё лицо. Его ладонь осталась на моей щеке, и он смотрел на меня сверху вниз, и от этого взгляда у меня пересохло во рту. Он смотрел на меня с жадным, темным жаром, которого он даже не пытался скрыть. Его зрачки были расширены, и янтарная кайма тлела по краю радужки, и я видела, чего ему стоит стоять на месте и не наклоняться снова.

Большим пальцем Эшворт провел по моей нижней губе. Медленно, едва касаясь, он прошелся по припухшей, саднящей еще от утреннего поцелуя коже.

Потом заставил себя убрать руку.

— Я думаю, у меня есть план, Беатриса, — сказал он.

Глава 34

— Мы должны рассказать обо всём Раттенбергу.

Я резко вскочила с кресла, и оно с грохотом отъехало назад. Развернулась к Эшворту, скрестив руки на груди, и почувствовала, как по спине бежит холод.

— Это твой план? — переспросила я. — Сдать меня?

Он поморщился.

— Сперва послушай...

— Нет, ты послушай! Я только что рассказала тебе всё, а ты хочешь отвести меня к советнику, как...

— Беатриса.

— Ты понимаешь, что со мной будет?! — голос сорвался, и я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Дочь Рихарда Блэкмора, которая пряталась в академии под чужой личиной! Мне не дадут даже рта раскрыть, Эшворт! Меня запрут в камере и будут допрашивать, пока не выжмут досуха, а потом казнят на площади как соучастницу!

— Беатриса! Никто тебя не казнит.

— Откуда ты знаешь? Ты не можешь этого гарантировать! Ты даже свою должность не можешь гарантировать после того, как выяснится, что ты меня покрывал!

Эшворт раздраженно скривился.

— Сами мы не справимся, — сказал он. — Магия крови — не мой профиль. Я боевой маг и дракон, а не специалист по родовым заклинаниям. Чтобы отследить твоего отца по крови, нужен кто-то, кто понимает в этом больше нас обоих. Неудачный ритуал может привести к тому, что он почувствует и исчезнет навсегда. У нас одна попытка, Беатриса. Одна.

— А если Раттенберг прикажет меня арестовать?

— Не прикажет.

— Ты не можешь...

— Могу, — перебил он. — Раттенберг — не Крейц. Он прагматик. Если ты дашь ему способ найти Блэкмора и вернуть свиток, ты станешь для него ценнее свободной, чем за решёткой. Он это понимает. И я позабочусь о том, чтобы он это понял правильно.

Я почувствовала, как клокотавшая в груди злость медленно уступает место усталости. И смирению. И пониманию, что Эшворт прав. Одна я действительно не справлюсь.

— Ты сама пришла ко мне за помощью, — серьезно произнес ректор. — Вот я и предлагаю тебе помощь, глупая ты женщина.

Эшворт шагнул ко мне, и я механически отступила, потому что тело помнило: когда он подходит так близко, ничем хорошим это не заканчивается. Или заканчивается слишком хорошим, что ещё опаснее.

Но он шагнул снова, и я замерла, потому что отступать дальше означало упереться в стол, а

Его ладони легли мне на плечи. Не жёстко, не как тогда, когда он тряс меня в дверях. Крепко, но осторожно, и тепло его рук проникло сквозь ткань кителя и разлилось по коже.

— Посмотри на меня, — попросил Эшворт.

Я не хотела. Потому что, если посмотрю, он увидит мои глаза, а в них сейчас стоял страх, и мне было стыдно за него. Я, которая вырубила Освальда щитом и прибежала сюда с планом, боялась. Боялась довериться.

Пальцы на моих плечах слегка сжались.

— Беатриса.

Я подняла голову и увидела лицо Конрада совсем близко. Усталое и серьёзное, без усмешки, без янтарных искр в глазах.

— Это наша лучшая возможность, — сказал он негромко. — Может быть, единственная. Освальда мы не убьём. Отправить тебя в безопасное место мы тоже не успеем. Раз так вышло, нужно использовать это, пока время ещё на нашей стороне. Я буду рядом.

— Да, — выдавила я хрипло. — Хорошо. Идем к Раттенбергу. Ничего иного не остается.

Кивнув, Эшворт отпустил мои плечи и отвернулся, но замер, когда я позвала его.

— Конрад... Ты помогаешь мне из-за метки?

Вопрос вырвался раньше, чем я успела его обдумать. Глупый, несвоевременный, неуместный вопрос, который не имел никакого отношения к Раттенбергу и Освальду. Но мне нужно было знать. Сейчас, именно сейчас, прежде чем я пойду за ним к советнику и отдам свою судьбу в чужие руки.

На лице Эшворта проступило выражение, которого я ещё ни разу не видела. Я знала его злым, усталым, застывшим подобно камню. Но никогда — растерянным.

— Что?..

— Метка. Долг жизни, — под его взглядом я с трудом сглотнула. — Мы оба знаем, что ты обязан меня защищать, это не твой выбор. И я хочу знать, всё это... это метка? Или...

Я не договорила.

Несколько секунд он смотрел на меня молча, и я успела пожалеть, что вообще открыла рот. Что не смогла промолчать.

А потом он пересек разделявшее нас расстояние в два шага, и его рука обхватила мой затылок, и он поцеловал меня так, что из лёгких вышибло весь воздух.

Жёстко и голодно, с напором, от которого моя поясница впечаталась в край стола. Его горячее и тяжелое тело прижало меня к столешнице. Одной рукой Эшворт держал мой затылок, не давая отстраниться, а другой надавил между лопатками, заставив прогнуться и прижаться к нему теснее. Я вцепилась в его плечи, потому что держаться больше было не за что.

Его зубы прихватили мою нижнюю губу, и я вздрогнула, и застонала ему в рот, и этот стон, кажется, его добил. Потому что он оторвался от моих губ только для того, чтобы прижаться ими к моей шее — там, где под кителем билась жилка, — и его дыхание обожгло кожу, и я задохнулась.

Когда Эшворт расстегнул верхнюю пуговицу моего кителя, я замерла. За верхней последовала и вторая, и прохладный воздух кабинета прошелся по моей ключице. Я сжала его запястье.

— Конрад...

Он не ответил, только вернулся к моим губам, и теперь это был совсем другой поцелуй. Жадный и глубокий, без той первой ярости. Горячей, слегка шершавой ладонью Эшворт скользнул под китель, погладил ключицу, и у меня вырвался ещё один короткий стон.

Странно, но именно стон заставил его оторваться от моих губ. Его ладонь замерла, а мгновение спустя он уже застёгивал мои пуговицы, словно ничего и не было.

— Так понятнее? — бросил он низким, густым голосом.

Я не сразу догадалась, о чем он говорил.

— Понятнее...

— Приведи себя в порядок, — прочистив горло, сказал Эшворт. — Нам нужно идти. Лучше поторопиться.

Ко мне он не подошел. Напротив, отступил еще на несколько шагов, но не отвел взгляда. Пристально смотрел, как я поправляю китель. Смотрел так, что у меня пальцы не слушались. Его темный, тяжелый взгляд с тлеющим янтарем провожал каждое мое движение, и мне казалось, что я чувствую его на коже, как горячий след.

Я пригладила волосы, заправила рубашку в брюки и разгладила несчастный китель. Затем надела амулет, и нам обоим стало легче дышать.

— Готова? — спросил Эшворт.

Нет. Нет, не готова. Ни к Раттенбергу, ни к тому, что будет после, ни к тому, чтобы стоять рядом с этим мужчиной и делать вид, что между нами ничего нет, когда моё тело всё ещё гудело от его прикосновений и каждый вдох отдавался внизу живота тёплой, настойчивой пульсацией.

— Готова, — сказала я голосом Бастиана Фалька.

Эшворт кивнул. Снял магический замок с двери и вышел в коридор.

Я пошла следом. На привычный шаг позади, как полагалось адъютанту.

Глава 35

До покоев Раттенберга пришлось идти долго. Мы миновали преподавательское крыло, спустились на первый этаж, прошли через галерею, которую я видела лишь мельком и где никогда не задерживалась, и свернули в коридор, где я прежде не бывала.

Здесь всё было другим. Потолки нависали почти над головами, а стены были сложены из грубого, почти черного камня. На них не висели портреты прославившихся выпускников или именитых преподавателей, а под ногами у нас поскрипывала каменная крошка. Магические факелы в железных держателях вспыхивали при нашем приближении и гасли за спиной.

— Я никогда здесь не была, — сказала я, и голос отразился от стен гулким, незнакомым эхом.

— Старое крыло, — пояснил Эшворт, не оборачиваясь. — Когда-то в нем и зародилась академия. Двести лет назад здесь были и спальни, и классы, и кабинеты. Потом достроили восточное и западное крылья, курсантов перевели в лучшие условия, а это крыло оставили для хозяйственных нужд.

Мы прошли ещё один поворот, и коридор стал шире. На стенах даже появились гобелены, выцветшие и потёртые, но со всё ещё различимыми сюжетами: битва драконов и магов. Древние, как сама академия.

— Раттенберг сам попросил эти покои? — наугад предположила я и оказалась права.

— Да. Отказался от гостевого крыла, куда поселили Крейца и Мартенс.

Эшворт резко остановился и повернулся ко мне.

— Знаешь, я только что сообразил: метка никак не отозвалась, когда на тебя набросился Освальд. А ведь он пытался тебя задушить.

Его хмурый взгляд скользнул по моей шее.

Следов я не видела, но догадалась, что они уже проступили.

— А ведь она горит постоянно, и утром, когда я проводил магическое сканирование при Мартенс, боль пробирала до кости.

Он произнес это так обыденно, а я на мгновение перестала дышать. Боль пробирала до кости. Ну, да. Неважная мелочь.

— Ты думаешь, Освальд не хотел меня убить? Только

— Но опасность разоблачения — это тоже опасность. Метка среагировала бы.

— А с ней может быть что-то не так? — предположила я, облизав пересохшие губы. — Мог отец...

— Нет. — Эшворт коротко качнул головой, перебив меня. — Это то, о чём я тебе говорил. Магия долга, как и магия крови, — древнейшая из известных нам. Древняя и неизученная, поэтому я не думаю, что твой отец мог что-то с ней сделать без последствий для себя.

— Может, эти последствия уже наступили... — произнесла я тихо, глядя в сторону. — Просто мы о них еще не знаем.

Например, последствия, которые начисто лишили его всех родственных чувств к дочери.

Пристально посмотрев на меня, Эшворт не стал ничего говорить и сделал еще несколько шагов по коридору. Он остановился у тяжёлой дубовой двери, потемневшей от времени. Поднял руку, чтобы постучать, и повернулся ко мне.

— Готова?

Я не была готова, но кивнула.

Эшворт постучал. За дверью послышались неторопливые шаги, и через несколько секунд она открылась.

Раттенберг стоял на пороге в домашнем халате, наброшенном поверх рубашки. Без парадного камзола он выглядел старше и проще. Как почтенный отец семейства, устроившийся у камина вечерком, чтобы отдохнуть от суеты и шума минувшего дня.

Его взгляд скользнул от Эшворта ко мне и обратно. Брови чуть приподнялись.

— Конрад, что-то случилось?

— Да. Нам необходимо поговорить.

Раттенберг помолчал ровно секунду, потом отступил в сторону и жестом пригласил нас внутрь.

Покои были небольшими и скромными. Узкая кровать, письменный стол, заваленный бумагами, два кресла у камина, в котором тлели угли. На столе стоял остывший чай и горели магические светильники. Раттенберг, похоже, и не ложился.

Советник закрыл дверь и выжидательно повернулся к нам, сложив руки за спиной. Взгляд его скользил от ректора на меня и обратно. Он явно пытался угадать, зачем Эшворт привел адъютанта. А вот присесть он нам не предложил, и это настораживало.

Эшворт прошёлся по комнате, провёл ладонью по волосам и остановился у камина.

— То, что я сейчас скажу, может стоить мне должности, — начал он, глядя на угли. — А может стоить и головы. Но вы должны понимать, советник, что все решения принимал я. Настоящее имя моего адъютанта — Беатриса Блэкмор.

Раттенберг шумно втянул воздух и резко повернулся ко мне. Удивления своего он даже не пытался скрыть.

— Мне доложили о результатах магического сканирования, которое вы провели, Конрад.

— Я его подделал, — Эшворт усмехнулся и взглянул на советника. — Блэкмор отправил дочь ко мне через портал. Между мной и Рихардом существует магический долг жизни. Он спас моего брата и взял с меня клятву, — он закатал рукав и показал предплечье.

Воспаленная метка вновь пульсировала, причиняя боль. Раттенберг подался вперёд, внимательно ее рассматривая.

— Когда Беатриса появилась в академии, я решил спрятать ее здесь же и дал ей амулет, изменяющий внешность и магическую ауру. Я также придумал легенду о Бастиане Фальке, моем дальнем родственнике. Избавился от Освальда, чтобы назначить Беатрису своим адъютантом и всегда держать при себе. Я вызвался проводить магическое сканирование сам, чтобы правда не раскрылась.

Повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Всё внутри сжалось до размера наперстка, и я не чувствовала ни страха, ни даже удивления от того, как Эшворт взял всю вину на себя. Я чувствовала только тошноту.

— Метка пульсирует так, словно над вашим адъютантом уже стоит палач, — заметил вдруг Раттенберг.

Он по-прежнему не отводил взгляда от предплечья Эшворта, словно метка была самой интересной частью рассказа.

— Она так ведет себя с первого дня появления Беатрисы в академии, — кивнул Конрад. — Последние недели мы вдвоём искали способ выйти на Рихарда Блэкмора. Беатриса не имеет никакого отношения к делам своего отца.

Советник Раттенберг вскинул на Эшворта взгляд, позабыв о метке.

— Вы сотрудничали?

— Именно, — кивнул Конрад с каменным лицом. — Разногласия между нашими семьями мы с Беатрисой выяснили и уладили в первые дни. И с тех пор работаем сообща. Недавно у нас появилась первая зацепка.

Я опустила голову, потому что не была уверена, что удержу лицо. Эшворт мастерски лгал, мешая правду с вымыслом, и с его слов выходило, что я не преступница и не беглянка. Еще и помочь империи хотела, оказывается.

— Потому я решил исказить результаты магического сканирования. В академии есть предатель, и я не могу никому доверять, — Эшворт посмотрел Раттенбергу в глаза.

— А мне, значит, можете? Если решились прийти? — с едва уловимой усмешкой спросил тот.

— Вчерашний вечер, когда вы рассказывали о свитке, меня в этом убедил.

— Но почему именно сейчас? У вас что-то получилось? Не напрасно же вы упомянули о зацепке.

— Нам помешали. К сожалению, Освальд Крейц попытался отомстить адъютанту Бастиану Фальку, который, по его мнению, незаконно занял это место. Сегодня он напал на Беатрису и сорвал с нее амулет. И раскрыл ее.

— Надеюсь, сын генерала Крейца жив?

И по тону Раттенберга я не могла понять, спрашивал ли он всерьез или шутил.

Эшворт хмыкнул.

— Жив. Спит магическим сном в моём кабинете. У нас есть несколько часов, прежде чем он проснётся и побежит к отцу.

Раттенберг медленно кивнул, переваривая услышанное. Потом посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Прежде чем мы продолжим, — сказал Эшворт и повернулся ко мне. — Сними амулет, Беатриса.

Я помедлила, но стоило пальцам коснуться шнурка, я сняла его рывком. Не хотела увязнуть в сомнениях и тревоге еще глубже.

Раттенберг смотрел, как Бастиан Фальк исчезает и на его месте появляется девушка. Он старался держать лицо, но я видела, что он изумлен. И тем, что услышал от Эшворта, и моим преображением, и странной меткой долга на предплечье ректора. Советник разглядывал меня несколько секунд, а потом кивнул.

— Блэкмор... Да. Вижу. Отцовский подбородок. И глаза матери, если память мне не изменяет.

— Вы знали мою мать?

— Встречались, — Раттенберг позволил себе мимолётную улыбку. — Очень давно, ещё до вашего рождения. Красивая была женщина. Упрямая.

Затем он повернулся к Эшворту, который не отводил от нас взгляда.

— Хорошо, Конрад. Я вас выслушал. Теперь расскажите мне о зацепке.

Глава 36

Впервые за весь разговор в брошенном на меня взгляде Эшворта проступила неуверенность. Потому что сейчас ему предстояло коснуться особенно щекотливой темы.

— Я получила от отца несколько писем, — я заговорила сама. — Зачарованных на нашу кровь. Поэтому они нашли меня, даже когда я носила амулет. И смогли обмануть защитные чары вокруг академии.

— Вы переписывались с отцом? — очень тихо спросил советник Раттенберг.

— Он дважды мне писал.

— И могу я узнать, что было в этих письмах?

— Я их

Раттенберг посмотрел на меня, и в его спокойных глазах я прочитала то, что он не стал произносить вслух: он мне не верил. Ни единому слову. Но вместо того чтобы давить и требовать, он просто кивнул.

— Хорошо. Допустим, письма уничтожены. Но сам факт их существования говорит о том, что магия крови Блэкморов способна преодолеть защитные чары академии.

— Именно, — подтвердил Эшворт. Он стоял у камина, привалившись плечом к каменной кладке, и со стороны мог показаться расслабленным, если бы не его рука, которая непрерывно тёрла предплечье с меткой. — И Беатриса предложила использовать это.

Я сглотнула. Горло было сухим, и слова давались с трудом, как будто каждое нужно было протолкнуть через что-то тяжёлое и вязкое. Потому что одно дело — рассказать Эшворту в кабинете. И совсем другое — стоять перед членом Высшего Совета и предлагать ему способ поймать собственного отца.

— Письма находили меня по крови, — откашлявшись, произнесла я. — Отец использовал это, чтобы связаться со мной. Я подумала, что если магия работает в одну сторону, то может сработать и в обратную. Моя кровь может найти его.

— Интересная идея, — кивнул Раттенберг. — Но это непростой ритуал, пусть кровь и является мощнейшим маяком. Во-первых, понадобится проводник — маг, способный направить поисковое заклинание и удержать связь достаточно долго, чтобы определить местоположение. Во-вторых, вы должны действительно хотеть найти отца. Родовая магия прекрасно чувствует намерение. Если в вашем сердце есть сомнение, желание защитить отца, а не найти его, — ритуал не сработает.

Раттенберг словно мысли мои прочитал.

Последние дни я чувствовала себя так, словно внутри меня жили две Беатрисы. Одна часть меня — та, которая анализировала и выстраивала цепочки из фактов — знала, что отец меня использовал. Я была приманкой и оружием против Эшворта.

Но была и другая часть. Та, которая помнила деревянного дракона, вырезанного перочинным ножом, и тёплые руки, и запах табака. И она кричала, что нельзя. Что он мой отец. Что, может быть, есть объяснение. Что, может быть, все это одна огромная ошибка.

И эти две части тянули в разные стороны, и я стояла между ними и чувствовала, как рвусь пополам.

— Я хочу найти отца, — сказала я твердо.

И это было правдой. Найти и взглянуть в глаза. Найти и услышать из его уст, почему он поступил так, как поступил.

Раттенберг медленно кивнул.

— Вы верно решили, Беатриса. Но прежде, чем мы двинемся дальше, вы оба принесете полную магическую клятву о неразглашении.

Эшворт оттолкнулся от камина и выпрямился.

— Полную? — переспросил он, и в его голосе я уловила настороженность.

— Полную. На крови и магии, с последствиями, которые вам обоим хорошо известны.

Я знала эти последствия. Нарушивший полную магическую клятву терял не просто магию. Он терял разум. Медленно, необратимо, день за днём, пока от человека не оставалась пустая оболочка.

Что же собирался рассказать нам советник, раз потребовал такую клятву?..

— Неразглашении каких именно сведений? — хмурясь, спросил Эшворт.

Советник Раттенберг тонко улыбнулся.

— В части содержания украденного свитка номер восемьсот девятнадцать.

Я не была уверена, что хочу это знать. Складывалось ощущение, что это были знания, за которые могли убить.

— Хорошо, — первым согласился Эшворт, а затем обернулся ко мне. — Беатрисе обязательно клясться? Она не состоит в Высшем Совете и не является соучастницей своего отца.

Раттенберг задержал на ректоре долгий взгляд.

— Обязательно.

Следующие минут двадцать мы обсуждали формулировки клятвы. Точнее, обсуждали Эшворт и Раттенберг, а я внимательно слушала.

Конрад настаивал на том, чтобы клятва запрещала разглашение только конкретных сведений о ритуале и свитке, а не любое упоминание встречи. Раттенберг хотел более широкую формулировку. Они торговались, как два купца на рынке, только вместо цены обсуждали границы молчания.

— Если мы поклянёмся не говорить о свитке вообще, — сухо заметил Эшворт, — то не сможем даже обсуждать его между собой. И тогда какой смысл в том, что вы нам расскажете?

— Между собой — сможете, — уступил Раттенберг. — Между участниками клятвы. Ни с кем более.

— А если возникнет необходимость доложить Императору?

— Он связан такой же клятвой. Он, я и вы. Лишь четверо во всей Империи.

В конце концов формулировку утвердили: мы клялись не разглашать сведения о содержании свитка никому, кроме друг друга и Императора лично, под страхом последствий, предусмотренных полной магической клятвой.

После этого Раттенберг быстро провел ритуал, а я подумала, что за последние недели слишком много в моей жизни стало магических клятв. А ведь когда-то мне казалось, что самое страшное, с чем я столкнулась в этой академии, — необходимость провести ночь в одной кровати с Эшвортом...

Советник Раттенберг поклялся последним, затем убрал нож, промокнул порез платком и опустился в кресло.

— Итак, — произнёс он, сложив пальцы домиком. — Свиток восемьсот девятнадцать содержал фрагмент описания ритуала, который в нашей семье называют Пробуждением.

Пробуждением.

Ритуал Пробуждения.

Я стояла неподвижно и чувствовала, как по телу разливается холод. То самое название, которое отец написал в первом письме. Которое просил меня найти. Которое я искала в кабинете Эшворта.

— Пробуждение позволяет наделить человека драконьей силой. Маг, прошедший через ритуал, становится драконом.

Раттенберг весомо замолчал, а вот Эшворт резко спросил:

— И что? Драконов в Империи хватает. Одним больше, одним меньше. Зачем хранить свиток пятьсот лет и требовать клятву о неразглашении? Что вы нам не договариваете, советник?

— Пробуждение — это не просто превращение мага в дракона. Ритуал сливает два магических ядра. Существо, прошедшее через Пробуждение, становится сильнее любого дракона и сильнее любого мага. Оно получает невиданную мощь и почти полную магическую неуязвимость.

— Почти?

— Почти, — подтвердил Раттенберг. — Но «почти» в данном случае — слабое утешение. Остановить такое существо сможет разве что армия в полном составе. И то не наверняка.

— Почему свиток не уничтожили? — не выдержала я.

Раттенберг посмотрел на меня и развёл руками. Жест получился усталым и каким-то обречённым, совсем не похожим на его обычную невозмутимость.

— Потому что мой род — хранители, Беатриса. Мы храним знания, даже если они опасны. Особенно если они опасны. И мы не вправе решать.

С трудом я подавила неуместное, раздраженное фырканье. С советником я была не согласна, но что толку говорить об этом сейчас?..

— Драконий камень Императора необходим для проведения ритуала?

Слова Эшворта не походили на вопрос, но советник все равно кивнул.

— А теперь у Рихарда Блэкмора, вероятно, есть и свиток. Тогда почему он еще не провел ритуал? — Он прищурился.

— Потому что для ритуала необходим третий компонент, — негромко

И в тот миг я услышала странный, ломкий звон. Который, кажется, никто не замечал, ведь звук раздавался лишь в моей голове. И внезапно все встало на свои места, все обрело смысл.

Почему отец решил спрятать меня от всего мира в академии. Почему меня искали наравне с отцом, словно я тоже совершила преступление. Почему Раттенберг взял с нас клятву. И почему не спешил использовать мою кровь, чтобы отыскать Рихарда Блэкмора.

Глава 37

— А я нужна живой или мертвой? — кое-как выговорила я, чувствуя, что язык заплетается.

Слова просто не шли. Я прикладывала усилие, чтобы вытолкнуть их изо рта.

— Насколько я знаю, живой, — помедлив немного, все же ответил Раттенберг.

Странно, но я даже облегчения не почувствовала.

— Вы поэтому никак не отреагировали на то, что ректор Эшворт скрывал меня в академии под амулетом, — сказала я гулким голосом.

Раттенберг чуть наклонил голову.

— Признаюсь, когда я увидел вас живой и здоровой в стенах академии, под защитой ректора Эшворта, то решил, что все прочие нарушения могут подождать, — он помолчал. — Пока вы здесь, вы в безопасности. Пока вы в безопасности, Блэкмор не может завершить ритуал. Конрад, сам того не зная, сделал именно то, что было нужно.

Я покосилась на Эшворта. Он стоял у камина с каменным лицом, но я видела, как ходят желваки на его скулах.

— Идея о поиске через кровь хороша, — Раттенберг вернул нас к делу. — Но лезть вслепую мы не станем.

— Нам нужна боевая поддержка, — кивнул Конрад, уловив его мысль.

— Нам нужен Император, — поправил его советник. — Это дело такого масштаба, что я не имею полномочий действовать самостоятельно. Я отправлю сообщение по закрытому каналу. Если повезёт, к завтрашнему обеду у нас будет аудиенция.

Эшворт потёр переносицу.

— Освальд, — напомнил он. — Через несколько часов он проснётся.

— Освальда я беру на себя, — Раттенберг поднялся из кресла и прошёлся к столу. — Насколько я понял, мальчишка повторно напал на адъютанта ректора. Это преступление, если судить с формальной точки зрения. Когда генерал Крейц узнает, что его сыну грозит трибунал, ему будет не до обвинений в адрес ректора.

— Вы уверены? — я не смогла скрыть сомнения. — Простите, советник Раттенберг, но Освальд не кажется мне договороспособным.

— Правду раскрыть мы не можем. Рычагов влияния на генерала, такого же члена Совета, как я, у меня не так много. Остается запугивание.

— Мы можем сказать, что вы знали с самого начала, кто прячется под личиной Бастиана Фалька, — предложил Эшворт. — Что все было спланировано с целью спрятать Беатрису в безопасном месте.

Невольно я бросила взгляд на его предплечье, на котором горела метка долга. Как ни пытался Конрад не дотрагиваться до нее и терпеть, время от времени он прикладывал ладонь к рубашке и надавливал, словно это могло унять боль.

Безопасное место, да.

— Отличная идея, — Раттенберг слегка наклонил голову, соглашаясь. — Об этом я скажу генералу Крейцу.

— Он взбесится, — усмехнулся Эшворт не без удовольствия.

— Прошу, не говорите, что вам есть дело до душевного состояния генерала, — тихо усмехнулся советник. — А теперь я попрошу вас сопроводить меня в кабинет ректора к Освальду. Не будем терять времени, вызовем его отца и поговорим с обоими Крейцами.

Обратный путь по тёмным коридорам старого крыла мы проделали втроём.

В кабинете ректора ничего не изменилось. Освальд по-прежнему лежал у стены, бледный и неподвижный, с запёкшейся кровью в волосах. Раттенберг подошёл к нему и склонился, приложил два пальца к шее, проверяя пульс, потом приподнял веко и заглянул в зрачок.

Закончив, посмотрел на Эшворта.

— Скажите, как именно вы одолели мальчишку? Это может быть важно при разговоре с его отцом.

С губ Конрада сорвался смешок.

— Его одолел не я, — ответил он, и во взгляде вспыхнули озорные огоньки.

— Не вы? Но... — Раттенберг осекся и повернулся ко мне.

Я почувствовала, как щёки вспыхнули. Пожала плечами, пытаясь выглядеть равнодушной, хотя получалось плохо.

— Я ударила Освальда своим щитом. Он слишком долго наслаждался победой, когда сорвал с меня амулет.

В глазах советника зажглось любопытство, которое он не стал скрывать.

— Вот как, — он едва слышно хмыкнул.

— Защитная магия — это моя специализация.

— Вы не перестаете меня удивлять, Беатриса.

Советник посмотрел на меня заново. Так, словно впервые разглядел по-настоящему. Оценивающе и задумчиво.

— Полагаю, самое время пригласить к нам генерала Крейца, — резче, чем следовало, произнес Эшворт, переключив внимание Раттенберга с меня на себя.

Генерала Крейца разбудили в третьем часу ночи. В наспех накинутом мундире он явился в кабинет ректора через пятнадцать минут и увидел сына на полу. На несколько секунд, которые показались мне вечностью, он замолчал. А затем, еще никого не выслушав толком, начал бросаться обвинениями.

Эшворта он обвинил в том, что тот покалечил его сына. Академию — что она стала опасным местом. Всех остальных — что они допустили это.

Когда генерал наконец замолчал, тяжело дыша и побагровев до корней волос, заговорил Раттенберг. Он рассказал Крейцу легенду, которую мы обсудили. Что Беатриса Блэкмор, дочь разыскиваемого преступника, была тайно укрыта в академии по решению ректора Эшворта и с ведома Совета. Что амулет и легенда о Бастиане Фальке были частью плана по обеспечению её безопасности. Что ректор действовал в рамках своих полномочий и по согласованию с членами Совета, имеющими соответствующий допуск.

Сперва Крейц не поверил, затем разозлился ещё сильнее: теперь дело касалось не только его сына, но и его гордости — генерала никто не поставил в известность, не посвятил в план. Крейц чувствовал себя уязвлённым.

Но потом Раттенберг перешёл к Освальду, и генерал очень быстро забыл все свои обиды.

— Ваш сын, — сказал советник, — напал на человека, находящегося под защитой Совета. Сорвал с неё амулет, раскрыл её личность. Если бы Беатриса не сумела его остановить, сведения утекли бы к тем, кому они не предназначались, и всё, что мы выстраивали, рухнуло бы за одну ночь.

Крейц побагровел и начал было возражать, но Раттенберг поднял руку.

— Никакого разбирательства по нападению не будет, — продолжил он. — Беатриса защищалась, и это её право. Освальд получил то, что заслужил, и не более.

И потребовал уже от Крейцев принести полную магическую клятву о неразглашении всего, что они видели и слышали этой ночью.

— Вы хотите заставить моего сына клясться? — прорычал генерал. — Полной клятвой? Мальчишку?

— Ваш мальчишка едва не уничтожил замысел, от которого зависит безопасность Империи, — отрезал Раттенберг. — Он может поклясться добровольно или я доложу Императору, что сын члена Совета сорвал

Крейц стоял посреди кабинета и дышал так тяжело, что я видела, как раздуваются его ноздри. Его кулаки были стиснуты вдоль тела, и всё в нём кричало о желании ударить кого-нибудь, но бить было некого.

— Хорошо, — выдавил Крейц, и каждое слово далось ему так, будто он выплёвывал битое стекло. — Мы поклянёмся.

Раттенберг разбудил Освальда. Тот приходил в себя долго и мучительно, моргал, мычал и хватался за разбитый затылок. Когда наконец сфокусировал взгляд и увидел отца, советника и ректора, склонившихся над ним, на его лице проступил страх.

Клятву он произнёс, запинаясь и глотая окончания слов. А после своей клятвы генерал подхватил Освальда под руку и вытащил из кабинета. Последнее, что я увидела, прежде чем дверь закрылась, — мутный, расфокусированный взгляд Освальда, скользнувший по моему лицу.

Следом за Крейцами ушел и советник Раттенберг.

— Постарайтесь отдохнуть, — сказал он напоследок. — Я отправлю сообщение Императору и, вероятно, уже завтра в обед мы отправимся к нему.

И мы остались вдвоём.

Глава 38

— Ты когда-нибудь видел императора? — спросила я.

Эшворт кивнул.

— Видел. Множество раз. На заседаниях Совета и на церемониях.

— И какой он?

Он помолчал, подбирая слова.

— Ему больше трехсот лет. Он пережил две войны, один переворот и три поколения советников. И каждого из них он переиграл, — он посмотрел на меня. — Не стоит обманываться возрастом, Беатриса. Старый дракон — это не слабый дракон. Это дракон, который убил всех, кто пытался его свергнуть.

— И он поверит мне?..

— Не сразу. Но у нас нет другого выхода. Император нас примет и выслушает. Не может позволить себе не выслушать. Если есть хоть один шанс, что Камень и свиток окажутся не в тех руках, он обязан проверить.

— Расскажи мне о нём, — попросила я. — Всё, что знаешь. Я не хочу прийти к нему неподготовленной.

Эшворт слегка усмехнулся.

— Помни о том, насколько он старше. И как долго был у власти. И будь к себе снисходительна.

Я лишь выше подняла подбородок, всем видом показывая, что хочу знать.

— Император не любит просителей. Тех, кто пытается давить на жалость или взывать к справедливости. За три с лишним века он наслушался этого столько, что от одного просительного тона у него уже скулы сводит. Поэтому не пытайся вызывать у него жалость или сочувствие. Не играй на дочерних и отцовских чувствах. Сухой, короткий доклад — вот твоя лучшая защита. Без объяснений, зачем ты это делала, и без оправданий. Он сам спросит, если ему понадобится.

Я кивнула.

— Дальше. Он никогда не задаёт лишних вопросов. Не пытайся угадать, к чему он клонит. Просто отвечай на тот вопрос, который он задал, и ровно на него. Ни больше, ни меньше.

— А если он спросит что-то, на что у меня нет ответа?

— Скажи, что не знаешь. Императору можно сказать «не знаю». Императору нельзя соврать.

После этих слов я взглянула на Эшворта и, наверное, впервые с настоящей ясностью поняла, куда мы идем. И во что я оказалась вовлечена.

— Конрад... — и сама не заметила, как позвала его по имени.

— Мм?

— А если у меня не получится?

Он помолчал несколько секунд. Подошел ко мне ближе и слегка сжал ладонью плечо.

— Получится. Я буду рядом.

Из кабинета мы вышли уже глубокой ночью. Весь путь до спален проделали молча, и только перед дверью в мою мы остановились, и Эшворт заговорил.

— Попытайся поспать, — повторил он слова Раттенберга. — Завтра тебе понадобятся силы.

— Хорошо. Я постараюсь.

Он кивнул и развернулся, чтобы идти к себе. Я взялась за ручку двери и не нажала.

Я смотрела на дерево перед собой и понимала, что сейчас войду в свою тёмную, выстуженную за день спальню, лягу в свою холодную постель, и буду лежать там до утра без сна. И больше всего мне не хотелось оставаться сегодня одной. Я почти позвала Эшворта, но в последнюю секунду меня остановило понимание того, как это будет звучать.

Что я скажу — «Эшворт, не уходи»? «Конрад, останься»? Что я добавлю — «мне страшно»? «Я не хочу спать одна»?

Бред.

Я почти взрослая женщина, выпускница магической академии, которая сегодня вырубила Освальда щитом и выдержала полное магическое сканирование. Я не маленькая девочка, чтобы просить мужчину остаться со мной, потому что мне не хочется быть одной в тёмной комнате. Это было бы тупо. Стыдно. По-детски настолько, что я бы сама себя за это потом не уважала.

Я решительно нажала на ручку и толкнула дверь плечом.

— Беатриса.

И замерла, услышав его голос.

Он стоял уже довольно далеко — успел отойти на несколько шагов по коридору. Лица его в полумраке я почти не видела. Только силуэт.

— Что? — спросила я тихо.

Он молчал секунду. Потом сказал, словно решился:

— Идём ко мне. Поспишь сегодня в моей спальне.

Я не сразу сообразила, что ответить, потому что все слова одновременно вылетели из головы. Он подождал и, ничего не услышав от меня, добавил:

— Приставать не буду.

Это вышло у него так серьёзно, и в то же время так нелепо, что я почти рассмеялась. Почти. Если бы у меня были на это силы.

— Я не подумала, что будешь.

— Я на всякий случай.

— Я поняла.

Несколько секунд мы стояли молча. В коридоре было слышно, как где-то очень далеко по этажу прошёл стражник. Затем я отпустила ручку и шагнула к нему.

У двери он положил ладонь на створку. Магический замок щёлкнул. Эшворт открыл дверь и пропустил меня вперёд.

Я вошла в его спальню.

Та же спальня, на каменный пол которой меня выбросило порталом несколько недель назад. Те же тёмные стены, тот же высокий потолок, те же узкие окна. Кровать у дальней стены — огромная, с тёмным покрывалом. Письменный стол у окна. Гардероб. Книжные полки.

Всё то же самое.

И всё совершенно другое.

Дверь за мной закрылась — он закрыл её, и я услышала, как магический запор лёг сразу несколькими слоями.

Я сняла амулет и сжала его в кулаке. Иллюзия исчезла в последний раз за этот бесконечный день, и из зеркала на меня глянула измотанная Беатриса с тенями под глазами и потрескавшимися губами.

За моей спиной Эшворт подошел к гардеробу, достал что-то и обернулся. В руках у него была сложенная мужская рубашка.

— Возьми, — сказал он, протягивая. — Чтобы не спать в форме. Переоденешься в купальне. Я подожду здесь.

Я кивнула и ушла.

В купальне я стояла

Его рубашка села на меня свободно. Длинная — почти до колен. Рукава пришлось закатать дважды. Воротник был широким, и я видела в зеркале собственные ключицы, которые сегодня в кабинете накрывала его ладонь.

Я заплела волосы в свободную косу через плечо. И только когда дотронулась до ручки двери, поняла, что у меня дрожат ладони. Но все равно толкнула дверь и вернулась в спальню.

Эшворт стоял у окна спиной ко мне. Он успел снять китель — тот висел на спинке стула, и остался в рубашке, расстёгнутой у горла. Услышав меня, он не обернулся, только махнул рукой в сторону кровати.

— Ложись. Я лягу с краю.

Я обошла постель и забралась под одеяло с дальней от него стороны. Как и в ту самую первую ночь, между нами оставалось места ещё на троих. Эшворт погасил магические светильники — все, кроме одного у изголовья, — и подошёл с другой стороны. Сел на край. Снял сапоги, затем ремень и положил его на стул. Расстегнул еще несколько пуговиц рубашки, но снимать ее не стал, и лег в ней поверх одеяла.

Я смотрела на тёмный потолок.

Точно так же, как в первую ночь, когда лежала на самом краю этой огромной кровати и слушала дыхание чужого, ненавистного мужчины. Я повернулась на бок лицом к нему.

Эшворт не открыл глаз. Но я увидела, как у него на скуле дёрнулся желвак. Я подтянула колени к груди и подоткнула одеяло. Снова перевернулась, теперь на спину. Потом обратно на бок. Тело отказывалось расслабляться, слишком много всего произошло за день.

— Беатриса.

Голос у Эшворта был низким и совсем не похожим на сонный.

— Я не нарочно.

— Перестань ворочаться.

— Не могу улечься.

— Беатриса. Я же не железный.

Я замерла.

Это было сказано тихо, почти шёпотом, но в его шёпоте было что-то такое, от чего у меня в животе разом сошло всё тепло, и осталась только натянутая струна, которой ничего не нужно, чтобы лопнуть.

Через несколько секунд я почувствовала, как его рука медленно поднялась и легла мне на талию поверх одеяла. Тяжёлая, тёплая ладонь на моей талии, и в ту же секунду из меня вышел весь воздух, который я не знала, что держала.

Я выдохнула.

Тело отпустило сразу же — словно его рука была всем, что мне сегодня было нужно, чтобы перестать держать саму себя в кулаке.

— Спасибо, — прошептала я.

Он не ответил.

И через минуту, или две, или десять — я уже не различала — я провалилась в сон в его рубашке, на его кровати, под его рукой через одеяло.

* * *

Я проснулась от звука льющейся воды.

Несколько секунд лежала неподвижно, не открывая глаз, и пыталась понять, где нахожусь. Чужая подушка. Чужой запах. И рубашка, широкая, мужская, сбившаяся во сне и обнажившая плечо.

Спальня Эшворта. Его кровать.

Вода стихла. Из купальни донеслись шаги, и я слегка приоткрыла глаза, наблюдая за мужчиной сквозь ресницы.

Эшворт вышел с полотенцем на плечах, в расстёгнутых брюках и без рубашки. Влажные волосы зачесаны назад, и капли воды блестели на его ключицах и скатывались по груди. Он прошёл мимо кровати к гардеробу, и я видела, как двигаются мышцы на его спине, и как перекатываются лопатки, когда он поднял руку, чтобы достать чистую рубашку. Белый рубец поперёк рёбер тянулся от позвоночника к боку, и повязка, которую целитель наложил после нападения, уже исчезла, оставив розоватый шрам. Метка на предплечье была темнее обычного, но нити не расползались, и воспаление вокруг неё выглядело терпимым.

Он натянул рубашку, и я следила из-под ресниц, как ткань ложится на плечи, как он застёгивает пуговицу за пуговицей. Потом он сел на край кровати, чтобы надеть сапоги, и матрас просел под его весом.

Он встал, застегнул ремень, накинул китель. Прошёл к столу, и я уже решила, что притворяться спящей дальше неприлично, когда услышала короткий сигнал. Артефакт связи мигнул и замолчал.

Эшворт взял его, провёл пальцем по поверхности и прочитал сообщение. Я видела, как он нахмурился. Потом перечитал ещё раз, и его брови сошлись к переносице.

Он повернулся к кровати.

— Беатриса. Вставай.

Я открыла глаза — уже не притворяясь — и села, натянув одеяло до груди.

— Что случилось?

— Аудиенция, — он протянул мне артефакт. На его поверхности мерцали строки, написанные незнакомым почерком. — Император принимает нас сегодня. Через два часа.

— Два часа?! — я отбросила одеяло и вскочила. — Раттенберг говорил — к обеду!

— Видимо, император решил иначе, — Эшворт уже доставал из гардероба мой китель, который кто-то — он? — повесил сюда, пока я спала. — Одевайся. Быстро.

Я схватила китель и бросилась в купальню. Переоделась за несколько минут, заплела волосы, надела амулет. Бастиан Фальк посмотрел на меня из зеркала, и я подумала, что скоро, возможно, мне больше не придётся видеть это чужое лицо.

Когда я вышла, Эшворт уже ждал у двери. Он окинул меня быстрым взглядом, проверяя, всё ли на месте, и кивнул.

Мы шли по утренним коридорам академии быстрым шагом. Все вокруг только просыпалось: за стенами звенел колокол, по лестницам уже стучали сапоги первых курсантов, и откуда-то снизу тянуло запахом каши из трапезного зала.

На повороте к главной лестнице нам навстречу вышел Гронер. При виде нас он резко остановился и замер.

— Конрад, — он перевёл взгляд с Эшворта на меня и обратно. — Куда это вы собрались в такую рань?

— Неотложные дела, — ответил тот, не замедляя шаг.

— Какие дела? — Гронер двинулся следом. — Сегодня продолжаются допросы, Мартенс ждёт...

— Я вернусь после обеда, Рихтер. Мартенс едва ли будет спрашивать, но скажи ей, будь добр, что я уехал по делам Совета.

— Хорошо, — как-то нехотя пообещал он и остановился посреди коридора, глядя нам вслед.

Шагавший рядом со мной Эшворт дёрнулся и прижал ладонь к предплечью. Метка снова напомнила о себе. Ничего удивительного, ведь вскоре должна была состояться встреча с императором.

Мы спустились в холл и вышли через боковой выход во внутренний двор. Утренний воздух был холодным и влажным после вчерашнего дождя, и я поёжилась в кителе.

— Мы не воспользуемся порталом? — я взглянула на Эшворта.

— Не тем, который в академии, — коротко ответил он, думая о чем-то своем. — Перемещения по нему слишком легко отследить.

Снаружи нас уже дожидался

Втроем мы вошли в арку, ведущую к порталам. Раттенберг произнёс слова активации, и воздух перед нами дрогнул, загустел и вспыхнул мягким серебристым светом.

Я шагнула вперёд, в неизвестность, и Эшворт шагнул следом.

Портал выбросил нас в небольшую комнату без окон. Каменные стены, низкий потолок, единственная дверь, обитая железом. Вдоль стен располагались несколько кресел и узкий столик, на котором кто-то оставил кувшин с водой и три стакана. Как будто нас ждали.

— Приёмная при личном кабинете императора, — пояснил Раттенберг, стряхивая с камзола невидимую пыль. — Один из нескольких тайных порталов, о которых знает очень узкий круг лиц. Никто при дворе не осведомлён о нашем визите.

Мы втроем опустились в кресла, и Эшворт с Раттенбергом завели беседу на отвлеченную тему, в которой я не смогла бы участвовать, даже если бы захотела.

Все, что я слышала, — лишь громкий стук своего сердца. Я смотрела на обитую железом дверь и думала, что вскоре я войду и увижу дракона, которому больше трехсот лет. Дракона, который пережил войны и перевороты и убил всех, кто пытался его свергнуть...

Медленно тянулось время. Я старалась не думать о том, что будет, если император решит, что проще запереть дочь Блэкмора в тюрьму, чем рисковать.

Наконец, за дверью раздались шаги, и она открылась. На пороге стоял мужчина в тёмно-синем мундире без единого украшения, кроме небольшого герба на воротнике.

— Советник Раттенберг, — произнёс он ровным голосом. — Советник Эшворт. Его величество готов вас принять.

Раттенберг кивнул и шагнул к двери. Эшворт двинулся следом, и я пошла за ними.

Мы прошли короткий коридор и остановились перед огромной дверью. Адъютант толкнул створки, и они бесшумно разошлись.

Кабинет императора оказался не таким, каким я его представляла. Никакого трона, никакой позолоты на стенах. Просторная комната с высокими окнами, через которые лился утренний свет, и простой камин, в котором горел огонь. Книжные шкафы вдоль стен, от пола до потолка, заставленные так плотно, что корешки сливались в сплошную мозаику. Тяжёлый письменный стол у окна, заваленный картами и свитками.

И за этим столом сидел император.

Первое, что я увидела, — глаза. Золотые, яркие, с вертикальным зрачком, который расширился при нашем появлении. Драконьи глаза, которые не притворялись человеческими и не пытались.

Потом я увидела остальное. Старик. Высокий, но ссутулившийся, с тонкими, почти прозрачными руками и лицом, испещрённым морщинами, глубокими, как трещины в древнем камне. Седые волосы собраны в короткий хвост на затылке. Простая тёмная рубашка.

Он мог бы сойти за библиотекаря или за старого профессора, если бы не глаза.

Глаза были молодыми. Живыми, цепкими, беспощадными. Они смотрели на мир с высоты трёхсот лет и видели в нём то, чего не видели многие. Мне стало холодно под этим взглядом, холодно до костей, потому что я вдруг поняла, что имел в виду Эшворт.

Старый дракон — это не слабый дракон.

Это дракон, который пережил всех.

— Конрад, — произнёс император, и его голос оказался неожиданно мягким и негромким, как шелест страниц. — Давно не заглядывал.

Эшворт опустился на одно колено, склонив голову. Раттенберг сделал то же самое. И я, на мгновение замешкавшись, неловко поклонилась, прижав кулак к груди.

— Встаньте, — сказал император. — Садитесь. Разговор, судя по всему, будет долгим.

Золотые глаза с вертикальным зрачком переместились на меня. И замерли.

Я почувствовала его взгляд всем телом. Он смотрел на меня, и мне казалось, что амулет на шее раскалился добела, и что он видит сквозь иллюзию, сквозь чужое лицо, сквозь всё, что я прячу.

Может, и видел.

— Сними амулет, — приказал император.

После этого он долго смотрел на меня. Золотые глаза медленно и тщательно прошлись по моему лицу. Потом он откинулся в кресле и произнёс:

— Подбородок у тебя отцовский. А вот глаза — матери.

Точно те же слова, что сказал Раттенберг. Я сглотнула.

— Вы знали мою мать, ваше величество?

— Знал, — он кивнул. — И отца знал. Почти пятьдесят лет он был одним из моих лучших людей. А потом перестал.

Во рту сделалось сухо, а когда я попыталась сглотнуть, показалось, что я протолкнула в горло колючий комок.

Глава 39

А дальше император устроил мне допрос, по сравнению с которым магическое сканирование от Эшворта было развлекательной беседой. Золотые глаза с узкими зрачками не сводили с меня взгляда ни на мгновение. Он не моргал и постоянно держал со мной зрительный контакт, и мне казалось, он посадил меня на короткую цепь.

Император спрашивал обо всём с самого начала, с самого первого дня.

— Когда отец разбудил тебя? Во сколько? Что сказал? Какие слова произнёс, активируя портал? Куда смотрел, когда прощался? Обнимал ли?

— Первое письмо. Процитируй дословно.

— Я не помню дословно, ваше величество. Я его сожгла.

— Тогда близко к тексту. Своими словами.

— Он просил найти описание ритуала. Сказал, что это докажет его невиновность.

— Ты поверила?

— Да.

— Почему?

— Потому что он мой отец.

— Ты искала?

— Да.

— Где?

— В кабинете ректора.

— Нашла?

— Нет.

— Что нашла?

— Газетные вырезки и материалы о сражении при Хальмсдорфе.

— Что почувствовала?

Я замолчала. Горло перехватило, и я сжала кулаки на коленях так, что ногти впились в ладони.

— Что ты почувствовала, Беатриса? — повторил император, и его мягкий голос был неумолим.

— Что мой отец, возможно, не тот человек, которым я его считала.

— Возможно?

Я сглотнула.

— Что он не тот человек.

— Дальше. Второе письмо. Когда пришло? Что было написано? «Ты всё сделала правильно». Что, по-твоему, это значило?

— Я не знаю.

Я отвечала и чувствовала, как с меня слой за слоем сдирают кожу. Вопросами, которые попадали точно туда, где болело, и проворачивались там, как нож.

— Подумай.

— Я не знаю, ваше величество. Я ничего не сделала. Ничего.

Император откинулся в кресле и некоторое время молчал. Я сидела напротив и дрожала. И мне даже не было стыдно.

— Ты знала, что для ритуала нужна твоя кровь?

— Нет. До вчерашнего вечера — нет.

— Что ты почувствовала, когда узнала?

Я открыла рот, чтобы ответить, и не смогла. Слова вновь застряли в горле, как кость, и я сидела и молчала, и чувствовала, как горят глаза, и ненавидела себя за это.

Эшворт шевельнулся в кресле рядом.

— Ваше величество, — произнёс он, — Беатриса уже отвечала на все эти вопросы, когда я проводил сканирование при дознавателе Мартенс. Она солгала тогда лишь

— Я сам решу, Конрад, — в обманчиво мягком голосе императора проступила сталь, от которой Эшворт замолчал мгновенно. — Ты уже достаточно нарешал. Подделка сканирования, укрывательство разыскиваемой, ложь имперскому дознавателю. Напомни мне, ректор, какую присягу ты приносил, когда занимал должность?

Эшворт стиснул челюсть, но не отвёл взгляда.

— Присягу верности Империи и короне, ваше величество.

— Верности, — повторил император. — Занятное слово из уст человека, который несколько недель лгал моим людям. Ты принёс присягу мне, Конрад. Не ей.

Он не повернул головы в мою сторону, но я знала, что «ей» — это обо мне.

— Если бы не обстоятельства, которые привели вас сюда сегодня, этот разговор закончился бы совсем иначе, — добавил император. — Помни об этом.

Эшворт молча наклонил голову.

Золотые глаза вернулись ко мне.

— Сколько раз за последние недели ты думала, что отец, возможно, использует тебя?

— Я не...

— Беатриса. Я задал вопрос.

— Я не считала.

— Один? Десять? Пятьдесят?

Я молчала.

— Это была мысль, к которой ты возвращалась каждый день?

— Да.

— Когда впервые?

— Я не помню, — сказала я.

— Помнишь. Когда впервые ты подумала, что отец, возможно, отправил тебя в академию не для того, чтобы спасти, а для чего-то ещё. Назови день.

— Ваше величество...

— День, Беатриса.

— На второй неделе.

— Что произошло на второй неделе?

— На приёме... на ужине выпускников. Я услышала про ущелье. И про брата ректора Эшворта.

— И что ты подумала?

— Что мой отец...

— Закончи мысль.

— Что мой отец, возможно, отправил меня к человеку, в лице которого нажил себе когда-то злейшего врага. Намеренно.

— Зачем?

— Я не знаю.

— Беатриса.

— Я правда не знаю, ваше величество.

— Подумай.

Я зажмурилась. Не для того, чтобы не видеть его — это бы не помогло, я чувствовала его взгляд даже сквозь веки, — а потому что мне нужно было хотя бы на секунду оказаться не здесь.

Я открыла глаза.

— Чтобы метка истощала ректора Эшворта. Чтобы он был ослаблен. Чтобы он не мог... что-то сделать. Я не знаю что. Я об этом и подумала тогда, и сразу запретила себе об этом думать.

— Почему запретила?

— Потому что это значило, что отец...

— Закончи.

— Что отец... не такой хороший человек, как я привыкла о нем думать.

В зале стало очень тихо.

— Хорошо, — сказал император. — Дальше.

— Дальше?

— Ты понимаешь, Беатриса, в чём обвиняется твой отец?

— Да.

— Скажи вслух. Мне нужно услышать, что ты понимаешь.

Я стиснула зубы.

— Кража Драконьего камня Императора. Кража запрещённого свитка.

— Еще?

Я молчала.

— Еще, — жестким голосом поторопил император.

— Подготовка к проведению запрещённого ритуала Пробуждения.

— Ты понимаешь, какое ему полагается наказание?

— Понимаю...

— Тогда почему ты готова помогать в его поисках? Почему сидишь передо мной сейчас?

— Потому что я хочу его остановить, ваше величество. Пока он не зашёл слишком далеко. Пока ещё можно.

— Ты думаешь, ещё можно?

— Я не знаю. Но если есть хоть один шанс... я хочу, я должна попытаться.

— Должна, — повторил император. — Кому ты должна, Беатриса?

Я не нашла, что сказать.

Отцу? Эшворту? Самой себе? Империи? Каждый из ответов был правдой, и каждый был такой правдой, которую нельзя произнести вслух.

И потому я молчала.

Но в этот раз император не стал давить.

— Хорошо, — сказал он. — Достаточно.

И отвернулся от меня, чтобы заговорить с Раттенбергом и Эшвортом, которые сидели по обе стороны от его кресла.

Я сидела на своём стуле, и меня колотило — не от страха уже, а от того, что накапливается в теле, когда долго сидишь натянутой струной, и струну вдруг отпускают, и она бьёт по тебе. Глаза горели изнутри. Я часто моргала, чтобы слёзы не покатились, и каждый раз, когда моргала, ресницы слипались.

Голоса доходили до меня сквозь толщу воды.

— Ритуал держать в полной тайне, — это был император. — За пределы этой комнаты — ни слова.

— Согласен, — сказал Раттенберг. — Если просочится, что свиток описывал именно ритуал Пробуждения, мы получим панику и сотни желающих повторить попытку.

— О существовании свитка номер восемьсот девятнадцать знают четверо ныне живущих, — продолжил император. — Я. Вы двое. И эта девушка. Этого круга достаточно, и расширять его мы не будем.

— Беатриса не...

— Конрад. Я знаю, что она не скажет. Я говорю о том, что круг закрыт.

Эшворт замолчал.

— Драконов я тебе дам, — продолжил император. — Но немного.

— Сколько, ваше величество?

— Трех из личной гвардии. Больше не могу — иначе при дворе заметят отсутствие, и поползут вопросы. А вопросы сейчас нам не нужны.

— Трех хватит, — сказал Раттенберг. — Если правильно расставить...

— Здесь в столице ритуал проводить нельзя.

— Можно вернуться в академию, — предложил Эшворт. — И провести его в старом крыле, где живет сейчас советник Раттенберг. Там пусто, а стены пропитаны древней магией со времен основания. В них вплетены мощнейшие защитные заклинания.

Император молча кивнул.

Они обсуждали детали ещё какое-то время. Как действовать, если отец почувствует, что на его след вышли. Как действовать, если он попытается скрыться и окажет сопротивление. Что делать, если ритуал не сработает.

Я слушала и не слушала. Голоса доходили до меня урывками, и я цеплялась за отдельные слова, чтобы не упустить суть. Я была уверена, что император никак не воздействовал на меня.

Магически.

Но после его допроса я чувствовала себя выпотрошенной. Вывернутой наизнанку.

Так тяжело мне не было никогда.

Потом император поднялся. Медленно, опираясь на подлокотники, и Эшворт с Раттенбергом встали мгновенно, как по команде.

— Действуйте и помните, что никто не должен ни о чем узнать. Ко мне отправьте советника Крейца, я хочу убедиться, что он верно понял ваш ночной разговор, — император неприятно усмехнулся. — Права на ошибку у вас нет. Незаметно ритуал получится провести один раз.

Раттенберг и Эшворт склонили головы, и император развернулся к окну. Аудиенция была окончена.

Мы уже были у двери, когда его голос догнал меня.

— Беатриса.

Я обернулась.

Он стоял у окна, и утренний свет падал на его ссутуленные плечи и седой хвост на затылке.

— Мы не выбираем, кем родиться. Но выбираем, кем стать, — сказал он, ни к кому не обращаясь и даже не глядя на меня.

И после этого адъютант закрыл за нами двери.

Глава 40

Портал вернул нас в арку у бокового входа в академию. Утро уже вступило в свои права: солнце поднялось над крышами, и двор был залит холодным, прозрачным светом, от которого у меня заболели глаза.

Раттенберг откланялся коротким кивком и ушёл в сторону старого крыла. Мы

— Ты хорошо держалась, Беатриса, — тихо произнес он. — Не каждый выдержит такой допрос.

— Спасибо, — ответила я. — В какой-то момент мне показалось, что он прожжёт меня взглядом насквозь.

Уголок его рта дёрнулся.

— Он может, — он был совершенно серьезен, и я поняла, что Эшворт не шутил. — Но не стал. Это хороший знак.

Я вспомнила, что император сказал ему.

— А ты? Император недоволен тем, что ты меня покрывал.

— Беспокойся о себе, Беатриса, — грубовато хмыкнул Эшворт.

Но с некоторых пор меня не отталкивала и не задевала его грубость, потому что я научилась смотреть в суть.

— Тебе нужно вернуться в академию и вести себя как обычно, — он откашлялся и заговорил уже другим тоном. — Скорее всего, ритуал будет проведен завтра, к нему нужно подготовиться, а на подготовку Раттенбергу нужно время. Поэтому сейчас отправляйся на завтрак. Сегодня у адъютантов обязательная лекция в расписании.

Я закатила глаза. Очень жаль, ведь я предпочла бы закрыться в своей комнате и не выходить до завтрашнего вечера.

К сожалению, сегодняшнюю лекцию вел Гронер. Тактика магического боя стояла в расписании первым и вторым занятием. Я содрогнулась, уже представляя, как непросто будет.

В аудитории я заняла своё обычное место в третьем ряду, между Мерцем и незнакомым старшекурсником, который кивнул мне и тут же уткнулся в конспект. Мерц бросил на меня короткий взгляд и слегка нахмурился, видимо, заметив что-то в моём лице, но спрашивать не стал. За это я была ему благодарна.

Гронер вошёл ровно в назначенное время. Он окинул аудиторию цепким взглядом, задержался на мне на мгновение и прошёл к кафедре. Раскрыл журнал, провёл пальцем по списку фамилий.

— Начнём, — объявил он. — Тема сегодняшнего занятия: координированные атаки в условиях ограниченного пространства. Это продолжение прошлой лекции, и я надеюсь, что все присутствующие помнят, на чём мы остановились.

Я не помнила. Прошлую лекцию я пропустила, потому что ночью Эшворт лежал без сознания на полу своей спальни, и я мазала ему руку каждые полчаса.

Гронер начал говорить, и его низкий, рокочущий голос заполнил аудиторию. Он рисовал на доске схемы, объяснял позиции и приводил примеры из реальных сражений.

Я смотрела на доску и не видела ни одной линии. Передо мной стояли золотые глаза с вертикальными зрачками.

«Мы не выбираем, кем родиться. Но выбираем, кем стать».

И голос отца, который я уже начала забывать.

«Ты всё сделала правильно».

И рука Эшворта на моей талии через одеяло, тёплая и тяжёлая, единственное, что удержало меня этой ночью от того, чтобы не рассыпаться окончательно.

— Фальк!

Я вздрогнула. Гронер стоял у кафедры и смотрел на меня, и по его лицу было видно, что окликнул он не в первый раз.

— Я задал вопрос, — произнёс он с нехорошей усмешкой. — Или вы слишком заняты, чтобы слушать мою лекцию?

Рядом Мерц чуть двинул локтем и прошептал что-то, но я не расслышала. Кровь прилила к щекам, и я поднялась со скамьи, как полагалось при ответе.

— Простите, господин Гронер. Повторите вопрос.

— Повторить? — он приподнял бровь и обвёл взглядом аудиторию, словно приглашая всех оценить мою дерзость. — Я спросил, какова оптимальная позиция щитового мага при защите узкого коридора от двух и более атакующих.

Я знала ответ. Знала прекрасно, потому что именно это я делала в подвале, когда закрывала Эшворту спину. Но слова путались в голове, смешиваясь с обрывками императорского допроса и почему-то с запахом мази.

— Щитовой маг занимает позицию... — начала я и осеклась, потому что в голове вспыхнуло не описание тактической позиции, а лицо Эшворта в полутьме подвала, когда он обернулся и увидел мой щит.

— Ну? — поторопил Гронер.

— У стены, — выдавила я. — Спиной к стене, чтобы исключить атаку с тыла. Щит формируется перпендикулярно коридору, перекрывая...

— Достаточно, — оборвал Гронер. — Ответ неполный и запоздалый. Садитесь, Фальк. И впредь потрудитесь присутствовать на лекции не только телом, но и головой.

Смешки прокатились по аудитории. Я села и впилась взглядом в доску, чувствуя, как горят щёки и кончики ушей.

Мерц снова двинул локтем и, не поворачивая головы, тихо произнёс:

— Фланговое прикрытие. Он спрашивал про фланговое прикрытие, а не про позицию у стены.

Я молча кивнула и стиснула зубы.

Лекция тянулась бесконечно. Гронер нарочито обращался ко мне ещё дважды, и оба раза я отвечала с запозданием, путано и неуверенно, и каждый раз он качал головой с преувеличенным разочарованием, и каждый раз курсанты вокруг отводили глаза, и мне хотелось провалиться сквозь скамью. Мерц пытался подсказывать, шёпотом, одними губами, но Гронер заметил и предупредил его коротким, жёстким взглядом, после которого Мерц замолчал и больше не рисковал.

Когда наконец прозвенел колокол, Гронер захлопнул журнал и произнёс:

— Адъютант Фальк, я назначаю вам взыскание. Сегодня после ужина явитесь на дополнительное дежурство в хранилище на три часа. Может быть, физический труд поможет вам сосредоточиться лучше, чем мои лекции.

— Да, господин Гронер.

Он развернулся и вышел, и аудитория начала пустеть. Мерц задержался рядом, убирая конспекты.

— Что с тобой сегодня, Фальк? — спросил он негромко. — На тебе лица нет.

— Не выспался, — ответила я и встала, подхватив свои записи, на которых не было ни одной строчки. — Спасибо, что пытался помочь.

Мерц пожал плечами и ничего не сказал. Но когда я выходила из аудитории, бросил мне в спину:

— Будь осторожнее с Гронером, Фальк. Он в последнее время на взводе.

Я обернулась, но Мерц уже отвернулся к своему конспекту.

На взводе. Интересное наблюдение от человека, который понятия не имел, насколько он близок к правде.

Я не стала разыскивать Эшворта и просить его отменить наложенное Гронером взыскание. Чтобы не вызвать подозрений, ведь этим правилом мы руководствовались последние дни. Я решила, что стисну зубы и перетерплю. Несколько часов уборки — это просто песчинка по сравнению со всем, что происходило в моей жизни. Еще окажется, что Гронер прав, и физический труд действительно прочистит мне мозги.

Впрочем, даже если бы я захотела, не смогла бы пожаловаться Эшворту, ведь до конца дня я его не видела. Генерал Крейц и Освальд тоже не появлялись, и по академии тут же поползли шепотки. Курсанты перешёптывались за столами, строили предположения, и к ужину версии разрослись до невероятных масштабов. Кто-то утверждал, что генерал увёз сына обратно в столицу после скандала с ректором. Кто-то — что Освальд заболел и лежит в лазарете. Кто-то клялся, что видел, как Крейц-старший кричал на Раттенберга в коридоре.

Ужин я проглотила, не чувствуя вкуса. Мерц сидел рядом и изредка поглядывал на меня, но не заговаривал. Я была ему за это благодарна, потому что если бы он спросил ещё раз, что со мной происходит, я бы, пожалуй, не выдержала и рассказала.

После ужина я уныло поплелась вниз, к хранилищу. Каменные ступени были знакомыми до последней выщербины, ведь я столько раз спускалась по ним за последние дни, что могла бы пройти этот путь с закрытыми глазами. В подвальном коридоре по-прежнему пахло гарью, хотя прошло уже несколько дней с пожара, и запах въелся в камень так глубоко, что, казалось, не выветрится никогда.

У входа в хранилище меня ждал Гронер.

Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку, со скрещёнными на груди руками и выражением мрачного удовлетворения на лице.

— Фальк, — он окинул меня взглядом с головы до ног. — Я уж думал, придётся за тобой посылать.

— Я пришёл вовремя, господин Гронер, — ответила я ровным голосом.

— А я решил лично убедиться, что адъютант ректора не отлынивает от взыскания, — он хмыкнул и отлепился от косяка. — А то знаю я вас, ректорских любимчиков. Привыкли, что за вас работают другие.

Я промолчала. Гронер стоял в двух шагах от меня, и близкое соседство с ним заставляло бежать по спине неприятный холодок.

Он завёл меня в дальнюю часть хранилища, где после пожара ещё оставались следы разрушений. Почерневшие стеллажи, которые не успели вынести, стояли вдоль стены, и между ними громоздились бадьи с магическим раствором для обработки камня. Едкая жидкость, которая счищала копоть и въевшийся дым, пахла так, что у меня защипало в носу.

— Стеллажи оттащи к выходу, завтра их вынесут наверх, — приказал Гронер. — Потом отмоешь стены. Раствор в бадьях, тряпки там же.

И сел на ящик у входа, скрестив руки, с видом человека, который намерен наблюдать за каждым моим движением.

Стеллажи были тяжёлыми. Даже пустые, без свитков, они весили достаточно, чтобы мне приходилось упираться ногами в каменный пол и толкать всем телом. Обугленное дерево было скользким от влаги и сажи, и пальцы соскальзывали, и каждый раз, когда я промахивалась, Гронер хмыкал из своего угла.

Первый стеллаж я оттащила за десять минут. Второй — за пятнадцать, потому что он оказался крупнее и застрял ножкой в выбоине на полу. Я налегла плечом, и он наконец со скрежетом поддался.

Третий стоял у самой стены, впритык к бадьям с раствором. Я обошла его, прикидывая, как подступиться. Бадьи загораживали проход, и стеллаж невозможно было сдвинуть, не протиснувшись между ними.

Я втиснулась в узкий зазор, упёрлась обеими руками в стеллаж и толкнула. Дерево скрипнуло, ножки поехали по камню, и вся конструкция качнулась. Вместе с ней качнулась и ближайшая бадья, которую я задела бедром.

Я увидела, как она накренилась. Бросила стеллаж и попыталась её подхватить, но руки были мокрыми от сажи, и пальцы соскользнули по гладкому краю.

Бадья опрокинулась.

Магический раствор хлынул на меня, и я едва успела отпрыгнуть в сторону, но не до конца, поэтому часть жидкости ударила по ногам, окатила бедро и левый бок, и брызги полетели на грудь и плечи. Раствор был холодным и едким, и там, где он пропитал ткань, кожу мгновенно закололо.

Я бегло осмотрела себя. Китель промок с левой стороны от плеча до колена, и мокрая ткань облепила тело, обрисовав то, что иллюзия амулета скрывала от чужих глаз. Плечо, слишком узкое для мужского. Бок, слишком плавный. И выше, где ткань прилипла к груди...

Я машинально прижала руку к мокрому кителю, словно это могло что-то исправить.

— Ну и безрукие адъютанты нынче пошли, — голос Гронера донёсся из-за стеллажей, и в нём звучала откровенная насмешка. — Одну бадью не удержал.

Он обошёл стеллаж и остановился, оглядывая меня и лужу раствора на полу.

— И если ты думаешь, Фальк, что это избавит тебя от взыскания, то не мечтай. Сперва уберёшь то, что разлил, а потом продолжишь.

Я стояла боком к нему, прижимая руку к груди, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

— Мне нужно переодеться, — сказала я, стараясь не поворачиваться к нему лицом. — Раствор жжёт кожу.

— Жжёт? — Гронер хмыкнул. — Это магическая очистка, а не кислота. Потерпишь. А ну, прекрати ныть и берись за тряпку.

Я взялась за тряпку и принялась собирать разлитый раствор с пола, стоя на коленях в луже, которая расползалась по камню и никак не хотела уменьшаться. Мокрый китель прилипал к телу при каждом движении, и я старалась не наклоняться слишком сильно и не поворачиваться к Гронеру лицом, и от этого работа шла вдвое медленнее.

Гронер не уходил. Сидел на своём ящике и наблюдал, и время от времени бросал замечания, от которых у меня сводило челюсть. «Левее, Фальк». «Ты размазываешь, а не вытираешь». «Мой первокурсник справился бы быстрее». Я молча терпела и скребла камень, и проклинала его так изобретательно, как только позволял мой словарный запас, благо в женской академии нас учили не только защитной магии.

Когда с лужей было покончено, Гронер кивнул на стены.

— Теперь мой. Копоть сама себя не сотрёт.

Я поднялась с колен, и мокрая ткань кителя снова облепила грудь, и я незаметно одёрнула её, оттягивая от тела. Взяла чистую тряпку, обмакнула в оставшийся в бадье раствор и начала оттирать камень. Копоть въелась глубоко, и приходилось давить изо всех сил, и плечи горели от усталости.

Я тёрла стену и ни о чём не думала. Впервые за последние дни голова была пустой, и это было почти приятно. Никаких золотых глаз, никаких писем, никаких ритуалов. Только камень, тряпка, копоть и боль в плечах.

Потом я взялась за пол. Я не знала, который час, и не знала, сколько прошло времени с начала взыскания, и мне было всё равно.

Голова была пустой. Тело работало само. И в этом была своя, странная, болезненная свобода.

Я очнулась, только когда услышала быстрые, знакомые шаги.

Я подняла голову. Хмурый Эшворт стоял в дверном проёме хранилища. Хмурый — это было слишком мягкое слово. Он был в ярости.

Его взгляд прошёлся по хранилищу и вымытым стенам. По бадьям. По мне, стоящей на коленях посреди мокрого пола в промокшем насквозь кителе.

— Что здесь происходит? — спросил

Гронер поднялся со своего ящика, потянулся, хрустнув шеей, и повернулся к Эшворту с ленивой усмешкой.

— Учу твоего адъютанта жизни, Конрад, — сказал он. — Изнеженный он какой-то. Бадью не удержал, раствор разлил, половину рабочего времени ныл, что ему холодно и мокро. Если это лучшее, что ты нашёл на замену Освальду, то... — и он развел руками, недоговорив.

Эшворт бросил на него холодный взгляд.

— Уже начался отбой. Взыскание давно должно было закончиться, и я забираю своего адъютанта.

— Закончилось бы, не будь твой адъютант таким медлительным.

— Я сказал — забираю, — повторил Эшворт, и что-то в его тоне заставило Гронера замолчать. — Обо всём остальном мы завтра поговорим лично, Рихтер.

После этого ректор повернулся ко мне.

— Идём, — бросил он коротко и вышел в коридор.

Я поднялась с колен, подхватила тряпку, бросила её в бадью и пошла к выходу, держа спину прямо, хотя всё тело ныло и хотелось только одного — лечь и не вставать.

Эшворт дожидался меня в коридоре, стоя у стены. Левую руку он неотрывно прижимал к предплечью.

глава 41

Мы поднялись на первый этаж и свернули в преподавательское крыло. Коридоры были пусты, отбой давно прозвенел, и только дежурные изредка мелькали на лестницах. Факелы горели вполсилы, бросая на стены длинные, мягкие тени, и наши шаги гулко звучали в тишине.

— Объясни мне, — заговорил Эшворт, не оборачиваясь, — что это было. Откуда взялось взыскание и почему я узнаю о нём последним.

— Гронер назначил после лекции. Я плохо отвечала на вопросы.

— И ты не пришла ко мне.

— Я тебя не нашла. Тебя не было за столом ни на обеде, ни на ужине, а когда я заглянула в кабинет, секретарь сказал, что тебя нет.

— Ты знаешь, где моя спальня! — бросил Эшворт сквозь зубы. — Могла найти меня.

— А еще мы договорились вести себя как обычно. Если бы ректор лично отменял каждое взыскание своему адъютанту, это бы выглядело...

— Мне плевать, как это выглядело бы, — оборвал он, и резкость в его голосе заставила меня замолчать.

Несколько шагов мы прошли в тишине.

— Я не думала, что Гронер настолько озвереет и заставит меня двигать стеллажи, — сказала я тихо. — Три часа уборки, подумаешь. Я справлялась и не с таким.

Я почувствовала, как взгляд Эшворта скользнул по промокшей ткани кителя, которая облепила плечи и спину и очертила всё то, что иллюзия амулета делала мужским, а мокрая одежда — нет. Я машинально одёрнула китель, но ткань тут же прилипла обратно, влажная и тяжёлая.

Эшворт отвёл взгляд.

— Хорошо, что завтра проведём ритуал, — процедил он сквозь зубы. — И после этого не нужно будет больше прятать тебя.

Он прижал ладонь к предплечью. Привычный жест, который я видела десятки раз, но сейчас он давил на метку сильнее обычного, почти вминая пальцы в ткань рукава, и по его лицу прошла тень боли.

— Болит?.

— Да.

Мы дошли до преподавательского крыла. Я повернула к своей двери, но Эшворт прошёл мимо неё и остановился у входа в свои покои.

— Можешь воспользоваться моей спальней, — сказал он, глядя на стену мимо меня. — У меня купальня с горячей водой, а тебе нужно побыстрее смыть раствор.

Причина была надуманной, мы оба это знали. И я могла бы с легкостью отказаться и уйти к себе, но...

Я кивнула и вошла вслед за ним.

Спальня уже казалась мне привычной. Как и накануне, Эшворт зажёг один светильник у кровати и прошёл к гардеробу, достал рубашку, в которой я спала прошлой ночью, и протянул мне.

— На полке у зеркала стоит заживляющий эликсир, — сказал он, и его кадык странно дернулся. — Возьми его, уберет жжение.

— Спасибо...

В купальне я заперла дверь и привалилась к ней спиной. Несколько секунд просто стояла и дышала, глядя в потолок. Потом стянула мокрый китель, и он упал на пол с тяжёлым, влажным шлепком. За ним последовала рубашка, насквозь пропитанная раствором, и нательное бельё.

Я встала под горячую воду и зажмурилась. Тепло обрушилось на плечи и спину, и я почувствовала, как тело начинает нехотя расслабляться. Затем вытерлась полотенцем, которое пахло Конрадом, как и всё в этой комнате, и надела его рубашку. Рукава вновь пришлось закатать дважды, и сегодня я застегнула почти все пуговицы на воротнике, чтобы он не обнажал ключицы.

Заживляющий эликсир оказался чудесным, покраснения на коже исчезли еще до того, как он успел высохнуть. А вместе с ними ушел и зуд.

Глубоко вдохнув, я вышла в спальню.

Эшворт сидел на краю кровати. Он поднял голову, когда услышал, как открылась дверь.

И замер.

Его взгляд прошёлся по мне. По мокрым волосам, рассыпавшимся по плечам. По его рубашке, которая висела на мне, открывая ноги

Я увидела его глаза в полумраке — тёмные, с тонкой янтарной каймой по самому краю радужки. Он так серьезно смотрел на меня, словно чего-то ждал, и когда я поняла, по телу прошла мелкая, тёплая дрожь.

Я подошла к нему и остановилась в шаге от постели, и тогда Эшворт поднялся мне навстречу, по-прежнему не сводя с меня внимательного, изучающего взгляда.

Его ладонь поднялась к моему лицу. Очень-очень медленно. Так, чтобы я успела отстраниться, если захочу. Но я не захотела. Пальцы коснулись моей щеки и прошли вниз, к подбородку.

И тогда Эшворт наклонился и поцеловал меня.

Не так, как у стола в кабинете — там был срыв и там была злость. Сейчас же было другое. Сейчас он целовал меня так медленно, что я чувствовала каждое движение его губ, и каждый его вдох между поцелуями, и тепло его дыхания на моих губах в те доли секунды, когда он отрывался, чтобы поцеловать снова.

Его ладонь соскользнула с моего лица к шее и замерла, накрыв ключицу.

— Эшворт, — выдохнула я ему в губы.

— Конрад, — поправил он шёпотом.

— Конрад.

Когда имя сорвалось с моих губ, его глаза потемнели. Янтарь вспыхнул и залил радужку, и зрачки расширились.

Он подхватил меня под бёдра и поднял — легко, как будто я ничего не весила, — и я обвила руками его шею, и он понёс меня к кровати и опустил на постель. Я легла на тёмное покрывало, и волосы рассыпались по подушке, и он замер, опираясь на руки по обе стороны от моей головы.

Несколько секунд он висел надо мной, не двигаясь, а потом он наклонился и поцеловал меня в шею, и я подалась ему навстречу.

Его пальцы нашли первую пуговицу моей рубашки.

Расстегнули.

Вторую.

Он не торопился, и от этой медлительности я задыхалась сильнее, чем если бы он сорвал с меня всё одним движением. Когда последняя пуговица расстегнулась, он развёл полы рубашки в стороны — не снимая, оставив на мне, — и провёл ладонью от ключицы вниз, по груди, по животу, к бедру.

Он смотрел на меня сверху. Янтарь в его глазах заполнял уже почти всю радужку — золотой, тёплый, нечеловеческий.

Конрад наклонился, и его губы прошли по моей шее, по ключице и ниже, и я закрыла глаза, потому что то, что он делал, было невыносимо, и я не понимала, как тело может так откликаться, как кожа может стать такой чувствительной, что от одного касания у меня сбивалось дыхание.

Я не узнавала собственный голос. Я попыталась закусить губу, чтобы не стонать, и тогда Конрад остановился и посмотрел на меня.

— Не надо, — прошептал. — Я хочу тебя слышать. Я слишком часто об этом думал...

Я закрыла глаза. От его голоса — низкого, хриплого, такого, какого я у него раньше не слышала — у меня по спине прошла горячая волна.

— О чём именно?

— О том, как ты будешь подо мной.

Я задохнулась.

— Как ты будешь шептать моё имя. Как будешь выгибаться. Какая ты на вкус.

Он спустился к животу.

И ниже.

Я почувствовала, как он целует меня внизу живота — в самой мягкой части, там, где кожа была тонкая. Его рука лежала у меня на бедре, и он развёл мои ноги, и поцеловал внутреннюю сторону одного бедра, и потом другого, и я задрожала вся, потому что никто никогда не целовал меня там.

Я не знала, что там можно целовать.

Я не знала, что там можно так хотеть, чтобы кто-то целовал.

Он наклонился ниже, и я поняла, что сейчас будет, и от одной мысли об этом у меня внутри всё сжалось. Но в ту же секунду тело сработало раньше меня — я дёрнулась, инстинктивно, и закрыла бёдра рукой.

Конрад замер.

Поднял голову и посмотрел на меня.

Он понял.

Я видела по тому, как у него едва заметно изменилось лицо. Как он чуть приподнялся на локте. Как его рука — та, что была на моём бедре, — соскользнула выше, к талии, и легла там спокойно, без давления.

— Беатриса, — позвал он тихо.

Я закрыла глаза. Не от стыда. От того, что сказать это вслух было сложнее, чем я думала.

— У меня никого не было, — выдохнула я в потолок.

Несколько секунд он молчал.

Потом я почувствовала, как он поднялся — поцеловал моё бедро в последний раз, поднялся по животу, по груди, по шее, — и его лицо снова оказалось напротив моего.

— Почему ты не сказала?

— Не знала, как...

Он коротко выдохнул — почти усмешкой — и наклонился и снова стал целовать мою шею. И ключицу. И ниже. И когда его язык коснулся меня там — впервые в жизни, — я задохнулась так, что выгнулась вся, и моя рука сама вцепилась в его волосы.

Я не знала, что так бывает. Что тело может быть таким — открытым, готовым отдать всё за то, чтобы это не прекращалось. Я думала, я разучилась дышать. Но я дышала. Рвано, прерывисто, и каждый мой вдох был стоном.

— Конрад, — прошептала я. — Я не выдержу...

— Выдержишь.

— Конрад...

Его рука поднялась к моему животу. Накрыла его широкой, тёплой ладонью, и меня вдруг смело, и я закричала бы, если бы у меня осталось дыхание, но дыхания не осталось. Я только выгнулась под ним и услышала собственный жалкий всхлип. Конрад не остановился сразу — он провёл меня через это до самого конца, пока я не обмякла под ним, дрожащая, мокрая, не чувствуя и не помня себя.

Только тогда он поднял голову и посмотрел на меня, и я увидела, как у него на губах появилась тёмная улыбка.

— Тебе нравится?

— Я не...

— Беатриса. Тебе нравится?

— Да.

— Скажи это.

— Мне нравится. Конрад, мне...

Я почувствовала, как он опускается на меня всем телом, и когда его член коснулся моего бедра, я задохнулась. И потянулась к нему сама.

Я не знала, что делаю, и не знала, можно ли так — но я просто взяла его в руку, и Конрад замер, и его лоб опустился мне на плечо, и я услышала, как у него вырвался низкий, рваный звук.

Он позволил себе несколько секунд этого, а потом коротко выдохнул, мягко перехватил мою руку и положил её рядом со своей головой на подушку.

— Не сейчас, — прошептал он мне в шею. — Я и так уже на грани.

— А что мне делать?

— Ничего...

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Скажи, если будет больно... Я остановлюсь.

И он медленно вошёл в меня — очень медленно, удерживая мой взгляд своим, — и в первую секунду меня обожгло острой, тонкой болью, и я втянула воздух сквозь зубы. Конрад тут же замер.

Я лежала под ним и дышала. Боль была странной — не такой, как я ожидала, не такой, как мне рассказывали. И за ней уже что-то другое поднималось, новое ощущение, которое я не могла описать. Я была заполнена им. И от одного этого осознания у меня перехватило дыхание заново — уже не от боли.

Когда я подалась ему навстречу, он начал двигаться. И с каждым его толчком боль уходила, и ее заменяла приятная, сладкая тяжесть.

Я цеплялась за его плечи и спину. Его рот был у моей шеи, и я слышала, как низким голосом он шепчет мое имя.

— Беатриса... моя... моя...

— Твоя.

— Скажи ещё.

— Твоя, Конрад. Твоя...

Он застонал мне в шею. И начал двигаться глубже — но всё ещё осторожно, проверяя меня каждым движением. И я понимала, что он сдерживается. Что у него внутри сейчас сидит дракон, который хочет совсем не так, и Конрад держит его за горло ради меня.

И я не хотела, чтобы он держал.

— Конрад?..

— М...

— Я хочу тебя всего, — прошептала я. — Не половину.

Что-то лопнуло в нём.

Я увидела это по тому, как у него на мгновение закрылись глаза, а когда он их открыл, янтарь в них стал тёмным, золотым, нечеловеческим. И он наклонился, и поцеловал меня — глубоко, голодно, не как раньше, — и его движения стали другими. Глубже. Жёстче. Так, как он хотел с самого начала.

И я задохнулась.

Не от боли — её уже не было. А от того, что в

— Конрад, я снова...

— Знаю...

— Я не смогу...

— Сможешь. Со мной.

Его рука скользнула между нами. Туда, где он только что был ртом. И когда его пальцы нашли меня, я выгнулась под ним и закричала бы, если бы он не накрыл мои губы своими.

— Тише, — выдохнул он в мой рот. — Стражники услышат.

Я укусила его за плечо. И почувствовала, как у него вырвался низкий, почти животный звук, и его движения стали ещё глубже, и я поняла, что он сам уже близко, и от этого знания меня смело окончательно.

Через несколько секунд он замер — натянутый, как струна, — и у него вырвался низкий, тёмный, нечеловеческий стон, и я почувствовала, как он опускается на меня всем телом, дрожащий и мокрый.

Несколько секунд мы просто лежали, потом он перекатился на спину и утянул меня за собой, крепко обняв.

— Беатриса, — выдохнул он мне в шею сорванным голосом.

— М?..

— Ты меня уничтожишь...

Глава 42

Я проснулась от того, что затекла поясница из-за неудобной позы. Я лежала на боку, лицом к окну, через которое сочился серый предрассветный свет. Рука Конрада обнимала меня, прижимая к себе, и я чувствовала его дыхание на своём затылке, ровное и глубокое, и тепло его тела вдоль всей моей спины.

Я прекрасно помнила, где я, и что случилось ночью. Несколько минут я просто лежала и не шевелилась, затем осторожно, стараясь не разбудить, подняла его руку и выскользнула из-под неё. Конрад не проснулся. Он лежал на животе, широко раскинувшись, уткнувшись щекой в подушку, и одеяло сползло до поясницы, обнажив спину. Я задержалась на мгновение, глядя на него сверху.

Его спина была широкой и крепкой, с перекатами мышц под кожей, и в сером свете утра она казалась вылепленной из камня. Белый рубец тянулся поперёк рёбер, и я вспомнила, как ночью мои пальцы проходили по этому шраму, и как он вздрагивал от моего прикосновения, и как шептал моё имя сорванным голосом. Метка на предплечье, которое было вытянуто вдоль подушки, выглядела бледнее, чем обычно, и нити вокруг неё не пульсировали, и воспаление почти сошло.

Как будто за ночь что-то изменилось. Как будто метка наконец успокоилась.

Я отвела взгляд, выпрямилась, подобрала с пола его рубашку и накинула на себя. Пуговицы застёгивать не стала, просто запахнула. И босиком пошла в купальню, придерживая воротник у горла.

В зеркале на меня посмотрела совсем не та Беатриса, которая стояла здесь вчера.

Глаза у меня были тёмные, чуть припухшие. На шее — там, где он целовал меня дольше всего, — багровел небольшой след.

Я сбросила рубашку и встала под горячую воду. Тело казалось непривычным: где-то ныло, где-то тянуло, в одном месте между бёдер слабо саднило, но это не было неприятно. Я закрыла глаза и подставила лицо под струю, и стояла так очень долго, не двигаясь, и думала только о том, что вчерашняя ночь не была сном.

Что я больше никогда не буду тем человеком, которым была до неё.

Но следом пришла более тревожная мысль.

Что он теперь обо мне думает?.. Как назло, перед глазами вспыхнули ярчайшие образы: как я вышла к нему в его рубашке, как подошла первая, как стонала, не узнавая собственного голоса, и цеплялась за его плечи, и шептала его имя, и просила не останавливаться...

Он стал моим первым мужчиной, а я знала его несколько недель. Была дочерью его врага...

Что он думает? Что я слишком легко сдалась? Что оказалась на удивление сговорчивой? Что завтра, после ритуала, когда всё закончится и мне больше не нужно будет прятаться, я стану ему не нужна?

Я открыла глаза и сердито тряхнула головой — так, что вода с волос разлетелась брызгами по стенам, — и нахмурилась собственному отражению в запотевшем стекле.

Глупости.

Если Конрад Эшворт способен подумать обо мне в этом тоне, значит, он меня не заслуживает. И значит, я просто пойду дальше. Одна. И буду жить дальше, и работать дальше, и однажды эта ночь станет одной из многих, и я её переживу.

Но я знала, что не подумает.

Я знала это так же ясно, как знала, что не видела вчера на его лице ни жадности, ни самодовольства. Как помнила его лицо, когда он смотрел на меня сверху. Его голос, шепчущий «моя». Его пальцы, переплетённые с моими на подушке. И то, как после всего он перекатился на спину и утянул меня за собой, и крепко обнял.

Я не знаю, сколько я так простояла. Минут десять, может, пятнадцать. Может, больше. Я очнулась, только когда в дверь негромко постучали.

— Беатриса.

Я вздрогнула.

— Я здесь.

— Всё в порядке?

— Всё в порядке, — сказала я. — Я сейчас выйду.

— Не торопись.

Я услышала, как он отошёл от двери. Закрыла воду, вытерлась и снова натянула на себя его рубашку. Провела рукой по волосам, заплела их в свободную косу через плечо и открыла дверь.

Конрад стоял у гардероба. Он успел натянуть брюки и был босиком, и его рубашка висела на спинке стула. Он обернулся, и его взгляд скользнул по мне. Но сегодня в его глазах я не увидела ни жара, ни вспыхнувшей янтарной каймы вокруг радужки. В них было что-то другое, более глубокое.

— Доброе утро, — сказал он, и его голос был низким и чуть хриплым со сна, и от этого хрипа по моей коже прошла волна мурашек.

— Доброе.

Несколько секунд мы стояли и смотрели друг на друга через комнату. Потом Конрад протянул руку ладонью вверх, и я подошла и вложила свою ладонь в его.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые и шершавые, и он неторопливо потянул меня к себе, как будто у нас впереди был целый день, а не считанные часы. Я сделала шаг, потом ещё один, и оказалась вплотную к нему, и его вторая рука легла мне на поясницу, и я почувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань рубашки.

Он наклонился и поцеловал меня. Не так, как ночью, когда каждый поцелуй был пропитан голодом и отчаянием. Медленно

— Как ты? — спросил он, отстранившись. — Больно?

— Нет, — я мотнула головой. — Немного непривычно. Но не больно.

Его большой палец на моей пояснице провёл маленький круг.

— Я не был уверен, что... — он замолчал и потёр переносицу свободной рукой, и я с изумлением поняла, что Конрад Эшворт, ректор военной академии и боевой дракон, не может подобрать слов.

— Что? — спросила я, и губы мои сами растянулись в улыбку.

— Что я был достаточно осторожен.

— Ты был, — сказала я и поднялась на носки, и коснулась губами его подбородка. — Был. Не сомневайся.

Он кивнул и слегка сжал мое запястье, прежде чем отстраниться и превратиться в ректора военной академии.

— Сегодня я должен проверить защиту здания и старого крыла, где советник Раттенберг занимается подготовкой ритуала.

— А мне что делать?

— Ничего не нужно тебе делать.

Конрад подошёл к стулу и взял рубашку.

— Посидишь в моём кабинете. Я скажу секретарю, что ты разбираешь срочную корреспонденцию, и прикажу никого не впускать.

— А это не будет выглядеть подозрительно? — я задумчиво прищурилась.

— Сегодня последний день, Беатриса. Завтра вся маскировка с амулетом останется в прошлом. И я не намерен допускать, чтобы Гронер вновь назначил тебе взыскание.

Я только усмехнулась про себя. Эликсир вылечил покраснение и жжение, а боли и усталости в мышцах я и вовсе не чувствовала. Их вытеснили эмоции и ощущения совсем иного рода, которые принесла мне минувшая ночь.

Очнувшись от своих размышлений, я перехватила вопросительный взгляд Эшворта и торопливо кивнула.

— Хорошо. Кабинет так кабинет.

— Я заберу тебя ближе к вечеру. Когда всё будет готово. До тех пор — никуда не выходи. Обещай мне.

— Обещаю.

— Сегодня всё закончится, — сказал он негромко. — Одним способом или другим.

— Да, — кивнула я, подавив судорожный вздох.

Сегодня все закончится.

После завтрака я сразу отправилась в кабинет Эшворта. Я села за стол и подчеркнуто даже смотреть не стала на документы, разложенные аккуратными стопками. Потому что я обещала самой себе. И потому что та Беатриса, которая рылась в чужих бумагах в поисках ритуала Пробуждения, осталась где-то далеко в другой жизни.

От нечего делать я обошла кабинет и нашла на полке среди военных справочников и магических трактатов тонкую книгу в потёртом переплёте. «Драконьи легенды северных провинций». Странный выбор для боевого мага, но, может быть, именно поэтому книга стояла не на виду, а за томами по тактике, как спрятанная слабость.

Я устроилась в кресле и начала читать. Потом отложила одну книгу и взяла другую, и так до минуты, пока за окном солнце не перевалило через зенит и не начало клониться к западу. Тени в кабинете вытянулись, и свет стал гуще и теплее. Я даже задремала в кресле с книгой на коленях и проснулась от того, что в приёмной хлопнула дверь.

Встрепенувшись, я вскочила на ноги и прислушалась.

— У меня приказ никого не впускать, — сказал секретарь.

А другой голос, напористый и знакомый до отвращения, принадлежал Гронеру.

— У меня срочный приказ от ректора. Фальк, тебе нужно немедленно явиться в старое крыло к советнику Раттенбергу.

Сперва я думала, Гронер явился, чтобы вновь испортить мне жизнь, но его слова заставили меня передумать. Я подошла и открыла дверь. Преподаватель стоял в приемной и прожигал меня недовольным взглядом.

— Что случилось? Почему такая срочность?

— Откуда мне знать? — огрызнулся Гронер. — Я не доставщик почты, Фальк. Эшворт сказал, чтобы ты явился немедленно. Так что поторопись.

Что-то случилось с подготовкой к ритуалу? Что-то пошло не так? Или, наоборот, всё готово раньше, чем планировали, и Конрад решил не ждать до вечера?

— Ну? — Гронер нетерпеливо мотнул головой. — Чего стоишь? Беги давай.

— Спасибо, — сказала я ему и торопливо прошла мимо к двери.

В коридоре я перешла на быстрый шаг, почти бег. Чтобы пройти к старому крылу, я должна была пересечь почти всю академию. По пути несколько раз мне попадались группы курсантов, я кивнула Мерцу, перехватившему мой взгляд, но останавливаться не стала. Нужно было спешить, Конрад не стал бы без причины отправлять за мной Гронера.

Неужели что-то случилось?..

В отличие от коридоров академии, коридоры старого крыла были пусты и тихи. Только гобелены с выцветшими драконами смотрели на меня со стен.

Я не успела ничего услышать и почувствовать, как тяжелый удар обрушился на мой затылок. Последнее, что я почувствовала, — чужие руки, подхватившие меня прежде, чем я упала лицом вниз.

Глава 43

Когда я очнулась, то сперва ничего не могла разглядеть. Вокруг было слишком темно. Я моргнула, потом ещё раз, и постепенно глаза привыкли, и тогда проступили очертания каморки, в которой я пришла в себя: низкий потолок, каменные стены, узкая дверь с железными петлями.

Затылок горел огнём. По всей голове от того места, куда пришелся удар, разливалась тупая, пульсирующая боль. Я попыталась поднять руку, чтобы коснуться лица, и не смогла.

Руки были связаны за спиной. Грубая верёвка врезалась в запястья, и я чувствовала слабое покалывание. Не веревка. Магические путы, которые блокируют доступ к резерву. Колдовать я не смогу.

А затем я поняла еще кое-что.

Амулета на шее не было.

— Можешь не кричать.

Голос прозвучал слишком внезапно, и я дёрнулась, и боль в затылке полыхнула так, что перед глазами заплясали чёрные мошки. Повернула голову, уложив щеку на жесткую каменную крошку, и кое-как различила Гронера. Он сидел на перевёрнутом ящике у стены, привалившись к ней спиной.

— Здесь всё защищено заклинаниями, — продолжил он. — Кричи сколько влезет, тебя никто не услышит. Впрочем, не советую. От крика голова болит сильнее, а тебе и так досталось.

Какая трогательная забота от человека, который и огрел меня по затылку.

Я сглотнула. Во рту было сухо, и язык прилипал к нёбу.

— Где мы? — кое-как простонала я.

Говорить было больно, словно в рот мне насыпали песка.

— В подвале старого крыла, — охотно пояснил Гронер. — Чуть ниже тех коридоров, по которым ты так бодро бежала.

Плохой знак, что он так разговорчив. Значит, ничего не боится и чувствует себя хозяином положения.

Я смотрела на него и пыталась думать сквозь боль, но получалось плохо. Эшворт ведь ему доверял. А оказалось, что всё это время...

— Кто вы? — спросила я. — На самом деле.

Гронер негромко рассмеялся.

— Если ты до сих пор не поняла, Беатриса, то ты просто идиотка, — сказал он, и моё настоящее имя в его устах прозвучало как пощёчина. — Впрочем, ты и есть идиотка.

Я поморщилась

— Вы работаете на моего отца?

— Работаю — грубое слово. Скажем так: у нас общие интересы. Давние... Кто, по-твоему, следил за тем, чтобы твоему драгоценному ректору не стало слишком легко? Кто поддерживал нужный уровень опасности вокруг тебя, чтобы метка не давала ему покоя?

Вот почему метка горела не переставая. Вот почему вспыхивала при каждой встрече с Гронером. Потому что он и был этой угрозой.

— Взыскания, — прошептала я. — Нападение на академию. Всё это...

— Не всё, — поправил Гронер. — Но достаточно. Твой отец — великий стратег, девочка. Он просчитал каждый ход задолго до того, как ты появилась в этих стенах. А я просто следил, чтобы фигуры стояли правильно.

Он помолчал, и я услышала, как он переменил позу на ящике, и его сапоги скрипнули по каменному полу.

— Знаешь, твой отец мне говорил: присмотри за ней, Рихтер. Она умная девочка, она не наделает глупостей. Держи её в напряжении, но не перегибай. Она Блэкмор, у неё есть гордость.

Гронер снова рассмеялся.

— Гордость. Ну да. Единственная дочь Рихарда Блэкмора. Последняя в роду. Наследница древнейшей магической крови в Империи. И что же она сделала, оказавшись в академии?

Я стиснула зубы и промолчала.

— Легла под ректора, — припечатал Гронер.

Кровь прилила к щекам, горячая и жгучая, и я ненавидела себя за это, потому что он видел. Видел мой румянец в темноте и знал, что попал.

— Твой отец будет разочарован, — продолжал Гронер, откинувшись назад. — Он рассчитывал, что ты продержишься дольше. Что в тебе есть хоть капля блэкморовского хребта. А ты раздвинула ноги перед первым мужчиной, который проявил к тебе внимание. Сколько недель ты здесь провела? Три? Четыре?

— Замолчите.

— Или что? — он неприятно усмехнулся. — Ударишь мне щитом? Руки у тебя связаны, магические путы надежно заблокировали твой резерв. Ты сейчас даже свечку зажечь не сможешь, не говоря уже о том, чтобы мне угрожать.

Хотелось кричать. Каждое слово Гронера обжигало, как тот магический раствор в хранилище. Проникало под кожу, вглубь меня и прорастало отравленными корнями.

И хуже всего было то, что часть меня — маленькая, гадкая, трусливая часть — слушала его и думала: а вдруг он прав?

Нет.

Я открыла глаза и посмотрела на Гронера.

— Куда вы меня теперь? К отцу?

Усмешка медленно сошла с его лица.

— Узнаешь, когда придет время, Беатриса.

— Меня будут искать, — сказала я.

— Конечно, будут, — согласился Гронер. — Вопрос — где. Твой амулет я оставил у порталов. Прямо у арки на каменной скамье, где его найдут в ближайший час. Как прощальный подарок.

Меня обдало холодом.

— Эшворт обнаружит, что тебя нет в кабинете. Поднимет тревогу и обыщет академию. Не найдёт. А потом кто-нибудь из дежурных принесёт ему амулет, найденный у порталов. И что он подумает?

Я молчала, потому что знала ответ.

— Что ты сбежала, — закончил Гронер с мягкой, ядовитой улыбкой. — Сняла амулет, активировала портал и ушла. Дочь Блэкмора, которая притворялась союзницей, а на самом деле ждала удобного момента. Которая использовала ректора, выведала всё, что могла, и сбежала к папочке.

Слова ударили точно в цель. Потому что Гронер был прав. Именно так это и будет выглядеть.

— Он не поверит.

— Не поверит? — Гронер приподнял бровь. — Давай подумаем. Ты — дочь человека, который предал Империю. Ты лгала ему. Ты получала от отца зачарованные письма и уничтожала их. И теперь, накануне ритуала, который мог бы его найти, ты исчезаешь.

— Не поверит, — повторила я совсем тихо.

— Увидим, — сказал Гронер и поднялся с ящика. — А теперь вставай. Нам пора.

Глава 44

Перед тем как покинуть каморку, Гронер повесил на меня артефакт, который назывался «сфера тишины». Его использовали, когда не хотели быть подслушанными, так что сколько бы я ни кричала и ни звала на помощь, никто бы не услышал. Поэтому я не стала тратить силы на крик.

Мы вышли в коридор старого крыла. Гронер шёл чуть позади и держал меня за плечо, и хватка его была такой, что вскоре плечо буквально онемело от боли. Вырваться я не могла никак. Даже шаг замедлить не получилось, потому что Гронер направлял меня, как конвоир.

Факелы вспыхивали и гасли на нашем пути, и я считала повороты, пытаясь запомнить дорогу, хотя понимала, что это бессмысленно. Даже если я каким-то чудом вырвусь, без магии и со связанными руками я не убегу далеко. Гронер был боевым магом и на голову выше меня, и его пальцы на моём плече ощущались как стальные тиски.

Я думала.

Думала, потому что это единственное, что мне оставалось.

Будет ли Эшворт меня искать?

Он придёт в кабинет ближе к вечеру, как обещал. Откроет дверь и увидит пустое кресло. Спросит секретаря, и тот скажет... что скажет? Что приходил Гронер? Что передал приказ от ректора?

Я зажмурилась на ходу и едва не споткнулась о неровность. Пальцы Гронера впились в плечо сильнее, удержав меня на ногах.

Секретарь видел, что Гронер приходил. Но видел ли он, что я ушла именно с Гронером? Нет. Гронер вошёл в приёмную, передал приказ и остался там, а я вышла одна. Побежала по коридорам академии одна. Мимо курсантов, мимо Мерца, которому кивнула на ходу.

А Гронер мог как-нибудь воздействовать на секретаря, чтобы тот забыл о нем. Или запомнил что-нибудь другое, выгодное ему, и когда Эшворт спросит его, то не услышит ничего кроме лжи.

А потом еще Мерц скажет, что я бежала по коридорам академии одна. И после этого Конрад найдёт у порталов мой амулет.

И что он подумает?

Что Беатриса исчезла накануне ритуала. Подумает, что я использовала его. Что я выудила из него всё, что могла. Сведения о свитке и о ритуале, о том, что моя кровь является последним недостающим компонентом. Подумает, что я подставила его перед императором, заставив признаться в нарушении присяги, а потом сбежала, оставив его расхлёбывать последствия. Что использовала его чувства как инструмент, точно так же, как мой отец использовал метку.

Или хуже. Он подумает, что я планировала это с самого начала. С того самого первого дня, когда портал выбросил меня на пол его спальни. Что обыск кабинета был не ошибкой, а разведкой. Что каждый раз, когда я огрызалась, дерзила, злилась, — я играла роль. Строптивая, гордая, отчаянная — именно такой он и должен был меня увидеть, чтобы поверить.

Я споткнулась снова, и на этот раз Гронер не стал меня ловить, а просто толкнул вперёд, и я ударилась плечом о стену.

Я выпрямилась и пошла дальше.

Оставалась одна надежда. На метку. Метку долга, которая покажет Конраду, что я в опасности.

Если покажет.

Она горела, когда мне грозила опасность. Горела постоянно, с первого дня моего появления в академии, и теперь я понимала почему: потому что Гронер был рядом. Он был угрозой, и метка это чувствовала, даже когда ни я, ни Эшворт не понимали, на что она реагирует.

Но Гронер не просто был рядом. Он играл свою роль. Усиливал давление. Назначал взыскания, создавал конфликты, поддерживал нужный уровень опасности вокруг меня, чтобы метка не давала Эшворту покоя ни на минуту. Выматывал его, истощал.

А теперь? Я знала, что я в опасности, но знала ли метка?

И если боль все-таки пробьется, и Конрад почувствует ее, поверит ли он ей? Или решит, что метка реагирует на расстояние, и припишет боль моему побегу?

Захочет ли он вообще мне верить?

— Шевелись, — буркнул Гронер, подтолкнув меня в спину.

Пожалуйста, Конрад. Поверь метке, а не амулету у портала.

Поверь мне.

Гронер вёл меня всё глубже. Мы свернули в узкий проход с таким низким потолком, что ему приходилось пригибать голову. Стены здесь были другими. Уже не обработанный камень, а грубая, необтёсанная порода, влажная и скользкая даже на вид. Воздух пах землёй и чем-то затхлым, старым. Уверена, свежий воздух не проникал сюда десятилетиями.

— Куда мы идём? — спросила я.

— Вниз, — коротко ответил Гронер.

Проход закончился лестницей. Каменные ступени, стёртые временем, уходили в темноту, и я не видела, где они заканчиваются. Факелов здесь не было. Гронер щёлкнул пальцами, и над его ладонью вспыхнул небольшой огонёк, который бросал на стены уродливые, дрожащие тени.

— Шагай, — он толкнул меня к лестнице. — Осторожнее, ступени скользкие.

Здесь было так тесно, что Гронер больше не мог держать меня за плечо, иначе мы просто не поместились бы в узкую щель. Даже коридором я не могла назвать место, в котором оказалась.

Спускаться со связанными за спиной руками оказалось почти невозможно. Я не могла ни ухватиться за стену, ни удержать равновесие на мокрых ступенях. Я шла, прижимаясь плечом к стене, и так старалась не упасть, что на лбу, несмотря на холод, выступил пот.

— Что это за место? — спросила я, чтобы выиграть время, чтобы не думать, что ждёт меня внизу.

— Старый подземный ход, — к моему удивлению, Гронер ответил. — Ещё со времён основания академии. Раньше их было несколько, но остальные обрушились или были замурованы.

Я сделала ещё шаг и почувствовала, как нога соскальзывает с мокрого камня. Я полетела и не смогла схватиться за стену руками, потому и ударилась о каменный край ступени так сильно, что из лёгких вышибло весь воздух. Я скатилась еще немного и упала на бок. В ребрах, вывернутых плечах и затылке вспыхнула боль.

Но сквозь эту боль я почувствовала кое-что другое. Мои связанные запястья проехались по необработанной стене, затем по краю ступени, и верёвка чуть ослабла. Не порвалась, конечно, но что-то в ней треснуло.

— Вставай, — Гронер схватил меня за ворот кителя и рывком поднял на ноги. — Не хватало ещё, чтобы ты шею себе свернула.

Он толкнул меня вперёд, но мне было наплевать на его грубость. Потому что я чувствовала слабину в верёвке. Крошечную, едва заметную, но все же...

Спуск продолжался, и каждый шаг я старалась прижаться спиной и запястьями к стене и потереть веревку о камень. Совсем немного, чтобы не выдать себя, потому что, если Гронер заметит или заподозрит что-то, второго шанса мне судьба не подарит.

Я даже не могла посмотреть, получается ли у меня что-то или я просто так причиняю себе боль, когда прохожусь руками по грубой стене, ведь камень был шершавым и мокрым, и несколько раз я промахивалась, сдирая кожу на запястьях.

Лестница казалась бесконечной. Что было для меня благом. Мы спускались и спускались, и воздух становился все холоднее. Потолок опускался так, что даже я чувствовала его макушкой.

— Далеко ещё? — спросила я, переводя дыхание.

— Не твоё дело, — огрызнулся Гронер.

Но я спросила не из любопытства. Мне нужно было время. Ещё немного. Потому что верёвка все же поддавалась. Я поняла это благодаря покалыванию, которое начала ощущать. Прежде я не чувствовала ничего, но теперь крохотные искорки магии пробирались сквозь слои веревки и согревали мои замерзшие пальцы.

Когда лестница закончилась, мы оказались в длинном низком тоннеле, прорубленном в скале. Я тёрла верёвку о каждый выступ на стене. Отчаянно, лихорадочно, уже не заботясь об осторожности, потому что в тоннеле было темнее, чем на лестнице, и Гронер не мог видеть мои руки за моей спиной. Запястья горели, кожа на них была содрана. Капли крови текли по пальцам и падали на землю, но я не останавливалась.

И наконец почувствовала, как последние волокна лопнули.

Верёвка упала с моих запястий и беззвучно шлёпнулась в грязь.

Руки были свободны.

Глава 45

Магия хлынула обратно. Резерв мой был почти пуст: путы высосали его до дна. Остались какие-то жалкие крохи. Не хватит ни на полноценный щит, ни на то, чтобы вырубить Гронера так, как я вырубила Освальда. Но на что-то — хватит.

Я шла вперед, медленно сжимая и разжимая пальцы, чтобы немного разогнать кровь. Ладони покалывало не только от магии, но и от притока крови, и я боялась ударить слишком рано. Боялась, что руки сведет судорога, и я упущу свой единственный шанс. Потому я и выжидала.

Но когда впереди забрезжил свет, я поняла, что больше ждать не могу.

Сейчас или никогда.

Я развернулась и ударила Гронера щитом в упор. Щит получился маленьким и плотным, размером с кулак, и я вложила в него всё, что оставалось. Он врезался Гронеру в горло, и преподаватель захрипел и отшатнулся, и его магический огонёк погас.

Тоннель утонул в темноте, и я побежала к свету, что забрезжил впереди. За спиной раздался рев, от которого волосы на затылке встали дыбом. Он придал мне скорости, и я побежала еще быстрее, увязая в мокрой земле под ногами.

Пришел в себя Гронер быстро. Даже слишком быстро, я рассчитывала на несколько минут форы, но он мне их не дал и почти сразу же рванул за мной.

Свет приближался. Я уже видела проём, заросший диким кустарником, и за ним — серое небо и деревья.

Я вылетела из тоннеля и на мгновение ослепла. После темноты подземелья даже пасмурный вечерний свет резанул по глазам

Я побежала наугад в сторону, где было больше всего зелени, надеясь, что окажусь в лесу. Когда немного проморгалась, поняла, что бегу к оврагу с крутыми склонами, за которым темнеет лес. Если я добегу, у меня есть шанс. Среди деревьев я смогу затеряться и переждать...

Мокрая трава хлестала по голеням, и ветки кустарника цеплялись за китель. Я продиралась сквозь них, царапая руки и лицо. Склон оврага шёл вверх, и ноги разъезжались на глинистой почве, и я карабкалась на четвереньках, цепляясь за корни и камни, и слышала за спиной тяжёлый топот.

Я выбралась на край оврага и бросилась к деревьям. Бежала так, как не бегала никогда в жизни. Легкие горели, воздуха не хватало, но я не могла толком вдохнуть, лишь открывала рот, чтобы не задохнуться.

Лес был уже близко, когда чужая рука вцепилась в мою косу.

Рывок был таким сильным, что я оторвалась от земли и полетела назад. Боль пронзила затылок, и я закричала. Гронер держал меня за косу, намотав её на кулак, и тянул к себе, и я видела его лицо — красное, перекошенное от злости, с раздувающимися ноздрями и налитыми кровью глазами.

— Маленькая тварь, — прохрипел он. — Думала сбежать?

Он замахнулся свободной рукой, и на его ладони вспыхнул магический огонь. В тот миг он забыл, что должен был доставить меня, куда бы ни собирался, живой и невредимой. Он был разъярен и хотел поквитаться со мной. Той, кто посмела обмануть его. С глупой девкой, которая не стала умолять о пощаде, а сумела от него сбежать. Выставила его полнейшим ничтожеством и дураком.

Я не стала ставить щит. Резерва не хватило бы. Вместо этого я сделала единственное, что могла: вложила последние крохи магии в свой кулак и ударила его снизу вверх, в подбородок.

Его голова дёрнулась назад. Пальцы на моей косе разжались, и я упала на землю, откатилась в сторону, вскочила и побежала снова. Почти сразу же я ворвалась в полумрак между деревьями и бежала, бежала, не разбирая дороги, перепрыгивая через поваленные стволы и ныряя под низкие ветки. За спиной трещал кустарник, и тяжёлые шаги Гронера слышались всё ближе, и его дыхание, хриплое и свистящее, казалось, раздавалось прямо за моим ухом.

Я петляла между деревьями, используя свой единственный козырь: я была легче и меньше, и там, где я проскальзывала, Гронеру приходилось ломиться напролом. Ветки, которые пропускали меня, хлестали его по лицу, и я слышала, как он ругался сквозь зубы.

Но я выдыхалась. Бессонная ночь, удар по голове, магические путы, высосавшие резерв... Я достигла своего предела.

Я споткнулась о корень и упала. Лицом прямо в мокрую землю, и несколько секунд я лежала и не могла встать. Закрыла глаза, потому что не хотела видеть, как Гронер меня догонит...

Но его шаги стихли.

Я прислушалась, по-прежнему не шевелясь, и лес отозвался тишиной. Только макушки деревьев шелестели кронами и вдалеке кричала птица. До меня не доносился ни треск веток, ни хриплое дыхание, ни ругань.

Гронер потерял меня?

Или ждал?

Кое-как я поднялась на четвереньки, подползла к ближайшему дереву, прижалась спиной к стволу и выдохнула, истратив последние силы. Я сидела на мокрой земле и дрожала от холода и страха. Напряженно вслушивалась в шелесты и шорохи вокруг и совершенно не знала, что делать дальше.

Думать получалось плохо. Затылок пульсировал тупой, ноющей болью, и холод пробирался сквозь промокший китель до самых костей.

Нужно было что-то решить. Прямо сейчас, пока ещё оставались силы хотя бы шевелиться.

Вернуться в академию — это был единственный разумный вариант. Но между мной и академией лежал овраг, и тоннель, и лес, в котором где-то бродил Гронер. Боевой маг с полным резервом, злой и униженный. Если он найдёт меня снова, второго шанса не будет. Кулаком в подбородок дважды не удивишь.

Оставаться на месте тоже нельзя. Темнело. Серое небо над кронами наливалось синевой, и тени между деревьями густели с каждой минутой. Скоро станет совсем темно, и холод усилится, и в промокшей одежде, без огня и без укрытия, я протяну до утра, только если очень повезёт.

А мне в последнее время не везло.

Идти дальше в лес? Куда? Я не знала, в какой стороне дорога, в какой стороне ближайшее поселение, в какой стороне хоть что-нибудь, кроме деревьев и темноты. Я могла бродить до рассвета и ходить кругами, и замёрзнуть, и потерять сознание, и тогда Гронер найдёт меня утром, бессознательную и закоченевшую, и доставит отцу, как обещал.

Я обхватила колени и прижалась к ним лбом. Пальцы дрожали так сильно, что я не могла сжать их в кулак. Кровь на запястьях подсохла и стягивала кожу, и каждое движение отдавалось жгучей болью.

Думай, Беатриса. Ты ведь умеешь думать. Ты обманула императорского дознавателя, вырубила Освальда щитом, выдержала допрос трёхсотлетнего дракона.

Думай.

Я подняла голову и осмотрелась. Лес вокруг был одинаковым во все стороны: берёзы, ели, подлесок, мокрая земля. Я даже не знала, с какой стороны прибежала, потому что петляла между деревьями и давно потеряла направление.

Но сидеть на месте и мерзнуть было хуже. Поэтому я попробовала встать. Ноги дрожали, и пришлось упереться ладонью в ствол, чтобы не упасть. Поскольку я не знала, куда идти, решила, что нужно стараться идти хотя бы в одном направлении.

Рано или поздно выйду к дороге, или к полю, или к оврагу. К чему-нибудь, что не является бесконечным лесом. Лучше так, чем умереть от холода.

Я выбрала направление наугад и пошла. Медленно и осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки и не шуметь. Каждый шаг отдавался болью в затылке и усталостью в ногах, и я стала их считать, чтобы не думать о Гронере, холоде и о том, что, может быть, я иду в совершенно неправильную сторону.

Лес не менялся. Меня окружали те же берёзы и ели, все тот же мокрый подлесок. Я не видела ни тропинки, ни просвета. Сумерки сгущались, и между деревьями уже трудно было различить, где кончается ствол и начинается тень.

Но, по крайней мере, я не слышала Гронера. Может, он вернулся к тоннелю? Или решил, что я побегу к академии, и ждал у оврага? Или ушел, когда понял, что не сможет меня найти?

Я тряхнула головой. Не думать об этом. Идти.

По ощущениям, я брела уже несколько часов, когда небо надо мной вдруг резко потемнело. Я задрала голову и увидела огромный силуэт. В сгустившихся сумерках я ничего не могла разобрать толком, но не заметить в облаках дракона было невозможно.

Он летел очень низко, над самыми кронами, и его широкие крылья рассекали воздух с мерным гулом. Дракон был огромным.

Он развернулся над лесом, описав широкий круг, и я увидела его янтарные глаза. Даже с такого расстояния я узнала бы их из тысячи.

И пока я смотрела на него, дракон начал удаляться. Не знаю, откуда взялись силы, но я бросилась за ним следом. Споткнулась, упала, поднялась и побежала снова, размахивая руками над головой, и громко закричала.

Глупо, наверное. Дракон не мог меня услышать...

Он пролетел мимо, а я остановилась, задыхаясь, и проводила его тоскливым взглядом.

Глава 46

Дракон исчез за деревьями, и я стояла на месте и смотрела туда, где он скрылся.

А затем пошла за ним, надеясь, что он возвращается в академию. Это хотя бы имело смысл. Если я верно узнала янтарные зрачки, и это Эшворт меня ищет... То, покружив над лесом, он или полетел в академию, или в другое место, где думал, что может меня найти. Городок? Поселение? Что угодно, лишь бы не бесконечный лес!

Бежать у меня уже не было сил, поэтому я пошла, с трудом переставляя ноги. Но отдыхать было нельзя. Во мне крепло ощущение, что если я остановлюсь и сяду, то уже не проснусь утром.

Вскоре окончательно стемнело. Небо над кронами стало чёрным, и только редкие звёзды проглядывали сквозь облака. Я шла почти вслепую, выставив перед собой руки, но все равно натыкалась на стволы и спотыкалась о корни.

Однажды я упала и не смогла встать сразу. Лежала на мокрой земле, прижавшись щекой к прелым листьям, смотрела в темноту и думала: можно полежать. Минуту. Только минуту. Отдохнуть и пойти дальше. Всего одну минуту.

Нет.

Я стиснула зубы и поднялась. Потому что одна минута превратится в пять, и пять превратятся в десять, и потом я навсегда в этой канаве и останусь.

Вставай, Беатриса. Иди.

Не знаю, сколько прошло времени. Час. Два. Пять? Темнота вокруг была абсолютной, и я шла наощупь. Несколько раз меняла направление, натыкаясь на непроходимый бурелом.

Но в какой-то миг деревья начали редеть. Я перестала натыкаться на стволы, и воздух будто бы стал свежее. Подул ветер, которого в глубине леса почти не было. Он принес с собой совсем другие запахи. Не те влажные и затхлые, к которым я привыкла за ночь.

На востоке посерело небо, даря обещание скорого рассвета. Ночь почти закончилась, когда я вышла из леса и увидела, что передо мной расстилается поле. Над землей стелился прозрачный туман, а вдалеке на фоне светлеющего неба выделялись знакомые стены, башни и зубцы.

Академия.

Несколько минут я провела в странном оцепенении и бестолково терла глаза, потому что боялась, что у меня начались видения. Но время шло, а академия не исчезала. Возвышалась на холме, тёмная и массивная, и утренний свет обводил её контуры серебром, и она была самым прекрасным, что я видела в своей жизни.

Я пошла вперед через поле по мокрой серебристой траве. Шла медленно, потому что быстрее не могла. Шла и смотрела, почти не моргая, на башни, которые медленно, мучительно медленно приближались. И вскоре я заметила, что академия не спит.

Несмотря на ранний час, в окнах горел свет. На стенах двигались фигуры, слишком много для обычного патруля. Над северной башней вспыхивали и гасли магические отсветы.

Неужели... неужели меня действительно искали?

Или не меня, а Гронера? Ведь вряд ли его отсутствие осталось незамеченным.

Плевать...

Я продолжала идти, и кто-то на стене заметил меня. Я увидела, как фигура замерла, потом резко развернулась и замахала руками, подавая сигнал вниз. Через несколько секунд ворота распахнулись, и из них выбежали люди.

Я остановилась, надеясь, что им не придет в голову лупить по мне боевыми заклинаниями. Этого я точно не выдержу...

Среди добежавших я не увидела ни одного знакомого лица. Они изумленно смотрели на меня, и запоздало я сообразила, что теперь перед ними был не адъютант ректора Фальк, а незнакомая девушка в мужском кителе, промокшая, окровавленная, с содранными запястьями и разбитым затылком.

— Мне нужен ректор Эшворт, — прохрипела я, словно не говорила несколько дней. — Немедленно. Скажите ему... скажите... что Беатриса...

Я упала, недоговорив.

* * *

Возвращение сознания не было приятным, потому что первым, что я почувствовала, была боль. И ломота во всем теле. Резко я распахнула глаза и моргнула, с трудом сосредотачивая взгляд на лице мужчины, что как раз наклонился надо мной.

Я лежала в постели. И мужчина не был моим отцом.

Хоть одна хорошая новость.

Значит, академия мне действительно не привиделась.

Я моргнула несколько раз и узнала лицо склонившегося надо мной человека. Целитель, которого я видела, когда был ранен Эшворт. Он прижимал пальцы к моему виску и что-то бормотал, и от его прикосновения по голове разливалось тепло, которое медленно вытесняло боль.

А вот за его плечом стояла Мартенс. Она смотрела на меня сверху вниз, и на её тонких губах играла усмешка.

— Ну, здравствуйте, адъютант Фальк, — сказала она.

Я подобралась, отстранив целителя.

— Где ректор Эшворт? — спросила я и тут же закашлялась.

По легким будто прокатилась огненная волна, так мне стало больно. Я все никак не могла успокоиться, и на глазах даже слезы выступили. Кажется, проведенная в лесу ночь не прошла для меня бесследно...

— Занят, — ответила Мартенс, когда я, наконец, откашлялась и смогла ее услышать. — Допрашивает Гронера.

Его поймали?!

Быть может, Эшворт вовсе и не меня искал, когда летал над лесом, а своего пропавшего преподавателя...

— Гронер жив? — очень тихо спросила я, потому что говорить громко и напрягать горло было больно.

Мартенс усмехнулась.

— Жив. Хотя, судя по его состоянию, ректор Эшворт очень старался это исправить.

Тем временем целитель посмотрел на меня сверху вниз с выражением глубокого неодобрения.

— У вас магическое истощение. Ваш резерв пуст. Восстановление займёт несколько дней, не меньше.

Он помолчал, листая свои записи.

— Кроме того, у вас сотрясение. Содранная кожа на запястьях, ушиб плечевого сустава, множественные ссадины и царапины на лице

— Это всё? — хрипло спросила я.

— Нет, не всё. Вы умудрились простудиться. На фоне магического истощения, что, вообще говоря, не должно случаться с магами. Наш резерв обычно поддерживает иммунитет на достаточном уровне, но когда резерв пуст... — он развёл руками. — Жар, воспаление дыхательных путей, начало лихорадки. Я дал вам жаропонижающий и противовоспалительный эликсир, но они не заменят постельный режим.

Я ему совершенно точно не нравилась. Он даже все мои болячки и повреждения перечислял так, словно ставил мне их в укор.

Плевать.

— Я очень не рекомендую прибегать к магии, пока резерв не восстановится хотя бы наполовину. Иначе рискуете получить необратимое повреждение магического ядра. Я понятно объясняю?

— Более чем.

— Прекрасно, — он сухо улыбнулся. — Будьте добры соблюдать мои указания и не доставлять ректору Эшворту больше хлопот.

Он кивнул Мартенс, развернулся и вышел. Я только успела проводить его удивленным взглядом... Выходит, он из-за Конрада на меня взъелся?..

Ну и ну.

Дознавательница же после его ухода придвинула стул к моей постели и села на него.

Интересно, что она здесь делает?..

Мартенс словно мысли мои прочитала.

— Не волнуйтесь, я за вами присмотрю, — сказала она, почему-то считая, что это обещание меня успокоит.

— Только присмотрите? Или под стражу возьмете?

Она широко усмехнулась.

— Вы, конечно, натворили достаточно, чтобы заслужить и то, и другое. Я могла бы составить обвинительный лист прямо сейчас, и он занял бы не одну страницу... Но я здесь по просьбе ректора Эшворта. Он попросил меня остаться с вами, пока он занят. Так что нет, Беатриса. Вы не под стражей. Пока.

Пока.

Почему Гронера допрашивает Эшворт, а не Мартенс?

Наверное, они работают вместе с Раттенбергом... И по-прежнему стараются не посвящать посторонних в суть планов моего отца.

Я уставилась в потолок.

Нужно постараться не заснуть и дождаться Конрада.

Глава 47

Время тянулось еще дольше, чем ночью в лесу. Я лежала в постели и смотрела в потолок, и боролась со сном, который наваливался тяжёлой, душной волной. Несколько раз я проваливалась в забытьё и каждый раз выныривала обратно, вздрагивая и озираясь, потому что в первую секунду не могла вспомнить, где нахожусь, и ждала, что надо мной склонится Гронер.

Но рядом со мной была только Мартенс.

Ближе к полудню мне принесли бульон и хлеб. Это было великолепное пиршество, лучшее за последние сутки. После еды и сил у меня прибавилось. Больше не клонило в сон, и веки не наливались свинцовой тяжестью.

— Давно вы служите дознавателем? — спросила я у Мартенс, удивив саму себя.

Но все лучше, чем лежать в тишине и считать секунды, забивая голову глупыми мыслями.

— Двадцать семь лет, — ответила она, помедлив. — С тех пор, как закончила академию. Не эту, разумеется.

— А какую?

— Столичную. Юридический факультет, потом стажировка в имперской канцелярии, потом перевод в дознавательский корпус.

Мы проговорили еще какое-то время, и разговор этот был странным, потому что я никогда бы не подумала, что смогу вести светскую беседу с имперским дознавателем, которая ещё вчера готова была надеть на меня оковы. Но Мартенс оказалась неожиданно интересным собеседником, если не считать того, что каждый её вопрос звучал как допрос.

Она немного рассказала мне о своей службе, а я слушала и ловила себя на том, что невольно проникаюсь к ней уважением. Не симпатией, нет, потому что Мартенс определенно была не из тех людей, к которым проникаются симпатией, — но уважением.

В какой-то момент она замолчала, и её взгляд стал оценивающим.

— Знаете, Беатриса, дознавательскому корпусу всегда нужны люди. Особенно женщины. Особенно те, которые умеют врать, быстро думать и не ломаются под давлением, — сказала она.

Я уставилась на неё.

— Вы мне предлагаете работу? Сейчас? Вы же сами сказали, что обвинительный лист на меня займёт не одну страницу.

— Одно другому не мешает, — Мартенс пожала плечами и усмехнулась. — Ты очень даже неплоха. Провела ночь в лесу, с сотрясением и мелкими ушибами добралась до академии... И жалости к себе не требуешь.

Пока я ошалело моргала и пыталась осознать ее предложение, дверь лазарета распахнулась, и на пороге появился Эшворт.

Он выглядел так, как будто не спал двое суток. Китель расстёгнут, рубашка помята, рукава закатаны до локтей. Волосы в беспорядке, под глазами тени, глубокие и тёмные. На костяшках правой руки я увидела свежие ссадины и невольно подумала о Гронере.

Его взгляд нашёл меня мгновенно. Прошёлся по лицу и по перевязанным запястьям, по одеялу. Затем Конрад повернулся к дознавательнице.

— Госпожа Мартенс, благодарю. Дальше я сам.

Женщина поднялась.

— В ближайшее время я должна буду допросить тебя, Беатриса, — на прощание она посмотрела на меня. — Но это подождет до завтра. А пока отдыхай.

— Спасибо, — я натянуто улыбнулась.

Она забрала блокнот, кивнула мне и вышла. Дверь за ней закрылась, и в лазарете стало тихо.

Эшворт подошёл к кровати и сел на стул, который освободила Мартенс. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Надо было запереть тебя в кабинете на магический замок, — выдохнул он раздраженно. — Без возможности открыть изнутри.

— Я не вещь, чтобы меня запирать.

— Зато была бы цела.

Я отвернулась к стене, чувствуя, как внутри вспыхнули злость и стыд. Потому что я действительно сглупила.

— Гронер был очень убедителен. Сказал, что ты отправил его с приказом, упомянул Раттенберга, и я ему поверила.

Эшворт потер переносицу.

— Я должен был раньше догадаться на его счет... — признался он. — Тогда ничего не случилось бы.

— Как бы ты это сделал? Никто не мог это предугадать, — я рассеянно пожала плечами.

У меня зародились смутные подозрения лишь в последний день. Да и то из-за метки, а не потому, что Гронер выдал себя как-то.

— Я ректор этой академии, — Эшворт покачал головой. — Предугадывать — моя обязанность.

Затем он встряхнулся, словно хотел сбросить эти мысли, и вновь посмотрел на меня. Его рука поднялась и крепко сжала мою, забинтованную и лежавшую поверх одеяла.

— Никогда так больше не делай, Беатриса.

Я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь колкое, то, что обычно говорила, когда он начинал мне указывать. Но слова застряли в горле, и я промолчала.

— Ты могла умереть, — добавил Конрад. — Ты могла умереть, и мы тебя не нашли.

Его рука сильнее сжала мою.

— Я видела тебя, когда ты летал драконом над лесом. Ты и подсказал мне направление, куда идти. Я совсем потерялась в этом лесу.

— Конечно, ты потерялась. Академия защищена от нежелательных гостей. Лес кажется огромным и бесконечным, но это морок для отвода глаз.

— Так

Скрежетнув зубами, Конрад мрачно кивнул.

— Он не стал тебя преследовать, потому что знал прекрасно, как действует защитный контур. Вы бы бесконечно бродили среди иллюзий.

Я облизала пересохшие от волнения губы. Одна мысль о таком исходе вызывала дрожь. Я даже представлять не хотела, как все сложилось бы, не появись в небе Эшворт.

— Так ты нарочно летал над лесом? Ведь наверняка не мог ничего увидеть из-за защитных заклинаний?

Он сухо хмыкнул.

— Вся защита завязана на мне, как ректоре. Я слегка ослабил ее, когда понял, что ты не сбежала, а исчезла. Иначе ты бы никогда не выбралась из леса, Беатриса.

— А как ты понял это? — совсем тихо спросила я, избегая его взгляда.

Я услышала, как Конрад шумно выдохнул.

— Научился немного разбираться в женщинах за свою долгую жизнь, — сказал он.

Резко вскинув взгляд, я увидела в его глазах смешинки.

— Ты дразнишься?! — воскликнула я потрясенно.

— А ты задаешь глупые вопросы, — он сузил глаза в недовольном прищуре. — Когда мне доложили, что нашли твой амулет у портала, я сразу понял, что ушла ты не по своей воле. И что-то произошло. Теперь я знаю, что у Гронера не было времени придумать более изящную схему, потому и действовал он топорно.

Я почувствовала, как по бледным щекам расползается румянец. Конрад продолжал смотреть на меня с легкой насмешкой и, казалось, видел насквозь.

— Не понимаю, как в тебе это уживается... — он покачал головой. — Ты готова рискнуть собой, чтобы прикрыть меня щитом, ударить Освальда и скинуть его с лестницы, но совсем не веришь, что я могу к тебе что-то испытывать, Беатриса?

Щеки лишь ярче вспыхнули румянцем. Не в силах смотреть ему в глаза, я отвела взгляд. То, как легко Конрад вскрыл мою уязвимость, пугало и одновременно приносило облегчение.

— А ты испытываешь? — спросила я быстро, пока не передумала.

Он помолчал секунду, потом наклонился ближе и посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я не увидела ни янтарного блеска, ни драконьей злости. Передо мной сидел просто мужчина.

— А ты думаешь, что я ослабил защиту академии и кружил над лесом несколько часов, потому что ты мне безразлична? — он изогнул бровь.

Вместо ответа я просто повернула руку под его ладонью — так, чтобы наши пальцы переплелись. Он замер на мгновение, а потом сжал мою ладонь крепче.

— Нет, — сказала я тихо. — Не думаю.

Глава 48

Некоторое время мы сидели молча, а потом я глубоко вздохнула и почувствовала, как что-то внутри встаёт на место, как последний щелчок замка, после которого дверь наконец закрывается. Хватит. Хватит эмоций, румянца и разговоров. Впереди было дело, и я должна была думать головой, а не сердцем.

— Как вы схватили Гронера? Что он рассказал?

— Когда я обнаружил, что тебя нет в кабинете, первым делом спросил секретаря. Он ничего не помнил, кто-то грубо потоптался по его памяти. Значит, с тобой что-то случилось. Мы начали искать, и нам помог курсант Мерц. Он сказал, что видел тебя в коридоре, ты бежала одна в сторону старого крыла.

Он помолчал.

— Потом нашли амулет у порталов. Обыскали старое крыло, пустили по твоему следу артефакт, обнаружили каморку в подвале, обрывки верёвки на полу и кровь на лестнице... Дальше уже прошли по старому тоннелю, а с той стороны недалеко от оврага увидели Гронера. Он думал, что ты вернешься, и ждал тебя.

— Ждал меня, — повторила я и поморщилась.

Словно откликаясь на мысль о Гронере, заболели одновременно затылок и запястья. Хорошо, что я не остановилась и продолжала идти, пусть не знала дороги и ни на что не надеялась. Именно это и помогло мне выйти в нужное время, увидеть в небе дракона и повернуть к академии.

— Я даже не знала, что существует этот защитный контур...

Эшворт легко пожал плечами.

— Никто не знает. Защита завязана на мне, — вновь повторил он.

— Но почему Гронер остался? Он же мог сбежать.

— Не мог. Я закрыл все порталы, и он не мог переместиться из-под защитного купола сам.

Да. Ему оставалось только одно: найти меня первым и не позволить заговорить. Пока я бродила по лесу, потерянная и полуживая, Гронер сидел у выхода из тоннеля и ждал. Рано или поздно я выбилась бы из сил окончательно, упала бы и не встала. Или, отчаявшись, побрела бы обратно к тоннелю, потому что это единственное место, которое знала. И он бы меня подобрал. И на этот раз уже не стал бы рисковать.

Меня передёрнуло.

— А что с ним сейчас? — спросила я. — Он рассказал, где мой отец?

— Пока нет, — ответил Конрад и недовольно скривился. — Он упрямый и первые часы молчал. Потом начал торговаться, требовал гарантий.

— А потом?

— Потом я ушёл, и теперь его допрашивает Раттенберг.

Я посмотрела на его сбитые костяшки и решила не спрашивать, что происходило в те первые часы, когда Гронер молчал, а Эшворт был с ним наедине.

— Ты думаешь, он расскажет ему, где мой отец?

— Вероятно. Раттенберг считает, что к вечеру Гронер заговорит. У него нет выбора. Он предатель, пойманный с поличным, и единственное, что может смягчить его участь, — это сотрудничество.

Я кивнула. От мысли, что ритуал, возможно, не понадобится, стало легче. Не потому что я боялась — после всего, что произошло, бояться ещё одной болезненной процедуры было бы смешно. Но я не стану расстраиваться, если отца смогут найти без моей помощи.

Конрад помолчал, потом посмотрел на меня.

— Как ты себя чувствуешь? Целитель рассказал, что у тебя магическое истощение и ушибы, — он подался вперед, всматриваясь в мое лицо. — Я хотел бы услышать от тебя, что случилось в тоннеле и после. Благодаря артефакту мы восстановили почти всё, опираясь на следы, но твоего рассказа все равно не хватает.

Я прикрыла глаза. Возвращаться туда отчаянно не хотелось, но я также знала, что Конрад спрашивал не из праздности. И если он спросил, значит, это действительно важно. Поэтому я собралась с силами и так коротко, как только могла, рассказала ему о вчерашнем вечере, начиная с собственной глупости, когда я поверила словам Гронера.

Конрад слушал молча, не перебивая. Только кивал время от времени. Его лицо не менялось, но когда я упомянула, что Гронер схватил меня за косу, в глазах вспыхнуло и погасло пламя.

Когда я договорила, он помолчал несколько секунд. Потом кивнул в последний раз.

И всё.

Не стал повторять, какую ошибку

Я оценила это сильнее, чем любые слова утешения.

— А что с меткой? — спросила я, немного переведя дыхание. — Она не болит?

Конрад посмотрел на свою руку, как будто забыл о ней. Закатал рукав и повернул предплечье к свету.

Я увидела метку и сразу поняла, что она изменилось. Сильно побледнела, и исчезли темные нити, что расползались почти до локтя. Даже воспаление сошло, и кожа перестала выглядеть обожжённой. Метка по-прежнему была на месте, но она больше не пульсировала.

— Боль заметно уменьшилась, — сказал Конрад. — С тех пор, как мы схватили Гронера.

— Как он и сказал, — я хмыкнула. — Что намеренно создавал ситуации, где я подвергалась бы опасности, чтобы метка истощала твой резерв.

— Возможно.

— А если отца поймают... Метка исчезнет?

— Не знаю. Магия долга — это очень древняя магия, Беатриса. Никто толком не понимает, как она работает. И она могла считать, что главную опасность для тебя представляет собственный отец. И тогда она успокоится, когда он будет пойман. А могла решить иначе... Мы посмотрим.

— А если она останется навсегда?

Конрад посмотрел на своё предплечье. Провёл пальцами по побледневшему рисунку, как проводят по старому шраму, к которому давно привыкли.

— Тогда останется, — сказал он просто.

И я поняла, что метка для него уже не проклятие и не наказание. Она стала частью его самого, как рубец поперёк рёбер, как шрам через бровь, как всё, что он пережил и что сделало его тем, кем он был.

Частью нашей истории.

Он поднял мою руку, поднёс к губам и поцеловал мои пальцы поверх бинтов, и от этого прикосновения, такого простого и такого нежного, у меня перехватило дыхание сильнее, чем от любого другого поцелуя за все эти недели.

Потом он опустил мою руку на одеяло и встал.

— Мне нужно вернуться к Раттенбергу и закончить допрос. Отдыхай, Беатриса.

— Конрад...

Он обернулся в дверях.

— Пожалуйста, расскажи мне, как только ты что-то узнаешь об этом. Я не хочу оставаться в стороне. Я хочу знать... — попросила я. — Пожалуйста.

Он посмотрел на меня через плечо. И я увидела, как уголок его рта дрогнул.

— Хорошо, — сказал он.

И ушёл.

Глава 49

Почти сразу я заснула. Не провалилась в вязкое забытье, а по-настоящему заснула, крепко и спокойно, и ничего не видела во сне. Проснулась я по ощущениям спустя несколько часов и, еще не открывая глаз, поняла, что чувствую себя гораздо лучше. Отдохнувшей даже.

Меня разбудили шаги и знакомый скрип стула у постели. Оказалось, вернулся Конрад. Увидев его, я сонно моргнула и потянулась посмотреть в окно. Снаружи уже сгустились сумерки. Я действительно проспала почти весь день.

— Привет, — сказала я и подтянулась, чтобы сесть, привалившись спиной к подушке.

Облизала сухие губы, и Конрад протянул мне стакан воды. Он выглядел иначе, чем когда приходил утром. Более расслабленным и даже спокойным.

— Гронер заговорил? — спросила я, напившись.

Конрад молча кивнул, а я почувствовала, как меня охватило сильнейшее волнение. Руки слегка затряслись, и краешком сознания я порадовалась, что отдала ему стакан, иначе непременно уронила бы.

— Что... что он сказал? — я спросила торопливо и подалась вперед, вцепилась в предплечье Конрада.

— Назвал место, где скрывается твой отец. Там же, предположительно, находятся Камень Императора и свиток.

Я сглотнула и ненадолго прикрыла глаза.

— Быстро он сдался...

— Тебе бы хотелось, чтобы продержался подольше? — вопрос Конрада заставил меня взглянуть на него.

— Я не знаю... — ответила я правду.

— Раттенберг предложил ему полный иммунитет, — по голосу я поняла, что он был крайне недоволен. — После этого Гронер не раздумывал.

— То есть он не понесет никакого наказания?

Конрад скривился.

— Официально — да, — ответил с едва уловимой усмешкой.

А неофициально?..

— Но я прослежу, чтобы он не смог больше хватать никого за косы, — добавил совсем тихо.

Я резко подняла голову, и наши взгляды встретились. Конрад смотрел на меня совершенно спокойно, почти расслабленно, только глубоко внутри глаз клубилась тьма.

— Раттенбергу очень нужен мой отец, раз он пошел на такую сделку.

— Я уверен, он рассказал далеко не все об этом свитке, — согласно кивнул Эшворт. — Есть что-то, что заставляет его спешить. И идти на крайние меры.

Прежде чем задать следующий вопрос я сделала глубокий вдох. Внутри все трепетало и сжималось, как если бы я стояла на обрыве с поднятой ногой и готовилась шагнуть в пропасть.

— Если Гронер сказал, где прячется мой отец, то что дальше?..

— Раттенберг отправился к императору. Он должен одобрить его план.

— Который заключается в том, что?..

— Вылететь на место и схватить его.

Я нервно сглотнула. Речь шла о моём отце. О человеке, которого я любила, ненавидела, боялась и жалела одновременно. И сейчас он где-то прятался с украденным Камнем и свитком, и не знал, что Гронер его предал, и что к нему летят имперские драконы.

— Ты полетишь с ними? — спросила я, хотя знала ответ.

— Да.

— Когда?

— Завтра на рассвете. Если император одобрит план сегодня ночью.

Я замолчала. Скользнула взглядом по забинтованным рукам и одеялу, затем посмотрела на полоску вечернего света за окном.

— Я хочу отправиться с вами.

Мгновенно подобравшись, Конрад изменился в лице. Расслабленность исчезла, и на ее место пришла жёсткость, которую я видела постоянно в ректоре Эшворте.

— Нет.

— Конрад...

— Нет, Беатриса. И это не обсуждается.

— Это мой отец, — сказала я. — Мой отец, который отправил меня к тебе, и использовал, и на которого я решила донести, потому что не было другого выхода. Я имею право быть там, когда его схватят. Я должна быть там!

— У тебя магическое истощение. Одного этого достаточно, чтобы запереть тебя здесь на неделю.

— Мне уже лучше.

— У тебя лихорадка, Беатриса. Целитель запретил тебе колдовать. Ты не сможешь даже щит поставить, если что-то пойдёт не так.

— Что может пойти не так? Вас будет сколько, семеро? А отец один...

Конрад резко поднялся со стула и отошёл к окну. Повернулся ко мне спиной и уперся ладонями в подоконник, отчего на плечах взбугрились мышцы.

— Ты не понимаешь, о чем просишь, — бросил он резко. — Твой отец — боевой маг. Мы не знаем, в каком он состоянии и на что готов пойти. Но когда он поймет, что его загнали в угол, он может решиться биться насмерть.

— А может и не решиться… — возразила я. — Что если он

Ответом мне послужил раздраженный выдох.

— А может и нет. Может, ему плевать на тебя, Беатриса. Он уже доказал это, когда отправил тебя сюда как приманку. Когда написал «ты всё сделала правильно», зная, что ты ничего не делала. Когда поручил Гронеру создавать вокруг тебя опасность, чтобы метка выжигала меня.

— Я знаю, — сказала я. — Я всё это знаю. Я стояла перед императором и говорила ему те же слова. Но он мой отец, Конрад. И пока я не увижу его лицо и не услышу его голос, пока он сам мне не скажет, что ему на меня плевать, я не смогу... — я запнулась, потому что горло перехватило.

— Не сможешь что?

— Закрыть эту дверь, — прошептала я. — Внутри себя. Пока остаётся хоть что-то... хоть какой-то шанс, что он посмотрит на меня и вспомнит, что я его дочь, а не третий компонент для ритуала... Мне нужно это увидеть. Или не увидеть. Но мне нужно знать.

Конрад молчал. Стоял у окна и смотрел на меня, и я видела, как он борется с собой. Как одна часть его — ректор, воин, дракон — говорит «нет», а другая — та, что целовала мои пальцы поверх бинтов и шептала «моя» в темноте спальни — понимает.

— Рихард Блэкмор уже дважды рисковал твоей жизнью, — сказал он наконец, и голос его был глухим и тяжёлым. — Один раз, когда отправил тебя ко мне. Второй раз, когда поручил Гронеру поддерживать уровень угрозы. И оба раза он доверил твою жизнь чужим людям. Каждый раз всё могло закончиться твоей смертью.

Он помолчал.

— Я не хочу и не буду третьим, кто рискнёт тобой.

— Ты не рискуешь мной, — сказала я. — Я сама рискую собой. Это мой выбор. Как тогда, когда я поставила щит в подвале. Как когда рассказала тебе о письмах. Как когда пошла к императору. Каждый раз это был мой выбор, и каждый раз ты его уважал, пусть даже был не согласен!

— Это другое.

— Нет, Конрад. Это то же самое.

Он снова отвернулся к окну. Я смотрела на его спину и ждала. Просто ждала, потому что знала: он примет решение сам, и никакие мои слова его не переубедят, если он решит отказать. И никакие слова не понадобятся, если решит согласиться.

Прошла минута. Может, две. Я не хотела идти через его голову к Раттенбергу, потому что знала, что Конрад не простит и не забудет. Но и отступиться от своего я тоже не могла. Я не знала, как это объяснить. Как выразить все, что кипело в душе...

— Ты будешь за моей спиной, — напряженным голосом произнес Конрад. — Всё время. Ни шага в сторону. Если я скажу уходить — ты уходишь. Если он окажет сопротивление, ты не вмешиваешься. Если ситуация выйдет из-под контроля, ты бежишь. И я повешу на тебя артефакт, который вернет тебя в академию, подчинившись моей воле. Договорились?

— Договорились, — несколько раз кивнула. — Спасибо.

Он резко мотнул головой, по-прежнему стоя ко мне спиной. Ладони побелели от того, как сильно он впился ими в подоконник.

Я откинула одеяло и спустила ноги на пол. Холодный камень обжёг ступни, и я сперва поджала пальцы, но затем сделала несколько шагов и подошла к нему. Хотела прижаться щекой к плечу, но Конрад оказался быстрее. Стремительно обернулся, увидел, что я стою босой на камне, выругался сквозь зубы и подхватил на руки.

— Далеко собралась? — поинтересовался, мрачно заглянув в лицо.

— Я не буду бросаться к отцу впереди всех, — сказала я серьезно и тихо охнула, когда его руки крепче сомкнулись на талии. — Но я не могу сидеть в академии и ждать, понимаешь?

Помедлив, Конрад кивнул. Я и не сомневалась, что он поймет. Наверняка был знаком с этим чувством, когда разум и логика твердят, что стоит отступить, но интуиция и сердце утверждают обратное.

— Буду слушаться, — я улыбнулась и провела пальцами по его бровям, пытаясь разгладить хмурый залом. — Обещаю.

Глава 50

Конрад вновь ушел, и я проспала ещё несколько часов и проснулась под утро. За окном было ещё темно, но на горизонте уже наметилась тонкая серая полоска, и я поняла, что до рассвета осталось совсем немного.

Несколько минут я лежала в тишине и прислушивалась к себе. Меньше болела голова. Тупая пульсация в затылке превратилась в едва ощутимый отголосок, который можно было игнорировать, если не делать резких движений. Руки всё ещё саднили под бинтами, но вполне терпимо.

А вот резерв по-прежнему ощущался пустым. Я потянулась внутрь себя, к ядру своей магии, но нашла лишь слабое, едва тёплое мерцание. Как угли костра, который почти потух. Щит я бы не поставила. Даже самый маленький, самый жалкий щит, который не остановил бы и мышь.

Но я и не собиралась ставить щиты.

Я встала, прошла к умывальнику, плеснула в лицо холодной водой и посмотрела на своё отражение в тусклом зеркале. Бледная, с тенями под глазами и ссадиной на скуле, которая уже начала заживать. Спутанные волосы обрамляли лицо тусклыми прядями. Не лучший мой вид...

На столике у кровати стояли эликсиры, которые оставил целитель: жаропонижающий, противовоспалительный, укрепляющий. Я выпила все три, один за другим. По телу разлилось тепло, и дрожь, к которой я почти привыкла, наконец отступила.

Я оделась. Из одежды была только форма академии, так что я вновь натянула на плечи китель. Только вот амулета больше не было.

Бастиан Фальк остался в прошлом.

Дверь лазарета открылась, и вошёл Конрад. Сегодня он сменил ректорское облачение на боевую форму: тёмную, облегающую, без лишних деталей, застёгнутую до горла.

Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом.

— Выпила эликсиры? — спросил он.

— Все три.

— Голова болит?

— Терпимо.

Конрад еще раз коротко посмотрел на меня, а затем достал из кармана небольшой артефакт на цепочке. Тёмный камень, размером с ноготь, в серебряной оправе.

— Возвратный якорь, — пояснил он. — Если я активирую его, тебя перенесёт обратно в академию, и ты не сможешь этому сопротивляться.

А у них с отцом определенно было что-то общее.

Но я проглотила это замечание, протянула руку и забрала артефакт.

— Договорились, — сказала и надела цепочку на шею.

Мы вышли из лазарета. Академия ещё спала, и только дежурные факелы горели вполсилы, бросая на стены мягкие тени. Наши шаги звучали в тишине гулко и ритмично, и спустя некоторое время я осознала, что впервые иду рядом с Конрадом, а не на шаг позади, как полагалось адъютанту. Потому что я больше не была адъютантом.

Советник Раттенберг искоса посмотрел на меня.

— Я позволил взять вас только под слово ректора Эшворта, — сообщил он. — Он за вас поручился. Помните об этом и не делайте глупостей.

Сцепив зубы, я кивнула и не стала ничего говорить.

Немного выждав, словно надеялся что-то услышать, Раттенберг повернулся к порталу, держа в руках ключ активации.

— Подождите, — сказала я. — Где именно прячется мой отец? Куда мы отправимся?

Мужчины обменялись странными взглядами, и их безмолвный обмен заставил меня насторожиться.

— Что не так?

— Хальмсдорф, — спокойным голосом ответил Конрад. — Блэкмор прячется на перевале у Хальмсдорфа.

Я резко втянула носом воздух. Речь шла о том ущелье, где едва не погиб его младший брат. И где приказ моего отца стоил жизни многих.

Я опустила голову, желая скрыть смущение, охватившее меня. И стыд. Я не имела к его действиям никакого отношения, но все равно стыдилась.

— Нам пора, — буднично заметил Раттенберг.

Конрад кивнул, и тогда советник подошёл к портальной арке и активировал ключ. Ее охватило серебристое свечение, в которое мы шагнули по очереди. И перед самым входом в портал я почувствовала, как Конрад схватил мою ладонь и переплел наши пальцы.

Портал выбросил нас в небольшое помещение. Было темно, и я моргнула, привыкая к сумраку, и вскоре смогла разглядеть круглые стены из грубого камня, поросшие мхом. Над нашими головами светлели узкие бойницы, от которых тянуло холодом и сыростью. Под ногами шуршала крошка каменного пола и сухие листья, которыми он был усыпан.

Кажется, мы переместились в старую, давно заброшенную обзорную башню, из тех, что ставили на горных перевалах.

— Мы на южном гребне, — мне на ухо негромко сказал Конрад. — До ущелья полторы мили.

Один из гвардейцев развернул карту, которую достал из-за пазухи, и расстелил прямо на полу. Они склонились над ней, и Раттенберг постучал пальцем по красному кресту.

— Гронер указал на это строение. Это старое имперское укрепление, заброшенное после Хальмсдорфской бойни. Расположено неудобно: в лесу, за скальным выступом. К нему ведет старый тракт от этой башни. Он давно разбит, но мы должны пройти.

Его слушали молча, только изредка кивали.

— Пока не обращаемся, чтобы не спугнуть, — добавил Раттенберг после короткой паузы. — Придется идти вплоть до укрепления.

Он свернул карту и спрятал ее в карман. Гвардейцы проверили оружие и наручи. Один из них, самый молодой, бросил на меня быстрый любопытный взгляд и тут же отвернулся, наткнувшись на недовольный, пристальный взгляд Конрада.

Мы вышли из башни через низкую дверь, заваленную снаружи ветками. Утренний воздух ударил в лицо. Я вздрогнула и плотнее запахнула китель. В другое время свежий и прохладный запах леса меня бы порадовал. Но не после ужасной ночи, которую я в нем совсем недавно провела.

Со всех сторон нас окружали горы, и я замерла на несколько секунд, разглядывая их с жадным любопытством

Я никогда не бывала в горах. Читала о них, но никогда не стояла на каменном гребне и не видела, как мир уходит вниз. Вершины на горизонте ещё прятались в предрассветной мгле, но ближайшие склоны уже проступали из темноты, серые и суровые, с редкими деревьями и огромными валунами.

Старый тракт начинался прямо от башни и уходил вниз, петляя между камнями. Когда-то он был вымощен камнем, но время и непогода взяли своё: плиты просели, потрескались, и между ними пробилась трава и мелкий кустарник. Идти приходилось осторожно, глядя под ноги.

Раттенберг шёл первым. Его тёмный плащ почти сливался с валунами. Время от времени он останавливался, поднимал руку, и все замирали, и он стоял неподвижно, прикрыв глаза, прислушиваясь к чему-то. Потом опускал руку и шёл дальше.

Гвардейцы двигались по обеим сторонам тракта, чуть ниже по склону, среди деревьев. Я видела их тени между стволами, но если бы не знала, что они там, ни за что бы не заметила.

Конрад шёл передо мной. Я, как и обещала, следовала за ним, почти след в след и очень старалась не думать о том, что где-то впереди, за этими деревьями и камнями, прятался отец.

Тракт спустился с гребня и нырнул в лес. Под ногами хлюпала грязь и прелая листва, и воздух пах сыростью. Поморщившись от неприятных воспоминаний, я бросила взгляд за спину. Деревья росли плотно, и старая дорога все сужалась и сужалась, пока от нее не осталась тропинка, которую было легко потерять. Лес обступил нас со всех сторон.

Мы шли, наверное, с полчаса, когда Раттенберг снова поднял руку, и все замерли. Впереди я увидела слабое мерцание защитного контура.

— Сигнальный, — произнес Конрад негромко, обращаясь ко мне.

Раттенберг присел на корточки и положил ладонь на землю, и почувствовала легкую дрожь под ногами.

— Снято, — сказал он, вставая. — Но впереди могут быть ещё.

Мы двинулись дальше. Лес становился все гуще, и тропинка окончательно исчезла под слоем земли и листвы. Я чувствовала, как с каждым шагом внутри поднимается тошнота. Мы подходили все ближе к укрытию отца, и вскоре я увидела усадьбу.

Она словно выросла из-под земли. Сперва я заметила полуразрушенный забор, затем покосившиеся ворота с ржавыми петлями и уже после них саму усадьбу: старый каменный дом в два этажа, с провалившейся крышей и заколоченными окнами.

Здание казалось заброшенным.

Но из уцелевшей трубы поднималась тонкая серая нить дыма, почти невидимая на фоне светлеющего неба.

Кто-то здесь жил.

Конрад повернулся ко мне. Его лицо было собранным и жёстким, без единого следа того мужчины, который целовал мои пальцы поверх бинтов в лазарете. Передо мной стоял боевой маг и дракон, и в его глазах тлел янтарь.

— Отойди назад, Беатриса, — приказал он. — И стой там, пока я не позову.

Я не стала спорить. Просто кивнула и отступила на несколько шагов, что бы быть подальше от усадьбы.

И вовремя.

Глава 51

Со стороны усадьбы раздался рев. Не человеческий и не драконий. Но от него у меня заледенела кровь. Этот звук не должен существовать в природе, потому что существо, способное его издать, не должно существовать.

Я осторожно выглянула из-за широкого ствола, за которым стояла.

Стена усадьбы взорвалась наружу. Камни и щепки разлетелись веером, и из пролома вышел... дракон — огромный, крупнее даже Конрада в драконьем обличье, покрытый тёмной чешуёй, которая

Чешуя на боках росла неровно, клочьями, и между пластинами проглядывала воспалённая плоть.

Одна задняя лапа была короче другой, и существо двигалось с тяжёлым, мучительным креном, волоча её по земле.

Но хуже всего была голова. Вытянутая, с массивной челюстью и рядами зубов, она сидела на шее неправильно, чуть набок, как будто кости срослись не так. И глаза. Один — жёлтый, с вертикальным зрачком, мутный и бешеный. Второй — карий. Человеческий.

Так похожий на моего отца...

Я не сдержала крика. Вскинула ладони ко рту и попятилась. Ударилась о дерево и даже не почувствовала, не заметила боли, не в силах отвести взгляд от существа, что стояло на поляне перед разрушенной усадьбой.

Я не хотела и не могла поверить.

Два гвардейца одновременно перекинулись в драконов. С двух сторон они ударили огнём по существу, и мне в лицо дохнуло жаром.

Оноприняло удар и даже не дрогнуло. Пламя расплескалось по его чешуе, и существо встряхнулось и ударило в ответ. Вместо огня из его пасти вырвалось что-то густое и чёрное, как жидкий дым, и по воздуху разлился смрад.

Чёрная субстанция врезалась в одного из гвардейцев. Тот увернулся, но недостаточно быстро, и дым задел его крыло. Чешуя почернела, и дракон взвыл и завалился на бок, ломая деревья. Тут же поднялся, но поврежденное крыло висело вдоль туловища, и он больше не мог им шевелить. И летать тоже не мог.

Второй дракон попытался атаковать сзади. Его когти впились в загривок существа, и оно взревело. Его тело скрутилось с невозможной для такой массы гибкостью, и огромная голова с перекошенной шеей метнулась назад. Челюсти сомкнулись на шее дракона. По поляне разнесся отвратительный хруст.

В тот миг я окончательно поняла, почему ритуал считался запрещенным, а моего отца искали как опасного преступника.

Потому что он им и был.

Даже то недосущество, которое получилось в результате незавершённого ритуала, проведённого без третьего компонента — моей крови, — было чудовищно сильным. Оно играючи, одним движением убило имперского дракона. И при этом оно было искалеченным и неполноценным, с перекошенной шеей и волочащейся лапой.

Страшно было представить, каким стало бы существо, если бы ритуал был завершён. Если бы отец получил мою кровь и слияние двух ядер произошло так, как описывал Раттенберг. Полная магическая неуязвимость. Сила, превосходящая и дракона, и мага. Существо, которое не смогла бы остановить целая армия.

И мой отец знал это. Знал, и всё равно рискнул провести ритуал без последнего компонента, потому что ждать больше не мог. Потому что Гронера схватили, и он понял, что времени не осталось, и решил: лучше так, чем никак. Лучше уродливое, изломанное могущество, чем плаха.

Тем временем в драконов перекинулись Конрад и третий гвардеец. Они врезались в существо с двух сторон, и удар был такой силы, что всех троих откинуло назад. Они снесли остатки усадьбы и прокатились по поляне, ломая деревья и вспахивая землю. Огонь Конрада ударил в упор, прямо в грудь существу, и чешуя на его боку лопнула.

Существо яростно завыло. Его укороченная лапа подогнулась, и оно завалилось набок, но тут же рвануло обратно, и его зубы щёлкнули совсем рядом с горлом Конрада. Тот отпрянул, и когти существа прошлись по его боку, вспарывая чешую и пуская кровь. Ему на помощь кинулся гвардеец, но Конрад свирепо рявкнул на него и мотнул мордой, словно направление указывал.

Я обернулась и увидела Раттенберга. Он стоял у края поляны, и его руки плели магическую сеть, которая пульсировала серебром. Но едва появлявшиеся нити кто-то словно разрезал. Они рвались, и советник начинал заново.

Кажется, третий гвардеец понял безмолвный приказ и отступил к Раттенбергу, и Конрад остался один. Он ударил снова, и драконий огонь вспахал землю. Вокруг них выросло пламя, отрезая возможность отступить. Существо рвануло к Конраду, вновь целясь в шею, но в какой-то миг повернуло голову и посмотрело в мою сторону.

И рвануло ко мне, невзирая на огонь.

Конрад перехватил его. Бросился наперерез, и они столкнулись в воздухе, а когда рухнули на землю, она содрогнулась от удара. Мощь была такой, что меня швырнуло в сторону, словно я ничего не весила. Я упала на колени и врезалась ладонями в какую-то ветку. Когда вскинула голову, увидела, что существо бешено, безумно рванулось ко мне, а Конрад удерживал его из последних сил.

— Отец! — крикнула я дрогнувшим голосом. — Остановись!

Существо замерло. Конрад навис над ним, прижав к земле, и его когти впились ему в загривок.

Но существо не смотрело на дракона. Оно смотрело на меня. Карим, человеческим глазом, в котором зажглось узнавание.

— Сдайся, — прошептала я и заплакала. — Пожалуйста, отец. Сдайся.

Карий глаз моргнул. Когтистая лапа, поднятая для удара, медленно опустилась.

На одну секунду я поверила.

Одну крошечную, бесконечную секунду, в которую карий глаз смотрел на меня, и лапа опускалась, и мне казалось, что где-то внутри этого изломанного, уродливого тела ещё жив мой отец. Тот, который вырезал деревянного дракона.

В сердце зажглась робкая надежда, что все еще может закончиться хорошо...

Но потом жёлтый глаз моргнул.

И существо ударило Конрада с такой чудовищной силой, что его оторвало от земли и швырнуло назад. Его огромное тело пролетело через поляну и рухнуло на лес. Деревья переломились, как щепки, и стая птиц с криком взмыла в небо, когда дракон упал.

Он лежал на спине среди поваленных стволов, и его грудь ходила ходуном, и из пасти шёл дым, но он не двигался, и его янтарные глаза были закрыты.

— Конрад!

Существо повернулось ко мне, волоча искалеченную лапу. Карий глаз по-прежнему смотрел на меня, но в нём больше не было узнавания. Была только голодная, тёмная пустота.

Глава 52

Медленно, но неуклонно существо подбиралось ко мне, и с каждым его шагом я пятилась, спотыкалась о корни и камни, и не могла отвести взгляд от карего глаза, в котором больше не осталось ничего человеческого.

Резерв был пуст, и я не могла поставить даже щит. Возвратный якорь висел на шее, но Конрад лежал без сознания, и активировать его было некому.

Я отступала шаг за шагом, не сводя глаз с существа, но в один миг моя спина упёрлась в ствол дерева, и отступать стало некуда.

Сеть была яркой и плотной, сотканной из тысячи нитей, которые Раттенберг плёл все эти долгие минуты, пока гвардейцы и Конрад отвлекали существо.

Существо дёрнулось и взвыло. Лапы его подогнулись, и оно рухнуло на землю. Сеть сжалась вокруг него, окутала тело серебряными кольцами. Чудовище взревело, и от его рева сотряслись деревья. Земля под ним трескалась от ударов когтей, но сеть держала его. И постепенно рев затих, и само чудовище перестало дергаться.

Когда это случилось, Раттенберг покачнулся и осел прямо на грязную, мокрую землю. Лицо его посерело от усталости, из носа шла кровь. Она стекала на подбородок и падала на сюртук, пачкая его, но советнику не было никакого дела до своей неопрятности.

Когда рев стих, я на мгновение испугалась, что существо мертво, но, присмотревшись, поняла, что бока его тяжело вздымались. Карий глаз был закрыт, а вот желтый, все такой же мутный и безумный, смотрел в небо. Чудовище было живо.

Отец был жив...

Я не стала смотреть, как Раттенберг закрепляет сеть. Развернулась и побежала через поляну к месту, где упал Конрад.

Он уже перекинулся в человека. Лежал на спине среди обломков деревьев, в изодранной боевой форме. Лицо было серым, и на виске запеклась кровь, но, услышав мои шаги, он кое-как приподнял голову и перехватил мой взгляд. Дернувшись, попытался осмотреться. Глаза его удивленно распахнулись, когда он не увидел чудовища. Я опустилась рядом с ним на колени и схватила за руку.

— Раттенберг накинул на него сеть, — произнесла я. — Он жив.

Конрад рвано выдохнул через нос и опустил голову, устремив взгляд на сломанные стволы, что нависали над нами.

— Не надо... было... тебя… брать... — прохрипел он и, закашлявшись, вновь был вынужден подняться.

Я придержала его за плечи. Поморщившись, Конрад прижал к ребрам правую руку. Мне даже представлять было страшно, каким сильным вышел удар о землю...

— Помоги... встать... — попросил, тыльной стороной ладони стерев с губ выступившую кровь.

Я молча подставила руку, и Конрад оперся на нее, постаравшись не наваливаться на меня всем телом, иначе я не выдержала бы. Я потянула его на себя, и он сумел выпрямиться, а затем спиной прислонился к дереву, возле которого рухнул, и жадно глотнул воздуха. Дышал он так, словно пробежал огромное расстояние и выбился из сил, а к ребрам по-прежнему прижимал правую руку.

— Наверное, трещина, — сказал сдавленным голосом, перехватив мой взгляд. — Ты плакала? — спросил он, внимательнее всмотревшись в мое лицо.

— Это от дыма, — соврала я, хотя дым давно рассеялся.

Конрад посмотрел на меня одним глазом, потому что второй заплыл от ушиба. Потом поднял руку — медленно и с усилием, будто она весила тонну, — и вытер большим пальцем мокрую дорожку на моей щеке.

— Я же говорил, — прохрипел он. — Не надо было тебе идти с нами.

— Надо... — прошептала я упрямо.

Он хмыкнул, и хмыканье перешло в кашель, и он снова прижал руку к рёбрам и стиснул зубы.

— Как спина? — спросила я.

— Хуже, чем хотелось бы, — он поморщился. — Но позвоночник цел. Кажется.

— Кажется?

— Я стою на ногах. Значит, цел.

Его взгляд скользнул мимо меня, к поляне, где под серебряной сетью лежало чудовище, и лицо его стало жёстким.

— Нам нужно к Раттенбергу, — сказал Конрад и сделал первый шаг.

Ходил он, прихрамывая на правую ногу, и дышал сквозь стиснутые зубы, но на меня больше не опирался. И потому шли мы невероятно медленно. На пути приходилось огибать поваленные стволы и огромные сломанные ветки.

Когда мы, наконец, добрели до поляны, Раттенберг неспешно прохаживался среди развалин усадьбы. Я поежилась, вспомнив, с какой легкостью разлетелись каменные стены, словно они ничего не весили. Сломались, как хрупкое стекло.

Раттенберг что-то искал. Он внимательно всматривался себе под ноги, порой ногой отбрасывал остатки потолочной балки или осколок камня, заглядывал в каждую щель. Наверное, хотел отыскать украденные артефакты, но я не представляла, как это удастся в таком хаосе.

Но когда мы подошли еще ближе, я поняла, что в его действиях есть своя внутренняя логика. Поиски не были хаотичными, он целенаправленно расчищал себе дорогу, словно чувствовал зов. Может, так оно и было? Неспроста его род хранил тайну свитка столетие за столетием...

И в какой-то миг Раттенберг наклонился и поднял что-то с земли. Я не успела заметить, поскольку свою находку он быстро завернул в тряпицу. А после перешагнул камень и направился к существу, опутанному серебряной сетью.

Я дернулась к нему, но меня удержал Конрад.

— Не мешай... — произнес тихо.

Раттенберг присел на корточки рядом с существом и долго смотрел на него. Потом положил руки на сеть и заговорил, но я не узнала ни одного слова. Язык был чужим. Не просто чужим, он был другим, я не услышала даже знакомых звуков. Как будто он говорил на языке, которого не знал больше никто на свете.

А затем существо начало меняться. Чешуя потускнела и опала, и за ней проступила бледная кожа. Уменьшилась и голова, и костяные наросты на лопатках, а укороченная лапа выпрямилась и превратилась в ногу. В какой-то миг я уже не могла смотреть и порывисто отвернулась, вжалась лицом в грудь Конрада, и он, сдавленно охнув, все же крепко обхватил меня левой рукой. Не знаю, сколько я простояла, спрятавшись, пока над ухом не прозвучал его голос.

— Уже все, Беатриса. Можно смотреть.

Осторожно я обернулась через плечо. На земле, под серебряной сетью, лежал мужчина. Его тело было покрыто рубцами и ожогами, следами неудавшегося ритуала, и он дышал тяжело и хрипло. Но я узнала в нем своего отца. Конечно же, узнала.

Глава 53

Следующие несколько часов отпечатались в памяти урывками. Раттенберг активировал портал прямо на поляне, среди обломков и поваленных деревьев. Отца переместили первым. Его, все еще опутанного сетью, положили на носилки, и советник взялся за один край, а единственный выживший гвардеец — за другой. Следом вошли и мы с Конрадом и оказались во дворце императора, но не в кабинете, который я запомнила по первому разу.

Во внутреннем крыле, куда допускались немногие. С другой стороны портала нас встретили еще два гвардейца, которые подхватили носилки с отцом.

— Советник Раттенберг... — позвала я, когда отца унесли куда-то вглубь коридора, но он лишь коротко мотнул головой.

Его, как и Конрада, забрали целители. Оба валились с ног, но по разным причинам: Раттенберг — от переутомления и истощения, а Конрад от полученных ран. Когда их увели, чьи-то руки взяли за локоть и меня и утянули в противоположную сторону коридора, в небольшие и светлые покои. Наверное, они служили гостевой спальней, и внутри я увидела кровать, стол и два кресла у окна, за которым виднелся дворцовый двор, залитый послеполуденным солнцем. На столе стоял кувшин с водой и поднос с едой, накрытый салфеткой.

Меня осмотрела немолодая целительница. Заново перевязала запястья, нанесла мазь на ссадины, заглянула в зрачки и долго держала ладони у моих висков, и от её прикосновения по голове разливалось приятное тепло.

— Магическое истощение тяжёлой степени, — констатировала она. — Сотрясение мозга. Воспаление дыхательных путей. Множественные ссадины и ушибы. Общее переохлаждение и обезвоживание.

— Как ректор Эшворт? — спросила я, потому что его состояние и состояние отца интересовали меня сильнее, чем мое собственное.

— Трещины в рёбрах, ушиб позвоночника, рваные раны на боку и голове. Для человека это было бы критично. Для дракона — тяжело, но не смертельно. Он уже на ногах, хотя я категорически против.

Я невольно усмехнулась.

— Выпейте, — целительница протянула мне три флакона. — Жаропонижающий, укрепляющий, восстанавливающий. И поешьте. Вы, судя по вашему состоянию, не ели нормально минимум двое суток.

Я послушно выпила эликсиры и взялась за еду. Хлеб, сыр, холодное мясо, яблоки. Простая пища, но я ела так, будто это был пир, потому что тело, обессиленное и вымотанное, принимало каждый кусок с жадной благодарностью.

Целительница ушла, и я осталась одна.

Я сидела на кровати и смотрела в окно. Во дворцовом дворе ходили люди в форме, перекликались стражники, и всё выглядело обыкновенно и мирно, как будто несколько часов назад на горном перевале не погибли имперские гвардейцы и не был пойман человек, которого искали последние недели по всей стране.

Это до сих пор не укладывалось у меня в голове.

Я надеялась, что мне позволят поговорить с отцом. Увидеться. Посмотреть ему в глаза...

Когда в дверь постучали, я вздрогнула. Слишком сильно задумалась.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошёл Конрад. В чистой рубашке, с перевязанной головой и правой рукой, по-прежнему прижатой к рёбрам. Он двигался осторожно, но на ногах стоял твёрдо, и цвет лица был уже не серым, а просто бледным.

— Целительница сказала, что тебе нельзя вставать, — заметила я.

— Целительница сказала много чего, — ответил он и закрыл за собой дверь.

Стиснув зубы, он сел в кресло напротив кровати.

— Ты что-нибудь знаешь о моем отце?

— Он без сознания и с ним целители... — Конрад помолчал, подбирая слова. — Он сильно пострадал. Ритуал, проведённый без третьего компонента, едва его не убил. Но он жив.

— Я хотела бы с ним поговорить.

Конрад посмотрел на меня.

— Теперь это решать императору, Беатриса. Твой отец — государственный преступник. Он под арестом, и доступ к нему имеют только целители и дознаватели. Даже я не могу к нему войти.

Я кивнула. Знала, что так будет. Знала с того момента, как увидела его лежащим под серебряной сетью.

— Как думаешь, — начала я осторожно, — есть шанс обратиться к императору с просьбой о разговоре с отцом? Пока мы здесь, во дворце.

Конрад потёр переносицу здоровой рукой.

— Не знаю, — ответил он честно. — Но Раттенберг сказал, чтобы мы не покидали дворец. Возможно нас ждет еще одна встреча с императором... Ты была готова рискнуть собой, чтобы найти отца, Беатриса. Это чего-то да стоит. И император это понимает.

— Хотелось бы в это верить...

Он помолчал, словно собирался с мыслями, а потом сказал.

— Я попрошу Раттенберга. Он может повлиять на решение императора…

Горло сжал спазм. Совсем недавно он дрался с чудовищем, в которое превратился мой отец. И чудовище швырнуло его на деревья и едва не убило. И теперь Конрад сидел передо мной со сломанными рёбрами и обещал попросить Раттенберга, чтобы тот помог мне поговорить с человеком, который искалечил его брата и пытался его убить.

Пошатнувшись, я все же встала, подошла к нему и опустилась на подлокотник кресла, взяла его здоровую руку и сжала.

— Спасибо, — прошептала я, и голос сел. — Я знаю, кто мой отец. Знаю, что он сделал. И ты всё равно...

— Тебе будет легче, если вы поговорите, — сдавленным голосом отозвался Конрад и сжал мою ладонь в ответ.

Затем он бережно отпустил меня и закатал рукав, обнажив предплечье. Там, где прежде горела метка, теперь я увидела чистую кожу. Бледную, с тонкими линиями вен. Не осталось ни воспаления, ни черных нитей, ни самой метки.

Она исчезла. Словно завороженная, я провела пальцами по его предплечью, по тому месту, где столько недель пульсировало черное пятно, которое жгло его днём и ночью.

— Когда она исчезла? — прошептала я.

— Не знаю точно. Заметил, когда целители снимали с меня форму. Ее уже не было.

— Значит... долг уплачен?

Конрад накрыл ладонью мои пальцы на месте, где прежде горела метка.

— Это значит, что ты в безопасности, — сказал он. — По-настоящему. Впервые с тех пор, как твой отец вытолкнул тебя в портал.

Метка исчезла. Магический долг, который связывал Конрада с моим отцом долгие годы, который выматывал его и едва не убил, — этот долг больше не существовал.

— Если метки больше нет... ты больше не обязан меня защищать.

Он посмотрел на меня. И в его глазах, усталых, покрасневших, я увидела то, что видела вчера утром, когда он стоял у гардероба и смотрел на меня в своей рубашке.

— Нет, — сказал он. — Не обязан.

Тишина.

— Но попробуй меня останови.

Глава 54

Наверное, прошло не больше часа, как Конрад появился в моей спальне, когда в дверь коротко постучали, и на пороге появился адъютант императора, которого я запомнила по первому визиту.

— Его величество желает вас видеть, — произнёс он голосом, который не выражал ничего. — Немедленно.

Конрад поднялся из кресла, я встала рядом, и мы переглянулись, и в его взгляде я прочитала то же, что чувствовала сама: готовность ко всему.

По дворцовым коридорам мы шли молча. Адъютант шагал впереди, на зависть бодро и ровно. Конрад рядом со мной прихрамывал и не отрывал руку от ребер. Я же чувствовала слабость при каждом шаге. Запястья болели и чесались. Магический резерв был почти на нуле.

Достойная парочка для аудиенции у императора.

Но от веселья не осталось и следа, когда я увидела уже знакомую двустворчатую дверь из темного дерева. Адъютант толкнул

Император сидел за столом, и все до боли напоминало первый визит. Только свет был другим: не утренний, а вечерний, густой и золотистый. Он падал из окна на ссутуленные плечи императора и ложился на его ладони, сцепленные в замок.

Конрад опустился на одно колено и сдавленно застонал, хоть и старался это скрыть. Я тоже поклонилась.

— Встань, — сказал император.

Золотые глаза с вертикальными зрачками холодно, оценивающе смотрели на нас.

— Сядьте, — добавил он, кивнув на кресла. — Советник Раттенберг погружён в сон по рекомендации целителей. Его магическое истощение достигло критической степени. Он будет спать как минимум до завтрашнего утра, поэтому я хочу выслушать тебя, Конрад. Расскажи о том, что случилось.

Я была уверена, что и советник, и выживший гвардеец успели обо всем рассказать императору. Но он хотел услышать и версию Конрада, чтобы сравнить и сделать выводы.

И пока он рассказывал, я искоса наблюдала за императором, надеясь уловить мельчайшие колебания его настроения. Все случилось немного не так, как я рассчитывала, и едва ли Конрад успеет поговорить с Раттенбергом о моей просьбе. Эта аудиенция — мой единственный шанс. И я должна попытаться сама. Даже если получу отказ, даже если император будет гневаться. Я должна, иначе буду жалеть всю жизнь, если сейчас промолчу.

Когда Конрад замолчал, император несколько секунд сидел неподвижно. Потом перевёл взгляд на меня.

— И что же делала на перевале Беатриса Блэкмор? — спросил он. — Зачем ты взял её с собой, Конрад? Она не боец и не дракон.

Я рискнула вмешаться до того, как Конрад ответил.

— Это была моя просьба, ваше величество, — произнесла я. — Ректор Эшворт не хотел меня брать. Я настояла.

Золотые глаза остановились на мне.

— Настояла, — повторил он. — На чём именно? На том, чтобы подвергнуть себя смертельной опасности без возможности защититься?

— Я хотела быть там, когда отца схватят. Потому что он мой отец...

— Безрассудно и глупо, — отрезал император.

Я промолчала. Никто из нас не знал, что отец осмелится провести неполный ритуал. И не мог предсказать, каким чудовищем он станет.

— Впрочем, об этом я поговорю с Раттенбергом, как только он придет в себя, — добавил император, чем укрепил мои подозрения.

Даже советник не мог предположить подобного. Наверное потому, что последствия неполного ритуала были по-настоящему чудовищными, и он, единственный, знал о них. И думал, что даже доведенный до отчаяния и загнанный в угол, отец не станет рисковать.

— Однако, — император сменил гнев на милость, — мне доложили, что существо остановилось, когда ты его окликнула. И это позволило выиграть несколько секунд.

— Да, ваше величество.

— Ты назвала его отцом... Полагаешь, он тебя узнал?

— Я не уверена, ваше величество. Но существо остановилось и посмотрело на меня... но лишь на мгновение, а потом оно ударило ректора Эшворта и попыталось добраться до меня.

Император откинулся в кресле и долго молчал, глядя в окно, за которым догорал закат. Потом заговорил снова, и тон его изменился. Стал суше, деловитее.

— Камень Императора и свиток были обнаружены в руинах. Раттенберг подтвердил их подлинность. Как только он придет в себя, свиток будет уничтожен... Теперь о тебе, Беатриса Блэкмор... — император повернулся ко мне, и золотые глаза впились в моё лицо. — Обвинения в умышленном пособничестве сняты. Я убеждён, что ты не была соучастницей своего отца. Однако.

Это «однако» повисло в воздухе.

— Ты неоднократно нарушила закон, Беатриса. То, что ты действовала из страха, а не из злого умысла, смягчает вину, но не отменяет её.

Я кивнула. Спорить не стала, потому что он был прав.

— Пять лет обязательной службы Империи, — произнёс император. — Род занятий и место, так и быть, можешь определить сама.

— Да, ваше величество.

— Далее. Имущество рода Блэкмор подлежит полной конфискации в пользу казны. Земли, поместья, счета, магические артефакты. Всё, что принадлежало твоему отцу, больше ему не принадлежит.

Я сглотнула. Знала, что так будет. Государственная измена означала потерю всего. Но услышать это было больнее, чем я ожидала. Дом, в котором я выросла. Библиотека, где отец читал мне. Сад, где я бегала босиком по траве. Всё это теперь принадлежало Империи.

— Однако, учитывая твою роль в поимке преступника, тебе будет выделена доля из конфискованного имущества. Небольшая, но достаточная, чтобы ты не осталась без средств.

— Благодарю, ваше величество, — сказала я, и даже голос не дрогнул, хотя внутри что-то ныло.

Пять лет службы. Конфискация. Доля из имущества. Это было справедливо. Даже мягко, если вспомнить, что мне грозило, когда я стояла перед ним в первый раз и отвечала на вопросы, от которых хотелось провалиться сквозь пол.

— А теперь, Беатриса, будь добра оставить нас наедине с ректором Эшвортом, — голос императора не сулил Конраду ничего хорошего.

Я поднялась на ноги, но не сдвинулась с места.

Сейчас или никогда.

— Ваше величество, у меня есть к вам просьба...

Император чуть приподнял бровь. Конрад бросил на меня быстрый взгляд, в котором я прочитала одновременно тревогу и что-то похожее на «я так и знал».

— Говори, — кивнул император.

— Я прошу разрешения поговорить с отцом. Когда он придёт в себя. Один разговор. Больше мне ничего не нужно.

Золотые глаза смотрели на меня, не мигая. И в кабинете стало так тихо, что я улавливала малейшее дуновение ветерка за окном.

— Зачем?

— Я хочу понять, почему он поступил так, как поступил.

— Этого же хотят и мои дознаватели, — усмехнулся император.

Откажет, — подумала я с тихим отчаянием.

Но император меня удивил.

— Один разговор, — сказал он. — Под наблюдением дознавателя. Ты не будешь к нему прикасаться и не подойдёшь ближе, чем на три шага.

— Да, ваше величество.

— Когда он придёт в себя, тебя уведомят. А теперь ступай.

— Благодарю, ваше величество.

Я поклонилась и пошла к двери. Оставшись в коридоре, прислонилась к стене и закрыла глаза.

Он разрешил. Я увижусь с отцом.

Глава 55

Отец пришёл в себя только через неделю.

Первые три дня после разговора с императором я провела в лазарете академии. Я не собиралась возвращаться, потому что теперь, когда обман вскрылся, не имела права там находиться, но Конрад настоял. Сказал, что пока он ректор, может принимать подобные решения.

После всего, что мы пережили, у меня в полную силу разыгралась лихорадка, и двое суток я лежала в постели, потела, кашляла и пила эликсиры, которые целитель приносил с выражением мрачного торжества на лице, как будто хотел сказать: «Я предупреждал».

Конрад приходил каждый день. Ненадолго, потому что академия требовала повышенного внимания, и

Обо мне тоже шептались, так что вскоре вся академия узнала, что адъютант Бастиан Фальк был женщиной.

Кем именно — пока не знали. И это было к лучшему.

Мартенс допросила меня на третий день, когда лихорадка спала и я смогла сидеть в кровати, не теряя сознания от истощения. Когда допрос закончился, и дознавательница захлопнула блокнот и начала собираться, я окликнула её.

— Вы тогда говорили серьёзно? Что дознавательскому корпусу нужны люди?

Она остановилась в дверях и обернулась. Несколько секунд смотрела на меня, и я не могла понять, удивлена она или нет, потому что лицо у неё было как всегда непроницаемым.

— Император назначил мне пять лет обязательной службы, — пояснила я. — И разрешил выбрать род занятий самой.

Мартенс приподняла бровь. Потом её губы дрогнули, и я увидела усмешку.

— Я всегда говорю серьёзно, Беатриса, — сказала она. — Зайди ко мне, когда поправишься. Обсудим.

И вышла.

На четвертый день я покинула лазарет, и мне разрешили побывать дома. Конрад вызвался меня сопровождать.

Имперские чиновники уже опечатали в поместье всё, что подлежало конфискации. Но мне сказали, что я могу забрать личные вещи. Так странно было оказаться в доме... после всех этих недель.

Я стояла в прихожей и не узнавала ничего, хотя всё было на своих местах. Всё то же самое. И всё — чужое.

Но дом больше не был домом. Я ходила по комнатам, и мои шаги звучали гулко и одиноко. Гостиная, где отец принимал знакомых. Столовая, где мы завтракали вдвоём по утрам, и он читал газету, а я ковыряла кашу и смотрела в окно.

На пороге отцовского кабинета я остановилась и не смогла войти. Дверь была приоткрыта, и я видела его кресло у камина, и трубку на подставке, и стопку бумаг на столе, к которым уже прикасались чужие руки.

Я закрыла дверь и пошла наверх, собрала свои вещи и самым последним положила в сумку деревянного дракона, маленького и потемневшего от времени.

А потом мы ушли.

Мне действительно досталась часть имущества отца. Было еще и материнское приданое, которое по закону не подлежало конфискации, поскольку принадлежало роду матери, а не Блэкморам. Не богатство, но достаточно, чтобы не просить милостыню. Я собиралась снять комнату в столице на первое время, пока не поговорю с Мартенс и не пойму, берёт ли она меня всерьёз или её предложение было минутным порывом. А дальше видно будет. Пять лет — это долго, но это не навсегда, и я не собиралась провести их, жалея себя.

Когда я сказала об этом Конраду, он выслушал молча, а потом сказал, что у него есть небольшой дом в столице. Даже не дом, одноэтажный домик с маленьким двором неподалёку от набережной. Он купил его давно и почти там не бывал, потому что жил при академии, и дом стоял пустой.

— Поживи у меня, — предложил он.

— Конрад, я не могу просто взять и поселиться в твоём доме.

— Почему?

И я не нашлась, что ответить. Потому что настоящий ответ — «потому что мне страшно привыкнуть, а потом потерять» — я не могла произнести вслух.

Он, кажется, и так понял. Подошёл ближе и сжал мою ладонь, переплел наши пальцы.

— Это маленький дом на тихой улице, — повторил он. — Я там почти не бываю. Но мне было бы спокойнее знать, что ты там, а не в какой-то съёмной комнате.

— Временно, — сказала я. — Пока не начну службу у Мартенс и не найду своё жильё.

— Временно, — согласился он с усмешкой, которая говорила, что он вкладывает в это слово совсем другой смысл.

В доме Конрада я провела лишь одну ночь, когда пришли вести из дворца, что отец начал приходить в себя, но целители рекомендовали подождать ещё сутки, прежде чем допускать к нему посетителей.

Прошел еще один день, и утром пришло второе сообщение: Рихард Блэкмор в сознании. Встреча разрешена.

Я добралась до дворца через общественный портал, и внутри меня встретил Раттенберг. Он выглядел лучше, чем в последний раз, когда я его видела, — тогда он сидел на мокрой земле с серым лицом и кровью из носа, — но всё ещё был бледен, и под глазами залегли глубокие тени.

— Идёмте, — сказал он вместо приветствия и повёл меня внутрь.

Вниз по узкой каменной лестнице, освещённой холодными магическими светильниками. Воздух становился прохладнее с каждым пролётом, и стены из полированного мрамора сменились грубым тёсаным камнем.

— Он слаб, — говорил Раттенберг, не оборачиваясь. — Обратная трансформация далась ему тяжело. Говорит с трудом.

— Он знает, что я приду?

— Знает. Попросил зеркало и воду. Видимо, хотел привести себя в порядок.

У двери стояли двое стражников. Раттенберг кивнул им, и они отступили.

— Правила вам известны, — сказал советник. — Я буду внутри. Если сочту нужным прервать разговор, вы подчинитесь без возражений.

— Да.

Он толкнул дверь и вошёл первым. Я шагнула следом.

Камера оказалась небольшой. Каменные стены, узкое окно под самым потолком, через которое сочился дневной свет. Койка, стол, стул. На столе — кувшин с водой и чашка.

Отец сидел на койке, привалившись спиной к стене.

Я его едва узнала. Он постарел на двадцать лет. Волосы, которые я помнила тёмными с лёгкой проседью, стали полностью седыми. Лицо осунулось и пожелтело, и скулы проступали так резко, что казалось, кожа натянута на кость. Руки, лежавшие на коленях, были тонкими и покрыты рубцами от обратной трансформации.

Но глаза были его. Карие. Ясные.

Он поднял голову и увидел меня.

Глава 56

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я надеялась, что отец заговорит первым, но он не торопился. Лишь скользил по мне знакомым взглядом, от которого сердце обливалось кровью.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, и это было не то, что я собиралась сказать.

Совсем не то. Но другие слова застряли в горле.

— Жив, — он слабо усмехнулся. — Хотя, наверное, лучше бы не был.

— Не говори так.

— Почему? — он посмотрел на меня, и в его карих глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство. — Тебе не всё равно?

Я стиснула зубы. Потому что мне было не всё равно. В этом и заключалась вся проблема.

Раттенберг стоял у стены, неподвижный

Вопросы, которые я готовила всю неделю, перемешались, и я не могла вспомнить ни один, а ведь прокручивала их в голове множество раз. Зачем? Почему? Как ты мог? Думал ли обо мне хоть раз? Любил ли вообще когда-нибудь?..

— Почему моя кровь? — спросила я неожиданно для себя. — Для ритуала. Почему именно моя?

Отец помолчал.

— Род твоей матери, — сказал он. — Несколько поколений назад в нём были драконы. Не чистокровные, нет, но достаточно, чтобы в крови сохранился след... Я выяснил случайно, много лет назад, когда... — отец запнулся. — Когда начал искать способ провести ритуал.

— То есть ты давно спланировал это?

Он промолчал. И его молчание было ответом.

— Ты собирался меня убить?

— Нет, — отец ответил быстро, почти резко. — Нет, Беатриса. Для ритуала нужно совсем немного крови. Ты бы перенесла. Ты бы даже не...

— Не заметила? — я перебила его, и мой зазвеневший голос заставил его отвести глаза. — Не заметила, что мой отец использовал меня как компонент для запрещённого ритуала?

— Ты бы не пострадала... Я бы не позволил.

— Как трогательно, — прошипела я, и собственный голос показался мне чужим. — Не позволил бы! Ты отправил меня к человеку, который имел все основания меня ненавидеть. К своему злейшему врагу, чьего брата ты искалечил. Ты понятия не имел, что Эшворт со мной сделает. Он мог запереть меня в подвале. Мог сдать дознавателям в первый же день. Мог просто...

Я осеклась, потому что горло перехватило.

— Я имел понятие, — отец поднял голову и заговорил неожиданно жестко. — Магия долга не позволила бы ему причинить тебе вред. Ни при каких обстоятельствах. Ты была защищена лучше, чем кто-либо в этой Империи.

— Защищена меткой, чью силу Гронер намеренно раздувал каждый день, создавая угрозы.Этотвоя защита?

— Это работало, — отрезал отец. — Эшворт тебя не тронул. Более того, он начал тебя оберегать. Именно так, как я и рассчитывал.

Он говорил об этом спокойно, даже деловито. Как полководец, разбирающий удачный манёвр на карте.

— Ты всё рассчитал, да, отец? А то что Гронер ударит меня по голове и потащит через подземный ход — это тоже входило в план? Что я едва не умерла в лесу, и он не загнал меня, как зверька, только благодаря защите академии, завязанной на Эшворте?..

Впервые за весь разговор отец отвёл глаза.

— Гронер не должен был тебя трогать.

— Как удобно! Всегда виноват кто-то другой.

— Я не говорю, что я не виноват! — его голос взлетел, и Раттенберг у стены шевельнулся, но отец тут же осёкся и провёл дрожащей рукой по лицу. — Я не говорю этого, Беатриса. Я говорю, что ты была бы в безопасности, если бы всё шло по плану.

— Но не пошло.

— Нет, — отец криво усмехнулся. — Не пошло. Потому что ты оказалась слишком похожа на меня и решила всё сделать по-своему.

Я вздрогнула.

— Зачем? Зачем ты всё это сделал? Ритуал, Камень, Гронер, всё это... Зачем?

Отец поднял голову и посмотрел на меня. И я увидела в его глазах не раскаяние и не стыд. Усталость. Бесконечную, выжженную усталость человека, который шёл к цели так долго, что забыл, зачем начинал.

— Ты не поймёшь, — он качнул головой.

— Испытай меня, — бросила я дерзко.

Отец скривился.

— После Хальмсдорфа меня списали, — сказал он совсем другим голосом.

Жестким и холодным, как будто он снял маску больного старика и под ней оказался тот человек, которого я совсем не знала.

— Сделали советником. Бросили кость, как собаке, чтобы не скулила. Советник без права голоса, без допуска к настоящим решениям и без единого поручения за пятнадцать лет.

Он подался вперёд, и в его глазах загорелась темная, больная ярость.

— А этот щенок Эшворт стал ректором. Мальчишка, который пришёл на всё готовое и получил академию за красивые глаза и фамилию.

Отец тяжело, с присвистом задышал. Он и кашлянул, и на губах выступила слюна, которую он утёр тыльной стороной ладони. Но глаза горели, и в них не было ни капли раскаяния. Только ярость. Многолетняя, выдержанная ярость, перебродившая в яд.

— Ты знаешь, каково это, дочь? Сидеть в кресле, на которое тебя посадили, как на цепь, и наблюдать, как мир крутится без тебя? Как решения принимают те, кто не стоит твоего мизинца? Как Эшворт, этот надутый щенок, играет в ректора и строит из себя великого воина, хотя единственное, что он сделал при Хальмсдорфе, — получил красивый шрам?

Его лицо перекосилось, и на мгновение я увидела не отца, а то самое существо с поляны. Не снаружи, нет. Внутри. Чудовище жило в нём задолго до ритуала. Ритуал лишь вытащил его наружу.

— И ты решил отомстить... — начала я, но недоговорила, потому что отец перебил меня.

— Нет! — он рубанул ладонью по колену. — Месть — это мелко. Это для дураков, которые не умеют думать дальше одного хода. Я хотел, чтобы они пожалели. Стать тем, кого нельзя не заметить. Кого нельзя задвинуть. Кого нельзя посадить на цепь и забыть.

Его голос стал тише, но от этого только страшнее.

— Ритуал Пробуждения, Беатриса. Ты хоть понимаешь, что это? Слияние мага и дракона. Существо, равное императору. Нет, сильнее императора... намного, намного сильнее императора.

Он смотрел мне в глаза, и его карие зрачки горели лихорадочным блеском, и мне стало по-настоящему страшно. Не за себя. За него. Потому что я видела, что он верит в каждое слово.

— И ради этого ты готов был пожертвовать мной...

— Я не жертвовал тобой! Ты бы не пострадала!

— Ты отправил меня к Эшворту как наживку. Ты поручил Гронеру нагнетать угрозы вокруг меня. Ты украл Камень и свиток. А когда всё рухнуло, ты провёл ритуал без моей крови и превратился в чудовище, которое убило имперских гвардейцев и чуть не убило меня! Меня, твою дочь, отец!

— Тебе не должны были разрешать туда пойти, — отец резко повернулся к Раттенбергу. — Это твоя ошибка, советник. Допустить девчонку без магии и без резерва на боевую операцию — это идиотизм. А Эшворт... — он скривился с отвращением. — Слизняк. Боевой маг, дракон, ректор имперской академии — и пошёл на поводу у двадцатилетней девки, потому что она захлопала ресницами и попросила.

— Не смей, — сказала я, и мой голос стал таким, что отец осёкся. — Не смей говорить о нём так. Ты не заслужил.

— А он заслужил тебя? — отец подался вперёд, и его глаза сузились. — Мужчина, который спит с девушкой, за которую отвечает? Которая годится ему в дочери? Которая находится в его полной

Кровь бросилась мне в лицо, и жар разлился до корней волос.

— Мои отношения с Конрадом — не твоё дело.

— Ты моя дочь. Всё, что с тобой происходит — моё дело.

— Нет, — я покачала головой. — Уже нет. Ты потерял это право, отец, когда отправил меня в академию, как наживку. Как инструмент...

Отец откинулся к стене. Молчал, и я видела, как ходят желваки на его скулах. Потом усмехнулся, криво и зло, но усмешка не дошла до глаз.

— Ты ведь не за этим пришла, — сказал он. — Не за тем, чтобы отчитать меня и уйти с чувством собственного превосходства. Ты хочешь что-то спросить. Так спрашивай.

— Ты думал обо мне? Хоть раз за всё это время? Как о дочери...

Отец долго смотрел на меня.

— Зачем тебе это знать? — спросил он глухо.

— Просто ответь.

Он отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки, исчерченные рубцами, на стену, на узкое окно под потолком.

— Я думал о тебе каждый день. И каждый день решал, что цель стоит дороже. Вот твой ответ, Беатриса. Тебе от этого легче?

Нет. Не легче. Хуже. Намного хуже...

— Прощай, папа.

Я развернулась и пошла к двери.

— Беатриса, — позвал отец.

Я замерла, но не обернулась.

— Деревянного дракона выбрось, — сказал он. — Хватит цепляться за то, чего не было.

Я стояла спиной к нему и чувствовала, как эти слова вошли под рёбра. Последний удар. Расчётливый, как всё, что он делал.

Раттенберг открыл дверь, и я вышла в коридор, и советник последовал за мной.

— Могу ли я воспользоваться порталом, чтобы переместиться в академию? — спросила я сдавленным голосом.

Раттенберг подался вперед, словно хотел что-то сказать, но передумал. Просто кивнул.

— Идёмте, — сказал он. — Провожу.

Портал выбросил меня во дворе академии. Был поздний вечер, но коридоры не пустовали, и на меня оборачивались, и шептались за спиной, и я шла мимо всех, не видя лиц и не слыша голосов. По лестнице и через галерею, по хорошо знакомому коридору третьего этажа, который я могла бы пройти с закрытыми глазами.

Постучала в дверь кабинета.

Конрад открыл почти сразу, как будто ждал. Увидел меня и отступил на шаг, впуская, и я переступила порог и молча уткнулась лбом ему в грудь.

ЭПИЛОГ

Я проснулась от того, что солнечный зайчик скользнул по лицу.

Лежала несколько секунд и щурилась на полоску света, что пробилась сквозь неплотно задёрнутые шторы, а затем протянула руку и нашла рядом пустую, ещё тёплую простыню.

Я накинула халат, подвязала пояс и вышла из спальни. Домик был маленьким, и из спальни в кухню вело всего несколько шагов по узкому коридору.

Конрад стоял на кухне в расстёгнутой рубашке и помешивал что-то в сковороде. На столе уже ждали кувшин с яблочным соком, нарезанный хлеб и мёд в глиняной плошке. Из открытого окна тянуло осенней свежестью и запахом опавших листьев.

Он обернулся на звук моих шагов.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — я села за стол и налила себе сок. — Давно встал?

— С час назад. Ты спала так крепко, что я не стал будить.

— Первый выходной за две недели, — я отпила из стакана и прикрыла глаза от удовольствия. — Мартенс меня не жалеет.

— А ты ожидала, что будет жалеть?

— Надеялась.

— Напрасно, — он усмехнулся и повернулся обратно к сковороде.

Я смотрела на его спину. На лопатки, перекатывающиеся под тонкой тканью рубашки. На шрам, выглядывающий из-за ворота. На то, как уверенно и спокойно работают его руки.

Два месяца. Два месяца прошло с тех пор, как дверь отцовской камеры закрылась за моей спиной. С тех пор, как я молча уткнулась Конраду в грудь и простояла так, не шевелясь, пока не перестала дрожать.

И полтора с тех пор, как Мартенс взяла меня к себе.

Она не жалела меня. Гоняла, заставляла переписывать протоколы по три раза, отправляла на допросы, где я сидела молча и наблюдала. Каждый вечер я возвращалась в этот маленький дом и падала без сил.

Конрад снял сковороду и поставил передо мной тарелку. Яичница с травами и поджаренный сыр. Сел напротив, подпёр щёку кулаком и уставился на меня.

— Что?

— Ничего. Смотрю.

— На что?

— На тебя.

Я проглотила кусок и почувствовала, как щёки теплеют. Два месяца, а он всё ещё мог заставить меня покраснеть одним словом.

— Прекрати.

— Не хочу.

Я потянулась через стол, схватила его за расстёгнутый ворот рубашки и притянула к себе. Он подался навстречу, и его губы накрыли мои, и поцелуй вышел таким, какими бывали все наши поцелуи. Не нежным и не осторожным. Жадным, глубоким, от которого перехватывало дыхание и забывалось всё — и протоколы Мартенс, и бессонные ночи, и тень отца, которая иногда ещё приходила во снах.

Конрад отстранился первым. Совсем чуть-чуть, на расстояние вдоха, и его лоб касался моего, и его глаза были близко, тёмные, без янтаря.

— Тебе лучше одеться, — сказал он хрипло.

— Зачем?

— Хочу тебя пригласить.

Я моргнула.

— Куда?

— На свидание. Мы еще ни разу не были.

У меня вырвался смешок.

— Ты серьёзно? Обычно сначала свидание, а потом постель. А не наоборот.

Конрад ухмыльнулся уголком рта. Потянулся через стол и провёл костяшками пальцев вдоль выреза моего халата, от ключицы вниз, лёгким, невесомым движением, от которого у меня пересохло во рту.

— Тебя что-то смущает в том, как у нас всё идёт? — спросил он низким голосом.

Я перехватила его руку и прижала к себе.

— Ни единой секунды, — сказала я. — Дай мне немного времени. Я оденусь.

Я встала из-за стола и пошла в спальню. По дороге скользнула взглядом по маленькой гостиной, которую едва ли узнал бы сам Конрад, увидев её два месяца назад. Тогда здесь было чисто и безлико, как в казарме.

Теперь на подоконнике лежала стопка моих книг, и шерстяной плед, купленный на рынке за углом, был перекинут через подлокотник кресла. На крючке у двери висели его тёмный плащ и мой лёгкий жакет. В кухне появились специи, которые Конрад не покупал, и чайник, который я притащила из лавки на набережной, потому что старый был с трещиной. Мелочи, незаметные по отдельности, вместе превратили холостяцкое жильё во что-то, куда хотелось возвращаться.

Конрад старался прилетать каждые выходные. Иногда получалось и среди недели, если дела в академии позволяли. Он появлялся вечером, усталый, пахнущий ветром и высотой, и иногда я бывала настолько вымотана после дня у Мартенс, что он молча подхватывал меня

Иногда мы готовили вместе, и он учил меня делать охотничье рагу.

Иногда просто сидели в гостиной у камина, каждый со своей книгой, и молчали.

А неделю назад, засыпая, он сказал, что на ближайших каникулах в академии хочет отвезти меня к матери и брату и познакомиться с семьей.

В спальне среди своих вещей я выбрала тёмно-зелёное платье с длинными рукавами и высоким воротом, одно из немногих, что забрала из дома. Затянула шнуровку на корсаже, собрала волосы и посмотрела на себя в зеркало.

Когда я вышла в гостиную, Конрад уже ждал. Он успел застегнуть рубашку и накинуть тёмный камзол. Он обернулся. Его взгляд прошёлся по мне, медленно, от воротника до подола, и обратно. И потемнел.

— Полчаса того стоили, — сказал он. — Пожалуй, я передумал куда-то идти.

Я рассмеялась и упёрлась ладонью ему в грудь, не давая подойти ближе.

— Нет уж. Ты обещал мне свидание, ректор Эшворт. Первое в жизни. И я его получу.

Он с легкостью отвел мою руку, наклонился и поцеловал меня. Целомудренно, в уголок губ. Потом взял за руку, и его пальцы привычно переплелись с моими.

— Тогда идем, — сказал Конрад и потянул за собой.

Он открыл дверь, и прохладный осенний воздух хлынул в дом. Уже на пороге я обернулась.

На каминной полке стоял деревянный дракон и смотрел на меня из полутьмы гостиной.

Я не выбросила его и не спрятала в ящик. Он стоял на своём месте, и я знала, что он будет стоять там и завтра, и через месяц, и через год.

Напоминание. О том, откуда я пришла. И о том, что любовь и предательство иногда живут в одном и том же сердце.

Я отвернулась и шагнула за порог, и Конрад закрыл дверь за нами, и мы пошли по тихой улице вдоль набережной, рука в руке, навстречу нашему первому свиданию.

КОНЕЦ.